Приключения сновидца Евгения Плехова в теле гусара Юрия Плещеева продолжаются. Российская империя, середина сороковых годов девятнадцатого века. Кавказская война.
Порой скучно и рутинно, иногда — страшненько от кровавости происходящего. Совсем мало прогрессорства — так, только чтобы какой рубль заработать.
Ну и женщины — а куда же без них? Гусар — он и в Африке — гусар!
«Горит гусарский ментик, распахнутый с плеча…».
Скрип колес арбы был невыносим.
«Особенно правого колеса! Сука… У них дегтя нет, что ли? Хотя… Деготь — он, наверное, больше в России. А здесь? Здесь же нефти — залейся, а значит, можно и ей мазать. Ну это же… Не арба, а какое-то зубоврачебное кресло, блядь такая!».
Скрип зудел и зудел, иногда возносясь уж вовсе, как казалось, до уровня ультразвука. Выматывал, как бормашина, внедрялся через уши в глубину головы, вызывая уже настоящий, не аллегорический, скрежет зубовный.
А еще… Арба тряслась, колотилась и подпрыгивала на каждой кочке, на каждом камешке, что тоже прелести не добавляло.
«Но скрип этот почему-то достает куда больше!».
Плещеева везли на этом самом средстве передвижения. Куда везли? Ну-у-у… Куда надо, туда и везли!
Слабость заполняла каждую клеточку тела. Было самому противно от этой слабости донельзя! Приходилось сжимать зубы, скрипеть ими, и тщетно пытаться успокоиться.
«А еще и мутит «нипадецки»! Опять по башке прилетело, что ли? Что же она, башка эта, у меня такая невезучая? И так на голову был не силен, а сейчас и вовсе! Нет… Надо с этими героическими подвигами, с этими эпическими битвами и с прочим… «нагибаторством» как-то завязывать!».
Хотя… В данном случае чуть не «нагнули» именно их, бравых охотников-казачков, и его, как предводителя всей этой банды! По краешку прошли, по самому.
«А кому-то не повезло по этому краю пройти. Не осилили дорогу!».
Вообще-то, Плещеев помнил все. Ну как все? Почти все помнил. И захват этой дачи, и последующую ретираду. Даже рубку последнюю, почти у крепости — и то помнил. Помнил до того момента, пока ему по башке не наладили. И ведь хорошо наладили, чуть-чуть не добились своего, суки нехорошие!
«Осиротел бы без меня весь Отдельный Кавказский корпус. И дам сколько сиротками осталось бы. А уж песен еще ненаписанных — сколько? Скажи, кукушка! Х-х-а-а…
Не уберегли, балбесы, такой светоч! Ну, чуть-чуть бы — и не уберегли!».
Справа сверху что-то надвинулось, закрывая собой яркое солнце. С одной стороны — вроде бы и хорошо в тени, но с другой стороны… Если этот кто-то надвинулся — значит, чего-то ему надо от господина подпоручика.
Чуть приоткрыв один глаз, сквозь ресницы, Юрий посмотрел назад, вправо и вверх. Рядом с арбой ехал верхом Подшивалов. Был казак хмур и понур.
— Кх-хе, кх-хе… Воды… Воды дай! — проскрипел пересохшим ртом подпоручик.
Ефим встрепенулся, и, вытащив из седельной сумы баклажку с водой, протянул ее Плещееву:
— Очнулся, стал-быть, ваш-бродь? Это хорошо! А мы уж думали — все, отбегался гусар!
— К-х-х-е, к-х-х-е… Хуй вы, батенька, дождетесь! Хрен вам во все грызло, а не киселя попить на моих поминках… Что же ты мне ее тянешь? Ослаб я что-то совсем… Напиться дай, говорю…
Подшивалов прикрикнул на возницу, арба остановилась, и подпоручик вволю напился. Правда, в итоге чуть не «взблевнул»: «сотряс» он и в Африке — «сотряс»! Но удержался, покатав внутри себя этот неприятный комок, задавил его назад.
— Ну… Говори, чего там? — сморщившись, обратился он к казаку.
Тот вздохнул:
— Никитка-то, кажись, совсем плох. Как бы не отходит…
— М-да? — Юрий прислушался к себе.
Сил было мало, пугающе мало.
— Ладно, пошли посмотрим. Может, помогу чем. Ты только меня поддерживай, что-то я и сам… чуть жив.
Когда солнце коснулось горизонта, разбитые по группам казаки и охотники рассыпались по своим, указанным Макаром направлениям.
По размышлению, Нелюбин все ж таки определил «ваш-бродь» в пару к Боягузу. Понравилось, видно, Макару, как они в прошлый раз в связке сработали.
— Только вы, ваш-бродь, самострел-то свой сразу не используйте. И вправду он у вас шумноват получился. Пусть Бо отработает, а вы уж на подхвате будьте! — посоветовал унтер.
Стараясь идти тихо, Плещеев, вместе с ногайцем, и еще парочкой охотников, определенных в уничтожители часовых, сначала осторожно, меж кустов, спустился вниз, а потом, не торопясь, стал подниматься в гору, на которой и было расположено это поместье. Внизу и на склоне горы было уже совсем сумрачно, потому шли медленно, тщательно оглядываясь по сторонам и всматриваясь себе под ноги.
Наконец, вышли на нужную высоту, где и разделились: Юрий и Бо остались здесь ждать назначенного времени, а парочка головорезов медленно двинула выше. Им предстояло снять секрет противника, расположенный в тех вышестоящих развалинах.
Бо нашел вполне удобное место для ожидания, и Плещеев, достав из ранца, разложил свое оружие и тщательно, пусть и почти на ощупь проверил его.
«Два пистолета; карабин, заряженный патроном с картечью; кинжал бебут и нож. Вроде бы все в порядке. Ага… еще метательные ножи. Тут они, на месте. Все здесь и все готово!».
Отдельно он ощупал арбалет, но не взводил и болта пока не вкладывал — успеется еще!
Все это время ногаец провел, привалившись к земле и замотавшись в бурку. Лишь изредка посверкивали в темноте белки глаз, свидетельствуя, что степняк не спит. Потом едва слышимым шепотом Бо обратился к Юрию:
— Ты, бачка, спи пока. Я толкну, когда пора будет…
Плещеев прислушался к себе, вздохнув, вытащил флягу из чехла и шепнул:
— Бо… Водки выпьешь?
Охотник хмыкнул, чуть помолчал:
— Давай… Чуть согреться впрок надо.
И сам Плещеев припал к горлышку, коротко булькнув пару раз. Потом натянул башлык пониже, завернулся в бурку и…
Сон был совсем легким, скорее глубокой дремой, потому, когда Бо толкнул его легонько, Плещеев сразу открыл глаза.
«Показалось или нет — вроде бы темнота чуть реже стала. Небо посерело. Или просто глаза привыкли?».
— Давай, бачка, твою фляжку. Глотнем немного и поползем. Тихо-тихо поползем, медленно! — охотник говорил почти без голоса, и Плещеев скорее догадывался, о чем идет речь, чем слышал напарника.
«Глыть-глыть» показались оглушающе громкими.
— Бо! Ты что-нибудь слышал, пока караулил? — Юрий постарался спрашивать также тихо.
— Слышал! — в ухо ему шепнул Бо. — Вон там…
Руки его почти не было видно. Плещеев скорее угадал направление, в котором показывал ему ногаец.
— … тама двое говорили. Что-то спорили немного, даже смеялись тихо.
— Туда ползем?
— Да…
В процессе Плещеев иногда упирался лицом в подошвы сапог напарника, когда тот вдруг замирал на месте. Замирал и Юрий. Через какое-то время ногаец затих и весь подобрался. Подпоручик приподнял голову и увидел, как медленно поднялась рука охотника и указала ему на что-то впереди и чуть левее.
«Ну и что там? Кусты вижу. Хотя — как вижу? Скорее — угадываю! А вот и несколько деревьев. Это — точно вижу! Что-то белеет, точнее — что-то более светлое впереди. И это светлое… К-х-м-м… тянется довольно далеко. Забор из камней? Точно! А вот… А вот у забора, рядом с деревом… Так это же сидит кто-то! Вон — голова торчит. Но Бо говорил, что разговаривали. Значит, как минимум двое. А где второй?».
Сколько они лежали там, в тех редких кустах с ногайцем, Юрий сказать не мог. Может полчаса, а может час. Стало ощутимо светлее. И вот тогда от дерева отлепилась еще одна фигура. Человек встал, что-то буркнул напарнику, и отойдя чуть в сторону, зажурчал.
«Скотина! Ссыт прямо на посту. И второй ничего ему не говорит. Бардак в расположении! Куда разводящий смотрит?».
Плещеев заметил, что ногаец стал медленно подтягивать к себе что-то.
«Что-то? Да он это лук к себе тянет! А вот смогу ли я взвести арбалет лежа? Да смогу, пробовал-то не раз. Но вот чтобы без стука и бряка? Надо попробовать!».
Плещеев медленно повернулся набок, чертыхаясь про себя, стянул с плеч ремень арбалета, аккуратно вдел ногу в стремя и, задержав воздух, потянул проволочную тетиву обеими руками на себя.
«Блин! До чего же неудобно-то!».
Лежать вкривь и вкось, да при этом тянуть на себя восемьдесят килограммов — это было с ним впервые. Как говорится, это вам не цацки-пецки!
«И ведь рывком не взведешь — вдруг увидят резкое движение. Хотя… тут метров двадцать до них. Но — рисковать не будем!».
В какой-то момент Плещеев запаниковал: вроде и тетиву вытянул на необходимое расстояние, и пальцы уже едва держат жесткую, впившуюся в ладони проволоку, и даже в спине что-то, кажется, похрустывать начало, а тетива все не становилась на защелку. Он уже малодушно решил опустить тетиву назад, типа: «Да Бо сам все сделает!», но еще немного подался назад и… С еле слышным щелчком тетива зафиксировалась!
«Фу-у-у-х-х… Хорошо-то как! Слава тебе господи! А вот Вареньке, за перчатки эти подаренные — большой-большой рахмат! Прямо вот — зур рахмат, не иначе. Вот вернусь и в благодарность отдеру ее со всем прилежанием. Со всем прилежанием! Нет, даже не так — сначала приласкаю, как я умею и как ей нравится, чтобы обкончалась вся, Варенька эта… А потом — отдеру! Всяко отдеру! До потери сознания!
Х-м-м… Ты о чем сейчас думаешь, лишенец?! Тут под боком у тебя — толпа злобных абреков, а ты все о бабах? Извращенец хренов! Та-а-а-к… что там у нас? Все ли тихо?».
Бо лежал, подтянув под себя ноги и чуть выставив руки с луком перед собой. Плещеев медленно вытянул болт из подсумка и аккуратно вложил его. Как будто увидев или услышав все его мучения, Бо приподнял голову и кивком спросил: «Готов?».
«А як же ж! Усегда готов!» — Юрий кивнул в ответ.
За все это время, показавшееся подпоручику вечностью, «ссыкун» еще даже не вернулся на свое место. Повернувшись к товарищу, часовой спросил что-то негромко. Ответа Плещеев не расслышал, так как все внимание обратил к напарнику, который, приподняв левую руку, указал на сидящего у дерева, а потом — ткнул в сторону второго и слегка махнул подпоручику.
«Ага! Если я правильно понял: сидящего он берет на себя, а вот второй… Второй — мой! Понятно, чего там!».
Дождавшись, когда ногаец рывком встал на колено, Плещеев подался всем телом чуть правее, чтобы случайно не зацепить товарища, и… Щелк! Ш-ш-хлоп-с! Удары тетивы лука и арбалета практически совпали. Что стало с сидящим, Юрий не успел заметить, а вот второй… С удовлетворением гусар отметил, что зассыху-часового болт как будто перешиб в поясе, а потом еще и кинул на каменную ограду.
«Ну как — кинул? Кинул, не кинул… Но завалился-то он, в ту сторону уверено! Арбалет плохой, арбалет плохой… Нормальный арбалет, что бы вы понимали!».
Плещеев ничего не понял, но Бо вдруг что-то яростно прошипел и, рванув следующую стрелу из тула, почти не целясь спустил тетиву во второй раз, а после этого, отбросив лук в сторону, беззвучно рванул туда, к забору, где лежали сейчас тела.
«Блин! Их что — трое было? Вот те раз!».
Когда к забору, согнувшись в три погибели и вертя головой по сторонам мелкой рысью принесся Плещеев, ногаец, уже довольно щерясь, вытирал нож об одежду лежащего.
— Не успел закричать со сна! — шепнул, потом деловито перевел взгляд на подпоручика. — Ты, бачка, куда стрелял? Зачем в живот? А если бы заорал?
«Ага, заорал бы он! А болевой шок? Вон его, как откинуло!».
— А ты куда стрелял? — с некоторой издевкой спросил, в свою очередь, Юрий.
Боягуз пожал плечами:
— Как всегда — в шею! Ц-ц-ц… Баран этот стрелу сломал, когда падал. Думал, потом вырежу! Эх, хороший стрела был! А ты свой болт не забудь — вырежи, как все закончится.
«Да-да… ковыряться в кишках и говне? Не-не-не… Хрен с ним, с болтом этим!».
— Дорежь своего, живой еще! — кочевник легонько пнул по ноге плещеевского «крестника».
Только сейчас Плещеев заметил, что нога вроде бы убитого еще мелко трясется. Похоже, на лице подпоручика выразилось что-то, отчего ногаец покачал головой и кивнул:
— Ладно! Иди туда, вдоль забора. Только тихо иди. Тут я сам управлюсь…
За спиной крадущегося гусара мерзотно захрипело-забулькало, да так, что Юрий волей-неволей вздрогнул и мурашки густой сыпью по спине…
«М-да… Не закоснел ты еще в кровище и грязище, ваш-бродь. Противненько, да? Да, есть такое, что скрывать. Ладно еще в схватке, а вот так добивать еще не привык!».
Дождавшись у края ограды ногайца, Плещеев шепнул:
— Курить хочется — спасу нет!
Тот цыкнул негромко:
— Нельзя курить, бачка. Потом покурим! — и признался тоже, — сам хочу.
Серыми тенями откуда-то сверху, со склона, мелькнули двое охотников, присели рядом. Один шепнул:
— Двое их было. Старик и пацан. Ладно, мы пошли дальше, к входу…
Подпоручик с ногайцем аккуратно перелезли через ограду, присели у стены какой-то постройки. Уже ощутимо светало.
«Еще немного, с полчаса, и солнце покажется. Скоро тут слуги зашевелятся, надо бы ускоряться!».
Не успел так подумать, как откуда-то с той стороны, куда ушли охотники, раздался то ли вскрик, то ли всхлип. Подпоручик нагнулся и уже особо не скрываясь, рывком взвел арбалет, наложил болт. Мимо него дальше во двор усадьбы проскользнул ногаец, и Юрий, пригнувшись, отправился следом.
Во дворе, окруженном постройками и развесистыми деревьями, было еще темно. Напарник скользнул куда-то вправо, сам же Плещеев замер у угла сарая. Неожиданно почти над ухом, откуда-то сверху, раздался гортанный окрик, а следом за ним заорал еще один «рано встающий».
«Ну, мля… Началось в колхозе утро! Чего не спалось-то людям? Понеслась душа в рай, сейчас всех перебудят!».
Юрий навскидку разрядил арбалет в какого-то типа, что в штанах и нижней рубахе выскочил откуда-то сбоку.
«Отбросить арбалет! Карабин из-за спины, взвести курок!».
Мягко с разворотом, он повалился вперед, одновременно вскидывая карабин к плечу. Уже лежа на спине…
«Где ты тут, сука? Отсюда же орали!».
Сарай, возле которого он вывалился, оказался вовсе не сараем, а жилым домом с подклетью. И вдоль всей стены этого дома шла крытая галерея с перилами. Вот на этой-то галерее и стоял искомый «крикун». Резонно полагая, что таится уже нечего, подпоручик резво бахнул в горца, тем более что и шашку тот уже держал в руке. Оппонент завалился на пол и протяжно застонал.
«Вот то-то же, блядь! Так… Карабин перезарядить!».
Вскочил и снова подался за угол. А во дворе уже закипала, перекатывалась ругань на нескольких языках. Звенели клинки, реже бухали пистолеты. Грохнуло явно что-то посерьезнее «короткоствола». Русский мат густо перемежался с визгами и ором на нерусском.
Снова выглянул — оценить обстановку.
«Х-м-м… А Макар все гундел, что светлые полосы на рукава вязать — лишнее. Сколько портянок запасных на эти полосы перевели. И как бы сейчас определяли — где свой, а где — чужой? А так хоть немного заметно!».
Заприметив выскочившего из большого дома горца — в одной руке пистоль, в другой шашка — Юрий, прицелившись, картечью охладил пыл вояки. Расстояние-то тут — плевое, метров пятнадцать, осыпи почти и нет!
Но вот повалившие из дома следом люди были куда как хороши в плане рубки — нападавшие охотники и казаки были вынуждены податься назад. Больно уж ловко пластали клинками обороняющиеся!
«Эх! Понеслась звезда по кочкам!».
И Плещеев сделал то, что никак бы не стал делать по трезвому рассуждению: откинув карабин в сторону, выхватив бебут и нож, бросился на поддержку атакующих. Азарт драки захватил подпоручика полностью.
А вот схватка разделилась на несколько очагов. Перед Юрием, вскрикнув, упал кто-то из казаков, и лишь чудо спасло от смерти самого подпоручика: поскользнулся на чем-то, чтобы не упасть, он был вынужден отскочить назад. Перед ним в широких шароварах, длинной светлой рубахе стоял турок.
«Точно — турок! Фактурный такой, матерый!».
Зрелый воин был невысок, но кряжист. Наголо выбритая голова, пышные усы подковой: чем-то он напоминал запорожских казаков из иллюстраций к «Тарасу Бульбе» по воспоминаниям детства. Турок ощерился и прорычал что-то.
«Ишь ты, бля! Да у него же не сабля, а целый меч!».
Гнутый широкий клинок с ярко выраженной елманью подрагивал в руке турка, хищно покачивалось острие. С бебутом и ножом выступать против такого «девайса» в руке опытного воина? М-да…
«Клыч это называется, вот что!».
Турок сделал небольшой выпад, и только сомкнутыми вместе — крест-накрест — клинками Юрий смог отвести в сторону удар.
«Да он же сейчас из меня двух Плещеевых сделает! Ну тебя на хуй, чурка копченая!».
Выхватив из-за пояса забытый впопыхах пистолет, Плещеев навскидку, от бедра — по-ковбойски выпалил в противника. Попал хорошо, прямо в грудь! Турок пошатнулся, попятился, но потом ноги подкосились, и он рухнул ничком.
Плещеев взлетел на перила галереи и мимоходом ткнул бебутом в шею кого-то из сражавшихся, метнул нож в чью-то чужую спину.
— Ах ты ж мать-перемать! — взревел рядом Нелюбин. — Дави их ребята, режь сволоту!
— Рыжего! Рыжего живьем! — вдруг вспомнил подпоручик.
Юрий сидел на широких ступенях большого дома и с удовольствием тянул густой ароматный дым из трубки.
«После нескольких добрых глотков водки покурить — это же шикарное дело! Отпускает-то как!».
— Тьфу ты, бля… Повоевали! — рядом на ступени плюхнулся Нелюбин.
— Что скажешь, какие результаты? — Плещеев протянул унтеру фляжку с водкой.
Макар побулькал ею в руке, оценивая наполненность, сморщился, дескать: «Маловато будет!», но с удовольствием присосался к посудине.
— Я говорю — повоевали, млять! У меня двое полегли, да еще четверо пораненных. У Ефима… У того и того хлеще — трое загиблых, да четверо ранетых. Почитай выбили нас всех эти поганцы.
Плещеев промолчал.
«Это мы еще легко отделались! Трое турков — и все вояки как на подбор! И этих… представителей туманного Альбиона — тоже трое. И воевать умели все. Да еще горцев, тоже не безруких — около двух десятков. Трое дедов каких-то и сколько-то молодняка. Хорошо, что какую-то часть местных еще на постах вырезали. А так бы… М-да! Вот тебе очередное подтверждение — не суй хуй туда, куда собака нос не сует! Без разведки, без знания сил противника. Диверсанты хреновы!».
Из глубины большого дома раздавались приглушенные женские вскрики.
— Что там? — мотнул головой Юрий.
— Да там… казачки пару бабенок нашли. Этих… Ныне покойных ублажали. Вот ребята дурь да злость и сливают! — хмыкнул унтер, потом всполошился. — Может, и вы, ваш-бродь, не побрезгуете? Так, я сейчас крикну.
Плещеев усмехнулся и покачал головой:
— Нет, уволь… Я этим привык заниматься в более спокойной обстановке. Да и не время сейчас, надо тут все проверить да обыскать. Может, чего интересного найдем.
«Мерзко это, конечно. Но… После такой кровавой схватки… Должна быть у людей какая-то отдушина, какой-то приятный момент. Да и бабы эти здесь явно не под гнетом плетей жили!».
— Ничего! Ребята уже дуванят, а то — так, в порядке очереди… — ответил Макар.
Сюда же подошел Подшивалов, тоже невеселый.
— Ладно, пойду раненых смотреть! — с усилием встал подпоручик: «Слабость какая-то навалилась».
Но все оказалось не так страшно: кроме погибших, тяжелых раненых было всего двое. И один из них — Никита. Это именно его срубил турок, перед тем как схватился с Плещеевым. Никитой подпоручик и занялся в первую очередь.
«Так-то рана хоть и страшная, но вполне себе излечимая! Большая просто. Правда, крови он потерял — уйму! И как эта нехристь так рубанула? Газыри напополам разрублены, не помогли!».
Клинок турка распластал казака от ключицы и почти до края ребер снизу, наискось. Что было удивительно — сама ключица и ребра были целыми. Но мышцы были разрублены, как мясницким топором!
Как могли зашили, перевязали.
Устало выдохнув, Плещеев поднялся от раненого:
— Даст бог — выживет! Крови много потерял. Что смог пока — сделал.
Другой тяжелораненый, малознакомый подпоручику охотник, был куда хуже: проникающее в брюшную полость. А там… Только по наитию, практически наугад мог попытаться что-то сделать лекарь. И так выложился без остатка!
— Если сейчас выживут, потом ближе к вечеру, еще полечу. Сейчас — все, я пустой! А что там у наших союзников? — спросил он Подшивалова про проводника.
— Легко отделались! — невесело усмехнулся тот. — Одному лишь руку разрубили шашкой. Но то — так, почти нормально, перевязали уж. Да их Макар в схватку сразу и не пустил, лишь потом дозволил, когда уж на клинках дело пошло.
«Налетчики» спешно рубили жерди, из разных тряпок ладили носилки, что вязали меж найденных в конюшне и на выпасе лошадей. Коняшек, кстати, было в достатке — больше трех десятков получалось. Правда, вот ни телеги, ни арбы какой завалящей.
«Видно все, что нужно — доставлялось из аула. Потом транспорт туда же и возвращался!».
— Верхами уйдем. Коней всем хватит! — решили Ефим и Макар.
Спешный обыск подходил к концу, казаки и охотники стаскивали все более или менее ценное в середину двора и сваливали без разбора.
— Да! А рыжий-то этот где? — всполошился подпоручик, — Не придавили случайно?
— Не! — качнул головой Подшивалов, — Вон он, связанный валяется!
Сразу после схватки Плещеев убедился, что главная цель рейда: рыжий англичанин, а Юрий это понял сразу: очень уж громко орали на своем лэнгвиче несколько из оборонявшихся — хоть и порезан изрядно, но цел! По башке его приложили, но добивать не стали.
— Ваш-бродь! — обратился к нему подбежавший казак, — Тута вона чё… В сарае люк нашли, а там — зиндан! Во как!
— И что — зиндан? Пустой или как? — вяло поинтересовался подпоручик.
— Да как — пустой? Никак не пустой! Двое там были: один наш, а другой — пацаненок из горцев. Чё с имя делать-то?
— Веди сюда! — кивнул Плещеев.
— Чичас! Токма они совсем слабые, еле на ногах стоят! — и казак убежал.
Выбив трубку о ступеньку, Плещеев сразу набил ее снова и уже не торопясь, покуривал-поглядывал на упорядоченную суету вокруг. Росла и так уже немалая кучка разнообразного оружия, высилась горка каких-то узлов и мешков. Чуть поодаль лежал спутанный веревками и замотанный в мешковину пленник. Казаки и охотники, пробегая мимо, периодически запинались о него, но плевались, матерились и бежали далее.
«Что-то они размахнулись — вон уже какая гора хабара! Куда мы все это грузить будем?».
Видно, о том же подумал и Нелюбин, который заматерился на подчиненного:
— Куда ты эту хурду тянешь? На кой хрен? Куда мы это все вешать будем?
На что получил жизнеутверждающий ответ:
— Ничё! Развесим как-нито! Тут до кошары той дойти только. Мы и пешком добежим. А своя ноша — она не тянет!
Мимо провели и усадили у стенки сарая замотанных в какое-то тряпье баб.
— О как! Они что — живые, что ли? — поразился вслух подпоручик, — Я уж думал вы их того…
— Чего — того? — переспросил один из казаков, — Зарезали, что ли? Да ну, ваш-бродь! Что мы — живодеры какие? А баб, даже попользованных — их же продать можно. Хотя бы Оганесяну в бани!
— Ну-к! Разговорился он! Делом займись! — заругался на казака Подшивалов и покосился настороженно на подпоручика.
«Х-м-м… Получается, что казачки и, скорее всего, охотнички тоже — не брезгуют таким бизнесом? М-да… Ну-у-у… Вот же ж… Однако!».
Вот на таком глубоком, философском размышлении и остановился Плещеев.
«Плохо это? Да, плохо. Однако зарезать этих бабенок — еще хуже. А отпустить? Так они сразу же расскажут в ауле — кто, сколько и куда поехал. Сами если не захотят рассказывать, так заставят, тут умельцы такие наверняка есть!».
Вроде бы и нельзя вот так начальствующему лицо сидеть, лениво созерцая и ни во что не вмешиваясь, но…
«Сейчас я чуток отдохну и примусь за командование!».
Следующая сценка тоже привлекла внимание Юрия: Базнар с родичами, остановившись над трупом какого-то не бедно одетого старика, негромко посовещались, обсуждая что-то. Потом проводник смачно плюнул в лицо убитого, и горцы пошли к воротам подворья.
Не успел он поразмышлять над торжеством горской справедливости и восторжествовании кровной мести, как перед ним поставили двоих людей. Оба были одеты в какой-то жуткое рванье, оба были грязны до изумления. И еще — воняло от них… Хоть святых выноси!
— Кто такие? — спросил Плещеев, разглядывая «кавказских пленников».
«Один-то — точно наш. Вон борода хоть и спутана в сплошной клок, но все же русая. А лет ему… А хрен его знает, сколько ему лет! Судя по внешнему виду, худобе и скрюченности — немало. Но… Глаза говорят другое: молод еще пленник. Второй… Вот он точно из горцев. И совсем молодой, вряд ли больше двадцати. Пацан еще!».
— Казак Седьмой отдельной пластунской сотни Черноморского казачьего войска Гордеенков. Власием зовут! — хрипло представился русобородый.
— И как же ты, пластун, в плен попал? И когда?
— С заставы выкрали, ваш-бродь… В секрете мы были, втроем. Товарищей моих зарезали, а меня… По голове, да в мешок! А когда… Я уж и счет потерял, ваш-бродь. Что больше года — точно. А вот когда это было? В начале лета в секрет мы пошли. Выходит, два уж года я по зинданам мыкаюсь.
— Х-м-м… Ладно. Ты как — намерен и дальше тут сидеть, или с нами пойдешь? — больше для порядка спросил подпоручик.
— Шутить изволите, ваш-бродь… Конечно, с вами, если позволите! А нет, так… Позвольте одежонку какую-никакую подобрать, да оружие, если позволите…
— Оружие? Оружие, если с нами пойдешь, я тебе давать погожу. Посмотрим, какой ты казак Гордеенков. Ну а ты чего молчишь? — обратился подпоручик ко второму «сидельцу».
— Позвольте, ваш-бродь… Только он по-нашему совсем плохо! И понимает плохо, а говорит — еще хуже! — вмешался первый пленник, — Айдамиром его зовут, из рода Атажуковых. Он уже лет пять, как аманатом взят. Точнее, сначала — аманатом, а потом… Что-то не вышло, и его из рода в род передавали, пока здесь не оказался!
— Вот как? А здесь вы сколько сидите?
— Я уж семь месяцев, если не ошибаюсь. По зиме еще сюда привезли. А его… Его месяца четыре назад ко мне бросили.
— Ладно… У вас десять минут, чтобы обмыться… Воняет от вас! — сморщив нос, подпоручик покачал головой, — Потом одежду какую-то подберите — вон ее сколько здесь валяется. А более подробно после поговорим. Ефим! Отправь кого из своих, чтобы присмотрели пока за этими…
«Не то, чтобы я не верю этому Гордеенкову, но… Доверяй, но проверяй!».
И снова его отвлекли от отдыха и созерцания — Макар совместно с Ефимом. И вид у этих двоих был… Не сказать, чтобы загадочный, но — непонятный!
Когда они зашли в одно из помещений дома, Макар кивнул на стоящий на полу кожаный мешок:
— Гляньте сами, ваш-бродь…
«Ну что же — посмотрим, что тут молодцы намародерили!».
— Ох, ни хуя ж себе! — поразился подпоручик.
В мешке лежали деньги. Были они разными, но их было… Много было этих денег!
— Где же это… К-х-м-м… Где это нашли? — чуть охрип Плещеев.
— Под половицей, в комнате, где, судя по одежде и вещам, этот англичанин жил, — пояснил Ефим, — Мои казачки… К-х-м… Привычные такие места искать. Вот, наступили на половицу, а она — скрипит, чуть пошатывается. Поддели кинжалом, а там лючок поднялся.
Деньги были разные. Юрий взял один рулончик свернутых и перевязанных банкнот, осмотрел, покачал в руке и бросил назад в мешок. Было таких рулончиков… До хрена было!
— Наши. И много! А еще вон в тех сверточках — монеты. И серебряные, и золотые есть! — продолжил Макар.
— И сколько же тут… богатства этого? — почесав затылок, пробормотал подпоручик.
— Да кто ж его знает? — пожал плечами Подшивалов, — Это же считать надо. Одно понятно, что — до хрена!
— М-да-а-а… уж! Не было печали… — покачивался на носках Плещеев, — Вот что, орелики! Кто этот мешок нашел, и кто еще его видел?
— Мои нашли… — начал Ефим, но Макар поддержал:
— А мои видели!
— Х-м-м… то-то я гляжу, — развеселились они по непонятной причине. Что я вам хочу сказать, други мои… Дело это такое… Кровавое дело может получиться! — размышлял подпоручик.
— Да что вы, ваш-бродь! Я за своих людей отвечаю! — возмутился Ефим.
Макар согласно кивнул.
— Да я не про них! — отмахнулся Юрий, — Сами посудите… Здесь нас полтора десятка. Да когда с казаками соединимся — там еще два десятка. Болтанет кто — и все! Нас или горцы порвут за эти гроши, как Тузик чужую фуражку… Или свои в тюрьму упрячут. Найдут за что! И просидим мы, пока деньги эти не отдадим, или пока рак на горе не свистнет!
По задумчивому виду товарищей Плещеев понял, что — дошло! Да они и не были дураками, эти унтер с приказным.
— Так что делаем-то? Неужто в казну сдадим? — прищурившись, спросил казак.
Подпоручик хмыкнул:
— Ну вот еще! Той казне эти деньги — что слону дробина! На «почесаться» разве что. Это людям — да, куш! А казне… Ага, а нам — спасибо скажут. Нет! Я вот что думаю… Надо это, братцы, сховать где-то! Хорошо сховать, вот что. А потом… чуть погодя — придумаем, как это дело обстряпать. Чтобы и волки сыты, и овцы целы, и пастуху… Не захворать! Вот что я думаю!
Макар кивнул:
— То — дело, ваш-бродь! Такое дело… Оно же и впрямь — с кондачка не решается. Согласен! Только вот… Англичанин этот… Он же молчать не будет. Или, скажем — ничего не нашли? Поверят ли?
— Англичанин. Англичанин… Да, это… Это — вопрос! — и они переглянулись.
Плещеев сморщился:
— А ведь… Привези мы его Веселовскому… Его ведь отпустят! Как есть отпустят. Дойдет весть о нем до высокого начальства, затребует оно его к себе. Побеседуют вежливо, порасспрашивают о том о сем. Это еще если он говорить захочет. А то упрется — дескать, я подданный Ее величества королевы Англии! И что? Да отпустят его — всего делов-то! Не захочет наш батюшка-император с их королевой по такому поводу ссориться. А потом… Потом он, ну пусть — такой же, как он — снова сюда приедет и снова денег горцам привезет… Понимаете, о чем я?
— А что тут понимать-то? — хмыкнул Нелюбин, — И снова горцы в набег пойдут. На крепости наши, заставы. Снова стрелять будут солдатиков наших, грабить и убивать поселенцев.
— То есть — что? — посмотрел на товарищей Плещеев.
— Что? — переглянулись те.
— То есть… В схватке он так сильно отбивался, что пришлось его брать силой. Ранили его. А он… Возьми, да и помри от полученных ран. Бывает же такое несчастье? Кто его заставлял так с нами рубиться? Сам виноват! — на пристальный взгляд подпоручика и унтер, и казак ответили понимающими кивками.
— Так все и было, ваш-бродь! — воспрял Макар, — То есть… До той кошары он не доедет! Помрет от ран. Ага, чтобы все видели, что размотали его от веревок, а он уже — того! Сделаю, ваш-бродь!
— Только аккуратно, чтобы комар носа не подточил. И чтобы никто не видел. Ясно?
— У меня, ваш-бродь, стилет есть! — усмехнулся охотник, — Длинный, но узкий. Как шило длинное. Так что… Не извольте беспокоится!
— И с людьми поговорите, чтобы — молчок! И что обмана не будет — тоже скажите! Но попозже свою долю получат. Попозже! Через месяц, может — полтора. Когда шумок сойдет на нет. А пока…
Плещеев задумался.
«Совсем не показать денег — тоже подозрительно. Что это за богатый горский род, у которого в родовом гнезде совсем денег не нашли? Быть такого не может! Надо сколько-то показать, чтобы и не так много, но и немало! А сколько?».
— Сколько тут может быть денег без этих, английских? Чтобы можно было показать, как трофеи? — посмотрел он на подельников.
Те переглянулись, и Нелюбин усмехнулся:
— От ваш-бродь, а! Все-то продумал. А сколько денег показать? Х-м-м… думаю тысячи четыре, может быть пять — вполне сумма для нормального, небедного клана.
— Вот так и поступим! Отберете, значит, пять с чем-то тысяч… Только золото не берите! Серебра сколько-то, но больше ассигнациями. Да все это в узел какой-то свалите: дескать, отовсюду собрали. Понятно ли?
Когда они втроем вышли из дома, люди уже заканчивали увязывать поклажу на коней. Раненых, кто не мог ехать верхом, разместили на наспех сделанных вьючных носилках, тела убитых — поперек седел. Освобожденных пленников и баб тоже пришлось садить верхом, сами бы они либо вовсе не дошли, либо тянулись бы — до морковкиного заговенья!
Это долго сказка сказывается, а дело… С момента начала нападения до момента выхода каравана прошло не более полутора часов. Часовые из легкораненых, стоявшие на дороге, ведущей в аул, доложили, что никаких признаков активности в той стороне не увидели.
«Да и слышали ли что в том ауле? Версты полторы здесь верных. Да и бой с криками и выстрелами происходил внутри двора, меж стен домов, сараев. И деревья еще вокруг! Может, и не слышали. Только это не значит, что погони не будет! Следов мы оставили — массу! И не следует надеяться, что у горцев не найдется следопытов. Найдут, пройдут по следам, поймут, куда направились, и… Догонят! Только вот вопрос — как быстро? Поэтому поспешать нам надо, поспешать! Чем дальше уедем, тем меньше вероятности нападения. Там земли сванов, туда не сунутся. Или — сунутся? Могут! Тут и деньги, тут и англичанин, за которого этот род по головке не погладят. Но будет лучше, если они нас догонят уже ближе к крепости. Там свои, там можно надеяться на подмогу! А они, преследователи эти, будут все дальше от своей земли. То есть — уверенности меньше, опаски — больше. И времени пройдет побольше, злость уляжется!».
До кошары дотянули, когда уже совсем стемнело. И вымотала же эта дорога Плещеева — как бы не больше самого нападения! Проводник вел их другой, кружной дорогой, более приемлемой для передвижения верховых. Пару раз Юрий подлечивал и Никиту, и охотника, но сама дорога, тряска, жара — сводили напрочь все его старания. Оба были живы, но… Может выживут, а может и нет. Тут бы покоя раненым, ухода хорошего, а не вот это все! Всю дорогу и сам Плещеев, и те из казаков и охотников, кто был не ранен, прошли пехом. Да и легкораненые — также, что тоже самочувствия им не поправило.
Казаки взвода поддержки встретили их приветственными окликами еще из секретов, а потом, когда зашли в лагерь, то хоть и сдерживаемыми, но радостными возгласами:
— А неплохо казачки за зипунами сходили! Вона как! Сколь лошадей, да все навьючены! Ох и удачливы же, казачени!
Несколько сбил радость встречавших вид погибших. Но — ненадолго! Для этих людей смерть была подругой близкой, практически — родственницей, частенько заглядывающей то в одну, то в другую хату.
Удачно же получилось разыграть нехитрый спектакль с якобы неожиданной для всех смертью «рыжего». Тут еще и хорунжий подошел, полюбопытствовать — за кем это их отправляли? Плещеев вполне себе… Судя по реакции окружающих! Вполне себе артистично разыграл ошеломление и последующий гнев от вида мертвого англичанина, распутанного из мешковины и веревок.
«Тут и правда — когда этот головорез успел-то? Я специально не следил, но он же вроде и вообще не подходил к лошади, на которой везли англичанина!».
— Как так? Когда? Какого хрена и кто недосмотрел? — разорялся подпоручик, а Подшивалов с понурым видом бубнил, что, дескать: «виноват», «недосмотрели», «сам не знаю, как вышло!». Умело поддакивал Ефиму и Нелюбин, изображая огорчение и вину.
Даже хорунжий, чуть повременив, придержал Юрия за руку и постарался успокоить:
— Вы, господин подпоручик, не убивайтесь так-то. Чего уж там, все смертны, все под господом ходим. Да и попятнали же его изрядно, вон сколько повязок на его раны извели!
Подшивалов, кивая головой, пояснил:
— Рубился как черт! Двоих наших срубил. Как его взять-то было, без ран ежели?
Услышав про двоих убитых англичанином, казаки заворчали, загомонили чуть поодаль:
— И хрен с ним! Собаке — собачья смерть! Поделом басурманину! А ваш-бродь-то — осерчал.
Кто-то негромко, но ехидно поддакнул:
— Видать, орденок господину поручику посулили. А тут, вишь, как — мимо награда просвистела!
Пока расседлывали и разгружали лошадей, Ефим на пару с Макаром рассказывали хорунжему, как прошло дело. Плещеев сидел тут же, курил трубку с хмурым видом и в разговор не встревал.
— Сколько? Больше трех десятков их было? — удивлялся хорунжий, — Так это вы еще легко отделались — только четверых потеряли. Раненые? А что раненые? Выздоровеют, а кто — нет, значит не судьба! Все под богом ходим.
Юрий, не подавая вида, прислушивался к разговору:
— Больше пяти тысяч? Х-м-м… неплохо! Богатый род у горцев был. Да ведь и прочих трофеев же — вона сколько! — совсем уж довольно кивал хорунжий.
«Ага… Как объяснил Ефим — казакам взвода тоже по полдоли с добычи положено. Это потому как в деле не участвовали. А если бы довелось рубиться — то полная доля каждому! Вот и доволен хорунжий — и целы все в его взводе, и прибыток будет!».
— Ладно! Выступать будем еще затемно. Надо поужинать да спать ложится! — решил разогнать всех Плещеев, — С этим, с британцем, что будем делать? Повезем или тут закопаем?
Хорунжий почесал ус:
— С одной стороны — надо бы везти! А то скажут еще, что и вовсе его упустили…
— А с другой стороны! — влез Макар, — Он завоняет уже завтра к вечеру! Одно дело своих на погребение везти, другое дело… Падаль всякую с собой таскать, нюхать ее! Мое слово — похоронить завтра с утра пораньше, да и дело с концом!
— А чего в таком случае — завтра? — удивился Плещеев.
«Это он правильно разговор повел. В Пятигорске-то «рыжего» точно осмотрят, и причину смерти будет не утаить!».
Хорунжего звали Алексей Дмитриевич, а по-простому, для офицера равного звания, да еще и младшего по возрасту — просто Митрич.
«Я его так назвал, а он и не против!».
— Митрич! Ты прикажи своим казакам, пусть похоронят британца по-человечески! — попросил Юрий казака.
— Я схожу, посмотрю! — кивнул Макар.
Следующие несколько дней были тягостны. Накапливалась усталость. Плещееву приходилось все чаще подлечивать и Никиту, и охотника Ефрема. Да и прочие раненые хоть и полегче, но все равно выбивались из сил, слабели.
Петляли они, петляли. Проводник вел их какими-то тропами, дорогами. Плещеев чувствовал, что общее направление на северо-восток они держат, но вот в ту или иную минуту не смог бы точно указать, в какой стороне Пятигорск. Благо, что дороги были уже более или менее… Не приличные, нет! Тут еще лет сто пятьдесят приличных дорог не будет! Но более или менее набитые, позволяющие ехать верхом.
На второй или третий день Плещеев заметил, что по сторонам начали появляться селения.
«Х-м-м… Мы по пути туда здесь точно не ехали!».
Базнар кивнул, подтверждая:
— То все сванские села. И то — сванское, и это!
— А ты не боишься, что если по нашим следам пойдут, то этим селениям и людям — может достаться? — удивился Юрий.
Проводник пожал плечами:
— Селения — то вряд ли. Побоятся черкесы в селения соваться, а люди… Да, может кто-то и угодить под горячую руку.
— Так и что? Это же — сваны. Ты тоже сван…
Горец цыкнул, покачал головой:
— Мои родичи дальше живут, к северу. А здесь… Да, сваны, но они мне — не родичи!
«Вот те — раз! Сколько я еще буду удивляться особенностям местного менталитета?».
— А не обидятся они на тебя, в таком-то случае?
— На что обижаться? — удивился проводник, — Что они прозевали врага? Кто им тогда виной? Нас уже давно приметили, я видел людей в горах. Но вы русские, я сван. Нам не мешают. А черкесам… Тем будут мешать!
На пятый день к середине его, их арьергард из казаков хорунжего обстреляли с одной из горушек. Стреляли издалека и все мимо. Но это был сигнал, что погоня уже у них на хвосте!
— Похоже, догнали нас! — усмехнулся Подшивалов, — Это — так, их передовой дозор. Пугают! Значит, остальные уже рядом. Версты две-три, не больше.
— Сколько их может быть, как считаете? — спросил Юрий у трусящих рысцой рядом с ним соратников.
Хорунжий хмуро молчал, Подшивалов почесал затылок и ответил:
— Они, скорее всего, узнали, сколько нас. Меньшим числом вдогон навряд ли бы пошли. Скорее, больше их. А вот насколько?
Макар, усмехаясь, теребил темляк шашки:
— Думаю — с полсотни. Не было у них времени большую банду собирать! До кого руки дотянулись, тех и собрали.
— До крепости далеко ли? — спросил подпоручик проводника.
Тот на секунду задумался и ответил:
— Верст пять. Сейчас поворот будет…
— Не, — возразил Нелюбин, — Верст семь верных! Впереди еще речушка будет, нам ее вброд переезжать.
— Тогда… Тогда всех легкораненых с обозом — вперед. Пару из них — в передовой дозор, а ну как обошли? Все прочие — в замыкании. Ну и… рысью, марш-марш!
Казаки зашевелились в колонне, стали сбиваться к концу ее. Многие начали стаскивать с ружей по горской привычке носимые лохматые бараньи чехлы.
— Как версты три еще пройдем, я казачка своего отправлю за подмогой. Он у меня легкий и коник у него неплох! — пробурчал хорунжий.
— Если дадут еще нам пройти эти три версты! — зло ощерился Макар, — Да и что там за подмога? Десяток казаков твоих? Если сами не сдюжим, они — не подмога вовсе. Ваш-бродь, а ваш пистоль сигнальный насколько ввысь бьет?
Плещеев невесело засмеялся:
— Не, не увидят! Версты полторы бы было… А так… Да и горы же вокруг, а ракета выше тридцати-сорока саженей не взлетает!
За очередным поворотом дороги открылся вид на речушку и обещанный брод.
— За ним встанем, саженях в пятидесяти! — пропыхтел грузноватый Митрич, — Им через брод наметом будет не пройти, может дадут лишний выстрел сделать.
— Очень вряд ли! Как ты в седле ружье перезарядишь? — хмыкнул Ефим.
Сзади на прямом участке дороги послышался еле слышимые пока свист и крики.
— Явились, мля, не запылились! — сплюнул подпоручик и оглянулся.
Из-за поворота метрах в пятистах выносились всадники. И было их немало, точно не менее пятидесяти, а то и поболее.
Вброд переправлялись, поневоле снизив шаг коней. Отъехав метров пятьдесят-шестьдесят, Юрий поворотил коня и встал, вглядываясь в догоняющих. Стали выстраиваться рядом и остальные.
«Эх, так бы спешиться, рассыпаться в кустах, что позади, вдоль дороги, да пострелять загонщиков! Но хрен там, больше одного выстрела сделать не дадут, перезаряжаться долго, а потом… Пеший против конного, да в рассыпном строю — не воин. Пулеметик бы здесь какой!».
Привстав на стременах, повернувшись влево-вправо, подпоручик громко скомандовал:
— Слушай мою команду! Раздайся в стороны! Дистанция на корпус коня! Стрелять не ранее того, как они на середине будут. Стрелять поочередно, от краев к центру! Не торопись, братцы, целься тщательнее! Одна пуля — один черкес! По моей команде…
И добавил уже тише, почти под нос:
— Никто же не обещал, что жить будем вечно…
Мандраж пробивал не на шутку. Подпоручик, считая секунды, проверил, как выходит из ольстры карабин, вновь заряженный картечью; проверил пистолеты в кобурах. И…
«Вдох-выдох! Вдох-выдох! Пора!».
— Слушай мою команду! По противнику, от края к центру, поочередно… Пли!
Загрохотало вразнобой, неровный строй окутался дымом, которой, впрочем, быстро сносило ветерком, дующим вдоль реки.
«Один… Два, нет — три! Еще пара. Хорошо пошло! Сколько уже? Не меньше десятка!».
Горцы тоже стреляли — много и беспорядочно. Но делать это им приходилось на ходу, почти не целясь. К тому же пули, то и дело посвистывающие рядом, явно добавляли нервозности. А паче того — кунаки, то и дело валящиеся с седел.
«Ан — нет! Кто-то застонал рядом. Значит, и они попадают!».
Дождавшись, когда первые, самые удачливые преследователи все же выберутся на берег, Юрий, тщательно вложившись в приклад, неторопливо выбрал, где серых, черных, бурых чекменей было погуще…
«Тут как раз-таки осыпь нужна. Убить не убьет, но если парочку, а то и тройку поранит, то уже хорошо — не рубаки они будут!».
— Бах! — и сразу карабин в ольстру, пистолеты в обе руки.
А казаки, те, что с краев стояли, без команды уже разгоняли коней к урезу воды.
— Бах! — один пистолет.
«Удачно!».
— Бах! — второй пистолет.
«С-сука! Мазила гребаный!».
Пистолеты в кобуры, благо — они открытые! Шашку — вон, отнес назад и вниз…
«Блин! Вот не люблю я это — конную рубку! Херовый с меня наездник! Ну-с… с-с-с-у-ка, понеслась душа в рай!».
Прихрамывая на правую ногу, морщась от боли в ней, крепко держась за плечо Ефима, подпоручик проследовал к такой же арбе, на которой путешествовал и сам, только к следующей в обозе. Именно здесь он обнаружил Никитку, лежавшего без сознания, и охотника Ефрема, который, в свою очередь, был в сознании. Правда, бледен и хмур.
— Ваш-бродь… — начал было Ефрем, но Плещеев остановил заготовленную речь охотника, подняв руку.
— Молчи! Тебя я вторым смотреть буду. Пока — вот, Никиту осмотрю.
«М-да уж! Рана — смотреть страшно. Но края ее не вспухли, и цвет вроде бы… пристойный. А еще — не воняет ничем лишним, то есть… Вроде бы все в порядке. На мой, дилетантский взгляд. Да и другим взглядом, если посмотреть — слаб казачок, конечно. Совсем слаб, но ничего смертельного я здесь не вижу. Похоже — просто большая кровопотеря!».
— Он в себя-то приходил? — спросил он Ефрема.
— А то! Приходил пару раз, пить просил.
— Поили?
— Дак вот же! Его-то поили, а мне-то не дают! — взвыл рядом охотник.
— Не ври! — рявкнул подошедший сюда Макар, — Как их благородие указало — морду тебе обтирать холодной водой, да давать рот смачивать. А пить тебе нельзя!
— Чегой-то нельзя? Я ж скоро так высохну, как жабья шкурка на солнцепеке! — снова заголосил Ефрем.
— Уймись! Сейчас с Никитой закончу, тебя посмотрю и решу — давать тебе питье или нет! — отмахнулся Юрий, после чего охотник притих.
— Чем поите-то его, Никиту? — спросил он Подшивалова.
— Да как ты и говорил — чуть подсоленную воду даем! — получил ответ.
«М-да… лекарь-калекарь! Вроде заполучил волшебное умение, а ни хрена не знаю. Вот нет, чтобы между своими путешествиями какие «буквари» почитать. По медицине. Не курс мединститута, конечно, но кто не давал хотя бы анатомию по курсу средней школы полистать?! Чем помочь при кровопотере? Легкой, но сытной едой? Так это — потом, когда человек хоть чуть-чуть оклемается. А сейчас — когда он большее время без сознания? Мудила ты несерьезный, Евгений Плехов!».
Проведя рукой над раной казака, Плещеев скомандовал:
— Все! Прикройте его чем полегче, чтобы нежарко было. А ты, Ефрем, давай — разоблачайся!
Осмотрев рану охотника, Юрий снова впал в ступор:
«Как так? Проникающая рана в брюшную полость… И никаких признаков воспаления! Ни перитонита тебе, ни прочих «радостей». Тот абрек, что — перед тем как кинжал Ефрему в брюхо совать — обеззаразил его, что ли? И что — никаких внутренних органов не повреждено? Странно… Я думал — кирдык охотнику. День-два — и писец котенку. А тут… Либо чудо… Пусть будет — везение великое, либо — я так «наблатыкался» раны пользовать, что легко все последствия убрал? Ну да… прямо святой Юрий — мановением руки умирающих к жизни возвращаю! Нет, ну получается, что ни кишки ему не проткнули, ни… что тут с этой стороны, должно быть? Печень? Или печень — с другой стороны? Ни хрена не знаю!».
Наконец, Плещеев закончил… Не столько лечение, сколько — внутренние переживания с самобичеванием!
— Опускай уж свою рубаху, ранетый! — махнул он Ефрему, — Ладно! Давайте ему воды, но! Не больше, чем по полкружки за раз! И это… Разбавьте ее вином красным, что ли? Чуть-чуть, только совсем малость! Если больной сильно хочет жить, то тут уж ничего не поделаешь!
— Ась? — не понял Ефрем.
— Говорю — помирать передумал, так тогда и живи, кто против-то?
Когда подпоручик, отойдя в сторону, с помощью Ефима уселся на придорожный валун, Макар спросил:
— Вы то, как сами, ваш-бродь?
— Да вроде тоже — не помираю. Голова только трещит, да ногу тянет. Бок еще…
Придя в себя в первый раз, еще в крепости, куда свезли всю их «гоп-компанию» — и мертвых, и живых, Юрий, как смутно вспоминалось, что-то спрашивал у Ефима…
«Или — Макара? Не помню! Смутно все было, как в тумане. Или — во сне!».
Плещеев вполне продуманно ввязался в начавшуюся у брода свалку. Улучив момент, воспользовавшись азартом какого-то абрека, что яростно напирал на одного из казаков, Юрий коротким ударом дотянулся кончиком шашки до заросшей густой щетиной шеи нападавшего, отметил мельком, как абрек завалился на шею коня, да и отскочил в сторону.
Казаков-кабардинцев в возникшей сумятице можно было отличить по темно-синим черкескам, а вот других… Других, выходило, можно было кончать всех! Если они дадутся, конечно! И надеяться при этом, что не попадет под руку никто из охотников Нелюбина, которые никаких особых примет в одежде не имели, ни союзники-сваны…
Быстро перезарядил пистолеты, пользуясь временным невниманием к своей персоне со стороны горцев, выпалил в спину еще одному. А вот потом его заприметили: сразу двое развернули коней в его сторону. Первого он свалил из седла выстрелом, а со вторым прошлось повозиться куда дольше. Там вообще было непонятно — чья возьмет, но неожиданно в расклад вмешался конь Плещеева. Черт, вереща, как… как черт, вцепился зубами в круп коня противника и тот неловко отскочил. Отскочил, но подставил под удар шашки башку своего хозяина!
Сутолочь, вопя, матерясь, визжа, поднимая клубы пыли, толклась возле воды, перемещаясь понемногу — то туда, то сюда. И скоро захлестнула подпоручика, подмяла под себя. В какие-то считанные секунды Плещеев почувствовал резкую боль в правом бедре…
«Это какая же сука меня вот так, мимоходом, окрестила?».
Собачья свалка, из которой то тут, то там выпадал кто-то. Некоторые выпавшие возвращались, чтобы, рыча, крича и матерясь, шашками, кинжалами, кулаками или вообще — зубами, вцепиться в глотку противника. А некоторые оставались лежать неподвижно, или шевелились вяло, едва-едва.
Потом… Потом какой-то спешенный, с окровавленной мордой абрек, завывая нечеловечески, попытался ткнуть Юрия кинжалом. Ну как — попытался? Ткнул, морда гнусная! И только в последний момент, чувствуя, как острие кинжала вспарывает ему бок, подпоручик сумел извернуться в седле и со всего маху опустить шашку на башку посягнувшего!
А потом… Потом свет вырубили!
«Все! Кина не будет — электричество кончилось!».
— Считай, половину потеряли! Хорунжего срубили, сразу — насмерть. Из его взвода еще семерых — холодными везем. Остальные… среди остальных целых, почитай, и нету! Всех попятнали, кого сильнее, кого послабже! — продолжал рассказ Макар.
К ним снова подошел Подшивалов:
— Привал объявил. Все одно вскорости останавливаться бы пришлось, пора уже.
Кивнув, Плещеев снова повернулся к унтеру:
— У тебя-то как — все целы?
— Еще одного потерял! — нахмурился охотник.
— Как Бо? Цел ли? — вспомнил о напарнике Юрий.
— Да что с ним сделается, с узкоглазым этим! — отмахнулся Макар, — Не то двоих, не то троих стрелами ссадил, а потом на коньке своем так крутился, что его никак достать не могли. Он же на коне лучше, чем другие на ногах стоят. Степняк, что там! Но какие-то царапины и он получил.
— А эти… сваны? — спросил подпоручик про проводника и его родичей.
— Одного у них убили! — ответил Ефим.
Получалось, что все они там бы и остались. Выручила подмога, в которую изначально не верили ни сам Плещеев, ни Подшивалов, ни Нелюбин. Казаки примчались всем десятком, да еще и гонец, который практически запалил коня, проскакав расстояние вдвое. С ними были еще семь человек — из солдат-добровольцев, что вызвались под командой тамошнего поручика пойти на выручку.
— М-да-с… повоевали, блядь… — покачал головой Юрий.
— Базнар сказал, что утекших абреков они выловят. У тех и кони-то все запалены, далеко не уйдут. Он сразу со своими поехал в сванские села. Может, и правда поймают кого! — пожал плечами Ефим, — Да! Ваш-бродь… Что еще-то?! Там же среди нападавших, чечены почти все были. Черкесы тоже были, но совсем немного. А больше — чечены!
— Вот как? А откуда они тут взялись, чечены эти? — удивился Плещеев.
Ответил уже Макар:
— Мы тут покумекали, — негромко произнес охотник, — И вот что с Ефимом надумали… Деньги тот британец вез, скорее всего, чеченам. В том смысле, что ждал он их, чтобы передать эти деньги. А тут мы — как хрен с горы! Вот черкесы и передали, стал-быть, шамилевским… Так, мол, и так — умыкнули русские шайтаны ваши денежки, и британца того — тоже умыкнули!
— Так где Чечня, а где — черкесы! Не успели бы они гонцов так быстро отправить, да чечены сюда принестись! — засомневался подпоручик.
— То так! Все верно! Но… А если чечены уже где-то неподалеку были? В дне пути, может — в двух? Вот…
— Ну-у-у… если так, то у нас вообще все «на тоненького» вышло! — развел руками Юрий, — Вот ведь… Сами не знали ни хрена, а оно вон как получается!
— Ага… Дураков удача любит! — кивнул Макар.
— Да уж… Любит! Половину вон… положили! — сплюнул подпоручик.
— А что делать — война! — хмыкнул Макар, — Все там будем!
Подпоручик посидел еще немного и позвал Ефима:
— Пошли, поможешь мне. Сил маленько еще есть, пройдусь — посмотрю раненых, кому помочь надо…
И снова тот же лазарет. Скука! Правда, тут было уже несколько по-иному: осмотрев его раны, доктор Москвин почесал нос, протер тщательно пенсне, откашлялся и заявил:
— Не знал, если бы, сказал бы, что ваши раны получены с месяц назад. Ну… Недели две — точно! С недельку полежите у нас, голубчик, под наблюдением. А потом — домой, выздоравливать, восстанавливаться. И еще… Вы бы, Юрий Александрович, как-то потише бы жили. А то и года не прошло, а на вас уже шрамов, как на злобном кобеле.
«Ну да… потише жить. Можно подумать, это я решаю — потише или погромче! Тут — как? То медленно-медленно, то — как вскачь да под горку! А ведь и правда шрамов у меня: на морде, на плече. Теперь — на бедре, на боку. Да еще и на голове бестолковой! Может, и правда — попроситься у Веселовского с годик на штабную работу? Посижу с Коленькой Рузановым за столом, бумажки поперебираю. Может, и еще что придумаем, вместе-то? Да и дамы всегда под боком!».
На третий день к нему в гости… Ну как — в гости? Но… Пусть будет так! К нему в гости заглянул господин полковник Веселовский в компании с поручиком Рузановым. Был господин полковник настроен миролюбиво и даже несколько рассеянно.
— Мне, Юрий Александрович, уже известны все перипетии вашего рейда. Да-с… Нелюбин и Подшивалов уже доложились. Не буду скрывать, что результаты его далеки от запланированных. Но вины в этом вашей и ваших подчиненных не усматриваю. Как говаривают британцы: от неизбежных на море случайностей! Жаль, жаль, что не удалось всего того, о чем мы с вами говорили. Но что ж? Бывает всякое. Мы планируем, враги планируют. Что выходит в итоге? Это уж как богу будет угодно. Выздоравливайте, голубчик, выздоравливайте. А господина поручика я оставлю с вами. Расскажите ему, он все изложит на бумаге — как рапорт от вас оформит. Всего доброго, господа!
И укатил.
С третьего же дня, на коляске под управлением Некраса, Плещеев каждый день наезжал проведывать своих крестников: казаков и охотников. По мере сил помогал им лечиться. Лечиться и выздоравливать. А через неделю, как и обещал доктор — был выпущен на поправку домашним лечением.
— И что вам, Юрий Александрович, спокойно не служится-то? — вновь выговаривал ему Некрас, — Не, я понимаю, что служба военная — она такая. Сам чуть не три десятка лет на ней сломал. Но ведь… Ведь как у других-то господ офицеров? Понятно, что бои там, походы… Но ведь не в пекло же раз за разом голову совать? Что же вам не служится, как в обычных-то — линейных войсках. Все куда-то к черту в зубы лезете! Другие-то… Как бывает? И по пяти годков пороха не нюхают, все на балах с дамами веселятся. А тут… За неполный год — дважды уже в лазарете лежали. Она удача-то — девка такая! Раз улыбнется, другой, а потом — раз и задом повернулась…
— Вот тут ее надо чуть нагнуть и к-а-а-а-к… Вставить ей! Так засупонить, чтобы… как гвоздь из копыта — только клещами выдирать! — будучи в хорошем настроении, расхохотался подпоручик, сидя за спиной у денщика на сиденье коляски, — Не ворчи, старый гусар! Все хорошо ведь? Я жив, почти здоров. Отслужили, пролили кровушку, но ведь и супостата одолели! А там… За царем служба не пропадет! Ты мне лучше скажи — как вы там поживали? Как Варенька? Не было ли каких писем, или там… записок не передавали ли мне?
Некрас покосился из-за плеча и снова забормотал в том же духе:
— Варька-то? А что — Варька? Молодец она! Живет, дело свое ведет. За вас переживала, спрашивала. А ежели вы про других… дам-с. То… Видел я этих… воронцовских, которые. Тут компания каких-то господ офицеров на воды прибыла, подлечится, значит. Вот в этой компании их и видел. И рыжую эту… чертовку. И другую, что чернявая. А записки… Ага, передавали. От энтих записка была. А еще… какая-то дама приезжала самолично. Не знаю, как звать… На лошадь еще обличием похожа! Вроде бы жена кого-то из начальства. Тоже записку оставила! Только…
«М-да… Неприятно. Но… что поделать? Кому-то службу тащить, кровь проливать — свою и чужую. А кому-то — порхать. Шо робыты — це життя! Но… Неприятно! А вообще… Нужно с этими мадамами — проще! Да — да! Нет — нет! И хрен бы с ними!».
Прослушав очередную порцию мнения денщика по разным вопросам, Юрий ухватил последнее.
— Что ты говоришь? Паша родила? Да ты что! И когда? Кого?
— Так и говорю же — девчонку родила. Здоровенькая! И сама она… Все благополучно! Там же как получилось? Чистая комедь, ваш-бродь! Циркус настоящий! Как ей рожать-то — Захарка за дохтуром побег. А потом слышу — крик, шум у них там! Пашка-то — орет, ну — то понятно, рожать бабе невтерпеж! Так ведь и Захар орет, доктор — тоже орет! Докторишка-то этот выскочил — злой, что ваш аспид! Матерится! Захар кричит ему вслед… Дескать, шарлатан! Рук не моешь! Грязнуля, заразу сюда тащишь! За другим поехал, за Москвиным, который! Не знаю, сколько уж ему денег заплатил, но… Все удачно прошло. Захарка на радостях-то напился! Говорит — их-благородие говорил, что руки нужно мыть с мылом, а еще водкой протирать. И инструменты всякие-разные — тоже. А эти… невежды, кричит. Камедь!
«Ну вот! Хорошо же? Хорошо. Хоть здесь все благополучно. Кто-то гибнет, помирает. А где-то в это же время ребенок родился. Вот так-то… А ведь это мой ребенок! И что чувствую? Х-м-м… Не знаю. Вроде бы… и ничего. Но! Что-то теплое в душе есть!».
Дома…
«А что? Почему бы и нет? Дом же это уже мой! Ну — почти. Привык!».
Дома его окружили заботой. Заботой и лаской. Варенька примчалась — едва за коляской воротины закрылись! И ну щебетать, ну крутиться вокруг него! А сама-то, нет-нет: встанет, глядит на него, и руки тискает, пальчики ломает. А в глазах — слезы!
«Ну кого не проймет такая картина?».
Поцеловал ее, а как же?! Попробовал к кровати потянуть…
— Нет-нет, Юрий Александрович! Что вы? Вы еще больны!
— Варь… А чего ты ко мне на вы? — удивился подпоручик.
— Ну… Не знаю. Только я очень испугалась за вас… За тебя.
Но по-французски Юрия приласкала, облегчила, значит. А потом… Кормежка подпоручика вышла на существенно более высокий и обильный уровень. Кухарка, видно, работала не покладая рук!
— Варя! Ты это… перестань меня закармливать! Мы с Некрасом и половину того не съедаем, что ты мне носишь! Потолстею вот… ничего не смогу!
С каждым днем Плещеев чувствовал себя все лучше. И купчиху уже мог вполне затащить на кровать. Но вот не оставалась она у него на ночь, отказывалась — категорически!
— Юра! Ты лучше, как совсем выздоровеешь, ко мне приходи ночевать. А у тебя оставаться мне невместно.
«Вот такие вот… выверты психологии!».
Постепенно здоровье приходило в норму, и подпоручик даже начал пробовать восстановить утренние упражнения. Помаленьку, постепенно, буквально крадучись. Объезды своих подопечных, раненых казаков и охотников сократил, а потом и вовсе прекратил — люди выздоравливали, а что медленно, так…
«Что мог — сделал! А дальше — пусть сами. И так уже… разговоры пошли, а оно мне надо?».
Лазарет для нижних чинов был заполнен куда более плотно, чем офицерский. Сюда везли еще и тех, кто пострадал при набеге чеченов у Моздока и далее. Краем уха подпоручик слушал разговоры, что опять все прошло — как всегда. Сначала проморгали подготовку к выступлению, потом экстренно латали дыры и прорывы, приводили много о себе возомнивших горцев в чувство, потом — гнали их назад в горы.
И, как всегда, с чего-то решили, что вот сейчас-то — всех-всех победим! Поперлись вслед за отступающими в теснины Чечни и горного Дагестана, несмотря на все усиливающееся сопротивление, дошли чуть не до самых очагов «шамилизма». А там… Снова огреблись по самое «не балуй»! Как водится: утерлись и вернулись назад, в предгорья, восстанавливать порушенное хозяйство, наводить порядок.
Нижние чины, как всегда, ворчали, втихушку материли начальство и «господ офицеров» за дурь и неумелость, поглядывали искоса на незнакомого молодого офицерика, который приезжал навестить своих подчиненных. Плещеев, пользуясь определенной известностью, совсем уж в безумие не впадал и лечил своих подопечных в отдельной небольшой палате, вызывая их сюда по очереди. Казакам и охотникам наказал, чтобы на все вопросы отвечали, что, дескать, рапорт начальство затребовало, вот гусар и опрашивает всех участников рейда, чтобы ничего не забыть. Мера по пресечению слухов — так себе, но другой Юрий придумать не сумел.
Заезжал и в штаб линии — узнать последние новости, да послушать очередные сплетни.
— Приятель наш с вами, Юрий Александрович, отличился! — рассказывал ему Рузанов.
— Это кто же? — приподнял бровь Плещеев.
— Да все тот же Ростовцев! — всплеснул руками Николя, — Он же был откомандирован в Кизляр, в распоряжение генерала Бакланова. Ну — вот! При наступлении в Аргунском ущелье, после гибели командира батальона Апшеронского полка, взял на себя командование, возглавил атаку и выбил горцев с занятых рубежей. Гнал, как рассказывают, их чуть ли не тридцать верст! Порубили их там — массу! Сам, правда, был ранен аж трижды, но из боя не вышел. Сейчас в Моздоке наш бравый ротмистр, обещал, как немного в себя придет, сюда вернуться. На него уж и реляцию «наверх» подали! Поговаривают, что к «Георгию» будет представлен, и к очередному званию — подполковника! А там, глядишь, и опалу снимут, и вернется ротмистр в столицу… Эх, столица!
Поручик в восторге закатил глаза, а Юрий с недоумением подумал:
«Ну и что, что — столица? Чего-то вот меня туда не тянет совершенно. Там же денег надо — кучу! Просто — для жизни, а для хорошей жизни — большую кучу! Да и про подвиги Ростовцева… А во сколько солдатских жизней обошлось сие героическое деяние? Чего-то молчит Рузанов об этом! Хотя… Сам-то — не лучше! Сколько с тобой людей в рейд выходило, а сколько — вернулось, а? Молчал бы лучше, военноначальник сраный!».
— Кстати! Я тут услышал, что в списках на награждение был и ваш приятель…
— А это кто же еще? — лениво поинтересовался подпоручик.
— Так князь Васильчиков же! Разве вы не помните своего приятеля по Школе юнкеров? — Рузанов был очень удивлен.
Признаться, Плещеев и думать забыл про своих товарищей по опале. И даже в мыслях не было, чтобы узнать о них что-либо, или письмо написать. Впрочем, его несколько извиняло то, что ни Васильчиков, ни Шаховской тоже не подавали о себе никаких известий.
— М-да… Ну отчего же не помню, помню, конечно, Витюшу. И Сашу Шаховского — тоже помню. Так, жизнь у нас, господин поручик — сами видите! Как у картошки — если весной не посадят, то к осени — непременно уберут! — почесал ус Юрий.
Рузанов опешил, но потом удивленно переспросил:
— Как? Как вы сказали? Куда посадят? Куда — уберут?
— Посадят, как водится — на гауптическую вахту, а уберут… Уберут? Горцы, конечно же! Уберут и под мох прикопают.
Поручик помедлил и раскатисто захохотал:
— Ох, Юрий Александрович! Я уже и забыл, насколько вы на язык остры! Это же надо!
— Ну а что такого? Я, хоть на гауптической вахте здесь еще не сиживал, но под домашним арестом… Вы — сами знаете! Сиживать мне довелось. А про горцев… За год уже второй раз лазаретские кровати мять пришлось. Пока у них не выходит провести посев моей тушкой, но… Кто знает — может, в следующий раз у них все получится!
Поручик хохотал, не переставая:
— Юра… Позволь мне при случае, в разговоре с господами офицерами, привести твои сравнения. Уверен — они будут иметь большой успех!
— Да, пожалуйста, мне не жалко! У меня такой ерундистики в голове постоянно сонмы крутятся! — подмигнул приятелю Плещеев, — Да, кстати… А не подскажешь ли, мон шер, что это за молодцы крутятся… Мне уже доложили! Что за молодцы крутятся вокруг особняка графини Воронцовой.
Рузанов несколько замялся, сконфуженно хмыкнул, но был вынужден признаться:
— Я понял, о чем ты, Юра. Да уж… Так и выходит: женщины — ветрены! Как я слышал, у тебя были все шансы на успех в этом предприятии. Не знаю только — за Софьей Павловной ты ухлестывал, или за Екатериной Васильевной.
— За обеими! — хмуро кивнул Юрий.
— Как? Как ты сказал — за обеими? — Рузанов снова удивился, — Да ты жох, дружище! Настоящий гусар!
— Ну а что такого? Стреляй дуплетом, мон шер, повезет — так хоть в кого-то попадешь: не в одну, так в другую! А вдруг — сразу в обеих? А? — пихнул в плечо поручика Плещеев.
— Однако! Однако, Юрий Александрович! — засмеялся Николя, — Смело! И… разумный подход! Но… Мой друг, тут уж тебе не повезло. Да. Приехал тут на отдых, на воды, подполковник Брусенцов. Из самого Санкт-Петербурга! А с ним трое товарищей. Вот они и пошли на приступ сей крепости. Точнее — двух крепостей. И что ты думаешь? Нет… Ничего определенного про Катеньку я сказать не могу! Ну — тут ты и сам знаешь, эта дама может надавать кучу авансов, да все — пустых. А вот Сонечка… Как говорят: сильно увлечена одним столичным штабс-капитаном.
— М-да-с? Однако! — по образцу с капитаном Овечкиным, подпоручик резко повел шеей во вдруг ставшим тесным воротничке, — М-да… Неприятно! Но… Плюнуть и растереть, мон шер! Плюнуть и растереть! Вон сколько барышень и дам по городу катается. В любви, мой друг, как в рыбалке: не клюет — сматывай удочки!
Рузанов засмеялся:
— Да, да, я помню твой анекдот: «можно и впендюрить!». Да, при таком обилии объектов возможного адюльтера, зацикливаться на какой-то одной… Да, все верно — глупость это! Х-м-м… а может, посетим бани, а? Правда, туда сейчас очередь — за неделю записываться надо! А ты знаешь, что наши с тобой знакомые… Ну — помнишь же, да? Так вот… Они обрели какую-то немыслимую популярность у офицеров. Да и не только у офицеров! Так что… Ну — ты как? Махнем к Оганесяну?
Плещеев замялся: не то, чтобы он был так уж брезглив, но после всех известий о популярности его знакомых… Что-то — не тянуло!
— Ты знаешь, Николя… Может, быть попозже? Я пока не очень хорошо себя чувствую, сам понимаешь.
Рузанов смутился снова:
— Да. Извини меня, как-то из головы вылетело, что ты еще толком не оправился после ранений. Ну… Так может — позже?
— Непременно, Николя, непременно! — Плещеев хлопнул по плечу приятеля, подмигнул, — Вот там-то уж точно не придется сомневаться: впендюришь или не впендюришь, не так ли?
Поручик усмехнулся:
— Это — да! Там сомневаться не приходится.
Потом Николай задумался.
— Ты чего, мон шер? Забыл — подал ли ты господину полковнику рапортичку? Или, может быть, вспоминаешь, как зовут командующего Корпусом? — подколол того Юрий.
Но Рузанов, усмехнувшись, отмахнулся:
— Да нет, все бы тебе зубоскалить! А я вот предстал перед дилеммой? Говорить тебе или же нет?
— О чем, мой друг?
— В реляции… Видишь ли: в реляции и ты был упомянут. Так что…
Плещеев засмеялся:
— А вот это ты брось! Даже думать не хочу: получится из этой затеи что-либо или же нет. Сам же знаешь по прошлому разу — вы все гадали, «Георгий» мне будет или «Владимир» с мечами. А что вышло? «Клюква-с»! И не более того.
Рузанов кивнул:
— Да уж… Честно говоря, многие офицеры тогда были в недоумении и даже — сердились: как так, ты навоевал тогда на верного «Егория», а вышло…
— А вышло — как вышло! — усмехнулся подпоручик, — Брось, Николай, даже не задумывайся о сей безделице. Полагаю, чтобы получать хорошие, настоящие награды, надобно энное количество лет послужить на паркетах столицы. Иметь весомую родню, или хорошую любовницу, чей муж служит в военном министерстве. Или же… Да хрен с ним!
— Нет, ну все-таки… Я по поручению полковника расписал ваш рейд во всех красках…
— Спасибо, мон шер! Я искренне тебе благодарен, но… Будь что будет! Меня сейчас больше интересует, что и где бы выпить повкуснее, да кому бы заправить… свой гусарский султан!
Рузанов снова расхохотался:
— Да уж! С тобой не соскучишься! Ну тут, положим, ты прихвастнул, дружище: султан-то — он же больше десяти вершков высотой.
— Как знать, как знать, Николя! — подкрутил кончик уса Плещеев, — Дамы-с до се — не жаловались!
Уже уходя из приемной, Плещеев вдруг вспомнил:
— Николя! А скажи-ка мне… Мы там у черкесов двух пленников из зиндана вытащили. Один вроде бы казачок из «черноморцев», а второй — мальчишка горский. А что с ним и где они сейчас?
Приятель пожал плечами:
— А что с ними? На все той же гауптической вахте кукуют, про которую ты упоминал.
— А чего они там кукуют? Что-то успели натворить? — удивился Юрий.
— Да нет… — махнул рукой Николай, — Просто… Казачка этого проверить все же надо. Мало ли? Хотя его, скорее всего, уже в своем полку в потери списали. А горец? А куда его? У них же ни денег, ни одежды нормальной — выпусти, так они за кусок хлеба еще прирежут кого-нибудь. А там у них и кормежка, и крыша над головой. Все не в зиндане сидеть, не так ли?
— Х-м-м… вроде и так. Но все равно — как-то не по-христиански! Люди хрен знает, сколько времени провели в яме, столько претерпели, а их опять — в кутузку! Как-то… неправильно это.
— Ну так и возьми их под свою ответственность! Будут у тебя собственные нукеры! — засмеялся Рузанов.
— М-да? Нукеры, говоришь? Интересная мысль, между прочим. А не набрать ли мне собственную банду, сабель этак в сто или двести. Захвачу какое-нибудь шамхальство, стану там самым главным. Буду возлежать на подушках, а мне одалиски танцы живота будут показывать! Представь, Николя, пять… Нет, десять! Десять одалисок, и все как одна — в одних набедренных повязках! Красота же, да? Поехал бы ко мне в гости, одалисок одалистить? Или — одалистничать, как будет правильно?
Снова смех Рузанова:
— Я к тебе, Юра, даже визирем бы нанялся в таком случае! Кстати… о христианстве. Тут опять приходил отец Никифор…
— Снова жаловался, поди?
Рузанов кивнул:
— Говорит, снова офицеры манкируют посещениями церкви! Редко-де бывают, господа офицеры…
— Чего это? Я с весны раз… раза три… кажется, бывал! Даже, помнится, воскресную службу все простоял, заслушавшись! — возмутился Плещеев.
— Да! — снова засмеялся поручик, — Я помню, что сей батюшка жаловался на тебя, что ты на исповеди, каявшись в грехах, рассказывал во всех подробностях — как, каких именно, сколько раз и в какое время ты предпочитаешь. Очень, знаешь ли, батюшка был возмущен. Говорил, что не раскаялся ты, а лишь смаковал подробности блуда своего!
— Вот же… фарисей, а? А тогда мне ничего против не говорил, слушал внимательно! Я бы даже сказал — заинтересованно слушал! Да и не врал же я в тот раз! Все честно… Даже — искренне рассказал. Это же главное, да? Говорить все искренне на исповеди. Ну а что имен и фамилий не назвал — так-то понятно же! Невместно нормальному офицеру упоминать имен своих пассий. Согласен? А то… Он — хоть и священнослужитель, но… А ну как лукавый пересилит, и пойдет сей батюшка к даме, шантажировать знанием, да склонять ее к непотребному?
Снова Рузанов ржал, аки конь:
— Правильно, Юра! К непотребному мы и сами их склонить можем!
— Вот! Ты меня прекрасно понимаешь, да? Да… Ты б чиркнул писульку, чтобы мне на гауптической вахте отдали этих… Моих будущих нукеров. Начнем с малого — формировать свиту шамхала Плещеева!
Рузанов, чиркая на бумажке записку, напомнил с улыбкой:
— Только не забудь: место визиря — за мной. И одалисками поделиться — тоже не забудь! Ты — обещал!
В помещении дежурного офицера по гауптической, блин, вахте, его встретил совсем молоденький прапорщик. Юрий представился, подал дежурному записку Рузанова, и вскорости ему представили двух узников сего замка.
Надо сказать, что прошедшие три недели явно пошли во благо обоим. Потолстеть они не успели, но: оказались сносно помыты — от них уже не воняло, приоделись в пусть и совсем простую, но более-менее приличную одежду.
«Не лохмотья те, что на них были!».
— Ну что, орелики! Как вам русская гауптвахта в сравнении с зинданом? Получше будет? Ну — сам вижу. Хоть физиономии чуть краше стали. Ладно, у меня к вам вопрос: что дальше делать думаете?
Парнишка-горец, судя по всему, ни хрена не понял, и сейчас выжидающе поглядывал на своего соузника: о чем, дескать, глаголет сей «штымп»? Казачок же смотрел немного удивленно и выжидающе:
— Не знаем пока, ваш-бродь! Первым делом-то — выйти отсель, а потом уже… Хотя — воля ваша, а токмо вы правы — гауптвахту эту с зинданом не сравнить. Кормят нормально, одежкой вы обеспечили, в баню даже раз в неделю отводят! Одно плохо — скучно тута, хоть волком вой!
— А там, в зиндане, тебе, стал-быть, было весело? — усмехнулся Плещеев.
— Ну-у-у… что весело — не скажу. Но там думки о другом были: не чем занять себя, а когда тебе горло, как барану перехватят, и башку как кочан капусты отчекрыжат. И по всему выходило, что если бы не вы, то днями бы позже это и произошло. Все к тому шло!
— И с чего ты такой вывод сделал? — заинтересовался Юрий.
— А к нам тот рыжий подходил — полюбопытствовать. Постояли они над ямой, погыргыркали по-своему, даже посмеялись. А я слыхал немного, как другие абреки гутарили, что господин этот — иноземец, и что к ним тайно приехал. А кто ж оставит в живых ненужного пленника, да который еще и ненужное ему видел или слышал? Нет, зарезали бы нас на днях, и дело с концом!
— М-да… А еще что видел или слышал? — цыкнул подпоручик.
— Да что я мог видеть, если в той яме сидел и днями оттуда не вылазил? Только несколько раз заставляли нас с Айдамиром убираться, если уж вовсе вонять невыносимо начинало. Выскребем все из ямы, соломы нам туда старой кинут, и снова неделями там сидим.
Плещеев все раздумывал, слушая казака:
«А на хрена мне это надо? Но вот только… Как-то не по-людски получается — бросить их так. Хоть чем-то помочь в первое время!».
— Ладно. Со мной поедете. Поживете у меня пока… в конюшне. Кормежку обещаю. Одежду справим вам получше. Может — деньжат подкину немного, на первое время. А там… Как решите.
— Ваш-бродь… Разрешите вопрос?
Плещеев кивнул.
— А вам это — зачем? — спросил, прищурившись казак.
Подпоручик хмыкнул:
— А я и сам не знаю. Только, думаю, помочь вам надо, хоть на первых порах. А там… Только учти, и товарищу своему объясни, я здесь за вас расписался. На себя, стал-быть, принял. В общем… Не шалите! Потом, как уйдете… То — дело ваше! Но тоже — не советовал бы!
Так в конюшне поселились двое. По верхним потолочным балкам в ней имелся дощатый настил, на который в зимнее время загружали сено для лошадей. Сейчас по причине лета, сена того был минимум, и только с одной стороны. Вот… какое-никакое, но жилище. Некрас был назначен старшим над этими «хильфвиллигерами». Старик ворчал: «на кой хрен они вообще нужны?», но, видимо, принял объяснение подпоручика: «помощь на первое время». По-христиански стал-быть!
А на следующий день поутру, когда Юрий вышел на утреннюю зарядку, то увидел сидевшего на корточках у ворот конюшни Власа. Увидел, но виду не подал. Проделал комплекс-разминку, поотжимался и поподтягивался на перекладине. Казак продолжал сидеть молча.
— Ты как с шашкой? Не желаешь сабельками помахать? — поинтересовался Плещеев.
Влас резво поднялся, кивнул, соглашаясь. Юрий кинул ему учебную, тупую шашку. Позвенели.
«Ну что сказать? Неплохо. Уровень повыше моего, но — немного. Несколько новых ухваток увидел, надо будет перенять. А так… Как спарринг-партнер — вполне! А может, он еще просто слаб? После такого, что он пережил, восстанавливаться нужно куда как дольше!».
— Айдамир-то с оружием — как? — спросил он казака.
— Не знаю, проверить не довелось, как вы сами понимаете. Говорил, что учили его чему-то, пока у родных жил. Да и потом, пока в аманатах был — тоже звенел железом с молодняком того рода. Потом-то… Как его в зиндан кинули, конечно, возможности уже не было! — ответил Влас.
«А аманаты здесь — несколько другое, чем просто заложник. До поры до времени — это что-то вроде вынужденного гостя. Пока роды не придут к окончательному решению спорного вопроса. Гарантия того, что противоположная сторона не затеет что-то плохое! И живет этот аманат — почти как член рода. Даже может работы выполнять, которые ему под силу и по рангу. Также и заниматься с оружием, совершать разные прогулки, совместно с представителями местных. Потом — может вернуться в свой род, а может — не вернуться. Вот как в случае с этим парнем!».
— Вот и позанимайся с ним. Пока живете здесь, поручения мои будете выполнять, за конями ухаживать. Некрасу всякую помощь оказывать. А как что надумаете — мне скажите! Там и видно будет.
Через несколько дней Некрас докладывал Юрию:
— Гоняет этот Влас мальчонку — не приведи, господь! Как только вы куда уезжаете, там и начинают по двору бесноваться. Как уж не изгаляется казачок этот! Сто потов сгонит, что с себя, что с парнишки. Но тот — ничего так, упрямый! У колодца обмоются, передохнут — и снова-понова! Жрут только после этого в три горла! И еще… О вас расспрашивал, ненароком так. Кто, откуда, да где служите. Да! За конями казак ухаживает добре, видно, что любит коников! Что еще? Переговорил я с ним, с Власом-то. Говорит, некуда им идти. Хочу, говорит, их благородию послужить.
— А ты что, старина, думаешь? — поинтересовался мнением денщика подпоручик.
— Я-то? — гусар вздохнул, — Так бы я еще приглядел за ними. Непрост этот Влас, вот чую — непрост! Но… С другой ежели стороны посмотреть… Стар я уже стал совсем. Ну куда это годно, если вы в поход там, или как там… в рейд, а я дома остаюсь. Не дело — так вот-то! С вами люди должны быть не только подчиненные, но и просто — ваши люди. Денщик там или еще кто. И услужить что, и спину иной раз прикрыть. Конечно, не следовало бы так сразу им полагаться. Но… Еще время есть, можно принять — как бы на время, а потом — либо останутся, либо: вот Бог, а вот — порог!
«А ведь что-то помнится, из русской литературы, что были у помещиков в услужении люди, которых так и называли — казачки. Не потому, что они были казачьего племени, а просто выполняли они другие функции — поручения разные, представителями могли быть, ну и силовая поддержка при нужде. Типа телохранителей или доверенных лиц!».
— М-да… Тогда вот что… Завтра возьмешь денег сколько надо, проедешь с ним и оденешь их как положено. Если они со мной, значит мне их стесняться не след! Чтобы голым задом не светили перед людьми, чтобы видели люди: казачки Плещеева — люди серьезные!
— Так это же… и сбрую им нужно будет подобрать, и оружие. Коней еще! Дорого же станет! — сморщился Некрас.
— Там еще дуван с рейда не раздуванили. Оттуда и возьмем все: коней, оружие, сбрую всю. Когда скажут кабардинцы, что готовы дуванить — со мной поедешь да отберешь все, что нужно. Хотя… Пусть они тоже едут, чтобы все подошло, да по руке было. Как, все ли понял?
Кстати подоспели и казачки-кабардинцы: приехал Ефим, только не с Никиткой, по понятной причине, а с каким-то казаком в годах. Приехавшие известили, что все посчитано, взвешено, обмерено, готово к дележке. Всего, по их словам, старейшинами станицы было оценено: коней разных, но плохих не было, почти семь десятков голов…
«М-да… это мы целый табун, получается, добыли! Ну и впрямь — и там, сразу по месту — больше трех десятков, да после боя, на берегу речки, чуть не шестьдесят голов. И пусть многие разбежались, а сколько-то было покалечено или погибло в рубке, но все равно — много, очень много! По местным счетам, насколько уже знаю, наш рейд считается вполне серьезной операцией, пусть не глобального, корпусного масштаба, но — локальной, и тем не менее, вполне заметной!».
— … Коней в среднем оценивают в сто семьдесят рублей. Говорю же — плохих там не было, либо «черкесы», либо «кабардинцы», что тоже очень неплохо! — продолжил рассказ Ефим.
Плещеев слушал сначала с интересом, потом утомился, и уже запоминать и вникать не стремился. А вот Некрас, сидевший рядом на скамье в беседке, слушал внимательно, да «на ус мотал»!
— Оружие еще — много. Шашки разные, все вполне неплохие, а пара десятков — так вообще — куда с добром! Есть там несколько штук… — Ефим зацокал языком, показывая всю меру восторга теми шашками, — Пистоли и ружья, сбруя разная. Да кроме всего этого, деньгами собрали с убитых на берегу реки…
«Что-то я уже и подустал все это слушать! Бухгалтерия какая-то, а не война, бои, рубка!».
— Может — еще по одной! — прервал Ефима Плещеев, кивая на графин с хорошей водкой, да на тарелки с разной закуской, что накрыл на столе в беседке Некрас.
Казаки переглянулись, кивнули друг другу:
— Можна!
Выпили, смачно закусили разным. И снова:
— В доме том еще… ковры, посуда дорогая… Да деньгами еще пять тысяч триста двадцать рублей…
Юрий отвлекся: в раскрытом окне второго этажа, за легкими занавесками мелькнула смутно фигура Вари.
«Надо бы ее сегодня посетить. Как стемнеет!».
— Таким макаром, получается почти тридцать тысяч рублей. Может, чуток больше, но не меньше — точно! — подвел итог Подшивалов.
«Интересно, как он все это запомнил? Как по писанному шпарит! А второй сидит, внимательно слушает, кивает. Подтверждает, значит!».
— Всего в поход нас уходило, вместе с вами, ваш-бродь, двадцать три человека. Еще три десятка казаков, да хорунжий с ними. Оно бы им и половинной долей обойтись, но за бой у речки — положена полная! — перешел к «делителю» Ефим.
— Ага… — согласился Юрий.
— Еще шестеро солдатиков из крепости, что не забоялись к нам на помощь идти, да поручик с ними…
«А Варька-то — оказывается, ревнивая! Как она мне выговаривала за то посещение дам-с этих. Или она просто меня так проверяла? Х-м-м… А за Пашку что-то — ничего не сказала — интересно как! А ведь Паша пришла, да девчонку принесла. Девчонку я первым делом осмотрел да порадовал мамашу, что — здоровая! Потом саму мамку… к-х-м-м… осмотрел. Нет! Сначала-то и правда — осмотрел, даже подлечил. Но потом признал пусть ограниченно, но годной, и… М-да! Потом мы с Пашей что-то разошлись! Ну а как? Если она сама… м-д-д-а-а… А еще в ухо нашептывает разное, что кровь будоражит! Сын, говорит, ей нужен. И нужен — обязательно. Ну и… потренировались, к обоюдному удовольствию!».
— Итого получается… вам, ваш-бродь, пять долей. Хорунжему — положено тоже пять, но еще и три доли как погибшему. Потом поручику тому, из крепости, тоже пять. Нам с Макаром — по три доли…
«Блин! Утомил уже! А чего это Некрас так губами шевелит? Он что — про себя, в уме считает, что ли? Он же совсем слабо грамотный!».
«Нет, так-то я понимаю, что нужно быть серьезнее, да во все это вникать. Но ведь — лень! Да и уверен я, что никак не обманут, не те люди. Да и времена не те!».
— Получается, с учетом тройной доли погибших, всего — сто шесть долей. Ежели оцененное поделить, выходит по двести восемьдесят рублей на долю!
«Как они все головами-то закачали, зацокали! Нет, ну это и впрямь — очень даже… Почти триста рублей на долю… По нынешним временам — очень пристойная цифра. Даже для дворян, даже — для небедных. А уж для казаков, и — тем более — солдат… Дикие деньги! А мне, выходит, больше тысячи, да? Тысяча четыреста, если быть точным! Х-м-м… стоит такие деньги трех ран? Да, в общем-то — не особо и опасных!».
Бедро у Плещеева почти зажило, только шрам бугрился свежий, отдавал краснотой. Наступать на ногу еще было неприятно, ну и верхом ездить — больновато, честно говоря. На боку, куда этот козел горный кинжалом ткнул — тоже только шкуру порезал. Вот по голове прилетело неплохо! Если бы не папаха…
«Не, не так! Прилетело-то — славно, но удар у черкеса явно не вышел, иначе бы и папаха не спасла, как кочан бы разрубил! Вот только голову пришлось обрить в лазарете. Сейчас волосы уже чуток отросли, щетинятся. Будет у меня скоро — как модная прическа «площадка» в недавнем прошлом реальности!».
— Ох и фартовый же вы, господин подпоручик! — покачал головой второй казак, — С вами, что не поход, так все с зипунами! Ни разу пустыми не приходили.
— Ага… ты это тем вдовам, да сиротам скажи, чьих мужей да отцов мы на арбе привезли! — ощетинился Юрий.
— Ну, ваш-бродь, тут дело такое… воинское! Все под богом ходим, и кому что на роду написано. Так что… Куда хужее было бы, если бы вы их привезли, да с пустыми руками! — парировал казак.
Мысленно махнув рукой на этих хреновых фаталистов, вспомнил подпоручик:
— Эта… Ефим! Мне нужны четыре коня. Верховыми, значит, да на вьюки, или в заводь. Еще пара шашек хороших, но не тех, что из лучших. Кинжалов тоже — пара. Еще — ружья и пистоли. Ружей, стал-быть, два, а пистолей — четыре. Сбруя вся на этих коников.
— Эта вы, ваш-бродь, неужто гайдуками решили обзавестись? — усмехнулся Подшивалов.
— А ты, значит, слыхал уже, что я этих двоих из гауптвахты забрал? Да. Решил попробовать, может, что и выйдет! — согласился Плещеев.
— Дело хорошее! Хорошему атаману воины всегда нужны. Только вот те ли они люди, что вам требуются? — усомнился казак.
— Ну-у-у… может, я бы и предпочел видеть рядом с собой тебя, или Макара, как людей проверенных. Но вы же — служивые, вам нельзя. Да и казак ты станичный, домовитый. Куда тебе в гайдуки?
Подшивалов кивнул:
— То так! Только ежели у вас, ваш-бродь, опять дело какое затеется — вы уж про нас не забывайте. Мы-то — завсегда готовы! Правильно сказал Аникита — фартовый вы, удачливый. А то, что погиблых немало, так у нас же нередко бывает, что и казаки полегли, а родным ни полушки не осталось. Даже шашки батькиной ребятенку не привезти! Я вот что скажу, ваш-бродь… Мы с Аникитой со старшаками погутарим… Все, что вам для этих людей будет нужно, вы и так из хабара возьмете, без ущерба доли. Мы же помним, как вы наших-то выхаживали. А казачки неблагодарными быть не привыкли!
— И еще… — мелькнула мысль у подпоручика, — Палаш тот, что с рыжего этого взяли… Придержи тоже! Слышал же, небось, что Веселовскому недавно полковника присвоили? Во-о-о-т! С начальством дружить надо, в подарок ему, полагаю, пойдет! И еще… Клыч тот, что с турка матерого — тоже придержите. Будет хорошим подарком!
— А кому? — заинтересовались казаки.
— Веселовский говорил, что к осени барона фон Засса назад в командующие ждать стоит. Вот…
— Добре! Если то правда, то Засс командир боевой. Такого доброй саблей в подарок уважить — дюже справно выйдет!
Когда Плещеев провожал казаков у ворот, да договаривался о приезде на следующий день, спросил у Ефима:
— Никитка-то как?
Подшивалов усмехнулся:
— Вашими стараниями, да нашими молитвами. Выздоравливает Никитка. Слаб еще, но уже вставать пробует. За Никитку вам отдельное спасибо. Он же для меня… Как брательник меньшой. Рядом постоянно! Да… Спасибо вам и от меня, и от… Аньки нашей — тоже спасибо!
Юрий удивился:
— А сеструха-то твоя тут при чем?
— Да вот… Оказалось, что причем! Как Никитку-то привезли — как взвыла она, так и до се от лавки его не отходит! Вишь, как бывает-то… То она носом крутила, то задницей перед ним виляла. А довелось понять, что еще бы чуть — и все… Поняла что-то, значит!
— А мамка твоя, что же? Он же казак-то — голутвенник, голытьба натуральная. Ни дома приличного, ни двора, ни скотины какой! — продолжил удивляться Юрий.
— А что мамка? Мамка-то… как всегда: грозится за космы ее домой притащить. А та — ни в какую! Мне, говорит, в бедной хате с Никитой лучше будет, чем во дворце каком! — невесело усмехнулся Ефим.
— Ага… Вона как! Значит… Значит, характер у сеструхи твоей — покрепче твоего-то выходит, а? Если мамка ее перегнуть не может…
Подшивалов кинул на Юрия косой взгляд, скрипнул зубами и пришлепнул ногайкой по голенищу сапога. Прошипел, подавая коня вперед:
— Ниче-о-о… Разберемся!
На следующий день уже целой кавалькадой они отправились в Кабардинку, куда Плещеева позвали «дуван дуванить». Впереди ехал сам Плещеев на Чёрте, справа и чуть позади него — Некрас, на своей кобылке. Власу же с Айдамиром достались их заводные. Оба бывших пленника выглядели уже вполне импозантно: в новых черкесках, папахах они старались держаться независимо и соответствовать Плещееву и денщику.
«Морды бы им еще наесть, и жирка поднакопить, чтобы мослы прикрыть. Но это дело наживное!».
Сам Плещеев также был в горской одежде, в той, что ему подарили в Кабардинке. Некрас же остался верен своей старенькой, но тщательно и аккуратно содержащийся парадной гусарской форме.
Со стороны они выглядели, скорее всего, довольно колоритно: в настоящий момент, после прошедших совсем недавно событий горцев в Пятигорске был минимум. Наверное, не хотели рисковать и нарываться на неприятности со все еще взбудораженной общественностью. Потому трое молодцев в местном одеянии явно привлекали внимание многочисленной публики.
Войска в Пятигорск пока еще вернулись не все, и среди встречающихся пешеходов, конных и публики на всевозможных колясках, преобладали партикулярные платья. Ну и яркие, и пышные одеяния барышень и дам.
С удовольствием Юрий отметил многочисленные женские взгляды, где некоторый испуг был явно смешан со жгучим любопытством. Не удержался и даже пару раз лихо подкрутил ус, встретив взгляды особо привлекательных «экземпляров».
«Ну и чего ты взбесился от известий о неких особах? Да и пусть их! Вон здесь сколько… К-х-х-м-м… Как в том анекдоте: «Да тут работы — непочатый край!».
Но стоило признать, что если разумом Плещеев понимал всю глупость его злости на «проделки» Сонечки и Кати, то вот эмоции, негативные, конечно же, до конца подавить в себе не мог! Как стоило только подумать, что… м-да… Что эти фемины, несмотря на все выданные ему авансы, проводят время определенным образом, но — не с ним! Так, тут же вскипало что-то звериное в глубине души.
«М-да… надо как-то проще относится к этому, проще! Они же мне не жены, не невесты. Даже — не любовницы! Нравятся, да и только. Х-м-м… но ведь и я им нравился — по всему было видно. А вот только… Права поговорка: «С глаз долой — из сердца вон!». Или по-другому: «О, женщины! Коварство — ваше имя!».
С удовлетворением Юрий отметил и парочку взглядов мужских: нет, не ревнивых, но, видимо, — явно опытных, когда мужчины, увидев шикарную «горду» на его боку, оценив кинжал «базалай», становились несколько удивленно-задумчивыми. А один незнакомый офицер даже цокнул языком, покачав головой. На что подпоручик не замедлил самодовольно усмехнуться и двумя пальцами, приложенными к папахе, отдать честь с видом: «Да-да, ты не ошибся! Это именно они и есть!».
С недоумением, а потом и со смехом внутри, Плещеев подумал:
«Вот же ж! А раньше-то у меня склонности к этим «понтам» не было. Вроде бы. Это что же — естество самого Плещеева так выдает? Или общая атмосфера Кавказа подействовала, где «Кавказ без понтов — беспонтовый Кавказ!».
Потом подумал и признал:
«Ну нет… так-то и правда: шашка — прелесть, кинжал — замечательный! Жаль, что женщины в этом ни хрена не понимают! Как в том анекдоте: «Да подожди ты — трахаться! Ты посмотри, какая у меня кобыла зеленая!».
Оставив в голове заметку о необходимости более предметно заняться всеми этими отдыхающими красотками, Юрий постарался настроиться на более серьезный, а может даже деловой лад: подъезжали уже к мосту через Подкумок.
За прошедшее время все погибшие были уже похоронены, и эти печальные мероприятия прошли мимо подпоручика, что было, в общем-то, и к лучшему. Не любил Плещеев всего этого, не мог подавить в себе чувство вины! Вроде разумом и понимаешь, а вот душой… Душой — не приемлешь!
По причине воскресного дня улицы станицы не пустовали. Подпоручика здесь уже знали, а потому многие казаки здоровались вполне доброжелательно, но были и такие, что провожали взглядами Плещеева и сопровождающих не то, что недобрыми, но… Сложными, в общем-то, взглядами провожали.
«А что ты хочешь? Здесь полно родичей тех, кого привезли на подводах. Так что — впору ждать отношений неоднозначных!».
К Плещееву подскочил казачонок, в котором Юрий не без труда узнал племяша Ефима:
— Господин подпоручик! Дядька Ефим велел мне передать, что они вас ждут у станичного правления. Эта там, где церква наша, на площади…
Юрий улыбнулся мальчонке, а потом, перегнувшись, подхватил того подмышки и усадил впереди себя:
— Показывай путь! — пошутил он, сам прекрасно зная и где станичное правление, и где площадь, тем более что «церкву» было видно и из самого Пятигорска.
На площади было еще более людно — воскресная служба закончилась не сказать, чтобы давно, и люди все еще кучковались здесь. Тем более что впереди намечалось действо, которое никогда ранее в станице не проводилось. И вновь к этому был причастен Плещеев!
Именно он, выяснив, как проводят казачки сбыт хабара, посоветовал несколько изменить сложившийся порядок.
— Да кто как выкупает трофей! — пожал тогда плечами Ефим, объясняя — Что-то по своим расходится, а частью отдыхающая публика скупает. Им это за сувенир идет! Купчишки тоже это дело любят! Но они уже непосредственно у казаков часть зипунов выкупают. Часть станичное правление под себя берет, ежели кому из казаков помощь нужно оказать. У нас казаки хоть и не бедствуют, но голутвенных все же хватает. Это — в счет станичного сбора проходит…
С некоторым удивлением тогда Плещеев узнал, что определенную часть трофеев, или денег от продажи таковых, казаки вносят в станичную кассу. Это касается всех, кроме погибших, да на раненых еще приходится скидка — на излечение.
Нелюбин тогда же добавил, что и у них, в охотничьей команде также заведено: часть трофеев уходит в казну команды. И как бы не побольше, чем у казаков: до половины доходит часть, сдаваемая на «общак»! Плещеев еще с удовлетворением отметил тогда, что с него никто такой «налог» не требует!
Вот Юрий и посоветовал: отделить станичную часть; выдать то, что положено родным погибших; позволить казакам взять, что приглянется им самим, а остальное… Остальное — пустить на своего рода аукцион!
— Глядишь, и побольше получится выручить! — объяснил казакам подпоручик.
Те посовещались, посоветовались с кем надо и решили попробовать: в этот раз разного вида и рода трофеев было куда больше обычного. Даже какого-то мелкого клерка из городской управы наняли: вроде бы тот что-то в этом соображал и даже где-то в подобном участвовал.
Надо отдать должное: правление местное, сообразив, что действо такое народу — внове, организовало своего рода ярмарку, дав станичникам чуток заработать. По периметру площади были размещены столы и лавки, даже какие-то балаганы, сколоченные из досок, присутствовали. Торговали в основном продуктами, а также какими-то изделиями. Плещеев, проезжая, видел и скобянку, и седла, и упряжь всякую, какие-то платки и одежду, что-то еще… Особо не присматривался. Вкусно пахло едой: пирогами и хлебом, квасом, пивом и чем-то мясным, отчего сразу же воспряло слюноотделение.
Повстречав Подшивалова, Юрий ссадил с седла казачонка, спрыгнул сам и поручковался с урядником, повел рукой:
— Я посмотрю, у вас тут чуть ли не гулянье наметилось!
Ефим хмыкнул, повел взглядом по площади, подкрутил ус и возразил:
— Ну, гулянье не гулянье… То — невместно было бы, сороковины-то еще не прошли, нехорошо. Но раз уж позвали людей к себе на этот… аукцион, то надо же их и накормить-напоить. Да тут же не только наши, тут и прочие попросились поторговать. Купчишки-то — народ ушлый! Занесли какую-то плату в правление, да поставили свои лавки-балаганы вкруг на площади. И ведь не прогадали, шельмы! Вон сколько народу понаперлось, даже те, кто и вовсе ничего покупать не будет. Этим-то, отдыхающим, да лечащимся на водах, им же все в диковинку, все интересно. Вот они, стал-быть и приперлись сюда всем гамузом!
«Да, тут больше не казаков или купцов, а всякого рода гражданского люда, прохлаждающейся публики!».
Наконец, Плещеев вспомнил и о деле:
— Как просил — для моих людей оставили ли что?
Подшивалов укоризненно протянул:
— Ваш-бродь! Ну как же?! Уговор — дороже денег. Конечно, все в порядке! С чего начнем?
— Начнем? — Юрий задумчиво оглядел площадь, — А начнем, пожалуй, с того, что я со старшиной вашей поздороваюсь. Не выказать уважение — неправильно будет!
Ефим удовлетворенно кивнул:
— Проходьте тогда в ограду правления!
За каменным забором вполовину роста, возле крыльца и по двору немаленького и добротного дома, кучковались казаки, все, как правило, старших возрастов. Плещеев, зайдя в калитку, вдруг встал, чуть задумавшись, стянул с себя папаху и обращаясь ко всем присутствующим, негромко сказал:
— Господа казаки! Я, подпоручик Юрий Плещеев, прошу вас простить меня, что в походе прошлом не уберег сынов и братовьев ваших от смерти. Видит бог…
Он повернулся лицом к храму и широко перекрестился…
— Видит бог, не желал я никому беды и командовал в походе том как мог. Виной же моей — недостаток должного опыта, да и судьба, не иначе! Простите, если сможете, православные!
Он снова перекрестился и поклонился глубоко, прометя папахой по утоптанной земле двора. Краем глаза с удовлетворением отметил, что поступок его казакам пришелся по душе, зашушукались вокруг, закивали головами. А к подпоручику подошли несколько стариков, среди которых он узнал лишь старика-казначея:
— Будя, ваш-бродь! Спасибо на добром слове, абы вины в том вашей мы не видим. Воинская стезя, да удача, да воля божья глаголют — кому жить, а кому помирать! — густым басом негромко произнес один из подошедших.
Подпоручику пришлось обняться и троекратно расцеловаться со стариками.
«А куда деваться — обычай!».
Меж тем казначей начал объяснять:
— Коников, ваше благородие, выберете сами — на выгоне они пока. Вот как выберете, так пастушата сюда их погонят. Здесь уж народу их покажем да поспрошаем — кто да за сколько кажного куплять будет! Потом, после коников, сюда ж вернетесь: там, в правлении, оружье выберете, да сброю разную. Потом, опять же, других любопытствующих пустим посмотреть, да руками пощупать, чтобы, значит, не говорили, что кота в мешке продаем!
Вместе с Подшиваловым, Плещеев с сопровождающими проехал на край станицы. Здесь был немалый выпас, на котором паслось изрядно четвероногого транспорта. Влас ловко спрыгнул с лошади и отмахнувшись от каких-то советов Айдамира, направился к лошадям. Парнишка, чуть погодя, побежал следом.
Внимательно глядя, как пластун осматривает коней, Подшивалов, хмыкнув, признал:
— А ничё так, видно, разбирается казачок в лошадях-то. Вроде из пластунов, а гляди-ка…
— Он говорил, что из голытьбы, но с детства коней пас. Сначала подпаском, а потом и пастухом. Так что — да, разбирается! — объяснил Некрас.
С любопытством Юрий наблюдал за действиями Власа. Что-то ему было понятно, что-то — не совсем. Потом задумался:
«А ведь я и сам изменился в своем отношении к этим животным. Раньше-то был более равнодушен. Что там — несколько раз съездил с Юлькой на конные прогулки и все. А за это время… Как-то, волей-неволей, стал относиться к коням более… Как к постоянным спутникам, наверное! И ведь если знать, то и характеры у них, у всех — разные. И тот же Чёрт — как мне помог тогда, в схватке?!».
Плещеев машинально погладил жеребца по гладкой, лоснящейся шее. Тот, видя перед собой столько кобыл, а еще, вдобавок, жеребцов, вел себя неспокойно: всхрапывал, иногда негромко ржал, как бы привлекая к себе внимание.
