Выехал Гюнтер рано, только край солнца показался над соседним холмом, покрытым лесом. Настроение было замечательным: время провел хорошо, людям помог, денег подзаработал прилично. Мадам Корнелия, она же Анна, вдруг как-то резко передумала и оплатила ему девять изготовленных амулетов.

«М-да… Оплатила-то — девять, но вот изготовил-то я их восемнадцать, то есть по два на каждую женщину. Договорились, что вторую половину оплаты она отдаст либо по приезде в следующий раз в Ноксвилл, либо, если у меня такой оказии не получится, через три месяца отправит кого-нибудь из девок в Кристиансбург!».

Да, опытная женщина решила подстраховаться. Мало ли — будут работать амулеты полгода, как обещал Кид, или разрядятся ранее? А так через три месяца он подзарядит их снова. Ну и запас, он, как говорится, свой карман не тянет.

Так или иначе, но чуть более пятисот долларов лежат сейчас плотной стопкой в кармане его куртки. Гюнтер решил отдать половину деду: дал слово вернуть затраты в десятикратном размере — надо исполнять.

Настроение было прекрасным еще и потому, что вовремя закончить даже приятное времяпрепровождение — тоже дорогого стоит. И хотя жил он эти дни в полном комфорте, но некоторое чувство пресыщенности женским вниманием все же присутствовало. Опустошили его до донышка! В последние дни Бетти и Луизу ожидаемо отодвинули от «комиссарского тела» сама Анна и Гэйбриэл. И пусть девки не обижаются, но влезать в хитросплетения взаимоотношений женщин в домике Бружеса он не собирался.

Так что ранним утром, сытый, как Барбос, отдохнувший, в чистой одежде, приведенной в порядок все той же Бетти, он выдвинулся в сторону родного дома. Два дня прошли в монотонной, даже несколько скучной дороге. Переночевал Кид на одной из полян, прилегающих к тракту. Разве что поглубже в лес отъехал: мало ли чего. На третий день, по размышлении, он уже ехал по территории округа Вашингтон штата Вирджиния. Никаких указателей тому он не увидел.

«Вот уж и правда — медвежий угол! Ферм со стороны Теннесси, чем ближе к границе штатов, тем становилось все меньше, а расстояния между ними увеличивалось. И вот здесь, вроде бы уже и Вирджиния, но от границы пока вообще пустота, не одного населенного хутора. Лишь раз мелькнула в просвете между деревьев какая-то ферма, но судя по виду — явно заброшенная, настолько заросшими были ее окрестности!».

Еще и лес вплотную подступил к дороге, и растительность сменилась: вместо величественных вязов, буков и прочих дубов, по проезжаемой им низине тянулись с двух сторон темные ели, перемежаемые орешником или вовсе уж бросовым кленом. Пахнуло сыростью.

«Ага. Здесь, насколько помню, ручей разливается в небольшую речушку. Брод хороший, каменистый, не топкий. Но место, и правда, нехорошее какое-то — темное, сырое и мрачноватое!».

Как назло, и Кайзер чего-то насторожился: всхрапнул пару раз и помотал головой — то ли комаров отгоняя, то ли недовольство чем-то проявляя. Гюнтер огляделся по сторонам. И все вроде бы ничего, но что-то заскребло в груди. Парень выпрямился в седле, сел, чуть подавшись вправо, прикрывая кобуры с револьверами от возможных взглядов.

«Сейчас поворот влево и дорога вверх пойдет. Там лес почище будет, насколько я помню!».

Но именно за поворотом его и ждали.

«Двое конных. И встали как-то нехорошо — перекрывая дорогу дальше, на пригорок. Передний… Х-м-м… Лет тридцати на вид, довольно пижонистого типа. Глаза внимательные из-под полей шляпы. Но внешне спокоен. Второй… Второй как будто скрывается за первым, развернул коня наискось к дороге. Мелкий какой-то, невзрачный, и вообще на крысу походит!».

— Добрый день! — обратился к Гюнтеру стоявший первым, — Я Алекс Мак-Нейл, рейнджер округа Вашингтон, штата Вирджиния. Кто вы и куда путь держите?

— Гюнтер Майер. Рейнджер округа Монтгомери, штат Вирджиния, — представился Кид, приложив два пальца к шляпе, — Еду из Ноксвилла домой, в Кристиансбург.

— Далековато забрались, рейнджер Майер. А с какой целью ездили в Ноксвилл, позвольте спросить? — продолжил опрос «коллега».

Услышав, что Гюнтер тоже рейнджер, «пижон» чуть прищурился и покосился на напарника, однако благодушия не прибавил. Но это и не было подозрительным: мало ли кто и как назовется? Что же — верить каждому услышанному слову? А вот нарастающее напряжение, которое, казалось бы, витало в воздухе, Гюнтер почувствовал вполне четко. А еще… Еще ему не понравились внимательные, оценивающие взгляды обоих незнакомцев. Как будто калькулятор в глазах их заработал — снаряжение у парня хорошее, да и конь к тому же был весьма неплохим и стоил немало. У них-то самих обычные пони, которым цена в базарный день — долларов шестьдесят, не более.

— Так с какой целью вы ездили в Ноксвилл? — повторил вопрос Мак-Нейл.

«Ой, как нехорошо они на меня смотрят! Прямо совсем нехорошо. Как будто: мене, текел, упарсин. Как на бычка перед заколом смотрят — пора ли колоть или еще погодить, пусть жирка наберется!».

Решив спровоцировать этих двоих, проверить их «на слабо» и «на гниль», Гюнтер якобы простодушно признался:

— С десятком ездили, беглых негров южанам передали. Да вот я задержался по делам в городе. Позвольте спросить, рейнджер Мак-Нейл: а где ваш десяток? Или вы патрулируете парами? Странно… Вот у нас заведено рейдовать именно десятком.

«Угу… Пусть полагают, что я парнишка денежный. Баксы за рабов получили, поделили, и вот я такой, весь — одинокий, упаковано богатенький и очень простодушный. А еще и вопросы ненужные задаю — где десяток?».

Сам ли Кид почувствовал нарастающую опасность, или это его конь так транслировал витающие в воздухе флюиды, но у парня буквально волосы дыбом на затылке встали.

Снова переглянувшись с «крысенышем», Мак-Нейл ответил:

— Десяток наш стоит сейчас в Варлоу-Свитч, а мы в патруле. И вот что, Майер… Вам придется проехать с нами, что-то мне в вашем виде не по нраву.

Как будто удивившись, Кид переспросил:

— И что же вам во мне не по нраву, рейнджер?

— Не стоит пререкаться, мистер… — подал голос второй.

— Да, не стоит! — подтвердил Мак-Нейл, — и вот еще что… Сдай-ка нам свое оружие, рейнджер Майер, так нам будет спокойнее.

«А вот это… Это уже перебор! Хрен бы кто потребовал сдать оружие. Тем более — предложить сдать оружие рейнджеру, пусть из другого округа. Просто приглядывать повнимательнее, заставить поехать впереди них — да, но сдать оружие? Это похлеще, чем предложить снять штаны, к примеру!».

— И не вздумай тянуть руки к своим револьверам, парень! — Мак-Нейл выхватил из ольстры дробовик и направил на Гюнтера, — Спокойно, двумя пальцами ты сейчас достанешь их и бросишь на обочину.

«Мля… Как любят писать в авантюрных романах: «Вечер перестает быть томным!».

Покусывая губы в напряжении, не шевелясь, Гюнтер лихорадочно раздумывал — что делать? Сдать оружие, как того требовал незнакомец, вообще не вариант. Остаться безоружным перед неизвестными — а кто даст гарантии, что этот Мак-Нейл — именно и есть рейнджер округа Мак-Нейл, а не какой-нибудь Вася Пупкин, вышедший на «большую дорогу» за зипунами? А может и правда рейнджер, но «оборотень в погонах»? Такие слушки ходили, правда, не про Вирджинию, где, так или иначе, давно установился порядок, а… К примеру — Канзас! Или вообще какой-нибудь Техас? Там, как говорят, вообще рук с оружия не снимают, доведись вот так встретиться с неизвестными в пути. А на индейских территориях и вовсе — сначала стреляют, а потом разбираются — кто ты и на кой хрен ты здесь появился?

«А если и правда — рейнджеры? А я их сейчас — того?! И потом что — лететь без оглядки домой? Ага. А добежишь ли? Здесь еще миль триста, может, чуть поменьше. Нет, ну оружие сдавать — вообще не вариант!».

Видимо, что-то почувствовал этот самый «Мак-Нейл» или, как его там… Почувствовал и чуть подался вперед, не опуская дробовика. А Гюнтер, покрываясь холодным потом от ушей до кончика хвоста, увидел, как вдруг расширилось дуло ружья в руках противника, расширилось до величины огромного зева, что вот-вот и поглотит его, Кида Майера без остатка. Глаза ублюдочного пижона вдруг сжались до почти невидимых щелок, и понял парень: «Сейчас!». Поддал резко ногой, и Кайзер понятливо скакнул вправо, да хорошо так скакнул, как бы метра не на два. Одновременно с этим, Гюнтер рванул из поясной кобуры левый револьвер и…

— Бабах! — почти дуплетом рванула картечь из обоих стволов дробовика.

Но Гюнтера там уже не было.

— Бах-бах! — ушла «двойка» в грудь Мак-Нейла, быстрый перевод прицела на «крысеныша», — Бах-бах!

И еще шенкелей коню, чтобы подался вперед, выводя хозяина из-под прицела.

«Револьвер в кобуру! Второй — из кобуры вон!».

— Бах! — хлопнул выстрел увертливого «крыса», и левое плечо Кида обожгло болью.

— Бах-бах-бах! — тройкой в ответ, и снова шенкелей, вынося коня за спины нападавших.

А вот и нет больше нападавших!

Подрагивая от адреналина в крови, Гюнтер переводил револьвер от одного тела к другому.

«Все?! Все?! Или не все? Лежат оба. Мак-Нейл-то — хорошо лежит, уверенно так. Это я даже отсюда вижу. Так не притворяются!».

Широко раскрыв глаза, уставясь куда-то в кроны деревьев, подрагивая правой ногой, уже мертвец, но пока еще скреб пальцами по палой листве. Пузырилась розовая пена на губах. А вот «крысеныш» лежал нехорошо, непонятно лежал: уткнувшись носом в дорогу, поджав под себя руку с револьвером. Кид поморщился, подал коня назад, не отводя револьвера в правой руке от лежащего, левой, через боль, нащупал флягу с так понравившимся «Чивас Ригалом» и жадно припал к ней.

«Глыть-глыть-глыть!» пробулькала фляга.

«Достаточно!» — приказал себе парень.

Утер губы рукавом и, решившись, прицелился и бахнул еще раз — в ногу «крыса».

— А-а-а! — взвился тот, — А-а-а…

«Ишь ты, блядь такая! Хитрый-хитрый, а попался, сука нехорошая!».

— На хьитрую шопу и куй с финтом! — пробормотал Гюнтер по-русски, однако язык его, непривычный к речи родных осин, переврал все безбожно.

Зафиксировав взглядом оставшийся в стороне на дороге револьвер «крыса», не опуская ствола своего «ремингтона», Гюнтер соскользнул с коня и приставными шагами двинулся вокруг раненого. А тот продолжал верещать поросенком, правда, уже потише. Обойдя со спины возившегося в грязи бандита, Кид примерился и пробил ногой точно в голову. Вопли стихли.

«И чего теперь делать?».

Вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз! На какие-то мгновения парень замер в ступоре, не понимая, что делать дальше.

«Мля… Встрял! Вот ведь, телепень, обещал же Джо ехать на поезде. А все жадность поганая, все тебе денег мало, все сэкономить норовишь!».

Все подарки Кид загодя сложил в ящик, заколотил, да сдал на железной дороге, как посылку в Кристиансбург, указав получателем того же Пулавски. Тоже вышло недешево, но ехать самому, да еще арендовать место в грузовом вагоне для коня — вообще деньги другие. Не сказал бы, что совсем уж несуразные, но… Жаба не подписала!

Гюнтер прислушался: на дороге и в лесу было тихо, лишь побрякивал чем-то в сбруе один из пони.

«Если меня сейчас возьмут за жопу рядом с двумя телами — петля однозначно. Потому… Потому для начала нужно свалить с дороги. И чем быстрее — тем лучше!».

Перезарядив револьверы запасными барабанами, он сноровисто отхватил от веревки, мотком висевшей у седла, два куска и крепко увязал руки и ноги впавшего в беспамятство «крыса». Пыхтя и матерясь про себя, взгромоздил тела на пони, увязал тех поводьями к седлу Кайзера и, тщательно осмотрев дорогу на предмет «лишних» следов, даже поскребя кое-где подошвой, растирая вроде бы видневшиеся капли крови, повел вереницу по лощине, туда, где протекал ручей. Брошенный мельком взгляд на свое плечо подсказал Гюнтеру, что ничего серьезного в полученной ране нет: пуля прошла по касательной, больше было похоже на ожог или некрасивую ссадину. Пару секунд ладонь у раны подержать и вот только саднит, но ни кровотечения, ни чего-то более серьезного: повезло, одним словом!

«Ничего, сейчас отойдем подальше, сядем и в спокойствии определимся, что делать дальше. А что с этим «чертом» делать? Добить? Или сам помрет? Твою-то мать! Хоть бы он сам сдох, а?!».

Примерно через половину мили нашлась неплохая укромная полянка среди елок. Кид глотнул из фляги еще пару раз, вздохнул и принялся за очень уж непростую работу. Мак-Нейл уже и остывать начал, а вот «крыс» был вполне себе жив и даже пришел в себя. Правда, старательно делал вид, что продолжает пребывать в отключке.

Подтащил раненого к дереву, разместил у ствола и, присев напротив, достал из кармана сигариллу и мундштук. Ароматный дым как будто развеял муть из головы и привел парня в спокойное состояние. Ну, более или менее спокойное: желание куда-то бежать сломя голову улетучилось, и появились хоть сколько-то связные мысли.

«Кто они: действительно рейнджеры или простые бандиты? А если рейнджеры — какого хрена себя так повели? Или «крутые» до невозможности, и машут «пушками» без всяких причин? Да нет, что-то сомневаюсь я. Не должны так себя вести милиционеры, это уже на беспредел какой-то похоже. Вот жопой чую: повелись они на мои вещички, да еще и на слова, что негров мы сдали владельцам. То есть, банальный разбой? Разбойники или рейнджеры? А если рейнджеры-разбойники? И что делать с этим «лишенцем», сам-то он помирать вроде бы и передумал? Нет, живым он мне не нужен — это однозначно. Мое слово против его слова? Так себе лотерея. Он, может, и местный, вдобавок. Кого послушают быстрее: чужака или местного, пусть и мудака, и прохиндея? Нет. «Крысенышу» не жить, мне все эти «траблы» с состязательным процессом в местном суде не нужны. Только вот… Разъяснить бы кое-какие обстоятельства!».

— Эй, убогий! Ты мне здесь морды не корчь, ишь — без сознания он якобы! — сплюнул вбок Кид.

«Крыс» вида не подал.

— Ну, значит, так без сознания к апостолу Петру и отъедешь! — заявил Гюнтер и демонстративно щелкнул курком револьвера.

Раненый моментально открыл глаза и, торопясь, заговорил-забормотал лихорадочно:

— Парень! Ты совсем взбесился! Ты чего надумал, а?! Ты же рейнджеров округа сейчас пострелял. Тебе знаешь, что за это будет? Петля!

Голос его чуть шепелявый, вытаращенные глаза и брызгающий слюной рот — все это выглядело так омерзительно, что Гюнтер поморщился и, отведя взгляд, снова смачно сплюнул под ноги.

— Заткнись, ублюдок! — прошипел парень и уставил револьвер в лицо бандита, — Петля, петля… Тебя самого-то, что ждет, не знаешь? Так, я подскажу: вот этот суглинок на пару футов вниз.

И Кид немного поковырял носком сапога землю рядом с собой. Раненый замолчал и со всем вниманием уставился на парня, пытаясь угадать — блефует тот или нет.

— Ты на меня не пялься. Буркалами своими во мне дырку не просверлишь! — усмехнулся Майер, — Только перед тем, как заполнить собой ямку, что я выкопаю вот здесь…

Кид махнул рукой в сторону.

— Тебе, ублюдок, предстоят не самые простые в твоей ублюдской жизни два часа. Видишь ли, некоторые вопросы у меня к тебе возникли, а я не люблю «незнайкой» жить. Незнание, оно того — часто боком выходит. И, как говорил один мой знакомый, люди охотнее рассказывают все то, что знают, когда их немного подготовишь к разговору.

«Придется его немного того — попытать. Понимаю, что это неприятно и грязно, но — что делать? По типажу этого хмыря даже ребенку понятно, что хрен он просто так правду скажет. Можно, конечно, его просто тут прикопать, но… Хочется же оправданий своим поступкам найти, чтобы не вышло так, что я перестрелял и впрямь ни в чем не виновных рейнджеров округа Вашингтон. Вот вроде бы уже и не первый у меня «жмур», если во всех снах считать; и «картинки» уже видывать приходилось страшненькие, но все одно что-то до соплей интеллигентское в душе ворочается, оправданий все ищет. В рефлексию все тянет, и мысли типично сопливые, типа «тварь я дрожащая или право имею?», или там… Про слезинку ребенка, ага! И что-то мне подсказывает, что это все — наше, типично русское, посконно-домотканое. Видно уж, всей нашей «россеянской» историей и бытием, с верой православной, с ее «симфонией», с «не убий», с «подставленной щекой» и прочей хренью… Все это веками взращивалось в нас, в кровь впитывалось, с молоком матери передавалось. А вон протестанты те же, те лишнего рассусоливать не будут: прикинули «профит», взвесили все «про» и «контра», приняли решение — и все, никаких мерехлюндий! Да и у католиков, мать иху за ногу — «деус вульт», и никаких соплей! Так что… Вспомни, как тогда ногаец Бо того абрека потрошил: никаких эмоций, деловито, даже что-то напевая себе под нос, чтобы отрешиться от собственными руками творимого. Ну-с… Готов или нет?».

Тем временем «крыс», видимо, что-то важное для себя в глазах Гюнтера высмотрел, ибо вдруг принялся якобы незаметно, но вошкаться, как будто в заднице у него что застряло. Отведя взгляд в сторону, Кид боковым зрением пытался понять, что затеял этот хмырь, а поняв, взвился с коряги, на которой сидел и снова влепил сапожищем да по противной харе раненого, отправив вновь того в пучину забвенья.

«Вот же где идиот! Ничему тебя, Плехов, жизнь не учит, ничему! А где шмон задержанного, а? Где шмон, я тебя спрашиваю?!».

Здесь уж Кид не церемонился — за малым не вытряхнул бандита из его одежды. И таки да, за поясом сзади обнаружилась небольшая кобура с двуствольным «дерринджером». Небольшой такой пистолетик, но с вполне нормальным калибром: навскидку никак не меньше «тридцать восьмого».

«Х-м-м… Что-то не сходится: «крыс» этот одет вполне себе простенько, я бы даже сказал — бедновато, а вот пистолет этот совсем не прост — и стволы посеребрённые, и рукоять малюхошная желтоватой костью отделана. Изящная игрушка. Изящная, но смертоносная в умелых руках!».

Еще обнаружился потертый портмоне с двадцаткой долларов разными бумажками, а в голенище сапога — узкий и ловко сидящий в руке кинжальчик, вроде стилета, с ромбовидным острым клинком.

«М-да… Какие-то у него все разбойничье, нечестное оружие!».

Плехов хмыкнул про себя: не иначе все те же оправдания для себя ищешь?

Крепко притянув бандита веревкой к стволу дерева, Гюнтер сходил до недалекого ручья с кожаным ведром и набрал воды. Старался делать все не торопясь, старательно настраивая себя на грязную и противную работу. Потом плеснул водой в лицо «крыса», привел его в чувство и даже чуть поправил тому здоровье, внимательно оглядев:

«Как бы не перестараться по неопытности-то: сердчишко не выдержит у «подопытного» и — ага! Парнишку Митькой звали!».

Добившись более или менее осознанного взгляда от «подопечного», Кид объяснил тому:

— Видишь ли… Все тот же опытный человек говорил мне, что сразу вопросы задавать не стоит. Нужно привести человека в соответствующее состояние, когда бы этот человек сам был готов рассказать все без утайки и с радостью! Потому я тебя сейчас попытаю немного, а потом мы с тобой попробуем найти общий язык. Согласен?

Дождавшись, когда бандит попытается раскрыть рот для крика, Гюнтер для большего эффекта слегка пнул того в брюхо… Не корысти ради, а чтобы «оппонент» пошире рот раскрыл, и приготовленной, вдвое сложенной веревкой быстро затянул тому пасть и притянул голову к все тому же стволу дерева.

— В-о-о-т! Вот это уже другое дело, дружище! Вот так и мне, и тебе будет удобнее. И ты орать не сможешь, не будешь отвлекать меня от дела, и мне не придется уши затыкать. Правильно же, да?

Ноги «крыса» тоже были растянуты веревкой, замотанной на вбитые в землю колышки. Гюнтер присел рядом, сделал пару глотков виски, не торопясь выкурил сигару, планомерно настраиваясь. Вспомнилась вдруг песенка, которую еще ни то в пятом, ни то в шестом классе, Плехов с одноклассниками разучивал на уроках пения. Ее он и затянул негромко, прикрыв глаза:

Ему было хорошо, безмятежно так. Нет, никакого удовольствия он не испытывал, и уж тем более — сексуального. Но почему-то вспомнилась тетка Сюзанна и молочно-белая кожа на ее ягодицах, красивая попа в полутемном сарае. Как же хорошо ему было тогда! Хорошо и как-то мучительно тревожно, так, когда подкатывает к самому горлу комок от чувства опасности: вот-вот застигнут за таким грешным делом. Мучительно, страшно. Но так упоительно!

Периодически он деловито поглядывал на «подопытного», контролируя его состояние. Лишь поморщился, когда тот в самом начале обмочился, а потом и обделался в процессе. Признав, что «крыс» готов к откровенному разговору, Гюнтер своими возможностями чуть подлечил растревоженную клинком ножа рану и предупредил:

— Если ты, сука нехорошая, решил ловчить, то я продолжу начатое. Буду вот так подлечивать тебя, а потом снова ковыряться в твоей болячке. Ну, готов к разговору?

И с удовлетворением отметил, что «клиент спекся». Уж слишком явным был испуг бывшего рейнджера или не-рейнджера, а просто бандита.

— Ну, я тебя слушаю. Давай с самого начала: кто ты такой, откуда, кто был твой напарник и что у вас там еще за душой!

Вымазался Гюнтер — куда там юному веселому поросенку! Выпачкался самым отменнейшим образом. И в земле, и в глине и… Бог весть, что еще было в палой сырой листве этой небольшой лощины в полумиле от дороги. Ну, и в крови тоже вымазался изрядно. Где та опрятность и отглаженность одежды, в которой он покидал «домик Бружеса»? Ведь почти пижоном выглядел, а сейчас что?

А все этот свиненыш-крысеныш! Не поверил сразу в серьезность намерений Майера. Ну и кто ему доктор, в таком случае? Помучиться пришлось паскуде перед смертью. Сам виноват! Никакого раскаяния Гюнтер, или же Плехов, в себе не чувствовал. Как оказалось, был он шестым на счету этой небольшой шайки. Точнее, мог бы оказаться шестым, если бы не навыки стрельбы. Ну и большая доля удачи, чего уж там!

Шайка и впрямь была небольшая: вон тот блондин, что валяется сейчас с засохшими пузырями крови на морде, крысеныш этот и еще один «пассажир», который в этот «поиск» не поехал по причине очередного загула. Как повизгивая от чувства облегчения по причине прекратившейся боли, поведал ему «крыс», начали они это «богоугодное» дело еще в прошлом году. Почти случайно встретили на пути какого-то коммивояжера, что ехал в Теннесси. Тот, купившись на рассказы о том, какие они бравые рейнджеры округа, вывалил им про товары и некоторую сумму денег, что вез для закупки товара уже там, в том Теннесси. Еще и предлагал нанять их до Ноксвилла, в качестве своей охраны. Дурак? Ну, может быть! Или просто наивный человек? Ага, наивный купец. Оксюморон. В общем, прикопали они этого «коммерса» в леске. Неподалеку, кстати. Они вообще особо не заморачивались: лень им было далеко таскать трупы.

Товары сбыли одному знакомому торговцу: тот был небрезглив и нелюбопытен. Потом… Дальше — больше! Особенно взбесил Майера рассказ про молодую пару, которую бандиты убили.

«Блядь! Как так-то? Получается, они же соседями были, знали друг друга. И вот… Ну, над женщиной эти сволочи еще и покуражились, по словам «крыса». До последнего покойный упирался, что, дескать, блондин инициатором всего этого был, а не он, "крыс", то есть. Но признался, признался, что тоже поучаствовал!».

В процессе «исповеди» «крысеныш» и обоссался, а потом и обосрался. Упорствовал сильно, но рассказал все-таки все.

«А может — не все? Да нет, все! Или… Нет? Ну, теперь-то уж — чего? Теперь уж точно поздняк метаться!».

Со звенящей головой, полной накативших черных эмоций от рассказа мерзотного упыря, Кид посидел рядом с постанывающим бандитом, покурил с равнодушным видом, поднялся, отошел шагов на пять-семь и влепил тому «двоечку» в грудь. Как будто точку поставил в грязном, паскудном, но необходимом деле.

«Это к вопросу, чтобы потом кто-то не решил, что вплотную стрелял. Мало ли — вдруг и здесь какие-нибудь «криминалисты» обнаружатся? Вряд ли. Но все-таки. И как это я удачно ту песню вспомнил? Так это она хорошо легла на язык и в голову. О проделываемых мерзостях даже не задумывался. Так и бубнил все то время, пока пытал засранца. Все слова вспомнил. Надо будет Сэма попросить послушать, да чтобы поправил, если вдруг что неправильно пою, в итальянском-то я — ни уха, ни рыла!».

Хорошо, что к седлу была пристегнута ремешками небольшая лопатка. В рейдах без такого девайса никак: ни ямку выкопать, ни костровище оборудовать. Всегда эта лопатка нужна. Вот и сейчас, как и обещал «крысу», Кид выкопал в рыхлом грунте ямку сантиметров сорока глубиной, и уж решил «зашабашить», ибо ниже располагался плотный серый супесок, но чуть подумав, заставил себя углубиться посильнее. Супесок поддавался куда хуже, шел пластами, норовил прилипнуть к штыку лопатки. Вспотев, изматерившись, измазавшись, Гюнтер все же достиг обещанной глубины в два фута.

Почесав нос выпачканными в земле пальцами, парень снял с одного из пони плотный брезент попоны и расстелил его по дну могилы. Потом, отплевываясь от отвращения, стянул в яму тела и, прикрыв их полотнищем, закидал выбранным грунтом. Снова подумал и на всякий случай разровнял могилу, даже листвой, набранной в округе, присыпал. Огляделся — все ли в порядке? И снова уселся на поваленный ствол — думу думать.

«С одной стороны… И хрен бы с ними! Отогнать пони чуть дальше, поближе к населенным местам — авось кто и прихватит бесхозных животинок, и рвануть впереди собственного визга домой. И молчать, молчать как рыба об лед!

Но с другой стороны… В этом случае я буду просто убийца, если в глазах общества. И вот еще что-то царапает внутри, не хочется такого делать: ведь пятерых они убили, сволочи эти. И родные убитых не знают и ведать не ведают, что случилось с несчастными. То есть… То есть, нужно это дело доводить до правильного завершения. А это значит — нужно сдаваться властям. Только не местным властям, а там, у себя в округе. Рассказать все тому же Джозефу и капитану Джонсону. Пусть у них голова болит, как «разруливать» ситуацию. Если по поводу капитана некоторые сомнения имеются, то Пулавски показал себя человеком опытным, думающим и неравнодушным. Ладно! Первым делом нужно привести себя в порядок: отмыться — отчиститься. Да и пожрать — брюхо давно уже сигналы о такой необходимости подает!».

Натаскав хвороста, Гюнтер развел костер, потом в воде неглубокого ручья отмылся сам. И мыло, и полотенце у него были. Постирался и, развесив одежду возле костра, присел перекурить.

«А ты уверен, что Пулавски вступится за тебя? Х-м-м… Уверен. Не тот человек десятник, чтобы махнуть рукой и отойти в сторону. Понятно, что особой радости такие вести ему не принесут, да и «разборки» эти тоже та еще нервотрепка, но… Нет, Джо мужик правильный. Да и капитан — тоже вроде бы ничего!».

После обеда… А близость свежей могилы на аппетит никак не повлияла, Кид распряг пони разбойников и внимательно осмотрел все имущество.

«Ну, здесь ничего особо интересного нет. Обычный набор для рейда. У нас почти у всех рейнджеров такие же имеются. Ну, плюс-минус, конечно! К примеру, у меня и у Пауля все же побогаче все это выглядит, поновее и получше качеством!».

Все имущество разбойников, включая и сбрую, и седла, он увязал по вторую попону и, свалив под большой выворотень, закидал все той же листвой и хворостом. Так что со стороны и не заметишь, если не искать предметно.

Прикинув время, решил переночевать здесь, на месте, чтобы выдвинуться еще затемно. Насколько помнил Гюнтер, от Кристиансбурга дорога все время шла не строго на юг, а скорее — на юго-запад.

«А здесь по дороге поворот был налево, то есть на северо-запад!».

Выходило, что, если свернуть с дороги и рвануть строго на север, получится срезать изрядный крюк. Потом, уже после Абингдона, взять восточнее, потом снова на север… Получится и короче, и, значит, быстрее, и не по наиболее оживленной дороге.

«Это только кажется, что кроме основных магистралей вокруг и дорог-то нет, глухомань полная. Дороги есть почти везде, хреново, что я этих дорог не знаю. Ладно, поедем, забирая все больше к востоку, ближе к горам. Пусть и пустоши все больше, но и людей, и глаз, следовательно, поменьше. А что про опасности… Ушки будем держать топориком!».

Почистив и перезарядив револьверы, как только начало смеркаться… А в лесу с этим делом все было хорошо — куда раньше открытого места, Кид завалился спать, наказав себе проснуться еще потемну. И ведь проснулся! В потемках, практически на ощупь, при тусклых отблесках костерка оседлал Кайзера, привязал к задней луке седла пони, поставленных вереницей, допил кофе из кружки, и…

«С богом!».

Перевалив невысокую гряду, как по заказу Кид нашел малонаезженную колею. А еще миль через пять-семь, в рассветных сумерках разглядел какие-то строения, явно жилые, в небольшой долинке, ведущей на восток.

Здесь-то он и оставил двух пони, легкими шлепками придав им направление к жилью неизвестного фермера.

«Животинок как-то жальче, чем людей!».

А потом… Потом принялся понукать Кайзера, стремясь поскорее оставить позади злосчастный округ, откуда и были те пресловутые рейнджеры-бандиты. Понукал, но и чутко прислушивался к жеребцу, стараясь не выматывать животное сверх необходимого. А при возможности и вовсе спешивался и бежал легкой трусцой рядом с конем. Ночевал, забираясь подальше от дорог, хотя в самую глушь не лез, выбирая места пусть и не совсем дальние, но укромные, скрытые от глаз возможных путников.

На третий день пути места пошли все более знакомые: Гюнтер выехал на основную дорогу долины Шенандоа. И уже на пятый день, изрядно вымотанный, грязноватый, пропотевший и провонявший дымом костров, он подъехал к дому Джозефа Пулавски. Хозяин, по счастью, был дома.

— Добрый день, мистер Пулавски! — на манер польских жолнежей, Кид приложил два пальца к краям шляпы.

Пулавски чуть приподнял в удивлении бровь, внимательно всмотрелся в морду подчиненного, погладил бороду и, нахмурившись, спросил:

— Правильно ли я тебя понял, Майер… Ты хочешь рассказать мне что-то не совсем уж приятное, да?

Кид покосился на вышедшую на веранду дома супругу десятника и промолчал.

— Ага… Значит, все так и есть! — кивнул сам себе Пулавски и попросил жену, — Приготовь нам кофе, дорогая. Мы с Кидом побеседуем здесь, на веранде.

В молчании они дождались поданного кофе с пончиками. Гюнтер чувствовал себя явно не в своей тарелке: очень уж выразительно-изучающими были взгляды десятника. Как будто в никуда Пулавски пробормотал:

— А ведь чувствовал я тогда… Когда капитан предложил взять тебя в свой десяток. Чувствовал я какое-то сомнение, как будто кто нашептывал, мол, не стоит этого делать: проблем с этим парнем не оберешься! Ладно… Давай, рассказывай!

Довольно сбивчиво, перескакивая с одного на другое, Кид изложил историю своего «приключения». Джо насупился, принялся теребить и расчесывать пальцами бороду. Потом задавал вопросы. Пришлось парню уже рассказывать куда подробнее и не спеша.

По окончании опроса Пулавски долгим взглядом уперся в Гюнтера, потом вздохнул и задумчиво спросил, не ожидая ответа:

— Что же с тобой не так, Гюнтер Майер? Чего же к тебе все говно липнет? Другие и полжизни проживут, а с таким сталкиваться не придется.

Киду оставалось лишь молча пожать плечами.

— Ладно. Сейчас поедем к Джонсону, расскажешь ему все и будем решать, что делать дальше.

— Может, мне домой сначала? Помыться не помешало бы, провонялся уже весь: потом, костром… Грязный, как вшивый кабанчик по весне.

Но Пулавски был непреклонен:

— Потерпишь.

Когда приехали к мэрии Кристиансбурга, по пути скупо раскланиваясь со встретившимися знакомыми, Джо бросил, поднимаясь на крыльцо:

— Здесь будь, никуда не отлучайся!

Сидя на крыльце, поглядывая по сторонам пыльной улицы, бугром поднимающейся к югу, Кид почувствовал, как вдруг разом нахлынула усталость. Не физическая, моральная. Хотя и физическая — тоже. Все-таки прошедшая неделя выдалась не из легких: постоянное напряжение… Особенно когда ехал по территории чужих округов: так и казалось, что вот-вот из-за поворота вырвется погоня, и с десяток всадников закружат вокруг, отрезая путь к дому, а то и сразу начнут палить из ружей и револьверов. Да и потом… Не спадающее напряжение заставляло вглядываться по всех встречных, и рука нет-нет да тянулась к рукояти револьвера. Ночевки у костра, сон «вполглаза», и торопливость, торопливость во всем, нервы подстегивали, заставляли поспешать.

«М-да… Не хрена я не «одинокий рейнджер»! Это только Клинт Иствуд в фильмах мог днями неторопливо передвигаться по прериям, причиняя радость и нанося добро кому ни попадя. А здесь… Нервы ни к черту! Нет, надо отдохнуть, и отдохнуть подольше. А то это «приключалово» сделает меня законченным психопатом!».

Но он отдавал себе отчет, что ничего еще не закончено, все повисло в воздухе и на какую сторону свалится эта монетка — поди разбери!

«Чет или нечет. Врачует, калечит…».

Сам не отдавая отчета, Гюнтер принялся мурлыкать себе под нос вдруг вспомнившуюся песенку.

— Ты еще и поешь? — опешил вышедший на крыльцо Пулавски, — А ну-ка, пойдем…

Косясь оторопело на Кида и покачивая головой, десятник завел его в кабинет, где за столом восседал хмурый капитан Джонсон.

— Ну, Майер, рассказывай, что ты еще натворил, — отрывисто скомандовал капитан.

Пришлось рассказывать, отвечая на вопросы, которыми сыпали и Пулавски, и Джонсон. Потом «начальники» переглянулись, и Джонсон, покачав головой, переспросил:

— А пытал ты его зачем?

Кид пожал плечами:

— Нет, ну а как?! Сам-то он точно рассказывать бы не стал. А знать-то — надо было. С чего они вдруг так себя повели…

Капитан покачался на ножках стула задумчиво, посмотрел на Джо:

— М-да… Нет, ну так-то — логично. Вроде бы… Джо! Как ты думаешь, вот этот мальчишка… Он совсем сумасшедший, или — что?

Киду даже стало несколько обидно: чего это он сумасшедший?

Десятник вздохнул горестно, очень внимательно — как будто в первый раз — оглядел Гюнтера и, почесав бороду, высказал предположение:

— Знаешь, Билл… Тебе тоже приходилось воевать на индейских территориях. Может, встречал такую ситуацию…

Джо снова задумался ненадолго, но все же продолжил:

— Не раз замечал, что беззаветно воюют именно вот такие мальчишки. Оно, вроде как, и игра для них, и желание показать, что он смел и удал. Да и смерти они не боятся — по причине молодой глупости и отсутствия жизненного опыта. Хорошие вояки из них получаются…

Джонсон хмыкнул и кивнул:

— Да. Если выживают. Только вот чаще сгорают они, как те спички! Ладно, Джо… Ну, десятник, что будем делать?

Пулавски пожал плечами:

— А что здесь делать? Чтобы как-то отмыться от всего этого дерьма, нужно ехать туда, разбираться на месте. И вот еще, Гюнтер… Ты там вокруг не смотрел, могил тех не находил?

Кид пожал плечами:

— Да я и был там недолго. А так… Показалось мне, что в паре мест вроде бы что-то есть: то ли земля странно лежит, то ли какие-то ямки… Ну, когда грунт оседает по непонятной причине. И еще… Вроде бы и пованивало там. Но в той лощине вообще пованивает: сырая она, ни ветром ее не продувает, ни солнцем не сушит.

— Надо брать с собой Валентайна! — пришлепнул ладонью по столу капитан, — Он же у тебя самый лучший следопыт в десятке, да?

— Возьмем, куда деваться? — вздохнул десятник.

Когда вроде бы все обговорили, а Кид старался не лезть в рассуждения старших, парень снова попросил:

— Так, может, я домой съезжу: помоюсь, постираюсь, а?

— Нет, я сказал! — негромко рявкнул Пулавски, — У меня помоешься и постираешься. Рядом со мной все время будешь, понятно?

Когда десятник «отконвоировал» его, а иначе и не скажешь, к своему дому, и, отдав необходимые распоряжения, уехал по оргвопросам, Кид, снова попив кофе на веранде, даже задремал в ожидании того, как все будет готово для помывки. Покачиваясь на ножках стула, закинув ноги на перила веранды, он ощутимо расслабился.

«Думаю, все будет хорошо. И Пулавски — мужик серьезный, и Джонсон оправдал ожидания. Что-то я устал. Надо бы закончить со всем этим и уехать домой, расслабиться на какое-то время. Отоспаться вот надо, это точно! А там у меня — Кейтрин, Рыжая Гленна… Х-м-м… Сюзи. Сюзи? М-да… И там еще надо как-то выпутываться из непростой ситуации. Не думаю, что тетя вдруг все забыла, и куда еще кривая вывезет — бог весть!».

Дремоту отогнала хозяйка:

— Гюнтер! Все готово, иди за Кларой, она тебе все покажет.

Вслед за молодой негритянкой Кид прошел во внутренний двор усадьбы десятника. Здесь, среди фруктовых деревьев, за высокими кустами каких-то пышных цветов, для него была приготовлена немалая жестяная лохань, наполненная парящей водой. Рядом стояла еще пара наполненных ведер.

— Клара, да? — переспросил он у служанки, — Мне бы еще воды нагреть, я постираться хочу.

— Я постираю. Давайте белье, масса. И верхнюю одежду почищу…

Усталость ли была тому виной, навалившаяся ли дремота, но Кид без всякой скромности разделся донага и передал охапку провонявшийся потом одежды.

«Эх ты… Как меня накрыло-то?! Даже не обратил внимания на то, что рабыня-то — очень даже ничего. Нет, надо… Надо отдохнуть!».

Шипя и ворча, как сердитый кот, Кид осторожно опустил сначала одну, а потом и другую ногу в ванну, привыкая кожей к горячей воде. Постоял так, а потом уселся, зажмурившись и сцепив зубы, когда едва терпимым жаром обдало его задницу. Ну, и все остальное!

«Ох, бля… Хорошо-то, как, а?!».

Покрутил головой, заметил на скамье рядом приготовленную простынь, свернул ее аккуратно и подложил на край ванны, под голову.

«Во-о-т… Так-то — куда лучше!».

Уходя в негу с головой, чтобы не уснуть, принялся раздумывать о всяком-разном:

«Х-м-м… А усадьба-то Пулавски, выходит, куда скромнее дедовой. И дом простой, одноэтажный, построенный чисто по-американски: брусовой каркас, обшитый досками внахлест. И не сказать бы, что дом этот сильно большой. Но аккуратно все, да. Ухоженно, по уму устроено. Хотя… Если разобраться-то… Эта усадьба принадлежит только десятнику и никому больше. А с домом деда… Непонятно как-то все. Понятно, что земля и изначально построенный дом — все это на деньги деда Карла. Но вот потом… Потом-то и «иванычи» вкладывали и труд свой, и пот, да и деньги — тоже. Так что… Коснись чего — там еще хрен разберешь, кому будет принадлежать наше родовое гнездо. И построено все там как для одной, пусть и немаленькой семьи. Сложности точно возникнут, тем более что «иванычи» не сильно-то горят «братней» любовью к «карлычам». Себе на уме, да и бабка Гретта наверняка маслица в огонь подливает, курва старая!».

И все-таки он задремал. Пришел в себя, только когда остывшая вода отчетливо принялась холодить разморенную тушку. Очнулся, встряхнулся как пес…

— Б-р-р… — вздрогнул Гюнтер и принялся яростно мыться.

Когда кожа начала отчетливо поскрипывать…

«Блин! Оброс-то как, что твоя собака по весне, после зимы-то. Стричься надо, обязательно стричься. Это же когда меня Кейти стригла последний раз? Так куда больше месяца уже прошло. Блин, даже не заметил, как время пролетело!».

Все же Кид изрядно озяб и, хоть и утерся тщательно простыней, мурашки ходили по телу табуном. А потому, осмотревшись, Гюнтер принялся делать зарядку. Размахивал руками-ногами, выполнял наклоны и приседания, пока не почувствовал, что наконец-то согрелся. А здесь и служанка подоспела, как надо быть:

— Масса! Хозяйка дала старую одежду. Хоть и старая, но чистая. Переодеться, пока ваши вещи сохнут.

И только заметив тщательно отводимый женщиной взгляд, Гюнтер вдруг понял, что все эти экзерсисы он проделывал абсолютно голым.

«М-да… Либо я стал совсем бесстыжим и нормы приличий — не про меня, либо отупел в край. Или меня так девки у мадам Корнелии развратили?».

Вид его в старой одежде десятника был забавный: и рост у парня был все же повыше, да и в объемах Пулавски был куда «справнее».

«Клоун, блин. Клоун или нищий бродяга. Ладно, мне ненадолго!».

Хозяина по-прежнему не было дома, и Кид был накормлен хозяйкой на все той же веранде. После кормежки возле костра, пусть и сытной, но… В общем, налопался он — что твой бродячий пес на хорошей помойке. И снова навалилась «расслабуха».

— Пойдем, Гюнтер. Я покажу тебе, где можно отдохнуть! — повела его за собой супруга десятника.

«Ага… Мансарда. Ну что, небогато, но вполне пристойно. А мне сейчас большего и не надо: только где-нибудь прикорнуть!».

Завалившись на неширокий топчан, накрытый пестрым стёганым одеялом, Гюнтер как в омут рухнул — раз, и все! Как не было…

Проснулся он с явным чувством: «переспал!». В окно уже вовсю заглядывало раннее утреннее солнышко.

«Это чего это?! Выходит, я и оставшийся день с вечером продрых и всю ночь напролет? Однако!».

Казалось, что все тело и мышцы зудели, требовали движения, активности, и Кид как пружиной подброшенный, вскочил с топчана и, потянувшись, принялся делать зарядку. Бодростью и жаждой деятельности накрывало с головой, да так, что хотелось заорать что-нибудь погромче и куда-нибудь нестись. А куда? Да бог весть, но куда-нибудь подальше и побыстрее.

«Эк меня накрывает-то! Это все юное тело и гормоны треклятые. Ладно, сейчас разберемся с этим гнусным делом и домой. А там уж… Девицы и женщины мои разлюбезные, занятие в полюбившейся долинке: стрельба, сабля и еще… Что-либо придумаю. И так месяца два, а то и три. Пока не надоест и не потянет вновь навстречу приключениям!».

Когда его окликнули снизу, зовя на завтрак, Гюнтер уже и умыться успел. С отличным настроением, отменной жизнерадостностью, он вышел на веранду. Здесь за столом уже сидели Пулавски, Валентайн и незнакомый Киду мужчина.

«Х-м-м… Незнакомый? Да это же индеец наш — Йона, который Медведь!».

Незнакомым индеец показался потому, что впервые Гюнтер увидел того в европейской одежде: штаны полотняные в серую полоску, рубаха клетчатая, да жилетка поверх. На голове — вполне себе шляпа. А длинные воронова крыла волосы, были аккуратно увязаны в хвост, и в глаза не бросались. Кид вежливо поздоровался со всеми, присел за стол.

Насыщались все молча и очень всерьез, ответственно подходя к этому делу. И лишь перейдя к кофе и раскурив трубку, Джо объяснил Киду, поведя мундштуком в сторону индейца:

— Брюс попросил Иону скататься с нами. Они хотят вдвоем посмотреть на ту лощину. В наших интересах, чтобы могилы убитых, что рассказал тебе тот бандит, были найдены. Подождем Джонсона — он с минуту на минуту должен подъехать, да и отправимся. Так что, пойди оседлай своего жеребца, Гюнтер.

«Как же мне все это надоело! Опять дорога, снова пыль, жара, ночевки в разных, не самых благоустроенных местах. Хорошая такая прививка для понимания разницы между оседлой и кочевой жизнью. Ладно бы то самое патрулирование, оно-то всего месяц… Ну, пусть будет два-три месяца в году, с перерывами. Но ведь я уже третий месяц с коня не слажу! Хотя… Две недели в заведении мадам Корнелии — чем тебе не отдых?».

Выехали они впятером. Ехали вроде бы и не спеша, но поторапливаясь. Как объяснил капитан Джонсон, он дал телеграмму в тот самый Абингдон, что является столицей округа Вашингтон. Назначил, стало быть, встречу по делу, не допускающему отлагательств с капитаном местных рейнджеров и представителями властей, и нужно быть на месте на четвертый день со дня выезда из Кристиансбурга.

Джо Пулавски и капитан за прошедшее время несколько остыли от эмоций, накрывших их с головой после рассказа Гюнтера, и сейчас как будто смирились с той неприятной ролью переговорщиков в предстоявшем непростом деле. Десятник даже успокоил Кида, заверив, что с его стороны никаких нарушений не было — что Гюнтер и так знал, и предстоящая встреча, хоть и видится непростой и, прямо скажем, неприятной, но никаких репрессий и обвинений в сторону Майера за собой не повлечет.

Это он так ответил на вопрос Кида: «не малым ли количеством они выехали?».

«А что — «примут» нас там всех скопом по причине малочисленности делегации, а потом, разобравшись, отпустят непричастных, а Гюнтеру предложат познакомиться с «деревянной вдовой»? Страшно? Х-м-м… Неприятно и стыдно! Да и не хочется почему-то!».

Еще подсудобил Кид десятнику неприятным вопросом: «чего, дескать, не на поезде поехали?», а получив хмурый ответ Джо о необходимости оставить — на всякий случай — возможности для маневра, парень, воздев палец вверх, напомнил, что и сам также разъяснял Пулавски, почему решил вернуться верхом. Десятник с кислым видом в сердцах сплюнул на обочину дороги и насупился.

В общем, практически весь путь Пулавски проделал в компании капитана, Гюнтер же несколько отстал и ехал вместе с Брюсом и индейцем. Последний внимательно выслушал рассказ Кида о происшедшем, но в разговоры практически не вступал, предпочитая все больше курить и поглядывать с ленцой по сторонам. Валентайн тоже не отличался особой разговорчивостью, а потому ехалось сейчас парню скучно. Скучно и муторно!

Эта ли атмосфера, а может быть, накопившаяся усталость вызывали приступы сильного раздражения. Оно накатывало пусть нечастыми, но весьма ощутимыми волнами, и требовало от Кида изрядных усилий, чтобы не сорваться. Да и на кого срываться? На капитана? На десятника? Глупо, совсем глупо и очень недальновидно. На Брюса или индейца? А они-то здесь при чём? Да и тоже — чревато.

«Вот интересно получается: Гюнтер Майер родился и вырос здесь. Живет в этих краях уже вторым поколением, то есть привычка, к примеру, к климату — уже имеется. Но почему мне подчас кажется, что вокруг невыносимо жарко. Вот прямо — пекло какое-то! К тому же нравы, обычаи и прочая мутотень прямо говорят, что приличный человек должен быть одет в соответствии со своим статусом. То есть, не скинешь, наподобие черномазого раба, вот эту суконную куртку, не останешься в одной тонкой полотняной рубахе, ибо неприлично. А солнце печет «нипадецки», и «градусей» сейчас как бы не тридцать пять. Если по Цельсию. В рубахе, в суконной, пусть и тонкой, куртке — ну совсем хреново. И рубаха та к телу прилипла, и куртка, кажется, насквозь пропиталась потом. Да чего там — кажется?! Так оно и есть!

Опять же… Если я весь, такой, тьфу ты, черт возьми, запашистый! А вот нос ничего не чует, почему-то. Обоняние привыкло ко всему этому: к запаху собственного пота, к насквозь пропотевшей одежде, к конскому поту — на минуточку! А от коняги пахнет ни хрена не розами! Да и от попутчиков моих тоже разит наверняка. Также и тем же.

Х-х-а! Если подумать, то и от женщин… М-да. Ну, вы понимаете, да? Нет, конечно же, все мы, как люди цивилизованные… Х-м-м… Если можно так сказать! Да… То есть моются все как минимум раз в неделю. Ну как — все? Почти все моются, да. Но некоторые… Моются реже и воняет от них… Даже мой здешний, привычный нос это отмечает. Так вот… Как минимум раз в неделю моются. Но работают, хлопочут, занимаются привычными делами ежедневно. И никаких, мать его, дезодорантов! То есть, и от женщин, даже стройных и красивых — тоже… Не фиалками. Нет, все же хорошо, что нос Майера ко всему этому привычен. Но почему же иногда, мне кажется, как будто на меня наплывает все это: и жара, и эти несносные «ароматы»? Да и манеры некоторые окружающих… Подбешивают!

Ладно… Это все нервы. Нервы и усталость. Вот закончится все это, отдохну как следует, и жизнь уже не будет казаться такой мерзкой и противной. Опять она заиграет яркими красками!».

Но настроение, несмотря на весь аутотренинг, почему-то подниматься не торопилось. Кид вытащил мундштук, портсигар с тонкими, ароматными пахитосками — подарок Бетти и Луизы, если что! И закурил.

«Вот опять же… Мне здесь пятнадцать. Но как полноправный рейнджер округа, я вполне вправе курить — если мне того хочется. Взрослый же, чё! А вот Генриху дед может и подзатыльник отвесить, если тот вот так на виду вздумает… Хотя Генрих старше меня на два года. Да и Пауль, по крайней мере, в присутствии своей мамаши, старается не бравировать этим. Это я знаю, что табак вреден, и про легкие, и про прочее — трампам-пам. А местные вполне, как оздоровительный комплекс используют. Именно для здоровья легких! Да и в целом… Я же лекарь или как?! Я себя не подлечу, что ли? Да и попросту — это сон. Сон, мать его! Как во сне можно загадить свои легкие курением?

И вот интересно… Сколько раз читал и слышал, что табакокурение снижает обоняние, что курильщики, куда хуже чувствуют запахи. Х-м-м… Вот, к примеру, индеец Йона — следопыт и прочая, а курит — как паровоз! Это мешает ему быть следопытом? Ага, конечно! Типа городской ЗОЖ-ник из реальности, на дух не переносящий табак, будет лучшим следопытом, чем этот чероки? Да-да, два раза! Бляха-муха, сколько глупых штампов мы в реальности впитываем.

Вот еще: индейцы, все как один, владели высоким искусством боя на томагавках. Это еще из кинофильмов «Дэфа» повелось, с Бойким Митричем. Ну, может, и владеют сейчас, но… Где они те томагавки взяли, а? Изначально-то? Да у первых переселенцев и выменивали обычные топоры! Потом, в процессе пользования, выяснилось, что в лесах удобнее плотницких или лесорубных топоров, и прочих мясницких секир, именно такие, небольшие топорики на топорище длиной чуть более локтя. Вот и весь секрет. То есть, обычные туристические топорики реальности!».

Периодически Гюнтер ловил на себе взгляды десятника или же капитана. Взгляды эти уже не были теми — шокированными и опешившими, как в первый момент. Были они, эти «косяки» больше задумчивыми.

«Нет, ну здесь тоже можно предположить, о чем раздумывают эти двое. Пацан, чуть больше трех месяцев назад записавшийся в милицию, уже имеет на своем счету три трупа. Но даже не это их вгоняет в раздумья! Три трупа, а на морде Кида никаких сомнений и колебаний. Завалил трех человек и в ус не дует как будто, так и надо. К тому же одного из троих еще и пытал, перед тем как пристрелить. Отморозок какой-то! Маньяк, пусть и не сексуальный. Хотя…

Нет, было бы вполне в норме, будь я каким-нибудь шошоном, или сиу, или еще каким гуроном. У тех-то инициация проходит куда как в более раннем возрасте, в шестнадцать лет парень — уже полноценный воин. Да и пытки у краснокожих вполне в практике. А здесь… Поневоле задумаешься, что за человек этот Гюнтер Майер — а ну как во вкус войдет и начнем здесь скальпы коллекционировать? Перед смертью пытая жертвы самым жесточайшим образом. А чего? Это же попытка дать несчастному шанс достойным поведением оправдаться перед Маниту, за стыд и бесчестье плена. Отсюда и все эти «поглядки» в мою сторону.

Х-м-м… А вот действительно — интересно… Как все эти кровавенькие дела, пусть и во снах, влияют на мою психику уже в реальности? А то вдруг и в реальности стану… Ближнего своего распотрошить — как высморкаться! И к женщинам… Хотя нет — к женщинам я по-прежнему имею чисто романтические… К-х-м-м… Ну, не совсем романтические, но — теплые чувства! Ладно, вся эта рефлексия и на хрен не нужна здесь и сейчас. Потому, едем спокойно, пялимся по сторонам, абстрагируемся от вони собственного тела и такой же — спутников! Наслаждаемся жизнью, видами и прочими… пасторалями!».

Мысли разные, подчас определенно дурацкие все лезли и лезли в уставшую башку парня.

«Х-м-м… А вот как так получается, а? Я ведь на лошадях до всех этих снов практически не ездил. Та парочка случаев, когда Юлька меня вытаскивала на конные прогулки, не в счет: там я явно отыгрывал собаку на заборе. Потом сон с Каннутом, первые пробы верховой езды… Потом — уже более углубленный курс — с корнетом Плещеевым. А сейчас я вообще не задумываюсь, как это — ехать верхом на коне. Все само и автоматически! Причем, по мнению окружающих, — наездник я далеко не из последних, скорее — в первых десятках таковых. Кстати, да — может шпоры вообще не надевать? Хотя нет — здесь даже не помощь в управлении конягой, а некий показатель статуса. Рейнджер округа, не хухры-мухры!

И со стрельбой у меня, определенно все лучше и лучше. Ну, в реальности-то я пробовал, практиковал. А на тех курсах, «фээсбэшных», так вообще: неплохо сошелся с инструкторами, они-то мне и провели углубленные занятия, сверх положенного курсом. Да и с Власом и Айдамиром, будучи «кавказским гусаром», я сколько пороха сжег? То-то же! Количество явно переходит в качество. И здесь тоже упорно занимаюсь!

Да и с бабами… Как-то у меня все получается — как будто черт ворожит! Складно все так, на зависть другим!».

В Абингдон они въехали на четвертый день ближе к вечеру. Ну, так себе городишко — ничем не лучше и не хуже того же Кристиансбурга. Всего и отличий-то — поменьше разбросан от центра, главная улица все же больше похожа на городскую — даже дома в три этаже попадаются. Да, еще вымощена булыжником, тоже характерное отличие. И вот, разве что: волей и на деньги какого-то мецената обзаведшийся мужской академией.

«Здание трехэтажное, не без изящества. А что касается Академии… Это — громко сказано. Здесь у них все, что больше приходской школы — либо колледж, либо — Академия. А вот где мы будем ночевать? Я не я буду, если не затребую себе полную ванну горячей воды!».

По решению десятника и капитана, остановиться решили в одном из трех постоялых дворов. А как еще назвать, если два в одном: и салун, и гостиница в одном здании?

После плотного ужина в местной таверне…

«Х-м-м… А она так и называется — «Таверна», видно, кто-то из бывших моряков держит!».

Они разместились здесь же: номера для проезжающих имелись на втором этаже, пусть и не отель «Хилтон», но хоть что-то.

— Так… Всем быть здесь, никуда не отлучаться. Брюс! Приглядывай за нашим парнишкой — как бы он еще чего не набедокурил! — отдал распоряжение Пулавски, — А мы с капитаном проедемся до местной власти, надо налаживать контакт и как-то договариваться.

Гюнтер поводил носом по всем сторонам выделенного им, то есть Валентайну, ему и Йоне, номера, сморщился и спросил у владельца:

— А лучше ничего нет? И для одного, я доплачу.

«Вот это уже получше будет!».

В номере, куда его провели, было не то чтобы богато, но покомфортнее: большая железная кровать под балдахином, трельяж за ширмой, стол и четыре стула, платяной шкаф и даже выгоревшие бархатные шторы на двух узких, но высоких окнах.

— Уважаемый! — обратился Кид к удивленно-скептически поглядывающему на него хозяину, — А нельзя ли в номер заказать ванну воды погорячее?

Когда пожилой, но крепкий еще мужчины с изрядной залысиной на голове, заверил его, что — «любой каприз за ваши деньги!», Гюнтер махнул в глубине души рукой и дополнил райдер:

— И это… Пусть какая-нибудь служанка помоложе придет. Спинку там потереть… И прочее!

Стараясь не выдавать удивления, хозяин кивнул, но смотрел с явным ожиданием.

— Ага! Точно! Вот, возьми! — и Гюнтер подал золотую пятидолларовую монету, — Не хватит — скажешь, добавлю!

С удовольствием Кид сбросил с себя пропотевшую одежду, потянулся всем телом и, подойдя к окну, распахнул его настежь. Жара уже спадала, и от окна повеяло еще совсем слабенькой, но уже вечерней прохладой.

— Ох, масса… Извините, я не знала, что вы…

Вошедшая в номер молодая негритянка была вполне симпатична, хоть и невысока.

«Жопастенькая такая. Пойдет!».

— Как тебя зовут? — спросил Гюнтер женщину.

— Эмма, мистер…

— Зови меня Гюнтер. Я еще юн и не привык ко всем этим важностям. Вот нательное белье, отнеси его в стирку. Одежду почистить и отгладить. А сама возвращайся, потрешь мне спинку, когда буду мыться.

Кид покрутил на пальцах еще один золотой кругляш, подобный тому, что ранее отдал владельцу гостиницы, с удовлетворением заметив, как прикипела взглядом к монете служанка.

«Да, людей нужно заинтересовать. Тогда они более мотивированно подходят к исполнению услуг разного рода!».

Но не успел Кид проследить, как в его номер заносят большую жестяную лохань, его окликнул от двери Брюс:

— Кидди… Там Джо с капитаном приехали. А с ними еще кто-то из местных. Тебя зовут!

«Тьфу ты! А я думал, что все начнется завтра!».

— Эмма! Неси верхнюю одежду назад, не в подштанниках же мне в зал спускаться. Вот же, блин горелый, чего им неймется?!

В углу зала за большим столом сидели «высокие договаривающиеся стороны». С одной стороны, к-х-м-м…

«Туфталогия, однако!».

С одной стороны стола расположились капитан Джонсон и Пулавски. Причем, как отметил Кид, расположились они вполне грамотно: спинами к стене, лицом к залу и входной двери. По другую сторону сидели двое, но по причине сумрака Гюнтер смог рассмотреть их, лишь присев за стол.

«Интересные такие типажи: один давно перешел границу зрелого возраста, стал пусть и крепким, но все же — стариком. Седовласый и седобородый, с лицом, прочерченным многочисленными глубокими морщинами, с сурово поджатыми губами. М-да… И взгляд у него такой… Нехороший взгляд: одновременно и оценивающий, и неприязненный, будто прицеливается. Да и глаза — очень уж… Какие-то свинцовые, мутно-серые. В таких глазах и зрачок как-то теряется, как будто нет его вовсе — серые такие буркалы. Второй… Второй более фактурный: этакий здоровяк, немного вальяжный, с вроде бы изрядно подоплывшей фигурой, но сдается мне — силач не из последних. «Большой Лебовски», мать его! И, в отличие от старика, в одежде некие вольности, хорошая, но довольно простая одежда. В такой хоть в салун, хоть в лес, в рейд если. Получается, первый — это представитель местной власти, а второй… Скорее всего — капитан милиционного отряда!».

Но Гюнтер ошибся. Капитан Джонсон представил его оппонентам, а потом и их — ему:

— Кид! Знакомься — это мистер Робинсон, капитан местных рейнджеров, а это — заместитель мэра Абингдона, мистер Гуимли.

«Вот так вот! Попал пальцем в небо. Получается, старик — это капитан, а «Лебовски» — заместитель мэра. И фамилия-то какая: Гуимли. Гимли, сын Глойна, мать его. А чего такой здоровенный, если Гимли? Ладно, ширина плеч, но рост-то гному зачем такой? Чего-то на шутки меня пробивает!».

Джонсон махнул рукой владельцу таверны, стоявшему за стойкой:

— Пиво парню…

А Пулавски, ворча, добавил:

— Мал он еще, виски пить.

Потом капитан предложил Гюнтеру рассказать местным, как все произошло. Ну а чего? Уже столько раз повторял, что рассказ прошел, как по накатанной и много времени не занял.

Старик Робинсон пожевал губами и, не глядя на Кида, ехидно спросил у Джонсона:

— Что за дерьмо вы предлагаете нам принять за правду? Вот этот сопляк ухлопал двух не самых плохих рейнджеров?

Гюнтер насупился, а Пулавски, переглянувшись с Джонсоном, усмехнулся и ответил:

— Робинсон! Ты уже давно меня знаешь, а я хвастаться не привык. Согласен? Так вот что я тебе скажу, старина… Этот сопляк — стрелок не из последних, уверяю тебя — в десятку лучших в округе Монтгомери он точно входит. Да и твои… Как ты сказал, не самые плохие рейнджеры, видно, расслабились, увидев перед собой мальчишку.

Киду было что возразить десятнику: уж расслабленными двое бандитов во время нападения точно не выглядели. Но влезать в разговор не стал: видимо, Джо сам знает, как лучше вести диалог.

Старик снова пожевал губами, но промолчал. Слово взял заместитель мэра:

— Судя по рассказу парня, претензий мы к нему иметь не должны. Х-м-м… Ладно! Предлагаю завтра с утра проехать на место и уже там разобраться.

На том переговоры и завершились. Джонсон и десятник вышли проводить «абингдонцев», а Кид заторопился к себе наверх: помыться хочется, да и молодая негритянка тоже очень ничего. Но у лестницы его окликнул хозяин заведения:

— Парень! Задержись на секундочку. Твоя горячая вода и Эмма никуда не убегут.

С недовольной миной Гюнтер подошел к стойке.

— Джон Карпер. Это меня так зовут, парень. Зови меня просто Джон! — окинув взглядом пустой зал, Карпер звучно хлопнул о стойку небольшой рюмкой толстого стекла и наполнил ее виски, — За счет заведения, парень! Хороший виски, не подумай дурного.

— Мое имя — Гюнтер Майер, Джон, — взяв рюмку, Кид браво отправил содержимое в рот, покатал его там, сглотнул и кивнул, — И правда — неплохой виски. Ты что-то хотел спросить, Джон?

— Ходят слухи, Гюнтер, что ты пристрелил Мак-Нейла и засранца Робинсона, — Карпер внимательно посмотрел на парня.

«Мля… Ходят слухи. Большая деревня, чего еще было ждать. Быстро у них здесь! Постой-ка… Капитан рейнджеров — Робинсон. И, получается, тот крысеныш — тоже был Робинсоном. Ай, как нехорошо-то выходит! Ай, как нехорошо!».

— Я защищался, Джон. Всего лишь защищался. Судя по всему, парни решили поживиться за мой счет.

Хозяин кивнул, покусал жидкий, но длинный ус:

— Да, я верю тебе. Честно сказать, поганцы они были еще те, и невнятные слушки про их нехорошие дела ходили.

— А скажи-ка мне, Джон Карпер, ваш капитан Робинсон… И тот покойник тоже Робинсон. Они что же — не родственники ли? Сын? Или племянник?

Карпер покачал головой:

— Нет, не сын. И даже не племянник. Родственник какой-то дальний, это — да. Но уверяю тебя, и сам капитан был не в восторге от такого родства. Робинсон-то наш… Капитан, который! Он, пусть и человек не самый хороший, но границы знает и видит. А эти паскудники… Они их уже давно потеряли. Так что — поделом засранцам!

— Х-м-м… Интересно здесь у вас! — пробормотал Кид, оглядел зал и, вроде как меняя тему, спросил:

— А чего людей нет, Джон? Дела идут не сильно хорошо?

Карпер сморщился и махнул рукой:

— А-а-а… С тех пор как железную дорогу проложили восточнее, и грузов, и людей, проезжающих через Абингдон, стало куда как меньше. Здесь бывают только местные, да те немногие, что проезжают дальше в Теннеси верхом или с повозкой. Скоро станем совсем глухоманью и зарастем мхом. А в городе гостиниц и салунов все-таки три, поэтому дела мои идут не так хорошо, как хотелось бы.

— Ага… Скажи мне, Джон… А вот слышал я, что в их банде был и еще какой-то третий, но в тот раз его с ним не было. Третий — это кто? Понимаешь, не хочу здесь у вас ходить и оглядываться.

— Х-м-м… — Джон еще оглядел зал таверны и негромко ответил, — Похоже, это был коротышка Хьюи. Ты знаешь, он пропал куда-то уже с неделю как. Кто-то говорил, что вроде бы подался куда-то на Запад. А вот Хьюи… Вот он, как раз-таки, племянник одного из членов городского совета. Но вот что я тебе скажу… Если Гуимли занялся этим делом — недолго тому человеку оставаться в городском совете. У них там как раз назревает… В общем, это наши, местные дела. Тебе они ни к чему.

— Ага. А капитан Робинсон… Он как — с Гуимли или нет? — продолжал раздумывать над перипетиями местной жизни Гюнтер.

— Капитан-то? Думаю, тот постарается держаться подальше от всего этого дерьма. Здесь после таких дел, место бы свое удержать.

— Ладно. Спасибо за виски, Джон. Вот еще вопрос напоследок: а Эмма… Она что — твоя рабыня?

«Если так, то Карпер деньги у нее точно отберет. Надо как-то компенсировать, что ли?».

— Нет. Эмма из свободных цветных. Она с отцом и матерью живут здесь неподалеку, огород держат, зелень всякую на рынок привозят. Нанимаются, опять же, на разные работы. Вот Эмма у меня подрабатывает…

Джон наклонился на стойкой, приблизив лицо к Гюнтеру и, скабрезно улыбаясь, шепнул:

— Ты не думай, девка чистая. Да и не часто ей доводится так подрабатывать.

— Ладно, Джон. Пойду я, с дороги помыться хочется страсть как!

Поднимаясь по лестнице, Кид подумал:

«А что девка чистая, так-то я сразу определил, оглядев ее с ног до головы!».

— Бам-бам-бам… — громкий стук-звон отдавался в голове Кида, как набат.

Набат был настолько мощный, что от него покачивалась даже кровать.

— Бам-бам-бам! — «Твою-то мать! Это что за религиозный праздник вдруг у них образовался, что так колотить в дурацкий колокол ни свет ни заря?!».

— Бам-бам-бам! — «Что за на хер? Пристрелить этого звонаря к едрене-фене!».

Кое-как Гюнтер продрал глаза. Казалось, что и не спал вовсе, только веки сомкнул, а здесь — такое!

Ан — нет! Никакого религиозного праздника, никакого сумасшедшего звонаря, никакого набата. Это Брюс Валентайн с мерзопакостнейшей улыбкой на губах мерно бьет ногой, обутой в грубый сапог о ножку кровати, на которой и прикорнул сновидец.

— Ну что, проснулся, юный греховодник? — рассмеялся следопыт, — Здоров же ты, малыш. И на сон здоров, и на прочие непотребства. Заруби себе на носу: нужно знать время и место для того, чтобы расслабиться. Сначала дело, потом — удовольствия! Вот вернулся бы в Кристиансбург, там хоть на голове пляши.

Зевая и потягиваясь, парень слез с кровати, хмуро уставился на товарища и пробормотал:

— Ты сам-то понял, Брюс, что сейчас сказал? В Кристиансбурге, говоришь, мне расслабляться, да? Ага, как же! Дед узнает — плетью шкуру сдерет. Да и с кем и где мне там можно будет так отдохнуть… У-а-а-ф-ф…

Особо мощный зевок чуть не порвал пасть Кида надвое.

— Расслабиться, как говорится — душой и телом… Там же… Чуть что — сразу сплетни по округе. И после сплетен — дедова плеть. А бабка Гретта если узнает, то вообще: пиши — пропало! Она меня и так поедом жрет, в исчадья ада уже готова записать. Даже не знаю, что хуже: плеть дедова или постоянная грызня со стороны этой старой грымзы.

— Эк ты родную бабушку костеришь! — снова засмеялся Брюс.

— Она мне неродная. Моя бабушка уже померла, а это… Это жена моего двоюродного деда Иоганна. Клюшка старая!

Валентайн задумался:

— М-да… Здесь я как-то и позабыл, что ты еще сопляк. Да, в таком случае стоит ждать неприятностей от родных. Но… Ты знаешь — есть варианты. Есть! И где, и с кем. Ну, ладно, об этом потом. А пока… Капитан и Джо уже пьют кофе внизу, в зале. Давай, одевайся и спускайся.

Кид бросил взгляд на окно:

— Они, начальнички наши, совсем взбесились — ночь еще на дворе! Куда в такую пору ехать?!

— Пока соберемся, пока местные подъедут — уже и светать начнет. И не хнычь, кто тебя заставлял чуть не всю ночь эту служанку трепать? И нам еще спать не давал, мелкий развратник.

Гюнтер, одеваясь, почесал затылок, хмыкнул негромко:

— А что, так слышно было?

Валентайн усмехнулся:

— Ну, Йоне это не помешало спать как сурку. Не совсем уж слышно, но… Слышно!

Майер отметил с некоторым удивлением, что его чистое и отглаженное исподнее было аккуратно развешано на стуле. И верхняя одежда, тоже отглаженная, висела рядом.

«М-да… Когда она только успела? Половину ночи же… Надо еще ей немного подкинуть, что ли?».

Как оказалось, Гюнтер зря переживал, что вода в корыте остынет: служанка и не собиралась наполнять корыто до возвращения парня в номер. А вот когда он вернулся, то да, захлопотала вокруг него аки пчелка. Нимало не стесняясь негритянки, парень быстро разделся донага и залез в емкость.

«Кайф-то какой! И ведь не особо и грязный был — у Пулавски же помылся. Но за четыре дня успел изрядно пропотеть, а поэтому сейчас — нега и полнейший расслабон!».

Пока он отмачивался в горячей воде, Эмма утащила его одежду. Он даже задремал немного, пока не почувствовал на своих плечах руки женщины.

— Ах, масса… Вы еще такой молоденький, я даже стесняюсь немного. Давайте я вас обмою.

— Я же сказал тебе, Эмма — меня зовут Гюнтер. Но если ты считаешь меня совсем молоденьким, можешь звать меня Кидом.

Негритянка негромко захихикала:

— Но, масса, так не положено. Даже таких юных белых джентльменов нужно называть мистером.

— Эмма! Мы же сейчас здесь только вдвоем, не так ли? Называй меня — Кид, ну или Гюнтер.

— Хорошо… Кид.

Она была вполне умелой в этом деле — именно в помывке. Руки ее хоть и были довольно грубы, с отчетливо шершавой кожей на ладонях, но аккуратны и даже нежны. Как она сама объяснила: опыт в помывке детей, а их было у служанки двое.

— Ты замужем? — лениво поинтересовался Гюнтер.

— Да, масса… Извини, Кид. Да, замужем. Но мой муж уже больше года, как уехал в Ричмонд, ему по знакомству предложили работу на сталелитейном заводе. В письмах рассказывает, что и работа хорошая, и платят хорошо — аж двадцать пять долларов в месяц. А, как обещал мастер, если Том выучится и сдаст экзамен на какого-то… Не помню, как это называется. То платить уже будут почти сорок долларов! Представь, Кид — целых сорок долларов! Да не каждый белый поденщик столько зарабатывает!

— А он что — грамотный у тебя? Читать-писать умеет?

— Да, Кид. Он учился здесь, в приходской школе для свободных цветных. Я тоже училась, но только три года. А Том отучился целых пять лет!

«С какой гордостью она это сказала! М-да… И прямо какая-то совсем «святая простота»: сейчас меня «обслуживать» будет, и притом вот так бесхитростно рассказывает о детях и муже. И здесь ведь не идет речь о полной развращенности, просто для нее это — вполне естественно. Или просто дура? Так, что ли? Хрен поймешь!».

— Эмма, ты пока меня моешь, совсем замочишь и юбки, и блузку. Разденься.

Негритянка отошла за спину Кида и завозилась, продолжая бормотать что-то о смущении, и о том, что он совсем юный. Вернулась она, будучи в нижней юбке тонкого холста и такой же нижней рубахе. Одежда была уже изрядно вымокшей, и то и дело прилипала к телу женщины в разных местах.

— А почему полностью не разделась? Как потом мокрое будешь надевать? — и Кид совершенно бесстыжим образом, засунув руку служанке под юбку, повел ладонью от колена до… До самого верха.

«Какие крепкие у нее ножки, а? Прямо вот — не ухватить! Но полнота приятная такая, в самый раз!».

Эмма замерла, наклонившись над сидящим в корыте парнем, и даже чуть прикрыла глаза. Киду хотелось думать, что от удовольствия. Он последовательно обшарил обе ноги — снизу доверху, потом перешел на попу.

«Ух, какая у нее задница! Прямо — ух! Х-х-а-а… Забавно! Волосы на лобке скручены как каракуль, и волосы такие жесткие, что прямо вот — стальная проволока. Пусть тонкая, но проволока. Оп-с-с… А она-то — уже влажная!».

Гюнтер встал в корыте, прижал к себе женщину и, чуть помедлив, поцеловал в губы. Полные и очень чувственные губы. Эмма стояла, замерев, казалось, что даже дышать не смела.

«А почему я замер, прежде чем ее целовать? Задумался на секунду — пристойно ли это — целовать служанку, да еще и негритянку? Однако! Меня что — уже пропитала эта расовая чепуха? Х-м-м… Какая хрень, а?!».

Он продолжил целовать женщину, исследовал ее губы и снаружи, и изнутри. Перешел на шею, уделил внимание мочке уха.

— А-х-х… Масса… Ох, Кид… Не надо вот так-то. Непристойно это как-то, совсем неприлично. Нехорошо…

— Тебе разве не хорошо? — чуть отвлекся он.

— О-х-х… Мне-то очень хорошо, но вот… Так делать не следует: белому молодому мужчине пристало целовать в губы только белых девушек.

— Ерунда! Здесь только я и ты, и больше никого. И я не собираюсь ничего стесняться и хочу, чтобы ты тоже ничего не стеснялась. Разденься!

Чуть добавив требовательности в голос, Гюнтер заставил женщину раздеться. Вот только стоя перед ним, она не могла до конца определиться — что прикрывать руками? Лобок ли, с каракулем черных как смоль волос, или весьма немалые груди, что повисли этакими дыньками.

— Полезай в воду, обмойся! — приказал он.

Глядя, как несмело моется женщина, как подчеркнуто старается не встречаться с ним взглядом, Гюнтер, а точнее — Плехов, все соображал, нравится ли ему происходящее. Эмма была хорошо сложена, пусть и ростом не сильно удалась. Крепкое тело с немного тяжеловатым задом…

«Х-м-м… А вот не скажу, что мне это не нравится — вот этот крепкий и немаленький зад. Очень даже смачно выглядит, да и на ощупь — весьма! И запах от нее какой-то… Немного непривычный. Как и говорили мне более опытные в этом деле товарищи — там, в реальности, имевшие дело с негритянками или мулатками. Мускусный какой-то, что ли? Пряный и мускусный. От белых женщин так не пахнет, там запахи более нежные, но и не такие отчетливые. А здесь… Но — будоражит, будоражит, не буду отрицать!».

Кид обратил внимание, что Эмма все чаще стала поглядывать на него. Так, пряча взгляд, как будто украдкой…

«Ага! Так, у меня уже стоит, аж дымится. И стоит признать — комплексовать мне нет причины, размер вполне. Да уж, вполне!».

Улучив момент, когда женщина помылась и, переступив край корыта, встала на брошенную на пол простынь, он протянул руки и, положив их ей на плечи, чуть надавил. Эмма послушно опустилась на колени. Осталось только сделать шажок к ней, чтобы было поудобнее.

— Масса… Ой, Кидди! Кид… Я, признаюсь, не очень умела в этом…

— Ничего, ничего. Давай-ка попробуем! — и руки ей на голову.

Она мерно качала головой, иногда поднимала лицо, вглядывалась: все ли правильно, хорошо ли ему. Гюнтер успокаивающе улыбался, а сам все активнее подавался навстречу. И даже придержал ее за голову, когда…

«Вот! А то — «не умею, не умею!». Нормально справилась!».

Кид подмигнул, глядя в ожидающие глаза женщины:

— Ты молодец, Эмма. И губки твои такие мягкие, крупные, очень нежные… Мне было очень хорошо!

Кровать, несмотря на всю свою монументальность, и наличие нескольких подушек разного размера, большое толстое одеяло, несла в себе один, но весьма крупный недостаток: она была на удивление, просто дико скрипучей. Скрип ее резал уши, проникал в мозги, и, казалось бы, даже зубы заставлял ныть. Поэтому, расстелив то самое одеяло на полу, они расположились ближе к окну — оттуда и ночной свежестью тянуло вполне к месту.

Эмма была очень чувственна, податлива и растекалась в его руках, как кусок масла на жарком солнце. Порой он даже приостанавливался, сдерживал порывы: она вроде бы и дышать-то переставала в некоторые, особо активные с его стороны моменты. Но мозг весьма часто отказывал Гюнтеру: именно эта податливость, вкупе с тем самым пряным запахом тела, заставлял его забывать обо всем. Пару раз парень ловил себя на мысли, что вроде бы даже рычать начинал, вдалбливая роскошное тело служанки в сбившееся одеяло.

Угомонился он нескоро. Уже лениво поглаживая женщину, Кид, задремав, вполуха слушал ее шепот. Эмма все нахваливала его как любовника, горячо шептала, что чуть не умерла от наслаждения, что будет ждать и надеяться, что он когда-нибудь снова приедет в Абингдон. Потом, уже практически спящего, женщина заставила перейти на кровать и…

Когда она успела прибраться в комнате, когда ушла, Гюнтер не слышал.

Плеснув пару горстей воды в физиономию, утершись краем простыни, Кид, загрузившись седлом, сумками, оружием и прочим, спустился в зал. Индеец, видимо, уже позавтракав, сидел у полуоткрытой двери таверны и курил, глядя в предрассветный сумрак. Брюс, с усмешкой поглядывая на Гюнтера, усиленно опустошал большую сковороду, стоявшую перед ним. Джонсон попивал кофе, с интересом глядя на парня. Пулавски же сделал вид, что не заметил прихода подчиненного, курил трубку, уставившись в кружку с кофе перед собой.

Свалив все вещи в кучу в углу зала, Гюнтер уселся за стол и, дождавшись пока какой-то сонный паренек поставит перед ним сковороду яичницы с беконом, принялся набивать урчавший желудок.

«Х-м-м… Правильная такая яичница: шесть яиц, не меньше. Бекон нарезан не тонко и обжарен хорошо. Правильная еда. И хлеб под стать: еще теплый, ноздревато-ароматный!».

Запив съеденное большой кружкой крепкого сладкого кофе, Кид вышел на крыльцо таверны и закурил.

— Чего стоишь? Коней седлать пора! — проворчал Пулавски, проходя к конюшне.

К тому времени, когда они оседлали коней, а Гюнтер замешкался, тщательно развешивая все сумки, мешки и ольстры, во двор таверны заехали местные.

«Пятеро. Х-м-м… Похоже, Джонсон и Пулавски договорились заранее о равенстве сторон. Оно и правильно — зачем вгонять людей в непонятки и излишнюю подозрительность!».

— Подойди-ка сюда, парень! — проскрипел капитан Робинсон, и когда Кид, ведя Кайзера в поводу, подошел, спросил:

— Так, где, ты говоришь, это произошло?

— Я не знаю ваших местных названий, могу только описать: неглубокая лощина с ручьем, пересекающая дорогу. Густой ельник по обеим сторонам от дороги тянется по всей лощине. На мой взгляд, это часах в четырех езды от Абингдона, может быть, в пяти.

— Ага… Примерно понял, про что ты говоришь. Трикрик — так мы называем это место. Поближе, чем ты сказал, но часа три ехать придется.

Не сговариваясь, кавалькада всадников разделилась на несколько групп. Впереди ехали Джонсон, Пулавски и Гуимли. С ними же был и Робинсон, но старик ехал несколько наособицу. Сам Майер, с Брюсом и Йоной, приотстав от руководства, ехали метрах в двадцати. Здесь же, но не совсем рядом, покачивались в седлах и местные рейнджеры.

С самого начала Гюнтер несколько раз поймал на себе не самые дружелюбные взгляды. И хотя «абингдонцев» понять было можно, но все-таки он, как будто ненароком, поправил кобуры с револьверами, а чуть наклонившись, осмотрел и ольстры с дробовиком и «шарпсом»: как сидит оружие, не зацепилось ли. Услышал, как чуть слышно хмыкнул Валентайн. Следопыт, дождавшись взгляда Кида, незаметно покачал головой:

— Не суетесь, парень. Мы с Йоной готовы, если что. Но не думаю, что они что-то предпримут. Это совсем безголовым нужно быть, чтобы затевать войну между округами.

Через некоторое время один из местных, окликнув Гюнтера, с ехидной улыбкой спросил:

— Эй, бой… А на кой хрен ты таскаешь с собой эту длинную железяку?

Машинально погладив эфес сабли, притороченной к седлу, Кид не успел ответить, как вмешался Брюс:

— Я бы не стал на твоем месте, не зная ничего об этом парне, подшучивать над его саблей. Бьюсь об заклад, случись что и он обрежет этой железякой тебе оба уха, не успеешь ты сказать «мама». Но это он, наш маленький Майер. А вот доведись вам встретиться с его дедом… Тот за то же время вас троих успеет напластать на стейки.

— Вот как?! — не очень-то поверил насмешник.

Гюнтер пояснил:

— Дед у меня — старый прусский гусар, если ты знаешь, кто это такие. Он прошел в Европе все наполеоновские войны, воевал больше восьми лет…

— Так когда это было! — хмыкнул еще один их рейнджеров.

— Дед до сих пор частенько упражняется с саблей. А меня с братом гоняет ежедневно до седьмого пота, с тех пор как нам едва исполнилось семь лет.

— Матерый старик! — пробормотал третий «местный».

Гюнтер, повернувшись к Валентайну, с некоторой обидой поправил напарника:

— Вообще-то, дед говорит, что я с ним уже вполне сравнялся в умениях. Сказал: еще пару лет и он со мной не справится.

— Это же подумать страшно — сколько времени люди теряют на ненужные занятия! — воскликнул «насмешник», — Проливать пинты пота, набивать себе синяки и шишки, растягивать жилы… И ради чего? Ради умения махать этой железкой? Нет ничего лучше доброго «Патерсона», а еще лучше — меткого «Шарпса»!

— Ну, здесь спорить не буду: я и сам люблю этот карабин. Только вот по поводу револьверов… Дед подарил мне эту парочку «Ремингтонов» и хочу сказать: «Рэм» все-таки лучше «Кольта-Патерсона», — возразил Кид.

Разговор зашел про преимущества и недостатки разных видов и марок оружия. Стороны активно спорили, приводили аргументы, доказывали случаями из жизни, горячились при этом.

«Это хорошо. Пусть лучше такой спор, чем враждебное молчание и взаимная нервотрепка!».

Потом, помолчав немного, все тот же рейнджер-насмешник снова обратился к Гюнтеру с ухмылкой:

— А зачем тебе, парень, два револьвера? Да и вообще, как я посмотрю, ты увешан оружием, как рождественская ель!

— Отвечаю по порядку, — с делано равнодушным видом принялся отвечать Кид, — Два револьвера мне затем, что два — больше, чем один. Один револьвер — это пять выстрелов. Два револьвера, как несложно посчитать, это уже десять выстрелов. По поводу другого оружия… «Шарпс» мне нужен для стрельбы на расстояние более тридцати ярдов — так, чтобы наверняка! Дробовик хорош от десяти ярдов и, как раз-таки, до тридцати. Сабля — это если вдруг доведется сойтись накоротке. Согласись, сабля все же длиннее ножа. Но это не все мое оружие…

— Не все? — удивился насмешник.

Впрочем, удивлены были и все остальные, включая Валентайна.

— Не все! — кивнул Кид и последовательно задрал оба рукава куртки.

— Это еще что за зубочистки? — опешил один из местных.

— Это не зубочистки, с вашего позволения, а метательные ножи! — поправил Гюнтер.

— Метательные ножи? И ты хочешь сказать, что и с ними умеешь управляться?

Майер придержал коня и молча показал на дерево у дороги.

«Метров пять. Как раз!».

— Фырк! Тук! Фырк! Тук! — оба ножа впились в ствол, а сам Кид с неудовольствием отметил, что левая рука — того — все же подводит пока: нож воткнулся не в середину ствола, как было задумано, а ближе к краю.

Попутчики промолчали, проводив взглядами парня, который, спешившись, подошел к дереву, вытащил клинки и разместил их вновь в ножны на предплечьях.

— Похоже, твой дед, парень, окончательно сбрендил! — задумчиво пробормотал «насмешник», — К чему он готовит вас, своих внуков?

— Есть одна поговорка в Азии… — пояснил Кид, — Кинжал хорош для того, у кого он есть. Навыки остаются с человеком и лучше их иметь, чем не иметь. А к чему готовит? Он считает, что через два-три года будет война с янки. И я согласен с ним. Потому и стараюсь готовится в любую свободную минуту.

И вновь тема оказалась животрепещущей для всех. Нет, все в один голос согласились, что северяне, которые янки — те еще сволочи, и ничего, кроме пакостей, от них ждать не приходится, но война?

— Уже сколько лет наши политики бодаются с ними в Конгрессе. До драк дело доходит. Порой кажется, что — все, сейчас начнется! Но потом как-то договариваются…

Гюнтер хмыкнул:

— Это до тех пор, пока в Капитолий Вашингтона не войдет президент, который будет заодно с теми же финансовыми воротилами Севера, да к тому же будет бесстыжим и наглым, не желающим слушать наши доводы. Полагаете, такого не может быть? Помните про Калифорнию? А про Техас, который янки не хотели принимать в Союз десять лет? Про то, как положили большой и толстый «Дик» на Миссурийский компромисс?

Попутчики помолчали, переваривая вопросы, но потом один из местных спросил:

— Сколько тебе лет, парень? Ты рассуждаешь, как матерый политикан. Как будто тебе лет сорок. Тебе же девками интересоваться в самую пору, а не всем этим!

— Х-х-а-а! Девками я интересуюсь, конечно же! — самодовольно усмехнулся Гюнтер, — Поверьте — очень интересуюсь ими!

Валентайн расхохотался, а потом пояснил недоумевающим рейнджерам, что этот «мелкий прохвост» не давал спать никому в таверне, валяя всю ночь у себя в комнате служанку. Отсмеявшись, мужчины принялись наперебой делиться различными смешными случаями. Градус похабщины и непристойности резко устремился ввысь.

«А вот на кой хрен я продемонстрировал свои ножи — сам не пойму! Что за глупое бахвальство? Или это подростковые гормоны так меня подводят?».

Однако солнце, сначала выкатившись из-за гор, согрело землю, лес, луга и путников на дороге, а потом принялось и хорошенько поджаривать их. Спасало то, что дорога все больше проходила по лесной чаще. Хотя и здесь духота все сильнее и сильнее окутывала их парным одеялом. На Гюнтера начала наваливаться дрема. Заметив это, Валентайн пробурчал:

— Вот я и говорю, парень… Всем этим развратом нужно заниматься в спокойной обстановке, поближе к дому.

Встряхнувшись, Майер хрипловато ответил:

— Как говорит один мой знакомый: водить девок к себе домой сначала мешают родители, а потом — жена.

Окружающие расхохотались, а потом все тот же «насмешник» признал:

— Веселый ты парень, Гюнтер Майер. Прямо забываю, зачем мы сейчас едем.

— Они первыми начали! — как-то совсем по-детски насупился Кид, снова вызвал улыбки, правда, частью — невеселые.

Солнце уже стояло ближе к зениту, когда они подъехали к «памятной» лощине.

— Это было здесь, Майер? — прокаркал Робинсон.

— Да, сэр! — как-то само собой получилось, что Гюнтер даже выпрямился в седле и ответил подчеркнуто официально.

— Где ты стоял, говоришь?

— Я подъехал сюда вон из-за того поворота, сэр! — показал рукой Кид.

Похоже, что старик решил выяснить все до конца, не упуская ни одной детали.

— Ага. Поезжай туда. Так… А они где, говоришь, стояли? — теперь все остальные, включая Джонсона, Пулавски и Гуимли, внимательно смотрели и слушали.

— Вот где вы стоите, мистер Робинсон. Чуть-чуть назад подайте. Да, все так и было. Мак-Нейл… Он мне назвался по фамилии и сказал, что они рейнджеры округа Вашингтон. А второй… Робинсон… Простите, сэр…

Старик отмахнулся:

— Продолжай, Майер!

— Хорошо. Второй стоял на пару ярдов позади Мак-Нейла и чуть боком, перекрывая дорогу.

Кид услышал, что один из местных милиционеров негромко сказал другому:

— Получается, Робинсон прикрывался Мак-Нейлом.

Было заметно, что старик поморщился, но продолжил:

— Дальше, Майер!

— Я тоже представился. Сказал, что я рейнджер округа Монтгомери, Гюнтер Майер. Мак-Нейл после этого как будто покосился на Робинсона и спросил у меня, что я здесь делаю. Я ответил, что с десятком увозили пойманных беглых в Ноксвилл. Мои товарищи вернулись раньше, а я задержался по делам. Потом Мак-Нейл сказал, что ему что-то во мне не нравится и мне придется проехать с ними в Абингдон. А потом сразу вытащил из седельной кобуры свой дробовик, направил его на меня и приказал вытащить оружие из кобур и бросить на землю.

Местные рейнджеры переглянулись и заворчали, что-то обсуждая негромко.

— Что было дальше?

— Как уже сказал, Мак-Нейл направил дробовик на меня. Я понял, что он сейчас выстрелит…

— А как ты это понял, Майер?

Гюнтер хмыкнул, пожал плечами:

— Ну-у-у… Сначала он просто прищурился, когда целился в меня, а потом я увидел, как он сомкнул глаза. Закрыл их поплотнее.

«Ну да, здесь и сейчас у не самых опытных стрелков имеется боязнь вспышки пороха из-под капсюля, из бранд-трубки. А многие вообще еще пользуются кремневыми ружьями. Мелкие ожоги лица, а то и глаза — вполне типичное явление!».

— Ты вот с такого расстояния смог различить, что он крепко закрыл глаза? — не поверил Робинсон.

— А чего здесь такого, сэр? Здесь всего-то ярдов семнадцать, вряд ли — двадцать! У меня хорошее зрение! — пожал плечами Кид.

— Ладно. И что сделал ты?

— А я сделал… Я сделал вот так! — и Гюнтер повторил финт шпорами и шенкелями.

Кайзер не подвел и в этот раз, скакнул в сторону и вперед метра на три.

— При этом я выхватил револьвер и несколько раз выстрелил в Мак-Нейла. Он упал с коня. Потом вот так… Робинсон выстрелил несколько раз, ранив меня в плечо. Тогда я подал коня вперед и, вытащив другой револьвер, подстрелил его. Он тоже упал…

— Так тебя ранили в перестрелке? — подал голос кто-то из местных.

— Ну да. А я разве не говорил? — пожал плечами Кид.

Его заставили снять куртку и рубаху, продемонстрировать рану. Рубец был хоть и изрядным, но его вид заставил засомневаться дотошных «следователей»:

— Да у раны вид, как будто ей уже месяц!

— Да вот же… И на куртке, и на рубахе — тоже прорехи! Правда, я уже их постарался заштопать и постирать. А рана… Мой дед говорит, что на мне как на собаке все заживает.

«О моих способностях им знать ни к чему!».

Йона, спешившись, побродил по дороге, присел и наскреб в ладонь земли. Размял ее, поднес к лицу и понюхал, протянул к присутствующим, коротко буркнув:

— Кровь…

Гюнтер кивнул:

— Ну да, примерно там и лежал этот… Робинсон. Я стрелял в него еще раз. В ногу.

— А зачем? — переспросил Гуимли.

— Ну-у-у… Честно сказать, мне не понравилось, как он лежал, — пожал плечами Кид, — если Мак-Нейл лежал на спине и было видно, что он уже не боец… Да видно было, что он уже отходит, то Робинсон лежал лицом вниз, и рука с револьвером была под телом. Я подумал, что он притворяется. А получить пулю в упор, когда подошел бы к нему ближе, я не хотел. Вот и выстрелил. Он заорал и вскинулся, выронив револьвер. А я пнул его по голове, чтобы он вырубился.

Пожевав губами, старик Робинсон отрывисто бросил:

— Что было дальше?

— Дальше? Дальше я связал их обоих, загрузил на пони и повел лошадей вон туда, вдоль лощины! — Кид показал рукой направление.

— Зачем?

— Ну-у-у… Джентльмены! Представьте сами: если бы меня застукали здесь на дороге, над двумя окровавленными телами, с револьвером в руке… Чтобы подумал любой проезжий? Ага… Вот то-то и оно! А мне нужно было понять — с чего они на меня напали, и правда ли они рейнджеры? А то, может быть, обычные бандиты? И без вины виноватым стать мне ни разу не хотелось.

— Веди к тому месту, Майер! — кивнул Гуимли.

Здесь пришлось спешиться и вести коней в поводу. Неширокий склон лощины с одного края ограничивался густыми зарослями кустов вдоль ручья, с другого — по склону густо росли ели. Получалась своеобразная узкая тропинка, виляющая из стороны в сторону вслед за ручьем.

«Тихо здесь. Тихо и сумрачно: даже сейчас, фактически в полдень, солнце не пробивается сквозь густые ветви деревьев. «Сайлент-Хилл», мать ее! Антуражно и… Страшновато? Не то чтобы страшновато, но как-то не по себе. «Нервенно» как-то. Хорошо, что мы не в Сибири — там-то было бы не продохнуть от комаров и прочего гнуса. Но и здесь всякой летающей паскудной мелочи хватает. И душно, как же здесь душно! А в прошлый раз я и внимания на это не обратил. Х-м-м… Ну да, не до того мне было!».

На месте Гюнтер указал и рассказал, как все происходило.

— Ты его пытал? — возмутился один из местных, а остальные насупились.

— А как бы он мне все это рассказал? Добровольно, что ли? — в свою очередь, вскипел Кид, — Ага! Прямо так вот: покаялся и вывалил все, что знал. И это… Злой я был в тот момент. Очень злой! Ну, сами можете представить: два каких-то ушлепка ни за что, ни про что, вдруг решают тебя убить. Мне его что — пряниками нужно было угощать?

— Ну, под пытками-то чего угодно наговорить можно! — буркнул старик.

— Ага, как же! А про тех людей, что они убили до меня? Я нашел две могилы, остальные не искал — времени не было. Или полагаете, что это я их убил? Вот года полтора ездил сюда и убивал разных путников, закапывая их в этой лощине! — возмущению Майера не было предела, — Да еще год назад я по ферме босиком бегал, деду помогая.

— Успокойся, Майер! — осек его капитан Джонсон, — Никто тебя в этом не обвиняет.

— Ладно, джентльмены! — предложил миролюбиво Гуимли, — Нам всем нужно успокоиться. Сейчас предстоит очень невеселая и нервная работенка.

— И потом ты его застрелил! — задумчиво протянул старик Робинсон.

— Немного не так, сэр! — здесь Гюнтер решил слукавить, — После того, как он мне рассказал… Я не знал, что делать. Заявись я в Абингдон с раненым бандитом, да после того, как пытал его… Он бы вам такого наплел, что вы бы вздернули меня, не раздумывая! Его слово — слово местного жителя, против слова какого-то залетного хмыря?! Ладно… Я отошел вон туда, в костру…

Кид отошел к костровищу.

— А потом заметил, что этот… Робинсон… Чего-то возится. Непонятно мне стало. Повернулся, а он, видимо, как-то развязался и попытался выстрелить в меня вот из этого…

Достав из кармана, Гюнтер продемонстрировал всем трофейный «Дерринджер».

— Он был у него за поясом, сзади, как я понял. Вот! Но я снова успел первым.