После довольно долго продолжавшегося отбора, Влас с горцем, отвели в сторону четверых коней: двух гнедых жеребцов и пару чалых кобылок.
— Некрас! А у нас места-то в конюшне — хватит ли? — вдруг вспомнил подпоручик.
— Хватит. Мы там еще ясли приготовили, коляску в сарай переставили! — успокоил денщик.
По пути назад Ефим объяснил:
— Как вы и говорили, ваш-бродь, семерых самых хороших коняшек мы придержали: в станице на племя оставим. Опять же, шашки из самых наилучших мы тоже отложили: их продать можно будет подороже. Они такие — все больше изукрашенные, люди на них больше смотрят. Есть и очень хорошие, но не такие баские, вот из них ваши хлопцы и выберут. Пистоли и ружья — те, что побогаче украшены — тоже на продажу. Но вам хорошие отложили — я их сам выбирал.
Обычная шашка — горская ли, казачья ли — как знал подпоручик, стоит от пяти до двадцати пяти рублей. За двадцать пять если, то это уже очень хорошая. Дороже только те, что сочетают в себе и качество стали и отделки, и богатый уклад.
«Но в работе, то есть — в бою, это уже лишнее! Только взоры привлекать, да «понты колотить»!».
А пистолеты и ружья — почти все очень хорошей выделки железа.
«Если только за давностью лет не «ушатаны» напрочь!».
Опять же — серебряная, а бывает, что и золотая насечка. Но это опять же — лишнее!
«Да все эти отчеканенные или выгравированные изречения из Корана или сунн — к чему они? Нет, так-то горцы это дело очень уважают, но похоже это больше на некие амулеты или заговоры. Интересно — а как ислам относится к амулетам и заговорам? Это же вроде бы из язычества?!».
Когда они подъехали к правлению, народу на площади, казалось бы, стало еще больше. Во множестве появились и разного рода коляски благородной публики.
«Любопытствуют? Ну-ну!».
Оставив коней у коновязи под присмотром Некраса, с Власом и Айдамиром, они прошли в «сельсовет». Подшивалов указал на вход в немаленькую комнату, где вдоль стен стояли столы, на которых было разложено всякое: и оружие, и снаряжение, седла и прочая сбруя. Поглядывая краем глаза за подопечными, Юрий спросил у Ефима:
— А где тот палаш, что Веселовскому дарить будем? И сабля та, что тоже в подарки оставили?
— Мы их сюда не выносили. Пройдемте, я покажу…
«М-да… Палаш этот — шикарен! Размерами больше на легкий меч походит: клинок чуть не с метр длиной и шириной как бы не в три пальца. Вес… Примерно килограмма полтора, как мне кажется! Два дола от рукояти до середины клинка. Сталь светло-серая, характерного для булата или дамаска рисунка не имеет, но прямо видно, что хороша! Хотя я и не металлург и не кузнец вовсе, но… Эфес очень интересный — полукорзинчатый, руку полностью не закрывает, но по переднему краю защиты хватает. И на рукояти насечка… Серебряная вроде бы. Хорош палаш! Ох, и хорош! Себе бы его… Да, впрочем, это просто жадность! Куда бы я его дел? На ковер повесил? Ну-у… только что. Уверен — Веселовский будет доволен! А вот и килыч, которым турок Никитку так «распахал». Тоже — очень даже! Хоть я и не любитель всей это восточной экзотики, но стоит признать — брутальная штука! Вот здесь что-то арабской вязью по клинку — есть. Рукоять с характерным дисковидным навершием отделана серебром. Даже парочка камней по обеим сторонам не из самых малых… С ноготь большого пальца! Один камень — черный, как уголь, а второй — темно-синий. А что это за камни — хрен бы их знал!».
Когда Плещеев закончил «облизывать» подарочные клинки, и они вернулись с Ефимом в первую комнату, Влас и парнишка-горец уже закончили отбор, и сейчас вовсю приводили себя в надлежащий вид — развешивали шашки и кинжалы на поясах. Шашки и кинжалы они выбрали добротные — не хуже тех, с которыми и сам Плещеев в рейды ходил. Пистолеты обычные, как сейчас большинство здесь, на Кавказе: довольно длинные, с капсюльными замками. Похожие были и ружья.
«Вот эти длинные и узкие горские приклады — это нечто! Неужели им с такими удобно?».
Прихватив все остальное оружие, вышли из правления.
— А что это, казачки, вы что же — уже принялись распродавать трофеи? Мы же вроде бы уговаривались первыми быть? — раздались со стороны недовольные голоса.
Повернувшись, Юрий увидел в ограде группу офицеров.
«Х-м-м… незнакомые. Чужие какие-то? Из отдыхающей братии? Два «штабса» и поручик. А морды-то, морды какие! Типа — мы тут сильно бла-а-а-родные, а вы — все остальные — просто грязь!».
Вдруг почувствовал Плещеев, как сами по себе губы его расплываются в саркастической улыбке:
«Это же уланы! Ба! И судя по форме — Санкт-Петербургский уланский полк!».
В воинской среде империи всегда бытовало некое… Пусть будет — соперничество! Между родами войск. Ну как может кавалерист относиться к пехоте? Ну — вот то-то же! Сколько ходило пословиц и поговорок на эту тему! «Умный — в артиллерию, щеголь — в кавалерию, пьяница — во флоте, а дурак — в пехоте!».
Но ведь и среди коллег по военному промыслу насмешек было тоже — мама, не горюй! «Хочешь быть красивым — поступай в гусары!». Ну а как же? Именно! Это же — элементарно, Ватсон! Но вот у уланов было свое мнение по этому поводу. Поэтому… А Плещеев, еще учась в Школе юнкеров, не раз "закусывался" с другими «кентаврами»: взять что кирасиров, что драгун, что… Вот — улан!
Нет, всех объединяло нечто общее. Все линейные армейские полки, даже разного рода войск, все как один, стояли на общей мысли: «Гвардейцы — фанфароны и павлины!». И плевать — какого полка и какого рода войск этот гипотетический «гвардеонец»! Но если встречались в мирное время, пусть и коллеги, но разных полков… Пусть не мушкетеры и гвардейцы кардинала, но… Примерно, как те же коты, но только вон те коты — они с другой улицы! А, значит, и хвост у них — тьфу, и усы не усы, и когти — одно название, что когти!
Вот и вспомнилось подпоручику прежнее, чуть забытое здесь, на Кавказе.
«Нет, ну дурацкие же у них шапки! Уланки эти… Кто их вообще придумал? Поляки? А что — пшеки могут что-то путное придумать? Да и мундиры эти, с «алой грудкой» — не то снегири, ни то — малиновки! Х-х-а-ха-ха!».
Его ухмылка не осталась не замеченной офицерами:
— А что это вы, милейший, так ухмыляетесь? — раздался несколько удивленный возглас.
— Да это же — дикарь, господа. Он, наверное, и по-русски не говорит толком-то! — вторил другой.
Надо было отвечать!
— Я, господа, удивлен и обеспокоен: а где вы потеряли свои… эти… как их там? Палки-ковырялки? Неужто пропили? Или — горцы отобрали, очаги топить?
«Долгое время основных оружием улан были пики, как писал поэт: «с пестрыми значками»!».
— Эк-х-м-м… Извольте представиться! — чуть задрав нос, предложил один «штабс».
— Пардон, господа! — Юрий перешел на французский — Подпоручик Александрийского гусарского полка Плещеев Юрий Александрович, к вашим услугам!
Другой «штабс» усмехнулся:
— А где же, подпоручик, ваш кивер? Где ментик и доломан? Почем мы знаем, что вы действительно подпоручик, а не местный абрек?
— Представьте, господа — мундир мой гусарский порвался о местные кусты и камни. А здесь, знаете ли, негде построить новый приличный. Хотя… Скорее всего, уланский — местные портные еще и могут скроить. Но вот гусарский — никак не возможно! Приходится носить горскую одежду. Кстати, она куда удобнее в местных условиях, а еще… Этот наряд мне презентовали местные кабардинские казаки. Уважили, так сказать…
— Х-м-м… И за какие заслуги, если не секрет? — сморщил гримасу «штабс».
— Извините… А вы не тот ли Плещеев, который… Ну, помните, господа: Васильчиков, Шаховской и Плещеев — юнкера Школы? — вмешался поручик.
Юрий был вынужден замолчать. Ситуацию разрядил появившийся здесь подполковник-улан:
— Добрый день! О чем беседа, господа?
«Как там Арамис говорил — разошлись во мнениях о трактате блаженного Августина?».
Пришлось представляться вновь. «Подпол», не будучи уязвлен словами Юрия, первым обратил внимание:
— Подпоручик! Не подскажете ли… Вот ваша шашка не та ли… Разрешите взглянуть?
Плещеев продемонстрировал — а что делать? На хрен ведь не пошлешь!
— И откуда же она у вас, подпоручик? А кинжал ваш — не «базалай» ли? — посыпались вопросы.
— Трофеи, господа. Трофеи! — с улыбкой пожал плечами подпоручик.
— Х-м-м… Вы так говорите, Юрий Александрович, что складывается впечатление: тут такие шашки у каждого второго горца! — усомнились офицеры.
— Нет, конечно! Но мне, господа, повезло.
Первый «штабс», тот, что с особенно наглой мордой, спросил:
— А не желаете ли продать свою шашку?
«Х-м-м… вот наглец! И морда его, с рыжинкой, мне что-то вообще не по нраву!».
Подпоручик развел руками:
— Сие невозможно, господа. Сами понимаете — денег она стоит немалых. Но даже не в этом дело! Просто таких шашек — очень мало. Вот просто — крайне мало! А она мне… как бы это сказать… Дорога!
Продолжение диалога прервало появление новых лиц. И было это для Плещеева — весьма неожиданно и очень неприятно!
— Господа! И почему это вы нас бросили на площади? Как такое возможно? И зачем вам все это? Поедемте лучше на пикник, как и собирались! — послышались нежные женские голоса, и некоторые из них были весьма знакомы!
«М-да… Вот вас мне только здесь и не хватало, для большего душевного спокойствия и крепких нервов! Весь «цветник» в сборе, млять!».
Да, новыми действующими лицами были именно: Екатерина Васильевна с Софьей Павловной и Агнесса Павловна с какой-то молодой дамой.
«Значит… Эти… тьфу ты! Женщины с пониженной социальной ответственностью именно с этими вот… трампам-там? М-да… И спрашивается — на кого променяли такого бравого, смелого, талантливого — меня? На вот этих вот… улан? Они упали в моих глазах еще больше!».
К некоторому удовлетворению Плещеева, Катенька и Соня казались тоже смущены. «Подпол», ничего не поняв, подхватил Катеньку под локоток и промурлыкал:
— Мон ами… Ну вам же совсем неинтересно все это оружие, не так ли? Вот мы и хотели полюбопытствовать, полагая, что вы пока прогуляетесь по площади…
Екатерина, скорее, чтобы побыстрей покинуть общество подпоручика, возразила:
— Ну почему же? Может, нам тоже будет любопытно посмотреть, чем интересуются сейчас мужчины.
Подполковник, продолжая что-то мурлыкать почти на ушко мерзавке…
«Спокойно, Юра, спокойно! Ну их… Нет! Но все же! Хотя… Вот же ж… А-а-а, пусть! Но все равно — поставить бы ее раком к дереву и — ага! Без смазки и прелюдий!».
…увлек красавицу внутрь правления. Следом за ними подались и прочие… персонажи. Скрипя зубами, подпоручик увидел, что Софью, мать ее, Павловну! Ведет под локоток именно этот… с наглой и противной рыжей мордой!
«Шени дэда могитхан! — как говорят грузины! Вот же ж… Ладно! Придет весна и покажет — кто и где нагадил! А эту наглую рыжую гнусную уланскую морду! Ух, как бы я… Спокойно, Ипполит, спокойно!».
Компания к явному облегчению Юрия, втянулась в здание. А вот Агнесса… к-х-м… Павловна, притормозила возле подпоручика, заставив тем самым остановиться и четвертую молодую даму, следующую за полковницей. Кащеева с улыбкой объяснила своим спутникам-уланам, что с Плещеевым они знакомы давно, и она намерена несколько поболтать с ним.
— Мне совсем не интересны все эти железки, которые вы намерены тщательно осмотреть. Так что… Мы постоим здесь, подождем, пока вы не освободитесь!
Дождавшись, пока уланы, покосившись недовольно на гусара, удалятся, подполковница, мило улыбаясь, представила Плещеева подруге:
— Машенька! А вот это — тот самый загадочный гусар, про которого я тебе рассказывала! — начала она, — Но мне необходимо с ним поговорить тет-а-тет. Дорогая! Ты пока пройди, составь компанию Кате и Соне.
Потом взяла подпоручика под руку и шепнула:
— Предлагаю прогуляться, Юрий Александрович! На площади, как я видела, продают лимонад, а сейчас уже изрядно припекает. Угостите даму прохладительным напитком.
С удовлетворением Плещеев увидел, как Влас, пихнув зазевавшегося Айдамира в бок, кивнул и проследовал за ними в нескольких метрах.
«Сопровождают. И, что интересно, казачок-то — инициативный и мух ртом не ловит! Посмотрим-посмотрим, какой из него гайдук выйдет!».
Прогулялись. Влас, заработав еще один плюсик в карму, согнал с деревянной лавки двух каких-то приказчиков, и даже сунул кулак под нос одному из них, начавшему что-то бурчать.
— Присядем, Агнесса Павловна? — учтиво предложил Плещеев, а потом, сунув Власу серебряный рубль, заказал:
— Даме лимонадной воды, а мне квасу принеси! Себе и парню тоже возьми.
Чуть освежившись, Юрий ожидал начала беседы. Но Агнесса, хитровато поглядывая на него, помалкивала. Но все-таки долго держать паузу не смогла:
— А вы, Юрий Александрович, оказывается, тот еще… Отелло!
Построив удивленную мину, подпоручик выразил недоумение:
— Не понимаю, о чем вы…
— Да ладно вам… Не понимает он! — чуть фыркнула Кащеева, — Вы, господин гусар, выходит — ревнивы, не так ли?
— С чего вы взяли, не понимаю…
— Юрий… Можно я буду называть вас так?
В ответ получила пожимание плечами:
— Как вам будет угодно!
— Вот и славно! Юрий, давайте уже говорить откровенно — вы ревнуете Катю? Или Соню… А, возможно, и обеих сразу! — это развеселило Агнессу, и она негромко рассмеялась, — Не отрицайте! Я же видела, с какой миной вы встретили их. Да и… Пятигорск — большая деревня, и вам наверняка уже рассказали… Х-м-м… Вот вы и стояли, как грозовая туча.
— Не буду лукавить, Агнесса… Мне можно вас так называть? — уставился он на собеседницу, и, дождавшись согласия, продолжил:
— Мне были интересны и та и другая. Признаюсь, я… Не то, что строил планы, но… На что-то рассчитывал. А тут — такой афронт!
Агнесса снова развеселилась и махнула изящной ручкой, затянутой в белую перчатку:
— Зря вы так, Юрий. Это все мимолетное увлечение и не более того! Заскучали дамы, а вы умчались в неведомую даль. Так что… Вы сами и виновны в этом положении!
«Вот как?! Ну… В общем, как всегда! Виноват всегда мужчина, даже если он и не подозревает — в чем именно!».
— Не буду спорить. И что же, прикажете ждать, пока… А что, собственно, — пока? — Юрий развернулся к собеседнице и чуть наклонился к ней.
— Гусар! — притворно возмутилась она, правда, весьма негромко, — Держите себя в руках и… На расстоянии от дамы — мы все же на публике! Не давайте поводов скомпрометировать меня!
— Сдается мне, что сама дама этого не очень-то и боится! — пробормотал Юрий.
Агнесса рассмеялась, и снова понизив голос:
— Вы правы! Но все-таки… Знаете, подпоручик, вы мне интересны, а посему… Спрашивайте! Я не смогу устоять и отвечу на все ваши вопросы. Я ведь вижу, что у вас они имеются…
— Да, в общем-то, не особо и интересно… — начал Плещеев, но дама легонько шлепнула его по руке веером:
— Юрий! Не лукавьте, вам это не идет. Да и не получается у вас этого! — женщина была весела, и то и дело улыбалась.
— Хорошо… Если откровенно, то… Ну как — уронил уже на спинку Катеньку господин подполковник? — сам того не ожидая, ляпнул Плещеев.
Агнесса удивленно подняла брови, потом явно притворно возмутилась:
— Ну что за выражения, господин гусар? Уронить на спинку… Впрочем — забавно! — и снова улыбнулась, — Надо запомнить! Будь на моем месте другая, вы бы получили порцию искреннего возмущения такой пошлостью, но… За годы в браке с военным я чего только не наслушалась! Потому — прощаю. Что же касательно вашего вопроса… То… Нет. Очень сомневаюсь, что у улана что-то вышло!
— Почему же? — искренне удивился Плещеев.
— Х-м-м… Тут нужно знать нашу Катеньку, — Кащеева чуть прищурившись, посмотрела в сторону правления, но спутники ее пока не появлялись.
— Что вы хотите сказать, Агнесса?
— Катюша наша… Я и сама не очень-то понимаю. Но она — либо попросту трусовата, либо моральна — сверх меры. Пофлиртовать, дарить улыбки, подать надежду…
— А зачем это все? — не понял Юрий.
Кащеева пожала плечами:
— На нервах играет, на чувствах. На своих собственных, прежде всего. Предвкушает, представляет, как оно могло бы быть. Да мало ли! И… И — ничего более.
— Это какой-то онанизм, получается? — пробормотал гусар.
— Как вы сказали? — переспросила дама.
— Ну-у-у… Что-то сродни мастурбации, если вы понимаете. Довести себя… Самой.
Плещеев подразумевал эмоции и душевные волнения, но подполковница, видимо, поняла по-своему — засмеялась, и, прикрывшись веером, шепнула:
— Не исключено…
Плещеев достал трубку, кисет и спросил разрешения у дамы:
— Вы позволите? — потом, затянувшись ароматным дымком турецкого табака, — А Соня, значит — того!
— Х-м-м… Вот умеете же вы, Юрий, в простые слова вкладывать такой похабный смысл! — опять неискренне возмутилась собеседница, — Но… Тут вы правы. Соня — она вообще более решительна, что ли… Если уж что — так… Или — легкомысленна? Тут точно сказать не могу.
— М-да-с… Ну что же? Не клюет здесь, пойдем рыбачить в другое место! — кивнул сам себе подпоручик, — Ну а вы что же… Покинули компанию ради разговора со мной? Или же…
— Ах, оставьте, Юрий! — отмахнулась Агнесса, — Если уж мы так откровенны, как договорились, то… Да, я тоже решила немного пошалить. С этими офицерами. С одним из… Но… Такие поручики, как этот…
Дама кивнула в сторону «сельсовета»:
— Для меня это уже давно прочитанная книга. Пара встреч и все — мне больше не интересно. Он такой же, как и множество других…
— А я что — не такой, что ли? — усомнился Плещеев.
— Ну-у-у… Юрий… Вы забываете, что вы именно не такой! Вы можете мне помочь со здоровьем… А уже это одно вполне себе повод… Мы же — откровенно, да? Так вот — это уже повод переспать с вами и не раз. Кроме того, мне интересен тот амулетик, не скрою. Да и просто… Вы мне интересны! Не буду загадывать, мне неизвестно — надолго ли, но пока — да, интересны!
— Ага… — подпоручик преисполнился наглости и вполне откровенно осмотрел даму.
«Хотя… в здешних платьях — хрен поймешь, что у нее за фигура! На лицо-то… М-да!».
— Только, Агнесса… Хочу предупредить, что я очень требователен в этом самом!
Женщина снова засмеялась:
— А вы, подпоручик, весьма самоуверенны! Как бы вам не быть шокированным моими запросами! Ладно, посмотрим… Так — когда?
— Когда? Да хоть завтра! — пожал плечами Юрий, — Когда и как вам будет удобно. Дважды в неделю, просто чаще можно навредить! Я сейчас про лечение.
— Дважды в неделю, — задумчиво протянула женщина, — Х-м-м… Так на свидания меня еще не приглашали. Как кобылу на случку! Деловито, цинично, откровенно.
— Вообще-то, мы сейчас о лечении. А то — другое… Пусть будет — как побочное явление.
Подпоручик хотел добавить: «Если вы сами пожелаете!», но чуть подумав, решил, что это будет обидно для дамы — такое нескрываемое равнодушие к ней.
Агнесса снова развеселилась:
— Вы называете это — побочным явлением? Да уж… Это настолько откровенно, что даже — забавно! Где? У вас? Возможно, у меня, но это несколько неудобно…
— Все-таки боитесь компрометации? — хмыкнул Плещеев.
— Милый мой! — Агнесса ненавязчиво положила свою руку поверх его, — Я давно уже ничего не боюсь, мне тридцать пять, и я более семнадцати лет замужем. С мужем мы давно уже не горим романтическими чувствами друг к другу. Да и изначально — не горели, честно сказать. Он был простым артиллерийским штабс-капитаном, без какого бы ни было состояния. И в тридцать лет строить карьеру — тоже несколько запоздало. А за меня давали неплохое приданое, в том числе недурное именьице близь балтийского побережья. Вот — как-то так! И то, что мой благоверный все-таки пошел вверх по служебной лестнице — тоже моя заслуга. В том числе и путем адюльтера. Видите, я вполне откровенна с вами…
«Да уж, откровенна, это — точно! Зря я думал, что она глупа и вздорна. Хитра, непроста, цинична. А вот то, что ей тридцать пять — удивлен. Все-таки, хоть и не красавица, но выглядит моложе. Парадокс, однако!».
В этот момент из станичного правления показалась компания офицеров и дам. Агнесса встала и подала Юрию руку:
— Проводите меня, Юрий Александрович!
Пока, не торопясь, шли к коляскам, где рассаживались уланы с дамами, Агнесса покосилась на подпоручика, и мимолетно улыбнувшись, шепнула:
— Ничего не буду обещать по поводу Катеньки, но Софью вы вполне сможете… Как вы сказали — уронить на спинку. Чуть позже! Она покладиста и более решительна, чем ее подруга. А может… А чем вам не по нраву Маша? Молода, симпатична, желает развлечений.
— А кто она? — больше для поддержания разговора, чем с интересом, спросил Юрий.
— Она? Жена племянника моего супруга, невестка — так получается. Ее муж служит в штабе Корпуса по интендантству. Напыщенный индюк! Несмотря на то, что совсем молод, тучен и ленив. Да и глуповат, к тому же. Никакого сравнения с вами, к примеру!
Плещеев опешил, когда почувствовал, что женская ручка, проникнув под полу черкески, довольно больно ущипнула его за задницу.
«Однако!».
— А с Машей у вас хорошие отношения, я так понял? — сказал он, чтобы что-то сказать.
— Да! — засмеялась Кащеева, — Я учу ее жизни. Передаю опыт, так сказать!
«М-да уж… ты-то — научишь! А, впрочем… чего я отказываюсь? Отказ в таком деле… Нет худшего врага, чем отвергнутая женщина!».
— Давайте пока не будем загадывать, Агнесса. Вот пообщаемся с вами… Может быть, потом…
— Именно так! Пропускать кого-то вперед в очереди к вам…
— А что, и очередь уже есть? — поразился Юрий.
— Х-м-м… Сами подумайте — есть я, есть Соня, есть Маша. А хотите… Хотите — я шепну парочке своих знакомых и очередь довольно быстро станет куда длиннее?
— Нет уж, увольте! Мне и без этого занятий и проблем пока хватает! — энергично помотал головой подпоручик.
— Ну… Как хотите! Но если что — имейте в виду: у меня много знакомых дам, которые скучают, да и будут не прочь поправить здоровье! — засмеялась Агнесса.
— Только после вас, Агнесса Павловна! — чуть поклонился Плещеев.
— А вот это — непременное условие! Только после меня, вы правы! — с улыбкой согласилась женщина, — Так значит — у вас, не так ли? А по времени — можете сказать поточнее?
— Точно не до обеда: с утра я обычно занят. После обеда? Возможно — ближе к вечеру? — раздумывал подпоручик.
— Тогда — завтра, ближе к вечеру! — кивнула Агнесса и снова улыбнулась, — А если процесс затянется, не выгоните же вы даму в ночь? Приютите?
— Конечно! Какие могут быть сомнения? — Плещеев уже видел несомненный, пусть и тщательно скрываемый интерес из колясок с компанией, и позволил себе сделать довольный вид — как у кота, слопавшего миску сметаны.
«А что? Не только мне ревновать!».
Поутру, сделав обязательный уже комплекс упражнений, немного позвенев шашками с Власом, Плещеев, сидя в беседке, лениво наблюдал, как казак гоняет парнишку-горца. Лениво — потому, что вчера господин подпоручик, явно перенервничав от встреч и бесед, согласился на приглашение Ефима и все же пообедал в доме Подшиваловых. «Пообедал» — мягко сказано. Поднабрался он изрядно, чего уж там! И сейчас не то чтобы похмелье, но некая тяжесть в голове и в теле ощущались. Скажем так: лениво было подпоручику напрягаться, и он довольно легко нашел себе объяснение — еще не в полной мере выздоровел от ран.
«А что? И нога еще не совсем в норме: бывает, что постреливает болью, если неловко перенести на нее вес тела; и бок порой тянет, и всяческие наклоны и повороты даются через пусть небольшую, но тоже — боль. Голова тоже… Хотя нет! Голова, кстати, ни хрена не болит. Только шрам периодически чешется, зараза! А были бы мозги — было бы сотрясение! В общем… «я вообче на бюллетне!».
И было хорошо и покойно сидеть, потягивать красный «сухарик», заедая его пряной и острой бастурмой.
«Интересный тип — Влас. Роста совсем небольшого, почти на голову ниже меня. Метр шестьдесят пять, примерно. Но плечи широкие, и когда мясо после гостевания в горских зинданах нарастет — вообще крепышом будет! Похоже, что белобрысый: растущая на голове и морде щетина дают это понять. После плена-то его наголо выбрили, дабы изничтожить всю живность, обильно плодящуюся в зарослях и колтунах.
А вообще, фигура у казака не очень-то правильная: тулово длинное, и, скорее всего, раньше было весьма крепким, а вот ноги — подкачали: коротковаты и явно кривые. Но это не мешало Власу быть эдаким живчиком: движется быстро, ловко и как-то рвано, непредсказуемо. Видно, боец и ранее был не из последних!».
Вот и сейчас пластун резво скакал вокруг паренька, менял руки, менял хваты, ловко перебрасывая шашку, а умелые обводы, сбивы и прочие ухищрения повторялись одно за другим. Влас весело и зло похохатывал над неудачами соперника.
С Айдамиром они общались на жуткой смеси нескольких языков, где русский перемежался с черкесским, а турецкие слова и выражения мешались с чеченскими и еще какими-то — уж вовсе не понятными. Плещеев не понимал ничего, за исключением отдельных слов.
«Думаю, что и другие, в том числе и горцы — тоже ни хрена не поймут! Наверное, эти двое выдумали какой-то свой язык для общения, пока сидели в одном зиндане!».
Айдамир же был полной противоположностью Власу. Высокий, на полголовы выше казака, и обещающий вырасти еще; тонкий, хотя плечи довольно широкие; смуглый, как араб, с иссиня-черной щетиной. И здоровенный уже сейчас нос крючком, чисто клюв орлиный — в противовес курносому Власу.
Но надо отдать парнишке должное: все неудачи в схватке с опытным противником вызывали лишь рассерженное шипение, да непонятную ругань вполголоса. Стиснув зубы, бывший аманат раз за разом наскакивал на оппонента, не обращая внимания на многочисленные болезненные удары, толчки и тычки.
Учебный бой закончился борцовским поединком: отбросив клинки в стороны, противники схватились за пояса, одежду, руки-ноги. Повозились так, попыхтели, но… И здесь схватка завершилась победой казака. Похохатывая, Влас резво вскочил с земли и подначил Айдамира:
— Весу в тебе пока нету, чтобы мне хлопот доставить! Мелковат, тонковат, жидковат ты супротив меня, мелочь копченая!
Потом они оба дружно фыркали у умывальника, толкаясь и смеясь.
«А ведь я и сам — только три из пяти схваток у Власа беру. Надо «тщательнее» заниматься, «тщательнее»!».
Взглядом попросив разрешения и получив его, Влас, а за ним и Айдамир, присели к столу в беседке, разлили квас из кувшина, с удовольствием утолили жажду.
— Как Айдамир с пистолетами? — спросил Юрий казака-наставника.
Тот почесал нос в раздумьях, но соврать не решился:
— Хреново, ваш-бродь. Чего там скрывать: я и сам изрядно отвык от стрельбы, а ему и вовсе — где учится-то было? Но — ничего! Я это дело так не оставлю: и сам подтянусь, да снова руку набью, и этого звереныша научу!
И Влас дружески ткнул парня в плечо.
— Ты это… Вот что, Влас! У Некраса возьми рублей десять — скажи, что я распорядился. Да заедьте-ка в бани, к Оганесяну, ну и помоетесь и еще кое-чего. Ты понял, да? С главного входа не ходи, там для господ двери. А вот сбоку… Впрочем, разберешься! Ты и сам-то, поди, забыл — что такое упругая бабская грудь и мягкая задница, а этот-то и вовсе не знал никогда. Мне не надо, чтобы вы тут дурели без этого самого. Понял ли? — спросил Плещеев.
Казак явно повеселел, кивнул:
— Спасибо, ваш-бродь! От всей души — благодарствую! А то ведь и правда… Мочи уж нет терпеть-то. Пока в зиндане-то сидел, там все мысли — о чем? Поесть бы хоть чуток побольше, да чтобы воды было вволю. А самая мечта была — помыться! Какое уж тут — про баб вспоминать? А сейчас-то… Малость отъелся, отмылся и снова мысли разные. А тут-то: баб, девиц, дам — вон сколько? Приходится всю дурь лишними упражнениями усмирять. А так-то… Спасибо вам наше, Юрий Александрович!
Уже и смеркаться начало, а «пациентки» все не было. Плещеев было и рукой махнул: мало ли, вдруг случилось что, и планы женщины поменялись. Но тут небольшой звонок, повешенный над входом в прихожую, прозвенел пару раз.
Это Плещеев придумал: чтобы людям было удобно и не приходилось долбить ногами в калитку, ожидая, что хоть кто-нибудь из постояльцев услышит — повесить на петлях бечевку, конец которой, с колечком вывести на внешнюю сторону забора, рядом с калиткой. Вот такое прогрессорство. Мелкое, но значительно улучшившее доступ к жилищу подпоручика.
Агнесса стояла возле входа одна:
— Я кучера отпустила. Что ему тут дожидаться? Только внимание привлекать…
Юрий отметил, что женщина была одета совсем по-другому, более обыденно и неприметно. Сейчас она больше напоминала зажиточную мещанку, чем светскую даму. Но надо сказать, что на вкус его, Плехова — даже интереснее, чем те пышные одеяния, принятые у дам в это время. Темно-серая юбка, без дурацких колец и кринолинов почти облегала бедра; зеленый приталенный жакет выгодно подчеркивал талию; шляпка с повязанным на нее шарфом прикрывали лицо.
Агнесса Павловна с любопытством осмотрелась в кабинете:
— Х-м-м… Это… Здесь будет происходить, да? — румянец на щеках выдавал волнение, а может быть, и возбуждение, женщины.
— А пойдемте, я вам другую комнату покажу! — предложил хозяин, — Сами выберете, где вам будет комфортнее и уютнее.
В спальне Кащеева тоже осмотрелась, засмеялась:
— Если здесь… То это — уютнее, без сомнения. А если в кабинете, то более… к-х-м-м… соответствует процессу лечения, не так ли?
Плещеев решил не ходить вокруг да около, подошел к женщине, обнял ее за талию и негромко произнес:
— Душа моя! Прежде всего, я хочу, чтобы тебе было уютно и комфортно. Когда ты, как пациент, будешь себя чувствовать раскованнее, то и само лечение будет протекать успешнее!
Похоже, что слова его рассмешили Агнессу. Она покосилась на широкую кровать и засмеялась:
— Лечение, говоришь, будет успешнее, да? Ну что же… тогда… тогда я выбираю… Здесь!
— Ну вот и славно! — руки подпоручика сами собой опустились с талии.
— Ты даже не предложишь мне вина? — чуть отстранилась она.
«Х-м-м… вообще-то… Вообще-то, с гастритом вино как-то… не рекомендуется. Лучше уж водки стопку!».
— Обязательно, мон ами! Но… лучше будет, если вино мы выпьем в процессе!
Плещеев поцеловал женщину в губы, которые оказались вполне чувственными — в меру полными, теплыми и умелыми. Агнесса явно с удовольствием отвечала на поцелуй.
— Тебе помочь раздеться? — шепотом спросил он.
Женщина чуть отстранилась, на секунду задумалась, но покачала головой:
— Нет. Пока — нет! Я все же немного смущена. Поставь ширму, пожалуйста, и выйди. Я позову тебя…
«Вот тоже — интересно! Ведь она меня вообще не привлекает как женщина. Но… Я — не против, и организм реагирует должным образом. Это что — моральная неразборчивость, или же не прошедшая еще гиперсексуальность тела, когда все равно — кого, когда, где? Как в той присказке: «Все, что шевелится!».
Дождавшись оклика, подпоручик зашел в спальню.
«Все же какое сейчас дамское белье: эти панталончики по колено с рюшками понизу. Чулки она отчего-то не сняла, как не сняла и корсет, надетый поверх короткой, до середины бедра, нижней рубахи. И везде рюши, оборки, складочки — забавно!».
Агнесса стояла явно смущенная. Пытаясь это скрыть, она скрестила руки и подперла ими грудь. На устах дрожала улыбка — дама старалась выглядеть спокойной, уверенной и даже насмешливой.
— Милая! Давай я помогу тебе снять корсет, — Юрий принялся расшнуровывать это произведение портняжного искусства, поглядывая на лицо женщины, стараясь не засмеяться: она стояла, прикрыв глаза, и чуть дышала.
— Вот… А сейчас — ложись сюда. Да-да, вот сюда головой, на живот! — Плещеев быстро скатал валиком большую простыню, «изобразил» из нее круглый валик, чтобы можно было удобно лечь лицом.
— Вот так, да! — лекарь чуть задумался, — Погоди! Сорочку придется все же снять — мне нужна будет твоя голая спинка.
«Ага. Вижу вот здесь воспаление. Небольшое и застарелое, оно явно доставляет большие неудобства. Здесь даже как бы не защемление! Хреново, что я совсем ничего не понимаю в массажах. Еще и мышцы спины отчего-то сильно напряжены, как сведены судорогой. Так… Сначала я сниму ей боль и дискомфорт, потом… потом постараюсь размять спину. А вот вправить — получится ли? Не навредить бы! Ладно, посмотрим!».
Легкими пассами Плещеев сначала уменьшил, а потом и совсем убрал боль.
— Душа моя! Сейчас мне нужно будет помять тебе спину. Если будет больно — сразу говори, не молчи. Так… смажем руки…
Оливковое масло он прикупил по случаю у итальянцев-колонистов. Для еды прикупил. И вот сейчас оно пришлось впору. Плещеев растер ладони и пальцы, разогрел их интенсивными движениями и принялся разогревать мышцы спины пациентки.
— А-а-а-х-х… Очень приятно! — пробормотала та, — Я не буду против, если ты будешь делать это подольше…
«Ага! Вот где оно. Думаю, это и есть причина ее проблем со спиной. Попробуем вправить? Сейчас тебе не будет столь приятно. А то — ишь, замурлыкала, как кошка!».
Энергичными надавливаниями вдоль позвоночника в необходимом месте Юрий подготовил тело, и…
— Ай! Ой-ой-ой… Вот сейчас… Сейчас было больно! — запыхавшись, заныла Агнесса.
— Уже все. Все, сейчас просто сниму боль! — успокоил он подопечную.
«Получилось? Х-м-м… вроде бы. Сейчас успокоим даму!».
Юрий отдыхал, сидя в кресле возле окна, покуривая трубку. Лечение ему далось явно непросто. И дело даже не в том, что у него не хватило «силы», той как раз-таки было с избытком! Просто он с досадой и даже со злостью на себя в очередной раз размышлял что надо, надо все же заняться самообразованием. Там в реальности!
«А то я, как негодный подмастерье, тыкаюсь, пробую что-то делать, а вот как надо — ни хрена не знаю! Вон сколько массировал ей спину, даже у самого руки заныли, а толку? Нет, боль-то я ей снял, и, будем надеяться, что и защемление тоже: диск вроде бы встал на место. Но сколько стараний ушло впустую? Наверняка все можно было сделать и быстрее, и проще, не тратя столько сил и времени! Но дамочка вполне довольна — вон что-то щебечет!».
Агнесса сейчас лежала по-прежнему на животе, подперев подбородок рукой, улыбаясь, смотрела на Юрия и все высказывала ему свое восхищение. И даже полностью открытые взору подпоручика груди женщину уже не смущали.
— Чего ты молчишь? — чуть обиженно спросила она.
Плещеев в ответ улыбнулся:
— Слушаю тебя. Мне нравится так на тебя смотреть…
Тут он явно лицемерил. Перси ее были хоть и не совсем маленькими, но — возраст, и, скорее всего, роды.
— А хочешь… Хочешь — я тебе груди подлечу и поправлю? Как у семнадцатилетней девчонки они не станут, но будут выглядеть очень соблазнительно! — предложил он.
Женщина ошарашенно замолчала, а потом, не веря, переспросила:
— Ты можешь вернуть мне красоту грудей?
— Нет, Агни… Ты меня не слушаешь. Я говорю тебе, что вернуть тебе молодость я не смогу — это не в моих силах. Но сделать их чуть более упругими, поправить форму, подтянуть кожу, сделать ее шелковистой… Можно попробовать.
Агнесса молчала, являя миру неизвестную здесь красоту аниме.
«Глазища-то какие! Вот бы японки с зависти удавились!».
Чуть слышно женщина прошептала:
— Конечно, хочу! Очень хочу!
— Ну вот и славно! Когда я закончу с твоим лечением, возьмемся за твою красоту! — Юрий выбил трубку в глиняную пепельницу, — Ну что, душа моя… Примемся за лечение твоего желудка? Для этого тебе придется раздеться полностью. От сорочки мы уже избавились, пришло время и панталончиков.
Агнесса засмеялась:
— Это и правда нужно или же ты хочешь посмотреть на меня нагую?
— И то, и это, радость моя! И то, и это! — Плещеев подмигнул ей и предложил, — Давай я тебе помогу.
— Чулки тоже будем снимать? — кокетливо приподняла бровь дама, — А то многим мужчинам нравятся вид женщины в чулках.
— Мне тоже, Агни! Здесь я не исключение. Но я думал помассировать тебе и ножки. Или не хочешь?
— Как это не хочу? — возмутилась женщина, — Конечно — хочу! Ты так это делаешь, что у меня голова начинает кружиться. А я не верила Соне, когда она призналась, что когда ты гладишь тело… Что это очень приятно!
Глядя на голую Агнессу, Плещеев раздумывал:
«М-да… И фигура у нее — не без изъянов. Талия практически отсутствует. То есть — прямая как… Как — доска! Ну… ладно, надо полечить ее все же!».
Манипулируя над кожей животика женщины…
«М-да… животик — тоже присутствует. Пусть и небольшой, но — имеется!».
Здесь Плещееву было проще — он явно видел проблемную зону.
— Ну как? Что чувствуешь? — через некоторое время спросил он у Агнесс.
С придыханием она призналась:
— Облегчение. Облегчение и… Отсутствие хоть какой-то тяжести! Как же это хорошо!
Свет трех свечей в подсвечнике на столике был, с одной стороны — недостаточен, но с другой стороны — создавал очень интересный фон. Этакий полумрак, особенно в районе кровати.
«Как все-таки освещение влияет на вид женщины! В неярком свете даже не особо красивая предстает некой прекрасной загадкой. Черты сглаживаются, затеняются. Вот, взять Агнессу… Брови у нее красивы, без сомнения — четко очерченные, ровные. Ресницы густые, длинные, как будто бархатные. Нос… Нос крупноват, но — в пределах нормы! Губы тоже хороши, с изгибами, вот сейчас — с лукавой усмешкой. Ба-а-а! Да она подглядывает за мной! Вон — ресницы подрагивают. А я думал, она закрыла глаза. Ладно, продолжаем лечение, не отвлекаемся! Подбородок… Тут, конечно, у нее… Пичалька. И ведь ничего не сделаешь! Да, очень недурны у нее ножки — длинные, ровные!».
Когда Юрий закончил мягко разминать живот дамы, она глубоко вздохнула и, шепнув, напомнила:
— А груди?
«Хорошо, будут тебе и груди!».
— Развернись, Агни… Чтобы мне было удобнее, — попросил он, — Да, вот так — головой к краю кровати.
Мягкие, чуть заметные движения вокруг, от основания холмов к их вершине.
«Изначально была «двойка», ну или — около того. Нет, саму вершину трогать не будем. Пока — по крайней мере! И так уже… задышала!».
Чуть усилить напор. Кончиками пальцев по кругу. Перемежая поглаживания с легким, невесомым сдавливанием. Прикусив губы, Юрий скрыл улыбку, когда женщина, судорожно вздохнув, крепко стиснула ноги.
«Кончит или не кончит?».
Любопытство заставило гусара продлить массаж сверх необходимого. Но это того стоило: когда он все-таки кончиками пальцев стал касаться сосков, она не сдержалась и, глухо замычав, скрестила ноги, крепко сжав их, потом согнула в коленях и рывком опрокинулась набок.
«Ну что ж… Погладим пока спинку!».
— М-м-м… — издала наконец первый звук пациентка и повернулась к Юрию, — Еще хочу… Чтобы также — длинно и томно!
Голос ее чуть охрип.
— Значит, ложись, как и прежде! — Плещеев снова развернул женщину, присел возле ее головы, — Мадам! Мы продолжаем наш сеанс волшебного массажа.
Он попытался схохмить, но она подхватила с улыбкой:
— Массаж и впрямь — волшебный! Ну же, доктор, не медлите!
И снова… Вкруговую от основания к вершине. Здесь уже не задерживаемся, вершинкам этим тоже уделяем внимание. Соски крупные, довольно длинные, а вот ореол совсем светлый и неширокий. Вершины благодарно затвердели и явственно набухли.
Увлеченный процессом, Плещеев не обратил внимания, что дама уже постанывает.
«А если мы губы и язык к этому делу привлечем? Попробуем? А почему нет? Конечно — пробуем!».
Наверное, это было ошибкой подпоручика. Ибо дама снова…
«М-да… как-то она легко это… Быстро до конечной доезжает!».
Гусар отстранился от тела женщины, чуть подался назад и поцеловал ее в губы. Те сначала восприняли это безучастно, потом начали подрагивать, а потом… Поцелуй был страстный и долгий.
— Еще? — спросил он Агнесс.
— Да… — хрипло ответила.
«Ну, еще так еще. Правда, я и сам уже… Чуть-чуть сдержался!».
Третий сеанс массажа был Плещееву уже не так интересен. Но женщина проявила опыт и знания:
— Разденься сам. Я хочу смотреть на тебя…
В ходе «лечения» Плещееву пришлось чуть нависнуть над женщиной.
— Ох! Какой же он у тебя…
Агнесса, опять показывая аниме, смотрела на нависающее над ней тело гусара.
— Какой?
Она хихикнула:
— Крупноват на мой вкус.
— На твой вкус? — усмехнулся Юрий, — А вообще… на вкус?
Она коротко взглянула ему в глаза, перевела взгляд на раскачивающийся практически над ее лицом «предмет»:
— Сейчас попробую. Присядь ниже, а лучше встань надо мной на колени, чтобы мне было удобно… Оценить вкус, ха-ха-ха…
«Упс! Умеет, черт возьми! Ох! А ведь я так не выдержу, не закончу массаж! Точнее… закончу, но — преждевременно!».
Выпустив «предмет» изо рта, женщина шепнула:
— Ты не сдерживайся. Я уже далеко обогнала тебя. Но если хочешь… Чуть повернись. Да, вот так. А теперь — наклонись ниже. Ты понимаешь, о чем я?
«Ну а чего тут не понимать, если мое лицо нависает на ее лобком. Я же не совсем тупой!».
Похоже, в конце Плещеев потерял контроль над собой, ибо начал активно двигать бедрами. Уши его, плотно закрытые с обеих сторон ногами женщины, ничего не слышали. Потом… Потом был взрыв, в процессе которого никто не выжил. Так показалось Плещееву. Но — только показалось, ибо спустя некоторое время он пришел в себя, когда, стоя у окна, он жадно глотал вино прямо из горлышка.
— Мне… Мне тоже дай! — простонала с кровати Агнесс.
Юрий хмыкнул, прервался в утолении жажды:
— Я думал, что ты уже напилась…
— Пошляк! — донеслось до него, — Хотя и правда… чуть не захлебнулась. Горло сейчас саднит, грубиян! Ну, дай же мне вина!
Плещеев завалился на кровати, обнял бедра женщины, положил голову ей на живот, сказал:
— В голове — как будто взрыв произошел. А горло я сейчас подлечу. Ничего не помню… Ты хоть успела?
Агни, отставив бутылку, засмеялась:
— Я и сама толком ничего не поняла. Но… Успела, да. Правда, потом чуть не захлебнулась, даже испугалась: думала — все…
— Продолжим? — Плещеев повел рукой меж ее коленей — выше, выше, туда, где было горячо и очень мокро.
— Сейчас… Набей мне трубку. Своей не взяла, а так хочется немного покурить и привести мысли в порядок.
Сейчас она вообще не стеснялась: голая сидела в кресле, закинув ноги на ящик трельяжа. Иногда посматривала на него.
— Все-таки, Сонечка… дура! — сделала отчего-то вывод, — Но… Я не упущу возможности воспользоваться ее ошибкой.
Они практически не спали всю ночь. Агнесса все продолжала «не упускать возможности».
«Странно… сама же сказала, что у нее этот поручик недавно был. Чего же — как с голодного острова? Ненасытная какая. Или тот улан — вообще никакой? М-да… Ни от чего дамочка не отказалась, все испробовала!».
Плещеев дремал, к утру несколько подустав. Вполуха слушал голос Агнессы, которая что-то ему рассказывала. Хмыкал, поддакивал сквозь дрему, поглаживал женщину по попе.
— Ну чего ты спишь-то? Мы же договорились не спать! Мне нужно в шесть выйти, кучер за мной подъедет. Подъедет, а меня — нет. Начнет барабанить в дверь, перебудит всех… Зачем мне такое внимание?
— Да я не сплю… Просто так… Задумался немного…
— Ага… задумался. Нет, ты вопиюще несносен! Я тут ему… мурлыкаю под ухо, а он уже и посапывать начал! Давай-ка вот что сделаем…
Плещеев в который раз за ночь почувствовал, насколько ласковы, умелы, но, вместе с тем требовательны ее губы.
— Ну вот… Другое дело! — довольно засмеялась она, — Ты лежи, лежи… Я сама…
И угнездилась на нем!
А через некоторое время, Юрий, снова покуривая, наблюдал, как пытается одеться дама.
«Непростое это занятие, со всеми этими дамскими штучками. Небыстрое — точно!».
— Юра! — недовольно протянула пассия, — Ну, помоги же мне!
Сейчас — в чулках на подвязках, туфельках, панталончиках, сорочке, она пыталась зашнуровать корсет. Получалось плохо — шнурки все норовили запутаться, закрутиться, зацепиться за что-нибудь.
— Сейчас, душа моя! Ну вот… — Плещеев закончил плести этот лабиринт.
— А теперь помоги мне натянуть платье! — потребовала Агнесса.
В процессе последнего возникли новые проблемы: опять зацеп, опять нужно что-то распутывать, освобождать. При этом платье зависло на голове и теле женщины, она чуть нагнулась, пытаясь стянуть его назад, а панталончики… Предательски поднялись и чуть разошлись сзади.
«Ну как тут удержаться?!».
— Ну что ты делаешь? — прошипела дама под ворохом платья, — Ай! Не туда, там еще больно!
«Туда, туда! Х-м-м… а кто сказал, что лечить можно, подавая «силу» только в кончики пальцев? А если не в кончики пальцев, а… трампам-пам — в «него»?! Попробуем?».
Женщина ахнула, замерла, а потом, вцепившись руками в подоконник, сама начала подаваться ему навстречу. Быстро, быстрее, еще быстрее…
Они постояли: она, во все том же спутанном платье на голове, не шевелясь, а он — обнимая ее сзади, поглаживая всюду.
— Никогда бы не подумала, что… Вот этот способ, казавшийся мне ранее таким мерзким, отвратным и очень болезненным, может принести такое упоение. Я просто без ума от ваших способностей, господин подпоручик. Но все же… Вытащи и помоги мне одеться!
И даже ножкой притопнула!
Полковник Веселовский был доволен. Даже не так! Полковник Веселовский был очень доволен. Да он был просто в восторге! Все никак не мог оторваться от новой «цацки» — подарка Плещеева, Нелюбина и Подшивалова. Снова и снова он вытаскивал палаш из ножен, рассматривал его, цокал языком. Разве что не целовал, приплясывая!
— Вот угодили, братцы! Ох и угодили! Это же чудо, а не клинок! — приговаривал полковник, вернувшись за стол, но все — нет-нет да поглядывал на лежавший рядом на стуле палаш.
— Да, кстати, Петр Васильевич! — окликнул начальника подпоручик, чтобы тот снова не взял в руки подарок и не ушел вновь с головой в его созерцание.
— Да-да, голубчик, я вас слушаю! — встряхнулся «начштаба».
— Хотел спросить: а в сведениях о назначении генерала от кавалерии Засса Григория Христофоровича начальником нашей линии — ничего не изменилось?
Веселовский удивился, но ответил:
— Нет, ничего не изменилось. Ждем генерала примерно к концу сентября. Возможно — к началу октября. А почему вы спрашиваете?
Сначала охотник и казак предлагали Плещееву самому «извернуться на пузе» и лично вручить подарок командующему по его прибытии. Но подумав, подпоручик отказался и объяснил соратникам, что такое будет не очень-то… Невместно будет командующему принимать подарок от столь малых чинов. А вот от штаба линии — вполне! От Веселовского, если быть точным. А уж полковник-то сумеет найти способ объяснить генералу, кто и как добыл столь примечательный клинок.
— Да у нас, у нашего отряда, стало быть, и генералу есть подарок. Только вручать его нам, как-то… Ну — вы понимаете, да?
Полковник задумался и потом согласился — что не очень уместно сие будет.
— Вот… Вы уж как-нибудь… Поздравьте с прибытием, заверьте Григория Христофоровича в том, что здесь его помнят и любят. Что почитают за честь служить под его началом.
— М-да… — глубокомысленно протянул Веселовский, рассматривая турецкий килыч, — Вот умеете же вы, братцы, удивить! Умеете — не отнять! Это же… Что ни подарок, то — редкость и красота несусветная! Даже думать не хочу, что за турок то был. Ну, право слово — не визиря же вы османского придавили в том рейде…
«Их высокоблагородие шутить изволит!».
— Конечно же, я вручу ваш подарок командующему. Уверен — он его сможет оценить по достоинству. И все ж таки… Юрий Александрович! Насколько было бы лучше, если бы вы того «рыжего» притащили живым! — посетовал Веселовский.
— Ну никак сие не было возможным! Никак! — покачал головой подпоручик, — Отбивался от нас… Аки демон какой!
Подшивалов хмуро поддакнул:
— Двоих казаков моих порешил…
— Мы уж и так его старались несильно поранить, но после боя «инглизи» этот помер от ран! — кивнул Плещеев.
Потом посмотрел на лежащий рядом с полковником палаш и подумал:
«Если бы его живым притащили — не увидел бы ты этого клинка. Отдавать бы пришлось англичанину!».
Похоже, что «начштаба» подумал о том же, потому как вздохнул, покосился на палаш и махнул рукой:
— Да и бог с ним! Никто его сюда к нам не звал. А, как говорится, кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет! Пусть его… Ладно, братцы, еще раз — большое спасибо вам, и ступайте, выздоравливайте, лечите раны. Вы Отдельному Кавказскому корпусу еще ой как нужны! Да! И реляцию на вас я лично прослежу, чтобы штабные какие не замылили.
Выходя из штаба, «подельники» переглянулись, довольно засмеялись.
— Ловко вышло! Правильно вы, ваш-бродь, сказали. Так и нужно было поступить!
Потом стали серьезными. Подшивалов предложил:
— А не зайти ли нам… в духан оганесяновский? Там и кормят справно, и казенка хорошая имеется! А по столь раннему времени народу немного, и нам никто поговорить не помешает.
Кормили в харчевне и впрямь — очень даже! И люля-кебабы, и хачапури свежие — с пылу с жару, и хаш горячий и острый — все как полагается! Водочка, которой взяли немного — всего-то полуштоф — легла на такую закуску совсем незаметно. Расслабились, откинулись по стульям…
Подшивалов покачал головой:
— Даже не знаю, Юрий Александрович, с чего начать… Ухоронку-то нашу мы притащили, там ничего сложного не было. Тихо ушли, тихо нашли, тихо — вернулись. Но вот… Пересчитали, значится, и — обомлели.
Нелюбин, который сам принимал непосредственно участие в указанных мероприятиях, был задумчив, даже скорее — хмур. Молчал.
Казак наклонился ближе к столу, зыркнул по сторонам и негромко продолжил:
— Всего, стал быть, более пятидесяти трех тысяч рубликов! Это — если все в кучу считать: серебро там, золотые «пятирублевики». По курсу, если! В основном-то — ассигнации…
«М-да! Ухватили куш. Как бы его удержать теперь-то? Вот если подумать… Если для Шамиля и его набегов, так сумма вроде бы и небольшая. Чего там — поделить на абреков… Нет, понятно, что «набольшим» — больше, много больше, но и простым воинам что-то дать надо! То есть, сумма получается вроде и невеликая. Зажал турецкий султан поддержку имаму, как есть зажал!
А вот если на нашу банду… То это — много! Как тут взять эти деньги, чтобы «шито-крыто» было? А как их еще легализовать? Тут думать и думать!».
А еще… Еще в прошлый раз Плещеев посоветовал охотнику и казаку подумать о неразумности такой вот дележки: хоть тот хабар и был несопоставим с нынешним, но все равно, получая такие деньги разом: и охотники, и казаки становились объектами вполне обыденной людской зависти. Ведь на чужой роток не накинешь платок, и людям не вталдычишь, что за эти трофеи они раз за разом рискуют жизнями и здоровьем. А скольких уже похоронили?
Но! Гибель бойцов из памяти посторонних людей сотрется быстро, а вот денежки? Денежки — это то, что не будет давать покоя многим. Нет, каких-либо нападений на участников тех рейдов с целью рэкета ожидать не приходится — не на того напали, но… Плещеев уже слышал слухи о готовности в среде пятигорских воинских частей составить этакий вольный охотничий отряд, что будет промышлять среди враждебных гор. Основной целью будет исполнение приказов начальства, наказание разбойников, конечно же, но, вроде как, и поиск, и сбор трофеев будет не запрещен. И даже уже велись интриги и споры — кого из господ офицеров включить в этот отряд, и кто может возглавить его.
«Как бы из этого всего не вышло какой каверзы: не воинское подразделение получится, пусть и довольно специфического назначения, а некий разбойничий отряд, чьи люди быстро развратятся деньгами и вседозволенностью. А еще… Есть опасность, что эти «лиходеи» не враждебных горцев будут на ноль множить, а любых, и, скорее всего, тех, кто просто не может дать отпор! М-да… Все это весьма опасно, прежде всего для самих русских властей!».
А посему советовал подпоручик Подшивалову и Нелюбину подумать и найти способ вложить деньги в какое-либо предприятие — на долгую! И пусть деньги вложенные будут возвращаться понемногу, зато не привлекут внимания.
— Как думаете раздавать людям? — поэтому вопрос этот был очень немаловажный, и беспокоился Плещеев нешуточно.
Ефим и Макар переглянулись. Начал охотник:
— Мы тут посовещались… Половину-то хабара мы, охотники, в казну команды должны сдать как положено. Но выходит сумма немалая, прознают, кому не надо — нехорошо выйдет. Вы тогда все правильно говорили! Вот мы и решили… У нас, в слободке, во Владикавказе, лавки своей нету. А в крепости покупать… Там армяне все захватили — дорого все у них, да и возят всякую дрянь. Вроде и православные, а посмотришь — хуже басурман, чес-слово! Так и норовят либо кожу гнилую подсунуть, ежели на сапоги, к примеру. Либо муку прелую или солонину завонявшую. Вот… Решили мы, значит, в складчину лавку поставить. Только вот делом этим мы никогда не занимались, да и некогда нам будет. Как бы купчишку какого на это дело подвигнуть?
Нелюбин смотрел на подпоручика.
«Х-м-м… и что он имеет в виду, и чего так уставился? Хотя… С Захаркой если поговорить? Возьмется ли? А почему нет? Только там столько всяких нюансов!».
— Далековато товар-то возить — если из Пятигорска во Владикавказ! — раздумывал Юрий, — Да и на дорогах неспокойно, сами знаете. Риск! Давай так: я подумаю, поговорю тут кое к кем. В таком деле торопиться не надо! Ну а вы чего надумали, Ефим?
Подшивалов огладил усы, откашлялся:
— Мы тоже кумекали с братовьями… Хотим вложиться в купцов знакомых: они хоть и татары, но люди честные, ранее в лукавстве не замечены. По Каспию в Персию ходят, товары разные везут. Товары все больше дорогостоящие, но в Астрахани спрос имеют. А ежели выше по Волге их увезти — барыш и вовсе будет хороший. Вот, стал-быть… А они, значится, с нами наваром делится будут. Так и получится, что денежки будут хоть и приличные, однако же, и по времени растянуты. Когда так-то, людям понятнее, откуда копейка нам капать будет. Но человеки же — твари ленивые, считать и думать не умеют, махнут рукой, да через некоторое время и позабудут. Вот как мы, значит, решили от себя внимание отвести…
«Ну что — вроде бы и толково!».
— А в купцах тех — точно уверены, не начнут они мудрить, да крутить-вертеть? — переспросил Плещеев, — Одно дело, когда купца мошны не касаетесь, другое — если он вам что-то должен будет. Тут, знаешь ли, и честный может пройдохой стать. Искушение называется!
Ефим усмехнулся:
— Ну дык… Мы — кто? Казаки мы! Пусть только попробуют! А то ведь и лавка сгореть может, или же… росшив его, на котором он в Персию шныряет — вдруг да потонет, или — тоже сгорит. А то ведь и с домом может что приключиться! Или с родными… Не дай бог, конечно! Но — нет, они, я уверен, это тоже понимают. Побоятся они, ваш-бродь…
— Ну хорошо, если так! — кивнул подпоручик.
— Тогда… Вот, Юрий Александрович! — Подшивалов ткнул пальцем в небольшую, но увесистую торбу, которую взял из седельной сумы и занес с собой в духан, — Это ваша доля. Здесь и с той сумки «рыжего», и с тех трофеев, что на аукционе распродали. Получилось, что с денег тех английских, вам причитается чуть больше четырех тысяч. Там по-разному: и ассигнациями, и золотишком, и серебром. Тяжеловато, конечно, вышло. Но… своя сума, как говорится, не тянет! И еще… Еще две тысячи — с трофеев.
Юрий удивленно хмыкнул:
— Как две тысячи? Я считал — тысяча четыреста должно было выйти. Откуда другие деньги? Или настолько удалось с аукциона заработать?
Казак кивнул:
— И с аукциона — да, получше вышло. Хорошая затея оказалась, выгодная! Но… Мы не стали вам говорить, ибо уже знаем ваше мнение… В общем, сговорились мы со сванами, теми, что живут возле той реки, где последняя сшибка с черкесами да чеченами была. Ага… Продали мы этих дохлых черкесов и чеченов. Не знаю уж — родня то их была, или какие посредники, но… Продали, не торгуясь, всех — чохом! Вот, значит, и оттуда деньги сюда же добавились.
«М-да… впору ругаться, но… И еще — кто тебе сказал, сновидец ты наш, что предки, то есть ныне живущие люди уступают тебе в практической сметке и предприимчивости? Вон как: взяли молчком, извернулись и еще денежку «выкружили»! Будешь отказываться? Да ладно, чего там — возьму!».
Вернувшись домой, Плещеев с любопытством заглянул в «закрома». Торба тянула порядочно, своим весом прямо указывая на то, что Плещеев сейчас стал — «весомой фигурой».
«Только надолго ли? С одной стороны — много, с другой стороны… М-да!».
Юрий полюбопытствовал: в сумке были как завернутые в пергаментную бумагу «столбики» золотых «пятирублевок»…
«Немного, надо отметить!».
…так и серебряные рубли — этих было гораздо больше. Еще были скрученные «трубками» и связанные бечевкой ассигнации разного достоинства: были пятирублевые, но больше — пятидесяти и сторублевые. «Трубки» эти были разными по толщине. Пересчитывать их было явно лень, тем более что не доверять Подшивалову, у него не было никаких причин. Но вот что заметил Плещеев:
«Новых — ни купюр, ни монет — практически нет. Все чуть потертые или явно ходившие в употреблении. Вот же «наглы», суки продуманные: все предусмотрели! И не лень же было такие суммы собирать? Может — «фальшак»? Хотя вряд ли бы они выглядели так. Не думаю, что «мелкобриты» уже научились, мало того, что подделывать ценные бумаги, но еще и умело старить их. Тут другое волнует — куда их пристроить, деньги эти? Не будут же они мертвым грузом лежать, пока их мыши не сточат!».
Варианты… Варианты были! Можно было попробовать войти долей в мастерские к Грымову, благо, что на развитие производства тому явно были нужны деньги. Но, опять же! Как это воспримет Грымов: ведь сейчас, являясь единоличным владельцем, пусть небольшой, но мастерской, капитан мог претендовать на роль хоть сколько-то привилегированного партнера купца, с которым у них начало складываться. А если туда сунется Плещеев с пусть и необходимыми, но своими деньгами? Вот не факт, что капитану это понравится!
Можно войти в долю к казакам, если уж Подшивалов так уверен в тех купцах-татарах.
«Скорее всего, они не татары, а азербайджанцы, но такого понятия пока не сложилось. Так что пусть будут — татары!».
Но этот вариант подпоручику тоже почему-то не нравился. Он задумался: а вообще — что он может себе позволить на эти шесть тысяч? Вроде бы и — да, но вот, по здравому рассуждению — так и нет!
По разговорам окружающих, по сведениям, почерпнутым из разных источников за время жизни здесь, Плехов уже немного понимал в ценах. Не все, далеко не все, но на бытовом уровне — понимал.
К примеру, он знал, что обычная крестьянская лошадь стоит шестьдесят рублей. А вот строевой конь — уже от девяноста и выше. Хороший конь с подобающей офицеру статью и вовсе — под двести рубликов.
Та же квартира в Пятигорске, за месяц проживания — от сорока рублей. А в столице, к примеру, и вовсе от ста пятидесяти: кто-то из офицеров обмолвился, что родственник, будучи в солидном чине в каком-то ведомстве, за квартиру из семи комнат платит двести пятьдесят рублей в месяц!
«Три тысячи рублей в год! Охренеть — не встать! Если все поместье папеньки Юрия приносит годового дохода тысяч… около восемнадцати-двадцати, если память не изменяет!».
Кстати… про поместья. Цена маленькому, но работающему поместью, с одной деревенькой и несколькими хуторами — не менее двадцати пяти тысяч.
«Это у папы Плещеева стоимость поместья выходит… Выходит — тысяч около ста, наверное, цена была бы. Может, чуть больше!».
Стоит ужаснуться, прикинув, сколько имеет тот же мсье Салтыков, который, из знаний по истории самого Плехова, обладал множеством поместий с общим числом крепостных около двухсот тысяч человек.
«Олигарх, однако!».
К примеру, девка дворовая стоит двадцать пять рублей. Мужик здоровый, ремеслу какому-то обученный — уже около ста.
«Что еще? А-а-а… точно! Кто-то говорил, что помещику, чтобы откупиться от рекрутского набора, чтобы не отдавать крепостного в солдаты, приходится платить пятьсот рублей! Пятьсот, Карл!».
На «посидеть» в ресторане нужно от пяти рублей. А, скорее, рублей десять, а то и пятнадцать! Выходило, что эти шесть тысяч — не такие уж и большие деньги.
«Ага! Простому жителю России покажи эти «гроши» — так он помрет от шока! Зарплата рабочего примерно двадцать пять рублей. Вон — девки в бане говорили, что платят им до пятнадцати рублей в месяц. И они довольные — жуть! Как же — на всем готовом! Так что… «Нью-Йорк — город контрастов!», это про «сейчас и здесь». Нет… Тут с кондачка рубить не стоит — думать надо! Профукать-то их можно и за год. Хочу ли я этого? Не хрена не хочу!».
Плещеев решил взять тайм-аут на принятие решения.
«Я же не сибирский купец, который может заехать в самый крутой бордель столицы, скупить всех блядей, и купать их в шампанском, обтирая их тела от кислого напитка лионским бархатом! Нет, как говорил Ильич, «мы пойдем другим путем!». Только вот каким — я пока не знаю!».
Решив отвлечься, Плещеев перешел в думках к вопросу Нелюбина — про купца, им требуемого. Посидел с карандашом, подумал, почиркал, посчитал и пристал с вопросами к рыжему Захару: где, как, чего, и сколько? Тот, зная все перипетии их отношений с его же супругой, но зная и заинтересованность своего дядьки в этом наглом офицере, скорее всего, имел двойственные эмоции, но при этом держал себя подчеркнуто вежливо. На вопросы отвечал, хоть периодически выдавал на физиономии нижайшую просьбу: «Отстань ты уж от меня! Ради Христа — отстань!».
— Ты, Захарка, не понимаешь своего счастья! Я ведь не просто так тебя вопросами донимаю. Я ведь, шельма ты рыжая, планирую вывести тебя — как минимум в купцы второй гильдии!
Вот тут Захар заинтересовался! Стал более внимателен к вопросам, разъяснял все толково, а не на «отъебись!».
— Ваше благородие… Не могу понять вопросов ваших: вы что же — в купцы собрались, что ли? На кой вам… Извините, Юрий Александрович, оговорился! — Захарка даже присел, сжался: в общем, достоверно изобразил испуг.
Подпоручик погрозил рыжему пальцем: дескать, не забывай, с кем говоришь, тля!
— Не могу понять, ваше благородие, зачем вам стоимость фургонов, стоимость муки, да прочей бакалеи здесь или в том же Владикавказе? — чуть развел руками Захар.
— Ладно, каналья… Буду говорить откровенно. Но! Ежели ты где языком болтанешь… Тебя даже не я побью, тебя охотнички васильевские на ремни порежут, понял ли? А чтобы не сомневался, в том, что порежут, скажу: дело касается именно их денег, понятно тебе?
Захар сейчас искренне поежился, покосился настороженно на подпоручика:
— В таком разе, ваше благородие, мне это и знать незачем. Спокойнее спать буду. Не нужно мне ничего про этих горлохватов говорить. Какие бы у них деньги ни водились, но… кровушкой от них разит — аж до самого Ставрополя!
— Боюсь, май фрэнд, поздно! — горестно вздохнул Юрий, — Ты уже встрял!
— Как это? — не понял приказчик, — Не согласный я! Да и не понял я ничего. И не надо мне больше…
— Стоять, сучья кочерыжка! — прикрикнул Плещеев, — Кто давал команду «Вольно!»? Никто не давал! М-да… Ну, тут признаю, я не с того начал. Так выгодные предложения не доносят, согласен. Знаешь, что… Пошли-ка ко мне, мой юный друг! Только… Только скажи Дуне, чтобы пожрать чего-нибудь собрала — что-то я проголодался. И не вздумай улизнуть! Видел моих гайдуков-нукеров? В-о-о-т… крикну — из-под земли достанут! Но — не обещаю, что в целости, могут перестараться!
Рыжий обреченно вздохнул:
— Водочки брать к обеду?
Юрий почесал затылок:
— Водочки? С ледника? Пожалуй… Бери!
Через некоторое время Захар сам притащил корзину судков с парящими из-под крышки яствами, моментально заполнившими ароматами кабинет Плещеева. Достал из-за пазухи отпотевшую бутыль с водкой. На укоризненное замечание подпоручика, на кой хрен за пазуху засунул, сконфуженно пробормотал:
— Паша ругается, если в будний-то день…
— На меня сошлись! — среагировал Юрий, и лишь потом понял, что двусмысленно как-то получилось.
— Не могу понять, Юрий Александрович! Мой-то интерес в чем? — пожимал плечами Захар, — Вы же сами говорите, что лавку они поставят сами, фургоны закупят — сами, даже деньги на закупки будут давать сами. Где мне тут место?
— Эх, дурья ты голова, Захарка! — посетовал подпоручик, — Сам посуди… Нет, сначала — налей! Ага… Ну, с богом! Эх, хороша водка! Сам посуди: твоя задача будет — отобрать товар качественный, без изъяна, доставить его туда. Продавца подобрать… Может, из местных кто подойдет? И — продавай!
— Ага… Доставить! Это сколь верст-то получится? А ну как эти… абреки! И все — коту под хвост!
— А здесь я тебе так скажу… Можно будет организовать охрану обоза теми же охотниками, или еще какими солдатами. Подумать надо! — отмел возражение Юрий.
— Так сколько того прибытку выйдет? — сомневался приказчик.
— Люди жалуются, что армяне вконец охренели — цены жмут, а продают всякую заваль…
— Вот же! Как же мне те армяне торговать-то дадут? Ведь пакостить будут, а то и напрямую абреков наведут. Я их, прощелыг, знаю — они всегда были и нашим, и вашим! — снова нашел аргумент Захар.
— Ты меня не слушаешь, что ли? Кто тебя прикрывать в этом деле будет? Охотники! Как считаешь, смогут охотники армян тех приструнить? В-о-о-т! Да в твою сторону они, армяне эти, — смотреть будут бояться!
— И все равно… Ваше благородие! Интерес-то мой — в чем? Даже если все так будет — те же охотники разве дадут мне в своей лавке цену поставить?
— А ты не борзей! Борзеть не будешь — почему не дадут? Прибавь десятую часть на стоимость здесь, да на накладные расходы! Так — курочка по зернышку…
— А что это — накладные расходы? — переспросил приказчик.
— Эх, ты, голова садовая! Расходы, которые накладываются на доставку: плату возчикам тем же, еще что… Смотри: цена здесь, где закупился, плюс — накладные расходы, плюс твоя десятина. А там, глядишь, и развернешься. Продовольствие, бакалея, а там и галантерея. Хорошо себя покажешь — там же и крепостные офицеры и солдаты, да гарнизонные подтянутся с закупками. Мне не веришь — спроси у дядьки! Сейчас питание солдатиков как налажено? Выдают им из полковой казны деньги, а они на артель или десяток и закупают все, что нужно. Дядька твой не даст соврать — если присесть на снабжение армии… Ух! Даже не в том дело, что развернуться можно, а… Дело-то такое — постоянное! Оно может маржа… Маржа? Да прибыток твой! Она, маржа это — может, и не такая большая выйдет. Поначалу особенно! Пока честность свою выкажешь, да авторитет заработаешь… Но дальше-то — поднакопишь деньжат, можно и под заказ какие товары возить. Да мало ли… Смотреть надо, и смотреть — хорошо. Внимательному человеку возможность всегда покажется…
— Думать надо, — продолжал сомневаться Захар, — Только вы уж, ваше благородие, дядьке ничего не говорите.
«Х-м-м… шельма! Вишь, ты — сомневается, а возможное дело из рук выпустить уже боится!».
— Ну хитер ты, Захарка! — засмеялся подпоручик, — Я тебя с Макаром сведу, если хочешь, с десятником охотников. С ним обговори еще. Не вечно же ты приказчиком у дядьки бегать будешь, а?
Перед разговором с Макаром Плещеев накидал вопросы: какую лавку хотят, что хотят в ней видеть, по каким ценам. Также расписал: фургоны, возчики, охрана.
— Ты смотри сам — в возчики можно же и ваших нестроевых записать. Или тех, кто по увечью в отставку вышел. Есть такие? Вот! Далее, по охране — можно в качестве проверки, перед отправкой обоза — пробежаться десятком, да почистить окрестности от всякой мрази. А то и впрямь — вляпаются в засаду, плакали ваши денежки!
Макар сам включил соображалку:
— Можно унтеров с учебной команды привлекать.
Как оказалось, охотничья команда в количестве шести-семи десятков — не единственное подразделение в подчинении капитана Васильева. Имеется еще и учебная команда, так сказать — младшего комсостава. Готовят будущих унтеров, отобранных из всех эскадронов нижегородских драгун, что стоят в Грузии.
— Получается, что вас — семь десятков… — уточнял подпоручик.
— Немного не так, ваш-бродь. Точной численности охотников по штату нет, все зависит от задач. Когда — поменьше, когда — побольше. От задач, ага… А еще — от готовности этих самых охотников. Потери-то… Сами знаете — почти всегда имеются. Вот. А набрать новых — так это же их готовить сколько надо?! Молодых если отправить, надурничку, так там все и останутся. Вот господин капитан и держит один, а то и два десятка охотников на учебе. А с этих двух десятков, по готовности, мы уж, десятники, и забираем себе тех, кто по душе пришелся. Проверяем, а как же?
— Вот, кроме нас, охотников, есть еще учебная команда, под руководством штабс-капитана Еремина. Он их и гоняет, значит, — продолжал объяснение Ковязин.
— А тех сколько?
— А тако же, примерно! — кивнул Макар.
Юрий прикинул:
— Получается… Вас вместе — эскадрон выходит, да?
— Ну да, вроде того. А командует всеми — капитан Васильев! — согласился унтер.
— А что же… На эскадрон — всего два офицера?
— Ну, было три. Еще был поручик Прибылов, как раз за охотников отвечал. Ничего так офицер был. Только все не везло ему… У нас же как? Господа офицеры на выход редко идут, больше десятники… Ну, унтера командуют. Но иногда, когда сразу два или три десятка в один поход выходят, тогда — да, офицер идет. Вот Прибылову в последнее время и не везло: раз вышел — ранение, второй раз вышел — снова пулю поймал. Уехал он на лечение домой, в Россию… А через полгода известие приходит, что, дескать, батюшка у него умер, и поручик в наследство вступил. Вступил и по ранениям — в отставку подал! Так что — да, два офицера у нас сейчас.
Плещеев дослушал, кивнул и продолжил:
— Ну ладно… Давай снова к нашим баранам, то бишь — к лавке! А как сам капитан Васильев к вашей затее отнесется?
Макар пожал плечами:
— Да он уже и сам сколько раз говорил, что армяне эти… Хуже горькой редьки! Но там, во Владикавказе, кто-то из начальства им здорово помогает.
Ковязин усмехнулся.
«Ну да, понятно, что кто-то из гарнизонного начальства помогает тем армянам — не просто так!».
— А в крепости господин капитан не волен! — продолжил объяснение охотник, — Так что… думаю, не будет он против. Понятно, что без его разрешения ничего в слободке не получится. Но, думаю, даст он таковое!
— А вот этих… будущих унтеров, их как — к той же охране обоза можно пристроить?
Макар задумался:
— Думаю, можно. Если все это под учебу подстроить. Что-то вроде — марша или еще чего. Да солдаты те — за радость пойдут. Прогуляться, развеяться… А то… Сильно скучно им там живется! Нет, так-то муштрой им штабс-капитан скучать не дает, но все одно… Если месяцами ничего больше не видишь, то и такая прогулка до Пятигорска и назад — за счастье будет!
Плещеев решил предложения и той и другой стороны изложить на бумаге. Не бизнес-план, конечно, но, чтобы все было понятно, «экстрактно» и красиво оформлено. А как же — дело касается армии, а значит — что? Правильно! Штабная грамотность в оформлении документов! «Ди эрнсте колонна марширт!», «Ди цвайсте колонна марширт!». Ну и прочие колонны — тоже «марширт» в своих направлениях!
«А чего? Делать было нечего, дело было — вечером!».
Плещеев официально пребывал на излечении от полученных ран. Ранами он не тяготился, и скучновато было подпоручику. Если честно сказать. Все вроде бы хорошо, но… Скучно! И посещения его Агнессой Карловной эту скуку развеивали не слишком. А то? Всего дважды в неделю, да и… Стыдно сказать, но что-то приедаться быстро начала госпожа полковница подпоручику. Так-то вроде и баба неглупая, и поболтать с ней забавно. Порой. Но… если женщина изначально не нравилась мужчине, то и неплохой секс с ней полноценной заменой всестороннему общению с другой, которая по душе, не станет.
Да и сама Агнесса как-то призналась, что не может она надолго оставаться с одним мужчиной — приедается, надоедает, становится скучновато. Да и… «Бесит, блин!». А тут еще Варвара выкатила некий демарш: стала избегать подпоручика, к себе в гости не звала, прежним общением манкировала!
Потому Плещеев с нетерпением ждал, пока обещанное им лечение Кащеевой закончится. Раз уж договорились на месяц, то… воленс-ноленс — продолжать надо!
Возвращаясь с утренней прогулки, а Плещеев возобновил таковые… Ну как возобновил? Чтобы не показать быстрое выздоровление, дабы не быть «припаханным» Веселовским опять к выполнению какой-нибудь задачи, подпоручик, совершал променад конно, в сопровождении своих гайдуков. А вот уже отъехав от города верст с пяток, оставив коней пастись на одной из выбранных полян, сам возобновил пробежки, и Власа с Айдамиром заставлял делать то же самое, невзирая на все их возражения и неудовольствия.
— Бег, дорогие мои нукеры, развивает мышцы ног, спины, задницы и прочие. Кроме того, именно бег заставляет ваши легкие… то есть требуху, предназначенную для дыхания, работать. А когда она, требуха эта, работает, то она и развивается. Так же, как и прочие упражнения! Ты же, Влас, не ждешь, что человек, впервые взявший в руки шашку, будет пластовать ею, как опытный казак. Не ждешь? Ну вот и правильно. Упражнения с шашкой развивают умения, заставляют привыкать к оным упражнениям все мышцы тела. Так и легкие наши, привыкая к постоянному бегу, растут, работают, позволяя захватывать столько воздуха, чтобы ты мог бежать, не запыхавшись долго. Так что… Не филоним, не филоним! Побежали, ать-два, ать-два…
Парнишка-горец, кстати, ничего против этих упражнений не имел и втянулся куда быстрее, чем пластун.
Потом следовали упражнения на растяжку и мышцы. В качестве турника — подходящий сук выбранного дерева; в качестве утяжелений — камни, во множестве попадавшиеся здесь. Потом разминка с шашкой — фланкировка, и по окончании — учебные бои, спарринги между всеми участниками. Добавил подпоручик и стрельбы — как из пистолетов, там и из ружей. Здесь Айдамир показал твердую руку и острый глаз, частенько заставляя Власа раздраженно пыхтеть: парень быстрее овладевал оружием, чем пластун восстанавливал навыки.
Так вот… Возвращаясь с утренних занятий, Плещеев заприметил купчиху, выходящую из своей лавки. Кивнув нукерам, чтобы следовали во двор, он конем преградил путь женщины, и, спрыгнув, раскланялся с Варварой. Та, холодно поздоровавшись, попыталась обогнуть постояльца, но Юрий снова преградил ей путь.
— Варвара Никитична! Позвольте вас задержать на минутку! — улыбаясь, попросил Юрий.
— Слушаю вас, Юрий Александрович! Только давайте покороче, я иду по делам! — поджала губы пассия.
— Варя! Нам нужно поговорить. Мне решительно непонятно, что происходит. В чем причина такой внезапной нелюбви ко мне?
Женщина чуть приподняла бровь, коротко огляделась по сторонам и прошипела:
— Ах, вам непонятно, господин подпоручик? Вот как? Ранее вы не производили впечатления тугодума!
— Варенька! Давай сделаем так… Чтобы не привлекать внимания посторонних, пройдем ко мне, да поговорим.
— Я же сказала: я тороплюсь! Да и не о чем нам с вами, ваше благородие, разговаривать! — женщина продолжала шипеть змеей, при этом улыбаясь, не забывать раскланиваться с прохожими и покупателями, направляющимися в лавку.
— Варюша… Ты не поняла… Мне, как человеку военному, кавалеристу к тому же вовсе не привычно оставлять за спиной странности и непонятности. Требуется немедля разрешить все недоразумения, которые вдруг возникли между нами! — также негромко пропел Плещеев, улыбаясь мимо проходящему малознакомому господину.
— Вот еще! — фыркнула купчиха, — Говорю же — не о чем говорить! Позвольте пройти, господин подпоручик. Вы меня ставите в неловкое положение!
— Послушай, хорошая моя… Если ты не согласишься сейчас, я, ей-богу, перекину тебя через плечо и все же унесу к себе, раз не хочешь идти по-хорошему. Вот это уже будет — компрометация!
— С ума сошел, Юрий! — чуть задохнулась Варя, — Ты себе такого не позволишь!
— Хочешь проверить? — засмеялся гусар, — Изволь!
Снова оглядев улицу, женщина, чуть покраснев щечками, была вынуждена согласиться:
— Ну… Хорошо! Только недолго. И вообще… Юрий Александрович — вы забываетесь, я честная вдова, уважаемая женщина…
— Конечно, конечно! Ну кто бы сомневался, Варвара Никитична? И что тут такого — квартирная хозяйка разговаривает с постояльцем? Может, мы вопросы оплаты обсуждаем, не так ли?
Варя кивнула, и, приподняв голову, несколько громче, чем было нужно, подхватила:
— Да, кстати! Господин подпоручик, по вопросу оплаты…
Под локоток Плещеев сопроводил женщину в калитку, бросил узду коня и прикрикнул:
— Влас! Коня прими и обиходь! — повернувшись к женщине, сменив выражение физиономии на медоточивое, — Варвара Никитична! Прошу вас, проходите!
Варвара, пройдя в прихожую, попыталась повернуть к кабинету, но Юрий ей такого не позволил: подхватив сзади поперек талии, затащил в спальню, невзирая на то, что женщина взвизгнула от неожиданности.
— Что вы себе… Ах! Подпоручик! Ай… Юрий Алекса… Юра! Не смей! Ну что ты… Ах! Порвешь же платье! Не вздумай! Я тебе говорю!
Гусар не обращал внимания на сопротивление — ни на вербальное, ни на физическое!
— Ах! — «И — сомлела! Вот так-то лучше!».
Через некоторое время:
— Может, ты все же позволишь мне хотя бы раздеться? — хмуро пробурчала она.
— Давай я тебе помогу, чтобы быстрее стало! Ну же… душа моя… Ну вот, так лучше. Иди сюда, моя хорошая…
— Ах! Вы… господин гусар… Бесстыдный, циничный повеса!
«Угу-м… а снизу-то как активно помогает!».
— Да, да, хорошая моя! Я именно такой. Вот… Каюсь пред тобой!
— Кается он… А кто тут с этой… Ах! С этой лошадью миловался? Ах, еще, еще! Во-о-о-т… Ах, хорошо-то как! Ну что… нагулялся с госпожой полковницей? С этой бесстыжей, с этой… М-м-м… Как же ты хорош, мерзавец! Ну же… Не останавливайся! Глубже! О-о-о-х-х…
Юрий, повернувшись набок, покусывал слегка плечо любовницы, поглаживал ее по крепкой попе.
— Ну… Успокоилась, прелесть ты моя пятигорская? — шепнул он.
— Ничего я не успокоилась! — пробурчала в подушку женщина, — И извинения ваши, господин подпоручик, еще не приняты!
— М-да-с? Досадно! — Плещеев приподнялся на руках и передвинулся ниже, — Значит, буду извиняться далее!
— А-а-а-х-х… Извиняйся. Еще извиняйся… Вот так, да! Еще…
— Ну, теперь-то — успокоилась? — перебирал он окончательно сбившиеся и растрепавшиеся пряди подруги.
— Успокоилась… Ну сам пойми — принимаешь тут у себя эту… кобылу. Ко мне не заглядываешь. Что мне было думать? — все еще обиженно тянула Варвара.
— Варенька! Радость моя нечаянная! Но я же думал… Думал, что мы с тобой все ранее обговорили. Откуда я мог знать, что ты вот так вдруг взревнуешь? — мягко мурлыкал на ушко Плещеев.
— Обговорили… Обговорил он, видите ли! — приподнялась Варя, — А мне, думаешь, приятно смотреть, как она к тебе шлындает? Если хочешь знать, ее тут чуть не весь Пятигорск…
— Перестань, душа моя! Я ее лечу. Просто лечу и все! — попытался оправдаться Юрий.
— Ага, знаю я, как ты лечишь! — хмыкнула Варя, — Всяко, поди-ка, излечил — и спереди, и сзади!
«Ну-у-у… не без того! А что делать?».
Женщина что-то увидела в лице друга и снова прошипела:
— Кобель, ты! Кобель блудливый! Как кот мартовский: пока всех кошек в округе не переберет — домой не явится!
— Хорошая! Так ведь я и не спорю. Грешен я. Грешен и слаб. Но ведь…
Было и правда несколько непонятно, чего вдруг взбрыкнула купчиха. Она сама, когда их отношения только зарождались, вполне разумно сказала, что никак они не пара. Вообще — никак! Ни по возрасту, а была она на десять лет его старше; ни по сословному положению — он столбовой дворянин, а она вдова-купчиха; ни по положению здесь, в Пятигорске — он офицер, а она, опять же… Так что, как она сама признала: только блуд. Только приятственное обоим времяпрепровождение. Опять же — здоровье женщины!
— Но ведь к той же Паше — ты же не ревновала! — привел вроде как аргумент Юрий.
— К Паше! — фыркнула она, — Паша — что? Паша-то — своя. Это же… другое дело. Да и кто тебе сказал, что я тебя к Паше не ревновала? Тоже… Ревновала. Но там так… Говорю же, она — своя. Вроде как бывает: одним моментом — взревную, глаза сучке выцарапать готова. А потом успокоюсь, да еще… Под рюмочку-то — можем со смехом что-то и обсудить. А тут — эта! Кобыла остзейская!
— Ну все, все, Варенька… Осталось немного, долечу ее и — с глаз долой! — снова погладил женщину по спине с переходом ниже Юрий.
— Эх! Можно подумать, ты на этом остановишься. Не будет этой лошади, будет другая какая-нибудь. Вон те хотя бы, воронцовские! Ха! А ты знаешь ли, что эти… Они тут все с приезжими офицерами катаются! — с мстительным удовольствием уставилась она на подпоручика.
— Да плюнь ты на них, Варюша! Плюнь! — засмеялся Юрий, — У меня на тебя-то — точно всегда сил и нежности хватит.
— Хватит у него… — уже совсем успокаиваясь, проворчала женщина, — Ладно! И впрямь идти мне надо. Задержалась я тут у тебя. Это… Вечером приходи, хорошо? Я буду ждать…
«Вот же косорукий «тилигент»! «Рукожопый гуманитарий»!» — так костерил себя Плехов, пытаясь изобразить чертеж керосиновой лампы. Чертеж «изображался» туго: и помнил сей «механизьм» Евгений, прямо скажем, — хреново, и навыки его, как чертежника были на уровне… На уровне, который можно было «эпитетствовать»… «эпитьствовать»? Короче, цензурных эпитетов своим навыкам Плехов подобрать не мог!
Предмет «черчение» прошел в школе как-то мимо него. Нет, что-то он учил, без сомнения. Даже шрифты ему понравились. И сейчас, как неплохой рисовальщик-график, он вполне мог все это изобразить. Но «горе-изобретатель» даже не сомневался — «увидь» сейчас его творение учитель черчения — хрен бы он получил «отлично». Да и вылез он тогда, честно говоря, только на эскизах!
Матерясь то тихо, то погромче, Плещеев портил, мял, рвал и кидал листы бумаги, портил очень недешевые карандаши, плевался, как животное верблюд, периодически выскакивал во двор и требовал от «нукеров» немедленного спарринга, вымещая на невиновных всю злость за собственную рукожопость. Хотя на Власе-то — не особо и выместишь! Поняв, что «барина» сейчас трогать — не моги, Влас, хоть и не поддавался явно, но и ударов в ответ не наносил, больше ускользая, сбивая удары подпоручика, отводя учебный клинок в сторону, чем еще больше бесил нанимателя.
В итоге… В итоге что-то все-таки вышло.
Потом, набив руку…
«А не мешало бы — морду!».
…набив руку, Плещеев изобразил зажигалку. Обычную бензиновую зажигалку, которую он помнил гораздо лучше, чем керосиновую лампу. Почему — гораздо лучше? Ну а как? Был эпизод в детстве Евгения, когда он, проявив непомерное любопытство и изрядную самоуверенность, разобрал подаренную отцу дедом бензиновую зажигалку — еще немецкую, с войны привезенную! Зажигалка была богатая: ловкая, удобная и красивая. Потом ему пришлось под руководством отца восстанавливать разрушенное. Оттого и помнил.
После этого Юрий накидал уже уверенно что-то, что напоминало чертеж штангенциркуля. Он понятия не имел, когда был изобретен сей девайс, но надеялся, что еще — не!
Для чего он все это делал? Да все никак не мог решить — куда девать деньги, и пытался этими, якобы «изобретениями», найти подход к капитану Грымову, чтобы тот мог спокойнее отнестись к подпоручику, как к возможному инвестору.
«Так! А когда у нас изобрели мясорубку, а? Кто бы мне сказал! Но вот на кухне у Авдотьи я точно таковой не видел. Хотя это ни о чем не говорит!».
С Грымовым он начал издалека. Туманно начал. Что, дескать, вот задумка имеется…
— Вы знакомы с аргандовой лампой, господин капитан? — так начал подпоручик.
Капитан ответил, что да, имел такой опыт. На вопрос — и как впечатления — артиллерист признался, что, возможно, и хотел бы ее иметь в быту, но — дорого, сложно, да и побаивается он: одни же женщины в доме, то есть — супруга и две дочери. А женщины и сложные механизмы — суть явления несовместимые!
— А что бы вы сказали, если бы…
Капитан долго рассматривал рисунок. Чертежом Плещеев все-таки свое творение не назвал бы. Потом Грымов начал задавать вопросы: а из чего фитиль? А почему такая форма у стеклянного колпака? А зачем вот эта «розетка»?
Чтобы запутать капитана еще больше, а себе придать некоего авторитета, Плещеев показал рисунок лампы с отражателем на креплении, потом — с абажуром. Грымов явно заинтересовался, и Юрия это несказанно обрадовало. Пребывая в задумчивости, Грымов спросил:
— Что-то еще?
Еще — было! Но на зажигалку капитан посмотрел со скепсисом:
— В изготовлении довольно сложна. Детали мелкие, и изготовить их будет мудрено. Тут больше на работу ювелира похоже. И опять же… А кому такое можно предложить? Простому человеку это будет не по карману, ибо — дорого. А людям со средствами…
— А почему — нет? — удивился Плещеев.
— Господин подпоручик! Дорогой вы мой! Вы сами-то эту дрянь — бензин — нюхали ли? Нет? Ну вот видите… Прошу прощения, но — воняет! И сильно воняет! А если еще и протекать начнет… Одежду испортить — весьма просто! Даже после стирки еще долго не выветрится.
— Но ведь керосин — тоже воняет! — расстроился Плещеев, раздумывая про лампу.
— Конечно! Но лампу в карман не кладут. Ее же как? Залил, повесил или — поставил, и пусть себе стоит-весит. А эту зажигалку всегда с собой таскать! — объяснял как маленькому ребенку артиллерист.
— Ладно… А что про штангельциркуль скажете?
— Подобный инструмент уже имеется. Причем довольно давно. У вас, конечно, форма немного иная. Да, иная. Возможностей побольше… Это же — для внешних замеров, да? Ага, я так и понял. А вот это — для внутренних, не так ли? Хорошо. А это… Глубину измерять? Интересно. А почему — метрическая система?
— Мне она показалась проще! — пожал плечами Плещеев, раздумывая, что вряд ли он заинтересовал капитана настолько, что тот с радостью возьмет его в партнеры.
— Что-то еще, Юрий Александрович?
Гусар довольно разочарованно пожал плечами, но решил пробовать до конца:
— Скажите, господин капитан, а в Пятигорске или же в окрестностях имеется предприятие, где льют чугун?
— Чугун? — удивился Грымов, — А зачем вам литейное производство?
— Вот. Архимедов винт известен давно. Раструб, куда помещается мясо. Винт, стальной нож и решетка. Рукоять и струбцина для крепления к столу. Основные детали, полагаю, нужно делать из чугуна.
— А почему из чугуна, позвольте?
Подпоручик пожал плечами:
— Не знаю. Конструкция будет тяжелее, устойчивее. Кроме того, железо быстро окисляется на воздухе, ржавеет, а, значит, будет придавать перемолотому мясу неприятный запах, а может и вкус. Чугун же — он более нейтрален, как мне кажется. К тому же его можно покрыть все тем же цинком.
— Интересно. Надо подумать! Но опять же — изделие дешевым не будет! — погрузился в раздумья Грымов.
— А вы — попробуйте! Сделайте пробный механизм, да передайте на опыты супруге. Пусть она проведет апробацию, выдаст экспертное заключение.
— Вы думаете? — развеселился капитан, — Ну что же… Я подумаю, что со всем этим можно сделать. Не думаю, что это все получится быстро, но… О результатах я вам сообщу. Если выйдет что-то стоящее, будем думать про производство.
«Вот так-то, прогрессор хренов! Ни хера у тебя не вышло. Хотя… рановато что-то говорить. Может, у Грымова что-нибудь и получится! Но вот после такого разговора предлагать ему к вложению в производство свои деньги, кажется мне самонадеянным!».
Но, как ни удивительно, решение вопроса, куда деть «награбленное», подала старая графиня Воронцова. Встретив ее совершенно случайно на улицах города, когда бабуля совершала прогулку на коляске, Плещеев, раскланявшись, уже думал удалиться, но был остановлен графиней.
— Юрий Александрович! Голубчик! Позвольте вас немного задержать, — обратилась к нему старушка.
— Слушаю вас, ваше сиятельство!
— Ах, оставьте, господин подпоручик! К чему это все? — отмахнулась собеседница, — Хотела попросить вас: не навестите старуху в удобное для вас время?
«Вот уж чего точно не хочется делать! Встречаться там с Катей и Соней? А еще и с этими, с уланами? Вспылю, дам кому-нибудь в морду. Скандал! Дуэль!».
Мудрая бабка все понимала, а потому:
— Голубчик! Я все понимаю. Понимаю ваше нежелание встречаться с моей племянницей и ее подругой. Более того, скажу прямо — мне непонятен выбор этих вертихвосток! Но — пусть их. Как говорят, «о вкусах не спорят!». А я хотела бы встретиться с вами совсем по другому поводу. Давайте-ка так, Юрий Александрович… Завтра ближе к вечеру, часов этак в пять пополудни, приезжайте ко мне. Право, я вас долго не задержу. Разговор будет вполне деловой и лишних людей не предвидится!
А там старушка опять умудрилась огорошить Плещеева, когда в присутствие трех старичков — двух докторов и еще одного, как ему представили — поверенного, бабуля объявила свою волю:
— Юрий Александрович! Еще никто не мог бы сказать, что графиня Воронцова не ведает благодарности за доброе к ней отношение. Я долго думала, чем отблагодарить вас за предоставленное мне время без особых проблем со здоровьем. И вот что надумала… Мой покойный супруг, когда построил этот дом, через некоторое время по ряду причин разочаровался в нем. Им был выкуплен у городских властей земельный участок, в черте города и удобно расположенный. Там даже фундамент будущего особняка возводить начали, но… Человек предполагает, а бог — располагает! Супруг мой скончался. Сначала мне было не до того, а потом и вовсе… Участок этот до сих пор находится в моей собственности. Сами понимаете, возраст мой таков, что уж ни о каком возведении нового дома и речи идти не может. А вот вы, молодой человек, вполне можете осилить эту задачу. Впрочем… Надумаете его продать — это не составит труда, ко мне уже неоднократно обращались по этому поводу. Но уж и сама не знаю почему, однако продать его я отказалась. Вот… Юрий Александрович! В присутствии моих хороших друзей при участии поверенного я хочу передать вам в дар сей участок. Как говорится: владейте и распоряжайтесь!
«Не было печали — купила бабка порося!».
Так думал Плещеев, разглядывая изрядный кусок земли, расположенный в конце одной из улиц, идущих от реки в гору. До центра Пятигорска и впрямь было — рукой подать, опять же тихо, а оставшиеся здесь деревья — то ли буки, то ли вязы — создавали довольно красивый пейзаж. Если повернуться лицом к реке — тоже вид отменный: вроде и невысоко поднялись, а город как на ладони, и река, и станица Кабардинская за нею.
«Нет, красиво! Правда — красиво!».
Набраться наглости и отправится на прием к знаменитым братьям-итальянцам, строителям этого города, Плещеев не решился.
«Нам бы попроще кого, но не явного идиота или прохиндея!».
За «синенькую» пятирублевку, молодой чиновник в управе подсказал Юрию, что имеется у них архитектор: молодой, но подающий надежды. Немец, между прочим! А это могло дать гарантии, что подпоручика на «объегорят» на деньги и не слепят ему «домик Нуф-Нуфа»!
Немец-перец-колбаса был и впрямь молод — вряд ли намного старше тридцати лет. Звался он Вильгельм Кёллер. Светловолосый крепыш вышесреднего роста. Немного поговорив с ним, Плещеев выяснил, что учился Вилли в Петербурге, а потом и где-то на юге германских земель, но бывал и на севере Италии.
— Кёллер, Кёллер… — задумался Юрий, — А в немецкой колонии у вас родные есть?
Оказалось, таки — да, Вилли приходился внуком старосты колонии.
«Местный немец, получается!».
— А вот хозяин пивной в колонии? — продолжил расспросы подпоручик.
Оказалось — дядька!
«Понятно, откуда у тебя такая фамилия!».
К удивлению Плещеева, «фашист» деньги вперед брать отказался наотрез, заявив, что только после заключения договора он будет рассчитывать на денежное вознаграждение. И то — только в виде небольшого аванса. Дескать, «Майне Эре хайст Эрлихкайт»!
Они вместе проехали на теперь уже плещеевский участок, и немец проверил его весь, излазив вдоль и поперек все кусты, проверив, казалось бы, даже кротовые норы, и вынес вердикт: «Зер гут, Вольдемар! Зер гут!».
«Тьфу ты, черт возьми! Конечно же, все было не так!».
Участок размерами навскидку был метров семьдесят на пятьдесят. Ближняя его часть довольно обильно заросла кустами, но средь них проглядывал фундамент, сложенный из дикого камня. Немец тщательно его осмотрел и подтвердил, что фундамент этот выложен весьма качественно и прошедшее время не привело к его разрушению.
— Возможно построить на нем дом размерами двадцать на пятнадцать метров. Конечно, это немного, но если предусмотреть мезонин, то площадь позволит вполне разумно разместить все требуемые для городской усадьбы помещения.
«Двадцать на пятнадцать? Триста квадратов. Немало, но, опять же — как здесь строят? Для людей благородного звания в доме принято иметь… А что принято иметь? Ну, кабинет и спальня хозяина. Спальня супруги, которой еще нет. А она будет? Да хрен его знает! Но если и будет, то точно — нескоро! Столовая, гостиная. Ну, эти две — можно и объединить, хотя… А чего я голову грею? Вот же — архитектор. Почти Мендисабаль! Вот пусть голову и ломает! Ему этому и учили!».
Вилли задумался, но потом несколько смущенно спросил: какими деньгами располагает подпоручик? Юрий уже придумал, чем можно обосновать наличие у него денег — батюшка выделил, когда он решил построить себе дом в Пятигорске! Вот так прямо с нарочным и передал!
Вопрос стоимости строительства был несомненно важен. Понятно, что шалаш можно сделать без всяких затрат. Домик дядюшки Тыквы — тоже без затрат, но тут уже нужно вложить определенное количество физического труда. Халабуду из говна и палок? Таких, кстати, было немало на окраинах города — саманные домики называются. Берется энное количество навоза, мешается с глиной, тщательно перемешивается и из этой субстанции формируются… нет, не кирпичи, но что-то похожее по форме. Сооружается каркас из брусьев и досок, закладывается высохшими саманными кирпичиками. Кровля? Можно поверх жердей заложить соломой или камышом в связках. А что — стоимость таких домов небольшая, они теплые, и стоят довольно долго, при условии их постоянного ремонта.
Плещеев предполагал, что такой домишко ему обойдется рублей в сто. Но это же было не то, что он бы хотел! Поэтому Юрий озвучил сумму в четыре тысячи рублей. Кёллер немного покрутил носом, но кивнул: должно хватить!
Плещеев добавил:
— В течение какого-то времени можно будет рассчитывать еще на полторы-две тысячи рублей. Но это, скорее, в течение года, возможно — чуть больше.
«Должны же мои задумки когда-то начать приносить денежку? Купец-то тоже — на попе ровно сидеть не будет, значит, и мне что-то капать начнет!».
Пытаясь уловить мелькнувшую в голове мысль, подпоручик спросил:
— Скажите, Вильгельм… А вот если небольшую частную гостиницу строить — какими средствами необходимо обладать?
Архитектор помолчал, пожал плечами:
— Это смотря какая гостиница! — акцент у него был, но совсем слабый и довольно забавный, какой-то пришепетывающий.
— Ну… Скажем так — чтобы средств от сдачи внаем номеров в сезон хватало для содержания этого поместья в течение года! — пояснил Юрий.
Немец немного подумал и выдал результат:
— Если сделать гостиницу на пять-шесть номеров, то… Это будет приносить доход в сезон… Около четырех-пяти тысяч. Да, вполне хватит такого!
— И сколько же будет стоить строительство такого здания?
Вилли покосился на Плещеева:
— Если вы не планируете размещать в таковых особ императорской фамилии или же людей, близких к ним по рангу… То строительство двухэтажного здания, его отделка, меблировка обойдется вам, примерно тысяч в двадцать-двадцать пять. Хотя… Скорее, ближе к тридцати тысячам. Это будет хороший гостевой дом номеров на пять-шесть! Я видел такие на юге Баварии, ближе к Альпам. Или же — в Швейцарии!
«М-да… Осталось лишь найти эти тридцать тысяч!»
— Ну да — ладно! Это я так спросил — для сведения. А пока ограничимся все тем же домом! — кивнул Юрий.
Кёллер предупредил Плещеева, что имеется еще как минимум две проблемы, которые нужно будет решить. Во-первых, это — проект дома, который следовало согласовать в городской управе. А Бернардацци — люди требовательные. Не к деньгам требовательные, а к вкусу и виду проектируемых зданий. Немец тут же успокоил Юрия, что работает с ними уже не первый год, их требования ему известны, и сию проблему он намерен решить сам, без участия подпоручика. А вот вторая проблема… Второй проблемой, по словам Вилли, было то, что городу постоянно не хватало хорошего кирпича: стройки шли уже не первый год — город довольно активно строился, и несмотря на то, что имеются два кирпичных завода и вот-вот начнет действовать еще один, но за стройматериалами была настоящая очередь!
— А если… Ну, барашка в бумажке, нет? — Плещеев демонстративно потер пальцами.
Немец на это поморщился, но, подумав, кивнул, согласившись:
— Я попробую переговорить с некоторыми людьми. Тем более что ряд застройщиков не являются местными жителями, приезжают в город нечасто, и строительство объектов не форсируют!
Кёллер попросил у подпоручика своеобразный тайм-аут на изучение проблем и поиска их решения. Кроме того, ему нужно будет подумать и над проектом.
— А что, разве нельзя взять несколько уже готовых и воплощенных в строения и выбрать тот, который мне больше понравится? — удивился подпоручик.
«Мендисабаль» снова сморщился и пояснил, что так, вообще-то, не делается. Люди заказывают проект, платят за него, и сей продукт является их собственностью. А посему — может выйти некрасиво! Да и итальянцы — «гении» сего места — тоже не будут в восторге от такой беспардонности.
«Ладно! Жираф большой — ему видней. Пусть сам решает эту проблему!».
Они договорились встретиться через пару-тройку недель, и тогда архитектор отчитается, что возможно сделать.
А между тем жизнь продолжалась. Плещеев заканчивал «оздоровительные» мероприятия с госпожой полковницей. И, надо сказать, лечение это явно пошло на пользу даме. Нет, красавицей она не стала, но стала весела, резва…
«Даже подчас — не в меру!».
Она перестала сутулиться и ходила свободно, даже грациозно. Улучшилась осанка, и поворот головы стал плавным и изящным. Румянец на щечках, довольная улыбка — весь ее вид говорил, что женщину не покидает хорошее настроение. Волосы стали блестящими, густыми и шелковистыми — очень красивыми; кожа лица тоже изменилась к лучшему — стала бархатной, и морщинки пропали. В общем, весь внешний вид дамы свидетельствовал: у нее все в порядке, и она не прочь пошалить. И вообще — если не красавица, то очень и очень интересная фемина.
Как призналась сама Агнесса: она сама почувствовала перемены как в себе самой, так и в отношении окружающих — к ней. Особо, конечно, ее волновал мужской интерес.
«Ну, тут уж… М-да. Черного кобеля не отмоешь добела!».
Сам Юрий к этому потерял интерес, а потому, встретившись с Нелюбиным, спросил:
— А вы чем занимаетесь, бандиты?
Макар крякнул, покрутил головой, но сдержался. Потом ответил:
— Да ничем особо-то. Так… Бегаем помаленьку неподалеку. Больше, чтобы навыки не потерять!
— А не возьмете ли меня с моими нукерами? Так, чтобы размяться, да не заскучать? И хотелось бы посмотреть, что они вообще могут, гайдуки эти!
Охотник согласился:
— Отчего же не взять, коли люди хорошие. Пройдем, посмотрим, чем тут народ дышит. Да и мне интересно, кого вы, ваш-бродь, себе в помощники взяли.
Так что следующую неделю подпоручик провел в лесах. Ходили, как сказал Макар, и впрямь недалеко: от крайних постов и крепостей не уходили. Но все было спокойно, никаких «злых чеченов», ползущих на берег и точащих свои кинжалы, обнаружено не было.
— Успокоились, стал-быть. Ну да и то: что на востоке, в Чечне, буза была чуть не все лето, что на западе убыхи, как взбеленились, все воевали. А сейчас-то — выдохлись. В который раз уж так — лезут-лезут, по морде получат и снова в горы свои уходят, раны зализывать! — высказал мнение охотник.
А Влас оказался вполне себе неплохой ходок-разведчик. Ходил по горам грамотно, привычно, что не преминул отметить Нелюбин. Ну а Айдамир… Тот и вовсе местный, с детства приученный наматывать по горам километры за день.
— Ничё так. Толк, думаю, будет. Еще бы в деле их проверить, но это, видно, в будущем! — незаметно подмигнул охотник подпоручику.
— Ну что, господин подпоручик, ознакомились? — войдя в кабинет, спросил у Плещеева Веселовский, — Что думаете по этому поводу?
Из штаба Черноморской линии пришла депеша, фактически содержащая меморандум на запрос местных жандармов: кто такой есть Власий Зиновьевич Гордеенков. То есть — Влас, казак-пластун, спасенный отрядом Юрия из зиндана в ауле на западе Кавказа.
«Ну, в общем-то, ничего особенного я из этой бумаги не узнал. Сразу было понятно, что Влас — хлопец с характером!».
Из прочитанного, следовало, что упомянутый Гордеенков происходит из малоимущих казаков станицы Каракубанской. Сирота, воспитывался дедом. После верстания, по причине отсутствия строевого коня и необходимой справы, был направлен в 7 отдельную пластунскую сотню Черноморского казачьего войска. За время прохождения службы показал себя казаком справным, ловким, жадным до воинской науки, но, опять же, норовливым и буйным, авторитетов особо не признающим.