Все присутствующие помолчали, но потом один из «абингдонцев» в сердцах воскликнул:

— Да что ты за стрелок такой: там, на дороге, подстрелил двоих вполне опытных мужчин, здесь тоже… «Успел первым!».

Последнюю фразу мужчину как будто выплюнул, передразнивая парня.

— Ну, я и впрямь неплохой стрелок! — хмыкнул Кид, потом повернулся к Джонсону и спросил:

— Вы разрешите продемонстрировать, мистер Джонсон?

Тот пожал плечами и кивнул в сторону:

— Вон то дерево, Майер. Здесь как раз ярдов десять.

Гюнтер посмотрел на предлагаемую мишень, повернулся к ней спиной, резко выдохнул и в развороте:

— Дах-дах-дах-дах-дах! — «Ремингтон» рявкнул пять раз.

— О чем я и говорил тебе, Робинсон! — развел руками Пулавски, — Много ли твоих парней смогут повторить такое?

Все пять пуль, пусть и не малой компактной кучкой, но расположились по центру ствола. «Компания» молча перекурила, а потом Джонсон распорядился:

— Мистер Валентайн! С Йоной пройдитесь здесь, посмотрите, как вы умеете. Нужно отыскать все могилы.

Гюнтер обратил внимание, что со следопытами отправился и один из местных милиционеров.

«Х-м-м… Контроль, значит?».

А пока ушедшие проверяли местность, Гюнтеру предложили откопать им же «убиенных».

«Хорошо, что прикопал их неглубоко!».

Надо отдать должное: Пулавски помог ему в этой грязной работенке. Вид «бывших товарищей» оставил «абингдонцев» безучастными: похоже, те уже вполне примирились с мыслью, что не рейнджеры-то были, а самые настоящие мрази. Лишь поморщились слегка: от трупов уже ощутимо пованивало.

— Вон там… Под выворотнем я спрятал все их имущество, — указал схрон Кид.

Пулавски не преминул вставить «шпильку»:

— Обрати внимание, Робинсон, парень мог обчистить трупы дочиста, ведь это был бы законный трофей. Вспомни сам, как это делается на индейских территориях! — Джо демонстративно хмыкнул, — Но Майер не стал этого делать.

«Похоже, мой десятник встречался с этим стариком ранее, на тех самых территориях. Интересно было бы порасспросить, но, думаю, не стоит этого делать — у каждого есть свои скелеты в шкафу, о которых вспоминать неприятно!».

Робинсон пожевал губами:

— А где их пони?

— Я оставил их рядом с какой-то фермой. Это примерно в полудне пути на северо-восток. Там рядом с поворотом на ферму есть красивая буковая роща.

Капитан кивнул:

— Я понял, о чем идет речь.

Валентайн, индеец и «контролер» появились менее, чем через час. Брюс был собран и деловит, индеец, как всегда, безучастен, а вот местный явно пребывал в хреновом настроении.

— Ну что, джентльмены… Гюнтер вел речь о том, что этот… Пленный, в общем! Рассказал, что до Майера они убили пятерых. Но вот в чем закавыка: мы нашли здесь шесть могил. Получается, о чем-то этот подонок не рассказал, даже перед смертью. Мы пометили все места вешками, чтобы было проще найти. Да в общем-то, при минимальном внимании могилы и так можно различить.

Джонсон, переглянувшись с Пулавски, спросил у местных командиров:

— Ну что, будем копать?

Гуимли задумчиво кивнул:

— Да. Хотя бы парочку, чтобы уже не было никаких сомнений. Остальное мы доделаем позже.

Сколько бы ни полагал Плехов себя опытным и повидавшим многое человеком… Ну да, сколько человек в реальности смотрит разного по ТВ и Интернету? Здесь хочешь или не хочешь, но наткнешься, пусть и случайно, на страшноватые кадры — будь то художественный фильм или хроникальные съемки. Но одно дело смотреть такое на экране, и совсем другое — присутствовать лично. И антураж, и вид… А уж запах! Точнее, дикая вонь, которая поднялась сразу же, стоило лишь начать снимать верхний слой плохо слежавшегося грунта. Даже более опытные мужчины, морщась, принялись заматывать лица шейными платками. А уж Гюнтер…

Парень и так был на взводе от всей этой нервотрепки, от страшной работы, а нюхнув такого… Да еще и сам вид голых тел! Как не старался он сдержаться, но… Отскочив в сторону на несколько метров, повернувшись задом к остальным, Кид принялся обильно орошать землю всем, что съел утром. Хотя и орошать-то было особо нечем. Судорожно дергаясь, стараясь утереть лицо руками, покачиваясь, Гюнтер поплелся повыше, туда, где на краю лощины, казалось бы, присутствовал хоть какой-то ветерок.

— Это молодые Крауч, — донеслось сзади, — Вот же бедолаги: даже года не прожили в браке. Надо же им было поехать в это Теннесси! Их уже полгода ищут родные по всем соседним штатам.

К Киду подошел Валентайн и, не говоря ни слова, сунул тому в руки фляжку с булькающим содержимым. Крепчайший и, надо признать, не самый лучший виски обжег горло и выбил слезы из глаз. Но стало полегче. Кид в раздумьях поболтал фляжкой и сделал еще парочку осторожных глотков, чтобы наверняка! Потом они с Брюсом закурили. Через некоторое время к ним присоединился Пулавски.

— Ну вот и все. Нам здесь больше нечего делать: показали, рассказали, а дальше пусть сами…

По изрядной дуге Гюнтер обошел место раскопок, чтобы даже мельком не видеть… Но перед глазами все-таки всплывал вид голой женской ноги синевато-серого цвета. Возле коней они дожидались возвращения местных рейнджеров.

— А ты что же, Кидди… — помедлив, полюбопытствовал Джонсон, — Вот прямо здесь и ночевать остался? Прямо рядом с могилой, куда закопал этих бандитов?

— А чего? Место хорошее, да и некогда мне было искать другого: смеркалось уже! К тому же они… Свежие, а не такие, как там! — пробурчал парень, мотнув головой в сторону найденных могил.

— И не побоялся? — удивился капитан.

— А чего их уже бояться? Они же — мертвые! — пожал плечами парень, — Как говорит мой дед: бояться надо живых, а не мертвых. Мертвые не кусаются!

Последней фразы дед, конечно же, не говорил, а Плехов не помнил, когда Стивенсон напишет свой роман.

— Мертвые не кусаются, — пробормотал капитан, — Хочется удивляться вслед за местными — к чему готовит тебя твой дед?

«Вряд ли Джонсон будет расспрашивать деда Карла по поводу его моральных императивов. Так что — пусть!».

Местные вернулись все как есть морально подавленные. Но капитан Робинсон принялся энергично распоряжаться:

— Билл! Поезжай в город, пусть поднимают десяток Кимберли. Не нам одним это дерьмо разгребать. С ними и вернешься. Да, чтобы не позднее вечера, ясно?

«Большой Лебовски» раскланялся с Джонсоном и Пулавски:

— Спасибо за помощь, джентльмены! Без вас все так и осталось бы втайне.

Пожал он руку и Гюнтеру:

— Молодец, парень! Большое тебе спасибо за все.

Кид чуть задумался, держа в руке здоровенную «лопату» Гуимли, потом решился:

— Я бы на вашем месте, мистер Гуимли, проверил и ту сторону лощины, за дорогой. Черт его знает, сколько времени промышляли эти сволочи.

«Лебовски» кивнул, признавая:

— Да, стоит проверить…

Когда они выехали на дорогу, Пулавски негромко бросил:

— Надо пришпорить коней. В Абингдоне останавливаться не будем, переночуем где-нибудь дальше по дороге.

Джонсон согласно кивнул:

— Верно. У бандитов вполне могут оказаться сообщники. Да и просто — родные и близкие, приятели разные. Не стоит дразнить собак, тем более — по горячим следам. Сейчас слухи быстро расползутся по всему округу и половину новостей, как известно, переврут самым диким образом. Поэтому не будем лишний раз рисковать.

— Вы правильно мыслите, джентльмены, — согласился с ними Гуимли, который, в отличие от рейнджера Билла, не стал торопить коня и решил следовать вместе с ними до развилки на Абингдон, — Скажу честно… Тот третий, который, по словам Гюнтера, участвовал в разбоях… Коротышка Хьюи, как его прозывают у нас. Он племянник одного из членов городского совета города. Как вы можете понять, у его дяди имеются сторонники и приближенные…

— А у вас, мистер Гуимли, где-то «течет», — ляпнул, не подумав Кид.

И прикусил язык, увидел осуждающий взгляд Джонсона, но было уже поздно.

— Что ты имеешь в виду, Гюнтер? — уставился на него «Лебовски».

— Х-м-м… Сэр! Поймите меня правильно, но… Здесь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы свести концы с концами: десять дней назад… К-х-м-м… А уже прошло десять дней?!

Кид и сам опешил от подсчетов. Все эти гонки — сначала домой, в Кристиансбург, после перестрелки, потом назад, сюда, уже в компании Джонсона и Пулавски, полностью выбили его из колеи. Порой казалось, что время спрессовалось до невнятной величины, и парень подчас с трудом соображал — когда и что было.

«Устал просто. Надо отдохнуть, и все будет нормально!».

— Одиннадцать дней, получается, Майер! — поправил его десятник.

— Да. Так вот… Одиннадцать дней назад произошла эта перестрелка. Этот самый Хьюи, как сказал покойный Робинсон, не поехал с ними, потому как банально загулял. Потом мистер Джонсон сообщил вам телеграммой о необходимости встретиться. Мы еще почти пять дней ехали к вам. А в «Таверне» мне сказали, что Хьюи куда-то уехал несколько дней назад. То есть… После пропажи своих дружков он что-то почувствовал, я так полагаю. А здесь и приезд рейнджеров из округа Монтгомери. Сопоставить… Сложно, но все же можно. А он хитрый сукин сын, не так ли, мистер Гуимли? Или… Кто-то у вас в мэрии подсказал ему, что нужно исчезнуть на время, да? Так, на всякий случай.

Гуимли с недовольством покосился на Гюнтера, задумался, потом с шумом выдохнул, пошевелив пышными усами:

— Вот и я полагаю, что пора уже чистить в наших конюшнях. Застоялось что-то все, я бы даже сказал — засмердело! Ну, ничего… Кто-то сильно пожалеет о том, что все это время спал с открытыми глазами, не замечая того, что творится вокруг.

— А спал ли? — вроде бы в никуда усомнился Гюнтер, и с самым простодушным видом улыбнулся в ответ на раздраженный взгляд Пулавски.

— Майер! — проскрипел десятник, — Не кажется ли тебе, мальчишка, что ты своим длинным носом лезешь не в свое дело?

— Разве мой нос длинный, Джо? — притворно удивился Кид и постарался уморительно скосить глаза на предмет обсуждения, — Вот уж никогда не думал, всегда он казался мне даже короче, чем хотелось бы.

Когда присутствующие посмеялись над видом парня, Джонсон спросил:

— А ты что же, Гюнтер, хотел бы себе нос подлиннее?

— Видите ли, капитан… Я где-то слышал, что мужское достоинство… Ну, то, которое в штанах у каждого джентльмена. Оно по длине и толщине как-то сопоставляется с носом. А кто бы из мужчин отказался иметь достоинство побольше?

Спутники расхохотались, а Гуимли, успокоившись, переспросил:

— Значит, нужно судить по величине носа, так, что ли, Гюнтер?

Кид пожал плечами:

— Да кто как говорит, мистер Гуимли. Кто — что нос показывает суть, другие — что размер башмаков. Я вот в Ноксвилле прожил две недели в «домике Бружеса», если вы знаете, сэр, что это за заведение…

«Лебовски» посмотрел немного удивленно, но кивнул, усмехнувшись:

— Я знаю это заведение, Кид!

— Так вот… Девушки, что там обитают, чего мне только не рассказывали. Вот, к примеру, такая забавная история…

Под хохот мужчин Гюнтер закончил анекдот:

— И на эти десять долларов купи себе новые башмаки, потому как эти тебе явно жмут!

Когда они, внешне очень сердечно, расстались с Гуимли, Пулавски скомандовал:

— А теперь — шпоры, джентльмены! Надо постараться подальше отъехать до вечера.

Но, как сказал десятник, их молитвами и с помощью Всевышнего, ничего не произошло, и под вечер пятого дня они въехали в Кристиансбург.

Поначалу Гюнтер намеревался остаться и переночевать у дядьки Фридриха, чтобы двинуть домой уже наутро следующего дня, но, к своему удивлению, встретил здесь брата Генриха и тетушку Сюзанну. Раскланявшись с родственниками, обстучав на радостях плечи и спину брата, Кид, улучив момент, спросил:

— А вы чего здесь, Генрих? Приезжали чего, по какой надобности?

— Так, Кейтрин же провожали! — усмехнувшись, ответил тот.

— Не понял! Куда вы провожали Кейтрин? — опешил Гюнтер.

— А это я сама расскажу! — тихо подойдя к парням сзади, тетушка взяла Кида под локоть, — Генрих! Ты садись верхом, а Гюнтер поедет со мной, в коляске. Ты же не против, мой дорогой племянник?

«М-да… И что здесь ответить? Не против, конечно же!».

— Натрясся уже в седле за два с лишним месяца, не так ли? — Сюзи сейчас напоминала Плехову лису, что уже поймала мышонка, но есть пока не спешит, желая наиграться, покуражиться напоследок.

Кайзер покосился на Генриха с недоумением, но все-таки позволил брату сесть на себя. Немного ревниво посмотрев на это, Кид учтиво подал руку женщине, а когда она, расправив юбки, села в коляску, запрыгнул следом.

— Генрих! Ты нас не жди, поезжай вперед, надо подогреть воду в мыльне. А то от этого рейнджера…

Тетушка с усмешкой покосилась на Гюнтера.

— Несет, как от медведя по весне!

Если у Кида и были какие-то фривольные мысли на такое поведение тети, то после этих слов…

«М-да. И в чем она не права?».

Когда они выехали из города, а Генрих скрылся за поворотом впереди, тетя чуть повернулась к племяннику и, улыбаясь, спросила:

— Так что тебя интересует, Кидди? Почему и куда мы провожали Кейтрин, не так ли? Ну так я тебе отвечу: моя любимая дочь Кейт месяц назад помолвлена с Вилли Гриддингом. И сейчас они поехали в Пенсильванию, к родным Вилли, для знакомства.

«Вот-те на-те — хрен в томате!».

Гюнтер опешил от услышанного, и вид его, судя по реакции женщины, был соответствующий. Сюзанна негромко рассмеялась, отвернувшись в сторону. Потом посмотрела на племянника, хмыкнула:

— И что тебя здесь удивило? Что восемнадцатилетняя девушка помолвлена? Или… Что это — именно Кейт? Ты строил какие-то планы в отношении моей девочки? Признайся, мелкий развратник.

— Тетушка… Х-м-м…

Кид покосился на женщину. Та, ничуть не скрывая довольную усмешку, смотрела на него, ожидая ответа.

— Ну-у-у… Нет, так-то вроде бы и все нормально. Все девушки через это проходят и даже ждут такого события. Но… Это как-то… Неожиданно.

— Ничего неожиданного в том нет, Кид! — улыбнулась Сюзанна, — Просто ты ранее не интересовался кузиной, вот и все. А с Вилли они знакомы давно. Да ты разве сам не помнишь Вилли? Это же Вилли Гриддинг, он учился в той же школе, что и ты, только на четыре года старше. Ну же, неужели не помнишь?

Гюнтер, а точнее — Плехов, старательно покопался в памяти парня.

«Нет, не помню я никакого Гриддинга. Да это-то и понятно: если разница в четыре года, то никакого общения в школе у них быть не могло. Для Гюнтера этот Вилли был одним из старших, из верзил. А для Вилли Кид был мелким сопляком, не стоящим внимания!».

— Да его отец, мистер Гриддинг — управляющий на цинковой фабрике. Неужели никогда не видел?

— Х-м-м… Может и видел, да значения не придавал! — пожал плечами Кид, — Где наша ферма, а где — цинковая фабрика?

«Нет. Это-то понятно… Сын управляющего на фабрике для девушки с фермы партия очень даже выгодная. И все бы было понятно, но… Почему так быстро, мать вашу?».

Некоторое время они ехали молча, и Гюнтер усиленно размышлял, машинально теребя поводья.

«Нет, все понятно. Девчонка красивая — здесь не поспорить. Красивая и далеко не дура. Вредная изрядно, но кто тому мужу доктор? Но ведь никаких предпосылок не было! Х-м-м… Не было, или я не знал? Да нет, не было. Ладно, оставим это. Партия, понятно, очень выгодная, чего там говорить. Блин! Ну почему же так жаба давит, а? Эх, Кейтрин, Кейтрин… Кейт, Катюша! А может, это Сюзи так постаралась? Может такое быть? Ну, почему нет?».

Рядом негромко засмеялась тетушка.

— Знаешь, Гюнтер… У тебя такая выразительная физиономия сейчас, меня просто распирает от смеха! Сидишь — хмурый, желваками играешь и зубами скрипишь. Жадность обуяла, да? Жадность и похоть! Или ты на что-то рассчитывал, признайся!

Кид постарался успокоиться, вздохнул и выдохнул несколько раз. Покосился на женщину и спросил:

— Я закурю с твоего разрешения?

— Кури! — кивнула она.

А потом, увидев подаренный красивый портсигар и ароматные пахитоски в нем, глубоко вздохнула, принюхиваясь, покачала головой:

— Ого, какой красивый! И пахитоски не из дешевых. Купил?

— Нет, подарили, — хмуро буркнул парень, — И таки да — женщины.

Зачем он сделал такое уточнение, Гюнтер и сам не мог понять. Может, чтобы как-то уязвить тетушку?

«А то — ишь, сидит, улыбается, довольная как кошка, что съела миску сметаны!».

Улыбка сползла с лица Сюзи, и она удивленно переспросила:

— Женщины? Однако… И где же у тебя… Случились женщины? И даже так — не женщина, а именно: женщины?

— Угу… Женщины. Меня подрядили полечить женщин. Ну-у-у… В одном заведении.

— Ага, вот оно что: ты лечил шлюх, засранец! Ну, конечно же! И сам пользовал их, не отрицай!

«Ага… Не все коту масленица! Ишь, как рассердилась!».

— Видишь, Сюзи, как получается: ты смеешься надо мной, над моей ревностью к Кейтрин, а сама ревнуешь меня.

Сюзанна зашипела рассерженно и пребольно ткнула его кулачком вбок. Весьма ощутимо, надо признать! Не подавая, впрочем, вида, Гюнтер засмеялся:

— Вот! А теперь мы с тобой еще и подеремся. Прямо как настоящие супруги, да?

Зря он это сказал. Зря! Коротко размахнувшись, Сюзи влепила ему рукой по лицу. Ну, влепила бы, если бы он не наклонил голову, ожидая чего-то подобного. Но тем не менее удар по лбу был вполне ощутим, а шляпу как порывом ветра снесло куда-то назад. Пришлось останавливаться, спрыгивать с коляски и идти искать головной убор в сгущающихся сумерках. Посмеиваясь, потирая лоб, Гюнтер вновь уселся на сиденье.

— Ну что — поедем, или будешь продолжать драться? — обратился он к женщине, поглядывая — а ну как и впрямь еще прилетит?

— Вот же… Сопляк! Наглый, развратный сопляк! — шипела сквозь зубы тетушка, потом, сменив тон, с досадой простонала, — Еще и руку отбила! Лоб у тебя чугунный, вредный гаденыш!

— Ну, Сюзи… Ну, перестань дуться. Дай свою прелестную ручку, и я ее подлечу, — несмотря на некоторое сопротивление, парень все же добыл то, что хотел, и ласково погладил ее, приговаривая, переиначивая на английский манер:

— У собаки — боли, у кошки — боли, у мышки боли, а у Сюзи — заживи!

— Ах, ты же… Он еще и издевается, нахал! — фыркнула женщина и вырвала излеченное из его рук.

— Чего это я издеваюсь? Я тебе помочь хочу, вот — наговор индейский шептал…

— Точно наговор, а не бессмыслица какая-нибудь? — с подозрением прищурила глазки женщина.

— Да точно, точно…

Тетушка немного успокоилась и с досадой произнесла:

— Вот же гад какой растет, самый настоящий гад! Но кто тебе дал это чудесную способность — исцелять людей?

— Кто, кто… Известно — кто! Господь наш, Всемилостивый и Всемогущий! — подчеркнуто убежденно кивнул Гюнтер.

— Х-м-м… А я вот сомневаюсь! — покачала головой Сюзи, — Может, права матушка, когда говорит, что это у тебя от Лукавого? И развратен ты, как Нечистый, и на женщин так действуешь… Тебе пятнадцать лет, Кид, а… А ведешь ты себя так, как не каждый взрослый мужчина.

— Сюзи… — начал было Гюнтер.

Но она опять взъярилась:

— Я говорила: не называй меня так! Я тебе не подружка какая-нибудь! Нашел себе — Сюзи.

— Успокойся, тетушка. Не дай бог, кто-то рядом случится, а мы в потемках и не заметим. Невесть что могут подумать!

Женщина еще немного попыхтела возмущено, но признала:

— Здесь ты прав: вдруг кто услышит. Но я тебя предупредила: никаких Сюзи.

— Странно… А мне припоминается, что ты говорила не называть тебя так только на людях. Но вокруг же — никого, вроде бы…

— Ах, ты… Еще он вспомнил! — и тетушка вновь применила «меры физического воздействия к несовершеннолетнему».

Осыпаемый ударами… Надо признать — не такими уж и сильными! По плечам, рукам и прочему… Гюнтер старался уклоняться, насколько это было возможно, и хихикать как можно тише. Но потом ему это надоело, особенно когда парочка ударов достигла все-таки его головы.

«Блин! Вот по уху — было больно!».

Развернувшись всем телом к женщине, он перехватил ее руки: сначала одну, потом — другую, навис над нею и, наклонив голову, впился поцелуем ей в губы. Поцелуй был довольно продолжителен. Настолько, что старый мерин, влекущий коляску, остановился на дороге, не ощущая поводьев.

— Все! Все, хватит! — наконец вырвалась из его объятий женщина, — Совсем уже ополоумел. А если и правда кто увидит?

И опять они помолчали какое-то время. При скудном свете луны Кид с удовлетворением заметил, как улыбается женщина, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под чепца.

— Ты чего? — не понял он.

— Чего, чего… Еще и целуется, нахал, как… Вот где ты мог такому научиться? Не с Кейт же, правда? Та и сама-то… Ну, что она могла уметь, до того, как…

— Ты же сама сказала, что меня Лукавый всему научил.

— М-да? Ну если так, то понятно.

— Ладно… Хотя, ни хрена не ладно! — возмутился Гюнтер.

— Не выражайся, Кидди! — скорее просто по привычке сделала замечание тетя, — Ты сейчас о чем?

— Да я никак не могу взять в толк — как мне к тебе обращаться? Тетушка, Сюзанна, Сюзи?

Она вздохнула:

— Ладно. Но при всех — только тетушка, и никак иначе. Понял?

Гюнтер угукнул.

«Но все же… Где Кейтрин успела стакнуться с этим… Вилли, мать его!».

Сюзанна пояснила:

— Да они же учились в одно время, в одной школе. Потом Вилли уехал в Пенсильванию, отучился там в колледже.

— Они же не местные, не так ли? — попытался хоть что-то вспомнить Кид.

— Да. Его отца лет семь назад назначили сюда управляющим. Вот и Вилли, приехав к отцу, здесь и учился. А сейчас… Приехал после колледжа, случайно встретились в городе с Кейт. Ну и… Ну, согласись сам — замечательная же партия для Кейти!

И снова короткое «угу».

— Х-м-м… Помолвка, значит. А свадьба когда?

— Они оба не хотят долго тянуть. Осенью после сбора урожая.

— А жить где будут? — продолжал Гюнтер, скорее уже — из вежливости.

— А вот здесь еще ничего не понятно. Отец его предлагает Вилли пойти к нему на фабрику инженером, но и там, в Пенсильвании, у их родственников есть несколько угольных шахт. Пусть сам думает.

— Ладно. Ты меня извини, чего-то я и впрямь некстати взбрыкнул. Если посудить здраво, то я рад за Кейт.

— Ну вот, хоть головой думать начал! — улыбнулась тетушка.

— А что еще у вас за новости? — Гюнтер вновь достал портсигар.

Сюзанна нахмурилась:

— Матушка заболела. Сильно. В последнее время уж и с кровати не встает.

— Давно болеет?

— Да вскорости как ты уехал, так и слегла.

— Доктор был?

Не сказать было, чтобы Кид сильно уж расстроился при известии о болезни бабки Гретты, но все же родственница.

— Был. Развел руками, говорит — это старость, что здесь можно сделать?

— Так, может, я…

— Да она даже думать о том не хочет. Я ведь ей предлагала, а она… Чуть не самим дьяволом тебя считает. Даже старую индианку прогнала, когда я попросила ту прийти. Может, какие травы помогли бы.

«М-да… А что здесь скажешь? Вредная, вздорная бабка. Если бы я ее полечил, глядишь, и прожила бы еще год, а то и два!».

Но долго молчать, переживая за здоровье матушки, Сюзанна не смогла:

— Ну а ты как съездил? Кроме того, что развлекался со шлюхами в вертепах, — снова пихнула его под бок тетя, — Кстати! Я не могу понять, как тебе не страшно — а ну как заразишься от них какой-нибудь гадостью?

— Видишь ли, дорогая…

— Вот я уже и дорогая! — притворно возмутилась женщина, — Ты снова теряешь границы, Гюнтер.

— Ничего я не теряю, — отмахнулся от наветов парень, — А всякую заразу я вижу сразу и четко. Так что — нет, не боюсь.

Сюзанна вздохнула:

— Кто бы мог подумать, что я буду обсуждать такое со своим племянником.

Кид покосился на женщину, прикусив губу.

— И не смотри на меня так! — возмутилась Сюзи, — Я все прекрасно помню. Это вообще — как наваждение какое-то. И тогда, и сейчас. Меня при одном воспоминании в жар бросает — как я могла?! Я вообще не могу с тобой нормально разговаривать. Может, и правда — есть в тебе что-то дьявольское? Когда я смотрю на тебя, то вижу мальчишку, пусть и изрядно вытянувшегося в последнее время. А когда разговариваю… Чувствую себя молоденькой девчонкой, а ты, как будто — взрослый мужчина.

Помолчав немного, тетушка поинтересовалась:

— Тебе хоть заплатили там, как лекарю? Или расплачивались лишь…

Сюзи фыркнула и отвернулась.

— Ну почему же? Заплатили и неплохо. Я им еще амулеты продал.

— Какие амулеты? — а вот любопытство тетушке было не чуждо.

«Как, впрочем, любой женщине!».

— Я придумал, как вливать свою силу в украшения. Вешаешь такой кулончик на цепочке на пояс, поближе к чреслам и не боишься ничего: ни нежелательной беременности, ни дурных болезней.

Женщина, широко раскрыв глаза, молча уставилась на Гюнтера.

«Х-м-м… А вот так, в лунном свете, она особенно красива. Без преувеличения! Этот серебристый свет как будто «съедает» прожитые ей годы, и она становится моложе лет… Да лет на тридцать выглядит сейчас! При свете дня — интересная зрелая женщина со следами былой красоты. Хотя нет… Вполне еще красивая, но — возраст. Здесь вообще женщины рано стареют: чуть за тридцать, пусть будет — тридцать пять, и уже выглядят лет на пятьдесят в нашей реальности. А Сюзанна… Молодец она, пусть и жизнь на ферме нелегка и полна всяческой физической работы, да и ухаживать за собой женщины не могут и не умеют. Ну, кроме аристократок! А тетушка… Ох, какая фемина!».

— Сюзи! Отомри! — рискованно пошутил он, нарываясь на очередную оплеуху.

Но женщина как будто пропустила шутку мимо ушей:

— Кидди… Ты дурак, что ли? Ты не понимаешь, что это значит? Для женщины… Это же… Возможность… Ах, какая возможность…

Эмоции явно переполняли тетю. Она даже потребовала у Гюнтера пахитоску и задумчиво курила, не забывая поглядывать на него.

— Ты часто куришь? — спросил парень просто для того, чтобы не молчать.

— Часто ли я курю? Нет, нечасто. Возможности нет. Да и необходимости такой — тоже! — Сюзанна снова задумчиво уставилась на него, — Ты, мелкий засранец, даже не понимаешь, что это значит для женщины: иметь возможность планировать зачатие. Про разные дурные болезни вообще не говорю: даже приличная женщина не застрахована от этого. Уж муж-то не преминет где-нибудь спутаться со шлюхами, а те — чуть не каждая вторая чем-нибудь, да болеет.

«Ну да, с медициной сейчас как-то совсем печально. Да и с санитарией тоже. Каждые роды — это даже не лотерея, «повезет-не повезет». Даже по нашему местному доктору, если судить… Уж руки тот моет только по утрам, когда умывается, засранец. Если вообще — умывается!».

Гюнтер, то есть именно Плехов, как-то пропустил мимо своего понимания, что все Майеры, все, как на подбор — с чистыми лицами. А это здесь и сейчас — далеко не норма! Хорошо, если не половина окружающих носит на себе отметины перенесенной оспы. По-разному: от нескольких небольших, почти незаметных «рытвин» до такого обезображенного лица, что Фредди Крюгер завистливо сопит в две дырочки, притаившись в уголке с сигаретой. Куда там будущему президенту «незалежной» Украины! И здесь опять же — стоит сказать спасибо деду Карлу! Воспитанный «прусской военщиной» старший Майер в свое время буквально плетью заставил всех без исключения сделать прививки. Еще и по этой причине женщины семьи Майеров считаются красавицами: ну конечно, в сравнении-то с другими, на лицах которых черти горох молотили!

Вернула его из размышлений все та же Сюзанна:

— Дорого обходится этот амулет?

— Что? Ах, вот ты о чем! Да нет, совсем недорого. Ну, сама представь: стоимость небольшого, с ноготь пальца, кулончика, цепочка, чтобы повесить его на пояс… А силой его залить…

Кид пожал плечами:

— Можно делать из серебра, можно из золота. Да хоть медный или бронзовый!

Тетушка судорожно вздохнула:

— Кидди… Это же золотое дно! Ты просто не представляешь… Ах, какой ты все-таки дурачок! Да, в общем, все вы, мужчины одинаково безмозглы. А ты этим шлюхам за сколько продавал?

— О! — засмеялся Гюнтер, вспомнив, как он торговался с хозяйкой заведения, — Ты даже не представляешь, какой бой мне пришлось выдержать с мадам Корнелией. Это хозяйка заведения.

— Могу себе представить! — хмыкнула тетя, — Так все же — почем продавал?

— По двадцать пять долларов! — Кид решил не выдавать всех договоренностей с хозяйкой борделя.

Сюзанна всплеснула руками:

— По двадцать пять долларов?! Точно, дурак! — потом, подумав, немного снизила накал возмущения, — Для рабыни, ну или для женщины-простушки с фермы это, конечно, деньги. И деньги немалые. Но все равно… Иметь уверенность… А сколько он действует, этот амулет?

Кид пожал плечами:

— Месяца три, даже четыре — точно. Дальше не могу сказать, не уверен. Просто опыта наблюдений нет.

— Х-м-м… Ну, даже три-четыре месяца спокойной жизни — это очень хорошо! — пробормотала тетушка в раздумьях, потом решилась:

— Знаешь, Кидди… Давай я тебе помогу! Я сама найду тебе покупательниц. И они будут покупать дороже.

— Деньги пополам? — усмехнулся Гюнтер.

Тетя враз превратилась в «лису Алису»:

— Ну, Кидди… Ты же понимаешь, что и мне деньги тоже очень нужны. Вот, к примеру, для Кейт нужно подготовить приданое. Невместно нам, Майерам, отпускать девочку в новую жизнь в одном платье. А там, кроме одежды, столько всего потребуется…

Гюнтер с удовольствием глядел на тетушку.

— Ты чего, Кидди? — не поняла она.

— Ты такая красивая сейчас, Сюзи…

Женщина чуть улыбнулась, но постаралась спрятать улыбку, поправила кокетливо чепчик и волосы под ним, «стрельнула» глазками: как, понравилась?

— Очень красивая! — кивнул Кид, и чуть «опустил» разулыбавшуюся родственницу, — Я не против помощи родным. Тем более — тебе и Кейт. Но… Сюзи! Я полагаю, что ты, в свою очередь, не обделишь меня своим вниманием?

Женщина поджала губки возмущенно… Якобы возмущенно — так показалось парню, и фыркнула:

— Какой же ты развратник, Кидди! Такой юный, а уже…

Он придержал поводья, развернулся к женщине и, приобняв одной рукой, поцеловал. И вот сейчас… Сейчас поцелуй был обоюдный.

«М-да… Аж воспрянуло все! Да как резко?! Как будто и усталость вся вмиг улетучилась!».

Рука сама собой отпустила поводья и принялась перебирать подол платья, задирая его.

— Ты с ума сошел, Гюнтер! — отстранившись от него, возмущенно воскликнула Сюзанна, — Вот так… На дороге? Вот еще! Даже думать не смей! Прекрати, я тебе сказала! Да что же такое… Ты с ума сошел, мальчишка?!

Отпихнув его, она, отдуваясь, пробормотала:

— Да и несет от тебя… Нужно же хотя бы помыться… С дороги-то…

И вот это враз остудило парня.

«М-да… Она права, не время и не место! Но вот сдается мне: как бы «динамо» тетушка не включила!».

— Ладно, Сюзи… Извини. Я подожду более подходящего момента, — усмехнувшись, он добавил, — Но красавица… Не советую играть со мной!

Удивленно приподняв бровь, тетя протянула:

— Ишь ты… Какой умный. Нет, ну как же быстро ты повзрослел, Гюнтер.

Они поехали дальше. Помолчав, оправив чуть сбившийся туалет, тетушка кокетливо спросила:

— Скажи, Кидди… А тебя разве не останавливает то, что я твоя тетя? И что мне столько лет?

— Я вижу перед собой красивую женщину, прежде всего. Красивую, умную женщину. С которой мне интересно даже просто общаться.

— Х-м-м… Но есть же девушки. Почему бы тебе не обратить внимание на… Ту же Гленну!

«А я и так обратил на нее внимание, ха-ха! И дальше намерен продолжить наше с ней общение. Но тебе это знать ни к чему!».

— И вот еще, Гюнтер… Если уж мы дошли до всего… Такого… — тетушка пошевелила пальцами, — Я требую… Слышишь? Я буквально требую, чтобы ты даже не смотрел в сторону Марты!

— Вот уж… Нет, Марта — красивая девчонка, я не спорю. Но она именно девчонка. А мне интересно общаться с тобой. И если ты не станешь водить меня за нос… Можешь быть спокойна по поводу Марты.

В молчании они проехали довольно долго. Однако Сюзанна все время о чем-то раздумывала, а потом не выдержала:

— Знаешь… Я почти смирилась с мыслью… Но, согласись, все это неправильно! Я твоя тетка, ты мой юный племянник. Это… Это совсем нехорошо!

— Х-м-м… А разве у юношей не бывает взрослых и опытных любовниц? — парировал Кид.

— Но, Кидди… Тетя и племянник! — возмутилась она.

— И такое бывает! — кивнул Гюнтер, и так глубокомысленно у него это получилось, так по-стариковски, что Сюзанна не выдержала и расхохоталась:

— Ох, не могу… Ты иногда так нелеп…

Почувствовав, что Гюнтеру не понравилось последнее, она поправилась:

— Нелеп — здесь я имею в виду бросающееся в глаза несоответствие твоего вида твоим словам. Не более того. А так ты у меня… Очень симпатичный мальчишка. Очень! И года через три, четыре ты будешь вообще красавчик.

При этом она так сжала рукой его бедро, что парня вновь кинуло в жар.

— Все-все-все, Гюнтер! — засмеялась она, — Вон уже и ферма показалась. Все! Успокойся. И помни: «тетушка» и никак иначе!

Его встретили как давно ожидаемого любимого внука и брата. Марта была явно рада Гюнтеру, щебетала и улыбалась; дед Карл был немногословен и подчеркнуто сердит, но видно было, видно, что и он рад. Генрих, улыбаясь, отрапортовал, что вода в мыльне почти нагрелась и можно уже мыться. И даже дед Иоганн с дядькой Рудольфом вышли на кухню, чтобы пожать руку племяннику.

— Все. Все, я сказал! — буркнул дед Карл, — Топайте с Генрихом, управьтесь с лошадьми. Потом иди мойся, а то и впрямь… Несет от тебя изрядно. Марта! Разогрей ему то, что осталось с ужина.

Хлопоты, когда приезжаешь домой, они такие — очень приятные, теплые и совсем необременительные. В конюшне, а потом и в мыльне, Генрих все расспрашивал и расспрашивал Кида обо всем: куда ездил, что видел, с кем общался. Рассказывая о своем путешествии, Гюнтер умолчал о стычке с бандитами. А он уже по-другому и не называл случившееся. Но брат был внимательным:

— А вот эта отметина на плече… Ее раньше не было! — немного обиженно протянул Генрих.

— Брат… Я обязательно расскажу обо всем поподробнее. Но не сейчас. Устал очень! Мне бы помыться, перекусить и упасть на кровать. Знаешь, сколько раз я вспоминал о своей кровати за эти два месяца? Эгей! Поверь мне, брат, ночевки в лесу под кустами, да когда они не одну или две ночи, а постоянно — это не тот комфорт, о котором можно мечтать. Так что — завтра, все завтра! Так деду и скажи. И еще… Не нужно всем знать, что я расскажу, договорились?

Генрих немного надулся, помолчал, но быстро воспрянув, принялся рассказывать, что случилось на ферме за эти месяцы. А Гюнтер, поглядывая на брата, с неудовольствием подумал:

«А ведь он обижен, Генрих-то! Обижен на меня: на мою такую приключенческую жизнь, за все эти стычки и перестрелки, за мои знакомства. Даже за мою одежду, снаряжение — тоже обижен. И уж тем более — за мое оружие. Здесь оружие — это признак статуса. А ведь он старший, вынужден завидовать младшему. Так и до полного разрыва родственных отношений можно доиграться.

Блин! А я даже о подарке ему не задумался. Вот же осел! Обязательно нужно будет съездить в город, там в оружейной лавке я видел «Ремингтон», только не такой, как мои, простые и рабочие, а явно попафоснее: отлично завороненный ствол, костяные накладки на рукоять, какие-то узоры по стволу. Вот такой ему и подарить.

И вот что еще… Он наверняка еще девственник. И это тоже проблема. Прежде всего, для наших отношений. Чтобы не вгонять брата в комплексы, нужно этот вопрос как-то решить. Нет, не тетушка, конечно же! Это только моя любимая тетушка и ничья более. И даже не Гленна. Хотя… Вот она-то, эта девчонка, как раз-таки и не спросит, если чего-то решит. Здесь надо думать!».

После помывки — до скрипа кожи, переодевшись в чистое, Гюнтер почувствовал себя в раю.

«Сейчас еще пожрать повкуснее — и о чем еще мечтать? Вот еще: сколько раз я вспоминал о домашней еде? Хлебая тот то ли суп, то ли рагу, то ли кулеш, приготовленный на костре. В-о-о-т… Сейчас-то мы требушок и набьем всякими вкусностями. Хотя… Есть, о чем еще мечтать, есть! Или правильнее будет — о ком?».

Солнце, так часто досаждавшее ему ранее, опять светило из окна прямо на подушку, мешая сну, как будто специально вознамерилось разбудить Гюнтера пораньше. Но сейчас оно воспринималось как свое, ласковое, игривое, родное. Кид сморщил физиономию, почесал нос и чихнул. Потянулся всем телом…

«И-э-э-х-х! Хорошо-то как!».

Откинул одеяло в сторону.

«Ну да, ну да… Ты тоже проснулся, да? Кто бы ожидал иного. Стоило лишь вернуться домой, смыть с себя грязь дорог, поесть вкусно и поспать вволю — и вот он, результат. Молодое, даже юное тело — это, конечно, здорово, но и определенные неудобства имеются. Ноги под утро мерзнут, к примеру. А еще и разговор этот, с тетушкой. Сейчас стоит только мысли в голове мелькнуть — бам-с! Готов результат. Точнее, просто — готов! А вот результат — когда он еще воспоследует?».

Услышав быстрые шаги в коридоре, Кид в последний момент успел вновь накинуть одеяло — к чему Генриху видеть это… «непотребство»? Вроде бы и естественно, физиологически понятно, но почему-то считается стыдным.

Почему именно Генрих? Ну а кто еще? Дед, тот шагает тяжело, основательно, неторопливо. Если бы эта была Марта, то шажочки были бы легкие, почти неслышимые. Вот с Мартой был бы еще больший конфуз! Но… В последнее время сестра уже не врывается в спальню Гюнтера, как раньше, стучится сначала, ожидает секунд несколько, давая возможность Киду приготовиться. Либо девчонка сама повзрослела, поняла что-то, либо ее Сюзанна проинструктировала.

— Ты уже проснулся, Кидди? — «ну вот, все правильно — Генрих!».

— Угу… — позевывая, вновь потянулся парень.

— Вставай тогда. Времени уже много. И так тебе дали поспать подольше, дед уже ворчит.

— А где этот старый ворчун? — лениво поинтересовался Гюнтер.

— С ирландцами в кузне. Там Бьорк с Лиамом что-то мудрят с косилкой, готовят к сенокосу. Ты не забыл, что еще пару дней и нужно будет косить на верхних лугах? — брат выглядел довольным и веселым.

— Ага… То есть, у нас с тобой есть время, да?

— Ты о чем сейчас, Кид? — озадачился Генрих.

— Хватай учебные сабли, амуницию, пошли клинками позвеним! — рывком сев в кровати, предложил Гюнтер, — Разомнемся перед завтраком.

— У-у-у… — прогудел недовольно старший брат.

— Ничего, ничего… В здоровом теле — здоровый дух, как говорили совсем древние греки!

И все-таки брат Кида был не вояка, неинтересно ему такое. Генрих все больше становился спокойным, основательным фермером. Вот поработать на ферме, и неважно, где именно: в конюшне ли, на полях, на сенокосе — всегда пожалуйста! Пострелять из карабина или револьверов? Ну-у-у… Под настроение — да, а так — нет. Не фанатеет Генрих от всего этого.

«Хороший он все же парень, этот Генрих Майер. Основательный по-немецки, рассудительный, серьезный. Надежный. Не то, что мы с Паулем: балбесы, повесы, распиздяи!».

Они устроились прямо во дворе. Натянув кожаные кирасы прямо на нижние рубахи, надев каски…

— Ан гард! — скомандовал Гюнтер.

Генрих заученно кивнул и чуть повел руками в стороны, подтверждая готовность.

— Эт-ву прэ? — снова подал голос Кид.

— Уи! — отсалютовал ему саблей Генрих.

— Алле! — и клинки зазвенели.

«Ах, как мне нравится этот звон! И пусть это небоевые клинки, у тех звон куда более мелодичный и правильный, но и так… Здорово же!».

Гюнтеру сейчас все нравилось: это утро, свежее, солнечное, пока не перешедшее в знойный день; брат, сосредоточенный и настойчивый — не так уж часто Генрих с таким настроением выходит на учебный поединок; сабли эти, пусть и учебные; старая, пропахшая потом амуниция. Как же хорошо-то, а?

«А всего-то — вернулся домой после довольно непродолжительного отсутствия!» — подтрунивал над собой Кид.

Дед Карл выглянул из кузницы, видно, хотел заругаться, но посмотрев внимательно: внуки все же делом занимаются, а не «казенку правят». Делом в понимании деда: все, что связано с воинской службой. Занятие с саблями — это одно из самых важных дел. Посмотрел Карл, кивнул себе, буркнул что-то под нос и снова скрылся в кузнице.

Гюнтер краем глаза видел, как возле угла дома замерла, вся во внимании, Марта. Нравится такое девчонке — красиво фехтуют братья. А Кид задумался…

Вчера вечером за столом собралась семья. Не в полном составе, конечно: лишь дед Карл, Генрих, за компанию помывшийся с братом, и тетушка с Мартой. Гюнтер рассказывал, как съездил в соседний штат, не все, само собой. Но дед, видимо, понял, что полный отчет внук даст позже, наедине. Кид много шутил, родные смеялись. В общем, душевно посидели, пусть и недолго. Он был рад встрече с близкими, и радость его росла оттого, что парень видел: и ему тоже рады. Ну и поел Гюнтер от души: приготовленное в доме Майеров, как всегда, было на высоте.

Задумавшись, Гюнтер ушел в оборону. Генрих же, почувствовав слабину, постоянно усиливал натиск: давно уже ему не удавалось вот так теснить брата, казалось — еще чуть-чуть и он задаст младшему трепку. Но…

«Фух! Хорошо разогрелись, и в животе уже явственно заурчало. Пора заканчивать!».

— Дзынь-дзынь-дзынь! — парировав пару ударов Генриха, Кид перешел в атаку, поймал брата на финт, и…

— Тук! — сабля несильно ударила по шлему старшего.

— Тук! — удар пришелся по плечу.

— Ших-с! — и сабля прошлась лезвием поперек кирасы Генриха.

— Хальт! — скомандовал Кид.

— Твою мать! — брат, стянув, в сердцах бросил шлем наземь, — Как так?! Я ведь вел всю схватку!

— Ты хорошо бился, брат. Правда — хорошо. Но очень уж упорядоченно, все, как учил дед. Все удары, уводы и финты — все из заученного ранее. Но я же тоже все это знаю. И все связки можно предугадать наперед, они у тебя наработаны давно. Был бы другой человек, который тебя не знает, возможно, ты бы и добился победы.

— А ты…

— А я вплетаю в рисунок боя что-то новое, из тех ударов и связок, которые ты еще не видел. Импровизация, брат, импровизация! Ладно, не дуйся, Хайни. Пойдём кофе пить!

Наскоро обмывшись над бочкой с водой, они отправились на кухню. Здесь всем командовала тетушка Сюзанна. "Заправлялись" парни плотно: пить кофе — это только так говорилось. Бигус с копченой свининой, яичница с ветчиной, а вот потом… Потом можно уже и кофе попить с гренками. С джемом, конечно же!

Заглянул дед, посмотрел на все хмуро, из-под бровей:

— Заканчивайте завтрак и пройдите ко мне в комнату. Жду.

«Ну прямо — истинный спартанец, из области Лаконика. Коротко, ясно, не растекаясь по древу!».

В комнате деда братья расположились у стола, на стульях.

— Ну, о чем ты вчера умолчал? — уставился Карл своими выцветшими глазами.

Гюнтер вздохнул, почесал затылок: «С чего начать?». Как будто прочитав его мысли, дед спросил:

— И чего ты задержался там, в Ноксвилле, если десяток вернулся домой?

— Дед, я зарабатывал деньги.

— Вот как? И как же ты их зарабатывал? — усмехнулся Карл.

— Ну-у-у… Я лечил людей. Как умею.

— Ты погляди на него: лекарь нашелся! Думаешь, я не знаю, что любой городской доктор нарабатывает клиентов годами. Пока не покажет свои умения и знания людям — будет перебиваться на горбушке черствого хлеба с кружкой пива! — сарказм переполнял Карла.

— Ну, там были люди. Довольно много. И они платили неплохо.

— Там — это где? Где ты нашел сразу многих, кто готов платить? — все еще сомневался дед.

— Дед… Ты только не ругайся, ладно? — дождавшись кивка старика, Кид признался, — В борделе, дед. Сразу много людей, готовых платить. В борделе.

Гюнтер покосился на опешившего брата, на удивленного Карла, смущенно почесал нос.

— Ха-ха-ха-ха! — раскатисто захохотал старик, — Так ты лечил шлюх?! Вот же прохиндей! Ну, выжига! Нет, ты посмотри на него, Хайни — это молокосос лечил шлюх. И как — понравилось?

— Ну, в общем-то — да! — кивнул Кид.

— Ага. И они тебе заплатили? И сколько, если не секрет? — все же Карл не совсем верил словам внука, весь лучился насмешкой.

— Помнишь, я говорил тебе, что отдам тебе вдесятеро? Когда ты дал мне деньги на оружие? Напомни мне, сколько я тебе уже отдал? — насупился, обиженный недоверием, парень.

— Сначала двести и потом мне передали еще сто семьдесят, — дед стал серьезен: дело касалось денег, не хухры-мухры!

— То есть, я тебе должен еще сто тридцать долларов, не так ли? Вот, здесь сто пятьдесят! — выложил стопку банкнот на стол Гюнтер.

— Х-м-м… — дед задумчиво уставился на доллары.

Генрих вообще все это время молчал, только эмоции менялись на лице.

— Да уж… Видно не то ремесло я выбрал в молодости, — пробормотал Карл, — нужно было подаваться в хуренвайбели.

«Твою-то мать! У меня же где-то на вокзале в Кристиансбурге посылка лежит! Память отшибло, что ли? Ну, блин… Надо срочно ехать в город, а то «затрут» там посылочку и хрен моим женщинам, а не подарков!».

— Дед! Мне в город нужно… — пользуясь моментом, решил отпроситься Кид.

— А? В город? — дед откашлялся и спросил:

— А на кой черт тебе туда? Не наездился по округе, что ли?

— Я в Ноксвилле нашим женщинам подарков накупил: ткани разной, мыло там, прочие… гребешки. Отправил сюда почтовым вагоном, получить надо бы.

Дед хмыкнул неопределенно, и также неопределенно уставился на внука.

— Только мне и Генрих в помощь нужен! — решил дожимать Карла до конца Гюнтер.

— А он тебе зачем? — удивился дед.

— Ну-у-у… Там ящик не самый легкий, да и еще кое-чего купить надо.

— Разбогател, значит? — насмешливо протянул старик, — Ну-ну… Так все деньги и спустишь. Нет бы что нужное купить!

— А что нам нужно? — поинтересовался Гюнтер.

Дед немного смутился, а потом признался:

— Я бы еще жеребца купил, хорошего, на племя. Раз уж Кайзера тебе отдал.

Кид открестился:

— Нет, дед. Пока у меня таких денег нет. Хороший-то — долларов двести стоит, не так ли? У меня столько не осталось. Давай подождем: выпадет удача — еще денег заработаю.

— Удача… Удача — дело такое: то ли выпадет, а то ли нет. Х-м-м… Двести… Думаю, не меньше двухсот пятидесяти, а то и трехсот! — пробубнил Карл.

«Это что же за чистокровного жеребца он собрался покупать?» — удивился про себя Гюнтер.

— Ты, дед, не на «англичанина» ли замахнулся?

— Ну так… Если на племя брать, то зачем покупать заведомую «заваль»? Ладно… То дело будущего. А пока… Это хорошо, что ты деньги привез. Теперь уж будет, о чем с Вилли разговаривать. Ладно! Поезжайте в город, сегодня день все одно для работы пропал. Но чтобы без задержек назад!

«Вилли? Это какой же — Вилли? Не суженый ли Кейтрин? Если он — при чём здесь деньги? На приданное? Кстати, а ведь я совсем не знаю — а что здесь в приданное положено давать?».

Но не успели парни подняться со стульев, как дед рявкнул:

— А ну-ка — сидеть!

И когда удивленные внуки уселись назад, старик с досадой протянул:

— Что ты мне голову морочишь, Гюнтер?! Что еще в поездке было?

Гюнтер сморщился, почесал затылок, потом потер нос и признался:

— Так это… Ограбить меня пытались.

— Вот как! — удивился Карл, Генрих, впрочем, тоже, — И что же?

Кид отвел взгляд от хмурого деда и уставился в угол, где под самым потолком небольшой паучок сейчас вовсю обустраивал ловушку:

— Ну так это… Не ограбили, значит.

Повисло молчание, а потом старик вновь взревел:

— Я тебя что — за язык тянуть должен?! А ну — быстро вываливай, что там произошло? Отчего твой десятник, вместе с капитаном, как ошпаренные в Ноксвилл умелись?

— Не в Ноксвилл, дед. В Абингдон всего лишь.

— Тьфу ты, дьявол! Я сейчас возьму плеть и выпорю тебя, как маленького, рейнджер сраный! Говори, как на духу — чего еще натворил?! — вот сейчас Карл разозлился не на шутку.

— Дед, да ничего особенного. Честно! И вообще, говорю же, они ограбить меня хотели. Сами первые начали. Вот…

Карл вздохнул глубоко, медленно выпустил воздух:

— Гюнтер, черт тебя побери… Генрих! Принеси из конюшни мою плеть.

— Дед-дед-дед! — затараторил Кид, решив, что включить дурака не вышло, — Ну ничего же такого! Еду себе, еду… А здесь эти двое! Говорят, дескать, мы рейнджеры округа Вашингтон. А один… Оружие, говорит, бросай на землю. А сам — дробовик из ольстры и на меня наставил! Ну, думаю, какого хрена эти местные рейнджеры такие дерзкие? Как это — оружие на землю? Ну и…

— Что — ну и? — не вынес «мхатовской паузы» дед.

— Ну я, значит… Это… Обоих. Того…

— Ты чего — убил их, что ли? — тихо переспросил Карл.

— Ну! — шмыгнув носом, понурился Кид.

Переглянувшись с ошалелым Генрихом, дед подвел итог невнятному бормотанию внука:

— Так… То есть, ты убил двоих местных рейнджеров. Так?

— Да.

Карл, не торопясь, набил трубку, раскурил ее, затянулся пару раз и повторил:

— Ты убил двоих рейнджеров другого округа. И тебя не вздернули там, на месте? Ага. Потом Пулавски и капитан Джонсон унеслись в Абингдон. Но тебя все равно не повесили?

Парень пожал плечами:

— Ну, как видишь. Или ты думаешь, что меня все же повесили, но я повисел немного, мне быстро надоело, и я решил вернуться домой?

Гюнтер и сам не мог понять, что не дает ему рассказать деду все сразу и толком. То ли непонятное желание подурачиться, то ли смутная боязнь порки. А может, боялся за здоровье Карла — как на него все сразу вывалить? Он же старый уже, а ну как сердце не выдержит.

— Я тебя сейчас сам пришибу, мелкий ты засранец! — прошипел дед.

«Х-м-м… Мелкий? Да я выше его уже чуть не на голову!».

— Да все нормально, дед. Один из них признался, что они меня не первого грабить хотели. Сволочи! Уже стольких людей угробили!

— Кто признался? Один из них? Ты же их убил, как он мог признаться?

— Ну-у-у… Второго-то я не сразу убил. Вот он и рассказал, про грехи всякие.

— Сам рассказал? Вот просто — взял и рассказал, да? Покаяться решил, да? — сарказм Карла можно было нарезать пластами.

— Ну, не совсем. Я это… Спросил его и ножиком ему рану поковырял. Он и рассказал. И даже могилы мы потом нашли, тех убитых, кого они раньше ограбили.

Дед зыркнул на Кида из-под бровей и приказал Генриху:

— Иди коляску закладывай. С вами поеду, в Кристиансбург. С капитаном поговорю. А то… От этого полудурка толком ничего не добьешься. А ты, сраный койот, Кайзера не трогай, пусть отдыхает. Уже и бока впали, совсем загонял жеребца за это время.

Кид согласно кивнул.

— Дед! Может, я тогда двух меринов оседлаю, с Гюнтером верхом поедем. Чего мы с тобой в коляске тесниться будем? — предложил Генрих.

Карл согласно кивнул:

— Идите, собирайтесь. Чтобы через час все было готово!

Гюнтер с улыбкой погладил по шее гнедого мерина. Коняга был во всем хорош: умный, спокойный, покладистый. Не Кайзер, конечно, но здесь и сравнивать нечего: племенной жеребец-красавец и мерин, рабочая скотинка.

Дед, усевшись в коляску, недовольно бросил:

— Догоняйте! — и направил повозку к воротам на выезд.

Дождавшись брата, Кид вскочил в седло и рысцой последовал за стариком. Когда догнали Карла, поехали чуть позади, Генрих негромко спросил:

— Ты чего сразу все не рассказал толком. Чего-то мямлил, тянул… Придуривался, что ли?

— Да не придуривался я! — с досадой прошипел Гюнтер, помолчал и попробовал сформулировать мысль:

— Ну ты сам пойми… Получается, я убил двух людей. И при этом еще и пытал одного из бандитов. Сам посуди — приятно ли такое… И делать, и рассказывать об этом…

Генрих задумался, а потом поежился, передернул плечами, как от озноба:

— Да уж… Я сразу и не подумал. И как это, Кид?

— Да хреново, брат! Поначалу-то я в запале был, злой. А потом…

— Понятно… — протянул Генрих, — Да уж… Но ты же был прав, так же?

— Прав, не прав… Прав, конечно. Но вот мнение у людей… Какая репутация у меня может сложиться?

— Да, брат… Но ты и правда изменился.

Гюнтер промолчал. Через некоторое время Генрих, покосившись на едущего впереди деда, шепнул:

— А это… Кид! А как там… Ну, в борделе, а? — и, смутившись, отвернулся.

— Х-м-м… — «вот это уже совсем другая тема!», — Там хорошо, Генрих! Девки все — ух, огонь! Не все прямо писанные красавицы, но… Месяца через три, если у меня не получится раньше туда съездить, кто-то из них сюда приедет. Уговор у нас такой был. Вот тогда-то я тебя с ними и познакомлю!

Скабрезно усмехнувшись, Кид потянулся и ткнул кулаком в плечо Генриха. Тот довольно засмеялся, но сразу задумался:

— Так это, Кидди… Я же не ты, у меня лишних денег нет. Точнее, у меня вообще никаких денег нет. Те центы, что порой остаются после покупок… Так там слезы, а не деньги.

Гюнтер подмигнул озадаченному брату, засмеялся:

— Поверь, Хайни, я смогу договориться! Там у меня перманентный дисконт.

— Чего у тебя там? — не понял тот.

— Скидка, говорю, у меня там постоянная! — и оба парня расхохотались.

Полученный на вокзале ящик был немал. Гюнтер даже удивился:

«Вроде не казался таким большим. Это сколько же я всего напокупал?!».

Кое-как приладили его к задку коляски, под ворчание Карла.

— Так. Сейчас едем к капитану! — буркнул старик, — И чтобы ты, шельмец, был рядом!

Кид сморщился как от лимона:

— Дед… Это… Не думаю, что мистер Джонсон будет рад меня видеть. Чего-то он в последнее время ко мне… Говорит, что как увидит меня, так у него зубы ныть начинают от предчувствий нехороших. А Джо Пулавски жалуется, что у него сердце покалывает.

Карл крякнул, покачал головой:

— Это же какую репутацию ты себе сделал, говнюк? Да всего-то за каких-то несколько месяцев!

Гюнтер пожал плечами, скорчив придурковатый вид:

— А я что? Я же — ничего…

— Ладно! Ты говорил, что что-то еще купить хотел. Вот и проедьтесь по городу. Но чтобы через два часа были у мэрии, ясно?

Владелец оружейного магазина уже успел привыкнуть к частым визитам Гюнтера Майера. Не сказать, что Кид стал любимым клиентом, но постоянным — точно! Как уже говорилось, это не был именно оружейный магазин. Здесь вообще не было узкоспециализированных магазинов. «Сторэ», мать иху, американскую! И эти «сторэ» могли торговать всем, что закупал владелец: от конской упряжи и плугов с косилками до одежды и… Да, да! Презервативов!

Впрочем, продукты здесь тоже продавались, но больше такие — длительного хранения. Крупы разные, кофе в зернах и молотый, сахар, консервы — как в стеклянных, странных банках, больше похожих на несуразно толстые, широкие бутылки, так и в жестяных, толстенных, к которым прилагались «открывашки». «Открывашки», опять же, не привычные предметы из будущей реальности, а зубила или стамески.

«М-да… Попробуй-ка еще — открой эту консерву! Читал где-то, что был случай, когда люди умерли от голода, не сумев вскрыть имеющиеся у них разнообразные «жестянки»!».

Но оружие здесь все-таки было. И именно этот магазин имел наиболее обширный ассортимент.

Подойдя к прилавку, Гюнтер осмотрелся:

«Ага, вот оно! Именно что-то подобное я и хотел!».

— Смотри-ка, Генрих, какой интересный «Ремингтон». Вроде как у меня, но и другой! — позвал он брата.

— Да, Гюнтер! — поддакнул ему владелец лавки, — Это все тот же «Ремингтон», модель пятьдесят восьмого года. Но ствол короче на два дюйма и, как сам видишь, отделка не сравнить с той, что на твоих револьверах. Накладки на рукояти из слоновой кости, очень хорошее воронение. И заметь — воронение не только ствола, а всего револьвера!

Генрих уже с восхищением крутил обсуждаемую «цацку».

— А кобура к нему есть? — спросил Кид продавца.

— А как же?! Только здесь и кобура другая: так как револьвер, скажем так, больше городского типа, кобура к нему идет интересная! Во-первых, она открытого вида, во-вторых, она имеет кольца для разного подвеса. Ее можно разместить как на поясе, обычным образом, так… Вот видите — есть дополнительные ремни, они служат для крепления кобуры подмышкой. Говорят, такие револьверы и кобуры очень любят покупать всякие агенты: как «пинкертоновцы», так и агенты почтовые, а также железнодорожники. Банковские клерки тоже берут их охотно.

Слушая соловьем разливавшегося продавца, Гюнтер краем глаза поглядывал на брата и заметил, с каким сожалением тот положил револьвер на прилавок.

— Давайте-ка проверим — как этот револьвер входит в так рекламируемую вами кобуру! — предложил Кид.

Продавец продемонстрировал. Револьвер сидел в выделанной формованной коже как родной.

— Мне, как вашему постоянному клиенту, можно надеяться на хорошую скидку? — усмехнулся Гюнтер.

И они принялись отчаянно торговаться с владельцем лавки.

«Недешево, блин! Мои «рэмы» вышли куда дешевле, если считать каждый. Ну, чего не сделаешь для родного брата!».

Когда расчет был произведен, парень с хитрой ухмылкой посмотрел на Генриха и сказал:

— Ну что, брат… Вот тебе мой подарок! Пусть он послужит тебе хорошо и долго, чтобы еще твои внуки в будущем владели такой отличной вещью!

Потом был довольно долгий перерыв в покупках: на все эти эмоции, возгласы, споры и так далее. Брат сначала не поверил своим ушам, отчаянная радость вспыхнула в его глазах. Далее последовал довольно долгий период «отнекиваний», киваний на цену, причитаний, что «нет-нет!» и «очень дорого!», «мне не нужен такой дорогой подарок!».

«Ой! Как я все это не люблю, а?!».

— Бери, м-м-мать твою! — не выдержал, в конце концов, Гюнтер, — Иначе обижусь насмерть!

В итоге брат сентиментально посопел в плечо Кида. Владелец лавки тоже принял посильное участие: покачивал головой, улыбался, потом, достав необъятный платок из кармана, оглушительно высморкался в эту «простыню». Обнявшись, они еще постояли немного, после чего Гюнтер уставился в угол, где стоял непонятный агрегат.

— А это что у вас за аппарат такой? Никак передвижная, полевая гильотина? — ткнул он пальцем в непонятные железяки.

Продавец рассмеялся шутке, но все же объяснил:

— Это, Гюнтер, моя головная боль!

— М-да? Я как-то по-другому представлял головную боль, — усомнился парень.

— Видишь ли, Гюнтер, — принялся объяснять продавец, — Был я некоторое время назад в Ричмонде: по делам ездил, товар всякий закупал. Ну и зашел в один магазин… А там продавец-консультант от фирмы — ну такая бестия, ну такой выжига, что просто… Х-м-м… Вот и уговорил он меня купить эту железяку!

Слушая рассказ, Гюнтер все никак не мог сообразить — что напоминает ему это…

«Х-м-м… На что-то похоже, но вот на что? Ладно, послушаем дальше!».

Генрих все это время продолжал крутить свою новую игрушку. Кид даже забеспокоился, но вспомнил, что револьвер не заряжен, а процедура это не такая уж простая.

«Пусть играется!».

— Вы сказали — Нью-Йорк? — сморщился Гюнтер, — И что хорошего могут предложить эти янки? Я бы поверил, если бы производитель был из Англии, пусть — из Франции, но янки…

— А вот ты не прав, парень! — покачал пальцем рядом с его носом продавец, — Я и сам этих северян терпеть не могу, но все же стоит признать, что не весь товар у них откровенно негодный. Могут и они делать что-то путное!

Владелец лавки продолжил во всех подробностях описывать, как ему «впаривали» вот эту непонятную штуковину.

«Прямо — сага! Было бы пространство за прилавком побольше, эта опера точно перешла бы в балет. Экий он экспрессивный! Упс! Постой-ка…».

— Вы сказали — Зингер? — переспросил Кид.

— Ну да! Я же тебе и говорю — фабрика Зингера, в Нью-Йорке. Он уже лет восемь назад патент получил на эту свою швейную машинку. Есть несколько моделей. И вроде бы люди не жалуются, но… Те все же поменьше, попривычнее. А эта… Видишь ли, у нее ножной привод.

«Блин! Ну точно — «Зингер»! Швейная машинка «Зингер». У бабушки что-то подобное было, но все-таки не совсем то. Хотя, что я хочу: та машинка была выпущена, дай бог, если в начале двадцатого века. Производство отлажено, косяки «новинки» устранены. А этот… Антиквариат, блин! Получится ли с ней совладать? Вот будет подарочек женщинам: привести и не суметь довести до ума. Враг народа, однозначно! Х-м-м… Но ведь какой подарок, а?! Всем подаркам подарок!».

В раздумьях Гюнтер почесал всюду. Он чесал нос, чесал затылок… Лоб — тоже чесал. Даже задни… Пардон! Даже ягодицы, позабыв приличия, почесал. Опомнился лишь тогда, когда правая рука потянулась к гульфику.

— Х-м-м… Нет, я все понимаю, уважаемый мистер Клеменс. Только у меня вопрос: я-то здесь при чём? — наконец начал выбираться из дебрей раздумий Кид.

Но владелец лавки был купцом опытным, давнишним и интерес парня просчитал на раз-два. К тому же он был местным и знал состав семьи Майеров. О том, что у них там, на ферме имеются женщины, тоже знал. А составить логическую цепочку: женщины — нитки — иголки — шитье… Не нужно быть семи пядей во лбу.

«И то, что Майеры — фермеры крепкие, то есть денежка у них водится, этот прохиндей тоже знает!».

— Так сколько, вы говорите, стоит эта сноповязалка? — прервал очередную арию Кид.

Ответ привел Гюнтера в полную растерянность.

— Сколько-сколько? Восемьдесят долларов?! — опешил парень.

И даже Генрих прекратил играть, переспросив:

— Что стоит восемьдесят долларов?

— Вот эта вот… То ли гильотина, то ли сноповязалка! — ткнул пальцем Гюнтер, всей своей физиономией выказывая крайнюю степень омерзения.

— Да? — удивился Генрих, — А что она делает? Извините, я прослушал.

— Она швейная машинка! — с возмущением воскликнул Кид, — И она стоит восемьдесят долларов!

— Охренеть! — пробормотал брат, — Есть же сумасшедшие, которые покупают какой-то хлам за такие деньги.

Бестактность Генриха по отношению к владельцу лавки была, вообще-то, простительна: парень вынырнул из блаженства обладания новой игрушкой, вякнул, не подумав, и снова ушел в игру и созерцание своей «прелести».

— Простите его, мистер Клеменс, сами видите — человек ушел в себя. Как гласит Писание: «ибо не ведает, что творит!», — постарался объясниться с лавочником Гюнтер.

«Мне еще не раз сюда заходить, зачем ссориться с хозяином?».

Но, видимо, и сам Клеменс был в глубине души согласен с Генрихом. Подумать только: ведь даже хороший, рабочий мул стоил всего-то шестьдесят долларов. А эта…

— Еще не известно, будет ли она работать! — пробормотал Кид.

— Мне собрали ее в магазине и продемонстрировали! — хмуро буркнул лавочник.

— Ага, а потом разобрали и уложили в ящик, упаковали, да? — усмехнулся парень, — М-да-а-а…

Мистер Джонс кивнул и повторил:

— М-да-а-а…

— Как вы умудрились ее хоть как-то собрать? — размышлял Кид, — Сомневаюсь, что она будет работать в таком виде.

— Как, как… Там сначала довольно просто: собирается станина, прикручивается верхняя часть. Вот этот стол. Постой-ка, Гюнтер! — воспрянул Джонс, — Там же, в ящике, есть книжка. В ней, должно быть, все написано, мне так сказали.

И Гюнтеру была вручена немалая книженция, толщиной разве что чуть тоньше библии.

«Припоминаю, как в детстве мы с батей наводили порядок на антресолях. Нами была найдена одна книга, называлась она «Автомобиль Москвич-412. Управление и техническая эксплуатация». Серая обложка, пожелтевшие, ломкие страницы. Угу… Та книжка была куда тоньше и меньше этой!».

— Знаете, мистер Джонс… Не так давно я окончил нашу школу. Учился я неплохо, но, кроме меня, там были разные ребята. Некоторые учились куда хуже. Так вот… Наш учитель в наказание за плохую успеваемость и непослушание заставлял таких часами читать библию. Полагаю, что, если их заставлять читать вот эту вот книгу, наказание будет куда серьезнее.

Лавочник с укором поглядел на Гюнтера и грустно вздохнул. Кид не понял сейчас: то ли Клеменс был против столько жестокого наказания, то ли сарказм владелец лавки посчитал неуместным.

— Может, наш кузнец… — начал лавочник.

— Ну-ну… При всем моем уважении к кузнецу… Вы его руки видели? А пальцы? Куда такими пальцами он залезет в тонкий механизм этой адской машины? — хмыкнул Гюнтер.

— М-да… А вот сын его — парнишка очень смышленый. Думаю, еще года три-четыре, и он превзойдет папашу.

— Предлагаете мне купить машинку и подождать три-четыре года? — засмеялся парень, — Да уж… Без пол-литра не разберешься.

— Как ты сказал, Гюнтер? Х-м-м… А может, по бокальчику виски? — оживился Джонс, потом усомнился, — А тебе уже можно? Ну, если по возрасту? Дед ругаться не будет?

Кид сделал оскорбленный вид, гордо вскинул голову:

— Я рейнджер округа, мистер Джонс!

«Как там было в «Здравствуйте, я ваша тетя!»? «Джин, бренди, ром? Я на службе, сэр! Значит — виски!».

Не обращая внимания на Генриха, они «хлопнули» по рюмке неплохого виски. Брат явно обиделся и хмуро напомнил Гюнтеру:

— Кид! Пора к мэрии ехать, дед уже ждет, пожалуй.

— Ты вот что, Генрих… Ты поезжай к деду и оба приезжайте сюда. Коляску догрузить придется.

Клеменс возрадовался. Но Кид поспешил остудить нечаянно "облегчившегося" лавочника:

— Но! Семьдесят долларов, мистер Клеменс. Семьдесят, и ни центом больше!

— Парень, да ты меня без ножа режешь! — завопил продавец, — Имей же совесть, должен же я хоть сколько-то заработать.

— Отсутствие убытков в наше время — уже прибыль! — отчеканил Гюнтер, — Как говорил один жид, «спасибо, Господи, что взял деньгами!».

Дед возмущался, ругался и шипел как паровоз, но, услышав, сколько Гюнтер заплатил за «это», подавленно замолчал.

— Ничего, потихоньку доедем, — бормотал Кид, проверяя увязку ящиков на задке коляске.

— Оно понятно, что деньги твои… Кто же спорит? Но… Удачливый ты, Гюнтер. Но безголовый! — сказал, как сплюнул Карл.

— Это почему еще? — обиделся внук.

— Почему, почему… На кой черт нашим бабам эта машинка? Шили до этого на руках, и дальше бы шили. И как еще они разберутся в этом механизме? Да и вообще — кто его собирать и настраивать будет? — уставился дед на Кида.

— Сам соберу, сам и настрою! — буркнул Гюнтер, — А женщин наших за дурочек считать не стоит. Освоят эту машину, невелика премудрость. И сам посуди… Метр шва прошить — сколько времени нужно? Час им сидеть, не меньше, если вручную. А здесь — вжик — минута и готово! Это сколько же времени экономится? А если посчитать всю одежду на всех, белье там разное, постельное? Да месяц, а то и полтора! А за это время еще что пошить.

— Да что еще пошить-то? — возмутился дед, — Или тебе десять рубашек нужно?

«Х-м-м… Вообще-то, десять сорочек — это нормально. И десять трусов — тоже. Хотя нет сейчас еще трусов, в подштанниках мужики ходят. Хе-хе! Ладно бы зимой, когда это оправдано, но — летом, когда жара несусветная?».

— Ну-у-у… А может, будут заказы брать на шитье разное, как получше научатся? Опять — заработок!

Дед замолчал и задумался. Так, в молчании, они и выехали из города. А Гюнтер, успокоившись после перепалки со стариком, вспомнил: а чего дед про дела в Абингдоне молчит? Но дождался: за городом Карл придержал кобылу и, увидев, что внуки поравнялись с коляской, сказал:

— Как я уже сказал, ты, Гюнтер, удачливый сукин сын! Получается, все ты сделал правильно, никаких претензий к тебе нет. А то, что к тому же и банду такую на свет вывел, так то и вовсе замечательно. Но… Все-то у тебя идет через жопу! Везде-то ты влезешь, даже там, где тебя не просят. И вот что, Кид… Ты запомни: Фортуна эта, удача которая, она как та шлюха… Но не та шлюха, которая честная, в борделе работает, за деньги мужчин ублажает. В борделе-то, что — деньги заплатил и имеешь ее, как хочешь. А Фортуне так не заплатишь, она шлюха по призванию. Сегодня к тебе смазливой мордашкой, а завтра — фьють — и уже к другому развернулась, а на тебя ей насрать! Не окажись в дерьме, парень…

Все привезенное, не распаковывая ящиков, перетащили на кухню. Точнее, в столовую. «Иванычи» во время ужина поглядывали на непонятное, но молчали: невместно немецкому мужчине быть любопытным. А вот женщины, те — да, буквально изнывали от желания узнать, что же привезли дед Карл, Генрих и Гюнтер.

Было довольно забавно наблюдать, как по завершении ужина, родные, не сговариваясь, принялись неторопливо и чинно «вкушать» кофе за разговорами на разные бытовые темы, но нет-нет да поглядывали на непонятные ящики. Было похоже, что даже мужчины поддались этому чувству — любопытство. Дождавшись, пока взгляды на Гюнтера со стороны тетушки стали совсем уж раздраженными, Гюнтер попросил внимания и двинул спич на предмет высокой важности для семьи многоуважаемой ее женской части, о своем почтении и желании хоть как-то отблагодарить за все труды и тяготы, за доброту и заботу, за… В конце концов, Кид сбился и, смущенно скомкав речь, с помощью Генриха наконец-то вскрыл ящик с разной женской галантереей.

Дед Карл с усмешкой поглядел на внука, дед Иоганн насупился с досадой, а дядька Руди уставился на племянника с удивлением. А вот дамы и девушки… К девушкам Гюнтер отнес не только сестру Марту, но и десятилетнюю двоюродную сестру Гретту. Обе тетушки: и Амалия, и Сюзанна, Марта и самая младшая — с головами погрузились в немаленький ящик, откуда сразу же донесли «охи» и «ахи», другие возгласы, а также восторженное попискивание.

Старшие мужчины все же удалились отдыхать: дед Карл — с плохо скрываемой усмешкой, а дед Иоганн — с нескрываемой досадой. И здесь уже не выдержал дядька Рудольф:

— А во втором ящике что, Гюнтер?

— Х-м-м… Там тоже подарок для женщин. Но я уверен, что он будет полезен для всей нашей семьи. Дядюшка! Здесь я надеюсь на вашу помощь: нужно будет все это собрать, опробовать, приготовить к работе.

Женщины прервались на минутку, чтобы оглядеть нагромождение разных железяк во втором ящике. Восторг их существенно прибавился, но сам вид разобранной швейной машинки был не так притягателен, как содержимое первого ящика. И они вновь углубились в разбор разных тканей, мыла, цветочной воды и прочего дамского «богатства». Для удобства ознакомления и оценки все содержимое выкладывалось на большой обеденный стол. Улучив момент, Кид шепнул Марте, что он хотел бы некоторую часть подарков передать Гленне. Сестра, не отрывая взгляда от все возрастающей на убранном столе кучки интереснейших вещей, кивнула, буркнув, что обязательно подберет что-либо подружке.

С Генрихом они перетащили ящик с машинкой в столярную мастерскую: дядька решил, что сборку и наладку будет удобнее осуществлять там. Переглянувшись, мужчины закурили на заднем крыльце кухни.

— М-да… Сколько же ты денег во все это вбухал, Кидди? — задумчиво произнес дядя Рудольф, — Деньги, понятно, что — твои. Но не лучше ли было бы их использовать по-иному?

— Полагаешь, дядюшка, что наши женщины недостойны более красивой одежды и прочего? — усмехнулся племянник.

Рудольф хмыкнул, покосился:

— Смотри, парень, так можно быстро оказаться у них под каблуком, и будут они из тебя веревки вить.

Но серьезных возражений от дядьки не последовало: даже сам Кид был несколько удивлен тому, что супруга Рудольфа, тетя Амалия, обычно молчаливая, пусть и не хмурая, но вся какая-то «забитая и зашуганная», вдруг тоже начала улыбаться. Видимо, заприметил это и дядька, а кому не понравится, если супруга явно повеселела.

«Это как же ее бабка Гретта «примучивала», что женщина никогда не улыбалась? Да что там — улыбалась, если она и не говорила-то толком. По крайней мере, хоть сколь бы то ни было длинной фразы из уст бедной тетки я и не припомню. М-да уж… Вот и думай — желать ли вредной старой родственнице выздоровления? Это нужно же себя так поставить?».

Возвращаться в дом они решили не через кухню, где продолжалась бурная деятельность по «приемке товара», а через другой вход: влезать лишний раз в эту кутерьму посчитали чреватым.

Но вот со сборкой швейной машины, как надеялся Кид: «с полпинка», не задалось. На следующий день они довольно споро собрали тяжелую чугунную станину, а вот дальше… М-да. Нет, так-то все было понятно и не совсем уж замысловато, но машинка почему-то не желала нормально работать и постоянно рвала нить.

А потом деды погнали всех Майеров на покос, и приведение швейного аппарата «к нормальному бою» пришлось отложить. И…

«Десять дней, Карл! Цельных десять дней! Нет, точно, крестьянский труд — это не мое!».

Спасало еще то, что подавляющую часть покосов косили не вручную, а с помощью все тех же конных косилок. Потом сгребали конными же граблями, далее сметывали в стожки, которые собирали уже в более или менее большие копны. Но и площадей на горных лугах, угол скоса которых не позволял работать на этих несложных механизмах, хватало. И здесь приходилось переходить на ручные косы, наподобие известных Плехову из реальности «литовок». И деревянные грабли в ход пошли.

С верхних лугов готовое сено Гюнтер и Генрих на возах свозили к ферме и сгружали в сенной сарай. Ага, в тот самый, который был памятен парню по свиданиям с Кейтрин. Ну и по внезапно случившемуся адюльтеру с тетей Сюзанной.

В общем, работать пришлось много и тяжко. И если там, на лугах, нагружать возы сеном парням помогали все, то сгружать сено в сарай и там плотно утрамбовывать его приходилось им двоим. А дед Карл все поторапливал их с братом, все ворчал, что слишком долго они ездят туда-сюда, все поглядывал на небо с подозрением. Плехов бы посмеялся, вспоминая аналогичные «нервы» русских селян: «Боже! Дай дождя, когда просим, а не тогда, когда косим!». Да, посмеялся бы, если бы не выматывался к вечеру до полного изумления. И это они с Генрихом еще имели возможность отдыхать, когда ехали вниз, к ферме или возвращались на покос! А вот тем работникам, которые постоянно работали на лугах…

«М-да… Х-м-м… Да-а-а… Точнее — нет, ни хрена мне не нравится такая «сельская пастораль!».

Несколько раз Гюнтер встречался на покосе с Гленной, но поболтать с девчонкой по понятным причинам никак не получалось: и людей вокруг полно, и старшие родичи все подгоняли, подгоняли молодежь, ворча, что «не умеют нонеча молодые робить!», «вот мы-то, в молодости, мы-то — ух!», «а сейчас… не, не то совсем, не умеют они работать!». Ворчание было, конечно, не теми словами, но содержание, несмотря на другую страну, другое время, других людей, настолько напоминало не раз слышимое от стариков в реальности, в России, что Кид усмехался, стараясь спрятать ухмылку «от греха подальше!».

Наконец, наступил тот момент, когда Карл, поговорив с Иоганном, махнул рукой:

— Все! Остальное будем вывозить по мере надобности. Здесь и недалеко совсем.

В процессе работы Гюнтер дважды испытал стресс. Точнее, не совсем стресс. В первый раз ему стало мучительно стыдно. Это когда, ловя все время убегающую мысль, он в задумчивости спросил брата:

— Генрих! А про какого Вилли говорил дед, когда сказал, что теперь можно с ним, этим Вилли разговаривать? Ну, помнишь, когда я ему деньги отдал.

Генрих уставился на Кида с большим удивлением. Гюнтеру даже неловко стало: что такого он сморозил, что брат так пялится на него?

— Да, брат… Совсем ты умом повредился после того случая. У тебя с головой как, ты что, совсем ничего не помнишь?

Кид энергично почесал затылок…

«Блин! Этим мусором с сена так волосы забились, что как бы не пришлось налысо стричься!».

— Ну-у-у… Вилли же… Это жених Кейтрин, да? Тетка что-то про него говорила…

Генрих покачал головой, сплюнул наземь и с досадой протянул:

— Вилли, Кид — это наш с тобой брат, Вильгельм. Тот, что сейчас учится в Ричмонде.

«О как! Вот это я попал пальцем в небо! Б-л-и-и-и-н… Точно! Вилли же!».

— Точнее, Вилли сейчас отучился в колледже. В письме к деду он спрашивал разрешения продолжить учебу в университете. Я же тебе говорил об этом!

«А вот сейчас почему-то стыдно стало. Ой, как стыдно! Ну это и правда ни в какие ворота же — забыть о своем родном брате!».

Генрих нахмурился, но потом, видя, как густо покраснел младший, хмыкнул и уже более снисходительно добавил:

— Ну, вспомнил или нет? Или ты со своими похождениями совсем голову потерял? Или отбитая память так до конца и не вернулась?

— Вспомнил… — буркнул недовольно Кид.

Вильгельм Майер, старший брат Генриха и Гюнтера, был… Плехов даже не понимал точно, как выразиться. Дать определение месту в семье Майеров этого парня, описать отношение к Вилли со стороны родственников.

В общем, пацану крепко не повезло с самого детства: лет в девять… А точнее, Гюнтер не помнил, мал еще был в то время. Лет в девять Вилли сильно повредил ногу. Настолько сильно, что фактически остался инвалидом: нога в колене гнулась крайне плохо и весьма болезненно. Так и приходилось мальчишке днями хромать с палкой в руке, а к вечеру боль становилась настолько сильной, что и вовсе «укладывала» его в койку. Постепенно парнишка приноровился, да и боли, похоже, стали меньше или просто — привычными.

Майеры же… Нет, они не были плохими людьми, они просто были людьми своей эпохи. К фермерству Вильгельм стал непригоден, к разведению лошадей — тоже, и к столярному делу — аналогично. Калека! Фактически — обуза. Крестьянский житейский опыт, помноженный на немецкий прагматизм, привел в тому, что даже взгляд на бедного парня вызывал досаду. Досаду, сдобренную, впрочем, изрядной долей жалости.

«А вот у деда Карла, как мне представляется, имеется еще и немалая доля чувства вины — не уберег старшего внука!».

Вильгельм, следовательно, ушел в себя, чувствуя и понимая отношения окружающих. Был бы старше, возможно, что и спился бы вообще… Но парнишка нашел себя в другом: он, как сказали бы в средневековье, стал книжником. Учился Вилли старательно, даже можно сказать — самозабвенно!

«Нет, ну правильно — а куда ему еще приложить свои усилия?!».

В общем, к моменту окончания школы в Кристиансбурге, Вильгельм Майер добился таких успехов в учебе, что и все учителя, и сам господин директор в один голос начали увещевать деда Карла позволить Вилли продолжить обучение в колледже Ричмонда. Дед, как понимал Кид, раздумывал недолго: а куда еще деть убогого? А так, глядишь, и выучиться на кого-нибудь — все на кусок хлеба иметь будет! Тем более что папаша Пауля, старший Киршбаум, проявил сочувствие и понимание, подключил свои связи и знакомства и выбил парню какую-то стипендию на обучение. И вот обучение Вильгельма в колледже осталось позади, но теперь парень хочет продолжить таковое и поступить в университет. Но это, знаете ли, требует денег, и денег немалых.

— А сколько нужно денег для его обучения? — спросил тогда Кид у Генриха.

— Дед сказал, что около двухсот пятидесяти долларов в год. И это только само обучение, а брату же еще нужно на что-то жить! — поморщился тот.

«М-да, недешево, однако деньги-то сейчас есть. И вот еще что… Неплохо было бы все-таки повстречаться с Вилли, познакомиться поближе. Не чужие все ж таки люди!».

— А он ничего не говорил в письме, не собирается ли он приехать?

— Собирается. В начале августа должен быть… — кивнул Генрих.

За все три года обучения Вилли приезжал домой только дважды: то ли деньги экономил, то ли стеснялся своего статуса у родных… Но оба этих приезда выдались еще до вселения Плехова в тушку Гюнтера.

— Так это же — здорово, Генрих! — засмеялся Кид, пихнул брата в плечо, — Я, признаться, совсем уже соскучился за старшим. Это сколько же мы не виделись?

— Да уж больше года, получается. Да, около полутора лет! — чуть подумав, ответил Генрих.

«А вообще… Интересно получается: ведь я знал о наличии старшего брата Гюнтера, как знал и то, что он учится в Ричмонде. Но почему-то никогда даже не задумывался об этом, типа «есть он где-то, ну и пусть!». И как-то нехорошо вышло, совестно стало. Причем совестно именно мне — Евгению Плехову, сновидцу. Интересно и непонятно: вроде бы знания были, но такие — довольно отстраненные, несущественные. А тут, после разговора с Генрихом, как будто дверцу кто приоткрыл и сразу — знания, эмоции, родственные чувства. Сколько еще такого мне предстоит узнать и почувствовать?».

Следующим поводом выйти из равновесия для Гюнтера стало… К-х-м-м…

Брат Генрих все же увидел улыбки-переглядки и прочие подмигивания Кида и Рыжей. Увидел и несколько смущенно потупился. Кид не обратил поначалу внимания на это, но брат, после очередных порций плохо скрытого внимания Гюнтера к девчонке, уже по пути от сенного сарая к покосу, покашливая, обмолвился:

— Здесь Кидди… Как бы это сказать…

Улыбающийся Гюнтер повернулся к Генриху:

— Да? Чего у тебя?

— Да вот… Ты знаешь, не мое, конечно, дело, но…

Брат замолчал, а Кид, нахмурившись, нетерпеливо потребовал:

— Да что такое, Хайни? Чего ты как тот теленок — «бе-ме!». Говори толком!

— Да не знаю я, как тебе сказать…

— Как есть, так и говори, чего ты?

— Да ты бы не радовался этой рыжей стрекозе!

— О как! А чего это? — опешил парень.

— Чего, чего?! — вдруг разозлился Генрих, — А того! Того, что Пауль-то… В общем, распечатал наш дружок эту шкатулочку!

«Чего это он?» — не понял Кид, — «Какую, на хрен, еще шкатулочку распечатал Пауль?».

Генрих с досадой сплюнул на обочину дороги:

— Кид… У тебя те пахитоски еще есть? Очень уж они ароматные.

Парни закурили, покачиваясь на облучке воза. Мулы второго воза вожжами были привязаны к задку этого.

— Так это… Я чего-то не понял, Генрих! — Кид с подозрением уставился на брата, уже начиная подозревать что-то нехорошее: ну как же — Рыжая, Пауль Киршбаум, известный своей непомерной блудливостью.

— Да все ты понял, брат! — снова плюнул Генрих, — Вот так вот! А не хрен было кататься где-то почти два месяца.

«Ах ты ж… Это что же? Наш пострел везде поспел?! Ох, ты ж с-у-у-ка!».

— Ты это, Хайни… Может, это так — сплетня нехорошая? — хмуро, но со слабой надеждой в голосе переспросил Кид.

Генрих отвернулся, но пробормотал:

— Да какая там сплетня… Пауль сам и рассказал, что, дескать, дал ей десять долларов, ну и все!

Опешив, Гюнтер уставился на помахивающих гривами мулов, что неторопливо тянули повозку вверх по дороге.

«Так-так-так… Это что же получается? Ты, значит, эту рыбку вываживал, вываживал… Не торопясь, можно даже сказать — ласково, терпеливо, опасаясь спугнуть… Да и не хотел же я… Ну, портить девчонку не хотел. Так, поиграть только: петтинг там, ну и прочие околовзрослые игрушки. А здесь приходит какой-то мудак и — раз! И вся рыбалка насмарку. Нет, ну Пауль-то — скотина известная, здесь глаз да глаз нужен. Дружок, мля, гребаный! Но она-то — чего, а?! Вот же ж… Сука! Нет, ну зла не хватает… Бабы, одним словом!».

Генрих, видимо, догадываясь о содержании мыслей брата, попытался сгладить:

— Нет, ну ты чего, Кидди? Да брось ты! Да ведь и не подружка она тебе никакая. И сам знаешь — Рыжая уже давненько начала задницей перед парнями крутить. А Пауль все же наш друг.

— Я вот этому другу челюсть-то назад заверну! — прошипел Гюнтер, — Вот как только встречу — так сразу и налажу ему в рыло!

— Эй-эй-эй, брат! Так дело не пойдет, нехорошо это — из-за какой-то свиристелки с другом ссориться! — попытался успокоить младшего Генрих.

— Из-за свиристелки, говоришь? Да и пусть, но… У него же в поместье рабынь: еби — не хочу! А он… Чего он на чужой огород-то полез, а? А ты еще его защищаешь! Тоже мне — брат.

— Да не защищаю я его! — возмутился Генрих, — Пауль — скотина, конечно же, но… Не невеста же она тебе и не жена! Чего ты взвился-то?

Но Гюнтер, не слушая брата, соскочил с воза и, отбежав в сторону, принялся кнутом с яростью полосовать придорожные кусты, шипя под нос разнообразные ругательства. Однако немецкий язык все же довольно беден на это дело, и, поймав себя на мысли, что он уже повторяется… Да как бы не по третьему разу! Кид немного остыл.

— Тьфу… — сплевывал он какие-то ошметки листвы, попавшей в рот.

— Ну вот… — кивнул удовлетворенно Генрих, — А то, вишь, ты, взъярился как. Да успокойся ты! Как говорят, распечатанный бутон — он даже более сладок. Девка, как говорят, во вкус входит, ну и… Толку, в общем, больше!

Гюнтер снова закурил, помолчал, но потом выругался и спросил:

— Знаток! Ну а ты что же… Не пробовал к этой сладости подкатить?

Генрих смутился, но быстро оправился, посмотрел на брата с вызовом:

— А у меня денег нет, Кидди… Точнее, может, и нашел бы, да эта Рыжая ведь за пару квотеров к себе не подпустит, разбаловали вы ее. А больше тратить… Не-е-е… Я лучше, на что иное эти деньги пущу!

— Жадный, значит… — кивнул Гюнтер.

— Да не жадный я, а… Хозяйственный, пусть будет — прижимистый! — засмеялся Генрих.

Ни в этот, ни в последующие дни покоса, Гюнтер старался даже не смотреть в сторону Гленны.

«Чего-то у меня все не так и не туда!» — размышлял вечером Гюнтер.

«Нет, так-то я вроде бы и влился в эту жизнь, пусть и как-то криво, вызывая недоумение, удивление, а подчас и досаду с раздражением у окружающих. Но все равно… С бабами вот… Хотя тоже — то пусто, то густо! И тетка чего-то «динамо» крутит, а про Гленну и вспоминать не хочется. И ведь чего я ее взревновал, если рассудить трезво? Зачем и почему — непонятно. Но есть такое, есть. Да и прочее… Вон, обещаний по поводу лечения, сколько надавал, а ведь надо выполнять, если пустомелей прослыть не хочется. И как-то совсем с этими приключениями позабыл мониторить ситуацию в стране, а ведь планировал посещать библиотеку, читать там газеты, раз на ферме деда «печатного слова» днем с огнем не сыщешь. Нет, видно и впрямь нужно что-то вроде тайм-менеджмента вспоминать, планировать свою жизнь на каждый день, а то все мимо пройдет!».

Машинку, которая «Зингер», они все-таки собрали и даже запустили. Ну, как — они? Они с дядькой Руди два дня валандались с этим дурацким механизмом, но то ли руки у них росли не оттуда, откуда надо, то ли еще какая причина… А потом Генрих, глядя на их мучения, взял да и привел в мастерскую Лиама, брата этой… Тьфу ты, прости господи, Рыжей.

Ирландец, несмотря на то что кузнец был так себе, но чего-то куда-то посмотрел, похмыкал, побурчал чего-то себе под нос, потом что-то отвернул немного, что-то — наоборот — затянул, поглядывая в «умную книжку», что-то поправил… И — свершилось чудо! Эта сноповязалка заработала. Переглянувшись с дядькой, они отрядили именно Лиама на объяснение принципов работы этой «шайтан-машины» женщинам.

«М-да… Отрядили Лиама, а сами — «затихарились», дабы не подвергнуться репрессиям!».

Но видно брат Рыжей и там справился вполне. По крайней мере, бить Гюнтера и Рудольфа никто не пришел, а у женщин вдруг стало резко не хватать времени ни на что.

«Ну, это так — пока не наиграются новой игрушкой, не перейдут в рабочий режим, будут тренироваться «на кошках»!».

За очередным ужином, все женщины, чуть не хором, поблагодарили Гюнтера за богатые и многочисленные подарки и — отдельно — за машинку. Улучив все же момент, встретив тетушку Сюзанну в коридоре… Нет, вовсе не то, о чем можно было подумать! Кид поинтересовался самочувствием бабки Гретты. Улыбка пропала с лица женщины, и она, покачав головой, ответила, что все плохо.

— Так все-таки, может быть, я…

Раздраженно тетя всплеснула руками:

— Да я сколько раз уже ей предлагала, уговаривала! Уперлась, и ни в какую. Она тебя и впрямь считает одержимым бесами. Совсем уже…

Тетушка придержала готовые сорваться с языка слова: оно и правда, какая бы вредная старушка ни была, а все же — матушка ее.

— Она, похоже, сама помирать вознамерилась. И что здесь можно сделать, я не знаю. Я уже и пастора привозила, думала, он с ней поговорит, но…

Потом Сюзанна сменила тему, как рукой отмахнулась и уже с улыбкой произнесла:

— А тебе еще раз спасибо за все твои подарки! Ты даже не представляешь, насколько они ко времени. Я имею в виду будущую свадьбу Кейти.

Потом вдруг потянулась и чмокнула парня в щеку, но быстро отпрянула, когда он решил ухватить ее за талию, и ретировалась.

«Ну что такое, в самом деле? Что это за игры такие? Вроде бы взрослая женщина, а ведет себя, как…».

Утром, когда он, заканчивая делать зарядку, выполнял последние связки с саблей, из-за угла сарая показались Генрих с… Паулем Киршбаумом.

— Ах ты, сучка крашен-н-а-а! — протянул почему-то по-русски Кид и, улыбаясь, пошел навстречу «другу».

Видимо, что-то в его улыбке не понравилось ни Паулю, ни Генриху, отчего первый, стерев несмелую улыбку с лица, стал пятиться, а брат, раскинув руки, встал между Гюнтером и Киршбаумом.

— Гюнтер! Ты совсем сошел с ума?! — ахнул Хайни, — Брось саблю, брат!

С недоумением посмотрев на оружие в своей правой руке, Кид засмеялся, откинул саблю в сторону и ответил:

— Да я ему и так ебальник сверну! Ну, иди-ка ко мне, дружище Пауль…

И только спустя секунду понял, что опять говорил по-русски. Генрих попытался заступить ему дорогу, но Кид, ловко увернувшись от расставленных рук брата, рванул к Киршбауму и вмазал тому по «смазливой моське». Удар у «ревнивца» получился не очень: и поторопился, и Пауль постарался увернуться.

— Кид! — завопил Пауль, — Ты совсем сбрендил?

Но следующая его тирада была прервана более удачной попыткой Гюнтера. «Друг» отпрыгнул в сторону и вытирая кровь с разбитых губ, прошипел:

— Ах ты та-а-а-к…

— Бум-с! — в ухе Гюнтера что-то противно, мелко и тонко зазвенело, а голову накрыло толстым одеялом ярости.

Последующие несколько минут Кид был явно не в себе. Они с приятелем прыгали, орали, махали руками, как ветряная мельница крыльями. Драка была хоть и яростной, но предельно бестолковой. Несмотря на всю его подготовку, все его старания по приведению тела «к бою и походу», ранее отработанные удары и связки куда-то вмиг улетучились. Осталась дурацкая неумелая драка деревенских подростков.

— Бам-с! — в очередной раз прилетело по голове откуда-то сбоку, и тело как-то само пошло, пошло в сторону, чтобы через мгновение, споткнувшись обо что-то, повалиться на задницу.

— П-ф-ф-ф… — удар земной поверхностью по пятой точке вышиб весь воздух из легких.