За отменную стрельбу и владение шашкой был удостоен присвоения звания приказного, которое, впрочем, потерял быстро — подрался с одним из младших урядников взвода. Направлен на линию. Снова отличился в поиске: в схватке самолично застрелил одного черкеса, зарубил другого, а третьего — пленил. Снова — приказный! И снова разжалован: опять дал в рыло сослуживцу, теперь уже — для разнообразия, не иначе — старшему уряднику.
Отправлен в порядки Отдельной казачьей роты.
— А что это за подразделение — Отдельная казачья рота? — удивился необычности наименования подпоручик.
Веселовский отмахнулся:
— Это, голубчик, что-то вроде штрафного подразделения у «черноморцев». Отъявленные лиходеи, как я слышал.
«Ага. Здесь наш Власий вполне себе прослужил почти три года. Ничего себе! Три года в штрафниках! И как он выжил?».
Снова определен в пластунскую сотню. И снова — «в косяках»! Зарезал троих пленных черкесов. Взятых, кстати, при его непосредственном участии.
«Интересно, чем они ему так досадили?».
Пропал безвестно при нападении убыхов на блокпост возле Анапы.
«Ну что, в общем-то — ничего особенного. Псих, что ли, Влас? Да вроде не замечал за ним такого! Вот как он с таким характером в зиндане у горцев не подох?!».
Кроме послужного списка казака, было и что-то вроде характеристики с малой родины «героя»: писарь станичного правления по запросу жандармов отписал.
«М-да… И там Власий успел себя зарекомендовать. С малых лет! Пороли его, видно, да мало! На кой хрен попу было навоз в кадило закладывать? Шалун, мать его!».
Далее, его нукер обвинялся в моральной невыдержанности и даже бесстыдстве: будучи в юношеском возрасте, неоднократно замечался в домогательствах к девкам и молодым казачкам. Был неоднократно бит, но — не в коня корм! Соблазнил, аки сатир, какую-то молодую вдову, а потом…
«Ага! Вон оно чего. А я-то думаю — не рано ли его поверстали в войско? А тут сдается мне, станичники решили — либо прибьем его, что тоже не айс, ибо смертоубийство может повлечь наказание, либо — на хрен! Пущай с черкесами воюет!».
Не прямо так, но давался намек, что кого-то он из младшей поросли станичной «головки» — того, девства лишил.
«Не, ну а чего? Наш человек. Буйный? Так мы и сами — во всю голову! Несдержанный? Тоже мне — невидаль! А что до баб охоч, то тут я ему и вовсе не судья!».
— Ну и что думаете делать, Юрий Александрович? — снова поинтересовался полковник.
Плещеев пожал плечами:
— А что делать? Ничего… Он у меня пока никак в плохом себя не проявил. Казак — добрый, умелый. А какой у него статус сейчас? Я что-то не пойму…
Веселовский подумал, покачал ногой, перекинутой через другую:
— Да списали его, и делу конец! Не думаю, что там его ждут, а тем более — жаждут его возвращения. Ни в части, ни в станице!
— Вот и я о том же! Ему положена какая-нибудь бумага, чтобы человек не был совсем уж: «в списках не значится»?
— Да бумагу-то я напишу. Можно еще и в лазарете заверить, что по состоянию здоровья к службе непригоден! — хмыкнул полковник, — Ну а вам-то, подпоручик, зачем такая головная боль?
Веселовский пожевал губами:
— Зачем такая бомба без фитиля?
— Да я и сам не подарок, ваше высокоблагородие. А там… Пусть походит у меня в подручных, а я — пригляжу! — пожал плечами Юрий.
— Ну что же… Дело ваше! Тем более что по вашим всем приключениям, такой Влас вам вполне может пригодиться! — согласился начштаба, — Только — под вашу ответственность! Сотворит, ежели чего — в арестантские роты, а то и на каторгу пойдет!
— Мне кажется, что полтора года в яме заставили его поумнеть…
— Дай-то бог! — закончил разговор полковник.
Батюшка Варвары Никитичны — Никита Саввич, свалился как снег на голову в начале сентября. Возможно, что для Грымова его приезд не был неожиданностью, но для Плещеева: все-таки — да! И когда его неожиданно позвала на чай Паша, он был удивлен. Благо, что горничная предупредила:
— Никита Саввич приехал. И там еще ваш знакомец, капитан Грымов в гостях.
«Ага! Вернулся, стал-быть, купец из столицы. Интересно-интересно, как у него там сладилось?».
Купец был серьезен и деловит. Перед разговором, как водится, приняли по лафитнику на грудь — для здоровья и аппетита. Потом плотно закусили, и уж затем, отдуваясь от съеденного и шумно дуя на парящий чай, налитый в блюдце, Никита Саввич, не торопясь, начал доклад:
— Ох и далась же мне эта поездка, господа офицеры! Верите, нет ли: знал бы, что такое претерпевать придется — не поехал бы!
«Ну-ну… Давай, для затравки такое начало — пойдет!».
— Пока знакомцев нашел, пока переговорил с имя… Опять же, знакомцы-то у меня все более из купцов неименитых, проще говоря — не выше второй гильдии! Так вот… ага… Пока встренулся с кем набольшим, да подход к ним нашел — и-и-и-х-х! — купец помотал головой, — А дальше — пуще! Хорошо, что люди подсказывали: тому, дескать, столько-то в карман сунь, а тому — столько. А ведь чем выше поднимаешься, тем больше претензии у людей растут! Ну да бог с имя, что растут, так тут же дело какое? Некоторым с денежкой подходить и не моги! Им что другое потребно: кому щенков борзых да племенных, из тех, что подороже; кому — жеребца… Ага, даже жеребца дорогущего пришлось искать! Одному пришлось часы английские презентовать — дорогие, жуть! А уж тяжелые какие! Вот, стал-быть, так и мучился. А уж потом… Потом в такие выси подняться пришлось, что не приведи, господь! Нет, не самому, конечно, — кто меня туда пустит, со свиным рылом-то?! Но вот… Сидишь неделями, ждешь. А сам — как на иголках! Скольки нервов, скольки болей сердечных!
«Ну, положим, сердце-то я тебе в прошлый раз подлечил! Так что — не жалуйся!».
— В конце уж… Как мне сказали, батюшка-анператор наш по какой-то причине оченно не любит все эти превилеи. Оченно не любит! Говорят, что даже указ такой пустил, что, дескать, не оформлять превилеи и все тут! Дескать, придумками все могут пользоваться, вот как!
«Да, что-то у меня такое в памяти осталось, из курса универа. Не любил Николай Первый все эти английские штучки-дрючки, не понимал их. Ну он вообще, царь-батюшка, в экономике и промышленности был… Мягко говоря, странен. Помниться смутно, что что-то они там с Канкриным наворочали, да так, что промышленность чуть ли не на треть просела. Что-то по поводу промышленных предприятий и заводов. Точно не помню!».
— И как все разрешилось? — перебил «песнь купца Калашникова» Грымов.
Никита Саввич зыркнул недовольно на капитана из-под густых бровей, огладил окладистую бороду и пробурчал:
— Не знаю я… Может, подсунули анпиратору указ в пачке других бумажек, а может, и еще что. В общем, передали мне все бумаги. Все — чин по чину! Ох, как вспомню, скольки денег ушло, аж дурно становится!
— И сколько же ушло! — Грымов давил на конкретику.
— Да чуть не десять тысяч! — завопил купец.
«Ну, это еще по-божески! Хотя в чем прав Никита Саввич: для нас сейчас и это неподъемные деньги!».
— Т-а-а-к… — протянул капитан, откинувшись на спинку стула, — И какие у нас сейчас планы?
— Планы, планы… Фабрику надо ставить! Эту — под выделку спичек! — рубанул рукой купец, — То самое верное пока!
— А остальное? — наседал капитан.
— Остальное? А у вас есть деньги, чтобы об остальном думать? Нет? Вот и у меня — нет! — насупился купец.
— Может, это… Паевое товарищество, какое-нибудь… — начал Плещеев, но был осажен сердитыми взглядами как капитана, так и купца.
Жадничали сотоварищи, не хотели делиться будущей, пусть пока только гипотетической прибылью.
— Ладно… Пусть будет так! Пока — так! — решил Грымов, — Но вот я на своей фабричке все же продолжу кое-что выделывать. Пусть и помаленьку, но… Пока процесс отладим, пока мастеровые все освоят…
Купец заинтересовался:
— Неужто еще что придумали?
Грымов посмотрел на Юрия, перевел взгляд на купца:
— Да вот… Наш Юрий Александрович — нет-нет, да выдает все новые задумки!
После этого Грымов отошел от стола, покопался в стоявшей в углу коробке и извлек на свет божий…
«Вот шельма! Ну — жох! А ведь вид делал, что не очень-то и хотелось!».
Капитан поставил на стол керосиновую лампу. Она была не совсем такая, какой ее изобразил Плещеев. Вот колба стеклянная была совсем другой — круглая, с небольшой трубкой поверху. Но отражатель на лампе был!
— Вот! Пока вот что смогли сделать! — развел руками Грымов, — А нарисованную вами, Юрий Александрович, колбу нам пока выделать не удалось. Нет у нас в городе толковых стеклодувов! И эту-то, пока сделали, сколько в брак ушло — не сосчитать!
— И что это такое? — подался вперед купец.
Грымов, аккуратно сняв колбу, чуть выдвинул «крутилкой» фитиль, и поджег его спичкой.
«Х-м-м… а почему у меня спичек нет? Что это такое — сапожник без сапог?».
Вернув колбу на место, Грымов продемонстрировал присутствующим, как легко и просто переносится лампа с места на место. За ручку.
— Ишь ты! — удивился Никита Саввич, — Ярко-то как!
Он покосился на Юрия:
— Ну, ваш-бродь, ну — голова! Это ж откуда вы все это придумываете?
Подпоручику пришлось развести руками. Купец призадумался:
— Не… Сам больше в Петербург не поеду. Свели меня там с одним ярыжкой… Адвокат, который по всем этим хитрым бумагам дока! Договорились, что через него все будем оформлять! А задумка хорошая, очень хорошая…
И купец, и Грымов, прищурившись, смотрели на огонь, который ярким и ровным светом чуть колыхался поверх фитиля. Что они думали, Плещеев не знал, но предполагал, что — о деньгах. О деньгах, которые в скором времени… Х-м-м… Пусть и не в таком скором, как хотелось бы, но заведутся в их карманах. Зашуршат ассигнациями, зазвенят серебром, а то и золотом.
— К-х-м-м… У меня, уважаемые партнеры, есть еще кое-что… — перевел на себя внимание подпоручик, — Господин капитан, после того как я вам передал чертежи этой лампы… Посидел я, подумал… Вот! Посмотрите: я назвал это паяльной… пусть будет — калильной лампой. Бачок, горловина для заливки топлива, насос. Обратите внимание — насос погружной. Выше — трубка для подачи смеси воздуха и топлива. Вот здесь — кран, который открывает подачу или перекрывает ее. Здесь труба, и, как вы видите, она сужается уступом. Назовем ее — форсункой…
— А вот это корытце — оно для чего? — ткнул пальцем в чертеж капитан.
— Сюда до начала работы лампы наливаем небольшое количество топлива, поджигаем. Это для того, чтобы прогрелась форсунка, и создалась тяга — вот отсюда, из трубки, где будет подаваться смесь. Смесь нагревается и вспыхивает. Представляется, что, регулируя краном подачу смеси, можно будет настраивать длину и силу пламени, которое будет вылетать отсюда! — продолжал разъяснения Плещеев.
— А для чего сие? — переспросил купец.
— Такой лампой можно будет быстро разогреть заготовку в кузне, чтобы горн не разводить. Можно просто что-то разогреть. Да хоть свиней палить!
«Именно такое применение было наиболее частым в реальности, в моем детстве!».
— Скажете тоже — свиней палить, ваш-бродь! — усмехнулся купец, — Щетина-то — она тоже денег стоит!
Но вот Грымов смотрел заинтересованно: как человек, более близкий к механике и прочему, он лучше понимал пользу такого механизма.
— А вот если сделать такую треногу… Она разборная, между прочим! Вот здесь труба, изогнутая коленом. Сюда ставим эту лампу, струя пламени проходит по трубе и подается наверх, сюда. Здесь своего рода заглушка, в которой имеется ряд отверстий. Назовем ее — конфорка. То есть пламя уже будет распределено по определенной площади. В любом месте, даже там, где топлива для костра не найти — это позволит сварить кашу, вскипятить воду на чай…
Никита Саввич посмотрел на подпоручика долгим и странным взглядом. Что в том взгляде было больше: удивления ли, уважения, или некоторого страха — было не понять!
А капитан вдруг засмеялся:
— Вы, Юрий Александрович, погодили бы со своими придумками. Мы тут не знаем, как с предыдущими разобраться, а вы нам новых насыпаете!
«И снова все тот же Ростовцев!».
Ротмистр был, как и прежде, весел, шумен, деловит!
— Юрий! Я слышал, что вас опять ранили? М-да… Как и меня, впрочем! Но, как я вижу, вы уже выглядите молодцом, молодцом… Ну и что же в таком случае мы сидим дома? В чем дело, подпоручик! А ну-ка, собирайтесь и поедемте к Оганесяну…
Слабые возражения подпоручика…
— Позвольте, ротмистр! Но там же такой ажиотаж, как мы туда пробьемся?
Ростовцев отмел все возражения движением руки:
— Вы правы: каких-то «шпаков» пришлось выгнать взашей! Ничего — обождут, пока герои-военные должным образом отдохнут. Там сейчас Николя Рузанов занял оборону и отбивает все поползновения. Поедемте, подпоручик, поедемте! Хватит киснуть в стенах дома!
А там…
— Нет, господа, все было несколько не так! — с бокалом в руке рассказывал ротмистр, — Нас и впрямь прижали так, что я уже думал: все, отжил свое кавалергард! Но потом мне стало чертовски обидно, что эти немытые морды будут пинать в пыли мою забубенную головушку. Назад было не пробиться: засада была сделана и впрямь грамотно! Оставалось только собрать все силы в кулак и ломить вперед. А вот этого мартышки не ожидали! Так мы ворвались в этот аул, быстро там навели порядок… Скажу честно — особо не разбирали кто перед нами — мирные ли, немирные… Заняли оборону по краям, в крайних саклях. И так сидели три дня, пока на соединение с нами не подошел отряд подполковника Булахова. От него, от этого отряда, тоже мало что оставалось. Но соединившись, накопив силы и чуть отдохнув, мы вырвались. Абреки почему-то решили, что мы будем стремиться назад, по ущелью. Ну как же, нашли дураков! А так… вышли почти все. Правда, трофеи пришлось оставить! А там, господа, среди горянок были очень неплохие экземпляры, да!
Ротмистр масляно улыбался:
— Но за это время мы успели уделить внимание всем. Думаю, никого не обидели! Ха-ха-ха!
Дальнейшее Плещеев помнил довольно смутно. Были девки, много шампанского и водки. Были еще какие-то офицеры… В общем, проводы ротмистра к новому месту службы… А Ростовцев возвращался в столицу, и проводы удались!
В какой-то момент Юрий пришел в себя в парилке, сидя рядом с Ростовцевым. Удивился, что обычно веселый ротмистр сейчас казался мрачным и усталым.
— А вообще, подпоручик, надоело мне все это! — вдруг буркнул Ростовцев.
— Что именно, Сергей Вадимович? — не понял Плещеев.
— А вот все это… — ротмистр неопределенно покрутил пальцем над головой, но потом все же пояснил, — И Кавказ этот, и дикари местные…
— Ну так вы сейчас и вернетесь в столицу, не так ли? А там жизнь всегда кипит!
— Ну, во-первых — не в столицу, а в Тверь. Я получил назначение на должность товарища полкового командира в лейб-гвардии Московский драгунский полк. А во-вторых… О каком кипении жизни в столице вы ведете речь? Если о светской жизни, то мне это тоже неинтересно: покружило меня уже там, и ничего нового я не увижу. И вообще… должен признать, что мой батюшка был прав, когда говорил, что пора уже за голову браться. Так что… Приеду, осмотрюсь, да и остепенюсь, пожалуй. Женюсь. Может, еще и наследника успею сотворить.
Таковым ротмистра Плещееву видеть еще не приходилось, и он изрядно растерялся.
— К-х-м-м… А вы слышали, что наших знакомых охмурили заезжие уланы?
Ростовцев засмеялся:
— Да уж рассказали мне! Хотя… Мне, подпоручик, и это — неинтересно. Вот не волнует ни капельки, представьте себе. Пусть их… Да и вообще… Эти светские дамы, они, в сущности, те еще… бляди! Хоть и строят из себя невесть что. Вон…
Ротмистр кивнул в сторону двери, за которой от бассейна слышались смех и повизгивания девок.
— Вон девки эти — и то в чем-то более честные. Они хоть и шлюхи, но по необходимости, а те — шлюхи по натуре. Впрочем, все — вздор, подпоручик! Не слушайте меня, просто я что-то устал в последнее время. Что еще хотел сказать… Вы, Юрий Александрович, насколько я наслышан, решили с головой в войну уйти, не так ли? Хотелось бы предостеречь вас: смотрите, не отравитесь этим. Война, она, знаете ли, дама такая… Затягивает! И если те же казачки, с которыми вы дружбу водите, они так живут из поколения в поколение, то уже и противоядие у них выработалось. А вот у таких молодых людей, как вы, голову может сорвать очень даже просто. Не стоит это того…
Когда они уже выходили из парной, Ростовцев вспомнил:
— Кстати… Там у улан этих есть один штабс-капитан — редкостная гнида! Он тоже в гвардии начинал, только в отличие от меня, вляпался не с дамой и дуэлью, а… Гораздо более некрасиво: там и карты с передергиванием колоды, и некрасивая история с артельными деньгами, что-то еще… Чуть ли не сутенерство. В общем, имейте в виду — компания нечистая. Подполковник-то — вроде и ничего офицер, а вот тот крысеныш… Остальных — не знаю, но, если они с ним знакомство водят, сами понимаете, ничем хорошим это их не характеризует. Так что, мотайте на ус, подпоручик. Мотайте на ус, но не ниже!
И Ростовцев, хлопнул Юрия по плечу, засмеялся, вновь став тем же ротмистром, к которому привык Юрий.
Архитектор управился за две недели и теперь докладывал Плещееву:
— С проектом вашего дома я вопрос решил. Братья-итальянцы немного поупрямились, но в итоге согласились. И если вам понравится…
— А почему упрямились Бернардацци?
Кёллер немного смутился:
— Видите ли… Таких домов в Пятигорске пока нет. Не строили до этого времени здесь таких домов.
Подпоручик насторожился:
«Что это еще за новаторство такое?».
— Но эти дома уже которое столетие строят в германских землях, в Швейцарии и на севере Италии! — поспешил успокоить его Вилли, — Это так называемые фахверковые дома.
«Ах вон оно что! А я уж испугался: предложит мне немец — какой-нибудь модерновый проект. А так-то я не раз видел такие и в Германии, и в Швейцарии. Только все-таки торопиться не надо и расспросить его стоит получше!».
— Да вы наверняка их видели, когда приезжали в немецкую колонию. Там они есть! — продолжил разъяснения Кёллер.
— Х-м-м… А чем же они лучше, чем привычные — из кирпича?
— Тем, что мы обходим самую тонкую сторону одной проблемы — проблемы с недостатком кирпича как строительного материала. Я не предлагаю вам строить из саманного кирпича, вовсе нет! Но ведь можно использовать и во множестве имеющийся здесь камень.
Проекта как такового, как Плещееву привычно было в реальности, пока не было. Да и вообще, Вилли был очень удивлен, когда Юрий спросил про чертежи и расчеты. Обычно заказчик удовольствовался эскизом, или того проще — рисунком дома, который предполагается иметь в будущем.
«Нет, ну так-то… Симпатично, даже красиво. Если все будет именно так!».
Немец разошелся, и дом предполагался двухэтажный, да еще и с мансардой.
— Позвольте! Но ведь вы сказали, что один этаж с мансардой? — удивился Юрий.
— Так основные затраты предполагались именно в кирпиче. В кирпиче и в его кладке! А если такового вообще не будет, вот — примерно так. Смотрите сами: камень будет стоить недорого, а по сравнению с кирпичом — сущие копейки, благо чего-чего, а камней здесь хватает. Дуб на каркас дома тоже не представляет ничего сложного — его тут заготовят в любом требуемом количестве. Вопрос, возможно, возникнет только с черепицей, но и здесь все проще — ее требуется несравнимо меньше того же кирпича.
— А… А не холодный дом получится? — продолжал сомневаться подпоручик.
— Если бы речь шла о столице, или же о Москве, тогда я бы и не предлагал такой вариант вовсе. Но здешний климат не сравнить с климатом в России, он как раз-таки больше похож на погоды в предгорьях Альп. Думаю, что все будет хорошо.
Видя, что заказчик все еще колеблется, Вилли привел еще аргументы:
— Навскидку строительство такого дома обойдется вам тысячи в четыре, может быть — чуть больше. Кроме того, я намерен привлечь наемных работников именно из немецкой колонии. Там опытные и хорошие плотники, и такие дома им строить не впервой. Ну и немецкое качество…
«Мендисабаль» даже немного приосанился.
— Мы можем начать строить буквально через пару недель. И зимний период ничуть нам не помешает. Полагаю, что уже к весне дом можно будет подвести под крышу…
— Только у меня условие, — решился Плещеев, — Необходимо будет продумать подачу воды, а также — водоотвод. Надеюсь, заиметь у себя как теплые ватерклозеты, так и ванную комнату.
Вилли расцвел аки «аленький цветочек»:
— И об этом я подумал! Вам, кстати, очень повезло: возможно, вы не обратили внимания, но в дальнем углу участка на поверхность выходит родник. Отсюда его не видно — там кусты. Вода уходит вон по той ложбинке! Так что можно будет устроить и небольшой пруд — в качестве пожарного водоема или же красивого фонтанчика с бассейном, а также продумать накопитель воды для хозяйственных нужд.
— Хорошо. Я согласен, только еще через две недели, вместе с началом работ, жду от вас более подробные расчеты. Расчеты эти должны касаться не только дома и его внутренних помещений, но и разбивки участка: место для будущей постройки хозяйственных строений, место для гостиницы, о которой мы с вами говорили, и все прочее.
— Потребуется составить договор! — кивнул Кёллер, — И мне будет нужен задаток, для начала работ. Думаю, рублей пятьсот-семьсот будут достаточно.
Наконец-то в Пятигорск приехал тот, разговоры о возможном, а потом и свершившемся назначении на пост командующего Моздокской линией которого бытовали в городе уже с полугода, не менее. Барон фон Засс, Григорий Христофорович.
Плещеев стоял в строю штабных офицеров, которых сейчас представляли новому… Или старому — это как посмотреть — командующему.
«А ведь он вовсе не старый! Сколько ему? Лет чуть больше сорока, ну, может, ближе к пятидесяти!».
Поджарый, седовласый, с забавными усами невысокий генерал шел вдоль строя, здоровался с офицерами, которых представлял Веселовский. С некоторыми — коротко беседовал, улыбался.
«Это видно из тех, с которыми он уже служил здесь, в первое свое назначение!».
Возле Юрия генерал остановился и с удивлением уставился на подпоручика.
— Подпоручик Александрийского гусарского полка Плещеев! — браво рявкнул Юрий и начал «есть глазами начальство».
— Позвольте! Это что же… Александра Плещеева сын, что ли? — удивленно протянул генерал, — Вот так-так… А я смотрю — больно физиономия знакомая! Да, думаю, нет, быть того не может! Ан — нет, все так и есть! Сашки Плещеева сын! Нет, вы поглядите, господа — вылитый Сашка! А ведь мы с Сашкой в гродненских гусарах на военную стезю вступили, да… Почти одновременно — он на год ранее. И ведь всю Европу, до Парижа… Скажи-ка, гусар, а где сейчас твой батюшка? Жив ли?
— Так точно, ваше превосходительство, жив. После польских событий тридцать первого года, где он получил очередное ранение, вышел в отставку подполковником, товарищем полкового командира Гродненских гусар. Сейчас живет в имении, в Балахнинском уезде Нижегородской губернии.
— Да-да, я помню, что ваше имение на Нижегородчине. Эх, Сашка, Сашка! А как мы подначивали друг друга — кто быстрее генералом станет! Это же сколько уж лет прошло… Да-с… Ну, голубчик, вижу — вы молодцом, не так ли?
Засс повернулся к Веселовскому. Начштаба не преминул ответить:
— У господина подпоручика нареканий по службе нет. Служит у нас уж больше двух лет. Награжден Анной четвертой степени. Боевой, смелый и удачливый офицер.
Засс с удовольствием кивнул:
— Не удивлен, не удивлен. Было дело, с Плещеевым мы тоже… Под Денневицем, помнится… Не поверите, господа — за день пять раз в рубку с французами вступали! Ох и наподдали мы им тогда! М-да… Ну-с, голубчик, еще поговорим!
Генерал отечески похлопал Плещеева по плечу и прошел дальше вдоль строя.
Рузанов после построения, задумчиво глядя на Юрия, сказал:
— Даже не скажу — хорошо это или плохо…
— Что вы, Николя, имеете в виду? — откликнулся подпоручик.
— Ну-у-у… То, что вы теперь будете на памяти у командующего.
Видя недоуменную физиономию Плещеева, поручик пояснил:
— С одной стороны, это неплохо для карьеры — то, что вы являетесь сыном хорошего знакомого генерала. Но, насколько я слышал от тех, кто служил с Зассом в бытность его здесь командующим, генерал, как бы это сказать… Григорий Христофорович — и сам офицер отъявленной храбрости, вплоть до безрассудства, но и от других требует примерно такого же. Трусов он терпеть не может и избавляется от них при первой возможности, да они и сами бегут от его командования. Даже излишне осторожных он тоже не любит. Хотя… Вы — по вашим подвигам — придетесь ему ко двору. Только голову сложить можно крайне быстро.
Плещеев хмыкнул:
— Бог не выдаст — свинья не съест!
А через три дня в парадной зале офицерского собрания был назначен бал по случаю прибытия нового командующего. И это была еще одна проблема, которая доставляла изрядный дискомфорт Плещееву. Причем — как самому Плещееву, так и Плехову, как сновидцу.
Было понятно, почему самому Плещееву: гусар все еще не избавился от неких комплексов вины за прошлое, а значит, и изрядного стеснения при выходах в свет. Все мнилось ему, что найдется какой-то «доброхот», который припомнит во всеуслышание об обстоятельствах выпуска из Школы юнкеров, а также причинах его ссылки на Кавказ. И пусть прошедшее время несколько сгладило неприятные воспоминания, занавесило их неким флером, но все же Юрий до сих пор старался лишний раз в свете не мелькать.
«Глупость, конечно же! Тут подавляющему большинству сугубо «насрать» на прошлое гусара, но — что есть, то есть!».
Сам же Плехов немного смущался оттого, что не был уверен в своих способностях танцора. Он и в реальности-то не был записным посетителем клубов и танцзалов, и не в коей мере не мог себя отнести ни к Джону Траволте, ни к Митхуну Чакроборти. А в те считанные посещения указанных заведений в разных компаниях… Так, там, как правило, танцевал уже не он, а те триста-пятьсот граммов различных горячительных напитков, которые были приняты на грудь заблаговременно.
«Это как с той же конной рубкой: вроде бы гусар умеет, может, но вот уровень мастерства все же не дает уверенности в благополучном исходе. Дважды здесь рубился верхом, и оба раза не сказать, чтобы удачно. Так что некая неуверенность присутствует!».
Пусть сам Плещеев довольно долго учился танцевальной науке: сначала в пансионе, будучи еще совсем мальчишкой; потом — в Кадетском корпусе, где этому посвящалось немалое время; далее — уже в Школе юнкеров… Но все-таки не был он уверенным паркетным шаркуном, а нарываться на насмешки, пусть и скрытые? Ну да, оставалось только насмешников на дуэль вызвать, чтобы вообще стать посмешищем в глазах общества. А тут же — полонезы, мазурки, французские кадрили, котильоны… Мать их так! И лишь за вальс Евгений мог быть более или менее спокоен.
«Хотя… тут этих вальсов — тоже видов немало!».
Комплексы? Возможно. Но побороть их полностью, до конца, почему-то не получалось ни у гусара, ни у сновидца. Продолжал проживать в глубине души мерзкий червячок сомнения, ворочался там, периодически хихикал тихонько, ухмылялся гадко!
Но… Тут уж не до комплексов — ведь нерядовое событие, танцульки или балок для местных, и подпоручику, прикомандированному к штабу линии, манкировать таковым мероприятием не пристало.
«Вот же ж! Лучше бы на выход какой свалить. Ей-ей, но в горах, где рыщут злобные горцы проще! Там чего? Увидел врага, выбрал удобный момент — бей! Или тоже бей, но уже в ответ на удар противника. А здесь… М-да-с…».
Кроме непосредственно офицеров гарнизона, их жен и дочерей, благородной публики Пятигорска, известие о предстоящем бале всколыхнуло и ряды остававшихся в городе отдыхающих. Не все еще отбыли к месту жительства, добирали теплые погожие деньки Юга. Потому ожидалось, что желающих прибыть на бал будет много.
Подготовку мундира взял на себя Некрас — а как иначе? Вроде бы ничего не забыли? Пользуясь кавказской вольностью, Плещеев намеревался быть не в вицмундире, как того требует устав, а в гусарской повседневной форме, что куда более красочно.
И заблаговременно, по есть за пятнадцать минут до начала, в сопровождении «нукеров» Плещеев прибыл на бал. Нукеры-то остались ждать на территории сквера возле здания, как и еще немалое количество разных сопровождающих, а он, выдохнув, взбежал по ступеням парадного входа.
«Ну чего ты, в самом деле? Прямо — Наташа Ростова, прибывшая на свой первый бал. Хотя, если честно, этот бал у меня, у Плехова, и впрямь — первый!».
Сердечно поздоровавшись со знакомыми офицерами, раскланявшись с какими-то смутно знакомыми дамами, Плещеев огляделся.
«Шарман, мля! Как на костюмированный бал попал, честное слово!».
Накатило непонятное чувство нереальности происходящего: дамы в пышных нарядах, мужчины в строгих партикулярных платьях или же в мундирах всех мастей. Собравшиеся были полны предвкушения приятного вечера, оживленны или же — демонстративно до ненатуральности холодны. Но нет-нет да прорывались сквозь эти маски подлинные эмоции: возбуждение, интерес, любопытство, предвосхищение. Слышался щебет дам, сдержанное и басовитое гудение кавалеров, негромкий смех и оживленные разговоры.
Плещеев осмотрелся. Ему приходилось здесь бывать пару раз, не более — по делам, в розысках того или иного офицера. А вот так — в качестве лица развлекающегося он здесь был впервые. От вестибюля влево располагался немалая бальная зала, сейчас ярко освещенная многочисленными люстрами с сотнями свечей. По левую руку залы — стена с многочисленными большими окнами, в данный момент распахнутыми настежь, чтобы свежий воздух непозднего вечера наполнял помещение. По правую руку — ряд колонн, за которыми, вдоль стены были видны ломберные столы…
«Это для мужчины постарше, для которых танцы уже в прошлом. А так, за партийкой в штос можно поглядывать на резвящуюся рядом молодежь!».
Не преминул Юрий заглянуть и в следующий, примыкающий к бальному залу.
«Ага! А здесь у нас, значится, фуршет намечен. Надо бы попозже сюда заглянуть!».
Вдоль стен и посредине зала стояли столы с холодными закусками, сырными и мясными нарезками, бужениной, балыком и прочей икрой. Не были оставлены без внимания и многочисленные фрукты в ассортименте.
— Милейший! А что у вас там, дальше? — поинтересовался подпоручик у одного из лакеев, заканчивающих сервировать столы, кивнув в открытые двери следующей по анфиладе комнаты.
— А там, ваше благородие, чайная зала. Чай, соки, лимонад, варенье разное, да печености всякие. Да вы можете пройти, полюбопытствовать. А хотите — дак и чашечку чая выпить! Рекомендую: эклеры сегодня у кондитера Семенихина отменно удались!
— Благодарю, но — попозже! — кивнул Плещеев и прошел на террасу, что тянулась вдоль всего здания.
Отсюда можно было спуститься в сад на заднем дворе Офицерского собрания.
«А здесь премило, надо признать! Дорожки освещены масляными светильниками, но вон там, среди кустов видны беседки и просто лавочки. И уже эдак — вполне сумеречный почти интим. Может, и получится кого увлечь под сень сего сада, а? Чего там — нам ли молодым и красивым погружаться в излишнее стеснение?».
Но подпоручик, оставив греховные мысли «на потом», вернулся в зал. Публика прибывала. Все больше встречалось знакомых лиц. Офицеры, прибывшие без пары, кучковались по интересам, негромко обсуждали… Явно не тонкости архитектуры зала и не текущую политическую ситуацию в стране! Обсуждали они дам, что естественно.
А дам было много! И были они, что говорится, представлены во всей красе. В данное время наряды женщин явно давали понять: кто собирается броситься в пучину танцев, а кто просто пришел полюбопытствовать и приятно провести время. У танцующих женщин и девушек подолы платьев были несколько короче и открывали лодыжки стройных ножек, а ткань нарядов была все же полегче. Тяжелые парчовые или бархатные платья в пол говорили о том, что танцевать сия дама не намерена. Опять же обувь у танцовщиц была более легкая, чем-то похожая на туфли-балетки из реальности. Кожаные или вообще тканевые, на один раз.
Мужчины помоложе, обсуждая что-то в своем кругу, старались делать вид равнодушный. Допускались лишь легкие улыбки и негромкие разговоры, почти шепот! Громкий смех или бурные разговоры, а уж тем более — активная жестикуляция, относились к поведению неприличному, излишне привлекающему к себе внимание. По крайней мере — сейчас, в начале бала. Потом-то, когда будут проделаны походы к столу в фуршетной, ближе к утру, когда наиболее старые, пусть просто — более старшие товарищи отправятся отдыхать по домам, и в собрании останется только молодежь — тогда да, поведение станет более свободным, но тоже — в пределах принятых моральных норм.
«Вот тогда-то… Тогда и можно будет попытаться кого-нибудь увлечь в тень беседки. Нет, не молоденьких девиц, упаси бог! Ну их, связываться с ними! А вот женщин помоложе — почему нет?».
Гусар вновь прошелся по залу, поприветствовал встретившегося капитана Грымова с супругой. Рассыпался цветистыми комплиментами даме: она и впрямь выглядела очень даже неплохо. Пусть невысокая, но с очень изящной фигурой, зрелая женщина, если не знать и не присматриваться, тянула лет на двадцать восемь, не старше.
«Вполне себе объект для «нападения» — не будь она женой компаньона!».
Красноречие Плещеева пропало втуне. Женщина вежливо улыбнулась, чуть склонила голову, но поджатые тонкие губы говорили, что здесь гусар не в чести.
«М-да. Репутация, однако, у меня!».
Грымов шепнул, что есть необходимость встретиться: и деньги капают потихоньку, а значит, следует получить свою долю, а кроме того — есть вопросы служебного характера, которые артиллерист желает обсудить с подпоручиком. Договорились на послезавтра, ближе к обеду встретиться в штабе.
Наконец, подготовительная часть мероприятия была завершена, основные приглашенные были на месте, и в торцевые двери залы вошла группа офицеров и господ в партикулярных платьях.
Засс, в сопровождении Веселовского и еще некоторых штабных чинами повыше, а также представителей городской власти, остановился возле помоста с оркестром и двинул речь. Благо, что недлинную. Юрий слушал и спич командующего, и ответные здравицы невнимательно — больше разглядывал дам. А посмотреть было на что!
«Цветник, ей-богу!».
Но после этого решил на время ретироваться из зала: пары начали выстраиваться на полонез. С некоторым удивлением Плещеев увидел, что первой парой встал сам Засс и не с кем-нибудь, а с той бойкой и язвительной девицей, с которой ему как-то довелось играть в паре в доме графини Воронцовой. За прошедшее время девушка явно расцвела, чуть округлилась в нужных местах и была просто — ах!
«Не-не-не… Нам бы чего попроще!».
Полонез, этот торжественный выход танцующей публики был красив и степенен. Пары, казалось бы, демонстрировали себя окружающим, и Плехов снова поймал себя на мысли о костюмированном бале в реальности.
«Ладно! Это все не быстро. Пойти, что ли… По коньячку вмазать? Ну — чтобы настроение появилось? На пошалить. Хотя шалить еще рановато, надо, чтобы публика разогрелась. Точно — по коньячку!».
Отловив в фуршетной зале лакея, дождавшись своей рюмки ароматного напитка, подпоручик лихо «вмазал» и с аппетитом закусил «канапушкой» с осетриной. Потом затребовал трубку и вышел на террасу в сад.
— Вот он где! — послышался возмущенный женский голос, — А я его ищу, ищу… Поручик! Что вы себе позволяете? Почему я сама должна напрашиваться на внесение вас в свой карне?
Госпожа Кащеева была хороша. Она не стала красавицей, но вот в свежести прибавила изрядно, а уж живости характера ей и ранее было не занимать.
— Душа моя! — проворковал Плещеев, чуть наклонившись к женщине и приблизившись к ней несколько ближе принятого в приличном обществе, — Как я рад тебя видеть! А что до танцев… То, знаешь ли, я небольшой любитель этого дела. К тому же близость женщины в танце может ударить в голову куда сильнее хорошего шампанского. Ты же знаешь, мон ами, мою натуру — сдержаться мне будет нелегко. Так зачем искушать себя лишний раз?
Супруга артиллерийского начальника засмеялась и шлепнула гусара веером по плечу.
— Да-да… Ты горяч, это я прекрасно помню!
Пользуясь тем, что на террасе пока никого не было, Плещеев еще чуть приблизился к Агнессе и шепнул ей на ушко:
— Ну а как же ты? Почему не танцуешь? Не нашла еще себе нового ухажера? У тебя же это было в планах.
Женщина обернулась и махнула лакею в фуршетной. Опытный халдей мигом притащил поднос со стоявшим на нем запотевшим бокалом белого вина. Пригубив, Агнесса ответила:
— Милый! Часто нашим планам мешают различные обстоятельства. Да, я решила обзавестись новым «махателем», и даже присмотрела интересную кандидатуру, но… Мой благоверный требует, чтобы я приехала в Ставрополь. Не иначе — постарался неизвестный доброжелатель или доброжелательница, отправили кляузу о моем поведении. Мой внешний вид и мое воспрянувшее здоровье не остались незамеченными нашим пятигорским обществом. Еще раз спасибо тебе, кстати! Так что… Послезавтра мы отбываем в Ставрополь. А насколько — бог весть!
Плещеев почесал переносицу и, улыбнувшись, спросил:
— Дорогая! Извини, что сразу не спросил, но… А что тебе мешало продолжать встречаться со мной?
Женщина снова засмеялась, и кокетливо прикрывшись бокалом, промурлыкала:
— Ах, мон шер, видишь ли… Мы довольно похожи. Не скрою: то, что ты устраивал мне в кровати, безусловно, было… Феерично! Но… Я же чувствовала, что постепенно уходила новизна. Фейерверк чувств и желаний понемногу стихал. Я и сама такая — как бы ни было упоительно с мужчиной в первые встречи, но… Приедается все — даже самое изысканное вино и самые умелые ласки. Вот… Чтобы не разочаровываться самой и не разочаровывать тебя… Нужно остановиться в нужный момент. Обыденность — вот что страшно в отношениях! И пока она не наступила… А в будущем мы с тобой можем иногда встречаться. Весь мой опыт говорит, что чем дольше длится расставание, тем более горячи встречи. Ты со мной не согласен?
Плещеев покосился на женщину, улыбнулся в ответ на ее улыбку и, покопавшись в себе, был вынужден согласиться с ней:
— Вот почему я и предпочитаю умных женщин постарше!
Агнесса вздохнула чуть облегченно и засмеялась:
— Ну вот видишь! Я рада, что ты думаешь так же. Но пока… Пока мне не удалось обзавестись новым любовником… По крайней мере, сегодня я предлагаю тебе провести вечер со мной. Уверяю тебя — докучать не буду! Несколько танцев, не более того.
Юрий хмыкнул удивленно:
— А разве это не будет предосудительно в глазах общества — танцевать с одним кавалером в течение вечера?
Кащеева снова засмеялась:
— Юрочка! Смею уверить, что в этом городе моей репутации уже ничто не может навредить. Местные кумушки устали языки мозолить, пересказывая все мои прегрешения — настоящие или надуманные. Но я и не собираюсь ангажировать тебя на весь вечер и на все танцы. Ты можешь потанцевать с моей племянницей, если захочешь. А нет — так пригласи еще кого-нибудь. Кстати! Тут присутствуют и те ветреные особы, которые так неблагоразумно предпочли тебя заезжим уланам.
Плещеев поморщился:
— Ну уж нет! Этот вариант мне как-то не по душе.
— А ты все же ревнив, Юрочка! Ревнив, признайся. Но делай, как считаешь нужным. А пока… Пойдем! Мы еще успеем на последний тур полонеза. Пусть покусают губки некоторые недальновидные…
Сам танец гусару вполне удался. Да он и не был хоть сколько-то сложен: «польский» — он вообще не столько танец, сколько демонстрация нарядов, грациозности и плавности движений. Потому ножки партнерше не оттоптал и явно не «накосячил». Вел себя браво, но — сдержанно!
— Так, Юрочка! — Агнесса пролистывала книжку, — Ты можешь немного передохнуть, прогуляться, даже — потанцевать. Следующие два танца у меня ангажированы. А вот потом, на французскую кадриль, изволь быть здесь. И не опаздывай, мон шер! Да, кстати… Если ты не заметил — Софи очень и очень косилась на нас. Катенька тоже — но так… Пару раз, не более. А вот Софья… Она точно к тебе неровно дышит…
Довольно невежливо Плещеев перебил подругу:
— Она неровно дышит ко мне, а минет делает тому «штабсу».
— Фи, мой друг! И «фи» и — «фу»! Ну как так можно, в самом деле — прямо и в лоб! Что за армейская казарменная прямота?! — возмутилась Кащеева, — Ну-у-у… может, и делает, но зачем же вот так — грубо и откровенно? Да и что-то сомневаюсь я — в том, что она делает это. И именно этому хлыщу. По-моему, она уже давно разочаровалась в нем и сожалеет о своем поступке. Ну — ошиблась женщина, оступилась. Оплошала с выбором, это же свойственно женщинам.
— Ну да и бог ей судья! — отмахнулся гусар.
— А ты жесток! — с пафосом протянула подруга, — Неужели не сможешь простить заблудшую овечку? Ведь ты тоже монахом это время не проводил!
— Мои грехи — это мои грехи. И только! Но я не святой отец, чтобы отпускать грехи ветреным женщинам.
Кащеева хихикнула:
— Как ты сказал, а? Помниться, лет десять… Нет, побольше! Лет пятнадцать назад, да! Была я в гостях у одной своей приятельницы, в поместье. А там у них такой батюшка молодой был, в церкви. Забавный такой, все смущался меня. Но ведь уже тогда я была… М-да… Если что поставила себе целью — непременно добивалась! Ну вот… и напросилась к нему на исповедь и отпущение грехов.
— Так вы что — прямо в церкви? — опешил гусар.
— Ну вот еще, до этого я все же не дошла! И уж тем более тогда, будучи двадцатилетней, молоденькой женщиной, — возмутилась Кащеева, — Нет, конечно! Там у них красиво так было: рощи березовые, живописная речка, пруд с кувшинками… Вот…
— Ну и как? — усмехнулся Юрий, — Стоило оно того?
Агнесса притворно вздохнула:
— Сейчас я понимаю, что — нет, не стоило. Неопытен оказался тот попик, хоть и был женат уже. Ничего интересного, в общем. А тогда… Мне льстила очередная победа и не над каким-нибудь поручиком или там — капитаном, что было бы вполне обыденно, а над священником, пусть и молоденьким.
— А что с ним потом стало? — заинтересовался подпоручик.
Кащеева пожала красивыми обнаженными плечами, хмыкнула:
— А я — знаю? Я уехала через несколько дней и после этого в том поместье более не бывала…
— Н-да уж… «О, женщины! Вам имя — вероломство!», — засмеялся гусар.
— На том и стоим! — кивнула Агнесса и тоже расхохоталась.
А вечер меж тем продолжался…
В следующий танец он повел Машу, племянницу Кащеевой. Молодая женщина была изрядно смущена и в первые мгновения глаз не поднимала.
— Мон бель! Чем вы так смущены? — обратился к даме подпоручик.
Сам он с удовольствием отметил, что тело Плещеева вполне умело ведет женщину и промашек в фигурах не допускает.
Маша вздохнула, как будто набралась смелости, и подняв взор, укоризненно произнесла:
— Танцуя с тетушкой, господин гусар, вы вели себя… Даже посторонним было заметно, что вас связывает что-то большее, чем простая галантность во время танца.
— Вы хотите сказать, что было заметно, что мы любовники? — чуть улыбнулся Юрий.
— Именно! — фыркнула дама.
— И что из этого?
— Как что? — опешила партнерша, — Но это же… Это же… Бесстыдно! Не так ли? — с видом обвинителя уставилась на него женщина.
— Что есть стыд, мон ами? И какое нам дело до посторонних? Пусть их. Злые языки были и будут всегда, а жизнь, и тем более молодость — так коротки…
Машенька усмехнулась:
— Я бы не назвала тетушку молоденькой.
— Ну-у-у… она очень интересная дама. Посмотрите, как она жива и искрометна!
Кащеева крутилась неподалеку в танце с каким-то малознакомым офицером.
Маша кинула взгляд на веселящуюся родственницу:
— Да-да, весела и искрометна. А еще… Еще она мне рассказывала, каков вы в роли «махателя».
— М-да? Надеюсь — только хорошее? — самодовольно усмехнулся гусар, — Как меня характеризовала ваша тетя?
Маша мельком взглянула на него и вновь отвела взгляд:
— Мужчинам, господин подпоручик, не пристало напрашиваться на комплемент! Но… Да, тетушка была в восторге. Мне, право, неловко, но она, буквально захлебываясь, рассказывала…
— Прямо во всех подробностях? — удивился Плещеев.
— Мы с тетушкой — хорошие подруги. Потому — да, в подробностях. Иногда даже — чересчур…
— Признайся, мон ами… Хотелось бы попробовать, да? — подпоручик интимно склонился над невысокой женщиной.
— Вы несносны, господин гусар! — щечки ее порозовели, но возмущение казалось дежурным, — И почему это вы перешли на «ты»?
— Ну к чему эти ненужные условности, мон шер? — хмыкнул Плещеев.
Маша помолчала в танце, но потом, как будто нехотя, признала:
— И… Да, хотелось бы. Попробовать, как вы нахально спросили. Но мы уезжаем послезавтра, потому… Никак не выйдет!
— Но почему же? Ведь у тебя впереди еще две ночи! — подмигнул он женщине.
«Вышло, похоже, довольно похабно!».
— Подпоручик! Вы… Вы просто — нахал! — вот теперь возмущение ее было искренним.
— На том стоим, душечка! На том стоим! — кивнул Юрий, — Как вы сами можете видеть: я гусар! А это что значит? Это значит: натиск, напор, нахальство. Как на войне, так и в мирной жизни. В общении с женщинами — тоже же самое. Ибо… Ибо кто может знать — где и когда найдет меня пуля абрека или его острая шашка?
— Сдается мне, что ваш модус операнди… Служебный, я имею сейчас в виду! Полностью совпадает с вашим внутренним миром, с вашим характером.
— Не буду спорить. Да-с… Способы ведения боевых действий здесь полностью совпали с моим мироощущением. Живи быстро, умри достойно! — подпоручик, конечно, в изрядной степени рисовался, но сейчас, в этот самый момент, и сам был убежден, что жить нужно именно так и никак иначе, — Как абсолютно верно сказал один француз: «Гусар, не убитый до тридцати лет, не гусар, а дерьмо!».
— Да-да… — задумчиво произнесла Маша, — Я наслышана местных сплетен, касаемо ваших похождений. Как в горах, так и здесь, в Пятигорске…
— Так и живем, моя дорогая, так и живем. Согласитесь, ведь так лучше, чем коптить безвестно и также безвестно помереть в своей постели от какого-нибудь коклюша! — Плещеева несло, он иногда и сам понимал это, но остановится не мог.
После нескольких танцев Плещеев решил сделать перерыв на перекус с выпивкой и перекур. Но не успел он насладиться ароматом и вкусом отличного турецкого табака, выйдя на террасу, как сзади послышалось негромкое:
— А вы, Юрий Александрович, сегодня в ударе, не так ли?
Подпоручик усмехнулся и поворачиваясь, ответил:
— Ну а что делать, Софья Павловна? Что делать? Получив сногсшибательную, неожиданную и весьма коварную отставку от предмета своей страсти, что было делать бедному гусару? Только искать утешения в объятиях других дам.
— Не очень-то вы похожи на разбитого горем несчастливого воздыхателя…
«Нет, все же она — хороша, чертовка! Вот ни отнять, ни прибавить! Ах, лиса, лиса… Что же ты так?».
Софья, в светло-голубом платье, с открытыми плечами и довольно смелым декольте, смотрелась очень и очень привлекательно.
«Х-м-м… а светло-зеленый цвет лучше подошел бы к ее рыжим волосам!».
— Это все внешнее, Софья… Павловна. Только внешнее. А, смею спросить, где же ваш… х-м-м… сердечный друг? Почему не стережет такую красоту? Ведь уведут, как есть уведут прямо из-под длинного уланского носа!
Красавица усмехнулась, но как-то грустно:
— А может красота, как вы выразились, и сама не прочь, чтобы ее увели.
— М-да? — Плещеев не нашел что сказать, а потому попросту глубоко затянулся.
— Ну что — м-да, Юрий Александрович? Что — м-да? Или вы не верите, что людям свойственно ошибаться? Ошибаться на волне сиюминутных эмоций? Тем более, это так свойственно женщинам…
«Эге… Похоже, Агнесса-то, говоря о сожалении Софьи, была права. Ну и что теперь? Хватать эту лису в охапку и тащить ее к себе домой? Да-с… А как же Маша, которую ты так охмурял во время танцев, выводя на скорый адюльтер? Нет, так-то Софья… Маша с ней даже рядом не стояла. Но все же как-то неловко!».
— Ну что же вы молчите, подпоручик? — вздохнула женщина.
«Вот сейчас этот надрыв был несколько… Наигран? Нет? Может, мне только показалось? Или она и правда просто играет?».
— А что говорить, Софья Павловна? — пожал он плечами.
— Вот уж не думала, что вы настолько жестокосердны и злопамятны…
«Нет, точно — играет. И даже — переигрывает! Только зачем? Поиграться решила или действительно хочет «соскочить» с уланского… к-х-м-м… паровоза?».
— Вы не правы, красавица. Не правы. Я вовсе не жестокосерден и даже… Даже не ревнив. Ну — почти не ревнив, но… Видите ли, душа моя, я готов к прощению, но… Хотелось бы предупредить, что в таком случае не потерплю… х-м-м… виляния рыжим хвостом и выдачи пустых обещаний. В таковом случае я буду требователен и очень-очень придирчив. Готовы ли вы к такому?
Софья, это было заметно, растерялась:
— Что вы имеете в виду, Юрий… Александрович?
— Ну как же, сударыня? Махаться — значит — махаться! — усмехнулся он.
«Ага! Первое — лежать! Второе — молча!».
— А вы… а вы весьма откровенны, господин подпоручик! — опешила рыжая чертовка.
— Мон ами! Мы же не дети, право слово. Вы взрослая красивая женщина, и вы мне очень нравитесь. Я, смею надеяться, тоже вам нравлюсь. Так чего мы будем ходить вокруг да около?
— Ну-у-у… я не готова вот так вот… В лоб и без всяких экивоков.
«А вот сейчас ее растерянность не кажется лукавой!».
— Мне мнилось, моя дорогая, и, как видится, не без оснований, что несколько ранее мы с вами были на верном пути. В развитии отношений, я имею в виду. И лишь некоторая ветреность…
Софья явно пришла в себя и с насмешкой хмыкнула:
— Но вы-то — тоже монахом не сидели!
— Это лишь вынужденная мера, не более того! — отмахнулся Плещеев.
Женщина негромко засмеялась:
— Интересно-интересно… А как отнесется Агнесса к такому эпитету — «вынужденная мера»?
«Быстро она в себя пришла и пытается перехватить инициативу!».
— С Агни мы всего лишь друзья, не более того! — отмел он «наглые инсинуации».
— Вот как?! Мило! — широко распахнула глаза Софья, — Вот только не нужно меня убеждать в том, что между вами ничего не было.
— Вы не понимаете, Софья Павловна. Это — другое! — «Вот она, козырная фраза из реальности!», — Мужчина и женщина, симпатичные друг другу, по дружбе, можно сказать, оказали приятные взаимные услуги. Поддержали друг друга в непростую минуту. И — все!
— Вот как?! — Софья не сдержала и расхохоталась, красиво запрокинув голову и еще больше открывая изгиб лебединой шеи, — Как это… Не могу даже подобрать слова! Как это… Не понимаю — что это? Такое невиданное нахальство или же…
Софья успокоилась и, чуть наклонив голову, все еще улыбаясь, спросила:
— Ну признайтесь, вы ведь на самом деле так не думаете? Еще назовите это сеансами взаимного лечения!
— Вот! Вот сейчас вы, Софья Павловна, угадали. Именно! Именно что сеансы дружеского взаимного лечения. Я лечил ее, она — меня. Я ее лечил от хворей телесных, она меня — от душевной травмы.
Покачивая головой, удивленно глядя на Юрия, женщина протянула:
— А вы — нахал, господин подпоручик!
«Что-то нынче вечером мне это говорят часто. Чаще, чем обычно! Слов других у людей нет, что ли? Скудный словарный запас?».
— То-то я гляжу, что после лечения моя приятельница буквально порхает, как будто скинула лет пятнадцать! — продолжила «рыжая».
— Ну кто ж тому виной? Вы бы могли сейчас также порхать! — пожал плечами Юрий.
Неизвестно, сколько бы еще они пикировались, но на террасе появилась компания.
— А вот и ваш душевный друг! — негромко шутовски пропел Плещеев, — Потерял пассию, расстроился и сейчас будет гореть ревностью и гневом!
Краем глаза подпоручик заметил, как поморщилась Софья, с неудовольствием оглянувшись. Компания была все та же: трое офицеров-улан. К поручику прицепилась некая особа женского пола, постоянно хихикающая на негромкое бормотание кавалера.
— Софья Павловна! Вот вы где, радость наша! А мы уж потеряли вас — ушли освежиться и все нет как нет! — разведя руками, улыбался «рыжий штабс».
Компания довольно беспардонно приблизилась, и «рыжий» ненавязчиво прихватил Софью за локоток, обозначая — «сие — мое!».
— Господа! Позвольте сказать… Не кажется ли вам, что ваше вмешательство в наш диалог несколько беспардонно? — негромко обратился Плещеев к «честной компании», чем переключил внимание на себя.
— Ах, это вы, господин подпоручик! — ухмыльнулся «рыжий», — Извините за нескромность, а о чем же шел ваш разговор?
— Вот именно, что нескромность, господин улан, — кивнул Юрий, — А разговор… разговор наш шел о том…
Гусар кинул взгляд на темное небо, кое-где затянутое облаками.
— Я обратил внимание Софьи Павловны, что Меркурий сегодня в третьем доме. При этом Сириус как никогда ярок. А это значит — что?
Подошедшие опешили и волей-неволей обратили взгляды в небеса.
— И что это значит? — недоуменно переспросил «рыжий».
— Это значит, господа, что Венера сегодня как никогда предрасположена к Марсу, — Юрий продолжил нести всякую ахинею, из области «вроде бы астрология».
Он видел, как удивленно уставилась на него Софья, и, улучив момент, подмигнул ей, что не осталось незамеченным рыжим уланом.
— И что все это значит, господин гусар? — насупился соперник.
— Ах, пардон, друзья мои — я не подумал, что вы так несведущи в этой загадочной для большинства науке астрологии. Если перевести все это на обычный язык, то выйдет примерно следующее: удача в любви сегодня улыбается именно Марсу. А кто у нас Марс? Ну, конечно же — воины действующей армии, в нашем случае — офицеры Отдельного Кавказского корпуса и никак иначе. Вот как-то так…
Плещеев развел руками:
— Как сказал поэт: «А вы, друзья, как не садитесь — все в музыканты не годитесь!».
— Позвольте! — раздухарился рыжий, — Что вы хотели сказать этим своим… астрологическим прогнозом? Не желаете ли вы назвать нас людьми, к воинской службе никак не относящимся?
«Он что — тупой? И остальные не лучше? А-а-а… Да они же пьяны! Хотя пьяны — может, и перебор. Но вот что уланы явно и изрядно подшофе — определенно!».
— Я хотел бы сказать, что здесь и сейчас участвуют в боевых действиях именно «кавказцы», а не все прочие! — улыбнулся подпоручик, — Прочие же… пребывают на отдыхе. И мне кажется, что сей отдых несколько подзатянулся…
Сейчас уже насупились и остальные. Назревал шкандаль, однако!
— Господа… — попыталась вмешаться Софья.
Но вынужденному перемирию способствовала вовсе не она, а то, что на террасу вышли господин уланский подполковник с Екатериной Васильевной под ручку. «Подпол» был либо менее пьян, либо просто более опытен, так как моментально оценил диспозицию и скомандовал «брек» своим подчиненным.
— Мы не закончили, господин кавказский гусар… — прошипел, уходя «рыжий».
— К вашим услугам, господин улан! К вашим услугам! — зло усмехнулся Юрий.
Потом вновь последовала череда танцев с Агнессой, перемежаемых таковыми с Машей.
— Юрий! Не будь букой и непременно прости Соню! — ворковала ему на ухо Кащеева, — Насколько мне известно, эти уланы тоже уезжают на днях.
— Х-м-м… то есть ты предлагаешь мне подменить этого «рыжего»? — засмеялся Плещеев.
— Ты несносен, мой друг! Ну что за ревности и прочие глупости? Мы же уже объяснились, что Сонечка просто ошиблась. Не будь таким злым, тебе это не идет. И прекрати цепляться с этими господами, к чему тебе неприятности с дурацкими дуэлями? — настаивала партнерша.
— Дорогая! Ты буквально навязываешь мне Соню. Я тебя не понимаю! — из чистого упрямства отбрыкивался подпоручик, — Ну а как же ты сама?
«Нет, Софочку я прощу. Наверное. Хотя нет, не так! Я ее, конечно же — того! Но вот уже без всякого прежнего пиетета, и без воздыханий. Но зачем об этом знать Агнессе?».
— Ах, мон ами! Судя по письму моего муженька, в ближайшее время мне будет не вернуться в Пятигорск. Буду сидеть запертой в Ставрополе, как птичка в клетке. Возможно, только к весне… Потому и не хотела бы, чтобы ты тут путался неизвестно с кем. А Соня все-таки моя приятельница.
«Интересная она все же мадам. Какая продуманная, даже порой кажется, что — чересчур!».
Но события без всякого участия подпоручика, сами по себе нанизывались на невидимую нить, создавая этакие бусы судьбы. Когда они с Агнессой и Машей в следующий раз зашли в фуршетную, к ним снова подошла Соня. С чарующей улыбкой чертовка предложила гусару сменить ненадолго вид деятельности и поведя рукой, указала на стоявшее в одном из углов комнаты фортепиано.
— Спойте нам, господин гусар. Здесь и гитара имеется. А я вам буду аккомпанировать на фортепиано.
К Софье с просьбами о том же присоединились Агнесса и еще парочка дам со знакомыми офицерами.
«Ну что же — не будем куражиться и капризничать!».
Плещеев прошел к инструменту и, взяв гитару, проверил ее строй. Сонечка, премило улыбаясь, уселась за «пьяно». Подпоручик спел пару песен из прежних, уже знакомых публике. Обратил внимание, что рыжая очень хорошо аккомпанировала.
«Х-м-м… она что — подбирала музыку и разучивала эти песни? Или она вот так, с листа, что говорится, играет?».
— Господа! Хочу предложить вашему вниманию некую шуточную песенку. Как говорят, она французская, но утверждать не берусь…
Публике нравилось. Юрий пел с задором, с удовольствием играя роль молодого французского солдата. А уж на куплете стали и подпевать:
Плещеев заслужил бурные аплодисменты находящихся в фуршетной зале людей. А их изрядно сюда подошло, так как в танцах был объявлен перерыв — музыкантам тоже нужно передохнуть и промочить горло. После этого подпоручик, подмигнул Агнессе и нежно улыбнулся Софье.
А вот сейчас присутствующих охватил «романтик» и светлая грусть!
После импровизированного концерта, Юрий был увлечен Агнессой в сад.
— Я же говорила тебе, милочка, этот гусар невыносимо притягателен! — горячечно шептала Агнесса Маше, — Моя дорогая! Не сочти за труд, вернись к дорожке, посмотри, чтобы нам никто не помешал…
«М-да… Этой даме больше не наливать. Так сказать — уже «достатошно!».
— Ну что же ты стоишь, Юра… Подойди ближе!
Плещеев стоял, периодически негромко постанывая и поглядывая вниз, где, сидя на скамье беседки, «истязала» его сейчас Агнесса. Дама иногда отрывалась от своей, ставшей уже любимой, «игрушки» и шепотом комментировала, рассказывала об охватившей ее внезапно страсти.
«Ох, ты ж… Как она… Ах… Блин, не удержусь ведь долго!».
Подпоручик застонал громче, и чтобы не завалится на вдруг обмякших ногах, ухватился за ажурную стену беседки.
— М-м-м… какой же ты… вкусный, мон ами! Но это еще не все, дружок! — женщина вдруг подхватилась, встала коленями на скамью и, в свою очередь — вцепилась руками в решетку, — Не стой же столбом! Я вся изнываю от нетерпения…
Теперь уже дама прерывисто дышала, постанывала и всхлипывала. Похоже, они несколько увлеклись, так как голос Маши был очень неожиданным:
— Агни! Перестань так пошло и громко стонать. Вас могут услышать! — громкий шепот женщины был сердитым.
— Сейчас, сейчас, милочка… Юрочка! Ну же! Еще… Еще! Поддай! Ах… Ах… О-о-о, майн гот…
Что заставило женщину перейти с более привычного ей французского на ранее от нее неслышимый немецкий, осталось для Плещеева неизвестным. Потом Кащеева, хихикая и фыркая приглушенно, пыталась поправить свой гардероб. Сумрак, почти темнота беседки этому не способствовали.
— Ну же, гусар! Помогите же даме! — засмеялась Агнесса.
— Агни! Я бы с удовольствием это сделал, если бы знал, что именно нужно делать! — пожал плечами Плещеев.
— Ах, позвольте, господин подпоручик! — отстранив его, в беседку вошла Маша, — Давай, я помогу тебе. Тетушка.
Юрий, отойдя чуть в сторону, улыбался, восстанавливая дыхание и силы. Иногда поглядывал в сумрак беседки, где продолжалось какое-то шебуршание, хихиканье и бормотание.
— Да подожди же ты… — выговаривала подруге Маша, — Вот здесь все перекручено. Как ты на свет-то выйдешь?
Агнесса в ответ тихо смеялась и еще более тихо что-то шептала родственнице.
— Не понимаю, что в тебя вселилось! — продолжала сердиться Машенька, — Прямо как нечистый обуял.
— Ах… ты не понимаешь, милочка. Это… Это так…
Шепот стал совсем уж неслышным.
— Ах, шарман… — снова Агнесса, — А ты… Ты знаешь, сколько в нем силы?!
И бур-бур-бур снова в темноте.
Маша некоторое время ничего не отвечала, но затем послышалось негромко:
— Нет, Агни. Даже не предлагай. Я не могу так. Мне нужно настроится, чтобы с чувством, чтобы условия… А так… Как собачки в чужом саду.
Потом обе женщины рассмеялись, но вышли из беседки внешне уже вполне приличные. Кащеева подошла к Юрия и чмокнула его в щеку:
— Спасибо, мон ами. Ты, как всегда — выше всяких похвал и лучше любых ожиданий.
«Х-м-м… а блудом от нее ощутимо несет. Или мне так кажется?».
Они, прогуливаясь, вернулись в фуршетную, где изрядно проголодавшийся Плещеев, под балычок ввинтил в себя лафитничек «горькой», а дамы ограничились белым сухим. Настроение поднялось до небывалых высот, и Юрий уже намеревался продолжить танцы, но…
— Извини, мон шер, но нам завтра собираться в дорогу, поэтому… Я буду скучать по тебе!
«Вот так-то, мля! Не бывает только хорошее, всегда что-то пойдет не так!».
А когда он, проводив дам до коляски, почмокав им края перчаток на нежных ручках, возвращался в зал, дорогу ему преградили все те же.
«Твою маман! Ведь хотелось еще принять рюмку с Рузановым — он же где-то тут ошивался, да домой направится, ан — нет!».
Но вот ни Катеньки с подполковником, ни Софьи рядом с уланами отчего-то не виделось.
— Го-о-с-подн пдпору-у-чик! Извольте ответствовать…
Уланский «штабс» был уже близок к положению риз. Речь его то замедлялась, становясь до неприличия близкой к эстонской, то вдруг скакала бурным водопадом. Другие, впрочем, были не лучше.
— Эк ты, Устин Акимович, нализалси… Чего хотели, господин улан? — Юрий чуть отстранился от рыжего, который стоял перед ним, изрядно покачиваясь, — И скажи-ка мне — что за шмурдяк ты пил? Здесь вроде бы нормальные напитки подавали. Несет от тебя…
— Я-а-а… попрсил бы вас… — улан был настойчив.
— Ну попросил, дальше-то что? Господа! Не портите вечер своим видом! — предложил Плещеев.
— Н-е-э-э-т, гусар! Так дело не пойдет! — покачал пальцем «штабс» перед носом подпоручика.
— Конечно, не пойдет. А ежели вы еще по паре рюмашек примете, так и сами никуда пойти не сможете! — Плещеев продолжил издеваться, явно нарываясь.
Ассистенты улана смотрели на Юрия хмуро, прищурившись, но в разговор не влезали.
— Так, господа! Дайте мне пройти, там водка степлится, — снова попытался обойти конфликт стороной Плещеев.
Терпение улана явно подходило к концу. Привлеченные сценкой, сюда начали подтягиваться другие офицеры.
— Гсдин пручик! Извольте отвечать, когда к вам обращается старший по звнию…
— На что отвечать, морда пьяная! — зашипел, поглядывая по сторонам, Юрий, — Нажрался как свинья, так иди — проспись!
Похоже, что из всей фразы, улан услышал только про свинью.
— Ах, ты та-а-а-к?! Я-а-а вот тебе…
— Ну что ты мне, а? Слышишь, улан, от тебя мне вот вообще ничего не надо, понял? Я вообще-то больше женщин люблю! А от таких противных, как ты… Тьфу ты, черт! Такой вечер испоганили! — шипел керогазом гусар, стараясь не привлекать лишнего внимания.
Улан вдруг замер, встал ровно, задумался, уйдя в себя. Потом повернулся сначала к одному из своих товарищей, потом — к другому, кивнул самому себе и выдал:
— Вызов!
— Господин «штабс», извольте выражаться понятнее: какой вызов? На пожар? Скорой помощи? Вызов времени? — Юрий досадовал, злился, а потому никак не мог удержать себя от ерничества.
— Выбрите оружие, гсдин гсар! — кивнул улан.
Заприметив среди офицеров, их окруживших Рузанова, подпоручик попросил того подойти.
— Вот, Николя! И ведь не знаю — что делать! — пожал плечами Юрий, — Они же пьяны до изумления. Какой вызов? Они же к утру ничего помнить не будут!
Рузанов почесал кончик носа, хмыкнул и предложил:
— Будут помнить, не будут помнить — то уже не твоя забота, Юра. Надо принимать, а то окружающие не поймут.
— Так ведь я не против! Но… видишь же сам: это не вызов на дуэль, а цирк какой-то. Шапито! И вот, полюбуйтесь — три клоуна!
Последнее Плещеев сказал зря. Его слова не понравились не только уланам, но и некоторым из стоявших офицеров. Те зашушукались.
— Да я тебе сейчас… — завопил «штабс» и попытался ринуться на Плещеева, но был схвачен присутствующими и отведен чуть подальше.
— Ладно. А кто с утра еще не пьян, тот, извините, — не улан! Как сторона, которую вызвали, выбираю белое оружие! — согласился подпоручик, чтобы побыстрее закончить этот балаган.
«Штабс» прищурился:
— Сабли?
— Сабли, господин штабс-капитан! — кивнул Юрий.
— Прелес-с-тно…
Ранним утром Плещеева посетил его приятель Рузанов. Подпоручик предложил Николаю кофе или чай, и тот не отказался. За столом беседки было уже довольно прохладно — все-таки конец сентября на дворе, и Рузанов поеживался от свежего ветерка, долетавшего сюда от Машука. Сам же Юрий, уже плотно размявшийся с Власом и Айдамиром, отдыхал, наслаждаясь крепким чаем и свежими булками.
— Завтра. На рассвете. На поляне, что неподалеку от развилки на ставропольский тракт, — начал рассказ Рузанов.
— Встретимся здесь? — уточнил подпоручик.
— Да, так будем удобнее! — кивнул Николя.
— Кто мой второй секундант?
— Капитан Грибков.
Плещеев снова кивнул. Этот капитан не так давно прибыл к ним из Кизляра, но уже зарекомендовал себя неплохим товарищем, хорошим компаньоном по офицерским посиделкам, спокойным и рассудительным офицером.
— А эти… — оппоненты были Плещееву не так интересны, но спросить все же стоило, — Они хоть помнят, из-за чего весь сыр-бор начался?
— Говорят, что ты весь вечер вел себя вызывающе, напрашивался на ссору и дуэль, — пожал плечами приятель.
— Вот-те нате, хрен в томате! — поразился наглости улан Юрий, — То есть, это не они вели себя как стадо диких бабуинов? Не они упились до невменяемости?
Рузанов хмыкнул:
— Мой друг! Некоторые из наших офицеров тоже смущены твоим поведением в момент ссоры.
— То есть? Что я делал неправильно? — снова пришлось удивляться Плещееву.
— Ну-у-у… Твое отношение к уланам, некоторые слова, были восприняты нашими, как вполне себе повод для дуэли. Согласись, что ты и правда допускал… не очень уважительные реплики в адрес соперника.
— То есть? Они упились, они мешали людям культурно отдыхать, лезли в разговоры, бестактно себя вели, а виноват, получается — я? — недоумевал подпоручик.
— Все так. Но… Уже у входа тебе нужно было бы вести себя более сдержанно. Понятно, что застрельщиками ссоры выступали они, но… Твои слова были и впрямь обидны, не отрицай.
— Да и насрать! — отмахнулся Юрий, — Вели бы себя как должно в обществе, не нарвались бы на грубости.
— Ладно, не будем об этом. Я хотел спросить тебя… Хотя дело твое, конечно, но почему ты выбрал холодное оружие, а не пистолеты, как сейчас принято? — перевел разговор на другую тему Рузанов.
Подпоручик пожал плечами:
— Как говорил Александр Васильевич, «пуля — дура, а штык — молодец!». Пистолет дает изрядный шанс обмишулиться на ровном месте. Мало ли? Незнакомое оружие, неизвестный заряд… А здесь — пусть все решает умения и навыки каждого бойца.
— Х-м-м… Еще вопрос: как ты намерен драться? — выяснял Николай.
— Если ты имеешь в виду — до смерти ли? Нет, я не особо желаю гибели этому рыжему придурку. Поставить его на место — да! Но убивать его я намерений не имею.
— Убивать… А если — он тебя? Говорят, что «штабс» неплохой фехтовальщик.
— Вот завтра и посмотрим, насколько он хорош! — усмехнулся гусар.
Рузанов скривился, видимо, будучи не очень довольным самоуверенностью Плещеева, но потом сказал:
— Там еще одна проблема может случиться… Этот рыжий «штабс», как ты его называешь, он, похоже, является заводилой в их компании. И таки — да, завтра основным действующим лицом будет именно он. Но и поручик тоже кипит негодованием в твою сторону!
— А этому-то я где дорогу перешел? — продолжал удивляться Юрий.
Рузанов засмеялся:
— Ну как же? А госпожа Кащеева?
— Ах, вон оно что! — тоже засмеялся Плещеев, — Тогда — да, повод у поручика имеется. Только повод этот тоже… Показывает глупость поручика, ведь, как известно — выбирает всегда дама. Что же он ее на дуэль не вызовет?
Приятели расхохотались. Уже уходя, Николай спросил:
— И все же, скажи, Юра… Ты вообще не боишься возможной смерти? Или тяжелых ран?
— Ран боюсь не слишком: сам знаешь — на мне как на собаке все заживает. А смерти… Ну не то, что совсем не боюсь, но, видишь ли… Умирать я завтра не собираюсь, вот в чем дело! У меня еще громадье планов, в том числе и на Софью Павловну. Ха-ха-ха! А если не свезет, то… Ну что ж поделать? Все мы когда-нибудь умрем.
Плещеев подмигнул приятелю:
— Не задумывайся над этим, Николя. Судьба — индейка, а жизнь — копейка!
Рузанов фыркнул на прощание:
— Гусар! Что с тебя взять!
Юрий поднялся ранним утром, заблаговременно. Размялся с Власом, но — не шибко, просто чтобы встряхнуться. Не дело это, если мышцы перед дуэлью кровью затекут! Потом тщательно обмылся и надел чистое белье. Мундир? Да, конечно же, гусарский, дело такое.
Они с Власом, Айдамиром и Некрасом попили чай в беседке, не торопясь, со смаком. Денщик дул чай молча, хмурился и на Плещеева не смотрел — сердился, стал быть. За дуэль эту дурацкую, за ветреность подпоручика и несерьезное отношение к жизни. Влас, кстати, тоже был хмур. Даже не выдержал и что-то пробурчал про сумасбродство господ офицеров, глупые замашки и потакания вздорным обычаям.
Плещеев гайдука осекать не стал, типа: много на себя берешь, лишь усмехнулся и осведомился — в чем казак видит вздорность дуэлей.
— Ну тык… Наслышаны мы, как господа в России друг друга сабельками пластают, или из пистолей пуляют. Но то… Ладно, когда коту делать неча… А здесь-то чего же? Ну поспорили за ба… За даму, говорю, поспорили! Бывает, да. Так чего проще-то? Побились об заклад, да выехали, вон за линию! Уж там-то возможностей проявить себя куда как много. Чем друг друга порешить — лучше какого черкеса срубить. А вот там судьба и рассудит — кто смелей да удачливее! И прыть свою показать, и обществу пользу принесть…
Подпоручик усмехнулся и продекламировал:
Влас кивнул: ото дело славное. Одобрил, значит!
Юрий посмеялся, но потом и призадумался: а может, это был бы выход для молодых повес?
В восторге от происходящего был лишь Айдамир. Парнишка был взвинчен: глаза горят, на месте не сидится — эмоции переполняют. И некая гордость пробивается, ну как же: старший его — настоящий джигит, будет биться с другим джигитом. А там уж по хрену, по какому поводу — за бабу ли, или по каким другим причинам. Как говорил один персонаж, пусть и выдуманный: «Я дерусь, потому что — дерусь!». И этого, похоже, подрастающему абреку было достаточно.
К моменту окончания чаепития подъехали и секунданты.
— Влас! Все ли взял, как я тебе говорил? — обратился Плещеев к казаку.
Тот сморщился как от зубной боли, но кивнул. Юрий задумал некий демарш, свидетельствующий лишний раз о лихости гусара, наплевательском отношении к опасности и вообще… Реноме, однако! И его нужно поддерживать!
В прихваченной казаком позади седла корзине имелись пара бутылок коньяка, парочка же — шампанского, ну и — легкие закуски.
— Гитару взял ли? — чуть нахмурился Плещеев.
Айдамир радостно продемонстрировал инструмент, незабытый дома.
Николя Рузанов усмехнулся и покачал головой:
— Юрий, Юрий… Ты, как говорится, в своем репертуаре! Как на пикник собрался, честное слово!
Второй секундант смотрел на все происходящее с некоторой оторопью. Плещеев лихо подкрутил ус, подмигнул офицеру и взял гитару в руки, сев полубоком в седло, поджав правую ногу, предложил:
— Ну что, господа, двинули?
Лишь Некрас негромко пробурчал:
— Как дети, честно слово…
Подпоручик подстроил гитару, взял несколько аккордов, подумал и…
Рузанов почему-то взгрустнул, задумавшись, а второй офицер поглядывал на Юрия с удивлением и неодобрением.
Не торопясь, приехали к месту. Рано приехали. На живописной поляне, окруженной высоким лесом, было немного туманно и даже несколько зябко.
— Ну что, господа… Можно, я думаю, и коньячка — от утренней свежести, не так ли?
Раскладной столик, покрытый чистой скатеркой, бутылки на ней, бокалы, сырная и мясная нарезка — чем не пикник? Офицеры приняли по паре рюмок, с чувством закусили.
— Красиво здесь! — огляделся капитан Грибков, второй секундант подпоручика, — В Кизляре, господа, все больше степь. Лишь в пойме Терека имеются красивые леса. Но там почти всегда сыро, и комаров полно.
Поляна была аккуратно выкошена окрестными жителями, и сейчас капли тумана красиво поблескивали на кошенине.
— Обрати внимание, Юрий — трава сырая, может быть скользко! — развеял флер задумчивого утра Рузанов.
— Некрас! Трубочку мне раскури! — попросил подпоручик и отошел чуть дальше к лесу.
«Отлить надо! Не делать же это на виду у противника. Еще скажут — обоссался гусар!».
Однако не успел Плещеев вернуться к товарищам, как от тракта на поляну стали выезжать коляски. Из одной вышел доктор Москвин с каким-то молодым человеком — помощником, не иначе. А в еще двух колясках приехал супротивник со свитой.
«Ан — нет! Супротивник — в первой. А во второй кто?».
Из второй крытой коляски бодро выскочил улан-подполковник и быстро проследовал к Плещееву сотоварищи.
— Здравия желаю, господа! — поприветствовал он Рузанова и Грибкова.
Стоявших поодаль Некраса и гайдуков лишь мельком оглядел.
— Господин подпоручик! — обратился «подпол» к Юрию, — Насколько серьезно вы намерены драться? Поймите правильно — я вообще не понимаю, в чем суть вашей ссоры со штабс-капитаном. Как вы помните, я уехал раньше. Для чего все это?
«Ишь ты — как борзо начал!».
Плещеев пожал плечами:
— Видите ли, господин подполковник… Я, признаться, и сам позавчера не понял сути претензий ваших подчиненных. Наверное, всему виной птичка…
— Какая птичка? — удивился подполковник.
— Та, что зовется «перепил»! — развел руками Юрий, но, видя, что улан по-прежнему не понимает его, щелкнул себя пальцем по горлу, — Пить не умеют ваши подчиненные! А еще менее — вести себя в приличном обществе!
Подполковник цыкнул уголком рта, со злостью оглядел Плещеева, порывался что-то сказать, но, махнул рукой и двинул к своим уланам, стоявшим кучкой возле коляски. Краем глаза Плещеев видел, что подполковник что-то негромко попытался доказать «рыжему», но, похоже, понимания не нашел, и с досадой махнув рукой, отправился назад, к коляске, на которой и приехал.
«Х-м-м… а ведь в коляске кто-то есть! Интересно — кто же?».
Сей шарабан стоял чуть наискось, потому поднятый полог не давал возможности рассмотреть сидящих, но…
«Могу поспорить, что там — либо Катюша, либо Софья. А то и обе! Это они полюбопытствовать приехали, нервы пощекотать? Или надеялись через подполковника подвигнуть нас на примирение?».
— Господа! — обратился к Плещееву и «штабсу» капитан Грибков, — Извольте ваши сабли.
Секундантам полагалось осмотреть оружие дуэлянтов. Положено так, чтобы у обеих сторон были равные условия. После осмотра секунданты посовещались и, видимо, пришли к согласию.
Это только считается, что сабли — их размеры, вес и прочее — все одинаковы и утверждены Высочайшим рескриптом. Нет, так-то — все верно, но! Оружие все-таки подбирается под руку. Ежели гусар «от горшка — два вершка», то сабля высокого человека будет ему не по руке: длинновата, а может, и тяжеловата. Типа — двуручного меча. И — наоборот: для высокого и сильного бойца оружие «коротышки» — сродни длинному кинжалу. Это для рядовых выбора нет, а вот у господ офицеров — кто несколько равнее, чем сослуживцы, таковой имеется.
«Кстати! Что характерно: продолжай Плещеев служить в гусарах — возникла бы непростая проблема. В легкую кавалерию набирают, как правило, людей невысоких, худощавых. А Юру угораздило вымахать почти до ста восьмидесяти сантиметров. В нынешнее время — это явно выше среднего! Сейчас, как успел уже и сам убедится, средний рост мужчин — примерно сто семьдесят «сэмэ», может — чуть больше. То есть, не богатырь, ибо «видали мы карликов и покрупнее» — тот же Ростовцев, к примеру, но — все-таки! К тому же — под стать всаднику подбирают и коня, что вполне логично: не на пони же бойцу ездить. Рост коня плюс рост всадника: вот и получаем — из ряда вон! Имею в виду сейчас полковой строй. С этими параметрами у Плещеева впору задумываться о кирасирах или о кавалергардах. Но кавалергарды — сразу на хрен! Ибо сие подразделение единственное в своем роде в богоспасаемом Отечестве, служба там вельми престижна, но и очень затратна!».
Меж тем…
— Господа! Прошу подойти… — от секундантов последовала стандартное предложение примириться.
Плещеев пожал плечами и усмехнулся, чем сразу же вызвал злобную гримасу у визави. Улан фыркнул, как рассерженный кот и резко развернувшись, отправился в свою сторону. Подпоручик негромко засмеялся в ответ.
— Юра, я что тебе хочу сказать… — негромко произнес Рузанов, подойдя к нему, — Твоя сабля на полвершка длиннее, имей это в виду. Его секунданты отнеслись к этому как к несущественному. Держи его на расстоянии, пробуй контратаковать. Впрочем, ладно… Что еще… Поговаривают, что «штабс» очень недурно владеет саблей.
— Николай! Слышал я одну легенду про Куликовскую битву. Дескать, выехали на поле татары — тьма-тьмущая! Ну и орет их представитель нашим: «Урус! Сдавайся! Нас — орда!», — Плещеев все поглядывал на коляску, — Наши переглянулись, почесали в мудях и лениво заявили: «А нас рать!».
Рузанов на секунду задумался, потом фыркнул, покачал головой:
— Ну, Юра… Ладно! Помогай тебе бог!
Пошляк и «рисовщик», «штабс» вдруг принялся стягивать с себя мундир. Ранее таковое было в правилах, на что обращали внимание секунданты сторон — чтобы кто-нибудь из дуэлянтов не поддел под верхнюю одежду кольчуги.
«Вот же — дебил! Так-то сегодня вообще нежарко. Да и мундир, а именно позументы, шнуры и разные пуговицы дают хоть какой-то шанс не заполучить кучу резанных ран. Или он полагает, что я поддел кольчугу? Вот же, сучонок! Ну, что же… Придется и мне разоблачаться!».
Юрий жестом подозвал к себе Власа и Айдамира. Снял и передал им кивер, ментик, а следом — и доломан. Дождавшись, пока гайдуки отойдут, обнажив саблю, ножны откинул в сторону, взмахнул клинком несколько раз, разгоняя кровь…
«А теперь подышать немного! Х-м-м… Если в коляске подполковника Катя и Соня — красиво будет смотреться на белоснежных нижних рубахах кровь. Надеюсь, им понравится!».
— Ан гард! — послышалась команда, — Эт-ву прэ?
Плещеев выпрямился и поднес эфес сабли к подбородку, держа клинок вертикально, салютуя сопернику. Улан гадко усмехнулся и проделал аналогичное.
— Алле!
«Приступим!».
Несмотря на кажущееся преимущество гусара: рост выше, а, следовательно, и руки длиннее, а также этот самый лишний полувершок длины клинка, улан начал резво. Быстро сократив дистанцию, «рыжий» осыпал Плещеева градом ударов, перемежая нападение из верхней терции к верхней кварте.
— Тен-тень-тенц… ш-ш-ших-х… — звяк сабель сменялся звоном от отбивов и шелестом клинков, проводимых друг по другу.
Отвод в сторону этих первых, проверочных ударов подпоручику дался нелегко — слишком уж резво начал «штабс», и Юрий, прямо скажем, этого не ожидал. Было бы более логичным неторопливое разворачивание схватки, но, видимо, улан был настроен на другое. После первой неудачи «рыжий» отскочил назад и, прищурившись, усмехнулся.
Картинно махнув саблей в сторону и назад, штабс, снова встал в позицию.
«Смотри-ка ты! Прямо пособие по сабельному бою. Стойка классическая: правая нога чуть выставлена вперед, но тело немного развернуто влево. Клинок в полусогнутой правой выставлен вперед и чуть вверх. Левая рука — за спиной, согнута в локте и прижата к телу. Х-м-м… ну а мы — по-другому!».
Сам Плещеев, занимаясь в последнее время больше с шашкой, ставил согнутые в коленях ноги почти ровно, на одну линию. Тело практически полностью развернуто к противнику — никаких боковых стоек! Левая рука для удобства прижата к поясу впереди, и даже придерживается пряжки кушака.
«Свободной рукой размахивать, балансируя, категорически не рекомендуется. Неглупый противник вмиг исполосует ее клинком, нанося множество порезов. А порезы — это кровотечение, кровопотеря и слабость. Даже если не получишь серьезных ран!».
Тут, будь у Юрия шашка, можно было бы маневрировать, меняя руку. Такие перехваты ему еще Никитка с Ефимом показывали, и подпоручик их освоил вполне. Пусть левая его совсем неравнозначна правой, но ввести противника в замешательство дорогого стоит. А вот с саблей такое вряд ли пройдет — гарда будет мешать перехватам, так можно и без оружия остаться, при неудачном движении!
— Тук-тук… — снова слегка застукали кончики клинков.
«Это он проверяет насколько тверд мой клинок в руке!».
— С-с-с-вынь! — лезвие сабли улана прошлось по сабле Плещеева, и острие чуть клюнуло гарду сабли подпоручика.
Улан снова усмехнулся и неожиданно поменял стойки, развернувшись к Юрию левым боком, а оружие, отнеся вправо и за спину.
«Эт чё такое? Польская? Ага… Значит, сейчас…».
— Дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь… — штабс снова пошел в атаку, попеременно атакуя из «секунды» и из «польской кварты». Нижние удары наискось очень неудобны к отводу, и подпоручику снова пришлось ретироваться, отводя клинок противника кончиком своего в верхней точке движения.
«Сейчас, похоже, он меня «крестить» начнет!».
Улан и правда был хорош с саблей. Шквал ударов обрушился на гусара. Они сыпались то сверху, то снизу; косые, диагональные, сменялись на горизонтальные и, что вообще довольно редко — вертикальные.
Плещеев и сам не заметил, как получил ощутимый порез левого плеча, неглубокий, но неприятный. Рубаха сразу прилипла к руке, что чертовски раздражало.
Штабс снова быстро отошел назад и картинно, явно рисуясь перед публикой, развел руки в стороны и снова салютовал противнику.
«Вот же… тля рыжая! С-с-с-ука! Завалю!».
С неудовольствием Плещеев почувствовал, что начинает злится, а это — плохо. Очень плохо! Видимо, этого и добивался «рыжий» — вывести из себя, заставить злиться, торопиться и ошибаться. Сдерживая себя, подпоручик отступил на пару шагов назад, опустил клинок и, деланно улыбнувшись, постарался подышать поглубже.
Улан медленно пошел по кругу. Юрий, вторя ему, двинулся в том же направлении, сохраняя дистанцию.
«На хрен он это делает? Было бы солнце — можно было бы предположить, что пытается вывести на неудобную позицию, чтобы слепило глаза. Но ведь туман до конца еще не рассеялся, солнца почти не видно. Х-м-м… только одно предположение: он хочет вывести меня так, чтобы было лучше видно от коляски подполковника. Курва-бобр! Рисуется перед дамами. Значит — сейчас последует атака!».
Плещеев угадал: противник снова попер вперед. Быстро-быстрее-очень быстро, быстро, как только возможно! И — еще быстрее! Гусар подчас даже не думал, как отбить или отвести тот или иной удар — рука сама действовала, на инстинктах. Звон клинков перемежался с шелестом, переходил в их фырчанье, когда они проходили мимо друг друга.
Но Юрию удалось отбить почти все удары, и он был жив. Пока — жив, ибо не все прошло удачно. Жгло живот: косая полоса сантиметров двадцати длиной быстро натекала кровью.
«Вот же… сука и курва! Сантиметра полтора глубже — и я бы сейчас путался в собственных кишках! Не-е-е-т, это надо как-то заканчивать!».
На руках дуэлянтов были перчатки с высокими крагами. Кожа перчаток толстая — легким ударом и не прорежешь. Захватывать клинок противника рукой нельзя, правила запрещают. Но! Кто мешает отводить удары сабли рукой? Опасно? Ну… Да! Очень! Можно и без пальцев остаться, но…
«Но, если так будет продолжаться — он меня последовательно ломтями нарежет. Согласись, Юра — противник явно лучше, как фехтовальщик. Значит, нужно рисковать!».
Для улана последний обмен ударами тоже не прошел бесследно: левое предплечье окрасилось красным, а рукав рубахи отчетливо прилип к коже, напитываясь кровью. «Рыжий» с досадой посмотрел на руку и снова завел ее к пояснице.
Удивить — значит победить! Плещеев снова занял свою, прямо скажем — дурацкую стойку, но этим не ограничился: охватил эфес сабли еще и левой рукой поверх правой. Вытянул клинок на почти выпрямленных руках вперед.
Улан был явно озадачен. Но раздумывал недолго: сплюнул, прищурился и…
— Дзынь-дзынь-дзынь! Ш-ш-и-и-х-х…
И вот этот «ших» стал в схватке завершающим! Отбив первые два удара клинком, подпоручик, при проходе противника вперед, левой ладонью сбил саблю улана в сторону и, чуть развернув свою саблю, почти положив ее набок, встретил «рыжего» уколом в шею.
«Да-да! Саблей не только рубят, но и колют. И этот мудило явно об этом знал — «фехт»-то он не из последних! Но, видимо, уверился, что противник явно слабее его, и вот — решил закончить схватку, не прибегая к уловкам. А вот не все коту масленица, будет и постный день!».
Отступив назад на пару шагов, Плещеев наблюдал, как улан, остановив атаку, судорожно зажимал шею левой рукой. Потом сабля выпала из его руки, колени подкосились, и рыжий «курва-бобр» завалился ничком.
«Вот так-то, бля!».
На поляну легла тишина. Лишь поодаль негромко всхрапывали и переступали кони.
— Фортуна — нон пенис, ин манус нон ресип! — негромко сказал Плещеев, после чего с чувством выматерился.
Это нарушило молчание, и к упавшему шустро бросился доктор Москвин. За ним последовал его помощник, а далее — подполковник-улан. Юрий тоже подошел поближе, прочие же уланы остановились, не доходя до приятеля пару шагов.
— Жив! — деловито заявил доктор, — Всем отойти и не мешать мне!
Но подпоручик не послушался и наклонился над соперником:
— Вы же видели, доктор, фонтана крови не было, а значит, яремная вена не повреждена, — сказал Плещеев.
— Много вы понимаете, гусар! — ворчливо пробормотал Москвин, — А если у него с позвоночником что? Господин улан — без сознания…
Юрий пожал плечами:
— Сомлел господин «штабс». Вы же знаете: я — вижу. Все нормально. Вот только — что с гортанью и прочими связками? Тут не пойму.
— Попросил бы вас, подпоручик, не мешать моей работе! — раздраженно отмахнулся доктор, — Пойдите лучше… Перевяжитесь! Вон, может, дамочки вам помогут! Течет с вас, как с барана.
— Они перевяжут, ага… А что течет, как с барана, как вы выразились… То спасибо, доктор, что не сравнили со свиньей! — коротко хохотнул подпоручик, — Спасибо за беспокойство, но вы и сами знаете, что на мне заживает все, как на собаке.
И все же Некрас перевязал его, обтерев предварительно намоченным в водке куском холстины, и помог натянуть доломан на голое тело. Уехал доктор с помощником, поместив раненного в коляску. Вслед за ними, восвояси отправились и другие.
— Ну что ж, господа… Все хорошо, что хорошо кончается! — из Плещеева как будто вынули стержень, был он хмур и задумчив, — Давайте уж… За здоровье улана и за благополучное разрешение!
Он выпил вслед за Рузановым и Грибковым, засмеялся.
— Ты чего, Юрий? — не понял Николай.
— Да как-то все одно к одному… Доктор вот сказал, что течет с меня как с барана. Я еще посмеялся, что хорошо, дескать, что со свиньей не сравнил. И тут же сам сказал, что заживает на мне все — как на собаке. И только сейчас до меня дошло, что все это время вел себя — как осел. Вот такой вот зверинец, господа: баран, свинья, собака и осел. И все это — в одном человеке. Какие-то бременские музыканты — ей-же-ей! Прощу простить меня, что вел себя, как… Некрасиво, в общем!
Рузанов хмыкнул и похлопал приятеля по плечу:
— Нервы, мой друг. Это все нервы!
Но Грибков посмотрел с явным одобрением:
— Хорошо, что понимаете это, подпоручик. Значит — взрослеете! Только не забывайте и в дальнейшем думать головой, прежде чем принимать решения и вести себя…
— А я уж думал, Юра, что убьет тебя улан. Очень уж он был… Убедителен! — перебил капитана Рузанов, прерывая ненужные сейчас нотации.
Грибков, помолчав, кивнул:
— Да. Чувствовалось, что уверен «штабс» в себе.
— Да ладно вам, господа. Скажите уж прямо, что как фехтовальщик он лучше, чем я. Ибо — так и есть! Но… Есть еще и госпожа Фортуна, а она — женщина, как вы понимаете. Вот и оказалось, что ко мне она более благосклонна.
Рузанов разулыбался, капитан же покачал головой, и было непонятно — одобряет ли он Плещеева или же нет. А последний пробурчал про себя:
Рузанов заинтересовался:
— Это что за строки? Опять песенка рождается? И при чем тут Гасконь? Это же провинция во Франции, не так ли?
Юрий отмахнулся:
— Да так, что-то навеяло… Пустое!
Капитан снова влез с советом:
— Вы все же, подпоручик, покажитесь в лазарете. Раны, даже если и небольшие, порой так и норовят воспалиться!
— На мне, господин капитан, все заживает весьма быстро. Вон — Николя не даст соврать! Доктора говорят, дескать, чудовищно быстрая регенерация тканей. Выверт природы, не иначе. Вот и Москвин чуть глянул и отмахнулся, говорит: «Обработайте раны водкой, перевяжитесь, да отдохните денек-другой!».
Секунданты договорились все-таки заехать в лазарет, поспрошать о состоянии оппонента. Плещеев отправил туда же с ними Власа с Айдамиром, чтобы привезли ему известия.
— Ну так что же, подпоручик… Значит, как и договорились: в рапорте пишем о неприятной травме во время тренировочного поединка? — напомнил Плещееву капитан.
— Да, господа, все так… — согласился Юрий.
Всем и всё было понятно и даже более того — известно. А кому не известно — так станет таковым через день-другой. Но дуэлянты и их секунданты пользовались вот такими нехитрыми уловками, чтобы избежать ответственности за участие в дуэли. Вроде того: никакой дуэли не было, а был обычный пикник! Господа офицеры непринужденно отдыхали, выпивали-закусывали, а потом решили проверить себя в дружеском поединке. И вот — несчастный случай, переборщили нетрезвые повесы.
Все зависело от отношения командования — дать делу ход или же спустить на тормозах. Как правило, командование не выносило сор из избы: им тоже будет несладко, дойди слух о дуэли до вышестоящего руководства.
«Хотя… Как уже заметил — все и всё знают. Но вот так давно уже принято!».
По возвращении домой, подпоручик с помощью Некраса обтерся-обмылся более тщательно, набросил халат, и дожидаясь гайдуков, принялся восстанавливать количество крови в организме с помощью так полюбившегося ему красного сухого — из итальянской колонии.
Денщик ворчал:
— Я мундир Пашке отнесу, пусть почистит. Доломан-то с ментиком не пострадали, а чикчиры все ж таки кровью испачкали. Эх, Юрий Александрович, Юрий Александрович…
— Не ворчи, Некрас. Все понимаю и чувствую себя препогано! Зряшное дело было, как есть — зряшное! Не стоило оно того — кровь этому придурку пускать.
— Понимаете… Ага, понимаете. А все-таки раз за разом так и лезете на рожон! Ну чтобы вам не пожить хоть немного без всех этих стычек, схваток и боев? Сколько же можно — как приехали на Кавказ, так и месяца не проходит, чтобы во что-нибудь не влезли!
— Эх ты — ворчун, старина! Ладно, не гунди! Обещаю взяться за ум и более никуда не встревать. Ну-у-у… какое-то время! — засмеялся подпоручик.
Некрас возмущенно всплеснул руками, потом махнул безнадежно рукой и отправился отдавать мундир в чистку.
— Некрас! Там посмотри какие-нибудь заедки к вину. Что-то я проголодался…
К тому времени, когда вернулись нукеры, Плещеев уже ополовинил бутылку, и разомлевший, выслушал доклад Власа:
— Доктор, стал-быть, сказал, что улан этот крови потерял изрядно, но — жив, и никаких особых опасений пока не вызывает. Приходил в себя, жаловался на боль, потом, как его какой-то настойкой напоили, уснул. Настойка та… Лауд… Лаун… Ландаум, как-то так. Как вы и сказали, я доктору десятирублевую ассигнацию подал. Ничего, взял…
— Ладно. Отдыхайте пока. Я тоже поспать завалюсь, разморило меня…
«Лауд, Лаум, Ландаум. Лаундаум правильно. Эх, времечко. Наркотой раненных пользуют — только в путь!».
Допив бутылку вина, Юрий завалился спать. Кровопотеря ли была тому виной, прошедшая нервотрепка ли, но подпоручик проспал весь день, а потом еще — и всю ночь. Но следующим утром вскочил — как огурчик: бодрый, свежий и весь в пупырышках. Это он забыл окно закрыть, а ночью было уже изрядно свежо!
С помощью все того же Некраса, размотав бинты, убедился в своем даре сносить небольшие раны, шутя и поплевывая. Раны… Да, впрочем, и не раны то были, а просто глубокие и немаленькие царапины! Эти царапины уже затянулись и краснели на теле свежими шрамами. Пока свежими — довольно толстыми и неприглядными.
«Ну — это мы поправим за недельку. Хотя стоит признать правоту доктора Москвина — шрамов и отметин на мне что-то уж многовато, для весьма непродолжительного срока службы!».
Зарядку по понятным причинам делать не стал, но с аппетитом позавтракал.
— Так, гайдуки! — обратился он к Власу и мальчишке, — Мне нужно в штаб заскочить — понюхать там, чем пахнет. Вполне возможно, что ожидает меня по месту службы очередная и немалая пиздюлина. К этому надо быть готовым! Не думаю, что запрут на гауптвахту, но — чем черт не шутит, когда бог спит?! Рассчитываю на домашний арест. Это, пожалуй, и к лучшему: надо спрятаться на какое-то время, и глаза своей тушкой обществу не мозолить. Пусть сплетни улягутся! Потом… Потом нужно все же заехать в лазарет, попроведовать этого… нехорошего человека, а ну как какое воспаление к улану прицепится? Хорошо бы, если бы он выздоровел поскорее, да и свалил из наших палестин со своими приятелями побыстрее. А то и на матч-реванш надумает, дурилка картонная, а мне это вообще ни к чему! Так что… Форвертс! Аллюр — три креста!
Влас выслушал внимательно и кивнул. Мальчишка-горец вряд ли что-то понял, потому как заглядывал в лицо приятелю, ожидая разъяснений.
— Ага! Вот еще что! Влас! Не знаю как, но обучение Айдамира русскому языку нужно максимально форсировать, понятно ли? — вспомнил Юрий.
Влас почесал затылок с сомнением.
— Т-а-а-к… А вот еще вопрос: ты сам-то, братец, как — грамоте учен ли? — прищурившись спросил подпоручик.
Несколько смущенно казак пожал плечами и развел руки.
— Незадача, однако! — нахмурился гусар, — Мне, знаешь ли, недотыкомки в пристяжных ни к чему. А потому… Ежели, конечно, решите у меня остаться… Так-так-так!
Плещеев раздумывал.
— Вот что, Некрас… Не сегодня, может, даже не завтра, но в ближайшее время найди-ка мне учителя для этих двоих. Можно и из вольных, просто грамотных и опытных в обучение людей, а можно кого из учителей здешней гимназии подрядить. Оплату обговорить. Не думаю, что кому-то деньги лишними станут! Но вот что… К весне, значит, чтобы оба-двое и читать, и писать могли! Ну и — счетом владели и арифметикой. Понятно ли? А то — ишь! Разбаловались мне тут! Тут вам не здесь! Я вас научу свободу любить! Я вам покажу, как круглое носят, а квадратное — катают! Ишь как! Дурачками-то жить, конечно, легче, но ведь дураков, бывает, и в алтаре бьют. Потому — возражений не потерплю! Встать! Смирно! Выходи строиться! Отставить! Коней седлайте, бестолочи!
Вот на такой мажорной ноте…
«Х-х-е-е! Должен же я в Скалозуба потренироваться? А то время идет, а никаких командных навыков. Непорядок! Так можно и в партикулярного чинушу-оболтуса превратиться. А там и до либерализма рукой подать! И этого никак допускать нельзя, совсем никак! Ибо… Ибо — либерализм и педерастия — близнецы-братья! Не успеешь так вот расслабиться, а они уже тут как тут, эти самые! Не-е-е-т, «булки» нам расслаблять не с руки! Когда «булки» в тонусе, тогда и вся выправка куда лучше. Тренировка простаты, опять же!».
Посмеиваясь так про себя, Плещеев проследовал к месту службы, заранее настраиваясь на «взъеб-тренаж». В штабе имела место быть нездоровая суета и оживление. Но тем не менее штабные уделили время подпоручику Плещееву, чтобы подмигнуть, а то и похлопать по пле…
— Ай! А вот этого, господа, пока не надо! Плечо, извините, болит! — поморщился гусар и чуть отстранился от дружелюбия коллег.
— Ага! Значит, все верно! — похмыкали-заулыбались сослуживцы, — Не врут сведения, принесенные сороками на хвосте!
— Не знаю, о чем вы, господа. А плечо у меня… Что-то нарывает, не иначе чирей вскочить надумал. Фурункулез, во! — открестился Юрий.
— Да-да… Именно — чирей! А у улана, стало быть, коклюш? — продолжали «подъелдыкивания» любопытствующие.
— Возможно, господа. Возможно. Я, знаете ли, в медицине несилен. То пусть наши эскулапы определяют: коклюш это или банальная «свинка». А может, и ангина, бог весть! Намедни были на пикнике, вот господин улан и приболел: видимо, вино слишком холодное было. А что это за суета нездоровая в штабе? — перевел разговор на другую тему гусар.
— Командующий на завтра совещание назначил. Вот, стало быть, справки готовим, рапорта по сложившейся обстановке, доклады о наличии сил и средств…
— Ага… А мне бы только доложиться, что, дескать… Приболел! — сморщился Плещеев.
— Да вы проходите, господин подпоручик, к начальнику штаба. Там вас вмиг вылечат! — засмеялись окружающие.
Плещеев поежился:
— Что-то, господа… Сомнение у меня имеется, может лучше довериться докторам?
Юрий видел, что отношение к нему штабных, в общем-то, нормальное. Некое осуждение и недовольство, имевшее место в глаза старших офицеров, сглаживалось одобрением, некоторой завистью, но даже и восторгом в глазах более молодых коллег.
Он засунул нос в приемную, опасаясь заходить туда целиком, шикнул, привлекая внимание Рузанова. Николай поднял голову, вытаращил глаза и замахал руками:
— Изыди! Куда ты заявился? Скройся с глаз! Потом, все потом. Я к тебе заеду…
По больному плечу подпоручика легонько постучали сзади.
«Веселовский. Сам, бля. Без ансамбля. Во, бля!».
Начштаба отстранился на шаг, осмотрел подчиненного с ног до головы. Прижимая левой рукой к груди весьма объемную папку с бумагами, правой, сжав ее в кулак, потряс перед носом гусара, прошипел:
— Плещеев! Вот я вам… Ну уж! Ох и достукаетесь же вы у меня! Но! Не сейчас — времени нет совсем. А то бы я вам… Ух!
Также шепотом, энергично кивнув, отдавая приветствие, подпоручик ответил:
— Готов, ваше высокопревосходительство! Как никогда — готов!
— К чему? — не повышая голоса, с явным подозрением, переспросил Веселовский.
— К клистиру, ваше… К двухведерному! Со скипидаром! — браво рявкнул Юрий.
— Как? К клистиру? К двухведерному, со скипидаром? — удивился начштаба, но опомнился, — И не кричите вы так! А то… Под горячую руку-то, да к генералу. Опомниться не успеете, как… Ладно. Так говорите: двухведерный клистир со скипидаром? Х-м-м… Интересно.
— Как мера профилактического характера по пресечению дисциплинарных нарушений у подчиненного личного состава! — убедительно кивнул подпоручик, — Готов быть апробатором сей меры!
— М-да-с-с… Вот чего у вас не отнять, господин гусар, так это умения формулировать четко, внятно, экстрактно. Но… — Веселовский снова сжал кулак и потряс им перед физиономией подпоручика, но уже без прежней экспрессии, — Наш разговор не окончен! Вы, насколько я осведомлен, вчера на пикнике… Поцарапались, не так ли?
— Так точно, господин полковник! По общей своей бестолковости, отсутствию разумения, полез в терновые кусты, и — вот… Поцарапался! Готов понести наказание!
— А чего вы туда полезли? — начштаба прищурился, но улыбку все еще сдерживал, — Какого… Извиняюсь! Рожна вы там забыли?
— Видите ли… С нами были дамы. Играли. Вот… Воланчик и залетел в кусты.
— А тренировочный поединок? — прищурился «полкан».
— Каюсь! Имел место быть. Мы с господином уланом несколько… перебрали. Вот… Похвальба и глупый кураж, господин полковник. Но… Сами понимаете — дамы-с… Господин «штабс» поскользнулся, а я, будучи подшофе, не успел убрать вовремя клинок…
— М-да-с… Царапины не опасные? — покосился Веселовский на плечо подпоручика.
— Никак нет! Царапины, господин полковник! — снова кивнул Юрий и задрал подбородок повыше, продолжая «есть начальство» глазами.
— Неделя! Неделя, господин подпоручик — на выздоровление. Потом доложитесь! Все, мне некогда… А про клистир… — задумчиво пробормотал Веселовский, заходя в приемную, — Про клистир нужно запомнить. Оригинально!
Рузанов выскочил из приемной, оттеснил Юрия в уголок и зашептал:
— Ты чего приехал? Я же уже доложился, что ты недомогаешь. Рапорт — и от себя, и от тебя, якобы — я уже подал. Ну там — пикник, туда-сюда… Выпивка, дамы, дружеский тренировочный поединок. Мокрая трава, несчастный случай…
— Так, я же не знал! — также горячо и шепотом ответствовал Плещеев, — Вот… Приехал, чтобы в «нетях» не числится!