В голове парня мутилось, звенело, а в глазах все плыло и качалось. И все никак не удавалось восстановить сбитое дыхание, воздуха не хватало, и он с сипом прорывался в грудь. Крепко зажмурив один глаз и прищурив другой, Гюнтер смог разглядеть покачивавшегося метрах в пяти от него Киршбаума. Противник хоть и качался, и не совсем твердо стоял на ногах, но — стоял же! Кид попытался встать, чтобы исправить ситуацию, однако руки почему-то враз стали слабыми, а ноги все норовили сложиться в коленях. Явное предательство, мать иху так, конечностей этих!

«Обидно! Несмотря на все мои занятия… Х-м-м… А чего ты хотел: Пауль все же на два года старше, килограммов на десять тяжелее, на полголовы выше. «Махалки» у него, следовательно, подлиннее. Да и слабаком он никогда не был, драный всеми чертями, этот Киршбаум. Нет, надо включать в программу занятий и мордобой тоже!».

Киршбаум, как будто удостоверившись в том, что противная сторона продолжить бой возможности не имеет, осел на землю там, где и стоял.

— Ой, дурак! Вот же где безумец… — с трудом переводя дыхание, протянул тот, — Ты чего… Ты с чего это на меня так налетел-то?

— А то ты не знаешь… — просипел в ответ Гюнтер.

Пауль смутился и промолчал. Генрих тягуче сплюнул, с шумом выдохнул и присел рядом с братом. Только сейчас Кид обратил внимание, что и у Хайни губы были тоже разбиты, а левое ухо, изрядно оттопыренное, стремительно распухало.

— О как! А тебе-то от кого прилетело? — спросил Гюнтер.

— А я знаю? — с обидой в голосе ответил тот, — Вот так и разнимай вас, двух идиотов. Машете руками не глядя…

— Ну да… Это дело такое: двое в драку, третий — в сраку! — как мог, перевел на немецкий знакомую с детства поговорку Кид.

— Как? Третий — в сраку? — переспросил Пауль, а потом, морщась и потирая бок, рассмеялся: поначалу меленько, кривясь от боли в пострадавшей физиономии, потом погромче, и, в конце концов, расхохотался от души.

За ним, еще поглядывая на брата, рассмеялся Генрих. Последним, следуя за парнями, засмеялся непонятно отчего и сам Гюнтер. Немного успокоившись, Пауль обратился к Генриху:

— Хайни! Ну согласись, этот засранец в последнее время совсем на голову стал плох: творит невесть что, в драку лезет по малейшему, самому никчемному поводу.

Генрих кивнул предательски-соглашательски, но Кид вновь насупился:

— Вот даже не начинай, Пауль! И ты тоже… Нечего здесь кивать.

Брат вздохнул:

— У тебя рубаха порвана, — ткнул пальцем в плечо Гюнтера.

— Рубаха? — возмутился Пауль, — Да у меня вон… Кровью все забрызгано, вся одежда… Я как домой теперь поеду?

— Пойдём к ручью! — предложил Кид, — Там умоемся, одежду приведем в порядок.

Но этим делом не ограничилось: пришлось Гюнтеру своими методами подлечить и Пауля, и Генриха. И о себе не забыть. Всех последствий драки он устранить не мог, но синяки, шишки и ссадины уже не так бросались в глаза, саднили и ныли меньше.

— Слушай, Кидди… А ты на каком языке там разговаривал, в самом начале? — вдруг вспомнил Генрих.

«Штирлиц как никогда был близок к провалу!».

— На русском… — буркнул он.

— А ты что — русский знаешь? — оба парня были удивлены.

— Нет, не знаю. Дед говорил, что когда он был в России… Тогда еще — с Наполеоном. Очень уж, говорит, русские мастерски ругаются. Что-то он запомнил из того, что им переводили, вот как-то и рассказал. А я запомнил.

— Что-то я не припомню такого! — задумчиво пробормотал брат, на что Гюнтер только пожал плечами, мол, «ты не помнишь, а я — помню».

— Я чего приезжал-то… — осторожно потрогав изрядно распухший нос, пробурчал Киршбаум, — Отец просил напомнить тебе, Гюнтер, про обещание матушку полечить.

— Угу… — аккуратно облизнув распухшую губу, ответил Кид, — Помню. Завтра поутру приеду. Часам к восьми. Так будет удобно?

Пауль пожал плечами:

— Да вроде бы… Они никуда не собирались.

Утром следующего дня он заехал в усадьбу Киршбаумов. У ворот его уже встречал Пауль, а после того, как они провели мерина Гюнтера в конюшню, то повстречали и Киршбаума-старшего. Папаша приятеля осмотрел их обоих с улыбкой, хмыкнул:

— Чего опять подрались-то? Вроде и выросли уже, а все одно… Девку, наверное, не поделили?

Посмеявшись на сконфуженные физиономии, Максимилиан добавил:

— Это вы зря! Девок-то в жизни будет много, а вот хорошие друзья просто так не находятся. Не повод это — девка — чтобы друг другу кости пересчитывать.

Миссис Киршбаум дожидалась «лекаря» в гостиной, и здесь парням вновь пришлось выслушать длительные наставления по поводу приличного поведения «настоящих джентльменов». У Гюнтера возникли сомнения, кого из них двоих имеет в виду хозяйка, ведя речь о джентльменах: понятно, что сына она однозначно относит к таковым, а вот Кида? Большой вопрос!

По распоряжению хозяйки служанка Маргарет принесла кувшин теплой воды, туалетный тазик и полотенце с мылом. Пока мыл руки, Кид исподтишка разглядывал красавицу-рабыню.

«Хороша! Эх, как бы ее…».

Молодая женщина явно чувствовала липкий взгляд парня, но вида не подавала, выполняла все действия подобно изысканному автоматону, не поднимая взгляда. Подала полотенце, дождалась, когда он закончит, споро прибралась и, ловко подхватив все предметы разом, ровной походкой удалилась.

«И-э-э-х-х…».

Но нравоучения хозяйки дома возобновились и продолжались до тех пор, пока дама не «поймала дзен», то есть постепенно успокоилась и впала в дремотное состояние. Гюнтер про себя усмехнулся разнице подходов: если папаша Пауля был больше справедлив, возлагая вину в равной степени на обоих парней, то мамаша явно пеняла Киду на вспыльчивость и неправоту в случившемся конфликте, выделяя тем самым невинность «сыночка». Ну, здесь понять можно — мамаша, как-никак!

Кид-Плехов заметил, что все это лечебное воздействие у него получается все проще, уже как на автомате: диагноз уточнен, лечение подобрано, области воздействия определены. Рутина! Очнувшись от напавшей дремы, матушка Пауля уже по-доброму посмотрела на Гюнтера. Они договорились, что Кид будет приезжать к ним два раза в неделю, по утрам.

— Думаю, что месяца будет достаточно, — подвел итог «лекарь».

— А на какое время мне это поможет? — задумалась миссис Киршбаум.

— Все будет зависеть от вас самой. Помните, что я говорил? Кроме лечения: прогулки на свежем воздухе, постепенно нужно будет увеличивать их продолжительность. Хочу сразу предупредить: не по поместью.

Гюнтер улыбнулся и пояснил:

— Прогулка по вашему хозяйству таковой быть не может: вы же наверняка будете проверять, что и как везде делается, найдете недостатки, будете ругать слуг и рабов. А спокойствие — еще одна насущная необходимость для наилучшего хода вашего лечения. Далее, необходима определенная диета: меньше соли в любой пище, необходимо исключить кофе — он здорово будоражит нервы, отчего и нарастает головная боль. Курение тоже нежелательно — дым табака сначала снижает боль, но потом сужает кровеносные сосуды в голове, и боль нарастает волной. Если совместить все вышеуказанное, думаю, эффект от лечения может длиться и полгода.

— А может быть, и дольше! — добавил он, подумав.

— Ты сейчас куда? — выскочил из дома вслед за ним Пауль.

— Да наобещал много кому… Все то же лечение. Так что сейчас я в Кристиансбург.

— О! — радостно воскликнул Киршбаум, — Жди, я с тобой! Майк! Майк, скотина этакая! Ты где бродишь, пес ленивый?! Быстро седлай мне коня!

Неторопливо двигаясь к городу, поначалу они больше молчали. Киршбаум, видимо, еще не полностью избавился от обиды на Гюнтера, но молчать обоим было откровенно тягостно, и через некоторое время Пауль начал:

— Ты, Кидди, все-таки балбес. Ну и чего ты вчера на меня налетел?

Гюнтер хмыкнул, покосился на приятеля и с кривой усмешкой переспросил:

— А то ты не понимаешь?

Киршбаум смущенно потер нос:

— Это ты за Рыжую так, да? Ну и зря! Ты чего же, не видел, что ли, что она сама задницей крутила? И ведь не я же первым начал… Просто встретились случайно, зацепились языками поболтать, ну и… Она сама сказала: «Хочешь? Готовь десятку!». А я — что? Я же — ничего…

Гюнтер с досадой поморщился: он понимал, что здесь Пауля винить особо и не в чем. Как говорится, «сучка не захочет, кобелек не вскочит!». И похоть здесь ни при чём. Хотя… Гленна и раньше с удовольствием принимала ухаживания Кида, один «голландский штурвал» чего стоит. Но ведь и не клялась в любви и вечной верности.

«Да и не подружка она мне. А по поводу денег… Здесь не столько ее развратность, сколько желание приодеться получше, получить какие-нибудь «плюшки», которые в цене у девчонок. Живут они не совсем уж бедно, но папаша ее из кожи вон лезет, чтобы «выйти в люди», заиметь достаток, отчего и экономят они на всем. И уж точно — та же Марта одета куда лучше Рыжей, а ведь подружки… И вообще: «Не судите, да не судимы будете!».

— Да ты, Киршбаум, тоже козел известный! — признавать вину полностью не очень-то и хотелось, — Кто мне обещал договориться с рабынями, а? И чего? Обещанного три года ждут, да?

Киршбаум насупился:

— Кид, ну ты же понимаешь… Я же тебе объяснял уже! Там не все так просто. Мамаша, если узнает о таком, то такую взбучку мне устроит! А «стучат» что ей, что папаше моему — каждый второй, если не каждый первый. Это надо так все устроить, чтобы и не узнал никто. Мне-то проще, конечно, уловил момент — пользуйся! А вот так: подгадать, чтобы никого рядом не было, чтобы никто не помешал и не узнал… Но если я тебе пообещал, то непременно сделаю!

Гюнтер угукнул, давая понять, что информацию принял, но вот в реализации замысла — сомневается.

— Ладно! — воспрянул Киршбаум, — Ты-то чего… Здесь какие-то слухи ходят непонятные, то ли тебя кто-то грабил, то ли ты кого-то. Чего вы с нашими начальниками в Абингдон ездили? Давай, рассказывай!

«То ли у него шубу спиздили, то ли он у кого-то… Как всегда, в общем!».

Поначалу неохотно, но все больше втягиваясь, Гюнтер принялся за рассказ. А тут же еще что? Тело — пацанячье, гормоны, мать их за ногу, возраст сказывается. Ну и желание прихвастнуть — куда без него? Пауль был слушателем благодарным: охал и ахал, выпучивал глаза, завистливо прищуривался, переспрашивал. В конце концов, приятель уставился на Кида с нескрываемой завистью:

— Ну как так-то, а? Почему у тебя вон что, а я, как последний идиот, шатаюсь по плантации, не зная, чем себя занять?! И бандитов он, видите ли, пострелял… Герой! И девки со всего борделя ему хорошо делали. И-эх! Нет, Кидди, в следующий раз я непременно с тобой поеду. Не буду слушать мамашу, а то я у нее до сих пор маленький мальчонка! А здесь жизнь мимо проходит.

Помолчав немного, Киршбаум довольно смущенно попросил:

— Ты это… Гюнтер… Расскажи еще — как там в борделе-то… Девки какие там? Ну! Только давай это… Поподробнее, ага!

Через некоторое время Кид поймал себя на мысли, что, если кто-то сейчас смотрит на них со стороны, пусть и на некотором расстоянии, тему беседы будет определить несложно: очень уж экспрессивно, войдя во вкус, он рассказывал. Активно помогая себе руками, особенно описывая стати «жриц любви», а также методы и способы их работы.

«М-да… Мне же уже за тридцать. Мог бы быть и посдержаннее, но… Химия юного тела, чтоб ему!».

Итогом стало то, что приятель, наслушавшись о «подвигах» юного рейнджера, явно загрустил и даже впал в депрессию.

«Вот так-то, бля… Не все коту масленица! Не только мне завидовать Киршбауму в его возможностях к блуду!».

В Кристиансбурге они вдвоем объехали… к-х-м-м… пациентов Гюнтера. Почему сарказм при упоминании пациентов? Ну, все-таки лекарем Кид себя не считал. Несмотря на успехи в излечении больных, лекарского статуса у него нет и, скорее всего, быть не может. Да и не стремился он к таковому. А что родных и знакомых лечит? Ну так мало ли вокруг шарлатанов? Вот и он будет в глазах окружающих таковым. И это к лучшему! Не хватало еще ему залипнуть в этом деле.

Джек Кастер был практически здоров. Раненая рука его зажила полностью, но здоровяк все же признался Гюнтеру, что внешне — да, но вот поднять что-то тяжелое — еще нет, больно.

— А ты чего хотел? — усмехнулся Гюнтер, — Я чудес не делаю. Подлечил — это да, а выздороветь ты сам должен. Так что, не торопись, разрабатывай руку постепенно.

В благодарность за помощь Джек вручил «врачевателю» десятифунтовый бочонок с порохом, изрядный брусок свинца для литья пуль, коробку с капсюлями. А еще всучил непонятную машинку, что-то вроде той, что была для кручения папирос: в интернете реальности Плехов такую видел. Но была эта машинка существенно больше папиросной. На раздумья Гюнтера Кастер рассмеялся и пояснил:

— Ну, если сигары такой закручивать, может, что и получится, только будут те сигары весьма толстыми. Нет, Кид, это не та машинка. А будь ты чуток повнимательнее, то и сам бы понял: это машинка крутить картриджи для твоего «Шарпса».

«Ну точно! Балбес, мог бы и сам понять!».

Джек принес неширокий рулончик пропитанной селитрой тонкой льняной бумаги и медленно, под внимательными взглядами Гюнтера и Пауля, скрутил парочку патронов, которые оказались заметно хуже по качеству, чем из коробки, купленной в магазине.

— Ну а что ты хотел? Во всем нужен навык, опыт. Вот скрутишь таких штук сотню, и станут они у тебя получаться не хуже магазинных! — усмехнулся Кастер.

Поблагодарив здоровяка, про себя порадовавшись, что слухи о его приключениях до Джека, похоже, не дошли, они с Паулем поехали к дому Диллингсов. И сам Марк, и его приятель Шарль Тьерри были дома.

— Ха! А вот и наш заслуженный махатель всех девок в домике Бружеса! — в свойственной ему манере встретил Гюнтера Марк, — Ну как, всех там…

Пошляк, усмехаясь, проделал характерные движения тазом. Рядом также противно «щерился» Шарль.

— А ты сомневаешься?! — перешел в наступление Кид.

— Нет-нет-нет! — шутовски выставил руки перед собой Диллингс, — Ни в коей мере не сомневаюсь. Я же слышал первые твои опыты возни с ними. Мы только с Шарлем спорили: заездят тебя девки до смерти, или же нет.

— А что там за история с бандитами в округе Вашингтон? — перебил приятеля француз.

— Да, точно! — шлепнул себя ладонью по лбу Марк, — Что там с тобой приключилось на обратном пути? А то мы пробовали спрашивать Пулавски, но тот лишь морщится, как от зубной боли, и шипит ругательски, как лесной кот.

— Марк! Я, вообще-то, приехал сюда полечить твою сестренку. А вот потом, если тебе будет любопытно, так и быть — расскажу, что там произошло.

— Договорились, Кид! Сейчас скажу матушке, чтобы готовила обед в расчете и на вас тоже, — кивнул блондин, — Но потом — рассказ с тебя, мелкий ты развратник!

И посмеиваясь, отмахиваясь от сердитого фырканья Гюнтера, Марк ушел отдавать распоряжения.

«Х-м-м… Я не я, если у девчонки не большие проблемы с ЖКТ. А вот что именно? Так и вертится на языке диагноз по поводу паразитов. Но какие конкретно? Здесь так сразу и не скажешь. В реальности-то — сделал анализы, получил результат, назначен курс лечения. Бывают, как я слышал, даже там проблемы с лечением. Но здесь? Когда ни тебе лаборатории, ни точной диагностики, ни препаратов!».

— Миссис Диллингс… И ты, Марк! — обратился он к родным девчонки, — Я, конечно, возьмусь за лечение вашей девочки, но здесь есть еще одно… Я подозреваю, что у нее банальные глисты, но в очень уж запущенной форме.

Оглядев лица окружающих: настороженно-внимательное — матушки Марка, задумчивое — его самого, быстро спрятанную брезгливую гримасу француза, Гюнтер продолжил:

— Марк! В Кристиансбурге есть хороший коновал? Есть? Ага… Надо переговорить с ним, попросить у него средства, которыми он лечит животных. Но! Без меня ничего не предпринимать: там нужно будет пробовать. И очень осторожно! Не хватало еще отравить девчонку. Будем рассчитывать дозу от веса и даже еще меньше. По чуть-чуть. А я своими манипуляциями буду поддерживать самочувствие твоей сестры. Вот такими комплексными усилиями подберем лекарство и вылечим малышку. Вам понятно? Ну вот и хорошо!

Потом, сидя за столом с простыми, но сытными блюдами, Гюнтер рассказал Марку и Шарлю обо всех своих приключениях. Правда, рассказывал с оглядкой и негромко, чтобы не услышали родные Диллингса. В отличие от Пауля, блондин и француз про похождения Кида в борделе уже знали, потому расспросы их больше касались случая с нападением. В конце рассказа они переглянулись, и Марк протянул:

— Да, Гюнтер… Надо сказать, что и впрямь ты как будто притягиваешь все эти приключения. Это же надо уметь так вляпываться во все это! Ведь мы по этой дороге проезжали уже сколько десятков раз и ничего подобного. А здесь — бац! И вот оно — свежее, вонючее дерьмо! Но ты не бойся, парень — если с друзьями или родственниками этих разбойников начнутся проблемы, если они вдруг пожелают с тобой поквитаться, то мы непременно встанем рядом с тобой. Даже не сомневайся в том, Кидди!

В конце обеда Диллингс предложил выкурить по трубочке табака и принять по паре рюмок виски — для лучшего пищеварения.

На обратном пути, шипя и чертыхаясь, Пауль все бурчал про то, что вот у него скучная жизнь, а у других-то… Потом, помолчав, он снова заинтересовался подробностями «взаимоотношений» Гюнтера с девицами в борделе. Очень уж Киршбаума интересовало — как оно там было. Кид, улыбаясь про себя, отметил имеющуюся и здесь разницу в подходах к данному вопросу у взрослых мужчин и у юношей: как мужчине не придет в голову интересоваться деталями… Паулю было интересно все:

— И что — прямо вот с двумя? А как это? А как ты? А они? Да ты что!

Задумываясь ненадолго, Киршбаум замолкал, чтобы через пару минут начать снова:

— И что — они вот прямо — друг с другом? Ого! А ты? Ничего себе!

Разомлев от еды и выпитого виски, снисходительно поглядывая на приятеля, Гюнтер сам себе сейчас казался самым настоящим половым гигантом, опытнейшим «казановой», прямо вот…

«Лысый из Браззерс. М-да… Ну или Рокко Сиффреди!».

Задумавшись надолго, Киршбаум что-то бурчал себе под нос, качал головой, иногда недоверчиво поглядывая на Кида. Но потом, грустно вздохнув, признался:

— Нет, я так не умею. Да что там — не умею! Я такого и не пробовал ни разу, даже не слышал никогда. Откуда ты-то все это узнал?

Хмыкнув, Гюнтер, больше для того, чтобы прекратить изрядно поднадоевший ему разговор, предложил:

— Осенью сюда должен приехать кто-то из этих девок. Ну, давай мы ее уговорим «на двоих». «На попробовать». Не думаю, что она… Или — они, если их будет двое! Откажут. Нет, не откажут. Вот и посмотришь и сам попробуешь!

Предложение это Киршбаума весьма вдохновило. Взыграло ретивое у приятеля!

— Кид! Я точно устрою тебе свидание с кем-нибудь из наших рабынь. Точно! Я тебе обещаю!

«Это, как я понимаю, что-то вроде «алаверды»? Ладно. А то вопрос даже не назревает, он уже явно назрел, а что будет, если окончательно перезреет, мне и думать не хочется. Тетушка явно «динамо» крутит, с Гленной… Нет, не ссорился, но какая-то, пусть и глупая обида — наличествует. Хотя… Если разобраться-то — чего это я? Но все равно — не к душе. Пусть и временно, до момента полного успокоения. Да и дороговато это — десять баксов за сеанс. Или это только девственность за десятку пошла, а так будет дешевле? Спросить бы, но опять же — нет, обида гложет и общаться с рыжей для меня сейчас — невместно!».

Постепенно элементы тайм-менеджмента сделали свое дело. Было определено, что врачевание будет занимать два дня в неделю. Разъезды, правда, предстояли немалые, но что делать, раз обещал? Да и не всегда такое будет: Гюнтер полагал, что уложится с выполнением обещаний в месяц, может быть, чуть дольше. Потому возобновил тренировки. И опять на привычной полянке загрохотали выстрелы.

«И «подгон» Джека здесь оказался весьма кстати!».

Как и предполагалось, поначалу картриджи к карабину выходили до того корявыми, что Гюнтер в сердцах их просто снова потрошил. Но повторение, повторение, повторение! И вот уже стало выходить что-то, чем было не стыдно заряжать «шарпса». И таки да, чуть сократив тренировки с револьверами, Кид плотно занялся именно карабином. Интересно ему стало — какая дистанция для него, как для стрелка, станет предельной.

Постепенно выбранная поляна стала походить на спортплощадку под открытым небом. Здесь имелся своеобразный револьверный тир: карман между двух склонов широкой расселины. Дистанции — от тридцати до ста футов. Последняя была своеобразным разумным пределом для револьвера. Все, что было свыше, почиталось Гюнтером излишним. Нет, при желании из револьвера с таким стволом можно пробовать и до двухсот футов, но то уже так — шаманство чистой воды и пустой перевод пороха и свинца.

Имелась и полянка для занятий с саблей, с многочисленными отметинами в грунте от множества установленных ранее веток ивы. Здесь он отрабатывал связки и тренировался в рубке.

Вот и для карабина было подобрано стрелковое поле, где можно было установить мишени да трехсот метров. Последние ставились уже на склоне противоположной горки.

«М-да… Не очень-то и удобно — бегать приходиться много. Но если правильно спланировать занятия, беготня эта становится не такой уж частой!».

Еще был продуманный и с педантичной аккуратностью исполненный «хозблок»: выложенный камнями очаг; высокий навес, где можно было спрятаться от палящего солнца в минуты отдыха, со скамьей и самодельным столом из украденных у «иванычей» обрезков досок. Здесь даже небольшая лежанка из тонких жердей имелась! Жерди были аккуратно покрыты скошенной травой.

«Попону накинуть и можно подремать, устраивая себе сиесту. А с гор тянет прохладным ветерком. Сквознячок ощущается даже в самое жаркое время!».

Ручей с чистой и холодной водой неподалеку. Чего еще надо? Ах да! После последних событий Гюнтер набил вперемежку песком и опилками…

«Вот чего в столярной мастерской родичей полным-полно, так это опилок и стружки!».

Набил песком и опилками грубый и толстый холщовый мешок. Чем тебе не боксерская груша?

И еще… У него появилась собственная тайна!

Пока они возвращались из Абингдона, он постарался вывести Валентайна на разговор: что тот имел в виду, когда говорил, что и в Кристиансбурге, при желании можно найти место для свиданий с «предметом воздыхания». Посмеиваясь, следопыт рассказал, что есть места или, точнее, жилые помещения, которые некоторые люди… Так скажем — сдают в аренду. На небольшое время. Гюнтер к этой новости отнесся скептически: в маленьком городке, где все друг друга знают, где каждый чих отдается эхом на другой стороне…

«Как говорил Броневой, «что знают двое — знает и свинья!».

Подставлять Сюзанну он не желал ни при каких условиях.

Но Валентайн пояснил, что подобные места могут располагаться и не в самом городке:

— К примеру, знаю я одного старика, у которого от плантации, ранее весьма немаленькой, остался лишь клочок леса. Там он и живет в небольшом домике. Место уединенное, но даже вполне красивое. Договоришься с владельцем, и он в оговоренное время уезжает в город, к дочери. Якобы внуков проведывать.

Гюнтер представил себе этакую полуразвалившуюся халупу, где все под стать хозяину — неопрятному, вздорному старику. Но Брюс не согласился с ним:

— Ты просто не знаешь старого Боггарта. Старик и впрямь немного с сумасшедшинкой, но как раз-таки по поводу порядка и чистоты у него пунктик. Да и далеко не всем он сдает дом: только тем, кого знает и в ком уверен. Если захочешь, могу дать тебе рекомендации, я в неплохих отношениях со стариком.

«Ну, как вариант…».

Ехавший с ними рядом Йона, казалось бы, и вовсе не прислушивающийся к разговору, вытащил трубку изо рта и хмыкнул:

— Ты, молодой Майер, вроде бы и в лесу бываешь часто, и места знаешь неплохо, но смотреть и видеть не умеешь. Ходишь по нашей округе, а вроде как слепой.

— Что ты имеешь в виду, Йона? — насупился Гюнтер.

— Что вокруг нас? — покрутил трубкой по сторонам индеец.

— Ну… Поля, плантации. Дорога вот! — ткнул пальцем парень.

Йона переглянулся со следопытом, усмехнувшись, покачал головой:

— Вокруг нас горы. А в горах что?

Кид задумался, не понимая, о чем речь. С сожалением вздохнув, Йона пояснил:

— В любых горах есть пещеры…

Кид подумал и поцокал языком:

— Пещеры, как правило, сырые. Даже жарким летом там промозгло. Обустраивать там логово, тем более — для таких целей…

— Не каждая пещера сырая. Зачем тебе большие и длинные пещеры? — покачал головой индеец, — Даже в окрестностях той лощины, где ты упражняешься в стрельбе, мне известны не менее пяти пещер, которые подходили бы как жилища.

Гюнтер вспомнил каморку, где проживала старая индианка: там и впрямь было ни сыро и ни холодно. Даже где-то уютно было! Да и склад дальше по пещере был вполне себе сух, хоть и прохладен.

«А что? Как вариант… Вполне себе! Подобрать такую, обустроить, наполнить хоть каким-то уютом и… Но Сюзанну туда не позовешь, даже предлагать не буду. Тетушка все же женщина и такие авантюры ей вряд ли придутся по душе. А вот Рыжая…».

Тогда он еще не знал, какой фортель выкинула девчонка, и никакой обиды на нее у парня не было.

Несколько дней после возвращения домой и после работ на покосе Гюнтер провел в поисках тех пещер. Нашел все пять! Он не знал, про именно эти пещеры говорил Йона или нет, но ему это было безразлично. Все пещеры — в пределах получаса ходьбы от полянки. Но три из них Киду не понравились сразу. Одна была как длинная, извилистая кишка. Да и довольно узкой была и, прямо скажем, низковатой. Другая… В ней чем-то ощутимо пованивало, но чем — парень понять так и не смог, хоть и облазил ее вдоль и поперек. Третья не понравилась ему тем, что была простой как «пять копеек»: сразу от небольшого лаза в нее, превращалась в небольшой грот. То есть, загляни в нее с факелом или лампой — и вот оно, все убежище перед глазами.

«Нет, мне нужно что-то другое!».

А вот из последних двух Кид смог выбрать не сразу — обе были неплохи. Сухие, подходящие по размерам, с изрядными отнорками, но и без таинственных ходов вглубь горы.

«На кой хрен нам эти глубокие ходы? Что я вам — хоббит, что ли? Нет. Не желаю я ходить там и оглядываться: а ну как вылезет что-то из глубины!».

Пусть и понимал Гюнтер, что эти страхи иррациональны, но…

«Не, мне мои нервы дороже!».

Все же выбор был сделан. И причин тому было ровно две! Первая. Эту пещеру Гюнтер вообще хрен бы, когда нашел, если бы не случайность: проходя мимо склона горы, сплошь заросшему густыми кустами, он спугнул какую-то пичугу. Ну, спугнул и спугнул, чего там… Вдруг из кустов, стоявших, казалось бы, стеной, вылетела стайка других птиц. Тоже не бог весть что, но Кид задумался: а где они там тихарились? Прошелся туда-сюда, подумал и направился прямо к самым густым зарослям с краю, в небольшой впадине на склоне горы. И вот здесь, стоило отодвинуть ветви в сторону, обнаружилась… Ну, тропинкой это было не назвать — так, просто между крутым, почти отвесным склоном и кустами была некая, совсем узкая… Терраса? Проход? Да как угодно можно назвать эту щель. Продравшись подальше по этой тропинке, он и обнаружил вход в пещеру.

«А ничего так, только чуть пригнуться надо!».

Сразу за входом располагалась небольшая пещерка. На глаз: три на три метра, может, чуть больше. Но! Ход вел дальше. И вот там, сразу за резким поворотом вправо, располагалась еще одна камора, побольше первой и существенно выше.

«Эгей! А ведь это — то, что надо!».

И пол был сух, покрытый то ли крупным песком, то ли мелким щебнем. Что еще обнаружилось, но не сразу: где-то под куполом второй пещеры была явная щель, снизу практически невидимая. И в эту щель, как в дымоход, тянуло дым от факела! А значит, вполне можно было оборудовать очаг, не боясь задохнуться здесь, либо выдать пещеру дымом, выходящим через вход.

«Чуток расчистить кусты на входе, чтобы можно было проходить, пусть и бочком. На вход… На вход: сбить каркас, на который натянуть полог и прикрывать вход изнутри этой «псевдодверью». На холодное время — тот же каркас, только обтянутый шкурами. И видно снаружи, через кусты, ничего не будет, и тепло хоть как-то сохранится. Во второй отсек — топчан, стол, лавку. Там же будет и очаг!».

И сразу зазудело, затрепетало что-то внутри, подталкивая заняться этим сразу же, безотлагательно.

«Но нет — поспешность нужна только при ловле блох и при поносе! Логово должно обустроить самым тщательным образом. И даже Генриху о нем ничего не говорить. Зачем нам риск компрометации той же Гленны? А вдруг… Чем черт не шутит? Хотя… Нет, Сюзанну сюда прийти уговорить не получится: тетушка себя держит как дама, и не пристало даме… Да и далековато сюда топать от фермы — мили две, может, чуть меньше. Это девчонке пробежать такое расстояние — плевое дело, но женщине… Ладно! Чего это я шкуру неубитого медведя делю?».

И несмотря на весь зуд, несмотря на желание заполучить свой, неизвестный никому «угол», приходилось отвлекаться на то же лечение, да и на ферме подчас его «припахивали», несмотря на имеющуюся договоренность. Так что сейчас в логове имелись лишь стол, топчан и недоделанный очаг.

Гюнтер не раз задумывался, возясь в пещере — что его заставляет так вкладываться в это дело? И физически вкладываться, и финансово: все же покупать разные необходимые вещи сюда приходилось. Хорошо, что деньги еще оставались.

«Так что меня толкает в спину? Желание иметь места для блуда? Ну да, есть такое. Но еще, и это совершенно точно — какое-то мальчишеское желание обязательно иметь свое логово, свой «штаб», как у мальчишек в России. Или как здесь — тайное убежище! Помнится, у Марка Твена и его Гекльберри — тоже такое было. Все-таки у мужчин на всю жизнь остается что-то мальчишеское. Или меня так тело Гюнтера подводит, все же носитель-то — совсем пацан?».

Часть стройматериалов приходилось банально воровать у «иванычей». Пусть и некондицию — всякие особо сучковатые доски, кривые, косые бруски. Это чтобы сразу не заметили пропажи дельного материала. Да и инструменты приходилось «временно заимствовать», выбирая те, что не постоянно требуются в столярке.

Занимаясь обустройством «подземных чертогов», Гюнтер не забывал и про тренировки. Смена вида деятельности — тоже отдых! И сейчас он отрабатывал вспомнившиеся стрелковые упражнения вроде бы спецназа — чего только в интернете не увидишь. Ага, стрельба по-македонски и «качание маятника». Со стрельбой выходило не очень: револьверы-то без самовзвода, необходимо после каждого выстрела взводить курки! А «маятник»? Где-то он то ли видел, то ли слышал: в этом деле очень важна координация движений и чувство равновесия. Вот теперь он и пытался одновременно балансировать на дощечках, положенных на куски нетолстых бревен, и целиться в самодельные мишени. Здесь получалось еще хуже. Уж сколько раз он навернулся с этих цирковых атрибутов, не успевая вовремя соскочить — не пересчитать! Но с упорством жука-скарабея, толкающего шарик навоза, раз за разом поднимался, вскарабкивался на столь неустойчивую поверхность и щелкал, щелкал спусковыми крючками до полного одурения.

Вот так и попадают люди в неприятности: внимания — ноль, обстановку в непосредственной близости не контролируют! Но соскочить с дощечек все же умудрился, не упав. Очень уж неожиданным стал для него знакомый голос:

— Смешно! Ха-ха-ха! Правда — смешно! Как ты весь раскорячился?!

Опустив револьверы в обеих руках, Гюнтер, не торопясь, повернулся. Рыжая сидела на камушке метрах в десяти от него. Укоризненно поглядев в сторону мерина, Кид вздохнул:

«Да уж… Вот Кайзер никогда так не подпустил других людей: непременно подал бы голос или как минимум расфыркался. А мерин… Ну чего ему предъявлять? Мерин, он и есть — мерин. Нет, так-то он неглупый и доброжелательный. Даже — добрый, но… Не боец, однозначно! Да и Гленну коняга знает давно, принимает за свою. Кайзер же — боевой конь, тот знает только хозяина, а все остальные, даже люди с фермы, даже сам дед Карл — уже вроде бы и чужие, не совсем свои!».

— Привет! — вполне вежливо, но тщательно соблюдая холодок в голосе, кинул он девчонке, — Ты как здесь оказалась?

Та пожала плечами, чуть улыбнулась:

— Поговорить хотела. Или нам не о чем разговаривать?

Гюнтер прошел к навесу, взял кувшин с водой, медленно и тщательно напился и лишь тогда ответил:

— Ну, давай поговорим…

— Кофе будешь? — спросил Кид и, не дожидаясь ответа девушки, вылил из кофейника остывшую гущу, сполоснул и, налив почти полный, поставил вплотную к костру.

Пока он демонстрировал показное дружелюбие, Гленна молчала. А когда, закончив, подсел к столу, она воскликнула:

— А ты неплохо здесь обустроился! Смотри-ка, как все продумано и аккуратно.

Гюнтер хмыкнул и обвел взглядом поляну. Нет, так-то и впрямь он старался, да и руки у Гюнтера Майера пусть и не были золотыми, но старшие привили парню и знания, и умения работать именно руками. Но уж точно восхищаться здесь было нечем: так бы сделали все мужчины его семьи, а многие — даже и получше. Намного лучше!

Он покосился на девчонку, и стало ясно, что это удивление и одобрение — суть напускные, только чтобы не молчать. Кид вытащил портсигар, тщательно выбрал пахитоску и не торопясь закурил. Гленна снова молчала, и было видно, что девчонке все более и более не по себе.

— Ну и чего ты молчишь? — раздраженно спросила она.

— А чего говорить? — пожал плечами Кид.

Рыжая всплеснула руками:

— Нет, вы посмотрите на него — говорить ему нечего! Да ты…

Потом осекалась и виновато покосилась на парня. Уже другим тоном, примирительным, протянула:

— Ну, я думала, что ты будешь кричать, ругаться, обвинять меня. А то и ударить попытаешься.

Гюнтер вновь хмыкнул:

— Вот еще! Никогда не бил девушек и женщин, и никогда не буду этого делать. Да и за что на тебя ругаться: ты мне не подруга, не невеста и не жена.

С удовлетворением Кид отметил, что на «не подруга», девчонка явно насупилась.

«А вот пусть знает кошка, чью мясу съела!».

А вообще-то, чувства Гюнтера сейчас шли враздрай: в одной стороны, он отмечал у себя некое мстительное удовольствие от созерцания вины на лице Гленны. С другой стороны… С другой стороны, он уговаривал себя, что дурак он и есть дурак: чего ты над девчонкой измываешься? Ведь даже это самое чувство вины, свидетельствует о том, что она к нему не совсем равнодушна. А что с Паулем… Так тому имеете вполне разумное объяснение: устала Рыжая жить в бедности, ущемляя себя во всем. Носить обноски, тянуть все жилы на благосостояние семьи.

Даже такая гнусно-похотливая мысль мелькнула: чего ты ерепенишься, дурень? Ты же хотел ее, хотел, да? И что останавливало? Девственность ее останавливала, не хотел портить девчонке жизнь. Ну так радуйся — нет теперь той девственности, смастрячишь ей амулет, и все — пользоваться можно невозбранно! Мелькнула мерзавка-мысль и сразу стало тесно в штанах.

«Мать твою! И воздержание уже изрядное, и вот она, доступная девчонка рядом, руку протяни. Интересно, сколько она запросит в этот раз?».

Кид подавил эту гнусность, но и ненароком оглядел Рыжую.

«Да, за прошедший год она здорово изменилась. И ведь не замечал: просто она всегда рядом мелькала, вот глаз и замылился. А стоило чуть больше двух месяцев проездить там-сям и вот: изменения стали заметны!».

Ирландка еще немного вытянулась, лишь чуть не дотягивая ростом до самого Гюнтера, то есть — высокая, еще немного и будут обзывать дылдой. Бедра ее заметно раздались вширь, стали очень даже приятных очертаний. Да и грудки стали существенно больше: вон как оттопыривается новая блузка. А что рыжая, да вся в веснушках, так это даже пикантно. И еще… Если раньше Гленна ходила все больше с распущенными волосами, как маленькая лохматая девчонка, то теперь волосы были заплетены в две косы, как будто две струи огня по плечам лежали.

Гленна все же поймала его взгляд и заметно прибавила в уверенности, даже легкую улыбку не смогла до конца спрятать.

— Да, я хотела тебя поблагодарить за такой богатый подарок. Мне все понравилось: и мыло, и цветочная вода, и гребни с заколками. А отрез ткани… Марта пообещала, что позднее, когда они получше освоят швейную машину, сошьет мне еще одну блузку и юбку, в придачу к этой…

Девчонка привстала и кокетливо повернулась туда-сюда, демонстрируя серую в черную клетку юбку. И Кид снова со вспыхнувшим румянцем отметил, что и попа у Рыжей тоже округлилась, когда оттянутая ткань юбки дала полюбоваться обтянутым задком.

— Только… Там и матушка, и Нэнси сразу же уговорили меня пользоваться и мылом, и водой, и прочим вместе. Кончатся быстро… — и короткий взгляд: проверить, как Кид воспринял информацию, что Рыжая скоро останется без подарков.

Гюнтер не сдержался:

— Кончатся — снова куплю!

И запоздалая мысль в голове:

«Ой, дурак! Ну и дурак же ты, братец! Ведь это проверка была: ждать дальше подарков или Гюнтер обиделся всерьез? И получается — ждать, а из парня можно и дальше веревки вить. Тем более что сейчас у нее такой «инструмент воздействия» имеется. То есть, сдача в эксплуатацию прошла успешно, можно выстраивать долгосрочные коммерческие отношения!».

В сердцах Кид сплюнул в сторону, сделал как мог более циничный вид и спросил:

— А что купила на заработанное?

С удовлетворением отметил, как краска смущения обдала лицо и шею девчонки.

«Как она быстро краснеет!».

Но Рыжая — вот же характер — вскинув голову, усмехнулась и бросила:

— А пальто купила, как раньше и планировала, пока у меня деньги за ту шкурку не отняли. Хорошее пальто и сидит на мне здорово, доживем до осени — увидишь!

— Я смотрю, там не только на пальто хватило, если и юбка, и блузка новые.

— Угу… — подчеркнуто насмешливо кивнула Рыжая, но потом поморщилась:

— Матушка как пальто увидела, так все и поняла. Только она сначала думала на тебя, но как узнала, что тебя уже больше месяца нет, то… Чуть все волосы мне не повыдергивала, да по щекам отхлестала.

Кид покачал головой:

— А отец?

— Отец? Х-м-м… Хотел плетью отстегать, да я не далась! Вилы схватила, сказала: «Ударишь — запорю!».

«М-да… Однако, какие страсти здесь кипели в мое отсутствие!».

Заварив кофе, Гюнтер кивнул девчонке:

— Кружки вон там, видишь? Наливай, пей.

В молчании они попили кофе, а потом Гленна снова удивила парня, попросив у него пахитоску.

— Ты никак решила: падать, так до конца? — усмехнулся он.

— Да разве это до конца? — удивилась Рыжая, — Подумаешь, табак покурить! Да все курят: вон тетка твоя, Сюзанна курит, пусть и нечасто. Матушка моя, когда отец не видит, курит, и Нэнси — тоже. Да даже ваша бабка Гретта почти в открытую… Хотя нет, она не курила, а нюхала.

Да, примерно так дела и обстояли. Табак сейчас потребляли практически все, он ведь считается чуть ли не лекарственным. Только способы у людей были разные: кто-то курил пахитоски или сигары, кто-то — трубки; есть жевательный табак, есть нюхательный. Как рассказывала Сюзанна, знакомые женщины использовали другой способ: высушенный табак толкли в пыль, а потом эту пыль специальной щеточкой в десны втирали.

«Жуть, мля! Нет, табак все одно — зло, но вот курение его более привычно, чем все прочее!».

Курила Рыжая не очень умело, но как-то трогательно.

— Какой ароматный у тебя табак! — обнюхала она пахитоску, — Душистый и некрепкий совсем. Сладковатый какой-то. Не пойму, чем пахнет: то ли вишней, то ли яблоками.

Видя, что Кид по-прежнему молчит, глядя на нее, Гленна немного смутилась:

— Ну хватит уже молчать, а? Я здесь болтаю, болтаю, а он сидит, как сыч, только глазами лупает!

— Да я не знаю, что сказать…

— Да что угодно! — всплеснула руками девчонка, — Скажи, что ты на меня не обижаешься, что наши отношения останутся прежними.

— Х-м-м…

Как будто предвидя его следующую фразу, Рыжая резко махнула перед собой рукой, как будто отсекая:

— Только про Киршбаума не спрашивай!

«О как! Я, вообще-то, и не хотел… Хотя хотел, чего там! А чего тогда говорить?».

Гленна отставила руку в сторону, внимательно наблюдала, как тлеет табак в пахитоске: огонек то вспыхивал ярко, то подергивался пеплом.

— Я и сама, когда сюда шла, все думала, что я тебе говорить буду… И вроде все обдумала, а как пришла — все из головы как ветром выдуло.

Затушив пахитоску, девчонка покосилась на Кида и как будто ненароком подсела поближе:

— Ну так — что?

— Что? — и впрямь не понял Гюнтер.

— Вот ты глупый какой! — закатила она глаза, и сама приобняла его за талию, — Я хочу тебя отблагодарить, вот что! И где это можно…

Она обвела взглядом поляну:

— Как-то здесь… Если кто сюда заглянет?

— А-а-а… Вон оно что! Вину будешь заглаживать?

— Угу… И вину заглаживать, и за подарок благодарить! — усмехнулась Рыжая, прищурившись.

— Погоди… Хочу тебе что-то показать… — Кид задумался, потом перекинул через плечо старенькое суконное одеяло, что лежало на скамье, проверил фляжку с виски в кармане и, взяв подружку за руку, повлек за собой.

— Куда ты меня тащишь, Кид? — девчонка была в недоумении, но не упиралась.

— Пойдем, пойдем… Сейчас увидишь!

Лезть через кусты с одеялом, да еще и держа Гленну за руку, было крайне неудобно.

«Надо с этой стороны еще кусты подрезать. Цепляется здесь все!».

— Ты с ума сошел, Гюнтер! — рассердилась Рыжая, — Чего ты меня сюда потащил?

— Иди за мной, здесь всего-то несколько метров! Вот. Пригнись, головой не ударься!

Когда они пробрались в пещеру, Кид прошел в отнорок, практически на ощупь — а со света казалось, что здесь вообще темень кромешная, нашел лампу, зажег. Выглянув в проход, позвал подружку.

— Х-м-м… — в комнатке, а отнорок этот уже больше походил на комнатку: и топчан из досок сбитый, и стол с лавкой, и даже недоделанная печурка в углу, девушка огляделась, надо признать, довольно скептически:

— Как-то у тебя здесь еще не очень-то уютно…

— Это сейчас! Дай мне некоторое время — и ты не узнаешь эту нору.

Гленна уселась на топчан, попрыгала на нем пару раз и хихикнула:

— А ничего так, крепко!

Потом встала и прошлась туда-сюда:

— Интересе-е-с-но… Это если ты печь сделаешь, так здесь и зимой тепло будет.

— И печь сделаю, и пол настелю — хотя бы рядом с топчаном! — заверил парень, — Сколочу щит, чтобы можно было вход закрывать. Полочки на стены еще…

Рыжая подошла к нему вплотную, приобняла за талию:

— Это для кого же ты такую берлогу решил сделать?

— Для себя… — во рту как-то сразу пересохло, Гюнтер облизал губы и сглотнул, — И для тебя.

Девчонка, улыбаясь, приподняла бровь.

— Чтобы нам никто не помешал, — и снова пришлось глотать слюну.

«Ой-ой-ой! Вот сколько уже баб было, ну чего ты вдруг замандражировал? Как в первый раз, ей-богу!».

Рыжая прикрыла глаза и подалась губами к нему. Кид не заставил себя ждать.

«А вот целуется она уже очень даже! Чувствуется, что нравится ей это!».

Не отрываясь от девчонки, Гюнтер перевел руки пониже, туда, где уже налилась крепкая попка. Погладил для начала, потом чуть стиснул и, не видя возражений со стороны подружки, стиснул сильнее, потянул к себе поближе. Целовались они долго, до головокружения. Наконец, Гленна отстранилась и шепнула:

— Затуши лампу…

— Зачем? Я хочу видеть тебя. Ты такая красивая… — также шепотом.

С довольной улыбкой девчонка уткнулась ему в грудь:

— Ну тогда… Хотя бы прикрути фитиль.

Пока Кид застилал топчан одеялом, прислушивался к шороху позади себя.

«Фу! Тренироваться надо, однако. Армейский норматив я пока не выполняю!».

Он повернулся и увидел, как спустив нижнюю юбку, девчонка кинула ее на стол, потянулась к пуговкам блузы. Нижнего белья на ней не было.

— Ах! Кидди… Ну что ты как бешеный? Дай мне снять блузку.

Осыпая ее грудь поцелуями, парень, подхватив подружку за попу, повлек ее на топчан. Гленна смущенно хихикала, не всерьёз пытаясь оттолкнуть его руки, а потом опрокинулась на лежанку, увлекая его за собой. Немного повозились, устраиваясь поудобнее, и здесь, в тусклом свете лампы, Гюнтер увидел ее мимолетную гримаску: закушенную губу, крепко зажмуренные глаза.

«Блин! Да она боится. Это что же сучий Пауль с ней такое делал, что девчонка боится?».

На секунду задумавшись, Кид прилег рядом с Гленной. Подружка открыла глаза и удивленно посмотрела на него:

— Ты чего?

«Ага. А ножки она уже раздвинула!».

— Я по-другому хочу… Не будем спешить.

И снова поцелуи, поглаживания. От губ к ушкам, от ушек по шее вниз. Плечи. Верх груди, с такой привлекательной ямочкой между ключицами, весь осыпанный веснушками. И языком, и губами. Грудь была небольшой, единичка, не больше… Но такой крепенькой и задорно оттопыренной, что у Гюнтера перехватило дух. И он постарался выплеснуть всю свою нежность на эту юную прелесть: поглаживания, поцелуи, облизывания и посасывания. Уже здесь Гленна кончила. Самодовольно хмыкнув про себя, Кид мельком глянул ей в лицо. Стоны, прикусывание губ, дыхание — все говорило, что…

«Верной дорогой идите, товарищи!»

«Вот хрен ему, Киршбауму этому! Мы возьмем опытом и умениями!».

Дав девчонки передохнуть, он продолжил с того, чем закончил — с грудей. Уделив им должное внимание, проследовал вниз, не упуская, впрочем, возможности поласкать ей руки.

«У женщин эрогенные зоны могут быть где угодно. Был у меня опыт, когда дама млела, если ей целовать и ласкать языком внутреннюю поверхность рук!».

Нежная девичья кожа на боках, только чуть прикрывающая ребра… И опять же — эти беззащитные, тонкие ребра вызвали очередную волну нежности и дикого, буквально непереносимого желания приласкать.

«Язычком по ним, вот так!».

Гленна замерла и, не сдержавшись, хихикнула:

— Щекотно, Кидди…

«Ладно! Это не ошибка, это — опыт. Значит, «здесь рыбы нет!».

И опять — вниз. Бедра снаружи, до коленей. Поверхность прелестного животика.

«А вот животика-то здесь практически и нет! Юна совсем Рыжая. Юна и худощава!».

Но реакция на животик показала, что он все делает правильно: девчонка судорожно вздохнула и снова задышала прерывисто.

«Дальше, дальше, дальше!».

Вот тут-то он и нашел самое благодарное место. Впрочем, это было не удивительно. Девушка стонала, покрикивала. Замолкала ненадолго, а потом вновь… Когда она, совсем выбившись из сил, затихла, Гюнтер прилег рядом, обнял подружку и уткнулся ей подмышку.

«А в паху-то у меня — явные тянущие боли. Перестоял, мать его!».

С некоторым неудовольствием он чувствовал, как начинает подсыхать у него на груди, лице, руках ее сок.

«Пахуч я сейчас, что твой хорек!».

Но запах был приятный, тягуче-терпкий. Именно он не давал «жезлу» окончательно опасть. Девчонка глубоко вздохнула, открыла глаза и, повернув голову, уставилась на Гюнтера. Оглядев его лицо долгим взглядом, она чуть подалась к нему и обнюхала лицо, сглотнула:

— Я не знаю, что сейчас было… Что со мной было. Но это было… Я планировала рассчитаться с тобой: за подарки, за обиду, а вышло, что осталась еще больше должна.

— И мне это нравится! — усмехнулся Гюнтер.

— Вот как? — фыркнула Гленна, — Ему нравится, видите ли… А мне — не нравится. Терпеть не могу быть должной!

Потом она уже довольно бесстыже, протянула руку и мазнула у себя по промежности:

— Ф-у-у… Вот что: и тебе, и мне нужно умыться! И обмыться. Так что топай за водой, мой любовничек!

— Но теплой воды нет, ее надо греть… — пожал плечами парень.

Девчонка отмахнулась:

— Да и не надо теплой. Принеси из ручья, не зима же сейчас. И это… А у тебя здесь мыло есть? И полотенце бы… Желательно.

В очередной раз продираясь по кустам с брезентовым ведром полным воды, Гюнтер чертыхался:

«Нет, нормальную тропинку здесь делать нужно. Только с самого начала прохода кусты не трогать!».

Гленна хмыкнула:

— Ну и как…

— Что как? — не понял парень.

— Как мыться-то? Его ведь не поставишь на землю — оно же сложится. Поэтому держи его. Только глаза закрой, я стесняюсь это делать… Эй! Я сказала: глаза закрой и не подглядывай. Ничего здесь интересного нет, когда женщина подмывается.

Через некоторое время она разрешила:

— Все. Открывай глаза и давай я тебе солью, а то пахнешь так, что…

Кид вытирал спину девчонки полотенцем, слегка касаясь ягодиц. Больше промачивал: нежно и не торопясь. Подружка хмыкнула:

— Там я уже вытерла, можешь не беспокоиться.

Потом они сидели на топчане и курили. Гленна то поглядывала на него с усмешкой, то задумывалась, продолжая улыбаться. Гюнтер достал фляжку, взболтнул:

— Выпьешь?

— Выпью! — кивнула она, забавно взметнув рыжую челку.

Но выпили они совсем по чуть-чуть, даже не ополовинив и так невеликую емкость. Кид обняв девушку, снова принялся ее ласкать: шею, плечи, грудь…

— Стой! — вдруг уперлась она руками в его грудь, — Нет, не сейчас. А то я опять буду сходить с ума. А долги-то…

И она деловито улеглась на лежанку, раскинув ноги. Судорожно вздохнув, парень начал аккуратно, чтобы не придавить такую хрупкую…

«Х-м-м… Писец, как здесь туго! Просто — ой, как!».

Гленна, обхватив его за шею, зашептала:

— Ну же… Не бойся, входи. Я потерплю.

— Нет, не так. Я не хочу, чтобы тебе было больно, потому медленно и деликатно.

Осторожно Кид лег на подругу, чуть подался вперед, внимательно глядя ей на лицо.

«Опять глаза закрыла. Ну, хоть губы не кусает. В-о-о-т… Так-то лучше. Все, полностью!».

— Тебе не больно? — чуть слышно спросил на ушко.

Девчонка широко открыла глаза, прислушалась к себе:

— Нет, не больно.

— А как тебе?

— Х-м-м… Даже не знаю. Интересное, но странное ощущение. Приятно. Приятно и как-то… Тепло.

— Мне тоже тепло, — признался он, — Так тепло, что не могу описать словами.

Он поцеловал ее, и она ответила. В процессе поцелуя Гюнтер начал почти невесомо двигать бедрами — буквально по миллиметру. Потом привстал над ней на руках, начал двигаться энергичнее, но все еще неторопливо. Когда же девчонка вновь начала постанывать, он вспомнил:

— Слушай, а как ты тогда… С Паулем?

Резко открытые глаза, возмущенный взгляд стали ему ответом:

— Я же просила…

— Я не о том. Он не в тебя тогда…

Она, успокоившись, усмехнулась:

— Нет. Когда я увидела, что он вот-вот… То сбросила его и закончила просто рукой. Он тогда был та-а-а-к недоволен!

Гленна тихонько засмеялась.

— А откуда ты знаешь, как надо…

Девчонка возмутилась:

— Ну, ты что, в самом деле?! Я, можно сказать, в первый раз… Если — с нормальным ебырем, а не с торопыгой и грубияном. А он вопросы задает! Мы болтать будет, или еще что?

Гюнтер прикусил язык, но двигаться продолжил. Подружка сладко потянулась, закинула руки ему на шею, подтянулась повыше и шепнула:

— Мне Нэнси рассказала, как нужно делать…

Потом и ему, и ей стало не до разговоров: ей — потому как Гленна принялась вновь стонать, кричать и царапать ему руки и спину; ему — потому что пытался сдержаться, не кончить раньше времени и не разочаровать девчонку. Потом он лежал, вновь уткнувшись ей в шею, а Рыжая задумчиво глядела в свод пещеры.

— Ты чего? — тихо спросил Кид.

— Как странно… Казалось бы… И один, и другой — красивые парни, крепкие такие, ладные. Но с одним… Больно и даже противно. Зато с другим…

Потом Гленна приподняла голову, мазнула пальчиком по животу, подцепив то, что излилось из него, поднесла поближе к лицу и, сморщившись, пробормотала:

— Какая же она у вас все-таки… Противная. Склизкая, липкая… Как сопли!

Гюнтер хмыкнул:

— Некоторым женщинам нравится.

— Что нравится? Вот это? Как это может нравиться?! — не поверила подружка.

— Некоторым настолько нравится, что они даже глотают, когда делают минет.

— Ф-у-у-у! — протянула, сморщившись от омерзения девушка, — Вообще… Дуры какие-то!

— Ну, если мужчина ей очень нравится… Настолько нравится, что даже это — тоже нравится. Говорят, что даже вкусно. Ну, пусть будет — пикантно.

— Да? — недоверчиво переспросила она, и не успел Кид ничего сказать, как Гленна поднесла палец ближе и слизнула.

Помолчала, задумавшись:

— Да ну, ерунда какая. Противно. Противно и… Горькая, что ли? — и сплюнула на пол.

— Знаешь, как говорят… С милым и горькое — сладко.

— Ну, если так… Но все равно… Слушай! А вот скажи мне — где ты научился все это так делать? Это же… Я даже не знаю, как это назвать. Ну, не само же собой у тебя так получается? Вон, этот… Киршбаум. Противно, больно и… Хорошо, что быстро. А с тобой вон как сладко… Так хочется, чтобы это не кончалось. Ну же — говори, где ты такому научился! Где научился и с кем?

Гюнтер молчал, улыбаясь. Подружке это не понравилось, и она начала щипать его и тыкать пальцами. Пальцы были твердые, тонкие, и поэтому было больно. Завязалась потасовка, плавно перешедшая…

Потом они снова лежали, отдыхая.

— Х-м-м… Теперь оба перепачкались! Знаешь… Когда Нэнси все это рассказывала, то я не верила. Ну… И как это можно, и как бывает. Сейчас понимаю, что это как мед — сладко-сладко!

— Наверное, не со всеми это как мед…

— Ну да, ты прав. Но все равно… Вот так — хорошо. К-ха, к-ха… Но вот в рот?! Или… Как еще она рассказывала — в зад?! Кошмар какой-то!

Гленна приподнялась на локте, испуганно уставилась на Кида.

— Чего ты на меня смотришь? — улыбнулся он, — Знаешь поговорку: аппетит приходит во время еды. Это же — стоит начать… Интересно же попробовать? Разное говорят… Пока сама не попробуешь, точно не поймешь.

Она поцарапала в задумчивости ноготком его грудь:

— Знаешь, Кидди… Ты только меня не торопи, хорошо. Может быть, и я когда-нибудь захочу попробовать.

Гюнтер засмеялся:

— Только пробуй со мной, хорошо? А то снова попадешь не на того и снова — разочарование.

— А ты у нас, значит, герой-любовник, да? — ущипнула она его за бок.

— А ты еще не поняла? — самодовольно усмехнулся парень.

Все хорошее кончается быстро, время летит стремительно. И хотя они провели еще несколько «опытов», настал момент — Гленна вздохнула, потянулась и с сожалением сказала:

— Пора домой собираться…

Потом поморщилась:

— Все-таки немного тянет. Там…

— Погоди! — шепнул Гюнтер и положил ладонь ей на промежность, — Сейчас пройдет.

Чуть погодя она встрепенулась:

— Все, все… А то так хорошо стало, что, боюсь, я снова захочу. Ты, когда так вот делаешь, лечишь, то есть… Такое тепло по телу идет, просто хочется замурчать, как кошка.

Он вновь сходил за водой, и они обмылись. Теперь она позволила ему обмыть себя, но в конце принялась дурачиться, брызгая в него водой.

— Знаешь, Кидди… Ты же понимаешь, что мы не сможем видеться вот так вот каждый день?

— Понимаю. Но я буду с нетерпением ждать.

Гленна вздохнула:

— Я теперь тоже…

Гюнтер встрепенулся, вспомнив:

— У меня для тебя будет еще один подарок.

— Опять?! — ахнула Рыжая, — Вот что ты делаешь, Кид? Так я с тобой никогда не рассчитаюсь!

— Погоди, я сейчас про другое, — отмахнулся он, — Вот ты спрашивала — где и с кем я… В Абингдоне я жил в одном заведении. Ну, там были девушки… Понимаешь, про каких девушек я говорю?

Она задумалась на минуту, потом распахнула глаза и возмущенно прошипела:

— Ты жил в борделе?

— Ну да… — Гюнтер насмешливо посмотрел на подружку.

Рыжая смутилась, потупилась:

— Я не ревную. Просто там, в борделе, так все развратно и грязно…

— М-да? То есть, Нэнси развратна и грязна? Я почему-то не заметил — приятная, симпатичная молодая женщина.

Гленна еще больше смутилась:

— Я не про Нэнси сейчас…

— Ладно. Ты меня сбила с мысли, я про другое хотел… Так вот, там я попробовал использовать свое умение, но по-другому. Я сделал амулет, который позволяет женщине быть с мужчиной, но не забеременеть и не подхватить какую-нибудь дурную болезнь. Вот я и хочу сделать такой для тебя.

Гленна помолчала удивленно, но потом протянула:

— Ничего себе! Конечно, мне нужен такой.

Потом, попискивая от радости, принялась целовать Гюнтера.

Гленна убежала первой: они договорились, что будет лучше, если их не будут видеть вдвоем. Кид задержался: наводил порядок на поляне, прибрал все вещи, занеся их в пещеру. Не торопясь, прикинул, что еще нужно сделать, чтобы обустроить свою берлогу, что можно будет «позаимствовать» на ферме, а что — купить в Кристиансбурге. И уже ближе к вечеру отправился домой.

А здесь… Здесь его ждало весьма печальное известие: бабушка Гретта умерла. Последующие несколько дней впоследствии вспоминались как муторные, тягостные и бесконечные. Нет, никакого особого горя парень не испытывал. По понятным причинам — очень уж старушка при жизни была вредной и склочной, успела помотать нервы на свой сухонький и сморщенный кулачок. Но все-таки это был первый близкий родственник, который умер здесь, после вселения сновидца в тело Гюнтера Майера. Потому в более философских, чем иных размышлениях о конечности, бренности бытия, парень казался приемлемо грустен и молчалив. По его наблюдениям, остальные родственники тоже особенного накала горя и скорби не испытывали, лишь Сюзанна, задумавшись, иногда промачивала платком уголки глаз. И вообще — все родные были озабочены больше печальными хлопотами, а, как известно, дела здесь — первый способ уйти от переживаний.

К его удивлению, на похороны съехалось довольно много людей: как родственников и ближних соседей, так и вовсе незнакомых. Кид предположил, что это тоже соседи, но чуть более дальние. И со всеми полагалось раскланиваться, а то и вести пусть и короткие, но разговоры. Хуже было то, что все эти люди его знали, а вот он… Он даже смутно смог вспомнить далеко не всех. Приходилось изворачиваться. Но, слава богу, и это закончилось.

Постояв вместе с родными у свежей могилы на холме вблизи ручья, в задумчивости Гюнтер отошел к прочим, имеющимся здесь же. Могила матери, могила отца… Бабушка. Небольшое кладбище уже образовалось. Вздрогнул, когда почувствовал, как его приобняли сзади. Брат Генрих. Что ни говори, а родная душа!

— О чем думаешь, Кидди?

— О чем? Понимаешь, Генрих… Вот вы с удивлением смотрите, как я упражняюсь: стреляю, машу саблей. Но все оттого, что… Я не хочу, чтобы сюда, на нашу землю, к этим вот могилам пришли янки…

— Опять ты об этом! — покачал головой брат, — Ладно, не буду спорить: не время и не место. Вот через несколько дней приедет Вилли, спросим у него, что он думает по этому поводу. Все-таки он у нас умник, уже три года живет в столице штата, общается с образованными людьми, читает свежие газеты. Послушаем, что он скажет.

— Хорошо, брат… — кивнул Гюнтер.

Встречать Вильгельма Майера в Кристиансбург поехали они с Генрихом, сопровождая главу семьи, деда Карла. Уточнив, когда прибудем поезд из Ричмонда, они заехали в гости к дядьке, выпили кофе.

«Х-м-м… Как интересно: не знал бы я, что это родной брат моей тушки, нипочём бы не догадался, что родственники!».

Стоявший перед ним невысокий, темноволосый парень, ничем не напоминал то обличье, которое Кид ежедневно видел в зеркале. Если Гюнтер был высок, даже сейчас в пятнадцать-то лет, белокур и физически крепок… Генрих был примерно такой же, только было видно, что ростом будет пониже. То Вилли… Мало того, что был невысок и темноволос, он и телосложением подкачал: худощав, и плечи размахом не поражали. Но лицо приятное, даже чем-то смазливое. И умные глаза. Это Гюнтер увидел сразу: внимательный, оценивающий взгляд. Можно даже сказать, что взгляд человека существенно старше, чем на деле был Вильгельм.

Несколько сдержанно, но явно почтительно Вильгельм поздоровался с дедом. Потом на Вилли набросился Генрих: средний брат, не скрывая, выказывал большую радость от встречи со старшим. И вот здесь взгляд Вилли явно потеплел.

— Вот ничего же себе, как ты вымахал, Кидди! — придержал плечи Гюнтера старший, разглядывая его удивленно, — Куда же ты растешь, брат?

— В мать пошел, — негромко пробурчал дед.

Подхватив саквояж Вилли, Генрих направился к коляске, с улыбкой оглядываясь на приехавшего.

— К Фрицу заедем, — пояснил Карл Вильгельму, — Гудрун не простит, если уедем домой, не пообедав у них.

Тетушка, предупрежденная о дате и времени приезда племянника, расстаралась — стол ломился от разных блюд.

«Уж чего-чего, а насчет «пожрать» у немцев всегда было правильное понимание: сытно, много, вкусно. Если, конечно, вообще есть что поесть в доме, не голод какой-нибудь!».

А тетушка, как наседка хлопотала возле Вилли: и худой он, и бледный, и вообще — заморил себя с «этими науками». Гюнтер с Генрихом с улыбками переглядывались, не забывая меж тем причащаться от пищи земной: как повариха, тетушка была на высоте.

«Демьянова уха» — это не только про русских. Похоже, что в старшего уже ничего не лезет, но тетушка уговорами или прямой угрозой обиды все впихивает и впихивает в Вилли съестное!».

Когда после кофе и трубок, отдуваясь, они все же вылезли из-за стола, Гудрун все поджимала губы, сетуя на то, что многое так и осталось на столе нетронутым.

— Ну, здесь Гудрун, ты, положим, не права! — выдохнул Карл, — Попробовали мы все из твоей стряпни. Другое дело, что наготовила ты как на взвод драгун. Хорошая ты повариха, Гудрун. Уж на что у нас на ферме женщины мастерицы, но с тобой сравниться трудно!

Было видно невооруженным глазом, что похвала женщине приятна и, переглянувшись, к деду присоединились парни, расхваливая обед. Дядя Фридрих, или же — Фриц, как его назвал дед, поддав с Карлом за обедом, улыбался упитанным котом, попыхивая трубочкой.

— Дядя и тетя! — обратился к ним Гюнтер, — А я вот не пойму: у вас здесь на вокзале совсем нет никакого буфета. А ведь люди постоянно толкутся: и встречающие, и ожидающие своего поезда. Не думали открыть какую-нибудь харчевню поприличнее? Чем не дело, лишний доллар заработать?

Тетка задумалась и уставилась на мужа, который и был в их доме мозговым центром. Дядька снова пыхнул трубкой и, почесал затылок, ответил:

— Да дело в том, Гюнтер, что мне заниматься этим делом некогда. Лавка отнимает все время. Это только для пустых сплетников и завистников, лавка — синекура. Вроде как: стой в лавке, да жди покупателя. Да уж… А товар в той лавке сам собой образуется? Я езжу по всему штату: то там что-нибудь закупаю, то здесь с кем-то договариваюсь. И все это нужно привезти, разложить, да не прогадать — то ли купил, что нужно людям, ко времени ли, какую цену поставить? А то будет лежать вещь, пылиться. А залежавшийся товар, Кид, это мои сгорающие деньги.

Дядюшка попыхал трубкой, раздувая чуть погасший огонек, задумчиво уставившись себе под ноги, но продолжил:

— Да и еще в чем дело… Видишь ли, Кидди: земля под рельсами, и также под постройками вокзала, а также депо, принадлежит железной дороге. И они, железнодорожники эти, вовсе не горят желанием пускать к себе кого-либо, независимо от человека или рода деятельности, которую он задумал. А если и договоришься с ними, то арендная плата будет такой, что… Овчинка выделки не стоит! Железная дорога, Гюнтер, это как отдельное государство в любом из штатов Союза. У нас-то еще ладно, здесь дорога проходила по обустроенным, уже обжитым штатам, а там, где новые земли, железнодорожники подмяли под себя полосу в десять миль с каждой стороны от путей. Представь себе — по десять миль с каждой стороны! Подумать страшно — сколько же земли они украли у людей. И именно от них зависит, дадут ли строиться на этой земле фермерам или промышленникам. Да всем, хоть пастьбу скота реши проводить! И стоимость аренды там такая, что…

— Х-м-м… Ну, люди же строятся, как я слышал, — засомневался Гюнтер.

— Строятся, да. Только все, что производится в такой местности, существенно дороже произведенного в других местах. Пока людей, тех, кто производит все это, выручает то, что товар в новых землях очень нужен. Там все нужно, чего не коснись: от топора и гвоздя до сапог и конской упряжи. И эти проклятые хапуги могут диктовать все, что им вздумается. И попробуй возрази — вмиг окажешься нищим. Они же и полицию свою завели, чтобы давить всех, кто осмелиться возражать.

— Ну, здесь-то они себя ведут прилично, — возразил Кид.

— Здесь — да, а там, в новых штатах… Железнодорожные магнаты, Гюнтер, одни из самых богатых людей в стране.

— Х-м-м… — не сдавался Кид, — Можно же подумать о земле и вне их юрисдикции. Там надо-то… Харчевню поставить, небольшую совсем, вроде лавки.

— Ладно, спорщики! — очнулся от дремы дед, — Ехать надо, потом договорите.

Когда Гюнтер с Генрихом верхом, а Вилли с дедом в коляске выехали из города, Карл сунул вожжи старшему внуку:

— На вот… Думаю, еще не забыл, как повозкой управлять? Вот и правь, а я подремлю.

Было заметно, как Вилли с улыбкой поглядывает по сторонам.

— Соскучился? — спросил Генрих.

— Да, признаюсь честно — соскучился. Хотя за учебой времени особо не оставалось, скучать было некогда. Я же еще и подрабатывать начал…

Вильгельм помолчал, разглядывая что-то вдали, потом продолжил:

— Знакомые появились. Разные. Вот и предложили…

— А где работаешь? — перебил Генрих.

— В газете. В «Ричмонд Дейли», репортером. Платят, конечно, совсем мало: я же работник новый, молодой и неопытный. Но! — Вилли важно поднял палец вверх, — Появляется еще больше знакомств.

«Оп-па-на! Интересно, интересно. Репортеры же знают больше, да и другую прессу им приходится просматривать регулярно, держать руку на пульсе. Надо будет с ним пообщаться поплотнее: признаться, обстановки в стране я не знаю вовсе. Что там янки замышляют, да и вообще — что вокруг происходит!».

— А ты что же, Гюнтер, действительно записался в милицию округа? — повернулся к нему брат.

— Да.

— И как ты умудрился? Ведь туда идут после восемнадцати лет.

— О, брат! — вмешался Генрих, привлекая к себе внимание, — Наш Кидди для этого даже пари выиграл. Представь — бросил вызов всем рейнджерам округа, что он непременно войдет в десятку лучших стрелков.

— Да ты что? И как? — снова повернулся к младшему Вилли.

— Вошел! — коротко кивнул Гюнтер.

— Ха! Во-ш-е-о-л… — протянул со смехом Генрих, — Представь, Вильгельм, он вошел в пятерку лучших. А на револьверах — так и вовсе в тройку!

— Ничего себе! Никогда бы не подумал. Много пришлось тренироваться? — уставился на Кида с интересом старший.

— Да он черт знает, сколько пороха уже сжег! — завопил Генрих.

Дед, не открывая глаз, пробурчал:

— Еще раз заорешь, Генрих, и я вытяну тебе по спине плетью!

Средний заткнулся и с опаской покосился на Карла.

— Генрих прав, пришлось попотеть! — подтвердил Гюнтер.

— Ты вообще очень изменился, братишка! — улыбнулся Вилли, — Вытянулся как, плечи вон какие… Совсем большой стал! Школу-то закончил или бросил?

— Закончил… — сморщился Кид.

Вспоминать про то не особо хотелось — сдавать экзамены пришлось впопыхах, набегами, оттого похвастать оценками он не мог.

— А в милицию-то зачем пошел? — не отступал старший брат.

Внимательно посмотрев на вроде бы дремлющего деда, Гюнтер ответил:

— Округу хотел посмотреть, да и что там дальше — тоже. Ну и веселее, чем дома безвылазно сидеть.

— Ага! Дома безвылазно сидеть, — снова повысил голос Генрих, — Да лентяй он просто, вот и все! Не хочет на ферме работать, а туда же — веселее ему!

— Генрих… — прошелестел едва слышно голос Карла, — Я же говорил — плетью!

— Все, дед, все! — поспешил заверить старика Генрих, но предусмотрительно отвел коня подальше от коляски.

— И как — правда, весело? — чуть удивленно переспросил Вилли.

— Ну-у-у… Не жалуюсь, — пожал плечами Кид.

— Ну ты и врун! — начал было средний, но испуганно глянул на Карла, поспешил объехать коляску с другой стороны.

— Представь, Вилли… Они со своим десятком охотятся за беглыми рабами и, поймав их, передают владельцам. А те выплачивают вознаграждение. Так они и зарабатывают, рейнджеры, то есть.

— Да, я слышал о таком, — коротко взглянул на Кида Вилли.

«Х-м-м… Уж не заделался ли братец аболиционистом?».

— А еще… — продолжал заливаться соловьем Генрих, — Наш младший умудрился пристрелить в перестрелке проводника беглых. Представь!

Теперь взгляд Вильгельма на Гюнтера был и впрямь ошеломленным.

— А потом… Когда он возвращался из Теннесси, на него напали два бандита, и он их тоже убил! — в восторге закончил Генрих.

— Серьезно?! Генрих не привирает, Кид? — уставился на Гюнтера Вилли.

— Нет, все так и было. Только я не кричу об этом на каждом перекрестке! — с раздражением покосился на среднего брата парень.

— Одна-а-а-ко… — выдохнул Вильгельм, — Ты прямо стрелок, братец!

— Ага, прямо Вильгельм Тель! — хмыкнул Кид, — Но, думаю, что лучше уж я их, чем они — меня.

— Здесь и не поспоришь. Я вот смотрю, ты и сейчас вооружен, да? — указал на револьвер на поясе Кида Вилли.

— Ну, я, допустим, тоже! — с гордостью откинул полу куртки Генрих, — Но это, Вилли, он еще не вооружен. Ты бы видел его, когда он выезжает в патруль! На поясе два револьвера, в седельной кобуре с одной стороны — «шарпс», с другой — дробовик. А к седлу еще и сабля приторочена. А еще навострился ножи метать, что твой индеец!

— А зачем столько всего, Гюнтер? — недоумевал Вильгельм.

— Каждое оружие для своего дела, — пояснил Кид, — Представь сам: вот живет, к примеру, доктор. Доктор в сельской местности. За столом он пользуется столовым ножом, готовит еду — кухонным, лучину для камина строгает — секачем. Но клиентов-то он режет ланцетом! А доведись ему свинью резать, так он и возьмет свинорез, узкий и длинный. Все это количество ножей у одного доктора не вызывает вопросов, не так ли? А почему тогда меня спрашиваете — зачем мне столько оружия?

Братья помолчали, а потом Вильгельм рассмеялся. К нему присоединился и Генрих. И даже, как успел заметить Кид, дед Карл усмехнулся в усы. Хотя вроде бы и дремал.

— Да уж, Кидди… — успокоился Вилли, — Как ты все здорово объяснил, прямо как по полочкам разложил: что, для чего и когда. У меня приятель в Ричмонде есть, он на химика учится. У того тоже все всегда расставлено по порядку: колбы и мензурки, пробирки и чашки. А уж книги никогда не стоят вместе с лабораторными журналами.

— Все так, правильно! — глубокомысленно покивал Гюнтер, — Это называется культура производства. Без нее — бардак и хаос. А нам, как немцам, это вообще претит. Мы, дойчи, вообще без порядка жить не можем. Вот куда приходим, там свой порядок сразу же и наводим. И плевать на мнение тех, кто там жил раньше!

И новый взрыв хохота стал ответом на его тираду. Даже дед Карл уже не притворялся, а смеялся вместе со всеми. Еще Гюнтер заметил, что Вильгельм частенько старается поменять положение, устроить больную ногу поудобнее, морщится при этом.

— Болит? — с сочувствием спросил Кид.

Вилли кивнул, а потом и пояснил:

— Болит. Особенно когда много ходить приходиться. Бывает, вечером уснуть трудно, так болит.

Генрих хмуро посмотрел на старшего и спросил:

— Ты же поможешь Вилли, Гюнтер?

— Постараюсь, Хайни, постараюсь! — присматриваясь к ноге, пробормотал Кид.

— Что значит — поможешь, что это — постараюсь? — не понял Вилли.

— Вот, брат, ты снова не знаешь наших новостей. А они, некоторые, очень даже чудные! — вновь «поймал тему» Генрих, — Когда наш Кидди расшиб себе башку…

— Погоди-ка! Что значит — расшиб башку? — опешил Вильгельм.

— Ай, то и значит! — отмахнулся сначала средний, но потом решил пояснить:

— Пошли мы год назад на охоту: я, Пауль Киршбаум и этот… ушибленный. Ну а там Гюнтер свалился на камни, да так неудачно, что разбил себе голову. Все думали — все, отбегался парнишка. А он — выжил! Да еще почему-то начал лечить людей. Какое-то умение у него образовалось. Оцени событие, Вилли!

— Это правда, Гюнни? — уже устав удивляться, внешне спокойно переспросил Вильгельм.

Тому ничего не оставалось делать, как только кивнуть согласно.

— И что же ты можешь лечить?

Кид пожал плечами:

— Ну, я пока совсем плохо разобрался с этим делом. Но что-то могу, как-то помогает людям. Вот я и говорю — посмотрю твою ногу, может быть, и смогу помочь.

— Да уж, чудны дела твои, Господи! — покрутил головой Вилли, перекрестившись — Столько новостей за сегодня… Даже не знаю, как их уложить в голове.

— Ничего, брат, — заверил Генрих, — Вот отдохнет, осмотришься…

— А что Пауль Киршбаум? Все такой же, какой и был? — улыбнулся Вильгельм.

— А что может измениться с Паулем? — Кид предупреждающе зыркнул на Генриха, потом взглядом показал на деда, дескать, не проболтайся, — Какой был, такой и остался. Нет, так-то он приятель неплохой. С ним весело, опять же. Но иногда просто крайне необходимо сунуть ему кулаком в рыло. Просто необходимо! Иначе начинает терять границы разумного.

— Пауля — в рыло? Ты про Пауля Киршбаума сейчас говоришь? — снова поразился Вилли, — Он же тебя старше на два года!

— Ну и чего? Нет, обязательно надо давать ему в рыло. Обязательно. Но нечасто, по необходимости! — убежденно повторил Гюнтер и даже рукой махнул для пущей важности.

Даже дед Карл издал похожий на «хрюк» звук. Кид не понял: это дед от возмущения, от одобрения или же — от смеха? Братья же просто расхохотались.

Очень удивил Гюнтера прием Вильгельма в дома Майеров. Нет, мужчины были довольно сдержаны, но и здесь уважительное отношение просматривалось явно. Кид списал это на встречающееся порой уважение простых, сельских людей к образованным: ну как же — все науки превзошел, в городе живет. Да и просто — интересно же!

А вот женщины… Женщины окружили старшего внука Майера поистине поражающей заботой. Причем это были все женщины, включая тетку Амалию и мелкую Гретту, которая притащила своих кукол хвастаться перед Вильгельмом. Присмотревшись, Гюнтер понял, что и со стороны Вилли к женщинам рекой текла какая-то особенная доброта, участие и внимание. Решив проверить свои догадки, он даже притормозил Марту, которая неслась из погреба на кухню, с какой-то очередной заготовкой:

— Ну-ка, красавица, поясни мне, скудоумному, чего это вы все так вокруг Вилли увиваетесь?

Марта сначала удивилась, но потом, вздохнув, объяснила:

— Я и забыла, что ты, дурачок, ничего не помнишь. Вилли, он же всегда был добрым. Он никогда ни с кем не ругался, а женщинам всегда был рад помочь. Всем: и тетушке Амалии, и маме, и даже бабушке Гретте. А как он мне помогал с учебой, когда я училась в школе? Он очень-очень умный, столько всего интересного знает. И сказки читал, и песенки пел: с младшими он всегда любил возиться. В отличие от тебя и Генриха!

Последнюю фразу Марта произнесла, обвиняюще уставив на Кида пальчик. И совсем добила, уже убегая:

— А еще… А еще он такой красавчик! И бедненький, у него нога больная…

«Да уж… Понятно, что ничего не понятно. «Бе-е-дненький!». Нет, к старшему нужно хорошенько присмотреться. Это он такой хитрый? Или и правда — такой добрый?».

В который раз сновидец убедился, что при всей немецкой хозяйственности, педантичности и аккуратности, имеющаяся в имении Майеров мыльня — вовсе не русская баня. И даже не турецкий хамам! Помещение было большим, сделанным таковым специально, чтобы в момент больших стирок, которые женщины проводили регулярно, места хватало для трех-четырех прачек.

«Ага, чтобы попами не толкаться!».

Большая, даже большущая печь, куда были вмурованы два очень немаленьких чугунных котла под нагрев воды, при всех своих габаритах не позволяла раскочегарить место для «помывки личного состава» так, как было бы привычно любому русскому человеку. К тому же, дрова эта печь лопала — как не в себя, что опять же претило немецкой бережливости.

«Тепло же? Тепло. Вода горячая есть? Имеется в наличии. Так чего ж тебе еще надо, свинская собака?».

Здесь еще причина была и в том, что мыльня была сложена из дикого камня — материала, которого в округе было в достатке и забесплатно. А чего тогда придумывать? Только вот камень стен то тепло от печи набирал медленно. Да и тепло это было, просто — тепло, а не жар русской парной. В общем, что немцу хорошо, то русскому — так себе!

«Вот лавки здесь — да, лавки хорошие, широкие, удобные. И пол в мыльне сделан отменно, качественно. «Иванычи» все же с деревом работать умеют, не отнять!».

И еще… Темновато было в мыльне. Небольшое оконце под самым потолком света давало откровенно мало. А керосиновая лампа…

«Х-м-м… Тоже ни хрена не заменяет нормальный свет электрической лампы!».

В общем, помыться и постираться можно, а вот получить кайф от этого — фигушки!

Поначалу по приезде, их, всех вместе, отправили в мыльню, пока женщины заканчивали накрывать на стол. Ну как — всех вместе? Вилли нужно было помыться с дороги, а они с Генрихом отправились туда за компанию. Так решил средний брат. И в той бане Хайни продолжал сыпать новостями и рассказами, фактически не давая говорить ни старшему брату, ни младшему. Сам Гюнтер и не горел-то желанием вываливать на Вилли все и сразу, хотел присмотреться. Настроение же среднего было настолько приподнятым, что молчать Генрих не мог и не собирался. И постоянно, так или иначе, все известия, вся болтовня Хайни сводились именно к Киду. Кид — то, Кид — сё. А еще — вот! А потом — это!

«Прямо не Гюнтер Майер, а ньюсмейкер, мать твою!».

Гюнтер даже поморщился украдкой: очень уж поведение Генриха не укладывалось в привычную картину. Обычно-то средний был куда более сдержан. Вилли же все время улыбался, слушая эти россказни, смеялся, но часто удивленно косился на младшенького.

— Это правда, Кидди? Ты сочинил сказку? — в очередной раз уставился на него Вильгельм.

— Да какое там — сочинил… — пожал плечами Кид, — Надо было младших чем-то занять, пока я их рисовал, вот и… Как-то так получилось. Да ерунда там разная, не обращай внимания! Болтал все, что в голову взбрело.

— Х-м-м… Ты еще и рисуешь? — еще больше удивился Вилли, выцепив из его слов еще один нюанс — Вот уж никогда бы не подумал, что у тебя есть таланты в этом деле.

— Да какие там таланты?! — отмахнулся Гюнтер, — Так… Каляки-маляки. Ну-у-у… Сам же знаешь, как бывает — порой сидишь за тетрадями и учебниками, ну и начинаешь что-то мазюкать на полях. В задумчивости. Потом как-то получилось нарисовать моего жеребца Кайзера, а там уж другие увидели, ну и пристали — нарисуй, да нарисуй.

— Ага?! Каляки-маляки? — возмущенно возопил Генрих, уставив на Кида палец, — Отличные рисунки, а не мазня! А еще… А еще, представь, Вилли, он еще и песни вдруг сочинять начал.

Гюнтеру пришлось в очередной раз пожимать плечами: «Невиноватая я! Он сам пришел!».

Все это время Кид поглядывал на старшего брата, оценивал.

«М-да уж… Нет, ну точно — если не знать, что мы братья, так никогда бы не подумал!»

Мало того что Вилли был темноволос, существенно ниже ростом, так он и фигурой был довольно субтилен.

«Может, это от недожора? Подкормить его надо, он и поправится!».

А еще он пытался понять, что не так с ногой брата. Диагноз как-то не складывался: то ли мениск был порван, то ли еще что. Ясно было только одно: травма застарелая, перешедшая в увечье, и сможет ли он справиться с нею, было непонятно. Но решил попробовать:

«Хоть боль сниму, уже хорошо!».

Выждав, когда братья закончат обтираться, он попросил:

— Вилли! Ты сядь вот сюда. Ага, вот так. Дай мне посмотреть твою ногу.

И потихоньку, полегоньку он стал прощупывать заметно распухшее колено. Брат иногда морщился, но, чтобы отвлечься, вновь принялся задавать вопросы.

— Знаешь, Вилли… Ничего путного я тебе не скажу, — продолжая пальпацию, не поднимая головы, отвечал Гюнтер, — Генрих прав: после той травмы моей пустой башки со мной что-то произошло. А вот что — я и сам не знаю. Как будто какие-то новые способности открылись. Что? А, нет, тоже не знаю. Просто в какой-то момент почувствовал, что вокруг нас разлита… Как бы это выразить? Вроде бы как энергия. Знаешь, как утренний туман по полям в конце лета. Вот… А почему я могу его, этот туман, собирать и вот так использовать — здесь я тебе ничего не скажу. Мне немного рассказала бабка-индианка: у них вроде бы иногда так знахари могли. Но — редко. Да и она сама толком ничего не знает. Вот и приходится мне… Как в тумане брести, на ощупь.

Вильгельм с явным удивлением прислушался к себе и пораженно выдохнул, обращаясь к Генриху:

— А ведь боль ушла… Представь, Хайни, боль — ушла!

— Эть… А ну-ка, постой! — Киду пришлось придержать Вилли на руку, когда брат вдруг решил вскочить со скамьи, — Вильгельм! Ты слишком-то не обольщайся: я тебя не вылечил, и ты вовсе не выздоровел. Это просто ушла боль, временно ушла. Я тебя полечу, конечно, но вот каким будет результат — судить загодя не возьмусь. И дело это не быстрое, за один раз ничего не выйдет!

Но Вилли и этому, похоже, был рад.

За столом посидели душевно. Плехов с некоторым удивлением решил, что обычаев «сороковин» у немецких лютеран не водится: вроде бы бабка недавно умерла, то есть, как у русских положено — сорок дней никаких гулянок и шумных застолий… Ан — нет, в разговоре поначалу упомянули несколько раз усопшую, выразили некоторую грусть, но не более. Потом все ели, выпивали, расспрашивали Вильгельма и про учебу, и про житье-бытье и его, и семьи тетки Эльзы, где Вилли и квартировал все эти годы.

Старший брат рассказывал интересно, даже с юмором, а Гюнтер все впитывал новые знания о родственниках. Выходило, что тетушка как вышла замуж давным-давно, так и проживает там, в столице штата. Муж — ремесленник, часовщик…

«Не хухры-мухры! Это не кузнец, и даже не слесарь-самоучка без диплома. Часовщик — это элита мастеровых, работающих с металлом!».

Была у родственников небольшая мастерская, лавчонка при ней, небольшой домик. По рассказу Вилли, в мастерской работал сам дядька и его старший сын. Двое младших сыновей работали на каком-то заводе Ричмонда, тоже что-то связанное с металлом и металлообработкой. Но жили, как понял Кид, в общем-то, небогато: с голоду не пухли, концы с концами сводили, но не более того.

Когда застолье плавно и ожидаемо перетекло в свою следующую стадию, Гюнтеру пришлось продемонстрировать свои «таланты» автора-песенника. Спасло то, что все, что он уже «вывалил» из украденных песен будущего, родственники освоили, и получился небольшой семейный концерт. Всем, в том числе и Вильгельму, понравилось.

«А гитару я так и не освоил. Пока не освоил. Как забрал в лавке у дядьки, так и лежит на шкафу в комнате. То одно, то другое, все некогда. Надо будет зимой плотно этим заняться!».

Ранним утром, чтобы дед не смылся куда-нибудь на очередные работы, Гюнтер постучал в дверь комнаты главы семьи. К его удивлению, здесь уже был Вильгельм.

— Чего тебе, Хюнни? — сварливо спросил старик.

— Это хорошо, что и Вилли здесь, — кивнул Кид, — Хотел поговорить и с тобой, и с братом.

— Ладно, подожди тогда, мы как раз заканчиваем, — согласился Карл, — Так вот, Вилли: деньги, двести пятьдесят долларов на оплату первого курса университета я тебе дам. Да еще немного сверху, чтобы на жизнь хоть что-то было. Что будет на следующий год? Подумаем через год. Понятно?

Гюнтеру было заметно, что Вилли изрядно смущен. Видимо, и тем, что приходится брать деньги у родственников, и тем, что этот разговор стал известен Гюнтеру.

— Я как раз по этому же поводу, — начал Кид, — Думаю, дед, ты обратил внимание, что Вильгельм нуждается в срочной смене гардероба. Негоже студенту университета ходить в сюртуке с протертыми рукавами, да и штаны, особенно на заднице, скоро просвечиваться начнут.

Вилли попытался возмутиться, но жестом Гюнтер попросил его помолчать:

— Вилли! Я сейчас разговариваю с главой нашей семьи, не с тобой. Извини, брат, но я говорю, что думаю. И невежливо тебе влезать в этот разговор.

Карл хмыкнул, посмотрел на старшего внука, перевел взгляд на младшего:

— И что ты хочешь этим сказать?

— У меня есть еще немного денег. Ну, как немного… Думаю, хватит, чтобы приодеть Вильгельма. Новый костюм, ботинки, несколько сорочек. Котелок вот тоже нужно сменить, а то поля старого скоро лохмотьями повиснут. Пальто на зиму… Так что я прошу, Карл Майер, твоего разрешения сегодня уехать с Вилли в город: походим по лавкам, присмотримся. Может, и сразу что-то купим, а что-то закажем лавочникам. К портному заедем…

На мгновенье Гюнтеру показалось, что во взгляде старика мелькнуло что-то похожее… То ли на гордость, то ли на одобрение, то ли на радость за внука. Но дед тут же достал трубку и принялся демонстративно медленно и тщательно набивать ее.

— Хорошо, — проскрипел Карл, — Дело нужное и хорошее. Поезжайте… Хотя погоди! Позови ко мне Сюзанну, попрошу ее с вами съездить. Все же взрослая, умная женщина! А то купите какую-нибудь ерунду, только деньги зря спустите. Все, идите, собирайтесь.

Но когда они с Вилли уже выходили, старик не преминул сварливо пробормотать:

— А когда я тебе говорил про деньги на покупку племенного жеребца, ты сказал — нету денег.

Гюнтер пожал плечами:

— Я тебе не так сказал, дед. Я сказал, что таких денег у меня нет, а не вообще денег нет. Жеребец-то — он будет стоить всяко дороже, чем новая одежда для Вильгельма.

Брат шел молча, но на лестнице придержал Кида и рассерженно прошипел:

— Кидди! Это что еще за ненужные инициативы? Я тебя просил что-то покупать мне?

Приобняв старшего за плечи, Гюнтер, глядя тому в глаза, ответил:

— Вилли! Ты ничего не понял: это не милостыня, не подаяние нищему на паперти храма. Это, если тебе так хочется, мои инвестиции в тебя. Мои и нашей семьи инвестиции в Вильгельма Александра Майера.

— Какие инвестиции? — опешил от неожиданности Вилли, — Ты чего?

— Ну как — какие? Самые что ни на есть прямые инвестиции. Ты отучишься, за это время приобретешь массу полезных знакомств. К тому же, работая репортером… Знания, опыт, знакомства! Вильгельм… Это все, мной перечисленное, будет покруче прямых вложений в любой банк. Инвестиции в человека, Вилли, самое удачное вложение средств. Ты же Майер, ты немец, ты не дашь пропасть нашим деньгам. И, я уверен, через некоторое время эти вложения окупятся сторицей. Не знаю, что будет дальше: известный адвокат Вильгельм Майер, знаменитый репортер Майер… А может быть — чем черт не шутит — и известный политик, конгрессмен от штата Вирджиния, Вильгельм Александр Майер. Или даже — губернатор штата! А, Вилли?! Звучит — губернатор штата Вирджиния Вильгельм Майер?! А лет через тридцать-сорок — президент Североамериканских Соединенных штатов. Ну а вдруг, а?

Ошеломленный Вилли помолчал, а потом сконфуженно пробормотал:

— Ну ты и скажешь тоже, Кидди… Президент… — и покачал головой с усмешкой.

— Ну а чего? Парень ты умный, с людьми ладить умеешь. Опыта и знакомств поднабраться… Не боги горшки обжигают, Вилли! Нет, не боги.

— Ну и фантазия у тебя, брат! — засмеялся старший, — Ты же просто сумасшедший, Гюнтер!

— Не спорю, есть такое: легкая придурковатость мне присуща. Но! Вилли! Помнишь, как в книге написано, про одного француза: «Вставайте, граф…».

— «Вас ждут великие дела!» — продолжил Вильгельм и, захохотав, хлопнул Кида по плечу, — Нет, Хюнни, ты и правда сумасшедший! Но какова фантазия?!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор. Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор! — пропел Гюнтер вдруг всплывшие в голове строчки, — Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ.

Конечно, пропел он все это на немецком, так, как помнил именно из немецкого перепева марша. Но и этого хватило, чтобы Вильгельм вдруг «завис».

— Что это сейчас было, брат? — отмер старший через пару секунд.

— Да так, что-то в голову пришло! — пожал плечами Гюнтер, — Вот так и бывает, Вилли: ни с того, ни с сего вдруг что-то в башке всплывет…

— Это же песня, Гюнтер? — пораженно прошептал Вильгельм.

Кид почесал нос, хмыкнул, пожал плечами:

— Я бы сказал — скорее, марш. Но сам видишь: здесь нужно все обдумать, подровнять строфы, сложить все складно. В общем, сыро все. Сыро и неприглядно!

— Тобой водит длань божья, Хюнни… — впал в прострацию Вильгельм.

— Ну, ты скажешь тоже, Вилли! Длань божья… Эк ты сказанул!

«Вот бы не подумал, что старший брат набожен!».

— Нет-нет, я точно убежден — это именно так! Мне приходилось встречаться с теми, кому господь дал талант слагать слова в стихи. Но там это был процесс. Долгий, порой мучительный процесс рождения стихотворения. А тут… Бах, и все! И как красиво-то!

— Говорю же — сыро еще все! Здесь нужно будет все подтесать, подровнять. Вот как наш другой дед или дядька выстрагивают добротную вещь из обычного полена. Вот там — да, мастерство! А здесь так… Графомания.

— Ты не прав, Кидди. Ты очень неправ! Не дается просто так никому и ничего. А раз тебе дано, то…

— То мы теряем время, Вилли! — потянул брата за руку Гюнтер, — Потом поговорим. Вечером.

Сюзанна была хороша. Тетушка приоделась для поездки в город, и была очень свежа и… Хороша! И настроение ее было под стать виду. Ну, здесь-то понятно — нечасто летом женщинам Майеров приходится выбираться в город. Тем более, для похода по магазинам. И пусть поход своей целью ставит приодеть старшего племянника, но ведь младший-то уже показал себя как мужчина, пусть и совсем юный, но вовсе не жадный! И вдруг…

Именно такие взгляды ловил на себе Гюнтер, покачиваясь в седле рядом с коляской, где ехали Вильгельм и тетя.

«А может, я надумал себе то, чего и нет? Но о чем же тогда вот эти веселые, даже несколько лукавые взгляды? Ох и лиса! А ведь «динамо» продолжает крутиться, и нет мне, бедному, ничего из того «сладкого», что было обещано. Ну, тетушка! Ну, Сюзи!».

Меж тем близость красивой женщины подействовала и на старшего брата. Вилли сейчас был весел, остроумен и интересен, как рассказчик. А может, и поэтому тетушка так весела? Может, нет никакого лукавства и желание чего-нибудь выгадать от «безответно влюбленного» младшего племянника? Вот такие мысли и кружили в голове у Гюнтера, заставляя порой уходить в себя и даже хмуриться, в то время как пассажиры коляски оживленно щебетали и веселились.

— Ты о чем задумался, Кидди? — обратил внимание на его физиономию Вилли.

— Да так… О разном. Знаешь, Вильгельм, иногда вот ждешь, ждешь от жизни чего-то хорошего… И вроде бы это хорошее уже показалось на горизонте, и вот-вот… Но ты его все ждешь и ждешь, а его все нет и нет. Как будто зацепилось это… хорошее… где-то по соседству, в соседнем дворе. Юбкой, что ли? А ты такой: ах, оно вот-вот войдет в мои двери! Ах, вот уже башмачки по двору простучали! А вот хрен там… Это просто дерево веткой постучало по крыше твоего дома. Но ты же его ждешь, ты не смеешь подумать, что уже и ждать нечего, да?

— Х-м-м… Все-таки ты поэт, брат! — покачал головой Вильгельм, повернулся к тетушке, — Не правда ли, тетушка? Гюнтер у нас — поэт. Только вот откуда взялась такая хандра? Уж не влюбился ли ты, младший?

И Вилли вроде бы украдкой подмигнул Сюзанне: дескать, шучу, но вдруг Кидди о чем-то проболтается?

— Хандра, брат… Или же сплин, как называют таковое настроение англичане, как правило, не имеет причины. А любовь или влюбленность — это таки причина. Это такая причина, что просто — ой! Избави бог от эдакой напасти. Как говорил твой тезка: «О, женщины! Вам имя вероломство!».

Вильгельм снова повернулся к тетушке и прокомментировал с улыбкой:

— Уильям Шекспир, английский поэт. Эта фраза из трагедии «Гамлет». А ты немало прочитал, братец!

— Мало, немало… Мало все-таки. И всей жизни не хватит, чтобы прочитать все то, что хотелось бы, — возразил Гюнтер.

— Да, так что там с любовью, Кидди? — вернул его к размышлениям старший брат.

— Любовь, братец, это нечто неизведанное. На мой взгляд, ни прежде, ни сейчас никто не дал хорошего определения этому. Да и в будущем, похоже, никто не даст. Быть может, потому что и нет вовсе этого явления? Иначе бы наши умники уже давно по полочкам разложили бы: вот так-то и так-то, это — сюда, а это вот — сюда.

Вильгельм несколько оторопело задумался, а тетя возмутилась:

— Как это — нет такого явления?! Нет любви, ты хочешь сказать? Вот еще… Чушь! Она есть, иначе как бы воссоединялись влюбленные сердца?

Гюнтер, пользуясь тем, что брат еще пребывал в задумчивости, пристально, но с легкой усмешкой посмотрел на «динамщицу», чем довольно легко смутил ее:

— Тетушка! Быть может, наши лирично настроенные люди принимают за любовь влюбленность? Вот это действительно есть, здесь я спорить не буду. Это такая легкая форма сумасшествия. Непонятно, чем ее навевает… Воздух ли, время года, или, быть может, время суток. Или же — умственная и эмоциональная предрасположенность? Но определенно, сумасшедшинка там присутствует, уж больно много сумасбродств и неожиданных поступков совершают влюбленные люди. Но! Влюбленность, в отличие от любви, состояние, носящее временный характер. У кого-то подольше, у кого-то — побыстрее, но оно проходит. Вот опытные люди говорят, что ничто так не излечивает от влюбленности, как вступление в брак.

Сюзанна как будто поперхнулась, секунду сдерживалась, но потом расхохоталась. Настолько заразительно, что и Вильгельм, и Гюнтер не удержались и присоединились к женщине.

— Нет, определенно, Кидди, твоя служба в вашем десятке не пошла тебе на пользу. Слишком быстро ты впитываешь тот цинизм зрелых мужчин, которым пропитаны многие из них. Хотя… Некоторая правда в твоих словах есть. Но здесь, как я думаю, влюбленность убивает бытовые неурядицы. А может быть — молодые люди просто ошиблись?

— Не знаю! — хмуро буркнул Гюнтер, — Может, и ошибаются. Только поди пойми изначально — правда это любовь или же нет. Да и вообще… Еще один поэт, Вилли, сказал: «Чем меньше женщину мы любим, тем проще нравимся мы ей!». Вот только представь абсурд ситуации: чтобы понравиться женщине, нужно меньше обращать на нее внимание.

— Х-м-м… — призадумалась тетушка, — А вот здесь, как мне кажется, речь уже идет не о любви, а о соблазнении. Это же другое!

«Ну, да! «Вы не понимаете — это другое!». Всегда полагал, что есть в самой идее либерализма что-то женское, сугубо нелогичное. Как всегда — задумано ради всего хорошего, но получается… М-да-а-а!».

— Нет, но как с вами интересно! — воскликнула Сюзанна, — Вот уже и город показался, а, казалось бы — и не заметили, как доехали. Сейчас заедем к Гудрун, перекусим и займемся нашими делами.

«Вот опять же… Любой мужчина из нашей семьи сказал бы: «Сейчас заедем к Фридриху!», а тетя сказала: «Заедем к Гудрун!». Кто в доме хозяин, мать вашу?! Ну понятно же, что дядя Фридрих! Но нет, для женщин, оказывается, это вовсе не факт!».

И снова были «чмоки-чмоки» и «ахи-охи» тетушки Гудрун по причине общей худобы и слабости «бедного Вильгельма». Однако слова Сюзанны о том, что они приехали ради важного дела — смены гардероба Вильгельма, настроило жену дяди на деловой лад. Дело-то серьезное! Здесь и вопрос денег, и времени, опять же — ведь выбирать нужно тщательно и никак нельзя прогадать. Ни с размерами, ни с качеством. Она и сама обязательно влилась бы в их «комиссию», однако необходимость готовки ужина для мужа и детей… «И для вас, конечно же! Вы же непременно заедете перед отъездом домой? Отказов не потерплю!».

И тем не менее обязанности поварихи и хозяйки дома не помешали тете Гудрун во время их угощения вывалить на племянников и золовку массу информации: туда не ходите, там сукно прелое; сюда сходить можно, но только чтобы посмеяться со смешного Вильсона — уж такие цены он ставит, что серьезно к ним относиться нельзя. Вот здесь — можно обратить внимание; а здесь — просто пройдите мимо. И тете было абсолютно «параллельно», что все это известно Сюзанне не хуже.

«М-да… Откуда, говорите, женщины? С Венеры? Как по мне, так — вряд ли. Они точно из другой Галактики!».

Отдуваясь, Кид с братом наконец-то вывалились из хлебосольного дома. Щебеча сзади, тетушка Сюзанна прощалась с тетей Гудрун.

«Ага! На целых два-три часа попрощались, но как будто — навсегда!».

С улыбкой оглядев старшего, Гюнтер не преминул заметить:

— Нам сюда еще на ужин заезжать. Так что ты не сильно-то расслабляйся, ага!

Чем вызвал мученический стон брата.

«А чего? Не все коту масленица!».

Заметив, как Вильгельм, зажмурившись, грустно вздохнул, Гюнтер хлопнул того по плечу и «успокоил»:

— Зато хоть отъешься. Ну, хотя бы немного! А то тощий, как бродячий кот по весне. И вообще, Вилли, надо как-то приводить себя в порядок. Я сейчас не говорю о том, чтобы пузень отращивать, но мышцы у мужчины должны быть. А они, мышцы эти, нарастают от хорошего питания и физических нагрузок. Ладно, там в городе ты не занимаешься физическим трудом, но хоть гимнастические упражнения делать нужно.

Вильгельм посмотрел на Кида, хмыкнул:

— Сейчас даже непонятно, кто из нас старший брат, а кто — младший. Да и про гимнастику… Ты забываешь о моей ноге, Кидди.

— Ничего я не забываю! — покачал головой Гюнтер, — Просто надо подобрать такие упражнения, чтобы развивать тело, не давая лишней нагрузки на больную ногу. Руки и плечи у тебя же не болят? Ну вот…

Вилли снова задумчиво перевел взгляд на все продолжающих «прощаться» тетушек:

— Да я и сам не раз думал про такое. Просто времени все как-то нет…

— Это все отговорки, братец! Встать утром на полчаса раньше, чтобы сделать гимнастику — всего-то! И если не отлынивать и делать это каждый день, тело окрепнет.

— Угу, окрепнет, — все также задумчиво смотрел Вилли, — А вот знаешь, Гюнтер… Неловко говорить о таком, но… Я как-то никогда прежде не замечал, что тетя Сюзанна у нас такая красивая.

— Есть такое дело! — кивнул, соглашаясь, Кид, — А не замечал ты этого, просто… Как говорится: глаз замылился, привычным все казалось. А сейчас отсутствовал почти полтора года и вот… Видишь то, мимо чего раньше проходил, не задумываясь. И тетушка красивая, и Марта. Это ты еще Кейтрин не видел — вот где красотка выросла!

— Но это же неправильно, что мы вот так говорим о наших родственницах, Кидди.

— Почему это? — удивился Гюнтер, — Если они наши родственницы, то что — мы не должны замечать, что они красивы?

— Ну… Есть в этом что-то неправильное, — пробормотал Вильгельм.

— Бред! — отмахнулся Кид, — Никто же не говорит сейчас о чем-то предосудительном. Просто констатация факта: наши родственницы — настоящие красотки. Гордиться надо этим! Кстати… А у тебя что — там в Ричмонде никого нет? Не завел еще себе подружку?

Старший посмотрел на Гюнтера с укоризной:

— Я учился, Кидди! И смею тебя заверить — я хорошо учился, иначе мне не предложили бы продолжить учебу в университете. Учеба занимала все мое время.

«Угу. Да и денег не было!».

— Вилли… Вот что я тебе скажу, ты только не обижайся и не сердись. Здоровье физическое, оно ведь зависит не только от хорошего питания, умеренных физических нагрузок и здорового сна. Оно, здоровье это, особенно у мужчин, еще складывается и от нормальной, упорядоченной жизни. То есть… Воздержание, оно ни к чему хорошему не приводит. Нервы расшатываются, греховные мысли не дают погрузиться в учебу…

Кид видел, как румянец начал наплывать на лицо брата.

— Я не предлагаю погружаться в пучину разврата, но… Иногда для здоровья… Там, в Ричмонде, нет, что ли, борделей? Не гнусных притонов, а приличных заведений?

Брат засмеялся:

— Эк ты сказанул! Бордели — приличные заведения?

— Ну а чего? — пожал плечами Гюнтер, — Если там чисто, персонал здоровый и привлекательный, нет безудержного пьянства и мордобоя, почему такое заведение не назвать приличным?

— М-да… В который раз говорю: ты изменился, брат! — покачал головой Вилли.

— Когда будешь уезжать, я дам тебе еще денег, — принял решение Кид, — И именно на это. Я не желаю, чтобы у моего старшего брата кукушка слетела по поводу недотраха. И это вовсе не подаяние…

— Да, да, я помню, это — инвестиции! — засмеялся Вильгельм, — И опять, как странно ты сказал: «кукушка улетела», «недотрах». Это…

— Это значит — тронуться умом! А второе… Ну, нужно же как-то прилично обозвать этот «процесс». Я называю это «трах», соответственно, «недотрах» — отсутствие оного.

— Да я и сам уже понял, — ткнул его кулаком в плечо Вилли, — Ну наконец-то…

К ним, улыбаясь, подходила тетя Сюзанна.

— Ну что, дорогие мои племянники… С Гудрун мы все обсудили, нам нужно посетить пять-шесть мест, не более того.

Подхватив племянников под руки, не спеша… А хромота старшего племянника не позволяла идти быстро. Они, прогуливаясь, направились к нужным торговым заведениям. Сюзанна с интересом посмотрела на Кида:

— Что предлагаешь? Каков будет перечень покупок, Кидди?

— Давайте обсудим. Первое: приличная «пара», неброская, но добротная. Это — для повседневной носки. К ней штук пять сорочек, желательно цветом отличающихся от белого. Пара галстуков, для разнообразия. Цвет галстуков — на тон темнее или, наоборот, на тон светлее цвета «пары». Ботинки ко всему этому. Хорошие, но не щегольские. Котелок. Далее… Хороший сюртук… Думаю, темно-синего или темно-зеленого цвета — «на выход». К нему брюки, строгие, но чуть с претензией. Вроде тонкой серой, почти незаметной, полоски. Жилет… Может быть — темно-бордового цвета или цвета кофе. Здесь будут нужны уже штиблеты, не просто ботинки. Цилиндр? Вилли! Ты как — сможешь носить эту «трубу» на голове?

И только сейчас, вынырнув из рассуждений, Гюнтер заметил, как смотрят на него родичи. Вильгельм…

«Х-м-м… Да уж! Глаза у братца сейчас… А вот могут ли быть «анимешные» глаза у парней? Или это прерогатива девушек?».

Сюзанна, наоборот, смотрела на Кида чуть прищурившись, но с таким интересом… Переведя взгляд на старшего племянника, оценив его полное «обалдение», тетя засмеялась и цокнув, как белка языком, буквально пропела:

— Да, Вилли, да… Это тебе пока непривычно, а мы-то уже скоро год, как не устаем удивляться нашему Гюнтеру. Скажи на милость — откуда что берется? Вот и опять… Рассуждает, как заправский щеголь, прямо-таки городской ловелас, разрушитель девичьих сердец и властитель дамских дум. Послушай, Кидди… А почему ты себе так гардероб не подберешь?

Гюнтер хмыкнул с усмешкой:

— Полно тебе, Сюз… — но вовремя поправился, — Полно тебе, тетушка, надсмехаться над бедным племянником. Сами посуди: куда мне в такой одежде? В патруль, по горам и лесам? Или на ферме кобылам хвосты крутить? Нет, мне нужна одежда простая, но добротная и крепкая. А вот Вильгельму в самом скором времени предстоит входить не в самые простые дома Ричмонда, стать своим в тамошнем обществе. Как известно, по одежке встречают, а по уму — провожают. Ну, с умом у Вилли все хорошо, но первое впечатление нужно оставить благоприятное. Поэтому…

Тетя с улыбкой пробормотала:

— Нет, ты посмотри, как рассуждает… Полностью с тобой согласна, Кидди. Но почему-то хотелось бы и тебя увидеть в такой одежде.

— Едем дас зайне, моя милая тетя! Едем дас зайне! — засмеялся Кид.

Центральная улочка городка Кристиансбурга не была ни Бонд-стрит или Карнаби-стрит Лондона. Не была она и Елисейскими полями Парижа. Даже Пятой авеню Нью-Йорка она тоже не была.

«Х-м-м… А вот насколько Пятая авеню Нью-Йорка сейчас соответствует той, из реальности, где расположены самые-самые бутики и магазины? Что-то я сомневаюсь в том, что соответствует. И вообще — где она там расположена, в том Нью-Йорке? Может, в не менее знаменитом районе Пяти углов? И еще — насколько Город Большого яблока соответствует реальности будущего? Интересно было бы посмотреть. Прав ли Скорсезе, показывая этот город большой помойкой? Ведь знаменитые «Банды Нью-Йорка» в настоящее время и процветают. М-да… Насколько помню, тот же известный полк «Огненных зуавов» северян комплектовался именно из пожарных этого города. А пожарные, в свою очередь, были теми еще пожарными! Это была самая настоящая большая банда, состоявшая из иммигрантов-ирландцев, которые вовсе не тушили дома, а попросту разворовывали имущество несчастных погорельцев. Приезжает такая бригада на пожар и с ленцой спрашивает хозяев: «Ну что, тушить будем? Или пусть горит?». И в зависимости от договоренностей, либо тушит, либо — не тушит, или тушит, но при этом растаскивая все наиболее ценное имущество. Где-то читал: те самые «зуавы» с гордостью говорили, что в их полк невозможно вступить, не имея пары-тройки судимостей за плечами. Поведение этих «зольдатен» соответствовало! И очень даже к месту дикси вырезали их наполовину при первом Булл-Ране. Плохо то, что вырезали не всех!».

Время шло к полудню, когда они, наконец, начали «шоппинг». С самого начала Гюнтер понял, что легко не будет. Нет, кое-что в лавках и в магазинах все-таки было, но в настоящее время приличную одежду все же шьют на заказ. И очень хорошо, что дед отправил с ними Сюзанну: порой парни уже были готовы присмотреться к той или иной вещи, но тетушка, стоило ей лишь помять ткань в пальчиках, говорила решительное «нет». И все-таки… Все-таки постепенно их задача начала решаться. У одного лавочника они нашли неплохую «пару», нужно было лишь чуть подшить брюки по длине, а плечи…

— Придется тебе, братец, позаниматься, — с упорством, чтобы плечи соответствовали сюртуку, — развел руками Гюнтер.

Попроще было с обувью: имевшийся в городе сапожник был весьма неплох и нужное у него нашлось.

Бурную дискуссию вызвали сорочки. Киду они не понравились тем, что были без отложного воротничка.

— Так мы можем дойти до манишек и съемных манжет! — горячился Гюнтер, — Что это за «обманки» для нищих?

Сюзанна же упирала на то, что сейчас вообще так принято шить: воротники и манжеты грязнятся наиболее сильно и быстро. Стирать же рубашки ежедневно — глупость, ведь изнашивается ткань и остальной части изделия. Насколько проще — наготовил воротничков штук пять-шесть и меняй их хоть ежедневно, пристегивая к сорочкам.

— Ну да, ну да! То есть воротничок и манжеты будут блистать белизной, а от владельца будет разить застарелым потом! — с ехидцей парировал Гюнтер.

Вилли в эту вакханалию «потреблятства» не лез, смирно стоял в сторонке, безропотно надевая и снимая с себя все то, что предлагалось к осмотру. Когда же, наконец, они, купив все, что нашлось для парня в этой лавке, вышли на улицу, тетя, с некоторой растерянностью, произнесла:

— Откуда все это в тебе, Гюнтер? С чего это вдруг ты стал таким щепетильным по отношению к одежде? Вот уж… Здесь впору решить, что моя покойная матушка была права, но только не демон в тебя вселился, а какой-то дух прежде умершего аристократа.

Насупившись, Кид промолчал. Был и еще один повод для расстройства чувств: в процессе выбора, проверки качества, замеров и прочего, Сюзанна вела себя очень активно. Она частенько наклонялась либо тянулась вверх, чтобы указать на полке требуемое, присаживалась на корточки, а то и просто забиралась вверх по стремянке. Все это время она машинально поджимала юбки или поддергивала подол, или… В общем, виды тетушки порой бывали такими, что не раз Гюнтеру приходилось смущаться, делая вид, что он заинтересовался чем-то другим, чтобы отойти в сторонку, пряча то, что…

«Эрекция, мать ее за ногу!».

И даже то, что и Вильгельм пару раз был замечен Кидом за разглядыванием тетушкиного афедрона, не сделало его более спокойным. В одной из последних лавок, когда Сюзанна вовсю заглядывала за прилавок, где Вильгельма облачали в один из вариантов «парадно-выходного» сюртука, Гюнтер не выдержал и, сделав пару шагов, прижался всем телом к тете. Как ни странно, Сюзанна не обратила на это внимания. Парень потянулся и принялся принюхиваться к волосам красавицы.

«Ба-а-а… Как от нее пахнет! Запах чистых волос, запах женского тела, чуть приправленный ноткой цветочной воды. Просто… Писец, как тянет меня к ней!».

Кид сзади приобнял тетушку за талию. Сюзанна, вся во внимании к процессу примерки, мимоходом обернулась, не задумываясь, улыбнулась племяннику, но потом… Потом до женщины дошло, что происходит: какие у нее стали глаза! Мимика мгновенно выказала массу эмоций: шок, испуг, возмущение, негодование. Она бедром так поддала парню, что тот за малым не отлетел в сторону. Показав лицом, насколько она возмущена его действиями и что может воспоследовать за его вопиющим поведением, Сюзанна повернулась назад. А Кид, мышкой скользнув вперед, взялся обеими руками за попу тетушки. В этот раз Сюзанна не стала поворачиваться, а, лишь коротко вздохнув, пошире расправила юбки, закрывая тканью творящееся позади нее непотребство.

С продавцами договорились о доставке всего купленного в дом дяди Фрица.

На улице Вильгельма окликнул какой-то знакомый парень. Чтобы не мешать разговору давно не видевшихся людей, Кид с Сюзанной отошли в сторону. Здесь, с видом заботливой тетушки, принявшись то ли поправлять воротник его рубахи, то ли стряхивая что-то с его плеча, Сюзанна, не убирая улыбки с лица, прошипела:

— Ты что же делаешь, паршивец? Я прибью тебя, мелкий гаденыш!

— Сюзи… — в ответ шепнул он, — в лавке же никого не было. А продавец и Вилли были очень заняты. Так что никто ничего не увидел. Я, конечно, виноват, но… Красавица! Как же ты меня влечешь…

— Я тебе сейчас уши оторву, поганец! — «глядя со стороны сейчас, ни за что бы ни подумал, что она вовсю чихвостит меня, ведь такая радушная, заботливая и любящая тетушка!».

— Только не сейчас, Сюзи. Боюсь, что тебя не поймут, если ты примешься отрывать мне уши именно здесь и в сию же минуту. Но, Сюзи, как же ты хороша и как же я тебя хочу! — горячечным шепотом отвечал парень.

— Не поймут меня, говоришь? Может, и так, но вот сейчас именно ты ведешь себя странно. Ты вообще не умеешь притворяться. А ну-ка… Изобрази смирение и робко улыбнись! — «ох уж и лицедейка!».

— Знаешь, май дарлинг, чем дольше ты меня дразнишь, тем хуже мне удается держать себя в руках, — покачал головой Кид.

— Ты что же, не понимаешь, что все это устроить не так просто? — чуть заметно возмутилась женщина, — Возьми себя в руки, в конце концов!

— Да я каждую ночь беру себя в руки, каждую ночь! — злым шепотом ответил он красавице, — У меня от этого противоестественного процесса уже мозоли на руках. Можешь убедиться!

И Гюнтер выставил перед собой ладони. Сюзанна удивленно перевела взгляд на предъявленное, хихикнула:

— И правда — мозоли! Но ведь они не от того вовсе. Или от того?

— От того, не от того… У меня голова кругом идет от тебя. Пока тебя не вижу, вроде бы терпеть можно, но как только… Как только ты рядом — все, нет никакого терпения!

— Может тебе и правда в кирху зайти, вдруг поможет, — задумчиво произнесла тетя, — Ты становишься каким-то похотливым животным, Гюнтер.

— Поможет мне прямо противоположное заходу в кирху, Сюзанна. И ты это прекрасно знаешь!

— Вот сомневаюсь я, Кидди. Очень сомневаюсь! Ведь аппетит приходит во время еды.

— Если питаться регулярно, то все будет в порядке, смею тебя уверить.

— И как мне наладить этот процесс питания, может, подскажешь? — начала раздражаться женщина.

Перепалку прервал подошедший Вилли. Сделав вид, что ничего не произошло, младший брат и тетя с улыбками повернулись к родичу.

— Встретил приятеля, Вилли? — мило улыбаясь, как ни в чем не бывало поинтересовалась женщина.

— Ну, не столько приятеля… Мы учились вместе. Причем вот смехота-то, Вальтер, оказывается, учится в лютеранском колледже, в Пенсильвании. Он, оказывается, решил стать пастором. Никогда бы не подумал, что Вальтер Буковски станет священником: большего пройдохи и забияки в то время в школе было не найти. Ну да ладно… Мы же закончили, не так ли?

— Нет! — поспешил ответить Гюнтер, — нам нужно зайти в еще одну лавку.

И глядя на недовольное лицо Вильгельма, и удивленное — тетушки, Кид пояснил:

— Надо же тебе обзавестись приличным саквояжем. Да и чемодан тебе нужен — куда ты сложишь всю одежду, которую не наденешь на себя, когда поедешь в Ричмонд? Я видел здесь одну лавку, где все это есть.

И Гюнтер увлек родственников за собой. Именно в оружейной лавке он и видел все это. Там вообще было довольно много интересного для лиц путешествующих.

— Мистер Клеменс! — позвал он хозяина с задней половины зала, — Уильям! Это снова я, и я снова намерен потратить некоторую сумму.

Дождавшись, пока лавочник раскланяется с Вилли, и, пуще того — с Сюзанной, Кид пояснил, что ему потребовалось в этот раз. Клеменс на секунду задумался, кивнул, и вынес из подсобного помещения чудесный саквояж толстой рыжей кожи и примерно того же цвета большой кожаный же чемодан. Предложив тете и брату осмотреть предложенное, Гюнтер увлек хозяина чуть в сторону и пошептался с ним. Лавочник усмехнулся, кивнул и вновь удалился за требуемым.

И саквояж, и чемодан тетушке явно понравились. А уж Вильгельм и вовсе не мог выпустить их из рук, все ощупывал, гладил кожу и разглядывал внутреннее устройство этих девайсов.

— Это еще не все, Вилли. Позволь мне сделать тебе подарок. Ричмонд, как любой другой большой город, населен разными людьми. И далеко не все из них законопослушны, и их нельзя назвать добрыми самаритянами. Так вот, чтобы иметь возможность оградить себя от их наглых притязаний… Посмотри-ка! Это «дерринджер», двухзарядный пистолет, с патронами кольцевого воспламенения. Вещица небольшая, можно даже сказать — изящная, но тем не менее калибр «малыша» и его мощность вполне способны доставить массу неудобств грабителю, вплоть до летального исхода. Потом я научу тебя, как им пользоваться. Мистер Клеменс был так любезен, что отыскал к пистолету поясную кобуру. Смотри, брат, как ловко пистолет входит в нее. Размещаешь на поясе, прикрываешь полой сюртука, и ни одна наглая морда даже не заподозрит тебя в том, что ты способен дать отпор. Далее… Я посмотрел на твою трость. Когда-то она была надежной и крепкой, но время никого и ничего не щадит. Потому вот тебе новая трость…

Лавочник подал красивую трость черного дерева с отделкой рукояти бронзой.

— Обрати внимание, Вильгельм: вещь сама по себе красива. Думаю, ее крепость окажется ничуть не хуже твоей прежней. Но здесь имеется один секрет… Оп-па…

Сделав поворот рукояти, Гюнтер извлек из трости клинок. Для шпаги он был коротковат, для стилета — длинен, но насколько же он был красивым и хищным! Прямо вот бери и пыряй кого ни попадя. И было сразу понятно, что узкое, отдающее серым цветом жало не остановит даже кожаный доспех.

«А металл сейчас уже никто не носит, вышел из моды сей костюм!».

Пусть Вилли и был «ботаником» и «заучкой», но он был юношей, а какому мужчине не понравятся такие подарки. Вот и старший принялся крутить и вертеть пистолет, и трость…

— Стоп-стоп-стоп, Вилли! Я забыл тебе сказать, что пистолет заряжен. Так что давай ты уберешь его в кобуру, а дома я научу тебя им пользоваться. Мистер Клеменс, насколько я помню, вы говорили, что у вас есть патроны к такому пистолету? Да, давайте коробку. Сколько в ней? Сто штук? Полагаю, хватит на первое время.

Наконец, Гюнтер повернулся к тете, которая все это время с неодобрением смотрела на происходящее.

— Кид! Все-таки ты настоящий внук своего деда, чокнутого вояки. Знай, что я не одобряю таких подарков…

— Милая тетя! Мужчине, чтобы приобрести для себя либо в подарок такие вещи, не требуется одобрение или неодобрение женщины, уж извини!

Краем глаза Гюнтер заметил, как одобрительно хрюкнул лавочник, но поспешил скрыть улыбку, наклонившись к прилавку.

— Но я, моя красивая тетя, готов принести извинения. И за эти слова, и за то, что ты с таким терпением помогала нам сегодня. Скажи мне, тетушка, нет ли у тебя необходимости в чем-либо, что я мог бы купить для тебя?

Когда они вышли из лавки, Сюзанна, взяв его под руку, с мстительной улыбкой шепнула:

— А скажи-ка мне, милый племянник, насколько я могу рассчитывать? Имею сейчас в виду твои извинения и твою благодарность?

— Х-м-м… Извинения. Плюс благодарность. Может рассчитывать… До бесконечности, но в пределах разумного.

— Как это? — опешила женщина.

— Ну… Долларов на двадцать, быть может? — Гюнтер почесал затылок, а потом, увидев, что Вильгельм отвлекся, тихо шепнул:

— Но, полагаю, впоследствии это пойдет в зачет уже твоей благодарности?

Сюзанна рассмеялась:

— Вот же… Я даже не могу на тебя сердиться. Но каков нахал, а?

Домой они возвращались довольно поздно. Уставшие, в очередной раз закормленные хлебосольной тетушкой Гудрун, но довольные. С удовольствием Кид поглядывал на задумчивую Сюзанну, которая, пользуясь тем, что Вильгельм вдруг задремал на сиденье коляски, периодически улыбалась Киду.

«Как же сложно ее понять. Вроде бы все свидетельствует о том, что она не против. Но! В то же время не делает ничего, чтобы наши отношения развивались. «Динамо» или не «динамо»? Разумная предосторожность женщины или тщательно выверенная игра на раскручивание племянника на различные «ништяки»? Но ведь и правда — в последнее время даже момента не было, чтобы мы остались одни, и можно было ничего не опасаться. Уж я бы тогда не медлил! За холку и в койку!».

В последующие три дня Гюнтер, вкупе с Генрихом, проводили Вильгельму своеобразные экскурсии. Благо, что дед с пониманием отнесся к этому делу: старший внук больше года не был в родовом гнезде, да и парням надо было пообщаться, ибо соскучились.

Нет, повседневные дела и средний внук, и младший выполняли неукоснительно, но все же времени для общения хватало. Они болтали, болтали обо всем, рассказывая друг другу все новости. И здесь уж, по причине того, что все самые важные истории о «проделках» Кида Генрихом были рассказаны, основным «докладчиком» выступал именно Вилли. Братьям было интересно, как жил и учился все это время их «старшак». Генриху было интересно потому, что дальше Кристиансбурга он никогда не был; Гюнтеру было интересно, потому что он ничего не знал о жизни большого города Америки именно сейчас, в это время.

— Ты и прав, и не прав, Кидди, — задумчиво говорил старший брат, — Несомненно, янки в последнее время совсем обнаглели. Они вовсю наседают на президента Бьюкенена, чтобы еще больше ограничить наши права и выкачать побольше денег из южных штатов. Джеймсу сейчас не позавидуешь, ему приходится лавировать по всем, даже по самым мелким вопросам. Он старается и не пережать с давлением на Юг, но и северяне ему не дают свободно вздохнуть, все требуя и требуя… Но и у нас Бьюкененом очень недовольны: в своих стараниях достичь компромисса, он подчас забывается, поддается на давление фабрикантов и банкиров. Но…

Парни вновь спорили о политической ситуации в стране, и Вильгельм, отвечая на вопросы Гюнтера, пытался успокоить младшего, говоря, что нынешний кризис во взаимоотношениях просто очередной и далеко не первый, и все полагают, что правительству удастся преодолеть разногласия.

— Согласен, что вопрос сецессии сейчас звучит как никогда громко, но опять же, что-то подобное бывало и ранее, — продолжал Вилли, — Знаешь, Кид, в нашей стране, даже во время таких кризисов, имеется существенная разница с Европой: нам попросту нечем бряцать! Ни у нас на Юге, ни у янки на Севере нет вооруженной силы, с помощью которой можно было бы разрешить конфликт, наплевав на мнение противной стороны. Х-м-м, может, это и хорошо? У нас с этим делом даже получше обстоит: все-таки милиция в южных штатах имеется и работает неплохо, ты об этом сам знаешь. Стоит только кинуть клич, и до тридцати тысяч неплохо вооруженных и подготовленных бойцов встанут в строй. И это только в Вирджинии! Об этом говорили недавно в конгрессе нашего штата, я там был по делам газеты.

Гюнтер с горечью покачал головой:

— Это ошибка, Вилли. Это ошибка, которая нам всем дорого обойдется. Наши политиканы, похоже, оторваны от жизни и рассуждают, глядя на отчеты округов. А что они там видят? Что в округе Монтгомери имеется пятьдесят — шестьдесят милиционеров. Посчитать количество округов, умножить на среднее число рейнджеров… Выглядит красиво и внушительно, но… Но! Это не войска, Вильгельм. Это даже близко не войска! Гонять индейцев по лесам, они еще способны, ловить беглых рабов — тоже. Даже с Мексикой воевать — пойдет! Но! Это не армия, брат. Сам спроси деда — как он оценивает наших рейнджеров с точки зрения ведения войны где-нибудь в Европе.

Вильгельм поморщился:

— Я уже спрашивал, после того как ты первый раз завел этот разговор.

— И что он ответил? — с усмешкой спросил Кид.

— Х-м-м… Он обозвал вас татарами.

— Татарами? А кто это? — удивился Генрих, скучающий сейчас, вынужденно слушавший разговоры о политике, ведомые старшим и младшим братьями, но ему самому совершенно неинтересные.

— Ну да, татарами. Говорит, у русских была такая нерегулярная конница. Какие-то азиаты. Их было много, но они ничего не значили на поле боя. Дед говорит: напакостить, что-то разграбить, напасть на обоз, беспокоить мелкими нападениями они были способны. Но ничего не стоили, когда им приходилось сталкиваться с кавалерией французов.

— Вот! Вот, Вилли! Именно так дело и обстоит. Случись что-нибудь, и драться будут две необученных толпы: и с нашей стороны, и со стороны янки. Но и ты, и политики в конгрессах Юга, забываете, что северян просто тупо больше. Намного больше, чем нас, южан. Сколько мужчин может поставить под ружье Юг? Пятьсот тысяч? Миллион? Вряд ли миллион, очень я сомневаюсь в этом. А на Севере живут двадцать миллионов, и уж один миллион собрать они смогут. И собрать, и вооружить — ведь фабрик и заводов у них хватает. Да, им будет тяжко. Да — это будет плохо, долго и дорого. Но они это могут, а — мы? Мы не сможем это сделать в принципе. Нет ни людей, ни заводов, ни фабрик. Собери на сколь бы то ни было долгий срок пятьсот тысяч мужчин-южан… На полгода, к примеру! И что получится? Да голод наступит, ибо работать на полях, на лугах, на фермах будет попросту некому.

— Но рабы, брат… — начал было старший.

— Брат! Хлопок, даже с голодухи, жевать не будешь. И одним сахаром сыт не будешь. И наш табак не заменит простой еды. Что у нас еще есть? Рис? Но его не так много. Кукуруза? Вот и будем жевать кукурузные лепешки, с сахаром вприкуску! На одном порыве, на народном патриотизме можно воевать два месяца, пусть — три. Ладно, полгода! А затем? А чем воевать? Где ружья, порох, свинец? Где пушки? Нет у нас ничего. А у северян — есть. Вооружи они просто толпу нищих, ежедневно прибывающих на кораблях из Европы, и то… Они нас просто задавят массой, Вилли.

— И что ты предлагаешь? Вот просто взять и сдаться этим северянам? — хмуро переспросил Генрих.

— Нет, Хайни, не сдаться. Просто нужно очень быстро, дружно и не покладая рук готовиться к войне. А у нас, как я понимаю, все сопли жуют, все разглагольствуют. И ни хрена не делают!

Вильгельм нахмурился:

— Гюнтер! Ты меня прости, но порой твой лексикон… Ну что это такое: «сопли жуют», «хрен» да «на хрен»? Ухо режет…

— Так чего с меня взять, Вилли? — с усмешкой спросил Кид, — Я же на голову больной, у меня и свидетели есть, что ушибленный. Да я простой житель небольшой фермы, пастух и тупой рейнджер, сопли рукавом утираю. Это, знаешь, есть такая присказка где-то у славян… Может, даже у русских: «Было у отца три сына. Старший — умный был детина, средний был и так и сяк, младший — вовсе был дурак!».

Вольный перевод на американо-немецкий утратил складность стиха, но был воспринят парнями с пониманием. Лишь Генрих, отсмеявшись, вдруг обиженно протянул:

— А чего это я — «и так и сяк»?

— Хайни! Но я-то «вовсе был дурак»! — развел руками Гюнтер, вызвав вновь взрыв смеха.

Заканчивая спор, Вильгельм пообещал:

— Знаешь, Гюнтер, я обязательно поговорю о сказанном тобой с некоторыми людьми в Ричмонде. Среди моих знакомых есть и те, что говорят примерно так же.

Кид с горечью отмахнулся:

— Вилли, поговорить — мало. Нужно делать. Но ни от тебя, ни от меня ничего не зависит. Слишком малые мы здесь величины, стремящиеся к нулю по своему авторитету для людей. А те, кто не мал, занимаются другими, более интересными для них делами.

«Вот зачем я все это затеял, все эти разговоры? Прогрессором решил стать? Вот еще! В прежних снах о таком и не думал. Ну да, предлагал что-то в прежнем сне, когда воевал на Кавказе. Но это же не с целью прогрессорства, а просто, чтобы денег немного заработать. А здесь чего развоевался? Кто ты такой, Гюнтер Майер, чтобы пытаться что-то сделать, что-то изменить в истории этой страны? Мелочь ты пузатая — всего-навсего. Никто ни тебя, ни твоего брата Вильгельма слушать не будет. Читал где-то, что даже во второй половине Гражданской войны, когда южанам уже было откровенно хреново, когда не хватало всего, чего ни коснись, когда северяне давили по всем фронтам… Да, были поставки извне, «прорыватели блокады», ага… Так вот, даже в это время часть поставок представляли собой предметы роскоши, которые везли из Европы для верхушки плантаторского общества. Вот так вот: страна надрывается, голодает, изможденные солдаты бредут по снегу босиком, нет ни пороха, ни свинца, ни… Да ни хрена нет! А кто-то заказывает для себя шикарные наряды из Европы, «мебеля» из ценных пород дерева, музыкальные инструменты. Х-м-м… Как-то это напоминает ситуацию в России, во время Первой Мировой.

А ведь был момент, был, когда южане не то, что победить могли, но свести войну к ничьей, сесть за стол переговоров на равных. Но сначала Геттисберг, где результат битвы был очень спорен, а потери так подкосили армию дикси, что все пошло по наклонной. И даже потом, уже в шестьдесят четвертом, очередные выборы президента… Ведь у Макклеланна были все шансы победить в этой гонке, а он прямо обещал закончить войну и сесть за стол переговоров, но «рейд Шермана к морю» вознес на пьедестал и самого Шермана и потянул за собой победу Линкольна. Вот где собака порылась! Вот точка приложения усилий. Но… До того времени еще дожить нужно, а то: «вот пуля пролетела и — ага!». Ладно, живем дальше. А то заговорил о высоких материях, в «вышние сферы» вознесся. У тебя здесь тетя не ебана, а ты про какие-то «политические расклады». Ишь, возомнил себя Мессией!».

Генриху были откровенно скучны все эти высокоумные разговоры, и средний чуть не в открытую зевал, лишь иногда прислушиваясь к спорам, когда градус эмоций оппонентов начинал повышаться. Вот на полянку Гюнтера он съездил с удовольствием. Там они от души настрелялись со всех видов оружия. Опробовали и подарок Вильгельму, спалив половину купленных патронов. Кид с Паулем, которому откровенно не понравилась эта «пукалка», как он назвал «дерринджер», пришли к выводу, что метрах на пяти, не более — приемлемо.

А вот Пауль с Вильгельмом не сошлись, что называется. Так, принюхались друг к другу, как пара серьезных псов, и разошлись, храня вооруженный нейтралитет. Видимо, что-то произошло между ними ранее, когда они еще в школе учились. Ну да и понятно: Вилли, который был одним из лучших учеников, и оболтус Киршбаум, которого выгнали из альма-матер за «высокие достижения в учебе и дисциплине». Но здесь и тот и другой выказывали вежливое равнодушие, все же Генрих и Гюнтер считались приятелями разгильдяя, а Вилли, как ни крути, был старший братом обоих.

«Да просто побоялся Киршбаум что-то вякать, прекрасно понимая, что снова получит «ай-люлей» от Майеров!».

Приехав в очередной раз в город, Гюнтер заскочил в мэрию, поздороваться с капитаном Джонсоном и, ну просто так — жалом поводить. Что в мире слышно? Когда в патруль собираться?

Настроенный благодушно Джонсон, не стал вспоминать былое… Видимо, глаз ему был дорог! Но выдал Киду семьдесят долларов, пояснив, что это переслали с оказией из Абингдона, типа «за заслуги и в ознаменование».

«Однако! Нет, так-то я ни на что не претендовал. Х-м-м… Но! Если подумать: пара пони, стоимостью по шестьдесят долларов каждый, седла опять же — долларов по двадцать, прочее там… Долларов на двести набегает. Интересная, однако, в Абингдоне бухгалтерия. Впрочем, пусть их. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Или же, на халяву и хлорка — творог!».

А потом… Потом случилась уборка урожая. Прямо вот: «Битва за урожай!». Припахали и Гюнтера, как «молодого, необученного» в «непобедимой и легендарной». А что делать, если даже Вилли, которому Кид немного «подшаманил» ногу, уселся за вожжи одной из жаток. Там ему как раз: ногой работать не надо, знай, только коней правильно направляй. Остальные… Остальные в полной мере прочувствовали, что сие значит — крестьянский труд.

«Теперь я понимаю, почему подобную жатку в России называли «лобогрейка». Так лоб греется, что не успеваешь пот смахивать! Помнится, еще примерно так же шутили про пилу ручную: «Дружба-два», полностью автоматизированная — «нажал на кнопку и спина в мыле!».

В который уже раз сновидец понял, что не его это — сельский благородный труд. В раздражении и даже в злобе, морщась от прилипшей к спине рубахе, он раз за разом просчитывал в уме, сколько бы труда экономилось, сдай дед свою землю в аренду.

«А аренду брать натуральным продуктом: тем же зерном или вообще — мукой. Высвободившееся время можно занять тем трудом, который у Майеров-мужчин получается куда лучше: бочки и мебель — «иванычам», разведение коней у нас. Нет, закончится все — точно подойду к деду с расчетами, пусть посмотрит, что по-дурацки время тратим и пот льем. Сейчас-то подходить не стоит: все в работе, все в трудах. Сейчас подойти — только арапником вдоль спины получить. Х-м-м… А вдоль спины или поперек? А как лучше? Ну, то есть менее больно. Нет, что за хрень в башку лезет?!».

Жатва зерновых плавно перетекла в уборку картофеля. И ранее Гюнтер с опаской смотрел на это торжество стимпанка — местную, современную сейчас картофелекопалку…

«Ее правильнее было бы назвать — «грохоталкой». Очень уж шумный агрегат!».

И вот сейчас они стояли всем мужским составом и оценивали, сравнивали. Киршбаум-старший пригнал им в помощь новенькую картофелекопалку фирмы «Джон Дир». Пригнал в помощь вроде бы, ну и похвастаться заодно. Аналогичный агрегат Майеров смотрелся рядом с новинкой бледно: «ихняя» копала, захватывала только один ряд посадок картофеля, да и выглядела как-то неказисто. А Киршбаумская — сразу три ряда, была весьма основательна, даже на вид тяжеловеснее. И упряжка: если их аппарат тянула два мула, то у батюшки Пауля — аж четверка быков. Пусть ни Гюнтер, ни Плехов не были доками в математике, но что-то подсказывало сейчас Киду, что профит Максимилиана если и имеется, то вовсе не очевидный.

— Вот, Вилли… Возвращаться будешь, мы тебе с собой и муки, и картофеля дадим. Все меньше в Ричмонде тратиться на продукты придется. И тебе самому, и тетке твоей! — рассуждал дед Карл.

— Ну, здесь еще посчитать нужно: что будет дешевле — отсюда все это везти, платить железнодорожникам за перевозку, или просто Вильгельму денег дать, чтобы там, на месте этими продуктами закупились, — засомневался услышавший слова деда Гюнтер.

Дед замер, задумавшись, почесал затылок, сдвинув шляпу, потом рассердился и отмахнулся от младшего внука:

— Ишь, какой умный стал: посчитать ему, что дешевле! Счетовод собачий!

— Дед! Ну ты чего, в самом деле? Ты ведь овес коням не закупаешь наобум, считаешь у кого получше и подешевле. А здесь чего? В чем разница?

— А я тебе говорю: умный стал, старшим перечить! — разозлился старик, — Вот как дам плетью, чтобы еще умнее был…

— Вот опять: как дам плетью, — заспорил Кид, — Так у тебя всегда, дед. Плеть, плеть… А чего — эта плеть и впрямь ума добавляет? Да и лупишь же ты нас по спине или ниже, а разум-то — он в голове!

Слушавшие спор Вилли с Генрихом старательно прятали усмешки, чтобы не попасть под горячую руку Карла.

— Ты погляди на него — разум у него в голове, — дед с ехидной усмешкой передразнил парня, — откуда там разуму взяться, если ты прошлой осенью последнее оттуда выбил? Вот что ты, умник, скажешь на это: у нас в полку, бывало, таких спорщиков растянут на козлах и всю задницу плетями исполосуют. И что интересно: разума у них после этого точно прибавлялось! Так что не в голове разум, а в заднице. По крайней мере — у таких, как ты, Гюнтер Майер!

— Вот так всегда… — бормотал себе под нос Кид, отходя от деда: «от греха подальше!», — Как аргументов в споре нет, так сразу за плеть и ну чужую жопу полосовать! У-у-у… Душители свободы и прогресса! Консерваторы хреновы, держиморды…

Шутки — шутками, но закончив с зерновыми, выкопав и засыпав в хранилище картофель, накал «трудовой доблести» заметно снизился. Женщины, при некотором участии мужчин из младшей ветви, продолжали плановые работы по заготовке разного, но вечерами стало возможным вновь собраться в столовой. И здесь Вильгельм всерьез насел на Гюнтера: покажи, да покажи ему ту сказку, о которой вел речь Генрих. Кид, не будь дураком, в лучших традициях «богоизбранного» народа «перевел стрелки» на Марту:

— Вон, с ней разговаривай. Она, как мой корректор, все в чистовую переписала. У нее этот «нетленный труд» где-то и хранится!

Но рано радовался: посидев несколько вечеров над рукописью, Вилли, теперь уже вдвоем с Мартой, вновь подступил к младшему:

— Кид! Мы с Мартой немного подкорректировали текст, так скажем — причесали его. Но там же нет окончания! И еще… Марта сказала мне, что ты какие-то иллюстрации рисовал. Можно их посмотреть?

Честно сказать, Плехов слабо помнил содержание прочитанной в детстве книги. Какие-то там жевуны, прыгуны, мигуны… Основная нить в голове была, но довольно фрагментарно. Пришлось напрягать «моск», дополнять текст, писать «проду». В общем, книга получалась очень сильно «по мотивам». А потом еще и иллюстрации! Здесь Гюнтер тоже попытался вспомнить то детское издание, как бы не пятидесятых годов двадцатого века…

«Или все же — позднее?».

И если песик Тотошка вышел замечательным: добрым, веселым и игривым… Страшила, Дровосек и прочие — вполне. Но вот женские персонажи…

— Ой! — распахнула глаза Марта, — А эта добрая волшебница на маму очень похожа! А эта — на тетю Амалию. А Элли… Это что — я, что ли?

Кид хмыкнул, покосился на сестру, вздохнул:

— Ну а почему бы и нет? Я, как автор, имею полное право. Или нет, Вилли?

Брат, с интересом разглядывающий наброски, отвлекся:

— Я думаю, что имеешь, Кидди. Ты автор, тебе и решать, кто и как из персонажей выглядит. Только вот… У меня вопрос, как бы это… Ты не думаешь, Гюнтер, что юбки и платья у Элли и других женщин как-то… Коротковаты, что ли? Так же не носят. Не будет ли это смотреться нескромно?

Втроем они сгрудились над столом с разложенным «творчеством маститого художника», принялись разглядывать.

«Это вы еще Бориса Вальехо не видели. Вот где был бы настоящий шок!».

— Ну и где здесь короткие подолы, Вилли? — переспросил Гюнтер, с удовольствием разглядывающий рисунок Сюзанны в образе волшебницы Стеллы.

«Х-м-м… Хотя Виллина вроде бы была старушкой. Или — нет? Не помню. Ну, она выглядит всяко не так привлекательно, как Сюзи. Симпатичная, стройная и даже на вид — добрая. А вот Сюзанна…».

Подолы платьев волшебниц, да и самой Марты-Элли, были по колено. Или чуть ниже, но ненамного. Сорочки и корсажи поверх них подчеркивали достоинства фигур прекрасных дам. Рассмешил Кида взгляд Марты, мельком брошенный себе на грудь, и некоторая гримаска разочарования.

— Марта! Девочке Элли здесь, если по книге, всего-то десять лет. Потому, откуда у нее возьмется та красота, которой ты сейчас обладаешь? — фыркнул Гюнтер.

Сестра смутилась, но сразу же пребольно ущипнула Кида за бок:

— Нахал!

В качестве экспертов привлекли тетушек. Те с удовольствием оценили эскизы, но Сюзанна хоть и улыбалась тепло, но посоветовала:

— Подолы, Гюнтер, я бы все-таки сделала подлиннее. А ну как книжку издадут, и она какими-то путями окажется в нашей глухомани. Что тогда скажут нам с Амалией соседи по этому поводу?

«Ретрограды. Рабы общественного мнения. Х-м-м… Я бы вообще Сюзанну так изобразил, что… Но… Они ведь правы!».

Потом Вильгельм пристал к Гюнтеру как… Русские бы сказали: «как банный лист к заднице»!

— А дальше? Дальше, что, Гюнтер? У тебя есть мысли по поводу продолжения?

Мысли у Кида были, но:

— По-моему, ты сейчас делишь шкуру неубитого медведя, Вилли. Ты попробуй сначала эту сказку пристрой куда-нибудь в издательство. Продолжения он требует…

Но брат был неумолим и успокоился лишь тогда, когда Кид заверил, что замыслы такие есть, и даже сюжет вроде бы намечается. Впрочем, при попытках старшего хоть чуток приоткрыть занавес тайны второй части, Гюнтер ответил категорическим отказом. Сошлись на том, что Гюнтер, с помощью Марты, за зиму…

— Ведь зимой вы будете куда свободнее. Вечера длинные, в столовой нашей так уютно.

Смеясь, тетушка Сюзанна заверила Вильгельма, что возьмет этот процесс под свой контроль.

«Ага-ага… Сама-то вон уже, сколько меня «динамит», а здесь — что ты — возьмет она под контроль. Лучше бы что другое взяла… Так. Гусары, молчать, мля!».

После эпопеи над текстом будущей книги Вилли взялся за младшего с целью увековечить творения Гюнтера Майера в песенном творчестве. Здесь большую помощь оказали все члены семьи: очень уж нравилось немцам Майерам распевать «сочиненные» Кидом песни. Работа была не очень трудна. Вопросы возникли лишь по поводу переноса музыки в ноты: сей грамотой Майеры не обладали, были певцами и музыкантами лишь в статусе самоучек. Но Вильгельм попросту заучил все песни, намереваясь в Ричмонде найти помощь профессионалов.

«Кстати! А он и сам поет очень недурно. Голос у него приятный, до одури бархатный, что оценили и тетушки, и сестра!».

Как-то вечером перед сном, у себя в комнате, Гюнтер сошелся с Вилли в очередной политической баталии:

— Гюнтер! Ты излишне сгущаешь краски: там, на Севере, вполне достаточно людей, которые относятся к южанам комплиментарно. Не все янки аболиционисты, поверь мне.

— Да при чём здесь аболиционисты, брат? Человек может вовсе не быть аболиционистом, ему насрать на все проблемы негров и рабства, а вот наши земли, наши деньги ему как тому коту миска сметаны, что стоит вне досягаемости…

— Вот ты говоришь, что есть те, кто симпатизируют Югу. Но правильно ли ты понимаешь само слово симпатия? Как мне кажется, ты несколько подменяешь понятия: не симпатизанты это, а просто люди…

Скажем так… Есть две группы людей, которые к нам относятся не то, чтобы с симпатией, просто — терпимо. Одни — это те самые коммерсанты, которые так или иначе связаны торговыми отношениями с нами, и для них возможная конфронтация — кинжал в спину их бизнесу. Они категорически не хотят войны, им хочется продолжения, а то и развития этих отношений. Но союзники ли они нам? Сомневаюсь. Если все-таки развитие событий пойдет по наихудшему для них пути, то есть — возникнет прямое вооруженное противостояние, то — да, бизнесу их «хана», но будут ли они упорствовать, а то и прямо помогать нам? Или воевать: открыто или тайно, на нашей стороне? Нет, не будут. Они примутся искать другие варианты поставок или сбыта, только и всего.

Другая группа лояльно относящихся к дикси северян… Это просто те, кому вообще наплевать на само существование Юга. Они рассуждают как… Ну, есть где-то южные, рабовладельческие штаты, да и бог с ними. Они, эти люди, никогда здесь не были, и полагаю, никогда не будут. Просто их интересы никак не пересекаются ни с самим Югом, ни с отношениями правительства и дикси. Но вот воевать эта группа северян вообще не хочет, никак и ни при каких условиях, им это просто ни к чему. И сама мысль, что начнется что-то, что может существенно ограничить их права и возможности, им претит. И они, эти люди, крайне недовольны тем, что определенные силы на Севере все больше раздувают пламя нетерпимости по отношению к нам, нагнетают обстановку и напрямую призывают покарать южных плантаторов-реакционеров. Союзники ли они нам? Да нет, конечно, просто они хотят спокойной жизни, делать свое дело, заниматься домом и семьей, а не вычитывать постоянно со страниц газет, а то и выслушивать вживую, всех этих… Гаррисонов, Стивенсов и прочих… Фредериков Дугласов!

Отстаивая свою точку зрения, Гюнтер разволновался, впал в азарт, вскочил со стула и принялся вышагивать по своей комнате: туда-сюда, туда-сюда. Свои слова докладчик энергично подчеркивал жестикуляцией. Так разошелся, что не заметил, как поначалу слушавшие его со всем вниманием Вилли и Генрих, начали переглядываться, скрывать улыбки и перешептываться. Остановился он только тогда, когда Генрих не выдержал, фыркнул, а потом и расхохотался в голос. Недоуменно посмотрев на среднего брата, Кид перевел взгляд на Вильгельма:

— И чего смешного я сейчас сказал? — и даже нахмурился в недовольстве.

Более сдержанный Вильгельм, отсмеявшись, махнул рукой:

— Да нет, ничего смешного ты не сказал, Кид. Просто ты это так экспрессивно…

— Сейчас ты был похож на нашего пастора, когда он во время проповеди шельмует грехи и пороки человеческие! — перебил старшего Генрих, продолжая улыбаться.

— А мне напомнил выступления некоторых наших конгрессменов в Палате Ричмонда, — пояснил Вилли.

— Да? И это вы нашли таким смешным? — насупился Гюнтер, — Ладно, этот…

Младший брат махнул в сторону среднего:

— Генрих-то у нас — «и так и сяк», но ты-то, Вилли, ты-то… Должен же понимать, что содержание важнее формы.

— Я понимаю, Гюнтер, — уже с серьезной миной кивнул старший, — Только не понял, что ты хотел в итоге сказать.

— Что я хотел сказать… Вилли! А что ты можешь сказать о Секретном комитете?

Вильгельм несколько поскучнел, пожал плечами и ответил:

— Ну, Кидди… Секретный комитет… Да вообще непонятно, существует ли он на самом деле. Разговоры идут, причем идут подчас очень бурно, но никто и никогда не ответил на прямой вопрос: если комитет существует, то кто в него входит, кем он финансируется, какие цели ставит.

— А что за комитет такой? — поинтересовался Генрих.

И старший, повернувшись к нему, ответил:

— Бытует мнение, что там, на Севере, имеется некая группа влиятельных политиков, которые напрямую готовят войну против южных штатов. Но, как уже сказал, никто не называет персоналий, и вообще… Периодически само существование этого комитета высмеивается в прессе Севера.

— Ха! — всплеснул руками Гюнтер, — Так это же один из способов отвлечь внимание людей от проблемы — высмеять ее, сделать чем-то несерьезным и даже не стоящим упоминаний в приличном обществе. Тебе ли как газетчику не знать о таком способе, Вильгельм?

Вилли пожал плечами и чуть развел руки, давая понять, что таки да — известно.

— Если что-то выглядит как утка, ходит как утка и крякает как утка, то, вероятно, это утка и есть! — и Гюнтер решительно махнул кулаком, подчеркивая сказанное, — Ряд конгрессменов и сенаторов Севера целенаправленно ведут политику, явно враждебную Югу. Причем ведут ее не вразнобой, а вполне слажено. Далее, целый сонм газет Севера периодически, но с завидным постоянством «тискают» статейки разного рода, направленные на создание определенного образа Юга в глазах северян. Гнусного образа, прямо скажем! Уже лет тридцать, как действует известная всем нам «подземная железная дорога». Все это требует нешуточного приложения сил и очень даже немалого финансирования. И что? Кто-то сомневается, что все это является целенаправленной политикой, кем-то координируется и финансируется?

— Ну да, ты знаешь, Кидди, даже среди наших политиков есть много людей, которые так и считают! — хмыкнул Вилли, — Что это все спонтанно и неорганизованно, и производится фанатиками, упоминания недостойными.

— Они либо слепые, либо глупцы, либо… — Гюнтер задумался, а потом «припечатал»:

— Либо тайные сторонники Севера! А то и прямые, пусть и секретные агенты янки.

— Ну, брат… Ты и хватил! — откинулся на спинку стула старший.

— А чего хватил? Чего хватил-то? — по-ленински прищурился Кид, чуть наклонился к Вильгельму, и даже руки уставил в подмышки, как это делал вождь мирового пролетариата, — Вот придет время — вспопашитесь, поймете все, да поздно будет!

И ткнул пальцем в грудь Вильгельма.

Отодвинув младшего от себя подальше, морщась потерев грудь, Вильгельм спросил:

— Ну а сам-то что думаешь? Про этот комитет…

— Х-м-м… Ну, будь у меня возможности… Да, будь у меня возможности: финансовые, организационные, людские… Создал бы группу, да и… Хотя нет! Две группы! Одна — аналитическая, чтобы собрали все сведения как из открытых источников, так и найдя информаторов в конгрессе и правительстве. В общем, собрали достаточные данные, провели анализ, очертили круг наиболее одиозных политиков-янки. Постарались определить те самые источники финансирования. А вторая группа… Х-м-м… Вторая группа отправилась бы на Север, встретилась там с некоторыми особо буйными и говорливыми янки, да потолковала бы с ними, поспрошала: что, как и почему. «Куи продест» …

— Так бы они тебе и рассказали, ага! — засмеялся Генрих.

— М-да? Думаешь, не рассказали бы? — задумчиво уставился на брата Кид, — А я почему-то думаю, что рассказали бы. Если бы времени было в достатке, да место было бы тихое, уединенное, располагающее к беседе.

Что-то углядев в глаза брата, Генрих вдруг поежился, отвел взгляд и даже немного отодвинулся от Гюнтера. Вместе со стулом.

— Ты уже совсем, брат… — неодобрительно сморщился Вильгельм, — Предлагаешь, как в индейских войнах поступать?

— А чего такого? — всплеснул руками Кид, — Чем сволочи-янки лучше краснокожих? Хотя извините, был не прав! Конечно же, краснокожие лучше. Они-то, в отличие от северных сук, соблюдают договоренности и даже ведут себя зачастую по-джентльменски! А так бы…

Гюнтер прошелся по комнате, почесал затылок:

— Гаррисон, Стивенс, Дуглас… Уверен, они и прочих назвали бы!

— Это уже акт войны, Гюнтер, — пробормотал старший брат.

— Хе-хе… — гнусно усмехнулся Кид, — Вовсе нет. Просто кто-то вдруг свалился с лошади и свернул себе шею; другой — упился до беспамятства и утоп в ближайшей луже; третий… Третий бы не рассчитал силы и помер бы на проститутке. Ну а четвертый вдруг стал жертвой нападения грабителей.

Старший братья переглянулись, и Вильгельм сказал:

— Никогда не понимал всех этих занятий, что заставляет вас проводить дед, всех этих сабель, ружей, револьверов… Всех этих игр в войнушку. Но ты, брат, похоже, пошел еще дальше деда. К тому же всех этих шпионских приключений начитался…

— Да хватит вам! — воскликнул Генрих, — Завели разговор на сон грядущий… Еще поругайтесь напоследок.

Гюнтер почесал затылок и кивнул:

— Да, точно, не стоит оно того. Погодите-ка…

Он рысцой, но на цыпочках, сбегал на пустую и темную кухню, нашел там в буфете небольшой кусок окорока, чуть подсохший початый каравай хлеба, прихватил пару яблок. Вернувшись к себе в комнату, покопался в седельных сумках:

— Вот! «Джим Бим». Отличный бурбон! — показал Кид бутылку братьям.

Вильгельм поморщился:

— Как-то не любитель я…

— Так и я не любитель! — решительно отмел возражения брата Гюнтер, — Но! Если по бокальчику, просто для пущего расслабления…

— А я как раз проголодался, слушая ваши споры! — потер руки Генрих.

Вильгельм как будто прислушался к себе, кивнул:

— Ну если по бокальчику, для лучшего сна…

Гюнтер с Генрихом и дедом находились в коралле, объезжали молодого «трехлетку». Работали на корде, то есть конь шел в длинном поводу, управляемый верхом Генрихом, Кид держал в руке корд, а дед над всем этим тщательно надзирал, время от времени подавая команды. Карл не давал спуску ни внукам, ни животному — очень ответственно старик относился к этому процессу.

— Доброго всем денечка! — раздался от изгороди донельзя знакомый Гюнтеру глумливый голос.

«Нарисовались — хрен сотрешь!» — мелькнула в голове парня недовольная мысль, когда он поворачивался к прибывшим. Пусть с Диллингсом и Тьерри его уже связывали определенные отношения, и патрульные вроде бы стали относится к Майеру довольно дружелюбно, но все же эти двое не были теми, кого бы Кид встретил с радостью. Ну вот как-то так, с изрядной долей предубеждения.

Дед Карл недовольно покосился на рейнджеров, что-то буркнул в качестве приветствия и распорядился:

— Генрих! Жеребца расседлать, напоить, обиходить, потом — накормить. И это… Повываживай его подольше, видишь, взмок коник изрядно.

Все это парни знали и так, благо что работали по выездке уже не первый год, однако дед не был бы Карлом Майером, если последнее слово было бы не его.

Гюнтер подошел к изгороди и неприветливо буркнул:

— Ну, чего приперлись? В патруль же только в следующем месяце.

— Ты что же — не рад видеть своих друзей, Кидди? — с пакостной миной притворно огорчился Шарль, — А если мы просто в гости к своему приятелю заглянули? Даже кружку кофе не предложишь?

Марк молчал, поглядывая то на Гюнтера, то на его родных.

— Пошли… — Гюнтер кивнул в сторону дома и, не дожидаясь коллег, пошел вперед.

Пройдя в столовую, парень окликнул хлопотавшую на кухне Марту:

— Марта, сделай нам кофе, пожалуйста. Ну, и бутербродов каких-нибудь сообрази.

После чего сел за стол и спросил у Марка:

— Так что случилось? Что-то срочное или так… Как Шарль сказал — в гости заехали?

Покосившись на вышедшую протереть стол Марту, Диллингс кивнул:

— И в гости… И по делам.

С раздражением поймав пристальный взгляд Тьерри на сестру, Кид прошипел:

— Ты бы свой сальный взгляд прибрал, лягушатник. Здесь тебе не… Там.

Марк улыбнулся, а Шарль, скорчив глумливую физиономию, кривляясь и подергивая плечами, шепотом пропел:

— Ой-ой-ой… Какие мы серьезные. Уж и посмотреть нельзя. Красивая девчонка. Сестра, да?

Уперевшись во француза тяжелым взглядом, Гюнтер покатал вздувшиеся желваки. Только какого-то результата не добился: Шарль сделал невинную физиономию и деланно доброжелательно и пристойно поздоровался с вошедшей в столовую Сюзанной.

«Зараза! Даже встать и раскланяться не преминул. Весь такой галантный кавалер — что ты! Шут гороховый!».

Пока Марта с тетушкой накрывали на стол, парни были вынуждены болтать «ниочём»: о погоде, об урожае, о новостях Кристиансбурга и округа.

— Сестра как? — спросил Гюнтер Диллингса.

Тот потеплел взглядом, коротко кивнул:

— Хорошо. Прямо вот — хорошо, Кидди. Ожила, повеселела. Даже румянец на щечках появился. Бойкая такая стала, матери по дому помогает. Спасибо, дружище!

Кид коротко кивнул, принимая благодарность. Когда родственницы, плотно закрыв за собой двери, вышли из столовой, Марк, вгрызаясь в бутерброд и швыркая кофе, пробубнил:

— Джо всех собирает. Всех — это кто сможет. И захочет…

— Не понял… — удивился Гюнтер, — Что значит: сможет и захочет? Это что за набор в добровольцы?

Почесал затылок, влез Шарль:

— Работа не совсем по нашему профилю. Потому — кто захочет!

Кид рассердился:

— Вы толком объяснить можете? Устроили здесь… Игру в тайны.

— Да никакой тайны нет, Гюнтер, — пожал плечами Диллингс, — В патруль ехать наша очередь не подошла. Так что работа это необязательная, здесь только по желанию. Но!

«Блондинчик» поднял палец к потолку:

— Но, возможно, денежная.

— Что за работа? — подобрался Гюнтер: траты на брата Вильгельма, а потом еще и на тетушку, существенно подорвали его и так невеликий бюджет.

Француз, подняв руку к лицу, пошевелил пальцами, усмехнулся:

— Что-то вроде «охотников за головами».

Вновь осмотрев Шарля, Кид подумал:

«Что-то сегодня мне эта смазливая и слащавая морда особенно не нравится. И еще на Марту и тетю смотрел как… Даже подумалось, что красавицам после таких взглядов помыться не помешало бы!».

— Ты еще… Вот к этому своему жесту… — Кид передразнил Тьерри, скорчив морду и шевеля пальцами, — Еще и протяни вот так: «О-ля-ля!». Тебе не хватает воротника «жабо» и плотных чулок с этими… как их там… Ну, трусы еще у вас, у французов, были короткие и пышные! И волосы завить не забудь. Да, беретик еще на голову!

Марк, повернувшись, осмотрел приятеля, фыркнул и расхохотался:

— Метко, Майер! Метко. Шарль, ты и правда порой бываешь изрядно противен. Прекращай!

Потом «блондин» пояснил Киду:

— Работа «охотников за головами», не по нашему профилю. Но в случае успеха оплачивается очень неплохо. Кстати… У нас такое бывает нечасто, это все больше на Западе случается. Подробности рассказывать не буду. Если согласен, завтра к девяти утра подъезжай к Пулавски. Там все будут объяснять и рассказывать.

Гюнтер проводил рейнджеров к коновязи.

— Майер! Так тебя ждать завтра, а то я не понял? — переспросил Марк.

— Ждать! — кивнул Кид, — К Киршбауму заезжали, говорили с ним?

— Да, тот согласился…

— Значит, до завтра!

Уже отъезжая от изгороди, Тьерри не удержался и, засмеявшись, спросил:

— А тетю ты еще не того? — оперевшись ногами в стремена, подвигал бедрами в седле, — Шикарная женщина, просто — шикарная.

— Я прибью тебя, лягушатник! — дернулся было к Шарлю Гюнтер, но Диллингс шлепнул плетью по крупу коня приятеля, заставил животное резко рвануть вперед.

— Ой, боюсь, боюсь… — донеслось до парня издалека, а потом Тьерри издевательски расхохотался.

«Вот же сука какая, а?! Ну, бля… Видно, придется ему как-нибудь в морду въехать. Так-то я понимаю, что француз все больше «подкалывает» меня, но сдержаться не могу. Почему-то… Вот еще интересно: почему, понимая, что это все больше подколки и издевки, я так бурно на них реагирую? Что это за юношеская несдержанность?».

Кипя и шипя, как только что снятый с плиты кофейник, Кид вернулся в столовую: надо было успокоиться и привести мысли в порядок. Заглянул на кухню: возле плиты возилась тетушка Сюзанна. Мысли разом приняли другое направление. Оглянувшись в столовую, прислушавшись в сторону коридора — не идет ли кто, Гюнтер крадучись, подошел к женщине…

— Я прекрасно слышала, как ты зашел, — улыбаясь, повернулась к племяннику та.

С бешено колотящимся сердцем Кид ухватил тетушку за крепкую и такую желанную попу, привлек к себе и впился ей в губы. К его удивлению, красавица активно ответила. Поцелуй получился жарким и продолжительным. Тетушка даже не обращала внимания на то, что его руки вовсю тискали и мяли ее ягодицы.

— Ну все, все… Хватит, Кидди! — наконец оттолкнула она его, — Смотри-ка ты, что он удумал…

Но в противовес словам Сюзанна улыбалась. Оправила ему сорочку, пришлепнула несильно по плечу и спросила:

— Это, как я понимаю, твои товарищи по десятку. И именно те самые Диллингс и Тьерри, о которых любят судачить кумушки в городе? Х-м-м… А французик очень симпатичный. Да и блондин неплох. Есть чего опасаться матерям в Кристиансбурге.

И тетя, видя, как Кид, возмущенно выпучив глаза, бессильно хватает ртом воздух, расхохоталась. Потом, успокоившись, подошла к парню, потянулась и сама поцеловала в губы:

— Да шучу я, шучу. Я же слышала, как он прохаживался и в сторону Марты, и в мою сторону тоже. И видела, как ты реагируешь. Все же, Гюнтер, какой ты, право, еще мальчишка. Эмоции кипят, кровь бурлит… И ревнивый какой!

И шепнула на ухо, опасно прижавшись к парню:

— Мне это нравится. Нравится и очень… Льстит. Да, льстит! Видеть, как тебя ревнует красивый юноша…

— Так когда же…

— Всему свое время, милый. Всему свое время, Кидди… Не торопи меня. Я не хочу беспокоиться ни о возможных слухах, ни о своей репутации. Все нужно сделать так, чтобы не одна живая душа…

Все-таки еще один поцелуй он сорвал. Успел, пока в коридоре не простучали каблучки Марты.

Поутру, придремывая и периодически зевая, Гюнтер Майер подъезжал к дому Киршбаумов. Здесь его уже ждал дружок Пауль, как назло, бодрый и энергичный. Не обращая внимания на состояние Кида, Пауль поинтересовался:

— А что за дело, не знаешь? А то эти двое балбесов так ничего и не рассказали.

Гюнтер покачал головой:

— Нет, не знаю. Мне они тоже ничего толком не сказали, интригу держат, паскуды. Но тебе не по хрену ли, если дело денежное, к тому же все в рамках закона.

Киршбаум согласился. Он еще некоторое время пытался вывести Кида на разговор, но предлагаемые темы все больше были никчемны и, учитывая состояние Майера, неинтересны.

— Ты чего сегодня такой квелый? — наконец обратил внимание на дрему приятеля Пауль, — Заболел, что ли?

Кид нехотя фыркнул, пожал плечами:

— Да чего-то… Не выспался. То ли душно ночью было, то ли еще что… Ты не обращай внимания, проедемся немного, взбодрюсь.

«Что не весел, генерал? Али корью захворал? Али брагою опился, али в карты проиграл?».

Причиной такого состояния Майера была все та же Рыжая. После отъезда брата, Гюнтер уже несколько раз встречался с девчонкой… В полудремотном состоянии, пытаясь согнать довольную улыбку с лица, Кид вспоминал.

Первый раз… В первый раз они очень неплохо «порезвились» в его пещере. Очень неплохо! Эдак часа на четыре игрища растянулись. Ох и горяча вдруг оказалась ирландка!

«Выходит, есть что-то в тех отзывах мужчин разных стран и времен, что говорят: рыжие — натуры страстные. Что-то дьявольское в них есть: стоит только разбудить этот огонь и — ух!».

Девчонка позабавила Гюнтера тем, что прямо и в открытую заявила: дескать, делай все, что тебе вздумается, а я буду пассивно оценивать — какого оно мне, нравится ли, пришлось ли по душе. Сначала это позабавило и даже обрадовало. Ну как же — можно делать все что вздумается. То есть, и минет, и… К-х-м… Всякое!

И надо признать, слово свое рыжая сдержала, послушно выполняя все то, что он предлагал. Ну и он раздухарился! Впрочем, не забывая об удовольствиях подруги. В общем, время они провели весело и плодотворно.

«Ну, я — весело, а она — плодотворно. Не каждая женщина здесь и сейчас получает такой опыт за всю жизнь, а здесь — всего-то за один раз!».

Уж он-то постарался показать подружке все, что знал и умел.

«Смею надеяться, что ей тоже все понравилось!».

Вот так прямо Гленна не выразилась, заявила, что ей нужно все это пережить, обдумать, взвесить. Но явного отторжения ни по каким пунктам не было, что вселяло оптимизм. На его вопрос, что ее подвигло на такой опыт, девчонка ответила:

— Ну-у-у… Я Нэнси пересказала то, что ты говорил. По поводу опыта. Она и подтвердила, что пока сама не попробуешь, не поймешь, как тебе то или иное.

— А ты вот с Нэнси… Не слишком ли откровенна? — усомнился тогда Кид.

— Нет! — убежденно тряхнула челкой Рыжая, — Мы вообще сейчас с нею как подруги. Не таимся. Да и что нам с ней делить? И работу делать вдвоем веселее и проще, и поддержка многое значит.

«Ну и пусть!» — подумал тогда парень.

«М-да… Девочка согласна на эксперименты. Точнее, даже не так! Она сама хочет все опробовать. И кто я такой, чтобы этому противиться?».

Но вот потом Гюнтер понял, что такое положение дел — оно не совсем то, чего бы хотелось ему самому. Ведь когда женщина в постели пусть и податлива, но пассивна… Здесь что-то не то. И не так! В общем, вымотался тогда Кид совсем не по-детски.

В следующий раз…

«Х-х-а! В следующий раз она заставила меня изрядно поволноваться. Поневоле ошеломила. Ну да, как это… Вдруг да в непосредственной близости от фермы! Ну, не совсем уж в непосредственной, конечно!».

Все же они отошли тогда метров тридцать в кусты, которые опоясывали выгон у дома ирландцев. То есть, не на центральной площади города, ага. Но понервничать Киду в тот раз пришлось, чего там! Все же опаска, что их тут могут застукать была. И как все это воспримет сам Бьорк, или Нора…

«Угу-м… Но Рыжая, вставшая раком у дерева — это была классная картина. Все же красивая у нее попа. И что забавно, она так грызла ветку, чтобы не закричать! Прямо как в анекдоте про позу «бобра»!».

А прошедшая ночь…

«Вот же где неугомонная! Ведь спать собирался, когда в окно прилетел камушек!».

Когда Гюнтер крадучись вышел из дома, втайне надеясь, что вдруг… Ну, вдруг — Сюзанна?! Рыжая, уже притопывая от нетерпения, дожидалась его возле сарая.

— Пойдём! — крепко взяв его за руку, девчонка потянула его за собой.

— Куда пойдем? — не понял он.

— Куда, куда… В пещеру твою! — пробормотала Рыжая.

— Сказилась ты, что ли? — впал в ступор парень, — Туда мили две топать!

— И что из этого? — продолжала тянуть его Гленна, — Зато там никто не помешает, и можно никак себя не сдерживать.

— Да погоди ты! А если тебя дома хватятся? — продолжал недоумевать Кид.

— Не хватятся! Мы последние несколько ночей с Нэнси на сеновале спим. Душно же! Вот она и прикроет меня, в случае чего.

В последние дни сентября погода и впрямь — как будто повернула назад, в лето. Днем было жарко, по-июльски, а ночами духота окутывала землю.

По пути к пещере они дважды вынужденно останавливались. Причем, по инициативе самой Гленны, видно, девчонке совсем не терпелось. Первый раз она без обиняков встала на колени, а второй… Второй раз, как тогда — «бобром». Гюнтер уж думал, что девчонка сейчас собьет «охотку», да решит повернуть к дому, но — нет, видимо, планы у рыжей были более глобальны.

Ух, как они оторвались! Кид, в конце концов, даже прислушиваться начал: все казалось ему, что топчан начал уже совсем жалобно поскрипывать. Но, пусть и неказистый, сей предмет обстановки логова — выдержал. Как выдержал и сам Гюнтер.

«Интересно, а если бы у меня не было этого «читерского» дара поддерживать и восстанавливать функции организма, выдержал бы? Нет, наверное, все же выдержал бы, все ж таки тело-то юношеское, здоровое и уровень тестостерона — выше звезд. А если представить другого, более зрелого мужчину? Карачун и «Гитлер капут»? Бежал бы бедолага от такой красотки сломя голову!».

Перед глазами встала картина, как в неярком, приглушенном свете лампы Рыжая, перевязав свои буйные волосы тесемкой, лукаво поглядывая на Кида, ведет-ведет своим язычком по…

Всхрапнув вдруг как сивый мерин, Гюнтер проснулся. Рядом потешался Киршбаум:

— Ну ты и храпеть, дружище! Ты смотри, с седла не свались. Духота, говоришь, спать мешала? О-хо-хо… Ах-ха-ха… А эту духоту не Гленной зовут, а?

Потянувшись всем телом, привстав на стременах, Гюнтер помотал головой и засмеялся:

— Да, чего-то я совсем уж… У-а-ф-ф… Ух, как хорошо! Мы чего это, уже к городу подъезжаем? Ничего себе, я вздремнул! И это Пауль… Ты про Гленну — даже не начинай! Мы этот вопрос с тобой уже обсудили. Понял?

— А чего я понял? Чего я понял? Ничего я не понял. Ты вот скажи… Только спокойно, без психов… Если вдруг она снова ко мне… И чего? Мне убегать от нее, что ли? — возмутился приятель.

— Х-м-м… — Гюнтер задумался:

«Нет, ну так-то… Может быть такое? Наверное, может. Если раз уже было, то почему не может быть второго раза? И чего тогда?».

— Вот что я тебе, дружище, скажу… Пока ты мне не отдаришься своими негритянками, даже думать о таком не смей. Так понятно? — и Кид постарался зыркнуть на Пауля поострее, эдак: с прищуром и недобро.

Киршбаум развеселился:

— Да, вот это уже мне понятно. Чего здесь не понять? Это — да. Здесь я согласен полностью.

Пауль чуть подумал и сам себе кивнул:

— Я и сам понимаю, что затянул с выполнением обещанного. Ладно… Не буду снова обещать и называть конкретный день, но… Вот вернемся и в течение недели. Договорились?

— А то! — и они хлопнули по рукам.

— Только, Пауль… Ты никак не будешь приставать и навязчиво домогаться Рыжей. Никак и никаким образом. А вот если она сама… Тогда — пусть. Она ведь свободная девушка в свободной стране.

— Это чего же… Даже поговорить с нею нельзя? — опешил приятель.

— Ну почему же? Поговорить можно. Но! Без гнусных намеков, оскорбительных приставаний и тому подобных сальных шуточек. Веди себя с ней по-джентльменски.

Киршбаум сморщился:

— Это с Гленной-то — по-джентльменски? Гюнтер, ты с дерева не падал? Как это — по-джентльменски с девкой, которая отдается за деньги? Ты сам-то понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь! — перебил приятеля Кид, — По-джентльменски и никак иначе. В противном случае я снова вмажу тебе в морду!

— Ой-ой-ой… Вмазыватель нашелся, — протянул недовольно Киршбаум, но задумался, — И все же, Кид, ты псих. И претензии твои чрезмерны!

— То есть, мы не договорились, да? — уставился на Пауля Гюнтер.

Тот посопел, попыхтел, но согласился:

— Договорились. Буду вести себя с ней… Пристойно. Но…

Киршбаум с раздражением уставил на Майера палец:

— Вовсе не потому, что я тебя испугался, и совсем не потому, что я так хочу эту рыжую дуру, а просто… Просто… Просто не хочу портить с тобой отношения, сумасшедший ты говнюк!

— Ну вот и хорошо! — развеселился Гюнтер, — А что говнюк, так… Ты и сам говнюк тот еще! Да хоть горшком назови, только в печь не ставь.

Вслед за Майером развеселился и Пауль. Так они и въехали в славный город Кристиансбург.

На веранде дома Пулавски они встретили товарищей по десятку. Не всех, надо признать. Здесь, кроме хозяина дома, присутствовал Сэм, Диллингс со своим дружком, Брюс Валентайн и индеец Йона.

«Странно. Вот уже второй раз индеец присутствует на собрании десятка. Хотя… В тот раз десяток все же не собирался. Но все равно — странно! Йона, как индеец, никак не может быть гражданином Штатов и резидентом любого из них. Тогда почему участвует в собрании милиционного подразделения?».

Об этом Гюнтер и спросил, когда поздоровался со всеми присутствующими.

— А ты что — против, Майер? — переспросил Брюс.

— Отнюдь! Как я могу быть против участия в деле хорошего следопыта и опытного бойца? И предубеждений по поводу крови, текущей в теле человека, не испытываю. Мне вообще все равно, какого цвета кожа у человека: будь хоть негр, лишь бы человек был хороший. Просто интересно.

Пулавски, вытащив трубку изо рта, пояснил:

— Дело, по поводу которого я вас здесь собрал, не имеет отношения к делам округа, штата и страны в целом. Это не функционал милиции. Это, скорее, то, что зовут охотой за головами. Сейчас попьем кофе и спокойно все обсудим. Не торопитесь, джентльмены.

«Мне вот интересно: кто все же в доме Пулавски печет такие славные лепешки? Или это все же пончики? Ладно, пусть будут пончики. Супруга Джо или та симпатичная молодая рабыня? Прямо вот ем и еще больше хочется!».

После неторопливого перекура Пулавски, наконец, принялся за дело:

— Десять дней назад, друзья мои, на небольшой станции железной дороги в округе Лаудон произошло ограбление. Станция та и упоминания не стоит, то даже не станция, а просто несколько избушек посреди леса, да водонапорная башня, где иногда заправляются паровозы. Вот прямо перед этой станцией несколько отчаянных парней остановили поезд, и пока двое держали под стволами револьверов машиниста и кочегаров, еще трое взломали крышу почтового вагона, проникли туда и похитили кругленькую сумму.

Джо прервался, чтобы поплямкать губами, раскуривая чуть погасшую трубку.

— Извини, Джо, но как-то просто у тебя получается: остановили, подержали, взломали крышу, похитили, — почесал затылок Гюнтер, — И что, все это время кочегары стояли — лапки в гору, и ничего не предприняли? А крыша вагона, по твоим словам, как тот соломенный навес, что стоит на кукурузном поле моего деда. И в этом вагоне деньги лежали без присмотра, просто так — заходи и бери кто хочет?

Пулавски с явно выраженным неудовольствием покосился на Кида, но сначала добился отчетливого горения табака, и лишь потом ответил:

— Ты всегда так спешишь, Майер, как голый в баню? Я еще и не начал рассказ, а ты уже сыпешь своими глупыми вопросами.

Гюнтер сконфузился и извинился:

— Извините, мистер Пулавски, был неправ. Слушаю со всем вниманием!

Получалось, что место для «гоп-стопа» было выбрано очень грамотно: там дорога тянет в гору и имеется довольно крутой поворот. То есть, поезд шел не быстро, и это — еще сильно сказано! Паровозная бригада вовсе не была сторонниками «непротивления злу насилием», а получила изрядных «щей» от двоих грабителей. Раздав тумаки и оплеухи весьма щедро, не жалеючи, эта парочка привела весьма нехилых работников в состояние глубокой задумчивости на тему «А оно нам надо?».

Друзья-товарищи воспитателей паровозных бригад тем временем, подорвав на крыше почтово-багажного вагона весьма нетонкую связку динамитных шашек, вскрыла это имущество «Вирджинс рейлвей», получше, чем зубило вскрывает консервную банку. Пара охранников и сопровождающий, получив по паре свинцовых «пилюль», прилегли отдохнуть, пребывая в тех же раздумьях, что и чумазые водители паровоза.

«Интересно, что добивать не стали, и все пострадавшие отделались нетяжелыми ранениями!».

— Сколько они взяли, Джо? И сколько обещают железнодорожники? — спросил Диллингс.

— Взяли они двадцать пять тысяч. И все, что характерно, в золоте. Банк Кентукки перевозил зачем-то это золото в Ричмонд. Железнодорожники обещают две с половиной тысячи за возврат золота и еще вознаграждение за голову каждого из грабителей. От двухсот пятидесяти до пятисот — это за главаря…

Пока Пулавски излагал «охотникам» подробности этого дерзкого налета, Майер сидел и размышлял:

«Интересно получается… То, что грабители знали, что именно будут перевозить в почтово-багажном вагоне — это и к ворожее не ходи. То есть, кто-то им об этом намекнул. Что это дает нам? Да ничего не дает. Нам эти внутренние разборки банка или железнодорожной компании — до лампочки. У нас другая задача: найти и обезвредить налетчиков, вернуть украденное. И самое главное: остаться при этом в живых и получить вознаграждение. Интересно-интересно… Но много вопросов!».

— Мистер Пулавски! — подчеркнуто уважительно обратился он к десятнику, — Я заранее прошу прощения, но это дело лично для меня новое, потому имеется много непонятного.

Джо сдержанно вздохнул и пробурчал:

— Давай, Майер, спрашивай.

— Мне вот интересно… Прошло уже десять дней. Их, как я понимаю, не поймали, иначе зачем бы вы нас здесь собирали.

После последней сентенции Диллингс усмехнулся, а Шарль неприкрыто хохотнул:

— Действительно…

Гюнтер покосился с недовольством на француза и продолжил:

— Десять дней. А что дает нам надежду на то, что мы вообще сможем их найти, этих грабителей? Может, они уже где-нибудь в Каролине, или в той же Алабаме. Или вернулись на Север. Нет, поймите меня правильно: я вовсе не подвергаю ваши слова сомнению, просто… Десять дней все желающие получить куш от железнодорожников носятся, задрав хвосты, вокруг этого Лаудона и все впустую. Парни-то получаются — резкие, с головой дружат и где их сейчас искать — бог весть!

Прежде чем ответить, Пулавски выбил трубку, прочистил ее, снова набил и раскурил:

— Да, их не поймали до сих пор. Могли ли они уйти дальше? Вполне. Но! Через четыре дня после нападения они напали на хозяйство одного из плантаторов, которое расположено куда ближе к нам.

Теперь вопрос уже задал Диллингс:

— Напали? Зачем? Они что — идиоты? Вроде бы не похоже на то.

— Им требовались кони, — пояснил десятник, — Они забрали семерых коней из конюшни этого человека.

— При нападении кого-то убили? — поинтересовался Брюс.

— В том-то и дело, что нет. Никого не подстрелили. Избили одного из слуг, когда тот поначалу вздумал ерепениться. А потом просто наставили стволы на всех присутствующих, не торопясь, выбрали лошадей получше и уехали. Причем своих прежних оставили.

«Еще интереснее… То есть, за четыре дня они совсем не спеша… А иначе они бы уехали куда дальше! Проехали в общей сложности миль… А сколько там выходит? Пусть будет — миль семьдесят. Потом по какой-то причине решили сменить лошадей. И опять канули в неизвестность. С тех пор прошло еще шесть дней. Получается… А что получается? Получается… Очень похоже на то, что у них имеются заранее выбранные места, где можно отсидеться. То есть, кто-то из них… А может, тот, кто им помогает, хорошо знает наши окрестности. Так? Похоже на то!».

Выходило, что Пулавски предлагает «прошерстить» расположенные на территории округа горы.

«Легко сказать! Там той территории — не баран чихнул. Хотя… Как я уже понял, человеку все же свойственно выбирать места стоянок по определенным принципам. Тех же пещер вокруг нас множество — хрен их все проверишь! Их здесь как конь нае… Пардоньте! Много, в общем. Но! Далеко не все из них пригодны для ночлега, и тем паче — для более длительной стоянки. То подходы хреновые, то воды нормальной рядом нет, то — наоборот — слишком близко к населенным пунктам. Так что… Недаром здесь и Брюс, и индеец. Уж они-то сообразят, что проверять в первую очередь!».

— А вот у меня еще вопрос! — прилежно, как в школе поднял руку, Гюнтер.

Дождавшись разрешения Пулавски, Кид спросил:

— Я правильно понял, не ослышался ли, вы сказали, что крышу вагона вскрыли путем подрыва динамитных шашек?

— А что это за шашки такие? — удивился Тьерри.

— Нет, не ослышался, — поморщился десятник, — Это такая новая взрывчатка, Шарль. Химики высокоумные чего-то намутили.

— Недавно приезжал мой брат, Вильгельм. Он в разговорах упомянул, что таковая появилась. Но говорил, это такая новинка, что даже сами химики еще не все про нее знают. Что ее только начали опробовать помаленьку…

— Да объясните толком, что это такое? — рассердился француз.

— А я знаю? — в ответ возмутился Гюнтер, — Просто брат рассказывал, что привозили новое вещество, вроде бы в Пенсильвании пробовали карьеры с его помощью разрабатывать, да скалы взрывать при прокладке дорог.

— И что — такое мощное? — поинтересовался Диллингс.

— Вилли говорил, что примерно в три раза сильнее пороха. Только опаснее, при обращении.

— О-ля-ля… — удивился Шарль, вызвав переглядывания и улыбки Марка и Кида.

— И что это значит, Гюнтер? — спросил Сэм, — К чему ты это…

— Ну, сами посудите… Кто-то сдает этим парням информацию, что на поезде будет перевозиться золото. Потом эти головорезы где-то добывают новейшую взрывчатку, о которой еще толком никто не знает. Что-то уж парни это слишком не простые, нет? Дальше… После дела они, как в воду канули…

— Нет, ну как же? — возразил Марк, — Появились же они на той конюшне.

Джо, пыхнув дымом, внес «свои пять копеек»:

— На мой взгляд, это говорит только о том, что при всей своей наглости и умениях, ребята эти — все же жители городские. За четыре дня неспешной езды, пусть и по горам, они умудрились вывести из строя своих лошадей, да так, что пришлось их менять. Получается, люди опытные, стрельбы не боящиеся, но — горожане! Вот здесь и есть для нас надежда найти их… Если они, конечно, еще не уехали! Найти их и прищучить. Им привычнее работать в городе, а нам — как раз-таки в горах.

Выезжать решили утром следующего дня. Пауль отправился в гости к своим дальним родственникам, а Гюнтер окликнул Сэма:

— Поинтересоваться кое о чем хотел…

Итальяно-ирландец предложил посидеть в пивной, благо что по причине середины буднего дня в ней было пусто.

— Скажи, Сэмюель, а откуда Пулавски все так хорошо знает? Сюда что, какая-то информация присылается?

Толстячок, отхлебнув с удовольствием пива из кружки, кивнул:

— И информацию присылают, но это так — больше для сведения. Но потом у Джо очень много знакомцев, которые готовы поделиться с ним разными слухами. А то и не слухами, а прямо-таки служебными сведениями. К примеру, у Джо очень хорошие отношения как с местными служащими-железнодорожниками, так и… И это — главное! С телеграфистами из местной конторы. Ты никогда не отправлял телеграммы?

Кид пожал плечами:

— Да как-то не приходилось пока.

— Ага… Так вот. Телеграммы бывают частными и официальными. Частные, это, как ты понимаешь, от всех прочих людей. Они могут быть и коммерческими, но никак не связанными с властями и делами властей. Очень недешевое удовольствие, надо сказать! Сообщения властей… Здесь вариантов много. Это и наших, местных властей, властей штата или вообще — правительственные. И те и другие телеграммы вносятся в их, телеграфистов, служебные журналы, то есть всегда можно отследить кто и кому отправлял сообщения. Но!

Сэм, еще отпив ароматного напитка, мелко захихикал:

— Но есть еще одни телеграммы… О них знают довольно небольшой круг людей, хотя и особой тайны из этого никто не делает. Эти сообщения — просто болтовня телеграфистов на линии. В свободное время, чаще ночью, этим людям нечем заняться, вот они и болтают друг с другом. Представь: они могут переписываться даже с Вашингтоном или Нью-Йорком. Но это, как мне рассказывали, только через третьи руки. То есть, передают какие-то просьбы, сообщения, поздравления друг через друга, по цепочке. Это, Кидди, целое сообщество. Телеграфист здесь, у нас, может никогда не видеться с телеграфистом, скажем — в Бостоне. В лицо не видеть, но знать, кто чаще всего работает с ним в одной смене, как правило, знают. И вот тут, друг мой — огромные возможности для получения новостей. Так что Джо разными способами, в том числе через знакомства с телеграфистами, очень неплохо ориентируется в том, что твориться вокруг. И у нас в штате, и подальше.

— Погоди… Но ведь первый способ заинтересовать людей — это деньги, не так ли? — раздумывал Кид.

— Угу… — согласился Сэм, уткнувшись в кружку, — То там доллар, то здесь… А то и пятерку, если информация стоит того. А ты думаешь, почему доля десятника-рейнджера всегда больше рядового патрульного? Именно поэтому, друг мой, именно поэтому. Просто чтобы получить деньги, нужно сначала потратиться. Это и делает Пулавски, собирая, что твоя белка орехи, информацию по крупицам.

— Интересно… — протянул Гюнтер.

— Ага, интересно. Но — хлопотно! — согласился толстяк, — Поэтому, получив известия об этом ограблении в мэрии, из официальной телеграммы, Джо выждал пару дней, убедился, что пока никто не нашел этих разбойников, да насел на своего знакомого в телеграфной конторе. Тот расспросил своих коллег, передал десятнику, после этого Пулавски рванул в Лаудон, покрутился там, поговорил с людьми и вот… Собрал нас.

— Непросто это как-то, — вздохнул Кид.

— А ты думал! — хмыкнул коллега.

— А еще вот, Сэм… А почему награду за золото и бандитов посулили железнодорожники, а не тот банк в Кентукки? Золото ведь банковское.

— Х-м-м… Здесь тоже ничего странного, Гюнтер. Банк, сдавая золото железнодорожникам, заключил с ними договор, оплатил все честь по чести: за перевозку, за охрану. И руку свою на отсечение даю: кроме этого, банк застраховал золотишко в страховой компании! — Сэм снова с довольной миной засмеялся, — Там, знаешь ли, далеко не дети сидят, в банках этих. И теперь — что? Теперь железнодорожникам придется возвращать стоимость золота в банк. Или же страховая контора с них живых не слезет! А здесь еще и людей их поранили и избили, тоже, знаешь ли, оплеуха обидная. Так что «безопасники» с «железки» будут жилы рвать, копать далеко и долго, только чтобы найти этих засранцев.

«Тоже странно… Вообще — странная страна, эти Штаты! Профессиональной полиции нет ни в муниципалитетах сельской местности, ни в городах. Вообще, нигде нет этих самых территориальных полицейских. А вот у железнодорожников своя полиция — есть, как есть она и на фабриках — фабричная полиция. Есть в портах — полиция порта, у речников тоже что-то подобное имеется. Х-м-м… А полиции округов, штатов… Даже в столице — хрен-нанась! Очень странно. Странно и непривычно!».

И снова перед мордой коня неспешно тянулась дорога, а мимо также неспешно, сменяя друг друга: поля, как уже убранные, так еще и колосящиеся всяким-разным; стеной стоящая кукуруза; длиннющие плантации табака; сады, сады, сады…

«Богатая земля. Да, очень богатая. И люди работящие, в поте лица добывающие свой хлеб. И еще чего-нибудь — поверх хлеба. Будешь, Женя, воевать за все это? Х-м-м… Буду. Не то чтобы все это стало родным, просто бесит наглость ворья, силой, нахрапом и ложью, собравшегося все это подмять под себя. Как бы все это дерьмо ни куталось в красивую обертку борьбы прогресса и отсталости, свободы против рабства, всего хорошего против всего плохого. Ну а солдаты, которые пойдут под этими знаменами "свободы", они-то вроде бы и ни при чём? Не-е-е-т… Не надо нам этой лабуды! Они уже при том, что пойдут именно под этими самыми знаменами. Именно они, эти солдаты будут убивать местных жителей, пусть и в форме дикси. Убивать, грабить, насиловать. Так что… Ладно, посмотрим, кто кого. И пусть в реальной истории все это закончилось плохо, пусть есть известная доля предопределения, ну — а вдруг? М-да-с-с… Да пусть хоть и так — все предопределено, но… Вот до блевоты противно отходить в сторону, типа «сами мы не местные, нас здесь вообще не стояло!».

— Сэм, а, Сэм… Послушай… Разговор есть! — Гюнтер ловко перепрыгнул с седла на скамью фургона, — Только ты не смейся, ладно?

Сэм покосился на парня, в недоумении пожал плечами. Ну да, смеяться вроде бы пока не над чем. Изрядно смущаясь, довольно косноязычно, Кид попытался объясниться. Хотя как объясниться? Вот как обоснуешь якобы придуманную песню на языке, который ты вовсе не знаешь?

Парень вытащил из кармана штанов губную гармонику и принялся наигрывать мотив той песни, что стало такой знаменитой примерно через век.

— Х-м-м… Интересная мелодия, — согласился «завхоз» десятка, — Ну и что дальше, Кид?

— Ну вот… Послушай. Хочу, чтобы ты послушал и поправил, где я спою не так, — решился Гюнтер и потихоньку, дабы не услышали эти насмешники Диллингс с Шарлем, начал напевать:

Сэм внимательно слушал, а брови его поднимались все выше и выше. Пару раз он все же хмыкнул, пожевав губами. Когда Гюнтер закончил петь, Сэм, помолчав, спросил:

— Майер, ты хочешь сказать, что это ты сам сочинил?

— Ну-у-у… — Кид пожал плечами.

— С каких это пор ты вдруг стал понимать итальянский язык и говорить на нем? Тем более — сочинять на нем песни?

— Сэм! Я не понимаю вашего языка и не говорю на нем. Просто… Как бы это объяснить? Ну вот — как будто приснилось что-то.

Толстячок ушел в глубокую задумчивость. Потом, наконец, отмер, покачал головой:

— Не понимаю… Как это возможно — не понимаю. Может, тебе во сне шепчет на ухо сама Дева Мария?

И Сэм истово перекрестился, подвигнув Кида проделать то же самое — просто ради уважения. Потом ирландец итальянского происхождения почесал затылок и покачал головой:

— Нет, итальянского ты точно не знаешь: есть в песни некоторые ошибки, которые звучат довольно забавно. Ладно… Неисповедимы пути господни, и кто мы такие, чтобы сомневаться в дарах его. Давай будем править!

После этого Кид два дня провел на облучке фургона, раз за разом повторяя уроки Сэма. Поначалу «двое из ларца» подшучивали над ними, особенно когда Сэм начинал ругаться на «глупого неумеху», «безголосого придурка, которому уши отдавили еще во младенчестве». Однако на третий день Гюнтер вполне уверенно исполнил песню под одобрительное покачивание головой «учителя».