— Поезжай домой, лечись! Тут фон Засс — рвет и мечет! По частям донесений — нет! Списки личного состава времени не соответствуют, по фуражу, запасам пороха и прочему — бардак! В общем… Уезжай!
Когда Плещеев развернулся, то услышал вслед брошенную фразу Рузанова:
— А я нашу с тобой докладную записку… Помнишь, что в конце зимы готовили? Я ее, значит, нашел в подшивках, пыль с нее сдул, и снова в папочку донесений вложил! Думаю, генералу — понравится. Тем более на фоне всего бардака в частях…
«Ох уж и карьерист ты, Коля! Ох и карьерист! Но… Авось и придется по нраву наша «цидулька» новому командующему!».
Без особой радости его встретили и в лазарете. Плещеев осмотрелся:
«Раненых стало явно меньше. За прошедшее время «рассосались» кто куда — кто выздоровел, а кто и наоборот!».
Москвин был суховат и неприветлив:
— А чего вы хотите, господин подпоручик? Мало нам раненных от горцев, так еще и свои офицеры добавляют хлопот!
— Как себя чувствует «штабс»? — Юрий постарался быть сдержанным.
Доктор вздохнул, покосился на гусара и почесал нос:
— Пока непонятно. Жив, и, если не воспалится рана, таковым и останется. Но вот со связками у него что-то: сипит и громче шепота говорить не может. Хорошо, что отека еще нет…
— Сколько ему нужно на выздоровление?
Москвин взвился в возмущении:
— Вы о чем вообще, голубчик? Двух дней не прошло, а вы уже — о выздоровлении! Сабелькой своей махали бы поменьше, так и вовсе вопросов не было бы.
Сдерживая нарастающее раздражение, Юрий ледяным тоном парировал:
— Как вы знаете — это «штабс» меня вызвал, и манкировать вызовом мне было никак невозможно. Или мне следовало дать ему себя убить? Вот-вот! Ладно, доктор. Не будем ссорится. Мне, как вы можете догадаться, желательно было бы, если бы улан, со всей своей компанией уехал побыстрее. Разрешите, я воспользуюсь своим даром. Моментального выздоровления не наступит, но существенно сократиться время, пока он тут у вас будет валяться.
Москвин с некоторым удивлением посмотрел на Плещеева и пробормотал:
— Х-м-м… Не ожидал такого предложения от вас. Оказывается, вы способны быть милосердным?
— Да какое, к чертям, милосердие, доктор! Мне, как уже сказал, желательно, чтобы этот черт рыжий поскорее покинул Пятигорск. Только по этой причине… Я хотел и пытался его убить, скрывать не буду. Как и он меня, впрочем. Поэтому… Он сейчас как — в сознании?
Москвин поморщился:
— Перед перевязкой мы поим его настойкой, чтобы снять боль. Сейчас — спит!
— Вот и славно! Ну так что? Разрешите?
— В моем присутствии! — буркнул доктор.
Улан выглядел… Неважно он выглядел! Бледный, как поганка, весь обмотанный бинтами. Юрий осмотрел его.
«Х-м-м… Воспаление есть, но такое… Глупо было бы ожидать, что мудак будет — как новенький. Полечим его немного, чтобы пресечь возможные осложнения!».
Доктор внимательно наблюдал за манипуляциями Плещеева:
— До сих пор не могу поверить в такое вот! Периодически доводилось слышать о разных там чудесах, о святых старцах, излечивающих людей мановением руки, но, как правило, это все выдумки и полнейший вздор. А здесь…
— А что — здесь, доктор? Внешне ничего не поменялось, улан не выздоровел моментально, не пошел плясать вприсядку. Да и я ничуть не похож на святого старца, и не святой, уж это — точно! И вовсе не старец. Кстати, доктор! Вы бы перестали баловаться с настойкой «Лауданума». Боль она снимает, конечно… Но ведь и гадость — редкостная! Вызывает привыкание очень быстро и требует все больших доз для улучшения самочувствия. Опиумные курильщики — это же отсюда!
— Знаю, подпоручик! Знаю. Но что вы можете предложить на замену, как обезболивающее? Не знаете? Вот и я не знаю. А потому погодите давать советы! — осек его Москвин, — Не морфий же мы ему колем, в конце концов!
— Извините, Матвей Емельянович! Не хотел вас обидеть, просто… Ладно. Кстати! Нужны ли вам денежные средства на излечение больного? Готов компенсировать затраты!
Доктор отмахнулся:
— Ваш человек уже дал. Да и подполковник не скупится. Похоже, что ему, как и вам, хочется, чтобы вся их компания как можно быстрее покинула Кавказ.
— Тогда… Тогда — не буду вас задерживать, любезный доктор! Всего вам доброго! Ежели что понадобиться, вы знаете, где я проживаю.
«Так… Все обязательные визиты на сегодня я произвел. Оттого и спокойствия прибавилось. Но! Чем мне заняться в эту неделю?».
И Плещеев решил заехать на свой земельный участок, посмотреть, как там проходят работы. А то оставишь так без внимания и вдруг обнаружишь, что там и конь не валялся! Свой глазок — смотрок! Посвистывая, подпоручик направился к своей фазенде — инспектировать ход работ.
Настроение улучшалось! Пришпорив Чёрта, Плещеев отправился на стройплощадку.
Нет, за прошедшее время терем-теремок на его земельном участке не появился. Ни избушки на курьих ножках, ни избушенки…
«В коробчонке! Или там была — лягушонка?».
…ни прочих жилых и нежилых строений. Но! Территория преобразилась изрядно: никакого тебе заброшенного пустыря, а вполне себе рабочая стройплощадка!
Начать с того, что участок был очищен от сорных кустов и прочей ненужной растительности. Были оставлены лишь большие деревья в задней его части. Кроме того, вся площадка была выровнена. И сделано это было качественно — ни тебе ям, ни прочих неровностей рельефа.
Изрядно осыпавшийся котлован с каменным фундаментом был тщательной очищен и выровнен, а сам фундамент приведен в надлежащий вид. Но! Сейчас поверх фундамента уже высился каркас будущего дома. Толстенные дубовые брусья, пропитанные чем-то коричневым, возвышались на всю высоту будущего дома. Этот каркас, не имея меж бруса наполнения, смотрелся этаким великанским детским конструктором, а с десяток работников сейчас были заняты возведением кровли.
Вилли «Мендисабаль» был здесь же и принялся объяснять заказчику свои задумки:
— Сейчас наведем стропильную систему, обвяжем, потом приступим к обрешетке…
— А я думал — сначала стены… — рассматривал Плещеев конструкцию.
— Нет! — засмеялся немец, — Закладка стен от нас никуда не убежит. Но сейчас важно навести крышу, чтобы возможные осенние дожди не помешали работе. Черепицу, кстати, я заказал, и уже через пару дней начнем класть. Потом — да, потом приступим к стенам. После стен — их оштукатуривание и перейдем к внутренней отделке. Вот там уже будет не так быстро и не столь наглядно.
— Денег хватает? — озаботился Юрий.
— Пока — да. Как понадобятся, я обращусь к вам. Пройдемте, я вам покажу, как я спланировал участок…
Проходя мимо, подпоручик обратил внимание, что внутри стен фундамента появились каменные же перегородки, разделяющие пространство.
— А вот это… — начал он, показав рукой.
— У вас будет очень хороший и вместительный подвал. Для хозяйственных нужд! — кивнул архитектор.
Площадка была аккуратно огорожена. Пока — деревянными столбами, но по краям и в центре имелись выложенные камнем невысокие квадратные колонны.
— Потом сложим забор. Получится хорошо! — пояснял Кёллер.
— Это что же — по всему периметру такой забор планируете? Из камня? Это же — масса работы! — поразился гусар.
— Можно из камня поставить только столбы. А между ними — решетку из чугуна, к примеру. Но это выйдет куда дороже! А так из камня, примерно в пояс взрослому человеку — не будет дорого, и возведем довольно быстро. Но это дело будущего, пока я выставил столбы только на местах предполагаемых ворот и калиток. Пройдемте, я покажу вам разбивку под гостиницу и хозяйственные постройки…
Немец подходил ко всему основательно: место расположения будущей гостиницы было спланировано, обозначено деревянными столбиками, связанными меж собой ошкуренными жердями. Примерно так же были обозначены и прочие постройки.
— Здесь я предполагаю конюшню и каретный сарай. Вот здесь будет располагаться флигель для слуг, — Вилли рассказывал и посматривал на Плещеева: «Доволен ли заказчик?».
«Не, ну что сказать? Все, конечно, продумано. Я же не строитель и к чему прицепится — даже не представляю. Но… Где мне взять денег на все это?!».
— Вот здесь мы предполагаем небольшой пруд и фонтан. Понятно, что не сейчас, а в будущем! — все-таки немец заметил обескураженность Плещеева от размахов будущего строительства, и, следовательно, финансирования, — А вот здесь мы уже выкопали котлован и выложили стены камнем. Это будет накопитель для воды, для хозяйственных нужд. Отвод от того родника сделаем позднее и закроем этот бассейн сверху, чтобы вода оставалась чистой.
— Х-м-м… А этого родника хватит? — засомневался Юрий.
— Я посмотрел, сделал некоторые расчеты, — успокоил его Вилли, — Бассейн будет примерно на шесть кубических метров, совсем небольшой. Силы этого источника вполне хватит, чтобы заполнить его. Вот здесь будет отвод для излишков воды…
Уезжая со стройплощадки, Плещеев был в сложных чувствах: с одной стороны, можно было быть спокойным за ход работ: отношение Кёллера было выше всяких похвал, но с другой стороны…
«Какие уж тут четыре тысячи! Это гад… тут же задумок еще тысяч на пятьдесят! Где брать такие деньги? Я вас спрашиваю, господин гусар!».
Мысли о том, где взять деньги не оставляли его весь день и даже…
Поглаживая обнаженное бедро купчихи, нечасто затягиваясь табачным дымком из трубки, Юрий все думал:
«Где бы еще «надыбать» такого «рыжего»? Чтобы еще хапнуть тысяч пятьдесят. А лучше — сто! Сто тысяч, да. Это куда как более красивая сумма. И так — раз десять! Ведь мне перепало с последнего дела шесть тысяч, а на все задумки «Мендисабаля» нужно не менее пятидесяти. То есть — еще штук шесть «рыжих» и все хорошо!
М-да… А потом — мебель, всякая мануфактура — шторы, занавески, скатерти. И еще куча всего. Нет, шести «рыжих» будет мало. Десять! Точно, вот десять «рыжих» меня полностью устроят!».
В сумраке думалось и мечталось хорошо. Благостно так мечталось. И даже негромкое «бухтение» подруги под боком особо не мешало. Плещеев иногда угукал в паузах монолога Вари, или «цыкал», когда думал, что нужно выразить раздумья или сомнения.
Но постепенно рука, поглаживающая крутое бедро, стала чуть настойчивее: как будто сама собой.
«А ладные у нее ляжки все-таки! Полные, но при этом крепкие — не ущипнешь! И кожа приятная: без каких-либо пупырышек, чуть бархатистая!».
Рука бесстыже и плавно переместилась с бедра ниже, вглубь. Прошлась слегка по приятному, мягкому животику, что был только чуть намечен у женщины, скользнула ниже, туда, где располагалась едва видимая в полумраке спальни шерстка. Шерстка эта была еще влажной от предыдущего сеанса «баловства».
«И здесь тоже очень приятно гладить, перебирать эти волоски, пропускать их между пальцев. И запах… Будоражащий запах женщины, которая вот только недавно бурно кончила. Пожалуй… Пожалуй, о деньгах я подумаю… Завтра! Точно! Та ирландка была не совсем уж дурой!».
Варя почувствовала изменения в настроение любезного друга. А как не почувствовать, если и рука его вдруг стала игривой, и «этот»… Как его назвать? Греховный отросток? Ну, отросток — это не в полной мере передает его физические параметры. Скорее… Небольшая дубинка? Несколько чересчур комплиментарно. Все же до дубинки, пусть самую малость, но не дотягивает. Ладно… Пусть будет дубинка! Так вот, эта дубинка ощутимо воспряла и начала увеличиваться в размерах, настойчиво потягиваясь и слегка постукивая по телу женщины.
— Юра! Ты совсем не слушаешь, о чем я говорю! — негромко возмутилась Варя, но сама чуть отодвинула ножку, чтобы не мешать росту «дубинки».
— Ну почему же? Я тебя внимательно слушаю! — отмел «грязные инсинуации» подпоручик.
— Да? — язвительно переспросила подруга, — И, о чем же я тебе сейчас говорила?
«М-да… А о чем она сейчас говорила? Что-то… про своего папеньку? А что именно?».
— Видишь ли, душа моя… Последние несколько мгновений мой дружок вдруг воспрял, кровь хлынула к нему и кровоснабжение моей головы существенно ухудшилось. Что не могло не повлиять на мыслительные процессы. Потому… А почему он вдруг воспрял? Вот скажи мне!
Переход от обороны к нападению — это один из видов ведения войны, и гусара этому учили долго. Женщина хмыкнула, приподнялась на локте, посмотрела в лицо Плещеева, перевела взгляд вниз:
— Ну и почему же?
— А потому, душа моя, что рядом с тобой он не может долго отдыхать! Твое тело не дает ему покоя! — «А что? Если и лесть, то не такая уж и большая. Кувыркаться с Варей мне точно нравится!».
— Лжец! Лжец и… И — врун! — ткнула его пальцем в бок, — Твой дружок так реагирует на любую!
— Вот уж — нет! — возмутился гусар.
— Вот уж — да! — с чувством глубочайшей правоты кивнула женщина, — Ты готов миловаться с любой, кто чуть красивее лошади!
Потом Варя хихикнула и продолжила:
— Хотя и с лошадью ты готов миловаться! Вон, к примеру, с Кащеевой!
— Варюша… Ну что ты, в самом деле! Ты немилосердна и ревнива сверх всякой меры. А как же: «И отпусти грехи наши, яко же мы прощаем должникам нашим?».
— Ох и греховодник! Хоть бы сейчас не вспоминал о молитвах! — всплеснула руками она.
— При чем тут это? Разве не должно нам прощать слабости близких? — заканючил Юрий, но сразу же изменил тон, — Ты разве не видишь? Нам стоит заняться другим, более приятным делом.
И рука его продолжила разрушение стойкости обороны подруги.
— Х-м-м… Вот же, господин подпоручик, умеете вы… Ах! Еще… М-м-м… Как же хорошо! Подожди…
Варя приподнялась над ним, встала на четвереньки и опустила голову к его груди. Это было сродни какому-то извращению, но ее почему-то до крайности возбуждали его свежие шрамы!
— Подожди… Ты же меня лечишь? Дай я тоже попробую! — подруга посмотрела в глаза Юрию и, высунув язычок, провела его кончиком по шраму, — Ну? Что чувствуешь?
— Чувствую? Чувствую дикое возбуждение! — здесь Плещеев ничуть не солгал: и вид подруги, и ощущения едва не срывали у него «крышу».
— Ага… Ну — хоть так! Значит, я тоже чему-то научилась! — Варя, что та кошка, принялась вылизывать его шрамы — сначала на плече, а потом — на боку.
Со шрама на боку голова женщины плавно переместилась ниже, ниже…
— Ох! — не удержал стон гусар, — Еще! Ну же! Ты и правда многому научилась!
Чертовка приподняла голову, лукаво улыбнулась и потребовала:
— Но я буду сверху! И это не обсуждается!
Еще через какое-то время Плещеев, отдуваясь, глотал вино из горлышка бутылки, стоя перед открытым окном.
— Все не выпивай, оставь мне… — простонала с кровати женщина, — И отойди от окна, вдруг кто увидит!
«М-да, это называется — женская логика! Окно выходит в проулок, здесь фактически никто не ходит, за исключением меня самого и моих мужиков. И ведь сейчас — глубокая ночь! А, кроме того… Окно раскрыто, и кто-то совсем недавно очень громко стонал и даже покрикивал! Но это — другое!».
Юрий передал бутылку Варе. Все еще задыхаясь и пытаясь восстановить дыхание, она пила короткими глотками.
— У-ф-ф… Ты меня… совсем развратил и испортил! Мало того что прелюбодействую… У-ф-ф… Причем самыми непристойными способами! Так ведь и вино глотаю, как пьяный грузчик с базара — прямо с горлышка и без всякой закуски!
— Но согласись — здорово же! — засмеялся Юрий, — Именно так и нужно жить — полной грудью, ни в чем себе не отказывая.
Женщина надула губки:
— Это мужчинам так можно. И то — только военным, тем более — гусарам! А как быть мне, бедной женщине? И так уже… слушок нехороший пошел.
— И какой же? — Плещееву было, в общем-то, неинтересно, но из вежливости послушать стоило.
— Ну какой-какой… Живет у меня, честной вдовы, молодой, красивый гусар. У которого репутация… Мне уже знакомые дамочки все уши прожужжали: скажи им да скажи — было или нет? А если было — то — как было? А каков он? Ах-ах! Шарман-шарман! И что мне отвечать?
Подпоручик снова засмеялся:
— Ну а ты что отвечаешь?
— А что — я? Отрицаю все, конечно! Живет он, дескать, в отдельном флигеле. Видимся нечасто, только когда за жилье деньги передает…
— Ну вот видишь? Правильно… — начал было Юрий.
— Что правильно? Что правильно? Думаешь, мне верят? Ага… Ну а кто верит, так те чуть не в открытую говорят… так — намеками! Что, дескать, ну и — дура!
Не найдя что ответить, Юрий снова набил трубку.
— Нет, уеду я! — хмуро произнесла Варя.
— Куда это? — удивился гусар.
Женщина грустно усмехнулась:
— Ну вот видишь! Я же говорю — ты меня совсем не слушаешь! А я ведь говорила… Батюшка мне опять предлагал в Ставрополь переехать. Он еще с год назад заявил, что есть у него знакомец, купец вдовый. Мужчина еще не старый. Вот… Предлагал мне замуж за того пойти.
— М-да…
«Тут впору заявить с надрывом: «А как же я, Малыш?! Я же лучше собаки?!». Тьфу ты, черт! «Я же лучше же купца того!».
— Ну что — м-да? — передразнила его купчиха, — Я и так уже… А тут ты еще… Кобыл разных охаживаешь! Знаешь, как я злюсь… Вот так порой, кажется — прямо убила бы обоих!
Юрий подошел к кровати и, присев на корточки, обнял женщину за колени:
— Варь…
— М-м-м?
— Варя… — чуть слышным шепотом, глядя ей в глаза.
— Ну что — Варя?
— Варя… Ну, хорошо. Допустим, я никого не буду… к-х-х-м-м… И что? Буду захаживать к тебе… Вот — как сегодня! Каждую ночь. Представь!
— Каждую ночь?! — ужаснулась женщина, — Вот так — как сегодня?! Нет-нет-нет… я так не смогу! Я же умру дня через три-четыре!
— Ну вот видишь… Ты же сама говоришь…
— А ты что же… Вот так вот — каждую ночь готов? — Варя прижала ладошку к губам.
— Ну-у-у… не каждую ночь, но… Раза три в неделю — точно! — кивнул Плещеев.
— Ой, нет… Я так не смогу, просто не выдержу! — помотала головой она.
— Ну вот видишь? — повторил Юрий, — А еще… Еще, если так пару недель, то ты, даже если не помрешь… Уж помереть-то я тебе не дам, подлечу! Но… Тебе станет просто скучно. Приедается даже самое вкусное и изысканное блюдо. Сначала станет просто не так уж хорошо, потом — привычно. Хорошо, но не более того. Потом… Потом — надоест. И — все!
Женщина задумалась:
— Нет. Так я тоже не хочу! Мне вот так, как сегодня — больше нравится. Ну — раз в недельку, даже раз в десять дней. Но — от души!
— Так а я о чем? — развел он руками.
— Да… уж. Но все равно — ты меня бесишь! — с яростью махнула она рукой, — Просто бесишь! И ты и твои… шлюхи!
Плещеев промолчал — а что говорить?
Но женщина еще не закончила:
— Ну и чего ты молчишь?
— Х-м-м… а что говорить? — пожал Юрий плечами.
— Ну как что? Уехать мне? Или… Нет?
— Варюша… Решать, конечно, тебе. Но… Сама вот подумай — а получится ли потом так сладко грешить?
Варя хмыкнула, но не возмущенно, и даже не насмешливо, а как-то грустно.
— Ну а если так… То может и не решать пока ничего, а? Подожди… Может, само все разрешится? Может, меня переведут куда-нибудь? А может… Может, меня черкесы убьют скоро — и все само прекратится.
Женщина непритворно возмутилась:
— Ты! Ты чего говоришь-то?! Ты чего мелешь, чего каркаешь, как ворона?! Убьют его… Я вот… Убьют, как же! Нет, ну ты посмотри, что придумал, а! Ну-ка… Ну-ка — иди сюда! Иди сюда, Юрочка…
«Это, конечно, было нечестно. Даже — подловато как-то. Но… Ничего другого на ум что-то не пришло!».
Утром Некрас, посещавший по каким-то хозяйственным надобностям рынок, принес известия, что в городе как-то нехорошо. Суета в городе и обстановка сильно нервная!
— А чего? Что случилось? Неужто опять чечены в набег пошли? Так, вроде бы сезон кончился. Дожди опять же начались, какой уж тут набег! — удивился Юрий.
— Да нет, вроде бы! — пожал плечами денщик, — Не знаю, что там у чеченов на уме, но суета эта — все больше от наших военных, от гарнизонных. Бегают чего-то, как настеганные, шумят. Сегодня вот на рынке овес чуть не весь скупили. Злые все, нервные! Платят — почти не торгуясь. Говорят, что какие-то солдатские команды высланы по всем направлениям. А зачем — никто не знает. Вы бы, ваш-бродь, прокатились до штаба, может, узнаете — что к чему?
Плещеев хмыкнул:
— Ну вот уж — нет! Если такая суета в городе, то мне лучше дома посидеть. Я ведь вроде как болен. А явись туда — и сразу привлекут к какой-нибудь работе! Запрягут, как того Сивку-Бурку! Нет уж, понадоблюсь — сами отыщут!
На следующий день, ближе к обеду его посетил Рузанов, который и объяснил всю нервную обстановку в городе и прилегающих окрестностях:
— Генерал лютует! На совещании-то поначалу все благостно было, а потом… Что-то в докладах командиров ему не понравилось, стал вопросы задавать, уточнять. Ну и… Ох, я такого разгрома нашим командирам частей и не припомню! За всю свою службу здесь таких неудовольствий от руководства не видел. За малым не поснимал командующий некоторых… М-да. Сейчас полные ревизии в полках и батареях назначены. Все на ушах стоят! А интенданты — за малым не молятся, еще чуть-чуть — глядишь, и стреляться начнут! Х-м-м… Нет, ну нам-то вроде как и привычно было видеть солдатушек в опорках, а то и вовсе босиком. Но ведь то — в свободное от службы время! А Засс с Веселовским приехали в полк Заварзина, ну и устроили там внеплановый строевой смотр. И что вышло? Половины численного состава полка не набралось! А кто и где — его высокоблагородие пояснить не может! И не пойми кто в строю стоит — то ли цыгане, то ли еще какие шаромыжники. Кто в чем! Ох, и кричал господин командующий, ох и кричал! Французы, кричит… Французы под Березиной были одеты лучше! Потом по казармам пошли, а там и вовсе…
«Это как же вовремя я тем терновником оцарапался! Надо бы поболеть подольше!».
— А что штабные? — полюбопытствовал подпоручик.
— А нет никого в штабе! — засмеялся Николай, — Разогнали всех — по полкам, батареям и командам. С ревизией! Генерал сказал, напутствуя: «И не дай бог вам, господа, привезти мне какую-нибудь филькину грамоту! Я же позже выберу время и сам по частям проеду. И ежели ваши доклады будут расходиться с действительностью…».
Пригубив вина, поданного в качестве аперитива перед планируемым обедом, Рузанов продолжал:
— Так и сказал… Вы, говорит, лучше сами тогда рапорт подайте на перевод. А уж я, говорит, поспособствую. На Камчатке, дескать, или на берегах Амура тоже грамотные офицеры нужны! А еще… Говорит, мол, в летнюю компанию, кто какую часть из штабных сейчас проверяет, тот в той и будет прикомандирован. А там уж от боеготовности все будет зависеть: либо у штабного грудь в крестах, либо — голова в кустах!
После обеда, успокоившись от нервотрепки работы «новой метлы», Николай, потягивая дымок из трубки, засмеялся:
— А еще что? Фон Засс так и указал, что, дескать, лишь несколько бумаг в канцелярии штаба говорят ему, что не все еще потеряно. Одна из них — рапорт твоего знакомца — Грымова! Тот предлагал раскассировать почти всю артиллерию, которая есть в Пятигорске, по крепостям и заставам. Оставить только крепкий мобильный артиллерийский кулак здесь, а остальными усилить непосредственно линию. Да только в свое время его рапорт положили под сукно. А еще… Еще, мой друг, отметил генерал наш с тобой рапорт — по приведению в соответствие транспортных магистралей, по их ремонту, ремонту мостов, вырубке леса и созданию условий для безопасного перемещения войск и гражданского населения. Сейчас уже направлены семь солдатских команд, которые и будут заниматься этим делом. Генерал потребовал провести расчеты и составить план работ до весны. Саперы сейчас тоже бегают, как в ягодицы пчелой ужаленные.
— Николя… Может, быть мне тоже куда-нибудь уехать, ну — на время, а? Что-то не хочется попадать под горячую генеральскую руку? — попросил совета Плещеев.
— А куда ты сейчас уедешь? — удивился Рузанов, — Нет, мой друг, не выйдет! Но, знаешь ли, я подумаю, что можно предложить Веселовскому по поводу твоего назначения.
— Может, командировка какая нужна? Депешу там доставить, или обоз куда сопроводить? Вот — в Тифлис, к примеру! Или — в Ставрополь. Да хоть бы и в Кизляр! Посижу там, на берегу моря, как тот старик у Александра Сергеевича. Рыбку поем, икра опять же… Лепота!
— Я подумаю! — кивнул приятель.
Но думать особо не пришлось: служба сама нашла Плещеева. И была эта служба в лице капитана Грымова! Пришедший в гости к компаньону артиллерист для начала поругал подпоручика за всю ту же дуэль, потом, успокоившись, передал ему триста рублей — долю Юрия от выручки. А после этого…
— Помните ли, Юрий Александрович, как я в штыки воспринял ваше предложение по поводу фугасов? Вы их еще назвали противопехотными минами. Да, уж… И вот теперь жизнь заставляет вернуться к такому… Некрасивому способу ведения войны.
— А что случилось, господин капитан? Поясните толком, а то я ничего не понял! — пожал плечами гусар.
Грымов одобрительно кивнул на поставленную на стол бутылку вина, согласился раскурить трубочку.
— Видите ли, в чем дело, подпоручик… В дело все в тех же горцах: некоторые из них никак не успокоятся после летнего афронта…
«Х-м-м… Ну, тут бы я еще поспорил — у кого тот афронт случился! У горцев, или у нас, которых опять застали со спущенными штанами!».
— Да-да, господин капитан! Я вас внимательно слушаю! — и Юрий весь ушел во внимание.
Надо сказать, что в бурных событиях прошедшего лета, Плещеев хоть и встречался с Грымовым несколько раз, но вот о повседневной службе артиллериста не был осведомлен вовсе. Как оказалось, капитан также принимал участие в некоторых событиях, а именно: с батареей горных пушек, в числе прочих подразделений, вынуждал шамилевское воинство к ретираде, назад — в горы.
— Да там не было ничего особо героического! — пожал плечами Грымов, — Наше командование, как всегда, оказавшись не в курсе замыслов противника, поперву изрядно растерялось. И мне со своими пушкарями пришлось мотаться туда и сюда, выполняя приказы, которые зачастую противоречили один другому или отменяли предыдущие. Так что маршей было много, а реальных дел — мало. Лишь дважды пришлось вступить в бой: один раз отражали атаки горцев на одну из наших застав, а в другом случае, уже когда их загоняли на юг, сбивали заслон татар в одном из ущелий. Но дело сейчас в другом…
Капитан к разговору подготовился основательно: сдвинув в сторону ополовиненную бутылку вина, кружки и пепельницу, он разложил на столе карту. И Плещеев уже в который раз сморщился, как от зубной боли — ничего иного взгляд на эту невзрачную и малоинформативную бумагу не вызывал.
— Вот здесь, южнее крепости Грозная, верстах в сорока, есть еще одна наша крепость — Воздвиженская. Можно сказать, форпост наш на территории вайнахов. Этим летом нашим пришлось посидеть там в осаде. Но — молодцы, отбились! М-да… Так вот, еще южнее, верст пятнадцать, имеется наша застава. Заставу эту в разное время то выставляли, то снимали: уж больно место это опасное…
«Да уж! Как говорится — и хочется и колется! Выставить здесь заставу, так сказать, прямо возле калитки во двор Шамиля — это как быка красной тряпкой дразнить. Но опять же, начальство наше понять можно: в качестве боевого охранения той же крепости Воздвиженской — куда как хорошо. Только вот служащим там, на этой заставе, не позавидуешь: хрен расслабишься, спать надо вполглаза, и ушки держать на макушке. Как есть — штрафбат, работенка для смертников!».
Грымов подтвердил, что дело именно так и обстоит: на эту заставу ссылали офицеров-«залетчиков», да и солдатики там — все как есть — оторви да выбрось!
— Ну… Или — другой вариант: кому из офицеров быстро выслужится хотелось — не препятствовали! — засмеялся капитан, — Опять же! Начальство, понимая все прелести службы на этой заставе, находило возможности поддержать офицеров не только быстрым карьерным ростом и наградами, но и повышенным денежным содержанием. Но это — в прошлом! Сейчас же решили установить здесь полноценную, пусть и небольшую, крепостицу.
Место это было очень уж привлекательным: мало того, что здесь проходила неплохая дорога от Грозной и Воздвиженской на юг Чечни, но имелась и другая дорога: к перевалу и далее — на Владикавказ.
— Мне доводилось бывать на этой заставе прежде. Пару раз, да! — кивнул сам себе Грымов, — Место выбрано, с одной стороны, очень удобное — практически на перекрестке двух дорог. Рядом речушка имеется, то есть с водой проблем нет…
Со слов артиллериста выходило, что заставу ту расположили на вершине одной из горушек.
— Я бы даже не назвал это горой. Горушка, а скорее — большой холм с плоской вершиной. Обзор здесь — на юг, запад и север — замечательный! Дороги эти проходят, фактически мимо холма, у его подножия. Грубо говоря — доплюнуть можно! — рассказывал Грымов, — Вершина, как я уже сказал, плоская. И что характерно — есть две хорошие тропы, можно сказать, даже дороги — от подножья к вершине. То есть, доставка провианта и снаряжения от дорог на вершину вполне комфортна.
— Но я так и не услышал — в чем проблема-то? — поторопил капитана Плещеев, на что тот досадливо поморщился.
— Я сказал, что с юга, запада и севера — обзор хороший и любую опасность можно увидеть заблаговременно. Но! Но вот с востока, буквально через ущелье, или, иначе сказать, неширокую долину, имеется еще одна гора. И эта гора существенно выше нашего холма!
— А почему ее не выбрали в качестве места расположения заставы? — заинтересовался подпоручик.
— Да вот неудобно сие! — усмехнулся капитан, — Мало того, что ее вершина — это практически скат на две стороны, без удобной площадки, так туда если и заберешься — то только ножками. Ни дороги, ни тропы хорошей! Воды, опять же, нет. А к речке ходить далеко — больше версты выходит! Да, далеко и опасно: склоны заросли кустарником и засаду устроить на водоносов — как нечего делать! Сами представьте — это же каждый раз полноценную колонну формировать как положено: с охранением, дозорами и прочим. Да и к тому же — наш-то холм на три стороны будет обзор загораживать! Вот… Да все бы ничего, раньше как-то жила застава на этом холме, но вот сейчас…
«Вот же черти продуманные! — хмыкнул про себя Юрий, слушая рассказ капитана, — Не-е-е-т… Этих абреков и мюридов за дураков держать нельзя, они уже сколько раз доказывали, что сие — выйдет боком, и будет больно!».
Ранее застава могла быть атакована только с двух сторон, именно с тех, по которым на вершину поднимаются дороги. То есть, без неожиданностей «ломить в лоб» приходилось татарам.
— Сейчас было принято решение разместить на холме полноценную роту солдат и пару малых пушек. Укрепления? Да особых нет. Там, похоже, ранее стояла каменная башня и еще какие-то постройки — камней от них много осталось. Вот из этих камней и соорудили саклю для офицеров, сарай для размещения припасов. Ну — кое-где стенки выложили, вроде бруствера. Солдаты размещаются в палатках…
Со слов капитана выходило, что ранее обстрелов заставы не случалось: стрелять снизу вверх, с подходов — это ворон смешить. С той, соседней горы — далеко выходит, саженей триста-четыреста. Вот и начали обживаться солдатушки на новом месте службы…
— Но эти хитро выделанные татары! — капитан с досадой покрутил головой, — Ведь придумали же способ! В общем, они нашли где-то пару наших пушек, нашли ядра и порох… Но! Самое главное — они нашли где-то вполне толковых артиллеристов! В общем…
На склоне соседней горы имелся… Назовем это балкончик, который выходил прямо на нашу заставу, да! Раньше-то на это и внимание не обратили: ну и что, что есть? Далеко же! С ружья не дострелишь! Даже из штуцера… Нет, можно, конечно, но то так — баловство. Попасть можно только случайно! А вот — пушки… Пушки — это дело совсем другое! Для них эти четыреста саженей — тьфу!
— Картечь, конечно, использовать бесполезно, но ядрами — кладут, как надо быть!
Получалось, что хитрожопые абреки, выбрав время, ночью выкатывали на этот балкончик…
— К нему, с одной стороны, по склону, вполне можно артиллерийские упряжки завести! — кивнул капитан, — Не быстро и аккуратно, но — вполне возможно. Склон там более пологий.
«Ага. Выкатывают, значит, абреки ночью на балкон парочку пушек и с рассветом: «Приходи, кума, любоваться!».
— Как мне рассказывали, — продолжал повествование капитан, — Первый обстрел был весьма неожиданным для наших! Ну сами представьте: жили вы, не тужили. Уже обвыклись как-то на новом месте, быт стали обустраивать; на ту гору и тот балкончик и внимания никто особо не обращал! Наблюдение-то велось больше за дорогами да подходами к холму. И тут…
«М-да… Представляю, что там творилось! «Хватай мешки, вокзал отходит!».
Повезло тем, что абреки как артиллеристы были все же не гении. Пока пристрелялись, пока поняли, что к чему — наши, постреляв некоторое время в ответ…
«Ну-ну! Из гладкоствольных ружбаек, которые на сто, ну пусть — максимум — на двести саженей!».
В общем, наши приняли решение, что вполне можно отсидеться на склоне холма, противоположном той горе. Вроде бы и правильно, но ведь эти… «дети гор» лупили по холму, пока не надоело! Сожгли палатки, развалили склад — к такой-то матери… Пушку… Правда, только — одну! Умудрились разбить.
«Абыдна, да?».
Рассказчик и слушатель выпили винца, закурили трубочки, и капитан продолжил…
Второй обстрел не был уже таким неожиданным. Вовремя заметив шевеления на балконе, сыграли тревогу. Приданные артиллеристы даже попытались провести контрбатарейную борьбу.
— Как я уже сказал, та гора существенно выше этого холма. И даже этот балкон — заметно выше. То есть, татарам — все как на ладони, а вот нашим…
В общем, популяв ядрами в ответ, наши «боги войны» убедились, что их снаряды летят либо выше цели — в склон горы, либо ниже края этого балкона. Убедились. Особенно убедительным был очередной выстрел оппонентов, и, утащив раненых товарищей, пушкари расположились на склоне, где уже какое-то время укрывалась пехота.
— А мортир у нас там нет. Да их и здесь-то нет — просто пока не пригождались! — пожал плечами капитан.
— А как-то перехватить этих ухарей? Устроить на них засаду, когда они на позицию выходят? — логично спросил Юрий.
Грымов кивнул:
— Пробовали. Нарвались сами! Там в окрестностях три аула: два поменьше, а один — большой. Большой, который — вроде как замиренный. Но то — сам понимаешь…
Плещеев кивнул: да, замиренные они — когда и пока пистолет к голове приставлен!
«Любите ли вы помидоры?
— Кушать люблю! А так — нет!».
Вот и эти мирные аулы: днем — да, а так — нет!
В общем, нарвались на засаду стрелков в кустах на склоне той горы. Снова убитые и раненые.
— Вы же, Юрий Александрович, сами понимаете: это же простые солдаты и офицеры, а не те головорезы-охотники, с которыми вы дружбу водите. Поэтому, уверен: о том, что они пошли засаду устраивать — знали даже суслики в горах.
— Да уж! И что вы предлагаете? — почесал затылок подпоручик.
Капитан предлагал… Предлагал он устроить минную засаду: вкопать скрытно штук пяток фугасов заранее, ну а когда «мирные селяне» выкатят пушки — ага!
«Нет — так-то задумка вполне себе. Только вот нюансов здесь — мама, не горюй!».
— Вы же понимаете, Василий Степанович, что днем это не сделать: на той горе наверняка постоянно их наблюдатели сидят.
Капитан кивнул:
— Понимаю. То есть, оборудовать все нужно ночью и — тихо!
— А средства взрывания? Бикфордов шнур? Так — заметят же сразу! Если не погасят, так разбегутся. Пушки-то мы подорвем, а вот супостатов…
— Вот я и пришел к вам. Как говорится: одна голова — хорошо, а две — лучше! А средства взрывания… Есть у нас здесь новинка — гальваническая машинка называется. И сколько-то провода к ней. Взрыватели еще получили угольные. Вот я и подумал…
Покумекали на пару.
— Так и договоримся — я проведу расчеты, сколько нужно черного пороха для фугаса. Опробуем и эти гальванические взрыватели, а то нам самим это в новинку. Ведь если сами на них подорвемся — вот татар насмешим! — усмехнулся Грымов.
Плещеев взял на себя контакты с охотниками — хорошо еще, что те не убыли к себе во Владикавказ, тут где-то ошивались, безобразничали в горах южнее линии.
— Они нам в любом случае понадобятся. В крайнем случае — подстрахуют, когда мины ставить пойдем. Если все получится как надо — подранков доберут. Да и просто… Мне с ними увереннее себя чувствовать! — объяснил подпоручик.
Грымов подал в штаб докладную записку с предложениями по ликвидации беспредельных горцев, выпросил под это дело огнеприпасы, имущество и снаряжение. Плещеев же в это время разыскал Нелюбина и договорился с ним о взаимодействии — по приказу из штаба, конечно, не самоуправством же заниматься!
И уже через несколько дней капитан Грымов с небольшой командой своих артиллеристов в выработанном карьере неподалеку от города был готов продемонстрировать командованию свои задумки. Но начальство обещало приехать ближе к вечеру, и пока капитан «тренировался на кошках»: показывал все и рассказывал Плещееву и прибывшему с ним Нелюбину.
— Это — порох! — указал капитан на совсем небольшой бочонок.
«Этак… С трехлитровую банку примерно будет!» — определил для себя подпоручик.
— А сколько тут пороха? — поинтересовался он.
— Десять фунтов! — ответил Грымов, — Обычно порох к нам идет в бочонках по двадцать и пятьдесят фунтов. Есть и побольше, но не думаю, что нам столько нужно. Этот, в малых укупорках, самый лучший. Я специально такой отобрал!
— А сколько вы полагаете заложить этих бочонков? — спросил охотник.
— Думаю… Пяти будет достаточно! — слегка задумался артиллерист.
— Ну-у-у… Если еще их закопать в шахматном порядке, возможно, и хватит перекрыть небольшую площадь! — гусар тоже не был спецом в подобных делах.
Все было, как всегда, в России: «пол — палец — потолок»! Как говорится: не попробуешь — не поймешь.
«Да-да… «И опыт — сын ошибок трудных, и гений — парадоксов друг!». Пушкин. «АэС».
«Интересно — а какой коэффициент у черного пороха? Ну, как принято потом считать — в тротиловом эквиваленте? Х-м-м… Понятия не имею!».
Из рассказов армейцев, с которыми доводилось общаться в командировках в Сирию, Плехов знал, что «стописят два мэмэ» — это — ух!
«Но ведь там, насколько помню, килограммов семь взрывчатки. Мне еще показывали воронки от таких «гостинцев». М-да, вызывало уважение, но, в общем-то — не такими уж и большими были те воронки!».
Меж тем Грымов продемонстрировал новейший — как он сказал — угольный взрыватель. Довольно небрежно раскрыв небольшой футляр, капитан пояснил:
— Здесь два угольных контакта. Видите? Здесь вывод проводов наружу, для подключения машинки. При подаче тока на них, они очень быстро, практически моментально, нагреваются. Температура достаточная для воспламенения вот этого пороха. Этим и производится подрыв заряда мины.
Плещеев, глядя, как довольно самоуверенно действует капитан, невольно отпрянул назад. И с усмешкой заметил, что также отреагировал и Нелюбин.
— Да вы не бойтесь! — засмеялся Грымов, — Проводов же нет — не подключены! Потому и никакой опасности нет.
«Угу, чего ее, гранату эту, бояться?! Она же ручная!».
Закрыв футляр, Грымов указал на стоявшую здесь же непонятную продолговатую металлическую «хреновину», с ручкой с одной стороны:
— А это — еще одна новинка! Механически-электрическая подрывная машинка инженера Якоби. Их всего несколько штук нам прислали, для полевых испытаний. Вот этими проводами…
Глядя, как артиллерист сноровисто приматывает подрывную машинку к взрывателю, Плещеев счел возможным отойти назад на пару шагов. Нелюбин сделал то же самое.
— Господин капитан! Может… Не стоит этого делать? А ну как… Да и зачем? На месте опробуем… — попытался остановить Грымова Макар.
— Как это — на месте? — опешил капитан, — Никакого — «на месте»! А если что пойдет не так? Нет, опробуем здесь. Нам это все еще командующему демонстрировать, не хотелось бы… как говорит подпоручик — «облажаться».
Плещеев вздохнул, переглянулся с охотником и попытался вставить свои «пять копеек»:
— Василий Степанович! Но ведь подорвав этот бочонок… Что вы будете демонстрировать генералу?
Грымов в ответ, пожав плечами, хмыкнул:
— Так, мы ведь несколько взяли!
«Ой, что-то этот пытливый ум мне как-то не по душе! Нет, так-то я понимаю, что опробовать нужно. И опробовать — обязательно, но ведь… Могли бы и без нас это сделать!».
Но эти, прямо скажем — трусливые мысли, подпоручик постарался отогнать.
— Тогда позвольте, Василий Степанович, я с вами вместе все этапы пройду? — решительно кивнул Юрий.
Капитан весело посмотрел на гусара, коротко хохотнул и кивнул:
— Молодцом, господин подпоручик!
«Что там у меня в башке осталось из школьного курса физики? Из раздела «Электричество»?».
Именно по настоянию Плещеева, сначала в вырытую на дне котлована ямку поместили бочонок с порохом, потом присоединили к нему провода, а уж те провода — в последнюю очередь — присоединили к подрывной машинке Якоби. Когда в котловане людей уже не оставалось! И именно подпоручик настоял, чтобы все отошли за небольшой холмик и присели на траву.
«Ахнуло» — изрядно!
«Вот же блядь! Никогда бы не подумал, что четыре «кэгэ» дымного пороха… Вот так вот — бам-с! А эти еще отходить от края котлована не хотели. Сдуло бы — как кусок сухого навоза!».
Отряхиваясь от налетевшей пыли, глядя на последние мелкие камушки, продолжающие сыпаться сверху, Плещеев обратился к Грымову:
— Господин капитан! Я бы посоветовал вам… Окопчик какой-нибудь для руководства оборудовать. Ибо… Не дай бог, конечно… Время-то до их приезда еще есть.
Грымов, задумчиво глядя на ямку в котловане, кивнул:
— М-да-с-с… Полагаю, вы правы, Юрий Александрович! Унтер! Парочку фейерверкеров с лопатами — ко мне!
Уже перекусив прихваченными из дома припасами, подпоручик, вдруг вспомнив, снова обратился к артиллеристу:
— А вот я думаю, Василий Степанович… Если эта искра добежит до первого заряда и подорвет его — как будут подрываться остальные? Ведь провод уже будет перебит?
«Что я помню про параллельное и последовательное соединения?».
Капитан задумался:
— Х-м-м… Что-то я ничего подобного в инструкции не припоминаю!
— Ну так… Там же, наверное, идет речь о подрыве одного фугаса? А нам нужно подорвать одновременно несколько!
— М-да… И что вы предлагаете?
— Думаю, нужно кидать провода от машинки и до каждого фугаса — к каждому свои. Чтобы, значит — одновременно бахнуло!
Грымов задумался, цыкнул уголком рта:
— У нас этого гальванического провода не так много…
Юрий пожал плечами:
— Значит, место нахождения подрывника должно быть ближе к месту закладки.
И капитан снова задумчиво поглядел на дно котлована.
— А еще… Еще я предлагаю после установки бочонков, поверх них забутить все мелким щебнем. Ну и… Поверх уже — земелькой присыпать, листьями там, мусором разным.
— Да, это понятно: замаскировать места закладки. А мелкий щебень… Ага! В качестве каменного дроба использовать. Понятно! Толково, что могу сказать! — согласился Грымов.
— А вот посмотрите, Василий Степанович… — подпоручик вытащил из сумки блокнот и карандаш, — Вот если взять, к примеру, колоду. Небольшую и нетолстую. Выдалбливаем середину с одного конца, с другого торца просверливаем отверстие под те же провода. На низ колоды — этот ваш взрыватель, потом — заряд пороха, пыж, опять же — каменный дроб. Подвешиваем это все на дерево, закрепляем получше, направляем в нужную нам сторону, маскируем под валежину. И в нужный момент — бах! Направленный взрыв, щедро сдобренный камнями! Как вам?
— Однако, подпоручик! — удивленно посмотрел на него капитан, — С фантазией у вас все прекрасно. Интересно… Надо подумать! Это же не только в нашем случае можно применять. Здесь-то, я полагаю, будет достаточно и все тех же фугасов. Но как один из способов… Надо подумать, посчитать. Ведь если не закрепить колоду эту толком — ее же в обратную сторону зашвырнет. Сила подрыва существенно снизится, то есть — уйдет впустую. Х-м-м… берусь обдумать ваше предложение!
Уже под вечер, когда участники показа устали ждать, к карьеру подъехали пара колясок в сопровождении взвода казаков конвоя.
— Здравия желаем, ваше превосходительство! — вытянулся во фрунт Грымов.
— Здрав жла… — подтвердил Плещеев.
Генерал Засс, в сопровождении Веселовского, подошел к офицерам:
— Здравствуйте, господин капитан! — кивнул командующий артиллеристу, — Вот как?! Плещеев-младший, не так ли? А вы, господин подпоручик, что здесь делаете?
Вместо несколько замявшегося Юрия, ответил Грымов:
— Ваше превосходительство! Подпоручик Плещеев составлял предложения в план вместе со мной. Мало того, именно он является автором той идеи, которую мы хотели бы предложить к вашему вниманию. Мое участие здесь — расчет потребного и отработка действий на месте.
Генерал был несколько удивлен:
— А вы, голубчик, продолжаете меня удивлять! Благо, что в этот раз — в положительном смысле. Признаться, я не был удивлен известию о вашей дуэли с тем уланом. Но вот то, что вы умеете еще и мыслить головой…
Вмешался и Веселовский:
— Ваше превосходительство! Помните ту докладную записку, что мы с вами обсуждали? По которой принято решение начать работы по ремонту и обустройству дорог на линии? Авторами этой записки является, совместно с поручиком Рузановым и подпоручик Плещеев.
— Да-да, я помню. Но, признаться, я думал, что фамилия Плещеева в докладную была внесена больше для проформы. Как-то не привык я, что молодые гусары могут отличаться чем-то еще, кроме лихости и некоторой общей… придурковатости.
Веселовский покосился на Юрия, но продолжил:
— Кроме этой записки и того, что нам предстоит здесь увидеть, ранее капитан Грымов и подпоручик Плещеев придумали и воплотили физически так называемые сигнальные мины, а также — сигнальный пистолет.
— Х-м-м… я слышал о чем-то таком, — кивнул фон Засс, — Ну и насколько все это применимо в наших условиях?
Грымов доложил:
— В настоящее время в мастерской изготовлено порядка двадцати пистолей с комплектами сигнальных патронов к ним. Кроме того, в частном порядке командирами разных частей было закуплено порядка восьмисот сигнальных мин. Мины эти расставляются вокруг наших постов, пикетов и застав. Это позволяет обнаруживать скрытый подход неприятеля к нашим частям.
— В частном порядке, говорите? К-х-х-м-м… Вы докладывали о придумке в штаб Корпуса?
— Так точно, ваше превосходительство! Сначала нами были представлены образцы этого снаряжения, а через некоторое время и рапорт о начальном их использовании. У меня имеются доклады командиров вышеупомянутых частей…
— И что же штаб Корпуса? Какие были выводы? — чуть приподнял бровь генерал.
Грымов в ответ поморщился, пожал плечами и чуть развел руками.
— Поня-а-а-тно, — протянул генерал, — Впрочем, удивляться не приходится. Это обычное у нас состояние дел. Вы можете здесь продемонстрировать мне все это?
Грымов заверил, что у него все готово к демонстрации.
«Вот — жох! А мне ни слова не сказал об этих приготовлениях! Похоже, Грымов с Веселовским сами все решили и грамотно подвели разговор к этому. Не удивлюсь, что Веселовский что-то имеет от Грымова! «Тити-мити», так сказать. Можно было бы разозлиться, но в данном случае — это только на пользу дела. Если все выйдет, как задумали капитан с полковником!».
«В который раз обращаю внимание — насколько же здесь красиво! Горы эти, лесом заросшие; речки горные, по камням журчащие; воздух… Ах, какой здесь воздух!».
Плещеев ехал на коне в составе конвоя, что тащил за собой небольшую колонну разнообразных телег, бричек и фургонов.
«Прямо как через сто пятьдесят лет — колонна «Центроподвоза», только вместо «Уралов», «Зилов» и «шишиг» с «бэтээрами» сопровождения — вот эти вот коняшки и эти телеги!».
Обоз с десятком загруженных телег растянулся метров на сто пятьдесят. Впереди и сзади — казачки сопровождения. Рядом с повозками вышагивают стрелки Самогитского полка.
В конце октября на Кавказе уже нежарко, но солнышко еще пригревает ласково. Лепота! Вокруг горы, сейчас разноцветные: от темно-коричневых цветов через красноту самых разных оттенков — к желтизне и частым вкраплениям зеленого цвета. То ли сосны какие-то местные, то ли еще что-то из вечнозеленых. Но — красиво!
Выехали они из крепости Воздвиженской поутру и сейчас уже подъезжали к тому самому форпосту Русской армии. Плещеев со своими нукерами органично вписался в отряд казачков, которых отрядили на сопровождение. Даже капитана Грымова переодели в черкеску и папаху, чему тот поперву очень даже сопротивлялся, но был вынужден сдаться под гнетом доводов о необходимости маскировки и секретности.
Юрий покосился на артиллериста и подавил в себе усмешку: очень уж не очень выглядел капитан на коне. В сравнении с рядом едущими казаками.
«М-да… Ты и сам-то не далеко ушел от Грымова! Чего тут ехидничать?».
Подпоручик почесал кончик уса.
«А демонстрация у нас с Грымовым прошла очень даже неплохо! Генерал и начштаба были весьма удоволены устроенным для них «бабахом». Надо отдать должное — фон Засс и Веселовский весьма внимательно наблюдали за действиями Грымова и артиллеристов, слушали объяснения капитана, задавали неглупые вопросы!».
И демонстрация сигнальных мин командующему тоже очень понравилась, как понравилась и «ракетница» с набором патронов разного цвета, что подарил ему Грымов. Плещеев хмыкнул:
«Хитрован, капитан! Ох и хитрован! Не знаю уж, какое решение примет командующий, но почти уверен, что проведенное мероприятие хорошо подтолкнет наш совместный бизнес!».
Нелюбин со своими бойцами еще затемно ушли из крепости. Задача у них какая? Пробежаться не только вокруг заставы: особое внимание, конечно, той горушке напротив, но и пройтись ножками до тех аулов, посмотреть — чем там народ дышит. Кроме этого, податься чуть в сторону перевала по направлению Владикавказа, недалеко — верст на пять-семь, не более!
Решили, что при обнаружении соглядатаев супостата, тех сразу не кончать, а постараться выяснить путем наблюдения: сколько их всего, где сидят. Опять же — каков режим: круглосуточно ли наблюдают или же только днем, всегда ли выходят на свои посты или только перед нападением. Кроме этого, при наблюдении сверху Макар должен оценить ту площадку, балкончик которая: какова по размерам; есть ли следы от прежних огневых позиций; имеются ли скрытые подходы к этой площадке.
Сейчас Юрий ехал даже чуть в «расслабоне»: чего «голову греть», приедем на место и посмотрим, что и к чему.
«Война план покажет!».
Встретил их невысокого роста, худощавый капитан в изрядно замызганном мундире. Осунувшееся лицо, заметно покрасневшие глаза и понурый большой нос с явно видимыми красными прожилками свидетельствовали то ли о накопившейся усталости, то ли о том, что капитан изрядно прикладывается к бутылке.
Представился он как капитан Глущенко. Валериан Игнатьевич. Грымов и Плещеев также отрекомендовались и назвали причину прибытия сюда, чем несильно обрадовали командира заставы. По крайней мере, внешне.
— Позавчера мерзавцы опять нас обстреляли! — буркнул командир заставы, — Совсем обнаглели: прямо на виду, при свете дня, выкатились на эту седловину, не спеша расставились и давай крыть нас.
— Потери были? — спросил Грымов.
— Двое раненых. Да дело ведь ни в этом! А в том, что они нам здесь ничего делать не дают. Склад разрушили, палатки спалили, саклю для меня и моего помощника сложили — так тоже разрушили! — жаловался понурый капитан, — И ведь что, паскудники, в этот раз удумали? Приметили, что как только они обстрел начнут, мы сразу на противоположном склоне холма укрываемся. Здесь я только пару наблюдателей оставляю — вдруг под шумок решат поближе подобраться, да на штурм пойти…
«Угу! Этим наблюдателям не позавидуешь — почти смертники! Остается только богу молиться, чтобы ядра мимо пронесло, да осколками камней не посекло!».
— Так вот, в этот раз эти нехристи забрались в кусты на той стороне речушки, — капитан мотнул головой в сторону, противоположной горе, — И как только мы там укрылись — попытались обстрелять нас из ружей. Там расстояние уже саженей двести, попасть при умении и удаче можно. Но просчитались! Солдатики-то — уж зело злые на все эти обстрелы. Сначала опешили, а потом, как вдарили чуть не залпом по тем кустам — не выдержали супостаты, побежали. Да недалеко — ежели чуть не полторы сотни человек по тебе стреляют, тут хоть и двести саженей, да хоть одна пулька да попадет! Там и легли эти недотепы!
— А много их было? — полюбопытствовал Плещеев.
— Да нет! То ли трое, то ли четверо. Хотя… Могло быть и больше — в кустах-то не разобрать! Но если и были, то более выдержанные и умные — поняли, что по открытому месту бежать придется. Либо до вечера сидели, либо ползком вдоль речки по кустам ушли…
— А вы потом убитых не смотрели?
«Странно было бы не проявить любопытства!».
Капитан кивнул и усмехнулся:
— День мы все прятались здесь. А пушки эти уже под вечер убрались. Ночью же я решил не рисковать. На следующий день отправил команду осмотреть убитых, но тел уже не было — ночью прибрали, по всей видимости.
Грымов предложил пройти к краю холма и осмотреть «балкон», который запланировали минировать.
— Господа офицеры! Только надо бы как-то не так заметно… — попросил подпоручик, — Вдруг там уже наблюдатели сидят, зачем им показывать наш интерес.
Местный капитан засмеялся:
— Так у меня постоянно чуть не пара десятков человек туда пялятся, какое уж тут — внимание привлечь?! Это сейчас нижние чины обоз разгружают, но все же трое наблюдателей за той горой присматривают.
Меж тем местные солдаты шустро разгружали обоз, складывая мешки, бочонки и ящики в большую яму.
— Видите, как приходится жить? — вновь посетовал капитан, — Это же наш склад… Был! Стены выложили, крышу навели, а теперь — вот что!
— Ничего, ничего, господин капитан! — хмыкнул Грымов, — Если у нас все получится, отольются кошке мышкины слезки!
— Дай-то бог, господа офицеры, дай-то бог! — Глущенко оптимизмом не лучился.
«Понурый он весь какой-то. Интересно — за какой «залет» его сюда сослали? Но спрашивать неловко!».
На краю холма, обращенного к соседней горе, был выложен невысокий каменный бруствер, обвалованный с внешней стороны землей. Это укрытие было неказистым, и даже не очень-то аккуратным. Видно, что сделано все впопыхах!
Грымов, а затем и Юрий, достав подзорные трубы, принялись разглядывать противоположный склон. И если артиллерист довольно быстро разочаровался в увиденном…
— Отсюда ничего не увидать! Как я и говорил: площадка эта, балкон, — значительно выше нашего уровня! — покачал головой Грымов.
…то Юрия больше интересовало другое:
— Господин капитан! А вот наблюдателей их вы как замечаете? — спросил он у Глущенко.
Тот подвинулся ближе к подпоручику, негромко ответил:
— В первый-то раз мы их и вовсе не видели: просто внимания не обращали на эту гору. Это после первого обстрела уж начали смотреть внимательно. В-о-о-н… Видите, подпоручик, выше этой площадки, примерно на ладонь — кусты густые? Вот там их уже не раз видели!
— А как заметили?
— Так, отблески мои наблюдатели увидели! — пожал плечами Глущенко.
— Это что же — у них тоже подзорные трубы есть? — поднял бровь гусар.
Капитан усмехнулся:
— Так и не удивительно такое: они, трубы эти, сейчас уже не редкость. М-да… Уже потом солдаты видели и как они туда пробираются. Ранним утром. Когда двое, а когда — один.
— Ранним утром? — уточнил Юрий.
— Ну да! И вечером как-то заметили, как оттуда двое уходили…
— То есть, ночью там никого нет? — это было то, что требовалось обязательно выяснить.
— Н-у-у-у… С уверенностью утверждать не могу, но… А чего им там ночью делать-то? Осень же — не видно ни зги! А расстояние здесь все ж таки порядочное. Да и холодает же по ночам уже вполне серьезно!
— М-да… А вот кусты эти я бы, на вашем месте, на той горушке — вырубил! — кивнул своим мыслям подпоручик, — Чтобы как плешь была и ни одна сволочь там не шлялась!
— Вы уж нам с этими пушками помогите, а мы после и наведем там порядок! — парировал капитан.
— А вот тот лесок… Право и влево от площадки… — показал Плещеев на имеющиеся небольшие языки леса, что примыкали к балкону и тянулись вниз до подножия горы.
— Вот из того леса, что вправо уходит, нас и обстреляли, когда во время второго обстрела мы попытались ворваться на ту площадку! — ответил Глущенко, — Помощника моего, поручика Сватова ранили, да солдат человек двадцать… Кого уж совсем… А кого пораненным мы смогли вытащить.
Задумчивый Грымов вмешался в диалог:
— Скажите, господин капитан, а с какой периодичностью проходили эти обстрелы? Ну там… Через три дня? Через пять дней? Или — неделю?
Капитан невесело засмеялся:
— А нет никакой периодичности! Полагаю, как их аллах на душу положит!
Артиллерист посмотрел на Юрия:
— И что же нам делать? Не будем же мы их тут караулить месяц?
«Действительно! Когда они решат в следующий раз побезобразить? Завтра? Через неделю? А может, у них и вовсе ядра кончились?».
— А мне вот интересно, господа… А откуда у туземцев и пушки эти и припасы — порох там, ядра? — спросил Юрий.
Более старшие и опытные офицеры— «кавказцы» заулыбались, и Грымов ответил:
— Юрий Александрович! То пусть и нечасто, слава богу, но все-таки пушки они у нас захватывали.
— Да и в шамхальствах они тоже что-то захватили! — подсказал Глущенко, — Так что… Не редкость вовсе такое! Только вот именно так… Не один раз уже горцы пытались применять против нас артиллерию, но все как-то по-глупому, неумело. А здесь вот… Кто-то же додумался из них!
Все дружно помолчали, но потом Плещеев вдруг ухватил мелькнувшую в голове мысль:
— А по поводу обстрелов и их ожидания, Василий Степанович… Я вот что думаю: надо вам, господин капитан, — Юрий повернулся к Глущенко, — Изобразить некую бурную деятельность. Бросить солдат на возведение оборонительной стенки, начать снова выкладывать стены склада и домика для командиров. Пусть их шпион все это увидит и донесет до своих старших. Полагаю, что терпеть такое они не будут и примчатся! Тут мы их и прихватим! Только надо ночью дождаться Нелюбина. Что он еще здесь высмотрит…
Глущенко, узнав, что кроме Грымова, пятерых его артиллеристов и Плещеева, в округе имеется еще и десяток охотников, явно воспрял. «Васильевцев», как оказалось, и здесь вполне знают.
— Серьезно вы, господа, подошли к этому вопросу! — уже с другим настроением посмотрел капитан на них.
Тем временем обоз практически весь разгрузили, и Глущенко отправил его назад, в Воздвиженскую. С обозом же были отправлены и лошади Грымова и Плещеева. Потом, после дела, можно будет их из Воздвиженской назад затребовать.
— Пойдемте, господа, перекусим, чем бог и интендантские начальники нас порадовали! — пригласил их к импровизированному столу местный хозяин.
Попивая чай после неказистого, но вполне сытного обеда, Плещеев предложил офицерам «булькнуть» в чай немного коньячка — для улучшения вкусовых качеств. Грымов чуть поморщился — дело же надо делать, но Глущенко явно поддержал такое начинание подпоручика. Юрий вновь поинтересовался:
— А не много сюда — целую роту солдат направили?
Глущенко кивнул:
— Много. Только ведь рота — это пока! Столько людей направили именно для обустройства и организации крепости. А мы, как вы видите, сидим тут и ни в шубу рукав! Потом, если у вас все получится, обустроимся хоть как-то… По планам командования здесь должно быть до полуроты солдат и пара пушек с расчетами.
— А чего же сюда саперов для обустройства не отправили? — вновь спросил Плещеев и снова попал пальцем в небо, ибо Грымов и комендант будущей крепости засмеялись.
— Вы, Юрий Александрович, много ли здесь на Кавказе саперов видели? — улыбался Грымов, — На всю Моздокскую линию всего один отдельный саперный батальон. Тонким слоем по всей линии размазанный. Они больше мостами занимаются, да горные дороги в порядок приводят. Им и без того работы — хоть отбавляй!
— Да уж… — кивнул Глущенко, — То так и есть! Но это ничего: солдатики у нас привычные. И укрепления сами построят, и стены, да и пакгауз выложат. Только вот времени бы нам, да, чтобы не мешал еще никто…
— А я вот хотел спросить… Вы, господа, не удивляйтесь — я же все-таки кавалерист и все эти пехотные дела мне не особо известны. А почему вы фашины не сплели, да не выставили из них заградительную стенку вдоль того края холма?
Грымов с улыбкой посмотрел на подпоручика, а капитан-пехотинец пояснил:
— Так мы и выставили их, с начала-то… Только фашины эти для ядер — не помеха. Разнесли они нашу стенку, в первый же обстрел и разрушили все. Это мы уже потом камней там навалили, да чуть землей обваловали!
После обеда Грымов вновь пошел рассматривать вероятную диспозицию противника, Юрию не оставалось ничего иного, как последовать за ним.
— Ну-с… Что думаете, Василий Степанович? — спросил у артиллериста гусар.
— Думаю? Что я думаю… Думаю я, что уж никак не хватит нам того провода, чтобы отсюда мины подорвать! — задумчиво покусывая ус, ответил напарник.
Плещеев кивнул:
— Да-с… Расстояние здесь изрядное. Получается… Получается, что нам с вами и с подрывной машинкой нужно будет где-то вон там, в кустах «засидку» делать! — показал Юрий на кусты возле «балкончика».
— Как вы сказали? Засидку? — покосился на него Грымов.
— Ну-у-у… это я от батюшки слышал, про методы охоты на зверя разного. Он у меня охотник заядлый. На медведя, рассказывал, так вот охотятся. Медведь — он очень уж уважает овсы, когда они еще незрелые, в молочную спелость приходят. Выходит мишка на край поля, чтобы недалеко от леса… Ну и лакомится овсом. А неподалеку от места его выхода, на деревьях делают такие лабазы небольшие, куда можно залезть с ружьем и дождаться, когда косолапый выйдет. Вот так и называют — засидка!
Грымов кивнул, но тут же снова спросил:
— А почему вы сказали — нам с вами? Вы что же — со мной пойдете, что ли? Нет, ну я-то — понятно! Тут я своим артиллеристам машинку эту не доверю, но вам-то это зачем?
— Интересно вы рассуждаете, господин капитан! — покачал головой Плещеев, — Задумка-то эта — наша с вами, значит и выполнять ее нам вдвоем.
— Юрий Александрович! — уставился на него Грымов, — Это же под носом у татар сидеть нужно будет. Да и опять же — взрыв будет куда как мощный. Очень уж это дело… Непривычное, а потому — опасное!
Юрий хмыкнул и покосился на артиллериста:
— Под носом у татар, говорите? Можно подумать, я под носом у татар еще не хаживал! Как-то даже обидно у вас выходит…
Грымов чертыхнулся, дернул подбородком:
— Извините, господин подпоручик! Как-то запамятовал, что вы с охотниками уже не один рейд за линию… Но все равно — зачем лишний раз на рожон лезть?
— Ишь вы как? — шутовски подбоченился гусар, — А как потом орденки-то получать? Вам одному, что ли? Не-е-е-т уж, батенька! Мне тоже чего-нибудь на мундир получить не помешает!
— Да полно вам, Юрий Александрович! — нахмурился артиллерист и вновь вперился глазом в подзорную трубу, — Орденки какие-то вспомнили. Тут бы живу остаться — уже награда!
Плещеев обошел напарника и пристроился к стенке рядом с Глущенко:
— А вас, господин капитан, в той атаке обстреляли вон с той стороны, не так ли? — и подпоручик указал на правую сторону подъема на седловину.
— Точно так! — кивнул капитан, — Там, видите ли, склон более пологий и удобный для подъема. А слева…
Глущенко кивнул, указывая:
— Слева склон тот короче, и, соответственно, круче. Да и кусты там больно уж густые! В некоторых местах прямо вот не продраться! Эти татары тоже с правого края на выступ сей заезжают.
— Ага… — кивнул подпоручик, — Значит, Василий Степанович, нам и засидку делать там, где самое неудобное место. Меньше внимания туда будет!
— Согласен. Я тоже так думаю, — кивнул Грымов, не отрываясь от трубы.
— Тогда нам остается дождаться Макара с его охотниками, да обсудить все еще раз. А пока… Ночью ведь будет не до сна! Предлагаю подремать часика два-три. Господин капитан! Нет ли у вас местечка, где можно голову преклонить?
Глущенко кивнул:
— Можно под навесом. Видели же навес камышовый? Вот там… Пойдемте, я вам покажу!
— А вы, Василий Степанович, не желаете отдохнуть? — окликнул Грымова Юрий, — Стоит, право, чуток покемарить…
Завалившись на какой-то обрывок полога, постеленный на камышовой подстилке, Плещеев сладко и протяжно зевнул и вытянув ноги, постарался забыться. Сон сначала не шел — в лагере постоянно шумели, брякали чем-то, стукали. Кто-то смеялся, что-то приглушенно крыл кого-то «по матушке», периодически звучали команды. Но потом он и сам не заметил, как задремал, а дрема та сменилась сном.
Проснулся он сам. То ли от потянувшей от реки прохлады, то ли от негромкого разговора неподалеку…
— А все ж таки отчаянное вы дело затеяли, Василий Степанович! — Юрий узнал по голосу Глущенко, — Это же как? Рвать неслабые пороховые заряды, да еще и сидеть от них в паре десятков саженей! Тут не самим взрывом, так камнями может побить очень даже просто.
— Ну а что делать? Другого выхода мы не нашли! — это был Грымов.
— А вот подпоручик… Не больно ли он молод для такого дела? — и снова Глущенко.
— А вы, господин капитан, на его молодость не смотрите. Подпоручик уже скоро как три года на линии, пороха понюхать успел в достатке. За это время уже трижды в лазарете оказывался. А с этой весны и вовсе с «васильевскими» за линии не раз ходил.
— Ишь ты! «Васильевские» — это — да! Это дело серьезное.
Видимо, услышав, как гусар стал потягиваться на подстилке, Грымов окликнул его:
— Юрий Александрович! Просыпайтесь, смеркаться уже начало. Чаю попьем, да Нелюбина сядем поджидать. Думаю, скоро появится!
Тот и явился — не запылился! Хотя — как раз таки запылился Макар изрядно!
Предупрежденные часовые окликнули кого-то от рогаток, установленных на дороге, ведущей на вершину холма, потом туда позвали Глущенко.
— Доброго здоровьечка всей честной компании! — довольно фамильярно обратился охотник к офицерам, — Как вы тут живете-можете?
— Как пробежались, Макар? — Плещеев чувствовал ответственность за действия охотников и сам взял на себя функции их командира.
— Пробежались? А неплохо так пробежались! — хмыкнул Нелюбин, — Давайте-ка по порядочку!
Сидя за дощатым столом, прихлебывая чай, охотник рассказывал:
— Прошлись мы, стал-быть, по округе. В тех аулах вроде бы и все спокойно, татары как будто своими делами занимаются, никакого особого шевеления не замечено. В сторону перевала к Владикавказу, несколько телег проехали, но тоже… Никаких подозрений не вызвали. Как я понимаю — то все больше ингуши по делам своим ездят.
— А что поближе? — поторопил его Плещеев.
— Поближе? Ха! Поближе — поинтереснее выходит! На горушке этой двое сидят, — Макар поморщился, гримасой выразив свое презрение к соглядатаям, — Щенки молодые, совсем мышей не ловят. Или обнаглели так, что — до предела? Мы к ним на двадцать сажен подползли, а те и не чухнулись! Снять их — как два пальца… Это самое.
— Больше никого не было? — выспрашивал Юрий.
Нелюбин покачал головой:
— Нет. Мы всю эту горку обползали. Татары по ней ажно тропы набили, ничего не боятся. По тому спуску даже съезд получше оборудовали. Верите-нет — даже камни по сторонам откидали, чтобы не мешались! А в леске том — что-то вроде стрелковых позиций наладили. Это, значит, вроде охранения ихнего там сидит…
— На сколько человек позиций?
— Да я бы сказал, что… Человек на пятнадцать, край — двадцать. Но двадцать — то вряд ли. Скорее, все же — пятнадцать! — охотник, попивая чай, продолжал давать отчет.
— А с другой стороны? С левой, если отсюда смотреть?
Унтер кивнул:
— Я понял. С этой стороны все куда как хуже. Имею в виду — в плане подхода! Подъехать там можно, но это — если просеку сделать. А так там сейчас деревья и кусты уж больно густые.
— Вот! — кивнул довольно Юрий, — Нам эта сторона очень интересна! Пройти туда можно? Провести сможешь? И еще… Нужно место в саженях… в двадцати от площадки. Чуть пониже чтобы, и чтобы там окопчик какой скрытный организовать. Если такое?
Макар засмеялся:
— А это, ваш-бродь, как свезло вам! Вот прямо — как свезло! Есть там одна промоинка неглубокая, а в промоине той выворотень лежит изрядный. Ежели там подкопать чуток — хороший окоп получится! И к нему-то подхода толком нет: сверху если — так круто будет, неудобно спускаться. Кусты опять же! Там их как будто специально кто натыкал, густые — страсть! Туда, к месту этому — только снизу подойти получше.
— А с той стороны тоже тропы набиты? — спросил Грымов.
— Есть. Но куда меньше! Я так понимаю — они перед установкой пушек там пробегают и смотрят, как и что. Ну то есть, проверяют — нет ли засады.
— Думаешь, прикрытия там не оставляют? — усомнился Юрий.
Нелюбин усмехнулся:
— А я так не сказал, Юрий Александрович. Есть пару лежек на той стороне. То есть кого-то они все же там оставляют, на всякий случай.
Снова вмешался в разговор Грымов:
— Ну а следы от колес орудий, лафетов — видел ли?
Макар кивнул:
— Сверху их хорошо видать. Ставят они их почти ровно: то есть от краев саженей по десять. Получается, что и между пушками саженей десять— пятнадцать выходит.
Плещеев посмотрел на артиллериста:
— Хватит зарядов, господин капитан?
Грымов подумал, попыхал трубочкой:
— Думаю, хватит. А если еще и набивку сделать камнями — точно хватит.
Они еще с час обсуждали детали, раздумывали и совещались.
— Нам бы все же пушки эти… Пусть и не целыми, но хоть раздельно — стволами и лафетами привезти! — негромко буркнул Грымов Юрию.
— А зачем, Василий Степанович? — удивился тот.
— Ну-у-у… вы же сами про ордена говорили, не так ли? — усмехнулся артиллерист, — А две захваченные у неприятеля пушки — это, знаете ли, повод для награды. Имеется такое в статутах…
«Ишь как! А морщился-то, бурчал! Дескать, не за ордена воюем! Не за ордена — то так, но ведь… кто откажется-то? И ведь за дело же, не за просто так, не за красивые глаза эти ордена будут. Хотя… в чем Грымов еще прав — тут бы живу остаться! Больно уж дело выходит такое… Наглое дело, да! Татары рассусоливать не будут, если что пойдет не так и они нас там вдруг обнаружат. Страшно подумать… Хотя, ну его на хрен, о таком даже думать!».
На выходе неожиданно замешкались. В темноте было видно плохо, но до Плещеева, стоявшего вместе с Нелюбиным на спуске с холма, доносился злой громкий шепот Грымова, кому-то что-то выговаривающий. Также чуть слышно было, как кто-то оправдывался. Но то — такое, в России-матушке, да чтобы без задержек, и чтобы все по плану? Да-да, конечно, но верится с трудом!
— Так точно эти наблюдатели ушли? — в который раз переспросил Юрий Макара.
— Да что вы, ваш-бродь? Мы же их чуть не под ручки почти до самого аула проводили! Еще только солнышко горки коснулось — а они уже засобирались.
— Ну… Ну а может, у них на ночь кто на смену заступает? — продолжал сомневаться подпоручик.
— Ну что вы… Там ребята мои сидят, уже бы знак о том подали, или гонца бы послали. А ежели — нет, то, значит, и волноваться не о чем. Все тихо, ваш-бродь!
— Да что у вас там! — чуть громче обратился Юрий к Грымову.
— Все, все… Уже идем! — покатились мелкие камешки из-под ног, и к ним спустился Грымов, — Фельдфебель, скотина, мешки под бочонки с порохом выдал из гнилой мешковины. Когда складывали в них порох — вроде все нормально было, а стоило только чуть тряхнуть — расползаться стали. Ну, собака, вернемся — я ему устрою! Я ему покажу кузькину мать!
«И это — узнаваемо! Российская армия — чтим традиции во все времена, мля!».
Нелюбин скомандовал:
— Так! Бойко — вперед. Только не торопимся, идем быстро, но аккуратно. Не забываем, что не родным десятком работаем, что артиллеристы позади. А они впотьмах ходить не приучены! Смотри под ноги, выбирай, куда идти. Дистанция пять метров…
Так и пошли: впереди двое охотников, потом — Нелюбин, за ним сам Плещеев. За подпоручиком потянулись и артиллеристы во главе с Грымовым. Юрий подумал и перехватил у одного из грымовских катушку с кабелем — тем мешки с пороховыми бочонками на горбу переть. А кроме того — лопаты, заступы и прочее саперное имущество. Грымов же нес подрывную машинку, которая тоже — ни хрена нелегкая в деревянной укупорке. Не доверил, то есть капитан никому такой сложный и хрупкий «струмент».
Шли небыстро. Можно сказать — шли прогулочным шагом. Это если бы — днем. А так позади постоянно спотыкались, бубнили и чертыхались. Плещеев даже с удовольствием отметил, что сам-то… Х-м-м… Идет пусть и не быстро, но вполне уверенно!
«Да и не так уж и темно, если разобраться! И если идти аккуратно — то и вполне!».
Но охотнички с Нелюбиным вообще казалось, что скользят беззвучно темными тенями чуть впереди. Долго ли, коротко ли… Хотя все-таки — долго! И самому Плещееву показалось, что бредут они уже довольно долго. Но все же впереди темнотой сгустилась почти неразличимая сейчас гора. Нелюбин остановился и подождал Юрия:
— Постоим пока, подождем. Сейчас ребятки вперед пробегутся, со своими обнюхаются да проведут нас куда надо…
Потом пришлось, продираясь через кусты, подниматься вверх по склону.
— Макар! Не наследим мы тут, а? А то ломимся, как лоси во время гона! — спросил подпоручик, переводя дыхание на одной из коротких остановок.
Почти невидимый в темноте Нелюбин цыкнул ртом, помолчал:
— Вестимо — наследим. Но то ничего, я своих на рассвете прогоню по этой стороне. Посмотрят все, да поправят, ежели надо.
Вывалившись всем гамузом на «балкончик», они передохнули минут пяток, перевели дух.
— Так… Нелюбин! Пошли, покажешь, где тут следы от пушек были! — скомандовал Грымов, — Унтер! Колышки где? Готовы? Я буду говорить, а вы вбивать, куда скажу. Пошли, нет времени рассиживаться…
Разметив места закладки мин, артиллеристы принялись долбить шурфы под них.
— Василий Степанович! На какую глубину вы их собрались ставить? — поинтересовался Плещеев.
— Неглубоко. Дюймов на двадцать, не более! — Грымов отвлекся, — Канавки сразу же намечайте! Объяснял же…
Капитан направился к своим, а Нелюбин пошел показывать Юрию место «засидки».
— Вот, видите, ваш-бродь? Вот тропка по склону дальше… А вот эти кусты.
Подпоручик, надо признать, ни хрена не видел. Кусты ниже по склону казались монолитной темной стеной. Тогда он присел на корточки.
«Ага. Вот тут вроде бы!».
Макар провел его вокруг:
— Здесь заходить лучше будет. Точнее — заползать!
Пользуясь случаем, они присели с охотником на камень и покурили.
— Ты это, Макар… Потом, когда закончат артиллеристы, надо будет сверху все осмотреть, чтобы даже следочков не осталось! — напомнил гусар.
— Ну-у-у… Чтобы вообще ни следочка — то вряд ли. Сами понимаете, ваш-бродь, после стольких работ, да чтобы ни следочка?! Но — проверим, да. Что сможем — то сделаем. Тут, Юрий Александрович, больше надежда, что самоуверенные они до страсти, татары эти. Привычно им уже — пакости эти устраивать. Думаю, проверят все так — абы как, мельком, да и успокоятся!
Немного помолчали.
— А вы, ваш-бродь, не боитесь ли — вот так близко от мин этих… Рванет-то — ого-го!
Плещеев пожал плечами, хоть и не был уверен, что Нелюбин увидит его жест:
— А что делать? Одного Грымова я тут не брошу. А ну как что? Вдвоем-то — оно всяко веселее. И это еще… Макар! Сколько нам тут сидеть — непонятно. То ли они уже этим днем прикатят, то ли завтра. Смотри, чтобы твои головорезы не расслабились слишком-то. После подрыва же нужно будет и остальных прибрать. Тех, которые целыми останутся! Я сейчас про охранение говорю…
— Не расслабятся! — тихо засмеялся охотник, — Нам привычно. Бывало, и по трое суток приходилось выжидать.
Потом они вернулись на площадку, и Юрий, поглядев на взмокших артиллеристов, перехватил у одного из них кайло:
— Поди-ка, передохни!
— Да как жа… ваш-бродь? — опешил солдат.
— Сказал — иди передохни! Потом кого из своих подменишь…
Проваландались они, как определил Грымов, почти до рассвета. Мало было выкопать пять шурфов, так ведь и разместить бочонки в них правильно, забутить шурфы собранными тут же небольшими камнями; провести канавки для кабеля, аккуратно проложить его, засыпать. А потом все это разровнять, присыпать землей, а где и чуток утрамбовать, пусть и руками, ладошками. Взмокли все, умаялись. Грязные, что те свиньи!
— Ну вот, Василий Степанович… А представьте, если бы вы остались в своем мундире? — с усмешкой напомнил Грымову о его упрямстве Юрий.
Капитан выдохнул:
— Да-а-а… Мундир бы — только в огород, на чучело!
Потом они еще занимались оборудованием окопа.
— Ну вот, хоть так-то… — осмотрелся в предутреннем сумраке Нелюбин, — Все вам тут сидеть не так тоскливо будет! Сейчас еще мои хлопцы вам маскировочку со стороны наведут, ну и… С богом!
Сидеть было тягостно и муторно. Эта нора, которую соорудили наспех, только поначалу казалась вполне достаточной по размерам, но постепенно стало понятно, что двум немаленьким мужчинам в ней — крайне тесно. Толком не разогнуться, ни ног не вытянуть!
Грымов, воспользовавшись тем, что совсем рассвело, осмотрелся. С их места балкона видно не было: тот был выше на несколько метров, да еще и кусты были густы. И пусть листьев на них почти не оставалось, но переплетение веток не давало ничего разглядеть даже в двух метрах.
— Да, как позиция, место это — совсем никудышнее! — шепнул Грымов, — Тут к нам на метр подойдут, а мы и видеть ничего не будем!
— Ну так… И нас тоже не увидят! — пожал плечами Плещеев.
Капитан молча вздохнул.
— Тут меня другое беспокоит, — хмыкнул Юрий, — Нам отсюда ничего не видно и не понятно — когда подрывать мины!
Грымов покосился на него с удивлением:
— Вот уж за что я не беспокоюсь совершенно! Когда татары появятся, мы их точно услышим. И уж тем более услышим, когда они из пушек палить начнут!
— Х-м-м… Это — да! Тут я что-то не подумал! — тихо засмеялся гусар.
Еще посидели. Потом Грымов вдруг заерзал: сначала еле заметно, но потом — сильнее.
— Что случилось, Василий Степанович?
— Ц-ц-ц… Да вот же… — с досадой прошипел артиллерист, — До ветру приспичило… Хоть шнурком перевязывай!
Подпоручик почесал лоб:
«Да, это проблема! Не в штаны же прудить, в самом деле!».
— А вы чуть ниже по промоине опуститесь, да и… Это самое!
— Неловко как-то, Юрий Александрович! — засмущался капитан.
— Неловко, Василий Степанович, это на потолке спать, потому как одеяло сваливается. А тут у нас дам нет, так что все понятно. Давайте, не стесняйтесь излишне…
Грымов завозился и кое-как смог спуститься на полтора метра ниже. Зажурчало.
— Фух! Вот же некстати как, а? — капитан вернулся на свое место.
Они затихли, когда сверху послышались еле различимые шаги. Потом раздался шепот:
— Ваши благородия! Это мы, с десятка Нелюбина. Сейчас пройдемся, посмотрим, чтобы все в порядке было…
Потом Плещеев задумался:
«Да сиди — не сиди… Эх… Ну и работенка в этот раз подвалила!».
Разместив вокруг себя — чтобы удобнее было — карабин, пистолет, поправив на бедре привычный уже тесак, поудобнее устроившись, Плещеев предложил:
— Вот что, Василий Степанович… Давайте-ка по очереди покемарим. По часу-полтора. Сначала я, потом и вы…
Грымов покосился удивленно:
— А что — вы сможете сейчас уснуть?
— Нет, а что лучше вот так сидеть и нервы себе жечь? Нет уж… Лучше я подремлю.
Проснулся Юрий от духоты, охватившей его липкой истомой. Чувствовал он себя не очень: ноги затекли до полного онемения; плечо ныло; а в бок упирался какой-то сволочной корень. Протерев лицо, он посмотрел на напарника. Грымов покосился на него осоловелым взглядом.
— Ну что тут у нас, Василий Степанович? Никого не было?
— Неслышно. Наверное, сегодня уже не придут…
Плещеев извернулся и достал из кармашка штанов часы:
— Ох, ты… Уже три часа пополудни! Вот это я подремал! А вы что же меня не разбудили?
Грымов покачал головой:
— А зачем? А вот вы и спать, батенька! В любом положении можете, выходит…
— Ну-у-у… Спать — это же не работать. Отчего же нет? Что в округе делается?
— На холме Глущенко развел бурную деятельность. Даже отсюда слышно! — засмеялся капитан.
— И впрямь! — со стороны холма слышали какие-то стуки, бряки и прочие звуки.
— Ладно… Давайте-ка местами поменяемся, и вы тоже поспите немного. А то завтра вообще свалитесь! Давайте-давайте! И не спорьте. У меня здесь место поудобнее…
Дождавшись, пока Грымов, повозившись на бурке гусара, затих, Юрий потихоньку размял себе ноги, плечи и предплечья, покрутил головой. Стало чуть лучше, но до вечера было еще далеко.
Они сидели на холме под навесом, и с удовольствием пили горячий крепкий чай. Это сидение в окопе для обоих офицеров стало нелегким испытанием. Плещееву казалось, что усталость в мышцах была куда сильнее, чем если бы он весь день таскал тяжести. Грымов тоже был хмур и зол:
— Если завтра эти сволочи не приедут, вернусь в Пятигорск, возьму свою батарею и разнесу этот гадкий аул в пыль!
— Нельзя, господин капитан! — засмеялся Глущенко, — Этот аул числится у нас замиренным, то есть ваши действия будут истолкованы, как воинское преступление.
— Да приедут они, точно приедут! — усмехнулся Нелюбин, — Не зря же этот сопляк в аул бегал и того бородача привел, посмотреть на грандиозное строительство, что здесь развернулось. Так что завтра стоит их ждать в гости!
— А мне вот интересно — а где они эти пушки прячут? — вмешался в разговор Плещеев.
Присутствующие засмеялись.
— Да где угодно, подпоручик! — отмахнулся Грымов, — Затащили в какую-нибудь овчарню, закидали сеном и все! Не будете же вы все постройки здесь проверять. Да и силы какие для этого нужны? Они же, замиренные эти, просто так на ваши действия смотреть не будут, непременно в драку полезут.
— Ладно. Сейчас поспать часика три-четыре, а под утро снова в наш, господин капитан, окоп! — кивнул Юрий.
В этот раз процессия была куда меньше: только охотники и Грымов с Плещеевым. Да и имущества на этот раз не было, потому дошли быстро и уже привычно заняли свои места. Юрий чуть повозился, устраиваясь поудобнее, и через некоторое время засопел, задремав.
Проснулся он от легкого толчка. Грымов, приставив палец к губам, дал понять, что шуметь сейчас не стоит. Подпоручик прислушался:
«Вроде бы прошел кто-то недалеко? Или почудилось?».
Нет, не почудилось! Потому как явственно донесся негромкий голос. Говорили двое татар. Потом снова послышались легкие шаги, и снова все стихло. Но через некоторое время наверху, на площадке загомонили, фыркали лошади, чем-то брякали.
— Ну вот, наконец-то! — с облегченной улыбкой Грымов подмигнул Юрию и шепнул, — Не зря все затеяли!
— Ну и… Когда? — спросил подпоручик.
— Не будем торопиться! Пусть расставятся как положено, сволочи. А вот когда пальнут, тогда и мы им… Устроим армагеддон.
Татары никуда не спешили, видимо, полностью уверовав в свою безнаказанность. Прошло еще немало времени, когда донеслась отрывистая команда. Оглушительно, как будто над самым ухом, рявкнула пушка.
«Ишь ты как! Аж в ухе зазвенело. Как эти артиллеристы постоянно с этих пушек палят? Ведь так и оглохнуть можно — очень просто!».
Грымов откинул с «адской машинки» укрывающий ее брезент, не торопясь, проверил провода, покосился на Юрия и посоветовал:
— Вы, Юрий Александрович, рот держите открытым — не так оглушит!
Потом капитан резко закрутил ручку и рывком перевел какой-то рычажок. Плещеев зажмурился, вжавшись в землю, и открыл рот. Как будто неведомый великан протяжно вздохнул:
— А-а-а-х-х!
Этим самым «а-ахом» плотно забило уши, а потому и последующий «ба-ба-бах!» уже выглядел не таким уж эпичным. Плещеева чуть приподняло над промоиной, а потом очень ощутимо приложило о землю. Так ощутимо, что какая-то дрожь в теле образовалась и первые мгновения уходить не желала.
«Как будто током долбануло! От ушей и до кончика хвоста! И онемение какое-то по всему телу!».
Юрий приоткрыл глаза и приподнял голову. Вокруг не было видно ничего — пыль кругом, а сверху начали валиться какие-то камни и камешки, потом совсем рядом в кусты приземлилось что-то весомое.
Сквозь вату в ушах подпоручик вроде бы услышал «стук», потом еще — «тук-тук-тук».
«Стреляют, что ли?».
Все еще подрагивающей рукой он подтянул поближе карабин и рукавом черкески стер с него землю и мусор. В правом ухе вдруг щелкнуло, и появился звук, пока еще «моно» — второе ухо отходить не торопилось.
— Бах! Бах! Бабах! — перекатывалось где-то справа и выше.
«Помочь или… не помочь? Сейчас вот так вылезешь, и свои же пулю в лоб влепят, за чужого приняв! Не… Нужно еще чуть выждать!».
Но перестрелка быстро стихла. Раздались еще пара выстрелов и — все.
— Господин капитан! Юрий Александрович! — позвал их сверху голос Нелюбина, — Все уже. Можете выползать…
На склоне все еще висела пыль, правда, ее довольно споро выдувал ветерок, тянувший от подножия.
Макар засмеялся:
— А я уж, честно говоря, думал, что меня вовсе с горы сдует. Страх же божий! Как будто вдруг вся земля дыбом встала.
— Все целы? — поинтересовался Плещеев.
Нелюбин махнул рукой:
— Да все, все. Василию по горбушке какой-то палкой прилетело, но то так — только синяком отделался. Пойдемте, посмотрите, господин капитан, что вы там натворили…
«М-да… уж… «Смешались в кучу кони, люди…». Хорошо, что коней здесь не было. Видно, горцы их уводили с поляны, чтобы стрельбой орудий не пугать. А так — да, картина, как говорится — маслом. Только очень уж неприглядная!».
Сейчас было не понять — сколько горцев тут было, при орудиях. Чуть не наступив на что-то весьма… противное, но не опознаваемое, Плещеев далее на позицию не пошел, ограничился осмотром со стороны.
— Макар! А сколько их тут всего было, не посчитали? — спросил он Нелюбина.
— Как не посчитали? Конечно — посчитали. Здесь, возле орудий было двенадцать человек. И вот там еще стояли четверо, видно — какие-то главари ихние, — унтер показал на край поляны, — Вон они… отдельными частями присутствуют.
Нелюбин засмеялся.
— Ты чего, Макар? — не понял Юрий.
— Да ловко-то как вышло, а? То бегай по горам, отлавливай их: там пяток, тут парочку. А здесь — бах! И больше двух десятков к их аллаху спровадили! Чем плохо, а? Одно плохо…
Макар притворно вздохнул:
— Тушки их в аул не продать. Тут в деньгах мы с вами потеряли, ваш-бродь…
Кроме утраты товарного вида «тушек», охотников привело в уныние и то, что трофеев в хорошем состоянии было немного — только на тех горцах, что оставались в охранении. А там, со слов тех же охотников выходило, были не самые «жирные» татары. Все начальство абреческое глазело на работу артиллеристов, наслаждаясь видом безнаказанно избиваемых гяуров. Здесь же и полегло, начальство это.
Но что-то все-таки охотнички прибрали, ибо спустя какое-то время повеселели. Да и коней удалось собрать пусть и не всех — многие просто разбежались по округе после «тарарама» — но все же полтора десятка коняшек в трофейную кассу влилось.
Солдаты Глущенко, весьма обрадованные окончанием обстрелов, спешно помогли охотникам прибраться на «балконе». Правда, плевались и крестились, косясь на рядок тел, разного вида и сохрана, что выложили «нелюбинские» для передачи представителям «замиренного» аула.
Эти самые аксакалы появились возле заставы часа через три. Видимо, осознание и понимание случившегося дошло до них не сразу. Плещеев не стал принимать участия в «праздничных мероприятиях», отстоялся чуть в стороне, метрах в пяти. Только…
«И чего это на меня этот «штымп» пялится? Так и хочется спросить, как Жорж Милославский Буншу: дескать, цветов на мне нет, что вы, милейший, глаз зазря мозолите? И морда его мне незнакома. Вроде бы… Хотя… Может, и видел где, но ведь я же не местный, мне все эти горцы на одно лицо!».
На всякий случай ненароком Юрий осмотрел себя: да нет, ничего выдающегося на нем нет. Черкеска — простая, изрядно вымазанная глиной и прочим мусором. Шашка и кинжал — тоже из числа хороших, но рядовых. Казачок и казачок, по виду если.
«Да ну его на хрен, горца этого! Плюнут и растереть!».
Пришлось еще выслушивать обиды своих нукеров, которых не взяли в дело. И если Влас был сдержан, то вот пацан горел лютой обидой, не понимая, что места ему в этом деле вовсе не было: Нелюбин чужих с собой брать отказался, а в той промоине, в том мелком окопчике им с Грымовым и вдвоем места было — в обрез!
На следующее утро они погоняли коней в Воздвиженскую. Ночь, надо признать, прошла беспокойно: Глущенко, ожидая «ответки», усилил посты, и поспать удалось далеко не всласть. Но все обошлось! Если и ждать теперь пакостей от «мирных горцев», то это уже — без них!
И если бы еще не Грымов: капитан все-таки озаботился и прихватил с собой изрядно побитые останки пушек — трофей, однако! Если бы не капитан со своими трофеями, которые сгрузили в телеги, то вполне можно было не только доехать до крепости, но и попробовать к вечеру быть в Грозной. А теперь — тащись вот так, со скоростью самой хреновой клячи.
Но — худо-бедно и без приключений они добрались до Моздока, а там и до Пятигорска — рукой подать. Улучив момент, Нелюбин сунул Плещееву сверток с ассигнациями:
— Это за выкуп горцев, Юрий Александрович. Коней мы будем в Пятигорске продавать, потому — попозже отдам. А вот это — господина капитана доля. Вы уж ему сами передайте, а то я и не знаю, как он к такому отнесется…
Юрий кивнул, понимая, что некоторые аспекты войны на Кавказе русское офицерство либо не принимало вовсе, либо смотрело косо.
«Чистоплюи, ити их мам!».
— А почему коней в Пятигорске? А чего не в Грозной или в Моздоке? — поинтересовался подпоручик.
Нелюбин пожал плечами:
— Так то же понятно, ваш-бродь… В Пятигорске публика куда богаче, и желающих хорошего коня купить куда больше. Там даже эти колонии — немцы да италийцы — очень небедно живут.
Как и полагал Макар, капитан неоднозначно воспринял деньги за выкупленных горцами убитых. Артиллерист морщился и хмурился.
— Василий Степанович! Бросьте уж вы все эти мерехлюндии. Или вам неизвестно, что наши постоянно своих выкупают? — хмыкнул Плещеев.
— Горцы те — дикари, и не хотелось бы уподобляться им…
— Вот еще! Причем здесь уподобляться? Купите своим девушкам что-нибудь. Жене — что-нибудь красивое, дочкам — что-то вкусное и сладкое. Они будут рады, и вы будете радоваться, глядя на них.
Зная отношение Грымова к семье, это был не вполне честный прием, но придумывать какие-либо другие объяснения Юрий не захотел. И капитан, вздохнув, деньги взял.
«Вот же с-с-у-чок драный! Ох и мудило бородатое! Нет, ну до чего же, сволота, наглый?! Так и хочется ему в рыло въехать!».
Это Плещеев так костерил про себя Никиту Саввича, батюшку своей подружки Варвары, по совместительству — хозяйки флигеля, который снимает Юрий, и купчихи. Все — в одном лице. А костерил он так купца за то, что взял он, купец этот сраный, и заставил Варю переехать в Ставрополь. И проделал все это, пока Плещеев был в отъезде, участвовал в минной засаде на в край охреневших горцев.
«Да-да! Взял и заставил переехать. А чего — она, как вдова, существо не совсем самостоятельное, обязана подчиняться воле родителя. А у того… Ндрав, однако!
«Ндрав у меня такой! И ему — не перечь!».
К-а-а-з-е-л! И ведь вроде бы говорила Варя, что Никита Саввич был не против их адюльтера. Но вот — взял да передумал! А что тому причиной стало — купчишка не объясняет. Нет, так-то что-то буровил про «невместно», про «грех» и прочее «непотребство», а также уважение и авторитет у окружающих, которых терять ему, купцу, не пристало. Но это так — отговорки какие-то. И ведь, курва-бобр, глазками своими посверкивает хитренько, реакцию мою отслеживает!».
Ну а чего с реакцией гусара? Нет, так-то эмоций хватает и все — отрицательные. Вот просто — «хочется рвать и метать!». Но, опять же, невместно, ибо купец в своем праве, а господину офицеру здесь характер показывать не с руки. И даже не в том дело, что Никита этот, сука-Саввич, вполне может пожаловаться на господина гусара, что, дескать, «совратил честную вдову и сожительствует с нею в блуде». Хотя и это — не айс! Нет, так-то дело житейское, но только до той поры, пока не станет достоянием общественности, и уж тем более — предметом разбирательства командования по жалобе купца. И там, воленс-ноленс, придется командирам принимать меры. А еще — будет повод у местных «служителей культа» начать нервы гусару на кулак наматывать. Он и так-то у них не в авторитете, а тут такой повод!
Вот и приходится делать хорошую мину при плохой игре. То есть — в глубине души исходить на какашки, а внешне — держать покерфейс. Хорошо еще, что по возвращении домой, его успела известить о случившемся Паша. Улучила момент, прибежала и рассказала о купеческих вздорностях характера.
— Варвара-то? А что Варвара? Нет, так-то они сначала поругались. Ох, как они ругались! Никита-то Саввич — орет, орет белугой, но и она ему не шибко-то уступает, тоже слыхать было, что ругается, — рассказывала Паша, — Потом, я слышала, она ночью плакала…
Но было похоже, что требование отца уже легло на подготовленную почву, ведь Юрий помнил, что и сама Варвара вроде как шантажировала его своим возможным переездом в Ставрополь и браком с каким-то купцом.
«Выходит, она сама уже была готова к такому исходу!».
В общем, после ругани и слез, подружка его смирилась и подчинилась отеческому повелению.
— Третьего дня Захар ее туда повез. Обоз как раз от колонистов с зерном в Ставрополь пошел. Вот и они, значит, с тем обозом и поехали! — закончила повествование Паша.
— Угу, — хмуро кивнул Юрий, — А здесь, в доме-то чего будет?
Паша вновь набрала воздуха в грудь. Значит, новости еще не закончены.
— А дом этот и лавку Никита Саввич продал моему Захару. Дело, говорит, продолжать будешь, но уже как хозяин. Захарка-то в растерянности — ведь у нас и денег таких никогда не было! Так, Никита Саввич заставил его договор подписать, что, значит, стоимость дома и лавки Захар в рассрочку выплатит. Мой-то говорит — там такая кабала долговая, что и за десять лет не рассчитаться. При всем, при этом — дело ему Никиты Саввича здесь продолжать, как и ранее. То есть — товар и деньги будут дядькины. Какой же это хозяин получается? Как был приказчиком, так и останется, только дом с лавкой за нами будут. Если бы, так Захар сказал, не та лавка во Владикавказе, что вы ему «сосватали», так и вовсе зубы на полку пришлось бы класть!
«Х-м-м… Интересно-интересно! А этот купец… Или уже — Захар — не попросят ли меня из флигеля? Хотя нет — я же заплатил на несколько месяцев вперед. Кишка у них тонка меня выгнать. Нет у них методов против Кости Сапрыкина!».
Вот и приходится выслушивать подпоручику нудные нотации купца Растеряева, подавляя желание заорать:
— Да ты совсем охренел, шельма?! Ты на кого волну гонишь?
И ведь в чем еще раздрай? Эмоции — эмоциями, но ведь разумом-то Плещеев понимает, что по большому счету Никита Саввич — прав! Заигрались они с Варей. Причем, кто здесь больше виноват — так сразу и не скажешь: то ли он и впрямь совратил вдову, то ли она с охотой совратилась.
«Вот скажи честно — та ли это женщина, с которой можно… Ладно — не связать свою жизнь, но быть вместе хоть сколь-нибудь долгое время? Так ведь — нет. Это и впрямь была так — интрижка и не более того. Затянулась на сколько-то, но ведь пора было и заканчивать, не так ли? Может, вот так, как получилось — еще и лучше? Нет?».
Но все же эмоции кипели. И еще… Нет-нет да проскакивала мыслишка: а не пробует ли купец сейчас этак прогнуть Плещеева — уже как компаньона? Дескать, виноват — так давай, работай за спасибо.
«Тут так сразу и не поймешь. Думать надо и думать спокойно, без эмоций. Только вот… Что-то после такого афронта не хочется в будущем иметь дело с ушлым купчишкой!».
Но все это пришлось вытерпеть, ибо через некоторое время сюда же прибыл и капитан Грымов. И купец уже по-деловому докладывался им по поводу проделанной работы по привилегиям и прочему. Юрий был задумчив и в разговор компаньонов практически не влезал. Но потом прислушался к словам Грымова:
— Крайне неудобно! Выделка новых ламп идет очень медленно. Тут и работников не хватает, да и с материалами не сказать, чтобы хорошо.
Никита Саввич покачал головой в недовольстве:
— А ведь народ-то уже спрашивать начал. Пошли те лампы в народ, понравились…
Выходило, что вся мастерская Грымова в неделю могла выдать «на-гора» лишь пять, в лучшем случае — семь ламп.
— Брака много! — вздохнул капитан, — Люди еще толком не привыкли к новому изделию.
— А вы, господин капитан, попробуйте разделить производственный процесс! — предложил, попивая чай, Юрий.
— Что вы имеете в виду, Юрий Александрович? — уставился на него Василий Степанович.
— Ну-у-у… Присмотритесь, у кого из работников какие операцию лучше выходят, да разделите весь процесс изготовления. Один — заготовки из «оцинковки» нарезает, другой — швы сваривает, третий на сборке сидит. Это я так, лишь мысли свои озвучиваю. Посмотреть надо внимательно, свежим взглядом…
Как и в большинстве кустарных мастерских сейчас, каждый работник делал все сам. Сам готовил детали, сам собирал их, клепал, сваривал швы. Лудил, как сейчас принято.
— К примеру: тот, кто может аккуратнее всего делать раскрой жести — раскраивает все детали, потом тот, что лучше всего лудит — делает это, затем — сборка. Сами понимаете, что если человек занимается одной операцией постоянно, то быстро начинает приобретать нужные навыки. У него аккуратнее все получится и гораздо быстрее. Так можно увеличить количество готовых изделий за то же время.
Грымов хмыкнул:
— Но ведь… Если работник не сам готовит деталь, а ну как — подходить не будет!
— Во-о-о-т! — поднял палец вверх Плещеев, — А тут нужно добиться, чтобы у всех работников все детали были одного и того же размера. То есть — стандартизация!
Купец засмеялся:
— Так как же это? Все равно разниться будут эти детали. Люди-то — все разные. Один — аккуратный, другой — не так чтобы очень. Один чуть подслеповат, а другой — отвлечется в ненужный момент.
— Для этого нужны лекала! Ну-у-у… Эталон детали на каждом этапе. Инструмент измерительный еще. И кто-то, пусть мастер, постоянно проверяет соответствие выполненного этому эталону. Сделал деталь в точности — зачлась она работнику в урок; сделал чуть больше по размерам — доводи до ума напильником, теряя время. А сделал меньше, да так, что уж не переделать — вычет из заработка за стоимость материала.
Плещеев, поймав на себе уважительный взгляд купца, подлил себе кипятка из самовара:
— Да еще нужно посмотреть, как раскрой материала идет. Может, можно по-другому кроить, да тут еще и экономию на материале сделать. Пока за этим надзора не будет, Ванька будет резать жесть вот так, а Петька — вот эдак. А куски жести — в отход! Это же хозяина расходы, а не работника. Там копейку сэкономим, здесь… А в итоге, глядишь — и целковый зря не потрачен!
Прихлебывая чай, подпоручик продолжил:
— Смотреть надо… Я же не видел, Василий Степанович, как у вас там все налажено. И опять же… хронометраж нужен. То есть время надо будет засечь — сколько операций нормальный работник может проделать, скажем, за час. Где-то, если операция посложнее, может и двух рабочих поставить, а там, где без проблем идет — одного будет достаточно…
Снова влез купец:
— Так я же и говорю — люди-то разные. Кто-то споро управляется, а кто-то ходит и работает — как в штаны насрал!
— Так и я говорю — смотреть нужно! Может, затыка у работника получается не оттого, что он в штаны насрал, а потому как у него инструмент — говно? Зубило там тупое, или у молотка рукоять уже менять надо, ибо — треснула. Ну а если и правда работник — лодырь, то заставить работать как надо. Не хочет — под зад коленом его!
Грымов покачал головой:
— Экий вы быстрый, Юрий Александрович! Слесаря сейчас найти не так-то просто. В округе, как вы знаете, в основном сельское население, с металлом работать не сильно привычно.
— Да я вас умоляю, Василий Степанович! Вот у вас там сильно сложное производство, ага! — фыркнул подпоручик, — Много ума надо, чтобы ножницами по железу из кровельной жести, да по имеющемуся лекалу деталь вырезать? Прямо вот академиком нужно быть! Да лудить швы и ишака можно выучить. Десять раз ошибется, а на одиннадцатый выйдет все как надо.
Купец с интересом разглядывал подпоручика, а Грымов хмурился. Потом капитан предложил:
— Может быть, вы заедете завтра, к примеру. Вдвоем и подумаем, как лучше все организовать.
— Не откажусь. Самому будет интересно! — кивнул Плещеев.
Сновидец даже близко не стоял рядом с реальным производством, но и вовсе уж дураком не был. За свою жизнь в реальности волей-неволей видел, слышал что-то. Что-то читал, а о чем-то смотрел ролики в интернете. Опять же НОТ, научная организация труда — пусть и понаслышке — но все же была ему знакома. А здесь только начинают делать первые шаги в этом направлении, и о конвейере Форда — слыхом не слыхивали, ибо до него еще лет восемьдесят! Потому — почему бы не попробовать? Вдруг что-то и получится!
Воспользовавшись тем, что по их походу перед начальством отчитывался Грымов, получив неделю на отдых, Плещеев впрягся в совсем чуждые ему здесь дела хозяйственно-производственные.
Ему уже приходилось пару раз бывать в мастерских Грымова, но только наездом, не интересуясь самим процессом.
«М-да… Мастерская, мать ее ети!».
На огороженной старым каменным, кое-где разваливающимся забором, площадке находились три… м-м-м… строения. Одно — далеко не новая сакля, используемая как склад материалов. Второе — небольшая мазанка; третье, опять же из дикого камня — было побольше и повыше.
В мазанке сейчас производились сигнальные пистолеты и сигнальные же мины.
«Вот прямо на коленке все это производится! Вручную с помощью молотков и известной матери, вытягиваются «жопки» гильз, подгоняются напильниками; здесь же скручиваются из привозного картона сами гильзы, пропитываются чем-то, потом — собираются в одно целое. Прямо вот так — керном и запрессовываются!».