— Хорошая песня. Да что там — хорошая?! Просто отличная! — признал Сэмюель, — Знаешь ли, Кидди… С этой песней ты будешь желанным гостем в любом доме живущих здесь итальянцев.

А меж тем отряд «охотников за головами» медленно, но верно бороздил просторы родного округа. Сейчас они меньше бывали в населенной местности, больше колесили в горах, петляя сумасшедшей змеей по долинам, ущельям и распадкам. Несколько раз в течение дня отряд останавливался в местах, понятных только Пулавски, Валентайну и индейцу. Оба следопыта спешивались и то вместе, то поврозь уходили в горы. На час-полтора, а то и на большее время. Приходили, негромко совещались с Пулавски, после чего отряд следовал дальше.

«Опять пустышку вытянули!» — понимал Майер, но терпеливо следовал вместе со всеми.

— Послушай, Джо… А на что мы вообще надеемся? — начал на третий день Тьерри, — С момента ограбления уже прошло две недели. Их здесь точно нет, они уже отмокают во Флориде. Пьют виски, тешатся с девочками…

И Гюнтер не мог себя заставить осудить француза за нетерпеливость. Ему и самому уже казалось, что они зря теряют время, а ведь можно было бы и куда лучше его провести.

— Заткнись, Шарль! — буркнул Диллингс, — Насколько я понимаю, наш десятник надеется на удачу наших новичков. Знаешь и сам: новичкам всегда везет.

— Это ты про кого сейчас? — уставился на приятеля лягушатник.

Марк мотнул головой в сторону Пауля и Гюнтера, в тот момент ехавших рядом.

— В особенности вон того… Немецкого поэта! — усмехнулся Марк.

Тьерри с сомнением посмотрел на Кида:

— Да какие они уже новички? Нет, спору нет, что Майер сопляк удачливый. Хоть и наглец изрядный. Но новичками их уже вроде бы не назвать…

Чтобы не слышать все эти препирательства, Кид пришпорил коня и подъехал к десятнику. Помолчал некоторое время, двигаясь стремя в стремя, а потом спросил:

— Джо… Мне вот любопытно: а как мы намереваемся их брать? Ну, налетчиков этих. Мы что же, выйдем перед ними, поднимем правую руку и строгим голосом потребуем покаяться, вернуть золото, сдать оружие и, посыпая головы пылью, распевая псалмы, отправится в Лаудон?

Сзади послышался смех, значит, рейнджеры прислушивались к разговору.

— Ну а ты как предполагаешь, Майер? — хмуро переспросил Пулавски.

Впрочем, посмотрел на Кида с любопытством.

— Ну-у-у… Полагаю, что, когда мы их найдем… А ведь мы их точно найдем, да, Джо? Мы сядем в засаду вблизи тропы, и когда они будут проезжать мимо — перестреляем их к чертям собачьим!

Увидев удивление на лице десятника, Гюнтер поспешил объясниться:

— Нет, ну а чего такого? Парни они резкие, стрелять умеют, оружие пускают в ход без размышлений. Так чего же нам — ждать, когда они в нас дырок наковыряют? Нет, как по мне — так лучше объясняться перед судейскими, чем если нас закопают, пусть и после поминальной молитвы.

Тирада Кида вызвала бурное веселье рейнджеров. Когда смех стих, Диллингс в задумчивости протянул:

— А вообще-то, в словах Майера есть смысл. И правда — чего с ними валандаться? Джо! Там же не было упоминания, что за живых платят больше? Ну, так в чем дело? Малой хорошую мысль подал.

Но в отдаленные фермы они все же заезжали. Именно на такой хозяин и посоветовал Пулавски найти и поспрошать некоего Марли «Три холма».

— А это еще кто такой? — спросил Гюнтер у Диллингса.

— Да я почем знаю! — возмутился Марк, — Или ты думаешь, что я здесь со всеми бродягами знаком? Вот если бы у него была дочка симпатичная, ну, или женушка…

Но Валентайн слышал о таком:

— У него и кличка такая, потому что у него лачуга в горах, у ручья. Там и впрямь вокруг три невысоких холма расположены.

Путь до этих трех холмов занял у них весь день до самого вечера. И опять Брюс, на этот раз вместе с индейцем, растворились в густых зарослях, росших вокруг небольшой лощины, по которой и проходила эта почти невидимая тропка. Уже в сгущающихся сумерках следопыты вернулись, и были они не одни. Гюнтер подошел поближе из любопытства.

«Да уж… Какой-то юродивый, честное слово. Как он еще не сгинул в этих горах без следа? Здесь и нормальному человеку заблудится — как плюнуть, а сумасшедшему-то?».

Человек, которого привели с собой Валентайн и Йона, и на человека-то был похож слабо. Одет он был в жуткие лохмотья с обильным вкраплением местного поделочного материала: широкие листья каких-то лопухов, веточками скрепленная расползающаяся ткань одежды, сплетенный из травы и мелких сучьев головной убор в стиле «воронье гнездо».

«То ли Робинзон Крузо, в последние дни жизни на острове, то ли вконец одичавший Бен Ган, то ли этот… Как его там? Ну, волшебник из продолжения «Властелин колец», который с животными и птицами знался!».

Пулавски строго пошевелил бровями, и Кид отошел к костру. Когда и куда ушел местный блаженный, он не видел, но Пулавски и следопыты, вернувшиеся в освещенный огнем круг, были довольны:

— Он видел их. Подойти не решился, поняв, что люди-то недобрые. Но видел! Два дня назад они останавливались у речушки, текущей неподалеку. Говорил, что они и до сих пор там.

— Пойдем прямо сейчас, да? — воодушевился Киршбаум, — Подкрадемся ночью и…

Десятник неодобрительно посмотрел на Пауля, и парень сконфуженно заткнулся.

— Нет. Во-первых, места эти для нас незнакомые и идти придется на ощупь. Да и вообще… Ночная схватка — дело такое, то ли ты их, то ли они тебя. Мы не будем так рисковать. Коней придется оставить здесь. Сэм!

Толстячок понятливо кивнул.

— Сейчас перекусим, попьем кофе и ложимся спать. Пару-тройку часов на отдых у нас есть. Пойдем затемно, так что не рассиживайтесь, — отдал команду Джо.

Уже укладываясь на попону, укрываясь одеялом, Гюнтер увидел, как в темноту скользнули следопыт и индеец. Почему-то не спалось. Вроде бы и волнения особого не было, но мысли все шевелились в голове, никак не желали утихомириваться.

«С проводниками-то тогда… Их всего двое было, а нас — вона сколько. С теми бандитами в Абингдоне… Там мне просто повезло: грабители расслабились, увидев перед собой пацана, — вот и… «Пиф-паф! Ой-ой-ой!». А сейчас-то… Сейчас нас семеро, но и тех — пятеро. И все они ребята отчаянные и стрелять умеющие. Как оно там получится? Эхма!».

Лагерь быстро затих. Было слышно, как рядом посапывал Киршбаум, всхрапывал Пулавски, чего-то бормотал во сне Шарль. Лошади шумно вздыхали, негромко постукивали копытами, перетаптываясь в наскоро сооруженном загоне. А Гюнтер все вглядывался в кажущееся таким близким ночное небо, густо усеянное мерцающими звездами.

«Вот у меня жизнь, богатая на приключения, а? В реальности девяносто девять процентов людей живут и даже не догадываются, какими могут быть авантюры. Если в старом значении этого слова! А здесь… Нет, все-таки хорошо, что у меня вот так сложилось. Интересно. Х-м-м… А смог бы сейчас жить прежней, спокойной жизнью? Адреналиновым наркоманом стал, что ли? С одной стороны — смотришь на все это как на интереснейший сериал, а с другой стороны — кровь-то кипит именно у тебя, эмоции зашкаливают, сердце колотится. И еще… Это какие нервы нужно иметь, чтобы, как Алла, сидеть там у этого саркофага и всматриваться в скачущие показатели на приборах. Гадать, что и как сейчас у сновидца. Или она уже привыкла и не заморачивается всем этим?».

Как всегда: то не спится, не спится, а потом — раз, и незаметно уснул. И почти сразу же кто-то толкает вбок: вставать пора. И первые мгновения такая досада берёт: какого хрена не спалось сначала, а? Вот сейчас сиди, пытаясь продрать глаза, яростно зевая и почесывая башку.

Но кружка обжигающего кофе привычно взбодрила и вот уже, подгоняемый бурчанием десятника, Гюнтер судорожно развешивал на себе самое необходимое имущество, охлопывал одежду в попытке понять — все ли взял, не забыл ли чего. А вокруг, за пределами неровного света костра, темнота — хоть глаз коли.

«И как сейчас по этим горам идти?» — поежился Кид.

Но отряд быстро вытянулся по видимой в потемках только Брюсу тропе. Как впереди цепочки охотников появился Валентайн, Гюнтер и не заметил. Казалось бы, только что его не было, и вот он уже ведет остальных за собой. Постепенно и глаза Майера начали что-то различать: сначала под ногами, потом — чуть дальше вокруг. Шли они не быстро, размеренно, молча. Тьерри поначалу шумно высморкался, а потом попытался откашляться, на что Пулавски, приостановившись, сунул тому под нос крепко сжатый кулак. И все, больше шума не было, только изредка было слышно, как катится камешек из-под ноги неосторожного рейнджера.

Войдя в ритм такого передвижения, Гюнтер даже расслабился. Впрочем, зря — неожиданно подвернувшийся под ногу предательский камень, выскользнув из-под стопы, заставил Кида пошатнуться и судорожно вцепиться в заплечный мешок идущего впереди Киршбаума.

«Оба чуть не завалились!», смущенно хмыкнул парень, виновато кивнув в ответ на рассерженный взгляд десятника.

«Оп-пачки! А уже куда лучше видно. Светать начало, что ли?».

Часа через два такого передвижения, когда рубаха уже ощутимо прилипала к спине, Пулавски по сигналу следопыта махнул вправо, негромко произнеся:

— Привал. Здесь подождем известий…

И снова Брюс исчез в окружающей растительности.

«Получается, мы довольно высоко забрались. Лиственные деревья стали меньше попадаться, все больше елок и невысоких сосен!».

Опытный народ не стал кучковаться, а расселся по небольшой полянке под кустами. Через несколько минут вокруг воцарилась тишина, лишь пробуждающиеся пичуги все сильнее заводили свои утренние песни.

Гюнтер осмотрел «шарпса», отложил его в сторону, поочередно вытащил из кобур револьверы, тоже поверхностно осмотрев, вернул на место. Подышал, наслаждаясь чистейшим воздухом, и замер, закрыв глаза.

— Майер! Ты сейчас еще усни! — прошипел сидевший неподалеку француз.

— Я не сплю, а слушаю. А ты, болтун, мешаешь мне это делать, — шепотом ответил ему Кид.

Солнца еще не было видно, но ночь уже превратилась в серый сумрак, постепенно таявший. А потом восточные склоны окрестных гор озарились светом.

Откуда-то сбоку, как прежде, бесшумно вынырнул из кустов Валентайн, присел рядом с десятником. Гюнтер превратился в одно сплошное ухо. Но этого и не понадобилось, Брюс говорил негромко, не вовсе не шепотом: видимо, чтобы слышали все:

— Они выходят. Причем коней оставляют на месте, даже не седлали.

«О как! Это что же такое? Куда они без коней собрались?».

Похоже, что и десятник был удивлен, ибо Валентайн пояснил:

— Мы с Йоной посовещались… Вывод только один: они собираются уходить на восток, через перевал. Здесь есть одна седловина… Вот если по этой долинке пройти дальше, тропа пойдет все выше. Но там с конями не пройти, очень уж неудобно: осыпи, есть довольно крутые подъемы и пара совсем узких ущелий. Прямо вот шкуродер! Но если пройти этим путем, то можно через пару дней выйти на восточные склоны Блуридж. А там уж — хоть в Каролину, на юг… До границы Вирджинии будет рукой подать. А можно и на восток, к побережью.

— К побережью? — усомнился Пулавски, — Это идти через наиболее населенные земли штата? Да ну, не поверю. Скорее, вдоль гор: либо в Каролину, как ты сказал, либо назад, на Север. Кстати, не самое дурное решение: их-то все больше у нас в долине ловят… Ну как же — привычная тропа с севера на юг, или наоборот. А они перевалят хребет, и там уже о них никто не вспомнит. Так и пройдут на цыпочках по предгорьям.

— Ну, может, и так, — кивнул следопыт.

— Что делаем? — уставился на Брюса десятник.

— Я сейчас вас поведу напрямик, срежем изрядно. А Йона остался с ними, будет идти чуть сбоку, на всякий случай. Вдруг у них другие планы? Только… Идти придется быстро, но аккуратно — очень уж тропа неудобная.

Следующие два часа стали для многих проверкой на выносливость. И если Гюнтер со всей своей физподготовкой, пыхтел, но полз вверх, то вот Диллингс… А особенно — Тьерри! Французу пришлось тяжко, он, поначалу бубнивший себе под нос всяческие проклятия, вскорости замолчал и только вращал глазами в моменты нечастых остановок, пытаясь отдышаться. Не менее тяжело пришлось и самому десятнику, но Джо, с его упертым характером, хоть и раскраснелся всей своей физиономией, все больше молчал, только наливался злобой, все чаще хмурился и скалился, глотая проклятия.

— Еще немного, парни. Осталось около мили, — попытался подбодрить их Валентайн.

— Еще немного… — отдувался Шарль, — Еще немного… И этих сукиным детям даже не придется тратить на меня пулю. Я и сам сдохну…

Кид покосился на приятеля: на удивление Киршбаум шел неплохо. Ему было трудно, это было видно невооруженным глазом, но Пауль шел вперед и даже не ругался. Сам же следопыт Валентайн казался даже не уставшим, лишь капли пота, стекавшие по лицу, говорили, что Брюсу тоже приходится нелегко.

— Все! — наконец присел на колено Валентайн, — Джо! Думаю, это место как никакое другое лучше подходит для засады.

Здесь, наверху, расположилась довольно ровная площадка, этакий кусочек плоскогорья.

— И чем же это место лучше тех, мимо которых мы проходили? — сплюнул густую слюну Марк, — Там можно было стрелять сверху вниз, а здесь…

— Там, Марк, были кучи камней, поросшие кустарником, много разных щелей и промоин, куда можно спрятаться при нападении, — парировал следопыт, — Или ты готов неделю перестреливаться с этими парнями?

— Да, Брюс. Место подходит! — не обращая внимания на перепалку, кивнул Пулавски, — Они выйдут оттуда же, откуда вышли и мы. И будут они такими же уставшими и запыхавшимися. А здесь… Вот эта прогалина, как мне думается. Джентльмены! Свои заплечные мешки кидайте вот в эту яму, она как специально создана для этого. После этого: попить, оправиться и искать себе лежку. И не рассусоливайте: думаю у нас есть час форы, не более.

Место себе Гюнтер нашел довольно быстро: изрядный валун справа прикрывал надежно, слева — горка камней поменьше. Между ними просвет. Если приподняться на колено — в самый раз. А пока… Пока Гюнтер расстелил на каменистую землю, покрытую редкой жесткой травой одеяло. Обошел место «засидки» с фронта, присмотрелся, кивнул сам себе, прошел вправо-влево: нормально!

Снова засел за камнями, выложил перед собой оба револьвера, тщательно проверил. Показалось, что один капсюль ненадежный, и Кид поменял его.

— Нормально, Майер! Хорошее место, — похвалил его десятник и пошел дальше с проверкой.

Прислушавшись к тому, как Джо что-то советует засевшему слева Паулю, Гюнтер хмыкнул и завалился на спину, глядя в небо. Синева его была настолько глубока и прозрачна, что поневоле парень поежился: казалось, что сейчас он оторвется от земли и начнет падать в это светло-голубое ничто, и падать будет мучительно долго, ведь дна это небо не имело.

«Бездонная синь! Х-м-м… Забавно: вспомнилось, как однажды, играя со знакомыми пацанами в прятки в гаражном кооперативе, залез на крышу одного и распластался на теплом, вонючем рубероиде…».

Поначалу где-то совсем рядом кричали «галящие», обсуждая, кто и где мог спрятаться, потом голоса удалились и совсем стихли. А он вот также уставился в небо и так захватил его вид этой бескрайней сини, так вдруг почувствовалось отсутствие его границ и глубины, что и дыхание сбилось, и воздуха вдруг стало не хватать, но Женя во все глаза смотрел-смотрел ввысь, понимая, что еще вот-вот и засосет оно, это нечто, его. Совсем, навсегда и без остатка. Так он напугался тогда, что принялся орать, орать до хрипа, тошноты и до черноты в глазах.

Усмехнувшись, Плехов вспомнил, как ошарашен был тот мужик, что нашел его именно по этому сумасшедшему крику.

«Это же как нужно было испугаться за чужого ребенка, если мужик где-то нашел и приволок поддон из-под кирпичей, приставив его, залез на крышу… А тут я ору, хотя вроде бы ничего страшного и не происходит. Ох и матерился же он, этот неравнодушный человек, ох и матерился! За малым пацаненка пинком с крыши не сбросил!».

Сверху раздался чуть слышимый клекот. Эдак: и-и-и-х-х… ха-ха-ха. Чуть повернув голову, Кид увидел парящего в синеве орла. Или беркута? Да хрен их знает! Гюнтер, так же как и Плехов, совсем не разбирался в видах этих хищных птиц.

«Вот уж кому насрать на все ухищрения и наши, и тех, кто сейчас идет сюда. А может, не насрать? Может, он сейчас раздумывает, будет ли пожива из всей этой возни внизу? Можно ли на что-нибудь рассчитывать?».

Провожая взглядом птицу, Кид принялся напевать… Чуть-чуть, только себе под нос!

— И только стервятник, старый гриф-стервятник, знает в мире, что почем…

Видел стервятник много раз, как легко гибель находит нас.

Конечно, Кид понимал, что вряд ли парящий в вышине «птиц» был именно грифом, но очень уж удачно совпало: ситуация, в которой вот-вот кому-то придется умереть; парящая в небе птица; слова, вдруг возникшие сами собой в голове.

«Х-м-м… Откуда что берется? Это батя был поклонником Ободзинского. Но ведь сколько времени прошло, когда я слышал эту песню с пластинки… И вот — поди ж ты!».

Откуда-то справа прилетел маленький камушек и щелкнул по валуну. Гюнтер приподнял голову и увидел, как Пулавски, выглядывая из куста, всей возможной мимикой показывал, что все кары небесные…

«Ага, понял. Что тут не понять-то? Заткнуться и не отсвечивать!».

Вокруг была тишина, только слабый ветерок шелестел в редкой траве. Ощутимо припекало солнце…

«Блин, не уснуть бы, а?!».

Потом вроде бы камень где-то стукнул…

«Послышалось? Или нет?».

Вот еще один. А потом и судорожный кашель, пока не очень близкий, но… Незнакомый голос грязно выругался, вспоминая все мыслимые и немыслимые способы совокупления с разными животными.

«Ишь как… С фантазией человек, с выдумкой!».

Гюнтер прижался спиной к валуну, запрокинул голову и принялся по сантиметру продвигаться к краю, чтобы хоть одним глазком, только-только краешком: где они там, как идут, а то выскочишь из укрытия, а злодеи вовсе не здесь, а на пять метров левее… Или — правее!

Он успел увидеть только первого.

— Бах! Бах! Бах! — прокатилась россыпь выстрелов, мягко ударила по ушам, а потом — целая канонада!

Кид не стал отсиживаться: вскочив, как и предполагал, на одно колено, охватив взглядом площадку перед собой, выставил револьвер…

Тот, первый, которого и увидел парень, уже ткнулся лицом в тропу, раскорячился раком, дергался, пытаясь выпрямиться, но лишь скреб пальцами по камням, а ноги все сильнее разъезжались, сползали вниз по тропе, туда, откуда и пришел только что этот уже мертвец. Бахнув ему в спину, Гюнтер перенес ствол правее и чуть дальше, где, повернувшись к нему боком, еще один пришлый палил с двух рук по кустам, где сидел десятник.

— Бах-бах-бах! — и с удовлетворением Майер отметил, как снесло стрелка ниже, так снесло, что сразу стало понятно: вряд ли у него получится еще пострелять.

«А больше и стрелять почему-то не в кого!».

— Т-дах! — резко хлопнул карабин из кустов слева, а затем оттуда же вывалился еще один незнакомец.

Клубы дыма от сгоревшего черного пороха заметно «загадили» эту небольшую площадку. Дым расслаивался пластами и постепенно, рывками, под действием слабого ветерка, практически еле ощутимого сквознячка, расходился по сторонам и поднимался вверх.

— Киршбаум! Майер! Как вы? — раздался из кустов окрик Пулавски.

— Норма! — ответил Кид.

— Порядок! — поддержал его приятель.

— Марк, Шарль? — продолжил перекличку десятник.

— Я в норме! — отозвался Диллингс, однако француз вместо того, чтобы нормально отозваться, разразился длинным матом, переходя с английского на французский.

— Марк! Что там у твоего приятеля? — выглянул из куста Джо.

Секундная пауза, а потом блондин расхохотался:

— Эти парни расстреляли любимую шляпу Шарля! Совсем расстреляли, намертво!

— Тьфу ты… Ни слова в простоте! — выругался Пулавски, — Брюс?

— Я в порядке, Джо. Но у нас проблемы…

— Что у тебя… — выбрался из кустов Пулавски.

— Пятый, который шел сзади… Он убежал вниз.

— Как убежал? Вы что же… Мать вашу! Майер! Марк! Шарль! А ну — быстро за ним! Быстро, но осторожно! Бегом я вам сказал, шелудивые собаки! — Джо в выражениях не стеснялся.

Кид, оставив разряженный револьвер на камнях возле «лежки», подхватив «шарпса», рванул вниз, мимо трупов, мимо вышедших из засады охотников. Оскальзываясь на камнях, изо всех сил стараясь не свалиться, он пробежал метров пятьдесят-семьдесят и здесь упал на одно колено, выставив вперед ствол карабина.

— Чего расселся? — рядом рухнул француз, — Догонять надо!

Слева над Гюнтером навис отдувающийся Диллингс:

— Постой, Шарль…

— Там дальше, седловина небольшая и тропа идет прямо, чуть поднимается… — кивнул вперед Кид.

— И что? — не понял Тьерри.

— Он выскочит на нее, и я его увижу.

— А если он куда-нибудь с тропы свернет? — не умолкал француз.

— А если свернет… Если свернет, будем искать его долго и упорно. Только сдается мне, что не свернет он с тропы. Все, не мешай! — бросил он Шарлю и замер, всматриваясь вдаль.

«Здесь до той седловины… Метров сто пятьдесят, может быть — чуть больше. Прицел откинуть!».

Большим пальцем правой руки Гюнтер со щелчком откинул диоптрический прицел карабина.

«Так-так-так… Мушку ровно подводим посредине. Только до средины, не выше. И ни вправо, ни влево. Не люблю я эту диоптрику, но что делать: с открытого сейчас — лотерея, мать ее!».

— Вот он! — выдохнул француз, — Стреляй, чего ты замер?!

— Заткнись, сука! — краем рта прошипел Кид, став с карабином одним целым и замерев, не дыша.

Услышал, как звонко шлепнуло сзади: значит, Марк выдал леща своему приятелю. Правильно, не хрен лезть под руку!

Спина беглеца прыгала то вверх, то вниз. Скрываясь на секунду за кустами, вновь появлялась, чтобы исчезнуть через миг.

«Сейчас… Вдох, выдох… Вдох, выдох… Вот!».

Хлестко выстрелил карабин, и Кид протяжно выдохнул, уже поняв, что не промазал.

— Попал! Попал, мать твою, Майер! — ткнул его в плечо эмоциональный Тьерри, — Бегом, а то вдруг…

— Нет! Как раз не бегом, а то и впрямь — вдруг, — по-стариковски с кряхтением поднялся на ноги Гюнтер, — Вдруг подранок? Я вот также однажды чуть башку не свернул, когда вздумал за оленем бежать. Мы пойдем медленно и осторожно.

Когда они сбоку тропы приблизились к упавшему, стало ясно, что «правки» не нужно.

— Х-м-м… Как ты ему прямо меж лопаток положил! — покачал головой Диллингс.

— А где его мешок? — закрутился вокруг Кид.

— Какой мешок? — не понял Шарль.

— Они все были с мешками. Заплечными. А у этого — нет! Иначе хрен бы я ему между лопаток попал! Ищем мешок, ищем. Там же золотишко, как иначе они бы его тащили?

Мешок нашелся в кустах, метрах в ста по пути наверх.

— Скинул он его! — пыхтя, пробормотал Шарль, — Ишь как жить хотел — даже свою долю бросил. А это же золото, как его бросить?

Пыхтели они все втроем, потому как тащили сейчас и убитого, и заплечный мешок с «хабаром».

— А ты бы не бросил? — с сарказмом переспросил Марк, — Жить захочешь, не то что золото… Мать родную бросишь!

— Нет… И я бы бросил, конечно. Вот про мать — не знаю… Наверное, все-таки не бросил бы! — жадно хватая воздух, отвечал Шарль.

Когда они подошли ближе, им на помощь пришли Брюс и Йона, помогли дотащить добычу последние метры.

— Представляешь, Джо… Майер свалил его ярдов с двухсот! — завопил Тьерри, завидев десятника, — С двухсот ярдов! Бах — и прямо меж лопаток! Оленебой сраный, привыкли у себя в горах оленей стрелять. Но — с двухсот ярдов, парни! Четко так, как пальцем ткнул!

— Гюнтер! Посмотри своего друга, — устало указал Пулавски, — Подстрелили его немного.

Увидев, как тревожно вскинулся Гюнтер, Джо отмахнулся:

— Да ничего серьезного! Пуля вскользь чиркнула по плечу. Сомлел он, похоже.

Пауль сидел, опустив голову на руки, но вскинулся, стоило лишь Майеру подойти.

— Представь, Кид, я его убил! Ты понял, да? Я его убил! Вот так вот — бам-с-бам-с-бам-с и все, готов поганец!

— Кого, Пауль? — помогая Киршбауму снять куртку и рубаху, переспросил Гюнтер.

— Ну, того… Он еще самым первым шел. Я привставать начал, нацеливаю на него револьвер… А он — раз! И в меня! Но я уж не сплоховал — трижды в него. И все три выстрела в грудь. Вон он лежит! — кивнул на «фрага» Пауль.

— Ты молодец, дружище! Это — точно, ты молодец! А вот я чего-то замешкался. Вроде бы готовился, готовился… А как стрелять начали — оп-па… И не понял, чего я замешкался! — Гюнтер сейчас понимал, что Киршбаума надо поддержать, все-таки первый…

«Х-м-м… Кто-то говорит, что это — как первый секс. Не знаю. Как по мне — так ерунда какая-то. Там даже сравнивать не стоит, очень уж разное это дело. Но — да, запоминается!».

Так, болтая с другом, он обработал тому рану. Пулавски был прав, ничего серьезного здесь не было, но обработать было необходимо.

«Шрам останется. Но Паулю сейчас это только в кайф: всем бабам будет хвастаться!».

Гюнтер покосился. Всех убитых уже уложили рядком. Хорошо, что особенно страшных, как в первый раз у Майера, не было. Разные лица, разные люди. Все молодые, но не совсем юные. В самом возрасте мужчины. Были…

— Вот этот… — носком сапога Валентайн показал на одного убитого, — Эдди Пиркинс. Помнишь, Джо, старого Пиркинса? У него ферма была у Слоу-Крик.

Пулавски кивнул:

— Помню…

Но Брюс продолжил:

— А этот Эдди, как его старик помер, продал все и на Север подался. Вот, стало быть, вернулся…

Сунув Паулю фляжку с «обеззараживающим», Кид выпрямился, осмотрел убитых и почесал затылок:

— Это… Мистер Пулавски! А как быть-то… Чего-то я не пойму.

— Ты о чем сейчас, Майер? — переспросил десятник.

— Ну… Саблю-то я оставил внизу, где кони. А это же… Топориком-то — неудобно будет. Грязно как-то, если топориком. Грязно и неудобно. Саблей-то — раз, и все! А топориком…

— Да скажи ты толком, что ты мямлишь! — рассердился Джо.

— Так я и говорю — как им головы-то отрубать? — Гюнтер оглядел притихших, уставившихся на него рейнджеров, — Чего вы уставились? Сказано же было: платят за головы. Чего их целиком-то вниз тащить? Головы — они куда меньше весом, чем если целой тушкой тащить. Вот я и говорю — сабли-то у меня нет, а если топориком — то неудобно будет.

Отхлебнув из возвращенной Киршбаумом флажки, Кид закурил пахитоску, прошел вдоль ряда тел, почесал затылок. Коллеги все также сидели молча, не отрывая от него взглядов.

— Пауль! У тебя топорик-то далеко? А то — сиди, не сиди, а дело надо доделывать.

Наконец, отмер Пулавски. Покряхтев, десятник спросил:

— Ты, Майер, чего же… Головы им оттяпать собираешься?

— Ну! — кивнул Гюнтер, — Говорю же… Чего их целиком вниз-то тащить?

— Ты это, парень… Погоди! Я вот что хочу сказать… Плата за головы — это просто так говорится. Ну, образно, так сказать. Не надо ничего отрубать…

Оглядев еще раз товарищей, Кид хмыкнул и рассмеялся:

— Да пошутил я! Вы чего — и впрямь подумали, что я буду им головы отрубать?! Вот еще — охота возиться-пачкаться. А то сидите тут, все такие задумчивые.

И снова молчание стало ему ответом. Лишь через несколько секунд тихо затрясся Йона. Вытащив трубку изо рта, индеец кивнул:

— Хорошая шутка. Смешная!

— Ну вот — хоть кто-то оценил. А то сидите здесь, как пыльным мешком ударенные! — хлопнул себя по ляжкам Гюнтер.

— Да уж… Смешная шутка, — протянул Брюс, — Тебе, Кидди, нужно на Запад. Там бы это оценили. Такой… Типично индейский юмор.

И снова негромко заперхал-засмеялся Йона:

— Не понимаете вы, бледнолицые, нормального мужского юмора…

Здесь уж заговорили все. Кроме Пулавски. Тот внимательно посмотрел на Кида и покачал головой.

— Нет, ты слышал, Марк! Головы им, говорит, отрубить. Нам, говорит, только головы нужны. За них платят, а остальное — чего тащить? — хохотал Тьерри.

Его приятель качал головой и тихо смеялся:

— Вот же где весельчак, этот Майер. Саблю, говорит, внизу забыл. А то бы…

И даже Пауль пихнул Гюнтера вбок, посмеиваясь:

— Я уж думал, что ты — того, совсем головой повредился. Испугался, а ну как ты меня попросишь помочь тебе. Ну, Кидди, ну выдал! Топорик мой еще просил!

Снова поймав на себе внимательный взгляд десятника, Кид подмигнул тому.

«Вот так и складывается репутация законченного отморозка. А оно мне надо? Ну так… С отморозками стараются не связываться. Во избежание, так сказать!».

Когда все рейнджеры отсмеялись и успокоились, а затем и перекурили, Пулавски спросил:

— Ну что, джентльмены, посмотрим, что в мешках у этих парней? Я же чувствую, что вас гложет любопытство.

— Угу… — буркнул Гюнтер, — А то вдруг окажется, что мы перестреляли мирных туристов.

Кид пихнул вбок Киршбаума:

— Представь, Пауль, вдруг это простые любители пеших прогулок по горам. Вышли они, значит, с ознакомительными краеведческими целями, в плане — оздоровиться, подышать горным воздухом, а здесь головорезы мистера Пулавски их всех и укокошили!

Приятель криво усмехнулся, да и остальные что-то шутки не приняли. На поляне быстро сгущалась обстановка, напряжение возрастало стремительно…

Еще когда они тащили тело беглеца наверх, по пути найдя брошенный в кусты мешок… Вот тогда Гюнтер оценил его вес.

«Тяжеленький! Не сказать, что прямо — тяжело-тяжело, но… Килограммов с десяток, на мой взгляд!».

Под пристальными взглядами остальных, десятник поочередно развязал все заплечные мешки, сложенные возле убитых, и достал оттуда аккуратные продолговатые ящички темного полированного дерева. Откинув застежки, расставил ящики в рядок. Внутри на черной ткани ячеек лежали стопочками монеты.

«Золотишко, ага! Красиво лежат, прямо не монеты, а рождественские пряники!».

Гюнтер уже видел такие у деда Карла. Были эти монеты не то чтобы нумизматической редкостью, но — редкостью. В повседневной жизни десятидолларовые золотые кругляши использовались нечасто, очень нечасто.

«Шестнадцать целых и семь десятых грамма каждая. Тетка Либерти на одной стороне, орел — на другой. Их так и прозывают — «орлы». Это сколько же… Десять ячеек по… Пятьдесят, наверное. Ну да, получается, такой ящичек содержит побольше восьми килограммов золота. Не ошибся я, когда назвал мешок тяжеленьким!».

«Пять тысяч долларов в каждом ящике. Ячейки полные, просветов не видно, то есть грабители по карманам еще не разобрали. Всего пять ящиков да по пять тысяч, вот и выходит — двадцать пять. Оченно не кислые сейчас деньги. Прямо вот — очень некислые!».

Когда Пулавски огласил сумму, взятую на «гоп-стопе», Гюнтер, конечно, услышал и запомнил, но вот осознать, насколько это много — не осознал. Ну да, двадцать пять «кусков». Но эти «куски» — они были где-то далеко, и вообще можно было подумать: «Где я, и где эти деньги!». А сейчас-то… Вот они!

Плехов уже представлял средний уровень цен в стране в это время, как представлял и уровень доходов некоторых людей. Если взять какого-нибудь Рокфеллера или еще… Прочих там Вандербильтов! То деньги эти… Ну да, заметны, но вовсе не так уж велики. А вот для прочих? Для прочих людей, подавляющего большинства в стране — просто невообразимая сумма. К примеру, хороший дом в центре Манхэттена, в Нью-Йорке, стоил около двух с половиной тысяч. Это Кид запомнил из рассказа приятеля Пауля про брата. Дом здесь — не дворец аристократа в Старой Европе, не доходный дом и не пятиэтажная ночлежка. Хорошая городская усадьба — примерно так.

Знал он из разговоров деда Карла и родственников, что их ферма, со всей землей, постройками и инвентарем, потянет в лучшем случае тысяч на десять.

«Может, чуть больше, но совсем на чуть!».

Средняя зарплата, опять же, около сорока-пятидесяти долларов в месяц. И это зарабатывает мужчина, глава семьи. Жена, как правило, не работает, занимается домом и хозяйством, если это не про фермеров. И вся эта, как правило, многодетная, семья живет именно на эти сорок, пятьдесят…

А здесь — двадцать пять тысяч долларов. Охренеть и не встать! Задумались и другие рейнджеры.

«Как бы чего не надумали, а?».

Кид уж было дернулся к кобуре с «рэмом»: так, на всякий пожарный, но сразу и притих…

«А ну как неправильно поймут? А ребята тут все резкие, далеко не простые!».

Исподволь Гюнтер принялся поглядывать на товарищей. Пауль смотрел на золото с любопытством, но не более того.

«Ну да, он из богатеньких!».

Задумчиво выглядел Пулавски. Спокойно себя вел Валентайн: посмотрел на ящики, хмыкнул чуть слышно и отвел взгляд. Йона как будто и не заинтересовался.

«Спокоен, как сто индейцев, блин!».

Криво улыбался Диллингс, наклонив голову набок, как будто прицеливался. А вот Тьерри… Шарль не отводил взгляда от золота и нервно кусал, кусал губы. Гюнтер опустил голову, поглядывая на француза из-под полей шляпы. Потом подумал и принялся раскуривать пахитоску, стараясь, впрочем, правую руку держать поближе к кобуре.

«А то… Как там было? «Мне очень жаль, Джо, что твоя гнедая сломала ногу. Но Боливар не вынесет двоих!».

Похоже, что-то понял и Марк. Он повернулся к дружку и ткнул того кулаком вбок, шепнул что-то на ухо.

— Да пошел ты к черту, Марк! — взбеленился «лягушатник», вскочил и отбежал к кустам, — Черт возьми, все эти горы, это золото… И вас всех тоже — черт возьми!

Потом Шарль повернулся к товарищу и заорал:

— Почему, мать его шлюха, кому-то все достается легко, вот просто — проще простого! А кто-то должен хлебать все это дерьмо всю свою жизнь? Сука, драным кобелем трахнутая в задницу…

Француз еще какое-то время орал, матерился на двух языках, размахивал руками, пинал кусты. Диллингс, подойдя к нему, что-то негромко говорил. Но Пулавски и Брюс ощутимо расслабились.

— Так-то оно лучше, — пробормотал десятник, — Пусть поорет. Проорется и успокоится.

Пулавски достал из кармана фляжку и пустил ее по кругу. Подумав, достал остатки и своего виски Гюнтер. Так они и выпили все, что было припасено у каждого.

Оставшийся «лут» уже разглядывали более спокойно и с любопытством. А ящички… Ящички Пулавски аккуратно закрыл и снова засунул в те же мешки. Для себя Гюнтер отметил карманные часы в серебряном корпусе и аккуратную, пусть и заметно потертую миниатюрную подзорную трубу.

«Потом, когда делить трофеи будем, надо за собой это застолбить. Часы подарю Генриху, а труба… Труба всегда пригодится, особенно в преддверии будущих событий!».

Оружие грабителей ему интересным не показалось. Там были «кольты»: «патерсон», все тот же «драгун», и один, поновее, кольт «Нэви». Двуствольный дробовик «Обри», как и у самого Кида, только стволами подлиннее, да вроде поначалу показавшийся интересным карабин Мейнарда.

«Ну его на хрен, эту «переломку»! Сколько этот шарнир проживет, кто скажет?».

А прочего интересного у грабителей и не было. Даже карманные деньги были именно что — карманные. Что еще? Какие-то сухари, вяленое мясо, табак…

«Босота, блин!».

Потом все дружно рубили жерди и ладили волокуши. У запасливого Валентайна нашлась веревка, которой и привязали тела к жердям.

— Йона! Ты покрутись вокруг нас, пока будем спускаться. Не хотелось бы нарваться на неприятности, когда дело почти сделано, — распорядился Пулавски.

Надо отдать должное десятнику: он и сам «впрягся», не включая «великого начальника».

«Хорошо то, что здесь все время вниз тащить. Куда хуже было бы — если наоборот!».

К счастью или к несчастью, но они теперь шли по другой тропе. Эта была куда удобнее, более пологой и натоптанной. А почему «к несчастью»? Да потому что эта удобная тропа была куда длиннее той «несуразности», по которой они карабкались сюда. И тропа длиннее, и солнце уже припекало весьма ощутимо.

«Уже конец сентября, а жарит… Х-м-м… Интересно, а почему я так оцениваю эту жару и злое солнце? Ведь моя нынешняя тушка к этому давно привычна. Или это все больше психологическое, и мне просто… х-м-м… Поныть охота? Нет, но и в самом деле: веревка впивается в грудь и плечо, волокуша периодически изрядно «подпинывает» в спину, солнце палит «как не в себя», а еще и эти… Вроде бы попахивать начинают, нет? Да ну, это уж точно — нет, не успели бы они уже завоняться. А вот то, что эти… к-х-м… «редиски» не мылись уже две недели — это точно! Поэтому от них и несет, как от матерых скунсов. Блин! Вот же… И отдохнуть толком не успею — в патруль скоро. Вот оно мне надо было — вот это вот все? Нет, так-то — да, надо. Вот же жизнь-жестянка, а? Прав Шарль: кому-то, сцука, от рождения все дается, а кому-то вот так и возись всю жизнь в дерьме, зарабатывая эти несчастные доллары. А сколько я заработаю? Ну-у-у… Долларов пятьсот, может быть чуточку побольше. А что — хорошие деньги здесь и сейчас. Но ведь все равно… Противно, мля!».

Как будто вторя его мыслям, откуда-то сзади Диллингс, пыхтя, пробурчал:

— И все же в словах Майера был определенный смысл: головами куда легче нести было бы…

Гюнтер с воодушевлением подхватил:

— А я о чем и говорил! Я же предлагал! Да и тащить бы их не пришлось: вниз, под горку-то, мы бы их быстро допинали.

И снова молчание стало ему ответом.

«Х-м-м… И что такого я сказал в этот раз? Чего это все молчат?».

Идущий с аналогичным грузом впереди Киршбаум головы повернуть не смог, но пробухтел:

— И все же… Кидди… ты чокнутый сукин сын. Это точно. И пойми правильно: я сейчас не хотел говорить ничего плохого про твою матушку… Царствия ей небесного, конечно же… Но тот удар по башке… Он не прошел для тебя бесследно. Как ты можешь так кощунствовать над мертвыми?

— Ой-ой-ой… — фыркнул Гюнтер, — Поверь, Пауль… Им самим уже на все плевать, их грязные душонки сейчас пытаются оправдаться перед ключником Петром. Х-м-м… Но вряд ли им что-то светит, в плане райских кущ.

— Им плевать, Майер… — пробухтел Пулавски, — А тебе самому как — плевать или нет? Хотя, о чем это я… А мне вот не плевать, да и вон… Брюсу — тоже не плевать. Даже нашему индейцу, думаю, не плевать.

— Да ладно, чего там… Мне тоже не плевать, если честно, — признался Кид, — просто тяжело тащить… Да и еще: согласен, Джо — если бы мы их пинали вниз, то они, головы эти, пришли бы в такое состояние, что ни хрена бы их никто не опознал. А за них нам денежки должны дать!

И снова пару секунд все переваривали «спич» Гюнтера, а потом расхохотался Шарль:

— Ты циничный сукин сын, Майер. Прямо самый хундистый из всех швайне хундов в округе. Но твой черный юмор мне нравится. И впрямь — смешно!

— Смешно им… — пропыхтел десятник, — Нашли над чем смеяться…

— Джо… Скажи мне честно: а тебя никогда не посещали мысли уйти в монастырь? Грехи замаливать, ну и там все прочее? — покачал головой Гюнтер, пытаясь поправить веревку, впившуюся в грудь, — А то иногда… Ты прямо вот как наш пастор…

— Просто есть определенные пределы, Майер, над чем смеяться возможно, а над чем — нет! — сердито бросил Пулавски.

— Как сказал один не самый глупый человек: смеясь, человечество расстается со своим прошлым. А другой сказал: смех продлевает жизнь… Х-м-м… Впрочем, последнее утверждение, учитывая ситуацию, как-то не к месту.

— Вот-вот! Помолчи, Майер, может, сойдешь за умного! — припечатал Джо.

— Вот уж что мне не грозит, мистер Пулавски, так это сойти за умного, — Кид даже постарался присесть, стараясь изобразить книксен, впрочем, оценивать было некому: все были заняты делом.

— Это — точно! — согласился десятник, под дружный смех остальных.

— Ну ладно, пофилософствовали и будет! — вмешался Валентайн, — Давай, Джо, подменю тебя.

Десятник скомандовал:

— Привал десять минут. Оправиться, покурить…

На протяжении всего пути так и повелось: отдохнувший около часа, менял одного из носильщиков. Когда очередь идти «влегкую» дошла до Гюнтера, Пулавски вдруг вспомнил:

— Майер! А что ты там бубнил, когда сидел за камнями? Опять что-то сочинял?

— Ну да! — признался Кид, — Там в вышине парил орел… Ну, может быть, и не орел, но кто-то похожий. Вот я и подумал…

— Напой, Гюнтер, развесели нас, — попросил Тьерри.

— Да песенка получается, в общем-то, не очень веселая… — пожал плечами парень, — и придумал я пока не очень много.

— Давай, Кид… Пой, что придумал! — кивнул Диллингс.

Хмыкнув, Гюнтер постарался вспомнить то, что пришло на ум:

Закончив петь, Кид замолчал, пожал плечами и виновато сказал:

— Ну вот, как-то так… Это пока все, что пришло в голову.

— Нет, Марк! — воскликнул француз, — Ты слышал, да? Этот парнишка лежал перед боем и сочинял песню. Перед боем, Марк! Он и правда безмозглый…

— Ну, был бы совсем безмозглым, то не сочинил бы такого! — буркнул блондин, — А ведь как верно все сочинил… И про муравьев на скалах, и про легкую гибель, и про проклятое золото.

— Песня, конечно, точная, но… Уж точно не веселая! — усмехнулся Валентайн, — А дальше будет, Гюнтер?

— Ну-у-у… Постараюсь, но здесь ведь как? Напало настроение, пришло что-то в голову, вот и результат.

— Да уж… А я бы послушал ее полностью! — признал десятник.

— Может быть, потом, позднее…

К поляне, на которой они оставили коней и Сэмюэла, они выбрались лишь к вечеру. Десятник принял правильное решение: в Лаудон отправиться утром. И действительно, вымотались все сильно.

— А почему в Лаудон, Сэмми? — тихонько спросил у «завхоза» Гюнтер.

Впрочем, Киршбаума это тоже интересовало.

— Так, а куда еще? — пожал плечами тот.

— Ну, я думал в Кристиансбург…

— Нет. Ограбление было в Лаудоне, там все началось. И именно там железнодорожники объявили о награде. Так что и золото, и грабителей нужно сдать именно туда.

— У-у-у… — протянул Пауль, — Так туда езды сколько?!

Сэм засмеялся:

— Да примерно столько же, сколько и в Кристиансбург. Мы же практически уехали за пределы своего округа, парни. Так что если в Кристиансбург и ближе, то совсем ненамного.

И еще четыре дня, казалось бы, неспешной дороги. А вот здесь уже и впрямь — от фургона Сэма начало изрядно пованивать. Рейнджеры старались лишний раз без причины в фургон не заглядывать, однако толстячок по-прежнему невозмутимо правил повозкой, попыхивая трубочкой.

«Лаудон, Лаудон… Я-то думал и впрямь — город, а здесь все та же деревня, что и у нас. Хотя округа заселена куда плотнее, стоит признать!».

Когда они подъезжали к цели своего вояжа, Пулавски строго-настрого предупредил особо ни с кем не разговаривать, а уж про грабителей и золото — вообще молчок!

— Сами представляете, что у нас в мешках. И желающих вдруг обогатиться везде хватает. К тому же после ограбления и объявления железнодорожниками о награде, сюда сбежалось все отребье не только из нашего штата, но и как бы не со всего Восточного побережья. Поэтому меньше разговариваем, больше крутим головой по сторонам! — инструктировал их десятник.

Однако Майер не заметил вокруг особого ажиотажа. Видимо, прошедшие три недели здорово проредили толпы охочих до наград искателей приключений. Так, особо не привлекая внимания, они и въехали в столицу округа городок Лисберг. Это тоже было для Гюнтера неожиданным:

«Вона чё! То есть, округ — Лаудон, а город — Лисберг. Напридумывают же…».

По распоряжению Пулавски Сэм направил фургон к местной мэрии:

— Подстрахуемся, возьмем с собой представителя местной власти. А то знаю я этих железнодорожников, так и норовят облапошить… — буркнул Джо.

«Ну да! Здесь еще что возможно: приходите завтра, сейчас старшего на месте нет. А золотишко и этих… Вон, положите в наш пакгауз, оттуда они никуда не денутся. А потом — оп-па! А где все? А что — все? Ничего и не было. И глаза такие — честные-честные!».

Десятник, зайдя в мэрию, отсутствовал минут десять, не более того. Однако почти сразу же началась изрядная суета: сначала из здания выскочил с заполошным видом местный «ковбой» и ускакал куда-то. Потом на крыльцо вышел Пулавски с парочкой колоритных персонажей: один был, что твой гном — низкий, широкий и оченно бородатый. Нос картошкой прямо говорил, что владелец не чужд регулярному поклонению Бахусу. Второй был… Этакий проглотивший лом английский джентльмен с невозмутимой миной на физиономии.

Рейнджеры стояли вокруг повозки, не спешиваясь и внимательно наблюдая за окрестностями. Глядя на суровые, но благородные морды товарищей, Гюнтер усмехнулся про себя:

«Прямо — великолепная семерка, блин! Только музыки Эннио Морриконе не хватает. Хотя нет… Антураж не тот! Все же городок по виду ближе к европейскому типу, нет здесь широкой и пыльной улицы с салуном, банком и борделем с девками!».

И Гюнтер принялся напевать про себя, вспоминая очередную, пришедшую на ум песню:

«Далека дорога твоя! Далека, дика и пустынна.

Эта даль и глушь не для слабых душ…

Далека дорога твоя!».

— Ты это, Майер… Перестань бубнить себе под нос! — прошипел Тьерри, — У меня уже начала складываться привычка: если ты бубнишь что-то себе под нос, значит, сейчас будет драка. А здесь тебе не безлюдные горы, здесь чаще всего, даже если ты победишь в перестрелке, то местный законник предложит тебе познакомиться с «деревянной вдовой».

Кид пожал плечами типа «Ты чего? И в мыслях не было!».

— Мистер Пулавски! — не выдержал Диллингс, — Не подскажите, а чего мы ждем? Наш товар свежее не станет, и приятнее пахнуть тоже не будет.

Десятник сплюнул в раздражении под ноги и пробубнил:

— Капитан Осбрук предложил нам с пяток местных рейнджеров в сопровождение. На всякий случай! И я согласился. Вот, ждем людей, пока подъедут…

Наконец, обещанная поддержка подъехала, и всадники редкой цепочкой потянулись к железнодорожному вокзалу, где и была контора местных «чугунщиков».

— Х-м-м… Парни! А что, вам и впрямь повезло найти тех злодеев, которые напали на поезд? — не выдержал один из приехавших, совсем молодой паренек.

— Кому везет, у того и петух снесет, — буркнул Шарль.

— Все вопросы — к нашему десятнику! — кивнул на Пулавски Диллингс.

— А вы сами откуда? Вижу, что не местные, — спросил другой милиционер.

— Кристиансбург, Монтгомери, — кратко ответил Гюнтер.

— Ага, соседи, значит…

Кид пожал плечами: понимай как хочешь.

— Это хорошо. Это, слава богу, говорит, что вся эта шваль, которая крутилась в последнее время и в Лисберге, и к округе, наконец-то схлынет! — покачал головой сопровождающий постарше, — Нам, местным, это прежде всего не по нраву. Нет, в ресторанах-то, пабах — выручки прибавилось, да и девкам простоя не было. Но нормальным людям…

«Да уж… Здесь я согласен: на кой хрен обычным обывателям вся эта «движуха». Горожанам лучше, когда без потрясений и новостей!».

У железнодорожной конторы уже начал скапливаться народ — откуда только и узнали? Но постепенно, потихоньку людей прибывало. Местные милиционеры все же были молодцы: выстроились пусть редкой, но цепочкой и отгородили своими лошадьми подход к крыльцу и фургону, остановившемуся возле него.

Представитель железной дороги был настоящий франт: отличная костюмная пара, серая в елочку; умело подобранный галстук, явно свежая сорочка. Котелок на голове и завитые усы завершали картину: важная «птиса». Пусть ростом и шириной плеч джентльмен похвастать не мог, но в целом — внушал, да. Сюда же подтянулись и несколько служащих в черных мундирах.

«Х-м-м… Вот это я понимаю: сразу видно — морды наглые, кулаки… х-м-м… тоже хорошие, увесистые, и плечи немалые. Крепенькие хлопцы. Охрана, стал-быть!».

— Майер, Киршбаум! Помогите Сэму разгрузить фургон! — распорядился Пулавски.

«А чё сразу — Майер? Чё сразу — Майер? Вон — Диллингс и француз стоят, в носу ковыряются. Почему не они?».

Подумать — подумал, но вслух говорить не стал. Под тент фургона лезть откровенно не хотелось. Там это… Как бы помягче сказать? В общем, «пахло» уже там. Сильно «пахло». Но — что делать?

Гюнтер переглянулся с Паулем, размотал с шеи изрядно грязный платок и попросил:

— Сэмми! У тебя виски еще остался? Дай, пожалуйста, будь другом…

Встряхнув платок, Кид обильно полил его виски и снова замотал. Только теперь уже по-другому: вокруг морды.

— Пауль! Советую сделать то же самое! — пробурчал он приятелю.

Сэмюель помог и здесь: оставив индейца сидеть на облучке, итальянец невозмутимо скользнул внутрь фургона и окликнул оттуда:

— Борт задний откиньте и приготовьтесь принимать…

В общем… Справились. И даже Киршбаум не взблевнул! Хотя, честно сказать, Кид был и сам недалек от этого.

«Слава тебе, господи… Ну и работенка!».

Теперь уже босс «железки», прижав носовой платок к лицу, ходил и рассматривал выложенные в рядок тела.

— Такер! — обратился он к одному из охранников, — Возьми коляску и поезжай в лазарет. Там раненый экспедитор находится. Бери его и шустро назад: пусть опознает мерзавцев…

После опознания бандитов привезенным экспедитором…

«Х-м-м… Интересно, как он их опознал? За прошедшие дни их вид существенно ухудшился. Да уж… Ухудшился — слабо сказано! Все же «путешествие» четверо суток по жаре под тентом фургона, для трупов не прошло бесследно. Ну и ладно: опознал и опознал. Баба с возу — кобыле легче!».

Охранники железной дороги сгрузили и увезли куда-то сии бренные останки. А Пулавски, с помощью Валентайна и Сэма, занес мешки с золотом в контору. Туда же проследовали и «гном» с «английским лордом», представители местной власти.

Ощутимо расслабившись, рейнджеры и местные милиционеры спешились, подведя лошадей к коновязи у входа в контору, и расположились рядышком. Сюда же начали подтягиваться и любопытные, судя по отсутствию возражений от лисбергских блюстителей порядка — люди им знакомые.

— Это надолго, парни, — пояснил старший милиционер, — пока ваши командиры вышибут из железнодорожников вознаграждение… Ну так расскажите нам, как это так вам свезло? Ведь тут у нас мелким гребнем все прошерстили, и наши охотники, и из прибывших.

Тьерри, который явно воспрял духом, приосанился:

— Для начала, джентльмены, неплохо бы промочить горло.

Кто-то из подошедших поближе кивнул, и тотчас же один из шнырявших здесь подростков куда-то шустро унесся.

— Сейчас Айзек принесет что-нибудь получше, чем местный ядреный самогон, что гонят фермеры из остатков кукурузы. А пока… Разрешите представиться: владелец и редактор местной газеты «Лисбергские вести» Томас Кленси, к вашим услугам.

По уважительным кивкам местных рейнджеров газетчик был мужчиной авторитетным. Да и вид его вполне внушал: одетый пусть и не с такой претензией, как железнодорожный начальник, но все же этот джентльмен явно старше сорока проблем со средствами не знал и одеваться умел. Когда буквально через несколько минут парнишка доставил то, что требовалось — бутылку недешевого бурбона, Кленси, не чинясь, раскупорил бутылку, отпил чисто символически пару глотков, обтер горлышко чистым носовым платком и пустил «тару» по кругу. Сначала приложились «удачливые охотники за головами» — немного, только чтобы смочить горло, потом с охотой приняли участие и местные милиционеры.

— Ну так что же вы скажите, парни? — вернулся к разговору газетчик, достав из кармана пиджака блокнот и карандаш.

Француз явно хотел лавров, и остальные не стали ему мешать:

— Начать с того, что наш десятник… Мы, сэр, входим в милицию округа Монтгомери. Так вот, наш десятник, Джозеф Пулавски — мужчина вдумчивый и с головой у него все в порядке. Когда у вас все это произошло, он не стал погонять лошадей и решил выждать. И правда — чего суетиться, если грабителей поймают, не успеем мы сюда приехать? А вот когда спустя десять дней таких известий не пришло, то он собрал нас и стали мы думать…

Покуривая пахитоску, Гюнтер усмехнулся про себя: очень уж Шарль сейчас был похож на сказителя, прямо вот ушел в себя, курлыкал, что тот глухарь, а жестикуляция его, и в повседневной-то жизни куда как богатая, сейчас стала прямо угрожающей. А ну как вспорхнет парень и улетит, оставив слушателей без завершения рассказа?

— Так вот, мы и решили: если уж ваши рейнджеры, знающие округу, как задний двор своей фермы, ничего не нашли, то нам сюда и соваться не стоит. Почесали мы затылки и Джо… Ну, десятник наш, сказал: а что, парни, если эти налетчики отошли чуть южнее, затихарились где-нибудь в пещерах и ждут, пока утихнет шумиха? Вот мы и решили осмотреться уже в наших горах. А следопыты, хочу я вам сказать, ребята, у нас — на зависть всем! Уж сколько мы беглых переловили — я даже так сразу и не скажу.

— А что, индеец тоже входит в ваш десяток? — удивился кто-то из местных.

— Йона-то? Нет, в патрульный десяток он не входит, сами понимаете. Но в горах он себя чувствует, как матерая пума, а уж следы читает — я так вашу газету не прочту, сэр.

Краем глаза Кид заметил, как оставшийся сидеть на облучке фургона индеец, чуть заметно усмехнулся и качнул головой: потешается, то есть.

— Вот мы его и нанимаем порой, как специалиста со стороны…

«Аутсорсинг, мать твою!», комментировал про себя Гюнтер.

Меж тем француз продолжал свою «сагу»:

— Четыре дня! Четыре долбанных дня, джентльмены, мы карабкались по горам, заглядывая в такие места, куда испокон веку не ступала нога человека…

«Пули свистели над головой, хозяйка!», продолжал «троллить» Плехов.

— Не поверите: вымотались все, как… Не знаю, как сказать цензурно. В общем, как мулы после пахоты! Уже начали и голоса раздаваться: чего, дескать, ищем, какого хрена и сами ноги бьем и лошадей мучим?

Отчетливо фыркнул Диллингс, Тьерри чуть смутился, но признал:

— Ну да, врать не буду, я и сам стал сомневаться в успехе. Но наш десятник настаивал, что нужно продолжать поиски. И вот…

Здесь рассказчик снова прервался, чтобы промочить рот. Остальные приняли участие, добив бутылку до донышка.

— И вот на четвертый день наши следопыты нашли следы. Свежие следы, джентльмены! Мы посовещались…

«Мы посовещались, и я решил, ага!».

Но нет, Шарль вел рассказ вполне правдиво.

— В общем, выбрали место засады… Правда, карабкаться нам пришлось на такую верхотуру, что не приведи, господь! Ну и дождались. Парни, думаю, не предполагали, что мы их там поджидаем…

— И что — вы вот просто взяли и перестреляли их, да? — раздался голос из толпы, которая уже плотно окружила рейнджеров.

— Ага… Да кого там! — с сарказмом сплюнул француз, — Эти парни оказались весьма непростым орешком: как начали пулять во все стороны, как мы еще живы остались — непонятно! Мне вон… Сами посмотрите, во что превратилась моя любимая шляпа!

И француз передал шляпу на рассмотрение слушателей.

«Х-м-м… А ведь он сейчас ведет очень неглупую игру. Молодец, «лягушатник»! То есть, он, всячески бахвалясь, тем не менее, расхваливает и грабителей, что понятно: победа над слабым врагом не дает славы. А вот если враг смел и умел, то — да, победа над таким — дело весьма достойное. Вполне могут быть вокруг нас и сообщники бандитов, так вот высокая оценка боевых качеств налетчиков вполне потрафит их друзьям. Ай да, Шарль! Ай да, сукин сын!».

— А что еще интересного произошло там, во время боя? — наседал газетчик, требуя подробностей.

— Что еще произошло? — почесал затылок француз, — Ага! Вон Пауля нашего подстрелили. Эй, Пауль, покажи свое плечо!

Киршбаум, несколько смущаясь, стянул рубаху с плеча, демонстрируя бинты.

«М-да… Были бы они окровавленные, было бы более фактурно. Но я же его уже дважды лечил, и бинты менялись при этом. Да и рубаху ему менять не стоило бы, пусть оставалась та: рваная и в пятнах крови. А еще… Еще голову кому-нибудь перевязать, не пожалев окропить повязку кровью. Эх, недодумали, что у нас интервью будут брать, подготовились бы! Хромает у нас маркетинг, как есть простодырые. А какой бы посыл был, а?! Кино и немцы. Трагический эпос, «Гильгамеш» отдыхает. Глядишь, и «Великолепная семерка» раньше бы появилась, пусть и на бумаге пока!».

— И что… Всех сразу там на месте и положили? — опять спросил кто-то.

— Да нет… Один, отстреливаясь, смог сбежать вниз. Мы погнались за ним, и наш лучший стрелок, малыш Майер, снял его из своего «шарпса», — ответил Тьерри.

«А вот это, мать твою, уже было лишним!», разозлился Гюнтер.

Но этот рассказ, слава богу, французу пришлось завершить, ибо на крыльцо вышли «высокие договаривающиеся стороны» и Пулавски, подняв над головой какую-то разноцветную бумажку, громко сказал:

— Все, парни, дело сделано. Я взял награду векселем Первого коммерческого банка, вексель именной, и никто его, кроме меня, не обналичит в Кристиансбурге.

«Х-м-м… И опять — молодцы, чё! Это он заявил во всеуслышание о том, что денег у нас по-прежнему нет. Чтобы не вздумал кто-нибудь помыслить: а не «обезжирить» ли удачливых охотников?».

С улыбкой Гюнтер увидел, как разочарование проступило на лице Диллингса, а Тьерри не удержался и завопил:

— Как векселем, Джо?! Каким еще, на хрен, векселем? А на что мы отметим завершения дела? А девки? У меня в кармане пять центов, кто мне даст за эти гроши? Кто бесплатно нальет честному рейнджеру, и где мы будем жрать, я тебя спрашиваю? Опять, что ли, хлебать похлебку, сваренную Сэмом на костре?

В толпе развеселились — слишком уж искренне прозвучали в голосе Шарля обида и возмущение.

— Ха-ха-ха! Да вот… Вот так десятник! Правильно сделал старший, денежки целее будут. Нет, ну надо же такое дело вспрыснуть, как без выпивки и девок?

Мнения разделились: те, кто был постарше, всецело одобряли действия Пулавски; люди помладше возражали, что хороший ночлег после недельных скитаний по горам, хреновой пищи, а также выпивка и общество «прелестниц», должны скрасить упорство и удачу охотников.

— Господа! — перекрикивая поднявшийся шум, обратился к начальству Кленси, — Господа! У меня здесь фотограф со своим аппаратом. Несколько снимков для нашей газеты! Вы не откажете?

Посторонние, обсуждая увиденное и услышанное, начали расходиться. Остались лишь самые любопытные да непосредственные участники событий. Несколько ошарашенно Гюнтер наблюдал, как фотограф сначала выбирал место для съемки, крутился, пытаясь понять, где нужное освещение и не будет ли мешать клонившее к западу солнце, потом долго устанавливал, с помощью все тех же мальчишек, свою «бандуру». Почему ошарашенно? Так не доводилось ему прежде видеть эту «шайтан»-машину, современный фотоаппарат.

«Это не фотоаппарат, мля! Это… Гиперболоид инженера Гарина, нах!».

Сначала зафиксировали для истории начальство. Таковым от рейнджеров стал, само собой, Пулавски и Брюс Валентайн — за фактурность морды, не иначе. Ну и за возраст! Чего этих щеглов молодых ставить в компанию с местной властью и железнодорожным начальством?

Потом сфотографировались уже все рейнджеры с начальством, потом — только рейнджеры. Йона сначала заупрямился, не хотел фотографироваться, но все же сдался под напором газетчика.

— Йона, ты чего — боишься фотографироваться, да? Полагаешь, что перенос твоего изображения на фото как-то повредит твоей душе? — спросил Майер.

Индеец посмотрел на Кида, как на дурачка, фыркнул, но ответил:

— Майер! Ты полагаешь, что все индейцы — дикари, да? Х-х-а! Известно ли тебе, глупый мальчишка, что к западу от Миссисипи, на индейских территориях есть школы, есть мэрии и даже парламенты? И даже телеграф есть. А в индейской Академии на севере Техаса детей учат рисовать картины и играть на музыкальных инструментах.

Кид стушевался.

«Нет, я что-то такое слышал. Или читал раньше? Нет, не помню. Но он же, Йона, то есть, с семьей живут здесь, а не на тех просвещённых территориях. Хрен его знает, чему они молятся и чем живут!».

Индеец внимательно оценил реакцию парня, кивнул и, огладив лицо ладонями, нараспев произнес:

— Я попрошу Великого Маниту, чтобы он смилостивился над тобой и дал тебе хоть немного ума, молодой Майер!

Под дружный хохот товарищей Гюнтер в сердцах сплюнул:

«Вот еще… Троллить он меня вздумал. И кто из нас дикарь, получается?».

Пулавски успокоил Диллингса и Тьерри, до сих пор пыхтящего раздраженно:

— Я взял на каждого по семьдесят долларов наличными на расходы. Но! Нам предстоит кое-что купить, так что не рассчитывайте просадить все эти деньги за один вечер.

Парня явно воспряли, и Диллингс даже заверил десятника:

— Джо, поверь мне — просадить семьдесят долларов за один вечер неподъемно даже для нас с Шарлем.

После этого десятник отошел в сторону с местным капитаном и старшим из лисбергских милиционеров. Пользуясь случаем, Гюнтер обратился в Кленси и фотографу:

— А что, джентльмены, как бы нам получить свою порцию всех этих фотографий? — на что получил горячую поддержку товарищей — возможность получить снимки на память в данное время была весьма редка.

Редактор газеты переглянулся со своим подчиненным и согласился:

— Только необходимо будет оплатить работу и требуемые реактивы.

— Позвольте, позвольте! — возмутился Майер, — Я все понимаю, уважаемые, но… Дело это не рядовое, согласитесь? То есть, эксклюзивное право на эти фотодокументы будет за вами, не так ли? Здесь мы ничего против не имеем, однако хотели бы получить эти фотокарточки бесплатно. Вы все равно свое возьмете, перепродав их после публикации в вашей газете газетам штата, а то и в Вашингтон и Нью-Йорк. Ведь мы могли вообще запродать вам и сведения о перестрелке, и саму возможность фотографировать нас задорого. Так чего же вы?

Кленси речь Майера явно не понравилась, но вот рейнджеры загомонили согласно: действительно, могли бы и попросить мзду, а так все бесплатно, и с них же пытаются денежки стрясти.

— Хорошо, хорошо, джентльмены! — был вынужден согласиться «акула пера», — Согласен! Только в этом случае мы торопиться не будем, а вышлем вам снимки чуть позже, по почте. А вас, молодой человек, я хочу спросить: вы точно немец? Не было ли у вас в роду иудеев?

Под смех «охотников» ситуация разрешилась. К этому времени освободился и Пулавски:

— Все! Я решил не ехать на ночь глядя назад. Переночуем здесь, в отеле, а завтра поутру двинем домой. И не разбредаемся, в отеле еще поговорим.

«Ну, на ночь глядя — это Джо, конечно, махнул. Но дело, действительно, к вечеру, и сколько бы успели проехать, прежде чем встали на ночлег? Миль десять или пятнадцать? Да не более того. Хрен его знает, какие здесь людишки еще бродят, а ну как решат все же потрогать нас за мягкое?».

Однако в знакомом для Пулавски отеле их ждали не самые утешительные известия: свободных номеров почти не было. Один, где могли разместиться трое; еще один — на двоих, максимум и, как сказал хозяин: «Люкс!». Кид пихнул вбок Киршбаума, подмигнул тому и заявил:

— Берем «люкс»!

Отмахиваясь от подначек товарищей, Гюнтер с Паулем поднялись на второй этаж.

— М-да уж… Это — «люкс»? — опешил более опытный приятель, — Сколько с папашей ездили, где только не бывали… Это даже на простой номер не тянет! «Люкс», «люкс»!

«Ну что сказать… Пауль прав: на «люкс» комната и впрямь не тянет. Простая совсем комнатушка. Ну да, два окна… А куда? Ага… Во двор. Писец, вот где люкс-то! Все как обычно — одна деревянная, пусть и широкая кровать, круглый стол в центре, платяной шкаф. И что здесь люксового? Разве что вон тот комод и трюмо у стены. Или вот эта кушетка? Или это софа? У Корнелии, в «домике Бружеса», было куда как авантажнее. Это какие же другие номера, если это — «люкс»?».

В приоткрытую дверь заглянул хозяин гостиницы:

— Вот видите, молодые люди, какой комфорт!

Но поперхнулся хвалебной речью, наткнувшись на тяжелый взгляд Киршбаума.

— Чистенько же… Мебель, сами видите, как не в каждой гостинице в большом городе, — все же продолжил юлить «отельер», — Белье чистое, глаженное, почти новое…

— А кормят у тебя в заведении так же, какой у тебя «люкс»? — насупившись, спросил Пауль.

— Ну что вы, джентльмены, ну что вы?! Кормежка у меня одна из лучших в городе, это все признают! — хлопая глазами, забормотал владелец «пяти звезд Мишлен».

— Представь, Пауль, как кормят в других заведениях этого городишки? — хмыкнул Кид.

И под протяжное «Да-а-а… уж!» Киршбаума, хозяин гостиницы испарился. Однако с лестницы послышался голос Пулавски:

— Хозяин! Через полчаса накрой стол на семерых, там внизу, в зале.

Раздался невнятный бубнеж, на что десятник негромко рыкнул:

— Мяса! Горячего и побольше. Да чего это я? Я, что ли, тебя учить должен? Что? Спиртное? Нет, пока ограничимся пивом, дела еще есть.

После этого, отодвинув в сторону стоявших посреди комнаты Кида и Пауля, Джо устало сел на стул.

— Ну, хоть этот номер более или менее, — покачал головой Пулавски, — Как-то раньше мне в этом отеле больше нравилось. Значит, здесь и поговорим. Кид! Крикни там наших, пусть сюда идут!

Пока рейнджеры рассаживались вокруг стола, Гюнтер негромко спросил Сэма:

— А Йона куда пропал?

— Он сказал, что на выезде из города будет нас ждать. Где-нибудь в лесу заночует.

«Ага. Это как раз и понятно: сомневаюсь, чтобы индейца заселили в отель. Ситуация не из рядовых! Даже негра можно представить в отеле, если, к примеру, слуга у белого хозяина. А вот индейца… Х-м-м… Шалишь! Где-то в реальности читал, что даже в конце двадцатого века человека, имеющего в предках негров, мексиканцев, индейцев за белого не считали. Одна восьмая часть другой, кроме белой крови, есть? Значит, цветной! Вот такая она, американская демократия. И толерантность в придачу!».

— Значит, так, парни… Дело почти сделано! — начал было десятник.

— Извини, Джо… А почему — почти сделано? — удивился Пауль.

— Потому что сделанным оно будет считаться, когда вы с денежками вернетесь домой! — отрезал Пулавски, — А пока…

— Не говори «Хоп!», пока не перепрыгнешь! — вылез Кид.

— Да, примерно так, Майер. Но хватит меня перебивать, сопляки! Так вот… Дело почти сделано, но нам нужно подумать вот о чем… Фургон нужно менять. А это, сами понимаете, деньги! Кроме того, надо прикупить припасов, все же дня четыре домой добираться будем. И еще… Я подрядил местных милиционеров, чтобы они сегодня в салуне, внизу посидели, а завтра нас на полдня пути проводили. По пятерке каждому обещано! Так что следует скинуться, джентльмены.

— А на кой хрен менять фургон? — удивился Тьерри, — Чем наш фургон плох?

Сэм фыркнул и покачал головой:

— Джо! Давай оставим фургон старый, но на весь обратный путь посадим туда этого наглого и безголового француза. Пусть понюхает, чем там сейчас пахнет. Дурья твоя башка! Ведь все наши припасы за полдня провоняются, как ты сам это есть будешь?

— Ладно, ладно… Не подумал. Но можно же просто его помыть? — попытался съехать Шарль.

— Ты будешь мыть? — ощерился Сэм.

— А зачем местных подряжать? — теперь уже спросил Диллингс, — Да еще и по пятерке платить?

— Дураков везде хватает, — парировал десятник, — И даже здесь, за этим столом — тоже! Наверняка найдется тот, кто либо не поверил, что я взял вексель, либо тот, кто этого не услышал. Хотелось бы без стрельбы вернуться домой.

Рейнджеры помолчали, признавая доводы начальника вполне весомыми.

— Так что по тридцать долларов с каждого, парни! — подвел итог Джо.

Марк и Шарль кисло переглянулись, но были вынуждены согласиться с остальными. Пулавски отсчитал каждому по сорок долларов…

«Бумажками», что характерно! И здесь продумал, хитрый дядя: на кой хрен смущать кого-то блеском золота?».

За столом в зале сам десятник, Сэм и Брюс насыщались довольно споро: им еще нужно было прикупить фургон, а лучше — поменять старый с доплатой, запастись провизией.

— Надеюсь на ваше благоразумие, парни! — уходя, предупредил Джо, — Если что — вон местные рейнджеры сидят, которые у нас на договоре.

В углу и впрямь сидели те пятеро парней, что были с «охотниками» с самого начала. Сидели, негромко переговаривались, потягивали пивко, поглядывали по сторонам. В зале таверны народа хватало, и нет-нет да перехватывали Гюнтер с товарищами любопытные взгляды.

Когда за старшими товарищами закрылись двери салуна, Тьерри, воспрянув, потер руки:

— Ну что, парни? Хватит тянуть эту кислую немецкую гадость. Закажем-ка лучше доброго виски!

— Никакая это не гадость! Вполне нормальное пиво! — возразил Кид, но Диллингсом и французом услышан не был.

— Эй, хозяин! Что у тебя есть из виски, только чтобы получше? — заорал Шарль.

«М-да… Вечер перестает быть томным. Как бы мне незаметно улизнуть в номер, да еще и Пауля с собой утащить?».

Но — видно не судьба, а после второго «шота» Гюнтер и сам расслабился:

«Посидим немного. И впрямь — что здесь может случиться, прямо в центре города, да еще и под охраной пятерых местных рейнджеров? Допьем бутылочку и тогда — в люлю!».

Но безголовый Тьерри после первой бутылки, сразу же заказал еще одну.

«Нет, ну хороший же виски. И не пьяные мы, так только — чуток повеселели. Ладно… Еще пару «шотов»!».

Однако Марк вспомнил:

— Кидди… А ну-ка, напой мне ту… Помнишь: «Какая жажда!»

И Майер, ощущая себя вполне трезвым, только чуточку на кураже, затянул:

— Вас воллен зи тринкен сибен Таге ланг?

Вас волен зи тринкен, со айн Дурст!

И с удовольствием услышал, как приятели, даже гадкий «лягушатник» Шарль, подхватили:

— Ес вирд генуг фюр алле зайн!

Вир тринкен цузамен ролт дас Фас маль райн!

Вир тринкен цузамен, нихт аляйн!

Потом они проорали эту песню еще раз — на бис! А потом — еще, для лучшего усвоения слушателями.

— Та-а-а-к… — оглядел стол француз, — Хозяин! Я чего-то не пойму, у тебя виски кончилось, что ли? Нет? Так тогда какого хрена у нас на столе ничего нет?

Дождавшись заказанного, Тьерри придержал руку Марка, который уже собирался разливать:

— А теперь, Майер, давай ту… Ну, новую, итальянскую. Хоть и не люблю я макаронников, но песня у тебя получилась отличная!

«Ви хочете песен? Их есть у меня!».

— Уна маттина ми сон звельято…

Здесь уже парни влились почти сразу, так и орали всё, что пелось рефреном:

— О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао…

После песни, пока Гюнтер пытался прикурить пахитоску, Шарль, стукая кулаком по столу, доказывал кому-то, что это именно он, Гюнтер Майер, сочиняет такие славные песни.

Однако что-то заставило Шарля замолчать. Подняв голову, чуть прищурившись, Кид увидел, как над их столом склонилась очень немаленькая фигура и чей-то хрипловато-бархатистый голос промурлыкал:

— А что это такие славные парни сидят одни, без красивых девочек?

В голове почему-то появилась фраза из какого-то старого фильма: «И хде это ты, Устин Акимыч, так нализалси?». Гюнтер про себя ответил: «И вовсе не нализался! Подумаешь, две по шестьсот на четверых, да под хорошую закуску!».

Однако, то ли тело это еще не было привычным к таким дозам, то ли еще по какой-то причине, но Плехов чувствовал, что повело, повело его. Причем — изрядно повело!

«Мать вашу! Диллингс этот с французом. На кой было столько пить, ведь предупреждал же десятник… Да и самим нужно башку на голове иметь!».

Собрав волю в кулак, Гюнтер помял себе брюхо, пытаясь хоть сколько-то нейтрализовать выпитое, потом обеими руками потер виски. В голове как будто прояснилось, но не сильно. Прищурившись сначала обоими глазами, а потом — для верности — прикрыв один глаз, он попытался рассмотреть, кого это принесло к их столу. Судя по тому, что их охранники беспокойства не выказывали, то подошедший был не из опасных.

«Здесь еще, в этом зале, освещение хреновое. Лампы керосиновые вроде в наличие, но маловато их, не справляются они с наступающей темнотой!».

Наконец, он разглядел даму. Да, даму, это была именно женщина, но таких статей, что в полумраке вполне сошла бы за мужика.

«То ли фрекен Бок, то ли Домомучительница, то ли госпожа Белладонна. М-да уж… Если «красивые девочки» ей под стать, то — ну их на хрен!».

Однако Тьерри уже вовсю вел переговоры, под девизом: «Канэчна, хачу!».

— Это что же мы, кота в мешке покупаем, что ли? — прорезался голос у Гюнтера.

— Какого кота, Майер? — усмехнулся Марк, — Вообще-то, речь идет о девках, если ты не понял.

— Да все я понял! — отмахнулся Кид от товарища, — Просто не пойму… А посмотреть товар можно? Так сказать, покажите всех. Настоящие джентльмены всегда должны иметь право выбора, а то подсунут невесть что… Как бы потом стыдно не было!

Приятели заржали, и Диллингс признал:

— А парень-то прав. Долли! А где твои цыпочки? Ну-ка, представь их нам.

Женщина возмутилась:

— И как, по-вашему, я должна это сделать? Вывести их вот сюда в зал?

— А почему бы и нет? — захохотал Шарль, — Устроим просмотр как племенных лошадок. Может быть, ты, Долли, как тот цыган, решила подсунуть нам явную заваль!

Женщина решила было возмутиться, но Гюнтер предложил:

— Думаю, нам всем стоит выйти на задний двор таверны. Свежим воздухом подышим, там и посмотрим, что за красотки обитают в Лисберге.

Покусав губы в раздумье, женщина-гора согласилась:

— Ладно, черт с вами. Встретимся через пятнадцать минут во дворе.

Хохоча и обсуждая предстоящий аукцион, парни потянулись на выход. Хозяин постоялого двора и таверны, посмеиваясь, пропустил их через кухню. Попытка части посетителей проследовать за ними, была пресечена как самим владельцем, так и местными рейнджерами. Гюнтер постарался сбить волну недовольства остающихся без зрелища, громко спросив:

— А вы тоже будете участвовать в отборе? Х-м-м… Джентльмены, в этом деле нам советчики не нужны, сами справимся. А вот желающие смогут потом подобрать то, что останется после бравых парней из Кристиансбурга. Кто успел, тот и съел, уважаемые!

«Х-м-м… Успокоил, называется. Что-то больше похоже, что я нарываюсь!».

Вне стен здания было еще вполне светло, чтобы не пришлось пользоваться лампами или выбирать товар на ощупь. Развеселившись предстоящим мероприятием, толкаясь и подначивая друг друга, охотники столпились на заднем крыльце, глядя, как Долли выводит из-за угла своих «цыпочек». Их было девять, если не считать саму «фрекен Бок».

«Нет, ну здесь даже не смешно: такую гром-бабу можно… к-х-м-м… только в голодный год и за мешок пельменей. И внешностью она… м-да… и габаритами очень уж богата!»

Однако и среди прочих «бабочек» выбор был, прямо скажем… Были они большей частью явно за тридцать, ну и «общая потертость» такой жизнью, что называется — налицо! Охотники с усмешками принялись разглядывать «товар». Шарль оказался быстрее других:

— А мне вот эту… — начал было он.

— Погоди, француз, — чуть покачнувшись, пробормотал Гюнтер.

— Чего — погоди? Я уже выбрал, а ты промедлил, так что…

— А я тебя лечить после этого не буду, понял? — хмыкнул Кид.

— Чего-о-о… — протянул Тьерри, пока не понимая.

Диллингс оказался более сообразительным:

— Стой, Шарль! Кид прав, пусть он сначала осмотрит девок. Сам знаешь, у него эти… Как их там? Способности, вот!

Намеревавшаяся вдруг возмутиться Долли, закрыла рот и с любопытством спросила:

— А ты что же — доктор, что ли?

— Нет! — помотал головой Гюнтер, — Но кое-что могу. Точнее, могу видеть разные болячки и даже некоторые — лечить!

— Надеюсь, ты не собираешься раздевать моих девочек: здесь и сейчас, как это делают доктора при осмотре? — усмехнулась «мамка».

— Мне это не нужно. Я смогу увидеть и через одежду, — отмахнулся парень.

Француз, наконец понявший, что к чему, фыркнув, пояснил:

— Он у нас как индейский шаман. Видит раны и болезни, может их лечить. Думаю, с нечистой силой знается, вот откуда у него это…

— Ты помолчал бы, клоун, — с недовольством протянул Гюнтер, — А то наколдую тебе мужскую слабость за твой несдержанный язык.

Марк одернул приятеля, который порывался заорать:

— Шарль! Я согласен с Кидом, ты порой бываешь до одури навязчивым. Помолчи сейчас…

«Да, да… «Фима! Закрой свой рот с той стороны и дай доктору спокойно сделать себе мнение!».

Кид прошел вдоль ряда девок. Некоторые из них были абсолютно флегматичны, но были и те, кто принялся откровенно заигрывать, стреляя глазками и улыбаясь, а то и приподнимая юбки.

«Так себе товар. У Анны в Ноксвилле девчонки были куда лучше!».

Сравнивать их… Ну, это как сравнивать элитных «экскортниц» с пусть не вокзальными, но явно провинциальными путанками. Пусть и одеты девки были ярко, с претензией, но — «трубы пониже и дым пожиже!».

— Так… Вот эти фемины могут быть свободны! — указал Гюнтер на троих из «обслуживающего персонала».

«А вот жаль, жаль, что эта вот, крайняя, да… Шарль ее же и пытался выбрать. Не судьба, французик, не судьба!».

Девчонка была явно помоложе прочих, посвежее, да и на мордашку и фигуру выделялась в лучшую сторону.

— Кид! А ты уверен… — начал было Шарль, но Гюнтер отмахнулся от приятеля:

— Дело твое, «лягушатник». Вам, французам, привычно наматывать себе на стручок, да? Недаром же триппер называют «французским насморком».

Увидев, что парни решения не поменяют, «бандерша» с нескрываемым неудовольствием на лице кивнула, и троица отбракованным Гюнтером девок отошли в сторону. Шлюхи тоже не скрывали своего «фи!».

— Так… Вот из оставшихся можете выбирать! — сам Кид отошел в сторону.

Свежий ли воздух тому виной, проведенные ли «процедуры» по отрезвлению самого себя помогли, но сейчас Гюнтер чувствовал себя вполне сносно, разве что хмель некоторый в теле чувствовался, движения были не совсем четкими, разболтанными. Уж стрелять на спор сейчас точно не стоило бы!

И с отрезвлением пришло понимание, что лишнее — вот это все. Не нужно бы… Но! Процесс пошел, и остановить его было не то, что невозможно… Но парни не поймут точно. И подколок потом — не оберешься. Да и подвергаться насмешкам девок тоже не хотелось.

«Здесь как в той поговорке: «Назвался груздем — полезай в короб!». А так — да, придурок полный. У меня Рыжая сто очков всем этим… красоткам даст как по внешности, так и по отношению к процессу!».

Долли незаметно приблизилась к нему и спросила:

— Ты и впрямь умеешь лечить, или это какой-то дурной спектакль? Что-то не верится мне… Сколько я таких «фармазонов» повидала.

Вздохнув, ибо сейчас уже ничего не хотелось, ни девок этих, не убеждать в чем-то «мамку», Кид спросил:

— Ты мадам Корнелию знаешь? Из Ноксвилла? «Домик Бружеса», может, слышала?

Гром-баба подумала, кивнула:

— Лично не знаю, но слышала.

— Ну так вот… Я ее девочек лечил пару месяцев назад. Захочешь, можешь связаться с ней. Она, опять же — если захочет — подтвердит. А еще я им амулеты делал…

— Какие амулеты? — «подобралась» неглупая тетка.

— Чтобы не заразиться дурной болезнью и не понести. Но, имей в виду, двадцать пять долларов за один амулет. И я не торгуюсь! На три, а то и четыре месяца можно быть спокойной. Потом их подзаряжать придется.

— Ты сейчас не шутишь, мальчик? — пронзительно уставилась на него Долли.

— Да надо оно мне? — пожал плечами Кид, — Я же тебе ничего не впариваю. Просто сказал и все.

— Так-так-так… — прищурилась бандерша, — А уезжаете вы завтра, так?

— Угу…

— А вот… В Кристиансбурге как можно тебя найти?

— Ну-у-у… Можно. Только не вздумай на ферму к моим родичам заявиться, мне дед шкуру с задницы снимет.

Женщина засмеялась:

— Да и я подумала: что-то уж больно молод рейнджер.

— Дашь телеграмму загодя… Меня зовут Гюнтер Майер, а деда моего — Карл Майер. Так и пиши: на ферму Карла Майера, для Гюнтера Майера. За день-два мне ее доставят. Встретиться можно в самом Кристиансбурге. Где там остановиться, то твоя забота.

— А ты и впрямь лечишь? — раздумывала Долли.

— И правда — лечу! Только это не быстро, не так, как ты возможно подумала: поводил руками, пошептал всякую глупость — оп! И все готово. Я не волшебник, потому может понадобиться и две недели, и три. А то и месяц!

— А это сколько стоит? И все ли ты лечишь? — наседала на него тетка.

— Нет, я не за все берусь. Сначала смотрю — смогу ли я помочь, и лишь потом… Два доллара за сеанс… — Гюнтер засмеялся, — Я прямо как доктор, те тоже два доллара за визит берут. Ну, можно посчитать… Обычное лечение… Да вот — как твоих девок! Это две, может быть три недели. Мне такое уже приходилось лечить в заведении Корнелии. Дважды в неделю сеансы. То есть, четыре доллара в неделю. Считай сама, мне лень!

— Ага… — ушла в раздумья женщина.

«Вообще-то, здесь и сейчас проститутки — одна из самых доходных профессий. До двухсот долларов в месяц, между прочим! И далеко не все из шлюх спиваются и заканчивают свою жизнь под забором. Приходилось мне читать, как эти «дамы» становились очень даже богатыми. А некоторые — вообще уважаемыми людьми. Меценатами, покровительницами учебных заведений, больниц и прочих общественно-необходимых институтов. Даже почетными гражданами ряда городов становились, памятники им ставили!».

По некоторым данным, та же «Каламити Джейн», или «Бедовая Джейн», как неправильно переводят…

«Мне больше нравится: «Катастрофа Джейн». Да-да, та самая якобы подруга Билла Хикока. Хотя… Здесь спорно, была ли она его подружкой!».

По некоторым данным, Джейн была именно проституткой, а вовсе не ганфайтером, следопытом и охотником. Стрелять умела, здесь не отнять, но — время и окружающая среда буквально вынуждали дружить с оружием.

«… а Кольт сделал их равными!».

— А может быть, ты… Ну, останешься здесь у нас на месячишко? А? Как тебе мое предложение, Гюнтер? — хитро улыбнулась Долли.

Майер скептически осмотрел «мамашу».

«Нет, я был не прав. Точнее, не совсем прав: все-таки в голодный год… Здоровенная она — это да, ну и черты лица — как топором вырублены, больше для мужчины подходят. Но одета опрятно, даже с некоторой претензией. Пахнет от нее, кстати, чистым телом и немного цветочной водой. Но все равно…».

Непроизвольно Кида передернуло, и по спине роем вниз ринулись мурашки.

«Упаси бог так оголодать!».

Поняв по-своему его раздумья, женщина усмехнулась и, кивнув на здание постоялого двора, пояснила:

— Здесь половина всего — моя доля. Поживешь, девок моих полечишь. Заплачу, как сговоримся.

— Нет, Долли, — и постарался вид сделать, как будто расстроен: чтобы не обидеть — предложение твое очень заманчиво, но я все-таки рейнджер округа, и нам в следующем месяце в патруль ехать. Так что… Через месяц-полтора приезжай сама или отправляй своих девок к нам. Если надумаешь, конечно!

Пока Гюнтер беседовал с хозяйкой борделя, Тьерри с Диллингсом уже окончательно определились и, подхватив своих «избранниц» за талии и ниже, поволокли их в здание. «Шутник» заорал:

— Майер! Мое почтение твоей смелости. Вижу, ты свой выбор уже сделал… Ха-ха-ха!

Марк хоть и посмеивался тоже, но совсем негромко, чуть удивленно поглядывая на Кида.

— Топай, топай! Не сотрись только полностью, «лягушатник», — напутствовал товарищей Гюнтер, — И не вздумай заснуть через час-полтора, не опозорь рейнджеров округа Монтгомери!

Киршбаум стоял рядом с девками и косился на приятеля с явным неудовольствием:

— Ты чего встал-то, Кидди, как тупой мул перед вязанкой сена. Давай уже — выбирай да пошли. Люди веселятся, а ты все разговоры разговариваешь. Или ты и впрямь…

Пауль с недоверием оглядел Долли:

— Да ну… Быть того не может!

Но в отличие от Тьерри, воспитан Киршбаум был куда лучше, а потому, чуть приподняв шляпу, вежливо соврал:

— Мое почтение, мэм. При всех ваших внешних достоинствах… Вы, конечно, дама выдающихся статей, но…

«Мамка» расхохоталась:

— Здесь ты прав, красавчик. Хоть вы оба и очень даже смазливые, но мне, решись я на кое-что, потребовался бы мужчина куда поздоровее вас обоих. Ну что, я вижу, вы тоже определились?

Из оставшихся четверых женщин, двоих можно было отнести к категории: «А есть ли еще виски в этом заведении?». Еще одна была…

«Х-м-м… А сколько ей лет, мать вашу? Какая-то мелкая, худая… Нет, так-то здесь обвинений в педофилии ждать не приходится, но все-таки… А вот та, которую Пауль приобнял — вполне. Правда, этакая пышечка, но Киршбауму — как раз по душе, в его вкусе девка!».

Выбора как раз-таки и не было.

— Ладно! Эй, цыпочка, пойдешь с нами? — с некоторой долей жалости обратился он в девчонке, — Хотя… Стоп! Стоп, мать твою… Киршбаум! Это и к тебе относится.

Повернувшись к бандерше, Кид спросил:

— Вот еще что, Долли… Где вы моетесь? Мы в горах пробыли больше недели. От нас сейчас козлами горными прет. Надо бы обмыться, да и исподнее чтобы кто-то постирал, а к утру и погладил.

Женщина засмеялась, махнула рукой в сторону:

— Вон мыльня, только сегодня ее никто не топил, холодно там. Да и воды горячей тоже нет. А белье оставляйте, я дам распоряжение — его постирают, а после — поглядят.

— Ну, пару ведер горячей воды и с кухни можно взять, не так ли? Вот и хорошо! Киршбаум вперед, мыться, — скомандовал Гюнтер.

Пауль с сомнением протянул:

— А стоит ли, Кидди? Вон парни пошли так и ничего. Да и воды же нет…

— Парни пусть хоть в хлеву со свиньями трахаются. А мы с тобой, дружище, джентльмены, должны блюсти себя. Это в горах можно не мыться, ибо — в походе. А приехал в общество — будь добр соответствовать!

Киршбаум с досадой согласился, дескать, да, мы джентльмены. Но вид его при этом был… Согласный немного побыть НЕ джентльменом.

Выбранные же ими жрицы любви и притащили два ведра горячей воды. Мыться пришлось впопыхах и в потемках, но — хоть что-то!

— Так! А вы это куда собрались, а? — рявкнул Гюнтер на путанок, которые собрались смыться под шумок, — После нас помоетесь, ясно? И это не обсуждается. Мало ли с кем вы здесь до нас… кувыркались.

— Вообще-то, мы после каждого клиента моемся! — обиженно поджала губки «пышка».

— Это вы там моетесь! — указал пальцем в сторону юбки Кид, — А вот все остальное? Раз в неделю? Это неприемлемо! Я хочу, чтобы от моей дамы пахло приятно. Вонять мы и сами сможем, не так ли, Пауль?

Оставив нижнее белье в мыльне, натянув штаны и куртки, парни отправились в отведенный им номер.

— Чего-то ты сегодня развоевался, Гюнтер, — посмеиваясь, сказал Киршбаум.

— Да как-то не к сердцу мне все это, Пауль, — покачал головой Кид и, видя непонимание приятеля, пояснил:

— Не могу понять, на кой хрен мы на все это повелись? Пили много — зачем? Девки эти — зачем? Ведь у тебя в усадьбе есть рабыни, куда симпатичнее и стройнее. А мы… Ай да что там говорить-то?

Махнув рукой, Майер завалился на тахту.

— И вот еще что… Если уж придется нам греховодить в одном номере…

— Моя кровать! — заорал Пауль и прыжком завалился на «ложе любви».

— Тьфу ты… Ты хоть сапоги сними, джентльмен, мать твою… Тогда… Тогда… Если ты такой хитрый, поганец Киршбаум, давай тянуть спички.

— Какие спички? — не понял приятель, — Зачем их тянуть?

— Жребий бросим, недотепа. Кому какая девка…

— Постой! Мы же выбрали: я ту, что справная, ты… Ты же сам выбрал эту замухрышку! — возмутился друг.

— Вот так ты, да? Это по-дружески, хочешь сказать? Совесть у тебя есть, Пауль Киршбаум, или она у тебя вся в член ушла? И вообще… Кто нам помешает поменяться ими потом, в течение ночи?

— Да? — задумался приятель, — Ну, в общем-то… Так-то оно — так. Но…

— Что — но? Что — но? Поменяемся, и всего делов! Начнешь с одной, потом — с другой. Интересно же — новые ощущения, другое тело. Сам подумай, дружище. А то и… Помнишь, я тебе говорил, что можно сразу вдвоем?

Приятель замер ошарашенно, потом горячо закивал:

— Точно, Кид! Как я забыл, а? Вот же ты молодец! Только это… У меня так никогда не было. Ты, если что, подсказывай… Ну, как там и что…

— А то! Конечно, подскажу. Я же не ты, засранец! — наставил палец на друга Гюнтер.

— О чем ты опять? Снова о рабынях? Вот же ты злопамятный какой, что твой жид. Я же сказал, что как только приедем…

— Все-все-все, я понял! Ну, что — давай тянуть спички? — и Кид потряс коробком, — Смотри сам: две спички, одна длинная, другая — короткая. Короткая — это мелкая девка, длинная — та, что пышечка. Тяни!

Пару секунд Киршбаум гипнотизировал спичечные головки, торчавшие из пальцев Гюнтера, прикусив от старания угадать губу, но потом решился:

— Блин! Короткая! — с досадой Пауль швырнул обломок спички на пол.

— Не расстраивайся, дружище, это только на первую часть ночи. Я же сказал — потом поменяемся, — пожал плечами Кид, после чего выкинул свою спичку.

— Постой-ка! Так вторая-то — тоже короткая! Ах, ты гад… Обманул! — выпучил глаза приятель.

— Эй-эй-эй! Ты чего это… Какая-такая — короткая? Никакой короткой! Ты чего, ослеп, что ли?

«Блин! Вот я дурак, а? На кой хрен я вторую спичку тоже на пол бросил?».

Когда девки зашли в номер, то увидели картину, как два высоковозрастных балбеса с упоением валяют друг друга на кровати.

— Эй, мальчики! — оторопело уставилась на них старшая, — А вы уверены, что мы вам здесь еще нужны?

«Мальчик» Пауль, оттолкнув от себя второго, откашлялся и пробурчал что-то невнятное. «Мальчик» Кидди, шмыгнув носом, поправил сбившуюся куртку, принял невозмутимый вид и коротко, по-офицерски, кивнул:

— А как же, мисс? Только вы нам сейчас и нужны. А это… Это мы немного повздорили…

— Это на какую же тему, позвольте полюбопытствовать? — пыталась сдержать улыбку путанка.

— На тему… На тему — кто и с кем начнет взаимодействовать?

— Что, простите? Взаимодействовать? — мелкая была в шоке.

— Ну да… Кто из нас — кого из вас. Так понятнее? — буркнул Пауль.

— Х-м-м… Вот сейчас и точно — непонятно, — нахмурился «пышка», — А что… Разве не каждый с какой-то одной?

— Ой, да ладно… — отмахнулся Кид, — Ну сама посуди — также интереснее, да? За одну ночь попробовать с двумя.

«М-да… Вообще-то, думаю, что она за одну ночь не только с двумя успевала побыть!».

— А чтобы вам было веселее и смущались вы поменьше… Крошка моя! — обратился Гюнтер к «малой», — Принеси нам из зала бутылку виски, закусок каких-нибудь…

«Крошка» осмелилась:

— А можно… А можно нам вина? Сладкого… Мне так «малага» нравится.

— Можно! — сурово кивнул Кид, — В общем, чтобы мы не скучали, чтобы нам было весело. И — вкусно!

— Хорошо, мистер Гюнтер! — присела в книксене девчонка и упорхнула.

Скинув куртку на вешалку, стянув сапоги, Гюнтер развалился на тахте и с хозяйским видом похлопал рядом с собой:

— Иди сюда, красотка!

Пышка усмехнулась, но подошла и довольно скромно села в ногах парня.

— Э-э-э, нет! Так дело не пойдет! — он потянулся, ухватил девушку за талию и со смехом подтащил к себе поближе.