Но, надо признать, люди работали споро — видно, что уже пообвыкли и с процессом знакомы.
— Василий Степанович! А нельзя ли с кем из грамотных инженеров посоветоваться: может, можно изготовить какие-то формы… По-моему, они называются пуансон! Если возможно — на горячую прессовать эти латунные детальки. Потом обрабатывать все одно придется, точную подгонку производить, но все же — не вот так, фактически по одной выколачивать и выпиливать! Все быстрее будет, количество выпускаемых патронов можно будет увеличить.
Грымов пообещал подумать и посоветоваться с кем-то.
Они с капитаном три дня наблюдали за работой мастерской, расспрашивали работников и мастера, прошлись по всем стадиям, в том числе — с часами в руках. Потом еще день потратили на размышления, споры и обсуждения того, что нужно исправить или изменить в работе мастерской.
— Эх! Опять расходы непредвиденные! — повторяя текст кота Матроскина, вздыхал Грымов, — Это же практически весь инструмент нужно заново закупать. И потом… Оснастку всю эту. Вальцы опять же, горн новый. Пресс здесь не сделать и заказать некому. В Ставрополе надо искать, а может, и дальше. Вот слышал, что в Ростове хорошие мастерские имеются. Да здесь, в мастерской, даже верстаки никуда не годятся.
Да, обновление и обустройство мастерской по-новому требовало немалых вложений. Да и дополнительный набор работников тоже планировался. Но и самому капитану было теперь понятно, что без этого невозможно рассчитывать на хоть сколько-то серьезное производство.
«И вообще… Это не мастерская, а какой-то каменный сарай! Пыльно, грязновато и темно. Понимаю, что сейчас даже в Англии, на производстве все совсем не так, как в двадцатом или двадцать первом веке, но все же! Прямо вот подмывает скатиться до уровня либерала-западника и плюнув, протянуть: «Эх, Рассеюшка сиволапая!».
— Вы вот, Василий Степанович, про Ростов упомянули. Может вам пару недель отпуска взять да скататься туда. Присмотреться к производству, что-то взять из их опыта. А может — чем черт не шутит — получится кого-нибудь из мастеровых сюда переманить?
Грымов задумался. Было видно, что капитан не сильно-то доволен сложившейся перспективой. И Плещеев его понимал — очень уж дурацкие сейчас правила для отпусков господ офицеров. Если быть точным — нет сейчас плановых отпусков в армии. Совсем нет! Отпуск положен военнослужащему для поправки здоровья после ранения. Но и такие отпуска командование дает очень неохотно, ибо по каждому такому случаю следует непременно докладывать в столицу. Значит — что? Лечись по месту службы, и все тут!
Возможен отпуск для решения каких-то имущественных вопросов. Вступление в наследство, к примеру. До шести месяцев возможно вытребовать! Но! Опять же — сие крайне не нравится командованию части. То есть, такие случаи бывают, но очень нечасто — по пальцам на руках можно пересчитать эти случаи.
Говорят, что бывают какие-то случаи, когда офицер может и годами пребывать в бессрочном отпуске. Но это — точно не в Отдельном Кавказском корпусе! Здесь действующая армия, а не заштатный гарнизон у черта на куличках.
Плещеев как-то сам слышал, как ругался Засс, обсуждая с Веселовским проблемы некомплекта офицерского состава в линейных частях. До четверти этот некомплект доходит, а в некоторых частям до трети! И это притом, что в частях в России — избыток офицерского состава. Годами люди ждут повышения в чине, а многие за весь срок службы выше капитана так и не понимаются. За двадцать пять, а то и тридцать лет службы дослужится до капитана — обалдеть какая карьера!
Но ведь — не едут служить на Кавказ, не едут — хоть ты тресни! Ни скорое повышение, ни кавказские надбавки — ничего не прельщают! А почему? Ну-у-у… Как говаривал Абдула в известном фильме: «Стреляли!». И бла-бла-бла про храбрость и отвагу офицерского корпуса, про «идти навстречу опасности» и все прочее — красивое и духоподъемное… Ну да, есть постоянное пополнение отдельными храбрецами, карьеристами и попросту — неопытными юнцами, но ручеек тот мал, и не «вывозит» вопроса о вышеуказанном некомплекте.
«Ах да! Еще есть когорта «залетчиков», которых сюда ссылают за разные прегрешения. Как и меня самого, кстати!».
Но этих "залетчиков" не сказать, чтобы много. А убыль личного состава на Кавказе есть всегда, по понятным причинам. И после вот таких, как в этом году, набегов банд Шамиля, убыль эта имеет катастрофический характер.
«Ну да ладно! То вопросы совсем не моего уровня!».
По итогу их совместного обследования производственных мощностей…
«М-да уж! Мощностей, ага!».
По просьбе Грымова, из набросков, сделанных совместно, Юрий составил некий план по обновлению мастерской. Уж чего-чего, а планы его писать в реальности научили. И сам Грымов уже должен был воплощать все на деле.
«А вообще… Если подумать — как-то я тут расслабился не по-хорошему. У меня же тут, что получается: либо в горах с абреками воюю, кровушку лью напропалую, либо — расслабон полный с развратом и некоторым, пусть небольшим, но — пьянством. То есть созидательным трудом не занимаюсь вовсе. Так можно и впрямь превратиться в этакого вояку, забубенную головушку. Тупой, но — храбрый! «Слуга царю, отец солдатам»! «Слабоумие и отвага!». Надо как-то и просто к жизни вокруг присмотреться, почаще головой работать, а не только руками или — тоже головой, но не той. Нижней, то есть!».
Кроме работы с Грымовым, пришла в голову и другая мысль:
«А ведь уже осень и по ночам довольно прохладно. Скоро будет еще хуже! А у меня эти два абрека по-прежнему обитают на чердаке конюшни!».
Ни Влас, ни Айдамир пока не жаловались, но и самому подпоручику стоило проявить заботу о подчиненных.
«Вот же — проблема! Можно снять им какой угол у соседей, но как-то — не то. Они же под рукой всегда должны быть, а не где-то там. Попросить Захара и Пашу, чтобы пустили парней в ту мазанку, где они сами прежде жили? Да вот как-то… Сейчас к этому более щепетильно относятся: как это — два чужих молодых мужика будут жить в хозяйском дворе? Но спросить все-таки стоит, за спрос в лоб не бьют!».
Но к его удивлению, сами «прихлебатели», как их называл Некрас, отмахнулись от вопросов Плещеева и заверили его, что ничего страшного не случится, если они и останутся жить в конюшне.
— От коняшек тепло же идет, ваше благородие! — заверил его Влас, — А если уж совсем морозно станет, то можно и печурку протопить. На то она в конюшне и поставлена.
Плещеев опять попенял себе на невнимательность: в конюшне и правда была небольшая, сложенная из камней печь — на случай морозов зимой. Пусть они тут и не такие зверские, как в России, и по продолжительности их совсем смешно сравнивать, но иногда, выходит, приходилось ею пользоваться, чтобы коников не поморозить.
«М-да… Ну а запахи конюшни для этих парней привычные. Это же не офисный планктон будущего, не горожане урбанизированного двадцать первого века. Те — да, задохнулись бы здесь сразу. Опять же: лучше и чаще чистишь — меньше воняет! Так что: спасение утопающих — дело рук самих утопающих!».
А пока жизнь подпоручика входила в привычную колею. Поутру — занятия с «нукерами», плотные занятия, всерьез.
«А неплохо я овладел «холодняком»! С Власом уже, можно сказать, на равных биться получается. То есть — половину схваток у него беру. А уж с метательными ножами — тут казак и рядом со мной не стоял!».
И пластун, и мальчишка-горец чрезвычайно заинтересовались этим делом. Пришлось раскошелиться и заказать у знакомого уже кузнеца ножи и для них — пусть тренируются, лишним точно не будет.
Потом по распорядку дня у подпоручика завтрак и поездка на службу — чего там начальство придумало? А после — в зависимости от креативности этого самого начальства. Но осень вступала в свои права: начались дожди, слякоть. Заметно похолодало, и наступила промозглая пора плохой погоды. Это повлекло за собой как снижение активности горцев, так и — привычно уже — снижение служебно-воинского пыла у командования. Новый генерал, изрядно накрутив хвоста всем, кому надо и не надо, притих, ожидая результатов исполнения своих распоряжений.
Однако, как быстро выяснилось, «затишье» это командирское имело и другую причину, характера уже больше личного. И у Плещеева возникла отличная возможность «построить карьеру».
— Юрий Александрович! Голубчик! Я все понимаю, и ваше нежелание становится публичной фигурой вот в таком свете мне тоже понятно. Но ведь сам я сделать ничего не могу, поймите и вы меня! — доктор Москвин, «гадский папа», слил информацию о способностях Плещеева.
«И ведь кому слил-то?! Генералу фон Зассу и слил. И что мне теперь делать?».
Юрию было и самому понятно, что долгое время его способности втайне было не сохранить. Но ведь пока — получалось! Те, кому он помог, выполняя данные ему обещания, особо не распространялись. Какие-то слухи и сплетни, которые, возможно, витали в воздухе Пятигорска, таковыми и оставались.
«Нет, ну вы сами подумайте: гусар-подпоручик, отчаянная и забубенная головушка, о кровавых «подвигах» которого уже ходят слухи, известный бабник, поэт-песенник, светский повеса и дуэлянт… И вдруг — какой-то аномально волшебный лекарь! Каково?! Да кто же в такое поверит? И лечит этот гусар — кого? Да дам-с в основном, ага! Что может подумать чистая публика? «Ню-ню… Знаем мы, как этот прохиндей и эротоман их лечит! И каким способом — тоже знаем! Ха-ха-ха! В приличном обществе этот способ обычно не упоминается, и называется он вообще по-другому!».
Ну а излеченные казаки и охотники? Х-м-м… Охотники — те как-то болтать не приучены. А казаки? Так кто с ними из благородной публики общается? «Сами подумайте! Нет, все это сплетни, и только. Как бы еще не сам Плещеев это все придумал и, таким образом, ловит в сачок излишне доверчивых, глупеньких дурочек!».
Этот способ растоптать «горячую» информацию придуман давным-давно. Хочешь, чтобы люди не принимали всерьез что-то — надо непременно это высмеять, сделать глупым в глазах общественности. Чтобы представал вдруг дезавуированный секрет и не секретом вовсе, а глупым, похабным и даже непристойным анекдотом. И тем самым лиц, серьезно обсуждающих этот вопрос, сделать юродивыми, блаженными идиотами. Подавляющее большинство публики спустя непродолжительное время будут шарахаться этих тем, как черт ладана боясь показаться деревенскими простофилями.
«Конспиролухи! Идиоты! Сектанты!» — вот такими клише давили оппонентов улыбчивые «интеллектуалы» в реальности. «Мировой заговор», «теневое правительство», «золотой миллиард» — это все конспирология. Пусть ею балуется глупый «плебс» или выжившие из ума старики, что с них взять?
Вот и тут также: где лучше всего прятать лист? Х-м-м… в лесу, естественно! Гусар, повеса и бабник — лекарь?
«Ха-ха-ха! Да-да, милочка! Вы верьте и попроситесь к нему на прием. А уж он вас вылечит, непременно! И так вылечит, и вот так вылечит, и еще… У него много способов «лечения» есть. Вам, возможно, будет приятно. Ему — точно будет приятно! А последствия лечения? Н-у-у… Тоже возможны. В виде беременности или срамной болезни!».
Не совсем приятной стороной такого «сеанса разоблачения магии» были те же слухи. Серьезности эти слухи фигуре Плещеева не придавали, скорее — наоборот, но самому Юрию так было даже легче. А что до авторитета и уважения у общества… Так, рано ему еще авторитет нарабатывать, молод он. Даже, скорее, зелен! И некий скандальный флер вокруг него — да пусть их! Класть вприсядку, только и всего.
«Х-м-м… а может, и клюнет какая-нибудь «бабочка»? Сейчас в условиях отъезда Вари, этот вопрос снова становится актуальным. Паша? Ну, Паша… Но она опять в тягости, чему весьма рада и сама, и супруг ее — тоже рад безмерно. Вот такой вот «куколдизм» в отдельно взятой ячейке общества купечества Пятигорска. Это явление, похоже, появилось вместе с появлением человека. Еще же сам Адам… К-х-м-м… Или ему не было известно о том, что Змей Еву — трам-пампам? Да ну! Сам «шеф» вряд ли бы стал скрывать такое! Так и объяснил первомужику: жена, говорит, твоя — блядь, и я это блядство у себя в Эдеме — не потерплю! И — под зад их, под зад обоих! Так и лишил удовольствия этих вуайеристов, ангелов, то есть. И что? А ничего! Адам продолжил жить с Евой. Жить-поживать и детей наживать. Хотя… У него же до Евы уже была одна фифа? Как ее там? Лилит? Но с той вроде бы все нормально. Не выгоняли же их из рая, то есть ничего промеж них не было. Ее, Лилит эту, вообще за вздорный характер, говорят, выгнали. Эх-хе-хе… Грехи мои тяжкие! Хорошо, что попы не слышат мою интерпретацию Ветхого завета!».
«Ага… Так вот — доктор Москвин!».
Со слов доктора, Плещеев узнал, что фон Засс, участвуя в очередной русско-турецкой войне, подхватил малярию где-то в плавнях Бессарабии. И сейчас начальственное затишье связано именно с этим: мается генерал с очередным приступом, а доктор его, приступ этот, купировать не может. Москвин и обратился-то к Юрию именно в связи с этим. Иначе — не стал бы.
«Похоже, он все-таки сомневается в моих способностях. Вроде бы и осведомлен о прежних результатах, но…
«Гляжу — летит! Однако, сомневаюсь я!».
— Ладно, Матвей Емельянович, давайте оставим это. Но как вы генералу такое предложили? И что — он поверил? — скривился подпоручик.
— Ну, поверил-не поверил… Мучается он приступами, а в этом случае — хочешь-не хочешь, а поверишь! — пожал плечами собеседник.
— Знаете… Я не против и мне не жалко. Человеку помочь — дело хорошее, и уж тем более — Григорию Христофоровичу, уважаемому генералу и нашему командующему. Но вот… Как вы все это подадите?
— А уж это предоставьте мне! Я уж найду, что сказать и как ему объяснить! — воспрял доктор.
— Хотелось бы еще, чтобы об этом знало поменьше людей! — попросил Плещеев.
— Х-м-м… и это можно сделать. Генерал сейчас лечится у себя дома, вы будете приезжать ко времени моего посещения. Так как вы штабной, полагаю, что все будут воспринимать, как очередную депешу на дом, только и всего, — предложил Москвин.
Командующий проживал в небольшом одноэтажном доме, неподалеку от штаба. Дом этот, как было известно подпоручику, принадлежал купцу Красникову и снимался военным министерством для квартирования командующих линией.
«Х-м-м… А не дворец, надо отметить, не дворец! Комнат шесть, наверное, не более. Довольно скромно все, без излишеств!».
Подпоручик, сопровождая доктора, прошел через небольшую, но уютную гостиную, и попал в кабинет, где их и встретил генерал.
«Все-таки форма совсем преображает человека. Вот сейчас, в длинном стеганном халате, невысокий, худощавый и поникший командующий похож больше не на генерала, а на пожилого помещика! Где тот бравый генерал, что приехал совсем недавно в Пятигорск?».
Изможденный вид, сероватая кожа лица, мешки под глазами и обильно выступающая испарина на лбу.
«Малярия — малярией, но тут еще и загонял себя Засс за последнее время, стараясь навести порядок во вверенных частях!».
— Григорий Христофорович! Ваше превосходительство! — запричитал Москвин, — Зачем же вы с постели поднялись? Я же говорил вам — постельный режим!
— Полно вам, Матвей Емельянович! Не вовсе же я помираю. Да и не первый этот приступ у меня, и будем надеяться, что и не последний! — вяло отмахнулся командующий и перевел взгляд на Плещеева, — Ну-с, голубчик, чего я о вас еще не знаю? Признаюсь, был весьма удивлен предложением доктора привлечь вас к моему лечению.
Юрию пришлось вновь повторить изрядно избитую легенду о внезапном возникновении неких способностей:
— Сам не пойму, ваше превосходительство, откуда что взялось. Еще будучи в первый раз раненым, обратил внимание на довольно быстрое свое выздоровление. Ну, об этом мне Матвей Емельянович сказал, который был удивлен скорым заживлением моих ран. Потом… Потом, признаюсь, разглядывая шрам на своей физиономии, все переживал, что как-то… Шрамы — они, конечно, украшают мужчин, как принято считать, но сомнения меня брали, что дамы с этим мнением будут согласны. Вот так… Машинально поглаживал шрам, я через какое-то время обратил внимание, что он стал заметно меньше. Потом другое ранение, и тоже быстрое восстановление. Дальше решил попробовать на других: денщика своего старого надумал подлечить. И — получилось! Ну а там… Практики немного набрался, пробовал всякое…
Рассказывая все это генералу, Юрий обратил внимание, что тот как-то совсем уж расклеился, буквально растекся в кресле.
«Как бы вовсе не сомлел генерал!».
— Ваше превосходительство! Разрешите, я начну? Как я вижу, у вас жар. Пройдите, пожалуйста, к оттоманке.
Вдвоем с доктором, они помогли генералу переместиться на кушетку, сняли с него халат, под которым обнаружились нижнее белье — штаны и рубаха тонкого сукна.
«А он, в общем-то, еще довольно крепкий «перец»! Вон — и мышцы на руках видны, и ноги мускулистые. Задница крепкая. Кавалерист — сразу видно! И верховой ездой не манкирует, несмотря на то что уже «превосходительство». Худоват несколько, но тут и образ жизни, и приступ хронической болезни!».
— Ну-с, подпоручик! Что скажете своим… к-х-х-м-м… колдовским умением? — негромко просипел «пациент».
— Что скажу… Что скажу? Скажу, что загоняли вы себя, ваше превосходительство! Я все понимаю — служба и состояние дел во вверенной линии не из лучших. Но ведь если вы здесь совсем свалитесь — кому от этого лучше станет? Горцам, разве что. Потому полностью согласен с Матвеем Емельяновичем — отдых и постельный режим! Хотя бы на пару недель. Потом — видно будет. Можно же работать с документами и здесь, на дому. Если в меру, опять же!
«М-да… В истории России, там — в реальности, один «презик» тоже любил работать с документами на госдаче. Так уж он усердно работал и так подолгу, что, похоже, никаким наркологам не удавалось вывести его из очередного приступа «запойной работы с документами». До потери сознания и человеческого облика с документами трудился «гарант». Не берег себя нисколько и — ожидаемый итог — «Я устал, я — «мухожук»!». Там было уж в пору всей России уходить в запой — от нечаянной радости!».
— Так… Посмотрим-посмотрим! — Плещеев приложил ладонь книзу живота пациента и аккуратно постукал по руке пальцами другой, отметив, что генерал отреагировал гримасой, — Ага! Печень шалит, что, в общем-то, понятно при малярии. Там же либо печень, либо селезенка. Насколько я понимаю…
Влез Москвин:
— Это почему же, Юрий Александрович, либо печень, либо селезенка? Откуда такие знания об этой лихорадке?
«Откуда знания, откуда знания»! Да ниоткуда, блин! Нет их, этих знаний. Просто что-то слышал или читал. Хина — так, что ли? Хинное дерево и его кора, если не ошибаюсь. А еще… Малярийный комар — во, вспомнил!».
— Да слышал просто. А где слышал — и сам не помню! Порошок из коры хинного дерева, что произрастает где-то в Южной Америке.
— Именно! — проскрипел генерал, — А британцы ее вывозят и продают, будь они неладны. И ведь такую цену берут, что, кажется — проще сразу серебро глотать.
— Можно и серебро, — пробормотал Юрий, манипулируя над животом генерала, — Только в данном случае — вряд ли поможет. Серебро… Серебро — оно от другого.
— А отчего же серебро? — покосился на свой живот и руки Плещеева над ним фон Засс.
— Ну-у-у… Говорят, что серебро неплохо очищает напитки. Воду ли… Или что иное. Потому раньше у небедных людей посуда для питья была из серебра.
Москвин хмыкнул:
— У небедных она — из золота…
Юрий потер кончик носа:
— Это если уж — совсем не бедные. А вообще… Если серебро несет в таком виде пользу, то вот про золото такого не слышал.
— А что вы еще про малярию слышали? — продолжал выпытывать Москвин.
— Что слышал, что слышал… Начнем с того, что и само название этой болезни, оно изначально неверное! — «Слава интернету!» — Малярия, насколько помню, это с древнегреческого — «миазмы», или же — плохой воздух. Ага… Так вот! Малярия происходит вовсе не от плохого воздуха, а от передачи болезни путем укусов насекомых. Назовем их — малярийными комарами, пусть уж! Но живут эти комары именно в таких местах: заболоченных и с теплым климатом. То есть там, где и, правда, пахнет — не очень приятно.
Доктор хмыкнул и с недоверием посмотрел на подпоручика:
— Однако известные врачи и исследователи…
Юрий поднял руки:
— Даже не собираюсь спорить, доктор! Где наука и где — гусарский подпоручик! Просто слышал и не более того.
На протяжении всего разговора Плещеев не прекращал своих пассов над болезневелым генералом.
— Как вы себя чувствуете, ваше превосходительство? — заглядывая через плечо подпоручика, спросил Москвин.
На что Плещеев с раздражением покосился на эскулапа:
«Ага! Вот прямо так — бдыщ! И вылечил я его! «И пошли они смеяться, Лимпопо! И играть, и баловаться!». Лимпопо, блин!»
Генерал помолчал в задумчивости, а потом с удивлением протянул:
— А вы знаете… Облегчение чувствую! Прямо вот — облегчение! Нет, ну правда же — легче стало!
Плещеев проворчал:
— Это я вам просто приступ купировал. И даже не совсем, а лишь немного. Радоваться рано, болезнь никуда не делась, только чуть отступила. И боль обязательно вернется — через пару-тройку часов. Может быть — к вечеру.
Генерал пожевал губами и почти обиженно спросил:
— А что, подпоручик, вы не можете вот так вот — раз, и все?
Сдержав усмешку, Плещеев покачал головой:
— Вот так вот раз — и все… Это только когда человек помер. И все позади: и боли, и печали, и огорчения. А здесь так не получится! Выздоровление будет небыстрым. Да и вообще… Если быть честным, то я не уверен, что смогу полностью вас вылечить.
Командующий был явно разочарован:
— Ну-у-у… Хоть так, пусть! И сколько же вы намерены меня лечить, Юрий Александрович?
«Х-м-м… Вот я уже и Юрий Александрович, а не просто — подпоручик! Внушает!».
— Точно сказать не могу. Но не менее трех недель. Видите ли… Это лечение нельзя проводить чаще чем один раз в три дня — уже проверено. Так что… Дважды в неделю — да! И не менее шести раз. А заодно и остальной организм, возможно, получится привести в более или менее — норму.
— А что еще-то? — удивился явно воспрянувший генерал.
«Ну как же! Боли стали чуть поменьше, перешли на более привычный уровень; лихорадить перестало — и сразу же воспрял. Нет уж! Лечиться — так лечиться, а не баловаться!».
Плещеев довольно бесцеремонно ткнул пальцем в локоть больного:
— Вижу, что здесь болит. К непогоде, не так ли? Колени — тоже. А еще: не в порядке желудок; шея гнется с хрустом; поясница — ноет. Или я ошибаюсь?
Фон Засс насупился:
— Нет, не ошибаетесь, господин подпоручик. Все так и есть. Но — возраст все-таки! И это все вы можете поправить?
— Месяц! Месяц, ваше превосходительство. Хотелось бы, чтобы новый сезон противостояния с горцами вы встретили бодрячком. Уверен, что этого желают и большинство солдат и офицеров нашей линии.
Москвин активно закивал головой. Только непонятно было — это он согласен со сроками, или же — с тем, что этого желает такое количество людей.
— Воля ваша! — поморщившись, кивнул генерал, — Только… Теперь, господин подпоручик, вам, как штабному офицеру: ежедневно все депеши и рапорта должны быть незамедлительно доставлены сюда. Вам ясно? Очень хорошо. И передайте полковнику Веселовскому, что я его жду завтра, к девяти утра!
Уже выходя из дома генерала, Юрий предупредил Москвина:
— Михаил Емельянович! Сейчас командующий почувствует себя лучше. А еще через пару-тройку сеансов — вообще воспрянет. И вот тут уж сугубо ваша забота, как удержать его в узде: ведь зная характер генерала, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы спрогнозировать — точно побежит проверять, как у нас дела обстоят. И вам, как доктору, лучше, чем мне, известно, что недолеченная болезнь грозит худшим осложнением.
Москвин озаботился, насупившись, кивнул и вернулся в дом.
Топая в штаб, Юрий раздумывал — есть ли это лечение ступенька в его карьере? И вот что-то сомнения его брали: по всему выходило, что генерал фон Засс не охотник разводить любимчиков возле своей тушки. А сама необходимость принимать помощь от подчиненного… Не службу, а именно: помощь — генералу не очень-то и нравится, досадует тот.
«Никакое доброе дело не может остаться неотмщённым! Законопатит меня бравый Засс после лечения туда куда Макар телят не гонял. Возможно такое? Х-м-м… Хрен его знает! Не хотелось бы. Но — все возможно!».
Полковник Веселовский, если и был удивлен извещению о том, что Плещеев взялся поспособствовать лечению командующего, то — не слишком:
— Я слышал что-то о ваших способностях, но, признаюсь честно, не очень-то верил. Слухи — они и есть слухи. А выходит — нет, не так ли?
Плещеев заверил «начштаба», что слухи эти и впрямь больше только домыслы досужих людей, и что он просто попытается помочь доктору Москвину и не более того. И уж тем более — не стоит ждать волшебного исцеления генерала! Это только в сказках такое бывает.
Подпоручик всецело воспользовался предоставленным судьбой случаем и службу откровенно «казенил». Два раза в неделю посетить пациента, а потом — свободен, аки птица!
«А почту ту же генералу и Рузанов отнесет, не переломится. Тут идти-то — пять минут!».
Однако уже через несколько дней Веселовский вызвал его к себе.
— Вы сами уже поняли, господин подпоручик, что за человек наш новый командующий. На месте он сидеть не будет — не та натура. За прошедшее время он уже трижды побывал в Моздоке и Владикавказе. Даже до Тифлиса успел съездить! И мне, признаться, крайне тревожно от такой кипучей энергии Григория Христофоровича.
Полковник прошелся по кабинету.
— М-да-с-с… Крайне тревожно! Если вы не знаете, Юрий Александрович, уже в пору первого своего командования линией на Кавказе, генерал фон Засс зарекомендовал себя определенным образом. Он убежденный сторонник мер генерала Ермолова, если понимаете, о чем я. Да… Так вот, горцы тоже это знают и, я убежден, предпримут все меры, дабы отвести от себя угрозу в виде нашего деятельного командующего. Ибо нахождение на этом посту фон Засса весьма чревато для них. В настоящий момент штаб линии готовит план компании на следующий год. И она, уверен, будет весьма активной. Да, весьма!
Полковник, подойдя к окну, задумался, уставившись в мелкий моросящий дождь, поливающий окрестности уже третий день. Потом Веселовский встрепенулся:
— Да-с… Итак, по имеющимся у нас данным, горцы тоже озадачились подготовкой со своей стороны. Какой, вы меня спросите? А тут долго гадать не надо: они будут из кожи вон лезть, чтобы так или иначе, вывести из строя генерала.
Полковник вернулся к столу и уселся на далеко отставленный стул:
— Признаюсь честно, Юрий Александрович, с генералом фон Таубе служить было спокойнее. Да, спокойнее и…
«Начштаба» побарабанил пальцами по столешнице.
— … и комфортнее. Но что есть — то есть: служба с Зассом интереснее. Понимаете, Юрий Александрович… Я почему с вами так откровенничаю? Вы — наш, штабной. За прошедшее время обстановку и наше житье-бытье уже познали. И вас узнали тоже, потому и хочу предложить вам… Видите ли, поручик Рузанов, адъютант командующего — очень грамотный, аккуратный и толковый офицер. Одним словом — хороший адъютант! Но он именно что — штабной, кабинетный работник. А командующий, как я уже сказал, ездит по линии много, очень много. Так вот… Полагаю предложить вам должность этакого разъездного адъютанта. Она, конечно, не совсем официальная, в штатном расписании ее, понятное дело, нет. Но…
Плещеев был обескуражен. Да что там — обескуражен?! Он был… Как бы это сказать? В а**уе. Да, именно!
«Мотаться хвост дудкой с Зассом по всему Кавказу? Нормально, чё! Этот «бешеный заяц» и себя не бережет, и меня загоняет, как ту Сивку-Бурку. Времени у меня свободного не будет вовсе. Ни на что не будет! Опять же… адъютантство это — оно как бы не в чести у подавляющего большинства офицеров. Ведь кто такой адъютант в представлении остальных: прихлебатель-пристебай, лизоблюд и карьерист. «Момент», одним словом — от словосочетания «ловить момент». То есть, строить быструю карьеру за счет приближенности к «телу» командира. Оно мне надо? Так ведь нет!».
— К-х-х-а-а, к-х-а… Господин полковник, извините… Видите ли, Петр Васильевич… Я, в общем-то, никогда даже в мыслях не связывал свою службу с серебряными аксельбантами. Я, как бы это… Я по натуре другой человек. Да и по разумению… Вы же сами сколько раз говорили мне, что хорошо бы думать головой, прежде чем действовать. И как же я рядом с командующим? Я же таких дел наворочаю, что… Просто — ой!
Юрий в этот момент никаких внятных и разумных доводов в голове не находил. Вот просто — пустая какая-то голова! Оттого он и бекал, и мекал, и не знал, что еще сказать.
— Да я же вам говорю, господин подпоручик, ваше место при командующем будет только на время выездов. Даже не столько адъютант, сколько человек, обеспечивающий вопросы безопасности генерала! — продолжал разъяснять Веселовский.
«Ну, спасибо! Вот — уважил так уважил! То есть, этот… к-х-м-м… будет везде и всюду лезть, а мне — обеспечивай его безопасность? Нормально, ага! Вот «телохраном» я еще не был! И что я могу один сделать, а?».
— Господин полковник! Мне хотелось бы уточнить — а как сейчас поставлена охрана генерала? — по-простецки почесал затылок Юрий.
— Ну-у-у… На выездах его сопровождает конвой из казаков Кабардинки. Когда как — когда с десяток, это если по Пятигорску и окрестностям. А когда куда дальше — то до полусотни.
«М-да! Нет, казачки — вояки неплохие, даже — умелые, я бы сказал, но вот телохранители из них… Как из конского котяха — пуля! Впрочем — как и из меня, чего уж там!».
— Господин полковник! Мне представляется, что вот этот конвой, он только одна сторона медали, — задумался Плещеев.
— Так-так-так! И что же, господин подпоручик? Мне уже нравится — вы уже задумались, как выполнять порученное дело! — подался вперед Веселовский.
— Думаю… Нет! Даже уверен, что выезды должны сопровождаться проверочными мероприятиями. К примеру — за день или два до выезда командующего, отдельные команды… Те же охотники, если уж так рассуждать! Эти отдельные команды должны пройти по маршруту конвоя и посмотреть — где и что происходит, кто там возле дороги ошивается. И возможно — расставить секреты и засады на местах возможного нападения. Если не пресечь деятельность злоумышленников, так хотя бы — предупредить нас, запросить помощь в ликвидации таковых.
Полковник откинулся на спинку стула и явно повеселел:
— Ну вот видите, Юрий Александрович! Вы уже и задумались, как лучше будет это все организовать. А это же — замечательно, то есть я в вас не ошибся!
«Всегда знал, что язык мой — враг мой!».
«Вот же ни хрена себе! Это что еще такое?!».
Цензурных слов у Плещеева не было. Вообще. Он, стараясь держать невозмутимый вид, довольно некультурно разглядывал стоявшую перед ним даму.
«М-да. Если это можно назвать дамой!».
А ведь ничего не предвещало! Ничего! Он уже вторую неделю лечил генерала, забив на службу, как говорится, большой и толстый. Правда, ему пришлось денек посидеть, почесать голову, но выдавить из себя, так сказать, план мероприятий по усилению личной охраны командующего. Постарался вспомнить все, что он слышал или видел в реальности, о чем читал в интернете. Боевики на подобные темы тоже вспомнил.
Получился неплохой такой меморандум, а уж приличный вид, удобоваримый, со всеми тонкостями армейского языка и делопроизводства, придать документу было несложно.
«Веселовскому очень понравилось! Опять уговаривал меня задуматься о штабной карьере. Хорошо, что недолго уговаривал: видимо, уже понял гусарскую натуру!».
Вот сейчас была взята пауза: ожидали прибытия капитана Васильева из Владикавказа. Взаимодействие с охотниками было обязательным условием выполнение сего плана. И именно в момент «расслабухи» и неспешного течения жизни подпоручика…
«На-те вам! Кушайте, не обляпайтесь! Ну-с-с-с… Агнесса… мать ее… Павловна! Ну… Редиска и нехороший человек! Вот попадись она мне в этот момент!».
Когда Некрас поздним вечером доложил Плещееву, что к нему с визитом дама, Юрий хоть и удивился, но даже и воспрял, некоторым образом. А чего — дама же с визитом, а не толпа злобных горцев с кинжалами в зубах! Подпоручик никого уже не ожидал и даже покосился на темное стекло окна: поздновато уже для визитов так-то. Но и любопытно ему стало: это что же за фемина, что вот так — на ночь глядя? Это же известную смелость нужно иметь, для посещения молодого мужчины у него же дома, да еще и вечером. Даже — бесшабашность, если позволите! А таких дам-с подпоручик любил. Х-м-м… ну — а ну как вдруг разврат и прочие милые шалости?
И вот сейчас…
— Пардон, мадам! — подпоручик перешел на французский, ибо вспомнил о галантности, — Прошу, присаживайтесь! И еще раз прошу извинить меня: я сегодня уже вовсе никого не ждал, и ваш визит стал для меня весьма неожиданным!
После чего он чуть подкрутил фитиль лампы, добавив света, и принялся еще раз перечитывать рекомендательное письмо полковницы Кащеевой. Погрузившись в изучение этого образца эпистолярного жанра, Плещеев с раздражением представил, как в этот момент могла бы хохотать Агнесса.
«М-да… Чувство юмора у нее… Так подсудобить, а?!».
Письмо гласило, что Кащеева просила за свою знакомую. Ага, просила именно о ее лечении и изготовлении для женщины известного амулета. Юрий незаметно покосился на гостью.
«Интересно, кто же осмелится покуситься на честь вот такой вот дамы? Для чего ей тот амулет?».
Нет, так-то женщина не была уродиной. Вроде бы.
«Но точно — не красавица! И даже симпатичной ее назвать… к-х-м-м… язык не повернется. Очень уж она… Большая, да!».
И опять-таки — нет! Дама среднего возраста вовсе не была необъятно толстой или еще какой-либо безобразной. При первом, мимолетном взгляде Юрий даже талию различил. Ну — так показалось. Но была дама очень уж богатырских статей. Прямо вот — гренадерских: как бы не выше самого Плещеева, а он здесь считался мужчиной высоким.
«Да чего там — как бы не выше? Она как раз-таки — выше меня! И не менее, чем на полголовы!».
Еще женщина обладала выдающимися бедрами и не менее выдающимся бюстом. Как Плещеев узнал про бедра, если дама была в кринолине? Так она еле вошла в подлокотники кресла, пытаясь усесться на предложенное место. Ну а бюст…
«Такой бюст ничем не скрыть! Это не бюст, а оружие массового поражения!».
Черты лица женщины были крупными, более присущими мужчине. И даже местные аборигены гордились бы таким носом! И еще… Над верхней губой гостьи явно просматривались усики!
«Писец! Полный писец. А еще — кино и немцы. Вот, товарищ волшебный лекарь — получите и распишитесь! А что? Вы полагали, что будете пользовать только фигуристых красоток? Кто-то такое обещал? Нет? Тогда чего же?».
В задумчивости и даже в изрядной растерянности Плещеев отложил письмо в сторону и принялся набивать трубку, раздумывая — есть ли какие-то причины отказать даме.
— Господин подпоручик! Не откажите и мне в трубочке!
«Мама миа! Она еще и курит?! А может… Может, это такая шутка Агнессы? Может, это мужик вообще? Типа программы «Розыгрыш»!».
Но с досадой Юрий отмахнулся от робкой мысли — это была женщина, и ошибки тут быть не могло!
«А вот голос у нее, кстати, красивый: низкий, какой-то вибрирующий, немного гортанный и чуть с хрипотцой. Так что — отказываемся? А чего говорить? Типа — пардон, мадам, но боевые трубы зовут меня на подвиги в горы?
«Или в горы, как Алитет, уходить каждый г-о-о-од!».
Опять — мимо! Агнесса написала, что данное существо женского пола — супруга интенданта высокого ранга из штаба Наместника. То есть, службу армейскую эта мадам знает, и обстановкой, судя по всему, — владеет. Здесь «отмазаться» не выйдет. Что еще немаловажно… Хотя и не очень приятно признавать такое: Кащеева написала, что в силу известных обстоятельств, точнее — места службы и должности супруга этой дамы, никакого стеснения в средствах она не имеет! Агнесса так и написала, прямым текстом: подруга ее не поскупится на достойное вознаграждение услуг гусара. Причем, сучка крашенная Агнесса, так откровенно и пишет, что, дескать, если совместно с лечением «мон ами» сможет и… к-х-м-м… удоволить эту суперинтендантшу, то и размеры ее благодарности, следует ожидать, будут безграничны, в пределах разумного!
«Так и проститутом заделаться можно! Как-то не очень мне такое… Но вот что делать, если эти немецкие гномы «шуршат» на стройке, как электровеники? И скоро уже стены закончат, а потом и к отделке перейдут. Весь этот немецко-фашистский «орднунг» деньги ведь сосет со страшной силой! Я уже пожалеть успел о своем решении строить дом: такие деньги вылетают, что просто — ах! И никакой уверенности, что их, денег этих, хватит на достройку. А там же еще и мебель и все прочее! Я уж о гостинице вообще молчу!».
Пока подпоручик раздумывал, молчала и гостья. Юрий поглядывал на нее, все никак не приходя к мнению — стоит связываться или же…
«А она красиво курит, между прочим! Этак грациозно держит небольшую трубочку с длинным мундштуком. И глаза у нее — очень красивые! Разрез миндалевидный, и вот этот глубокий карий цвет — прямо как в пропасть какую-то заглядываешь. Эдак — манит, манит этот темно-коричневый, почти черный омут!».
Плещеев откашлялся, вздохнул, как перед прыжком в неизвестное, и начал:
— Еще раз прошу простить меня, сударыня. Ваш визит крайне неожиданный и, честно говоря, мы с Агнессой… к-х-м… Павловной договаривались о том, что все, что произошло между нами — останется тайной.
— Ах, полноте, голубчик! Ну какие могут быть тайны между давними подругами! — засмеялась гостья, чуть прижмурившись как большая сытая кошка.
«И смеется она очень красиво. Завлекательно так!».
— Мы с Агнессой уже лет пять как сошлись на скуке унылого гарнизона. Между нами вовсе нет никаких тайн. Даже тайн сердечных! — женщина посмотрела на подпоручика с легкой улыбкой, чуть прищурившись.
И у Юрия возникло стойкое и определенное ощущение себя как мелкого несмышлёного мышонка, которого уже приметили, взвесили и сочли подходящим к непродолжительной игре.
«А потом — точно съест!».
— Я вот что предлагаю, сударыня… Давайте начнем как будто с самого начала! — кивнул, уже внутренне согласившись, Плещеев, — Как вы уже знаете, я подпоручик Плещеев Юрий Александрович, состою при штабе Моздокской линии офицером по особым поручениям.
Женщина снова засмеялась:
— Ну, пусть будет так. Хотя это и довольно странно! Меня зовут Амалия Ивановна, по мужу — Лазарева, в девичестве — Меликова. Мне тридцать два года, я замужем и имею троих детей.
«Амалия Ивановна? Однако! Нет, я и в письме прочитал о том же, но какая она Амалия? И тем более — Ивановна! Непонятно только: она грузинка или армянка. Так-то я уже не раз видел и тех и других. И даже вроде бы начал различать жителей Кавказа по национальностям, по тем неброским чертам и особенностям, которые вовсе не видны жителям Центральной России.
Взять обычного человека… Скажем, из Тульской губернии, который никогда не ездил далее губернского города. Он что — сможет с уверенностью сказать — где черкесы, а где, к примеру, чеченцы? Про дагестанцев — вообще молчу: там столько наций и народностей, что они, наверное, и сами с уверенностью не смогут определить — кто и где. А вот у меня уже есть, пусть и не всегда безошибочное понимание: вот это — армяне, а это — грузины; этот — чеченец, а этот… какой-нибудь кумык!
Армянки же, они как правило, из которого, впрочем, всегда есть исключения, ростом невысокие, плотные такие, крепенькие — одним словом. Грузинки — те постройнее, повыше. Но вот кто эта самая Амалия — хрен поймешь! С одной стороны, вроде бы — армянка, но рост! И опять же — почему она и по фамилии, и по отчеству — русская? А имя Амалия? Это разве не европейское?».
— Правильно ли я поняла, что вы согласны уделить мне толику своего времени? — чуть наклонив голову, также разглядывала Юрия собеседница.
— Да, Амалия Ивановна, согласен. Не могу отказать даме, и тем более — по просьбе Агнессы! — согласился Юрий, — Из этого у меня к вам вопрос… Не сочтите за бестактность и нахальство: вы где в Пятигорске остановились? Или же… Планируете остановиться у меня?
Женщина снова расхохоталась, и снова было красиво: чуть закинув голову и показывая ровные белые зубки.
«Х-м-м… и шея у нее красивая — высокая, ровная. Она что — начинает мне нравиться? Да ну — прямо там! Но стоит признать — какой-то шарм в ней присутствует!».
— Милый подпоручик! Вы не против, если я вас буду так называть? Нет? Ну так вот… Милый друг! Я остановилась в гостевом доме купца Оганесяна, то есть вас не стесню, — женщина весело подмигнула ему.
— Я не о том сейчас, Амалия… Ивановна. Просто я сейчас думаю, как не скомпрометировать вас. Признаюсь честно, Агнесса не раз оставалась ночевать у меня. Но то — Агнесса, она же не светская дама, а черт в юбке, не так ли? — тоже улыбнулся Плещеев.
И снова негромкий красивый смех:
— Если бы вы знали меня получше, то, смею вас заверить, точно бы засомневались — кого сложнее смутить и скомпрометировать: меня или Агнессу. Мне, как и ей, уже давно плевать на мнение подавляющего большинства так называемого общества. Лжецы и лицемеры, ханжи и плуты, а строят из себя черт знает что! А каждая вторая якобы приличная дама света так и грезит, как бы упасть под кого-нибудь поавантажнее и пошире раздвинуть ноги!
«Однако! Действительно, что-то не припомню, чтобы Кащеева вот так сразу, с первой минуты нашего знакомства была настолько откровенна!».
Видимо, некоторое ошеломление от слов гостьи отразилось на его лице, потому как Амалия снова засмеялась, а потом прищурилась и спросила:
— Ну и где же тут тот гусар, которого мне так расписала в красках Агни? Где тот нахал и наглец? Почему вас так смущают мои слова? Неужели вы со мной не согласны, подпоручик?
Взял себя в руки, Юрий ответил:
— Видите ли, Амалия… Ивановна…
Подавшись вперед, женщина протянула руку и положил ладонь на его предплечье:
— А давай просто — Амалия. Не нужно никакого отчества, зачем оно сейчас? И можно мне называть тебя — Юрий?
— К-х-м-м… Д-давай. И конечно… Ты можешь меня так называть, я только рад отсутствию ненужных условностей.
— Ну вот и договорились! — женщина улыбнулась и откинулась на спинку кресла, — Ну так с чего ты намерен начать?
— Начать я намерен с того… Что мне нужно понять: тебе нужно только подлечиться и тот амулет, или же…
Амалия слегка удивилась:
— А что еще ты можешь предложить? И вот мне интересно: ты что — уже определил, что меня беспокоит, и решил, как ты меня будешь лечить? Прямо вот так — взял и определил? Х-м-м… я не раз была вынуждена общаться с разными докторами, но они же порой подолгу осматривают, какие-то анализы на исследования отбирают, совещаются…
— Дорогая! Я же не доктор. Не хочу в чем-то умалить их знания и умения, но это — другое. Я увижу то, что не увидят они, и не ошибусь, если скажу, что это действует и наоборот — они смогут узнать то, что пройдет мимо меня. С их точки зрения, я — обычный шарлатан. Видишь ли… Я просто вижу ту область, которая беспокоит человека. Вижу ее, но не разбираюсь, что там не так. Не могу определить болезнь, ее причины, не могу назначить привычное у докторов лечение. Я просто лечу, подчас и сам не понимая, как это происходит. Сразу скажу — не все мне подвластно, но у тебя, насколько могу судить, ничего неизлечимого или же совсем уж тяжкого нет.
Тут Амалия явно усомнилась и даже немного обиделась:
— Ну вот еще! А эти боли, которые меня беспокоят уже на протяжении нескольких лет?
«Обычные женские хвори, насколько могу судить. Где-то застудилась, что-то пошло не так после родов, какие-то болячки, которые скопились за годы жизни. «Пэмээс», опять же. Х-м-м… Нет, надо все-таки в реальности заняться медицинским самообразованием. Пусть не на уровне мединститута, но знать, где и что находится, какие могут быть процессы, как все это взаимосвязанно — обязательно!».
— В порядок я тебя приведу, это — точно. Может быть, что-то еще, скажем так — второстепенное…
— Второстепенное? — подняла брови гостья, — Мой друг! Ты категорически не понимаешь женщин. У нас нет ничего второстепенного, все важно.
— Не будем спорить! — поднял руки, успокаивая Амалию, Юрий, — Ладно, в процессе будет видно. А сейчас…
— Погоди! Знаешь, как я торопилась по пути сюда?! Агнесса мне говорила, что тебя вполне можно не застать в городе, что ты постоянно пропадаешь в горах, понапрасну рискуя собой. Сам посуди, приехав в Пятигорск, я, даже не отдохнув с дороги, лишь приняв ванну и переодевшись, примчалась к тебе.
— То есть… — не понял Плещеев.
— Да! То есть, во-первых — я хотела услышать, возьмешься ли ты меня лечить. Ну, тут я готова на все, так что почти не сомневалась в твоем решении. Во-вторых… Во-вторых, я, наслушавшись подругу, не хочу терять ни минуты. Вдруг тебя опять куда-нибудь отправят? Я, конечно, предприму некоторые шаги, чтобы этого не случилось: знакомства-то у меня и здесь есть…
Плещеев вновь опешил:
— Ты что же — хочешь начать прямо сейчас? Вот прямо с сегодняшнего вечера?
— Ну а почему нет, мон ами? — женщина явно кокетничала.
«Твою мать! Вот надо же! Та-а-а-к… Надо найти в ее чертах какие-то зацепки, триггеры, которые бы меня явно привлекли. Как с той же Агнессой — ведь как она мне не показалась в первый момент нашего знакомства. А потом… Потом все было даже — ух ты!».
— А тебя не потеряют в гостевом доме? С тобою же наверняка слуги, сопровождающие…
Женщина пренебрежительно фыркнула:
— Не переживай! Те, кто сопровождают меня — это мои давние слуги, можно сказать — доверенные лица. Меня привезли сюда на коляске и завтра заберут поутру. Оганесян же… Не только он сам, но и весь его род уже давным-давно в долгу перед моим родом. Они выходцы из той же области Центральной Армении, что и мои предки. Если бы не Меликовы, полагаю, что Оганесянов бы вообще не было. Да и финансово они во многом зависят от нас.
«Вот ни хрена ж себе у меня знакомства! Оганесян и его фамилия известны, насколько я знаю, по всему Кавказу. Сомневаюсь, что лавок этого купца нет в хоть сколь-нибудь крупном здешнем населенном пункте. Разве что в области имамата? Да и там — не уверен, что их нет: под чужой фамилией, под формальным управлением других людей!».
— Тогда… Тогда — подожди. Я сейчас распоряжусь по поводу легкого ужина! — Плещеев вышел из комнаты и окликнул Некраса, — Так, старина… Давай-ка вот что: что у нас есть из закусок — организуй стол. К подружке своей сбегай, наверняка у нее что-то в припасах имеется. Опять же — вино и, пожалуй, коньяк. Самовар не забудь разогреть! Понял ли? Давай-давай, пошевеливайся!
— А где накрывать-то, Юрий Александрович? — насупился денщик, — И это… Я, как понимаю, мне опять уходить?
— А ты что же — со своей подругой поссорился, что ли? — удивился Юрий.
— Да нет, не поссорился. Мне просто чтобы понимать…
— Переночуешь под теплым бочком кухарки!
Пока ждали накрытие стола, Плещеев, не зная, чем занять себя, по-прежнему чувствуя некоторую скованность, взял в руки гитару. Спел пару романсов, поглядывая на гостью. Та в ответ улыбалась, а вот в глазах у нее…
«Голодная она, что ли? Хотя с такими габаритами, что сейчас совсем неформат — немудрено. Тут уж впору и самому задуматься: а справишься ли, господин гусар? Но… Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики! Придется потрудиться, не ударить в грязь лицо!».
Пока Некрас накрывал стол, Юрий исподволь наблюдал за гостьей. Но — нет, ни грамма смущения, на денщика даже не взглянула.
— Вина, Амалия? Или… Может быть — коньяку? — «Что ей с того вина? Тут если и вино, так как коню — в ведро наливать!».
— Вина, Юрий, пока — вина! Начнем с него, не коньяком же на брудершафт давиться? — засмеялась дама.
«А губы у нее приятные. В меру полные, чувственные. И поцелуй вышел вовсе не целомудренный, не дежурный. По всему видно — дама опытная!».
Потом подпоручик снова пел и с удовлетворением видел, как «поплыла» Амалия. И от коньяка «поплыла», и от его песен, и, похоже, от него самого. Угадав момент, Плещеев отложил гитару, пружинисто встал, покачался на носках:
— Ну что, мон шер, не пора ли осмотреть тебя поподробнее? Наметить, так сказать, планы по лечению!
Женщина рассмеялась:
— Ну вот! Теперь уже, похоже, что я наедине с гусаром. И где же это будет происходить? Здесь? Или…
— Прошу, сударыня! — и эдак ручку манерно, крендельком.
Амалия с любопытством огляделась в спальне:
— Вот именно так я все и представляла по рассказам Агнессы! — потом откровенно посмотрела на него, — Ты поможешь мне с платьем?
«Роскошное тело! Другого слова и не подобрать. Именно что — роскошное! Как там говорил Базаров? «Такое бы тело и в анатомический театр!»? Дурак! Такие тела нужно по-другому использовать!».
Тело гостьи не было спортивным или идеально красивым. Но правильные пропорции не испортили даже вполне зрелый сейчас возраст и трое родов позади. Присутствовал, конечно, небольшой излишек, но в глаза он явно не бросался: с пяток килограммов, но при ее богатырском росте это было почти незаметно.
Длинные и ровные полные ноги, красивые широкие бедра; небольшой животик добавлял шарма. Талия была в наличие. Грудь, а вот грудь, м-да… Здесь Плещеев трезво оценивал свои шансы: такое богатство никакими упражнениями не заставишь стоять торчком, как у юной девушки! Тут даже не «четверка». «Пятерка», а то и верных «шесть»!
«Сдается мне, что и в юности такой вес не торчал горизонтально, нарушая все законы земного тяготения! Здесь только бюстгальтер толковый, которых сейчас и вовсе нет! Придумать что ли бюстгальтер? Даешь прогресс в отдельно взятом женском гардеробе?».
А вот ягодицы ее…
«Хотя — нет! Какие, на хрен, ягодицы?! Какое слово здесь лучше подходит? Хрен его знает. Задница, по-другому и не скажешь! Но задница эта настолько мощна и шикарна, что вот просто тянет завалиться на нее и почувствовать себя на вершине блаженства! Х-м-м… Ладно, это мы еще успеем опробовать!».
Женщина, чуть дыша наблюдала за ним, пока он крутил-вертел ее, разглядывая «фронт работ». Наверное, это было не совсем галантно по отношению к ней, но ведь она лечиться сюда пришла, не так ли?
«А другое… Другое — это так, сопутствующий момент!».
Она была ожидаемо смуглой. В приглушенном свете лампы казалась почти чернокожей.
«Х-м-м… А вот что мне точно надоело… Эпиляцию я ей точно проведу! Надоело, блин! А у нее еще, как у южанки, волосы повсюду — жесткие! Только вот на голове — шикарные, цвета воронова крыла. Тяжелая такая косища, прямо вот — охренеть, не встать! И как размотал ее… Ну — любопытно стало! До этой самой ее шикарной задницы! Да в руку толщиной. Вот — ей-же-ей, как в сказках сказывают — коса в руку толщиной!».
Плещеев не удержался: намотал косу на руку и потянул, не резко, но сильно. Женщина не возмутилась, а наоборот — судорожно вздохнула и подалась ему навстречу. Приподнялась на локтях, опираясь на колени, и перед взором Юрия предстал во всей своей красе ее зад.
«Охренеть!».
Подпоручик не удержался и слегка шлепнул ее ладонью. Амалия вздрогнула и снова вздохнула. А лекарь, мерзавец и шарлатан, наклонившись к ушку пациентки, тихо спросил:
— Хочешь?
Гостья чуть слышно застонала и также шепотом ответила:
— Давно уже! А ты, глупый, все что-то тянешь и тянешь!
— Э-э-э, нет! Не так быстро, милая. Не так быстро…
«Тараписа нада — нету!».
— Ну что же еще? Мне что — просить тебя? — прерывающимся голосом застонала дама.
— Не надо меня просить. Я сам решу, когда пора. Я же пока осмотр произвожу и не более того.
— Ах ты… — попыталась возмутиться гостья.
— Тихо! Я здесь доктор, понятно?! — Юрий сильнее натянул косу, задирая голову женщины выше, а потом снова шлепнул ту по попе.
И еще шлепнул, но уже куда сильнее. Через силу сглотнув, она попросила:
— Тогда уж… Сильнее! Еще…
«До этого опыта БДСМ у меня не было. Забавно! Но ведь я и не любитель такого. А что, если ей того и надо?».
— Душа моя! Я тебя обязательно отшлепаю, но — потом! Накажу сильно, но аккуратно. А пока… Нужно немного успокоиться и поговорить. Сможешь?
Амалия, пользуясь тем, что Плещеев отпустил ее волосы, опустилась на кровать и сдавленно, в подушку, промычала:
— И здесь Агнесса была права: иногда ты ведешь себя так, что хочется тебя придушить!
Чтобы женщина успокоилась, пришлось некоторое время потратить на легкий массаж ее головы. Да и самому Плещееву нужно было расслабиться: пусть Амалия и не была предметом его грез, но некоторые части ее тела вызывали у него трудноподавляемую волну восторга, мягко говоря. И коварный лекарь сейчас понимал, что вот так бросаться в пучину разврата — контрпродуктивно. А все почему? Да интересно стало Юрию — насколько он сможет преобразить эту… к-х-м-м… нестандартную женщину. И для этого ему нужно было добиться ее полного согласия на эксперимент, фактически — подчинения для воплощения его задумок.
— Еще немного и я замурчу как кошка. Или усну! — уже более спокойным голосом глухо пробормотала она в подушку, — Ну, давай — о чем ты хотел поговорить?
«Твою мать! Прогрессорство, изобретательство! Массажер для головы! Вот что нужно будет сделать. Чего там сложного: несколько кусков проволоки одинаковой длины, изогнутые под определенным углом; бусины на концах; ручку, куда спрятать верхние концы проволоки. Баловство, говорите? Согласен! Но до чего же приятно, когда тебе вот так массажируют кожу головы. Впору, как сказала Амалия — мурчать как кошке!».
Юрий наклонился и легонько, одними губами поцеловал женщину в шею, чуть ниже уха и слегка позади. Амалия замерла и капризным тоном спросила:
— Вот тебе нужны эти разговоры именно сейчас? Может, все-таки займемся более приятным делом?
— Мы все успеем, мон ами! Я тебе это обещаю. Но сначала хотел бы переговорить…
Она вздохнула и приподнялась:
— Мне что и платье надевать? И почему нельзя поговорить здесь?
Плещеев засмеялся:
— Дорогая! Я же тоже человек, и вид твоего нагого тела действует на меня определенным образом. Какой уж тут разговор? А платье… Да зачем оно? Накинь вон — сорочку и пойдем в кабинет. Выпьем коньяку, поговорим.
Нижняя рубаха, надеваемая сейчас женщинами под корсет, называлась именно сорочкой.
«Или же — срачицей, если совсем архаично. Но мне больше нравится европейское название — камиза!».
Была она у Амалии длиной чуть выше середины бедра, прямо как платье мини в реальности. Белого цвета, с небольшими разрезами по бокам, отделанная какими-то рюшами и кружевами, силуэтом по фигуре, но не совсем облегающим — на смуглом теле женщины смотрелась сорочка очень привлекательно, даже — соблазнительно.
«Прямо духоподъемно смотрится, ага! Волей-неволей косишься на нее и прямо чувствуешь, как поднимается… дух. И чего я так сначала на нее среагировал? Ведь очень недурная дама. Ну да, нос — большеват, и эти усики над губой. Грудь, опять же, совсем не в моем вкусе, просто огромная. Но в целом-то… В целом — очень даже ничего! Х-м-м…
Это рост меня смутил, точно! Рост ее и габариты. Просто отвык уже здесь от женщин с такими габаритами. Тут все больше в моде невысокие женщины с миниатюрными фигурами. Хотя, если взять ту же Софью — эта рыжая лиса точно не миниатюрная, фигуристая — да, но не Дюймовочка. А в реальности? Та же Светка Черткова — тоже совсем не маленькая, ростом почти с меня. И ведь она меня привлекает, еще как привлекает! М-да… Еще помню, у сестры была подружка — то ли волейболистка, то ли баскетболистка. Всем хороша была девка, но вот рост — мама, дорогая! И что — ты комплексовал по этому поводу? Да ничего подобного! Ни капельки! Жаль только, что до серьезного тогда у нас так не дошло, ограничились пожулькиваниями-потискиваниями, да поцелуями. А ведь можно было, можно! Девчонка была явно не против. Но сестра, злыдня: «Не вздумай соблазнять моих подруг! Я потом с ней поругаюсь, а подруг у меня и так немного!». Так что… это все эмоции Плещеева, а не сновидца Плехова!».
Найдя виновного в первоначальном конфузе, Юрий успокоился и снова обратил внимание на Амалию. Та сейчас в раздумьях стояла напротив зеркала и чуть поворачиваясь, разглядывала себя в полутьме отражения.
— Ты чего, Амели? — спросил он.
— Как ты меня назвал? Амели? — засмеялась гостья, — По-французски, значит? Ну, пусть! Мне нравится.
— Слушай! А почему Амалия? Ты же местная, не так ли? — заинтересовался подпоручик.
— Ну да! — кивнула женщина, — Я же сказала, что моя родина — Армения. А Амалия, чтобы ты знал, по-армянски означает — «чистая», «непорочная».
Женщина грустно рассмеялась:
— Только когда это было, когда я была чистая и непорочная! Сколько уж воды утекло с тех пор.
— Интересно. Так пойдем? — кивнул на дверь Юрий.
— Да я вот думаю… Ни халата, ни пеньюара у меня с собой нет. Я, конечно, та еще бесстыдница, но все же в таком виде садится за стол? — насупилась она.
— А мне нравится! У тебя такие красивые ножки и попа такая шикарная! — с довольной миной прижмурился как кот Плещеев.
— Да-а-а? Х-м-м… Это, конечно, хорошо, но все же… А у тебя случайно ничего подобного нет? — Амалия повернулась к нему.
— Женского халата или пеньюара? Нет, такого у меня точно нет. Могу предложить свой бешмет. Застегнешь его на пуговки на талии, а сверху и снизу получатся такие разрезы, что…
— Нет! — помотала головой женщина, — Ты мне еще бурку предложи. Хотя твои слова про разрезы…
— Так что — дать? — потянулся Юрий к платяному шкафу.
Амалия повернулась возле зеркала, осмотрела себя еще раз:
— Нет. Пусть будет так, буду бесстыжей до конца. Ты же сказал, что тебе нравится? Ну вот — любуйся.
Когда они сели за стол, Плещеев в очередной раз про себя восхитился шириной ее бедер. Занимала Амалия все кресло.
«Блин! И ведь опять же — она ведь вовсе не толстая. Вот ведь природа наградила человека. Хотя сейчас ценителей такого богатства вряд ли много найдется!».
Гостья усмехнулась и демонстративно закинула ногу на ногу, еще больше оголив и так открытые бедра:
— А вот теперь моя очередь дразниться! Смотри и сожалей, от чего ты отказался.
Юрий возмутился:
— Я вовсе не отказывался! Я лишь предложил сначала поговорить, чтобы закончить серьезную часть нашего общения, а потом…
Амалия засмеялась:
— Вот и смотрите, господин серьезный гусар! — потом, отхлебнув коньяка из бокала, покатав его во рту, удовлетворенно кивнула и спросила:
— Так, о чем ты со мной хотел поговорить? — и совсем по-женски перепрыгнув с темы, — Хочу сказать тебе… Не в обиду будет сказано! Тесновато живешь, господин подпоручик.
Плещеев хмыкнул, возразил про себя:
«До сих пор мне казалось, что вполне нормально!».
Но, пожав плечами, вслух ответил:
— Ну так и чинами пока не вышел. Так что — по Сеньке и шапка!
— А мне Агнесса говорила, что ты вроде бы дом собрался строить.
— Так и есть. Но вот пока не достроил, да и… — Юрий махнул рукой, — Когда дострою и дострою ли вообще — неизвестно!
— А что так? — приподняла бровь Амалия.
— Да все то же, что и всегда: в средствах ограничен! — развел руками Юрий.
— М-да? Интересно! — женщина немного задумалась, — Надо подумать, может, я чем помогу. А то вдруг надумаю приехать в следующий раз, а где тут у тебя остановиться? Это побаловаться на твоей кровати — ее достаточно, но я дама с претензиями, привыкла к другому комфорту. Где ванная комната? Где теплый ватерклозет? Где служанку разместить? Где кучера с лошадьми? А без них — как без рук.
— А тебе супруг позволит вот так — остановится у другого мужчины? — удивился Юрий.
Амалия усмехнулась и махнула рукой:
— А я и не собираюсь ему докладывать — где и у кого я в гостях. Вот еще! Да и, признаться честно… Его уже давно не трогают такие вопросы.
— То есть? — снова был удивлен подпоручик, — Он настолько неревнив? Или совсем стар?
— Ну-у-у… Не совсем стар, но — да, не ревнив. Уже давно не ревнив. С тех пор как потерял всякий интерес заходить ко мне в будуар. Да и… Не думает он, чтобы нашелся кто-то, кто польститься бы на его жену.
Женщина с заметной горечью повела рукой, показывая на себя:
— Думаешь, много претендентов?
Тут уж Плещеев возмутился неподдельно:
— Что за глупости ты сейчас говоришь? У тебя шикарное тело! Просто — шикарное. Редко кого природа одаряет такими достоинствами.
— Смотри-ка, и ведь не льстит сейчас! — задумчиво уставилась на гусара гостья, — Ты правда так думаешь? Странно. Обычно мужчины теряются при виде меня. Да и в первый момент и в тебе что-то подобное промелькнуло, не отрицай.
— Лгать не буду, растерялся сначала. Но тут ведь как — в большинстве своем женщины куда ниже тебя, а потому… Но ведь потом-то я за малым тебя слюной не закапал, пока осматривал! Еле сдержался.
— Н-да? Но ведь — сдержался! — уставила на него пальчик Амалия.
— Потому как был занят. Осматривал и решал, как и в чем тебе помочь. И если ты решишься мне довериться, хочу не просто тебя подлечить, что, как уже говорил, несложно, но и несколько улучшить твой внешний облик.
— Это как? — заинтересованно наклонилась в кресле в его сторону Амели.
При этом ее «богатства» так тяжко навалились на глубокий вырез сорочки, что Юрий поневоле сглотнул слюну и отвел взгляд.
— Знаешь, мон шер ами… Все-таки ты ошибся, когда предложил прерваться для серьезного разговора! — улыбнулась женщина, выпрямилась в кресле и закинув руки за голову, сладко потянулась, — Этот серьезный и уже интересный, признаюсь, для меня самой разговор можно было вести и на кровати. В перерывах. Потому давай возьмем этот коньяк, вон те яблоки… Возможно — трубки и табак и вернемся в спальню.
Амалия встала «с прогибом» спины, заставив вновь сглотнуть Плещеева, и подошла к нему. Наклонившись, поцеловала его в губы, потом охватила его голову и прижала к своему животу.
«Ух ты! Какая она горячая! И — мягкая. А еще… Еще от нее так одуряюще пахнет женщиной, и женщиной явно возбужденной! Слаб в коленях, не устою!».
Плещеев поднялся со стула, обнял даму, сладко поцеловал в ответ. Было несколько непривычно не наклоняться к губам женщины, а наоборот — тянуть голову вверх. В процессе дал волю рукам, которые пошли-пошли бродить по роскошному заду мадам Меликовой.
«Обалдеть! Тут вспоминается старый анекдот про: «И это все — моё!». Не оплошать бы. И все-таки она права: ну его, этот разговор! Что мы — поговорить времени не найдем?».
Похоже, женщина была и впрямь «голодна»! Уже давно Юрий не мог припомнить такой благодарной партнерши: ей нравилось все — и его ласки, и поцелуи, шепот на ушко всяких скабрезностей, даже грубости — в меру — ей тоже нравились. Скорее даже эти грубости: шлепки, пощипывания, легкие и не особо легкие укусы приводили ее в неистовство.
«Южанки — они вообще женщины страстные. И вот еще что заметил: если стройные и даже худощавые дамы склонны быть более требовательными… С ними порой замаешься, пока приведешь ее к «полной потери сознания», то вот женщины пышные, в теле, зачастую бывают настолько податливы, что для их оргазма усилий требуется вполовину меньше! А то и больше, чем вполовину! И — да, очень благодарны. Почувствовав, что мужчина вознес ее на вершину блаженства, готова сделать для него все. Тут уж от опыта зависит — остановится дама только на смене поз, или же воспоследует и минет, и анал, и прочие… изыски!».
Еще поразила подпоручика ее гибкость. Нет, это, конечно же, не была гибкость гимнастки или балерины, но то, как могла раскинуться эта роскошная женщина — поражало. Какие прогибы, наклоны, изгибы! Как она закидывала ножки и расстилалась в почти правильном шпагате.
В процессе коньяк закончился. Пришлось перейти к вину. Хотя по всем канонам, снижать градус не рекомендуется. Но и пьяными они не были — все спиртное быстро выходило потом на их телах. Это тоже будоражило гусара «неподецки» — пряный запах женщины, солоноватый привкус на его губах…
Еще в самом начале, почувствовав на своей спине остроту коготков этой большой смуглокожей «пумы», Юрий старался выбирать позы, в которых мог контролировать руки подруги. И она была хороша как в позе наездницы, так и в позе «доги-стайл». Последняя ей самой нравилась больше всего. Да и Плещеев в этом случае отрывался как в последний раз!
Пытаясь восстановить дыхание после очередного сеанса «борьбы нанайских мальчиков», Амели протянула:
— Как же мне нравится… Когда вот так вот — наслаждение перемешано с болью. Это как пряности для горячего и острого кавказского блюда.
«Да уж… «Перчинка» эта — не высказать, как хороша! Одновременно и податлива, и похотлива. Податливость и мягкость растопленного масла сменяется бурной агрессивностью дикой кошки. Чуть ощущаемые ласковые прикосновения, а следом за ними — буйство и бесчинство дикарки. Тут уж не до саднящей спины и ноющих укусов по рукам и плечам! Тут бы самое дорогое не оторвали или не откусили! Как она буквально рычала, когда… Ха-ха-ха… А я, признаться, с испугом поглядывал — она все-таки выпустит его изо рта, или сомкнет свои клычки и — прощай! Ага… Опасное это дело, оказывается — бурные кавказские женщины!».
И все же в перерывах, с бокалом в руках или с трубочкой ароматного табака, они болтали о разном. Амалия была явно неглупа: и как собеседник интересна, и юмор ее, больше похожий на мягкий, не злой сарказм был неожиданным и тонким. Уже под утро, сладко потягиваясь на кровати, женщина простонала:
— Как же давно мне не было так хорошо! Как ты сказал вначале: буду тебя драть как кошку? И как же хорошо отодрал! М-м-м… Так сладко ноет тело… И побаливает немного.
Плещеев потянулся, лениво предложил:
— Давай подлечу…
Неожиданно женщина воспротивилась:
— Не вздумай! — и даже отодвинулась на кровати, — Я хочу чувствовать эту ломоту и сладкую, совсем несильную боль. Это как снова жить полной жизнью, чувствовать себя как в молодости, каждой клеточкой своего тела.
Самодовольно ухмыльнувшись, Юрий пробормотал:
— Ничего… Мы тебя приведем в тонус, будешь, как молоденькая козочка скакать! Ты ничего не заметила, когда Агнесса вернулась в Ставрополь?
Амалия повернулась на бок, и, подперев рукой голову, уставилась на него:
— Еще бы не заметить! Она же как та коза прыгала! А как выглядела?! Как будто лет десять скинула. Сейчас-то мне понятно — почему. А тогда я опешила — это что же за любовника такого она нашла, что буквально помолодела и так похорошела. Знаешь, как я тогда люто завидовала ей? У-у-у… Но Агни — молодец! Ничего скрывать не стала и все рассказала. Вот же… И еще упивалась своими рассказами, а мне оставалось лишь течь снизу и скрипеть зубами сверху. Она мне и посоветовала… В общем, я и правда ей сейчас должна! Надо будет подумать, чем отдариться за такой совет.
Юрий же подумал:
«Но ведь и правда: когда я ее вылечу, и, если удастся, внешность поправлю… Где же она хорошего «пахаря» найдет, если она — настолько горяча? Это ведь не враз получится! Но… Это дело будет уже не мое!».
— Ну вот… Я и подумал, что сделать такого, чтобы ты еще больше похорошела. Хотя, как по мне, так ты и сейчас — чудо как хороша.
— Нет уж… Давай, рассказывай, что ты придумал! — потребовала женщина.
— Ну, пока это только в набросках, в мыслях. Я же предлагал тебе вместе покумекать, но ведь тебя было не удержать! — засмеялся гусар, — Давай я все-таки со свежей головой все обмозгую.
Амалия засмеялась:
— Вот! Агнесса и про это говорила, что ты часто такие словечки употребляешь, что странно становится. Обмозгую… Отодрать как кошку!
Уже под утро женщину все же сморил сон и она, свернувшись калачиком, задремала. Подпоручик же, устроившись возле открытого окна, закурил, поглядывая на нечаянную подружку.
«Нет, ну что за попа у нее! А какие бедра! Вот сейчас снова мелькнула мысль, которую не раз ловил в течение ночи… Чувствовал себя каким-то пацаном совсем юным, которому вдруг отдалась взрослая, зрелая женщина. Все-таки габариты у нее — ой-ой-ой. И было до одури возбудительно и как будто бы немного стыдно — что я творю? Это ведь сколько подростков неровно дышат на эту тему! И тоже вдруг почувствовал себя… Странно. Странно, но почему-то и очень волнительно!».
Из окна тянуло холодком, и Плещеев, спохватившись — как бы даму не простудить — затушил трубку и, прильнув к теплому большому телу, укрыл и ее, и себя одеялом. Потом немного повозился — сон почему-то совсем не шел. А от Амалии пахло так приятно, и на ощупь она была так хороша, что…
«Нет! Ну чего ты опять-то? Вроде бы в достатке всего этого было, а ты — опять!».
Приподняв одеяло, он с укоризной посмотрел вниз.
«М-да… Ну а если… Тихонечко, а? Как тот подросток, которого вдруг занесло в постель к взрослой тете. Аккуратно и по чуть-чуть?».
Но не вышло! Стоило ему лишь… Ага, войти не постучавшись! Как он услышал, что дыхание женщины явно изменилось, а ее большая, мягкая попа стала ощутимо подаваться ему навстречу!
«Блин! И правда, как в подростковых фантазиях!».
Подруга начала чуть слышно постанывать, потом приподняла голову, помотала ею, стряхивая сон, и хриплым шепотом предложила:
— Давай позу сменим?
«Ну вот! Ты же хотел полежать на такой большой заднице? Вот! Х-м-м… Так я уже за ночь сколько раз… Ну, больше — не меньше же, не так ли? Вот и наслаждайся!».
Они все-таки заснули, и их разбудил негромкий стук в окно.
— Ваш-бродь… — послышался голос Власа, — Там, за калиткой какие-то люди. Коляска и один верховой. Однако не за гостьей ли вашей приехали?
Плещеев помог одеться женщине.
— Тебе сегодня во сколько на службу? — деловито спросила Амалия.
— Да мне, в общем-то, и не надо сегодня-то…
— Да ты что? — прошипела она, — Я не знала. А так бы… И поспать можно было подольше. Ладно! Вечером ждать меня будешь ли?
— Ну а как ты думаешь? — засмеялся гусар, — Конечно, буду. Нам же так и не удалось поговорить о твоем лечении.
— Да, точно. Как-то не задался разговор серьезный! — улыбнулась она, — Ну так… До вечера?
— До вечера, радость моя нежданная! — Юрий поцеловал подругу.
— Вот… Как ты хорошо говоришь: «радость моя нежданная»! Сразу так тепло на душе становится. Ну все… Я пошла, а то передумаю и вообще не уйду.
Когда за женщиной закрылась калитка, Плещеев крикнул в сторону конюшни:
— Влас! Воды мне принеси да слей на руки. А потом — утренняя разминка! А то — ишь! Совсем разленились, бездельники!
Про себя же подумал:
«Хоть сон разгоню. Подремать перед ночью и после обеда можно!».
Уже то отбиваясь от Власа, то наседая на него с учебной шашкой в руке, Юрий преизрядно взмок и, закончив схватку, стянул с себя пропотевшую рубаху. Глотнул воды из кувшина, повернулся к Айдамиру:
— Ну, давай, молодой! Твоя очередь!
Послышался тихий свист и негромкие слова казака:
— Ай-яй-яй! Не бережете вы себя, ваше благородие! Совсем не бережете!
Повернулся к «нукеру», но тот сделал «морду тяпкой», а парнишка фыркнул отвернувшись.
«Та-а-а-к… Да уж! Разукрасила она меня — как расписала!».
По груди гусара, по животу, по плечам и предплечьям были густо рассыпаны бордовые кровоподтеки.
«Х-м-м… А со спиной у меня что делается? Вроде саднит, но терпимо!».
Цыкнул уголком рта, глядя на наглые физиономии казачков:
— Завидуйте молча!
Влас не преминул вставить, притворно вздохнув:
— Так только и остается. Только и остается…
— Вот же вы лоботрясы! — возмутился Юрий, — Я же вам не так давно по пятерке дал. Опять все в бане спустили?! Так чего тогда?
— Так это когда было, ваш-бродь… — казак почесал затылок.
— Тьфу, ты… Некрас! Дай этим… кобелям еще по пяти рублей! — скомандовал подпоручик.
— Так ить пятирублевиков совсем не напасешься! — пробубнил денщик, — Энтим, ежели волю им дать, так они ведь и тыщу рублев на блядей спустят!
— Так я тебе и не о тысяче рублей сейчас говорю, а лишь о пяти! Сказал — дай, значит — дай! Совсем обормоты обнаглели! Одни — насмехаются над прямым начальником, другой — спорит. Нюх потеряли, орелики? Ну, я вас научу безобразия нарушать и водку пьянствовать! Потому как тут вам не здесь! Все… Седлайте коней, что ли… Поедем, поедим чего-нибудь. Что-то горячего и мясного мне захотелось!
Уже сидя в трактире, по-простому — то есть за одним столом с нукерами и денщиком, насытившись, Юрий лениво выслушивал подколки и «смехуечки» своих близких.
— Испортился, ваш-бродь, у вас скус к дамам! — понял ему принявший на грудь Некрас, — То вон какие приятные дамочки были, а то… Сегодня-то — ведь невесть что! Это же лейб-гвардии гренадер в юбке, а не дама. В кавалергардах, да в гвардейских кирасирах таким самое место!
— Нет, Некрас! Ты тут не совсем прав, — вставлял свои пять копеек Влас, — Женщина, вообще-то, вполне приятная — все при ней. Но вот рост!
— Смелый, бачка! Ай, какой смелый! — цокал языком Айдамир.
«И этот — туда же! От горшка два вершка, а ведь тоже — свое мнение имеет!».
Мысли в голове крутились вяло, не спеша. Видно, бараньим жиром из съеденного люля-кебаб были смазаны.
— Ничего-то вы в женщинах не понимаете! — отмахнулся Юрий от нападок, — Фигура у нее — как у богини! Все при ней. Пропорции — что в той греческой статуе. А что рост… А что — рост? При чем тут рост? Когда рост мешал в этом деле, а? При этом — совсем не дура. Дама! Понимать надо! А вы тут развели…
— Вот в чем согласен, Юрий Александрович, так это в страсти! Это — да! Как она кричала да рычала… Тут уж впору было подумать, что тигрица к нам в Пятигорск зашла. Вон, Айдамир аж испугался!
Пацан в ответ на последнюю фразу взвился:
— Не пугался я! Никак не пугался! Удивлялся — да. Но не пугался. Удивлялся… А еще — завидовал. Немного…
— Ну все! — повысил голос подпоручик, — Ведь балую, балую я вас. А вы, черти окаянные, не цените! Вот — шутки шутить вздумали. А ну как осерчаю?
И сам засмеялся от полной несостоятельности такого заявления.
Доктор Москвин уже через пару недель, убедившись, что лечение командующего протекает успешно, перестал сопровождать Плещеева на указанные процедуры. Подпоручик был этому даже рад: кому понравится, если за плечом стоит посторонний и внимательно наблюдает за всеми твоими действиями? И еще — пыхтит и сопит, видимо, пытаясь понять, как и что тут происходит. А как понять, если Плещеев и сам толком не понимает, откуда у него такое умение, и как оно действует. Но — действует же? А потому — чего мешать!
По уговору с доктором, в два голоса они убедили фон Засса не предпринимать никаких поездок или же других активных мер по управлению вверенными войсками. Домашний режим лечения должен быть продолжен еще как минимум на две недели! Неугомонный генерал с трудом согласился, но несколько раз в неделю требовал себе на доклад то Веселовского, то кого-нибудь из командиров частей линии. А рапорта ему носили ежедневно!
Вот в очередной раз Юрий и прибыл к месту жительства генерала. Застал там Веселовского, с которым хозяин распивал чаи, неспешно обсуждая что-то.
— А вот давайте, Петр Васильевич, спросим мнения у нашего юного подпоручика, — предложил генерал, настроенный вполне благодушно.
За прошедшее время волей-неволей, отношение фон Засса к Плещееву перешли из разряда «начальник-подчиненный» в несколько более доброжелательные. Приятелями они, само собой, не стали, но некоторый покровительственный, даже можно сказать — отеческий тон у генерала появился. Ведь во время сеансов лечения разговаривали они на разные темы: сначала фон Засс больше расспрашивал об отце Юрия, интересовался его карьерой, делился воспоминаниями о молодости, боях и походах, даже с улыбкой рассказывал немного о проделках юных гусар, их лихости и бесшабашности.
«Тоже — те еще «кренделя» были! Генерал не обо всем говорит без утайки, но можно сделать вывод, что и кроме войны им с папенькой было чем заняться!».
— Знаете, господин полковник, как водится у наших моряков — когда вырабатывается решение, опрос мнений начинают всегда с самых молодых офицеров! — продолжил генерал.
Веселовский с улыбкой посмотрел на гусара и согласился:
— Да, Юрий Александрович, выскажите свое мнение по вопросу!
Плещеев, пожав плечами, извинился:
— Но, господа, я же не знаю сути вопроса.
Речь в беседе начальников шла о насущной проблеме всего Отдельного Кавказского корпуса, в том числе и Моздокской линии. В целом, из различных бумаг: рапортов, донесений и прочего, Юрию было известно, что все без исключения воинские подразделения испытывают весьма ощутимую нужду в пополнении офицерского состава. Некомплект командирского звена доходил до тридцати процентов!
— И ведь что совсем непонятно… — сердился фон Засс, — Ведь в частях, расквартированных по всей России, имеется проблема совершенно другого характера — явный избыток офицеров. Различные должностные лица долгими годами, а подчас даже десятилетиями ждут производства в следующий чин! Многие сотни, а то и тысячи офицеров отправляются в резерв или же — в бессрочные отпуска. Но находясь в отпусках этих, они по-прежнему замещают полковые должности, не давая тем самым, расти уже новым, молодым офицерам, выпускникам училищ и корпусов. А у нас в батальонах — по пять-семь, в лучшем случае — до десяти командиров! Куда же это годно, господа?
Веселовский напомнил:
— Давайте все же предоставим слово подпоручику…
«М-да… Вот спасибо, отцы-командиры! Вот уж — удружили! На кой хрен им вообще мое мнение? И что говорить?».
Плещеев почесал затылок:
— Извините, господа, но для того, чтобы сказать хоть что-то и хоть сколь бы то ни было то умное, необходимо обладать всей полнотой информации. А я, как вы сами понимаете, таковой не обладаю. Но если уж так… Мне представляется, что офицеры, проходящие службу в гарнизонах российской части империи, вряд ли горят желанием перевестись в действующие войска, к нам, то бишь. Это же и понятно — здесь как опасность и риск для жизни и здоровья, так и сопутствующие бытовые неудобства: жилья не хватает, снабжение… к-х-м-м… Ну, вы сами знаете. А ведь офицеры к тридцати годам практически все обременены семьями. Куда уж тут везти жену и детей? Где им жить и чем заниматься?
Веселовский поторопил:
— Юрий Александрович! Это мы и сами все понимаем. А какой выход из сложившейся ситуации вы видите?
— Выход? Выход… Опять же, прошу учесть неполноту моих знаний и малый опыт! Мне представляется возможным обдумать и провести следующее: здесь, на местах проверить списки вольноопределяющихся и волонтеров. Таких немного, но они имеются! При соответствии у них образовательного ценза, а также при положительной характеристике, наличию опыта боевых действий, отношения к службе и по ходатайству командира части — провести экзамены на первый подофицерский чин. Субалтернов у нас особая нехватка! По результатам аттестования присвоить звания подпрапорщиков, или зауряд-прапорщиков. Тем самым мы можем закрыть хоть на сколько-то проблему с младшими обер-офицерами.
Одновременно с этим, по согласованию с Военным министерством, провести по военным учебным заведениям некую компанию с выпускающимися юнкерами и кадетами. Агитировать их к написанию рапортов о переводе или выпуске в наш Корпус. Привлечь к таковой компании офицеров-«кавказцев», вышедших в отставку по возрасту или ранению: пусть распишут героику боев и походов, нужность этой службы для Отечества. При этом не забудут указать на повышенные оклады денежного содержания «кавказцев», их надбавки и льготы по зачислению выслуги лет и присвоения званий.
Плещеев, замолчав, обдумывая, что еще можно сказать, а генерал, удивленно хмыкнул и, покачав головой, повернулся к Веселовскому:
— Вы посмотрите, господин полковник, как четко и экстрактно доложил подпоручик. Прямо хоть сейчас в рапорт включай!
Веселовский улыбнулся в ответ:
— А я уже обращал ваше внимание, Григорий Христофорович, на явные задатки подпоручика к штабной работе. Они на пару с поручиком Рузановым год назад такие рапорта и сводки подготовили — не стыдно в штаб Наместника направлять. Да что там — Ставрополь?! И в Министерство направлять впору! А план проверки боеготовности они какой подготовили? Это же — песня! Строевой марш! Только вот не горит желанием подпоручик Плещеев посвятить себя штабной работе, все в горы рвется.
Генерал подкрутил усы и одобрительно крякнул:
— М-да-с… Нужность штабной работы понимаю и отрицать не буду. Но по молодости лет нашего гусара — также имею понимание его нежелания пропадать в душных кабинетах. Сам таковым был!
Потом командующий встал, подошел к Плещееву, похлопал того по плечу:
— Бодро! Бодро, господин подпоручик! Одобряю! Вы, Юрий Александрович, вот что… Изложите-ка все ваши мысли по этому вопросу на бумаге. Рапортец ваш прочитаю, да, глядишь, и отпишу знакомцам в Петербург. Пусть тоже подумают да пошевелятся. Глядишь, что-нибудь толковое и выйдет, сдвинут немного неповоротливую машину нашего министерства. К тому же — к нам по весне или в начале следующего лета кто-то из чинов, близких к Министру, приехать должен. Так, мне обещали при назначении! Пусть наши паркетные вояки посмотрят, как обстоят дела на самом деле.
— С ревизией или проверкой приедут? — чуть напрягся «начштаба».
— Да нет, для ознакомления с делами! — генерал прошелся по кабинету, пожал плечами, — Но нам, как обычно, нужно быть готовыми и представить… Как говорят купцы: представить товар лицом! Потому будем готовиться.
Веселовский остался пить чай в кабинете, а генерал с Плещеевым прошли в спальню, для очередного лечения. Таковое продолжалось недолго: Юрий сейчас больше уделял внимание общему оздоровлению пациента. Приступ малярии он уже давно снял и надеялся, что хоть на сколь-нибудь продолжительный срок.
Фон Засс держал себя уже явно бодрячком, был весел и энергичен:
— Ну что ж, господа… Если мы решили все намеченное, может, тогда — по рюмочке коньяка?
Плещеев поморщился:
— Ваше превосходительство! Только не увлекаясь — я же вас только в порядок привел.
«Да, печень ему только в порядок привел!».
— Ничего, ничего! — потер руки генерал, — Мы только по рюмашке, для аппетита перед обедом!
За обедом, на который оставили и Плещеева, речь опять зашла о его способностях. Но подпоручик уже в который раз только развел руками: дескать, знать не знаю и ведать не ведаю, как такое получается. Феномен природы, однако!
Благо, что начальники быстро переключились и начали вспоминать о необычных случаях из их личного опыта. Правда, случаи были все больше из области военной и носили некий страшноватенький характер: как и кто из знакомых получал, казалось бы, смертельные раны, но по непонятной причине оставался жив. Провидением божьим, не иначе! Вспомнили и графа Кутузова, который после нескольких ран головы выжил и продолжил карьеру, закончив победителем самого Буонапартия!
После обеда Веселовский попросил Плещеева составить ему компанию: планировал «начштаба» посетить недальнюю крепость Горячеводскую.
«А как отказаться?».
Передав поводья своего коня Власу, Юрий уселся в коляску рядом с полковником и с разрешения последнего набил трубку.
— Подпоручик! Вот хотел у вас поинтересоваться… Хоть тема и не совсем удобная, но все-таки! Скажите, а что вас связывает с госпожой Лазаревой?
Подпоручик сморщился: «Пятигорск, блин! Большая деревня!». Но постарался отговориться:
— С Амалией Ивановной меня связывает именно то, что связывает сейчас и генералом фон Зассом. Лечение, господин полковник. Только лечение и ничего более!
Веселовский со скепсисом покосился на Юрия и хмыкнул:
— Ну да, ну да… Но да бог с ней, я сейчас вовсе не о том! Это ваши дела и ваши отношения. О чем я сейчас… О том, что супруг Амалии Ивановны занимает весьма значимое место в снабжении всего Корпуса, и является весомой фигурой в штабе Наместника. А кто у нас Наместник?
Плещеев пожал плечами:
— Наместник у нас — генерал-поручик, граф Воронцов. Или я ошибаюсь и произошла замена?
— Нет, не ошибаетесь, все так и есть. Граф Воронцов. А вы, насколько я понимаю, на короткой ноге со старой графиней Воронцовой, не так ли?
— Ну-у-у… Я бы не сказал, что так уж — на короткой ноге! — пожал плечами подпоручик, — Вхож в ее дом, да. Но не более того!
— Да? А кому она презентовала земельный участок в Пятигорске, где вы сейчас строите дом? — усмехнулся Веселовский, — Так что — не просто вхож в ее дом, непросто. А она, старая графиня, является тетушкой генерал-поручика. Вот ведь совпадение, не так ли?
«Х-м-м… Ну и что из этого? «Ты на что намекаешь, царская морда?».
— Вообще-то, я понятия не имел о степени родства старой графини и Наместника, честно говоря. Воронцовых в России…
«Да-да, как конь… это самое!».
Полковник засмеялся и похлопал Юрия рукой по предплечью:
— Да полно вам, голубчик! Я ведь ни на что не намекаю. Просто мне удивительно… Вот сами подумайте: вы учились с князем Васильчиковым и графом Шаховским. С ними же и… Ладно, не будем о печальном! Вы вместе приехали сюда, на Кавказ. Вынуждено, согласен! Потом знакомитесь с графиней Воронцовой, которая тетя Наместника, входите в ее близкий круг и даже оказываете ей услугу, за которую получаете земельный участок в Пятигорске. Заметьте, Юрий Александрович, очень недешевый участок! Знаете, сколько сейчас может стоить таковой? Нет? Интересно… Даже не поинтересовались? Однако! Вот и к командующему линией сейчас входите в ближний круг.
Веселовский тоже достал трубку и, набив ее, закурил. Продолжил размышления:
— Ну, положим — фон Засс не тот человек. Не тот! Он и сам карьеру строил самостоятельно и сейчас к протекциям относится негативно. Ну да ладно. Потом — полковница Кащеева, Агнесса Павловна. Полковник Кащеев, если вам не известно, сейчас вполне себе рассматривается на пост начальника артиллерии всего Кавказского региона, всего Корпуса. Теперь вот — Лазарева. Точнее, даже — Меликова, если брать девичью фамилию. А род Меликовых на Кавказе… М-да… Есть, конечно, и другие, не менее известные и знатные, но… Вам известна фамилия Лорис-Меликовы?
Плещеев старательно покопался в памяти.
«Т-а-а-к… Вроде бы был такой министр — Лорис-Меликов. Но ведь он был… Точнее — будет еще лет через тридцать! То ли при Александре Втором, то ли вообще — при Александре Третьем. А сейчас-то у нас — Николай Первый, он же — Палкин! При чем здесь эти Лорис-Меликовы? И вообще — он чего тут допрос устроил? Тоже мне — «папаша Мюллер»! Он на что меня колет? Что я парагвайский шпион? Или — уругвайский? Ага, приехал тут такой: «мистер Джон Ланкастер Пек, вечно в кожаных перчатках»…
Плещеев машинально посмотрел на свои руки — перчатки были в наличии!
«Приехал, значит, этот самый агент ноль-ноль-семь, быстренько соблазнил, кого можно, а кого нельзя — вылечил мануально. В общем, втерся в доверие и… А собственно — что? Что он собирается делать, «агентишко какой-то»? Когда «у нас в девятом — прынц из Сомали!». Чушь ведь, а? Хотя… Может, с точки зрения местных аборигенов — и правда подозрительно? А ну как выкраду планы и карты из сейфа генерала и — прямиком в Турцию! Ага… В Анталию, на пляж! Или лучше — в Измир? А то, что я тут уже кучу народа вражеского накрошил, один из которых — тот «рыжий» англичанин? Вот так меня глубоко внедряют, не считаясь с потерями? Бред! М-да-с-с… А вот к госпоже Лазаревой, она же — Меликова — я бы сейчас внедрился, это самое… Куда приятнее, чем этот дурацкий разговор! Нет, ну все-таки — куда он все это сведет? «Я таки не понимаю, гражданин начальник — чего вы хочите?». Арестовывать будет? Ха-ха-ха! У меня вон — позади два нукера едут, горлохваты те еще. А Веселовский — один. Или он, несмотря на его несерьезный вид… Невысокий, полноватый, лицо — добродушное! Может, он — кунг-фу владеет в совершенстве?! Не-е-е… Наше кунг-фу — всяко сильнее! Куда он голой пяткой против шашки? Тьфу ты… Всякая чушь в голову лезет!».
— Так что там с этими Лорис-Меликовыми, ваше высокоблагородие? — очнулся от размышлений Юрий.
— Род Лорис-Меликовых — как бы не один из самых древних в Армении. Лет этак полтораста назад персидский шах даже подтвердил права Меликовых, точнее — Меликян, на область Лори, в Армении. Подтвердил их права и согласился с их правлением в этой области. То есть, род, по сути — княжеский. А Меликовы, к которым и относится уважаемая Амалия Ивановна… х-м-м… Вообще-то — Ованесовна! Да. Так вот, Меликовы — младшая ветвь Лорис-Меликовых, род, пусть не княжеский, но тоже — очень даже.
— Позвольте, господин полковник! — не выдержал все-таки Плещеев, — К чему вы все это ведете? Не понимаю я!
Веселовский засмеялся и вновь похлопал подпоручика по руке:
— Вот и я не понимаю… Скажите мне, подпоручик, почему с такими знакомствами вы не делаете карьеры? Почему вы до сих пор здесь? Ну ладно — здесь? Ну ладно — пусть здесь, но почему не в штабе Воронцова? Почему до сих пор — подпоручик? Ведь реляции на вас направлялись в полной мере и своевременно. И не поспоришь — есть за что! Почему вы не использовали связи для продвижения по службе и большего и скорейшего награждения? Почему? Не понимаю я. А того, чего я не понимаю, я опасаюсь! Или, по крайней мере, отношусь с настороженностью.
«Т-ю-ю-ю… А я-то думал! Итишкин кот! Я тут размышляю — к чему меня подводят? Восемь лет непрерывного расстрела или пару лет газовой камеры с ежедневной сменой наполнителя. А оно вон что… Вот ведь! И слов-то цензурных нет. Бляха-муха! Ну как так-то?! Так ведь и инфаркт «микарда» может случиться — во-о-о-т такой рубец! А здесь-то… Хотя… Для местных, наверное, и впрямь непонятно: чего это он? Папа — помещик не бедный; учеба, опять же, в не самом худшем заведении. Да чего там — не худшем? В одном из лучших на данный момент военном учебном учреждении империи! Знакомства — одно другого краше! И сижу здесь, в горы, опять же, регулярно бегаю, горцам карачун наводить. Странно? Ну-у-у… Наверное!».
Повеселев, подпоручик пожал плечами:
— А что тут такого? Меня все устраивает. Чины-звания? Так будут. Наверное. Награды? Тоже, надеюсь. За Богом молитва, а за царем служба не пропадет, ваше высокоблагородие, не так ли?
«И вид — лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство!».
Полковник с сомнением покосился на Юрия, покачал головой:
— М-да… Странно. А я ведь думал, что что-то в жизни уже понял. А оказывается — вона как!
Удерживая на физиономии рекомендованный первым императором вид, Плещеев кивнул:
— Слышал такое выражение в народе: «Век живи — век учись, а один хрен — дураком помрешь!».
Полковник вытаращился на подчиненного, потом заперхал дымом и в итоге расхохотался:
— Ну, Юрий Александрович, ну — высказался!
Подпоручик поднял палец вверх и глубокомысленным тоном изрек:
— То — не я! То — народная мудрость!
Как часто бывает, чем больше Плещеев общался с Амалией, тем больше она ему нравилась. Уже и нос ее не вызывал никаких негативных чувств, ни усики…
«Нет, с усиками нужно будет что-то делать! Надо порыться в памяти: как там в реальности женщины эту проблему решали? Не в глухом же углу жил, что-то да помнить должен!»
Подруга его, Юлия, была тоже женщиной южной, пусть и не армянкой, а потому — смуглой, черноволосой, и эти проблемы, насколько он помнил, тоже ей были известны.
«Ну, допустим, лазерная депиляция нам недоступна, это понятно! Что там остается? Какой-то шугаринг. Слово-то какое, прости господи. Грубое, почти матерное!».
Юлька как-то со смехом объясняла ему, что вот эту самую смесь для того шугаринга и дома приготовить труда не составляет. На его вопрос — зачем тогда идти в дорогущие салоны, отвечала: профессионалы! И опять же — престиж!
«Так… Понятно, что сахар. А что еще? Вроде бы какое-то масло. А какое? Тут рядом итальянцы проживают, потому пробуем — оливковое. А еще? Может быть — мука? Хрен его знает. Пробовать надо!».
Далее, Плещеев точно помнил, что у Юльки в ее ящичке в его ванной были коробочки с какими-то полосками. Как оказалось, восковые — для эпиляции снова!
«Ну и на крайний случай — пинцет! Это, конечно, долго, муторно и больно! Но красота требует жертв! Х-м-м… Не побьет меня Амели за такие пытки? Надо ей все объяснить и постараться настроить. Хотя нет: крайний случай, как раз таки — бритва. Но это совсем на крайний. Ибо не хрен на лице женском щетину разводить!».
Но брови ровнять — тут без пинцета не обойтись!
Плещеев выбрал время и посетил уже знакомого ему сына богоизбранного народа. Ювелира-выкреста. Перед этим посидел энное количество времени, опять же вспоминая, но нарисовал эскизы того, что, как он помнил, содержалось у подруги в несессере: пилочки, щипчики, пинцетики, зеркальце. Не забыл и про маникюрные ножницы и эту… как ее… В общем, хреновину мелкую, которой кутикулы на ногтях срезают!
«А что — подарок будет классный! Есть сейчас такое у кого, нет ли — понятия не имею! Вот только золота я сейчас не осилю, придется все заказывать из серебра!».
«Абраша» долго рассматривал рисунки, чесал нос, чесал лоб. Затылок — тоже чесал. Потом, грустно вздохнув, признался:
— И снова вы меня удивили, ваше благородие! А вот позвольте… Мне непонятно назначение некоторых предметов. Боюсь, не зная такового, не смогу сделать все правильно.
Потратили они на разъяснения и переговоры чуть не три часа. Какие переговоры? Ну-у-у… Юрий попытался выторговать себе роялти за идею. Ювелир вздыхал, горестно рассказывал подпоручику, что, дескать, овес нынче больно дорог. Но юность была нагла и нахраписта! Ювелиру пришлось сдаться.
«Х-м-м… а как ты его контролировать будешь? Продаст он, скажем, десять наборов, а денег вручит — как за два-три! М-да… И что тут придумать? Разве что… Хоть какая-то копейка капать будет. Пусть его!».
Но припугнуть мастера напоследок все-таки решил:
— Только я вас умоляю, Арье Лейб, не причиняйте мине горя тем, если решите обмануть бедного гоя. Ибо мине будет больно, когда вам будет больно! Видели ли вы тех головорезов возле дверей своей лавки? Нет? Так вы поглядите на них. Поглядите и скажите мине — есть ли у этих двох шлимазлов хоть что-нибудь святого за душой?
Мастер осторожно выглянул в окно. Посмотрев на Власа и Айдамира, ожидающих Юрия, ювелир покусал губы и осторожно спросил:
— А кто они?
— Эти-то? Это мои нукеры. Горлохваты каких поискать! И знаете, что я вам скажу? Нет, ви не знаете! Эти поцы так любят деньги, что готовы сжечь не только эту прекрасную мастерскую, как какую-то нищую лавку, но и половину Пятигорска в придачу. Признаюсь честно: я их сам боюсь!
Мастер недоверчиво покосился на Плещеева:
— Так и зачем же вы их тогда наняли?
Юрий всплеснул руками:
— Ну как — зачем? Как — зачем? Если их боюсь даже я, представьте себя — как их пугаются другие!
Подавшись ближе к прилавку, понизив голос до шепота, Плещеев продолжил сеанс «обработки клиента»:
— Сами видите: один чистый горец, дикий и необузданный. Пусть он еще молод, но это только хуже! Те абреки, что постарше — они хоть немного имеют разумения. А эти… У этих только одно на уме: «Рэзат! Всэх рэзат!».
— Второй… Второй как бы еще не хуже! Пусть вас не вводит в заблуждение его славянская морда. Он из казаков. А те, если вы не знали, имеют обыкновение проводить повторное обрезание сынов израилевых. Причем — прямо вот под корень, радикально! Ну — чтобы не повторять. Так что… Сами представьте: когда они в очередной раз придут ко мне с требованием денег на вино и блудных дев, что мне им сказать? Что меня обманул ювелир, да? Как вы считаете, остановит ли этого головореза тот факт, что вы приняли святое крещение и теперь вовсе не жид?! Думаю… Нет, я таки уверен, что не остановит! Так что… Надеюсь на ваше благоразумие, Арье Лейб… Так когда вы говорите зайти за готовым набором? Что? Да, конечно — кожу на футляр ставьте лучшую. Ах да! Голова моя садовая! Совсем забыл: мне же еще нужен такой наборчик, который вы мне тогда приготовили. Да-да, именно! Длинная цепочка и кулончик сердечком. А еще — цепочку на лодыжку. Только в этот раз все это должно быть из золота. И поизящнее, мастер, поизящнее: дама уж больно родовитая.
В оговоренное время Плещеев, в сопровождении Власа и Айдамира, заехал за Амалией. Ждать практически не пришлось, чего там те пятнадцать минут? Это даже не ожидание, а баловство какое-то! Так что женщина была пунктуальной.
К удивлению Юрия… Хотя, если подумать — такое вполне объяснимо, если принимать во внимание ее внешность, а точнее, габариты — Лазарева не любила большие официальные мероприятия: ни приемы, ни тем более, балы. А вот ее любовь к конным прогулкам была для подпоручика внове. До этого ему не приходилось встречать здесь женщин, которые бы любили именно верховую езду.
А сейчас и погода под стать — как нередко бывает посредине поздней осени на Юге — вдруг выглянуло солнышко, обогрело всё и вся, подсушило дороги, сделало окружающий мир хоть чуточку, но красивее и добрее.
Всадница и ее аргамак смотрелись импозантно. Амалия была одета в бархатную темно-зеленую «амазонку»: короткий жакет, юбку с длинным по левой стороне шлейфом, на голове у нее кокетливо располагался некий головной убор: непонятная помесь берета и шляпки с вуалью.
«Хороша! Вот только коник несколько маловат для ее статей. Но не на шайре же ей выезжать?».
И коник был тоже хорош! Вороной кабардинец, как бы не получше экстерьером, чем Чёрт Плещеева. Подпоручик ревниво осмотрел жеребца приятельницы и похлопал своего по шее — тому тоже не понравилось такое соседство, и он принялся всхрапывать.
— Как тебе мой адыгеш, Юрочка? — засмеялась Амалия, — Во всем Кавказе таких коней по пальцам одной руки пересчитать!
Упомянутый адыгеш косил черным глазом в сторону соперника и скалился.
— Ну и как мы будем гулять, если они вот-вот сцепятся? — насупился подпоручик.
— Я-то своего удержу, а вот ты? — улыбнулась женщина.
«Ай, ладно! Правда — чего я, жеребца не удержу, что ли? Но все-таки это была провокация!».
Так что пришлось придерживаться некоторого расстояния, двигаясь в паре. Потом женщина подала коня вперед, и Юрий чуть приотстал. Рысью, а там, где позволяла дорога — в галоп, они выехали на ставропольскую дорогу. Догнав подругу, он поехал сбоку и с улыбкой слушал рассказ Амалии о превратностях заказа деталей костюма в Пятигорске: количество и уровень мастерства большинства местных швей-модисток ее не устраивал!
Женщина изменилась внешне. К лучшему изменилась. Она довольно легко согласилась опробовать придуманные им меры по улучшению ее внешности. Понятно, что никаким пластическим хирургом он не стал, да и не мог стать таковым, но…
Подровнять ей брови, сделав их привлекательными, особого труда не составило — женщинам здесь и сейчас это было не в новинку — выщипывают. Просто у Плещеева, в силу его способностей, получилось это сделать менее болезненно. Но вот с усиками пришлось помучаться! И ему помучиться, и ей — тем более: как ни старался Юрий обезболивать подвергаемые «пыткам» участки ее тела, а потом и снимать раздражение и воспаление «магией», но процесс затянулся.
Эпиляция прочих частей тела тоже не обошлась без сложностей: смесь для того самого шугаринга они подобрать так и не смогли — выходила какая-то полная хрень. Видимо, ингредиенты не те. А вот восковые полоски, правда, нанесенные не на бумагу, а на нетолстую, но плотную ткань отработали нормально, лишь кое-где пришлось поправить вручную, пинцетом. Гладить Амалию после всего процесса теперь было очень волнительно!
Да! Гусар озадачился и изобразил даже некую интимную стрижку!
«Ну дык… Для себя же старался — чтобы и посмотреть, и погладить было приятно!».
Дама задумалась: как она все это будет поддерживать самостоятельно? Сошлись на том, что время еще есть, то есть гусар проследит за внешним видом, поправит недостатки. А потом Амалия обучит свою служанку.
Так что теперь назвать Амалию красавицей мешало только… к-х-х-м-м… ее носик и габариты тела. Но тут уж ничего не поделать! Хотя как сказать…
Он еще ранее заметил, что при одевании подруге приходилось покрепче затягивать грудь — иначе та доставляла ей изрядные проблемы.
— Зачем? — спросил он.
— Что — зачем? Ну, как же зачем?! — с раздражением уставилась она не него, — Разве ты не видишь?
— Я спрашиваю — зачем прятать такую красоту?
— А если я их не стяну, то это будет и вовсе — черт-те что! — начала злиться подружка.
— А если их, наоборот — выгодно подать? — настаивал в раздумьях Плещеев.
Точнее, тут уже раздумывал именно Плехов.
— Назовем это — бюстхальтер! То есть — держатель бюста…
— А почему на немецком? — удивилась Амалия, подсаживаясь к нему на подлокотник кресла и с любопытством разглядывая наброски, которые делал Плещеев, — Почему не на французском?
Юрий пожал плечами:
— Хрен его знает! Просто на ум пришло. Вот смотри… Берем вот такую… х-м-м… матерчатую чашку, по размеру, конечно же. Какую ткань использовать — тебе виднее, просто чтобы телу комфортнее было. Возможно, несколько слоев разной ткани: та, что пойдет к телу — понежнее, помягче, внешняя сторона должна быть немного жестче, чтобы форму держала.
«Ага… Там же еще и эта была… как ее? Пружина или обод?».
— Вот сюда вставляем обод. Можно из кости — тот же китовый ус! Да просто — нетолстая, но жесткая металлическая проволока — тоже пойдет. Этот обод можно вставить, а можно убрать…
— А зачем он вообще, обод этот? — Амалия уже навалилась ему на плечо и приятственно дышала ему в щеку.
— Тоже — чтобы форму держал! Потом вот так вот… Пришиваем две полосы. Опять же — ткань двойная, чтобы и нежность внутреннего слоя была, но и форму держало хорошо. Вот так вот на концах приделываем застежки…
— Какие застежки?
«Блин… А они уже есть, или их еще нет? Ну — крючочки эти, не помню, как они называются!».
— Вот такие: здесь две петли, чтобы пришивать к ткани, здесь — ушко. А на противоположной стороне — тоже петли, только уже с крючком.
— А зачем они? А-а-а-а… Теперь поняла, да. Чтобы застегивать их сзади! — обрадовалась своей прозорливости женщина, — А что дальше?
— Дальше? Вот здесь, наверху этой чашки делаем еще вот такую петлю, но — продолговатую, чтобы достаточно широкая тесьма проходила. Отсюда эта тесьма идет… Да, именно! Через плечо и вот сюда. Тут можно еще вот что сделать, чтобы можно регулировать длину этой тесьмы…
Плещеев продолжал чиркать по бумаге, рисуя эскиз того, что видел в своей реальной жизни неоднократно.