Девчонка взвизгнула, скорее от неожиданности, но затихла в его объятиях. Кид сунул нос в еще влажные женские волосы, рассыпавшиеся по плечам.

«Ну вот, так-то лучше — пахнет свежестью, женским телом и немного мылом!».

— Та-а-к… А чего это ты еще одетая? — Гюнтер подмигнул Паулю, и они, дурачась и щекоча путанку, принялись раздевать ее.

Но вот далее нижний рубахи и панталонов дело не пошло — девка принялась отчаянно отбиваться, повизгивая и хохоча во все горло.

— Ну погодите, погодите, мальчики… — пыталась она отдышаться, — Я так не могу! И вас двое… Сразу. И свет не погашен. А сейчас еще и Клэр придет. Я стесняюсь!

«Неужели и правда стесняется? Как бы нам с «Пашей» запланированный «групповичок» не «улыбнулся»!».

— Ой-ой-ой, какие мы стеснительные! — протянул недоверчиво Гюнтер, — Ладно! Думаю, виски сделают тебя более раскованной!

— Может быть… — усмехнулась девушка.

В номер вернулась вторая, неся перед собой корзинку, откуда торчали горлышки бутылок, а также виднелось различное съестное. Споро накрыв стол, девушки в ожидании застыли.

— И чего стоим, чего ждем? — улыбнулся Пауль, — Ну что — за стол?

— Погоди! — остановил приятеля и девушек Кид, — Непорядок!

Видя непонимание со стороны присутствующих, Гюнтер усмехнулся:

— А почему это, мой друг, мы с тобой полуголые… Одна — вон, тоже уже в белье, а вторая еще полностью одета?

Когда с предвкушающими физиономиями оба парня двинулись к девчонке, та, взвизгнув, затараторила:

— Я сама, я сама…

Почетный «дедушка» «непобедимой и легендарной» позавидовал бы той скорости, с которой произошло разоблачение. Но Клэр последовала примеру подруги и осталась в панталонах и нижней сорочке.

«Так себе стриптиз, если честно!».

Наконец, они уселись. Сам Гюнтер, да и, пожалуй — Пауль, были сыты, потому как не прошло и часа с тех пор, как они вышли из-за стола таверны. Девицы же вполне активно вкушали принесенные Клэр яства. И вряд ли они были голодны…

«Не впроголодь же содержит их Долли? Вон какая Сабина пышечка, прямо — кровь с молоком!».

Но присмотревшись к столу, Кид, как ему показалось, начал понимать, в чем тут подвох.

«Паштет какой-то… Сырная нарезка, ветчина и окорок. Бифштекс с непонятным, вроде бы рисовым гарниром, политым неизвестным соусом; пирог, похоже, тыквенный. И свежий причем пирог! Пирожные, судя по виду и запаху — шоколадные. И вот эти фрукты в ассортименте. Однако! Мы вот, распивая и закусывая в зале, такого не заказывали. Да я и понятия не имел, что все это имеется в меню! Оказывается, есть. Здорово похоже на консумацию. То есть, девчонка притащила нам все самое дорогое, что есть в заведении. Х-м-м… Ай, молодцы! Ловко работают. Но… Не устраивать же скандала. Да и не думаю я, что это будет стоить нам каких-то бешеных, неподъемных денег. Так что — пусть их, вон с каким удовольствием они все это лопают!».

Виски, кстати, тоже был очень неплох. Наверное, один из лучших. И вино не из последних. Сам Гюнтер обошелся одним «шотом» и на Пауля посмотрел с недоумением, когда тот предложил повторить.

— Это вот ей нужно добавить! — кивнул Кид на Сабину, — Ибо именно она предположила, что станет более раскованной, если выпьет.

— Ты решил меня споить? Но зачем? — засмеялась пышка.

— Не споить, а лишь довести тебя до состояния, когда ты перестанешь смущаться! — поднял палец Гюнтер, — Это разные состояния.

— Х-м-м… А почему ты сам не пьешь?

— А мне это ни к чему. Я и так не смущаюсь, — пожал плечами парень.

— Ты такой развратный? — усмехнулась Сабина, — Вот уж не поверю, ведь ты такой молоденький. Сколько тебе лет, Гюнтер? Шестнадцать? Семнадцать?

Киршбаум по-идиотски заржал:

— Ему пятнадцать, красотка!

Обе девушки были поражены. Да так, что даже Клэр отставила бокал с малагой, которую с удовольствием потягивала все это время.

— Пятнадцать? Пауль, ты шутишь?! — покачала головой пышка, — Нет, Гюнтер, скажи правду, он же шутит? Тебе что и впрямь пятнадцать? Год дэм… И ты уже такой бесстыжий, что готов меня раздеть прямо вот так, при свете лампы, в присутствие других людей?

— Ну а что здесь такого? Мне нравится любоваться голыми красивыми женщинами, и, согласись, при свете лампы это делать куда проще, чем в полной темноте. А что до присутствия Пауля или Клэр… Не хочу вас обидеть, девочки, но полагаю, что Клэр уже видела тебя с мужчиной. Что касается Пауля… Ты ему понравилась сразу, он вот прямо воспылал к тебе… Но жребий быть с тобой первым выпал мне, ха-ха-ха!

— Ты обманул меня, пройдоха! — заорал Киршбаум.

— Ой, уже успокойся, дружище, — поморщился Кид, — Как говорится: померла так померла. Х-м-м… О чем это я? Ага… Так вот: мы договорились, что в процессе поменяемся партнершами. Вы же не против, девочки?

Удивленная Клэр, уже пьяненько поблескивая глазками, молча перевела взгляд на подружку, как бы в ожидании ответа более опытной. Сабина фыркнула и покачала головой.

— Ну и правильно: нравится — не нравится, терпи, моя красавица! — кивнул Гюнтер, вызвав смех Киршбаума и якобы возмущенные пофыркивания по стороны путанок, — Но это еще не все, красавицы.

— Не все? — широко распахнула глаза Сабина, — И что ты придумал еще, развратный мальчишка?

— Ну уж… Сабина! Ну чего ты так, а? Развратный мальчишка… А еще я придумал, что в процессе… х-м-м… Да, в процессе! Мы попробуем это сделать с тобой вдвоем.

— Как? Вдвоем? Х-м-м… Однако… — сейчас Сабина была очень даже серьезна и несколько задумчива, — А ты знаешь, Кид… Это стоит несколько других денег.

— Мы уже давно хотели с Паулем попробовать, так что в складчину это будет нам по карману, — Гюнтер махнул рукой, — Не думаю, что ты запросишь каких-то немыслимых денег. Но, опять же, полагаем, что и ты отнесешься к этому с максимальным прилежанием.

Похоже, что весь вид Кида, со спокойствием и деловитостью рассуждающего о таких вещах был несколько… ошарашивающий. С досадой парень подумал:

«Да уж… Переборщил, похоже. Вон — даже Пауль заметно покраснел. А «малая» вообще сидит молча, бокалом с вином закрылась. Типа «Меня вообще здесь нет!».

— Х-м-м… Даже не знаю, что и сказать… — пробормотала Сабина, — Мне нечасто приходилось видеть настолько циничных людей, но чтобы они были такими молодыми — так и вовсе в первый раз. Ну, хорошо… Только, мальчики… Хочу вас сразу предупредить, что и у меня такого опыта прежде не было. Все было как-то сильно проще, обыденно.

— Ну ничего, дорогая, — наклонившись к столу, Кид погладил девушку по руке, — Вместе мы справимся, я уверен.

Последняя фраза так развеселила пышку, что она заразительно расхохоталась. За ней рассмеялась Клэр, а потом уж и Пауль.

— Есть такая забавная история, анекдот… Как-то договорились три джентльмена позабавиться с одной девчонкой. Посидели также за столом, а потом одному приспичило отлучиться. Возвращается он в номер, а там картина: девчонка стоит на четвереньках, а двое его друзей… Ну, с двух сторон, значит. Этакий — тяни-толкай. Он быстренько раздевается, и, потирая руки, подходит к кровати, спрашивает: «Ну что, кого подменить?». Девица, вынимает член изо рта, поворачивает голову и отвечает: «Меня подмени, а?».

«А они веселушки, оказывается. Вон как пышка хохочет, аж ножками сучит!».

Пользуясь моментом, Гюнтер чуть убавил фитиль в лампе, превратив свет в красный, трепещущий лепесток, и потянул Сабину за собой на тахту.

— Подожди… Надо хоть ширму поставить, — попыталась внести свое ви́дение девушка.

— Ерунда! Пауль, обрати внимание, насколько я честен: ты застолбил за собой кровать, и я на нее не покушаюсь! — гордо вскинул голову Майер, увлекая девушку в горизонтальное положение.

— Ты совсем уже… Бесстыжий! — шепнула та на ухо.

— Что есть, то есть, спорить не буду, — принялся он поглаживать ее роскошную попу, — Хотя… Вопрос как минимум дискуссионный: что есть стыд и каковы бывают его степени. Вот, к примеру, я полагаю, что эти панталончики на тебе явно лишние…

Помогая хихикающей девчонке стаскивать с себя указанную деталь туалета, Кид еще раз окинул взглядом ее фигуру.

«Нет, ну что сказать… В общем-то… Фигура у нее вполне пропорциональна: задница — зачетная, талия довольно узкая, ножки — тоже ровные, полные такие. Симпатичные ножки, в общем… Грудь? Ну, грудь — богатая, да. Это Киршбаум на такие груди слюну пускает, а мне и поменьше бы сошла. Вот смешно: если представить, что девчонка была бы слеплена из пластилина, то положить ее на ровную поверхность и немного покатать. Она бы убавилась в ширину и прибавила бы в длину. Вот тогда был бы — самый цимес!».

Гюнтер потянулся к губам Сабины, но та вдруг быстро спрятала лицо ему подмышку, откуда еле слышно пробубнила:

— Я не целуюсь, Кид. Я не целуюсь в губы! Нет-нет-нет, даже не предлагай.

Он, подхватив за попу, подтянул ее повыше, заставив тем самым оказаться лицом к лицу, глаза в глаза.

— Почему это?

— Ты совсем сдурел, мальчик — целоваться со шлюхой? — быстрым, горячим шепотом обдала она ему шею, — Ну, ладно, были бы мы с тобой одни. Но ты ведь предупредил, что и твой друг-красавчик тоже будет в этом участвовать. И как же я буду целоваться с тобой после того, как возьму у него? Ты подумал об этом?

— М-да… Резонно! Извини, не подумал. Хотя… Пока тебя целовать можно? Ведь еще ничего не случилось.

— А ты не подумал, сколько раз я делала это раньше?

— Ну-у-у… Ты думаешь, приличные леди этого не делают? Уверен, что делают. И представь, знакомиться джентльмен с такой леди, у них там… Ну, чувства, все дела… И что же? Ему что — раздумывать, делала она это кому-нибудь раньше или нет? Целовать ее или же воздержаться? И сама подумай — как это воспримет леди, если вдруг этот мудак все-таки откажется ее целовать?

— Ой, Кид… Слушай, ты такой интересный! — вдруг заявила девушка, — Так непривычно рассуждаешь. Обычно-то как… Все просто: вот тебе пара долларов, и становись, девка, раком. А с тобой… Ну, то есть с вами: с тобой и Паулем, так здорово. И щедрые вы опять же… Даже не сговорились заранее, сколько мы с вас возьмем утром.

— Если ты переживаешь за это, то — зря. Сколько скажете, столько и заплатим. Не думаю, что вы решите нас облапошить на невероятную сумму. Ну, парой долларов больше, парой — меньше. Чепуха это все! Главное, чтобы нам с вами было хорошо, и чтобы вы остались довольны, не вспоминали о нас, как о последних мерзавцах.

— Скажешь тоже — как о последних мерзавцах? — протянула пышка и, замерев, прислушалась.

Все это время они вообще не обращали внимания на то, что происходит на кровати. Сейчас Кид, вслед за Сабиной, прислушался, но не стал подглядывать. Оттуда доносилось невнятное бормотание, неразборчивый шепот, иногда перемежаемый хихиканьем Клэр.

«Значит, Пауль все же не последний мудак, отнесся к девчонке нормально!».

Сабина хмыкнула, посмотрела в глаза Гюнтеру и шепнула:

— Я думаю, что пора переходить к делу.

— Я тоже так думаю, красавица, — «А что? Она симпатичная, веселая и, похоже, совсем не глупая. Сказать ей комплимент — так у меня язык не отсохнет, а ей приятно!».

Девчонка начала сползать по его телу ниже, однако он притормозил сей процесс:

— Погоди! Давай все же снимем твою сорочку.

Сняв панталоны, пышка не позволила стянуть с себя верх, только до предела расшнуровала тесемку. Вышло почти до пояса. Ничего не мешало Гюнтеру любоваться ее «дыньками», но сейчас…

— Я хочу любоваться тобой, пока ты это делаешь… — шепнул Кид.

— Ох, Кидди… Что ты творишь, а? Несносный ты мальчишка. Но ведь и как тебе отказать?

Вид девушки чуть сверху был… К-х-м-м… Вид был великолепен! И ощущения ему под стать.

«Все-таки как меняет вид женщины такой вот еле заметный свет. Да еще и красноватого оттенка. В таком свете даже дурнушка предстает загадочной красавицей, а здесь и вовсе… Ох, ты ж… Молодец она. Вот молодец, ничего не скажешь. Умеет!».

В какой-то момент Сабина отвлеклась, подняла голову и пробормотала:

— Какой он у тебя… Да уж… Остается только надеяться, что у твоего дружка он все же меньше. А то прямо и не знаю…

При этом она продолжала ласкать Кида рукой.

— Нравится? — улыбнулась она.

— Очень. Ты вообще — мастерица! — сделал он ей весьма сомнительный комплимент, спохватился было, но понял, что девушке понравилось.

Она опять склонилась, закрыв обзор своими густыми каштановыми волосами, сейчас казавшимися почти черными.

— Ах… Гюнтер! Ну что такое, мистер Майер! — слегка возмутилась она, — Мог бы и вытащить…

«Ага, как же! Вытащить. Самое классное мгновение — испортить. Нет, я еще и придержал ее голову руками!».

Девушка вскочила и, не обращая внимания ни на что…

Здесь, прежде всего — на Пауля и Клэр!

Принялась отплевываться в салфетку.

— Вот же… Нет, мне надо срочно прополоскать рот! — и взяв со стола бутылку виски, пышка сделала пару весьма изрядных глотков.

— Гыр-гыр-гыр… — задрала она лицо кверху.

А потом… Проглотила, пояснив:

— Хороший виски, чего добру пропадать? Может, покурим?

Гюнтер встал и, подойдя к девчонке, бросил взгляд на кровать…

«Нет, там оба ушли в процесс и ни на что не обращают внимания!».

Подтянув Сабину к себе, он крепко поцеловал ее.

— Гюнтер! Ты все же сумасшедший. Мы же вроде бы договорились! — сердито выговаривала она ему, чуть отстранившись.

— Мне было очень хорошо. Вот я и решил выказать тебе свою благодарность, — пожал он плечами.

Пышка погладила его по щеке и прошептала:

— Ты все-таки сумасшедший, Кидди. Но такой милый!

Девушка развернула стул так, чтобы они сидели спиной к кровати. Усевшись ему на колени, чуть слышно шептала на ухо:

— Клэр у нас совсем недавно. И полугода нет… Стесняется всего! Не будем смущать малышку.

Они покурили одну пахитоску на двоих, улыбаясь и передавая ее друг другу.

— Ты знаешь… Я впервые за долгое время хочу. Сама хочу, представь! Нет, ты не можешь этого представить, Гюнтер, — шептала вновь ему на ухо, — Я вся мокрая от предвкушения. Все, ты докурил? Пойдем…

— Ты сверху? — спросил парень.

— Вот как? Ты позволишь мне быть сверху? — удивилась она, — Хорошо. Только не торопи меня. Если ты не против, я хочу насладиться, не спеша…

Кид дождался, когда она пришла к финишу: бурно и совсем не стесняясь. А потом несколькими интенсивными толчками закончил сам. Хитрая пышка здесь процесс контролировала: соскочила вовремя, засмеявшись предовольно. Поцеловав его в шею, убежала за ширму, к трюмо. Полилась вода, брызгая в жестяной таз…

«Есть у них какие-то свои секретики, чтобы не залетать. Еще у Анны девчонки мне рассказывали, что какие-то хитрые подмывания, какие-то травяные настои. Только вот тогда я ни хрена не понял!».

Потом они снова покурили. К столу подошли и Киршбаум с Клэр: девчонка замоталась в простыню, так что только одна голова выглядывала. Она вообще была довольно милой, эта рыжая ирландка. Но совершенно не похожа на Гленну: если та Рыжая была высокой, красивой, то эта — совсем наоборот — мелкая мышка. И еще — круглолицая и курносая, тогда как у подружки Гюнтера был красивый, правильный овал лица и тонкий, ровный носик.

«Но милая, эта Клэр, не отнять!».

Мелкая, накинув на себя платье, сбегала вниз и притащила спиртовку, на которой сноровисто сварила кофе. Почувствовав, что проголодался, Гюнтер немного перекусил, в чем Киршбаум составил ему компанию. Выпили и «по маленькой», девки же допили вино.

— Ну что, Сабина, пора приобретать новый опыт? — уставившись на пышку, плотоядно усмехнулся Кид.

Та зарумянилась щечками и жеманно возмутилась:

— Хоть предупредил бы, что не оставил своего намерения. Я бы тогда виски выпила.

— А что мешает тебе сделать это сейчас?

— И правда! — девица наполнила рюмку до края и лихо замахнула ее.

Покосилась на парней, сидевших молча, явно в ожидании, и вздохнула притворно:

— Хоть покурить мне можно? Перед этим…

Гюнтер чувствовал, как волной нарастает желание. И даже не желание, а… Похоть? Плехов и в реальной жизни не был опытен в таком деле: так, пара случаев со знакомыми в саунах — не в счет. Краем глаза глянул на Пауля — похоже, тот вообще замер в ступоре.

— Ну ладно… Я готова! — как-то подчеркнуто обреченно затушила пахитоску в пепельнице пышка, явно переигрывая, — Давай, командуй, юный развратник, что и как мне делать.

— Садись на край кровати, — хрипловато произнес Кид.

— Ага… Готово. Вот так, да? — девица уселась на краю с подчеркнуто деловитым видом.

С настолько деловитым, что это было очень забавно. Даже Клэр это поняла и фыркнула в простыню.

— Ага… Вот мы вот так встанем… Пауль! Ты чего замер? Иди сюда, — скомандовал Майер, — А ты, значит… По очереди, у каждого… Чтобы подготовить мужчин к дальнейшему.

Сабина хмыкнула:

— А чего вас готовить? Вы — вон, и так готовы, на зависть многим. О май гот… У этого еще больше! Да что же сегодня за день-то?! У одного… Дубинка какая-то. У второго — целое полено.

— Ты не отвлекайся, красотка. Слышала, у немцев есть такая поговорка: «Глаза боятся, а руки делают!»?

Не прямо вот так, но что-то подобное в фольклоре немцев и впрямь было.

— Да-а-а? То есть можно только руками, да? — обрадовалась было девица.

— Нет, здесь и губы твои понадобятся, и твой ловкий язычок…

— Ну вот… — вздохнула путанка, — А я уж думала, что легко отделаюсь.

— Ой! — пискнула от стола Клэр, — Я, наверное, пока за ширмой посижу.

— Куда? — отвлеклась от «работы» Сабина, — А ну-ка, мелкая, иди сюда! Вот, садись у изголовья кровати и смотри, перенимай опыт. На будущее — полезно. А то и подменишь меня, если устану.

Было видно, что такой перспективе Клэр не обрадовалась, но послушно села рядом, на расстоянии вытянутой руки и с широко раскрытыми глаза принялась наблюдать, как «священнодействует» коллега.

Отдавшись ощущениям, прикрыв глаза, Гюнтер кайфовал:

«Либо она лгала, когда говорила, что для нее это внове, либо… Либо и впрямь девке интересно такое. Ха! А Киршбаум-то точно впал в ступор, также как Клэр, с распахнутыми глазами уставился вниз и смотрит, не отрываясь. Он вообще — дышит ли? В обморок бы не упал!».

— Стоп, стоп, стоп! — остановил Гюнтер разошедшуюся было Сабину и похвалил ее, когда та с удивлением подняла взгляд, — Ты молодец, красавица. Просто нет слов, как ты хороша в этом. Только нам, как исследователям, не стоит останавливаться на достигнутом рубеже, нужно идти вперед. Ты вот что… Становись на кровать на четвереньки.

— Вот так, да? — звонко спросила, заняв требуемое положение девица.

Весело так спросила, с явным вызовом.

— И опять — молодец, все правильно. Пауль! Ты чего замер-то?

«Ну, здесь понятно отчего замер мой друг: вид девки очень даже… Ага! Легко вгоняющий в оцепенение. Но вот ведь шельма: она и встала так, что… Да нет, явно она уже имела такой опыт — вон как грамотно подала себя!».

Приятель откашлялся и хрипло спросил, не отрывая взгляда от «лакомого кусочка»:

— А что делать-то, Кидди?

— Ну, ты откуда… В смысле: сзади или спереди? — почесал затылок Майер.

— Ты знаешь… Сабина так хороша в этом, что я бы остался спереди. Да, спереди.

— Ну, как знаешь! Дорогая, ты готова? — подчеркнуто пафосно спросил Гюнтер.

Как мог бы спросить английский лорд, собравшийся на прием к королю, и ожидающий супругу, этак баском:

— Дорогая! Ты готова?

«А то, дескать, карета подана, да и времени остается не так уж много!».

Снова хихикнула Клэр, а Сабина затряслась в смехе:

— Кид! Не смеши меня, а то ничего не смогу сделать…

«Ну вот так-то лучше. Хорошо, когда девушки веселятся при этом, смеются, а не думают в шоке: «Боже! Что я делаю?!».

Наконец, все персонажи заняли свои места, зазвучала увертюра…

Чертов Киршбаум, доведенный до точки кипения видами, расстилающимися перед очами, самой бесстыжестью происходящего, ну и мастерством Сабины, конечно же, долго не продержался и со стоном упал на кровать. И вот тут-то Майеру пришлось потрудиться, чтобы и девчонка получила свою порцию удовольствия. Но он не оплошал, хоть в итоге и дышал как загнанная лошадь, и пот катил крупными градинами по телу, и…

«Бля… Ногу сводит сзади в бедре. Мать твою, до чего же неудобно стоять пришлось. Нет, это нужно на более твердой поверхности делать, а не на дурацкой, раскачивающейся и проминающейся поверхности кровати!».

Кид погладил по спине поникшую на кровати Сабину, что, тяжело дыша, пыталась прийти в себя, сел себе на пятки, как истинный каратэка, и перехватил взгляд Клэр. Девчонка, не отрываясь, смотрела на него. А вот что выражал ее взгляд, было непонятно. Гюнтер подмигнул рыжей и шепотом спросил:

— Хочешь! — и кивнул вниз, где еще не до конца опал «предмет его гордости».

Клэр перевела взгляд и, судорожно сглотнув, помедлила, но кивнула.

— Иди сюда… — жестом позвал он девчонку, — Ну же… Давай, постарайся. Только будь поласковее…

Потом они еще «упражнялись» на радость и себе, и девушкам. Плехов не успел задействовать весь свой опыт, больше почерпнутый из различных фильмов определенного характера…

«Да ну! Все же опыт у меня в реальности был. То есть — есть, опыт этот. С той же Юлькой… Да и со Светкой тоже! Какие мы только акробатические номера не перепробовали!».

В процессе, точнее — в его перерывах, доели все деликатесы, которые им всучили хитрые работники сферы услуг. Спиртное допили сообща. Заснул Кид на тахте, в обнимку с Клэр, изрядно устав и уже не прислушиваясь к пыхтению, сопению и стонам, раздающимся с кровати. Которая, к тому же начала вдруг изрядно скрипеть, зараза такая!

Однако проснулся еще затемно почему-то в полном одиночестве. Зевая и почесываясь, как блохастый пес, он прошел к столу — вроде бы оставался еще компот из сухофруктов, что в очередной свой забег вниз притащила рыжая девчонка. С огромным удовольствием попил и прислушался к себе: похмелья не было.

«Хорошо быть молодым!».

Огляделся, прибавив света лампы. Поганец Пауль спал на кровати в обнимку с обеими феминами. Сабина закинула на парня руку и ногу, а Клэр обнимала Киршбаума с другого бока, уткнувшись ему в подмышку.

«А по-хозяйски он их обнимает, уверенно так! Выходит, что по популярности я уступил паскуднику? Иначе чего бы Клэр от меня сбежала на кровать? Х-м-м… А я думал, что уверенно несу на себе майку лидера! Ну, женщины, ну… Ветреные особы!».

Решив заварить кофе, Гюнтер принялся искать…

«Куда же ночью все это убрали?».

Без пусть и тихого, но постукивания и побрякивания не обошлось. Клэр подняла свою заспанную головенку с копной рыжих волос, зевнула и сказала:

— Кофе, да, Гюнтер? Сейчас я сварю… Погоди!

Покачиваясь в седле, Пауль Киршбаум был задумчив. Поначалу, когда они только выехали из Лисберга, Диллингс и Тьерри пытались атаковать парней подколками и насмешками, выясняя, как прошел «великий блуд» у младших коллег. Но сам Гюнтер только фыркнул насмешливо и отмахнулся, а Пауль, посмотрев на любопытствующих как на пустое место, промолчал.

Кид решил, что приятель попросту не выспался: это было и немудрено. Но когда они отъехали уже изрядно, а Киршбаум по-прежнему молчал, Гюнтер, озадачившись, негромко спросил:

— Дружище! Ты чего-то сам не свой сегодня. Что-то случилось? Тебе девки чем-то не понравились или они сказали что-то не то?

Вынырнув из пучины раздумий, Киршбаум встряхнулся и также негромко ответил:

— Да нет, девки здесь ни при чём. Они, как раз-таки, все сделали на отлично…

— А в чем тогда дело? Может, ты сожалеешь о тех десяти долларах, что пришлось потратить?

Пауль хмыкнул:

— Вот еще… Все происшедшее стоило той десятки. Да ты и сам знаешь, я деньги особо не считаю. Просто… Просто я не могу понять, как быть дальше…

— А что дальше? — не понял Гюнтер.

— Ну… Раньше-то я как поступал? Засвербело у меня в яйцах — улучил момент, загнул одну из рабынь, сделал свое дело и пошел дальше спокойный.

— А теперь что?

— А теперь… Теперь я думаю, что это все как-то… Пресно, что ли. Как-то неинтересно и скучно. Как будто сэндвич съел, если проголодался, ну, или… Если уж совсем похабно — в туалет забежал, облегчился. А здесь вон, оказывается, как бывает: куда как ярче, захватывающе и… Волны возбуждения и пучина наслаждения.

«Эгей! Как бы парнишка законченным эротоманом не стал. Зациклиться на этом разврате и — ага! А там же как? Если не врут различные специалисты-психологи, то довольно быстро может наступить пресыщение. А это самое пресыщение… Опять же — как психологи-сексологи предупреждают, может повлечь за собой желание вкусить более «остренького». И вот уже и педерастия маячит на горизонте! Нет, нам такого не надь. Это что же — мне потом, нагибаясь за каждой мелочью, присматривать: нет ли где рядом Киршбаума? На всякий случай?».

— Думаю, что ты, Паша, не прав! — убежденно кивнул Кид.

Пауль хмыкнул и весело посмотрел на приятеля:

— Вот ты снова назвал меня — Пача. Может, и впрямь бороду отпустить, а? Все серьезные мужчины вокруг с красивыми, ухоженными бородами. Солидно, опять же!

— И здесь ты не прав, Пауль! Солидность достигается с возрастом. Да и не все носят бороды. И вообще — кому-то это идет, а кому — так себе, никчемная, куцая бороденка. Так что не надо торопить время, придет срок — можно будет подумать о солидности, а пока… И не Пача я тебя назвал, а — Паша. Паша, понял? Это опять же у русских… У многих народов есть это имя — Павел, Пауль, Поль, Пол. Это от библейского Павла. Так вот, у русских, Паша — это уменьшительное от Павла. Как у нас, к примеру, Хайни — от Генриха, или Хюнни — от Гюнтера. Или Кейти от Кейтрин. Но я сейчас не о том, приятель. А о чем? Ах да… О блуде. Здесь, друг мой, все дело обстоит примерно так же, как и с едой. Вот нравится тебе, к примеру, айсбан… Или — рождественский гусь! Но ты же не ешь его ежедневно, да? Нет, когда ты вдруг захотел есть, ты и тот же сэндвич слопаешь за милую душу. А вот изредка, как изысканное блюдо — бац — гусь. Так и здесь…

Киршбаум развеселился:

— Интересные у тебя сравнения. Но… А если — хочется?

— Ну, если хочется… Но ты же не потребуешь от своей матушки посреди лета: «Мамаша! Хочу рождественского гуся!». Нет, Пауль, сие блюдо нужно вкушать изредка, чтобы не привыкнуть и не разучиться получать от него удовольствие. Согласись, даже если фрау Киршбаум с какого-то перепуга, пойдет тебе навстречу и приготовит гуся… Ну, день ты его поешь, другой… А потом — ну какое это удовольствие? Каждый день вкушать даже самое любимое блюдо — оно быстро перестанет быть таковым.

Они, не торопясь, получая удовольствие, покурили, глазея по сторонам. Точнее — это Майер глазел, а Киршбаум поглядывал на приятеля с интересом, ожидая продолжения «лекции».

«Ну что же… Продолжим секс-ликбез!».

— И потом, Пауль… Такое, как мы с тобой сотворили сегодня ночью, получается не каждый раз. Вот что я тебе скажу: не каждая женщина согласится на эдакое непотребство, а если даже и согласится, то хватит ли у нее опыта — все делать правильно и в свое время? И даже больше, дружище: не каждый мужчина здесь способен стать хорошим напарником. Здесь даже не знания и умения, а… Душевный настрой, что ли. То есть, нужно как-то подладиться к своим партнерам для такого. Не мешать, не стараться получить свое удовольствие и отвалится на койку, а… В унисон все делать, вот! В унисон, да. Как хороший оркестр играет умело и слаженно. И отношение… Отношение к напарнику и женщинам. Да, к женщинам здесь — прежде всего! Ведь с кем мы сегодня «кувыркались»? Со шлюхами, да? Но вот относились мы к ним вполне нормально. Это они чувствовали и оттого старались сделать все хорошо, от души. А если относится к ним, как к шлюхам… Ну, то и получишь — на тебе, боже, что нам негоже. Пару долларов отработала, лежа на спинке и поплевывая в потолок — и хоть трава не расти!

— Но ведь… — задумался Киршбаум, — Если ты сравниваешь это с хорошим оркестром… То там же без репетиций никуда, не так ли? Получается… Что нужно как бы репетировать, да?

— Ага… — засмеялся Гюнтер, — Тренироваться. А потом устроить показательные выступления, да. Только перед кем? Да и много ли ты назовешь у нас женщин, которые на это согласятся? Даже попробовать…

Видимо, мысли могут приходить в разные головы одновременно, ибо Кид поперхнулся и уставился на Пауля, а тот — на него:

— Точно! Мои рабыни… — прищурился Киршбаум и почесал подбородок, — Как я сразу не подумал? А представь… Ты только представь, Кидди… Мэгги!

Гюнтер хмыкнул, цыкнул сквозь зубы, почесал затылок:

«Х-м-м… Эта гордячка-красотка была бы хороша!».

— Да-да… Как же! Пауль, она тебе одному-то не дает, а здесь сразу двоим? Ты чего? Мечты, мечты… Нужно выбирать более приземленные цели.

Однако картинка чернокожей красотки, стоящей на четвереньках в костюме Евы, никак не хотела уходить из головы. Гюнтер почувствовал тесноту штанов и завозился, стараясь устроиться в седле поудобнее. При этом изрядно смутился, ибо краем глаза увидел, что Пауля постигла такая же проблема.

«Да уж…».

Через некоторое время, когда смущение отступило, Киршбаум шепнул:

— Хрен с ней, с Маргарет этой… Но у нас, точнее — у меня, есть и другие подружки. С теми-то, я думаю, получится договориться.

— Ну, смотри сам, Пауль Киршбаум. Ты вот опять про своих рабынь, а ведь…

Прищурившись, Майер погрозил приятелю пальцем, совсем как в сказке «Варвара Краса, Длинная коса».

Киршбаум с досадой сплюнул, и, махнув рукой, ускакал вперед, где метрах в пятидесяти маячили Йона с Брюсом. Индеец, как и было сказано, встретил их поутру на выезде из города.

«Ну, хоть приятеля из оцепенения и размышлений вывел — уже хорошо!».

Покрутив головой, Гюнтер прикинул, что в замыкающий дозор ему пока рано, там сейчас болтались француз с «блондином». Решил поболтать с Сэмом, как всегда едущим на облучке фургона, но когда подъехал сзади слева, то услышал разговор «завхоза» с десятником. Не весь разговор, но его обрывок:

— Ты не прав, Джо… — негромко сказал Сэм, — Парни неплохие и совсем не похожи на Марка и Шарля. А что сняли вчера девок? Ну так что же? Молодые совсем, горячие. Думаю, и ты в их возрасте… Ха! Вот я себя вспоминаю — так ни одной юбки ведь не пропускал. Повзрослеют и эти. Успокоятся. И обрати внимание: если Диллингс и француз явно тяготятся похмельем, то эти парни как огурчики. Значит, пили мало.

— Связался я с ними… Мало мне было этого балбеса Диллингса с его приятелем, так сейчас и за этими — глаз да глаз, — пробурчал Пулавски.

— И опять ты не прав, Джо. В деле ребята не так уж и плохи, а поднатаскаются, так и вообще… К тому же не стоит сбрасывать со счетов удачу молодого Майера. Да, его удачливость: сам посуди — первый его выезд и сразу мы с хабаром. Сейчас тоже все прошло как нельзя лучше. Да и та его стычка в Абингдоне… Признайся, так повезти могло не каждому опытному рейнджеру, а он — опять выпутался.

— Это да — паренек, получается, фартовый, — вздохнул Джо.

— А если вспомнить его способности лечить? Здесь уж и вовсе мы как «орла» нашли на торной тропе, — продолжил Сэм.

— Вот это мне и не нравится, Сэмми… Парню как будто чёрт ворожит: и удачлив, и лекарь какой-то волшебный, и песни сочиняет, и с девками, опять же…

— Уж не завидуешь ли ты, старый пень? — засмеялся «завхоз».

— Да, скажешь тоже — завидую. Я, как ты сказал, старый пень, а лучше сказать — как тот старый кобель, у которого от прежних драк вся шкура в шрамах, потому и не верю в то, что такая удача может продолжаться долго. Сам, думаю, знаешь: Фортуна — девка блудливая, то глазки тебе строит, всё якобы отдаться норовит, а потом — раз, и уже задницей к тебе, и все-то у тебя через ту самую жопу выходит. И чем больше была твоя удача до этого, тем хуже будет сейчас. И впрямь… Если его дьявол водит, а ну как попадем мы впросак вместе с этим Майером? Да так попадем, что и перышек от нас не останется.

— Да уж, Джо… Что-то ты, видно, выдыхаться стал. Я вот, к примеру, думаю погреться возле этой удачи, что парню дана. И не черт его водит, а… Знаешь, как говорят: если кому бог дает, то не скупясь. И лучше рядом с таким человеком постоять, глядишь, и тебе что-нибудь да перепадет.

Спохватившись, не желая быть уличенным в подслушивании, Кид придержал мерина, отпустив фургон подальше.

«Ишь как Пулавски «торкнуло», опасается он, выходит, что «встрянет» с нами в какой-нибудь «блудняк». Ну, в общем-то, и правильно опасается. Я этого, кстати, тоже опасаюсь. Потому нужно на какое-то время хвост прижать, не соваться никуда, «поперек батьки-то». Вот так месяца три-четыре и нужно себя вести, типа «молодой, необученный», «живи по Уставу, завоюешь честь и славу»!».

Отстав от фургона, Майер принялся посматривать по сторонам, но скоро это ему надоело — ничего интересного вокруг не происходило. Слева все так же тянулись предгорья хребта Блу-Ридж; лес, лес, лес, проряжаемый пастбищами; справа — поля, все больше к этому времени убранные от посевов, сады, да нечастые фермы. Оставалось пялиться вперед.

«А фургон, выменянный десятником и Сэмом — хорош, свежий, от него еще и деревом пахнет. И излажен очень качественно и грамотно. Наш-то старый был куда проще, а этот прямо для путешествий!».

Не «конестога», не «шхуна прерий», размерами существенно поменьше, фургон был оснащен дополнительными ящиками по бортам, куда можно разместить весьма немало имущества, требующегося в пути. И небольшой бочонок с одного борта прилажен, для питьевой воды. В самом фургоне даже небольшая чугунная печурка имеется: и пожрать приготовить можно, и в зимний период согреться сгодиться. Прямо — дом на колесах, а не фургон.

«Даже тормоза на передние колеса имеются. Рычаг справа от возницы торчит!».

Как рассказал Сэм, удачно они сменяли прежний фургон, угадав именно к тому плотнику, который подрядился хоронить убитых грабителей:

— Даже провонявшиеся доски в дело пойдут: с них гробы этим разбойникам и сладят. Брезент этот плотник думает вымочить в реке, а потом высушит — глядишь, и вонь уйдет. А каркас фургона, да оси с колесами — он их тоже дело пустит. Прямо на них новый фургон соберет.

Так что по всему выходил явный профит.

— Эй, Гюнтер! Где твой дружок? Пора меняться! — окликнул его сзади Диллингс.

В почтовом отправлении, кроме преизрядной стопки газет, было и письмо Вильгельма.

«Ух ты, как он размахнулся: на семи листах! Однако… Однако надо привыкать к этому: сейчас ни «смс-ку» не отправишь, не позвонишь на «Ватсап». Вот так люди и общаются — пишут, и пишут много. Здесь же как еще? Марки почтовые — они тоже денег стоят, причем местные, американские почтари не стесняются: от десяти центов за марку, а все чаще — «квотер», а «квотер» это…».

Гюнтеру почему-то вдруг вспомнилась Гленна с ее расценками на «голландский штурвал». Тот тоже «квотер» стоил. Хмыкнув про себя, поставив «галочку»: встретиться с подружкой, Кид все же принялся за прочтение письма брата.

«Ха-ха-ха… А он интересно пишет: интересно и забавно, с юмором. И слог легкий, хороший. Надо будет посоветовать брату попробовать себя… Вдруг и Сэмюэла Клеменса за пояс заткнет, тем более что того пока и вовсе нет. В смысле — как писателя еще нет!».

Брат писал, что передал сразу часть денег, полученных от Гюнтера, тетке. Вроде как — авансировал свое проживание…

«Пока деньги есть, надо бы ему еще отправить. Долларов пятьдесят, больше у меня все одно не будет!».

К деньгам этим у Гюнтера сложилось довольно легкое отношение, типа «Легко пришли, легко и уйдут. А надо будет — еще заработаем!».

Хотя Кид и понимал, что вопрос с заработком — такой: то ли будет, то ли нет.

«Да ладно! Все равно девки из Ноксвилла приедут, вот и будут деньги. А там, глядишь, и из Лисберга прикатят: не просто же так я их «приваживал»!».

Гюнтер встал, походил по комнате, открыв окно, выкурил пахитоску, пытаясь выбросить из головы все посторонние мысли и снова вернуться к чтению письма.

Вильгельм писал, что сразу же по приезде в Ричмонд, отнес рукопись со сказкой в университет, чтобы получить рекомендации своих преподавателей словесности. С юмором брат рассказывал, что сказка понравилась, но была признана довольно легковесной и откровенно детской.

«А они чего ожидали, трагедию Шекспира, что ли? Ну, преподы, ну, снобы. Времена идут, а у этих высоколобых ни хрена не меняется!».

Потом Вилли отправился по разным издательствам Ричмонда. Ну, как по разным? Их и было-то в данный момент всего три. Одно из которых брат забраковал сам сразу, ибо там печатали одни научные статьи и высокоумные размышления на темы истории — как штата, так и страны, а также о путях развития американского общества.

«Ага… «Как нам обустроить Россию», мать вашу. Старика Исаича на вас нет, он бы вам все разжевал и в рот положил. Тот еще философ был. Или будет? А будет ли вообще? Может, это вовсе не тот мир. Или тот? Или он просто в моем воспаленном воображении имеется, а на самом деле — хренась! Нет его вовсе, мира этого. Ладно, это все дела, даже не десятые. Объективная реальность есть? Есть, никуда не делась. В ощущениях она, реальность эта, нам дана? Еще как! Подчас такие «осюсения», что ну их на хрен! Но порой — очень даже неплохо!».

Кид вспомнил Сабину и Клэр, чертыхнулся, поправляя в штанах внезапно выросшее «богатство», и точно решил, что со встречей с Гленной тянуть не стоит. Она, молодость эта, хоть и хороша во всех своих проявлениях, но порой эти проявления… Не очень к месту!

Далее Вильгельм отправился в издательство, которое специализировалось на беллетристике. Но там тоже попал впросак. Нет, рукопись приняли и с нею ознакомились. Однако у владельца и редактора возникли вопросы. Точнее, рекомендации и предложения.

«Ага… Девочка им не понравилась. Предложено поменять «главгеру» на «главгера». Шовинисты, бля! По половому признаку. Ну и еще ряд замечаний, типа авторов надо подсократить!».

Кид особо настоял, чтобы в авторах значился он, Гюнтер Майер, и Марта Майер. Так вот, последнее все тем же «мэтрам» и не понравилось. Ну не может быть женщина автором, это все дурь и вольтерьянство, вредное для общества. Или не вольтерьянство, но здесь Гюнтер в социально-политической ругани середины девятнадцатого века не разбирался.

«Ну и что? Ага… Вильгельм пообещал в издательстве подумать и связаться с авторами. А я бы сразу на хер послал! Правильно все же полагал старина «Аль»: добрым словом и револьвером можно добиться куда большего, чем просто добрым словом. Некоторых, как говаривал Остап Ибрагимович, нужно убивать в детстве, на месте и из рогатки, чтобы не вырастали вот такие… Ладно, что там дальше?».

В следующем издательстве прочитали, подумали и не отказали. Но! Сделали «финт ушами»: предложили начать печатать книгу по главам, в субботнем приложении к одной из местных газет. Посмотреть реакцию публики, набрать отзывов, а там…

«Нет, ну так-то ход и неглупый. Чего там… Я и не надеялся особо, а так, глядишь, что-то и получится!».

В ближайшее же время Вилли обещал заняться и песнями. Но там тоже шероховатостей полно: нот нет, значит, нужно найти человека, кто поймет мурлыканье старшего из братьев Майеров, причем поймет правильно!

«Ладно! Пусть развлекается студент. Только когда он еще и учиться-то будет, если все это время бегает — хвост дудкой, пытаясь решать вовсе не срочные проблемы?».

Гюнтер почесал голову: делать нечего, нужно писать ответ. А вот эпистолярный жанр в это время… Написать семь листов перьевой ручкой?

«Просто пиздец какой-то. Хотя… Ты же, будучи на Кавказе, писал вообще гусиным пером, не так ли? М-да… Было дело. Но ведь Плещееву было сие привычно, а здесь… Здесь Гюнтер Майер — тупой реднек, кровожадный рейнджер, а не отпрыск древней дворянской фамилии. Майеру-то привычнее «шаблюкой» махать, да на курки «ремингтонов» жать, а не это вот все… «Я вам пишу, чего же боле?».

Но Кид отчетливо понимал, что писать все же придется, и писать примерно в том же объеме, что и брат «накалякал», а не то… Нет, что Вилли обидится, Гюнтер не боялся.

«А вдруг и правда обидится?».

Кроме объема, желательно было выдать и слог, подобный «братнему», и юмором наполнить, чтобы старшему не было стыдно за младшего.

«Нет, ребята. Пулемета я вам не дам! Точнее, я подумаю об этом завтра. Точно! Это актуальнее даже в географическом смысле, не то, что во временном!».

Но и на следующий день задача легче не стала. Поначалу не письмо получалось, а какая-то явная хрень: и по содержанию, и по форме. Коряво, в общем.

«Подумать только — как быстро пропадают навыки аккуратного и чистого письма. Ведь Гюнтер-то был в школе учеником не из последних. А вот поди же ты — полгода не брал в руки пера и как будто заново… Моторика пропала, что ли?».

Ну да, руки сейчас у Кида были довольно заскорузлые, а все почему? Работа с железом, а что есть оружие, как не железо? Занятия с саблей, уход за лошадьми, в поле и горах — хвороста нарубить для костра, яму под сортир выкопать, воды натаскать. Все это занятия явно не писарские. Но тут же и хмыкнул про себя:

«Отговорки — это все. Я же большинство этих работ в перчатках делаю: так повелось с самого начала. Даже пижоном некоторые обзывают. Просто отвык писать и… Лень!».

С трудом накалякав три страницы с огромным количеством зачеркиваний, помарок и клякс, с тяжким вздохом перечитав все, что получилось, Гюнтер решил:

«Как черновик — сойдет! Завтра продолжу. Не забыть только предупредить Вильгельма про скорый инцидент в Харперс-Ферри и этого малохольного Брауна. Когда это произойдет точно — не помню. Но уже вот-вот где-то. Его вроде бы до Нового года и вздернуть успели. Надо, чтобы южане не проворонили шанса смешать с дерьмом этого сумасшедшего, не нужно давать северянам этакого мученика. Там ведь и выдумывать ничего не нужно, просто поднять и грамотно изложить все этапы «жития» этого «преподобного»: неудачник по жизни, фанатик, кровавый убийца. Упырь, одним словом! Зато аж двадцать детей от двух жен. Концом махал, не покладая оного! Х-м-м… А откуда я могу это знать, с точки зрения Вилли? Да по хрену! Видение мне было, вот! Так-так-так… Там же и Фредерик Дуглас отметился, при подготовке этого «действа». А где Дуглас, там и другие аболиционисты. Тоже их какашками погуще вымазать!».

С облегчением отложив писчие принадлежности, Кид тщательно отмыл вымазанные в чернилах руки и, прокравшись на кухню, принялся клянчить у Марты небольшой запасец съестного, аргументируя это тем, что намерен съездить в горы, на свою поляну и поупражняться в стрельбе. Почему крался, спрашивается? Да, чтобы деду на глаза не попасться, а то у старого не заржавеет припахать «юного рейнджера» к домашним работам.

«А на это я никак пойтить не могу: я с Рыжей уже условился!».

Сестру долго уговаривать не пришлось: пофыркивая непонятно, поглядывая искоса, Марта собрала ему «сухой паек», а когда недоумевающий от поведения девчонки Гюнтер уже вознамерился ускользнуть из дома, бросила ему в спину:

— Ты смотри — не переусердствуй со стрельбой. А то сотрешь свой револьвер, как до ветру ходить будешь?

«Это чё это сейчас было?» — опешил Кид, — «Это что за непонятные речи? Угу-м… Надо у Гленны поспрошать — не разболтала ли Рыжая Марте о наших игрищах?».

Но времени оставалось совсем мало, потому Гюнтер, сторожко, оглядываясь по сторонам, оседлал мерина и в обход фермы, ведь «смелые герои всегда идут в обход!», потрусил по тропе вверх.

Приехав, быстренько натаскал воды, разжег очаг в пещере…

«Уже не лето и от камня несет прохладой. А нам для «секаса» комфортные условия нужны!».

И только накрыл стол, как от входа в пещеру послышалось негромкое:

— Кид… Кидди… Ты здесь?

Как он был рад приходу подружки — аж сам удивился! И сам рад, и еще более от того, что видел, что и она рада. Горячие поцелуи взасос, почти не прерываемые процессом сумасшедшего разоблачения обоих, быстро перешли в горизонтальную плоскость, и вот уже Рыжая стонала, захлебываясь шепотом:

— Ах, Кидди… Как же мне хорошо! Ах, еще, еще… Не останавливайся!

Особо доставляло Гюнтеру, что Гленна уже вовсе не смущалась. Она и раньше-то была тот еще огонек, а сейчас, по мере набора опыта, стала просто — ух!

«Интересно. Выходит, и впрямь есть все основания тем слухам, что рыжие — особенно страстные и совсем бесстыжие. Смена позы? Гленна только — за! Минет? Давай-давай! Тем более, если он тоже не погнушался перед этим приласкать девчонку. И минет уже делает — вполне, бесстыже поглядывая на него, поблескивая в полумраке глазками!».

Даже — ага — анал они уже попробовали несколько раз, и Рыжая была не против продолжить обретение опыта. Только после такого приходилось по очереди выходить из «спальни» в «прихожую» и обмываться, «разводя сырость» перед входом.

В перерыве, покуривая, он как будто невзначай спросил у подружки:

— А ты что же… Марте проболталась, что ли?

Рыжая фыркнула, села на топчан, потянулась грациозно «кошечкой» и, забавно сморщив носик, ответила:

— Ну как проболталась… Эта выжига как-то пару раз заметила, когда мы с тобой друг за другом подавались сюда, на поляну. Ну и пристала… «Ой, я никому-никому! Честно-честно!».

В исполнении Гленны Марта «вышла» смешно, и Кид, не удержавшись, расхохотался. Он и так-то уже особо не боялся огласки. Точнее, он полагал, что огласки никакой и не будет: Келли это было вовсе ни к чему, да и Майерам…

«Здесь, примерно, как и у нас в России, до поры: не так важно, что девка к свадьбе оказалась не «целкой», куда важнее какое приданное за нее дают, да справная ли ее семья. А Келли явно начали обрастать жирком: не богатеют — до этого еще очень далеко — но и не нищеброды пропащие. А если у меня получится все же уговорить деда на преобразование фермы, отец Гленны станет не простым арендатором или наемным работником, а кем-то вроде старшего арендатора, который присматривает за прочими. А это уже совсем другой статус. И, думаю, доходы тоже другие!».

— И чего — ты прямо вот так ей все-все и рассказала? — продолжил расспросы Гюнтер.

— Ну как — все? — принялась крутить рыжий локон Гленна, — Не все, конечно…

И так это было сказано, что Кид понял: рассказано было именно что все, до последней мелкой детали и во всех подробностях!

«М-да уж… «Языком метут, как метлой машут!». То-то я гляжу: Марта на меня как-то странно поглядывает, да и ведет себя тоже… То мурлычет, как кошка, то фыркает, как кошка же, только рассерженная. Твою-то мать! А кто сказал, что об этом уже не знает Сюзанна? Вот же… И чего теперь? Да хрен их знает!».

Прикинув что-то к носу, Гюнтер понял, что ему, в общем-то, «фиолетово»: на Марту он никаких планов уж точно не строил, а Сюзанна…

«А что Сюзанна? Вот уж кто и правда достал — так это тетушка. Вроде и да, а вроде и нет. Ухлестывать за ней у меня нет ни возможности… А ну как «спалюсь», к едрене-фене? Да и желание уже пропало. А пропало ли? Ну-у-у… Нет, так-то тетя тот еще лакомый кусочек, вспомнить только какая она фемина. Какие там бедра, попа… Ух, просто! Но… Но вот слюной исходить в томлении страстном я уж точно не буду, пусть не надеется!».

Похоже, какая-то часть его размышлений явно отразилась на его лице, потому как Рыжая вновь припала ему на грудь и принялась успокаивать:

— Ты не думай, ничего страшного… Ну, подумаешь, знает Марта и что с того? Она, чтобы ты знал, похоже, завидует мне, как кошка в течке…

«Вот-вот! О чем и речь! Зависть — она того, на всякое подчас людей толкает. И чего теперь ожидать? Сюзанна устроит скандал? Да ну вряд ли. Марта фыркать будет? Так — уже! А вот если Марта чего-то решит, ну — по поводу подвинуть Гленну от «тела комиссарского», вот тогда стоит ждать скандала от Сюзанны. Ладно, сменим тему!».

— А твои-то что? Отец не знает с кем ты… Ну — того-сего!

— Нет, отец не знает. Думаю, он все на Киршбаума грешит. А мама… Маме я сама рассказала.

— Вот ни хрена ж себе! — приподнялся на локтях Кид, — С этого места поподробнее, пли-и-з…

— Да не бойся ты! — легонько шлепнула его по груди Рыжая, — Она сначала ругалась, а когда я ей твой подарок… Ну, кулончик этот на цепочке показала да объяснила ей, для чего он, что ты вот так умеешь, то она и успокоилась.

— Х-м-м… — «оказывается, что все куда более «запущено», чем я предполагал», — вот так вот и поверила? И прямо вот так — успокоилась?

— Ну, не сразу, да… Она с бабкой-индианкой посоветовалась. А та ей и подтвердила, что — да, этот может. Вот… Мамка и сказала, что, мол, в таком случае — хрен с тобой, блуди. Дело-то молодое. Она же видела, какие ты мне подарки даришь, это же тоже… Так что меня теперь и она перед отцом прикрывает.

— О свадьбе, надеюсь, речи не шло? — откашлявшись, спросил Кид.

— Вот еще! — фыркнула снова Рыжая, села и потянулась к портсигару с пахитосками, — А ты уж сразу и испугался! Никто тебя к пастору тянуть не собирается.

«Обиделась!».

— Лена… Я же тебе уже говорил… Ты мне, конечно, нравишься, но жениться я сейчас не могу.

— Ой! — всплеснула руками девчонка, — Сейчас опять свое заведет: война, война…

— Да, именно так. Ну, ладно… Не дуйся. Ты мне и впрямь очень нравишься, — потянулся он к девушке, — А уж какая ты в постели, так и вообще…

Гленна, оторвавшись от прикуривания, шлепнула его по шаловливым рукам:

— Отстань!

— Ну, Ле-е-е-н… Ну правда, не обижайся! Давай выпьем, что ли…

Выпить Рыжая не отказалась, а после, размякшая от его опытных рук и языка, вновь начала постанывать. Завершили они уже ближе к вечеру. Второпях собираясь, Гленна хихикала:

— С тобой, Майер, как встретишься… Так, про все забываешь. Это сколько же уже времени… Ой, все-все-все! Я побежала!

Но Гюнтер успел сунуть за пазуху девушке свернутые банкноты:

— Купишь себе что-нибудь. Из одежды или еще чего-нибудь…

Вытащив подарок из одежды и пересчитав, Гленна взвизгнула от радости:

— Двадцать долларов! Кидди…

Оторвавшись от его губ, зашептала:

— Гюнтер! Я бы и еще с тобой осталась, но бежать уже нужно, темнеть скоро начнет…

— Беги, стрекоза! — шутливо шлепнул он по попе подружку.

Проводив ее взглядом, Кид принялся наводить порядок в пещере, а потом, весело посвистывая, направился седлать мерина.

«Оп-с… Это чего сейчас было?!».

Резко развернувшись на пятках, парень уставился на скамью под навесом, придержав руку с револьвером, который успел выхватить из кобуры.

«Только же никого не было!».

На скамье невозмутимо покуривал трубку Йона, индеец-следопыт.

«Вот же ж… Откуда он взялся и давно ли здесь ошивается?».

Как будто в ответ на его невысказанный вопрос, индеец, вынув трубку изо рта, усмехнулся:

— Молодой еще, долго тешился. Хороша девка, горяча.

— Хай, краснокожий брат! — театрально поднял руку в приветствии Майер, — Что привело тебя сюда, к моему шалашу?

Йона снова хмыкнул, показал, что шутку оценил.

— Кофе будешь? — почесав нос, поинтересовался Кид.

Попивая кофе и покуривая, Гюнтер, со все большим нетерпением поглядывал на индейца: смеркается уже, по темноте какое это удовольствие возвращаться домой — тропа-то, а пусть хоть и дорожка — горная, башку свернуть или коню ноги переломать проще простого.

«Паузы, мля, эти «мхатовские». Нет бы сразу по делу, как в той старой рекламе: «Чиво приехал? Чиво привез?».

Наконец, Йона разродился:

— Стреляешь хорошо. Из револьвера. Из ружья тоже хорошо стреляешь, но мы тоже из ружей стрелять умеем. А ты из револьвера хорошо стреляешь…

И снова пауза минуты на три.

— Хочу попросить тебя… Научи стрелять моего сына. На Западе и ружья бы хватило, но здесь не Запад, значит, револьвер тоже нужен.

— Ты хочешь, чтобы я научил Яно стрелять из револьвера? — переспросил Кид.

— Так! — кивнул индеец, — А он взамен научит тебя ходить по лесу. Он умеет.

Гюнтер уж было сказал, что по лесу он и сам ходить умеет, однако поперхнулся под понимающим и насмешливым взглядом Йоны.

— Хорошо, — согласился парень, — Только нужен револьвер и запах свинца, пороха и капсюлей. Свои, как ты и сам понимаешь, я не дам. И опять же… Мне через неделю в патруль, так что — только после возвращения.

Индеец кивнул:

— Зима впереди. За зиму научишь.

Кид уж было начал вставать, но Йона, поведя рукой, придержал его снова:

— Еще разговор есть…

«Шо?! Опять?!».

— С дедом своим меня сведи, говорить хочу, — слава богу, сейчас пауза была вполне вменяемая.

— О чем? Мне нужно сказать ему…

— Коней хочу разводить. Как и твой дед. Я на Западе с лошадями дело имел, знаю что нужно.

«Ну, хочешь, так разводи, кто тебе не дает?», вертелась в голове Гюнтера мысль.

— Земля нужна. Чем больше лошадей, тем больше нужно земли. Здесь земли мало, вся засажена. Но я знаю в горах несколько хороших лугов, ехать туда на повозке неудобно, дороги нет. А коней пасти — можно.

Кое-как Кид уяснил проблему. Землю Йоне, как индейцу, никто не даст, даже если эти луга никому не нужны по причине их удаленности и труднодоступности. Индейцы здесь и сейчас — вообще никто. Имеется в виду на цивилизованных территориях. Да и на Западе индейцы… Тоже никто, просто по причине их наличия и многочисленности с ними белым приходится считаться. Как с имеющейся проблемой: вроде земли есть и неплохо бы их возделать, подмять под себя, но… Индейцы, мать иху! Дикарей, конечно, при любой возможности пытаются выдавить подальше на Запад, но — именно при возможности, а ежели таковой нет, то приходится терпеть, как-то договариваться.

Так вот, про землю. Йона решил, что если дед оформит эти луга на себя и выделит индейцу половину, как арендатору, то — уже хорошо.

— Х-м-м… Дело интересное, конечно, и дед этим точно заинтересуется, но… Деньги!

И здесь Гюнтеру пришлось вспомнить про пресловутый «рояль в кустах», из книг, прочитанных в реальности.

— Деньги у меня есть, — кивнул Йона и замолчал, выколачивая трубку.

Потом также неторопливо набил ее, раскурил и продолжил:

— Я присматривался к тебе это время. Твой десятник говорит, что ты… Пустой на голову. Но он не прав. Ты не пустой, думаешь, соображаешь. А что подчас лезешь, куда не просят, так это — молодость. Если не убьют, научишься думать заранее. И еще… Ты много болтаешь, но и молчать умеешь. И дед твой… Вы, Майеры, хорошо ведете дела, честно. С теми же рыжими… Не обманываете их. И я решил, что с вами можно быть откровенным. В общем, деньги… Они у меня есть. Если помнишь, несколько лет назад…

Йона рассказал, что нашел в одной пещере, неподалеку от дороги с юга в Кристиансбург, тело человека.

— Давно лежит. Несколько лет — точно. Думаю, из тех грабителей, что тогда патруль расстрелял. Я человека похоронил. Рядом с ним были переметные сумы. В них деньги, две с половиной тысячи. Вот и хочу предложить твоему деду выкупить землю, купить лошадей на развод…

Йона предложил поделить пополам. На свою часть он ожидал пару жеребцов и с десяток кобыл, остальное — Карлу Майеру. Последний и должен стать «ширмой» для индейца перед всеми: пусть думают, что индейцы — просто наемные работники конефермы.

— Ага… — почесал Гюнтер затылок, — Это понятно. Хорошее дело, думаю, дед согласится. Только вот… Я-то себя в коннозаводчиках вообще не вижу, мне это не очень интересно. Так что… Мне-то что с того?

Йона усмехнулся, пыхнул дымом и кивнул:

— Ну вот… А десятник говорит, что у тебя пустая голова. Не прав он, Джо Пулавски, не прав.

Гюнтер за услуги посредника были предложены триста долларов.

«Вот так-то! А я еще недавно думал, что денежки кончаются, где брать на всякое-разное? А они — вот, сами приплыли!».

Этот выезд не задался сразу. Уже на второй день рейда выяснилось, что Гюнтер забыл дома бритву и прочие мыльно-рыльные принадлежности. А как их не забыть, если собирался впопыхах? Дома все нарастала и нарастала нервная обстановка, чему виной была Сюзанна: со дня на день должна была приехать Кейтрин со своим женихом, а там и до свадьбы пара недель останется. В общем, «хватай мешки, вокзал отходит!».

Вслед за Сюзанной «заистерили» Марта и Амелия. Обычный, нормальный бытовой и хозяйственный настрой семейства Майеров давал сбой. Впору было громоотвод в столовой вешать, так порой «искрило» и потряхивало женщин. Вслед за ними начали выходить из себя и мужчины. Ну а как не выйти из себя, если и на завтрак — то кофе не готов, то бекон плохо прожарен, то яичница подгорела? А обед вообще выходил не по расписанию: то раньше, то позже. И это у немцев-то? Бардак, одним словом!

Ко всему этому в дом Майеров зачастили и окрестные кумушки — с разговорами или с обсуждениями предстоящих мероприятий. Свадьбу было решено проводить в усадьбе Майеров, здесь перед домом и лужайка имелась, поросшая вязами.

«Или еще какими буками: хрен их знает, я в этих зеленых насаждениях ни ухом, ни рылом. Это у «иванычей» нужно спрашивать, они-то точно знают!».

Потому, отложив в сторону разные заказы, дед Иоганн с дядькой Рудольфом, который день уже строгали и строгали столы и лавки для приглашенных. А еще Сюзанна требовала непременно изготовить большой сборный навес для жениха и невесты, а также для близких родственников.

В общем и целом, обстановку можно было охарактеризовать: «ужос-нах!».

Поэтому, поддавшись женской панике, Гюнтер решил сбежать из дома пораньше. Сначала якобы по делам к дядьке Фридриху в Кристиансбург, а потом, когда понял, что и здесь все разговоры только о предстоящей свадьбе родственницы, в поместье к Киршбаумам. И даже блеяния-оправдания Пауля, что к блуду с рабынями ничего не готово, не заставили Кида «наехать» на приятеля. Хотя — да, «Обещалкин-Невыполнялкин!».

Поначалу, выехав с десятком в патруль, Гюнтер даже расслабился: наконец-то все спокойно и привычно. И таки — да, было уже привычно, хотя, казалось бы: ночевки либо прямо в лесу, либо в плохо приспособленных для этого сараях и фермах. Но — привычно! Привычно разбивать бивак, привычно готовить на костре, привычно ухаживать за лошадями, привычно спать на попоне. А если под попону еще сена или соломы постелить — так и вообще: «Хилтон», мля, «пять звезд»!

Но уже на четвертый день их загнал на ферму старого Хендрикса дождь. Даже не дождь, а натуральный обложной ливень. И пришлось им сидеть в старом сарае, с протекающей кое-где крышей, вместе с конями, три дня. Было довольно промозгло, огонь в очаге помогал лишь отчасти. Но хуже была скука. Именно скука! Вроде и темы для разговоров быстро закончились, и спать больше не хотелось, но дождь все шел и шел.

— Да уж… Первый дождь этой осени! — сидя у распахнутых ворот сарая, протянул Сэм, задумчиво глядя на струи воды, льющейся с небес, — Еще месяц и придет зима.

Зима здесь, на взгляд Плехова, была сродни поздней осени России: ветрено, сыро и зябко. Снег выпадал порой густо, но морозов как таковых и не было вовсе.

«Хотя иногда ночами и подмораживает!».

— Обычное дело, Сэмми! — пожал плечами Кид, — Лето, потом — осень, за ней и зима.

— Ты не понял, Гюнтер, — покачал головой итальянец, — Зимой негры не бегут. А потому и приработка у нас не будет.

«Ага, вон он о чем. Я как-то сразу и не подумал. Нет, ну все верно — кому охота сопли морозить, бегая по зимним горам? Там простудиться — как два пальца об асфальт, и — ага — привет семье!».

Лекарство от скуки Майер нашел лишь одно: выходил ближе к выходу из сарая и занимался с саблей, несмотря на все недовольство француза.

— Чего ты ворчишь, Шарль? Пусть малой кровь разгонит, если ему просто валяться у очага надоело, — зевнул Диллингс.

— Да опасаюсь я! Он этой острой железякой здесь машет, а мы, между прочим, буквально в пяти ярдах от него. А ну как вылетит она из руки и нам по башке?

Кид хмыкнул насмешливо: чтобы у него да сабля из рук вылетела? Но промолчал, не желая связываться, продолжил разминку. Поодаль, на другом конце сарая пофыркивали кони, хрустели сеном.

«И таки да: кони в одном сарае с владельцами — это «ой!». Ладно, если на открытом воздухе, там это не так заметно, а здесь…».

Уже на второй день «запахи» стали навязчивыми, а ведь скотине не скажешь: «А ну-ка, выйди, мля, из сарая и там справляй свои надобности!». Хоть Гюнтер и Пауль, как самые молодые и убирались каждый день, но… Конюшня, нах, самая настоящая конюшня!

— Готово! — известил всех патрульных Сэм, продегустировал приготовленную на костре похлебку, дав тем самым команду к началу приема пищи.

В углу, возле стены с попоны протяжно зевнул Джек Кастер, потянулся и завершил мощный зевок медвежьим рявком, а следом и шумно выпустил газы. Здоровяк уже полностью выздоровел, вполне уверенно владел рукой, ну и, судя по всему, другие органы у него работали тоже нормально. Сидевший возле приятеля Айвен Рокери, поморщился от непринужденности верзилы и, поднявшись следом, принялся копошиться в седельных сумках, доставая миску и ложку.

— Вот сколько ты можешь спать, Литл Джек? — раздраженно пробормотал Шарль, — Все спишь и спишь, что тот медведь по зиме.

«А прозвище-то, данное мной Картеру, прижилось. Смотри-ка ты!».

Француза, как и Майера с Киршбаумом явно тяготило это вынужденное безделье.

— А ты завидуй молча, лягушатник, — Джек со скрежетом почесал обильную рыжеватую щетину на щеке, — И вообще… Это у тебя шило в заднице, а солидный мужчина все должен делать, не спеша, степенно, со вкусом. Есть со вкусом, спать со вкусом, даже бабу валять и то — со вкусом.

— Х-х-а! Уж как баб валять — нас с Марком учить не надо! — усмехнулся Тьерри, — Это мы еще кого хочешь поучим.

— Да? — усомнился Картер, — А мне здесь рассказывали, что мелкий Майер в этом деле вас играючи за пояс заткнул. Говорят, обставил вас, как курьер «Пони-Экспресс» дилижанс «Веллс Фарго».

Шарль дернулся возразить, но с шумом выдохнув, признал:

— Этот Майер… Он какой-то неправильный. Да и вообще, если бы не его умение лечить, посмотрел бы я, как бы он с бабами обращался. А так-то и дурак сможет привлечь к себе бабенок.

Засмеялся Диллингс:

— Ну, Кид, что скажешь? Прав Шарль? Стоишь ты чего-нибудь в этом деле без своего лекарского искусства?

— Я так думаю… — начал Гюнтер, прихлебывая похлебку с ложки, — Я так думаю, что здесь, как и во всех прочих делах, нужен комплексный подход.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался Киршбаум.

Более взрослые патрульные либо посмеивались, либо как Пулавски, осуждающе покачивали головами, но перепалку не прерывали. Оно ведь и правильно: пусть молодежь лучше баб со скуки обсуждает, лишь бы не цеплялись друг к другу, не нарывались на ссоры.

— Комплексный подход к бабе… — задумчиво почесал затылок Картер, — Давай, ври, Майер, дальше. Глядишь, и я что-то новое услышу.

— Чего это — ври? Вовсе я не вру. Сам я, может быть, и не обладаю всем знанием темы, но уши у меня есть, то есть могу слушать умные вещи от более опытных товарищей. И глаза тоже есть, чтобы видеть, как реагируют женщины на ухаживания умных джентльменов. Умных джентльменов, Шарль! Умных! То есть, к тебе это не относится.

Патрульные засмеялись, а Марк придержал готового вспыхнуть француза:

— Погоди, Шарль! Дай послушать. Сам же видишь, он это тебя так подкусывает, не ведись…

Кивнув с благодарностью Паулю, Кид взял фляжку, взболтнул ее и приложился на пару-тройку глотков: в сырости и промозглости хороший «бурбон» не выпивка, а средство предохранения от простуды. И пусть легкие болячки ему практически не грозят, но зачем лишний раз рисковать здоровьем, к тому же — выделяться из коллектива?

— Ага, так вот… Комплексный подход, значит. Во-первых, парни, вежливость, — Гюнтер с важным видом поднял палец вверх, — Как сказал как-то… Лет двести пятьдесят назад один испанец, автор знаменитого «Дон Кихота»: «Ничто не дается нам так дешево, и не цениться окружающими так дорого, как обычная вежливость!».

— «Дон Кихот»? — почесал затылок Киршбаум, — Это толстая книга про того сумасшедшего? Помнится, меня заставляли ее читать, но я ее так и не осилил.

— Ну да, этот Дон Кихот был парень странноватый, но ведь в книге есть и умные мысли, — согласился Гюнтер, — К примеру, та, что я только что высказал.

— Вежливость… — пробормотал Диллингс, — Это что же… И к врагам нужно быть вежливым?

— Особенно к врагам, Марк! — убежденно кивнул Майер, — Ты весь такой с ним — вежливый-вежливый… Но брюхо вспороть не забывай.

Неприхотливый на шутки народ расхохотался:

— Как-как? Вежливо вспороть ему брюхо? — ржал как конь Картер, — И, наверное, извиниться перед этим требуется?

— Ну как извиниться? — пожал плечами Кид, — За то, что брюхо ему вспорол извиняться не надо, но вот за то, что тем самым потревожил его покой, возможно, нарушил какие-то размышления — почему бы и нет?

Рейнджеры продолжали потешаться, лишь Пулавски буркнул:

— Я уже давно полагал, Майер, что ты ненормальный.

— Я ненормальный? — поразился Гюнтер, — Нет, ну вы послушайте: я — ненормальный! Да я самый нормальный из всех нормальных, Джо.

Пулавски обратился к Валентайну:

— Даже краснокожие дикари не извиняются перед врагами, перед тем как вскрыть им глотки, а уж индейцы-то — сумасшедшие еще те.

Брюс, улыбаясь, кивнул.

— Так они же дикари, Джо! Ты же сам об этом сказал. Они дикари, а мы цивилизованные люди, с легким налетом культуры. Именно этот культурный слой и не дает нам права вести себя как они, — с нарочитой горячностью возразил Майер.

В спор вступил улыбающийся Сэм:

— Нужно отметить, Кид, что этот культурный слой у всех нас очень уж тонок.

— А вот здесь — полностью согласен! — кивнул парень.

Картер начал спорить с Айвеном, что более культурно по отношению к врагу: вспороть тому брюхо или просто перерезать горло.

— Я думаю, все зависит от обстоятельств! — влез со своим мнением Гюнтер, — Если враг — просто враг и ничего более, можно просто пристрелить его. Быстро и гуманно! Или саблей голову смахнуть. Но если нужно отомстить за что-то или запугать присутствующих… Здесь уж нужно выбирать способ покрасочней.

Десятник бросил Сэму:

— Я же тебе говорил в прошлый раз… А что, Майер, ты смог бы перерезать глотку врагу?

— Именно врагу, Джо? — переспросил Кид, чуть задумался и ответил:

— Думаю — да.

«Особенно если вспомнить мои прежние сны. Ага, как мы с ногайцем тогда абрека «разделывали»!».

— Ведь всем нам доводилось забивать скот, добирать подранков на охоте, не так ли? — повернулся Гюнтер к остальным.

— Но то — скот, а то — человек! — прищурившись, уточнил Брюс.

— Знаешь, Валентайн, некоторые люди — они ведь хуже того скота. Порой бычка жальче, чем некоторых двуногих.

Патрульные согласились, дескать, да, бывают такие.

— А что ты имел в виду, когда сказал «покрасочнее»? — поинтересовался француз.

— О, дружище Шарль! — всплеснул руками Кид, — Люди придумали столько разных способов умерщвления себе подобных, что можно просто диву даваться. Вот, к примеру, у нас в стране казнят как? Вешают, да?

— Бывает, что расстреливают. Это больше военные и по отношению к военным, — напомнил Айвен.

— Ага. И все, да? Я слышал в Европе до сих пор головы отрубают: мечом или гильотиной — не суть. Но чуть ранее — ох и выдумщики были наши предки! — покачал головой Гюнтер.

— Ну давай, напугай нас страшными историями! — засмеялся Тьерри.

— Да не собираюсь я вас пугать, — пожал плечами парень, — Но еще недавно в восточных странах вполне могли посадить на кол. Или сварить в масле, или четвертовать.

Товарищи принялись рассуждать о том, как хорошо, что те времена уже позади.

— Это вы еще про «прогулку» не слышали, или про «красного орла»! — хмыкнул Майер, — А как кожу с живого человека сдирали?

Патрульные притихли, перекуривая такие разговоры, но потом француз вспомнил с досадой:

— Да что ты такие разговоры завел на ночь глядя?! Лучше бы про баб продолжили.

— Ну ладно, про баб, значит — про баб. На чем мы остановились? Ага, на вежливости. Так вот… Вежливость — она располагает людей к тебе. Но в общении с дамами нужно добавлять легкую, непринужденную улыбку. Не похабную ухмылку… Вот такую, какую ты сейчас продемонстрировал, Шарль, а именно: легкую и непринужденную. Не нужно орать, не нужно ржать стоялым жеребцом, как ты, Джек. Легкая улыбка, негромкий голос, умные комплименты… Показать участие и доброжелательность.

— А умный комплимент — это что? — задумался Джек.

— Здесь нужно смотреть, что за дама. Одно дело, если это девка в борделе, другое — если приличная селянка. И уж совсем третье — если это дама из общества, — Кид почесал затылок, — И… Не пердеть, Джек!

Под хохот товарищей верзила возмутился:

— Так я и не пержу при бабах. А если их рядом нет, чего бы и не пернуть, если хочется? Рядом же свои, все мужчины…

— Вот ты слышал, Картер, чтобы наш десятник пердел? Нет? Или вот — Брюс? И Сэм не пердит, Джек. Может, они это и делают, но так, чтобы другие не слышали. А ты… Лошади вон, пугаются!

— Да что ты ко мне пристал? — насупился здоровяк, — Подумаешь, разок-то… Да и не буду я больше. Гляди-ка, какие нежные рейнджеры пошли.

Уже в темноте Кид и Пауль вышли из сарая, чтобы оправиться перед сном, ну и покурить на свежем воздухе: дождь заметно стихал.

— И что? — переспросил Кид Пауля, продолжая разговор.

— Что, что… Вот мамаша и решила отправить Мэгги в Нью-Йорк, в дом моего старшего брата. Говорит, прислуга там совсем хреновая: ни должной выучки, ни прилежания. И наглая, к тому же! Работают спустя рукава, и не наказать никак — слуги-то наемные, это тебе не рабы.

— Так гнать взашей, всего делов-то…

— Ну да, этих выгонишь, другие придут — такие же, если не хуже! — сморщился Киршбаум, — Это же северяне, у них же руки всегда из жопы росли.

— А мне кажется, Пауль, что просто поймала твоя мамаша твоего папашу, когда он снова Мэг юбки задрал! — засмеялся Гюнтер.

— Ну… Может, и так. Только ни у мамаши, ни у папаши про такое не спросишь, и Мэг молчит. Так что… Эх! Не получится у нас с тобой эту красотку на двоих развести! — вздохнул приятель.

«М-да… Нет, ну так-то и впрямь — жаль. Но и не совсем уж «бяда, бяда, огорчение!».

— Так, а у вас дома кто работать будет? Горничную где возьмете?

— Мать говорила, что заберет с работы на плантации либо Лиззи, либо Кэролайн. А может, и обеих сразу, — пожал плечами Пауль, — Этим кобылам такое только за счастье станет.

— Ну и чего ты расстраиваешься? Сам же говорил, что эти бабы куда как покладистее, чем гордячка Мэгги.

— Ну, да. Так оно и есть, но ведь красивая же…

— Да и хрен с ней, с той красоткой. Пусть ее теперь твой брат пользует. Или тебе даже для брата жалко? — засмеялся Кид.

— Да не жалко… — вздохнул Киршбаум, — Хотя… И жалко — тоже!

Они просидели в обрыдлом до одури сарае три дня, и лишь на четвертый день, к обеду, когда дороги немного обдуло ветерком и подсушило вновь выглянувшим солнышком, двинулись дальше.

«Нет. Вот как началось все через задницу с самого начала, так все и продолжается!».

Гюнтер сидел на сырой пожухлой траве обочины тропы и со стоном разминал ногу.

«Блядь такая! Нет, ну как же так-то? Кому сказать — так смех натуральный… Наездник, мать твою ети, опытный. А попал, как кур в ощип!».

Ну да, на пустом, казалось бы, месте: спрыгнул с коня, а в траве — камень.

— Сломал, что ли? — задумчиво уставился на ногу Кида Пулавски.

— Да нет… Нет здесь перелома, — кряхтел сам Майер, — Связки потянул, думаю. Камень, сука, этот… Не заметил и вот… Ступня подвернулась.

— Угу… — кивнул десятник, — Ну-ка, попробуй на ногу встать.

— Ох, бля… — казалось, даже в глазах потемнело от боли.

Гюнтер пошатнулся, но был подхвачен под локоть приятелем Паулем.

— М-да… Этак ты и о стремя опереться не сможешь, — раздумывал Джо, — Разве что в фургоне тебя везти? Так и на кой хрен ты нам в фургоне нужен?

По просьбе Кида Пауль притащил воды из ручья. Размотав портянку, обмыв ногу, Майер туго замотал лодыжку чистой холстиной.

— Нога распухать начала, — пробормотал Сэм.

— Угу, вижу, — откликнулся десятник, — Ты так и сапог не натянешь. Твою-то мать, Майер! Что такое-то, а? Ведь только рейд начали…

— Джо! Да кто мог знать, что здесь этот трахнутый всеми чертями камень будет лежать? — завопил Кид.

— А не хрен скакать с лошади, как… — Пулавски в сердцах плюнул, но сдержал все те «теплые» слова, готовые сорваться с языка, — Ладно. Сэм! Съезжай с тропы, вон там поляна должна быть. Становимся на ночевку.

Но утром стало понятно, что нога не пришла в порядок. Ныла так, что впору было подвывать в унисон с поднявшимся ветром, а уж про встать на нее… Куда там!

— Так ты что же — сам себя подлечить не можешь? — допытывался Пулавски.

— Смогу. Но, похоже, далеко не сразу, — признался в слабой профпригодности Гюнтер.

— Не сразу — это сколько?

— Дня три, наверное. Может, пять…

Десятник насупился еще больше. Постоял, покачался с пятки на носок, в раздумьях.

— Вот что, Майер… Мы сейчас не в каких-нибудь совсем диких местах, — Джо вздохнул, — Мать твою… Даже отъехать толком не успели. До фермы твоей здесь дня три пути, да и места населенные, не совсем уж глухомань. Так что собирайся и чеши домой. Помаленьку… Не торопясь, значит. Тьфу ты, прости господи! Киршбаум! Иди сюда. Вот что, Пауль… Поедешь, сопроводишь своего дружка до дому.

— Так… А где мне потом вас искать? — растерялся Пауль.

— Да уж… Это точно, где тебе потом нас искать… Вот что: остаетесь дома. Оба. И ты, малахольный Майер, и ты, Киршбаум. А что? Десяток у нас сейчас почти полный, да и вряд ли кто-то попадется. Справимся! Все, собирайтесь. И чтобы через час глаза мои вас обоих не видели. Ясно?

В самом препоганом настроении парни отправились домой. Однако, по прошествии весьма непродолжительного времени, Киршбаум воспрянул, ткнул в плечо приятеля, подмигнул и довел планы:

— Зато на свадьбе у Кейтрин погуляем. Эх, погуляем!

— Угу… Тебе-то — гулянка, а у меня дома сейчас дым коромыслом, подготовка в самом разгаре. Черт бы туда сейчас совался, а не я.

— Да ладно, Кидди! Зато не плутать по горам в такую мерзкую осеннюю погоду.

«Поганец Киршбаум везде найдет свои плюсы. И ведь не скажешь, что он не прав: а если дождь застигнет в горах, а не вблизи фермы, как только что? Может, и правда, переживу как-нибудь этот бедлам, потом — гулянка. Интересно же посмотреть, как гуляют на немецких свадьбах в Америке. Рыжая, опять же, под боком!».

Внеплановое возвращение домой Гюнтера Майера, как показалось, осталось никем не замеченным. Лишь дед хмыкнул на его объяснение.

«Он что — подумал, что я симулирую, чтобы на свадьбе погулять? Вот же… Стыдно. А почему стыдно — и сам не пойму. Ну как же меня угораздило?».

Кое-как постиравшись, помывшись, Кид постарался спрятаться в своей комнате и поменьше отсвечивать. А в доме все бурлило, кипело, шипело и мельтешило. Оторопело Гюнтер смотрел на всех этих людей, которых и не знал вовсе, либо знал как-то совсем невнятно.

«А Кейти-то… Ее вот так сразу и не узнаешь! Казалось бы, еще несколько месяцев назад это была пусть и красивая, но девушка, а сейчас… Молодая женщина, смутно напоминавшая себя саму полугодом ранее. Это они с женишком чего — уже в полный рост… Трампам-пам? Ай, бессовестные, ай, бесстыжие! Ну как же до свадьбы-то, а? Куда смотрит церковь, мать вашу? Я у кого спрашиваю? Где этот пастор, со всем приходом? Куда смотрела мать, в конце концов?».

Разумом-то Гюнтер понимал, что это «жаба» у него где-то внутри все усиливает свое давление. Раздувает ее, земноводную, распирает! Почему-то вспомнилось:

«Малыш! А как же я? Ведь я лучше собаки!».

«И что характерно, сама эта собака… Ну, женишок этот, почему-то не показывается. Говорят, в доме отца обитает, в день свадьбы только появится, чтобы, значит, невесту… Под уздцы и в кустцы! «Нашу муху в уголок поволок! Хочет бедную…». Ой как хочет! Хочет, аж не может! Но, видно, и сама «муха» тоже не против. Да что там — не против?! «Муха» сама аж пищит, так ей хочется!».

Периодически Гюнтер одергивал себя, понимая, что ведет… В общем, плохо себя ведет, контрпродуктивно. Но ничего поделать с собой не мог.

«Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей клочка не отдадим!».

А этот «клочок» вон какой румяный, веселый по дому бегает, смешливый такой «клочок», весь предовольный.

«Нет, надо было тогда ее отодрать. Надо было! Все стеснялся, все стыдился. А сейчас… «Мимо носа носят чачу, мимо рота алычу. Я на Вачу ехал плача, возвращаясь — хохочу!». Вот и остается только хохотать. На полянку бы к себе уехать, так нога эта, долбаная!».

Накрутил себя Кид, ох и накрутил! Когда веселая Марта за каким-то бесом заскочила к нему…

«Спросить что-то хотела, что ли?».

Так он так рыкнул на ни в чем неповинную девчонку, что ее как ветром сдуло. Сдуть-то сдуло, но, видимо, мамке Марта пожаловалась, ибо вечером, попозже, в дверь к нему поскреблись и, когда Гюнтер недовольно проворчал: «Входи! Кого там черт…», в комнату просочилась тетушка. Постояла у дверей, покусывая губки, чтобы улыбку спрятать, и спросила:

— Ну и чего ты бесишься?

«Х-м-м… А чего это она пришла, да еще на ночь глядя? Поговорить, да? Успокоить племянника, провести профилактическую беседу, чтобы не отчебучил чего? А мы вот посмотрим, посмотрим!».

Мимолетным взглядом Гюнтер оценил: тетушка была по-прежнему хороша. И даже суматоха последних дней как будто не оставила на ней следа. Сюзанна была одета в домашнее платье, обычное, серое в мелкую клетку, длиной вполне укладывающееся в предписанные сельские нормы — никак не короче середины голени, но было это платье настолько тете к лицу, так подавало ее талию, роскошные бедра и немалую грудь, что парень, затаив дыхание, поднялся с кровати и медленными, кошачьими шагами направился к женщине.

— Здра-а-а-вствуй, моя любимая тетушка Сюзанна… Тетушка, тетя. Сюзанна, Сю-у-узи… Красотка…

Голос его, хрипловатый и негромкий, казалось, ввел женщину в оцепенение. Впрочем, ненадолго — она хихикнула и прошептала:

— Вылитый кот, который к птичке подкрадывается.

Но потом как будто опомнилась:

— Ты чего это надумал, Кидди?

Еще шаг, парень протянул руку за спину тете. Глухо стукнула бронзовая задвижка на двери.

— Тетушка… Красивая моя тетушка…

И обнял ее за талию. Распахнув глаза, Сюзанна пролепетала:

— Даже не думай. Я кричать буду.

«Кричать она будет, ага. Типа это я к ней в спальню прокрался, этакий юный негодяй. Нет уж, милая моя тетушка: коготок увяз — всей птичке пропасть!».

По-прежнему медленно он приблизил лицо к ней, продолжая глядеть в красивые серые глаза, и… Губы ее были полными, сочными, теплыми. И реснички сами собой опустились, а вот грудь принялась все активнее вздыматься — это Гюнтер почувствовал, тесно прижавшись к Сюзанне. Поцелуй был долгим и чувственным. Но все же женщина сняла свои руки с его плеч, чуть отстранилась и шепнула:

— Вообще-то, я пришла поговорить.

— Угу… Поговорим. Конечно, поговорим, но чуть позже.

Оп-с! Сюзанна приглушенно взвизгнула, когда он приподнял ее за талию и, развернув на весу, повлек к столу. Ах! Довольно грубо нагнул, так что женщина едва успела опереться руками.

— Ш-ш-ш-то ты делаешь? Отпусти… Слышишь, немедленно отпусти…

«Ага, как же! Сейчас вот и отпущу!».

Навалился на Сюзи, двумя руками подол платья — вверх! Не забыл прихватить и нижнюю сорочку.

— Ах! — замерла женщина.

«Вот так-то! Х-м-м… А ножки пошире она и сама расставила. Поговорить пришла, как же. «Какой такой павлин-мавлин? Не видишь — мы кушаем!».

Прочувствовав всю сладость погружения на всю глубину…

«Медленно, конечно. Здесь быстро нельзя. Медленно, но неотвратимо!».

Прочувствовав, замерев в наслаждении на пару секунд, Гюнтер не стал терять времени. Постепенно наращивая темп: «быстро», «очень быстро», «гораздо быстрее», «быстро, как только возможно», «еще быстрее», прислушиваясь при этом к реакции женщины. Она, эта реакция, была отменной: поначалу Сюзанна молчала и не двигалась, потом начала чуть постанывать и подаваться ему навстречу, потом застонала в голос и активно поддавала попой в его бедра.

— Ах! — он остановился, резко и неожиданно.

Замер так в ожидании. И — вот оно:

— Ну что же ты… Ну же! — и сама, сама, сама, сама — все увеличивая темп, как будто вознамерилась своей красивой задницей отбросить его от себя.

«Ха! Шалишь! А руки мне на что? Я крепко держусь за эти шикарные бедра!».

А вот когда она начала задыхаться — снова перехватил управление процессом в свои руки.

«Хотя… Здесь не только руки задействованы!».

Еще дважды он останавливался, вызывая негодующее мычание женщина. Впрочем, второй раз — задумался, а можно ли?

— Ну чего ты? Я уже давно твой амулет ношу. Ну, давай же! — простонала красавица.

«А про амулет я и забыл. Х-м-м… Она же говорила, что предложит его своей знакомой. Вот же… Хитрованка! А почему тогда столько меня мучила?».

Когда головокружение сошло, а Сюзанна зашевелилась, пытаясь подняться со стола и опереться на руки, Кид просунул свои ладони ей под руки и, поспешно расстегнув пуговки платья, обхватил ладонями такие тяжелые, смачные груди.

«Удачно! Соски, как и положено, попали между пальцем. А теперь начнем их, пальцы то есть, чуть сжимать!».

Женщина вздрогнула и негромко простонала:

— Ну все уже, Гюнтер… Зачем ты… Все, все, прекрати.

«Да как же, ага! Нет-нет-нет! Я только начал!».

Дождавшись требуемой реакции: и так немаленькие соски ощутимо увеличились и заметно отвердели, Кид перенес одну руку вперед и вниз, туда, где было так тепло и влажно. И потихоньку, сначала чуть заметно, легкими движениями принялся поглаживать, как будто разминать.

«И подать тепло в кончики пальцев не забыть!».

Тело женщины начало заметно подрагивать, тетушка вновь опустила голову на руки и прикусила предплечье.

— Может, на кровать перейдем? — шепнул парень.

— М-м-м? Нет, только не на кровать! — помотала головой Сюзанна, — Скрипеть будет. Давай на пол.

Он сдернул в постели одеяло и, широко взмахнув, опустил его на домотканые половички. С кривоватой улыбкой тетушка стягивала с себя платье:

— Лампу погаси, распутник!

Но Кид был непрост — совсем гасить лампу не стал, а лишь втянул фитиль побольше, заставив красноватый свет еле заметно трепетать.

— Погоди, подушку возьму, — хмыкнула она, когда потянул ее вниз.

Они долго целовались: и ему, и ей это явно нравилось. Потом… Потом постепенно он начал усиливать «натиск», объятия перешли в ласки, руки его совсем потеряли всякий стыд. Как, впрочем, и губы, и язык.

«Черт, черт, черт… Не услышал бы кто! Вот будет конфуз!», очень уж Сюзанна громко стонала, когда он, подложив ей под попу подушку, подхватив ее ножки на руки…

— И все-таки… Я приходила именно поговорить, — спустя некоторое время, пробормотала она, положив голову ему на живот.

Гюнтер слегка поглаживал ей голову, пропуская пальцы сквозь густые локоны:

— О чем же?

— Кид… Ты ведешь себя предосудительно, — женщина попыталась приподняться, но он, слегка придавив ее, заставил остаться в прежней позе, — Ну, ладно. Мне и само́й нравится так лежать.

«Х-м-м… А ведь она… Точнее, ее губы, в непосредственной близости от… Попробовать, предложить? М-да… Как бы по морде не получить. Здесь это считается: прямо разврат-разврат. Или можно предложить? Ну, попробовать, а?».

— Ты о чем? — скрывая свои гнусные мысли, переспросил парень.

— Ну как о чем, Кидди? Ты какой-то злой в последнее время. Буйный стал, дикий. Это даже посторонним заметно. А уж мне и Кейтрин — и подавно. Ты бесишься из-за нее, да?

— Ничего я не бешусь… — пробормотал он.

— Ну да, ну да… Другому, кому скажи.

Гюнтер протянул руки, взял женскую ладошку и положил себе на… Х-м-м… Сюзанна попыталась отдернуть руку, но Кид придержал.

— Гюнтер! Ты несносен, мы же разговариваем! — возмутилась она.

— А что, нельзя разговаривать в процессе?

— Какой же ты бесстыжий! — шлепнула она его по животу, — Бесстыжий… И ненасытный.

Да, прикосновение женских пальчиков сделало свое дело.

— Садись сверху и будем разговаривать! — предложил Кид.

— Ты совсем, совсем порочный и безнравственный, да? — хмыкнула тетя, однако стянув с себя совсем сбившуюся и измятую сорочку, присмотревшись и примерившись, уселась.

Прислушалась к себе, довольно улыбнулась от ощущений, как сытая кошка, и принялась чуть покачиваться.

— Ну, так о чем будем разговаривать? — напомнил Гюнтер через некоторое время.

— Вот сейчас это совсем неуместно! — покачала головой Сюзи.

— Ну почему же? А если вот так? — Кид придержал женщину за ягодицы, приподнял и принялся двигаться сам, снизу, — Вот также можно? Ты же сейчас ничего не делаешь.

Женщина замерла, закрыв глаза, а потом со стоном опустилась ему на грудь.

— Э-э-э, нет. Так дело не пойдет, Сюзи! — шепнул он ей на ушко, — Подними голову и смотри мне в глаза.

— Я не смогу! — пискнула она откуда-то из подмышки.

— А ты попробуй! Ну же…

Блестя глазами, периодически пытаясь их закрыть, Сюзанна, упираясь локтями в грудь Кида, облизнула губы и спросила:

— Ладно, я попробую разговаривать так.

И после длительной паузы:

— Скажи… Ты что — и вправду любишь Кейтрин?

— Х-м-м… — парню захотелось почесать затылок, но было неудобно.

«Ну, женщины. Инопланетянки, блин! Скачет у парня на члене и спрашивает — любит ли он ее дочь?».

— Как тебе сказать, милая… Я не уверен, что это можно назвать любовью. Страсть, вожделение, жгучее желание. А еще… Еще — дикая злость, что с ней кто-то другой. Вот ты сама скажи — разве это нормально, что они спят до свадьбы? — буркнул Гюнтер.

Сюзанна замерла на нем, а потом расхохоталась, но опомнилась и уткнулась ему в грудь, закрывая лицо руками: а ну, кто услышит?

— Да ты ревнуешь, Кидди… Ой, как забавно. А почему ты решил, что до свадьбы нельзя? Ведь они помолвлены, а это все равно что супруги, — наконец успокоившись настолько, что можно было продолжать разговор, сказала тетушка.

— М-да? Не знал, — с досадой прошипел парень.

— Вот! Вот поэтому я и пришла. Согласись, Кид, никто не хочет никаких скандалов на свадьбе. А я и Кейт этого очень опасаемся.

— Вот как?! Так она что — знает, что ты пошла ко мне? — поразился он.

— Да вот еще! — фыркнула Сюзи, — Нет, конечно. Я дождалась, пока все уснут. И Кейт ничего не знает о нас с тобой. Ну так что?

— Что? — переспросил парень.

— Ты по-прежнему будешь злиться и беситься? — нависла над ним красавица.

— Ах, это… Не знаю.

— Это не ответ, Кидди! — уставилась на него тетя и даже прижала его к полу своей роскошной попой.

— Ну, ладно, ладно… Я постараюсь вести себя прилично.

— И опять — это не ответ, мой мальчик! — покачала головой она.

— Хорошо. Я буду держать себя в руках, — кивнул он, — Только… Только если ты не начнешь меня снова водить за нос!

— Нет, ты посмотри-ка, какой он нахал! — всплеснув руками, уперлась ими в бедра женщина, при этом сев настолько плотно, что получилось… х-м-м… глубоко.

Прикрыв глаза и прислушавшись к себе, Сюзанна удовлетворенно вздохнула, открыла глаза и продолжила:

— Ты на себя посмотри: сам вовсю милуется с этой рыжей дрянью, а мне смеет еще претензии высказывать!

— Но ты меня обманывала, все обещала и обещала! — шепотом завопил Гюнтер.

И настолько по-детски это прозвучало, что и сам сконфузился, и тетю рассмешил. Успокоившись, она предложила:

— Давай прервемся. С разговором я имею в виду. Нам нужно закончить кое-что другое. Вот после этого — еще поговорим.

Через некоторое время, раскинувшись по сбившемуся одеялу, Сюзанна простонала:

— У тебя есть пахитоски? Курить захотелось — просто удержу нет.

— У меня и пахитоски есть, и хороший виски во фляжке найдется, — самодовольно хмыкнул Гюнтер.

— Да-а-а? Смотри-ка ты — какой запасливый! Ну, тогда угощай меня. Только немножко, а то завтра хлопот опять на весь день.

Когда она курила возле окна, опершись на стол, красивые ее ягодицы, бедра, изгиб тела были настолько привлекательны, что Кид не удержался.

— Кидди… — негромко засмеялась она, — Ну что ты делаешь? Прекрати, слышишь? Ах… Ну зачем… М-м-м… А это что такое? Ты совсем стыд потерял, да? О-о-о… М-м-м… Не останавливайся… Еще Кидди…

Снова валяясь на полу, он спросил:

— Тебе понравилось?

— Глупый… Как это может не понравиться? Но это же так… Бесстыже. Это — верх разврата, я так думаю.

— Ну так может… Может, и ты…

— Ох и хитрец! Ну какой же развратный хитрец. Такое предлагать своей тете?! Это же только шлюхи в борделе делают. А я все же хоть немного, но — приличная женщина. Как ты посмел такое предложить?

А сама все сползала и сползала по телу парня, покрывая его живот поцелуями.

«М-да… Ну, после такого-то — кто откажет? Даже приличная женщина почувствует себя обязанной ответной лаской!».

К девяти часам, как и было запланировано, к усадьбе подъехала коляска, но не двухместная, как была у Майеров, а четырехместная.

«Хрен бы их разобрал, как они называются. Из сна гусара Плещеева припоминается, что либо ландо, либо… Название еще какое-то французское. Точно, «виз-а-виз», то есть четверо пассажиров сидят лицом к лицу на двух лавках. О как! Еще одно транспортное средство подъехало, но уже посолиднее!».

Следом за коляской в ворота фермы заехал дилижанс. Но не большой, какие постоянно катались здесь по определенным маршрутам в качестве пассажирского средства передвижения, а покомпактнее. Этакая четырехместная карета.