— И что? Думаешь, будет этот «хальтер» держать грудь? — с сомнением протянула Амели, — Что-то подобное я уже видела. Правда, не такое продуманное, а какое-то неказистое. Но вот большие груди…
— Пробовать надо! — отрезал подпоручик, — Не попробуешь, не узнаешь. Кстати, вот тут тоже… Полосу ткани пустить, чтобы нижний край в тело не врезался. Вот так, видишь? А еще… Еще это все можно закрепить в верхней части корсета, будет все заодно.
Плещеев несколькими линиями изобразил корсет с чашками бюстгальтера.
Амелия чуть отстранилась от него и посмотрела удивленно:
— Как ты все это придумал?
Юрий пожал плечами:
— А я знаю? Просто смотрел, как ты мучаешься… Ну и — вот! Ну что — возьмешься попробовать это воплотить в жизнь?
Он подмигнул подружке:
— Имей в виду: если все получится — привилегию оформляешь на себя, но и со мной поделиться не забудь. Мне еще дом достраивать…
Последнее проворчал, нахмурившись.
— Привилегия? — Амалия снова опешила, — А я как-то и не подумала. Но ведь и правда… Это же… Это же может очень неплохо получиться! А ты — молодец! А что еще придумаешь?
— Что еще? — подпоручик почесал затылок, поймал руку подруги и поцеловал, вызвав у той довольную улыбку, — Еще… Еще можно вот такую тесьму пустить от нижнего края корсета к чулкам, чтобы удерживали их.
— А крепить как? Бантами? — спросила женщина.
— Х-м-м… Можно и бантами. А можно… вот такие защелки сделать. Здесь костяная плоская бобышка, а с другой стороны — вот такая проволочная петля, чтобы втугую на бобышку застегивалась.
И вот сейчас женщина со смехом рассказывала, какие ей пришлось претерпевать трудности в поисках приличной модистки, многочисленным пробам и ошибкам, а также о курьезах, со всем этим связанных.
— Ну так получилось? — улыбнулся Плещеев.
— Обязательно! — самодовольно кивнула Амалия, — Правда, этой проныре-модистке пришлось сделать внушение, чтобы не болтала лишнего.
— Все одно проболтается! Или просто себе или знакомой такое сошьет и все — пропал секрет и плакали наши денежки! — покачал головой подпоручик.
Лазарева задумалась:
— А ведь верно! Надо… Надо вот что сделать: я ее к себе найму, портнихой. Содержание положу хорошее. Мастерскую ей оборудую. Ничего! Все продумаем!
После этого женщина посетовала, что теперь ей придется полностью обновлять гардероб, ибо с этим… «бюстхальтером» все старые платья, кофточки и прочее — банально не налезают! Но когда это смена гардероба могла опечалить женщину? Тем более — женщину небедную?
«А она теперь еще больше стала притягивать взгляды, особенно мужские. Ибо богатство ее «кормы» сейчас гармонично дополняется шикарным верхом!».
Свой подарок он тоже Амели вручил. Набор, изготовленный прохиндеем-ювелиром, пришелся Амалии по душе! Сейчас все эти приборы имеются: что у женщин, что у мужчин в несессерах полно всего и всякого. Но! Набор был очень небольшим, даже миниатюрным и качественно изготовленным. Размерами в ладонь, по ширине и длине, и толщиной около трех сантиметров — хоть в ридикюль его складывай.
Женщина попискивала от восторга, разглядывая маленькие ножнички, пилочки, щипчики, пинцетики. Мастер, изготовив все это из серебра, облек ручки и рукояти, где они должны были быть, в слоновую кость. Так что изысканно получилось, ничего не скажешь!
«Только вот выкрест этот содрал с меня две сотни рублей! Сука нехорошая, даже скидку сделать не захотел. Ну ничего, я с него роялти трясти буду, как плоды с той груши!».
Стоило признать, что в эту сумму вошел и гарнитур из цепочек и кулона, изготовленный уже из золота. Плещеев «зарядил» его и вручил приятельнице, чем немало ее обрадовал.
«Но все равно — двести рублей, мля! В то время как объект незавершенного строительства тянет деньги быстро и неумолимо!».
Вот так, болтая, они и совершали свою прогулку. В какой-то момент Плещеев обратил внимание, что Влас с Айдамиром все время стараются занять положение сзади и правее Лазаревой.
«Х-м-м… вот козлы! А ведь и правда — вид на попу дамы отсюда — сногсшибательный! Бархат, конечно, ткань плотная, но все равно — прилегает в отсутствии дурацкого кринолина. М-да… Задница у нее, конечно, — охренеть!».
И Плещеев сам чуть приотстав, передвинулся правее.
«Нечего тут им! Самому смотреть приятно!».
Но здесь уже возмутилась Амалия:
— Ты куда отъехал? Мне же неудобно с тобой так беседовать! Ну-ка, вернись.
Плещееву пришлось подчиниться, но он повернулся к нукерам и погрозил тем кулаком, вызвав фальшиво отрешенное лицо у Власа и сконфуженное — у Айдамира. От Амалии это не укрылось, и, догадавшись, она расхохоталась и негромко сказала:
— Ничего, пусть смотрят. А ты не злись, ты-то можешь лицезреть это и без одежды!
— Я вот подумал… Кринолины эти придумал явно педераст, содомит поганый! — сплюнул с досадой подпоручик.
— Почему? — удивилась женщина, — Хотя стоит признать — неудобные они. Но — такова мода!
— Вот я и говорю — педераст! Чтобы мужчины не видели этой прекрасной части женского тела, а смотрели только на афедроны товарищей!
Амалия развеселилась.
— Но мода…
— Да что там — мода?! Придумает какой-то… нехороший человек, а люди потом мучаются. А зачем это придумано? Да и вообще… Разве обязательно следовать моде? Разве нельзя быть оригинальным и самодостаточным в этом вопросе? Вот, к примеру, этот костюм «амазонка» — нет кринолина и вид же совсем другой. Прямо скажем — отличный вид!
Амалия улыбнулась:
— Да уж… В кринолине в седло не сядешь!
— Вот! Седло это еще дурацкое! Кто его придумал — это дамское седло? Разве нельзя ездить обычной посадкой?
— По-мужски? — засмеялась подруга, — Но подол платья будет же задираться! Неприлично!
— Ага. Неприлично? А царице Елизавете Петровне в лосинах мужских было прилично ездить верхом? Или же — Екатерине? Что-то никто не вякал, что неприлично! — хмыкнул Юрий.
— Ну ты скажешь тоже! Как им можно было такое сказать? — женщина поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, — Это же — императрицы!
— Вот-вот! Лицемерие и лукавство правят нашим обществом! — согласился гусар, — Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Хотя… Есть у меня задумка. Назовем ее — юбка-брюки! Вернемся — нарисую, оценишь, может, и получится что.
Потом Плещеев придержал коня:
— Влас! Вон там, на поляне, под теми деревьями — расстилайте полог. Ну что, хорошая моя… Пикник?
Он помог женщине спуститься с седла. Амалия подхватила длинный шлейф платья и пристегнула его к поясу. Мелькнул изящный высокий сапожок на шнуровке.
«Опять же — можно ли назвать дамский сапожок изящным, если он примерно сорок второго размера? Но ведь пропорционально же у нее все. Недаром нукеры пялятся и облизываются!».
Упомянутые, подготовив все, удалились метров на «дцать» и тоже разложили там какие-то «заездки». Надо отдать должное: как отметил Плещеев, не забывали при этом поглядывать по сторонам. А это — «зер гут!». «Тут вам не равнина, тут климат иной!». Не будешь башкой крутить — имеешь возможность неожиданно очутиться в зиндане.
Продолжая светскую беседу с дамой, Юрий не переставал удивляться и себе, и… Вот ей, Амалии, тоже — не переставал удивляться.
Первая ночь у них была бурной. Вторая — под стать первой. Когда вплотную приблизилась третья ночь, гусар засомневался в своих силах: очень уж была дама… М-да… Но потом как-то все нормализовалось. Нет, он по-прежнему старался, она — тоже отдавалась с чувством, но их встречи стали более спокойными и несколько… утонченными, что ли? Чувственными, не без страсти, но все-таки спина и грудь гусара оставались целыми.
«С чувством, с толком, с расстановкой!».
Особенно она его удивила, да просто-таки — вышибла, когда ближе к обеду в один из дней, после бурного отмечания некоторой частью офицеров очередных наград и повышений…
Когда Плещеев, как тот иностранец из анекдота, думал, что лучше бы он помер вчера, Амалия заявилась с предельно деловым видом, с корзинками, горшками и бутылками разной формы и разного содержания.
— Вставай! Я вот хаш тебе привезла. Некрас разогрел его до нужного состояния. Вставай, кому говорю!
После первой рюмки холодной водки, которая, как известно, колом, давясь горячим и острым супом, который так и пробивал на пот, гусар начал оживать.
«Нет, надо завязывать с этим всем! Если что-то отмечать, то только — вон, с Николаем! Тихо-мирно посидели бы в бане, выпили, «пообщались» с феминами. А здесь… Шум-гам! Пьянка, перерастающая в попойку. Знакомые и незнакомые физиономии. Жженка еще эта! Ну кто вспомнил про эту ядерную смесь? Вроде мода на нее прошла уж лет двадцать как, но… Еще гусарство мое вспомнили. А как же это — гусар есть, а жженки — нет? Вот и… Как еще бани не сожгли?! Ага… Кордебалет, мля, устроили. И девки в бассейне — тоже были. А ведь как хорошо и чинно мы раньше выпивали с Рузановым и с Ростовцевым! Как было чинно-благородно, по старине! И ведь не отговориться было никак, не поняли бы меня!».
Плещеев, скрипя зубами, но с приличным выражением лица, принял награду. За что? Да и сам толком не понял — то ли за тот рейд, с рыжим англичанином, то ли по совокупности заслуг. Почему скрипя зубами? Ну дык… Станислав, третьей степени, мля! С одной стороны — вроде бы и неплохо. Но! Это же — Станислав, третьей степени, понимать надо! И «мечей» к нему еще нет. Здесь пока «мечей», которые явно показывают, что орден вручен именно за боевые заслуги, вообще нет.
«Позднее их придумали, что ли?».
И сейчас Станиславом именно третьей степени награждают много кого. Чиновников разных, к примеру. И не за что-то конкретное, а — чаще всего — за выслугу лет. Так и пишут на обороте: «За 25 лет». Так что орденок — так себе, «на отъебись» называется.
Плехову еще припомнилась картина художника, фамилии которого он не помнил вовсе. Картина так и называлась: «Свежий кавалер». И изображена на ней была сценка, где кто-то изрядно помятый, по-дурацки изображает из себя римского патриция. А вокруг бардак, и обстановка очень уж неказистая. Евгений тогда был удивлен: «Свежий кавалер? Это вот этой бабенки неопределенного возраста кавалер? И что-то она какая-то не очень, бабенка эта, чтобы много кавалеров иметь!».
Оказалось — нет. Все совершенно по-иному! Это чиновник какого-то невысокого ранга, после пьянки хвастается служанке врученным орденом. И орден это был именно Станислав, самой что ни на есть третьей степени.
Так что понятно, что Плещеев наградой был не очень доволен. Мягко сказано. Но… Не смог отказаться от предложения других офицеров все же это дело примерно отметить.
«Но у других-то… У них ордена были разные! Хотя, честно говоря, и Станиславы третьи тоже были!».
Причем, что было не очень понятно… Как уже в самом конце «празднования» он оказался с Анфиской? Если начинал пьяный загул с Машей, не подпуская к ней никого. Ведь с Анфиской, по традиции был Рузанов.
«Но это — пусть, дело прошлое и, в общем-то, плевое!».
А вот Амалия, значит, Ивановна, принеслась к нему с судками и прочим, поправлять ему здоровье. Это здорово озадачило подпоручика. Такого внимания и участия к нему здесь еще никто не проявлял. Впору подумать о плохом, но — нет же! Лазарева вполне довольна браком, пусть и не особо счастлива. Дети, опять же. Достаток и перспектива карьерного роста у мужа.
Потому таковое отношение к нему женщины смутило гусара. Смутило, но и что-то тронуло в душе. Нет, не любовь, конечно же! Но какое-то участие, благодарность и даже нежность к этой большой женщине у него появились.
На вопрос — откуда она узнала о его резко пошатнувшемся здоровье, Амалия засмеялась и ответила:
— Юра! Ты забываешь, где вы устраивали все это непотребство и где я живу? И то заведение, и гостевой дом — принадлежат Оганесяну. А у нас с ним очень неплохие деловые отношения. Так что… Да и весь Пятигорск уже обсуждает, как господа офицеры отпраздновали вручение наград.
Плещеев отметил для себя, что никаких претензий по поводу девок, женщина не предъявила. Но в совокупности… Не удержался и спросил — откуда такой опыт «опохмела» мужчины, а также — терпение и понимание офицерских загулов?
— Это ты еще полностью не отошел от пьянки, а то бы и сам понял. У меня же муж, пусть и по интендантству, но прошел многие стадии карьеры. И ордена у него имеются. Так что все эти гулянья я видывала и пережила уже неоднократно, — объяснила Лазарева, — А так как в первое время супружеской жизни отношения мои с моим благоверным были куда как теплее, то и навыки возвращения к жизни мужчины у меня тоже имеются! Потому — дала указания кухарке и через некоторое время все готово.
Пикник вышел непродолжительным, но вполне душевным. Гитару подпоручик с собой не брал: куда комфортнее музицировать дома, тем более после душещипательных романсов на даму нападает весьма романтичное настроение, которое влечет за собой… Понятно, что влечет!
А вот непрошеное предложение Власа пострелять из пистолей и ружей, Амалию внезапно заинтересовало. Стрелять из своего оружия Юрий не разрешил — цена на патроны уж больно кусается, да и подчас не сразу их и укупишь. Остается только в Ставрополе заказывать, что тоже — не быстро. А вот с обычных, капсюльных пистолетов и ружей нукеров — почему бы и нет?
Оба-двое казачков с большим энтузиазмом принялись заряжать оружие, а дама — с воодушевлением палить по установленным в метрах пятнадцати небольшим камням. И с удивлением Плещееву пришлось признать, что не совсем уж она безнадежна! Сила в ее немалом теле все же была, и силы той вполне хватало, чтобы довольно ловко управляться с немаленькими пистолетами; прицеливалась Амалия тоже умело, и попадания следовали одно за другим.
Все-таки чтобы не прослыть совсем уж жмотом, Юрию пришлось позволить даме по разу выстрелить и из его пистолей. А карабин с картечным патроном привел женщину в полный восторг!
— Вот это да! Вот где мощь! Здорово же, да — бах! И сразу несколько злоумышленников повержены. Непременно закажу мужу найти и купить такое оружие!
«Милитарист в юбке! Интересы у нее, конечно, странноватые. Секс, скачки и стрельба! Валькирия!».
С улыбкой Плещеев вспомнил одну характеристику из забавного фильма:
«…жопа толстая и шершавая, как ананас. Валькирия!».
— Чего ты смеешься? — с шутливым возмущением обратилась к нему Амалия.
— Я не смеюсь, а жмурюсь от удовольствия при виде тебя. Женщина-воительница! Амазонка! Валькирия! — отговорился подпоручик.
— Да, я такая! — задорно кивнула подружка, — Бойся меня! Вот возьму и стану еще учиться шашкой махать, и кинжалом. Вот как вы по утрам клинками звените, спать мне не даете!
Уже не раз и даже не два Амалия оставалась у него ночевать. Денщик Некрас поначалу ворчал, но Лазарева почти в каждый свой приезд привозила разные армянские вкусности: то шашлык, то долму с люля-кебабом, то какие-то охрененно вкусные пироги, а то и сладости.
Это заставляло и самого Плещеева быть все более благодарным неглупой женщине, но также касалось и его нукеров с денщиком. Все же не так часто доводилось им питаться не только сытно, но и вкусно.
«Переманит она моих подчиненных к себе!» — в шутку сердился Юрий.
Но уже слышал он как-то негромкое обсуждение Лазаревой Власом и Айдамиром, что, дескать, всем хороша баба, только бы вот роста ей убавить вершков на пять!
Совещание у полковника Веселовского подходило к концу. Да и совещанием это было не назвать: присутствовал на этом обсуждении предстоящих задач сам Плещеев, который, по большому счету, и являлся автором всех запланированных мероприятий; приехавший из Владикавказа командир охотничьей команды, капитан Васильев и квартирмейстер Моздокской линии, полковник Веселовский. Долженствующий присутствовать здесь же представитель Второго Терского казачьего полка — был «в нетях».
«Интересно получается с этими казачками! Вот взять, к примеру, казаков Кабардинской станицы, пригорода Пятигорска: службу они тянут как положено, участвуют во всех боях и походах, но подчиняются структурно именно командованию Терского казачьего войска, в частности — командиру именно этого Второго полка. Формально штаб полка расположен в Моздоке, но на самом деле все начальство и основная масса станичников вне службы проживает в населенных пунктах за Тереком. То есть, в штабе — только те, кому выпала доля в это время «тащить лямку».
Вахтовики, мля!
Задействовать «кабардинцев» можно, что и происходит постоянно, но задействование это идет посредством немалой переписки и согласованиям с казачьим начальством. И что еще характерно: фактически с Кабардинки возможно набрать около двух сотен казаков всех возрастов. Однако службу правят меньше сотни — казаки первого срока службы. Второразрядники и казаки «на льготе» привлекаются только в крайних случаях, вот как прошедшим летом, при отражении нападения Шамиля.
Кстати, тот же мой знакомец Ефим — он давно должен быть «на льготе», однако служит уже второй срок сверху, по личному пожеланию. И уже старший урядник, что в их среде очень весомо, даже при мирной жизни станицы. За три года Подшивалов от приказного поднялся на два звания — очень неплохо для казака!
Ага… Так вот: казачьих офицеров в Кабардинке нет — пожилой хорунжий Черняев, тот, кто ходил в рейд с Плещеевым — погиб; второй хорунжий, который молодой — куда-то уехал, а уж временно или постоянно — Юрий не знал. Вот и получается: казаки под рукой есть, а командовать ими — некому! И это нужно было решать. Ну да Веселовский заверил, что взводом или полусотней казаков сможет командовать и тот же Подшивалов. Это ведь только по названию — полусотня, если разобраться — насчитаешь казаков человек тридцать, может быть — сорок, и это — в лучшем случае. Так что, старший урядник — вполне величина для такого подразделения!».
А вот если все вместе… Все вместе — план Плещеева подвисал в воздухе! Полусотня из Кабардинки, как было условлено, должна была «работать» к западу и северу от Пятигорска, по привычным для нее местам. К востоку если, то только до Моздока, а вот от Моздока и до Владикавказа — нужно привлекать другое подразделение, не разорвутся казаки! И вроде бы договоренность со Вторым казачьим полком есть: еще одна полусотня должна находиться во Владикавказе, при необходимости — следовать в Моздок, где и принимать под свою ответственность конвой командующего. Но вот это-то Юрию и не нравилось: он не знал надтеречных казаков, как и не знал их командира, и это было откровенно хреново. Подпоручик уже был умудрен некоторым опытом и знал, что полагаться можно только на тех людей, кого хорошо знаешь.
Еще сидя над картой в раздумьях, Плехов удивился, когда вспомнил рассказ инструктора Ильи о том, что и севернее Терека в реальности была территория Чечни — Наурский, Надтеречный и Шелковской районы. Сейчас это все область терских казаков.
«А когда это нохчам эти земли отошли? Опять большевики поделились? Вот же ж… Это как с Луганской и Донецкой землями: ведь это все была Область войска Донского, а потом области эти оказались какого-то хрена у хохлов! Как и Крым Никитка подарил с барского плеча. А-а-а… Да что там! А земли казачьи на севере реального Казахстана? Ведь тоже были русскими, казачьими! И русский город Вильно, и… Да много что еще! «Кемьска волость, кемьска волость! Да забирайте, не жалко!». Слов нет — одни маты!».
Разведывательные мероприятия по плану на всем маршруте должны обеспечить охотники Васильева. Договоренность об этом с нижегородскими драгунами имеется. Один десяток — здесь, возле Пятигорска, с зоной ответственности, опять же, до Моздока; второй десяток — от Моздока и до Владикавказа. По необходимости — и дальше на юг. Второй участок куда опаснее, хоть и короче.
И снова — здорово! Макар-десятник остается здесь, а вот дальше будет действовать десяток, которого подпоручик не знал. Остается надеяться, что те охотники не хуже уже давно знакомых и многократно проверенных.
«Вот до чего же я терпеть не могу того, чего не знаю или знаю плохо! Казаки какие-то незнакомые; охотники — то же самое!».
Веселовский сомнения Плещеева не поддержал:
— Юрий Александрович! Все указанные мероприятия будут исполняться с началом весны. Сейчас разъезды командующего минимальны: погоды вновь не располагают. Но вы до весны сможете проехать по маршруту до Владикавказа, познакомиться с охотниками, да и с казаками тоже.
— С охотниками-то — ладно! Но вот казаки, те, что стоят сейчас во Владикавказе — они разве весной не сменятся? — хмурился подпоручик.
Оказалось — да, сменяться. Но что с того? Одни сменятся, другие прибудут.
Однако подпоручик желал бы завести личные знакомства, «тык-скыть» — «обнюхаться» с их командиром, «навести мосты», наладить личные контакты. Но видно — не судьба!
— А вот по маршруту — да, вы, голубчик, проедьтесь. Это даже хорошо! Посмотрите, как выполняются распоряжения командующего о проведении просек, ремонту и возведению мостов, обустройству бродов, — кивал Веселовский, — Опять же проверите состояние постов и блокгаузов, оцените готовность к обороне крепостиц.
Капитан Васильев при обсуждении больше молчал, но пояснения, при необходимости давал краткие, емкие. Расстановку сил и средств довел буквально в двух словах. И все время совещания Плещеев чувствовал на себе его какой-то оценивающий, изучающий взгляд. Так хозяйка на базаре приценивается: брать эту куру на бульон, или же — ну ее, поищем другую? Было оттого подпоручику как-то неуютно, что и добавляло сомнений и некоей доли раздражительности при обсуждении того, что предстоит сделать.
Веселовский это заметил, и по окончании разговора с улыбкой подколол гусара:
— Что-то вы сами на себя, подпоручик, непохожи: мнительным каким-то представляетесь; недовольным, капризничающим. Не иначе как засиделись, Юрий Александрович? Засиделись, засиделись — это чувствуется! В горы пора, не так ли? Эх, молодость, молодость… Все вам неймется, все на подвиги тянет!
— Как сказал Александр Сергеевич Пушкин, — немного позируя, вспомнил Плещеев:
Ничего умнее Плещеев сейчас не придумал, и это его опять же раздражало: сам себе представлялся этаким неумным фатом, который больше на словах — «бла-бла-бла», а вот дойдет до дела… Нет, Юрий не думал сплоховать, доведись дойти до дела, но…
«Ну нет у меня настроения отчего-то! Нету его! И причин понять не могу! Хандрю, однако! Напиться сегодня, что ли? С Амалией. Уверен — она поддержит. Напиться и бросится в пучину греха безудержного разврата. А что? Это по-нашему!».
Веселовский засмеялся и пояснил Васильеву:
— Подпоручик у нас и сам пиит изрядный! Да вы наверняка уже слышали его песни. Хороши же ведь, не так ли?
Васильев опять странновато посмотрел на Юрия и пояснил, что он как-то по песням — не очень. Посетовал при этом, что до Владикавказа все новости добираются не враз, да и в самой крепости он бывает нечасто — хлопот по команде в достатке!
По результатам совещания, если кратко, были приняты следующие решения: Плещееву — прокатиться по указанным дорогам, посмотреть, что к чему; капитану Васильеву — на весну готовить два десятка охотников. Взаимодействие же с казаками и решение вопроса о выделении двух групп конвойных осталось за самим Веселовским.
«Как приятственно вот так лежать: головой на голой попе Амалии. Попа эта широкая, большая, теплая…».
Особенно приятно так лежать после продолжительного марафона сексуальных безумств и половых излишеств. Женщина тоже лежала, не отдышавшись пока от буйства чувств.
— Юра… — глухо подала голос уткнувшаяся в подушку подруга.
— М-м-м? — подпоручику было откровенно лениво даже разговаривать.
— Юр… А что во мне тебе больше всего нравится? — выдала женщина.
«Х-м-м… Однако! Ну и вопрос! Ей просто интересно, или вопрос с подковыркой?».
Но и думать Плещееву было лениво, поэтому он попросту приподнял руку и слегка пошлепал ладонью по тому месту, на котором лежал:
— Вот что в тебе мне больше всего нравится…
Амалия приглушенно фыркнула и, приподняв голову, с наигранной обидой переспросила:
— То есть, тебе во мне больше всего нравится задница?
— Вот не начинай, мон шер! Не начинай этих провокаций! — усмехнулся гусар, — Мне в тебе вообще все нравится. Но ты же спросила — больше всего, не так ли? Вот я и ответил…
— Ах так, да?! Тогда… Тогда знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? — она опустила голову на согнутую в локте руку, демонстративно мстительно прищурилась и ткнула пальцем ему в бок, — Мне в тебе больше всего нравится…
«Прямо мхатовская пауза!».
Подпоручик приподнял голову и посмотрел в сторону своих… ног.
Женщина засмеялась:
— Нет. Он мне нравится, конечно, тоже. Но больше всего мне нравится твой язычок. Такой умелый и бесстыжий!
«Ну как же! Двадцать видов сварных швов. Рекомендации из интернета не врут!».
— А я уже думал, ты про мой язык… Ну, в плане песен, шуток, общения, — усмехнулся Юрий.
— Это — да. Но это слышат и могут оценить многие, а вот другие его способности…
Подпоручик потянулся и с зевком спросил:
— Ну что, красивая… Чем займемся? Продолжим наши экзерциции или сменим вид деятельности?
— А что ты предлагаешь? — откликнулась Амалия.
— Может… Может быть — конная прогулка?
— Х-м-м… А я и не против! — подруга тоже потянулась, как большая и сильная кошка, поглядывая при этом через пушистые ресницы на Плещеева: «Оценил ли?».
Гусар демонстративно облизнулся, но скомандовал:
— Подъем! Полчаса на водные процедуры и выдвигаемся.
Конечно, не через полчаса, а через полтора, но на прогулку они все же выехали.
Плещеев покачивался в седле рядом с подругой. Рядом, но и чуток позади — приятно было смотреть на ее… к-х-м-м… «корму». Женщина все же воплотила его предложение в реальную вещь — то есть, пошила себе так называемую «юбку-брюки». И пусть ткань была довольно плотной и в многочисленных складках, то есть ноги, как тот нейлон, не обтягивала, но габариты ягодиц Амалии проступали отчетливо. Ее посадка верхом была явно внове для большинства встречавшихся людей, женщину оглядывали с удивлением, а дамы — с явным интересом, но и некоторым осуждением.
«А чего с осуждением? Норм приличия не нарушает — из-под брючин выглядывают только кончики ботинок. Чего еще-то? Ханжество! Ханжество — одна из самых отвратительных черт общества. Да, глупость и ханжество. А еще — упрямство. Определенно!».
Они мило беседовали с Лазаревой. Точнее, она больше рассказывала о всяком-разном, а подпоручик с удовольствием и легкой улыбкой поглядывал на всадницу. Нравилась ли она ему? Безусловно! Нет, о каких-либо сильных чувствах речи не шло, но ему с ней было комфортно.
Первая волна страсти все-таки схлынула, безумства первых ночей отошли в прошлое, но женщина по-прежнему была заводная на его ласки. Заводная, отзывчивая и очень умелая!
«Так что — продлим наше общение, пока ей самой не надоест или же пока ее не призовет домой семейный долг!».
Кроме общения — во всех смыслах этого слова — Лазарева привлекала его и своим отношением к нему же. Прежние подружки ограничивались именно адюльтером, а вот некоего человеческого общения почему-то недоставало. Это Юрий с некоторым удивлением почувствовал именно в общении с Амалией. Ее живо интересовало даже простое житье-бытье гусара и про себя она рассказывала пусть и не все, но многое.
Вот и сейчас женщина горячо заинтересовалась его строящимся домом и предложила «проинспектировать» объект.
«Еще и хозяйственная!».
Дом уже был возведен полностью, и внутри шли отделочные работы. Вокруг «объекта» был наведен порядок, но к садовым работам, по понятным причинам еще не приступали — и не сезон, и работ впереди еще много. Внутри дома пахло деревом, свежей побелкой, лаками и красками.
Амалия с интересом прошлась по комнатам, засыпала вопросами пожилого немца-бригадира: самого «архитектора Мендисабаля» на объекте не было.
— Ага… А тут, как я понимаю, у тебя будет кабинет и дальше — спальня. А что, мило. Очень даже недурственно! Помещения, конечно, небольшие, но для холостяка — вполне.
«Ну да, примерно двести «квадратов» дом — для нее небольшой. Видимо, в Ставрополе у супругов все-таки побольше. Надо было подаваться в интенданты!».
Подпоручик, подав женщине руку, помог ей вернуться на первый этаж.
— Так-так-так… Понятно! Здесь, полагаю, будет гостиная, а здесь столовая. Кухня… Х-м-м… А неплохо! — потом Амалия промаршировала дальше по коридору, — А здесь… Да, комнаты для прислуги. Ну, можно было бы и поменьше сделать.
Когда они вышли из дома и прошлись по участку, Лазарева спросила:
— А места у тебя здесь много. Это хорошо! Вот здесь, полагаю, ты разместишь конюшню и каретный сарай. В другом углу, поближе к дому, вполне может поместиться и флигель для гостей. А еще — цветник и небольшой сад. Да, что думаешь делать с мебелью?
Плещеев некуртуазно почесал затылок и пробормотал:
— Да не думал еще… В конце концов, закажу все здесь. Вон — немцы, говорят, добротную мебель мастерят.
Женщина в задумчивости покатала кончиком ботика камешек:
— Вряд ли они могут что-то изящное.
— Амели… Тут, честно сказать, вопрос еще и в том, что я не уверен, потяну ли финансово сразу все! — признался Юрий.
Подруга взяла подпоручика под локоть и, прогуливаясь, направилась к лошадям.
— Я вот что подумала… По поводу денег если… Я могу поговорить с тем же Оганесяном, и он ссудит тебе тысячи три…
Видя сомнения на лице Плещеева, она объяснила:
— Это будет без какой-либо лихвы. Отдавать будешь в рассрочку, скажем — года на три.
Плещееву вовсе не улыбалось влезать в долги к кому бы то ни было, и уж тем более — к купцу Оганесяну, о чем он и не преминул заявить.
— Ну и зря! Вполне себе обычное дело, если под знакомство! — усмехнулась Амалия, — К тому же… К тому же ты мог бы часть долга вернуть своими услугами…
— Это какими же? — хмыкнул Юрий.
— Ну как — какими? Понятно же, что услугами целителя. И сам Оганесян был бы не против, да и родных у него полно! — засмеялась Амалия.
«Угу… этак заделаюсь известным магом-целителем, уйду в отставку. Да еще и армяне эти! Как бы они ни захомутали так, что еще и сам им должен останешься!».
Плещеев уже был в курсе сложных отношений, сложившихся между местными русскими, да и горцами — так же… Это — с одной стороны! А с другой… С другой была широкая армянская диаспора. Нет, не все армяне были купцами, далеко не все. Большинство все же были обычными крестьянами, ремесленниками, мелкими торговцами. Но, как часто бывает, мнение о народе в целом формируется по наиболее активной ее части. А кто из армян здесь был более активен, чем купцы? Армянские дворяне? Кстати, не такие уж частые! Это все больше у грузин: что не сакля, так там непременно «кыняз» проживает! А армяне все больше народ торговый. И вот эти армянские купцы…
«Да уж! Если даже Тифлис — будущая столица Грузии — в настоящее время по большей части — город армянский. Князья-грузины и простые крестьяне — те все больше в сельской местности обитают, изредка выбираясь в Тифлис по делам. Да и в реальности, если брать — по истории России и всех прилегающих территорий… Кто в Крыму промышлял скупкой и перепродажей рабов-славян? Генуэзцы, жиды и… Пампа-па-пам! Армяне! Генуэзцев-то потом общими усилиями «наладили» с полуострова. А вот евреи и армяне продолжали сей бизнес вплоть до завоевания Крыма Россией. Да и в самой Турции — армяне были очень весомой и богатой прослойкой. Городские армяне, конечно же. И даже в чиновничьей братии Блистательной Порты их было очень много. Даже до самого верха иерархии, бывало, забирались! Погромы, конечно, случались, не без того. Это когда у городской турецкой голытьбы Истамбула терпение заканчивалось! Но, опять же, кого били в первую очередь? Богатых армян? Да прямо там! Били тех, до кого дотянуться было проще. А до остальных? Ага, там попробуй — дотянись. Руки коротки! И в двадцатом веке «геноцидили» вовсе не богатых купцов Стамбула, а армянское население восточной сельской провинции Порты. Крестьян, ремесленников и мелких торговцев, опять же! Так что, хитрожопость у богатых армян — она в крови, генами передается. Влазить к таким в долги? Данунах!».
Но обижать женщину все-таки не хотелось, а потому он постарался ответить более «обтекаемо»:
— Амели… Ты все-таки слишком многого от меня ожидаешь. Я же не воскрешаю мертвых и отсутствующие руки-ноги тоже не верну. И даже серьезную болезнь вряд ли смогу побороть! Вылечить мелкие хвори, чуть поправить здоровье… И много ли за такое заплатят? Нет? А сшибать копейки… Не, так я могу в кабале у того же Оганесяна оказаться.
Женщина засмеялась:
— Да прямо там — в кабале! Поправишь здоровье нескольким людям… Или тебе пару-тройку сотен лишними будут? Опять же… Ты же такие амулеты, как мне сделал, уже делал оганесяновским девкам в бане. А он решил повысить уровень заведения. Для богатых клиентов и девки нужны помоложе и покрасивее, и об их здоровье нужно заботиться! Скажем… По пятидесяти рублей за амулет?
«Нет, все-таки это у них в крови!».
— Знаешь, мон шер… Давай я подумаю! Не хочу связываться с долгами. Пока немного денег есть. В крайнем случае отпишу батюшке, попрошу у него помощи. Думаю, в такой сумме-то он мне не откажет.
Однако все разрешилось как никогда хорошо: капитан Грымов вновь привез «привет» от купца. «Цельных» восемьсот рублей! Как сказали бы в реальности: произошел взрывной рост продаж. Веществом для взрыва послужили как-то уже и позабытые Плещеевым канцелярские принадлежности — скрепки, кнопки и папки-скоросшиватели. Со слов Грымова, купец жаловался, что никак не мог предположить, что так хорошо пойдут именно эти товары. Сначала их с настороженностью брали некоторые казенные присутствия, потом — немногочисленные учебные заведения. А потом… Потом — как прорвало! И другие купчишки подсуетились: подались вереницей к Никите Саввичу с предложениями об оптовых поставках для продаж в близлежащих городах и даже — далее. И теперь купец был в некоторой растерянности: требовалось срочно расширять производство, но, как обычно, и с финансами негусто, и с производственными площадями — так себе!
— Никита Саввич что просил у вас, подпоручик, уточнить… Не согласитесь ли вы несколько повременить с выплатами, чтобы он эти деньги смог в производство вложить? Потом обещает возместить все сторицей. Даже с увеличением процента отчислений! — выжидающе уставился на Юрия Грымов.
Плещееву пришлось призадуматься: оно-то вроде как и логично — вложить свои деньги в расширение бизнеса, чтобы потом получать больше. Но вот эмоции несколько охлаждали желание следовать логике. Негативные эмоции, честно сказать. Никак не мог Юрий отделаться от раздражения по отношению к купцу — Варю увез, да и вел себя в последнюю их встречу как-то… С неким превосходством вел себя купчина: дескать, я в своем праве, и вот посмотрим, чем ты сможешь на такое ответить! Так что…
— Вы знаете, Василий Степанович, наверное, я откажусь от этого. Я, если вы не знаете, дом ведь принялся строить. А это дело такое — деньги улетают, как песок сквозь пальцы! Мне сейчас каждый рубль в строку идет. Ой, как нужен! А купец… Пусть изыскивает другие источники финансирования. Да и наши с вами деньги — совершенно не тот объем, который нужен для расширения дела. Вон… Пусть общество организует, да других купцов привлечет со средствами. Да, будет не единоличным хозяином, но зато можно сразу и многое сделать.
Грымов тоже призадумался.
— К тому же, Василий Степанович… Я поначалу как-то не хотел говорить, но… Не понравился мне наш купец в последнюю встречу. Вел себя эдак… Типа я — себе на уме, а вы, ваш-бродь, будьте довольны тем, что дают. Нам бы с вами как-то наладить хоть какую-то проверку отчислений. Руку на отсечение не дам, но вполне возможно, что дурит нас с вами Растеряев. Меньше выплачивает! Вы, господин капитан, артиллерист, а потому человек умный, с математикой знакомы не понаслышке. Это я из кавалерии, с меня какой прок в этом!
Капитан, поначалу попытавшийся усомниться в возможности обмана со стороны купца, вновь задумался.
— К тому же… Вы же, Василий Степанович, и сами планируете свою мастерскую расширять, не так ли? Как мне видится, разумнее все же имеющиеся деньги в свое дело вкладывать, чем поддерживать Растеряева. Свое-то — оно завсегда своим останется, а там, у купца — еще бог его знает, как дальше все пойдет. А ну как разбогатеет купчина? А чем человек богаче, тем он жаднее становится. Найдет причину, да и прекратит выплаты. С деньгами-то — можно разных юристов-крючкотворов найти, а те уж — найдут к чему прицепиться…
Плещеев следовал предписанным маршрутом. Следовал он не один, с нукерами своими, конечно же. Кроме того, компанию ему составили охотники Нелюбина. Макар со своим десятком возвращался в расположение охотничьей команды Васильева, во Владикавказскую крепость. Наступал «мертвый сезон», если можно было так выразиться: пора дождливой, ветреной погоды, когда с неба сеял то дождь, то снег, а температура по ночам порой падала существенно ниже нуля. В такую погоду даже самые отъявленные абреки предпочитали сидеть у теплого очага родной сакли, потому и работа охотников временно сворачивалась. А потом и снег выпадет! Пусть ненадолго, но в горах и морозы бывают.
«А пусть слабенький, по меркам России, но мороз, да с ветерком — это я вам скажу не «цацки-пецки»! Это запросто можно «боты завернуть», доведись попасть в пургу в горах. Помню-помню, как тогда пришлось из Тифлиса возвращаться — врагу не пожелаешь!».
Юрий периодически доставал из седельной сумки блокнот и карандаш, делал пометки по состоянию пути, прилегающей местности, бродов и мостов. И если на пару дней пути от Пятигорска все в этом плане обстояло на «ять» — кусты вырублены, дорога подсыпана и выровнена, деревья тоже вырублены на сотню саженей от дороги, не менее… И броды приведены в порядок! Даже посты и шверпункты приобрели весьма обустроенный и даже где-то грозный вид — не подступись! То вот подальше от Пятигорска, поближе к Моздоку, стали заметны огрехи — где-то поленились подальше подступы подчистить; рытвины и ямы на дороге встречались все чаще и были все ощутимее. Вот и приходилось подпоручику вести записи и даже делать некоторые кроки — чтобы привязать недоделки к местности. Так сказать, предметно натыкать носом местных воинских начальников.
Не самому тыкать носом — он для этого чином не вышел, но вот донести до руководства, чтобы потом уже оно устроило господам из Моздока «взъеб-тренаж», для этого и определили ему такую миссию.
«Нет, ну правда же — какого хрена сидят на попе ровно, а? И не сказать же, что неопытные, только что прибывшие новички в кавказской службе. Но каждое лето то тут, то там — нападения, обстрелы и прочие «негоразды». Все намеченные мероприятия по обустройству пути не гарантируют совсем уж спокойствия на этом тракте, но создадут явные неудобства для супостата, а значит — все полегче обозам и колоннам будет. Так чего тогда? Повсеместный русский «авось»? Воистину: «Гром не грянет — мужик не перекрестится!». А ведь этот «гром» — ежегодный, а тот «мужик» все никак за ум не возьмется!».
Макар сначала с интересом поглядывал на подпоручика, а потом и подсказывать начал: на приметы указывал, ориентиры предлагал, дистанции определял. Он вообще был интересный тип, этот унтер: вроде бы и нижний чин, а язык грамотный, почти без просторечия. Хотя словечки эти — «посконные» и «домотканые» проскакивали, но нечасто и больше тогда, когда охотник сам хотел показаться человеком простым и недалеким. Хитрость эту у Нелюбина Юрий заприметил уже давно, чуть не с самого начала их знакомства, но с расспросами не лез: мало ли, может, по службе так лучше. Но сейчас, почти «в расслабухе» вне боевой обстановки, решил полюбопытствовать:
— Макар! Вот любопытно мне — а ты из каких таких будешь? Не из крестьян же, верно?
Нелюбин хмыкнул, чуть улыбнулся в усы, пожал плечами:
— Из мещан мы. Ага, из мещан! Дед мой был из нижегородских сплавщиков. «Беляны» рубил. Слышали, небось? Да у вас же там рядом с Балахной их и рубят. Во-о-о-т… Беляны, значит, сладят… Всю зиму с ними валандаются, а по весне, по большой воде — в Астрахань сплавляют, там и продают. С возрастом и деньжат скопил, в Нижнем лавку выкупил, да бате моему передал. Батя сейчас с той лавкой и управляется. В купцы, значит, мы вышли — во как!
— Ну а ты-то — как в рекруты попал в таком разе? — продолжал интересоваться Плещеев.
Макар снова пожал плечами:
— Ну как… Тятя-то думал — я по его дорожке пойду, лавкой, стало быть, займусь. Даже в училище меня спроворил. Да, в училище. Пять лет, однако, я там проучился. Но што-то мне это поперек горла встало, как подрос да задумался. Как представил, что мне всю жизнь молью траченное сукно в лавке перемерять, пылью этой дышать… Головы сахарные пересчитывать, ага. Керосин еще этот… Да бабенку какую мне батя подсунет! Да не ту, что мне самому приглянется, а ту, которая для дела лучшее встанет. Из купецких, стал-быть! Н-е-е-т… Мне такая стезя как-то не к душе!
Плещеев засмеялся, представив картину, обозначенную Макаром:
— Ну а что? Ты б уже и брюхо отпустил — для солидности! Представь: справный такой, с брюхом, в черной суконной визитке. Картуз, опять же, с лакированным козырьком! Сапоги юфтевые, смазные, со скрипом; цепочка часов поперек пуза. Солидный мущ-щина! Борода окладистая, сам весь степенный… И жана у тя — под стать: поперек себя ширше, щеки румяные трясутся, подбородок вываливается. Юбок на ней — семь, не меньше! Кацавейка плюшевая, платок расписной, с кистями. Такой бабе по жопе ладонью шлепнешь, а жопа опосля еще неделю колышется! Красота же! Рази ж нет?! Сыновья — в папашу-мамашу: мордатые, наглые, глазки поросячьи. И волосья у них под картузами лавровым маслом обильно смазаны — для красоты, блеска и духовитости! А?! А ты тут — что? Мотаешься по горам, с татарами грызешься, кровушку свою и чужую льешь без счета. Что ж ты так прогадал-то, Макар?
Охотники, ехавшие позади них, с началом разговора подтянулись поближе, начали посмеиваться, а к концу описания в голос смеялись. Нелюбин и сам беззлобно фыркал, крутил головой. А потом подкрутив ус, усмехнулся:
— Эвона как вы, ваш-бродь, все завлекательно описали, а?! Вот что значит — человек культурный, образованный. Песни опять же сочиняете! Прям не картина перед глазами встала, а вот как я сам будто бы стою. Стою, значит, я… А чуть позади — супружница моя, далее — сыновья. А чего? Многие так жить хотели бы, да. Многие, но не я! Это — точно! Тошно мне что-то так жить. Да и… Честно сказать, картина ваша — она же уже про купца второй гильдии. А родичи мои пока до этого не доросли. Денег да капитала там надо куда как побольше! Да и… Пылью от такой картинки попахивает, пылью и… Тленом, что ли? Не, мне такого не надь! Да и бабы мне нравятся все больше потоньшее! Нет, баба — она справная должна быть, чтобы было за что подержаться. Но ведь и не трястись, как студень, от легкого шлепка!
— Макар! Зато с такой бабой и перины не надо — ляжешь на нее, а она мягкая, как пуховая подушка, и жаркая, как русская печь! — подал сзади кто-то голос.
Даже ногаец высказался:
— Десятник наш — умный-умный, но дурной! Такая баба — самый смак. Зачем худой баба? Нет, баба нада мягкий, сладкий, пышный. Сапсем глупый Макар, сапсем в бабах не понимает! Это вон — бачка: у них привычка такая, у бар — чтобы баба был худой. А мущине и воину нужен хороша баба…
— Много ты понимаешь, морда копченая! — сморщился Нелюбин, потом оглянулся на подчиненных и чуть повысил голос, — А чего это вы в кучу сбились, как бараны тупые? Это чтобы вас татары одним залпом накрыли, что ли? А ну, растянуться по дороге! А ты, узкоглазый знаток бабской красоты, поезжай, смени наших впереди. Ишь… разговорились! Да смотри там лучшее… А то, вишь, ты, охотнички! Встрянем с таким ротозейством, как кур в ощип!
Когда унтер навел порядок в ордере, разговор продолжился:
— Так как ты в рекруты-то попал? Или — сбежал, что ли? — снова спросил подпоручик.
— Да как сбежал? — почесал затылок Макар, — Вроде и не сбежал, а получается — сбежал! Расклад в рекрутчину на нашу слободу был, вот я тишком и предложил: давайте отступного мне, а я сам вызовусь. Батя, конечно, на дыбы, что ты! Верьте — нет ли, а всю спину мне вожжами исполосовал! Да ведь против общества же не попрешь, тем более — я сам вызвался. Собрали денег, конечно. А куда деваться? Пятьсот рубликов, как с куста! Я деньги те бате и отдал. Говорю, пусть Серьга… Брательник мой средний, значит! Вот он и пусть лавку перенимает. Оставил себе деньги на пропой с друзьями, да на блядей хороших, ага. Отгуляли хорошо, да и затылок брить подался!
Плещеев покачал головой: «Ишь как бывает!», и поинтересовался:
— И что — не жалеешь?
Нелюбин засмеялся:
— Не-а… Вот не поверите — нисколечко! Нет, поперву-то, конечно — тяжко было. Лет эдак с пяток. А потом — ничего, пообвыкся. А сейчас и вовсе не представляю — как бы я сейчас в лавке стоял. Да и деньжата всегда в кармане позвякивают. А порой и очень даже неплохо позвякивают! У меня же сейчас денег — как бы не побольше, чем у бати моего. Так что — нет, не жалею я.
— А ну как — убьют? — покосился Юрий на унтера.
Нелюбин несколько построжел, но ответил:
— Ну а что? Может, и так случится. Так, все под богом ходим, чего там.
Плещеев задумался и вдруг вспомнил:
— Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего тридцать три года?
Сзади вновь подтянулись охотники, прислушивались к байке. Плещеев не стал их отгонять, как и Макар не обратил внимания, заслушавшись гусара. Рассказ длился недолго.
— Ишь ты как! — покрутил головой Нелюбин, — А чего ж? Все так и есть. А откуда такая сказка, ваш-бродь? Что-то подобное я тут, на Кавказе слыхал…
— Это из книги Пушкина. Про Емельяна Пугачева…
Нелюбин покосился на офицера, хмыкнул:
— Эт-да-а… Похоже на него, на Емельян Иваныча.
А Юрий про себя выматерился:
«Это в реальности, в будущем, кажется чем-то далеким и нереальным. А здесь-то — и семидесяти лет еще не прошло. И Нелюбин, и сам Плещеев родились и выросли неподалеку от мест, где «погулял» атаман Пугач. Вот же ж… Язык мой — враг мой!».
Сзади охотники негромко затянули какую-то песню, и Плещеев с удивлением услышал:
— Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя…
Ехать было долго, и ехать было, откровенно говоря, — скучновато!
— Слушай, Макар… Я вот недавно с капитаном вашим вместе у Веселовского был, задания получал. И вот как-то… Показалось мне или нет, но все посматривал на меня Васильев. И как-то непонятно посматривал-поглядывал! Вроде как сказать что-то хотел. Или — нет? Не понял я! Может, ты чего знаешь? А то он, как тот хохол на рынке, что валуха сторговать хотел, да чего-то все не решался!
Нелюбин набил трубочку, дождался, пока соблазненный примером унтера Плещеев сделал то же самое, и в раздумьях ответил:
— Так тут, как? Думаю я, что присматривался господин капитан к вам. Да, не иначе — присматривался!
— На какой манер присматривался? Как к валуху? — засмеялся Юрий.
Десятник усмехнулся в ответ:
— Да нет, не как к валуху. Я ж вам уже говорил — субалтерна у нас нет. А одному-то без помощника, капитану лямку тянуть нелегко. Вот я думаю, он к вам и присматривался…
— Вон оно чего! — протянул подпоручик, — А я уж думал, назначили к вам кого.
— Да был, говорят, там один поручик. Временно исполняющий. Васильев к нему тож присматривался. Мне сослуживцы рассказывали, наш-то десяток все лето у Пятигорска службу тащил. Ну, то вы и сами знаете…
— И что? Не подошел?
— Да как сказать… Вроде бы и офицер уже опытный, повоевать успел, но нашу службу не очень-то понимает. Все норовил «в линию» охотников выстроить, а разве ж это дело? Да и гор, как сказывали, не знает поручик этот: ходить по ним не умеет и учится — не желает. А пуще того… Пуще того — гонора уж больно много! Привык, видно, в линейных частях службу править, а у нас-то — особый порядок. У нас-то — не ать-два, не левой-правой, разумение нужно иметь! Вот, стал-быть, не подошел…
— М-да… Это ты правильно сказал: у охотников особые замашки. Тут норов и гонор — лишнее. И сам сгинешь, и людей за собой потянешь! — согласился Плещеев.
— А вот вы, к примеру, ваш-бродь! Вы бы согласились к нам, а? Или гусарский мундир не желаете сменить? — прищурившись, с ухмылкой уставился на него Нелюбин.
Плещеев задумался, усмехнулся:
— Трум-турум-пу-пум… Да уж… Знаешь… Поначалу еще — да, мундир бы я менять ни за что не стал. Это же… Это же — понимать надо! Гусары — это тебе не хухры-мухры! Доломан, ментик, кивер. Бессмертные гусары — полк, овеянный славой! Честь полка! Традиции!
Юрий помолчал, а унтер не мешал ему думать, поглядывая сбоку.
— Сейчас-то время уж прошло. Пусть и немного, да! Повзрослел я, наверное, пусть и несильно. Так что… Не в мундире дело. Это только внешнее все! Так что не мундир причиной. Но вот… Сомневаюсь я! Нет, ребята вы, конечно, бравые. Воевать с вами можно, не линейные «ваньки». И интересно, опять же, все время что-то новое происходит — на месте не засидишься, плесенью не покроешься.
Плещеев все никак не мог сформулировать мысль — почему он не хотел бы перевода в Нижегородский драгунский полк, в команду Васильева. Выискивал у себя в голове аргументы, находил контраргументы. Доводы-контрдоводы…
«А ведь и правда — а почему не хочу? Ведь и Веселовский что-то такое уже предлагал. И, кстати, «за» найти гораздо проще, чем — «против». Начальство под боком, свое, опытное и боевое. То есть, награды, карьера — вот тут, рядом. Старайся, служи, воюй, а за царем служба не пропадет! Но вот… Что-то свербит, чешется от неудовольствия!».
— Я же, Макар, дом строю в Пятигорске. А если к вам перевестись… Тогда, спрашивается — на кой хрен он мне там нужен, а? А я уже столько денег в него вбухал! И… И еще…
«А что — еще? Сам не знаю!».
В растерянности Плещеев сдвинул папаху на нос и яростно почесал затылок.
— Ага! Вот! Скучно у вас там — народа толком нет, крепость, да несколько деревень татарских в округе. А еще… Еще — баб у вас там нет! А я без баб… Как же — без баб, а? Не-е-е… Без баб я не могу, я же там зачахну, если без баб. Или — дурить начну! Вот тебе и аргумент!
Нелюбин расхохотался:
— Эт-да! С бабами у нас хреново. В крепости жены офицерские, да и тех — раз-два и обчелся! Только если посмотреть, пооблизываться! А вокруг только татары, у них с этим строго. Тут я с вами согласен. Хотя… Даже с этим что-то придумать можно. Вон, у нас старослужащие из местных татарок жен себе берут. Нечасто такое, но — бывает. А там, знаете, Юрий Александрович, там такие козочки иногда попадаются! Вот не поверите — хоть стой, хоть падай!
— Как это? В жены? Не, в жены нам не надо. Я и по возрасту жениться еще не могу! — замахал руками Плещеев, — Да и татарку в жены?! Мне — столбовому дворянину? Да меня батюшка проклянет и наследства лишит!
Нелюбин цыкнул зубом:
— М-да… Незадача, однако!
— Вот и я о чем! — кивнул Юрий, — Так что — не судьба.
Как ни сердился Плещеев на командование Моздокской крепости, сколько ни записывал недостатков по оборудованию дороги Пятигорск-Моздок, но то, что он увидел в зоне ответственности Владикавказа — вообще ни в какие рамки не лезло. Как говорится, «Конь не валялся!». Подпоручик даже опешил — это что же, они так демонстративно «болт забили» на распоряжение командующего, или по тупости своей не понимают, что «ата-та» приближается и вот-вот настигнет нерадивых командиров?
Но потом подумал, подумал, да и успокоился. Чего волноваться-то? Составит рапорт по результатам объезда, подаст его надлежащим порядком, а там… Кошка скребет на свой хребет! Вот пусть и объясняются лодыри с фон Зассом.
Сейчас Плещеев раздумывал, что нужно ему где-то во Владикавказе суток на двое остановится, подготовить докладную записку, копию которой он должен вручить командиру Владикавказской крепости. Потом… Потом — возвращаться в Пятигорск, конечно же. А вот как возвращаться? Можно рвануть втроем, «на арапа», как говорится. На все тот же «авось», благо, что погода не располагает к татарским засадам и налетам. Но… Все же нарваться можно. Трое, пусть даже опытные бойцы…
«М-да… Айдамира к таковым пока рано причислять!».
Трое — они и в Африке — трое! Даже пяток татарских недорослей могут соблазниться, у тех вообще голов нет по определению. Откуда они на дороге возьмутся, горцы те? Да кто ж их знает, придурков этих?! Их девиз: «Слабоумие и отвага!». Пальнут из кустов, а пуля, как водится — дура, влетит в молодое гусарское сердце и — ага!
Будет ли в ближайшее время обоз хотя бы до Моздока, Плещеев не знал.
«Ладно. Доедем до места — там видно будет! Опять же — где остановится? Знакомцев во Владикавказе у меня нет. Хоть и знакомился с некоторыми офицерами во время своих прежних странствий, но отношений как не было, так и нет. Там же еще как? Они-то, офицеры эти, типа на самом краю противостояния с горцами, а я — кто? Я, по их мнению — штабной, крыса тыловая! Какие уж тут могут быть теплые, дружеские отношения? Ха-ха… Тем более, когда я — с проверкой, да такую докладную им в афедрон готовлю!».
Селиться на том самом постоялом дворе при почтовой станции Плещеева тоже как-то не тянуло — опыт уже был. И был этот опыт — ни хрена неположительный! Заведение откровенно захудалое, не отель «Пять звезд»: летом духота, зимой — сквозняки изо всех щелей. Мебель — на ладан дышит, а постельное белье…
«Да, ни «Тайда» у них нет, ни кипячения они не практикуют!».
И кормежка у них, этих наглых армянских прохиндеев — откровенно хреновая.
«Хотя… В тот раз, когда Васильев на полового рявкнул, подали все — как надо быть. И свежее, и вкусное!».
И опять же… Подпоручик решил, что подумает об этом по прибытии. Чего заранее голову напрягать?
В комендантском доме Владикавказа Плещеев командира крепости не нашел. Дежурный офицер пояснил Юрию, что «господин полковник — отъехавши по служебной надобности». А когда будет? А примерно через недельку!
«Ну нет! Мне тут неделю «загорать» нет никакого желания!».
К удивлению подпоручика, и к его откровенному удовольствию, в крепости его нашел посыльный от капитана Васильева:
— Приглашает вас, стало быть, господин капитан к себе на ужин. Да вы не беспокойтесь, ваш-бродь, у нас есть где вам разместиться. И казачков ваших тоже разместят, места хватит!
Расположение учебной и охотничьей команд Нижегородского драгунского полка находилось вне крепости Владикавказа, вообще на другом берегу Терека. Как знал Юрий, на картах этот поселок назывался Владикавказским военным поселением. В обиходе же — Васильевская слобода, или попросту — слободка. Два покатых отрога прилегающих невысоких гор между собой образовывали некий «язык», который вдавался от берега реки довольно далеко, с версту, не менее. Именно там, в глубине этого «языка», и располагались изначально казармы рот Васильева.
Но на данный момент слободка эта разрослась довольно изрядно, почти до берега Терека. Здесь наблюдались разнообразные дома, домишки, сакли разного вида. Даже мазанки были.
— А здесь кто у вас живет? — спросил Юрий у вестового, кивнув на это, довольно пестрое, поселение.
— Да разные живут! — пожал плечами тот, — Сначала-то наши нестроевые селились. Но у этих дома — вон там, ближе к казармам. А потом… Потом как тараканы от сырости всякие завелись. Оно-то понятно: ежели военное поселение да числом поболее двух сотен на месте образовалось, то ведь и скорняки нужны, и сапожники разные. Портные, опять же, кузнецы. А потом вот здесь, ближе к берегу и к Моздокской дороге, вообще всякие-разные начали моститься. В основном из беженцев. Шамиль-то — как начал всяких шамхалов на юге примучивать, так народ и побежал. А куда ему бежать-то, народу? К Шамилю — нельзя, он их не шибко-то празднует — там вера кака-то у них разная. Вроде и басурьмане, ну, то ись… муслимане, а ишь ты — по-разному как-то в Магомеда веруют. К персам тоже чё-та не побежали… Вот, у нас тут обосновались!
— А чем они здесь живут? — продолжал интересоваться подпоручик.
— Да всяким живут, всяким! Господин капитан разрешил им в округе огороды разбить, вот — всякий овощ выращивают. Да где в окрестностях каку полянку распахивают. Просо сеют, кукурузу еще. Барашек разводят. Так-то народ трудолюбивый, смирный. Какие побойчее были, так господин капитан им быстро укорот навел, да путь указал.
На небольшой возвышенности в центре «языка», что и холмом-то было не назвать, так — просто бугорок невысокий, но протяженный достаточно, имелась площадка, огороженная саманным забором высотой в рост человека. Вот здесь уже было похоже на воинскую часть: добротные ворота с «грибком» часового, из-за забора торчали две бревенчатые вышки в саженей пять-семь, за ограждениями которых виднелись головы наблюдателей. Внутри забора — две длинных казармы «покоем», хозяйственные постройки. Меж строениями находился немаленький плац, ровный, с утоптанной до каменного состояния глиной. Правее, в дальнем углу расположения — еще один забор.
— Нам вон туда! — показал к тому забору вестовой, — Там у нас дома господ офицеров…
Хозяин всего этого ожидал Плещеева у помещения штаба команды, которое располагалось в перемычке «покоя». Юрий усмехнулся про себя, отметив уже в который раз, насколько Васильев напоминал ему актера Никоненко: невысокого роста, крепко сбитый, с обильной сединой в усах и шевелюре, с внимательным взглядом серовато-голубых, как будто выгоревших глаз. Форма на капитане была явно неновой, но чистой, тщательно наглаженной.
— Доброго дня, Юрий Александрович! — неформально поприветствовал его Васильев, — Как доехали? Все ли в порядке?
— Слава богу, господин капитан! Слава богу! — улыбнулся подпоручик.
— Ну и славно! — кивнул Васильев, — Давайте-ка так поступим… Киселев!
Вестовой вытянулся во фрунт.
— Коней в конюшню дома субалтерна! Казачков господина подпоручика разместить там же, накормить, в баню сводить!
Отдав распоряжение, Васильев вновь обратился к Плещееву:
— Вы тоже там располагайтесь. Пока осмотритесь, а потом — в баньку прошу. С дороги — первое дело баньку принять. Потом уж поужинаем да поговорим…
«Х-м-м… Красиво! Не устаю удивляться красотам Кавказа. Он всегда красив!
Весной, когда начинают распускаться листья, наступает пора цветения у разных кустов и деревьев — от нежно-белого, через розовый к слегка желтоватым цветам садов и лугов. Легкая дымка окутывает горы, солнце яркое, веселое; воздух чистый до головокружения, и запах — ах, какой запах!
И летом, пусть иногда здесь жара с перебором.
Осенью — особенно красив. Как будто ребенок обляпал склоны разными красками: красной, в разных оттенках; зеленой — от светлой салатовой и до густоты зеленых чернил; желто-оранжевой — яркой-яркой, как будто девчонка-тинейджер из реальности для самоутверждения приоделась в кислотного цвета шмотки.
Зимой… Зимой Кавказ довольно угрюм. Седой Кавказ: буйства красок уже нет, долины укрыты густым покрывалом туманов, на склонах гор серая кисея дождей. И только дальние вершины Большого Кавказа сверкают на солнце ослепительными шапками снега и льда в разрывах близких туч!».
Плещеев стоял на площадке наблюдательной вышки и обозревал окрестности. Рядом молча пыхтел трубкой Васильев. Это он позвал подпоручика полюбоваться видами. Юрий повернулся: с другой стороны — через Терек лежал Владикавказ. Сама крепость была невелика, но от нее уже раскинулись многочисленные постройки — как жилые, так и разного рода служебные, образовав целый посад. Старый форштадт, новый форштадт. Все было довольно неказисто и не сказать, чтобы прямо вот — с головой спланировано.
«М-да… Не везде есть свои Бернардацци!».
— Сергей Геннадьевич! Я вот хотел спросить… А не нарушают ли вот эти огороды видимости подходов к вашим постройкам? Не подберется ли супостат тайно и в силах тяжких? — поинтересовался Плещеев.
Васильев хмыкнул, вытянул трубку изо рта:
— Нет. Никаких высоких растений я здесь сеять не позволяю. И летом все подходы открыты для наблюдения. Кроме того, у меня постоянно в округе бродят пятерки охотников, навыки нарабатывают. Это из тех, кого в дальний поиск еще не направишь — опыта маловато. Но вот по соседству походить — почему нет? И им наука, и поселку — безопасность. Ну ладно, подышали свежим воздухом, извольте к столу, Юрий Александрович!
После баньки, ощущая приятную чистоту тела и легкость в членах, нагуляв достаточный аппетит, Юрий с удовольствием согласился.
Здесь за забором, отделяющим офицерские дома от плаца и казарм, находились, собственно, три дома: непосредственно дом капитана Васильева, как и положено — заметно больший; а также — два дома субалтерн-офицеров роты. В одном квартировал начальник учебной команды, сейчас отсутствующий…
— В Пятигорск с женой и детишками отъехал! — пояснил Васильев.
Второй сейчас пустовал, по причине вакансии. Именно в нем временно расположился с нукерами Плещеев. Домик был небольшой, но — достаточный: кухня с чуланом, кабинет, спальня и еще одна комната — вроде бы столовая. Она же — гостиная. Помещения были небольшими, но довольно уютными. Мебель вот только на данный момент либо отсутствовала вовсе, либо находилась на стадии абсолютного минимализма.
Кроме домика, на территории, огороженной невысоким — в пояс — каменным заборчиком, имелась небольшая конюшня, голов на шесть транспорта, а также малюхошная банька, в которой и имел удовольствие попариться подпоручик.
«Вот прямо — явно меня сюда сватают, вот прямо — внаглую! Ну, Васильев, ну хитрован! Вроде как — все готово к приезду хозяина. Заезжай и живи! Чего тебе еще, собака, надо?!».
В большой комнате капитанского дома, убранной довольно странно — некий микс европейского стиля с восточной пышностью — был накрыт стол на двоих. Подавала блюда молодая симпатичная женщина лет тридцати, явно, как сказали бы «бульбаши» — тутэйшая. Не зная, кем женщина доводится капитану, Плещеев старался не пялиться на нее, хотя… Хотя фигура у нее была явно очень даже! Это было понятно по тонкой талии, высокой груди и бедрам, несмотря на глухое, полностью закрытое кавказское платье. Но — не принято здесь в открытую смотреть на чужих женщин, не принято. Нужно вообще делать вид, что ее в упор не видишь: нет ее здесь и все тут.
— Сначала — сюрпа! Очень, знаете ли, Юрий Александрович, приятно сюрпой посербать промозглой осенью и стылой зимой, — пояснил хозяин, — Прямо чувствуешь, как брюхо согревается и тепло по членам течет!
Шурпа, или — сюрпа, была и впрямь хороша — в меру острая, жирная, горячая. Эх, хорошо-то как!
Потом был «жижиг-галнаш». Надо сказать, было очень вкусно! Плехов-сновидец был вообще поклонником кавказской кухни, а тут и впрямь — мастерица готовила! Куски отварной баранины были в меру большими, сочными, хорошо проваренными. Да и барашек, судя по всему, был вовсе не стар. Чесночно-перечный соус — прилагался. Куски то ли пшеничной толстой лапши, то ли тонких отварных лепешек…
«А как их назвать правильно? Не знаю!».
…были нежными и горячими.
«Это хорошо, что именно пшеничная лапша, а не клецки из кукурузной муки. Те я не люблю, сластят они как-то несерьезно!».
Далее следовал люля-кебаб… Честно говоря, как бы уже и не лишний, но, по причине — ух, какого вкуса! — пришлось и ему отдать должное.
— Погодите, господин поручик, — усмехнулся Васильев, хитро поглядывая на гостя, — Еще чуду будет, трех видов. Вы какой предпочитаете: с мясом, с сыром или сладкий, с творогом?
Плещеев тихо простонал. Чуду он тоже любил, но вот где взять место в животе?!
Под такие яства — да не принять на грудь по три лафитничка хорошей чачи — было бы преступлением!
— Зухра! Чаю нам подай! — окликнул женщину капитан.
За чаем уже потек неторопливый разговор, который все больше шел о порядке взаимодействия в предстоящий летний сезон. Пусть до него еще довольно много времени, но и встретиться, доведется ли еще?
Потом Васильев отчего-то разоткровенничался:
— Я же почти двадцать лет здесь службу мотаю. На родину, в Малороссию, езжу раз в три-четыре года, не чаще, а теперь и вообще команду оставить не на кого. Матушку уже почти пять лет не видел, сами подумайте — ладно ли сие? Хорошо, что моя младшая сестра живет не так далеко, навещает старую…
Было у капитана поместьице небольшое в Киевской губернии.
— Да, почти двадцать лет. Жену вот из местных взял. Сначала кебинным браком несколько лет жили, а уж когда второй сын родился, то уговорил ее креститься. Потом уж и обвенчались как положено. Я ведь из мелкопоместных, мне все эти высокородные предубеждения без надобности. Это вы, подпоручик, в Бархатной книге обретаетесь, не так ли?
Плещеев не стал отрицать: да, так и есть, родичи внесены в таковую давным-давно, еще при первых московских государях. И не имением батюшка обладает, а вотчиной. Пусть разница сейчас практически нивелирована, но знающий человек понимает.
— И сколько же у вас детишек, Сергей Геннадьевич? — спросил Юрий.
— Трое! — улыбнулся в усы капитан, — Старший-то у меня в Петербургском кадетском корпусе первый год в обучении. Спасибо полковому командиру, полковнику Постельсу, Эмилию Филипповичу, походатайствовал перед нашим шефом полка — принцем Виртембергским, Фридрихом Карловичем. А так разве приняли бы сына простого кавказского капитана в Кадетский Корпус? Вы же тоже его заканчивали, не так ли?
— Все так! — согласился Юрий, — После Корпуса — три года в полку, потом уже Школа гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров.
— Вот! Вот и я так планирую для Георгия, так моего старшего зовут, — пояснил Васильев, — Хорошо бы, если получилось. А то, признаюсь честно, грамотности-то ему не хватает — где тут у нас толковых учителей сыскать? Азам-то если… Читать, писать я сам его выучил. Денег на книжки не жалел. Потом с артиллерийским офицером местным сговорились, тот Жору по точным наукам натаскивал. Но все же это не то, что толковое обучение, с языками у него и вовсе слабо. Кавказские-то, чуть не с пяток понимает и говорит, а вот европейские если, то совсем беда — кому его учить-то было? Бралась как-то одна супруга офицера из крепости, да быстро у нее учительский пыл иссяк.
Капитан поморщился, чуть задумался, снова улыбнулся:
— Ну ничего! Он у меня упорный, внимательный. До учения жадный, опять же! Главное, чтобы не разбаловался в столице-то…
Васильев чуть покосился на Плещеева, а тот, в который уже раз, про себя сморщился: сколько времени бы не прошло, а причины откомандирования его на Кавказ нет-нет да всплывают. И многим эти причины известны.
«Все-таки изрядно он покопался в моем прошлом, судя по всему. Эх… Ну да ладно!».
Но прямого предложения о переводе Плещеев от Васильева так и не дождался, чему подпоручик был хоть и удивлен, но и изрядно успокоен: не пришлось вновь выдумывать причин для отказа, которых, если рассудить, то, в общем-то, у него и не было.
Следующий день Юрий посвятил составлению рапорта об увиденном по пути следования, а также кроков к рапорту, где подробно расписал, что, как и где неладно с укрепленностью и безопасностью для передвижения воинских колонн и гражданских обозов.
К вечеру Васильев предложил ему проехаться по окрестностям крепости, посмотреть-полюбопытствовать. В сопровождении драгуна, капитанского ординарца, и казачков Плещеева они прокатились по округе. Капитан, как опытный экскурсовод, разъяснял и показывал.
— Тут вокруг крепости несколько татарских аулов образовалось. В основном ингушские, таковых — три: Зауров аул, аул Тотиковых, да аул Темурковых. Чуть дальше по Тифлисской дороге еще есть аул Крейковых. А возле самой крепости, примыкая к старому форштадту — осетинский аул…
— Осетинский? — удивился Плещеев, — А разве осетины с ингушами не враждуют?
Васильев кивнул, соглашаясь:
— Враждуют. Если бы подальше от крепости располагались — непременно сцепились бы. А так… К тому же, здесь рядом все ингушские аулы из тех, что считаются мирными. У ингушей-то и между собой неслабая свара идет. Так что, здесь селятся те, кто хочет мирно жить.
— А чем живут эти аулы? Пахотных земель здесь не сильно много, насколько я знаю.
— И опять правильно. Осетины те — хорошо огородничают, фактически все выращенное в крепость продают. Ингуши же больше скота держат, отары в горах у них немалые. Ну а делянки с кукурузой или просом тем же — кто где найдет ровную поверхность, тот там и садит. Но тут уже и те и другие привыкли, что проще муку и зерно в крепости купить. Или сменять на что-то свое.
— А вот у вас в слободе — там же тоже кто-то из местных поселился? — спросил Плещеев.
— Есть такие. Там у нас все больше беженцы: из-за хребта Сунженского или с юга Дагестана. Они, как и осетины, вообще живы только вследствие нашего здесь присутствия. Иначе бы их либо ингуши вырезали, или же нохчи из-за хребта пришли, с тем же результатом. Осетины же — христиане православные, а эти, южные аварцы, которые, у тех ислам другой, с чеченским различается. Так что… При том накале религиозного фанатизма, что Шамиль сейчас плодит — не жить им, не будь русских здесь.
— Да-а-а… Вот уже, сколько удивляюсь несоответствию: край такой благодатный, а люди, как дикари, режут и режут друг друга почем зря! И русские им не помеха. Хотя, наоборот — помеха! Не будь нас — они бы еще сильнее резались меж собой, так хоть на нас отвлекаются, мы для них враг общий.
Васильев невесело засмеялся:
— Да уж… Этой войне конца и края нет. Еще детям нашим останется, а то, глядишь, и внукам придется утихомиривать горцев. Буйные, гордые, договариваться не умеют, только бы резаться по любому поводу. То у них — за доблесть почитается!
— Вот что еще хотел спросить, Сергей Геннадьевич… Как тут мой протеже поживает? Который рыжий Захарка, купчишка.
Капитан оживился, снова засмеялся:
— А что, поживает, да. Прохиндей, конечно, и выжига тот еще. Но ничего, у меня небось не забалуешь! Договорились мы. Вроде бы все в порядке: дом ему местные строители под лавку сложили быстро, обустроил он там все. Но я его предупредил, что присматривать за ним буду! Да вот же, как я слышал, завтра-послезавтра обоз от него пойдет, в Пятигорск. Три фуры вроде бы, как мне докладывали.
— А что он тут скупает у местных? — полюбопытствовал Юрий.
Капитан пожал плечами:
— Да всего помаленьку: кожи, выделанные у татар, скупает; ту же кукурузу да просо. Солдатики в крепости кукурузе и просу все же рожь да пшеницу предпочитают. Вот рыжий и скупил излишки. Что еще? Сыры местные, масло коровье в кадушках вроде бы… Точнее — не скажу! Товары разные сюда везет. Ничего у него торговлишка идет, довольно бойко.
— Он все переживал, что прижмут его местные торговцы-армяне…
— Это — да, есть такое. Вот хитрый же народ, купи-продай. Слабину дашь — норовят на шею сесть. Ну, ничего! Будет Захар честно торговать, мы его в обиду не дадим. Кстати… Я же десяток провожатых его обозным выделяю, до Моздока они их доведут. Вот и вы сможете с ними уехать!
Дорога назад была медленная и скучная. Плещеева так и подмывало пришпорить коней, да сорваться от обоза. Но скучно — это не с абреками резаться, временами нужно и отдохнуть от такого «увлекательного» занятия. Поэтому: тише едешь, дальше будешь!
По возвращении, сдав рапорт и доложившись о результатах Веселовскому и генералу устно, Плещеев выдохнул с облегчением: можно на какой-то период располагать собой. К его удивлению, фон Засс особо не негодовал по поводу нерадивости подчиненных. Сам командующий посмеялся, но объяснил:
— Молоды вы, Юрий Александрович. Молоды и горячи! Забываете поговорку о том, что русский долго запрягает, да быстро ездит. Так что, полагаю, к весне картина будет выглядеть несколько лучше. А идеала я и не жду, он, идеал этот, как известно, недостижим! Но мы их поторопим, с запряжкой-то, поторопим. Господин полковник, вы подготовьте письмо грозное от моего имени. Негодования моего побольше в письме, побольше, не стесняйтесь! А вы, голубчик, после Рождества еще разок прокатитесь по тому же маршруту, посмотрите, что и как выполнят господа командиры. Ну а уж перед весной… Эдак — в марте, да! Еще разок проверим, неужто нерадивые ничего не поймут? Думаю, исправятся все же. Не совсем же они тут безголовые!
Амалия возвращению гусара была рада:
— Оставил меня здесь одну, уехал! — пеняла она Юрию, жарко целуя, — Ну скучно же! Я уж и по гостям прошлась… Но все одно, да и тоже: сплетни, пересуды, юмор старый, оскомину набивший. Ну же — обними меня покрепче, приласкай, как ты умеешь!
— Так! Что непонятно, а?! Влас, за ногу тебя да об угол! Чего ты мнешься? — господин подпоручик изволил гневаться на своих нукеров.
Нет, эти двое по-прежнему были готовы пластаться на клинках часами, проводя не по одному десятку учебных схваток в день. Опять же гимнастику они вполне себе полюбили: крутили на турнике, отжимались на брусьях, тягали тяжести. Но вот с бегом у них дела обстояли куда хуже — ленились, канальи!
Вот и сейчас Влас вдруг задался вопросом: зачем так много стрелять, особенно из пистолетов? Пистолет же далеко не бьет, а значит, предстоит ближний бой. То есть, здесь нужно упирать именно на занятия с шашкой и кинжалом. И порох денег же стоит, опять же! Может, лучше господин поручик их, деньги эти, им живьем отдаст, а они уж найдут куда их потратить!
«Ага! Эти — найдут. Тут даже сомневаться не приходится! Благо хоть не пропьют: Влас до «зелена вина» не жадный, а Айдамиру и вовсе рано к чарке прикладываться. К тому же — он мусульманин, то есть вино для него — харам!
Но блудлив Влас, ох и блудлив, может даже посоревноваться со мной в этом деле. И молодого к этому делу приохотил, зараза такая! То есть, любые свободные деньги вмиг окажутся у девок в банях! Не, мне не жалко так-то. Но меру же нужно знать! Хотя… Про меру — здесь я в перебор ушел, признаюсь — не мне о мере в блуде говорить!».
— Ну-ка, скажи мне, казачина, как оно лучше — ежели ты врага сразил, а сам цел остался, или же — сразил, но и он тебя посек изрядно? — Плещеев устраивал блиц-опрос с последующими оргвыводами.
Влас хмыкнул, почесал затылок:
— Так известно же — конечно, лучше целым остаться!
— В-о-о-т… А чтобы целым остаться наверняка — как нужно сразить врага?
Здесь казак в правильности выбора ответа уже не был уверен.
— Думаю, правильно сразить врага, не вступая с ним в ближнюю схватку! — рубанул рукой гусар.
— Дык эта…
— Нет, ты погоди, я еще не все сказал! — остановил Власа Юрий, — Я сейчас не про ружье говорю. Все, из ружья ты уже выстрелил, враг твой — тоже. Не попали ни он, ни ты, сблизились! Даже не так: врага ты поразил, но он, сволота, был с дружками. Одного сразил — другие остались и жаждут с тобой поквитаться за смерть кунака. И что?
Казак вновь почесал затылок, но уже без всякой уверенности:
— Дык што жа… Рубиться, стал-быть, время настало!
Плещеев с грустью покачал головой и перевел взгляд на парнишку-горца, который с интересом слушал диалог:
— Ты, Айдамир, с Власа пример не бери: Влас наш с головой не дружит. То есть, голова-то у него есть, но вот использует он ее только по прямому назначению: папаху на ней носит, а еще он туда ест! А вот мозгами думать — не любит совсем. Да, Влас? Да молчи ты, бестолочь! Слушай сюда, телепень! У тебя в седельных кобурах еще два пистоля на что? А? Ты, пока до шашек дело дойдет, может еще двоих ссадить. И будет у погибшего мюрида не компания кунаков-мстителей, а уже на две башки меньше. А когда из кучи нападавших — трое до тебя не добрались, уже легче, не так ли?
— Х-х-х-а-а! — самодовольно — нашел ответ — хмыкнул Влас, — Так там можа их еще с десяток. И пистоли не помогут!
— Ой, дурень! Ох и дурень же! — Юрий натурально изобразил фейспалм, — На тот десяток и у Айдамира есть два пистоля, и у меня — тоже два. Так что до нас с вами доберется не десяток абреков, а только шестеро. Понял ли? С кем проще биться — с десятком, или с шестерыми?
Влас покачал головой:
— Так эта… С шестерыми — тоже не враз сладишь!
— Но все же проще, чем с десятком, так? — наседал гусар.
— Ну… То так, спорить не буду…
— Ага… Наконец-то! — кивнул с удовлетворением Плещеев, потом перевел взгляд на парнишку, который с удовольствием наблюдал сконфуженную физиономию приятеля, — Так! Айдамир! А ну-ка, скажи мне, май фрэнд, что получится: напали на нас двенадцать… Нет — пятнадцать злых абреков. На нас троих! Но мы их довольно издалека заметили и троих ссадили с ружей.
— Ишь как у вас, ваш-бродь, все ловко выходит: бахнули мы трижды и троих ссадили! — усмехнулся Влас, — Это как же повезти должно, чтобы на три выстрела, да троих убить?! Да еще и издалека!
Юрий отмахнулся:
— Я тебе позже отвечу, а пока — не мешай! Так что, Айдамир? Сколько врагов останется?
Пацан уже справился с непослушными пальцами, загибая их и бормоча себе под нос:
— Двы… Дывынацат! Дывынадцат осталось!
«А доволен — спасу нет!».
— Молодец, правильно! Но считать надо, не пальцы загибая, а в голове считать, и — быстро! Заставляй свою башку трудится, думай. Значит, троих мы ссадили издалека, осталось двенадцать их, дюжина, стал-быть. Они все ближе, саженей пятнадцать осталось. Наметом идут, сволочи! У нас, у каждого по два пистоля. Я, Влас и ты стреляем из каждого. Попадаем, что характерно, все трое! Сколько врагов до нас доберется? Стоять смирно, пальцы не используем. Вообще на них не смотрим! Глаза закрой, для надежности. Вот!
Теперь уже Влас с ухмылкой стоял, наблюдал, как, закрыв глаза, его юный друг пытается подсчитать результат. А уж мимика у Айдамира была при этом — что ты! Сам Плещеев еле сдержался, чтобы не захохотать: наглядное пособие проводимого мыслительного процесса!
— Шэст! — наконец открыл глаза парнишка.
Морда измученная, но — довольная.
— Опять правильно! Я вот погляжу, погляжу, да и введу такое правило: ответил на все задачки правильно — возьми пятерку, езжай в баню к девкам, наслаждайся телами юными. Не ответил — сиди в уголке, греховным делом занимайся! Глядишь, и мозоли на ладошках нарастут.
Влас засмеялся, но потом заткнулся, как подавившись:
— Не, ваш-бродь, нечестно так! Это что же за монаси из нас выйдут? Что за епитимья такая? Мы ж вроде на двадцать пять рублей в месяц условились. Ваше слово было, а слово офицера — крепче камня.
— А я сейчас не про двадцать пять рублей жалованья. Про те деньги я речи не веду. Но вы же их просаживаете на блядей за неделю, ну пусть — за две. А остальное время — поститься будете? Я сейчас про премию за заслуги в овладении нужными знаниями, понятно ли?
— Вона чё… Это же… Это же — друго дело! — воспрял казак.
— Вернемся к вопросу! — остановил прения сторон подпоручик, — Врагов осталось шестеро, то есть — по два на брата. Посильно ли? Думаю, да, но вряд ли без ран обойдемся. А как иначе, а?
Нукеры задумались. Парнишку осенило:
— Ножи! Ножи метательные!
— Вот! Вот этого я от вас и добиваюсь! Воевать — это вам не воробьям фигушки крутить, тут думать нужно. Думать и готовиться бить вражину всеми способами: с ружья, его, злыдня; с пистолей стреляй; ножи мечи. А шашка… Шашка — это уж когда совсем край наступает. Ну… Или добить врага, чтобы не мучился. Сами посудите, втроем сразить пятнадцать бойцов — это ли не геройство? Да про нас акыны песни слагать будут, все девы — наши будут. Что? Ашуги они здесь называются? Эти певцы народные? Ну, пусть будут ашуги, я не против! Что молчишь, Влас? И для этого навыки нужно иметь… Не знаю, как назвать такое мастерство… Чтобы не случайно, не по удаче так вышло, а вот как… Видели, как бабы лаваши пекут в тандыре? Теп-шлеп — готово, забирай готовенького. Ни тебе лишних движений, ни замятни какой. Уверенно, как будто уже в тысячный раз привычное дело делаешь. И даже сомнений нет, что выйдет, как надо. И мало того, что у тебя самого сомнений нет — у друга твоего нет сомнений, что своих врагов ты сразишь, не дашь поразить его в спину, исподтишка, воспользовавшись тем, что ты… Именно ты — сплоховал. Понятно ли? Ну а ежели понятно, продолжаем стрелять. И на порох не смотрим, сколько надо — столько и потратим. Все ясно? Приступай!
— Тяжко это будет, ваш-бродь, — задумался казак, — Тяжко и не быстро.
— А я что — когда-то обещал, что будет легко? Когда, где, кто свидетель этому? Нет, не обещал? Тогда — отставить разговоры, приступить к занятиям!
— Разрешите, ваше благородие? — старый денщик Некрас чуть слышно постучал в дверь кабинета подпоручика и приоткрыл ее заглядывая.
Плещеев поднял голову от стола с бумагами и замер в недоумении:
— Некрас, ты чего это? Или, как казачки говорят: «С глузду съехал?». С дерева упал, что ли? Головой ударился? Ты чего как неродной подкрадываешься? Заходи. Что-то не узнаю я тебя…
Некрас зашел, но продолжал мяться возле двери.
— Случилось чего? — уже обеспокоенно переспросил Юрий, — Чего ты меня пугаешь?
— Ну дык… Не, не случилось, ваш-бродь! — помотал головой денщик, — Эта… Разговор, то ись, просьбишку до вас имею.
— Нет, так дело не пойдет! — махнул головой Плещеев, — Ты чего как чужой-то? Просьба? Ну так излагай, чего ты как девочка-целочка мнешься! Ну-ка, садись для начала. Вот, на стул садись…
Некрас еще чуть помялся, но на стул, предложенный подпоручиком, сел. На самый край.
— Ну! Чего молчишь-то? — начал раздражаться гусар.
— Дык эта… Вот.
— Э-э-э, нет! Так дело не пойдет! А как? Вот! Чего-то мы с тобой, старина, давно не выпивали вместе, а? У нас водка-то есть?
— А как жа! — повел плечами денщик, — Как не быть-то? Водка — дело такое… Хлеба может не быть, а водка у гусаров быть должна!
— Вот и тащи. Закуска-то есть какая-нибудь? — развеселился заявлению о важности водки для гусар Юрий.
— Найдем, найдем, чего там… — денщик явно оживился и выскочил из кабинета.
Через некоторое время стол, с которого были поспешно убраны бумаги, оказался накрыт негусто, но вполне «достатошно»: полуштоф «зеленоголовки», тарелка с пирогами и вареной телятиной, свежий ноздреватый хлеб, нарезанный крупными кусками, моченые яблоки в глубокой тарелке и скибки соленого арбуза.
— Ну что же… Давай, старина, за нас и за удачу! — Плещеев поднял лафитник, присмотрелся к прозрачности напитка и, выдохнув, бодро принял на грудь.
Водка была хороша и в меру прохладна, проскочила соколом!
— И-эх! Хороша, злодейка! — Юрий занюхал хлебом и вгрызся в смачный кусок мяса, размышляя, что совсем он опошлился как гусар: водку уж и не помнил, когда последний раз пил: все больше вино или — что реже — коньяк.
«Правильно писал поэт-гусар: «Жомини, да Жомини! А о водке — ни полслова!».
Некрас свою порцию «казенки» принял, не торопясь, медленно вытянул до капли, смакуя, и закусывать не спешил: блюл себя и выказывал гусарский опыт и зрелость личности.
— Ну так что там у тебя, Некрас? — пропустив по второй, подошел к сути разговора Юрий.
Некрас ободрился «допингом», и потому уже излагал более внятно:
— Ездил я тут на строительство наше. То ись, домом новым поинтересоваться… И вот что подумал: вам же все равно там кухарка будет потребна, правда ведь?
— Ну так — понятно! — пожал плечами Плещеев, и сам призадумался:
«А ведь старик прав! Там не только кухарка будет потребна. Там и горничная будет нужна, и дворник. Кучер-конюх еще — не взваливать же эти обязанности на нукеров? Да и Некрас староват уже все эти обязанности в одного тянуть! Как говорил кот-экономист, «опять расходы непредвиденные!».
Хотя расходы как раз-таки предвидеть было можно. И даже — нужно, но Юрий почему-то об этом до сих пор не подумал.
— Так вот… Я о чем? А что, если Авдотью к нам взять, а? Кухарит она — дай бог каждому, вам вроде ж нравится, как она готовит? — продолжил Некрас.
— Х-м-м… А она что же — согласится уйти отсюда? — удивился Юрий.
— Эх, ваш-бродь! Вам, конечно, дела местные вовсе не интересны, но… Все больше по службе уезжаете и не замечаете тутошних перемен…
— Да? А что за перемены тутошние случились? — опешил гусар.
— Ну дык… Перемены, они такие, ага. Пашка-то… Она ж хозяйкой себя почувствовала, да. Нет, так-то и правильно — она сейчас и есть хозяйка в доме, но вот… Нос-то задрала, прямо барыней себя несет.
— Да ты что?! — поразился Плещеев, — А я и не заметил! Ишь как! Дай человеку власть и, как говорится — почувствуйте разницу.
Денщик кивнул:
— А я о чем?! Дуньку-то шпынять начала: то ей не так, это — не эдак! И ведь вроде же — столько лет вместе прожили, обходились как-то, а вот — гляди-ка ты!
Плещеев припомнил, что Пашу он уже не видел порядком, а уж про это самое — давно уж забыл, когда оно было. Но вот животик у бывшей горничной уже явно виден!
— Нет, так-то я и не против… — задумался Юрий, — А с новой хозяйкой-то — не поругаемся, если кухарку забирать затеем? Нам здесь еще несколько месяцев куковать: в доме-то только отделка началась, и мебели вовсе нет.
— Так, я и не говорю, что вот — прямо завтра. Да и не будем Пашке ничего говорить, пусть пока идет как идет! — предложил денщик.
— Ну и ладно тогда! — согласился подпоручик, — Еще что есть, или все — можно просто выпивать в свое удовольствие?
— Ну как… — почесал затылок Некрас, — Еще — оно есть, только вот…
— Ты не мямли, давай, говори мне все как есть! — построжел голосом гусар.
«Лучше горькая, но правда, чем приятная, но лесть!».
— Эта… Мож я и неправ, но… Сдается мне, что Влас, шаромыжник этот, ту самую Пашку охаживает! — насупившись, взглянул из-под бровей денщик.
— Во как! — поразился Юрий, — Наш пострел везде поспел?!
— Ну! — обреченно кивнул Некрас.
— Однако…
С приходом холодов нукеров все же пришлось переселять: в конюшне было уже не «айс»! К удовлетворению Плещеева, Захар и Паша согласились пустить нукеров в свой бывший домик, на хозяйской половине ограды. А что — дополнительные рублики никогда лишними не будут!
«А оно — вона чего! И чего теперь?».
Ревновал ли Плещеев бывшую горничную, а теперь полноправную хозяйку купеческого дома? Да вот еще! Некоторую благодарность он к ней испытывал — это да. Выручила, так сказать, тогда, когда еще корнету было невмочь. А сейчас — что? Нет, Юрий был и позднее не прочь, как говорится, погусарить! А что, если женщина не то, что не против, а и сама «жалаит»! «Барыня легли-с и просют!».
«Снегопад, снегопад! Если женщина проси-и-и-т…».
Но все же было как-то неприятно. Жаба придушивала, что ли?
«Вот же Влас, скотина такая!».
И что теперь делать?
«Что делать, что делать?! Снимать штаны и бегать! Наплевать и забыть! Да и Пашку понять можно — живой человек, хочется же. А тут еще бывший любовник, то есть я сам, «завис» с госпожой Лазаревой, да еще так плотно, что вполне хватает и на сторону меня не тянет. То есть буквально: не пробиться бедной женщине Паше к гусарскому телу! Так что — наплевать и забыть. Но… Но съезжать отсюда надо поскорее: мне что-то эта «Санта-Барбара» уже не нравится!».
Мелькнула еще одна мысль, и Юрий развеселился:
— А скажи-ка мне, старина… Там только Влас отметился или и Айдамир тоже заглядывает на огонек?
Теперь уже опешил старый гусар. Почесав вновь затылок, возмущенно пофыркал и в сердцах махнул рукой:
— А я знаю? Свечку не держал! Но… Сомневаюсь я. Сопляку этому еще рано…
— Ага, ага! Рано сопляку, да! А куда они с Власом постоянно деньги спускают, а? — развеселился Плещеев.
— Тьфу ты, непотребство какое! — Некрас вполголоса выматерился, — Ладно, там — баба молодая на сторону сбегала, но это уж вообще ни в какие ворота!
— Так, я же не утверждаю, что так и есть! — отмахнулся, смеясь, Юрий, — Может это только я, в меру своей распущенности, полагаю. А они, может, и вовсе там только книжки читают?
— Ну как же — книжки! — возмутился Некрас, — Дунька-то говорит, как этот прощелыга в ночи в дом заберется, так что-то в спальне неспокойно становится. Н-е-е-т, блудят они, точно!
— Да и бог с ними! Лишь бы на здоровье! — захохотал гусар.
— Ладно, все! — немного успокоившись, сказал Юрий, — Слушай… Там же не только кухарка нужна будет. Там и горничная нужна тоже, и дворник, и кучер. Где всех этих людей искать-то? И опять же… Денег-то будет улетать — ой-ой-ой!
Денщик подобрался с виноватым видом, искоса зыркнул на гусара:
— Эта… Я взял на себя смелость управляющему батюшки вашего отписать. Так, мол, и так — строит их благородие себе дом в Пятигорске. А что — дело-то хорошее! Это же не на пропой деньги спустил, не на блядей, да не в карты проиграл, как это часто с господами офицерами бывает.
Плещеев поморщился: самоуправство денщика несколько выходило за рамки нормы. Однако, трезво помыслив, он махнул рукой: Некрас же сюда не только в качестве денщика определен батюшкой, но и в качестве «дядьки» тоже. Так что — нормально!
— Ну и что получил в ответ? — Юрий все же покачал головой с укоризной, опять смутив Некраса.
— Хороший ответ получил. Батюшка ваш доволен хозяйственностью вашей. И денег тратить на съемное жилье не придется, да и дом, случись что — всегда продать можно! — ответил старик, — Даже отписал мне управляющий, что господин полковник распорядился две тысячи рублей вам отправить — на обзаведение разное. С оказией должны передать.
— Угу… Ну-у-у… Так-то, на первое время и правда — на обзаведение — хватит! — раздумывал подпоручик, — Тогда другой вопрос — а где людей этих искать?
Что-то ему совсем не улыбалось, если перед глазами будут мелькать совсем незнакомые люди. Как оно еще будет? Придутся ли ко двору? И что там с их характерами, замашками, нравом?
Некрас опять вздохнул виновато, вызвав обоснованные подозрения Плещеева:
— А ну-ка… Колись давай! В смысле — вываливай, что еще задумал!
Некрас почему-то снова начал «бекать» и «мекать».
— Так дело не пойдет! Наливая по третьей, традиции нужно блюсти! — потребовал Юрий.
Выпив не чокаясь, как того и требовал обычай, и закусив, денщик набрался смелости и — как с крутого бережка в омут:
— Я тут девок видел…
— Каких таких девок? — не понял Юрий, — Девок? Ну, девок сейчас, зимой, по улицам Пятигорска ходит не то чтобы в достатке, но — имеются. Ты сейчас про каких девок речь ведешь?
— Ну… Про этих… Что к вам захаживали, помните? Которые у Оганесяна работают…
«Это он про кого сейчас? У Оганесяна? Девки? Х-м-м… Некрас про Машку с Анфиской, что ли? О как. М-да… Хотя… Нет, ну а что? Они теперь в высшей ценовой категории обретаются. После того как я им здоровье поправил, внешность чуть улучшил, да еще и амулеты сделал — «работать» они стали реже, а получать — больше. Сам их видел и пользовал не так уж давно — очень даже ничего «мамзельки». Приодетые, даже модные дамочки. Не зная, кто они, так и вовсе к проституткам их не отнесешь. Симпатичные мещанки с неплохим достатком. Опять же… Они там у Оганесяна не только «передком» трудятся, они же и чистоту в закрепленных помещениях блюдут, и уж где-где, но у Оганесяна всегда порядок и уют. Их заслуга. Только вот… У меня же люди будут, в том числе те, кто знает их. Это какой же «респект» дому будет, если «слава» пойдет, что у меня проститутки в горничных? Еще решат, что филиал публичного дома открываю, а это, знаете ли, ни в какие ворота. Мало того что ославят, так еще и по дворянской части возможны претензии — умаление чести, однако.
Но с другой стороны — а где взять опытных в делах содержания дома девственниц? Их тут не тучи вьются. А местных горских женщин нанимать… Опять же — не получится: во-первых, неприлично это считается у горцев… Ладно бы у единоверных, а то — в дом к гяурам, в горничные? Не-е-е… Не вариант. Во-вторых… Да навыки там другие совершенно — содержание пусть и приличного достатка, но — сакли, и европейского дома — две большие разницы!
Машка… А Машка — хороша, чего сказать. И может, может вид такой сделать, что прямо — неприступная барышня. Из мещанок же, понятно. Манер нахваталась, грамотная, чистоплотная.
Анфиска. Анфиска, та — попроще веселушка-хохотушка. Более открытая, душа нараспашку. Хотя это может быть только маска. Публичный дом так-то к открытости не располагает. Но тоже — аккуратная, работящая… к-х-м-м… во всех смыслах работящая. Если их приодеть в платья «горняшек», да уговориться, что с прошлым порвут… Общественное мнение? Да кто мне тут указ-то? Тоже мне — моралисты! К тому же я не собираюсь званые приемы устраивать, балы давать! У меня и места для этого нет. А что делается в стенах дома, кто там живет и работает — кому какое дело, а? «Все — в сад!» и все тут!
— А они что же — согласны уйти от Оганесяна? — почесал лоб Юрий, — Они же там очень неплохо зарабатывают.
Некрас, ожидавший реакции Плещеева на предложение, приободрился:
— Так, они сами спросили! Пятигорск же — тут все про всех знают. Ну, кто постоянно живет. Так что и о том, что вы дом строите — то ни секрет вовсе! Вот они меня и попросили узнать — не нужны ли будут барину горничные? Говорят, наработались уже — спасу нет! Да и деньжат они скопили…
— Так, я не смогу же им платить столько, сколько они у Оганесяна зарабатывают. Это же понятно!
— Ага, понятно. Они сами сказали, что ежели рублей по пятнадцать в месяц барин положит, то они — с радостью.
«Х-м-м… По пятнадцать рублей. Однако! Вообще-то, горничные с проживанием, столом и платьем, получают сейчас рублей пять-семь в месяц. В большинстве своем! По пятнадцать… М-да-с… Хотя… Опять же — девки-то они видные, опытные. Мне ли не знать? Там же… Ай, ладно! Менять их буду в койке — как перчатки! Или с обеими сразу, а? Вот же… Все равно на блуд все мысли свелись! Может, меня сглазил кто, или заколдовал? Чей-та я такой озабоченный?».
— А ты сам-то, что думаешь, Некрас? Тебе же самому ими командовать придется. Я частенько уезжаю, вот ты за домоправителя и будешь оставаться. К тому же — а как твоя Дуська их воспримет? Последние волосья с башки у тебя не выдерет? — засмеялся подпоручик.
— Не выдерет! — распрямил плечи старый гусар, насупился сурово — Не бабского ума то дело — кого нанимать барину, а кого — не нанимать. Порядок в доме быть должо́н, и порядок тот в доме — мущщина устанавливает! А то — ишь, много воли взяли, долгогривые! Ничё-о-о… Вожжи в конюшне всегда найдутся!
Потом помолчал, успокоился:
— А так-то девки эти вежливые, послушные. Чистоплотные, опять же, к порядку приученные.
Юрий засмеялся и кивнул:
— В общем, я не против. Мне сейчас недосуг…
«Ага, не до них!».
…Так что ты сам их найди и скажи — согласен я. Только — ух! — Юрий сжал кулак, поводил им перед носом денщика, — Сразу предупреди — если что, то — ага! В общем, проведи инструктаж. Ну там… Построение, перекличка, строевые занятия. Форма одежды… Так. Отставить!
«Форму одежды я им и сам определю! Когда — «монашка», а когда — чулки, корсет и туфли на каблуке. Стринги, что ли, изобрести? Да! Еще втулку заказать, чтобы выточили, отшлифовали. Хвостик приделаем — они у меня еще кошечками-лисичками ходить будут! Вот! Тогда я не буду вообще зависеть от прихотей приезжих дам. А то ишь ты, взяли моду: дам, не дам, дам, но не вам! А еще… Как бы эти две «горняшки» мне деньги не сэкономили: на подарки-то — что Агнессе тогда, что сейчас Амалии — я куда больше денег выкинул!».
Плещеев повеселел и отправил денщика восвояси. Сам же завалился подремать в предвкушении вечера: приедет или не приедет госпожа Лазарева, было непонятно. Как-то не договорились они заранее.
Госпожа Лазарева приехала. Да так энергично приехала, что разбудила задремавшего Юрия: проснулся он оттого, что Амалия давала Некрасу указания:
— Тут мясо горячее. Себе с казачками отложи, остальное заверни в полотенце, чтобы не простыло подольше. Лепешки тоже свежие, только из тандыра. Бутылки, наоборот — выстави, чтобы прохладными были. Да, вот что еще: печь затопи, воды нагреть надо. И про самовар не забудь!
«Это она вообще всякий стыд потеряла: воду-то нагреть — для чего? Ага, для этого самого — обмываться после и в процессе. Не стесняется старика вообще! Да и командует что-то чересчур!».
Спросонок Плещеев был хмур, но всерьез рассердиться не успел: женщина ворвалась к нему в спальню и сразу бросилась обниматься:
— Обними покрепче! Что-то на улице совсем холодно, озябла я. Ты меня ждал? Да? А как ты меня ждал? Ну-ка — покажи!
И сама разоблачилась до белья. Чуть ли не моментально!
«Ишь ты как! Надо было спичку зажечь — как в армии было в реальности, рассказывали знакомые. Интересно — уложилась бы в норматив или нет?».
— Ну же… Стягивай штаны! — шептала она, нависая над ним и улыбаясь, — Нет-нет-нет! За задницу мою пока не хватайся, я сейчас по-другому хочу. Дай я сама…
В спальне было сумрачно, но керосиновая лампа с зеркальным отражателем вполне справлялась. Мадам Лазарева стояла сейчас на четвереньках, в чулках и корсете, нависая над гусаром. Голова ее мерно покачивалась — вверх-вниз, вверх-вниз.
«И ведь такой ракурс выбрала, что мне очень удобно рассматривать ее зад в зеркало трюмо, а голову и спину — вот прямо перед собой! Молодец, опыта не занимать!».
Амалия существенно продвинулась в непростой науке любви по-французски. Если при их первой встрече можно было ставить лишь оценку «Делает, да!», то теперь… Теперь уровень техничности женщины стремился куда-то ввысь, и подпоручику приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не сорваться раньше времени, дать женщине самой насладится и вкусом, и процессом. А она именно наслаждалась — даже постанывала негромко. Ее губы, то опускаясь вниз почти полностью, то протягиваясь вверх до самого конца, были волнующе чувственными и нежными. Язычок при этом тоже не ленился!
Иногда она выпускала из губ «добычу» и, приподняв голову, с искрой улыбки в глазах, наслаждалась видом изнывающего и трепещущего гусара. Взгляд этот, по-блядски веселый, настолько притягивал, что у Юрия от возбуждения дух перехватывало. При этом вела языком по нижней стороне — в-в-е-е-е-р-х… Здесь игрунья чуть задерживалась, обхватывала головку губами и крутила вокруг нее языком — то быстро-быстро, то ме-е-е-д-ленно и печально! Язычок лопаткой у основания был широк, но сужался до ласкового и трепещущего, как у змеи, кончика. А когда этот кончик начинал свои игры — то по часовой стрелке, то — против… Бесстыдно дразнился, умело провоцировал!
Особо сложно приходилось Юрию, когда подруга сглатывала накопившуюся слюну и тихонько смеялась. Почему-то у него от вида этого — сносило голову! Хорошо, что это длилось лишь мгновение — женщина принималась за работу далее. И снова — вверх-вниз, вверх-вниз покачивалась голова с пышной гривой черных волос.
— Мон шер… К-х-х-а, к-ха… Я так долго не выдержу! — хрипло взмолился гусар.
— Ну, Юра-а-а… Не лишай меня удовольствия! — капризно тянула в ответ бестия, — Я так соскучилась по своей вкусной игрушке.
— Ну… Давай хоть валетом ляжем — ты мне, я — тебе. Ложись сверху! — предложил он.
— Ну уж нет! Я так не смогу, — продолжала капризничать женщина, — Я хочу сейчас именно это…
— Минет? — гусару было свойственно называть вещи своими именами.
— Да-а-а… Мы потом обязательно сделаем так, как ты предлагаешь. Но… Потом.
«Как там в старом фильме было? «Пытка апельсинами продолжалась третий час?». Тут не апельсинами, конечно, и пытка сладкая, но все же — пытка. И ведь кончить не дает!».
Проказница точно чувствовала, когда приближалась граница терпения подпоручика, и умело пресекала это: то нежно, но крепко стискивала его под самый корень, то на пару мгновений прекращала свои действия, отстранялась и как будто любовалась предметом своей страсти.
— Ты меня долго еще мучать будешь? — снова прохрипел Юрий.
— Ой, уж можно подумать, я тебя мучаю! — фыркнула горячим воздухом прямо в головку Амалия, вызвал очередные содрогания гусара, — Погоди немного… Сейчас… Я, вообще-то, хочу сесть сверху. Вот так мне сейчас почему-то хочется!
— Как это — сесть сверху? — возмутился гусар, — А это… Это что — без окончания предполагалось?
— Ну что ты, в самом деле… — засмеялась жестокая, — Как будто ты этого никогда не делал мне в рот? Сейчас это была просто прелюдия…
«Ну ни хрена ж себе — прелюдия! Как бы не на час пытки!».
— Вот… Сейчас, сейчас… — движение ее головы стали чаще, а потом — пух! Женщина внезапно выпустила изо рта предмет гусарской гордости и засмеялась — Все! Я сажусь!
«Хорошо, что я заказал на кровать высокую резную стенку у изголовья. Теперь дамам есть за что держаться, когда они вдруг решат поиграть в «Индианку, скачущую на мустанге по прерии».
Подложенная под спину высокая подушка позволяла Юрию не напрягаться без нужды, поднимая голову к губам прелестницы, чтобы поцеловать.
— Подожди, подожди… Не целуй меня сейчас! От твоих поцелуев я теряю голову и боюсь выпустить процесс из-под контроля! — шептала подруга, — Подожди… Я сейчас сяду поудобнее.
— Так и скажи — обкончаешься моментально! — хмыкнул Плещеев.
— Ох… Твои вот эти глупые и грубые фразы… Обкончаешься! Ну, где ты их набрался, а? Но сейчас… Сейчас они мне т-а-а-к нравятся… Ах!
Амалия наконец-то… к-х-х-м-м… «уселась».
«М-да… Полностью!».
Затихла на секунду, прислушиваясь к себе, потом поерзала влево-вправо постанывая:
— А-а-х-х… Ну как же мне хорошо сейчас! Как было бы здорово, если бы можно было вот так сидеть всегда, чувствуя тебя в себе. А глубоко-то как… Меня прямо в дрожь бросает. Юрочка! Сейчас я начну… А ты вот что, милый… Возьми мои соски губами… Да, вот так. Не стесняйся, посильнее стисни…
Плещеев поочередно охватывал то один, то другой сосок губами, стискивал их, облизывал, прислушиваясь, как женщина сначала медленно-медленно, чуть слышно и еле заметно начала двигаться. Потом — сильнее, еще сильнее…
— А сейчас пальцами… Да-да-да! Соски — пальцами! Не жалей их, сильнее! О-о-х-х…
«Ого! Разошлась-то как! Не… Кровати однозначно придет кирдык! Это не секс, это не «скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье». Это — родео какое-то!».
Но — назвался груздем — полезай в короб!
Плещеев начал подаваться бедрами навстречу подруге. Та охнула и еще ускорилась, хотя, казалось бы — куда больше? Вдруг после очередного, особо сильного удара снизу, женщина обмякла, упала ему на грудь и зарычала:
— Продолжай… Только прошу — сильнее! Да, еще сильнее!
Гусару пришлось вцепиться руками в ее пышные ягодицы и поработать!
— Все… Все-все-все! Ах! Я — все, милый! — простонала, уткнувшись ему в ухо.
«Ну уж — хрен там! Ты — все, а я-то — не все! Так что… Продолжаем!».