«Х-м-м… А Гриддингам-то, выходит, не чужды «понты»! Это что-то типа свадебного лимузина в реальности. Дорохо-бохато!».

Приехавших было пятеро. Солидный господин лет пятидесяти на вид, не совсем уж чопорный «английский лорд», но все же — да, внушающий уважения джентльмен. Парень, чем-то неуловимо похожий на Пауля Киршбаума; видимо, семейная пара преклонного возраста и непонятная старушенция.

«Старуха-то, она старуха, но вон как остро и приценивающе огляделась! Как будто все запечатлела в мозгу, оценила, взвесила — не на нищебродке ли женится ее внучок?».

Гюнтер и сам оглядел усадьбу: да нет, пусть Майеры и не богатеи, но и нищими их никак не назвать. Крепкие фермеры с неплохим хозяйством по местным меркам, вокруг-то полно куда более бедных ферм.

А вот потом, как ни старался придавить заранее сложившиеся неприязненные чувства к жениху Кейтрин, исподволь оглядел поганца: причины довольства сестры выбором будущего супруга имелись. Парень был куда как хорош ростом…

«Повыше меня будет, с-с-скотина!».

Плечистый, с открытым лицом, светловолосый.

«Коз-з-з-ё-л, одним словом!».

И одет женишок был…

С неудовольствием осмотрев себя, Гюнтер был вынужден признать, что совсем по-распиздяйски отнесся к своему гардеробу. В горы, в лес — да, он обмундирован вполне толково. Но вот на такие мероприятия…

«Деревенщина, прости господи! Вылитый реднек!».

А потом, озлившись, махнул в душе рукой: «Дахусим!».

Приехавшие чинно прошли в дом, а Генрих, усмехнувшись, мотнул им вслед головой:

— Родственнички, да, Гюнтер?

Кид отмахнулся и, вытащив портсигар, закурил. Надо было набраться терпения, чтобы пережить этот не самый приятный и очень длинный день.

Когда Майеры, вместе с приехавшими вывалили всей толпой из дома, Гюнтер вскочил на облучок коляски: они заранее определились, что Генрих будет управлять линейкой. Рассаживались, не спеша: жених с невестой, как и предполагалось, сели в дилижанс. Туда же уселись и отец жениха с Сюзанной. Гюнтеру предстояло везти дедов: Карла и Иоганна, брату — всех остальных Майеров.

«Как в том анекдоте: «а кто в лавке остался?».

Но нет, на это время следить за порядком взялись ирландцы Келли: за то время, пока они жили рядом с Майерами, стали не то, чтобы родственниками, но вполне доверенными лицами.

Наконец, расселись, и, получившийся довольно длинным свадебный кортеж, наконец, стал вытягиваться из ограды усадьбы.

Ехали не быстро, как понял Кид: времени хватало с запасом. А нахвататься пыли на сельской дороге при быстрой езде никому не хотелось.

«Уж тем более — женщинам, с их нарядами. И главное — виновнице торжества!».

Задумавшись, Гюнтер не обращал внимания на негромкий разговор дедов за спиной. Однако в какой-то момент, прислушавшись, понял, что патриархи семьи вели разговор о поисках арендаторов и распределении сельхозугодий между ними. Никаких споров не было, вопрос, судя по всему, был уже решен. Деды лишь обговаривали детали, уточняли нюансы. Карл, как и предлагал Гюнтер, намеревался после окончания всей свадебной суматохи вплотную заняться выделением участков под аренду, а также начать строительство хоть какого жилья для переселенцев — зима на носу. Привезти и выгрузить людей в чисто поле было в корне неверно. А вот показать тем заботу со стороны арендодателя, привязать их посильнее экономически — куда правильнее. Карл планировал закончить с этим в течение месяца, а потом с Келли отправиться в Пенсильванию, где и подыскать три семьи ирландцев, а может быть, и немцев — здесь были возможны варианты. Обязательное условие: люди должны быть трудолюбивы, привычны к сельскому труду, быть готовыми вцепиться в представленную возможность руками и зубами.

«Но про предложение Йоны дед что-то молчит, хитрован немецкий. А ведь я свел их еще до отъезда в патруль. Ну и правильно: там огласки допустить нельзя — мигом найдутся «хозяева» тех денег. Здесь нужно быть внимательным и очень осторожным. Чтобы и дело сделать и не привлечь внимания — тех, кого не надо!».

Дорога в город показалась Киду скучноватой. Людям на других повозках, наверное, было повеселее: все же и компании побольше, и народ помоложе. А деды, поговорив недолго о планах, покурили, помолчали, да и задремали один за другим.

Сновидец Евгений Плехов был человеком равнодушным к любой из форм религий. Нет, так-то он что-то знал и про христианство с его историей — в универе же учился, а там предмет религиоведение давали, как надо быть, но — давали и давали, да и когда это было? Ага… И про христианство, и про ислам, и их сложные взаимоотношения. Похуже знал про буддизм, индуизм и прочие даосизмы. Ну — неинтересно это ему было. Вроде и упертым атеистом не был, но… Вот так как-то: религия и Плехов, как и большинство населения России, существовали где-то рядом, почти не соприкасаясь и уж точно не сливаясь друг с другом. Поэтому не счел нужным вникать во все верования народов, населяющих САСШ. А их здесь было — как конь… накакал! Посему к процессу венчания Кейтрин и Уильяма отнесся с некоторым этнографическим интересом, но — не более того.

По пути назад возничие погоняли коней более вдумчиво. Заинтересованность в скорейшем возвращении прослеживалась у всех участников: жрать уже хотелось преизрядно! Потому, когда повозки въехали в усадьбу, настроение у всех присутствующих явно рвануло ввысь.

«Х-м-м… А народа-то — прилично получилось! Конечно, не олигархическая свадьба с тысячей гостей, но около сотни, пожалуй, наберется!».

Как и предполагалось, Майеры, Гриддинги и приглашенные сюда же Киршбаумы — в соответствии с их статусом в округе — расселись в павильоне. Кид и брат Генрих припоздали: коней нужно было распрячь, почистить и напоив, накормить. У деда Карла с этим все строго! Потому первые тосты уже прозвучали, и теперь все дружно уделяли внимание кушаньям на столе.

В доме Майеров и в обычные дни не голодали, ели справно и плотно, как и следует нормальным немцам. Но что это были за блюда? Супы, прежде всего, привычный айнтопф. Густой суп, можно сказать — из всего, что было под рукой. Мясо в том супе тоже присутствовало: в виде копченостей или солонины, но это — не обязательно.

«Оно и понятно — нет сейчас холодильников!».

После супа на столе оказывались разные каши, когда приправленные мясным соусом, а когда и нет. Овощи: тушеные, отварные и обжаренные. Ах да! Картошка! Картошка в самых разных видах. И здесь Плехов был целиком и полностью согласен с кухарками — картофель он любил.

«Надо в реальности поспрошать у родителей — нет ли у меня в роду бульбашей? Очень уж я люблю и уважаю этот корнеплод!».

Да! Еще хлеб. Хлеба к столу немцев, в частности — Майеров, всегда подавали много.

Но сейчас… О, сейчас на столе стояли совсем другие блюда! Да, немецкие, конечно же, но обыденными их уже было не назвать. Колбаски, колбасы, колбасищи — в самых разных видах и наполнениях. Гарнир, правда, в основном был все тот же — картофель или капуста, как отварная, так и тушеная. Зельц и ребрышки в ассортименте; запеченные свиные рульки с хрустящей корочкой и нежным мясом внутри; и не менее одуряюще пахнущие свиные ножки; жаркое и запеченная птица — индюшки, курицы и даже гуси! Шницели, как панированные в сухарях, так и обжаренные в яичном соусе, с гарниром из яичной же лапши.

Квашеная капуста, и салаты из нее же, только свежей; соленые огурцы, грибы — тушенные, соленые, маринованные…

В общем, перечислять можно долго, глаза разбегались, нос, измученный запахами — один другого лучше — работать отказывался. Руки, жившие отдельно от головы, дергались то к одному, то к другому, не зная — чему отдать предпочтение.

М-да… И это еще напитки не перечислялись!

Пиво разное: и светлое — лагер, и темное, густое, с таким запахам, что слюна наполняла рот без всякого участия головного мозга. Отвары из разных ягод…

«Хотел бы сказать — компоты, но там способ приготовления разный!».

Ну, про чай и кофе — и говорить не пристало. Да их еще и не подавали — срок не подошел. Как и десерты и прочие сладости.

Спиртное было представлено как виски и бурбоном, так и настойками, и наливками разного вида. И таки — да, водка, то бишь — шнапс, тоже присутствовала, и тоже нескольких сортов. Вина было немного — белого и красного, но, как понял Кид, это здесь и сейчас вообще довольно редкое и дорогое явление. Вино — оно все больше для женщин. Хотя последние и виски не брезговали, но пили манерно и — по чуть-чуть.

Гюнтер бы и еще поотдавал долг вкусу и разнообразию пищи за столом, но его внезапно и довольно ощутимо ткнули острым локотком вбок. Марта, сидевшая по соседству, прошипела:

— Хватит лопать, брюхо сейчас лопнет. Еще танцевать пойдем, а ты уже осоловел, как хряк после корыта. Как танцевать будешь?

«М-да… Танцевать сейчас… Не хотелось бы. Я сейчас как тот волк: «Щас спою!».

Пришлось встать, влекомым сестрой и с нею же под ручку пройтись между столов, делая вид, что представители хозяев торжества решили удостовериться — все ли в норме, все ли довольны, всем ли хватает еды и питья?

Раскланиваясь с гостями, прогулялись по кругу, и Марта утянула его в сторонку, за кусты то ли роз, то ли розмарина.

«Убейте, не знаю в чем разница!».

Достав из рукава вышитый кружевной платок, девчонка принялась обмахиваться, томно закатывая глазки и щебеча:

— Что-то сегодня так душно… Не иначе, ночью дождь будет.

«Чего это она?» — не понял Гюнтер и непроизвольно скосил глаза вбок, туда, где поднимались в довольно смелом декольте вполне себе немалые грудки сестры.

— Ну и чего ты пялишься, Гюнтер Майер? — фыркнула та, перехватив его взгляд, — У тебя же твоя Рыжая есть. Скажи мне, Кидди… Уж не жениться ли ты на ней собрался?

Икнув от неожиданности, парень перевел недоуменный взгляд на Марту:

— Ты чего, Марта? Мне ж всего пятнадцать, ты забыла, что ли? Какая женитьба-то?

— М-да? Жениться, стало быть, рано, но «женилка» уже выросла. Так, что ли? — усмехнулась девчонка.

«Эгей! Да она же нетрезва. Ну ничего себе! А куда смотрит мамаша? Здесь доча вопросы разные задает, провокационные, в кусты парня тащит, а маменьке и невдомек! Не, а мне-то что сейчас делать?».

— А скажи-ка мне, Гюнтер… А мне ты можешь такой же амулетик сделать? — прижалась к нему поближе девушка.

— К-х-х-а, к-ха! А тебе… К-ха… А тебе он зачем? — почесав затылок, довольно глупо спросил Кид.

— Ты дурак, Кид Майер? — удивилась сестра, отстранилась, внимательно осмотрела и вынесла вердикт:

— Точно, дурак!

Потом выглянула из-за кустов, оглядела диспозицию, снова прижалась к нему и шепнула:

— А ну-ка… Поцелуй меня, братец! Мне рыжая рассказывала, что ты очень сладко умеешь это делать.

Гюнтер сглотнул слюну, покрутил шеей в и так не тесном вороте сорочке и промямлил:

— Ты это… Ты, Марта, это… К-х-а! Идти нам надо, а то вдруг чего кому понадобится.

— Ты мне здесь голову не дури! — покрутила ему перед носом пальцем сестра, — Целуй, кому говорю!

«Твою мать! Это что же за напасть, а? Нет, так-то все это вполне укладывается в типичный свадебный фольклор: сколько рассказов о подвыпивших на свадьбах подружках невесты… Но ведь это Марта, и она моя сестра!».

Выпитые пара рюмок виски или черт за левым плечом невнятно прошептали, что в свое время Кейтрин тоже…

«М-да-с… И что мне делать? Она вон как в меня вцепилась и глаз не отводит!».

Решив, что отбиваться от нетрезвой девчонки, привлекая внимание возможных свидетелей как-то глупо, а тем паче — убегать от нее, ломясь через кусты… Вообще-то стыдно! Кид вздохнул и, наклонившись, чмокнул Марту в губки. Коротко и почти невинно, как на некоторых открытках изображают голубков или маленьких ребятишек.

— Э, нет! — возмутилась девушка, — Что это такое? Нет, Кидди, ты меня хорошо целуй, как умеешь.

«Ее еще больше повело, что ли? Вот так вот девственность девчонки и теряют: выпила чуток, захмелела с непривычки, а здесь… Здесь как здесь! Хвать волчок за бочок, и — в кусток!».

— А не поцелуешь, так я маме расскажу, что ты мне предлагал… Разное!

«Чем дальше в лес, тем толще партизаны! Нет, ну что я могу поделать? Ну, держись, Машка!».

Гюнтер огляделся на всякий случай, облизнул губы и…

«Ох, какие у нее губки сладкие! Или это вишневый мусс? Сюзанна его, кстати, делает с добавлением немалой дозы наливки!».

Марта повисла на нем, закатив глаза, обхватив его крепко-крепко руками за шею, и только подрагивающие губы говорили о том, что девчонка жива и не потеряла сознания. Когда парень, наконец, оторвался от такой сладкой прелестницы, оглянулся испуганно по сторонам, Марта с силой потянула его за шею и потребовала:

— Еще! Давай еще… Мне так понравилось…

«Спалимся! Как есть спалимся!».

Сердито хмыкнув, Гюнтер вновь приник к девичьим губам. Потом подумал, коварно усмехнулся про себя и перевел руки. Одну — на крепкую попу Марты, другую — на лобок.

«Хорошо! Никакого гадского кринолина, только верхняя и нижняя юбки и, похоже, панталончики!».

Подал «тепло» в кисть, в пальцы…

— О-о-о! — протянула, задыхаясь, девушка, — Только не останавливайся. Еще… Еще…

«Это меня что — по наследству от старшей сестры к младшей передали? — мелькнула хмурая мысль, — А и правда — не рассказала ли Кейт о наших с ней забавах Марте?».

Ладонь, как будто сама собой, принялась потирать ткань платья, туго натянутую внизу живота. Девчонка дышала прерывисто, полностью повиснув на его плечах. Дождавшись окончания судорожных всхлипов, Гюнтер чуть отстранился от Марты и перевел руки ей на талию.

— Ну, ты как? Все?

— Угу-м… Но как же это было… Замечательно. Нет, неправильно! Это было восхитительно! Сейчас… Давай немного так постоим…

И еще через некоторое время, отдышавшись и успокоившись:

— Сейчас-сейчас… Только чтобы кровь от лица отлила. И пойдем.

К удивлению Гюнтера, взгляд девушки, коротко брошенный на него, был как будто совсем трезв. Лишь яркий румянец на щечках говорил о случившемся.

— Погоди, дай я поправлю… — Кид подернул пальцами выбившийся из прически локон, — Ну все, можно идти…

Смутившись, Марта пробормотала:

— Ты иди, Кидди… А мне в дом нужно, переодеться. Я… Я почему-то вся мокрая. Прямо странно…

Хихикнула, смешно дернув кончиком носа:

— Как будто описалась. Как маленькая… Все! Иди, а я вокруг обойду.

А от площадки между столами уже доносилась музыка. Оркестрик принялся отрабатывать свой гонорар.

Вернувшись к своему месту, Гюнтер украдкой осмотрелся: не видел ли кто чего? А потом расслабленно развалился на стуле, с улыбкой разглядывая танцующих. Около двадцати танцоров, разбившись по парам, танцевали «Ландлер Алеманда». Причем, что было интересно, возраст танцоров был от совсем юных до вполне почтенных мужчин и их матрон. На что был похож этот немного разученный им с Мартой танец? Да бог весть — Плехов в этом совсем не разбирался. Вспомнилось, что, когда он еще учился в универе, сестра Светка как-то уговорила его пойти с ней на костюмированный бал в их институт. Вот там он и увидел разные старинные танцы. А этот? Этот был похож то ли на кадриль, то ли на менуэт, но это не точно.

Пары сходились, расходились, выстраивались в круг, шли в затылок друг другу, разворачивались, менялись партнерами. И было видно, что участники искренне веселятся: развлечений такого рода в округе было мало и были они весьма редки.

А когда музыка сменилась, его неожиданно вытащила на «танцпол» Гленна.

— Куда, куда, куда? — испугался Гюнтер, — Лена, ты с ума сошла, я же обожрался. Я не то, что танцевать не могу, мне сидеть-то тяжко.

— Вот и растрясешь свою требуху! — сказала, как отрезала подружка.

А люди помоложе уже выстраивались в длинный ряд.

«О боже! Только не это! Только не джига!» — взвыл про себя Кид.

Но это была именно она. Светка, только уже не сестра, а подружка, да и любимая Юлька рассказывали, что одно время в реальности все как будто помешались на этом ирландском танце: танцевали в клубах и в спортзалах, в кружках и секциях. Что-то вроде ритмической гимнастики выходило.

— Ты даже не представляешь, сколько калорий сгорает во время этого танца! — рассказывали его женщины.

«И что характерно: танец этот — какой-то до одури бесконечный. Мне как раз сейчас, с полным-то брюхом, ногами все эти кренделя выписывать!».

Но как-то справился, не свалился без сил. И казалось, что даже место в животе освободилось, для новой порции всяких вкусняшек. Ан — нет! Только он выкурил пахитоску, только вознамерился вернуться к столу, как его перехватила вернувшаяся Марта. В этот раз ему выпало испытание под названием «клог».

«Что-то вроде той же джиги, только в танце участвуют не только ноги, но и все тело. И танцоры становятся не в ряд, а разбиваются по парам по всей площадке!».

По окончании танца Кид взмолился:

— Пить хочу! И есть — тоже.

Как-то так вышло, что с одной стороны к нему подсела Марта, а с другой — Гленна. Парень замер: как бы скандала не получилось, однако быстро успокоился. И та и другая были веселы и беззаботно щебетали друг с другом, наваливаясь в беседе на Гюнтера беспрестанно, мешая тому вкушать разное — вкусное. В какой-то момент он поймал на себе взгляд тетушки: приподняв бровь, женщина покачала головой, что-то беззвучно прошептала и незаметно кивнула, указывая на Марту. Сделала страшные глаза. На что Кид коротко пожал плечами и сделал физиономию Совершенной Невинности: «А чё я-то? Я ж вообще ничего!». Судя по поджатым губам тетушки, актер из него был явно никудышный.

А потом настал тот момент, когда младшие Майеры по знаку Марты притащили семейные музыкальные инструменты. Конферанс на себя взяла тетя. Еще в период недолгой подготовки Гюнтер выразил сомнение в том, что гости поймут их немецкие песни, но был жестоко высмеян: получалось, что до трети населения округа было именно с немецкими корнями.

— Все они поймут, ты даже не сомневайся! — заверили его.

Они спели «Вен ди зольдатен», и «Товарища», и «Лили Марлен». Сюзанна не ошиблась — принимали их хорошо, а многие в процессе и подпевать пытались.

— А эта песенка звучит в память о моей матушке, которая была родом… — чуть взгрустнула тетя Сюзанна.

Переделанный Плеховым «КарлМарксШтадт» «зашел» слушателям «на ура!». А уж как ревел народ после «Что мы будем пить — такая жажда!» и вовсе не описать словами.

«Может, нам, как Жуже с Махой в том мультике — концертную деятельность начинать пора?».

— И завершает наше небольшое выступление новая песенка, которую сочинил мой племянник — Гюнтер Майер. Между прочим, специально для свадьбы нашей Кейтрин! — с довольной улыбкой — знай наших — акцентировала тетушка, — Только сначала Марта покажет вам движения, которые нужно выполнять в танце. Там ничего сложного нет: их совсем немного, и они очень простые. Ну же, дорогие гости…

Сестра, вся пунцовая от такого внимания многочисленных зрителей, принялась за дело:

— Первое движение совсем простое: вот так поднимаете руки и сжимаете ладошки. А ну-ка… Айн, цвай, драй, фир… Еще раз. Раз, два, три, четыре! Правильно, тетушка Луиза. Герр Киршбаум, руки повыше. Вот, уже лучше. Следующее движение…

Да, уже изрядно выпивший народ со смехом, шутками и прибаутками повторял все за Мартой.

— Ну вот видите — ничего сложного нет. Но мы будем петь, а вы повторяйте за нами. Ничего страшного, если кто-то и собьется. И-и-и…

Гюнтер опять ощутил мгновенный укол ревности: чуть в стороне Кейтрин, смеясь, пыталась научить теперь уже своего мужа Вилли этому незатейливому танцу.

Эту песенку их заставили петь снова, а потом — снова и снова. Народ веселился от души. Когда все разошлись за столы, чтобы освежиться и немного перекусить, уже изрядно поддатый дядюшка Фридрих, чуть покачиваясь и помахивая перед собой кружкой с пивом, признался племяннику:

— А я ведь, Кидди, и впрямь задумал небольшую харчевню недалеко от вокзала поставить. Уже и кое с кем в мэрии переговорил…

— Дядюшка! Потом выберем время и встретимся: у меня есть некоторые идеи по поводу этой харчевни и перечня блюд, которые, я уверен, придутся по вкусу людям, — задумался Гюнтер.

— Да? — удивился дядя, — И что это за блюда, скажи на милость?

— Назовем это все — фастфудом, дядя.

— Как, как? Фастфудом? Что это такое? — покачнулся родственник.

— Потом, все потом. Я приеду к вам через несколько дней. Тогда и поговорим!

— Хорошо, Кидди. Я буду ждать! — кивнул дядюшка и чуть не завалился на парня.

А потом… Потом Гюнтер попросту сбежал. Сбежал с Гленной в горы, в свою пещеру, чтобы вечер завершился на такой вот великолепной ноте.

Гюнтер Майер сидел за круглым столом в гостиной дома дядюшки Фридриха, в Кристиансбурге, и «вкушал кофий». Не один сидел. Кроме хозяина дома, рядом с ним за столом, попивая кофе, негромко переговариваясь, сидели и тетушки: Сюзанна и Гудрун, супруга Фридриха. Детей дяди и тети — Фрица и Марии за столом не было, ибо предполагался разговор серьезный, о делах, а потому — нечего тут!

Было видно, что дядюшке не терпелось начать этот самый разговор, но он сдерживался. Получалось, что на свадьбе, несмотря на то что дядя был уже изрядно подшофе, но оставался при памяти, если все это время помнил о «заявке» племянника на некие соображения по поводу бизнеса с харчевней. За прошедший год Гюнтер зарекомендовал себя, как удачливый сукин сын: деньги появились, какой-никакой авторитет у патрульных, а главное — в семье заработал, почему бы и не послушать сопляка?

Лакомясь вкуснейшим и свежайшим кексом от тети Гудрун, Кид не прислушивался к разговору женщин. И так все понятно: обсуждалась все та же свадьба. Это теперь одно из самых обсуждаемых событий на долгое время не только в семействе Майеров, но и у ближайших соседей. Не могла Гудрун не поинтересоваться и подарками, что были вручены молодоженам. Гюнтеру уже было известно, что деньгами было собрано чуть более одной тысячи двухсот долларов. Очень приличная по нынешним временам сумма. Очень приличная! Это позволяло молодым по приезде в Пенсильванию либо купить подходящий дом, либо выстроить новый, если ничего приличного не будет найдено.

«Ну, конечно! Если только я один бросил на поднос, с которым обходила гостей тетушка Сюзанна, кружевной батистовый платочек, в котором было завернуто «колбаской» десять «орлов». Двести долларов — не хухры-мухры! Отдельная песня, как я разыскивал их по соседям, обменивая на бумажные банкноты, ибо у деда Карла нашлось в заначке всего шесть монет. Нет, так-то заначка была наверняка больше, но вот именно «орлов» обнаружилось всего шесть. Клад же, найденный индейцем, пока не потрошили, судя по всему. Именно Киршбаумы помогли добыть остальные золотые!».

С удовольствием парень припомнил, что после подсчета подаренного, Сюзанна посмотрела на него с особенной благодарностью. Помнила, кто кинул этот платочек!

Кроме денег, было подарено еще немало всякого-разного: от тканей, которые пригодятся для пошива постельного белья и прочих занавесок, до разной посуды. Даже поросят дарили! Хотя, куда молодым эти поросята? Пришлось Майерам забирать животинок себе, отдавая их стоимость наличными.

Но наконец парень насытился изумительной сдобой Гудрун и стал готов к разговору. Закурив, они с дядюшкой переглянулись, и Гюнтер начал:

— Я еще тогда, когда предложил вам подумать над этой харчевней, задумался: а что в ней можно подавать людям? Х-м-м… И вот что надумал: так как харчевня будет располагаться рядом с вокзалом, основными ее потребителями будут пассажиры, те, кто приехал в город, или же те, кто уезжает отсюда. Чем характерны пассажиры? Это люди, которые ограничены во времени. То есть, они заглянут сюда, чтобы быстро насытиться, а может, и прихватить с собой в дорогу что-нибудь из съестного.

— Но, Кид! Люди, которые уезжают из города… Они же могут взять с собой припасы из дома, — возразила тетя Гудрун, — А те, кто приехал, могут потерпеть и добраться до дома, где подкрепиться уже куда существеннее.

— Это ты сейчас, тетушка, говоришь про жителей нашего города и округи. Но есть ведь и другие, те же сезонные рабочие, те же железнодорожники, те же разного рода путешественники, для которых Кристиансбург — лишь место пересадки. Неважно — с поезда на дилижанс, или наоборот.

— Дорогая! Давай все-таки послушаем Гюнтера, — укоризненно поглядел на жену Фридрих, — Послушаем, а потом будем думать, что толково, а что — не очень.

— Ага… Так вот! Пища должна быть довольно простой, которую можно быстро приготовить или же разогреть и подать покупателям. А можно есть ее и вовсе не разогревая.

Готовясь к разговору, Плехов постарался тщательно вспомнить все то, что он знал о фастфуде. Да, да — все те гамбургеры, чизбургеры, хот-доги и прочие картофели фри, а также чикен- и другие бургеры. А еще он помнил, что люди, придумавшие рестораны быстрого питания… Не все, но некоторые! Да, те люди стали впоследствии миллионерами. Он не надеялся на это особо, но — а вдруг?!

Довольно быстро Фридрих понял, что так они не запомнят ничего из того, что на них сейчас вываливал племянник. Пришлось позвать детей: Марию, как обладательницу хорошего почерка, сделали секретарем совещания по выработке планов по захвату пустого сейчас рынка, младший Фриц был назначен помощником секретаря.

— Да, тетя, булочка, вот такая круглая булочка, — Кид показал на пальцах, что он имеет в виду, — Из пресного теста. Из хорошей пшеничной муки. Хотя… Можно и грубого помола. А лучше и то и другое: помягче и побелее — для публики почище, а грубого — для людей попроще. Режем ее повдоль, кладем на нижнюю часть котлету. Здесь уж сами смотрите, какое мясо использовать. А лучше — смесь разного. Потом, летом, когда будут в достатке овощи, можно класть на котлету и тонко порезанный томат. А пока — резаный вдоль соленый огурец.

Снова Гудрун прервала племянника, вдаваясь в подробности. Пришлось «морщить лоб», вспоминая, а также ожидая, когда «откровения от Гюнтера Майера» будут нанесены на «скрижали» симпатичным, пухленьким секретарем.

— Хот-дог… Не спрашивайте, почему я его так назвал, ибо я и сам не знаю. Но название хлесткое, вызывающее вопросы, а если в человека есть вопросы, то уж будьте уверены — ответ он запомнит точно, а, значит, запомнит и сам хот-дог. Что это такое, спросите вы? А я отвечу! Это все та же колбаска, только помещенная в уже продолговатую булку, разрезанную повдоль. Сюда можно добавить ту же квашеную капусту, полить все это соусом, добавить горчицу — кому как нравится. Клиенту придется по вкусу то, что добавка к этой колбаске будет на его выбор. Ты же, тетя Гудрун, умеешь готовить прованский соус?

Тетя задумчиво кивнула.

— В-о-о-т… А если в этот соус добавить тертого чесночка? Для вкуса. А? А если перчика чили? Или чили лучше добавлять в томатный соус?

— Остро выйдет! — вставила свои «пять центов» Сюзанна.

— И отлично! — взмахнул руками Кид.

— Почему это отлично? — удивились уже обе тетушки.

— Да потому что здесь, у вас в харчевне будут в наличии и в хорошем выборе и напитки, которыми можно затушить полыхающий во рту пожар.

— Какие напитки? — подался к столу дядя.

— Ну… Рюмку виски или бурбона. Для женщин и детей — лимонад…

— Х-м-м… Лимонад. Можно хорошо и недорого закупиться сухим лимонадом, — размышлял Фридрих, — А разводить его уже прямо здесь, перед продажей.

— Да, согласен. А еще я слышал… Мистер Клеменс говорил, что есть такая машина, чтобы в напитки добавлять газ. Газированный напиток получается, шипучий такой, с пузырьками. Детям и женщинам, говорят, очень нравится. Еще… Еще — пиво, темное и светлое. Этот… Как его? Коричневый эль, вот! Можно заваривать черный чай…

— Отвыкли уже люди от черного чая, — покачал головой дядюшка, — Все больше кофе пьют.

— А если этот черный чай готовить по-новому? Представь: в черный чай добавлять лимон, разные ароматные травки, и подавать холодным. В летнюю жару — самое то выйдет. Только сразу надо продумать о розливе всех напитков в бутылки.

— Это сколько бутылок нужно будет покупать-то? — возмутился дядя.

— Так их стоимость ты включишь в цену готового, разлитого в бутылки напитка. И это… Бутылки нужно будет заказывать другие!

Гюнтер вспомнил то крайне неудобное убожество, которое представляли собой современные бутылки: коротенькие, пузатые, словно бочонки, с очень неудобным, коротким горлышком. Их одной рукой и не удержишь, двумя держать надо! Кид, взяв лист бумаги, нарисовал современную Плехову бутылку, емкостью в половину литра, ну или в пинту, считая по-местному.

— А зачем… — начал было дядя.

— Чтобы удобно было держать одной рукой. В одной руке — гамбургер, в другой — эта бутылка с напитком. И очень важно, дядя, очень важно придумать этикетку на эти бутылки. Чтобы ярко, красочно и название запоминалось. Что-то вроде… «Напитки от Фридриха Майера. Лимонад». Или… «Напитки от Майера. Браун эль». Чтобы запоминали люди.

Дядя погрузился в раздумья: сложив руки на толстом пузике, крутил пальцами, надувал щеки, дудел себе под нос что-то не опознаваемое. Наконец, выдал:

— Много! Затрат много. Я не потяну!

— Ой, да ладно! — отмахнулся Гюнтер, — Вон, у дедов в долг попроси. У Карла и у Иоганна. У них точно есть заначка. Да и сколько тебе здесь надо? Долларов двести-триста?

— Ты забыл про саму харчевню. А это тоже — не шалаш сложить! — рявкнул возмущенно Фридрих.

— Ладно, ладно… — примирительно поднял руки племянник, — Пусть будет — пятьсот. Предложи им эти деньги внести в качестве доли. Прибыль — пропорционально вложенному капиталу.

Парень почесал затылок:

— Глядишь, и я сколько-то вложу.

«Так и копеечку пристрою и покажу дядьке, что своими деньгами рискую. Откуда деньги возьму? Так телеграмму принесли — девки из Ноксвилла через неделю приезжают. Вот и денежки привезут! М-да… Еще где-то жилье им нужно снимать — тоже проблема. И это еще Сюзанна не знает о приезде девиц, вот устроит мне головомойку!».

Тетушка, видимо, пораздумав, решила, что почти известная связь Гюнтера с рыжей ирландкой — хорошая ширма, чтобы скрыть ее собственные шашни с тем же самым индивидом. О чем и шепнула, улучив минутку.

«Но вот как она отнесется к приезду шлюх — даже боюсь предположить!».

Соусы: майонез, томатный, чесночно-грибной здесь знали, любили и готовили давно. Кид лишь посоветовал поострее их делать. Но, опять же, иметь под рукой как минимум три варианта: простой, без специй — для женщин, детей и прочих язвенников, медиум и стронг.

Сюзанна воодушевилась планами и заявила, что пиво — обоих видов, а также виски — берет на себя.

«Она девушка практичная, совсем не дура и центы считать умеет. Вот пусть и варит все это у нас на ферме и поставляет дядюшке!».

Акцизы. Акцизы, мать иху так! Гюнтер ляпнул:

— А закупить для начала бочонков по пять у официальных производителей. А потом, при следующих закупках, разбавлять, то есть — в официальную поставку добавлять свое. Скажем… Три бочонка — от производителя, два — от тети Сюзи. И при проверке все подтвердят: да, есть такой договор, поставки ведутся.

Дядюшка развеселился:

— Вот ты пройдоха, племянничек! Хотя ты прав. Да в общем-то, многие так и делают.

Обсудили саму харчевню. Кид настаивал, что заведение должно иметь свой узнаваемый вид.

«Вот как те закусочные «динеры» по всем штатам. Или как желтое такси в Нью-Йорке. Понятно, что всего этого пока и в помине нет, но — будут же!».

Посмеялись, соображая по поводу названия.

— Нет, дядя. Твоя фамилия в названии должна быть обязательно. Всяких харчевен много, а «Фастфуд от Майера» должна быть одна.

— Фастфуд от Майера… — пожевал губами дядюшка, — Фастфуд от Майера. А что — мне нравится! Звучит, черт возьми.

— Не менее четырех столиков в самом заведении: два — под скатертями, для чистой публики. Два, а лучше — четыре — простых, но добротных стола для людей попроще. В летний период обязательно — открытая веранда под пологом. Тоже столиков на пять-шесть, — продолжал сыпать предложениями Кид.

Посидел в раздумьях, вспомнил:

— Вот еще что… Расписание поездов известно. Нужна выездная торговля. Хорошая, ярко расписанная тележка. Внутри — разделенное пространство. Отделы для еды и для напитков. И пробкой это отделать, чтобы жар от горячей пищи не нагревал напитки. Немаловажно выбрать продавца — это ни в коем случае не чумазый парнишка в грязной одежде, а… Лучше всего — девушка в чистом, накрахмаленном фартуке и накрахмаленном же чепце. Вся такая симпатичная и очень аккуратная.

Так, так, так… Упаковка. Дядя! Нужно будет заказать бумажных пакетов, в них и будете складывать все эти бутерброды. Пакеты, само собой, с логотипом «Фастфуда от Майера». Что такое логотип? Ну-у-у… Картинка яркая, запоминающаяся, с названием. Потом можно уже и картинку не печатать, но название оставить. Вот и получится «логотип», то есть всеми узнаваемое слово, которое однозначно говорит именно о «Фастфуде от Майера».

Нужно все сделать так, чтобы любой покупатель, неважно кто он… Вот представьте: молодая дамочка с ребенком и мужем… Перед поездом заходит в харчевню и заказывает снедь на всю семью. Там и гамбургер для мужа с острыми соусами… И пара бутылок пива, конечно же! Для себя — что-то вроде пакетика картофеля фри, куриные крылышки в кляре, ну и… Лимонад! Для ребенка — чизбургер, пара шоколадных кексов или апельсиновых пончиков, черный холодный чай с лимоном и кусочками груши. И все это — горячее, свежее — прямо при ней упаковывают в новые бумажные пакеты… С логотипом, ага! Туда же помещают несколько тонких хлопчатобумажных салфеток — ребенку мордочку вытереть после еды, самой руки протереть, мужу — усы от пивной пены избавить. М-да… Еще корзиночки нужны, небольшие, из лозы плетеные. Все это помещают в корзинку и передают ей, дамочке. Понравится ей такое? Думаю… Нет, я уверен — очень понравится. И все это проделает не хмурый, небритый мужик, воняющий своим и конским потом, а девушка, чистенькая, во всем том же фартучке и чепце. Красота же?

Озадаченно вздохнула тетя Гудрун:

— Я думала, что мы справимся сами: с Марией и Фрицем. А здесь еще людей набирать нужно будет…

— Да, — согласился Гюнтер, — Скорее всего — придется еще пару человек нанимать.

Коротко взглянув на Кида, высказалась Сюзанна:

— Ну, одну девчонку я даже знаю — это будет моя Марта. Зимой на ферме работы не так много, мы с Амелией сами справимся. Вот Марта и поможет вам. И денежку какую заработает, себе на банты и ленты.

«Э-гей… Это чего это она на меня так косится? Х-м-м… Это она решила сюда Марту сплавить… Ха-ха-ха! От меня подальше? Нет, ну… Правильно, в общем-то. Я и сам спокоен буду!».

Тетя Гудрун, подходя с практической точки зрения, посетовала, что мяса много в переработку пойдет, а новомодная, купленная мужем мясорубка, не очень удобна: одно дело для семьи мяса накрутить, другое дело — вона какие объемы! На вопрос Кида: «а шо такое?», его повели на кухню, где и продемонстрировали этот агрегат.

«М-да… Нет, так-то уже вполне узнаваемая мясорубка с приемным окном, винтом Архимеда, ножом и решеткой. Только вот стоит эта весьма тяжелая штуковина на столе на четырех ножках и к столу никак не прикреплена!».

Дядюшка объяснил:

— Видишь, Гюнтер? Одной рукой приходится держать ее, чтобы она по столу не елозила, а другой рукой крутить. Гудрун очень устает и сильно ругается, когда решает котлеты приготовить. У Марии удержать это устройство не получается. Даже Фредди не может работать на ней долго, устает сильно.

«Ага, я знаю, как помочь этому горю. Но! Но здесь мне понадобится помощь уже другого человека. Не зря же мы с ним зацепились языками на свадьбе. Да, да, это батюшка Вилли, то есть тесть Кейтрин, управляющий на цинковой фабрике!».

Снова лист бумаги, снова задумчивая и кропотливая работа по выполнению рисунка, при этом стараясь не отвлекаться на дыхание тетушки Сюзанны, которая нескромно навалилась на его левое плечо, следя за «творчеством» племянника.

— Вот! Вот что исправит этот недостаток. Видите, дядя, обычная струбцина. Прикручиваешь мясорубку к столу и остается только мясо подкладывать и крутить рукоятку.

— М-да… Но ведь это уже другая мясорубка, — пробормотал Фридрих, — И где ты ее собираешься заказывать?

— У мистера Чарльза Гриддинга, нашего нового родственника. Мы разговаривали с ним на свадьбе, и он обмолвился, что у них на фабрике имеется небольшая литейка, где льют чугун для собственных нужд. Ведь на производстве постоянно что-то выходит из строя, поэтому приходится изворачиваться, а не ждать прибытия запчастей, заказанных где-нибудь в Массачусетсе или в Нью-Йорке. Решетки там какие-то, задвижки и дверцы. Станины, опять же! Он даже приглашал меня в гости, обещал показать фабрику. Вот я и думаю, может, прокатимся, дядюшка, навестим мистера Гриддинга, полюбопытствуем, а заодно и поговорим.

Дядя задумался. А Сюзанна усомнилась:

— Кидди, разве хорошо вот так, заранее не известив, без приглашения?

— Но он меня сам приглашал. А извещать… Мы что — плантаторы какие-нибудь, которые мнят себя сродни аристократам Европы, чтобы обмениваться извещениями? Мы кто? Мы простые фермеры…

Гюнтер посмотрел на дядю.

— Да, фермеры и предприниматели-торговцы. То есть, люди простые, всем этим этикетам не обученные. Приглашал? Вот мы и заявились. Вот еще — родственников я не извещал о намерении совершить визит. Долой эти сословные замашки! За что боролись пламенные революционеры и отцы нации?

Фридрих поморщился и Кид понял, что перебарщивать все же не надо, не всегда скоморошество в тему.

— Нет, ну так-то — почему бы и не заехать, в самом деле? — почесал подбородок дядя, — Мы не денег просить едем, в конце концов. Ну, не сможет он уделить внимания — занят, к примеру, так мы негордые, развернемся и уедем.

Тетя Сюзанна почему-то попросилась ехать с ними. С некоторым недоумением поглядев на женщину, Кид попытался понять: где женщина и где фабрика? В чем ее интерес? И лишь порозовевшие щеки тети заставили пробудиться что-то глубоко внутри него. Что-то недоброе, темное, вонючее зашевелилось и, прорычав, хрипло спросило:

— А фабрика ли ей нужна, этой тетушке? Фабрика? Или мистер Гриддинг, управляющий и вдовец по совместительству? Импозантный такой мужчина лет пятидесяти на вид.

«Ах, она… Лукавая! Она решила презлым ответить за предобрейшее? Повинна смерти! Ну, пусть не смерти, но… Это что же такое, а? Я вас спрашиваю, или — где? У-у-у… Коварная!».

Но женщина, так и алея щечками и шеей, старалась всю дорогу на Гюнтера вовсе не смотреть. Хорошо, что дядя Фридрих, продолжая пребывать в глубокой задумчивости от громадья планов, не заметил сконфуженного вида сестры и злых стрел, метаемых из глаз племянником. Фабрика располагалась на юго-западной оконечности города. Точнее, даже за его пределами, но не так уж и далеко, то есть ехали недолго.

«М-да-с… Одно название, что фабрика. Сараи какие-то. Хотя нет — вон там кирпичные здания, невысокие, одноэтажные и изрядно закопченные!».

Управляющего нашли довольно быстро, Кид лишь успел покурить, чтобы успокоиться, а тетушка — прогуляться невдалеке в одиночестве. Радушно поздоровавшись с дядей Фридрихом и Гюнтером, все основное внимание в приветствии чертов вдовец уделил понятно кому. И этой «понятно кому» сие внимание чрезвычайно нравилось, что никак не могло улучшить настроение Кида. Он уже даже подумывал, как бы смыться понезаметнее, но… Не поймут! Прежде всего — дядя.

Экскурсия по фабрике много времени не заняла. Очень уж отчетливо морщила прелестный носик Сюзанна. Оно и понятно: грохот, сажа, дым, ругань мастеровых, их неприглядный внешний вид — разве же это может быть по душе такой интересной женщине, как Сюзанна Иоганновна? Но кое-что Гюнтер Майер все же увидел:

«Ага. Литейка есть, даже токарная мастерская есть. Небольшая, правда, но мне здесь гигант промышленности и не нужен!».

После этого, по предложению Гриддинга — день уже клонился к вечеру — они проехали к дому сего джентльмена. Проехали порознь, то есть Кид с дядей в своей коляске, а тетю мистер вдовец пригласил в свою.

«Мать твою! Это не амеры, это не Гриддинги, это какие-то цыгане бессарабские. Одну кобылку умыкнули, сейчас норовят и вторую из стойла увести. Это у них семейное, что ли? «Повбивав бы, гадив!».

В ожидании кофе им были предложены напитки. Кому покрепче, а кому — послабее. Дядюшка с удивлением покосился, когда Гюнтер хмуро накатил бокал с тремя «шотами» виски. Замахнул «чиста по-русски», залпом. Даже не столько по-русски, сколько… Как какой-то одесский биндюжник в дешевом трактире!

— Ну-с, уважаемые, о чем вы хотите со мной поговорить? — с доброжелательной улыбкой спросил мистер Чарльз.

И дядюшке даже пришлось пнуть под столом племянника, чтобы тот вышел из состояния мрачной меланхолии. И правда — чего тогда сюда перлись?

— К-х-х-а… Да вот, решили полюбопытствовать, нельзя ли изготовить на вашей фабрике одну вещицу, — пробурчал парень.

— На фабрике? Но позвольте… Она же у нас не механическая, а просто фабрика по обогащению цинковой руды, — удивился паскудный вдовец.

— Но литейка-то у вас есть? И токарка тоже имеется. Да и не на поток эти изделия предлагаем поставить, а в качестве пробы, что ли.

Гриддинг озадаченно хмыкнул, но, покосившись на Сюзанну, решил продолжить разговор:

— Ну, хорошо. А могу я полюбопытствовать — что за изделие имеется в виду?

— Можете, — кивнул Гюнтер и, достав из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое лист с рисунком, протянул его собеседнику.

— Так, что здесь у нас? Х-м-м… Интересно. Это же мясорубка, если не ошибаюсь? — Чарльз явно заинтересовался.

— Она самая! — буркнул Кид.

— Интересная конструкция. Только, как мне кажется, несколько… Маловата, как будто, — разглядывал эскиз Чарльз, — А вот это — что?

Гюнтер приподнялся, присматриваясь, оставаясь на своем месте.

— А вот это как раз та новинка, которой в ныне выпускаемых изделиях нет. Крепление к столешнице, струбцина, если изволите…

— Х-м-м… Точно нет? — засомневался инженер.

— По крайней мере, в тех экземплярах, что я видел, такого нет, — пожал плечами Кид.

— Ну, это, знаете ли… — покачал плечами Гриддинг.

— Я понимаю, да — мы не можем знать, где, что за фабрика и какие варианты выпускает. Вот для начала и хотим, чтобы вы изготовили несколько штук. Хотя бы — для нас, то есть нашей семьи и родных.

— А зачем вообще нужна эта струбцина? — задал Чарльз немного странный для инженера, как показалось Гюнтеру, вопрос.

Гюнтер почесал лоб, постарался скрыть улыбку, но переспросил:

— А вы сами, Чарльз, когда-нибудь участвовали в переработке мяса с помощью мясорубки? Или хотя бы видели, как это делается?

Гриддинг засмеялся:

— Точно! Здесь ты, парень, прав: признаюсь честно, как-то не доводилось. Привык употреблять уже готовые продукты, будь то котлеты или же колбаса.

— Вот! — поднял палец парень, — В противном случае, знали бы, что вообще работа на мясорубке — это довольно трудоемкое и даже более того — физически утомительное занятие. А уж без предлагаемого мной приспособления и вовсе — крайне неудобное.

— Да что ты ходишь вокруг да около, Гюнтер? — не выдержал дядя Фридрих, — Сказал бы прямо, так нет ведь — все какими-то кружными путями виляешь. Видите ли, Чарльз, правой руке, когда крутишь эту рукоять, приходится прилагать весьма значительные усилия, даже если мясо хорошо подготовлено: сухожилия удалены, кости вынуты. Да, значительные усилия… Так вот! Мясорубка все это время так и норовит проехаться по столу, и ее приходится все время придерживать левой рукой. Буквально наваливаться всем телом! А эта… Струбцина позволяет не задействовать левую руку, ведь мясорубка прикручена к столу и никуда не денется. Разве что вместе со столом…

Все посмеялись немудрёной шутке: действительно, стол не лошадь, в прерии не ускачет.

— Ага… — задумчиво кивнул Гриддинг, — А почему именно ко мне…

— Я просто больше не знаю, где у нас неподалеку имеется литейка. Кроме того, у вас цинк, и я так понимаю, процесс горячего цинкования вами уже отработан в деталях, — продолжил объяснения парень.

Инженер уже с большим интересом посмотрел на Гюнтера, но, хмыкнув, переспросил:

— А какой еще метод цинкования вам известен?

«М-да… А какой еще? Нет, я где-то читал, что еще есть метод электролиза, но что это такое и есть ли он сейчас — понятия не имею!».

— Я могу ошибаться, но вроде бы мой брат… Он учится в Вирджинском университете! Что-то упоминал про гальванический метод.

— Ну-у-у, молодой человек! — засмеялся Гриддинг, — Да, я тоже слышал что-то про опыты с нанесением металла на поверхности гальваническим методом, но это… Это даже не метод, а некие эксперименты, что проводят энтузиасты-исследователи. Мне это кажется более похожим на танцы шаманов с бубнами.

«Сам ты… Бубен! Консерватор хренов!».

— Ладно, оставим это. Но горячим методом на вылитую из чугуна заготовку возможно нанести цинк?

— Да, это возможно. Но ведь эта заготовка… Это же не все изделие! — внимательно посмотрел на Кида Чарльз.

— Патент! — в ответ направил палец на Гриддинга Майер.

— Пополам! — моментально выдвинул свое предложение инженер.

«Мля… На ходу подметки рвет!».

— Ладно… По рукам! — вроде бы нехотя согласился Гюнтер.

Удивленная тетушка спросила:

— Это вы о чем сейчас говорите, мужчины?

Повернувшись к Сюзанне, Гриддинг расплылся в медоточивой улыбке:

— Видите ли, милая Сюзанна… То, что придумал ваш племянник, возможно, является новинкой. Возможно, но это не точно. Но если это новинка, то есть задумка, которая существенно улучшает качество какого-то предмета, то ее, может быть, получится запатентовать. Дело это небыстрое, конечно, довольно муторное и требующее изрядных финансовых вложений. Но если все получится… Если получится, то возможно и получение каких-либо дивидендов. Возможна продажа патента — это разовая прибыль, возможно, и роялти, то есть небольшие отчисления с каждого применения этой новинки. Все это растянуто во времени, но… У меня, кстати, запатентованы три изобретения!

И настолько вид инженера был горделивым, что Кид не выдержал и фыркнул. Обиженный Гриддинг покосился на него:

— Да, немного. Но, уверяю вас, молодой человек, большинство людей, прожив до старости, не придумают ни одного. Вот вы придумали эту струбцину присобачить к мясорубке — честь вам и хвала, но я пока не уверен, что никто не додумался до этого ранее.

— Да, надо проверять! — кивнул Гюнтер.

— Надо проверять, — согласился Чарльз, — А может быть, у вас есть еще что-либо?

«Сарказм, сарказм, сарказм… Ишь как он хвост-то распушил перед Сюзи. А мы сейчас с ним письками меряемся? Как два тетерева перед самочкой. Нет, ну ладно — я, мне вроде бы по возрасту простительно… А он-то — пятидесятилетний мужик. И ведь… Х-м-м… Не хотел ведь, но… А почему бы и ни да? Да и деньги — когда они лишними были?».

— А вы знаете… Есть! Есть у меня некоторые мысли, которые могут быть воплощены в некие предметы…

— Да? — было видно, что только присутствие Сюзанны не позволяет инженеру начать макать Майера в какашки.

— Представьте себе! — в ответ ухмыльнувшись, развел руками Кид.

— И вы можете их… Как-то продемонстрировать? — «ехидна твое второе имя, Чарли!».

— Могу. Могу нарисовать, но… Вот если бы у вас вдруг нашлась тонкая проволочка.

С видом превосходства, Чарли выпрямил спину и протянул:

— Гюнтер! Я, к вашему сведению, инженер. И у меня здесь, в доме, оборудована небольшая мастерская.

Вновь повернувшись к женщине, Гриддинг шутливо повел руками:

— Люблю, знаете ли, на досуге что-нибудь мастерить. Хобби у меня такое, если вы понимаете…

— Так, значит, найдется проволочка? — осек павлиньи замашки Майер.

— Должна быть, должна быть… — пропел Чарльз и пригласил присутствующих:

— Прошу! Это будет интересно…

Похоже, Сюзанна и сама уже несколько оскорбилась за своего племянника-любовника, так как с довольно холодной улыбкой пояснила:

— Вы можете не знать, Чарльз, но Гюнтер является автором тех песен, что пела наша семья на свадьбе. А кроме того, он написал книгу, которую приняло в печать одно издательство в Ричмонде.

— Нет, я что-то такое слышал, — снисходительно кивнул Гриддинг, — Но, видите ли, Сюзанна… Песни, книги — это, конечно, искусство… Но точные науки и механика в том числе — это несколько другое!

Пока они шли в пристроенный к дому сарай, Кид размышлял:

«Судя по тому, как Чарли подхватил тему патента, он точно… Ну, может быть — не совсем точно, но знает, что так струбцину еще никто не использует. Знакомится с новинками техники? Ну а почему — нет, он же все-таки инженер. Только бы не «кинул», зараза. Да нет, не должен. И дядя, и Сюзанна в свидетелях. Да ведь мы теперь не чужие люди, какие-никакие, но родственники. Но нужно ушки держать топориком!».

Мастерская была оборудована… А Гюнтер не мог оценить, насколько хорошо оборудована мастерская. Сам же Плехов был откровенным «рукожопом», то есть — «гуманитарием».

«Ну да, мастерская. Верстак есть. Есть тиски, наждак с ножным приводом — тоже имеется. Какие-то ключи, отвертки-молотки. Еще какая-то хрень развешана по стенам!».

Увидев моток проволоки на настенном крюке, Кид проверил, насколько та гибкая.

«Нормально!».

Огляделся, взял две отвертки и зажал их в тисках на расстоянии дюйма одна от другой. Потом — раз-два — намотал кусочек проволоки, подбил-подровнял небольшим молоточком, отрезал лишнее ножницами по металлу…

«Громоздкие какие, эти ножницы, да и все прочее: такое, что просто — жуть!».

— И что же это такое, Гюнтер? — с интересом покрутил в руках «это» Чарли.

— Вы позволите? — указал Кид на папку с какими-то чертежами.

Инженер покрутил носом, но позволил. Вынув из папки пяток листов, Гюнтер скрепил их:

— Это называется «скрепка», от слова «скреплять». Посмотрите сами, как это удобно. И листы не рассыпаются порознь.

Чарльз покрутил стопку бумаги, поморщился:

— Действительно, интересно. И как ты до этого додумался?

— В лесу порой приходиться что-то к чему-то прикреплять, а веревки зачастую под рукой нет. Используются этакие расщепы — щепки или сучки. Раз-раз — и готово. Вот я и подумал…

— М-да… Все просто. Но дело, думаю, стоящее! — согласился Гриддинг, — Представляю, каким спросом будут пользоваться эти скрепки в многочисленных конторах по всей стране. И что… У тебя еще что-то есть?

Кид замешкался, но Чарльз правильно понял его сомнения:

— Не сомневайся, парень, я веду дела честно. Тем более что теперь мы родственники. Вот и миссис Сюзанна, и мистер Фридрих будут свидетелями.

Гриддинг своими словами подтвердил то, о чем только что думал сам парень. Майер пристально посмотрел на «партнера», вздохнул и признал:

— Есть. Скажите, Чарльз, вы владеете оружием?

Гриддинг даже несколько оскорбился:

— Что за вопросы, парень? Я мужчина и, конечно же, владею оружием. У меня парочка ружей и револьвер.

— Ага… А чем вы вырубаете пыжи для снаряжения?

Инженер показал Киду пару высечек или, как иначе называли, пыжерез. Покрутив их в руках, Гюнтер выбрал более подходящую по диаметру:

— Вы не будете против, если я с ее помощью вырублю… Ага! Вот у вас есть небольшой кусочек жести.

Гриддинг поморщился, но махнул рукой. Его можно было понять: затупить, а то и вовсе замять края высечки можно было легко. Все-таки вырубать нужно было не мягкую, тонкую кожу или войлок, а жесть, пусть и не толстую. Майер примерился и резким ударом:

— Бах! — и снова, — Бах!

Два небольших кругляша остались у него в руках. Потом перебрал несколько зубил, проверив заточку, выбрал самое маленькое. И снова:

— Бах, бах! Бах, бах! — проделал в кругляшках насечки.

Вынув нож из ножен, лезвием аккуратно подцепил и выпрямил маленькие «клинья».

— И что это у тебя получилось! — присматривался Чарльз.

Кид, прихватив все те же листы с чертежами, осторожно: первая демонстрация — она такая, не облажаться бы — приколол листы к деревянному бруску сарая.

— Кнопки. Представьте сами удобство такого размещения каких-либо наглядных материалов на деревянной доске. Не нужен клей, который потом замучишься отскребать от доски, да и лист этот уже в целости с доски не снимешь, если его приклеить. А так — приколол, надобность пропала — снял. Доска чистая, лист с изображением или текстом — целый, лишь маленькая, почти незаметная дырочка останется. Только будет правильно и скрепки, и кнопки перед изготовлением цинковать — бумага ржавчиной от металла не испачкается.

Гриддинг в задумчивости покачался на носках, поскреб подбородок, встряхнулся, как пес, и спросил:

— Что-то еще?

Майер кивнул:

— Есть. Но давайте сначала подумаем над тем, что уже показано.

Они вернулись к столу. По распоряжению инженера, пожилая мулатка, вновь подала кофе с выпечкой.

— Как ты думаешь назвать эти… кнопки и скрепки, — спустя некоторое время спросил Чарльз.

Кид усмехнулся:

— Поначалу, я думал назвать их кнопки и скрепка Майера.

Остро зыркнув на Гриддинга, продолжил:

— Можно было бы одно из двух назвать — в честь партнера. К примеру, кнопка Гриддинга, но…

Оценив реакцию собеседника, который снова ушел в задумчивость:

— Но потом подумал, что это будет несколько нескромно. Производителей, возможно, будет раздражать постоянное напоминание фамилии изобретателя. Да и потребители сей продукции через какое-то время забудут эти имена, останутся лишь наименования: «кнопка», «скрепка». В то же время мне не чужд некий патриотизм, да и властям, думаю, понравится. Потому, пусть будут «вирджинская кнопка» и «вирджинская скрепка».

Гриддинг улыбнулся:

— Твоя мысль мне понятна. Я, правда, сам не из Вирджинии, но… Пусть будет, да! А что еще из «вирджинского» ты готов предложить?

— Думаю… Думаю, что… Х-м-м… «Вирджинский скоросшиватель» и еще одна «вирджинская кнопка».

— Ого! Еще два изобретения? Однако! А нарисовать можешь? — подался к столу Чарльз.

Некоторое время пришлось посопеть, изображая на новом листе… Искоса поглядывая на присутствующих, которые плотно обступили парня, глядя на его рисунок. Даже тетушка подалась всеобщему интересу, вновь навалившись на плечо.

— Вот… Вы же пользуетесь картонными папками для бумаг, не так ли? Но бумаги в этих папках никак не скреплены, просто лежат в ней стопкой. Стоит уронить развязанную папку и все высыплется из нее. А вот так… Вот эта полоска жести… Оцинкованная, конечно же! Крепиться полоской бумаги с задней стороны, края полоски через проколы заводятся внутрь папки. А здесь… Вот такая нехитро загнутая вдоль и сплюснутая с концов пластинка побольше. Проводим края нижней через вот эти отверстия… Здесь — два… Назовем их — «бегунки», они же туда-сюда передвигаются. И вот так — кладем сюда проколотый лист бумаги, а этой верхней пластиной прижимаем и фиксируем. И все — сколько бы листов вы сюда ни вложили, они не вывалятся наружу.

Гюнтер тоже уставился на рисунок, машинально потирая лоб.

— Блин! Это же еще и дырокол изобретать нужно! — шлепнул несильно по потираемому месту.

— Что еще? — не понял инженер.

— Ну… Вот эти дырки в каждом листе… Их же нужно чем-то проколоть да постараться, чтобы они были на всех листах на одном месте — чтобы аккуратно в папке лежали.

— И что ты думаешь по этому поводу? — уже без тени усмешки спросил Чарльз.

— Х-м-м… Что думаю? Что я думаю… Ну… Как-то, думаю, вот так это должно выглядеть…

Парень вновь принялся чертить, рисовать, вспоминая, что из себя представляет обычный канцелярский дырокол.

«Х-м-м… Обычный? Ну, где-то он — обычный, а сейчас — ни хрена не обычный! Так что мы… Как там Папанов говорил: «куй железо, не отходя от кассы!».

В глубокой задумчивости мужчины допили изрядно остывший кофе. Лишь Сюзанна со странной, какой-то загадочной улыбкой порой поглядывала на племянника.

— Хе-х… Гюнтер! А ты не мог бы мне показать тот камень, о который ты ударился головой год назад? — наконец опомнился дядя Фридрих, — Понимаешь… Есть у меня задумка… Стукнуть головой о тот камень моего сына Фрица — глядишь, что-нибудь и выйдет, а? А может, и самому о камень башкой посильнее приложиться?

Присутствующие переглянулись — уж не сошел ли с ума Фридрих Майер, но, заметив улыбку родственника, расхохотались. Сюзанна вкратце рассказала хозяину дома о происшествии прошлой осенью.

— Эх, Фридрих, — протянул с улыбкой Гриддинг, — Если бы дело было именно в том камне… Если бы было так просто, то я, глядишь, и сам периодически приезжал туда и стукался головой. Да уж… Гюнтер! Ты меня очень удивил. Прямо вот — очень!

Несколько успокоившись, инженер порядком остудил разгорячившихся в фантазиях Майеров:

— Не все так просто. Я бы сказал — все далеко не так просто. Процесс патентования весьма запутан и… Спорен, а еще — очень не быстр. И деньги за него порой дерут — самые несусветные. Если простое изобретение, которое вполне возможно, никому и не понадобиться, будет стоить пятьдесят долларов за регистрацию… То некоторые вещи… И до двух тысяч долларов иногда тянут. Сами понимаете, далеко не всем такое по карману. Именно поэтому неизвестные молодые изобретатели еще до регистрации продают свои задумки большим компаниям, а те уже регистрируют их на себя. Иногда — приглашают этих фантазеров к себе на работу.

— Ага. Платят им обычную зарплату за его изобретения, а все сливки снимают сами. Так ведь да? — засмеялся Гюнтер.

— Ну-у-у… — пожал плечами Чарльз, — У кого есть деньги, тот и правит этим миром. Ты еще молод, Кид… Но так было всегда, справедливость — это такое явление… Довольно редко встречающееся.

— Да, я знаю: поклонение золотому тельцу — далеко не новое занятие. Несмотря на все увещевания любого рода проповедников, люди остаются прежними. Да и сами проповедники…

Гюнтер махнул рукой, криво усмехнувшись.

— Да, да… Люди несовершенны, и наши святые отцы не исключение. «И пришел Иисус в Иерусалим, и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели менялы. И сделав бич из вервей, прогнал он всех из храма!» — Гриддинг развел руками.

— Сначала людьми властвовали мудрецы-брахманы. Потом кшатрии, воины, которые все же прислушивались к брахманам. Теперь правят вайшьи — ремесленники и торговцы, чей бог — золотой телец. В конце времен власть перейдет к шудрам — слугам и наемным рабочим… — вспомнил что-то ранее читанное Плехов.

— Откуда это? — удивился Чарльз.

— Читал где-то про верования индусов, что поклоняются Будде, — пожал плечами парень.

Дядюшка Фридрих еще немного переговорил с Гриддингом по порядку оформления заявок в патентном бюро: как понял Кид — больше, чтобы убедиться в серьезности намерений и честности инженера, а потом они отправились домой, то есть, в дом дяди. Отужинав, оставаться ночевать не согласились, не сговариваясь. Тетушку-то еще найдут, где уложить спать, а вот Киду — на узком диванчике в гостиной спать «не улыбалось» совершенно. Уж лучше пару часов провести в дороге, но потом завалиться на родную и любимую кровать в своей комнате. А то, что смеркаться уже начало — так что? Эту дорогу они — и Кид, и тетушка, знали наизусть, с закрытыми глазами доедут. Да и дорога вполне хорошая, восемь миль — что здесь ехать-то?

Поначалу ехали молча. Оба наговорились за прошедший, выдавшийся длинным день — по самое не балуйся! Но потом Сюзанна как-то незаметно притиснулась вплотную, протянула руку, как будто облокотившись на заднюю спинку сиденья. Получилось, что ехала — приобняв парня и немного развернувшись к нему лицом. Гюнтер искоса поглядывал на женщину, ожидая начала разговора — ну видно было, что тетя о чем-то хочет поговорить. Однако первым разговор не начинал: ей надо — пусть и начнет.

— Х-м-м… Кидди… — все-таки не выдержала тетушка и начала почти шепотом.

Оно и правильно — вокруг уже почти ночь легла, тишина — аж в ушах звенит. Только глухо постукивают копыта по пыльной дороге, да лошадь пофыркивает изредка. Майер запрокинул голову, посмотрел в темное небо. А там… Россыпь звезд — ярких-ярких — руку протяни!

— Кидди… — еще тише протянула Сюзанна.

— М-м-м?

— Я вот спросить хотела… Ты что — и правда вздумал меня ревновать?

— К Гриддингу-то? — хмыкнул парень, — А то — нет? Я же не слепой, видел, как он возле тебя, что тот индюк круги начал выписывать. Да и некоторые тетушки вполне с довольством принимали ухаживания. Что — скажешь не так?

— Ну-у-у… Не то что не… Но это же нормально: серьезный, представительный мужчина ухаживает за женщиной. Он вдовец, я вдова. И не побаловаться, как некоторые, а с вполне серьезными намерениями.

— Ага… А побаловаться, значит, ты сама-то и не любишь?

Тетя больно ткнула его вбок:

— Я сейчас не об этом, а о том, что намерения его ко мне серьезны.

— Ты уверена? — фыркнул Кид.

— Ну а как иначе? — удивилась женщина, — Чарльз — мужчина серьезный, представительный. Я женщина приличная, не какая-нибудь там… Если такой мужчина ухаживает за такой женщиной, значит, намерения его вполне серьезны.

Гюнтер усмехнулся про себя, но сдержался, хотя чуть не слетело с языка, что эта вот приличная женщина… Угу! Кстати, минет в ее исполнении был вполне неплох, то есть какой-никакой опыт у нее и ранее имелся. И не бревно она, совсем не бревно — чувственная, заводная в этом деле. Нравится ей и умеет, да.

Видимо, Сюзанна что-то такое почувствовала в его молчании, так как отстранилась и вгляделась в его физиономию.

— Ах, ты поганец! Ты о чем это там задумался?

— Ай! — щипок в исполнении тетушки был очень даже чувствителен, — Ай! Ну больно же! Сюзи, ты чего щиплешься?

— Говори, о чем думал?! — приподнявшись на сиденье, грозно нависла над ним тетя.

Поджав под задницу вожжи, Кид обеими руками обнял женщину, подтянул к себе поближе…

— Ну-ка хватит меня тискать! — потребовала она.

— Так ты же сама спросила: о чем думаешь? Вот я и решил рассказать — о чем. А так как о таком на всю округу кричать не стоит, то и приобнял тебя, чтобы, значит, на ушко…

— Отпусти, Кид… Ну же! Отпусти, кому говорю!

«Э, нет! Сама спросила? Сейчас получишь ответ!».

Как ни отбивалась Сюзанна, как не отпихивалась от племянника, но он смог прижать ее к себе и поцеловать.

— А теперь слушай, о чем я думал…

— Ах, Кидди… Ну что ты? Ох… Ну давай, хоть с дороги съедем, вдруг кто поедет, а мы здесь…

«Х-м-м… Предложение здравое. Здесь где-то правее полянка у ручья должна быть. Так… Попона к коляске сзади привязана, фляжка с виски — у меня в кармане, как всегда. Костерок запалить? Ну, можно и без костерка, а то и впрямь кто увидит. Так… Где этот съезд с дороги?».

Следующий месяц выдался хлопотливым: дед, наконец, определился с местами в угодьях, что он планировал к передаче арендаторам, выбрал удобные с точки зрения расположения домов и подворий, нанял бригаду строителей, и те буквально за месяц выстроили три хутора — с домами, сараями для разных хозяйственных нужд и хлевами для скота.

«М-да… Что здесь строить-то? Камня на фундамент — в любом ближайшем ручье — бери, не хочу. Здесь же как? Только фундамент и делают капитальным: канаву в метр глубиной, да забутить диким камнем. Ну, еще примерно на полметра поверх уровня земли выведут. А потом — каркас из брусьев, да окромленных досок внахлест наколотить. Ах да! Еще капитально выкладывают две печи, в торцах здания. Это я про жилье сейчас, надворные постройки и того проще: все дощатые, никакой «капиталки», ибо нет здесь морозов!».

Никто и не планировал хоромы возводить: домики получились тесноватые, край на семью из четырех человек. Никаких тебе социальных жилых норм! Две комнаты, примерно одинакового размера: одна и кухня, и жилой угол; вторая — столовая и спальня. Хочешь большего? Ну так строй, кто же тебе не дает? Только сначала делом займись: вспаши по весне, посей, убери осенью, владельцу земли его половину отдай, себе на прокорм оставь. А вот если что останется — хозяин-барин — продавай и на те деньги строй!

Карл с Иоганном решили скот тоже раздать, оставив себе только минимум коров и свиней. Этак они опутают долгами людей — за десять лет хрен расплатишься! Прочий же хозяйственный инвентарь решили использовать сообща. Гюнтер посмеялся про себя: ну чисто колхоз получается, где папаша Гленны был назначен председателем.

Весь этот месяц парню с братом пришлось помотаться по округе, доставляя строителям то одно, то другое. Да и прочие повседневные работы никуда не делись.

Карл обмолвился внуку, о том, что вопрос с Йоной решен положительно, и что оформлением земли под выпасы коней дед займется по возвращении с Севера, когда с арендаторами определится.

За месяц Кид только на три дня и смог вырваться — в Кристиансбург, когда Гэйбриэл туда из Ноксвилла прикатила, за амулетами. Да дед бы и на эти три дня его не отпустил, но внук пообещал, что часть полученных денег внесет в это самое строительство.

«Скупердяй старый! И как только узнал, что я с Йоны содрал часть клада себе, как комиссионные? Да сколько я «содрал»-то? Триста баксов. А развонялся, разгуньделся — на все две с половиной тысячи! И снова пришлось отдать половину. Кулак немецко-фашистский! Вроде и деньги какие-то образуются периодически, но этот старый хрен постоянно доит и доит, все норовит «обезжирить» напрочь!».

Гюнтер, как когда-то посоветовал Брюс, договорился с дедом, владельцем, и снял на три дня домик в окрестностях Кристиансбурга. И ведь правда ничего так был домик — небольшой, но аккуратный, внутри чистый и уютный. Отдохнул Гюнтер тогда с женщиной — ух, как! Считай, из койки не вылазили. Нет, и лечение красотке какое-никакое провел, хотя… Что там успеешь-то за три неполных дня? Поболтали, обменялись новостями. Гейб была… Ну что о том говорить, если опыт у дамы был — о-го-го! А так как Кид был совсем не клиент, да и, видимо, понравился он ей еще с того раза… В общем, развратничала с ним женщина в свое удовольствие. Уже, когда он провожал ее на вокзале, шепнула:

— Ты бы все-таки приехал в гости на пару недель. Девчонки по тебе соскучились. А уж какие страсти развернулись, когда Анна решала кого сюда отправить, ты бы только видел! — и упорхнула.

Однако в каждой бочке меда — таковы житейские законы — всегда присутствует пусть и маленькая, но ложка дегтя: Сюзанна надулась как мышь на крупу. Две недели делала вид, что Гюнтера Майера в упор не видит. Вот брала бы пример с Рыжей Гленны: той, казалось бы, все «фиолетово». Встречаются они пару раз в месяц, а девчонка довольна как… Не знал Кид, как определить тот уровень довольства подружки. И никаких претензий. Вообще никаких!

У Гюнтера еще по получению телеграммы от Гейб возникла мысль — познакомить брата Генриха с женщиной, дабы целиком и полностью ввести среднего во «взрослую жизнь», но к его большому удивлению брательник помялся-помялся, и — отказался. Во как! Оказалось, что у среднего Майера уже некоторое время как подружка образовалась — дочка соседского фермера. И, как сказал Генрих, у них там все серьезно. Младший даже почувствовал какой-то укол совести: получалось, что только он да беспутный Пауль Киршбаум морально разлагаются, все глубже погружаясь в пучины разврата, а остальные ведут куда более благонравный образ жизни. Ну да ладно:

Почти три недели длилась эта безмятежная жизнь. Через два дня на третий Гюнтер лечил Амалию, а по ночам, почти каждую ночь — тетушку Сюзанну. Женщины, хитрые бестии, смогли как-то так наладить быт и домашние работы в доме Майеров, что ни «иоганнычи», ни младшие дети в моменты дневного лечения не мешали. Видимо, даже непоседливой Гретте смогли найти занятие.

Амалия уже после третьего сеанса стала вести себя гораздо смелее. Нет, она не разоблачалась донага и не щеголяла перед племянником в костюме Евы, но требуемые «участки тела» предоставляла без того густого румянца, который заливал ее лицо и шею в первый раз, и уже как-то привычно меняла положение тела на кровати.

Сам Гюнтер, усмехаясь про себя, отметил, что таки — да, тело этой тетушки он смог изучить довольно подробно. Лия, как называла ее Сюзанна, была, в общем-то, вполне симпатичной женщиной, стройной и миловидной. Но присутствие Сюзи в непосредственной близости от проводимой процедуры не позволяло перейти «гнусному развратнику» от простого созерцания женской наготы к чему-то более…

«К-х-м-м… А может, Сюзанна всегда присутствует при этом по причине банальной ревности? Или же она охраняет меня, предупреждая и не допуская необдуманных и глупых поступков? И по ночам тетушка… Как-то особенно горяча. Вдруг проснулась давно зажатая в тиски благонамеренности сексуальность? Или молодость вспомнилась?».

Сравнивая Сюзанну и свою рыжую подружку, Кид вынужден был признать: опыт — дело такое, его, как говорится, не пропьешь. Зрелая женщина — это как хорошее выдержанное вино.

«Банально? Но, тем не менее, это так!».

Гленна была, без всяких, горяча и очень любознательна в этом деле. И фигура у нее — очень даже. Но Сюзанна, с ее женственностью, с умом, с жизненным опытом — это что-то особенное! К тому же когда женщина и впрямь хочет, молоденькой девушке остается только нервно курить в сторонке, завидуя и пофыркивая с недовольством юной лошадки.

Сюзанна на днях удивила племянника, обнимая и горячо шепча в ухо, после очередного приступа «баба — ягодка опять!»:

— Кидди… А ты не мог бы сделать еще один такой же амулетик?

Парень, покуривая и разглядывая в полутьме потолок комнаты, переспросил:

— Хочешь все-таки продать его своей знакомой?

Тетушка вздохнула:

— Да нет… Хотя той тоже нужно. Значит, нужно два амулета. А первый… Это меня Амалия попросила…

Гюнтер хмыкнул, покосился на женщину:

— А ты что же… Рассказала ей и про амулет, и про… нас с тобой?

— Вот еще! — возмутилась Сюзи, потом приподнялась на локте, отобрала у парня пахитоску и пару раз пыхнула ароматным дымком, — Конечно же, про нас с тобой я ничего ей не говорила, я еще не совсем сошла с ума. Просто… Как-то в разговоре обмолвилась, что старуха-индианка научила тебя так зачаровывать некоторые вещицы: если их носить постоянно на теле, то и не понесешь.

— А Амалии — это зачем? — спросил Кид.

Тетя сердито посмотрела на «глупого мальчишку»:

— Вот если бы ты так спросил про меня, я бы обиделась, честное слово! Что значит — зачем? К твоему сведенью, мой тупоголовый племянник, Амалия еще младше меня, то есть вполне способна зачать. А этого ей уже не хочется: троих родила, да и не молоденькая все же. Руди же… Рудольф — мужчина вполне еще крепкий и периодически… Только — молчок!

Сюзанна посмотрела на него нахмурившись, и парню пришлось всем видом показать, что, мол — «могила»!

— Х-м-м… В общем, хоть и не так, как в молодости, но у них это все еще происходит. Амалия, как рассказывала, до последнего времени относилась к этому, как к чему-то постылому и неприятному. Но твое лечение, племянничек, что-то расшевелило в ней. Вот она и опасается…

— М-да? А если дядька увидит этот амулет на ней? Он устроит такой «ата-та» и ей, и тебе, и мне! Хотя нет — мне он попросту башку оторвет! — сморщился Гюнтер.

— Вот же ты дурачок, а? Ну кто же ему его покажет? — вздохнула Сюзи, — Это мы с тобой грешим, позабыв обо всех нормах приличий, а Амалия, скорее всего, и ночнушку-то перед Рудольфом никогда не снимала. Так что — не увидит он ничего, не трусь!

— Ну-у-у… Смотрите сами. Я-то, если что, и в горы сбежать успею, а вам здесь отдуваться придется! — засмеялся Кид.

Сюзанне, кроме общеукрепляющего лечения, он проводил и… Как его назвать-то? Что-то типа косметического. Массаж лица, шеи, ее очень соблазнительных персей. Не забывая про красивые, полные ножки, изумительную попу и талию. Женщине же нравился как процесс, так и его результаты. Гюнтер и сам с удивлением заметил, что… Вроде бы! И морщинки вокруг глаз стали не видны, и лоб загладился, носогубные складки, опять же. Даже груди как будто подтянулись, стали повыше и еще более соблазнительны. Женщина повеселела, и прежде-то не грустная, стала кем-то вроде молодой козочки. А уж по ночам… М-м-м, просто прелесть!

Пришла телеграмма от деда о том, что людей они нашли и собираются возвращаться. Карл, обращаясь к Сюзанне, потребовал подготовить запасы для арендаторов.

— Какие запасы? — всполошилась тетушка, — Этот старый пень ни про какие запасы речи не вел. Какие еще запасы?

Кид, почесав голову, предположил:

— Ну-у-у… Думаю, он имеет в виду, что у найденных им людей ничего нет.

— Чего нет?

— Полагаю, что прежде всего нет продуктов. А ведь зима толком не началась. До весны, а точнее, до нового урожая этим арендаторам нужно чем-то питаться.

Следующая неделя была сплошным авралом. Обе тетушки проводили ревизию всего и вся, из того, что можно было съесть.

— Этот старый болван хотя бы написал, сколько людей всего. Что готовить-то? У нас так и для самих припасов не останется, докупать придется.

Гюнтер снова посоветовал:

— Готовь больше, с запасом. Всегда проще назад в амбары затащить, чем из них вытаскивать.

Тетки, посовещавшись, решили подготовить еще что-то и из посуды:

— Если уж они совсем нищеброды, на чем готовить-то будут?

И все это время Гюнтеру и Генриху пришлось таскать — перетаскивать мешки и ящики в кладовых и погребов, помогая в подсчетах и расчетах женщинам.

Карл с Бьорком Келли прибыли с пафосом, сопровождаемые целой оравой людей разного возраста. Всего, как посчитал Кид, в трех семьях было тринадцать человек, из которых семеро — дети. Совсем малых не было: от пяти и до десяти лет. И снова суматоха на неделю!

Гюнтер с любопытством присматривался к вновь прибывшим. Ну а как еще? Это же фактически соседи теперь. Все три семьи были ирландцами. Две из них — люди уже в возрасте, лет тридцати на вид, и по три ребенка у каждой пары. Еще одна семья — почти молодожены, с ребенком трех лет. Вот последних Кид чуть не спутал с немцами: и молодой мужчина, и его жена были вовсе не рыжими, а блондинистыми, как и сами Майеры. Этих молодых, по каким-то своим соображениям Карл Майер поселил на ближнем хуторе. Прочих — подальше, самого старшего ирландца с семьей — на верхнем поле. Пока перевозили, пока расселяли… Морока!

После этой суматошной недели, дед как будто оставил Гюнтера в покое. И парень вновь погрузился в интересные ему занятия: учился играть на гитаре, писал продолжение книжки, занимался на своей полянке.

«Да, с возвращением деда лечение Амалии пришлось прекратить — очень уж велика была опасность «спалиться», вновь ведь суматоха в доме: этот старик с шилом в заднице разве даст покоя себе и своим близким? Но тетка и так была довольна, говорила, что давно не чувствовала себя так хорошо. И Сюзанна стала приходить куда реже — хорошо, если раз в неделю заглянет ближе к полуночи, когда все семейство уже точно отойдет ко сну!».

Прикатил в гости дядька Фридрих: за ужином похвастался, что дела его в новой харчевне идут неплохо. Люди поначалу заходили из любопытства, с неким недоверием пробуя новые для себя блюда, но потом, как и предсказывал племянник, стали заходить и путешествующие — сделать запас пищи в дорогу. И пусть, со слов дядьки, выручкой пока хвастаться не приходилось — в ноль бы выйти — но родственник был преисполнен уверенности, что с весны все изменится.

«Ну да — народишко-то, куда активнее начнет перемещаться туда-сюда. Вот тебе и покупатели!».

— Ты бы, Гюнтер, заехал, посмотрел, что и как у меня там. Глядишь, что и присоветуешь, — попросил дядя.

Дядька же и рассказал, что Гриддинг начал выполнять обещанное: отлил из чугуна несколько мясорубок новой формы, оцинковал и презентовал одну из них дядюшке в новое заведение.

— Знаешь, Кидди, очень даже недурно получилось! — с удовольствием покуривая трубку, признал Фридрих, — Куда как удобнее той, прежней мясорубки. Да! На днях, думаю, Чарльз к вам в гости приедет. Ты же ему, Кид, что-то еще обещал показать, да?

Услышав о предстоящем визите инженера в гости к Майерам, неприятно для Гюнтера оживилась тетушка Сюзанна.

— А не говорил, когда именно приедет? — старательно не обращая внимания на племянника, переспросила женщина, — Надо же будет угостить гостя, что-то приготовить.

Дед Карл пробурчал от камина:

— Да чего готовить-то? И так готовите каждый день, разве не хватит? Тоже мне — гость нашелся.

Сюзанна отмахнулась от ворчуна:

— Скажешь тоже, дядюшка! Чарльз все-таки человек культурный, не нам, селянам, чета. Что же, я ему похлебку на стол поставлю, что ли?

— А чего — нет? — удивился дед, — Хорошая похлебка, мы все едим и нам нравится. Да и праздников никаких не предвидится. Вот в Рождество и будете разносолы готовить.

Но тетушка, переглянувшись с Амалией, скорчила физиономию и осталась явно при своем мнении.

Упомянутый Чарльз Гриддинг заявился в гости в воскресенье, после обеда. То есть, знал новоявленный родственник, что Майеры с утра в Кристиансбург в кирху ездят, вот после их возвращения и прибыл. Под скептическим взглядом деда Карла, тетушка Сюзанна, не подавая вида, во главу накрытого стола водрузила тушенного с капустой гуся. Гусик был хорош, видно томили его в духовой плите не один час: мягкий получился, разваристый, пропитавший жиром окрестную капусту. К привычной-то похлебке, которую инженер тоже не проигнорировал, самое — оно! Ну и вполне национальный штрудель к кофе, как без него?

Наблюдая, с каким аппетитом Гриддинг уминает «птису», Кид не удержался и спросил:

— А у вас, Чарльз, кто дома готовит?

— Повариха, известно кто, — пожал плечами мужчина, — Негритянка.

Гюнтер удивился:

— Рабыня? — было как-то непривычно, что приехавший не так уж давно с Севера джентльмен обзавелся рабами: и дорого это, и мировоззрению янки должно бы противоречить.

— Ну почему же — рабыня? — приподнял бровь инженер, — Луиза из свободных цветных. У меня и кучер, он же и дворник, тоже из свободных. По найму я их принял. А что? Обходятся они мне недорого: кухарка — десять долларов… Ну, и содержание, конечно: кров, пища, из одежды что-то. Джо — дворник и кучер — чуть дороже: пятнадцать долларов. Тоже с содержанием.

— А кто же за домом вашим следит? Чистота-порядок, стирка и прочее? — влезла любопытная, а скорее — продуманная тетушка.

— Ну-у-у… — раздумывая, покачал головой Гриддинг, — Горничная у меня приходящая: нанял здесь вдову. Она же и стирает. Дважды в неделю приходит, так что расходы невелики. А так я человек аккуратный, и сам за собой ухаживать привык. Как супругу похоронил, так… Пришлось, знаете ли.

Тетушки — Сюзанна и Амалия — со значением переглянулись.

«Ну, у них свои расклады. Там, похоже, Сюзи решила плотно заняться перспективным вдовцом. Вот же тоже — змея подколодная! Впору завопить: «а как же я, Малыш»?».

После обеда, вкушая кофе, гость вел неторопливые разговоры с дедом Карлом. Гриддингу, видимо, было и впрямь интересно, как старый Майер решил «диверсифицировать» экономику поместья. Слушал внимательно, даже пару советов дал, которые Карл, после раздумий, счел вполне уместными к апробации.

Вдруг Чарльз вскинулся:

— Прошу меня простить, но ваш стол, такое угощение, приятная компания совсем выбили из памяти… Сейчас, сейчас!

Инженер ненадолго удалился, а потом притащил из коляски довольно увесистый на вид ящичек.

— Вот! — гордо провозгласил он, — Это именно то, что я… Мы с Гюнтером! Совместно придумали: новая мясорубка!

По мнению самого Гюнтера, а точнее — Плехова, механизм был не совсем тем, что он видел в реальности: была мясорубка заметно больше привычной, с широкой горловиной, емкостью явно большей, да и рычаг-рукоять существенно длиннее. Но — что выросло, то выросло!

Мужчин Майеров кухонное приспособление заинтересовало не сильно, а вот тетушки вовсю разглядывали, вертели подарок, оживленно щебеча и искренне благодаря гостя, что опять отчего-то укололо Гюнтера.

«А как же — меня-то поблагодарить позабыли!».

Чарльз даже продемонстрировал способ крепления к столешнице, а женщины с явно видимым удовольствием покрутили рукоять. Наконец, эти приятные хлопоты завершились, и нахрапистый инженер приступил к тому, ради чего, скорее всего, и заявился.

«Хотя и на тетушку он, сука нехорошая, поглядывает с явным интересом!».

— Гюнтер! В прошлый раз, как помнится, ты говорил, что у тебя есть еще какие-то задумки.

— Х-м-м… А разве прежние уже воплотились в реальные патенты? — с заметным сарказмом переспросил парень.

Гриддинг немного смутился, но моментально оправился:

— Нет. Пока — нет. Но я уже написал своему родственнику в Балтимор… У него там есть небольшая, но вполне известная юридическая практика, что-то вроде бюро. Я думаю, без хорошего юриста нам не обойтись. Так зачем нанимать чужих людей, если есть пусть и неблизкий, но родственник.

Скептически приподняв бровь, Кид усомнился:

— Чужого человека, юриста, ты нанимаешь, платишь деньги, и он выполняет свою работу. А родственник… Что помешает ему, к примеру, за свою работу попросить процент? А это уже не разовая плата, согласитесь.

Но Чарльз хорошо подготовился к переговорам:

— Все так и есть, но… Мы непременно так бы и поступили, будь у меня или у тебя тысяч пять, а лучше — десять свободных наличных долларов. Знаешь, Гюнтер, оформление некоторых патентов может стоить и нескольких тысяч. Как я уже говорил в прошлый раз: чем весомее и интереснее изобретение, тем больше найдется людей, которые захотят оспорить твои права, а то и в открытую оттяпать себе право первооткрывателя. И очень даже возможно, что предстоят судебные тяжбы. Так вот… Юрист, кровно заинтересованный в правообладании, будет работать активнее, напористей. Да и плату… Здесь нужно обсуждать! И плату возьмет именно будущими процентами.

Дед Карл прокряхтел из каминного угла:

— Эти крючкотворы могут и вовсе без штанов оставить. Чернильное племя, дьявол бы их всех прибрал!

Гриддинг рассмеялся:

— Согласен. Общаясь с ними, нужно держать ухо востро!

В раздумьях Гюнтер покачал ногой:

— Сколько вы готовы ему предложить?

— На десять процентов он вряд ли согласится: перспективы туманны. А вот за двадцать пять…

— Двадцать пять — это больно! — сварливо заметил Кид.

— Пусть — двадцать, — согласился Чарльз, — Двадцать ему и по сорок нам с тобой.

Заметив, как дед удивленно поднял бровь, Гриддинг поспешил объяснить:

— Идея, без сомнения, принадлежит Гюнтеру. Но, многоуважаемый Карл и ты, Гюнтер… Все необходимо изобразить в чертежах, сделать инженерное описание, как того требуют в патентных бюро. Я берусь это выполнить, так что…

— Согласен! — махнул рукой младший Майер.

Инженер явно воспрянул:

— Отлично! Тогда… Тогда я хотел бы узнать — что еще ты можешь предложить?

Не сказать, чтобы Гюнтер прямо уж так готовился к разговору, но какие-то думки в голове крутил. И думки крутил, и эскизы приготовил.

— Вот… Помните, я в прошлый раз упоминал еще одну кнопку. И это совсем не та кнопка, которая канцелярская. Эта кнопка будет больше интересна портным, я думаю.

Кид разложил на столе эскизы, где насколько помнил, настолько и изобразил вещицу Плехов:

— Она состоит из нескольких частей. Одна часть — из двух деталей. Вот — назовем его пенек, видите, как торчит? Вторая деталь этой части — заглушка, пусть так… Эта заглушка одевается на пенек и с усилием прессуется. Верх пенька деформируется и тем самым намертво фиксируется в заглушке. Таким образом, эта деталь крепится на одной стороне одежды…

Гюнтер объяснял, показывал на рисунках и «на пальцах», как все это должно выглядеть. Гриддинг с интересом слушал, тетушки подсели поближе, косили, пытаясь понять, но, видимо, мало что понимали. Верх кнопки тоже вызывал вопросы, но Плехов и сам-то здесь не очень-то помнил. Вспомнил только, что вот эти пружинки-проволочки имеют либо «S»-образную форму, либо — вот такую загогулину. Пребывая в задумчивости, Чарльз отложил эскизы и почеркушки, которые Кид делал в процессе объяснения в сторону:

— Интересно. Но надо пробовать, изготовить несколько экземпляров и пробовать! Что-то еще?

— Вот… Я назвал это термос. То есть, изделие, позволяющее сохранять длительное время тепло. Чай, кофе, та же жидкая похлебка. Трудного здесь куда меньше: две металлические оцинкованные колбы, одна вставлена в другую, спаяны меж собой. Между ними… Вот здесь, думаю, нужно паять донце. Думаю, возможно использовать пробковую крошку. Сверху винтовая пробка, с прокладкой из кольца… Та же пробка: и протекать не будет, закручиваться станет плотнее, то есть служит прокладкой. Ну и термоизоляция. Поверх крышки, возможно, на таком же резьбовом соединении разместить стаканчик, а за ним и крышку, закрывающую все это. Эту крышку тоже можно использовать, как дополнительную емкость.

— Х-м-м… Для путешественников — это будет очень интересный способ хранить кофе горячим, — признал Гриддинг.

Далее последовала паяльная лампа. Здесь у Гюнтера, точнее — у Плехова уже был опыт презентации этого изделия в прошлом сне, на Кавказе.

— А вот такая, сделанная из толстой проволоки конструкция, позволит приготовить еду в полевых, походных условиях. С помощью этой лампы. Не везде же имеется в достатке хворост и сухостой: та же прерия, полупустыни Техаса и Невады.

Так Кид разъяснял предназначение таганка.

Гриддинг аккуратно собрал эскизы, «почеркушки» Гюнтера, свои записи, уложил все в картонную папку — пока без «скоросшивателя». Задумчиво посмотрел на парня и спросил:

— Это — все?

— Не совсем, — признал тот.

— Х-м-м… — выжидающе уставился на Кида компаньон.

— Я в одном журнале видел рисунки… — начал Гюнтер, не зная, как внятно сформулировать свои мысли, а паче того — объяснить свои «озарения», — Там рисунки были…

— Ну-ну… — поторопил его Гриддинг.

— Может быть, вы тоже видели эту забаву. В Европе, а сейчас и у нас появились такие… Их еще называют — «бициклы».

— Ах, вон ты о чем… Ну да, я тоже видел эти рисунки. Более того, как-то в Нью-Йорке, в парке на Манхеттене, воочию видел эти механизмы, — заулыбался инженер, — Интересная забава! Их еще преподносят как один из методов развития тела: укрепляют ноги, заставляют легкие работать под нагрузкой. Даже термин новый появился — физическая культура.

— О чем вы сейчас толкуете? — потребовал разъяснений Карл.

— Да это такое приспособление, дед, на манер замены верховой лошади. Металлическая рама, на ней закреплены два колеса. Руль еще — для управления. Садится человек на такое чудо верхом и толкается поочередно ногами, отчего едет вперед, а руками правит.

Дед пожевал губами и вынес вердикт:

— Чушь какая! Господь дал нам для этого лошадь. Зачем придумывать то, что заведомо хуже божьего творения?

— Ну-у-у… Если лошади у человека нет, а на этом бицикле ехать получается быстрее, чем идти или даже бежать, — попробовал вступиться за прогресс Кид.

Дед хмыкнул:

— А саблей при этом управляться возможно?

— Думаю, что — нет! — помотал головой Гюнтер.

— Вот я и говорю — ерунда это полная! — припечатал старик.

— Ну почему же, Карл? — решил поддержать парня инженер, — Не все же придуманное человеком можно приспособить в целях войны.

Кид усмехнулся, ибо Чарльз сейчас попал пальцем в небо: для деда это был как раз-таки аргумент «против». И кривая ухмылка старика была тому подтверждением.

— Погодите, Чарльз… А если на этот бицикл посадить инфантерию? При движении десять, а то и пятнадцать миль в час — насколько увеличится скорость на марше! — вот этот аргумент для старого Майера был куда весомее.

Дед попыхтел трубкой, презрительно пробурчал: «инфантерия». Старый кавалерист же, чё!

— Дед! Как ты не крути, но без этих пешеходов в войне — никуда! — засмеялся Гюнтер.

Дед не ответил на такую провокацию, однако спросил:

— А сколько будет стоить этот ваш… самокат?

Гриддинг задумался, но потом признал:

— Недешево…

— Однако все же дешевле хорошего коня! — поднял палец Гюнтер.

— Хороший конь никогда дешево не стоил, — согласился старый гусар, — А ну-ка, Гюнтер, нарисуй мне этот самокат. Хочу посмотреть…

И Кид принялся изображать то, что увидел на рисунке в журнале.

Гюнтер был преизрядно озадачен. И было отчего! В одночасье он умудрился «поцапаться» с двумя самыми близкими ему родными: дедом Карлом и тетушкой Сюзанной. И ведь ничего, казалось бы, не предвещало, а вот — поди же ты!

Ну, Сюзанну-то, положим, понять можно: сам того не ожидая, Кид совершил самую что ни на есть гнуснейшую диверсию, подорвавшую все ее планы по охмурению инженера Гриддинга. В конце разговора, полностью сведшегося к обсуждению технических деталей его «изобретений», Чарльз настолько ушел в себя, что не только тетушку совсем не замечал, он и себя-то вряд ли помнил. Так, в состоянии почти грогги уселся в свою коляску и укатил в закат. А тетушка, соответственно, упустила такой шанс в процессе светской беседы, женского щебетания, угощения всякими вкусняшками, проточить маленькую дырочку к сердцу мужчины. Ту дырочку, которая — при правильной осаде — превратится в сквозную дыру, через которую и разум зрелого представителя мужского пола хомо сапиенса подвергнется продуманной термообработке и — все, спекся, бобик!

А все этот племянничек, поганец! Нашел, когда свои игрушки показывать. Здесь женщина свое счастье строит, а этот говнюк… В общем, отлучен был Гюнтер и от тела, и от приятного общения и отношения. Вслед за Сюзанной обструкцию Киду объявила и тетя Амалия, как соучастница и всемерная помощница неудачной соблазнительницы.

«Хорошо хоть на голодный паек не посадили. Но приходится питаться со всей семьей, и всякие вольности, в том числе — внеплановые выдачи продуктов для выездов на поляну, отменены. Надеюсь, что временно. Ведь не совсем же они курвы неблагодарные: только что привел в порядок их здоровье, а у некоторых и внешность поправил, и вот — стоило только оступиться… Даже не осознанно, не специально. И все — враг народа и внесен в проскрипционные списки!».

С женщинами, положим, все ясно. Но — дед?! Когда инженер уехал, Карл покряхтел, поскрипел, как несмазанная дверная петля, и спросил:

— Так что же получается… Гриддинг сказал, что все эти придумки хорошо, если года за два доведет до ума и сможет оформить патенты. Правильно ли я понял? Ага… Вот же ты дурак, Гюнтер. Ох и дурень же!

— Чего это? — опешил внук.

— Чего, чего… А того! — неожиданно взъярился старик, — Я-то думал, что когда ты башкой шмякнулся, то у тебя мозги вдруг на место встали. Даже обрадовался, в первое-то время: ну как же — внук за ум взялся, да еще и вон чего придумывает. А получается, что мозги-то ты окончательно отбил. Придумывать-то ты горазд, а вот подумать, как все это правильно обставить… Эх!

Из выволочки деда Гюнтер понял, что нужно было идеи выдавать дозированно, с умом. Дождался, пока одна отработана, сливки сняты — берись за другую, а не так вот… Как некоторые швайнехунды проделали! И в раздражении, в этом недовольстве деда Гюнтер чувствовал определенную логику.

«Ну да! Поспешай медленно. Не хрен хвататься за все подряд! Ишь, обрадовался он, когда почувствовал в этом инженере возможность поправить финансы и себе, и семье. Как бы не так: быстро только кошки родятся!».

— Думаешь, обманет он меня? — понуро спросил придурошный внучок.

Карл посопел в трубку, попыхтел дымом, подумал:

— Обманет? Нет, не думаю. Все же чувствуется в нем некоторая честность, хоть он и янки, да к тому же из лимонников. Да и родственник же теперь, это тоже не отнять. Другое дело… Другое дело, что все это выделать в металле, отработать, показать товар лицом будет проще не у нас здесь в глухомани, а там — на Севере. А ты сам говоришь — война вот-вот начнется. И что тогда? Канет все в лету или что-то останется? А если останется — останемся ли мы? Вот… Смутно все. Смутно и туманно. А ты, идиот, знай, все вываливаешь и вываливаешь на него все новые и новые идеи!

Дед снова разозлился и кинув коротко:

— Думкопф! — удалился в спальню.

«М-да… А ведь, казалось бы? Как там говорил один забавный персонаж в старой комедии: «Ничего же не сделал! Только вошел, да!».

Когда Гюнтер нарисовал на листе бумаги два экземпляра уже имевших место в этой реальности «лисапеда»: один — вообще без педалей, этакий самокат, а второй — с дурацким огромным передним колесом, благо уже с педалями, инженер с улыбкой покивал:

— Да, да… Именно вот такой я и видел в парке.