Какое-то время они лежали почти не дыша. Лишь гусар продолжал поглаживать такую шикарную попу.
— Это… Это неописуемо. То, что я чувствовала сейчас… Как это можно назвать? — шептала она ему на ухо.
— А зачем это как-то называть? Тебе было хорошо? Ну вот и славно! — Юрий тихонько подул ей в ушко.
— Но это же не все! — приподнялась она, — Мы сейчас передохнем и продолжим, не так ли?
— Конечно, мон ами…
Плещеева разбудил негромкий шум из чулана-кухни между спальней и кабинетом.
«Некрас, зараза! Ну какого хрена так рано приперся?».
И пусть денщик вроде бы старался не шуметь, но то стук, то приглушенный бряк, то бормотание до ушей подпоручика все же доносились.
Голова была тяжелая и несколько чумная. Не выспался совсем. Да и в процессе состязаний на выносливость, с подругой они все-таки сначала бутылку вина, а потом и коньяка полуштоф выпили. Незаметно так, но — уверенно.
«Вроде бы и пьяными не были — все в процессе «труда» выветрилось. Помню же я все. Или не все? Да нет — все помню! Вот же неугомонная и неутомимая армянка! И как сейчас прикажете на службу тащиться?».
Хотелось повернуться на бочок, обнять эту женщину, уткнуться ей в спину и продолжить «заслуженный отдых». Вздохнув, Юрий пересилил себя и осторожно, чтобы не разбудить Амалию, поднялся. Выйдя в коридор, негромко позвал денщика:
— Некрас… Некрас, слышишь…
— Слушаю, ваш-бродь!
— Да тише ты! — прошипел гусар, — Ты вот что… Пойди позови мне Власа. Чтобы пулей сюда, аллюр — три креста!
В ожидании казака выхлебал полковшика свежей студеной воды из бачка. Вроде бы и полегчало, но и повело как-то.
— Ва… — бодро начал нукер доклад, но был вынужден заткнуться, увидев кулак под носом.
— Это… Влас! Сейчас поедешь в штаб, понял? Найдешь там поручика Рузанова. Скажешь ему… Скажешь ему, дескать, приболел я. Чувствую недомогание какое-то. Пусть прикроет меня, что ли! Если уж что-то сильно важное будет — вестового за мной пришлет. Понял ли?
Плещеев с удовлетворением вспомнил, что фон Засс должен был убыть в Ставрополь. Там, в преддверии Рождества, собирали командующих линиями. Типа совещание, но было понятно, что отметить хотят и наступление нового, одна тысяча восемьсот сорок четвертого года, и Рождество Христово, да и пообщаться кулуарно. Так что возможность «проказенить» службу у гусара была.
Вернувшись в спальню, в полумраке постоял, размышляя — проветрить или нет? Запах стоял отчетливый. Какой запах? Х-м-м… Ну какой запах может быть, когда мужчина с женщиной полночи активно «общались», да при этом еще и спиртное употребляли.
«Опять же, открой сейчас окно — оно посвежеет, конечно, но ведь и похолодает изрядно. А тут вон какая фемина раскинулась!».
На подругу гусар смотрел с удовольствием: большая, сильная, с красивым телом кошка. И в который раз уже отогнал от себя мысль, что есть в этом его отношении к Амалии нечто извращенное: не раз и не два мелькало в голове, что он вроде как парнишка совсем юный, а она — зрелая опытная женщина. Все тут шло в соответствии с этой фантазией: большая грудь, отчетливая талия, широкие бедра, длинные, крепкие ноги. Рост ее, опять же, гвардейский. Ну и — как вишенка на торте — ее шикарная задница!
«Это же не Эдипов комплекс, в конце концов! Пусть будет — учительница и ученик. Или — тетя и племянник. Бля… Какие только мысли в башку не лезут, вот так — спросонок и с похмелья!».
Подняв одеяло с пола, укрыл подругу и сам «прилабунился» к ней. Но — опять же! Обняв женщину со спины, был вынужден упереться низом живота в ее попу. А уж попа у нее… Так, об этом уже было!
И ведь зараза такая, та часть его тела, которая зачастую живет своей, отдельной жизнью, невзирая на планы и намерения владельца вдруг воспряла.
«Да что же такое-то, а?! Поспать же хотел! Чего тебе не спится-то?».
Как будто специально, Амалия чуть завозилась и поплотнее прижалась к нему выдающейся частью своего тела.
«Не, ну это — судьба. Э-х-х… Не мы такие — жизнь такая! А может, она и не спит? Может, все намеренно делает? Ну-у-у… Тогда тем более не будем разочаровывать женщину!».
Плещеев начал ласково поглаживать мягкий животик, уделил чуток времени большой груди, которая сама просилась на ласку, прислушался…
«Х-м-м… Что-то она затихла, чуть слышное посапывание вроде бы совсем пропало!».
Аккуратно просунул руку ниже, не переставая поглаживать бархатистую кожу…
«Оп-па… А здесь все влажно и готово. Тогда не будем терять времени!».
Чуть приподнял верх левого бедра женщины…
«Оп-ля-ля! А мы уже в домике, и хрен кто нас отсюда прогонит! Нам не страшен Серый Волк, Серый Волк, Серый Волк!».
Первые движения были медленными, осторожными. Подруга глубоко вздохнула, крепче прижалась к нему и задышала. Довольно скоро ее дыхание участилось, и послышались еле слышимые постанывания. Юрий наклонился, поцеловал ей плечо, потом кончиком языка провел по шее сзади — снизу вверх, до волос. Амалия тихо ахнула и начала уже более заметно подаваться ему навстречу.
«Проснулась? Или и не спала?».
Слегка укусив ее за плечо, гусар снова повел рукой вверх по телу подруги, охватил грудь рукой, пропустив большой сосок между пальцев.
— М-м-м… — последовал удовлетворительный ответ на его наглые, безобразные действия.
Движения ягодицами навстречу стали более резкими, размашистыми.
«Нет — что-то не так. Попробуем по-другому!».
Приподнял ногу женщины и сдвинул ее вперед, согнув в колене. Приподнялся и, не выходя, пристроился, сидя фактически на ее нижней ноге.
«Да, вот так куда лучше. Она — на боку, я — сидя между ее ног. Куда глубже входит!».
Амалия снова застонала, приподняла голову и сквозь растрепанные волосы, обильно укрывавшие ее лицо, простонала:
— Ну почему так, а?
— Что именно — почему так, мон ами? — гусар и не думал останавливаться для разговора.
— Ну-у-у… Так тоже хорошо, но вот… Почему нельзя сразу и вот так, и чтобы ты продолжал меня гладить по груди? А еще… Чтобы целовал в губы! А еще — чтобы ласкал языком меня там… Как ты умеешь…
«М-да, ну и запросики!».
— У меня не настолько длинные руки, мон шер, — засмеялся Юрий, — И губы с языком только одни. Я же не какой-нибудь тентакль, в самом деле…
— А кто такой — тентакль? — заинтересовалась женщина, активно подтягивая своей рукой его за бедро, точно угадывая в такт.
— Это такой сказочный персонаж. Из очень взрослой и развратной сказки.
— Да-а-а? Как интересно! Расскажи мне эту сказку…
— Прямо сейчас? Х-м-м… Нет, я не против, только дыхание может сбиваться… Хотя… Там и рассказывать особо не о чем — сказка эта о способах телесной любви. Все то, что мы и так с тобой делаем. Просто вместо мужчины там некий персонаж… То ли монстр какой-то, то ли инопланетный житель, прилетевший с далекой звезды. Он может произвольно менять свое тело… Видела когда-нибудь осьминога?
— Только на картинках в книжках! — женщина приподняла голову, положив ее на руку, откинул волосы и смотрела внимательно и заинтересовано.
При этом двигаться навстречу партнеру не забывала!
— Ну вот и представь… То есть, у него может быть четыре руки, к примеру… Которыми она ласкает женщину сразу во многих местах. А еще… Эти отростки он легко может удлинять, утолщать, располагать в других местах тела. Сделав два, а то и три… х-м-м…
Амалия поняла и сейчас же ушла в себя, осмысливая услышанное. И только широко распахнутые глаза говорили о ее ошеломлении.
— О-о-о… Это же… Как интересно! Но как безумно развратно… Я даже представить себе не могу, как можно с таким партнером… Это же безумие! — прошептала она.
— Зато как… наверное… сладко женщине, не так ли? — гусар выходил «на финишную прямую», усиливая напор.
— О — да! Если мне и так… О-о-о-о… Еще! Если мне и так мучительно сладко, то что могло бы быть… Если бы эта сказка воплотилась в реальность! Ах… Ах! М-м-м… Еще! Не останавливайся! Давай вместе…
— Но к сожалению… К сожалению, я не тентакль! — дыхания явно не хватало.
— Да… Но я бы, наверное, умерла от такой сладкой неги. Так что… Погоди, давай позу поменяем.
Женщина ловко подняла согнутую ногу, выпрямила ее и, взмахнув, перенесла ножку через гусара, заставив того быстро отклониться.
«Экое у нее… маваши-гири получилось. Ловкая! Только что бы было, если бы я не отпрянул?».
— Юрочка… Давай я ножки тебе на плечи закину. Вот! Наклонись… Поцелуй меня крепко!
После поцелуя Амалия немного отдышалась и потребовала сбивающимся голосом:
— А теперь шепчи мне на ушко… Про этих самых тентаклей…
«Ух и фантазии у нее, однако!».
— Милая… Это же сказка. Хотя… Что-то некоторые люди воплощают и в реальности… Только мужчин должно быть как минимум двое!
Широко раскрытые глаза подруги указывали на ее внимание и заинтересованность.
— Только… Ты мне на ушко все это рассказывай. А то мне… Если в голос… Совсем уж стыдно!
«Ну что там такого нового для современного человека, который, может быть, и участвовал в таком… По крайней мере, есть ли в реальном мире люди, которые хоть раз, да не смотрели бы «порнуху»? Сомневаюсь!».
От его шепота ли, от содержания рассказа или от продолжающихся действий, женщина начала стонать, а потом и покрикивать. Да громко так!
— Сейчас… Сейчас… Ах… Ах… Ах! Еще немного… Посильнее, да! О-о-о…
«А вот ноги у нее… очень сильные. Да и руки. Стискивает так, что дыхание сбивается!».
Амалия затихла. Потом открыла глаза. Взгляд у нее был мутный и ничего не соображающий, но тем не менее, предложение последовало, заслуживающее самого пристального внимания:
— Милый… Если хочешь… Можешь переставить. Да, так будет даже лучше… Я и сама хочу этого. Ну же!
Завтракали они в кабинете. Амалия решила не одеваться и лишь накинула его шелковый стеганный халат на голое тело.
— Однако, Юрочка… Ты, оказывается, настолько опытен! Нет, я уже и после рассказов Агнессы сделала выводы, но все же… Слу-у-у-шай… А скажи честно — ты уже так пробовал, ну… Когда женщина одна, а мужчин двое? Что, пробовал? Охре… Ой! Не двое мужчин? Ого! А сколько? Правда? — похоже, женщину «закусило» не на шутку.
«Да уж… Хоть и не был я в реальности большим поклонником саун, бань и прочего… Но все же опыт небольшой в этом деле есть. В таких компаниях люди, как правило, были небедные и заказывали не глупых «птушниц», а матерых и красивых профессионалок. А там такие «рукодельницы» есть, что просто — ой!».
Но Амалия сделала другие выводы. Это же и понятно, откуда ей было знать — кто такой Плещеев, он же Плехов, на самом деле. Поглядывая на гусара, отпивая по маленькому глотку вина из фужера, женщина задумалась:
— Х-м-м… Это с кем же ты так мог? Ты же здесь не так давно и Кащеева мне про тебя все рассказала. Неужто… Юра, скажи мне — это же не Агнесса была, нет?
Плещеев улыбнулся и покачал головой. Лазарева кивнула своим мыслям:
— Вот и я думаю, что не она. Нет, Агнесса, хотя и та еще… Но до такого?! Х-м-м… Хотя… Если она была нетрезва, то… Юр! Ты не скажешь мне, кто это был? Нет? Ну-у-у… Противный! А кто тогда? Нет, ну интересно же! Агни мне рассказывала, что ты за той рыжей ухлестывал, но там же у вас ничего не было. Может, в банях? Х-м-м… Там что — есть такие мастерицы? Да нет, что-то сомневаюсь я! Вот же злюка упрямая! Ну скажи, а? Ну чего ты!
Но Плещеев молчал как партизан, только улыбался.
— Х-м-м… А может… Может, это про тот случай, что рассказывали? Про тот, за что и сослали вас сюда! Там же вас трое было, да? А женщин, вроде бы, две. Это они были? Не расскажешь? У-у-у… Вот же… До чего ты порой несносен!
— Ну зачем это тебе? — пожал плечами гусар.
— Ну как — зачем? Как — зачем? Интересно же. Вот бы… поспрашивать такую — как ей было.
— Там есть один нюанс, милая… — почесав затылок, решил чуть приоткрыть тайну Юрий.
— Да?
— Угу… Самое сложное — ни позы, ни умения партнеров. В общем-то, там примерно все то же самое, только одновременно. Самое сложное…
Плещеев помолчал, продлевая интригу.
— Ну! — пристукнула по столу кулачком подруга, — Говори! Не зли меня!
— Самое сложное в этом — найти второго мужчину, который был бы столь же тактичен, столь же ласков и внимателен к женщине. Опытен. Ну и понятно — не болтлив. Вот это — самое сложное.
Амалия задумалась, кивнула:
— Да, это непросто. Это — очень непросто!
Настала пора задавать вопросы Плещееву. Было у него некоторое недоумение по поводу страстной необузданности подруги — и это после всего того опыта, что был у них прежде!
«Как с цепи сорвалась, право-слово!».
— Скажи мне, милая… А что произошло, что ты вдруг так… Была так неистова и горяча. Нет, мне все понравилось, ты и прежде радовала меня. Но вчера? Так что случилось?
Амалия засмеялась и махнула рукой:
— Да в гостях я была. Пригласила меня на ужин старая графиня Воронцова, мы с ней немного знакомы. Ну, посидели, пообщались. Было довольно мило. Но это все не то! А вот Катенька, племянница графини и ее подруга… Они, знаешь ли, очень интересовались неким гусаром. Очень интересовались! Сначала-то так… Невинно: вопросики там ни о чем, траля-ля, да труля-ля. Но я как-то сразу почувствовала… Да и Кащеева же мне рассказывала, про твои неудачные ухаживания за этой рыжей Софьей. Прогулялись мы после ужина по саду, пообщались. Катя — та женщина сдержанная, хотя… И по ней было видно, что очень она интересуется жизнью одного подпоручика. Ну а что мне? Я порой бываю такой болтушкой, такой болтушкой — ты просто не представляешь!
Лазарева засмеялась так, что становилось понятно даже последнему кретину, что болтушкой она становится только тогда, когда она сама того хочет.
— Так вот… Мило пообщались с Катенькой. Но все время… Все время я ловила на себе такие взгляды рыжей, что… Вот точно: если бы она могла пулять молниями из глаз — испепелила бы меня в одно мгновение! А я что? Я же — ничего…
Амалия повернула голову, изогнула шею и так захлопала ресницами: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. И ручкой изобразила активную работу веером. Плещеев не выдержал, расхохотался и захлопал в ладоши:
«Искренние аплодисменты! Артистка! Кто не знает, так — дура дурой, ей богу!».
Амалии очень понравилась его реакция, и она сама довольно засмеялась:
— Мерси, мон шер! Нравится? Могу повторить. Смотри…
И снова — хлоп-хлоп ресницами, хлоп-хлоп густыми и черными! Ай, молодец!
Юрий не выдержал, сорвался со стула, наклонился над подругой и страстно поцеловал в губы:
— Не знаю почему, но ты меня сейчас очень сильно возбудила! Очень! Пошли в спальню!
Женщина отстранилась от него, продолжая играть роль, провела пальчиком ему по щеке и капризно протянула:
— Да-а-а? Но что я такого сделала, что ты стал таким буйным и необузданным?
Потом уже нормальным тоном переспросила с хрипотцой:
— А как ты меня хочешь, милый?
— Нагнуть, грубо и сзади…
Она охнула чуть слышно:
— Но как же… Я только хотела сказать, что хочу точно так же. Пошли скорее! Только… Где тут было то оливковое масло?
После обеда они решили прогуляться. Пешком, благо погода наладилась: было хоть и прохладно, но солнечно.
— Да, кстати… Меня графиня попросила передать тебе, что ждет на обед, перед Рождеством. Я, кстати, тоже буду! А то… Боюсь, что рыжая может и не сдержаться и съест тебя. А-а-м-м!
Амалия очень забавно изобразила, как это может произойти. Они посмеялись.
— Но, мой друг, есть и не очень веселые новости… Мне пора уезжать. После Рождества! И я хочу поехать вместе с Екатериной и этой… рыжей. Не премину воспользоваться возможностью позлить эту Софью. Может, даже немного расскажу им, каков «махатель» тот гусар, коему она предпочла какого-то улана. Думаю, будет весело!
Улыбка у женщина была недобрая, предвкушающая.
«Вот же женщины, змеиное племя!» — посмеялся про себя Юрий.
Жалел ли он о Софье? Да в общем-то, остыло уже. При случае он не пропустил бы возможности… Но искать таковую специально? Не, уже не хочется.
— Послушай! Тут мне сказали, один мастер есть… Солдат какой-то. Он такие славные игрушки из дерева вырезает! Пошли, пройдемся по базару, может, найдем. Нужно же мне детям что-то в подарок привезти! — Амалия потянула его за собой.
Базар Плещеев знал слабо. Бывать доводилось, но так — пару раз мимоходом. Летом здесь было много народа, толкаться невместно, а зимой… А что там делать зимой?
— Добрый день! — обратился он к какому-то купцу по виду, — Говорят, здесь есть какой-то мастер, резчик по дереву, игрушки режет. Не подскажете, где нам найти такового?
— Это вам, думаю, Илья нужен. Солдат. Обычно вон там сидит! — указал направление купец.
На деревянной табуретке за небольшим столиком сидел и правда — солдат. Был он явно немолод, с сединой в волосах. Форма была далеко не первого срока, но чистая, ухоженная. На столике стояли разнообразные фигурки, ладно вырезанные из дерева. Да так ладно, что Плещеев даже опешил!
Он взял в руки фигурку коня, покрутил ее, повертел, разглядывая, даже пальцами погладил. Солдат был и правда — Мастер. Причем Мастер именно с большой буквы: это была не просто стилизованная коняшка, которой играются дети. Это было… Произведение искусства, иначе и не назвать! Плещееву сразу вспомнился скульптор из реальности… Фамилии его Юрий не помнил, вроде бы итальянец. Скульптор резал из мрамора такие шедевры, что нельзя было понять — как такое можно воплотить в мраморе? Фигуры людей были как живые: тела, лица, позы и одежда. Вот и здесь Плещеев поглаживал кончиками пальцев отдельные пряди вороной гривы, развевающийся в беге хвост, смотрел на кажущуюся живой морду животного.
— Да уж… Ты, братец, сам ли такое чудо режешь? — наконец обратился он к солдату.
— Сам, ваше благородие. Кто же еще? — пожал плечами тот.
— Это как же… Ты где так выучился-то? — не мог прийти в себя Юрий.
Солдат усмехнулся:
— Да как-то само вышло. Я с детства разные фигурки любил вырезать. Сам-то я из-под Пскова, пастушил в имении графа Дурасова. Потом — в рекруты забрили…
— Это что же, граф такого мастера — да в рекруты отдал? — усомнился подпоручик.
— Да-к… Ваш-бродь! Сам-то граф в имении редко бывал. А управляющему эта моя забава серьезной не показалась.
— Где службу правишь? — спросил Плещеев.
— Из нестроевых я. Был фейерверкером на батарее капитана Грымова. Потом ранение получил, вот — колено-то не гнется…
Солдат повернулся и вытащил ногу из-под столика. Юрий присмотрелся:
«Да, с коленом у него явно нелады. Тут даже и не скажешь — смог бы я с таким случаем справиться? Да и застарелая рана, срослось все, да плохо срослось!».
— А что же ты домой не поехал? Почему в нестроевых?
Лазарева меж тем с интересом перебирала игрушки, изредка прислушиваясь к разговору.
— А что мне дома-то делать? Более двадцати лет на Кавказе. Мои уж там все померли. А племяшам я на кой сдался? Тут хоть есть где жить, да кормежка опять же. И руками какую копейку заработаю, — спокойно объяснял солдат.
— А на батарее что делаешь?
— Да все! Плотничаю, столярничаю… Сами знаете, ваш-бродь — в части-то всегда работа найдется. А если руки прямые, то… Да и господин капитан Грымов не обижает. Я и с упряжью могу… Сапоги не стачаю, врать не буду, а с упряжью — справлюсь, не впервой!
— С конями у тебя как? Упряжкой управляешь? За конями уход знаешь? — у Плещеева стала вырисовываться мысль.
Солдат засмеялся:
— Ваш-бродь! Я ж говорю — двадцать лет в артиллерии. Поначалу-то и ездовым был. Зарядным ящиком управлял. Потом уж — подучился, в фейерверкеры был определен. Пять видов пушек освоил. Верите ли, нет — снаряды клал один к одному! Медаль за Ахульго имею.
— Та-а-а-к… Илья, правильно? Вот что, Илья… Ты сколько сейчас жалованья на руки получаешь? Сколько? Три рубля, говоришь? Нет, я уже понял — про жительство в казарме и казенный кошт из котла. Я что сказать хотел… Зовут меня Юрий Александрович, фамилия моя — Плещеев. Подпоручик Плещеев, из штаба линии…
— А я знаю вас, ваш-бродь! — усмехнулся солдат, — Вы частенько на батарею к капитану заглядываете…
— Да? Вот и хорошо! — Юрий подумал, что сам он этого Илью раньше никогда не примечал — мало ли вокруг солдатиков бродит? — Я сейчас вот о чем… Я дом строю, здесь неподалеку, вон там — чуть дальше в гору. И мне нужен конюх и кучер опытный. Чтобы и за лошадьми смотреть, и коляской управлять, ну и в конюшне порядок содержать. Кормежка, думаю, у меня всяко лучше будет, чем из артельного котла сёрбаешь. Без одежды не останешься. Крыша над головой — тоже будет. И еще… Еще — десять рублей в месяц, сверх всего. Ну как тебе мое предложение, солдат?
Мастер задумался, поглаживал усы подковой. А Плещеев заинтересовался другой игрушкой: это были все те же пресловутые «мужик и медведь кузнецы». Только в отличие от всех ранее виденных, фигурки кузнецов были не плоские, из дощечки вырезанные, а объемные, с прорисованными до мелочей деталями. Даже, казалось бы, хитринка на морде мужика была видна! А вот медведь был явно чем-то обижен.
«Мастер! Точно. Надо брать!».
— А вот скажи-ка мне, Илья… А ты только такие, ну… по размеру фигурки режешь, или и много большие сумеешь?
Солдат отвлекся от размышлений:
— Что? А — нет, могу и побольше. Только там какая закавыка есть — сложнее дерево подобрать, чтобы без изъяна было. Маленькие-то игрушки — что? Такой кусок деревяшки найти несложно. А вот чем больше нужно резать, тем сложнее — в дереве-то, он же, изъян и внутри быть может. Сразу не заметишь, не распознаешь, начнешь работать, а потом — вона чё! И сколько времени насмарку.
— А какие ты самые большие фигуры резал? — продолжал пытать резчика Юрий.
— Ну-у-у… С ваш рост доводилось! — почесал затылок солдат.
«Бинго! Этак я еще и дом изукрашу. Без переборов если, со вкусом!».
— Только тогда неловко вышло, ваш-бродь, — осадил его мастер, — Я их уж предупреждал, что на улице фигуру держать нельзя, но они ж разве послушают? Выставили фигуру перед домом… А оно же — дождь, снег, солнце, ветер… Потрескалась фигура, почитай, за три года. А виноват кто? Виноват, вестимо, Илья-солдат!
— А это кому ты фигуру резал? — вмешалась Амалия.
— Дык… Господину полковнику какому-то, из Ставрополя. Из штаба, значит…
Женщина улыбнулась, кивнула Плещееву, шепнув:
— Знаю. Потом расскажу…
«А чего он менжуется? Чего раздумывает? Или условия не устраивают? А-а-а… У него же, скорее всего, и с торговли что-то имеется. Особенно в летний сезон!».
— Если резать будешь — оплата по договоренности будет, не обижу! — кивнул Плещеев, — Но сначала — по моим заказам! Не будет заказов… Если не будет от меня заказов, позволю резать на продажу, но! Но только не в ущерб основной работе! Ну как?
Илья посидел еще, подумал:
— А когда же… Ну — приступать нужно?
— А вот когда дом закончат, да конюшню выстроят. Думаю, ближе к весне.
— Время еще есть, — кивнул солдат, — Давайте сговоримся, что я прикину, что к чему…
— Ладно! Мой денщик к тебе подойдет, он у меня домоправителем будет. С ним будешь разговаривать. Некрас его зовут.
— Ага, Некраса я знаю! — кивнул резчик, — Это же… Который гусар старый, так ли?
— Именно так. Ну что, дорогая, выбрала ли подарки? — повернулся Юрий к Амалии.
— Да. Вот эту, эти две и вот эти! — дама не мелочилась, сгребла со стола чуть не половину игрушек.
— Сколько я тебе должен, Илья? — спросил подпоручик.
Тот почесал затылок:
— Дак… Ежели десять рублев дадите, то и ладно!
«Однако! Расценки у мастера неслабые. Обычно-то деревянные игрушки идут куда как дешевле! Хотя стоит признать, что и сравнивать те — с этими не стоит. Разная ценовая категория. Эти — произведения искусства, не иначе!».
У госпожи Лазаревой возник зуд. Нет, это был не тот зуд, о котором можно было подумать, вспомнив ее отношения с гусаром. Тот зуд, он никуда не делся и проявлялся то сильнее, то — слабее, но практически регулярно.
Это был другой зуд — зуд творчества! Побывав в будущем доме Плещеева, где вовсю шла внутренняя отделка, Амалия вдруг воспылала жаждой внести все требующиеся, по ее мнению, изменения в планы Плещеева и «Мендисабаля». И это Юрию уже не очень-то нравилось! Нет, некоторые предложения подруги, пораскинув мозгами, он оценил как здравые и вполне разумные к внедрению. Но другие… Другие он никак не воспринимал и встал на пути их со всем мужеством и изрядной долей упрямства!
— У тебя поляков в роду не было? — злилась Амалия, — А то у меня есть знакомые… Вот уж кому в голову что втемяшится — ни за что не переубедишь!
— Не знаю. Вроде бы — нет. Хотя… У меня вот мачеха — полячка. И сводная сестра — тоже. Но я их практически не знаю: когда отец женился на ней, я был уже сначала в пансионе, потом — в Кадетском корпусе. Потом — полк, Школа юнкеров… Так что никакого влияния они на меня оказать не могли, — ответствовал подпоручик, — Вот бабка у меня была грузинка, из рода Абашидзе.
— Да? — удивилась женщина, — Так ты что же — к княжескому роду каким-то боком…
— Не… Там младшая боковая ветвь! — помотал головой Юрий.
— Ну ладно. Хотя грузины — это не то: упрямство и им присуще, но не особо. Там больше снобизм, гордыня и сельская недалекость, — фыркнула Лазарева, — А еще — вспыльчивость и легкомыслие! Ладно, вернемся к моему предложению… Зачем делать в кабинете дубовые панели? Это же темно получится! Да еще и шторы какие ты решил выбрать — темно-зеленый бархат! Это темница какая-то будет!
— Никакая не темница! Строгость — да, деловая обстановка, разумный минимализм, а не темница. К тому же эта сторона солнечная, а я терпеть не могу, когда помещение заливает солнцем: жарко, душно, пыльно и не поработаешь — щуриться все время придется! — отстаивал свою точку зрения Плещеев.
Амалия немного подумала, хмыкнула и продолжила натиск:
— А на камин ты что поставишь?
— На камин? Ну-у-у… Пока не знаю. Может быть, какую-нибудь скульптуру… Вон, закажу Илье, он тебя изобразит в виде Вирсавии…
«Как же была фамилия у того, современного мне скульптора? Не, не помню!».
…А что: и очень симпатично получится, и тебя буду вспоминать постоянно! — улыбнулся гусар.
Лазарева чуть смутилась: Плещеев уже не раз делал наброски рисунков, где подруга представала в разных образах, в основном в неглиже, конечно. По ее просьбе он даже портрет нарисовал — хорошо получилось, почти как фотография, которой тут еще не знали. Портрет был вполне приличен, без намека на эротику.
— Вот этого я и боюсь! Придет к тебе кто-то из наших общих знакомых, а тут я — вся полураздетая. Нога наголо, попа сквозь накидку проступает. Даже соски и те — торчат бесстыже! Зачем так открыто демонстрировать наши отношения?
— Ну, давай я головной платок со складками изображу, как плотную вуаль, чтобы черты лица были больше скрыты? — предложил компромисс гусар.
— Ладно… Потом еще раз покажешь мне эскизы, — согласилась подруга, — Ну пусть — кабинет, но почему спальная тоже темная?
— Как — почему? Для большего интима, конечно же!
Амалия вздохнула и покачала головой:
— Хорошо. Но зачем в столовой эти панели? Там-то — сторона не солнечная, потому нужно добавить светлых тонов, должно быть светло и радостно. И гостиная — ну что это за склеп?
«Писец какой-то! И это — она не моя жена! А если бы… Найн, нихт шиссен! Гитлер — капут! А лучше — ауфвидерзеен!».
А вот другие эскизы статуэток и статуй Лазарева одобрила. Там были кони — в разных видах: бегущие, стоящие, пасущиеся. Разные серафимы и прочие херувимы с ангелочками…
«Ну — это-то я Илье вряд ли заказывать буду. Это я нарисовал, решив потрафить Амалии: модно это, модно! Ага… На хрен мне эта ваша мода?!».
Несколько хулигански Плещеев отметился набросками своих прежних знакомых. И даже в некотором роде — родственников, из того, прежнего сна.
Так, он изобразил деда — барона Бьёргсона Свартклиппи — как он себе его представлял: с шикарной всклокоченной бородой, в норманнском шлеме с «очками», с круглым щитом в левой руке и с боевым топором — в правой. Кольчуга облегала широкие плечи нордлинга, закатанные рукава открывали мощные запястья воина.
«Фактурный дед получился! Чистый головорез, северный дьявол!».
Другой эскиз был посвящен деве-воительнице, матери Каннута, валькирии Гудрун. Той, что погибла при захвате их родового замка. Это была прекрасная, но грозная дева: в кожаном дублете с металлическими нашивками, в мужских штанах, заправленных в высокие сапоги. На голове — легкий кожаный шлем; в правой руке — клевец, в левой — широкий и длинный кинжал. Особенно тщательно Юрий вырисовывал лицо и красоту женщин Севера: высокие скулы, плотно сжатые губы, гордо поднятая голова с двумя толстыми косами по бокам.
Даже Амалию, как говорится, проняло: она долго разглядывала рисунки, а потом, передернув плечами, сказала:
— Норманы, да? Жуть какая! Красивые, но страшные. И нарисовал ты их здорово! Просто вот так смотришь… И страшно становится — попасть вот такому мужчине в руки… Врагу не позавидуешь: изнасилует и прирежет. Да еще — как-нибудь замысловато. Да и эта… красотка… Жена его…
— Она не жена. Она его сноха! — буркнул с обидой, но и с какой-то гордостью за родных сновидец.
— Вот как? А, ну да — видно, что она его явно моложе. А почему — сноха? Ты что, рисовал их с каких-то знакомых людей, да? А где это ты такие типажи видел? — заинтересовалась Амалия.
— Так… Из головы взял. Когда рисовал, то думал — кто они такие, что их связывает…
— Х-м-м… Ну ладно! А вот этот… Интересный персонаж. Это же не норманн? — ткнула в следующий лист Лазарева.
— Это — гном. Есть такие легендарные существа из северных и английских эпосов. Воины, мастера-кузнецы…
Гройн у него получился похожим на гнома Гимли, из знаменитого фильма.
— Ага… Что-то я, вроде бы, слышала… А вот это кто?
«О-о-о… Это тоже — очень замечательная молодая женщина! Орчанка Волин. Эх, зубастая, что-то я по тебе уже и соскучился!».
Амалия покосилась на него с недоумением:
— Х-м-м… Ты так смотришь на нее… Как будто вас раньше что-то связывало. Но вот… У нее и правда такие зубки? Это же не человек, да? В смысле — нечеловеческая женщина. Вон она какая… Мощная!
— Это орчанка. Ее зовут Волин. Орки — они и впрямь куда сильнее людей…
Подруга опять кинула не него недоумевающий взгляд:
— Странные у тебя фантазии, Юрочка…
Еще на рисунках был Йохан цу Бергфельд, командир отряда «черных», личной дружины маркграфа Луки. Но его можно было принять просто за средневекового рыцаря. Этот эскиз тоже был насыщен мелкими подробностями как внешности капитана, так и деталями экипировки.
— Вот эти эскизы… Если их воплотить в статуи — они будут очень фактурными. Они и на бумаге — как живые, с характерами… Даже настроение, мне кажется, определить можно. Ты очень хорошо рисуешь, мон шер!
— Да? Тогда… Чтобы мне осталось что-то на память, когда ты уедешь… Надо принять коленно-локтевую позу: буду рисовать тебя именно так! — засмеялся гусар.
— Я надеюсь, потом ты не закажешь именно такой скульптуры? — притворно ужаснулась подруга.
— Не знаю, не знаю… Может, только статуэтку? — плотоядно усмехнулся подпоручик.
— Ах! Не вздумай! — испугалась Амалия.
Нравилось Юрию играть с этой женщиной, чувство юмора у нее явно присутствовало.
Потом были еще долгие споры по поводу вида мебели и ее стиля. Спорили до хрипоты по поводу всего — столов, стульев, различного рода шкафов, буфетов и этажерок. Чуть ли не до последней табуретки велась война.
«И такая дребедень — каждый день! То тюлень позвонит, то — олень!».
На обед к графине Воронцовой Лазарева оделась щегольски и вызывающе, по меркам нынешней моды. Нет-нет, никаких тебе мини-юбок и прочих «маленьких черных платьев».
«А интересно было бы посмотреть реакцию общества, если Амалия вырядилась бы в любимое платье Коко Шанель!».
Нет, нет и нет! Все было почти в духе времени, но! Никаких кринолинов, ни бантов на заднице, ни прочих — предельно вычурных огромных шляп с клумбами цветов разных оттенков.
«Или я путаю эпохи в моде? Да уж… С моим потребительским отношением к женщинам мне как-то плевать, что на ней надето. Другое дело — насколько она внешне соответствует моему вкусу! И еще… Как все это с нее снимать, мать вашу, если дело выгорит?!».
Поэтому подружка гусара вроде бы отвечала требованиям приличий, но в то же время — привлекала изрядное внимание. И это хорошо еще, что сезон давно позади и в Пятигорске остались только местные. Ну, с некоторым небольшим вкраплением приезжих, тех, кто решил остаться «на водах» и зимой.
«Может, люди от долгой русской зимы решили отдохнуть? Я вот, к примеру, местной зимы Средней полосы России еще и не видел: как очутился здесь — все на Югах, да на Югах. И когда выберусь отсюда… Хотя бы ненадолго, просто полюбопытствовать — что там сейчас в России, как люди живут?».
По разговорам и обсуждениям окружающих, Плехов отдавал себе отчет, что, скорее всего, большинство жителей Российской империи живет крайне скудно, и ничего хорошего он бы не увидел, но… Посмотреть Питер и Москву середины девятнадцатого века — своими глазами, а не раздумывать над воспоминаниями корнета Плещеева. Здорово же, а?
«Ладно… Оставим эти мысли на потом, а сейчас… Сейчас нужно настроиться на общение с хозяйкой дома и ее более младшими родичами. Точнее — с племянницей и подружкой племянницы. Признаться, я бы лучше с парнями по окрестностям прокатился, пострелял, помахал шашкой… Но — пусть! А что там Амалия мурлычет?».
Поехали они на коляске. А как еще — на обед же едут, не просто променад совершают!
«Верхом-то — не гламурно, мля… ни разу. Потом еще конским потом вонять, гостей распугивать, да?».
— Ты меня совсем не слушаешь, Юрий! — чуть обиженно проворчала Лазарева.
— С чего это ты взяла, красавица? Я тебя внимательно слушаю. Просто мне, как мужчине, не пристало эмоционально отзываться на комплименты женщины. Покерфейс, милочка, это все — покерфейс! — отмел все нападки с легкой улыбкой подпоручик.
— Не смей меня называть милочкой! — прошипела Амалия и попыталась ущипнуть Юрия за бок.
Ан — нет, не вышло! Гусарский ментик, он, знаете ли, не шелковый пеньюар, куда как плотнее будет. Да еще и доломан именно на левом плече. Так что… Ха-ха-ха! Не выйдет!
— Ладно, ладно, не сердись, душа моя… — Юрий чмокнул запястье госпожи Лазаревой, приподнял ее ручку к своему лицу, — Так что там… Тебе так нравится, когда я в мундире?
Подруга сменила гнев на милость и снова замурлыкала:
— Ну еще бы! Ты же все время в черкесской одежде. А вот так я тебя первый раз вижу. И хочу сказать… — негромкий ее голос понизился еще больше, — Хочу сказать, что твоя задница в чикчирах, мон шер, чудо как хороша! Там и тянет тебя ущипнуть за эту часть тела!
Гусар хмыкнул, подкрутил ус:
— Нет, ну я, в общем-то, не против, но… Ты же не будешь этого делать в доме Воронцовой?
— А там мне захочется это сделать еще сильнее! Только чтобы на глазах у Катеньки и этой рыжей! — Амалия плотнее прижалась к нему плечом и бедром.
— Держи себя в руках, мон ами, — предложил Юрий, — За мной-то не заржавеет и в блуд с тобой впасть, прямо там… К примеру, на крышке рояля, как в анекдоте. Но! Общество! Общество не поймет, ма бель…
Лазарева приглушенно засмеялась, прикрыв лицо кокетливой муфточкой.
«Вот зачем ей сейчас эта муфта, а? На улице явно плюсовая температура. Но — положено так, и все тут!».
Сам обед проходил, как бы сказал герой Вицина: «Чинно, благородно! По старине!».
Хозяйка недомогала, и потому гостей много не приглашали. Никаких игрищ молодежи или танцев не предусматривалось. Поначалу за столом было несколько скованно, но Амалия, надо отдать ей должное, вполне оживленно беседовала с графиней. Катенька тоже принимала участие в разговорах.
Плещеев же для начала решил присмотреться, что будет происходить. Софья больше отмалчивалась, хотя и отвечала с нарочитой доброжелательностью, если обращались непосредственно к ней.
«А Лазарева — молодец! Как будто ничего не происходит и за столом собрались любезные друг к другу люди. И даже на Софью Павловну смотрит вполне дружелюбно. Хотя, что ей-то недружелюбие проявлять? В это ситуации она, вроде как — победительница!».
Юрий рассказал о последней своей поездке, но на вопросы об эпизоде с горскими пушками отвечал довольно сдержанно и немногословно:
«Да, было дело. Нет, ничего особенного! Докучали татары с обстрелами, мы приехали, взорвали им эти самые пушки и вернулись. Все!».
Графиня с удовольствием констатировала:
— Нравятся мне такие офицеры: подвиг совершат, а на словах — ничего особенного. Приехали, все сделали, результат достигнут. Рутина! Другие-то — соловьем разливаются, рассказывая о своей отваге и о недосягаемых по смелости поступках. Пустобрехи и хвастуны!
Софья опустила очи долу, а Катенька чуть поджала в недовольстве губки: поняли кошки, в чей огород камень! Но промолчали. Сам же Плещеев не стал заострять внимание на этом вопросе и с удовольствием откликнулся на предложение графини спеть что-либо. После чая.
— Юрий Александрович! — обратилась к нему Екатерина, — Прежде чем переходить к развлекательной части нашего вечера, попрошу вас уделить внимание мне и тетушке. Есть небольшой разговор.
Темой разговора, для которого они перешли в старый кабинет покойного графа, было все тоже — здоровье графини. Плещеев внимательно осмотрел старушку, вздохнул, но, пожав плечами, сказал:
— Я не вижу особой необходимости вмешиваться. Никаких острых воспалений и прочих недугов я не нахожу…
— Но как же? — удивилась Екатерина Васильевна, — А это недомогание?
Юрий развел руками:
— Это просто возраст. Извините, но я не господь бог, здесь я бессилен.
Сама старушка проскрипела:
— Да, все старость, будь она неладна! Что уж тут поделать? Вы, голубчик, как девушки мои уедут, не сочтите за труд — навещайте меня хоть иногда. Скучно мне будет…
Подпоручик почувствовал явный укол совести: за всеми этими якобы сердечными мерехлюндиями и клубками проблем во взаимоотношениях с женщинами, он как-то упустил из внимания, что старуха-то в этом совсем ни при чем! И горячо заверил графиню, что при любой возможности будет наезжать, проведывать ее.
Потом Юрий все же повернулся к Софье, которая сидела на стуле рядом, тихо, как мышка.
— Я посмотрел и на вас, сударыня. У вас все благополучно. Наверное, я прежде ошибся, полагая начинающиеся проблемы с легкими. К моему удовольствию, могу заверить, что все в порядке — никакой чахотки и близко нет. Только не забывайте, что нужно больше гулять и дышать свежим воздухом. Нужно заставлять наши легкие работать! Застой в любых чреслах человека ни к чему хорошему не приводит, имейте это в виду. Так что прогулки при хорошей погоде — то, что нам всем крайне необходимо! Прогулки, активный отдых, хорошее питание, здоровый сон — залог здоровья и долголетия.
«Как ни банально, но это — так!».
Софья оживилась, улыбнулась и, покосившись на Амалию, спросила:
— Следующим летом я рассчитываю вернуться сюда. Не одна, а вывезти труппу своего театра — и на гастроли, и на отдых. Я надеюсь, вы не откажетесь меня принять?
Плещеев краем глаза видел, как скрыла усмешку Лазарева.
— Отчего же нет, Софья Павловна? Если я буду в городе, а не где-нибудь в горах, мы непременно встретимся!
А потом был концерт. Начала его именно Софья. Оказалось, что она разучила все песни, которые записала под диктовку Юрия, подобрала и записала ноты. И пела она замечательно!
«Ну так — певица же, да еще и с опытом. Не отнять, голос у нее — прекрасный. И интонирует она отменно, живет песней!».
Потом Плещеев с Софьей спели дуэтом. И пусть они ни разу не репетировали, но, опять же — опыт и опыт Софьи — она здорово ему подыгрывала, отступая на второй план, когда этого требовалось, и ни разу не «слажала», как это бы назвали в реальности. Раскраснелась щечками, оживилась, глазки заблестели!
— Юрий Александрович! А у вас есть что-то из нового? — «даже перестала коситься на Амалию!».
Х-м-м… У Плещеева было. Немного совсем — другие заботы одолевали в последнее время гусара! Но иногда почёркивал-пописывал в блокнот, изредка вспоминая песни из реальности. Те, что, как он полагал, могут «зайти» в это время.
Гусар провел пальцами по струнам, чуть задумался, вспоминая слова:
Оценивая реакцию слушателей на песню, Плещеев вновь немного попенял себе на все то же воровство, беззастенчивое и наглое.
«Я как тот «голубой воришка», Александр Яковлевич — все смущаюсь, все мучаюсь угрызениями совести, но продолжаю воровать. Уже давно пора махнуть на все эти рефлексии рукой, но вот что-то внутри не дает этого сделать. Видно, что-то от совести все же осталось. И это же неплохо, да?».
Юрий смотрел на Амалию, которая восприняла сначала все «на себя», но потом, когда он перевел взгляд на Катю, и та несколько зарделась, Лазарева чуть приподняла бровь. Удивленно. На Софью подпоручик старался не смотреть, но все же не сдержался:
Вот и Рыжая зарумянилась, блеснула ему благодарно глазками. А уж как посмотрела-то — прямо с таким обещанием, что у гусара дух перехватило.
«Однако! М-да-с-с-с… Но, к сожалению — нет. Им уезжать через неделю-другую, и закрутить роман в последнее мгновение — дурь несусветная. Ничего хорошего из этого не выйдет. Да и перед Амалией неохота представать форменным свинтусом! Так что… Может, потом, в будущем, в их следующий приезд?».
— Ах, какая хороша песня! — воскликнула графиня, — Замечательные стихи, Юрий Александрович! У меня просто нет слов!
Софочка, продолжая радовать подпоручика румянцем, спросила:
— Юрий Александрович! Я хотела вас попросить о разрешении отпечатать в Киеве сборник ваших произведений. Осмелилась их отредактировать и положить на ноты. Какое будет ваше мнение?
«Во как — сборник моих произведений! Расту, однако, скоро бронзоветь начну. Но что ответить? Да мне, в общем-то, не жалко!».
Неправильно поняв его заминку, Рыжая поторопилась объяснить:
— Обещаю всю выручку от продажи передать вам!
«Да какая там будет выручка?! Так — кошкины слезки. Где-то встречал, что сначала сборники стихов Пушкина печатались по пять тысяч экземпляров, и это считалось — очень много! Ну и какая в этом случае обещает быть выручка? Даже не смешно. Х-х-а-а… А ты, каналья, совсем оборзел — уже с Пушкиным себя сравниваешь?!».
— Знаете, Софья Павловна… Не думаю, что сей коммерческий проект будет успешным — как бы расходов не больше вышло. Так что — даже не думайте о таких пустяках. Но, если вдруг люди начнут покупать и петь — разве же это плохо? Мне, как я уже не раз говорил, сия известность ни к чему. У меня другая стезя!
«Вышло довольно высокопарно и… Пошло! Да уж… Лучше бы промолчал!».
— Тогда… Юрий Александрович! Может, вы в таком случае сможете передать мне ваш блокнот, куда вы записываете наброски? — попросила Софья, — Было бы проще разобрать все и начисто переписать, без ошибок.
«Э-э-э нет! Так дело не пойдет. Пулемета я вам… Точнее, блокнота я вам точно не дам! И не по причине жадности и общей пакостности характера. Просто там, в том блокноте… Надо как-то отвыкать от этой дурацкой привычки — чиркать в раздумьях всякое-разное! Там же такие почеркушки, что… Может стать очень стыдно! Вон, Амалия, личико веером прикрыла — она-то видела, что я там иногда изображаю. Там же не просто зарисовки, наброски. Там подчас такие картинки выходят, что… И ведь сжечь блокнот жалко! Кстати, Амалия там в большинстве случаев и изображена. Да-с… В разных позах и при различных занятиях, и с кучей ненужных деталей!».
Лазарева сначала возмущалась поведением сердечного друга и его рисунками, потом — смеялась, а потом… кошка распутная — даже позировать начала! И там даже не эротика, мать ее. Там матерое и забористое порно! Хентай отдыхает!
Плещеев почувствовал, что и сам краснеет мордой лица. Как-то невнятно, сбивчиво и растеряно Юрий принялся мямлить, что, дескать, там у него, в блокноте бардак и все исчиркано; что другой человек не поймет, что и где он написал; что он не хочет представать перед кем-либо в образе вот такого безалаберного человека.
Катюша, похоже, что-то поняла, потому как, посмотрев удивленно на подпоручика, успокоила подругу тем, что в подготовленном ими сборнике песен и так все понятно, что лучше представить материал и не получится.
Выручила всех опять бабка-графиня…
«Большой ей за сие рахмат!».
— А что еще есть, голубчик?
«Ф-у-у-х-х… Спасибо тебе, добрая старушка! Ну, Софочка, ну… До чего же дурацкое положение, а?!».
Гусар облегченно выдохнул, сделал пару глотков красного вина:
«Во-о-о-т… Другое дело! Вон как воодушевились-оживились!»
Подпоручик сделал паузу и…
Когда восторги стали чуть меньше, графиня едко высказалась:
— Вот смотрю я на нынешнюю молодежь и диву даюсь: пропали в нынешних красавицах и вкус, и понимание. Вкус к настоящей мужской красоте и понимание — кого стоит выбирать в качестве сердечного друга. Не-е-е-т… Если б мне да лет тридцать пять скинуть, я бы таких глупых оплошек не допускала…
Плещееву почему-то стало неловко, и остаток вечера был скомкан.
«С твоим отъездом началась болезнь моя…».
Нет, с отъездом Лазаревой, а вместе с ней и Екатерины, и Софьи, Плещеев не заболел, но захандрил — точно. Что-то настроения не было: лениво все было и неинтересно. Привык он все же к почти постоянному присутствию этой большой, шебутной и неглупой женщины. Ну и любовнице, по совместительству. Отличной, надо признать, любовнице!
А тут как-то раз — и пустовато вдруг стало. Вот и сидел Юрий у себя в кабинете, прихлебывал остывший час и почеркушками что-то изображал в блокноте. Выходил несколько небрежный, но профиль все той же Амалии.
В дверь постучались, и Влас спросил:
— Так что, ваш-бродь, мы на прогулку-то поедем, или — как?
Пришлось гусару встряхнуться.
Он с казачками по-прежнему выезжал не менее трех раз в неделю за пределы города, на облюбованную полянку и практиковался в гимнастике: то устраивали скачки, благо длины поляны — около трехсот саженей — хватало на короткие и резкие забеги; то сами бегали наперегонки, или «взапуски», как тут это называлось. Стреляли, конечно же, как без этого?
Рубились на учебных клинках: от пеших схваток перешли к конным. И вот тут у Власа преимущества такого перед ними уже не было: изрядный пробел в навыках имелся у казака. Оно-то и понятно: пастушил Влас с малолетства, то есть на коне себя чувствовал, как бы не лучше, чем на своих двоих. И шашкой махал преизрядно, но бытность его в пластунах наложила определенные привычки — все-таки биться пешим ему было привычнее. Но и тут выкрутился хитрован, нашел как одолевать противников: ловко управлял конем только шенкелями, без узды, а значит: мог не только шашкой орудовать, но и кинжал в левую руку взять.
У Плещеева так управляться с конем пока не выходило: неуверенно себя чувствовал, так и норовил схватиться левой рукой за узду. У Айдамира все это получалось еще хуже. Но они — тренировались и тренировались упорно, переходя от схваток «один на один» к учебным боям «один против двоих». Суматошно пока получалось, придурошно, но — умение и труд все перетрут. Вот умения они сейчас и нарабатывали. Они, эти умения, им могут потребоваться в самом скором времени: очередной летний сезон на сцене кавказского театра приближался все сильнее. А всполохи схваток здесь очень часто были именно конными, до предела неожиданными — как минимум одной стороне. Так что — умение в конной рубке было жизненно важно.
Чем опять же превосходил казачок и Плещеева и Айдамира, так это джигитовкой. Самому Плещееву джигитовку в Школе юнкеров, конечно, давали, но то, что было в порядке вещей на Кавказе, то, что умел каждый казак и каждый абрек — куда как сильно выходило за пределы учебной программы в манеже Школы. Приходилось навёрстывать!
Поначалу редкие здесь погожие деньки становились все более продолжительными, и Юрий с нукерами старались использовать это на все сто процентов.
«Ведь вот-вот меня отправят в предвесенний объезд линии, с контрольной проверкой готовности оборонительных сооружений и дорог к лету. Вот задницей чую — буквально на днях возможно!».
Как-то довольно буднично прошел очередной сбор лиц командующего и начальствующего состава линии. Засс особо мыслями по древу не растекался: планы на весенне-летнюю компанию довел, «награждение непричастных и наказание невиновных» — тоже!
Мероприятие немало обрадовало самого подпоручика — ему вручили Анну, третьей степени, с бантами и мечами. За те самые пушки! Мечи, кстати, подпоручика несколько удивили — либо их все же ввели ранее, чем он знал, либо это такие выверты его сна. Орден смотрелся авантажно и понравился гусару. Но его чуть опустили на землю господа офицеры, с которыми он отмечал награды в ресторане:
— Вам, поручик, по рапорту-то надлежало бы быть награжденным Егорием, как солдатики наши говорят! — разъясняли ему доброхоты, — Но есть один, никем не оговоренный, но всеми опытными кавказцами знаемый нюансик. Видите ли… В Министерстве нашем бытует мнение, что отцы-командиры местные, чтобы потрафить своим офицерам, несколько… Так скажем — преувеличивают в рапортах заслуги и… Как бы это? Раздувают величину подвига, да! Вот и привычно уже нам всем, что ожидать следует эдак на ступень ниже, чем рассчитывает сам награждаемый и полагают его командиры. Так что… Не расстраивайтесь, поручик: ваш Егорий вас еще отыщет!
— Да! — вмешался другой, изрядно подпитый капитан, — Почему-то в Санкт-Петербурге полагают, что таким образом командующие Линиями создают очередной привлекательный для господ офицеров стимул. В столице сетуют, что, дескать, что же такое: что не лето, то вновь рапортов и донесений о подвигах — пачками. Вот и… Как бы это сказать? Фильтруют, да! Фильтруют и нивелируют, канальи! К тому же в вашем случае есть еще один аспект, вызывающий вопросы…
— Какой же? — с интересом слушал подпоручик более опытных товарищей.
— Вы, с капитаном Грымовым свой, без сомнения, достойный подвиг когда совершили? А? В-о-о-т… Когда набег Шамиля был уже отбит, и части, по большому счету, вернулись на места постоянного расположения. Если бы при отбитии набега, там — да! Все понятно. А так… Основные бои и подвиги уже позади, и тут донесение о вашем деле. Согласитесь… С точки зрения паркетных шаркунов — сомнительно как-то! Да и если не знать всей подоплеки происшедшего — как читается описание, а? Ну… Примерно так: куда-то там приехали, взорвали какие-то пушки — все! Где тут подвиг, где героизм? Опять же… Это я мысли штабных озвучиваю! Вы, подпоручик, не подумайте: я-то сам уж прекрасно представляю, как это было… М-да… Так вот — и опять же вопрос! Откуда у горцев пушки? Как так? У нас захвачены? Кто допустил?
— А еще могут подумать, господа, что вот — опальный гусар, подпоручик, за три года службы на Кавказе получает уже третий орден! Не жирно ли будет? Может, его кто проталкивает… Как там у поэта: «Как станешь представлять — к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку?».
Юрий возмутился:
— Но, господа! Вы то уж знаете, что нет у меня никакого толкача!
Капитан приобнял его:
— Эх, поручик… Мы-то — знаем, но там-то, в Министерстве — откуда? А завистники… Они, брат Плещеев, везде есть! И как это вы сказали — толкач, да? Интересно, ха-ха-ха! С юмором, да-с!
— А пойдемте, господа, еще «жженки» вмажем да пойдем — наших «наяд» почтим вниманием. А то уж — право слово — заскучали наверняка девицы! Ну что, господа, в бани?
— А еще, поручик… Сами представьте: сколько офицеров в Империи, оттянув лямку служебную по гарнизонам, да после двадцати лет беспорочной службы в отставку уходят? И на груди у них — часто куда сиротливее дело с наградами обстоит! Разве ж им не обидно?
«М-да-с… Вот как-то так и получается! Ладно… Хрен с ними со всеми. Будут и у нас Егории на груди. Если голову раньше не сложишь!».
Рутинная служба в штабе была откровенно скучна. Сейчас Плещеев идеями не фонтанировал — поумнел, не иначе! Так что — куда пошлют и что поручат. По типу: подай-принеси, пошел на хрен, не мешай. И вот это: «пошел на хрен, не мешай» устраивало его в данный момент — как ничто, но более всего!
Юрий начал проявлять нетерпение по отношению к стройке — сам не зная почему, но все хотелось ему побыстрее въехать в новый дом. Нравились запахи нового жилища, планировка комнат, виды из окон. И мебель новая — тоже нравилась!
Отделку практически заканчивали, даже дым, как говорится, пустили. Немцы не подвели, сделано все было качественно, аккуратно, красиво! Уже закончили конюшню на десять стойл — с запасом. Отдельно в конюшне было отгорожено помещение для хранения коляски, которая тоже вышла гусару в копеечку. Здесь же соблюдались седла, упряжь, разнообразный инструмент. Нанятый конюхом и кучером Илья уже обустраивал в отдельном закутке себе жилое место, даже нашел возможность разместить там верстак для работы с деревом.
Юрию и в конюшне, и в этом «гараже» понравилось: вкусно пахло кожей и деревом, порядок был — если не идеальный, то близко к этому!
— Молодец! Так держать… В смысле — все хорошо наладил. Вот тебе рубль за труды, в качестве премии! — выразил подпоручик свое удовольствие мастеру.
Чуть дальше конюшни почти в углу земельного участка немцы возвели баню. Сделали все как хотел Плещеев: и не маленькая, но и небольшая. Аккуратная банька получилась! И воду брать — рукой подать до рукотворного бассейна, куда пустили воду из родника. Водоотвод, опять же — в небольшой овражек позади усадьбы.
С другой стороны от конюшни, ближе к фронтальной стороне усадьбы, построили что-то вроде флигеля. Именно в нем сейчас проводились отделочные работы. Здесь, как полагал Юрий, должны были жить его нукеры: и за двором присмотреть, и вход в дом — в прямой видимости, в двадцати метрах, и ворота блюсти. Здесь было три комнаты: одна побольше — для проживания обоих казачков, большая — вроде гостиной или общей комнаты, и еще одна — про запас — поменьше.
Встретился гусар и со своими будущими горничными: они пришли к нему по приглашению. Юрий с удовольствием осмотрел женщин: «хороши!», еще раз спросил их согласия работать у него. Погрозил пальцем:
— Ну, красотки… Все пока хорошо. Но ежели вы задницами начнете крутить с кем-либо… Не пожалею — рассчитаю сразу и без жалости! Понятно ли?
Маша просто выразила согласие, а Анфиска, зараза такая, с невинным личиком переспросила:
— Так что же, Юрий Александрович, и перед вами даже нельзя… Ну, это самое — попой крутить?
И потупилась, якобы смутившись.
«Ага, верю, как же! Смутилась она!».
Он подкрутил ус, откашлялся, как бы в раздумьях покачал ногой:
— Ну-у-у… Меня это условие не касается. Передо мной можно. И даже — нужно! Но, опять же! Только в отсутствие посторонних лиц! Иначе кто мне будет постель греть, если не вы?
Анфиска снова поджала губки, пряча улыбку:
— А как, ваше благородие, вам постель греть? В смысле — нам по очереди или как? Может, график какой составите, чтобы нам не ошибиться?
— Ты, лиса, это… Не балуй! График ей составить! Какой еще график — так разберемся! Может, и вдвоем. Зимой-то оно частенько зябко по ночам становится, а в тесноте — оно не в обиде! Да и большая у меня кровать, места хватит.
Увидел, как порозовела Маша, подумал:
«Интересная женщина — уж сколько лет в борделе отработала, а краснеть не разучилась!».
— Вот еще что… Вот вам эскизы, ну — рисунки такие. Вот деньги… Пойдете к швее…
Подпоручик назвал мастерицу, где, как он знал, заказывала придуманные им обновки, Амалия.
— Знаете такую?
Женщины переглянулись, кивнули:
— Недешево берет эта швея! — неуверенно буркнула Анфиса.
— А мне и не надо, чтобы дешево! Мне надо, чтобы вы у меня красавицами были, ясно ли? Чтобы смотреть на вас приятно было, не только на вашу природную красоту, но и одежда должна ей соответствовать. Вот… Деньги возьмите, мало будет — еще дам.
Анфиса заинтересовалась в открытую, а Маша — более сдержанно, но — косилась, косилась на рисунки.
— Есть что непонятного в эскизах? — для уверенности спросил гусар.
— Ага… — Анфиска была сама непосредственность.
— И что непонятного?
— Ну-у-у… Вот! — ткнула пальцем в один из эскизов девушка.
— И что тут непонятного? — удивился Юрий.
Девушки переглянулись, и теперь уже Маша, чуть осмелев, спросила:
— Не сильно ли коротко это платье?
«Ну где коротко-то? До середины голени!».
— Машуля! Эти платья вы будете носить здесь. Если не хотите, на улицу одевайте другие, я не против! Но здесь — вот так! Что здесь неприличного?
Девушка еще раз осмотрела эскиз:
— Нога открыта, почти до колена. Такое считается неприличным.
— Ладно… Давайте эти платья в двух вариантах — одно для выхода в город, с длинным подолом. Но! Подол не должен волочиться по земле, это ясно?
«Вообще не понимаю этой дури: ходить по улицам и в пыль, и в грязь, и мести подолом по всему этому! А потом что — прямо у дверей юбку скидывать? Или тащить ее, грязь эту, дальше — в дом?».
Плещеев как мог, попытался объяснить свои резоны. В общем-то, девушки были согласны, да и простолюдинки носили все же одежду покороче, из жалости, наверное, или из экономии. Сами посудите: пошила себе красотка новое платье и тут же в нем — по нашим грязям! Нормально, да?
Пока решили ограничиться двумя платьями для каждой: одно — подлиннее, по щиколотку примерно — на выход; другое — для «внутреннего использования», до середины голени — для работы по дому. Ну и фартучки, конечно же — куда без них?! Кокетливые, ажурные, повыше подола.
Кроме этого, спецодежда девиц включала в себя юбки-годе, по паре для каждой, юбки-карандаш — так же, и по паре-тройке блузок светлых — от кипенно-белых до пастельных тонов. Здесь фартуки были короче, до середины бедра, не ниже. Поверх блузок рекомендовано было прислуге Плещеева носить корсет тоном темнее: от радикально-черного до темно-серого цвета. И никаких, на хрен, железок и китового уса в корсете — просто атлас, и просто шнуровка! Не втугую! Никаких кринолинов, турнюров и прочей дряни! Увижу — выпорю!
По цветам… По цветам определились так… Тут Маша выказала явный вкус: ей самой полагался синий цвет, во всей гамме, Анфиске же — как блондинисто-рыжей мамзели — все оттенки зеленого: от темно-зеленого, строгого — для выходного платья, до блузки салатового цвета. Определила Маша и цвета платья для приема гостей: никакого прочего, кроме как черного. Положено так, дескать!
Юрий с удовольствием обратил внимание, что обе девушки в процессе явно воспряли духом и оживились.
— А это что же… Юрий Александрович. Неужели белье нижнее? — похоже было, что даже Анфиску проняло.
— Фиса! Среди прочих ваших обязанностей будет у вас и та, что мы прежде обсудили. Ну, про график ты еще речь вела. Так вот… Я хочу, чтобы вы и в неглиже были красивы!
— Ой, какие чулочки! — заверещала непосредственная Фиска, — И подвязочки какие интересные. А это такой пояс, да?
Девки обступили сидевшего на стуле за столом подпоручика, навалились плечами и прочим-всяким… мягким. Стало гусару чуть душновато, но до одури приятно!
— А это что… — каким-то несколько грудным голосом спросила Маша, — Неужели такие… панталончики?
«Она что — возбудилась, что ли? Чего это у нее с голосом стало?».
Никаких особых неприличностей в белье Юрий девушкам не предлагал. В реальности это все считалось бы весьма скромным и даже целомудренным. Но длина трусиков предполагалась именно что как в реалиях…
«Слипы это, обычные слипы. Но тут же носят панталоны не выше колена!».
— Ой, Юрий Александрович… А можно все-таки рюшечки вот так… понизу пустить? Красивее же будет! И еще… А чего ж в них… Ну, прорези не делается, что ли? А как же…
Анфиска заткнулась и густо покраснела.
«Видно Машка ее изрядно ущипнула!».
На ноги девам полагались закрытые ботики для улицы и туфли на небольшом каблучке — для дома. Повизгивая от восторга — в основном Анфиска — девушки не смогли сдержать нетерпения, чтобы не ринуться все это заказывать! Лишь в дверях Маша остановилась, опомнившись:
— Юрий Александрович… А как же… Сегодня. Нам к вам вернуться? На ночь? И если да, то кому вернуться? Или все-таки — двоим?
«Вот так скажешь — Анфиска, и Маша может обидеться; скажешь — Маша, и Анфиска надуется. Ох, нелегок же выбор гусарский!».
Плещеев кивнул:
— Обе возвращайтесь. И это… На обратном пути купите выпить, что любите. И заедок каких-нибудь. Все! Топайте, буду ждать…
Сам того не ожидая, подпоручик Плещеев оказался вдруг в очень нехорошей ситуации…
«Вот же ж… Вроде бы не в первый раз замужем! И соображать должен, но… бестолковка как-то не сообразила!».
Подпоручик был зол, зол и раздосадован. В первую очередь — своим неумением просчитывать ситуацию! Некрас доложил ему, что Влас, сволота и прохиндей, улучив момент, домогался новых горничных!
«Ну, стоило бы подумать заранее — знал же, что эти два нукера спускают почти все деньги в бане Оганесяна. Потому велика вероятность, что и с этими девицами казачки изволили отдохнуть! Хотя… Думал все-таки, что они подешевле баб заказывали, не тратили на блуд такие немалые по их разумению деньги!».
— М-да… А девки что же? — «уволю, на хер!».
Некрас покряхтел, поглядывая на барина и сторожко, но и с некоторой долей превосходства: «недодумал тут подпоручик!»:
— Так что ж, девки-то… Я, стал-быть, близко-то не подходил, не особо слушал, но… Анфиска-то сильно злая была, отгавкивалась, что твоя собачонка. А Маша-то… Маша больше молчала да пыталась Анфиску увести.
«Ага! Значит, не все потеряно, да? То есть, это Влас берега попутал, а девки, полагаю, слова мои запомнили, да на ус намотали! Ну-с, Влас, ну, скотина… Ну-ка! А подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина!».
Влас делал вид, что вины своей не понимает. Айдамир стоял рядом и вот парнишка-то, горец, видно было, что не очень разумеет, на что офицер гневаться изволит.
— Мне плевать, что, кто, когда и с кем делал! Но! Эти девки мной наняты горничными. Горничными, понял ты, козюра немытая?! Не блядями нанятые, а горничными, уяснил ты себе, катях конский? И не бляди они теперь, а служащие. Мои служащие, а не пришей, не пристебай! И я, именно я, слышишь ты меня, решаю кто с кем… И так далее!
— Воля ваша, ваш-бродь, — мял папаху казак, — А тольки бывших блядских женок не бывает. Ежели баба блядво попробует, ни в жисть не остановится!
— Во, как! — поразился подпоручик, откинувшись на спинку стула, — Это что еще за местный вариант психологии? Это с чего же такие выводы, а?
Хотя свербело внутри сомнение, что возможно казак и прав.
— Ну-у-у… Видывал я, какие они, блудливые бабенки! — отбрехивался Влас.
— Ишь ты! А ты, стало быть, жизнь прожил, да? Во всех ипостасях ее познал! И можешь на раз-два определить — кто тут есть по жизни, да? Ай, молодец! Ай, красавчик! Великого ума и неимоверной мудрости муж! Как звать-то тебя, старче?
Влас замялся.
— Что молчишь, обмылок? А вот скажи мне, мудрейший из мудрейших, вот ты чуть не два года в зиндане сидел. И как тебе там было — хорошо ли? А? Чего ты вскинулся? Ты мне тут не бычься, не бычься, обморок! И что же… По твоим словам — кто чего попробовал, так тем и жить дальше будет, так, что ли? И что же теперь… Попробовав зиндана, ты, при возможности и сам туда теперь спрыгнешь, да? А? Объедками питаться, срать под себя, не мыться годами — понравилось тебе? Что молчишь?
— Вы, ваш-бродь, не равняйте так-то…
— Что — не равняйте? Они что — от хорошей жизни в бордель работать пошли? Так думаешь? Нет? Сладкая там им жизнь была?
— Ну дык… Вестимо, полегше, чем на поле пластаться, хлебушко зарабатывая своим горбом.
Свою аргументацию Плещеев не считал железобетонной и пока не мог найти весомых доводов, чтобы разбить упрямство казака. Он еще какое-то время лаялся на Власа, но потом махнул рукой:
— Вот что я тебе скажу, казаче… Они БЫЛИ блядями, но сейчас ушли. Ушли ко мне, понял? И я их принял. Горничными за оплату. Если они согласятся, и я захочу — я буду их драть. Но! Их буду драть я, и никто более! Ясно ли тебе! Тебе я плачу деньги за службу. Кормлю тебя, одеваю. А ты на хозяйское добро пасть разинул, так, что ли? Что делают с псом, который добра не помня, хозяйских овечек дерет? Ну! Знаешь ли? Вот тебе мое последнее слово: на раздумье тебе день. Не нравится — вон Бог, а вон — порог! Согласен и далее служить у меня? Чтобы я в последний раз слышал… Ясно ли я говорю? И если хоть раз увижу, хоть раз услышу…
Влас ушел хмуро. За ним поплелся Айдамир.
— Ну, старина! Как там наши ухорезы? Остались? Или с манатками удалились? — позевывая, спросил на другое утро подпоручик.
— Да какие у них манатки, ваш-бродь?! — усмехнулся денщик, — Все вы же им и дали. Не, не ушли, с конями возятся!
— Стало быть, поняли и приняли? Ну вот и добре! — зевнул гусар.
Казачки, а больше Влас, еще с неделю дулись на подпоручика, больше молчали, отвечая только на прямые вопросы. Но — ничего, стерпится — слюбится!
«Хотя… Спину оставлять под защиту обиженным на тебя людям — как-то неумно. Но опять же — какой конфликт может быть из-за баб? Нет, это Влас решил сшельмовать, на халяву — уксус сладкий и хлорка — творог! Получил отлуп, отскочил. Не думаю, что большую обиду затаил. Тот же Айдамир, похоже, вообще считает, что я в своем праве! Так что поживем — увидим!».
В объезд по привычному уже маршруту его отправили через две недели. Погода установилась хорошая, и окрестности вовсю радовали распускающейся листвой. Даже иногда забывалось, что эта свежая, душистая листва — все та же «зеленка», откуда можно и нужно ждать всякой пакости.
До Моздока доехали весело, с огоньком. Радовало и то, что многое из того, что ранее указывал подпоручик как недостатки в рапорте, было исправлено и исправлено хорошо: прицепиться не за что! Ближе к Владикавказу дела обстояли не так хорошо, но все же перемены к лучшему были видны. Поработали в эти месяцы местные солдатики, чего там!
Переночевав в гостеприимных пенатах капитана Васильева, опрокинув с хозяином по чарке, Плещеев с нукерами устремился домой, не дожидаясь оказии, понадеявшись на авось.
«Выше скорость — меньше ям!».
«А чего нам — кони у нас добрые. Заводные — не хуже! А тянуться с обозом бог знает сколько — никакого терпения не хватит!».
Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!
Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!
Хотя все обстояло немного не так: копыта цокали — это было; голову кружил не жасмин, а запах свежей буйной зелени по дороге Владикавказ — Моздок, но уже существенно ближе к последнему; фаэтон — в наличие, но ехал сейчас в нем вовсе не Плещеев, а два генерала — фон Засс и не местный генерал Полецкий. Последний был проверяющим из Министерства, принесла ж его нелегкая!
И вообще, Плещеев сейчас раздумывал о неудобности той роли, которую выделили ему на это лето: сопровождать фон Засса в его поездках, контролируя меры по обеспечению безопасности командующего и в связи с этим — по координации действий сил и средств, для сего предназначенных. Крайне неудобной оказалась эта роль!
Генерал, зараза такая, на месте не сидел. И если в Пятигорске и его окрестностях охрана ограничивалась только небольшим казачьим конвоем, то на вот таких больших «перегонах» работы подпоручику было невпроворот: от Пятигорска — один конвой, от Моздока — другой конвой, и все части, в него предназначенные, имеют свое руководство, с которым нужно встретиться, все обговорить. А у тех — свои планы, свои сроки. Да и статус гусара был несколько непонятен — он кто? Адъютант? Так ведь — нет. Порученец? Опять вроде бы не он. А кто?
«Офицер по связям с общественностью, блин! Генерал Ирина Волк, мля!».
Вот, опять же — со званием морока! Ну не солидно майорам и подполковникам, а то и полковникам выслушивать и даже соглашаться в чем-то с каким-то подпоручиком. Тут не рявкнешь, не отдашь команду: «Смирно! Встать, когда разговариваешь с подпоручиком!». Вот и приходилось лавировать, договариваться…
«Как же было проще в рейдах с охотниками: вышел, поразбойничал, полил кровушку свою или чужую — тут уж как повезет… И потом на неделю, две, а то и больше — свободен, как Анджела Дэвис! А тут: носись — хвост дудкой, по всему Кавказу. Еще и этого… Принесла нелегкая!».
О том, что в начале лета прибудет представитель Военного Министра, стало известно еще по весне. Но все как-то казалось — далеким, далеким, и волноваться пока не о чем… А тут — раз, и — вот он!
Кой хрен понес Засса и этого Полецкого во Владикавказ — тоже тот еще вопрос! Это под самую-то, под Чечню! Чего тигра за усы дергать?
Но пока поездка получалась спокойной и непыльной. Даже несколько расслабились и генералы, и конвой, и сам Плещеев. А, как говорится, расслабляться не стоит: только булки чуть расслабишь и…
И пусть где-то в окрестностях сейчас бродит десяток васильевцев, проверяет на предмет наличия лиходеев, но все равно! Да и был это не привычный ему десяток Нелюбина: этих охотников подпоручик не знал — ни десятника, ни охотников. Тут, как говорится: на Аллаха надейся, а верблюда — привязывай!
«И ведь как сейчас дома хорошо!».
Как-то вдруг и сразу Юрию полюбился его новый дом. Вот — к душе пришелся! В самую тютельку!
Некрасова Авдотья и в доме купчихи готовила недурно, а здесь — вообще расстаралась: что ни день, то новые вкусности и пир для брюха!
Уют опять же, где все по душе: и прохладные, полутемные комнаты и запахи нового дома, новой мебели… Услужливые горничные! Да, наряды для девок вышли на славу. Пусть и не в полной мере то, что хотел бы подпоручик, но — славно, славно в них выглядели девицы. И глазу, как говорится, посмотреть приятно, и… Во всем хорошо, в общем!
Банька, где так недурственно попариться ближе к вечеру; веранда, где стали складываться некоей традицией вечерние чаепития и посиделки.
«Да, сейчас это не принято — чаевничать со слугами, горничными и нукерами-личниками, но, если никто не видит — почему бы и нет?».
И вот в этом-то доме подпоручику бывать последнее время доводилось нечасто — все в разъездах, все в пути.
Оставалось проехать последние версты до блокгауза, где их должны были ждать казаки-кабардинцы, сменщики терцев.
«А вот этот участок мне не нравится! Я еще когда говорил, что вон те кусты на склонах — нужно бы срубить к едрене-фене. И вот та дубовая рощица — тоже не нужна на этом повороте!».
Дорога явственно сужалась, загибаясь направо.
«Да и Засс — тоже! Вроде бы боевой генерал, а… Пыль, видите ли, от передового дозора ему не нравится! Услал казачков чуть не за сотню метров вперед!».
По бокам коляски сейчас вообще никого не было, лишь адъютанты генералов, чуть приотстав от фаэтона, рысили. Еще в пяти метрах дальше ехал сам Плещеев с Власом и Айдамиром. И только за ними шла полусотня казаков.
«Так-так-так… Показаться совсем уж трусоватым и подать команду казакам подобраться поближе? Привлекать внимание генералов совсем не хочется: они там негромко и мирно о чем-то «курлыкают», а я им всю пастораль нарушу. Начнутся вопросы: что, почему, зачем? А я знаю — зачем? Не знаю. Просто…».
Но додумать подпоручик не успел: поверх коляски он увидел, как замешкался с чего-то дозор, начал вроде бы сбиваться в кучу, а кто-то и вовсе разворачивать коней…
— Влас! — только и успел рявкнуть Юрий, как…
— Тах! Та-дах! Та-да-дах! Тах, тах! — посыпались из тех самых кустов выстрелы.
Почти в упор посыпались — ну что там того расстояния? Метров пятьдесят, семьдесят до дороги. Вжикнуло что-то близко к голове. Шлепок, другой и рванулись в сторону упряжные коляски. Рванулись, но вразнобой, отчего коляска сначала покачнулась, потом ее рвануло снова, и она, медленно, как будто нехотя, стала заваливаться набок, влево, куда ее влекли испуганные и расстреливаемые сейчас кони.
— Сотня-а-а! — послышалось сзади: очнувшийся хорунжий подавал команду конвойным.
У Плещеева в голове с досадой мелькнуло:
«Какая, на хрен, сотня! Там и семидесяти человек нет. Тем более, два десятка из них — вот, впереди под выстрелами мечутся!».
А выстрелы все бахали и бахали: стучали в доски днища коляски, шлепали по телам лошадей и людей. Ржание избиваемых животных, крики и маты людей…
«А ведь точно не залпами лупят! Не плутонгами. Выстрелы пусть и частые, но вразнобой идут, то есть — стрелков там — два-три десятка, не больше!».
— Алла-ла-ла! — завизжали, заулюлюкали, выметаясь из-за дубравы, конные.
«Ох, етить твою… Сколько же их?! Да уж точно — больше, чем нас!».
Но хорунжий все же смог навести какой-никакой порядок, и полусотня, разворачиваясь от конца, выходила в лаву.
— Куда бля?! Назад! — зарычал Плещеев своим нукерам.
«Ишь ты! Повоевать захотелось? Не-е-е-т… У нас сейчас другая задача. Но повоевать все равно придется!».
От набегавшей толпы татар явно отделился язык, который брал правее, мимо казаков, метя к коляске.
— Стоять! Ружья — товсь! — подпоручик подал коня вперед, выезжая на линию опрокинувшейся коляски и разворачиваясь лицом к нападавшим.
Краем глаза заметил, что нукеры его команду выполнили.
— Целься лучше! Готовы? Пли!
«Есть! То есть, не зря столько пороха зимой сожгли!».
С удовольствием гусар отметил, что нападавшие потеряли троих.
— Пистолеты к бою! Целься…
Сейчас было уже куда как «очково» — татары накатывали все ближе.
— Пли! — раздался нестройный залп из пистолетов, — Целься… Пли!
Плещеев откинул разряженное оружие:
— Шашки-и-и… Марш-марш!
Врезаться в поредевшую толпу абреков, рубя на противоходе, Плещеев опасался: а ну как не примут боя, не станут кружить в конной рубке, а, проскочив, бросятся к коляске, добивать «охраняемые тушки»?
Хоть и не был гусар уверен в своей «обоерукости», но кинжал левой рукой все же вытащил — может получиться какой удар отвести?
«А дальше — закружило, понесло…».
Всегда подпоручика удивляло, как быстро сбивается дыхание в бою, даже в учебном. Что уж говорить о реальном? Сейчас слышался только хрип из раззявленных ртов, да изредка «хеканье». Татары тоже предпочитали рубиться молча.
«Опытные… с-с-с-у-к-и!».
— Дзынь! Дзвянь! Ш-ш-и-их! — пели и причитали клинки.
Юрию повезло уклониться раз, потом — другой. Но одного он достал хорошо. Прямо — очень хорошо! После такого не живут.
— А-с-с… Сука! — плечо обожгло.
Пригнулся, пропуская удар. Папаху снесло с головы. Подпоручик ткнул шпорой коня, заставив его отскочить на пару метров.
«Ножи же! Вот тупиздень!».
Зажав кинжал в зубах, рванул швырковый нож из ножен на правой руке:
— Ф-ф-ы-рх! — «вот так-то, блядь!».
Перехватил шашку левой, и правой рукой — с левой, из ножен:
— Чмок! — нож хорошо и уверенно вошел в глазницу немолодого татарина.
«Как тут промахиваться-то? Трех метров нет!».
— Ас-с-с-а-а! — неведомо что заорал гусар и ринулся на помощь Айдамиру.
Влас вроде бы вполне успешно отмахивался от двоих.
— Н-н-н-а-а! — лезвие шашки врубилось в бритую голову не заметившего Юрия абрека, — Круши их в песи! Руби в хузары!
Бой здесь, возле коляски, вроде бы стабилизировался, если можно так сказать. А вот дальше, метрах в пятидесяти была такая сутолока, такой стеной стояла пыль, что было вовсе не понятно — чья берет!
Влас ловко подрезал руку одного из противников, отмахнулся от другого. Старшему товарищу помог Айдамир — вдвоем они ссадили сначала одного горца, а потом — добили раненого.
— Куда мля… Стоять! — прохрипел Плещеев, — Подобрали ружья и пистолеты, зарядили… Да быстрее вы, сонные тетери!
Его пистолеты, выдержав столь неаккуратное обращение, зарядились куда быстрее.
— Готовы? Слушай меня… В сечу не лезем, пока стволы не разрядим! Рысью…
Подскочив ближе, метров с двадцати они расстреляли заряды. Неплохо вышло!
— Ближе друг к другу! Не разбегаемся. Рубим вдвоем-втроем одного! В поединки не ввязываемся. Это вам не дуэль, орелики… Пошли!
Но было уже видно, что с другой стороны кучи-малы по одному, по двое стали выходить из боя татары. Выходить и, пришпоривая коней, уходить назад, в ту дубраву.
«Не вышло с налету! Поняли… А может, решили, что убили генералов? А может, и убили их — я же не знаю?!».
В седлах оставалось человек семь казаков. Но преследовать нападавших не было сил: ни физических, ни… Никаких!
«А куда делись те стрелки, из кустов?».
Плещеев с тревогой обернулся. Но с той стороны уже подтягивались несколько казаков, оставшихся более-менее целыми из передового дозора.
— Как там? — указал рукой Юрий.
— По склону ушли… — отмахнулся один из терцев.
— А ну-ка, братцы… Быстро к коляске! — скомандовал подпоручик.
Проходя мимо, Плещеев отметил, как в ступоре, привалившись к днищу спиной, в залитом кровью мундире сидел адъютант Полецкого. Широко раскрытые глаза поручика все что-то высматривали в кустах.
«Этот вроде бы живой! А вот молоденькому корнету, новому адъютанту Засса — не повезло!».
Парнишка лежал на спине, и от лица его мало что оставалось.
«Угораздило же его в первом же бою башкой пулю схватить, а? Не повезло! Какая все же неприятная картина!».
Засс был жив, но без сознания. Плещеев «своим» взглядом осмотрел генерала:
«Так… Рука сломана. Голень… Ну, тут вскользь прошло! Ну и головой о камни шарахнулся. Жить будет, а попозже я его подлечу!».
Казаки, обойдя коляску, вытащили и перетащили сюда же Полецкого. Генерал был в сознании, но очумевши, покачиваясь, баюкал простреленную руку.
— Ваше превосходительство! — обратился к раненому Юрий, — Позвольте осмотреть вас и рану перебинтовать.
— А? Что? — не понял Полецкий, — Ах, да-да, голубчик… Извольте!
Плещеев повернулся к казакам, мельком осмотрел их. Целых практически не было — всех попятнали, кого сильнее, кого — слабее.
— Так, казачки! Быстро осмотреть друг друга, перевязаться? Есть чем? Вот и добре! Выполнять! Да… А хорунжий где?
— Так эта… Срубили его, хорунжего-то… — подал голос кто-то из казаков.
— М-да? Хреново! Ну, все — быстро перевязываться!
Генералу откровенно повезло: был он мужчиной немалых статей, когда-то, наверное, здоровяком слыл. Только сейчас подрасплылся изрядно. Пуля пробила его плечо, если быть точным — трицепс, навылет. И даже рана была вполне чистая, но кровила изрядно. И кость целая!
«Как есть — повезло!».
— Ваше превосходительство! Вот водка во фляжке, глотните, чтобы не сомлеть! — предложил Юрий.
— Что? Ах да… Спасибо, голубчик! — генерал взял фляжку и весомо присосался к ней.
Плещеев, обмыв рану водкой, споро забинтовал.
«Так-так-так… Оба генерала вышли из строя. Хорунжего убили, адъютант один — «двести», другой — непонятно, что с ним, пока не посмотрел. Получается, мне тут и командовать!».
— Айдамир! Ты везунчик, однако! Смотри-ка — первый бой, а на тебе ни царапины! Значит, так. Сейчас подбираешь себе коня из трофейных… Они все же посвежее наших, и в карьер до того пакгауза. Помнишь ли, где нас ждать должны? Помнишь? Ну вот… Казакам скажи — сюда выдвигаться, да пусть в Моздок гонца пошлют — за подкреплением и за доктором. Скажешь: генералы ранены, татар отбили, да только и самих осталось с гулькин хрен. Пусть подводы, да повозки сюда гонят. Понял ли? Ну, если понял — вперед!
Его тронул сзади Влас:
— Юрий Лександрыч! Вам бы самому перевязаться, вон как кровь-то сочится. Позвольте…
Только сейчас Плещеев вспомнил про рану. И сразу как-то отходняк накатил, потряхивать начало, ноги ослабели. Пришлось, пока Влас мотал его, добить остатки водки из фляжки. Потом также перевязал Власа — казак отделался несколькими порезами.
Казаки, перевязавшись, принялись осматривать своих братков — кто жив, но ранен, а кому — Царствие небесное! Вдруг бахнул выстрел, Юрий вскинулся:
— Что там?
— Вот же сука! Он не убитый был, а токмо представлялся! — от места схватки послышалась брань, крики, — Ты посмотри, а! Гаврюшку — наповал!
— Влас! Влас, мать твою… Где контроль? Контроль, я тебя спрашиваю — где? Проверить всех и секим— башка! Всем, без разбору! — Плещеев взревел, взбесившись.
Оно и понятно: уже после боя, нарушив «технику безопасности», терять людей… Это такое дело — весьма глупое и хреновое!
— Ах, ты ж… Еще один! — свистнула шашка, — Вот так-то, блядь такая!
Казаки загомонили. Командовал там всем этим грязным делом Влас. Послышалось приглушенно:
— А не хрен их жалеть! Они нас никогда не жалеют. Ткни его шашкой!
Юрий занялся сначала адъютантом Полецкого. Пуля, похоже, перебила поручику ключицу и вышла со спины, вырвав изрядный клок мяса. Поглядывая по сторонам, чтобы никто не заметил, Плещеев чуть подлечил офицера, чтобы остановить кровотечение, перевязал и оттащил на попону к другим раненым. После этого занялся фон Зассом: нога почти не кровила — рана и впрямь оказалась пустяковой. Гораздо серьезнее было сотрясение. Наложив на руку генерала шины из досок коляски, подпоручик постарался чуток улучшить состояние командующего.
Опять на месте боя заорали, заматерились. Кто-то заверещал по-татарски, и снова — свист шашки и крик оборвался.
— Вот так-то с ними и надо! — одобрили действия товарища казаки.
— А что там происходит, поручик? — некстати подал голос генерал Полецкий.
Юрий поднялся, и, вытирая руки от крови, начавшей уже подсыхать и неприятно стягивать кожу, оглянулся:
— Своих смотрят, ваше превосходительство, раненых собирают. А кое-кто из абреков либо ранен был легко, либо заранее притворился, да и пальнул в казака. Наповал убил. Вот… Казачки сейчас розыск и проводят, чтобы еще таких хитрых не случилось.
— Позвольте… Это что же… Это они раненых и пленных, что ли, режут? Да вы… Да как вы… Да как вы позволили такое?! Как вы могли… Немедленно прекратить! Вы слышите — немедленно! Вы… Да я вас… Я вас — под суд! Под суд! И вас… И мерзавцев этих!
Было похоже, что у Полецкого случилась истерика. Юрий почувствовал, как немеет лицо, деревенеют скулы, и — до звона в голове — накатило холодное бешенство. Вытянувшись во фрунт, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь сдержаться, подпоручик сначала молчал. А потом — как черт за язык потянул:
— А вы, ваше превосходительство, не из поляков, случайно?
Полецкий поперхнулся, замолчал, пуча глаза, и сдавленно прошипел:
— Что вы имеете в виду, господин подпоручик?
— Ну, если вам татары милее казаков… Возможно потому, что вы из поляков? Вот я и уточнил.
Генерала вдруг отпустило, и он снова завопил:
— Да как вы смеете?! Да я вас… В Сибирь! Без мундира! В кандалах!
Плещеев подышал: вдох-выдох, вдох-выдох…
— Извините, ваше превосходительство, только мне командовать надо! Не ровен час, татары опомнятся, да вновь набегут, чтобы вас, такого к ним доброго, добить. А нас тут осталось… Три калеки. Так что… Честь имею!
Развернувшись подчеркнуто залихватски, Юрий, чтобы отдать распоряжения, пошел к казакам, притихшим сейчас в отдалении. Но услышал, как в спину ему Полецкий прошипел:
— Честь вы имеете? О какой чести вы, мясник, можете рассуждать?
Медленно повернувшись, подпоручик процедил:
— Когда вы, ваше превосходительство, выздоровеете, я буду иметь честь направить вам картель. А пока… Извольте не вмешиваться в мои обязанности!
Подойдя к казакам, кучкой собравшихся возле места схватки, спросил:
— Всех проверили?
Казаки негромко загудели:
— Всех. Более живых татар нет. Наших нашли ранетых более десятка.
— Тогда так… Привести оружие в порядок, ружья и пистоли, у кого есть — зарядить. Ты и ты — пробежаться по тому склону, откуда стреляли. Ты и ты — на коней и проверить ту дубраву, и что там за ней. А то, пока мы тут лясы точим, наскочат снова и добьют как куренков. Один остается здесь, посматривать по сторонам. Остальным — выносить раненых к коляске, на попону кладите. Да перевязывайте сразу, чтобы кровью не истекли! Надеюсь, дождемся подмоги…
— А как жа… Ваш-бродь! А энтот енерал… Он чего же лается? — спросил кто-то.
— Не в себе его превосходительство. Обеспамятевел, похоже… Не обращайте внимания. Но ежели чего попросит — дайте! Ясно ли?
Нашлось еще двенадцать раненых казаков. Обиходив их, казачки принялись ловить коней, собирать трофеи. Казаки — они и в Африке — казаки! Но в целом настроение было препоганое! Оно и ясно — в несколько минут сотня понесла такие потери, что и за год не всегда бывают. Немного помогла водка, которая, как и у Плещеева, всегда возилась опытными вояками в саках.
— Может, оно — того? — негромко спросил подошедший Влас.
— Чего того? Ты говори внятно! — раздраженно переспросил Плещеев.
— Ну… Того! — снова пробормотал Влас, кивнув головой куда-то в сторону.
— Я тебе сейчас… — заскрипел зубами Юрий, — Чего ты мямлишь?!
— Ну… Я и говорю… Может, генерал-то — ага! Вроде как помер от раны? — сощурился казак.
Подпоручик опешил, постоял в раздумьях, покачиваясь с пятки на носок:
«Не… Ну а чего? Предложение — не сказать, чтобы совсем дурацкое. Типа болевой шок. Но — нет!».
— Ты с дуба рухнул, что ли, казаче? Ты на что меня подбиваешь? — прошипел Плещеев, — Нашего же генерала и — в расход?
— Да какой он наш, генерал энтот? — засомневался Влас, — Вона, как верещит, за татар вступаясь. Ну… Всяко же бывает — и генералы на Кавказе гибнут. Пуле-то — все равно: генерал он или последний ездовой.
— Да? Ну ты и… — подпоручик набил трубку, хмыкнул, — А казачков этих — куда? Тоже — того? Или — как? Вона сколько глаз и языков не меньше. Думаешь, все смолчат?
Влас вздохнул и с досадой ответил:
— Эт-да… Не подумал. Точно какая-нибудь собака найдется. Извините, ваш-бродь, дурость предложил. Ну а как же… А ну как и правда — в Сибирь?
— И в Сибири люди живут! — невесело засмеялся гусар, — Или не хочешь туда? Так я и не неволю. Сошлют, если… Освобожу вас от уговора.
— Скажите тоже… Юрий Александрович, — сконфуженно поник казак, — Ладно… Поживем-увидим…
— Да не думаю я, что прямо уж на суд меня потащат. Остынет генерал, забудется. Это он сгоряча!
— Дай-то бог, дай-то бог…
Как пелось в песне:
К этому времени Плещеев прошелся по раненым, и, вроде как проверяя правильность наложенных повязок, выложился полностью, до донышка. Правда, только — на самых тяжелых.
«Теперь только: у кого, что на роду написано. Вытянут казачки — добре, нет — я сделал все, что мог!».
С подходом подмоги, из Плещеева как будто дух выпустили — даже покачивать начало. Он с безразличием смотрел, как поднялась суматоха, поскакали куда-то разъезды, орали начальники — и малые, а чуть позже — и постарше. Потом на подводы стали грузить раненых…
Как они добрались до Моздока, подпоручик помнил смутно, апатия навалилась. Потому, когда они разместились в выделенной ему и нукерам мазанке, умылся тщательно и, выпив еще водки — завалился спать.
А наутро знакомый ему войсковой старшина, хмурясь и кусая длинный ус, известил, что надлежит быть подпоручику по месту нынешнего проживания и не отлучаться.
— Я под арестом, ваше высокоблагородие? — хмыкнул Плещеев.
— Да под каким арестом? — взвился вдруг казак, но сразу взял себя в руки, — Нет, не под арестом. Но… Сильно уж гневается этот… столичный. Прямо вот — сильно!
— Да и хрен с ним! — равнодушно махнул рукой Юрий.
Казак очень удивился, но вновь сдержался, только уходя, бросил:
— Вы, поручик, не кручиньтесь! Фон Засс придет в себя — все и переменится. А пока выше этого Полецкого у нас здесь никого и нет. Как же приказ не выполнить?
И, козырнув, вышел.
«М-да… карьера у меня прет — как паровоз!».
— Влас, а Влас! Ну-ка… метнись на базар! Пожрать чего купи и это… водки. Только — хорошей! Пить буду. И вот еще что… Гитару, что ли, найди. Пусть временно, так и говори!
Нет, Плещеев не ушел в запой, как того требовали законы жанра: неоцененный, без вины виноватый герой, топит свои мысли о несправедливости мира и злокозненности сволочного начальства в вине.
Во-первых, он не считал себя героем. Ничего героического в своем поведении в бою он не видел. Генералы остались живы вовсе не благодаря его самоотверженным действиям, а — банально — сначала просто повезло, а потом — запал горцев быстро кончился.
Скорее всего, как он полагал, слухи о визите генералов в крепость Владикавказа не успели далеко распространиться, а потому эта атака была довольно спонтанной и неподготовленной. То есть, желание навести карачун фон Зассу — несомненно, было, ибо горцы знали, кто он такой еще с первого его здесь пребывания, и вполне отдавали себе отчет, какими методами он с ними собирается воевать. Значит, желание было, а вот сил собрать побольше — времени не хватило! То есть, привлекали к акции всех, кто под руку попался. Вот и облажались: ни количества бойцов не хватило, ну и качество оных — подкачало!
Генерал Полецкий — так, просто под руку попался. А чего — уконтропупить двух русских генералов за раз, это же куда лучше, чем одного! Тем более, основной целью был, несомненно, фон Засс.
«Как там в фильме было? «Чем больше сдадим, тем меньше дадут!».
Юрий размышлял, что в очередной раз ему просто повезло. Повезло — и все тут! Мог бы и пулю башкой поймать, как тот корнет: сразу, не успев даже охнуть. Тут все твои навыки и умения могут банально пойти коту под хвост — стрельнул, зараза, из кустов, и никто уже не узнает, как серьезно ты готовился к предстоящим боям, как сильно смог повысить свои бойцовские качества.
Что — во-вторых? Каких — во-вторых? Ну, если было «во-первых», значит, должно быть, и «во-вторых». А чего — во-вторых?
«Башка соображает крайне хреново. В полном соответствии с опытом человечества: «Ясность ума поутру обратно пропорциональна количеству выпитого с вечера!».
Ага! Вона чё — во-вторых! Во-вторых, ни Плещеев здесь, ни Плехов в реальности никогда не были сторонниками длительных запоев. Не по причине высокоморальности — ни упаси боже! Просто состояние поутру бывает совсем уж хреновым. Кто же себе такого в ясном уме пожелает? Никто. А зачем тогда так пить? Ну-у-у… Когда дошли до определенного количества употребленного, уже как-то и инстинкт самосохранения уснул. Но поутру-то — хреново? Так? Так зачем продолжать? Но слегка опохмелиться все же надо. Это истина, которую все то же глупое человечество выработало путем длительных наблюдений. Да и по причине больших потерь среди бойцов с Зеленым Змием, чего там!
«И опыт, сын ошибок трудных…».
Так что, протопили неказистую баньку, которая была при мазанке, в которую их поселили, попарились хорошенько. Заполировав пивком процесс и до того, и после. Пивко, конечно, было откровенно дрянное, но — за неимением горничной… к-х-х-м-м…
А общем, здоровье немного поправили, ага. Но и — все! Трезвость — норма жизни!
В процессе «лечения» Влас неоднократно подступал с разными дурацкими вопросами. Ну-у-у… Типа того: кто такой снайпер? Пришлось объяснять, что слово-то — английское. Есть у островитян такая страсть — к стрельбе. Ружья винтовальные, сиречь — винтовки, специально заказывают… Да, что-то вроде штуцеров, только сильно лучше качеством — по специальному заказу выделаны! Так вот… Стреляют эти «сэры» много, даже — очень много. А ежели ружье отменное, да опыта стрелку не занимать, то и попадают они точно в мишень аж… Плехов точно не помнил, но ляпнул наобум: попадают ажно на шестьсот саженей!
Влас покачал головой — серьезно. Очень! И снова вспомнил что-то из песни:
— А глюкоза — это что?
Плехов даже усмехнулся про себя, прихлебывая пиво:
«А гетеры, Петька, это — бляди!».
— Глюкоза, Влас, это вино такое. Дорогущее! Даже из богатых людей далеко не все и очень далеко не всегда могут его себе позволить. Сладкое, говорят, вкусное, и даже полезное для здоровья. Нет, Влас, я его не пил, не довелось!
«Вот что значит — орать во хмелю песни без ума и разбора. Ладно, что никого постороннего с нами не было!».
Айдамир, кстати, с похмелья не мучился. И Влас, и сам Плещеев сразу порешили: хрен тебе, а не водки, молодой еще! Вон — пиво пей. Но парнишке пиво отчего-то не нравилось, так что почти трезвым остался. Он их по койкам и растащил.
Так, значит… То есть, на второй день они лечились, мылись-парились. Изрядно перепачканную, заляпанную кровью — своей и чужой, порванную и порезанную черкесскую одежду отдали казачке, проживающей по соседству — в стирку и починку. Влас с расстройством плюнул:
— Свекор у нее, что цепной пес: ни на шаг не отошел, пока я по цене рядился. Все слушал, да как тот филин глазами лупал! Паскуда…
— Ничего… В Пятигорск вернемся — найдешь кому присунуть! — усмехнулся Юрий.
Надо отдать должное казаку: после воспитательной беседы, проведенной с ним Плещеевым, Влас старался в сторону Маши и Анфиски не смотреть. Как тот кот, которому за цыплят по башке надавали — делает вид, что этих цыплят для него теперь вовсе не существует. Но — косит, косит глазом, скотина хитрая! На всякий случай Юрий сунул кулак под нос нукеру:
— Я тебя по поводу наших девок предупредил!
— Ну что вы, в самом деле, Юрий Лександрыч… — протянул якобы обиженно хитрован, — Рази мы без разумения?
— Знаю, какое у тебя разумение: как конец задымился, так и весь разум из башки долой!
У Плещеева вообще складывались интересные взаимоотношения с «нукерами». И Влас, и Айдамир знали о неких способностях подпоручика к врачеванию: глаза и уши у них были, да и головы не самые глупые на плечах тоже наличествовали.
По информации, которую донес до него Некрас, мнения казака и горца в этом вопросе все же различались: Влас, тот был склонен полагать, что у Плещеева, как у представителя воинского сословия, чьи предки вот уже сколько веков занимались именно ратной службой, имеются способности, которые более присущи легендарных казачьим «характерникам». Влас этот, как многие представители казачьего племени был изрядный сноб и даже — расист, в некотором понимании. Казаки, дескать, это отдельная нация, которая, несомненно, выше прочих, и путать казака с русским — в корне неверно!
Откуда у русского столбового дворянина Плещеева казачья кровь? Ну-у-у… Мало ли чего в веках не было, значит — откуда-то есть. Только маловато ее у подпоручика, либо еще в нужный возраст не вошел. Иначе бы — ух! Потому казачий националист Влас пусть и не во всем и не всегда, но склонен был подчиняться Юрию, потому как в какой-то мере принимал его за своего.
У Айдамира — свои тараканы в голове. Парень спорил со своим приятелем, настаивая на более значимой здесь — именно кавказской крови. Только считал молодой абрек, что тут не грузины Абашидзе тому виной, а неведомый древний «сихр», который «покрыл» когда-то одну из местных бабок Плещеева. Сихр, по местный поверьям, — колдун. В общем-то, в исламе все, что связано с колдовством, порицалось, но на Кавказе считалось этаким неизбежным злом, вроде домовых, духов предков и прочего иррационального. Ведь предки не все могли быть добропорядочными джигитами, мог же затесаться среди них и кто-то, кто был не так однозначно хорош. Но, опять же, если сихр — свой, который может помочь роду, в данном случае с лечением — почему нет? Так-то, конечно, хвастать таким предком особо не будешь, но и не пользоваться его способностями — глупо.
«Все полезно, что в рот полезло!».
Третий день… На третий день они мирно отдыхали, никого не трогали. Лишь Влас с Айдамиром снова на рынок наведались, продуктов прикупить.
— Ваш-бродь! Я тут на рынке с казачком знакомым языками зацепились…
«Вот откуда у этого прохиндея столько знакомых? Где хоть раз бы ни побывал — уже знакомые! В Пятигорске — чуть не полгорода; во Владике — есть; здесь, в Моздоке — тоже уже имеются!».
— Так вот… Вчера, говорят, этот чужой генерал в Пятигорск укатил. Затребовал коляску себе, конвой — чуть не сотню казаков, доктора, чтобы тот его рану пользовал. И — укатил! Говорят — шибко злой был! Еще говорят, что они с Зассовым сильно поругались, как тот в себя пришел.
«О как! Фон Засс уже пришел в себя? Да еще настолько, что смог поругаться с Полецким? Интересно!».
Но Влас продолжил:
— И еще… Подсказали мне, что терцы эти на днях решили дуван дуванить, тот, что с боя взяли. Как-то нехорошо получается: вроде вместе бились, а как трофеи делить, так нас, как будто и нет вовсе!
«Опять — интересно! Мне это тоже не нравится. Как-то кабардинцы или охотники Васильева в этом вопросе честнее были!».
Так как Полецкого в Моздоке уже не было, а про Плещеева все как будто забыли, решил подпоручик на следующий день прогуляться — посмотреть, что в штабе крепости творится, послушать новости.
«Да и с трофеями как-то нехорошо получается. Не упустить бы своего! Тут, как я посмотрю, люди простые всё больше: о себе не напомнишь, так и без штанов останешься. По принципу: «Вас здесь не стояло!».
Возле коновязи здания штаба Влас негромко наябедничал Плещееву:
— Вон — есаул Кудреватый! Говорят, он у терцев дуваном заведует…
С виду бравый есаул своей фамилии не оправдывал: волос на лбу — кот наплакал, залысины изрядные имелись в наличии! Вот чем мог, несомненно, гордится казак, так это роскошными усами: густые и пышные, они свисали чуть не до груди есаула!
Пока Юрий передавал повод Айдамиру, есаул, закончив отчитывать каких-то станичников, взбежал на крыльцо и нырнул в двери.
— Господин есаул! Одну минутку… — поторопился за прытким казачком гусар, — Одну минуту, разговор до вас имеется.
Есаул мазнул равнодушно по Плещееву взглядом блекло-серых глаз, и кивнул на дверь одного из кабинетов:
— Прошу… Не имею чести быть представленным.
— Подпоручик Плещеев, Юрий Александрович, офицер штаба Моздокской линии! — представился Юрий.
— Есаул Кудреватый, командир первого эскадрона Второго терского казачьего. Слушаю вас, подпоручик…
«Что-то он мне уже не нравится!».
Вообще-то, бытовала общая традиция у офицеров разных частей: представляться не только по чину и званию, но, называя фамилию, добавлять и имя-отчество, тем самым давая понять расположенность к собеседнику, чтобы мог оный перейти с официоза на более неформальное общение — именно по имени и отчеству. Не называя таковых, офицер подчеркивал либо свое нежелание общаться, либо — отсутствие времени на это. Но здесь была, скорее, первая причина, по разумению Плещеева.
Гусару не оставалось ничего иного, как перейти на почти «канцелярит»:
— Господин есаул! Имею сведения о намерении представителей Второго терского казачьего полка провести процедуру дележа трофеев, добытых в последнем деле…
— Это внутреннее дело Второго терского казачьего полка, господин подпоручик! — осек его есаул, — Не имею желания и причин обсуждать все это с вами, штабным из Пятигорска.
«Однако! Уже давно меня так никто не «ставил на место»! Он что — дурак, наглец, или и правда не имеет понятия — кто я такой и какое отношение имею к последнему бою?».
Почувствовал, как моментально вскипает внутри ярость, подпоручик незаметно выдохнул и постарался успокоиться.
«Раз-два! Раз-два! Вдох-выдох! И еще раз…».
— Господин есаул! Имею вопрос: чтут ли во Втором терском казачьем полку именно казачьи же традиции? Или обычаи, завещанные казакам предками, здесь заплеваны и забыты?!
Есаул, похоже, был тоже человек не меланхоличный, так как сразу взвился:
— А по какому праву вы, господин подпоручик из штаба, позволяете себе…
Есаул поперхнулся воздухом и закончил сиплым злым шепотом:
— Какое отношение вы, подпоручик, имеете к казакам и их традициям? Или то, что вы напялили на себя черкеску и папаху, позволило вам возомнить себя казаком? Не припомню — вы к какому казачьему войску приписаны? Из какого полка?
— Да просто сдается мне, что у вас вообще с памятью хреново, раз вы не помните меня. Мне неоднократно доводилось бывать и здесь, в Моздоке, и во Владикавказе, и общаться с разными командирами вашего полка.
«Хотя… Тут, конечно, я перебрал. С памятью: к примеру, этого Кучерявого… тьфу ты! Кудреватого, конечно же, я вроде бы и видел раньше, но общаться нам не доводилось, точно. Иначе я бы наверняка запомнил этого «фанфарона». Ишь ты, цаца какая — уже несколько раз ткнул меня в то, что я штабной, то есть, по его мнению, уважения не заслуживаю! Ты сам-то чьих будешь, гавнюк?».
Есаул немного успокоился, восприняв паузу Плещеева за растерянность, и сейчас, стоя перед гусаром, покачивался на носках, ухмыляясь самым похабным образом.
— Во-первых, черкеску, папаху, бурку и прочие атрибуты казачьего войска мне вручили казаки станицы Кабардинской. За какие заслуги — объяснять именно вам желания не имею! Второе: согласно заведенным в старину традициям, дуван, сиречь — трофеи, добытые в бою, делятся равными частями среди всех участников прошедшего дела. Доля атаманов, то есть командиров, а также казаков, внесших наибольший вклад в победу в бою, по решению казачьего круга могут увеличиваться кратно минимальной доле. Так вот, я и желаю знать: когда состоится упомянутый круг, дабы присутствовать на нем. Ибо желаю получить свою долю и долю моих казачков, которые также участвовали.
Есаул вильнул взглядом в сторону, цыкнул уголком рта:
— Решение круга доведут до вас определенным порядком…
— Ну уж нет, господин есаул! Я желаю присутствовать лично, чтобы посмотреть в глаза казакам, которые будут принимать решение. Что-то мне подсказывает, что с долями и итогом могут произойти неприятные… усушки и утруски.