Потом Майер изобразил нормальный велосипед — тот, что соответствовал бы реальности годов эдак семидесятых-восьмидесятых двадцатого века. И принялся отвечать на вопросы Чарльза:

— Я вообще не понимаю, зачем вот это колесо сделали именно таким. Достаточно будет колес диаметром дюймов в двадцать пять. Сажать их нужно на вот такую раму…

Изобразил привычную для него раму велосипеда.

— Обратите внимание: оси колес садятся на подшипники. Здесь — руль, который прикреплен к трубке, что, в свою очередь, входит во втулку рамы, в передней ее части. Здесь тоже подшипники…

Плехов категорически не был механиком, но выкладывал сейчас то, что знал из своего мальчишеского опыта. Далекого, как ни крути. Шестерни вызвали живейший интерес у Гриддинга, но чего менее всего ожидал «прогрессор»: в настоящий ступор впал Чарльз, стоило лишь Гюнтеру попытаться нарисовать простейшую металлическую приводную цепь.

«Блин! А я и не помню вовсе — когда появились металлические цепи. Помню, что бизонов варварски отстреливали еще и по причине того, что их толстые шкуры шли на приводные ремни различных механизмов!».

Был в жизни Плехова один малоприятный эпизод — давно, когда он учился еще то ли в седьмом, то ли в восьмом классе. Сломал тогда Женя станок в школьных механических мастерских. Не совсем сломал, но… Было дело шумным и чуть было не приведшим к трагедии: с грохотом развалилась какая-то деталь — не то шпиндель, ни то еще что-то. Кусок железяки, отлетев, навылет пробил двойное стекло окна. Хорошо, что никто не пострадал, но как орал «трудовик» — это надо было видеть и слышать! Мужчина сразу рывком поднялся в рейтинге учителей у школяров: очень уж экспрессивно окрашенными и вычурными были словесные конструкции и обороты, которыми объяснил учитель Плехову, что он про этого ученика думает, и из какого места растут руки подростка.

«А ведь не специально я это сделал. Просто отвлекся на пару секунд от работающего станка!».

Понятно, что сам учитель получил «по первое число» от директора. И, как назло, через некоторое время их учительница рисования и черчения ушла в декретный отпуск. А вести черчение поставили… Трампам — пам! Трудовика. У Плехова тогда выдался трудный период. Не надо забывать про то, что по всем предметам будущий сновидец учился на отлично, а здесь — такие не горазды! В общем, рисовал Плехов эту сраную цепь много, долго и в разных проекциях. Рисовал простую, двухзвенную. Рисовал и сложную, состоявшую из многих деталей. Рисовал так, что все эти пластины внутренних и внешних звеньев, втулки, ролики и валики отпечатались у него в мозгу на веки вечные. Пожалуй, это было единственным, что имелось в голове Плехова из всех областей механики.

«Ха! А пятерку я все-таки получил: ее без особых вопросов поставила вернувшаяся из «декрета» учительница!».

Вот Майер и изобразил все это на бумаге, да с подробными объяснениями: что, зачем и куда. Тогда-то гость-инженер и впал в ступор, из которого не вышел до самого своего отъезда.

«Дахусим!».

А Майер-младший переключился на другую, не менее животрепещущую тему. В последнее время он вел активную переписку с братом Вилли: обсуждали случившееся и в этой истории дурацкое, но кровавое нападение Джона Брауна на арсенал в Северной Вирджинии. Совсем уж все-все подробности этого происшествия Плехов не помнил, но посоветовал старшему брату повнимательнее вникнуть в эту гнусную историю и описать все в газете. Причем описать подробно, не скрывая деталей, и придать всему этому непотребству нужный Югу тон и окрас. Особое внимание уделить личности самого фанатика, убийцы и террориста — чтобы ни у одной сволочи не возникло даже малейшей возможности сотворить из этой мрази икону.

«Я вам, блядям, устрою «Глория, глория, аллилуйя!». А то — ишь ты — «Джон Браун лежит в земле сырой, но его дух зовет нас в бой!». Пусть в памяти людей отложится, кем на самом деле был этот упырь. Тогда и посмотрим, позовет ли янки в бой призрак этого вурдалака. Однако — идеологическая диверсия, называется!».

Ну и по возможности через редактора протолкнуть серию статей в какую-нибудь известную газету Севера, из тех, что стараются быть объективными, а может — и прямо комплиментарными южанам.

Надо признать: в сельской глубинке, той, что представляла из себя долина реки Шенандоа, вышеуказанное происшествие особых эмоций у населения не вызвало, так, посудачили окрестные фермеры об очередной выходке «придурков-янки», ну так что с них взять — это же янки, сумасшедшие априори, то есть те, в ком ярый фанатизм якобы предельно благочестивых идей густо замешан с не менее беспринципным цинизмом и жаждой наживы любой ценой. Некоторое возмущение обывателей вызывало лишь то, что в этот раз эти сволочи творили бесчинства не у себя там — на Севере, а полезли на земли Юга, что уже… М-да! Недовольство людей было обусловлено еще и тем, что, по их мнению, родное правительство штата, так же, как и другие правительства Юга, занимаются болтовней и никак не удосужатся поставить северян на место.

Из газет Ричмонда, а также соседних штатов — их присылал Гюнтеру брат, виделось, что более образованные и неравнодушные люди все же обеспокоены происшедшим, и попытка восстания, пусть и такая дурацкая, вызвала в них изрядное волнение и возмущение.

«Люди вообще довольно похожи — во все времена. Все, что происходит в непосредственной близости, для них куда более важно, чем пусть даже глобальные события, но происшедшие где-то подальше. Для местных мелкие происшествия в Кристиансбурге интересны до определенной степени. В столице штата? Уже куда меньше, ведь многие в том же Ричмонде и не бывали никогда. Ха! Как я сам, например! Ну а то, что твориться за пределами Вирджинии вообще упоминания не стоит. Если только как тема для пустопорожней болтовни!».

Гюнтер посоветовал брату задаться вопросом: а кто финансировал этих фанатиков-убийц? Ведь содержать: поить, кормить, вооружать даже двадцать человек на протяжении более полугода — денег стоит! Так кто стоит за кликой аболиционистов? Понятно, что Браун контактировал с Фредериком Дугласом, Леви Коффином, Тадеушем Стивенсом. Возможно — с Гаррисоном.

«Хотя с последним — вряд ли! Этот хмырь все же ратует более за мирное разрешение вопроса с рабовладением. Дописался до того, что сам же и предложил Северу отделиться от Юга, не позориться связями с этими мерзкими рабовладельцами. Просветитель, мля!».

Так вот и задаться бы со страниц газета вопросом: до каких пор, сцуко, федеральное правительство будет терпеть ничем не прикрытые попытки посеять раскол в Соединенных Штатах Союза, не останавливаясь даже перед кровью случайных жертв, почему не пресечет финансирование преступной — а какой еще? Деятельности всей этой шайки?

Кид понимал, что все это никак не повлияет на общий ход процессов: там такие силы (и еще большие деньги) вовлечены в дело запланированного «полного обезжиривания» «богопротивных южан-плантаторов», что даже хлесткие, хорошие статьи в газетах погоды не сделают. Но хоть как-то повлиять на общественное мнение, точнее — попытаться повлиять стоило.

Кроме этого занятия, был еще ряд других. Погода пока благоприятствовала: выпавший было снег быстро растаял, однако обещал вскорости вернуться. Оттого в лесу было сыро, пахло мокрой листвой, а от ручьев и речушек несло промозглым холодком. Даже частенько выглядывающее солнышко, еще недавно так «жарящее» с небес, не торопилось прогревать воздух и сушить земельку.

По договоренности с индейцем Йоной, Кид начал заниматься с его сыном — Яно. Вернее, занятия были взаимообразными: в один день Гюнтер занимался с парнишкой стрельбой из револьвера, в другой раз уже Яно учил его ходить по лесу. С искренней завистью Майер наблюдал, насколько ловок этот невысокий, коренастый подросток: казалось бы, «чингачгук» и под ноги не смотрит вовсе, но ведь ни один прутик не хрустнет под ногой, ни камешек не брякнет. И палая листва как будто остается недвижимой под его легким шагом; движется неторопливо, а ведь и глазом не уследить: только что был здесь, отвлекся ты на секунду, отвел взгляд — и нет его уже нигде.

«Ух, шайтан!».

Мальчишка объяснял Киду, как нужно двигаться, смотреть, слушать. И вроде бы Плехов уже где-то слышал о таком или видел что-то подобное в интернете, то есть ничего особо нового Яно ему не донес, но вот получалось у Гюнтера крайне хреново. По правде говоря, ни хрена не получалось! Но он старался, очень старался, ибо понимал, что эти навыки в скором времени ему пригодятся. Очень пригодятся!

— В лесу двигаться быстро нельзя, — терпеливо объяснял Киду «Виниту, сын Инчучуна», — Здесь вообще никто быстро не двигается. Неторопливо, поглядывая по сторонам и постоянно прислушиваясь.

По прямой Яно тоже практически не ходил, все выписывал какие-то кренделя и «загогулины».

— Там… Вон, сам посмотри! Там ветром много сучков сухих с деревьев посбивало, ходить там — хрустеть ими на всю округу. А здесь… Видишь? Здесь низинка сырая, пройдешь по ней — следы оставишь. А зачем тебе говорить неизвестно кому, что ты здесь прошел. Внимательный глаз определит, сколько человек прошло, и когда они прошли. Так что — выбирай путь, иди с умом.

— Но ведь ты идешь и идешь, вроде бы даже не задерживаешься, чтобы выбрать, куда двигаться дальше, — злился Майер.

— Х-м-м… Ну так и у тебя со временем так получаться будет, если лениться не станешь, — парировал «юный следопыт», — Просто я уже даже не задумываюсь, как пройти, куда повернуть, где присесть и прислушаться.

— А вот обувь… Ты вон — в мокасинах своих, а я в сапогах, — пытался разобраться Гюнтер.

— Да, скрывать не буду, от обуви много зависит. На моих мокасинах кожа хорошо выделана, жиром пропитана. Влагу почти не пропускает, а чувствовать подошвой, куда наступаешь — не мешает. Видел, как кошка ходит? Она ходит медленно, вниз не смотрит, потому как лапками чувствует, куда наступить можно, а куда — не стоит.

— Вот ты говоришь: ходить нужно медленно, но ведь и индейцы тоже бегают. Ведь так?

Яно засмеялся:

— Бегают, спорить не буду. Но когда они бегают? Разве что при нападении, когда до цели остается ярдов десять-пятнадцать. До этого подкрадываются поближе. Долго крадутся — может быть, и час. А вот когда совсем близко… Тогда — да, рывком!

Мальчишка подгреб в кучку угли костра, подумал:

— Еще бегают, когда нужно быстро-быстро откуда-то убежать, чтобы не успели поймать, или толком прицелиться не смогли. Но это значит — плохо думал. Все плохо: не услышал, не увидел, неправильно оценил противника, раз уж убегать приходиться. Отец говорит: убегаешь — значит, проиграл, плохой воин. Хорошие воины с места схватки не убегают, им просто незачем, они победили. Собирают трофеи, снимают скальпы, вяжут пленных.

Кид удивился:

— А что, вы до сих пор скальпы снимаете?

Индеец усмехнулся:

— Да нет… Это я так, к примеру. Сейчас индейцы тоже поменялись, скальпы не снимают. Да и зачем их снимать-то? Ведь скальпы снимали, как доказательство убийства врага, чтобы сдать их в факторию и получить порох, свинец, оружие. Вы же, белые, сами такой порядок и завели, а потом начали: «дикари» снимают скальпы с белых поселенцев. Не было бы спроса, не давали бы вы хорошие вещи за скальпы — никто бы их и снимать не стал.

Потом Яно подумал и признал:

— Хотя… На западе, отец рассказывал, по-прежнему скальпы снимают. Но это уже такие — дикие индейцы. Или же — в отместку, прямо показывая свое отношение к врагу.

В компании с дедом, братом и Йоной, Гюнтер проехал по новым лугам, которые предполагались к выпасу коней. Неудобным оказалось то, что эти горные пастбища были разбросаны между собой на довольно большом расстоянии, да и дорог к ним практически не было, одни тропы. Из разговора Карла и индейца Кид понял, что два самых дальних луга отойдут в пользование индейцам, а вот три других, что находились поближе к ферме Майеров, будут служить им. Карл с новым компаньоном прикидывал, где нужно огородить пастбища от леса, где возможно поставить навесы для животных, где возвести сенники и домики для пастухов. Работы предстояло немало, и дед намеревался привлечь к ней новых арендаторов: все одно сейчас никаких сельскохозяйственных работ не предвидится, вот пусть и начинают отрабатывать вложенные в них деньги.

Старому Майеру эти полезные площади достались буквально за бесценок и все по причине того, что, как уже было сказано, путей туда нет — одни направления, да и далековато они расположены от уже обжитых земель. Ни завезти туда толком ничего, ни вывезти. На вопрос внука — как туда завозить тот же овес и сено, старик отмахнулся:

— Мерина впряжем в одноколку и привезем. Есть у меня на примете такая тележка с короткой осью. Сколько там овса и сена потребуется? Это же тебе не дойное стадо содержать. И уж тем более — вывозить после сбора урожая ничего не надо, ибо сеять там ничего не будем. Постепенно натаскаем все, что требуется. Зато в эту глухомань никто не заглядывает, зачем кому-то знать — сколько у нас здесь коней будет?

По прикидкам самого Гюнтера дед размахнулся на второй табун коней, голов этак в десять, а то и в пятнадцать. Ехать в Ричмонд, на ярмарку, для покупки племенных животных, Карл планировал сразу же после приближающегося Рождества.

А на сам праздник — как снег на голову, сплошным сюрпризом свалился старший братец Вильгельм. Сюрприз был как от приезда самого старшего внука и брата — очень уж короткими были зимние каникулы в университете, так и тот факт, что приехал он не один: с ним был его приятель, молодой человек довольно представительного вида, по имени Джонатан Вальдрикс. Вилли представил его как своего хорошего приятеля и однокашника: они вместе учились в колледже, а сейчас — в университете Ричмонда.

Представительный вид гостя — не в плане широких плеч и большого роста, а в общем: одет Джонатан был весьма недешево и со вкусом. Его представление Вильгельмом несколько разъяснило суть этого: был Джо сыном старшего инженера с металлургического завода Ричмонда. Однако парень по стопам папаши не пошел: с его же слов, увлекся младший Вальдрикс химией. Впрочем, это становилось понятным, стоило лишь посмотреть на его руки — в пятнах от старых ожогов и в свежих болячках.

«А я еще подумал: фу ты, мля, какая-то кожная болезнь, что ли? Еще и секунду помешкал, когда пожимал протянутую руку!».

А так — был Джонатан среднего роста, худощав, с чистым, открытым лицом. Русоволосый и сероглазый, он как будто являл собой картинку настоящего молодого, хорошо образованного джентльмена. Недаром Сюзанна сразу «навелась» на гостя: нет, не ради себя самой, а ради младшей дочери — Марты. А что? Куда как хорошая партия для девчонки! Ведь на Рождество Марта точно вернется из Кристиансбурга домой, так что мешает молодым людям познакомиться?

Поселился Джо вместе с Вилли, в комнате последнего.

Брат привез целую охапку свежих газет не только вирджинских, но и разных штатов. С плохо скрываемой гордостью, Вильгельм показал свои статьи. Их было не так уж и мало, то есть, как понял Кид, брат, из разряда бутербродных журналистов, перешел на более высокую ступень, когда за статьи уже выплачивают гонорары — в зависимости от количества строк. Ряд статьей был посвящен все тому же Джону Брауну и его «бенефису». Гюнтер уже знал, что сумасшедшего изувера уже «вздернули», и полагал, что — «Помер Трофим, да и хрен с ним!», но творчеством брата заинтересовался:

— Вилли! Я хочу попозже прочитать их все, по порядку. Чтобы цельная картина получилась, а не так — отрывками.

— Может быть, какие-то мысли возникнут после прочтения, так я готов выслушать твои советы, Кидди.

Слог у Вильгельма был, и был этот слог весьма неплох. Плехову, вообще-то, не был привычен тот стиль подачи материала, каким в большинстве своем заполнялись здесь газетные листы: очень уж провинциально и забавно выглядели попытки разговора авторов с читателем. Прямые обращения, риторические вопросы, ничем не скрываемые эмоции. Оценки того или другого были демонстративны, даже несколько навязчивы. Но брат постарался избежать этого. На фоне других статей его тексты можно было назвать аналитическими, оценки если и давались, то — неявно, а тон был ровен и доброжелателен к читателю.

— Как твоя нога, брат? — улучив момент, спросил Гюнтер.

— Неплохо, — улыбнулся Вилли, — По крайней мере — куда лучше, чем было ранее. Но, если тебе нетрудно, я хотел бы, чтобы ты снова полечил мое колено. Да, и посмотри руки Джона, пожалуйста. Можешь не беспокоиться, я ему рассказывал о твоих внезапно открывшихся способностях. И вот что еще… Джон не из тех людей, которые мелят языком об увиденном направо и налево, здесь я уверен. Мы вообще с ним неплохо сошлись за эти годы…

— Вот. Пятьсот долларов! А еще я от твоего имени подписал контракт, что, если книжку раскупят, последующие тиражи… Ну — допечатки. Там уже будут отчисления с каждого экземпляра! — с важным видом Вилли обвел взглядом родственников, сидящих за вечерним столом.

Это так, — старший брат обрадовал Гюнтера тем, что книгу про приключения девочки Элли издательство в Ричмонде решило все-таки напечатать. А чего им ее не печатать, если, по словам Вильгельма, приложения к журналу с главами этой книжки раскупались как бы не получше самого журнала.

— Ты и это продумал, брат? — усмехнулся Кид.

— Ну так как же? Одной из моих будущих специальностей может стать правоведение! — подмигнул Гюнтеру Вилли.

«Интересное здесь и сейчас высшее образование: фактически строгой специализации нет вовсе. Старший сейчас учит и историю, и филологию с философией, и правоведение. Вот потом, после окончания университета, будет сам выбирать себе стезю!».

Взяв со стола и покрутив нетолстую пачку банкнот, Гюнтер, покосившись на деда, демонстративно отсчитал двести пятьдесят долларов, встал и, подойдя к главе семьи, положил эту часть перед Карлом:

— Эти деньги — деньги семьи! — даже чуть поклонился перед стариком, успев, впрочем, заметить, как дернулись в быстро стертой улыбке усы Майера-старшего.

Потом, не возвращаясь на свое место, отсчитал еще сто долларов и положил их перед тетушкой Сюзанной:

— Эта часть — вклад моей сестры Марты в редактирование книги и преизрядные вставки в текст.

Тетя довольно кивнула Киду, блеснув глазками.

«Ну, может быть, это послужит к нашему с ней примирению?».

Оставшуюся часть Гюнтер поделил натрое и вручил по пятьдесят долларов своим братьям, Вильгельму и Генриху:

— Это вам, братья. На всякие-разные расходы.

«Мне пока и пятидесяти долларов хватит!».

Вилли благодарно кивнул, Генрих же заметно обрадовался. Ну да, у него сейчас начались траты на ту самую соседскую фермерскую дочку, а дед Карл по-прежнему не балует внука хоть какими-то карманными деньгами.

«Будет, на что брательнику ленты да заколки покупать!».

Остальные родственники эмоций не выказали, лишь приятель Вилли, Джо Вальдрикс с определенным этнографическим интересом просмотрел весь этот спектакль. Этакий семейный ритуал.

Вальдрикс, вообще-то, оказался весьма любознательным типом: все разглядывал, обо всем расспрашивал, всем интересовался. Но при этом был вполне деликатен и внимателен: лишнего себе не позволял, в душу хозяевам усадьбы не лез, назойливости не проявлял. Лишь один повод заставил его изменить себе: когда Гюнтер лечил Вилли, а потом и его самого, его испятнанные ожогами руки.

— Джо! Да отстань ты: я и сам не знаю, как это получается. Получается, и все тут! Когда я башкой ударился, через некоторое время, когда выздоровел, это и проявилось. А как и почему… Да откуда же я знаю?! Могу помочь людям и себе — разве же это плохо? — пытался отделаться от дотошного парня Кид.

А тот все пялился на свои полностью исцеленные руки, все поглаживал свежую, гладкую кожу:

— Как просто… Я уже скольким докторам платил, чтобы вылечили, а ничего не выходило. Каждый советовал какую-то свою мазь, но…

— Ага… Где же просто? Я три раза тебя лечил! — возмутился Кид, — А по поводу докторов… Здесь все объяснимо: ты перестал возиться со своей химией, со всеми этими препогаными кислотами, вот кожа сама и зажила. Я лишь подстегнул процесс ее восстановления. Если не наставишь новых ожогов, то и ладно…

«Ну как же! Дал рекомендации, мля! Как говорил Папанов, «на это я пойтить не могу!». Понятно же, что Джо не просто любопытствующий субъект, он в химию погружен с головой, так что всеми этими опытами заниматься не прекратит!».

— Так, перчатки тогда какие-нибудь используй, — предложил фанату науки Гюнтер.

— Да пробовал уже… И не только я пробовал, но… Кожаные приходят в негодность очень быстро, а гуттаперчевые, как ты советуешь, они такие толстые, что работать в них крайне неудобно.

— А вот еще повод тебе повозиться с разными опытами: я слышал, что некий Гудрич научился вулканизировать резину. Может, получиться более тонкие перчатки выделать? — гнул свое Кид.

Разговор о химии, о которой Вальдрикс мог говорить часами — как тот глухарь на току — как-то незаметно привел ко вполне ожидаемому результату. Хотя… Немного не так. Поначалу Вальдрикс все выпытывал у Кида про его внезапно возникшие умения лечить. Потом разговор плавно перешел на озарения в сфере механики, а уж потом…

— Нитроглицерин? — сморщился как от лимона химик, — Препоганейшее вещество! С ним работать, что гремучую змею гладить — в любой момент укусить может.

— Х-м-м… — задумался Гюнтер, — Кизельгур? Ну, эта, как ее там? Диатомовая земля? Слышал я, что если пропитать ее нитроглицерином, то работать с получившейся субстанцией будет куда более безопасно. А уж взрывчатка из этого получается…

Кид смешно закатил глаза, почмокал губами, как от неимоверной вкусноты блюда, помахал пальцами перед физиономией:

— Белиссимо!

Собеседники заулыбались, но Джо быстро опомнился:

— Откуда ты это взял? Где слышал? Или, возможно, читал?

— Да откуда я это знаю? — возмутился Гюнтер, — Говорю же: иногда что-то в башке всплывает, как будто слышал где-то или прочитал. А откуда — я и сам не помню.

— Интересно, интересно… — ушел в себя Вальдрикс, — Надо непременно попробовать.

— Только аккуратно! — предостерег парня Кид, — И вот еще что… Так как там в перспективе получается новая взрывчатка — очень мощная, то это относится к разряду секретных разработок. Сам должен понимать — отношения с Севером у нас очень далеки от нормальных. Не нужно давать янки такой козырь, тем более — учитывая их промышленный потенциал.

Джо хмыкнул: понимая непростые отношения Юга и Севера, он тем не менее, не очень-то доверял мнению Майеров о неизбежности войны между штатами. Полагал, что, как и ранее бывало: рассосется. А вот Вилли, погрузившись в подробности истории с Джоном Брауном, всецело стал поддерживать младшего брата в его «паранойе».

— Дальше… Нитроцеллюлоза, как заменитель дымного пороха, — продолжил экскурс в озарения Гюнтер.

И снова Вальдрикс поморщился:

— Тоже крайне неустойчивая субстанция. Опыты уже ведутся и довольно давно — лет десять как. Пробуют заменить ею дымный порох, но… Оружие приходит в негодность очень быстро, его просто разбивает мощью этого порошка. И хранение ее — не позавидуешь! Просто невозможно даже предположить, отчего и в какой момент она воспламенится.

Разочарованный Кид задумался:

«А ты как хотел? Вот так вот — по щелчку пальцев — бах! И придумалось новое, очень нужное Югу вещество? Ага, как бы не так! Непросто же от открытия этой самой нитроцеллюлозы и до начала производства бездымного пороха прошло почти пятьдесят лет. Люди явно не сидели сложа руки: чем-то занимались, что-то пробовали, но, видимо — никак! Не выходит «цветочек каменный»! Припоминается, что там закавыка даже не в химии, а в технологии производства: что-то с очисткой, еще какие-то мельницы или как их назвать? Не помню ни хрена. Юрист, юрист… Нужно было в реальности на химика-технолога учиться или на механика. Гуманитарий, мля!».

— Тринитротолуол… — снова пробормотал в задумчивости младший Майер.

— Что? — опешил брат Вильгельм.

Вальдрикс отмахнулся от приятеля, чтобы тот не сбивал брата с мысли, вперился взглядом в Гюнтера:

— Ну-ка, ну-ка… Как ты сказал, Гюнтер?

— Нитровать толуол… Три раза. Нитровать это…

— Знаю! — поторопил парня химик, — А что еще помнишь?

— Да ничего я не помню! — снова рассердился тот, — Что-то в башке есть, а как это понять — вообще не представляю! Нитровать толуол три раза… Только лучше на третий раз заменить соляную кислоту на олеум.

— А что такое — олеум? — снова влез Вилли.

— А я не знаю, — развел руками Кид, — Кислота какая-то. У нее еще есть название по какому-то городу в одном из германских графств. Не знаю я толком!

С облегчением Гюнтер подхватил предложенную старшим братом новую тему: обсуждение ситуации в южных штатах на фоне предстоящих в следующем году выборов президента Союза.

«Ну его, это естествознание: там конкретика нужна, которой у меня нет. А здесь-то, с обществознанием и социологией вкупе с политологией, мне куда проще рассуждать!».

— Да просрем мы все полимеры, как водится! — рубанул наотмашь Кидди.

Вальдрикс, вытаращив глаза, уставился на Гюнтера — очень уж переход был резким. От сомневающегося, пытающегося что-то вспомнить, неуверенного в себе человека, Майер-младший вмиг превратился в «политика», ощутившего твердую почву под ногами.

— Ну-ну… — с интересом ожидал объяснений Вильгельм.

— А что — «ну-ну»? Что «ну-ну»?! Наши политики, как те слепцы, которые не видят всей ситуации в динамике ее развития, все живут какими-то старыми понятиями, — впал в азарт Кид, — Вот сам посуди — что они сейчас обсуждают? А обсуждают они: каковы кандидаты Юга, кто более весом, какие у кого шансы на успех. Причем они пока не отделяют демократов Юга от демократов Севера, как будто не видят разницы интересов тех и других. Демократы, они, знаешь ли, разные…

Здесь Гюнтеру пришло вдруг в голову, что очень уж сам он сейчас напоминает того Кролика из мультфильма: «Я — бывают разные!».

«И ведь даже пальцем в воздухе точно так же помахал!».

Хмыкнув про себя, постаравшись спрятать улыбку, он снизил пафос:

— Почему-то наши политики по-прежнему полагают, что Демократическая партия едина. А это уже давно не так! Так ведь они еще и «вигов» каких-то вспомнили, прости господи. Ну какие «виги»? Кто такие «виги»? Кто их вообще помнит сейчас — этих «вигов»? Нет чтобы объединиться, забыть про разногласия и выступить единым фронтом — демократы Юга… Вот попомнишь мои слова: они и кандидатов от здешних демократов выдвинут куда больше двух! И так шансы на победу невелики, а с их-то настроем…

И Гюнтер с горечью махнул рукой.

— А кого ты предполагаешь в победители выборов? — спросил Вальдрикс.

Гюнтер хмыкнул, почесал затылок:

— Победит… Победит, как мне кажется… Линкольн.

Оба собеседника удивленно загудели, а потом Джо не удержался и рассмеялся:

— Ну, ты это брось, Гюнтер. Ну какой — Линкольн? Кандидат от этой новой партии республиканцев? Даже не смешно! За него никто не будет голосовать. Вот увидишь — его даже в бюллетени вносить не будут.

— Кто и где его не будет вносить в бюллетени, Джо? У нас здесь, на Юге? А на Севере? Сам посуди: на Юге сейчас живет даже меньше трети населения Союза. Причем около трех с половиной миллионов — это рабы. То есть, избирателей остается еще меньше. Толстосумы проплатят, и Север проголосует за Линкольна. И потом, после выборов, кому будет интересно, что Юг вообще не голосовал за этого кандидата? Есть результаты: ставленник финансово-промышленного капитала Севера набрал больше всех голосов. Все! А кто проиграл — тот проиграл. Кого интересует мнение проигравших?

Помрачневший Вальдрикс, помолчав, пробормотал:

— Но это же… Это против всех правил.

— Да кого интересуют правила, Джо? Когда джентльменам нужно, джентльмены меняют правила — знаешь такую шутку про англичан?

— Но это же сецессия, Гюнтер, — подавленно признал Джонатан.

— А я про что говорю? — развел руками Кид, — Конечно же — сецессия. А после нее и война. Или думаешь, янки позволят нам уйти в свободное плавание?

Оставив мрачного Вальдрикса пребывать в размышлениях, Майеры продолжили обсуждение.

— Мы опоздали, Вилли. Мы чертовски опоздали. Нам бы лет десять назад начать поднимать свою, именно свою промышленность, но наши плантаторы, тратящие тысячи… Да что там — тысячи? Сотни тысяч долларов на свои дворцы, особняки, шикарные выезда и балы, на свой гардероб и гардероб своих пассий, на умопомрачительно дорогие украшения для высокосветских блядей, по-прежнему не желают видеть сгущающиеся на небосводе тучи. Ну ладно… С металлургией все плохо. Оружейных заводов на Юге нет, как нет и порохового производства, и чем мы будем воевать с янки, мне абсолютно непонятно. Но! Почему не строить хотя бы ткацкие производства? Ведь хлопок у нас свой и его — завались. Нет же! Они все так же продают его северянам. За бесценок продают, стоит признать. Но этот бесценок, если считать в валовых величинах, дает им кучу денег. Они и довольны. Потом… Где фабрики по переработке сельхозпродукции? Где многочисленные мельницы? Где скотобойни и заводы по переработке мяса? Те же консервные заводы. Ведь на Юге, за Миссисипи, в прериях — миллионы голов бизонов. Это сотни миллионов стоунов мяса. Вот увидишь — Югу еще придется поголодать!

— Скажешь тоже, Гюнтер, — усмехнулся недоверчиво Вильгельм, — Да одна Вирджиния — это житница всего восточного побережья. Я уж не говорю про обе Каролины, про Алабаму и прочие штаты…

— Вирджиния, брат, соседствует с северянами. Расстояние здесь не такое уж большое. Что помешает янки собрать хорошую армию и пройтись огнем и мечом по Вирджинии, ставя население на грань голодной смерти?

Вилли покачал головой:

— Какие-то совсем уж страшные вещи ты рассказываешь, брат. Такое никогда не произойдет.

— Забьемся на доллар? — протянул руку к старшему Кид.

Вилли посмотрел на руку брата, покрутил головой и отказался:

— Нет уж… Страшно как-то.

Гюнтер хмыкнул:

— Думаешь, мне не страшно, Вилли? Еще как страшно. Но я буду стараться изо всех сил, чтобы этого не произошло. Уверен, что все южане тоже постараются. Глядишь, что-нибудь у нас и получится.

Наконец, отмер Вальдрикс:

— Англичане не позволят…

— Что не позволят англичане, Джо? Не позволят янки развязать войну? Или объявят войну северным штатам? Хочу тебе напомнить, что: «У Великобритании нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов. Есть только постоянные интересы». Они не вступятся за нас, Джо, — и Гюнтер не смог сдержать препоганейшую ухмылку, давая понять собеседникам свое отношение к бриттам.

— Но хлопок… Им же нужен наш хлопок! — загорячился Вальдрикс.

— Да? А так ли он им нужен? — скептически поджал губы Гюнтер, — Как я читал в газетах, Англия вовсю разрабатывает плантации хлопка в Индии и в Египте. Будет ли им нужен наш хлопок настолько, чтобы вступать в войну ради него?

Потом Вильгельм немного рассказал о своих попытках разобраться в истории с Джоном Брауном:

— Знаешь, брат… Этот Секретный комитет, о котором ты упоминал в своих письмах, он вроде бы и впрямь существует. Разговаривая с разными не самыми простыми людьми, я понял, что это, или похожее на это название, им вроде бы известно: слышали что-то и где-то, даже иногда обсуждают его причастность к конфликтам янки и дикси. Но вот что интересно: никакой конкретики нет. Вообще нет! Ни что это за комитет, кто в него входит, кто его финансирует — точно не известно никому. Да и все, как правило, заканчивается досужими разговорами: поболтали, почесали языками и забыли. Я согласен с тобой, что нашим конгрессменам и прочим политикам больше интересно, что происходит в нашем, именно в нашем южном курятнике. Какие-то мелкие дрязги, ежесекундные альянсы, обсасывания выгоды тех или иных союзов. Как наши сельские кумушки с ферм: встретились у околицы и ну перемывать кости соседям, а что происходит чуть дальше — им уже неинтересно.

— Ну как же? — расстроено почесал лоб Кид, — Но это же напрямую влияет на безопасность южных штатов. Неужели они не могут создать какой-нибудь запрос в Конгресс Союза, всколыхнуть это болото, заставить федеральные власти хоть чуток разобраться, что вообще происходит?

— А кому это надо, Кидди? — усмехнулся брат, — Нашим политиканам? Так, мы уже определили их общие характеристики: бестолковость, узость мышления, нежелание или прямое неумение увидеть сути проблемы. Президенту Бьюкенену? Да прямо там! Это «беззубый» соглашатель, «всех примиритель» спит и видит, как бы спокойно досидеть в Белом доме и свалить в свое поместье, подальше от политических бурь и дрязг.

Парни прервались на то, чтобы раскурить трубки, отхлебнуть вкусного домашнего пива, сваренного тетушкой Сюзанной, и Вилли задумчиво продолжил:

— Что по этому самому комитету… На мой взгляд, те люди, которых ты называл, так или иначе, могут входить в него. Да… Могут входить, а могут — не входить. Никакой определенности нет, я могу судить только по их вовлеченности в компанию по дискредитации южан. Тадеуш Стивенс… Скорее всего — да. Этот пес вообще ведет себя так, как будто его покусал бешеный енот. Гаррисон? Возможно. Тем более что его риторика становится все более агрессивной. Фредерик Дуглас… Скорее — да, чем нет. Но какой хитрый этот негр…

И Вильгельм с усмешкой покачал головой.

— Он вообще старается не допускать никаких резких высказываний против южан. Давит только на то, что рабство — зло, и его нужно непременно отменить. Публицист… Кстати! Очень неплохой публицист, хорошее перо. Надо отдать должное: этот негр-самоучка очень умен. Уж куда как умнее многих наших южных властителей. Да, есть еще несколько личностей поменьше масштабом, но я бы внес их в список…

Вмешался Вальдрикс:

— В список? В какой список?

— В список тех, Джо, кто должен будет ответить за содеянное, если война все-таки начнется, — нехотя пояснил Гюнтер.

— То есть…, — растерялся химик, — Вы хотите сказать, что если война начнется, то вы собираетесь как-то наказать этих людей?

Братья переглянулись: младший с укором, а старший — с досадой. Кид все же постарался объяснить:

— Видишь ли, Джонатан… В нашей благословенной Провидением стране есть люди, которые в силу природной ли злобности, из корыстных ли побуждений, а может, и по причине явной глупости, не хотят и не дают прочим людям жить в мире. Строят козни, ссорят людей между собой, питают самые низменные инстинкты толпы. Говорят одним: вон там живут плохие, очень плохие люди. Они настолько плохи, эти, живущие вон там люди, что было бы справедливо, если бы их имущество стало принадлежать смелым, а этих плохих людей и вовсе не осталось. Другим они говорят, что вон там, на Севере… Это я говорю сейчас — к примеру! Вон там на Севере живут очень завистливые, жадные и ленивые… Они непременно придут к вам, и все отнимут, мужчин убьют, женщин обесчестят. Так вот… Пока у них не очень удается… Хотя — как сказать! Сколько в Канзасе людей погибло? Да и до сих пор гибнет! Так вот… Если у них получится ввергнуть страну в пучину войны, в которой начнут гибнуть люди — мужчины, прежде всего, но и женщин, и детей это тоже стороной не обойдет, я уверен… Так вот… Нам представляется вполне справедливым, если эти все подстрекатели умрут. Посеявший ветер — пожнет бурю!

Вальдрикс ошеломленно молчал, а Вильгельм воскликнул:

— Как ты здорово выразился, Кидди! «Посеявший ветер — пожнет бурю!». Я запишу это с твоего разрешения? Где-нибудь обязательно использую.

— Х-м-м… Вообще-то… — смутился Гюнтер, — Это не я сказал, а пророк Осия. Это из Ветхого Завета. Так что там дальше, Вилли?

— Что дальше? А дальше вообще все неясно. Можно очертить круг людей, кто настроен сугубо против Юга. Это конгрессмены, политики, репортеры или издатели. Они громкие, они не скрываются: уж таков у них характер деятельности. А вот кто за ними стоит? Кто подпитывает их деньгами?

Гюнтер принялся рассуждать:

— Поправь меня, Вилли, если я ошибусь. Кто самые богатые люди сейчас в стране? Потомки Джона Астора? Сомневаюсь. Против нас сейчас играют банкиры и промышленники. А интересы Асторов далеки и от финансовых кругов, и от промышленности. Они торгаши. Вандербильт? Вот это уже ближе. Сволочь та еще: ворует на постройке железных дорог миллионы, но ему все мало. А здесь у нас, на Юге, ему существенно мешают, не давая захватывать окрестные дорогам земли. Такой же и Джейсон Гулд.

— Александр Стюарт, — добавил Вильгельм, — Один из немногих, кто не скрывает своего отношения к дикси. Он вполне может быть финансовым источником аболиционистов.

— Ага, учтем мерзавца, — пробормотал Кид.

— Парни… Это что же… Вы всерьез намереваетесь убивать этих людей? — просипел Джонатан и жадно припал к кружке с пивом.

— Ты понял нас несколько превратно, Джо. Сейчас мы просто болтаем, так сказать — обсуждаем возможное будущее. Оно же может и не наступить, не так ли? Тогда все это и останется досужей болтовней, — постарался успокоить парня Гюнтер, — Но вот если… Если они осмелятся, то… Мы будем знать, кого должно «отблагодарить» за это.

— Это мне понятно, но… Вилли рассказывал мне, что ты сейчас служишь в местном отряде рейнджеров. А тебе уже приходилось…

И Вальдрикс смущенно замолк.

Кид хмыкнул, прикурил свежую пахитоску и ответил:

— Да, Джо, убивать людей мне уже приходилось. Проводники на «подземной железной дороге» чаще всего парни решительные и оружием владеть умеют. Вот для того, чтобы во мне и в моих друзьях не наделали дырок, приходится, знаешь ли.

— Извини, Кидди… А сколько… Х-м-м… Впрочем, можешь не отвечать! — проявил любопытство брат.

— Ну почему же? Я ведь не убиваю прохожих на большой дороге, не граблю дилижансы, так что стесняться мне здесь нечего. Пять. То есть, у меня за спиной пятеро убитых врагов.

Но про себя Гюнтер отметил, что это любопытство парней ему показалось все же неуместным и каким-то… Неприятным.

Эти разговоры по вечерам, больше, как разминка для ума, очень понравились Гюнтеру. А вот брату Генриху — совсем не нравились, неинтересно ему было такое. Или у парня «така любофф закрутилась», что он пропадал вечерами неизвестно где?

Как шепнул Киду Вильгельм, Джонатан Вальдрикс был поражен Гюнтером Майером и не сильно-то скрывал это:

— Такого юношу, как твой брат, Вилли, впору встретить в коридорах университета, а не на сельской ферме в глухом горном углу. Ему обязательно нужно поступать в колледж, а то и сразу в университет. Уж я бы упросил отца походатайствовать перед администрацией о его приеме.

«Ага, так нам янки и дадут эти четыре, а то и пять лет мирной жизни!».

Это Рождество в доме Майеров проходило весело. Пусть и шумно, что было несколько непривычно для его обитателей. Почему шумно? Потому что, кроме Вильгельма и его приятеля Джонатана, домой вернулась Марта, а кроме того — на само Рождество прикатил дядя Фридрих со всем семейством. Жильцам пришлось потесниться.

«Хорошо, что дядюшка прибыл только на само Рождество, и на следующий день к вечеру вернулся в город. А то я как-то отвык делить комнату с кем-то еще!».

Но праздник удался: тетушки и сестры в связи с резко увеличившимся количеством рук приготовили стол — на зависть всем! Ели от пуза, пели под аккомпанемент семейного оркестрика, слушали, как поют другие. И общались, общались без натуги, споров и ссор.

После Рождества, проведенного в семье, по предложению Гюнтера, подхваченному теткой Сюзанной, дед Карл собрал у себя в доме всех арендаторов-ирландцев. Опять был стол, пусть и не такой богатый, как на недавнем празднестве. Старик Майер даже сказал небольшую речь:

— Пригласил я вас для чего? Во-первых, чтобы познакомиться получше. А что лучше знакомства за столом? Во-вторых, чтобы разъяснить вам… Я не собираюсь драть с вас последнюю шкуру, вы мне нужны как справные и зажиточные арендаторы моих земель. Потому запомните: установленную половину вы будете отдавать мне лишь до покрытия всех затрат, понесенных нашей семьей. Затрат на ваше обустройство, на взятое в долг. Потом? Потом, когда отдадите это, плата снизится до тридцати процентов. Но и то — только до той поры, пока вы пользуетесь взятыми у меня инструментами. Обзаведетесь своими — снова снижу плату, до двадцати пяти процентов от всего выращенного. По-моему, вполне подъемно для трудолюбивых и усердных хозяев.

Поначалу ирландцы больше помалкивали, приглядывались, но по мере выпитого и съеденного разговоры оживились. И снова Гюнтер Майер удивил всех: и своих родичей, и новичков на этой земле. Удивил тем, что опять же при содействии Марты, в течение нескольких дней записал слова новой песни, разучил ее…

«Что вспомнил, а что и пришлось самому додумывать. Все же сестра здорово поднаторела в сочинении всякого-разного. И чувство рифмы ей не чуждо!».

Так что, когда он затянул:

Присутствующие поначалу замерли, прислушиваясь, но потом, уже на втором-третьем куплете стали подпевать припев, притопывать и прихлопывать:

Вечером дед, изрядно подогретый виски, ворчал:

— Вот ведь шельмец какой вырос! Эти ирландцы недоверчивы, как дикие козы: так уж солоно пришлось им в той Пенсильвании. А этот сопляк спел им песенку и — все, почти своим стал!

Ну, это дед преувеличил, конечно же — никаким своим для ирландцев в одночасье Гюнтер не стал, но поглядывать на него «рыжие» стали все же с большей симпатией.

А потом как-то враз все разъехались: дед с Генрихом и Йоной отправились в Ричмонд на ярмарку, коней прикупить, как и было запланировано; брат Вилли с Джонатаном возвращались в Ричмонд на учебу и к прочим своим делам.

В последний вечер перед отъездом брата Гюнтер провел своего рода инструктаж:

— Смотри, Вилли… Сейчас бы тебе найти кого-нибудь из не самых последних людей в Ричмонде. Найти и завести связи. Сам подумай: кто не из последних, но у кого и мозги в голове имеются. А еще люди должны быть такими, чтобы шор у них на глазах не было. Когда начнется война, ныне действующие первые лица и их подручные быстро сойдут со сцены. Так всегда бывает: есть нужные люди для мирного времени, а есть люди, которые чувствуют себя лучше во время войны, раскрывают свои организаторские способности.

Что еще хочу сказать… Вроде бы Наполеон сказал, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз — деньги. Это так и есть, но деньги здесь — только инструмент. Во время войны требуется многое: свинец и порох, ружья и пушки, амуниция и продовольствие, налаженное снабжение всего и всякого. Но главное на войне — люди, Вилли. Люди и информация. Тот, у кого есть нужные люди и свежая информация, тот всегда будет на шаг впереди. Потому нужно искать и находить тех, кто точно понадобится через пару лет. Здесь я про разных людей: кто-то вхож в кабинеты власти, кто-то знается с весомыми, уважаемыми людьми, третьи просто созданы для хитрых схем и обделывания мутных делишек. Такие тоже нужны! Где-то читал, что в сфере добычи информации, можно назвать это разведкой, нет отбросов, а есть кадры. И люди эти нужны не только у нас здесь, на Юге, но и еще больше — в северных штатах. Так что заводи знакомых, общайся с разными людьми и думай. Думай головой — кто, зачем, почему и куда.

Вмешался внимательно слушающий Вальдрикс:

— Так это уже похоже на какое-то тайное общество. Интересно… Я тоже хочу участвовать!

— Так и кто тебе не дает? Участвуй. Просто всегда помните, парни: меньше говори, больше слушай. И болтать лишнего в таком деле — может очень дорого обойтись для болтуна. Да и не тайное это общество. Х-м-м… Пусть основная масса всех этих людей даже не догадываются о целях всех этих разговоров: сбор информации, анализ ее, и исподволь — доведение до лиц, принимающих решения.

Да, я понимаю, что дело это такое — небыстрое. Но за пару лет уже можно чего-то добиться, хотя бы — создать сеть информаторов. У нас и там, на Севере. Кстати, Вильгельм! Твоя работа газетчиком этому вполне способствует. И еще раз — осторожность, осторожность и осторожность. Лучше промолчать, не встревать в разговор, а то и прямо избежать беседы, чем ошибиться в человеке. В таком деле торопиться не надо!

«Понимаю, что все это какой-то детский лепет, а не план «по покорению Вселенной» и принуждению реальной истории к альтернативности, но ведь никаких познаний по созданию агентурной сети у меня нет. Вот и приходится что-то соображать на ходу. Авось что-нибудь из этого и выйдет!».

Изрядно задумчивые парни убыли в Ричмонд, а несовершеннолетний «прогрессор» остался в горах Аппалачи. Перед отъездом дед Карл озадачил Гюнтера присмотром за проводимыми работами на будущих пастбищах. Но что там присматривать-то? Что присматривать? Папаша подружки Гленны, Бьорк Келли, воспылавший внезапно повысившимся статусом, и сам справлялся со всем руководством. Да и что там были за работы? Поставить на заранее выбранном месте небольшой домишко для пастухов. Сарай еще рядом соорудить — под все необходимые припасы. Навес для коней. Даже не полноценную конюшню, а именно: навес, только обшитый по периметру досками внахлест. Кони, они не столько мороза бояться, сколько сквозняков. Да и какие здесь могут быть морозы? Градусов пять, максимум — десять, по неизвестному здесь пока Цельсию? Да и то — вряд ли: не каждый год случаются такие. К тому же хижины эти со всеми постройками возводились не в случайных местах — индеец Йона подсказал, да и дед был не лыком шит, уж сколько лет здесь коневодством занимался.

Потому всей работы Киду было — раз в неделю, вместе с Бьорком проехаться по «объектам» и посмотреть, на какой стадии идет строительство. Ирландцы, тщательно отобранные дедом и Бьорком, не «казенили», работали на совесть. Для их вполне сработавшейся бригады сдать такой «комплекс» — дней семь. Десять — максимум и то больше времени уходило не на саму стройку, а все эти подготовительные работы: больно уж пастбище от пастбища удалены были. А здесь и инструменты перетаскивать, и все эти гвозди, и прочие расходные материалы. Снабжение работников продуктами — была опять же обязанность Гюнтера.

— Как раз к приезду старого Майера успеем закончить! — заверил Кида Бьорк.

«Угу, к приезду. Это тебе не просто так: собрался сам, кинул в саквояж запасную чистую сорочку, да подштанники и поехал. И мало еще коней на ярмарке выбрать… А как их гнать сюда? Втроем: Йона, дед и Генрих вряд ли справятся с такой работой. Хотя с ними же и малой Яно уехал. Ну, пусть вчетвером. А там табун выходит — голов как бы не двадцать. Нет, так-то — вполне подъемно, хоть и хлопотно. Но! Жеребцов же будет два, а это — геморрой! Один жеребец-то — что? Поведет за собой всех кобыл и все дела. А когда их двое — это уже гембель! Может, дед решил на поезде назад ехать? А что — загрузил весь табун по вагонам и — алга! Но, опять же — это стоит немалых денег. Что решит старый Майер? Вот я и не знаю, и дед по этому поводу ничего не говорил!».

В целом, Гюнтер не переработался, свободного времени у него было — вполне. Парень возобновил занятия на своей поляне: стрелял из всех видов своего оружия, занимался с саблей, да и просто общефизические упражнения не забрасывал. Ну, с саблей он, честно сказать, занимался по минимуму, отрабатывал связки, защиту-нападение, отрабатывал удары. Остро не хватало спарринга, но здесь уж ничего не поделаешь: брат Генрих совсем забросил фехтование.

«Сейчас и вовсе — уехал!».

Вот к стрельбе подошел весьма серьезно: как к стрельбе с коня, так и ко всем этим ганфайтерским штучкам-дрючкам. Нарабатывал навыки как уже знакомые, так и все пытался вспомнить что-то из виденного — слышанного в реальности. Вспомнить и опробовать — а вдруг пригодится?

После того как закончились праздники и дом Майеров опустел, тетушка Сюзанна дважды посетила его спальню. Вот так вот — вполне неожиданно вышло. Вроде бы обижалась, обижалась, делала вид, что и вовсе не замечает, а потом — оп-па! Здрасти, я приехала!

Первый визит объяснила вдруг возникшим пониманием, что ей срочно понадобился лечебно-оздоровительный массаж. И не только лечебно-оздоровительный, но и в какой-то мере — косметический.

«Да, да! Знаем мы, чем заканчиваются массажи. Как там… «Рельсы, рельсы. Шпалы, шпалы. Едет поезд запоздалый!». А потом — ой, а что это? Ой, я не хотела этого. Это ты сам, свинья такая, вдруг вон чё удумал! Ну да, ну да… «Массажист» всегда виноват, сволочь бесстыжая!».

Нет, Гюнтер и массажи отработал на все — сто. Но и про продолжение не забыл. И хоть показывала Сюзанна всем видом, что она здесь совсем ни при чём, но мы-то знаем… «Но мы-то знаем, что этот остров — необитаем! Необитаем? Ага, то есть — абсолютно!».

«Все же — хороша она, ох как хороша! Как настоянное вино хороша. Даже жалко будет расставаться с нею, если она все-таки захомутает этого Гриддинга. Хотя… Почему это — «если»?! Не «если», а — когда! Тетя настроена весьма решительно, и этому «оленю» жить осталось… В смысле — вне брака! Пару-тройку месяцев, не более того. Уже загонщики зашли в лес, стрелки по номерам расставлены и собаки рвутся с поводков.

— Кидди… Ты мне еще один амулетик сделай… — промурлыкала нагая чертовка, закинув бесстыжую ножку на живот племянника.

«Упс… М-да… Вот так и Гриддинг будет окольцован, проведен в стойло и даже заклеймен. Это что же? Я же уже три амулета ей сделал. И, что характерно, ни доллара с их продажи я не получил. И спрашивать с тети деньги как-то… Да, особенно вот в такой момент. Ну, хитруля, ну лиса!».

— Так это… А теперь — кому? — все-таки спросил Гюнтер, рассчитывая, что тетя все же вспомнит о тех, так случайно забытых и не переданных парню деньгах.

Рыжая бестия приподнялась на локте, задумчиво покрутила выбившимся локоном, пощекотала им парня, вгляделась в его глаза.

— Х-м-м… А тебе это зачем? Ну — знать для кого амулет? — промурлыкала тетя, меж тем, не отводя от него взгляда.

Набравшись смелости, Кид пробурчал:

— Ну… там… А вдруг женщина молода и хороша собой? Вдруг ей массаж нужен?

— Ах ты… — Сюзанна шлепнула его по груди, — Молода, хороша собой? Нет уж, ничего я тебе не скажу.

Гюнтер поднялся, перевалившись через тело женщины, почесываясь от вдруг возникшего озноба…

«Х-м-м… Окно бы прикрыть, да запахи здесь в комнате стоят — те еще! Хорошо, что все родные в отъезде, а «иоганновичи» на нашу половину почти не заходят!».

Выкрутил фитиль лампы посильнее, прикурил от него пахитоску, с шумом выдохнул ароматный дым, вернул фитиль в состояние слабой, чуть красноватой подсветки. Тетя, похоже, восприняв все по-своему, по-женски, удрученно вздохнула:

— Вот ведь жалость какая… Как же ты, Гюнтер, быстро взрослеешь.

Парень покосился на обнаженную красавицу, хмыкнул про себя:

«А ведь она вообще перестала меня стесняться. Даже не прикрывается! А когда же это случилось? Нет, понятно, что не как-то враз, постепенно, но это я упустил из внимания!».

Решил уточнить:

— Ты сейчас про что, Сюзи?

Тетушка вновь якобы печально вздохнула и пояснила:

— Ну вот когда женщина что-то недоговаривает, мужчина почему-то считает себя оскорбленным. Еще полгода назад ты и внимания не обратил бы, тем более — когда я вот так лежу. А сейчас — поди же ты — обиделся.

Кид уже было решил признаться, что он и не думал обижаться, как женщина, продолжая находиться «на своей волне», решила открыться:

— Да для Марты я амулет прошу, для Марты…

«О как! Это я чего-то не знаю?» — опешил Кид.

— Ты что же, полагаешь, что есть опасность…

Женщина не дала ему договорить:

— Да ничего я не полагаю! Просто… Просто Марта — там, а я — здесь. И эта ее новая работа… Я ведь поначалу даже обрадовалась, что… Ну какие у нее здесь, на ферме, могли быть перспективы? А там — люди. Молодые люди — в том числе. И многие из них вполне симпатичны и обходительны. Много ли молоденькой девчонке надо, чтобы впасть в грех? И уследить… Да и кто там за этим следить будет? Вот я и хочу… Если что уж случится, то чтобы — без последствий.

«Ну-у-у… Подход, в общем-то, понятный, но — спорный. А если сестра, зная о безопасности… Ну, этого — трампам — пам! Решит — а почему бы и нет? Это как в том старом анекдоте про старуху и противозачаточные таблетки от головной боли. Не перемудрит ли Сюзанна в этом вопросе?».

Однако, не зная и сам, что будет правильным в таком непростом деле, Гюнтер просто пообещал, что сделает.

Меж тем время шло — неторопливо, как будто нехотя, но тем не менее — неотвратимо.

«Интересный все-таки тип — человек. Вот уже, сколько я здесь покочевал по землям округа вместе с десятком рейнджеров… Сколько было ночевок и по разным сараям, и просто — под открытым небом. Сколько было съедено кулеша или рагу из котелка, сколько раз довольствовался помывкой в лесной речке, в холодной воде. И каждый раз, кажется — ну, когда же вся эта срань закончится? Хочется домой: есть хорошую пищу, спать на нормальной кровати, мыться в добротной и горячей мыльне. И это — понятно! Непонятно другое: какого хрена, стоит только этому отдыху в нормальных условиях чуть подольше продлиться, начинает свербеть что-то внутри — «скучно, скучно». Или я стал адреналиновым наркоманом? Признайся себе: ждешь же всех этих опасностей, все эти перестрелки, кровь и трупы? Ну-у-у… Не то чтобы жду, но… Как приправа к большей степени скучному и размеренному бытию!».

Плехову это было знакомо — там, в реальной жизни. Ведь сколько лет, мотаясь по командировкам «во славу нашей юридической фирмы», он мечтал о тихой, кабинетной работе? Чтобы сидеть за компьютером, вчитываться в пункты и параграфы договоров, искать ошибки и лазейки, выводить на чистую воду хитрованов-контрагентов, нечистых на руку дельцов. И работал, работал «в поте лица» для «вящей славы». Честно работал, надеясь на карьерный рост. Ну и дождался. И вот уже старший аналитической группы, можно никуда не ездить. Сиди себе, аналитикой занимайся, выдавай «на-гора» нужный «конторе» результат. Ты же этого хотел? М-да… Хотел, кто бы спорил. Ну а если подумать? Нет, флирт и «шпили-вили» со Светкой Чертковой на рабочем месте — это «зер гут», кто бы спорил. Но изо дня в день — одно и то же? И ведь даже результаты хорошо сделанной ими работы — где? Где возбужденные уголовные дела и аресты мздоимцев и ворюг? Где чистки и «посадки», раз уж мораторий на смертную казнь? Нет их. А если что-то и выстрелит, то — мало, крайне мало. Штучный товар, однако! Ну и где удовлетворенность от этой работы? Где, где… В Караганде!

Нет, так-то, если разобраться… Не только у него такое бывало. Вон, посмотри у тех же вахтовиков, что месяцами на Севере жопу морозят. Плюются, матерятся, хают всяко разно эту свою работу. Дескать, дома не бываем, дети растут без отца. Да и жены… Х-м-м… Всякое бывает! Но вот только стоит этому вахтовику найти «боль-мень» хорошую работу дома, и что? Год, два, от силы — три. И, смотришь, снова подался этот «чел» туда, где хорошо волков морозить. На хрена? Зачем? Ну-у-у… Типа там денег больше платят. Ну да, есть такое. Но ты же, когда решил дома осесть, знал про это? Знал. Так чего же…

Или другое возьмем… С таким Плехов тоже сталкивался: вот есть какой-нибудь «вояка» из хитрой структуры. Катается он по «командировкам» десяток лет, и куда его только судьба не заносила! И по России, и по другим… Разным странам. Казалось бы, Крым и Рым прошел, на шкуре заплаток — с десяток, а то и больше. И кажется, глядя со стороны — ну какой хрен тебя туда несет? Ну ладно — в молодости, этакий флер романтизма, боевое братство, то-се… Ну а потом-то? Да и к тому же опыт «кидалова» со стороны родного государства тоже накоплен — будь здоров! Ну так — уймись, прижми жопу, «узбагойзя!». Вон — в ментовке вечный недобор, тебя туда с распростертыми объятиями возьмут. А нет — так любой ЧОП, да не просто как охранника в «Пятерочку», а инструктором. И там зарплаты — не сравнить! Да хоть в школу — военруком! Ан, нет… Хрен там! Если уж только не «выхватит» бравый, матерый вояка от супостата так, что спишут его вчистую. Тогда — да, но — вынужденно. А пока…

«Да вон, хоть инструктора Илью в фитнес-центре вспомнить. Рассказывает же, вроде и нехотя, но рассказывает. И нет-нет, да промелькнет изредка какая-то тоска, что не может снова все, как раньше!».

Да много про кого примерно так же сказать можно. Те же «дальнобои», если не временно, а так… Кого затянула эта бесконечная дорога.

Так что…

А что — так что, Гюнтер додумать не успел: как снег на голову свалился его дружок Пауль Киршбаум. Был «Паша» весел, искрил энергией, сочился задумками всякого-разного. Чтобы приятеля не порвало от нетерпения поделиться новостями, Гюнтер, предупредив родных, прихватив с собой «пожрать и выпить», пригласил Киршбаума на свою поляну.

Киршбаумы отсутствовали в своей усадьбе больше месяца. Гюнтеру и самому было любопытно послушать, что видел, где побывал Пауль. Но Кид сначала все приготовил для неторопливой беседы: разжег костер, сварил кофе, нарезал грудинку, разлил по стопкам хороший виски. Все это — поглядывая на дружка, который, захлебываясь, вываливал на Гюнтера…

— Погоди, погоди… Так это что же — вы эту красотку назад привезли, что ли? — удивился Кид.

— Ну да! — рассмеялся Киршбаум, — Представь, эта дура, не успели мы приехать к брату, поняв, что ей здесь жить, начала не скрываясь вертеть перед ним жопой. А жене Генриха… Ну, это мой старший брат, если ты помнишь. Так вот, Элизабет это, конечно же, не понравилось. Так что — привезли мы ее назад. Всю дорогу из Нью-Йорка мамаша и папашей спорили. Матушка настаивала, чтобы ее продали на хрен. Говорит, вон, на Юг ее, пусть там на хлопковых полях поработает. Папаше, конечно, сучку Мэгги жаль: она же сколько лет его ублажала. И пусть сейчас он уже не тот, что был раньше, но… В общем, жалко ему стало эту черномазую стерву. Уговорил он мамашу дать Маргарет последний шанс, так сказать. А эта сучка присмирела! Пока назад возвращались, я ей уже пару раз присунул, нашел время и место. И ничего — даже ничего против не пискнула! Так что мы с тобой…

— Погоди! — прервал приятеля Гюнтер.

Почему-то в этот момент ему стало неприятно вот от такой безудержной откровенности Пауля. Неправильным это показалось.

«Пусть эта красотка и меня тогда «побрила», но… Как-то неловко, чуть ли не изнасилованием это кажется!».

— Что будет позже — и обсудим позже. А пока расскажи, как тебе показался Нью-Йорк, — предложил Кид.

Киршбаум пожал плечами:

— Да что там говорить-то? Я ведь и до этого уже пару раз там был. Ну, город… Большой — это да. Но… Там же знаешь как? То приличный такой район, дома красивые и богатые, публика — чистая. Все красиво и благонравно. А несколько кварталов в сторону — так такие места начинаются, что впору бежать оттуда сломя голову. Вонь, грязь, бродяги какие… Как брат рассказывал: есть такие районы, что и с войсками заходить страшно. Вот как там люди живут, а? Или то уже и не люди вовсе?

Пауль вновь пожал плечами, только этот раз уже как бы растерянно.

«Ну да, Нью-Йорк — город контрастов. Получается, это с самого начала у них так повелось!».

— Мамаша моя, не успели мы приехать, посмотрела на все это и тут же домой засобиралась, — хмыкнул приятель.

— Так, а чего вообще туда ездили? — удивился Гюнтер.

— Ну как… Брата же попроведовать. Посмотреть своими глазами, как он живет. Нет, а брат-то живет как раз-таки и неплохо! — снова оживился Пауль, — Он в порту чиновником работает. И уже далеко, далеко не самым последним! Ты бы посмотрел на его дом, наша усадьба — так поскромнее будет.

— Ему такое хорошее жалование платят? — уточнил Кид.

Киршбаум расхохотался:

— Скажешь тоже — жалованье! Там на то жалованье никто даже и не смотрит. Там такие дела делаются, что я даже и не поверил сначала.

— Воруют? — хмыкнул Майер.

— Н-у-у… Это называют по-другому: дела делают, сделки прокручивают. Хотя… Если честно говорить — воруют, конечно же, — признал Пауль, — Это у нас здесь, в глубинке, называют вещи своими именами. А там…

— Так тебе понравилось там или нет, Пауль?

— Знаешь… Даже не могу сказать… С одной стороны, деньги, по словам брата, там крутятся шальные. С другой стороны… Противно, как-то.

«Март здесь — как май у нас там, в реальности России. Причем такой май, что без закидонов природы в виде холодных дождей, ветров и прочих «прелестей». Хороший, тёплый май. Даже немного жарковатый, когда уже чувствуется, что лето на подходе!».

Майер привычно покачивался в седле, лениво прислушиваясь, как Пауль Киршбаум врет Диллингсу и Тьерри. Врал приятель о своей поездке в Нью-Йорк: сколько он выпил виски и пива, сколько физиономий разбил по кафе и трактирам, сколько денег потратил на шлюх в борделях. Киршбаум и ему, Гюнтеру поначалу пытался врать, но Кид неизменно ловил его на нестыковках и требовал рассказать, как было на самом деле. И вовсе не похождения приятеля интересовали Майера, а то, что реально творится в этом, одном из крупнейших городов не только САСШ, но и мира. При этом расспрашивал больше о нюансах, эдаких зарисовках из жизни большого города. Хотел понять, составить себе мнение. Пока выходило, что примерно так себе все и представлял.

Десяток Пулавски уже третью неделю бороздил просторы… Нет, не Большого театра, а округа Монтгомери штата Вирджиния. И внутри чувствовал Гюнтер пока непрошедшее еще воодушевление: как будто из душной комнаты вырвался на свежий воздух.

«Нет. Так-то и дома было все в порядке. Никто меня не напрягал излишне. Родственники поняли, что если не заставлять младшего Майера делать ту работу, что ему откровенно претит, то в «клюве» рейнджер Гюнтер приносит в семью вполне неплохие деньги. Так что — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не курило!».

Кстати, о деньгах. Киду пришлось пересмотреть свои подходы к необходимому имуществу, без которого просто не обойтись в патруле. Итогом стало то, что часть вещей и амуниции он оставил дома, а часть, наоборот, добавил. Пришлось потратиться. Он наконец-то пошил себе куртку, ту, что хотел: тонкого, но крепкого сукна, с усилением кожей на плечах и локтях. И цвет сукна был — эдакий серо-зеленый, в частую мелкую клетку песочного цвета. Тот же Киршбаум откровенно скривился при виде обновки приятеля: Паулю хотелось каких-нибудь плюмажей и галунов, серебра и золота — и «дорохо-богато», и девки глаз отвести не могут. А здесь — что? Что-то невзрачное и неприметное, больше похожее на обноски какого-то бродяги со Среднего Запада.

— Да делай ты, что хочешь! — заявил приятелю Гюнтер, — Хоть весь золотыми цепочками обвешайся. Только имей в виду: в лесу меня будет видно куда хуже, чем тебя. Или даже — Диллингса и Шарля. А что неброская эта куртка… Так она мне обошлась как бы не дороже, чем галунная куртка «огненных зуавов». Ты сам посмотри и оцени, какое качество!

Про зуавов он упомянул для полноты картины. Да, здесь иногда следили за новостями из Европы. И вот ведь незадача: нет чтобы с умом подходить к опыту европейских и азиатских, а также — африканских войн, так нет же! Большинству простого народа в Штатах пришлись по душе именно наряды этих «папуасов», прихвостней французов, которых в красках печатали-изображали в местных газетах и журналах.

«Облизьяны, блин, какие-то!».

И плевать всем, что те зуавы, как бойцы — не очень-то, но вот внешняя мишура…

Пауль не был вовсе уж тупицей: посидел, подумал и заказал себе такую же куртку.

«Х-м-м… А Паша-то начинает исправляться, ага. То есть, начал исполнять давно обещанное приятелю, то есть — мне!».

Кид ненавязчиво покосился по сторонам — не смотрит ли на него кто в это самый момент, и постарался незаметно поправить штаны в районе паха: там вдруг стало тесно. Ибо вспомнилось ему, как…

Киршбаум свалился как снег на голову — не успел Гюнтер уехать на свою полянку: «погулять, серых уток пострелять».

— Эта… Ты постой! — соскочив с коня, пытался перевести дух после быстрой скачки Пауль.

— Чего у тебя стряслось? — недовольно поинтересовался Майер.

— Ф-у-у… Ничего не стряслось, только это… Давай, ты сегодня заниматься не будешь.

— Да скажи ты толком — почему это я не должен сегодня заниматься? Я уже собрался: порох там, ружья…

— Эта… В общем, папаша сегодня отправил фургон в Кристиансбург, продать там кое-что решил. Вот Лиззи и Кэролайн отпросились у него в город съездить. Он им даже денег немного дал за хорошую работу, ну там — мануфактуры какой-то прикупить, еще какие-то ленты… Или что им там понадобилось? Да я не знаю, мне это неинтересно. Так вот… Возницей с ними поехал Фредерик, надсмотрщик наш, помнишь старый такой, седой? Ага… Я ему пять долларов дал, чтобы, когда они возвращаться будут, он остановился в одном месте, и нас с тобой подождал.

— Ну-ну?

— Да что — ну-ну? Ты что такой непонятливый-то? С Лиззи и Кэри я договорился. В общем, Фредерик останавливается в том месте и уходит. А мы с тобой — туда. Понял? Вот же ты тупой! Как ты говоришь — «шипили-свили».

Гюнтер рассмеялся:

— Не «шипили-свили», а — «шпили-вили». Или же — трампам-пам. Х-м-м… А что — дело-то хорошее. Только как ты с рабынями договорился? Сам же говорил — стеснялись они, говорили, что я мал еще для этого. Или я уже подрос в их глазах?

— Ну, не знаю. Может, и подрос, а может, потому что я им тоже пять долларов дал, — признался Киршбаум.

— Вон оно чё, Михалыч! — протянул Кид, чувствуя, как поднимается у него внутри предвкушение.

«А чего? Тело у меня молодое, гормоны так и прут. Здесь Сюзанной и Гленной не обойтись. Тем более что Сюзи опять чего-то «отморозилась», не иначе у нее рОман с Гриддингом успешно развивается. А Рыжая не может по несколько раз в неделю ко мне в пещеру бегать, работы по хозяйству у нее хватает!».

Пришлось приятелям править коней совсем в другую сторону.

— У тебя виски-то есть? — спросил Кид Киршбаума, — Надо же баб немного угостить, чтобы веселее были.

— Есть фляжка, — кивнул тот, — Только много и не надо — вдруг мамаша чего заметит? Она жутко не любит, когда рабы выпивают. А уж если почует, что рабыни нетрезвы — точно плетей прикажет всыпать.

— Да мы по чуть-чуть, только для куража, — успокоил Пауля Гюнтер.

Запряженный фургон стоял в условленном месте. Постреливающие глазками в парней, молодые темнокожие женщины, хихикая и переглядываясь, пояснили, что «старый Фредерик ушел сразу, как только они сюда приехали». Гюнтер с интересом оглядел «фронт работ»:

«Х-м-м… Кэролайн, конечно, поинтереснее Лиззи будет. Пусть ростом и не вышла, но вся какая-то ладная-складная. Да и на лицо куда симпатичнее своей старшей подруги. У Кэри вообще черты лица больше европеоидные, видно был у нее в роду кто-то из белых. А Лиззи… Нет, так-то она — вполне, вон у нее какой зад шикарный. Только лет ей уже ближе к тридцати, и лицо с типичным африканским носом. Вот губы — да, губы хороши. Но умеет ли она ими пользоваться? М-да… Точно: широковата в кости Лиззи. Ну да ладно! Киршбаум, скорее всего, не позволит попользоваться своей почти постоянной подружкой. А Кэролайн именно такая. Он сколько раз рассказывал, что именно с ней он лет пять назад и стал мужчиной!».

— Так… — на секунду задумался Пауль, — Приехали вы куда раньше запланированного, и до вечера у нас время есть. Сейчас отъедем еще немного в лес, чтобы нам никто не помешал, и фургон с дороги не заметили.

Парни быстро развели костер на полянке, выпрягли коней, напоили их, задали корма: что-что, а про то, что ухаживать нужно в первую очередь за лошадьми, они уже уяснили твердо. Женщины тем временем накрыли импровизированный стол.

«Х-м-м… А Паша-то — молодец, видимо, дал им указания. Вишь, как приготовились!».

После небольшого перекуса и буквально символического принятия «огненной воды», Киршбаум плотоядно оглядев негритянок, скомандовал:

— Так… Кидди! Вы с Лиззи лезьте в фургон, а мы с Кэри немного погуляем.

«Хорошо, что погода уже теплая и снег давно растаял. А то недели три назад это не блядки вышли бы, а экстремальный секс!».

В фургоне Гюнтер попытался оглядеться. В полумраке видно было неважно, но… Задернутые обе полы брезента — сзади и спереди — давали хоть какую-то имитацию уединения. Место было предостаточно, а вдоль одного из бортов, ближе к передку, лежали аккуратно сложенные стопкой мешки.

— Сейчас, сейчас, масса Гюнтер, я мешки накрою холстиной… — бормотала, завозившаяся с каким-то свертком женщина.

Приглядевшийся в сумраке Майер, шагнув поближе, уверенно ухватил ее за зад.

«Нет, ну роскошная же задница! Без всякого преувеличения — роскошная. На четвереньки ее поставить, что ли? Х-м-м… А вот если у нее масло? Неважно какое, хоть сливочное!».

— Лиззи! Послушай меня… — начал он негромко, как удав Каа перед бандерлогами.

Женщина замерла во все той же позе.

— Пока мы вот в такой ситуации, зови меня просто — Гюнтер. Можешь называть Кид, я не обижусь.

— Ну как же, масса Гюнтер? Это же совсем невозможно. Так нельзя обращаться…

— Лиззи, крошка моя… — «Хотя для крошки она и крупновата!», — Мы же хотим сделать друг другу приятное, не так ли? Так к чему все это почитание? Здесь только Гюнтер и Лиззи, правда ведь?

— Ох… Масса… Гюнтер… — женщина все же выпрямилась и повернулась к нему лицом.

И он не преминул поцеловать ее в губы. Губы, как и ожидалось, были полными, мягкими и чувственными.

— Ох… Кидди… — «Ну вот, так-то лучше. А то заладила: масса, масса!», — Вы… Ты так приятно целуешь. Меня прямо дрожь взяла.

«Врет или не врет? А почему бы и не проверить?».

И Майер самым беспардонным образом задрав женщине юбки, сунул руку…

«Х-м-м… Однако! А ведь она не врет, она уже мокрая!».

— Я вижу, ты страстная женщина, Лиззи…

— М-м-м… — застонала она в ответ, — Просто… Просто я немного стесняюсь, Гюнтер. Ты все же такой молоденький…

— Ничего, ничего. Главное, чтобы я смог доставить тебе удовольствие.

— Мне? — непритворно удивилась женщина, и в полумраке блеснули ее глаза, — Почему же — мне? Это мне пристало доставить вам… Тебе… Удовольствие.

— Нет, нет, Лиззи. Здесь ты неправа. Сначала удовольствие тебе, а уж потом, в благодарность, и ты сможешь…

— О-о-о… — «Да что это такое? Похоже, она только от моих слов уже начала. С нею что — никто по-доброму не обращался? Да ну! Не верю. Или… Надо этого мудака Пауля потрясти потом: что это за свинство — ну имеешь ты своих рабынь, но и об их потребностях и удовольствиях забывать не следует!».

Все это время Гюнтер мял роскошную попу Лиззи, а другой рукой… М-да… Вовсю «промышлял» между ее полных, крепких ног.

— А-а-х-х… Кидди… Давай все-таки ляжем… А то у меня что-то колени ослабли, и ноги дрожат.

«А может дело в том, что я вовсю вливаю свою силу в пальцы, что ласкают ее… х-м-м… «бутон»? Возможно. Но ведь она точно удивилась, когда я сказал, что хочу доставить ей удовольствие. Все-таки «Пашу» надо встряхнуть — не дело это так обращаться с женщинами, пусть и рабынями!».

Лиззи повлекла его за собой, и Майер навис над ней на вытянутых руках, вглядываясь в лицо партнерши.

— Сейчас, сейчас… — торопливо шептала она, — Юбки подниму. Вот… Вот…

— Помоги мне! — наклонившись, шепнул ей на ушко.

— Угу-м… Ах! Ах… Кид… Прошу тебя, только не сильно поначалу.

Гюнтер прислушивался к своим ощущениям:

«Забавно. Забавно, но и чертовски приятно. Приятно вот так лежать на упругом, теплом животике, ощущать как… О-о-о… Да она и помогать снизу умеет. А бедра у нее — это что-то! Широкие, прямо как на перине лежу. Ноги полные, крепкие. Но и раскидывать их пошире она тоже умеет. Нет, хороша Лиззи. Для меня это, вообще-то, новый опыт: все мои прежние женщины были потоньше. Нет, не так — не потоньше, а постройнее. Но и в этом есть своя прелесть!».

А Майер все увеличивал темп и амплитуду. И вот уже негритянка начала подвывать: сначала еле слышно, потом — все громче.

«Оп-с… Замолчала. А чего?».

— Кид… Давай, я ноги закину…

«А чего? Я и не против! Только вот удержу ли я на предплечьях такие роскошные ляжки?».

Смог. Удержал. Как удержал под контролем и сам процесс, не давая себе «взорваться» раньше времени. По крайней мере, смог насладиться видом… Х-м-м… «Приплывающей» женщины трижды. Потом лег на нее полностью, отпустив ноги, шепнул на ухо:

— В тебя… Это… Можно?

Снова блеснули в полумраке белки глаз и жарким шепотом обдало ухо:

— Конечно… Конечно же… Да-да-да… В меня, только в меня…

«М-да… Я и забыл этот местный нюанс. Пауль говорил же, что его родители поощряют рабынь к рождению детей. Отношения к ним — лучше, различные «плюшки», подарки. Даже жилье получше. Интересно… А если увидят… Ну, через некоторое время, что ребенок светлее матери. Это плюс матери или минус? Хотя… О чем я сейчас думаю, идиот!».

Потом они полежали, отдыхая. А через некоторое время благодарная женщина сама, без просьб и уговоров…

«Ох, ты ж как! А губы у нее и впрямь — чудесные!».

Лиззи лишь раз приподняла голову и виновато пробормотала:

— Правда, я не очень хорошо это делаю.

— Ну что ты, прелесть моя. Ты прекрасно это делаешь! Х-м-м… А что — кто-то делает это лучше?

Бесхитростная негритянка закивала:

— Кэролайн. Я как-то подглядывала, как она с массой Паулем… Ой! Проболталась. Вы же не выдадите меня, масса Гюнтер?

— Перестань. Зачем мне тебя выдавать? Пусть это останется нашей тайной. А вот скажи мне, Лиззи… О да! Продолжай, моя ты искусница. Скажи мне… А вот Пауль… Он не предлагал вам с Кэри… Ну… Втроем. Всем вместе.

«Интересно же — до какой степени обработки этих женщин дошел приятель!».

Лиззи приостановилась, помолчала, впрочем, не выпуская из губ… Потом виновато шепнула:

— Извини, Гюнтер… Но это не мой секрет. Спроси лучше масса Пауля. Вы же друзья, может, он тебе и ответит. А мне… Не пристало говорить о таком. Да и очень уж это стеснительно. Это же вообще большой грех, когда женщина с женщиной, но масса Пауль… Ему не откажешь, и затейник он тот еще!

«Х-м-м… А Пашка-то — развратник. М-да… Интересно, а не я ли пробудил в нем все эти фантазии и тягу к экспериментам? Ха-ха-ха… Точнее, не я сам, конечно же, а опыт совместных похождений!».

Они с Лиззи попробовали и позу «всадница», и «догги-стайл». Для нее все это открытием не стало. И, как и предполагал сам Майер: вид негритянки с ее роскошной «кормой» так «воодушевил» парня, что он выложился, как только смог. Женщина, судя по ее эмоциям, тоже была вполне довольна. Они лежали, отдыхая, когда, казалось бы, совсем рядом послышался насмешливый голос Киршбаума:

— Эй, Кидди! Вылазь. Время подкрепиться и немного выпить.

Чертыхнувшись вполголоса, Гюнтер вытерся какой-то холстиной, протянутой ему Лиззи, натянул штаны, рубаху, накинул на плечи куртку и вылез из-под полога фургона. Пауль, довольно похабно ухмыляясь, развалился возле костра. Кэролайн, чуть заметно улыбаясь, чинно выпрямив спинку и сложив руки на коленях, сидела на лежащем рядом стволе поваленного дерева.

— Ну ты и неутомимый факер, Майер. Я уж думал — останется ли Лиззи живой после такого неудержимого натиска. А вот мы ее саму сейчас и спросим, — засмеялся Киршбаум, увидев, как негритянка спускается с облучка повозки, — Ну что, Лиззи, хорош ли мой приятель? Ты по-прежнему думаешь, что он еще слишком юн для таких дел?

Лиззи, смущенно улыбаясь, покачала головой:

— Нет. Масса Гюнтер совсем-совсем вырос. Он уже взрослый и очень умелый мужчина.

— Ага… — кивнул Киршбаум, указал рукой на вновь накрытый «стол», — Ну, давайте подкрепимся, а потом, милая Лиззи, мы с тобой снова заглянем в фургон: нужно же тебе иметь представление — кто из нас с Гюнтером наиболее хорош в этом деле. А как это понять, если не иметь опыта, если не сравнить мужчин?

Надо признать, что Майер был несколько обескуражен: в общем-то, имевшееся у него желание он уже выплеснул; так сказать, сбил охотку и полагал, что на этом все завершится. Ан — нет!

«Все-таки «Паша» немного сумасшедший. Есть в нем какая-то «дурнинка». И в своих желаниях он подчас довольно непредсказуем, но… Как водится: кто банкует, тот и ведет игру!».

Они выпили с Киршбаумом граммов по пятьдесят хорошего виски, плотно закусили и выкурили по сигаре.

— Ну что же… — хлопнул по коленям приятель.

— Погоди, Пауль… — притормозил Киршбаума Гюнтер, — А мне чем заняться в это время? Думаю, что ты за пять минут не управишься.

— Как чем? — удивился «крейзи», — Вон, выгуляй пока Кэролайн. Да и зачем вам куда-то ходить, если… Вон смотри — какая замечательная лежанка.

Пауль шлепнул рукой по подстилке из прошлогодних листьев, накрытой куском брезента. Гюнтер постарался не выдавать своего удивления: не ожидал он, что Киршбаум позволит «огулять» свою почти постоянную любовницу. Однако сама Кэри сохраняла на мордашке вполне спокойное выражение.

«Заранее они сговорились, что ли? Нет, так-то Кэри и впрямь — красотка-симпампуля, но… Хотя, чего это я? Дают — бери, бьют — беги!».

Дождавшись, пока Пауль с Лиззи скроются в фургоне, все же немного смущаясь, Кид спросил Кэри:

— Ну что, пойдем прогуляемся?

— Пойдем… — было заметно, что женщина старательно скрывает улыбку.

«Это чего это? Она что — сомневается в моих способностях продолжить сексуальный марафон? Это ты зря, дорогуша. Ох, и зря!».

Впрочем, гуляли они недалеко. Отойдя метров тридцать вглубь леса, Гюнтер взял женщину за руку и развернул лицом к себе. Отметил, что Кэри целуется с удовольствием и очень умело.

«Т-а-а-к… Юбки поднимем. Вот так! Вообще-то… Если признаться честно… Особого желания сейчас и нет. М-да… Выплеснул я вот только что все это желание с Лиззи. Но признаваться в таком — куда же это годно?».

И Майер решил сжульничать! Он принялся осыпать губы, лицо и шею красотки поцелуями, при этом вовсю используя руки… Так сказать, в нижнем ярусе. И не просто использовал, но и, не стесняясь, применял свои умения.

«Да-да… Все свои умения в пальцы. Пока Кэри млеет, глядишь, и я воспылаю страстью!».

Гюнтеру пришлось даже покрепче ухватить негритянку, ибо в какой-то момент он отчетливо почувствовал, как подгибаются у той ноги. Женщина буквально повисла на его плечах, в голос постанывая, дыша ему в шею горячо и прерывисто. Потом… Когда она немного пришла в себя…

«А глаза-то у нее какие шалые. Видит ли она сейчас хоть что-то?».

Когда Кэри пришла в себя, то не чинясь расстегнула парню ремень и сунула свою руку…

«Ого! Нет, так-то… Понятно, что я так воспряну куда быстрее!».

Потом с легкой улыбкой посмотрела ему в глаза, и, поддернув юбки, присела на корточки.

«М-да… А Лизи-то была честна в своих оценках. В оценках умений — своих и Кэри. Это же прямо… Молодец, Кэролайн. Вот просто — молодец! Ох, ты ж, мля… Нет-нет-нет, милая. Ну-ка — поднимайся!».

Потянув ее за руку, Майер заставил женщину встать, а потом развернул ее и подвел к дереву. Та понятливо уперлась в ствол руками.

«Вот так вот… Ох! Хорошо-то как. Х-м-м… И здесь Кэри показывает себя с лучшей стороны: вон как… Помогает. Интересно, ей самой нравится это дело, или это просто опыт?».

Потом они вернулись к костру, и Гюнтер развалился на лежанке, полагая отдохнуть. Из-под брезента опять покрикивала пышнозадая Лиззи. По этой ли причине или в силу похотливости красотки Кэри, отдохнуть Киду не удалось: вновь последовал сеанс минета, и женщина «оседлала» парня…

Впоследствии, рассуждая о происшедшем, Гюнтер Майер так и не смог прийти к однозначному выводу — что они сделали не так? Поделились на группы? Так рейнджеры и раньше делились: одна группа продолжает идти по следам; другая — совершает обход, пытаясь занять наиболее удобное местоположение для «встречи» каравана; третья — а бывало и такое — старается отсечь возможные пути отхода беглых рабов и их проводников. Но здесь все как-то сразу пошло через известное место: и лошадь у Кастера захромала, и следопыты вдруг потеряли след — что уже было удивительно. Потому десятку пришлось ждать больше двух часов, пока запыхавшийся Валентайн, вывалившись из кустов, не сообщил прочим, что они все-таки нашли беглых.

Так и дальше все пошло через жопу: группа, ушедшая вперед, не смогла вовремя выбрать и занять позицию, и отсекающие замешкались, потеряв нужное направление; и преследующие фактически уперлись в караван. Причем уперлись они вполне себе неожиданно — как для самих себя, так и для проводников этой паскудной «подземной железной дороги». Ну и начались побегушки с пострелушками, м-м-а-а-ть иху так!

По непонятной для самого себя причине, Майер с Киршбаумом вдруг остались вдвоем в густых зарослях кустов, обильно росших в этой седловине. Да они бы и дальше прошли, не заметив беглых негров — очень уж кусты здесь росли густо, но здесь Пауль споткнулся и растянулся во весь рост на едва заметной прогалинке. Растянулся и, как водится, не сдержал в себе ругань. А потом Гюнтер и кашель, старательно сдавливаемый, услышал. Подняв кулак и подведя его к самому носу приятеля — «нишкни!», Кид сдернул с плеча дробовик и, уставив его в темноту какой-то промоины, рявкнул:

— А ну — выходи по одному, пока не перестреляли всех к дьяволу! — для иллюстрации своей угрозы, чуть приподнял ружье и бахнул из одного ствола по кронам деревьев.

Картечь весомо хлестнула плетью по сучьям, стволам, свежей зелени листвы. И тут же откуда-то сбоку — почти незримой тенью — выметнулось что-то светлое.

— Бах! Бах! Бах! — загрохотал револьвер Пауля.

Не отводя ствола от кустов, Майер чуть покосился: буквально в трех метрах от Киршбаума лежал, запрокинул голову, здоровенный негрила, изрядный дрын лежал чуть поодаль.

— В последний раз предлагаю выйти по-хорошему. Иначе всех здесь перестреляем, — цыкнул слюной Гюнтер.

Отмерев, Киршбаум завопил:

— Кид! Нет, ты видел, а?! Ты видел?! Эта черномазая скотина чуть не пришибла меня своей палкой. Вот же сволочь! Тьфу, ты… Вот так и старайся взять их живыми!

— Замолчи, Пауль! — процедил Гюнтер, потом поправился, желая подбодрить приятеля:

— А реакция у тебя очень даже ничего. Ишь как — как бекаса на взлете снял. Видно, не зря я тебя натаскивал в быстрой стрельбе.

Потом снова обратился к кустам:

— Если вы полагаете, что я буду ждать вашего решения до вечера, вы глубоко ошибаетесь. Еще раз: выходить по одному, с поднятыми руками. Всю поклажу, если таковая есть, бросать сразу по выходу из кустов.

И они вышли: шестеро беглых негров, возрастом от пятнадцати и до сорока. Потом Кид и Киршбаум, подгоняя негров, где пинками, где — прикладом ружья, повели тех вниз, туда, где с фургоном ждал их Сэм. Всю недолгую дорогу Гюнтер прислушивался к округе, заставив замолчать и приятеля. Россыпь выстрелов метрах в двухстах от них показала, что ничего пока не кончилось, и Кид заторопился. Сдав пойманных толстячку-повару, Кид набросил уздечку на шею мерина, вскочил в седло и, поджидая замешкавшегося Пауля, уставился вперед и вверх, туда, куда уходила долина, откуда периодически доносились резкие щелчки выстрелов.

«Блядь такая! Хуже нет — вливаться в драку после ее начала. Где кто — непонятно совершенно. Так и на дружеский выстрел нарваться проще простого!».

Откуда-то сбоку выскочил нахлестывающий коня Марк и, подняв скакуна на дыбы, крикнул:

— Они подстрелили Айвена!

— Как подстрелили? — опешил Кид, — Ранили?

Диллингс, придержав танцующего коня, сплюнул зло и покачал головой:

— Наповал…

— Где они? — ощерился Майер.

— Где-то вон там! — Марк махнул плетью выше по долине, — Я думал, в обход двинуть, но — хрен там! Там осыпь поганая, не проехать никак.

Услыхав такую весть о приятеле, Кастер, находившийся здесь, взревел медведем, рывком сбросил Киршбаума из седла и, вскочив на его коня, рванул вверх, не разбирая дороги. Гюнтеру, а за ним и Диллингсу, не оставалось ничего иного, как следовать за разъяренным рейнджером.

Кид ощущал в это время какой-то странный, неприятный холодок, который вдруг начал расплываться внутри. Нет, не страх. Не страх, а что-то непонятное, то, что и ему самому не очень-то нравилось, но с чем он ничего поделать не мог. Ярость, бешенство? Возможно. Но это бешенство почему-то не застилало глаза кроваво-красной пленкой, голова продолжала оставаться ясной, только какой-то… Замерзшей. И лишь стучало в висках: «убить… убить… убить!».

В какой-то момент Гюнтер потерял из вида Кастера, ведь тот, не жалея, нахлестывал коня и унесся вперед сломя голову. Потом и Диллингс, махнув рукой: «следуй за мной!», ускакал куда-то правее.

«А чего — правее? Там же кусты. Да и стреляли не оттуда, а откуда-то… В-о-о-н там! Вроде бы!».

И парень направил мерина не вправо, а прямо. Даже несколько левее.

«Сука! Здесь партизанить, наверное, хорошо. В пяти метрах ни хрена не видно. Однако долина-то немного выравнивается. Взъем стал куда положе, наверное, поляна впереди!».

На поляну он выскочил, сам не ожидая того: вот только что стена кустов перед ним была, а здесь — раз — и уже немаленькая поляна! Решил осмотреться и почти сразу же заметил мелькавшую среди редких здесь небольших деревьев спину незнакомца. Резанул по ушам разбойничий свист: у дальнего края этой луговины появились Диллингс, Тьерри и, похоже, Кастер. Только вот непонятно было — не успеет ли беглец добежать до противоположной стены зарослей. И если — да, то у него будет немаленький шанс скрыться от преследователей.

Потом и сам Гюнтер Майер не смог бы объяснить сам себе: почему он сделал так, как сделал. Потянулся сначала за «шарпсом»: ведь здесь и ста метров до бегущего не было. Снять — как два пальца… Но — нет! Отдернул руку от ольстры с карабином, и не торопясь вытянул из притороченных к седлу ножен саблю.

— Й-у-у-х-х-у! Й-а-а-х-х-а-а! — разнесся над поляной дикий клич.

Оскалившись — что тебе волк — парень с силой пришпорил мерина. Не привыкшая к такому обращению животина скачком рванула вперед. И время как будто замедлилось.

«Метафора, метафора! — соображал позднее Майер, — Но ведь и впрямь показалось, что длилось это не минуту-полторы — от силы, а как будто… Минут пять, что ли?».

Белый мужчина средних лет, в изрядно замызганной, хоть и добротной одежде, обернулся и, подняв револьвер, выстрелил. Пуля свистнула где-то рядом с головой.

«Поди же ты! Стрелок, однако! Здесь же метров семьдесят. Точно — он Айвена застрелил. Ну, сука, держись!».

— Бах! — снова выстрелил беглец, и мерин вдруг пошатнулся, сбился с галопа.

Киду стоило немалых усилий уздой и шпорами вновь направить животное в атаку.

— Бах! — рвануло что-то рукав куртки, почти выбив саблю из руки.

— А-а-а… А-а-а-у-у-у! — завыл Гюнтер.

Привстал в стременах — как учил старый Карл — и с потягом…

— Бах! — выстрелом почти в упор опалило щеку.

С потягом… От плеча, слева направо — ш-ш-и-х-х-с-с-с! Отчетливо ударило рукоятью в ладонь.

«Значит, удар вышел хорошим!».

Проехав мимо, Майер не спешил останавливать коня: что-то говорило ему, что правки не потребуется. Метрах в сорока остановился, развернулся и только здесь посмотрел на клинок. Тот был чист, лишь по долу стекали несколько красных капель. Вспомнив, соскочил с мерина, осмотрел того: так и есть — заднюю правую ляжку пересекала кровавая полоса.

«Ничего, ничего, хороший мой. Это только царапина! — успокаивал он животину, — Сейчас мы тебя подлечим!».

Топот копыт позади него стих.

— Майер… Майер — ты ублюдок. Ты кровожадный ублюдок, мать твою, Майер! Это же надо… — ругань прервалась характерными звуками рвоты.

Вливая все свои силы в рану мерина, Гюнтер никак не отреагировал. Сюда подъехал Диллингс:

— Как сам, не ранен? — проявил участие к товарищу Марк.

— Вроде бы нет, — помотал головой Кид.

— М-да… Ты же ему башку срубил. Начисто. И башку, и руку. Иди посмотри сам…

— Успеется. Не видишь — я занят. Со вторым проводником что? Нашли?

— Его Шарль застрелил. Аккуратно, чисто, цивилизованно. А не так, как ты…

Гюнтер хмыкнул:

— А какая разница? Того — застрелили, этого я саблей зарубил. Оба мертвы.

Диллингс почесал затылок, сдвинув шляпу:

— Х-м-м… Ну — так-то оно… Вроде бы и да, но… Как-то… Непривычно.

Ведя мерина в поводу, Кид подошел к кучке товарищей, столпившихся возле убитого.

«М-да… Неприятно. Вид у него, конечно… А уж кровищей-то, как все окатило!».

— Майер, сукин ты сын, — продолжил свой спич француз, — Вот богом клянусь — я к нему даже не прикоснусь. Сам тащи его отсюда к фургону.

— Шарль, заткнись, ради всего святого! — негромко пробурчал Пулавски и Тьерри послушно замолчал, — Гюнтер… Ты это… Саблей-то — зачем?

Майер пожал плечами:

— А какая разница?

— Х-м-м… Разница? Разница в том, что к нам… А конкретно — к тебе могут быть вопросы. Одно дело застрелить человека в перестрелке, другое дело… Другое дело — вот так. Решат еще, что мы его попросту казнили.

— В перестрелке? Так, вон — у меня мерин ранен. На мне вот куртка… Видишь — на плече? Да и последним выстрелом он мне за малым башку не снес.

— Ну так и застрелил бы его из револьвера и никаких хлопот. М-да уж…

— А я сразу говорил, что этот Майер сумасшедший! — снова влез Шарль.

— Шарль! Тебе сказали — заткнись! — уже Марк осек приятеля.

Возвращение десятка в Кристиансбург было безрадостным. И сразу же поползли шепотки: фортуна отвернулась от Пулавски. То столько лет работал без потерь, раненые не в счет: с кем ни бывает? А здесь…

Тягостные мероприятия с похоронами Айвена Рокери закончились, и за них и впрямь взялись приехавшие из Ричмонда «законники». Что? Как? Почему? А кто где был и что делал? Понятно, что чиновникам штата нужно как-то подстраховаться от запросов паскудных янки, но душу и нервы они выматывали рейнджерам нешуточно. Особое внимание, как и пророчествовал десятник, уделялось Гюнтеру Майеру.

«Хорошо хоть в кутузку не определили, «менты поганые, волки позорные!». Выходит, что здесь «законники», что у нас, там — в реальности — менты, суть одна!».

Еще больше раздражало то, что чиновники эти, столичные, были по натуре, и по манере ведения дела скучны и безэмоциональны. Этакие чинуши, чернильные души. Вот как им объяснить, что разницы в том, как убили оказавшего сопротивление проводника нет? Из револьвера ли, из ружья, саблей, пикой… Да хоть из пушки! Сопротивлялся? Да. Рейнджера убил? Да. В других охотников стрелял? Тоже — да. Тогда — какого хрена?

Первые дни Кид не рассказывал деду про свои неприятности. Но у того тоже глаза есть, спросил — пришлось рассказывать. Старого Карла суть вопросов у проверяющих лиц к внуку, заставила опешить: чего это еще? И на другой день в город он отправился вместе с Гюнтером.

Сидя на травке в скверике напротив мэрии, по причине настежь открытых окон, младший Майер прекрасно слышал, как орал в кабинете Майер-старший на кого-то невидимого извне:

— Какого дьявола, ты, штафирка обосранная?! Да рубка бегущей вражеской пехоты — есть дело для кавалерии самое простое, легкое, а оттого — веселое! Ты хоть в одном бою был, крыса канцелярская?! — и прочее, прочее, прочее.

Дед наконец-таки выскочил на крыльцо, повернулся к раскрытым дверям «присутствия», смачно плюнул в темный коридор, всем видом и действиями показывая отношение и к местной власти, и к приезжей, и, сбегая по ступеням, проорал:

— Кид! Кид Майер, каналья! Поехали домой, не хрен нам здесь делать.

Вскочив на коня, Карл Майер рысью удалился прочь, не подождав и внука. А тот, подтягивая подпругу, услышал, как вышедший на крыльцо судебный чиновник, вытирая пот со лба, высказал капитану Джонсону:

— Они оба сумасшедшие, эти Майеры: что дед, что внук. И я даже не знаю, кто более сумасшедший. Как вы умудрились еще и зачислить младшего в рейнджеры?

Однако неприятности все же закончились вполне благополучно, и часть десятка отправилась по более приятным делам: сдавать беглых посредникам. В Ноксвилл. И Пауль Киршбаум в этот раз не упустил такой возможности — пожить в «домике Бружеса». Похоже, он вообще намеревался оставить там все еще не полученные деньги. И Гюнтер Майер был не прочь составить ему в том компанию.