«Все-то этот мудак знает! И меня знает, и то, что мы в бою участие принимали, тоже знает! Интересно как: в Кабардинке все это решает казачья старшина, старики и наиболее матерые казаки. Демократично, то есть. А здесь… Здесь, что же — все решает командование полка? А именно: вот этот мудень? Очень интересно!».
Плещееву доводилось слышать, что в некоторых местностях казачье начальство и войсковая старшина изрядно обирают станичников, но вот вживую столкнуться с этим довелось впервые.
— Вы на что это намекаете, господин поручик? — прошипел есаул.
Юрий уже был готов к продолжению конфликта в том же духе, что, несомненно, привело бы как минимум к дуэли, но вмещался третий:
— Прекратить! Немедленно прекратить, господин есаул! Молчать, господа офицеры! Оба. Что вообще здесь происходит? — в кабинет зашел все тот же войсковой старшина, который намедни объявлял Юрию о негласном домашнем аресте.
«Х-м-м… Это мы что — так разорались, что в коридоре слышно было? Однако… А этого казачьего подполковника зовут Ганусов. Войсковой старшина Ганусов, Григорий… По-моему — Лукьянович! Да, точно — Лукьянович! Заместитель командира полка!».
— Ваше высокоблагородие! — начал Плещеев, ибо есаул почему-то тянул паузу, не начиная объяснений, — Господин есаул выразил сомнение по поводу моих правомочий на часть трофеев с последнего дела. Моих правомочий и правомочий на долю моих казачков.
— Я не сомневался в ваших правомочиях! — снова начала злиться Кучерявый…
«Блин! Кудреватый он, еще раз — Ку-дре-ва-тый!».
— Я лишь сказал, что решение о выделении части трофеев, либо денег вместо натуральной их части, будет принято и доведено до господина подпоручика. И его личное присутствие необязательно!
«Ишь ты, сучонок! Как уж на сковородке. То есть, я еще и крохобором здесь выступаю! Хотя ладно. Мне с ними детей не крестить, побуду таковым!».
— Мне хотелось бы взглянуть на список трофеев, господа! — уже спокойным тоном, глядя мимо казаков в угол, уведомил присутствующих подпоручик, — Надеюсь, таковой имеется?
— Конечно! — даже удивился Ганусов, — Господин есаул, где список дувана? Извольте…
Есаул с крайне недовольной миной вытащил из стола стопку листов и подал командиру.
— Вот, можете ознакомиться! — казачий подполковник протянул списки Юрию, добавил, — Вы не находите, подпоручик, что вы как-то не очень… себя ведете?
— Да? — засмеялся Юрий, — Да вот, видите ли… Я, вообще-то, просто приехал поинтересоваться — как с этим дела обстоят. А есаул вдруг выразил сомнение в моем праве на часть трофеев, чем меня очень озадачил. Возможно, он не знает о моем участии…
Ганусов с явным недовольством покосился на есаула.
— Господин подпоручик, извольте пройти в мой кабинет! — распорядился он.
В просторном кабинете войскового старшины «высокие договаривающиеся стороны» расселись у стола. И тут желание пикироваться и стоять на своем у Плещеева пропало: очень уж усталым и обескураженным выглядел этот подполковник — и веки набрякшие, и вид потухший, и плечи опущены.
— Господин войсковой старшина… Что — все так плохо? — с сочувствием спросил Юрий.
— Плохо? — тяжело посмотрел на него Ганусов, — Дак куда тут хуже-то? Чуть не полсотни казаков загибло. У нас за все прошлое лето таких потерь не было! Хотя… Нет, все же в прошлом годе было хуже. Но ведь то — большой набег был! А сейчас чего? Вроде обычная стычка, а оно — вона чего!
«Ну, стычкой я бы это не назвал, конечно. Стычка — это когда пять на пять, или десяток на десяток. Но спорить не буду!».
— Два дня убитых по станицам направляю, чтобы на родных погостах их похоронили… — Ганусов встал, вытащил из буфета бутыль с мутным содержимым, плеснул в два стакана жидкости…
«Ой, сивуха! У-у-у… Но — не откажешься же!».
— Давайте, подпоручик… За помин душ казаков православных!
Закусывать не было предложено. Пришлось занюхать рукавом!
— Вы только за трофеями приезжали? — остро, с прищуром, глянул на него старшина.
— Да нет… — Юрию стало неловко, — Я вообще хотел узнать — что в округе происходит, новостями разжиться. А тут с вашим есаулом как-то неожиданно сцепились!
— Я старшему уряднику Бортко скажу, чтобы все было как положено, без обид! — решил Ганусов, — Пусть ваши казачки к нему подъедут.
— А вообще… Уже разобрались, что произошло? — поинтересовался подпоручик.
— Не совсем! — дернул шеей подполковник, — Разъезды я по округе отправил, посмотреть там — что и как…
— А татар сколько пало?
— Примерно так же… Раз на раз разменялись, выходит.
— А что про охотников слышно? Должен же был быть десяток…
Ганусов усмехнулся:
— А пропал тот десяток, как в воду канул. Я так думаю, как-то татары умудрились их перехитрить. Скорее всего — вырезали охотников.
— Если там такие ухорезы были… А вот нападение на конвой было… Как бы это сказать… Как будто впопыхах! — засомневался гусар.
— Одно другому не мешает! Чтоб охотников тех накрыть на походе — довольно было и пары десятков умельцев. А вот на почти сотню казаков нападать… Тут уже тех матерых не было в достатке!
— М-да… Бывает же!
Ганусов кивнул, соглашаясь:
— Да, бывает…
— Я вот что еще хотел спросить: а чего же генерал Полецкий так быстро умотал? Я уж думал, что тут разбирательства будут — на месяц, не меньше! Да и ранен же он был.
— Да какая там рана… Так, пустяки! А умотал… Фон Засс… Его превосходительство Полецкому указал, что пока он командует на линии, ему и разбираться в случившемся. И помощь в этом ему не требуется! Знаете, подпоручик, я сам вас в тех обстоятельствах прекрасно понимаю. Сам бы не сдержался, всех порезал! Но столичные… Они наших ситуаций не понимают, они все думают, что здесь — также, как в Европах воюют!
Чтобы сменить тему, Плещеев спросил:
— А как сейчас здоровье командующего?
Ганусов с досадой махнул рукой:
— Да я… С этой вашей стычкой с Кудреватым и забыл совсем… Вызывает вас к себе командующий. Шел же сюда — думал вестового за вами отправить. Кстати! Вы рапорт по делу подготовили ли?
Будучи уже более или менее опытным штабным, Плещеев этим обстоятельством озадачился заблаговременно:
— Вот, извольте! Подготовлен в двух экземплярах. Один, стало быть, для командующего, второй — для вас.
Ганусов взяв рапорт, погрузился в него.
— Ага… Ага, ну так я и понял: и когда по месту проехал, и когда со станичниками переговорил! — старшина с интересом глянул на подпоручика, — А что, и правда бы направили картель Полецкому?
Плещеев дернул подбородком, с холодком протянул:
— Я, господин войсковой старшина, оскорблений никому сносить не намерен. Тем более… Генерал был неправ и повел себя… Впрочем, не будем об этом! Готов признать, что был несколько несдержан, ибо понимаю, что вызов генерала офицером моего чина…
Ганусов махнул рукой, прерывая сбивчивые объяснения:
— Полноте, подпоручик! К командующему проехать не забудьте…
Дав поручение Власу найти указанного старшего урядника Бортко, Плещеев направился в дом, где, как ему было известно, находился на излечении генерал фон Засс.
Его превосходительство, генерал фон Засс представлял собой довольно забавное зрелище. Юрию пришлось приложить изрядные усилия, чтобы сдержаться и не фыркнуть: очень уж генерал был похож на дворового кота, который недавно вышел победителем из очередной дележки территории и кошек, ее населяющих. Богатые бакенбарды и усы были в беспорядке и торчали во все стороны; левый глаз был почти полностью закрыт сиренево-багровым синяком, по краям уже начавшим желтеть; физиономия с этой же стороны была изрядно исцарапана.
«Можно было бы назвать его котом Базилио, вспоминая Ролана Быкова в этой роли, только генерал все же похудее будет!».
Но правым глазом генерал смотрел недовольно и чуть заметным кивком ответил на негромкое приветствие подпоручика.
— Хоть кто-то тут не орет! — прошипел Засс, — А то взяли моду — чуть заглянут за дверь и тут же в крик по любому поводу. Бравость свою выказывают, канальи…
— Не все понимают, что любому человеку, получившему сильный удар по голове, требуется тишина и покой, — пожал плечами Плещеев, — К тому же, ваше превосходительство, им же еще нужно показать вид лихой и придурковатый, как того требовал от подчиненных Петр Первый. А как показать эту лихость, если шептать? Нет, так лихости не покажешь!
Генерал слабо повел рукой, пресекая дальнейшие разглагольствования подпоручика:
— А вы где это прохлаждались, господин гусар? Почему я вас не увидел сразу?
— Я, ваше превосходительство, прохлаждался под домашним арестом.
Генерал хмыкнул, и осторожно почесал пальцем край синяка.
— Вы это… Поручик, не могли бы вы как-то ускорить мое выздоровление? — тон ранбольного сменился.
Нет, просительным либо смиренным он не стал: у Засса был богатый опыт командования: наверное, отвык уже просить вовсе. Но все же тон — сменился.
— Для того и прибыл, ваше превосходительство! — кивнул гусар и осмотрелся.
В комнате было сумрачно: шторы довольно плотно закрывали оконные проемы. Сумрачно было и душновато. Учитывая нахождение здесь человека болящего, с кровати пока не встающего, то и запахи несколько…
«Ну что это такое, а? Закупорят человека как в банку и полагают, что делают ему лучше!».
— Так… Разрешите, ваше превосходительство, я тут покомандую? — обратился Юрий к генералу.
Тот слабо махнул рукой, но присматривался с интересом. Плещеев окликнул из примыкающей комнаты двух солдат, приставленных к генералу в качестве денщиков, и, с их помощью, аккуратно переставил кровать с раненым иначе. Потом скомандовал:
— Вот эти два окна открыть — пусть комната проветрится. Вон это оставьте закрытым: слишком солнечно — тоже нехорошо, глаза будут болеть. Не так ли?
Генерал с согласием прикрыл глаз.
— Ну-с… Начнем, пожалуй, с руки, ваше…
— Вы, поручик, давайте-ка… Пока мы не на службе — по имени-отчеству ко мне. Х-м-м… А почему — с руки, а не с ноги? Или с головы? Голова-то меня сейчас — куда сильнее беспокоит.
— Видите ли, Григорий Христофорович, если я начну лечение с головы, то вы скоро, почувствовав облегчение, уснете. А лечить спящего крайне неудобно. Прежде всего, именно для самого спящего!
— Резонно! А почему тогда не с ноги? — заинтересовался Засс.
— Я сразу, еще на дороге осмотрел рану, нашел ее поверхностной — пуля прошла вскользь, лишь повредив кожу. Перелом костей руки — куда более серьезная травма. Но ногу я тоже осмотрю, не извольте сомневаться…
Проводя манипуляции на руке, Плещеев обратил внимание, что кости не смещены.
«Удачно там получилось! Да и перелом был не сильно страшный — закрытый, без смещения и неосколочный!».
Уж что-что, а это сновидец знал: все же что-то из курса анатомии средней школы у него в голове оставалось. И его способности — далеко не рентген, но позволяли видеть другим способом «болячки» пациентов.
— И сколько же, голубчик, продлится ваше лечение? — спросил генерал.
— Загадывать не хочу, ваш… Григорий Христофорович. Обычный перелом костей руки полностью срастается месяца за два, за два с половиной. Но я думаю, мы управимся за месяц. Но! Если вы будете осторожны! А то, знаете ли, весьма часто люди — только почувствуют облегчение и ну рукой пользоваться, как будто уже все в порядке…
— И что?
— Да все что угодно! От банальных болей и долгого заживления до смещения костей. А ну как криво срастутся? Потом снова ломай их, снова складывай…
— Какие страсти вы рассказываете, голубчик! — сморщился Засс, — И, позвольте… Откуда же вам все это известно? Вы как будто на доктора учились.
— Знаете… Из интереса почитывал разное, в том числе и что-то медицинское попадалось. А страсти… Страсти в этом, в медицинском деле, вполне обычное явление. К примеру, когда пациенту ломают криво сросшиеся кости, то от боли может и помереть несчастный — сердце не выдержит. А чтобы не помер — его морфием накачивают или настойку лауданума дают.
— И что же? Мне вот зуб доктор как-то лечил — тоже эту настойку давали! — генералу стало интересно.
— Да это же все — наркотики! — пожал плечами подпоручик.
— Наркотики?
— Ну… Наркотические средства. К ним человек быстро привыкает, хочется еще и еще, все больше и больше. Разве не слышали про разного рода морфинистов или курильщиков опия?
— Слышал! — нахмурился Засс, — И что? Как быстро привычка эта складывается?
— Говорят, по-разному. У кого какой организм. Из разового-то приема беды не будет, к тому же — если он вынужденный, чтобы боль снять. Но если часто употреблять…
— Интересно! А ведь в аптеках все это продается очень даже свободно! — задумался генерал.
— Ну-у-у… Люди же не сразу все познают и познают верно. Подчас в процессе познания такого наворотят, что потом долго расхлебывать приходится! — ведя беседу с больным, Плещеев не прерывал процесса, потом обратил внимание на перевязанную правую руку генерала.
— А это у вас что, Григорий Христофорович?
— Ах, это… Это доктор мне кровь пускал. Говорит, полезно при головных болях!
— Ну вот, видите — очередное заблуждение наших врачей! — засмеялся гусар.
— А что так? — удивился Засс, — Обычное же дело — пускать кровь!
— Видите ли… Крови в организме человека именно то количество, которое ему и потребно для нормальной жизни. Ни больше и не меньше! Наша печень… А именно печень отвечает за процесс кроветворения! Наша печень вырабатывает столько крови, сколько нужно. Организм человеческий — вообще вещь умная и сбалансированная. Все в тютелька в тютельку сработано Творцом. Я бы еще понял, если бы вы были человек тучный, склонный к грудной жабе и апоплексическому удару. Но и тогда кровь можно отворить только в крайнем случае, чтобы избегнуть упомянутого удара. Снизить, так скажем, нагрузку на сердце и сосуды — вены там, артерии разные. Но — разово! Только разово…
Генерал слушал с явным интересом.
— А в прочих случаях?
— А в прочих случаях… В прочих случаях, все это только во вред здоровью. Ну сами представьте себе… К примеру, был человек ранен в руку. Рана, кровопотеря, боль… А ему еще больше крови спускают! То есть, ослабляют организм еще больше. А как ему, организму с раной бороться, как заживлять ее? Это все равно, что к той ране на руке, больному еще и ногу прострелить!
Посмеялись немудрённой шутке: Юрий весело, генерал — аккуратно, стараясь не шевелиться лишний раз. Эдак — «Хе-хе-хе!».
— Так… Пока здесь — все! Сейчас я подлечу вашу голову… Ага, вот так вам будет удобнее. Так вот… Медицина наша, впрочем, как и все прочее, растет и развивается. Сами знаете, как выросло военное дело за последние пару веков: тут и оружие разное, и тактика боя, и даже рода войск! Вам же известно, как улучшает процесс наблюдения за противником тот же воздушный шар, да? Вот и в медицине так же. Постепенно, маленькими шажками.
Генералу явно стало легче, ибо он расслабился и начал подремывать.
— Все как вы и сказали, голубчик… Прямо вот так в сон тянет! И голова меньше болеть стала…
— Ну вот и славно! В следующий раз встретимся через три дня. Чаще — просто нельзя! — напомнил Плещеев.
— Э-э-э, нет, поручик… Завтра с утра жду вас у себя. Если не лечение, так расскажете мне, как там дело на дороге было. А то, знаете ли, всякое уже говорят. Из первых рук мне знать надобно!
— Только вы, Григорий Христофорович, больше кровь отворять себе не давайте. И вообще — гоните от себя этого эскулапа.
Еще Плещеев подумал, что повезло, что его визит пришелся на время отсутствия этого доктора.
«А то бы без скандала не обошлось!».
На следующий день фон Засс хмуро выслушал рассказ Плещеева по событиям на дороге во время нападения.
— Угораздило же вас, подпоручик! — пожевав губами, высказал он свой вердикт.
Уразумев, что сейчас беседа идет не на уровне «врач — пациент», Юрий вытянулся:
— Не понял, ваше превосходительство! Что именно — меня угораздило? То, что я отдал команду добить раненых горцев? Но ведь один из них уже убил казака. И не было известно, сколько там еще таких… притворившихся мертвыми оставалось. А нас было всего десять человек, почти все из них — так или иначе, ранены. Нас там добить больших сил было не нужно. Да для меня каждый казак стоит десятерых татар! Да кого там — десять?! Двадцать, тридцать, пятьдесят татар я бы не пожалел, сохраняя жизни одного нашего!
— Да вы не горячитесь, голубчик. Не горячитесь! Я все это понимаю. Угораздило же… Имею в виду, что на глазах у этого чистоплюя, паркетного шаркуна! Да и опять же… С чего вы вдруг решили его на дуэль вызывать? — с досадой протянул Засс.
— Здесь — да! Здесь, признаю, погорячился. Но ведь сами поймите, ваше превосходительство! Только из боя, когда все на волоске висело… Да ведь и не думал я, что все кончилось! Мало ли? Вдруг отступили, перегруппируются и снова на нас пойдут… А тут… Вы бы слышали, как он нас «поливал»: и мерзавцами, и кровожадными зверями и… И всяко разно! Вот… Не сдержался…
Фон Засс вздохнул:
— Вот и я говорю — угораздило! Все вместе, да все — в кучу! Эх-х-х… Ладно, чего уж теперь… Вы вот что… Вы мне рапорт подготовьте… Вот по всему, по этому: по убитому, притворившимся абреком казаку, по вашим раздумьям, что татары могут вернуться. О количестве боеспособных казаков тоже не забудьте указать! Ну и по… Некрасивому поведению генерала Полецкого тоже.
Потом продолжил, видя недовольную физиономию Плещеева:
— А что делать? Я его в ход пускать пока не буду. Посмотрим, чем там все в Ставрополе закончится. Может, пока Полецкий едет… Может, успокоится, подумает, да решит, что пустое это. Эмоции! А вот ежели нет?! Тогда придется как-то защищаться.
Фон Засс не был бы фон Зассом, если бы выдержал «Моздокское лежание» хоть сколь-нибудь долго. Уже по истечении двух недель, несмотря на возражения крепостного доктора, на резоны самого Плещеева генерал приказал готовить конвой для возвращения в Пятигорск.
— Даже не возражайте мне, господа. Чувствую я себя уже вполне хорошо, коляску мне подготовили хорошую, не тряскую, казачки уже вернулись сюда и успели отдохнуть. Нет, надо ехать! В Пятигорске забот и дел — непочатый край, а я здесь буду прохлаждаться? Без возражений — я сказал! Все, решение принято!
К тому времени Влас доложил, что старший урядник… как там его? А, Бортко! Передал ему целых полторы тысячи рублей! Видно, что подстегнутые войсковым старшиной Ганусовым терцы решили все же быть с «пришлыми» честными. Так что и самого Плещеева здесь уже ничего не держало. Поделив пять сотен между нукерами, себе подпоручик оставил тысячу, что существенно подняло ему настроение.
К удовольствию Юрия, среди конвойцев он увидел Ефима Подшивалова и Никиту. С последним он не виделся уже давно — с того времени, как, убедившись в том, что рана молодого казака не сведет того в могилу, и не перестал заезжать в Кабардинку. Да и другие хлопоты навалились!
— Ну ты как, казак-песенник? — спросил он Никитку, улыбаясь.
— Нормально, ваш-бродь! Нормально. Спасибо, что тогда меня с того света вытащили! Болел, конечно, долго, чего там! Да и сейчас еще порой так грудь тянет, что приходиться скрючиваться на коне, как тот пес на заборе. Но — ничего. Ничего! Я же помню, что вы сказали постепенно тянуть мышцы, разрабатывать… Вот — тяну!
На третий день пути все же пришлось делать дневку — растрясло генерала. Остановились возле имевшегося здесь блокпоста с несколькими саклями мелких торговцев. Чуть поодаль остановились — в чистой дубраве, где не будет так печь солнце. Генералу была поставлена большая палатка. Почти со всеми удобствами. Вокруг были выставлены посты со всем прилежанием, сами казачки расположились по кругу, по соседству. Но — чуть подальше, чтобы не мешать отдыху командующего.
Плещеев, подлечив генерала, убедившись, что тот спокойно уснул, присоединился к знакомым казакам возле костра. Разговоры разговаривали, делились новостями…
Никита все жалел, что гитару не взял — не знал он, что Плещеев будет в Моздоке!
— А ты все никак не успокоишься, с песнями-то? — смеялся гусар.
А потом, в вечернюю уже прохладу, поужинав кулешом, да приняв на грудь «забугорную», Плещеев не удержался:
«Попаданец я или кто? Где канон? Где канон, я вас спрашиваю?».
Пришлось петь — а капелла:
Казаки вкруг костра затихли, слушали молча. Ефим, напряженно замерев, уставился в угли костра, и только Никита, с широко распахнутыми глазами, как страшную сказку слушал:
Фирменный хрип Высоцкого у него, конечно, не получался: он и не старался, пел, как обычно. Да и не мог у него получиться тот хрип, голос не тот, но вот надрыв… Надрыва, судя по виду казаков — хватало!
Плещееву и входить в роль не нужно было, он как будто жил сейчас этой песней: пел, рычал, кричал, молил:
Повисла тишина. Не сразу казаки зашевелились, закряхтели, стали откашливаться. Негромко начались разговоры и обсуждения:
— Ишь ты, шалопут какой! Да уж… Как есть — озорник пакостный! Как же… Сам пропойца, видать, да коней чуть не сгубил… Никчёма безголовая, таким лишь бы зенки залить… А куда гнал-та? Куда в лес-та полез? Да уж… када башки нет — совсем плоха!
Плещеев оказался не на шутку обескуражен отзывами: казаками герой песни воспринят был куда как негативно.
«Вот так вот! Взял вот, не подумав, да спел. А об оценке-то не подумал! Так вот, с репутацией и прощаются!».
Когда слушатели разошлись, Никита высказался, негромко объяснив:
— Песня ваша казакам не к душе пришлась. Больно уж этот молодец у вас получился… Бестолочь какая-то! Ладно бы сам сгинул спьяну, но коней-то куда потащил? У нас в станицы был примерно такой — Тимоха Брынкин. То коня запалит сдуру, то пьяный еще чего отчебучит, то попа обматерит всяко. Его уж старики и плетьми учили, а все не в коня корм.
— И что же с ним стало, с Тимохой-то этим? — больше для порядка спросил Юрий.
— Да утоп по весне! С мостика в Подкумок свалился, а из потока выбраться не смог. Наверно, башкой о камни ударился.
«Вот тебе, телепень, и наука — думай, что людям петь собираешься!».
Но на следующий день настроение улучшилось, и когда конвой въезжал в Пятигорск, они с Никиткой в два голоса затянули, а уж казаки дружно подхватили:
Хорошо пели, заливисто, с переборами да пересвистами! Так, в город и въехали — привлекая внимание горожан, кивая знакомым, игриво подмигивая девкам и молодкам. Расстались с казаками у штаба. Никита, немного смущаясь, сказал:
— Эта… Ваш-бродь! По осени, значит, свадьба у меня. Ежели живы будем — приглашаю, стал-быть.
— Хорошее дело! — Юрий хлопнул по плечу казака, потом покосился на стоявшего чуть в отдалении Подшивалова и спросил, — Слушай… А как там у Ефима с Глашей дела обстоят?
Никитка хмыкнул и тоже покосился в сторону старшего товарища:
— Ну дык… Живут вместе. Почитай — в открытую. Мамка Ефима лютует — страсть! Ефим сказал, что по осени у него срок службы заканчивается и продлять он его не хочет. Говорит, вот выйду в резерв, тогда и свадьбу играть будем.
— Ну, наконец-то! — удовлетворенно протянул Плещеев.
— Ага! Еще Ефим сказал, что хочет землицы прикупить — в предгорьях есть пара участков, под выпас. В Ставрополе, говорят, каких-то новых бычков и коров немцы завезли — дюже они здоровые. Вот, говорит, и будем разводить бычков на мясо. А ежели не так, дак барашек разведем. Считай, с весны до осени народу в городе — не продохнуть. А всем же есть надо…
«Дом, милый дом!».
Хорошо дома, когда дом этот нравится, когда ждут тебя в нем родные и близкие. Ну, в случае с Плещеевым пусть не родные и близкие, но тоже — далеко не равнодушные люди. До слуг дошли слухи об очередной стычке, где участвовал гусар, и потому горничные были рады его видеть. Анфиска ластилась, что твоя кошка, прямо вот отдаться готова в любую минуту. Маша была более сдержана, но тоже стреляла глазками, давала понять, что ночью…
Горячая баня, чистая одежда… И Авдотья расстаралась для вернувшихся с похода!
«Лепота! Вот прямо — лепота!».
Немного беспокоили мысли о сволочном Полецком, но Плещеев постарался откинуть их в сторону: «Будь что будет!». Пару дней он расслаблялся в римском стиле: спал вдоволь на чистых простынях, с горячими горничными под боком; вкушал блюда — одно другого вкуснее; просто — отдыхал.
Потом все-таки почтил присутствием место службы. Там уже были наслышаны про очередные «подвиги» гусара. Реагировали все довольно по-разному: некоторые, а таких было все же больше половины — выказывали всяческую поддержку подпоручику; другие качали головами — перегнул палку гусар! Третьи… Третьи предпочитали отмалчиваться и выдерживали ровный, доброжелательно-холодный тон.
Заехал Юрий и на квартиру к командующему — лечение не закончено же! Здесь же находился и полковник Веселовский, который, поздоровавшись с Плещеевым, покачав головой, выразил досаду от традиционной привычки подпоручика влезать в различного рода происшествия:
— Как липнут они к вам, такие вот негоразды! Года не проходит, чтобы вы, голубчик, не вляпались во что-то такое… То одно, то — другое! Не третье, так — четвертое. Вы, поручик, изрядный выдумщик на предмет новых неприятностей.
Плещеев развел руками:
— Не мы такие — жизнь такая!
— Да-да, а как же иначе?! Именно жизнь, а поручик Плещеев тут вообще ни при чем! — усомнился «начштаба».
Потом он и фон Засс поразмышляли вслух — чем все это может грозить гусару.
— Если бы не этот Полецкий, все было бы куда проще: не было ничего такого — никакого добивания раненых врагов. Все досужие сплетни и неприятельские инсинуации! — размышлял Веселовский.
— О чем и речь! — кивнул генерал, — Что он там в Ставрополе напоет? И хватит ли его вредности донести о случившемся в Петербурге? Ведь большой скандал может быть раздут! Вы, Петр Васильевич, давно что-то в Ставрополе не были, не так ли? Здесь даже не про этого сорвиголову речь! Просто пообщаться с коллегами, выяснить обстановку, попросить резервы снабжения. Не съездить ли вам в штаб Корпуса?
— Да-да… Вполне созревшее предложение, именно так и поступлю! А вам, подпоручик…
А подпоручику было предложено засесть дома, и носа никуда не высовывать. Типа раны залечивает! От должности разъездного офицера штаба Линии его освободили, но другого места службы не предоставили.
«А чего? Я и сам не против! Очень даже — за!».
Привести в порядок дела, мысли. Отдохнуть, заняться домом. Продолжить лечение командующего и тренировки с нукерами. Скажите мало занятий? Ага, как бы не так!
Подпоручик Плещеев был в состоянии крайнего раздражения. И это — мягко сказано! Он был зол. Вообще, его состояние можно было охарактеризовать как мотания по шкале: от раздражения и сердитости до бешенства, и назад — по этой же шкале. Правда, последнее, то есть бешенство было, в общем-то, довольно холодного состояния, ибо он понимал, что вымещать свое настроение на посторонних все же не стоит. Они-то в чем виноваты?
«А кого винить? Себя? Ну, в какой-то мере можно и нужно винить себя. В этом есть свой резон, но себя винить… То есть — поедом есть, да? Самоедством, то есть, заниматься? Ага, гастрит, а потом и язву зарабатывать! А еще… Еще… Как же мне надоел этот клоповник?!».
Юрий был несколько неправ. Если точнее — совсем не прав. По причине его паранормальных способностей, заработать гастрит, а тем более — язву, ему вряд ли светило. И себя можно подлечить… Да и как он уже замечал: в нормальном состоянии его организм сам вполне справлялся с недугами. Иммунитет вырос, что ли? Или способность накапливать определенную энергию так сказывалась?
Опять же, небольшая гостиница, или постоялый двор на одной из улочек Тифлиса, была вполне себе на уровне: хорошая, уютная комната с окном во внутренний зеленый дворик; очень неплохая кухня с разнообразными кавказскими блюдами. Можно заказать в номер, а можно и в небольшой общий зал спуститься. Во дворе есть баня, по типу турецкой, в которой банщик, он же — массажист, был вполне умелым в вопросах приведения тела человеческого в порядок. Цирюльник, опять же, — свой. Да и гостиница располагалась почти в самом центре города, на боковой улочке.
Сейчас Тифлис, то есть столица русского наместничества в Грузии, несмотря на его расположение и само название, был все же городом не столько грузинским, сколько армянским. Практически все лавки, мастерские, магазины, постоялые дворы и прочие заведения сферы услуг — все было армянским!
А где грузины, спросите вы? Х-м-м… А грузины — и простые крестьяне, и дворянство — предпочитают жить вне городов. Одни — потому как в поте лица обрабатывают землю и пасут скот; другие — потому, что просто комфортнее жить сейчас в загородных поместьях. Спокойнее им там и привычнее, князьям местным: тишина, покой, красоты гор и прохлады лесов. В Тифлис они приезжают лишь по делам, да по нечастым весомым событиям.
Какого хрена Плещеева занесло в Тифлис? А вот тут, кроме матов, у гусара никаких объяснений больше не было. Все же Полецкий, паскуда, сумел нагавнять подпоручику. И в Ставрополе наложил…
«Или — наклал?».
В общем, в Ставрополе Полецкий успел немало навалить весьма дурнопахнущей субстанции… Причем подговнял он не только подпоручику: там, пусть и косвенно, и генералу фон Зассу досталось! И, по разумению командования Отдельным Кавказским Корпусом, намерен «гадский пшек» продолжить процесс дефекации и в столице. А потому было принято решение… Нет, не «сактировать» гусарского подпоручика. И даже не в отставку выпнуть!
Хотя сам Плещеев даже предлагал такой выход: ранений у него уже как блох на Барбоске, поговорить с Москвиным, ну… Дать немного «на лапу», и напишет доктор заключение о необходимости длительного лечения молодого офицера, пострадавшего «на колчаковских фронтах». Год, а то и два. А там — либо шах помрет, либо ишак сдохнет.
Но — нет! Засса, что называется — «закусило»! Наорал генерал на Юрия, стоило тому заикнуться об отставке. Орал отец-командир, что тот белый медведь в жаркую погоду! «Как это понимать… мать-мать-мать… Господин подпоручик-чик-чик-чик?! Дезертируете с театра боевых действий-ий-ий-ий?! Служба стала немила-а-а-а?! Да я вас… Да я их… Да как вы…».
И это еще все более или менее внятные слова и словосочетания. Но разных междометий было куда больше! А эхо все это носило от Машука до Бештау.
«Отцы-командиры» в лице фон Засса и Веселовского приняли «отеческо-командирское» решение — спрятать Плещеева куда подальше.
— В Ставрополе одобрят! — кивнул Засс Веселовскому.
«Куда-подальше» в их понимании было существенно южней. То есть, к грузинцам в гости. Наместником в Тифлисе сейчас сидел князь Цицианов, как сказал Засс, — почти корешок генерала. А всеми войсками здесь командовал князь Бейбутов — опять же старинный знакомец фон Засса. И войска эти в состав Отдельного Кавказского Корпуса формально не входили! Прикрывали турецкую границу и Лезгинскую линию. Так что…
«Нет у вас методов против Кости Сапрыкина!».
Командование ОКК могло с чистой совестью и честной физиономией отрапортовать: в списках не значится! А Цицианову и Бейбутову Военное Министерство как-то не особо-то, куда уперлось. Тут не прямое армейское подчинение, тут уже — политика! И кто такой Полецкий в сфере высоких…
«Ну, пусть не совсем высоких, но все же — политик?».
Да никто там поляк, и звать его — никак! Один из многих-многих генералов Министерства, только всего. Вот и принято решение: откомандировать «поручика Тяпкина-Ляпкина» в распоряжение командования Нижегородского драгунского полка. Впредь и до особого распоряжения! А следующее распоряжение, летящее следом за первым, гласило: «Просить упомянутому подпоручику перевода из Александрийского гусарского полка в вышеуказанный драгунский полк!». Дескать, не ерепенься, все уже решено.
Как ложка меда в бочке дегтя, прозвучало обещание сразу же…
«Да-да… Как только, так — сразу!».
Назначить его в роту капитана Васильева, на должность субалтерн-офицера, с присвоением следующего армейского звания — поручик. Типа:
«Ты поезжай, милок! Там о тебе, таком придурке, уже знают! Все будет хорошо. И это… Не хворай, в общем!».
Нет, предложение о переводе ему уже не раз поступали: от Веселовского, от того же Нелюбина, да и сам Васильев, пусть и не очень внятно, но что-то такое говорил. И вроде бы новое место службы ему не претило, но вот все вместе?!
«Бесит, мля! Ну, «пшек» хуев, ну — подсудобил!».
Поэтому и сидел вот уже вторую неделю экс-гусар в этой гостинице. Ждал. А чего ждал? Ну-у-у… Ждал прибытия к месту службы своего нового командира — полковника Нежинцева. Именно это доблестный офицер был назначен командовать сейчас «нижегородцами», и он должен подписать приказ о назначении Юрия. Чего еще ждал? Ждал, пока пошьют новый мундир.
«Как все-таки жалко гусарского мундира, а? И пусть я его надевал в последнее время крайне редко, но — все-таки! Драгунский, этот — пусть и не совсем неказист, но в сравнении с прежним-то, александрийским… Это же как с «бээмвэ» на «приору»!».
Нашлись у него и еще доброжелатели, кроме Засса и Веселовского…
«Хотя ты тут губу-то не раскатывай: доброжелатели! Ага! Просто Васильев, по сложившейся в последнее время обыденности, «работает» больше на Пятигорск, чем на Тифлис. Вот и нужен я им в прежнем качестве: отморозка и охотника. И-эх!».
Да, нашлись доброжелатели: уже перед отъездом сюда, в Тифлис, получил он письмо от незабвенной Амалии Лазаревой, которая писала, что о его проблемах она узнала в Ставрополе и предложила воспользоваться ее знакомствами, родственными связями и всем прочим, что послужит облегчением бытовых и прочих неурядиц.
Вот так поручик попал в эту гостиницу. Вместе с ним сюда же попали и два его нукера — только в номер куда проще, на первом этаже. Сейчас эти балбесы ушли гулять, смотреть город. А у Плещеева на такие мероприятия вообще настроения не было. Нисколечко!
«Уж не знаю, какое отношение имеет Амалия к хозяину этой гостиницы, но приняли меня по высшему из имеющихся здесь разрядов! Даже персональную горничную прикрепили!».
Молодая армянка оказалась вполне симпатичной, хоть красоткой ее было и не назвать. Невысокая, чуть полноватая, но…
«Ничего так… Темпераментная. Только вот по-русски практически не говорит и в постели толком ни хрена не умеет! Хотя… Податливая. Тем более что я ее не обижаю: ни физически, ни экономически!».
Плещеев не осыпал женщину «златом-серебром», но каждое утро дарил той пятирублевик. Сначала горничная была ошарашена этим… Точнее, и, скорее всего — суммой вознаграждения! Но быстро пришла в себя и очень обрадовалась. И благодарной тоже была.
«Нет, ну как так-то? Дом только построил. Девки опять же… Только свыкся, и все стало мне нравиться и — на тебе! А все этот… твою м-м-мать!».
Протянув руку, поручик нащупал гитару, и не глядя, рукой по струнам:
— Когда проходят дни запоя, твой друг причесан и побрит.
И о высоком говорит уже не страстно, а спокойно…
Но мысли… Мысли все возвращались и возвращались к тому неприятному моменту и ко всему, за ним последующему.
Встретивший его помощник полкового командира, подполковник Раушенбах в лагере «нижегородцев» возле урочища Кара-Агач, что в долине Алазани, был вполне доброжелателен, но пакет сопроводительных документов, в том числе послужной список, который был для Юрия неожиданно немал, а также рекомендательные письма, прочел очень внимательно и неторопливо.
— Ну что же, господин подпоручик… Меня уже ввели в курс вашего дела. Вопросов по переводу не имею. Офицер вы хоть и молодой, но опытный, в делах бывали уже не раз. И это хорошо, нам как раз такой и потребен. Склонности, опять же, имеете те, что и нужны в данном случае.
Подполковник помолчал, разглядывая Плещеева, а потом неожиданно спросил:
— Не могли бы вы… В официальных бумагах этого, естественно, нет, а мне интересно… Именно и лично мне интересно: а что произошло при последнем нападении на конвой командующего Линией?
Плещеев чуть задумался — насколько полно можно было рассказать этому офицеру? Но потом решил, что хуже не будет, и начал рассказывать все обстоятельно. Слушателем Раушенбах оказался хорошим, несколько раз уточнял то или иное, но вопросы были толковыми — этого не отнять.
«Скорее всего, по принятым сейчас порядкам, заместитель командира полка курирует и вопросы разведки. Ну, насколько она развита в настоящее время и в целом, и в каждом конкретном подразделении!».
— Сколько вы говорите, свалили выстрелами? — явно удивился подполковник.
— Девятерых. Я и мои казачки. Видите ли… Дело в том, что, кроме карабинов у каждого, у нас еще имелось и по паре пистолетов. Опять же — у каждого! — ответил Плещеев.
— Х-м-м… Каждый выстрел и точно в цель?
Юрий улыбнулся:
— Если бы вы знали, ваше высокоблагородие, сколько пороха мы сожгли за зиму… Мой старый денщик, сейчас я его оставил в своем доме в Пятигорске управляющим, весь изнылся, сетуя на то, сколько денег улетело дымом в небо. Мы готовились. Готовились всю зиму! Не скажу, что каждый день, но три раза в неделю — точно. Стреляли и стреляли по-разному: и пешими, и с коня с места, и с коня на рысях. Рубились тоже: один против одного, один против двух…
— Да уж… Хорошо готовились! Всем бы так, но это только мечты — все что-то мешает. А более всего мешают нормы положенности, в том числе по пороховому довольствию, да и система подготовки нижних чинов, утвержденная свыше. Но мы отвлеклись, подпоручик! И что же дальше?
— Дальше? Дальше мы взяли оставшихся в шашки. Их оставалось, по-моему, пятеро. Знаете, я учу своих нукеров драться без этих… Без излишних нежностей. Бой — это не дуэль, тут, если можешь — ударь в спину противника, который бьется с твоим товарищем. Вдвоем, а то и втроем на одного врага — вообще замечательно!
Плещеев сделал паузу и, будто ненароком, покосился на подполковника, но увидел, что никакого неприятия к таковому отношению по ведению боя его рассказ не вызвал.
— Ну а потом?
— Потом мы перезарядились и подъехали к общей свалке. Девять выстрелов, ваше высокоблагородие, это — девять выстрелов! И татары начали выходить из боя…
— М-да-с… Ну что же! Очень даже недурно тактически проведенный бой, причем принятый изначально на очень невыгодных условиях, но в итоге — выигранный! Отлично! Тут, без всяких сомнений, «Георгия» на грудь вы заслужили. Как же — спасли жизни двум русским генералам!
Плещеев хмыкнул и чуть повел головой.
— Ах да! — Раушенбах с досадой цыкнул, — Я за вашим рассказом совсем забыл… М-да… А вот еще вопрос… Видите ли… Я в одна тысяча восемьсот тридцать первом году служил как раз в Варшаве, еще совсем молодым подпоручиком. Кстати, о батюшке вашем — тоже наслышан. Не скажу, что мы были знакомы, все же служили в разных местах. Но — наслышан! Достойный офицер был! Весьма достойный! Передавайте в письме привет и мои пожелания здоровья! Да… Так вот… Генерал Полецкий… Впрочем, какой он тогда был генерал?! Поручиком он служил по соседству. Да-с, поручиком…
— Х-м-м… Он что же — был в рядах инсургентов? — удивился Плещеев, — Как же он тогда мундир сохранил?
— Ну что вы, поручик! — засмеялся подполковник, — Разве же я такое сказал? Как раз-таки — нет, поручик Полецкий остался верен присяге и весьма храбро… Да, весьма храбро тогда сражался на стороне верных престолу войск.
— Так вот отчего у него карьера поперла! — хмыкнул Юрий.
— Как вы сказали — карьера поперла? — засмеялся Раушенбах, — Весьма метко! Весьма. Но похоже, что вы правы. Карьеру он сделал неплохую, обскакал многих. Ну да — ладно! Знаете, поручик, как все наладится, хотел бы предложить вам и вашим… Этим казачкам… Как вы сказали — нукерам? Показать нашим офицерам, как вы занимаетесь, какова у вас система подготовки. Думаю, будет интересно! Не уверен, что все это мы сможем взять на вооружение, да. Но — посмотреть будет любопытно!..
Юрий крутился перед зеркалом, разглядывая себя в новом мундире. Однобортный темно-зеленого сукна сюртук, с черного сукна воротником-стойкой и такого же цвета обшлага рукавов. Чешуйчатые металлические серебристые эполеты с пока что двумя звездочками черненого серебра. Синего цвета шаровары с малиновым кантом. Черного каракуля невысокая папаха с малиновым же куполообразным верхом. Газырница с мельхиоровыми газырями.
«Нет, так-то вроде и неплохо, да. Симпатично даже, но вот с гусарс… Так! Отставить! Отставить и забыть. А газыри делать из серебра — это уж совсем… М-да… Дорого это, в общем!».
«Горда» с аннинским темляком и «базалай» на поясе. Ногайка в руке. Пришлось сбрить напрочь ставшую уже привычной бородку, тоже — пичалька! До синевы выскоблил цирюльник морду лица подпоручика, оставив лишь тонкие, щегольские усики. А то, как же новому командиру представляться, ведь не хухры-мухры!
«Нет. Так-то и неплохо, да. Взгляд, опять же, наглый, боевой. Ордена на груди. Два ордена, ага. Маловато пока, но лиха беда начало! Где-нибудь в Нижнем, наверное, все барышни будут испытывать нешуточное томление в чреслах. Ладно, может, как-нибудь и поглядим воочию. Поглядим и попробуем!».
Расстройство доставляло еще и то, что требовалось построить эти драгунские мундиры аж трех видов: вицмундир, для торжественных случаев и выхода в свет…
«Ага, выхода в свет, блин! Во Владикавказе, выход в свет. Какой на хрен — в свет? Нет там никакого света!».
Так вот, вицмундир — для выхода в свет. Второй мундир вроде бы обычный, но более качественного тонкого сукна — типа «парадки». Ну и третий — для повседневной носки, этот мог быть попроще.
«Опять же — для повседневной носки. Какая повседневная носка мундира? Здесь чем дальше в горы, тем толще партизаны! То есть, за редким исключением все офицеры носят черкесскую одежду, надевая мундиры разве что для построений на плацу!».
Поспособствовало срочности построения мундира и то, что «нижегородцы» в окрестностях стояли уже как бы не двадцать с лишним лет. То есть, у портного были раскроенные мундиры драгун, оставалось лишь подогнать по фигуре и росту.
— Ну-с… Готовы, бандиты? — оглядел нукеров.
В новых черкесках, шароварах, сапогах под колено — казачки выглядели тоже импозантно.
— Чего это мы бандиты? — заворчал, прикидываясь овечкой, Влас.
— А то, кто вы? Именно что бандиты! Тот «пшек» так и сказал: бандиты, говорит, кровожадные звери, головорезы и упыри! И ведь не поспоришь — все так и есть! — «троллил» сейчас подчиненных Плещеев, но потом не выдержал и рассмеялся.
Опять же по знакомству с Лазаревой, армянин, хозяин гостиницы, порекомендовал Юрию владельца трактира — там, в Кара-Агаче, в полевом лагере полка. Ушлые торгаши каким-то макаром добились разрешения открыть в лагере несколько лавок с разной бакалеей-галантереей да вот тот самый упомянутый трактир, которым пользовались больше офицеры полка. Как заверил Плещеева армянин, все хлопоты по накрытию «поляны» для «проставления» по случаю назначения этот трактирщик возьмет на себя. Дороговато, а что поделать, традиция-с!
«Траты, траты и еще раз траты! И дома, в Пятигорске нужно было Некрасу денег оставить: на продукты, на всякое-разное, но нужное. Опять же, на выплату содержания слугам, да на несколько месяцев вперед — на всякий же случай. Хорошо, что снова поступили проценты и от купца, и от капитана Грымова за проданные товары!».
Да и этот поход: от Пятигорска в Тифлис и назад — до Владикавказа…
«А что? Самый что ни на есть — поход! Кони, верховые и заводные, вьючные еще. Да припасы для всех них! И самим же тоже питаться чем-то надо было. В копеечку все это выходит. Тут волей-неволей, но сделаешься котом Матроскиным, видным экономистом!».
Подпоручик старался пока не задумываться о том, что по прибытии в лагерь Васильева, по размещению в последнем, придется еще что-то придумывать с тем домом, которым его в прошлый приезд «соблазнял» капитан. И ремонт там делать…
«Это — однозначно! Очень уж все там показалось мне неказистым. Как времянка какая-то, честное слово! Мебель — всю на выброс! Хозяйственно-бытовое: от посуды до постельного белья и прочей трихомудии. И Некраса там не будет — вот что самое печальное! Кто будет за весь быт-то отвечать? Нет, для меня, как для Плехова, навести порядок и прибраться в доме — не «западло», но вот для поручика Плещеева — это невместно. Влас с Айдамиром — тоже те еще хозяйственники! Походный быт наладить — тут без вопросов, быстро и умело! А вот вести дом, да еще и ни день, ни два, а — постоянно?! Может, денщика какого из старослужащих Васильев посоветует? Ладно… Приедем на место — будем думать!».
Само представление и проставление прошли довольно удачно. Неплохо прошло! Полковник Нежинцев оказался вполне здравым офицером лет сорока пяти, может — ближе к пятидесяти. Плещееву он показался очень похожим на его убывшего к новому месту службы приятеля — ротмистра Ростовцева. Был полковник высок, заметно худощав и весьма подтянут. Икона стиля! Правда — сугубо армейского стиля. Выдержан, умен, вдумчив. Гулянка позже показала, что и с чувством юмора у командира все хорошо. Разве что за дамами, как Ростовцев, не волочился, но это и понятно: не было в полевом лагере дам.
Всего на мероприятии присутствовало порядка тридцати офицеров разных чинов. Кто-то с интересом отнесся к появлению нового товарища, кому-то было все равно — но повод «на халяву» погулять опять же! Да и не принято манкировать «посиделками», ежели сам командир полка участвует.
Уже привычно Плещеев узнал, что офицерский состав полка зияет изрядными лакунами: вакансий было предостаточно. Причины были все те же, что и Пятигорске: офицерский корпус Императорской армии не горел желанием делать карьеру на постоянно кипящем Кавказе. Далеко от цивилизованных мест, глухомань! И опять же — многочисленные возможности не дождаться желанного повышения по службе: уж горцы такие возможности подкидывали ежечасно.
Да и те офицеры, что в юном возрасте соблазнялись героикой завоевания местных гор, по прошествии времени, набравшись опыта, старались перебраться в места более спокойные, пусть и скучные. Оно и понятно — надо же и семьей озадачиться, потомством обзавестись, наследников оставить.
Сейчас Нижегородский драгунский полк имел в своем составе десять эскадронов и еще один, резервный, он же — учебный, располагался в Нижнем Новгороде. Каждый эскадрон состоял примерно из ста тридцати драгунов и порядка двадцати-двадцати пяти лиц нестроевого состава. Кстати, капитан Васильев командовал именно одним из эскадронов, а не рот, как полагал Плещеев.
«Х-м-м… А почему я думал, что структура драгунского полка включает в себя роты? Это же — ездящая пехота, а пехотные полки состоят именно из рот и батальонов. Может, поэтому? Вот и еще одна из причин, по которой Юрий так не хотел перевода в этот полк: классические кавалерийские части с некоторым пренебрежением относились к драгунам — именно как к ездящей пехоте! А к пехоте — какое почтение у кавалериста? Да никакого, конечно же!».
— То есть, у вас… Прошу прощения! У нас, конечно же! У нас сейчас в полку около тысячи человек — здесь, в Грузии? — улучив момент, решил поинтересоваться реалиями подпоручик.
Поручик-сосед пьяненько хмыкнул и покачал головой:
— Ну что вы, Юрий Александрович! Скажите тоже — тысяча человек! У нас в лучшие периоды более семисот сабель в строю никогда не было.
«М-да-с… Потери в схватках с горцами, а пуще того — болезни изрядно прореживают полк! Как я понял, в некоторых эскадронах подчас и половины личного состава не набирается! Но здесь-то… Именно здесь, в месте расположения полка в настоящее время довольно тихо. Потери идут от стояния на Лезгинской линии. Вот там — да, «веселуха» постоянная, с перерывом на зимние непогоды!».
А потом кто-то из офицеров вдруг вспомнил, что вновь испеченный драгун, по слухам, является автором некоторых, весьма популярных в последнее время песен. Что поделать? Пришлось петь! И даже пообещать господам офицерам, что непременно напишет песню и про драгун: как только — так сразу! Вот только Муза в очередной раз заглянет на огонек, и сразу же, да!
И снова под копытами коней дорога. «Дорога, дорога, ты знаешь так много…»
«Да ни хрена эта дорога о жизни моей не знает! И плевать этой дороге на мою жизнь, так же, впрочем, как на любую другую! Хорошо, что сейчас лето, и Крестовый перевал прошли почти влегкую. Сейчас будет Скалистый хребет, потом — Дарьял и мы почти дома. Ну как — дома? Будем стараться к нему привыкнуть как к таковому!».
Плещеев усмехнулся про себя: сам того не замечая, приглядывался к местам вокруг дороги с точки зрения пригодности к засадам. Вон там, дескать, хорошо стрелковую лежку устроить — и дорога открыта метров на двести в обе стороны, и не забраться туда быстро, при всем желании, и пути отхода по тем же кустам имеются. И по всем признакам там ложбинка есть — то есть подход и отход в наличие. Атаковать стрелков, то есть — при всем желании не получится. И если вон туда и вон туда посадить по паре стрелков — к первой позиции вообще не подойти будет!
А здесь — стоит вот сюда заложить бочонок пороха — и можно вызвать обвал, что очень хорошо запрёт хотя бы на несколько дней всю Военно-грузинскую дорогу.
«Профессиональная деформация, похоже, начинается!».
Сейчас в летние месяцы, на всем протяжении дороги устроены стационарные посты — аж одиннадцать штук на двести с небольшим верст. При некоторых постах даже станции открыты — для подмены лошадей для фельд-курьеров и почтовых. И небольшие трактиры имеются. Но, правда, трактиры — это громко сказано! Скорее, корчма. В некоторых местах карманы предусмотрены для разъездов встречных обозов.
«А когда зимой мы шли — не было этих постов. Видно, на самые хреновые зимние месяцы с их метелями и морозами, снимают их. И правда — чего солдатиков зря морозить?».
Двигались сейчас Плещеев с присными не быстро — с обозом потому как шли. А местный обоз — это дело такое! Около сорока-пятидесяти телег с разными грузами, в сопровождении чуть не сотня солдат, да еще три десятка казачков в разъездах. Даже пушка одна есть! Вот на кой хрен им здесь пушка — Плещеев вовсе не понимал, но видно — так принято! Потому и скорость движения — скорость пешехода. Если верст тридцать в день делают — уже хорошо!
Юрий прислушался: позади него опять спорили Айдамир с Власом. Пацану все неймется: никак не может смириться с поражением на соревнованиях в полку «нижегородцев». Они все же продемонстрировали на следующий день после пьянки свои способы тренировок. Сами тренировки господами офицерами были восприняты доброжелательно, но все сошлись почему-то во мнении, что как индивидуальные тренировки — вполне, а вот строить так занятия со всем полком — не получится. Почему так? Типа: слишком уж уровень у драгун разных лет службы разный. Ну так и подтягивай его до уровня лучших! Понятно, что не сразу, но все равно польза будет…
«Ладно! Пусть их… Мне в самом полку не служить, а у «васильевцев» индивидуальная подготовка на высоте!».
И сам Плещеев, и его нукеры на той «показухе» отстрелялись очень даже неплохо. А вот после этого последовало предложение устроить учебно-соревновательные поединки на клинках: шашках или саблях. И кожаную защиту притащили, и учебные клинки нашлись. Вызвалось участвовать от полка пять офицеров. Очень достойный уровень показали. Очень достойный! Четверо вполне могли составить конкуренцию и самому Плещееву, и даже — Власу. Примерно ничья и вышла. А один… Один ухарь, чуть улыбаясь, «размотал» и Юрия, и казака. Причем не оставил шансов ни в одиночных схватках, ни даже тогда, когда они с Власом вышли против него вдвоем! М-да…
Сам Плещеев понимал, что это — нормально, что на каждого хорошего бойца всегда найдется еще более лучший боец. И Влас был того же мнения, стащив защиту, почесав мокрый от пота затылок, признал, что «их благородие, господин капитан» — очень даже… Ага!
А вот мальчишка-горец все никак не мог примириться с действительностью: как так, они же постоянно упражнялись, а тут какой-то… Юрий ему тогда сказал, что еще больше нужно заниматься, что подчас люди всю жизнь этим занимаются и больших вершин достигают в мастерстве далеко не на первом году этих занятий.
Дотащились, наконец-то!
Плещеев представился капитану Васильеву уже как полноправный офицер его эскадрона.
— А что, господин поручик… Драгунский мундир вполне вам к лицу. И орденов со временем прибавится! — Васильев был явно доволен случившимся прибытком.
Вечером после баньки, они сошлись за столом в доме капитана и под рюмочку обсудили дальнейшие перспективы службы теперь уже драгуна Плещеева. Васильев с места в карьер не гнал, давал подпоручику время на обустройство быта. Пользуясь случаем, Юрий выпросил некоторое время для того, чтобы съездить в Пятигорск, закупиться всем потребным, ну и «ценные указания» перед своей длительной отлучкой раздать — как без этого-то?
Васильев особого удовольствия от просьбы не выказал, но признал, что необходимость такового имеется. Во Владикавказе сложно было найти многое: в основном офицеры, служащие здесь были вынуждены заказывать все через немногих купцов, торгующих в крепости.
«Хорошо, что Некрас уговорил не продавать ту мебель, что вывезли из ранее снимаемого флигеля: аккуратно все разобрали, да и сложили где-то в сарае нового дома. Вот она-то, мебель эта, и пойдет для здешнего быта!».
Юрий еще раз прошелся по своему новому месту жительства. Две большие комнаты дома так и просились под столовую…
«А ну как кто в гости заглянет — где принимать прикажите?!».
Под столовую и кабинет. Правда, кабинет придется совмещать со спальней — просто дом был очень уж невелик. Та же столовая соседствовала с кухней, в которой имелся еще и неплохой чулан. Отопление дома велось всего одной печью, но здоровенной: сама топка с варочной плитой была расположена на кухне, одна стена выходила в комнату, определенную под столовую, а большая стена как раз в будущую спальню.
«Нормально, чё?!».
Возник вопрос — где селить нукеров? Сообща с капитаном, под внимательными взглядами пока бездомных казачков, определили, что возле внешнего забора, по соседству с воротами, нужно строить флигелек небольшой — как раз для места жительства Власа и Айдамира, а, возможно, и еще кого-нибудь. Мало ли?
Было определено, что и конюшню нужно расширять: где ранее стояли два коня, нужно было разместить аж девять голов и хвостов. Основных верховых, заводных, да еще тройку, используемую под вьюки. От и так небольшого двора вообще ничего не оставалось, лишь проход метра три-четыре шириной, да позади дома небольшой дворик — буквально пять на пять метров, с будкой уборной в углу.
«М-да… Негусто, но дело даже не в этом! Опять стройка, опять расходы непредвиденные! Хорошо еще, что полковой командир «с барского плеча» отстегнул пять сотен на переезд и обустройство. А ведь мог и не делать этого, спасибо ему большое!».
Васильев пообещал сговориться с солдатами в крепости — сказал, что есть там умельцы: и каменщики, и плотники, что изладят все как надо. Но Юрий отдавал себе отчет, что вряд ли уровень умений тех солдат достигает уровня немцев, что строили ему дом в Пятигорске.
«Да и бог с ним! Не Зимний дворец возводим, в конце концов!».
Опять же с обозом, Плещеев рванул в Пятигорск и там опять суматоха: нужно и продумать, что взять с собой сразу, а что потом с тем же рыжим Захаркой привезти; попрощаться со штабными, проставиться — а как же?! Дать поручения и «цэу» Некрасу, что ходил в последнее время жутко недовольным и ворчливым — «ваш-бродь» уезжает один, без него, но и в путь денщик не просился. Видно, понравилась ему должность управляющего в новом поместье! Но Власа и Айдамира как верных спутников Юрия старый денщик пока всерьез не воспринимал: «башибузуки» и бестолочи, «ветер в голове» и сами сгинут, и «батюшку Юрий-Саныча» под монастырь подведут.
Ну и попрощался с девками — с чувством, с толком, с расстановкой!
У Юрия даже мелькнула мысль — а не взять ли с собой кого-нибудь из «горняшек», чтобы уют в новом доме поддерживали, и постель по ночам грели? А чего — «вахтовым методом», по половине года, к примеру? Сначала одну, потом — другую. Но поразмыслив, решил, что ни к чему это: как еще воспримут в слободке такие свободные нравы нового офицера? Как Васильев примет такое?
«Нет, надо сначала обжиться — осмотреться, а уж потом — решать возможно ли сие!».
"В крайнем случае, — подумал подпоручик, — Если уж совсем «подопрет», можно и с капитаном договориться о краткой командировке в Пятигорск, для «сброса пара».
К его возвращению, оказалось, что стройка идет полным ходом: и конюшню уже подвели под крышу, и флигель почти готов — только отделка осталась. Вечером снова был позван на ужин к капитану: предвидел Плещеев постановку задач и начало его здешней службы.
За разговором Васильев вкратце рассказал поручику, что тут и как:
— Сразу всего не поймете, но постепенно в курс дела войдете. А пока Юрий Александрович, нужно будет подготовить солдат…
Как оказалось, десяток тот злополучный, который должен был обеспечивать поездку генералов, так и сгинул.
— Бывает у нас такое — у татар тоже свои ухари имеются. Но вот чтобы сразу десяток погиб — такое все же нечасто, — пояснил капитан.
— Может, все же кто-то остался в живых? — предположил Юрий.
— Может быть… Только времени уже много прошло — если бы кто в плен попал, то уже предложили бы обмен или выкуп. А так — тишина… — покачал головой Васильев, — Я, конечно, дал знать кое-кому, что готов договариваться, но никаких вестей пока не получал. Ну да ладно. Речь сейчас о другом: в эскадроне имеется учебная команда, которая готовит из опытных солдат унтеров для полка. Но даже по окончании срока обучения не всегда следует запрос на такое же количество унтеров на замещение вакансий. Потому некоторая часть обучившихся, как бы это сказать… Подвисает в неопределенности — так выражусь. А вот возвращаться в полк простым драгуном не каждый из них хочет — они же уже себя в унтерах числят! Вот и образуется некоторое количество добровольцев, что готовы пополнить охотничью команду. Вам нужно будет посмотреть на них, на этих добровольцев, позаниматься некоторое время, и отобрать людей, которые нам больше подходят.
Плещеев засомневался:
— Сергей Геннадьевич! Как же это… Я ведь и сам еще толком в службе охотников ничего не понимаю, а вы мне предлагаете по своему разумению отобрать достойных.
Капитан засмеялся:
— Ну уж… Полно вам прибедняться, господин поручик! Сколько у вас уже рейдов за плечами? Да и разговаривал я со своими охотниками — вы вполне подходите! Ну а что навыков многих еще нет, так, то дело наживное. Я же не говорю, что вы прямо уж завтра с этими новыми подчиненными в рейд отправитесь. Нет, конечно же! И сами будете учиться, и их учить. У меня есть тут несколько человек, которые после ранений еще в строй не вошли, вот они и помогут присмотреть, да что-нибудь посоветовать. И, опять же, после подготовки, эти охотники не отдельный десяток составят, а по уже имеющимся десяткам разойдутся. Вам я предлагаю подумать, да и составить некий план обучения. Вот как, на ваш взгляд — какой навык наиболее востребован у охотников?
Плещеев задумался:
«Проверяет? Х-м-м… А действительно — какой навык наиболее востребован? Рубиться шашкой? Ну так — вряд ли. Оно, конечно, дело нужное, но не на первом месте. Стрелять отменно? Очень нужный навык, но все же… Тоже не самый необходимый. Это уже потом… Голова? Да, голова нужна несомненно: внимательность, умение видеть, думать, принимать решение. Но не у каждого такое может быть. А что должно быть у каждого разведчика?».
Плещеев прогнал в воспоминаниях те выходы, в которых участвовал. Вспомнил грязную, потную рубаху, прилипшую к спине; вонь от неделями немытого тела; ноющие колени и голеностоп; гудящую от усталости голову.
— Выносливость! Выносливость нужна каждому разведчику. Способность идти по горам днями, и идти, если понадобиться, — быстро. Опять же: тренировки внимания, видеть не только то, что вокруг находиться, но даже то, что кто-то хотел спрятать. Уметь найти место для дневки, умение спрятаться, чтобы никто не нашел, выбрать место и подготовить засаду. И — наоборот — видеть опасные места, где стоит ждать подвоха, выявить вероятную засаду…
— Ну вот видите, Юрий Александрович, — усмехнулся капитан, — Вы уже и соображаете, что к чему. Умельцев у меня найдется, но вот что плохо… Признаться, я не люблю иметь дела с бумагами, планами, и прочими расписаниями занятий. Давно пора заняться чем-то вроде обобщения опыта умелых охотников, чтобы не на пустом месте обучение новых проводить. Вот я и надеюсь, что вы осмотритесь, оглядитесь, да и составите хоть какой-то обобщенный регламент обучения новичков. Составите, обкатаете его в деле. Ну а я и мои опытные унтера посоветуем да дополним.
— Выносливость, говорите, — продолжил командир, — Верно! А выносливость, опять же, это…
— Нарабатывается многократными физическими упражнениями! — подсказал Юрий.
— Вот! — воздел палец кверху Васильев, — Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить план по этой… гимнастической подготовке?
— Пару дней, Сергей Геннадьевич! — кивнул поручик, — Хотел бы привлечь к этому делу своих казачков, что со мной приехали. Они вместе со мной всем этим занимались в Пятигорске.
— Да, кстати… Давайте оформим их нестроевыми. Все какая-то копейка людям идти будет! — предложил капитан.
«А что? Я не против!».
— А как быть… Я же их и в рейды с собой брать буду… Как быть с возможным хабаром, господин капитан? — решился на нескромный вопрос Плещеев.
— А что с хабаром? — пожал плечами капитан, — С хабаром — как водится. Всем участникам по доле. Только… У нас порядок такой — половину хабара в казну эскадрона!
— Это мне уже известно, Сергей Геннадьевич!
— Ну вот и не будем отходить от традиций! Так что, через два дня прошу ко мне, с планом по первоначальной подготовке кандидатов в охотники! — подвел итог Васильев.
«А ведь половина доли хабара с каждого удачного выхода — это порой очень немало получается! И куда же тратит эти деньги Васильев? Неужто себе в карман?! Да нет, непохоже, не тот человек!».
На следующее утро Плещеев подкинул ночевавших по причине неготовности флигеля на полу в его столовой нукеров пораньше:
— А ну — подъем! Подъем, толстопузые! Отрастили бока и ряхи — за неделю не обдрищешь! Вперед на зарядку!
Влас, позевывая и почесываясь, пробормотал:
— Где же тут бока и ряхи наешь, ваш-бродь?! Тут выспаться-то… у-а-а-ф-ф! И то — за счастье!
— Вперед! Нам с вами нужно осмотреться тут в округе, да прикинуть: где солдатушек гонять бегом, да где гимнастическую площадку соорудить. Стрельбище-то у них тут есть. Но тоже — посмотреть еще нужно, что там за стрельбище такое? А то, может, и не стрельбище, а недоразумение одно.
— Оружие-то брать ли, ваш-бродь? — не проснувшись еще, спросил Влас.
Юрий опешил:
— А ты-то сам как думаешь? Или к теще на блины приехал?
— Извиняюсь, Юрий Саныч, — что-то, не подумав, буровлю! — кивнул казак, — Айдамир! Вставай, шайтанама!
Прошлись, прогулялись по округе. Недалеко — километров пяток всего!
— Ну вот — примерную трассу для бега мы присмотрели. С местом, где можно спортгородок расположить — определились! — вслух раздумывал Юрий.
Этот небольшой плоский язык между двух невысоких горушек, где и была расположена Васильевская слободка, был весь занят огородами местных жителей. Но по краю вполне можно проложить трассу для бега. Потом местность террасами поднималась выше — там уже располагались небольшие участки земли, засеянные кукурузой и еще какими-то зерновыми. Поверху подковой шел лес.
«Туда и сюда если… Х-м-м… Километров десять получается — в самый раз! На обратном пути, на той площадке, что не подошла для посевов — камней на ней уж больно много — можно и устроиться спортгородок, камни только убрать. Стрельбище тоже — вполне!».
— Ваш-бродь! — негромко окликнул его Влас, — А мы что же — тоже бегать будем?
— А как же, май фрэнд?! Естественно! Еще как будем, даже пример будем показывать. И больше тебе скажу — если я по службе буду занят, гонять их будете именно вы с Айдамиром. Но так как там народ все больше матерый, то именно — ты, а то… Если Айдамира старшим поставить, боюсь, заартачатся солдатики.
Влас сплюнул с досадой и покачал головой.
— А чего ты ерепенишься? Мало бега, так ты их еще и с шашкой натаскивать будешь. Так что… Хватит волынить и казенку гонять, впрягайтесь, ребятушки, по полной! — засмеялся Плещеев.
Еще через пару дней Васильев представил Юрия драгунам, кандидатам в охотники. Перед поручиком стояли двадцать пять человек. Разные — высокие и пониже, светловолосые и брюнеты, коренастые и сухопарые. Возраст лишь объединял их: всем было лет по двадцать пять — двадцать семь.
«Мужички, видно, жизнью уже битые. Не совсем матерые, но и не первогодки сопливые!».
— Господин капитан! — обратился негромко Плещеев к Васильеву, — Народ вроде бы все больше неплохой…
Капитан хмыкнул:
— Так, они, считай, уже полный курс подготовки унтеров прошли. Кто негоден или недисциплинирован был, того в первые же месяцы назад в полк отправили.
— Вот я и говорю… Вы сказали: нужно отобрать двенадцать человек. А остальных — куда? Если люди подготовленные — жалко же их лишаться…
— Да мы и посмотрим. Где двенадцать требуется, там и пятнадцать подойдут. А остальные… Думаю, и остальным места найдутся. Они же чего еще просятся… Понимают же, канальи, что в охотниках — не сахар и не мед, и потери бывают всегда. Но! Глядят на охотников, а у тех деньжата всегда водятся, и справа куда как лучше, чем у многих. И кормежка здесь… Нет, и в полку кормят подходяще, но здесь-то — считай мяса всегда от пуза и чарку не только по стольным праздникам подносят. Убьют — не убьют, то бабка надвое сказала, оно же и в полку потери бывают. Но вот возможность жить получше, да и надежда скопить какие-то деньги к концу службы…
Сам Юрий втянулся в утренние занятия довольно легко, как и Влас с Айдамиром. А вот кандидаты в разведчики поперву сипели, хрипели, плевались густой слюной и матерились вполголоса. Но Плещеев спуску никому не давал: кросс с полной выкладкой…
— Гоняет нас ихнее благородие, как добрый хозяин коняшек не гоняет! За что же тако наказание нам, прости господи? — бурчали служивые.
«Ну, тут понятно — не под Москвой занимаемся: в любой момент из кустов пули полететь могут!».
Так что — «драгунка» за плечами, ранец там же, шашка к ранцу принайтована. В газырнице и в подсумках на поясе — бумажные патроны, согласно нормативам. Десять верст каждое утро: пять — в горку, пять — под горку. Ать-два, ать-два! Левой, левой…
Глядя, как драгуны плюются желтой густой слюной, Юрий и сам задумывался:
«Может курить вообще бросить? А что… Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет! Курить бросить, потом пить, потом… К-х-а… Тьфу ты! С бабами завязать. Что-то логическая цепочка совсем хреновая получается. Не! Тут думать надо!».
Гоняя подчиненных в спортгородке, сам показывая, как надо, выкладываясь подчас полностью, Плещеев вдруг почувствовал какой-то интерес к такой службе: вроде как пользу приносил и людям, и службе.
«Хотя баб все-таки не хватает. Это ладно еще — пар в тренировках сбрасываю. Но, известно же — это дело такое, временное. Стоит втянуться и нагрузки уже не кажутся такими большими, а где есть минутка «расслабона» — там и думки. А думки — о чем? Да все про тоже, мать их… Про баб этих самых! С вечера-то уставший, после бани, после сытного ужина, валишься на кровать без задних ног, но с утра… С утра явственный дискомфорт начинаешь испытывать — утренний стояк называется. И что с ним делать? И Влас уже чего-то бухтит, на что-то намекает вроде как. Надо что-то думать в этом направлении!».
Такие мысли посещали поручика все чаще. И не только по утрам, но и вечерами! Вот и сейчас, стоило только повалиться на жестковатый матрас, на грубую льняную простыню, закрыть глаза… И что-то замаячило на грани сна — приятное такое, мягкое и теплое, что так хорошо поглаживать, слегка потискивая в огрубевших от самодельных брусьев и турников ладонях…
Мягкое и теплое под руками и впрямь было.
Не сразу Плехов понял, что сидит он на краю этой самой «ванны», а свалиться назад ему не позволяют неожиданно сильные руки психолога Аллы.
— Ну же… Приходи в себя, наконец-то! Ну? Все, проснулся? — напряженно бормотала женщина.
«Оп-па… Сон кончился, выходит? Как-то неожиданно. Как будто прервали, не дав досмотреть до конца!».
Покачиваясь и спотыкаясь, Евгений, поддерживаемый женщиной, прошлепал в душевую и долго-долго стоял под струями воды — то обжигающе горячей, то ледяной. Алла знала, как привести его в чувства.
— Сколько я спал? — прохрипел он.
— Долго. Очень долго. Восемнадцать часов тридцать восемь минут, — со злостью ответила психолог, — Я уже несколько раз порывалась тебя будить, но Карпов не позволял…
— Нельзя… Нельзя… — передразнила женщина начальника, — Что же это — нельзя — если длительность такая аномальная?! Ты как себя чувствуешь, Женя?
— Вне всего… Как будто спал на закате и проснулся среди ночи! — пробормотал он.
— Так! Все, сейчас быстро в медкабинет. Проверить нужно — пульс, давление… Что-то не нравишься ты мне в этот раз. Пошли, помогу…
От последнего… Нет, все-таки пусть будет — крайнего — сновидения Плехов отходил долго. Долго и плохо. В физическом-то плане все было вполне: после обследования, которое ничего плохого не выявило, он все свободное время проводил в спортзале этого «санатория». Хотя свободного времени было не сказать, чтобы много — Алла Дмитриевна спуску ему не давала: вопросы-расспросы, уточнения, воспоминания. Она бы и вовсе его не отпускала от себя, не давая продыху…
«Черт, вот как злобный следователь, в самом деле! Только что в лицо лампой не светит и почки не отбивает. А так… Гестаповка какая-то!».
Но он взбунтовался: потребовал, чтобы расписание исследований было выдержано хотя бы в рамках приличий. Так что — утром интенсивная пробежка с разминкой на спортплощадке, а в семнадцать часов — два часа тренажерного зала.
Алла и после ужина хотела его «припахать»: так сказать — опрос по свежим, вновь открывшимся обстоятельствам, но, улучив момент, когда они были одни, Евгений несильно шлепнул ее по крепкой небольшой попе и предложил, чтобы «послеужинный» опрос велся в более легкой форме. Так сказать — собеседование, без видеофиксации и прочей замуты с датчиками и проводами.
— И вообще, красавица, тебе тоже отвлечься от трудов не помешает. Предлагаю заниматься в «тренажерке» вместе! — усмехнулся Плехов.
Алла озадаченно оглядела себя:
— Я что — потолстела?
— Нет. Ты, наоборот — похудела. Похудела со своим отношением к работе. Алла! Нельзя так погружаться в пучину своих мозголомных психологических исследований. Надо периодически менять вид деятельности.
Женщина хмыкнула:
— У меня куча вопросов, мне нужно проверить массу предположений, постараться вынести заключение как можно быстрее…
— Ладно, согласен! — соглашаясь, поднял руки сновидец, — Можешь поставить в спортзале камеру, притащить диктофон. Будем заниматься и одновременно будешь задавать свои каверзные вопросы. Потом просмотришь записи, отфильтруешь, выработаешь дальнейшие линии опросов.
Зацепина немного подумала, похмыкала и уже не очень убедительно заканючила:
— Времени много потеряем…
— Ни хрена подобного! Полагаю, наоборот — быстрее дело пойдет! — покачал головой Плехов.
— Как в спортзале-то опрос проводить? Ты же меня гонять будешь на тренажерах, или… Или приставать начнешь! Сейчас в комплексе никого нет, так что и в спортзале мы будем одни, а я тебя уже прекрасно изучила.
— Не буду отрицать: и то и другое вполне возможно! — засмеялся Евгений, — Но с другой стороны — может, в беседе что-то всплывет в памяти, или у тебя вдруг интересный вопрос созреет.
Вышло — серединка на половинку: Евгению было явно приятно смотреть на подругу-напарницу, и он даже в шутку пару раз приставал к ней, вызывая возмущение:
— Не здесь! Потерпи до вечера!
Но и Алла втянулась в такой вид исследований, проводимый в виде беседы.
Ах да! Она не отказывала сновидцу в близости. Мало того — на второй день после его пробуждения, поздним вечером сама пришла в его номер.
И все это было вроде бы неплохо, но… Плехов впал в грех сомнения! Настроение было — так себе, постоянно одолевали какие-то думки, размышления. Мелькали даже мысли о том, что… Может быть, он зря связался с этой конторой и стал сновидящим? Что ему это принесло?
Сны. Нет, конечно, проживать чужие жизни во сне было интересно и даже где-то познавательно. Но — зачем ему все это? Была нормальная работа, был неплохой юрист, он, то есть. Было даже какое-то уважение коллег и начальства, а сейчас — что?
«Не пришей, не пристебай!».
Приключения? Ну, да — этого хватало. Но ведь даже рассказать некому! Кроме той же Аллы, но она ведь не слушатель совсем. В смысле — не слушатель, а исследователь. А так, за пределами этого заведения — хрен, кто поверит! Да и нельзя этого делать, рассказывать, то бишь.
«Может, книжки писать начать, а?».
Плехов фыркнул, помотал головой: «Придет же такая ересь в голову!».
Головных болей добавляла и ситуация с личной жизнью: планируемый отпуск с Юлькой и Светкой пошел по бороде! Или, как вариант, переносить его примерно на месяц. Евгений кое-как дозвонился до подруги, предупредил ту о своей задержке в очередной «командировке».
Юлия-свет Михална на удивление спокойно отнеслась к такому неприятному известию:
— Ладно, ничего страшного. Мне как раз еще одну командировку предложили, до отпуска успею скататься. Вот только со Светкой, что делать, она-то уже умотала к своим, в Самару?
— Созвонись с ней, объясни ситуацию…
— А сам, что же не позвонишь? — фыркнула в трубку Юлька.
«М-да… А было ли у нее, у Юлии-то, желание ехать в отпуск втроем?».
Погружаться сейчас в запутанный клубок взаимоотношений со своими женщинами Евгений жутко не хотелось, и он решил отдаться на волю течения событий.
«Будь что будет!».
К исходу второй недели, похоже, Алла все-таки «выкатила» какой-то предварительный итог исследований, ибо с Плеховым встретился Карпов. Прогуливаясь по дорожкам парка, Владимир Семенович высказал свой интерес к результатам их деятельности:
— Поезжайте в отпуск, Евгений. Прервемся пока с дальнейшей работой. Вернетесь — будем решать вопрос по вашей с Аллой командировке в места глухие, заповедные! — научный руководитель засмеялся, — Мне очень интересно — насколько жизнеспособна теория о ваших способностях, как целителя. Скажем так — сугубо прикладной интерес! Но — большой интерес, признаюсь. Нет, ну а вдруг? Это же будет интереснейшее доказательство влияния снов на человека в реальности.
— А мои навыки работы с холодным оружием, неожиданные знания старонемецкого и старофранцузского — это не доказательства? — удивился сновидец.
— Доказательства! Конечно, доказательства! — легко согласился Карпов, — Но… Куда более интересным представляются некоторые паранормальные явления. Понимаете… Знание языков — это, конечно, удивительно, но… Скептики, мой друг! Кругом одни скептики! Кто запретит им усомниться в том, что вы приобрели эти знания в сновидениях? Скажут: нашли хорошего филолога, способного к языкам, натаскали с помощью специалистов и выдаете невесть за что!
— Зачем? — поразился Плехов.
— Что — зачем?
— Зачем вам это делать, я имею в виду. Что за пустая трата времени? Что можно тем самым доказать? — объяснил Евгений.
— Х-м-м… Доказать? Можно тем самым попытаться доказать, что влияние снов все же имеется. А зачем? Ну-у-у… Чтобы попросить дополнительное финансирование, например! И весьма увеличенное финансирование: для продолжения и расширения исследований. Или вам неизвестно, как сейчас выбиваются бюджетные средства и пилятся на всякое-разное?
— Ага… А если предъявить целителя, то…
Карпов развил мысль Плехова сам:
— Если предъявить целителя, да с еще четко зафиксированными результатами лечения, то это, мой друг, это… Это не только весомое доказательство, но и… Полагаете, сильные мира сего не болеют? Да за одну только возможность получить эту самую возможность излечения от разных хворей…
— Панацеи от меня не ждите! — возмутился сновидец, — Я вообще пока не уверен, что мои способности во снах можно применять в действительности. Я не лекарство от рака, точно нет! И насколько можно развить эти способности… Да и вообще — проявятся ли они в хоть сколь бы то ни было значимой степени?
Но Карпова, похоже, было уже не переубедить: настроен он был очень оптимистично.
«Это волюнтаризм какой-то, право-слово!».
— Ничего, ничего… Нам бы только их нащупать! Нащупать и зацепиться за них. А там-то найдем способ развить! — бормотал начальник, мечтательно улыбаясь и глядя вдаль.
— У меня вопрос, Владимир Семенович! — вернул Карпова «на землю» Евгений.
— Что? Ах да… Слушаю!
— Мы с подругой собрались в отпуске в Занзибар. А я, вроде как, в настоящее время являюсь сотрудником ФСБ. Там нигде «сторожок» не стоит с запретом на выезд? — сновидца это отчетливо волновало.
— «Сторожок»? Запрет на выезд? — Карпов еще витал в облаках, — Понял. Я уточню этот вопрос и в случае чего, решу его. Никаких проблем не будет, Евгений. Поезжайте смело!
Еще одним неожиданным открытием стали так называемые стигматы на теле Плехова. Обнаружила их и вполне случайно все та же Алла. Как-то вечером они решили сходить вдвоем в сауну — оттаять телом и душой. Посидели в сауне, поплюхались в небольшом бассейне, даже пивка немного выпили, а на втором заходе в жаркую сауну, Алла всполошилась:
— Ну-ка, ну-ка… Сиди вот так! Это что же такое? Вот ничего себе — это же шрамы! Старые, как будто им уже не один десяток лет, чуть заметные, но — шрамы. Так-так-так… Надо немедленно найти описание твоих ранений во снах!
«М-да… Посидели, покайфовали! Эта сумасшедшая, наспех одевшись, унеслась в свой кабинет — искать записи!».
На следующий день Зацепина вместе медсестрой Светланой снова потащили Евгения в сауну.
— А Света здесь зачем? — возмутился сновидец.
— Света здесь как классный массажист и вообще — медработник! — пресекла его Алла, — Сейчас тебя снова распарим, потом — на массажный стол. Света поможет мне зафиксировать это на видео и фото…
В результате… В результате они получили невнятные фото невзрачных светлых полосок на теле Плехова. Дальнейшие медицинские исследования не показали наличия рубцов и швов.
— Может, они со временем полностью пропадают? — с досадой бормотала Зацепина, — Я имею в виду здесь, в реальном времени.
«Занзибар, Занзибар! Хрень это все рекламная! На кой черт мы сюда поперлись?».
Нет, океан был очень красив. И пляж — выше всяких похвал, если не «лохануться» и не прийти сюда в отлив. Отель, а точнее — россыпь бунгало на огороженной территории отеля — тоже вполне на уровне, уютно. Даже какой-то шарм во всем этом был. И были расположены эти домики на приличном расстоянии друг от друга, так что по ночам Юлька могла не стесняться в выражении своего восторга от умений сновидца.
«Да она бы и так не застеснялась! Даже не могу сказать — что может смутить Юлию Михайловну в этой жизни!».
Но Плехову почему-то было скучно. Плаванье с подругой: что простое, что с аквалангами — это, конечно, здорово, но… Не убиваться же этим с утра до вечера!
Народу в том отеле было немного — сказывалось близкое окончание сезона. Что справа, что слева бунгало занимали какие-то дамы. «Правая» — ухоженная женщина лет сорока с небольшим; «левая» — вообще девица астеничного телосложения около тридцати. То есть, ни та ни другая по внешности даже близко с Юлькой не стояли! Старшая при всей своей ухоженности, никуда не могла подевать некие лошадиные формы лица…
«Впору овес прятать!».
«Худышка» была вообще в целом невзрачная.
А еще… Еще несмотря на якобы уединенность отеля, прайвеси и прочая западная лабуда постоянно подвергалась набегам местных папуасов. Масаи были на пляже постоянно — с утра и до вечера. Не толпами, конечно, но парочками или тройками — прогуливались. Нет, они не были навязчивыми, были вполне себе корректны и вежливы, но… Плехов поймал как-то взгляд одного такого поджарого «красавчика» на заднице своей подруги, которая дефилировала в очень вызывающем купальнике и с чего-то моментально завелся. Видимо, взгляд сновидца был настолько красноречив, что этого аборигена как ветром сдуло.
— Сцуко… Чего они тут бродят? — прошипел Евгений, — Так и хочется ему белоснежные зубки пересчитать!
— Жень! Ты чего? — расхохоталась Юлька, — Ну, посмотрел он на мою задницу, что из этого?
— Бесит, мля… Нет, я не расист. Просто негров не люблю. Наглые они и беспардонные!
— Ну, ты это брось! Они здесь вполне корректны и даже культурны! Вот в Париже, там — да, жуть просто. А эти… Ну подрабатывают парни, чего тут такого? Хотя… Мне, признаться, самой не очень приятно. Ты знаешь, что наши соседки именно за этим сюда и приезжают?
— Ну-у-у… Догадался уже! — кивнул Плехов.
— Ага… Ты пока по утрам бегаешь, прыгаешь и на турнике, как тот бандерлог кувыркаешься, я с ними познакомилась.
Увидев возмущенно-опешившую физиономию бойфренда, Юлька снова рассмеялась и уточнила:
— С соседками познакомилась, я имею в виду. Мы в баре посидели…
— Это с какой — с левой или правой? — уточнил он.
— Да они обе были. Рассказали, что уже не первый год сюда приезжают. Марта…
— Это какая из них — Марта? Которая — «лошадь», или которая — дурнушка? — переспросил Плехов.
— Фу таким быть, Женечка! — засмеялась подруга, — Марта… Ну, да… У которой челюсть тяжелая — пусть будет так…
— А чего она — Марта? Она англичанка, я правильно понимаю?
— С чего ты взял? — удивилась Юлька.
— Ну… Морды лошадиные обычно у англичанок.
— Вовсе нет! Она, вообще-то, голландка…
— Бля… Как выродилась Европа! — изобразил фейспалм сновидец.
— Так вот, Марта обычно ангажирует одного и того же масаи, — Юлька хихикнула, — Но я сама видела, как утром из ее бунгало двое выходили. Один постарше, другой совсем парнишка.
— О-о-о… Дама знает толк в наслаждениях! — дурашливо воскликнул Плехов.
— Да уж… — согласилась подруга, — А Жаннет… Она, как ты уже понял, француженка из Лиона.
— А этой, что — негров во Франции не хватает? — удивился Евгений.
— Ну-у-у… Родителей стесняется, те довольно старомодны, по ее словам. Так вот, Жаннет рассказала, что на отдыхе предпочитает поменять пару раз сердечного друга. Разнообразия ищет. И знаешь, что интересно?
— Да?
— Они рассказывают, что эти масаи вообще не приемлют оральный секс. Совсем! Представь! То есть, ни она — ему, ни он — ей!
Плехов цыкнул:
— Дикари-с-с, мадам!
— Эй! Я, вообще-то — мадемуазель! — притворно возмутилась Юлька.
— Пардон, мамзель! Хуйню-с спорол-с!
Подруга насмешливо протянула:
— Г-у-у-с-а-а-р! Так вот, девчонки переживали, что лишаются очень немалой доли удовольствий.
«Это она чего — предлагает этим… «на клык» дать? Не, не хочу я! Мне и ее вполне хватает. А уж внешне Юлька — даже сравнивать с этими не стоит!».
— А все-таки жаль, что Светка не смогла поехать, — вздохнула Юля, — Тут и правда довольно скучно. Да, кстати… А знаешь, что еще смешно?!
— М-м-м?
— Они нас приняли за арабов, представь?!
— Это с каково перепугу? — поднял бровь он.
— Ну, говорят, что оба мы смуглые и тип такой — южный. Вот… Помнишь же, тот водитель с трансферта с тобой по-мусульмански поздоровался?
Плехов помнил, что в аэропорту водитель-негр, чуть поклонившись, поприветствовал его:
— Ассалум алейкум!
И Евгений на автомате ответил:
— Ва-а-лейкум ассолом!
Но воспринял это, как тот факт, что население Занзибара в большинстве своем — мусульмане и не более того. То есть, привычнее им так.
Но подруга продолжала:
— А тут еще ты, такой смуглый и весь волосатый, как гамадрил! И еще они… Очень интересовались, правда ли то, что у арабов анальный секс — основной?
— Ну а ты что? — засмеялся Плехов.
Та пожала плечами:
— Ну а я — что? Я сказала правду: мол, не основной, но весьма частый.
— А вот тут ты соврала, красавица! Тебя на это уговаривать нужно долго и ублажать перед этим от души! — возмутился он.
Юлька его возмущение не восприняла:
— Ну а как иначе? Хочешь — заслужи! Не просто же так…
— Х-м-м… Как будто тебе самой это не нравится?!
— Ну-у-у… Нравится, но только если нечасто, не каждый день… Как вкусняшка или вишенка на торте.
В общем, отдых у Плехова был сугубо пляжный, чему огорчалась подруга: «Где тусовки? Где клубы, где движ?».
Все это где-то тут было, но Евгению было лениво. Зато накупались, загорели, стали еще больше напоминать арабов.
«В общем, тоже — ничего! Нормально чё!».
Плехов не забыл попробовать дотянуться до чего-то, что напоминало бы ту силу, что была разлита вокруг в его снах. Что-то такое было в водах океана, особенно во время прибоя, но — невнятно совсем, чуть слышно. Делая Юльке вечером массаж — неумелый и любительский — Евгений был несколько удивлен, что подруга вдруг предложила:
— А ты не хочешь записаться на курсы массажистов?
— С чего это вдруг?
— Ну-у-у… У тебя классные руки: очень умелые и нежные. Я буквально млею от того, как ты меня разминаешь.
«Угу… Это руки у меня умелые, или это оттого что я попытался чуть подать на ее кожу мизерные запасы энергии, собранные тут во время купаний? Я и сам-то их толком не ощущаю, но… Х-м-м… Предложение не лишено того, чтобы над ним подумать!».
— А давай, ты мне эротический массаж сделаешь? — мурлыкнула подруга.
— Юль… Я же ничего не умею! — попытался соскочить с темы Плехов.
— Ой, не ври… Все у тебя получается. Ну, давай, а? А потом я тебя побалую. Обещаю! Точно-точно!
— Не обманешь? — притворно нахмурился он.
— Перестань, когда я тебя с этим обманывала?
По возвращении из отпуска, на телефон сразу же прилетела «эсэмэска» от Карпова, мол, срочно нужен в «санатории».
«Интересно, как он узнал, что мы вернулись? Точно где-то «сторожок» стоит в аэропорту. На таможне?».
— Евгений! Все подготовлено к вашей командировке подальше от людей. Правда, решено пока не отправлять вас в какие-нибудь совсем уж дикие дали. Места, подходящие и поближе имеются: есть в лесах Карелии одна туристическая база, в основном для рыбаков и охотников, но и просто отдыхать туда тоже люди ездят. Сразу скажу — база это непростая, не для всех. Содержит ее один ФСБ-шник в отставке. То есть, и контингент со стороны туда не попадет — только свои. Вот и поедете туда с Аллой на пару недель, будете отдыхать, гулять, дышать прекрасным воздухом сосновых боров. А какая там рыбалка, Евгений?! — зацокал языком Карпов.
— Да я, вообще-то, с рыбалкой как-то не очень, — пожал плечами Плехов.
— Да? Ну, это вы зря, мой друг! Очень зря! — воодушевился «начальник», — Это же прелесть, а не занятие. Я вот отдыхаю в такие моменты душой и телом! А после — возле костерка да рюмочкой водочки под наваристую уху… М-да! Жаль только нечасто выбираться удается.
— Кстати! А мы там, как будем — на подножном корме, или все же какой-то общепит там имеется? — не поддержал восторгов Карпова сновидец.
— Ну как же?! Конечно, имеется. Пища, конечно, простая, не ресторан — пять «мишленовских» звезд, но вполне вкусно и — все сугубо натуральное, со своего подсобного хозяйства. Так что с голоду не помрете и всухомятку давиться не придется.
— Да? Ну, это радует, — пожал плечами Плехов.
Карпов внимательно посмотрел на него и, пожевав губами, спросил:
— Что-то не так, Евгений Александрович? Что-то у вас настрой какой-то… Индифферентный. Раньше вы как-то побойчее выглядели и вели себя. Что-то вас тревожит?
— Да как сказать… — вздохнул сновидец, — Что-то мне мой статус не очень понятен. Командировки мои к вам стали более частыми и продолжительными. У меня, по месту основной работы, проблем не появится? Я же для нашей конторы фактически ничего не делаю, только числюсь старшим аналитической группы. За что же они мне деньги будут платить? А у меня, Владимир Семенович, все-таки расходы и расходы немаленькие. Сами знаете — ипотека, кредит на машину. Да и подруге своей я тоже нищим не особо нужен. Я так думаю…
— Ах, вон вы о чем беспокоитесь! — протянул Карпов, — Ну, это вы, батенька, зря. Я не очень разбираюсь в тонкостях взаимоотношений и взаиморасчетов всех наших структур, но, смею вас заверить, что пока никаких претензий ни с одной из сторон не поступало. А чтобы так было и впредь, нам нужно выдать какой-то результат. И то, о чем мы с вами говорили, то есть — вот эти паранормальные способности к лечению — были бы очень уместны. Получив результат, мы можем утереть заблаговременно нос всем скептикам — и реальным, и гипотетическим.
«М-да… То есть, результат все-таки нужен. Только вопрос — как его получить, этот результат?!».
Еще через пару дней они с Аллой, на «конторском» служебном «Крузаке» направлялись на северо-запад от Москвы. Машина была далеко не новая даже моделью, но вполне ухоженная и качественно обслуженная. Прислушиваясь к ровному, чуть слышному гулу движка и к шелесту шин, Плехов кивнул про себя: «Все в порядке! Этот «сарай» еще долго не выйдет из строя!».
Поглядывал на Зацепину украдкой. Вот уж кто точно настроен хорошо провести время! И даже пара баулов с какими-то приборами, загруженные в багажник, ее не смущали.
— Немного странно, Алла: обычно женщины хотят «на моря», а ты так радуешься поездке в глухую тайгу, — улыбнувшись, завел разговор Евгений.
— На моря и я люблю съездить! — засмеялась та, — Но и вот такие поездки мне тоже нравятся. Поменьше людей вокруг, возможность немного перевести дух, погулять на природе, посидеть у реки или у костра — это же замечательно, не так ли?
— Ну-у-у… Мне в прошлом сне довольно часто приходилось ночевать у костра. Это, конечно, не реальность, но психологически недалеко ушло. Так что…
— Да, я тебя понимаю! — кивнула женщина.
Усмехнувшись, Евгений покачал головой:
— Вряд ли… Понимать разумом — это одно, а прочувствовать на себе, своей шкурой, что такое пеший марш по горам с полной выкладкой, да по жаре… Ночевки у костра, подгорелый кулеш на завтрак и ужин; невозможность помыться и сменить пропотевшую насквозь, заскорузлую, грязную, пропахшую дымом одежду… Я здесь даже не говорю о напряжении от постоянного ожидания боя, схватки!
Плехов помолчал, потом, приспустив боковое стекло, закурил:
— Нет, я сейчас не жалуюсь. Мне было интересно. Пусть некомфортно, сложно, пусть даже — противно! Но — интересно. Я сейчас говорю о том, что тем, кто не прошел через такое — вряд ли получится понять… Без всяких понтов, пафоса и прочего говна — просто говорю, что вряд ли ты поймешь полностью…
Алла смотрела его и слушала, а когда он замолчал, снова задумавшись, спросила, запинаясь:
— Слушай… Мы много с тобой говорили о разном. Что-то я для себя уяснила, разложила по полочкам… Но все никак не могу понять… Да, я понимаю, что это был только сон, но в голове-то у тебя все воспринималось как в реальности… Ты же там не раз убивал людей… Как ты сейчас, Женя?
Евгений пожал плечами, хмыкнул:
— Как? Да не знаю… Нормально. Я убивал там врагов. Нет, я не воспринимал их как картонные мишени — как иногда пишут в книгах или еще где-нибудь. Я отчетливо понимал, что это — люди. Да, люди, но и враги. Их нужно было убить, иначе они бы убили меня и моих сослуживцев, близких мне людей. Так что… Чушь это все — переживания эти: «ах, как же я буду дальше жить с таким грехом на душе?!». Нет никакого греха для воина в убийстве врага. Убил, и еще не раз бы убивал…
— А тогда… Ну, когда вы поймали тех разбойников? — Алла не отрывала от него взгляда.
— Ты про пытки сейчас? — Евгений глубоко затянулся, резко выдохнув, выпустил в окно дым, — Это было… Необходимо. И — он заслужил это. Так что… Да — необходимо для нас и заслуженно для него. А что касается того, что противно это… Ну, да, было противно и неприятно. Но всякая ли работа приятна? А делать ее — нужно!
«Места здесь и впрямь очень красивые. Особенно сейчас, когда в свои права вступила осень, раскрасив лес вокруг разноцветными красками! Как там пел Владимир Семенович, но не Карпов: «А здесь места отличные, воздушные места!».
Населенные пункты встречались все реже, но потом как-то совсем внезапно — после поворота в сторону — и вот вокруг полноценная глухомань. Именно сейчас Плехов понял, зачем ему всучили этого изрядно поюзанного «проходимца». Он-то хотел ехать на своей «бэмке», рассчитывая на что-то более цивилизованное, но…
«Да, асфальта нет вообще последние километров семь. Дорога, правда, хорошо защебенена, но лезть сюда на БМВ с ее клиренсом — это смело. Очень уж здесь все не прямое, да с поворотами, и то вверх, то вниз. Да и скосами на многочисленных речушках и ручьях особо не заморачивались!».
Когда они подкатили к лагерю, к своему удивлению, Плехов увидел обновленную просеку с подходящей сюда линией электропередач. Значит, все же не совсем «Последний герой». А после мимолетного осмотра и домики, стоявшие среди соснового бора, вызвали ряд вопросов. Нет, для Северной Европы, скажем, такое вполне распространено и известно, но в России…
«Это сколько же сюда денег вбухано? Явно же не старый «подпол», выходя в отставку, вложился на свое выходное пособие. Тут, куда большими деньгами пахнет!».
Отведенный им домик был расположен на отшибе, в самом дальнем углу территории. Можно было бы сказать, что вообще за пределами оной. Да и территорией это было не назвать — в полном смысле этого слова. Никаких заборов и прочих обозначений не было. Их провожатый, невысокий, коренастый, с изрядным пузцом бородач, назвавшийся Дмитрием, был не очень многословен:
— Вот ваш дом. Заходите, обживайтесь. Как включается электроотопление — разберетесь. Озеро — в тридцати метрах, вон за тем черемуховым кустом в низинке. Удочки в чулане, — посмотрев на Плехова, усомнился, — Хотя… Ладно. Столовая возле административного домика. Завтрак у нас с семи до девяти, обед — с часу до трех. Ужин — с шести до восьми. Там в домике на столе есть буклет, посмотрите. Что еще? Да, в столовой есть вай-фай, у нас тарелка. Есть и усилитель сигнала, но здесь у вас вряд ли сигнал будет достаточным. Костер можно разжечь на оборудованном месте возле террасы дома, можно — на берегу, там тоже место камнями выложено. В других местах — не стоит! Дрова готовые — в пристройке к домику, с тыльной стороны. Если будут вопросы — внутренний, местный телефон тоже в домике на столе имеется. Все? Не буду мешать. Отдыхайте…
Внутри домика все тоже было достаточно и уместно. Уютно даже! Одно общее помещение, только санузел был спрятан слева от входа. Гостиная, лестница наверх в спальную зону, что была расположена над санузлом. Панорамное окно вместо одной стены.
«Судя по виду Аллы — ей все нравится. Даже повеселела явно!».
Так и потянулся их отдых, совмещенный с исследованиями. Они много гуляли по лесу, благо что осень и летающих кровососов не было. Или просто сидели у озера. Больше молчали, если и разговаривали, то на отвлеченные темы. По вечерам Евгений разводил костер возле домика, они сидели, смотрели, щурясь на огонь, пили кофе с добавлением коньяка — в баре домика был вполне неплохой выбор.
Еда в столовой, как и обещалось, была простой, но сытной. Было много рыбных блюд — от ухи до печеной и жареной рыбы разных сортов, но все больше — местных. Наверное, тут и правда была неплохая рыбалка. Алла налегала именно на рыбное меню. Но и любителю мяса Плехову тоже было чем порадовать свой желудок: и котлеты, и пельмени домашние, и жаркое — здесь было многое.
С немногочисленными постояльцами они практически не контактировали. Тех и было-то совсем немного: какая-то небольшая компания пожилых мужчин, явно «убивавшихся» по рыбалке; парочка средних лет, да семейная пара с девочкой-подростком. Только в столовой: «Добрый день!», «Приятного аппетита!» — не более того.
Все эти дни Плехов был занят тем, что постоянно искал, искал те пряди силы, что должны были подпитать его. Не сказать, что все было легко, скорее — наоборот — но что-то почерпнуть из окружающей природы получалось. Только Алла все фыркала, щелкая по вечерам ручками и кнопками неведомых Евгению приборов, опутав того датчиками и прочей непонятной лабудой. Если параметры тела или еще чего-то у сновидца и отличались от обычного фона, то, видимо, совсем непонятно чем и очень неявно.
Однако по соглашению сторон, Плехов стал пытаться обрабатывать подругу-врача вечерами. Массаж не массаж, но что-то похожее он старался изобразить. Зацепина, в общем-то, была вполне здоровой женщиной, но какие-то мелкие болячки все равно имелись. К исходу первой недели, Алла задумчиво протянула, глядя во мрак за окном — вечером заморосил дождь, и посиделки у костерка пришлось отменить:
— Ты знаешь, но ведь что-то есть, определенно есть. Я точно давным-давно не чувствовала себя так хорошо…
— Может быть, это просто регулярный секс так на тебя повлиял? — усмехнулся он.
— Ты думаешь? — не выходя из задумчивости, переспросила подруга, — Нет, и это — тоже. Несомненно. Но все же… Мне как будто вновь лет тридцать. Ну, может, с совсем небольшим хвостиком. Кстати… Секса мне теперь почему-то хочется всегда. Возможно, это твое кобелиное присутствие рядом так на меня повлияло?
Алла как-то вдруг раскрылась в этих отношениях между мужчиной и женщиной. Была чувственной, а подчас даже неистовой в «схватках» на кровати. И показала при этом недурственные умения!
— А может быть, ты просто отринула прежние комплексы? — засмеялся Плехов, — Вот стоишь сейчас перед окном в одной моей рубашке, да и та расстегнута сверху донизу. Представь, что кто-то пялится на тебя сейчас из темноты и отчаянно мастурбирует.
— Дурак! — засмеялась женщина, — Кому там быть, тем более — в такую погоду?
— Ну-у-у… Может, кто из рыбаков решил, что не только хорошим уловом жив мужчина? А настоящего рыбака, как я слышал, плохой погодой не напугать!
Алла, насупившись, посмотрела на Евгения:
— Правда, дурак! А если я теперь только и буду думать — есть там кто или нет?!
— А тебе не все равно? — пожал плечами тот.
— Да? Х-м-м… В общем-то… Да и пусть! Даже вот так…
Женщина скинула рубаху с плеч, покрутилась перед окном и встала, чуть прогнувшись, засмеялась:
— Пусть смотрят, мне не жалко. И еще… Дай я тебя поласкаю, на зависть возможным извращенцам!
— То есть…
— Да, да! Я хочу взять в рот, что неясного? Вот прямо здесь, перед окном!
«Однако! Ну и желания у нее… Хотя я что — против? Да ни в коем случае!».
Назад они возвращались с некоторой долей грусти оттого, что все позади.
— А хорошо там было, правда? — посмотрела на него подруга.
— Хорошо. Неплохо отдохнули, да? — улыбнувшись, оторвался от лицезрения дороги перед машиной Евгений.
«Кстати! Интересно… А вот спроси меня кто-нибудь: где ты лучше отдохнул — здесь, или на том дурацком Занзибаре… Так ведь я не смогу с уверенностью сказать ничего конкретного! Почему так? Что тому причиной… Или — кто? Юлька или Алла? Не… Тут так ставить вопрос нельзя. Юльку я… Ну не то чтобы люблю, но… Она мне очень дорога — и как женщина, и как человек. Алла… Здесь все по-другому, а как объяснить… Хрен его знает!».
— Да, очень хорошо, — подтвердила женщина, — Вот такие моменты и запоминаются на всю жизнь. Погоди… Вон там, видишь — «карман»? Давай остановимся ненадолго.
— Хорошо. Можно кофейка попить…
Кофе им наполнили термос с собой. И бутербродов «вязанку» дали. На вопрос Плехова: сколько он должен, пузато-бородатый Дмитрий, усмехнувшись, ответил:
— «Контора» платит…
— Будешь кофе? Или достать бутерброды? — спросил Плехов у Аллы, потянувшись за баулом к заднему сидению.
Та прикусила губу, странно поглядела и засмеялась:
— Глупый! Я вовсе не за тем попросила остановиться. Я тебя хочу!
— Х-м-м… Перейдем на заднее сидение?
— Да… Только… Я хочу минет!
«А ведь у нее почему-то пунктик образовался! Интересно-интересно… Если позы в обычном сексе она меняет охотно, с энтузиазмом и выдумкой… Анал? Тоже не против, но без особого желания. То вот минет прямо запал ей в душу! Да еще с каким желанием и с охотой это все…».
— Ал… — шепотом позвал он увлеченную процессом подругу.
— М-м-м?
— А ты сама не кончаешь от этого?
Та подняла голову, с поволокой в глазах посмотрела, улыбнулась:
— Иногда. Но хочу, чтобы это «иногда» стало «всегда». Мне очень нравится это делать… И думаю, что у меня все получится…
Что еще озадачивало Плехова, так это то, что подруга, по мере развития их отношений, стала требовать… Как бы это… В общем, она не давала вытащить «прибор» у нее изо рта. До конца не давала. То есть, даже с каким-то наслаждением выпивала все. До самой последней капельки.
«Это, само собой, просто здорово. Но ведь это в женщинах встречается далеко не часто. Очень далеко не… Что же с ней происходит?».
И снова обследования по приезде. Но тут уже обследованиям подвергся не только Плехов, но и Алла Зацепина. Как стало уже традицией: у него ничего плохого или даже подозрительного не нашли.
«Жив, здоров и невредим мальчик Коля Бородин!».
У Зацепиной результаты были несколько обескураживающие. Врачей обескураживающие. Нет, у нее тоже ничего не нашли. Хотя, как понял Евгений, что-то да найти должны были. То есть, еще перед отъездом Алла прошла полное обследование, и какие-то болячки у нее были. А тут — пусто! Все результаты и анализы просто шикарные.
«М-да… Но опять же — это не показатель, и не доказательство, как сказал задумчивый Карпов. Будем продолжать работу!».
Ему был обещан план мероприятий по дальнейшей работе. М-да… Нет, рекомендация, причем настоятельная рекомендация — пройти курсы массажистов для него неожиданной не стала.
— Мы рекомендуем вам одни курсы… Правда, там наличие среднего медицинского образования является обязательным условием, но… Думаю, мы сможем решить этот вопрос, тем более что часть предметов можно будет перенести «автоматом» — у вас же высшее юридическое! — заявил Карпов.
«Твою-то мать! Ладно там: анатомия, физиология, это — нужно. Даже курс первой медицинской помощи — и это вполне может пригодиться! Но на кой мне фармакология? А терапия и хирургия?».
Но его заверили, что «непрофильные» дисциплины зачтут «по мягкому». Времени на все про всё ему отвели — восемь месяцев!
«Охренеть как много! Хорошо, что не посадили за парту с девчушками-малолетками. Или там уже не малолетки? Хотя… Все равно такие юные девицы не в моем вкусе!».
Сдать нужные предметы обязали по готовности. Дескать, договоренность в этом имеется. И это при том, что курсы массажа шли одновременно! Правда, там личное ежедневное присутствие было необязательным — хоть что-то порадовало.
А как ржала Юлька, когда он чуток рассказал ей, что ему, по его нынешней работе требуется наличие среднего медицинского образования. Предложила подарить ему халатик сексуальный и чепчик соответствующий! Но вот к новостям про курсы массажа она отнеслась совершенно иначе. Проще говоря, с восторгом!
Так что, самостоятельное изучение предметов медколледжа, посещение занятий по массажу — трижды в неделю. Учебники, видеокурсы, дополнительные курсы в интернете…
Плехов вообще по жизни подходил к обучению серьезно, поэтому — не сачковал и не откладывал на потом. Да и в общем: как можно плохо учиться, если имеется такая база как на бумаге, так и в Сети? Только если отбывать номер в учебном заведении, чем, в принципе, и занимается большая часть недорослей-студиозусов.
Оставалось время, которое он посвятил общему развитию. Был заказан брусовой щит, который закрепили на стену его лофта, рядом с выходом. У рекомендованного мастера Евгений заказал комплект метательных ножей, решив все же и в реальности приобрести сей навык. Лишнее в нашей реальности скажете? Возможно. Но — почему бы и нет?
С тем же мастером Плехов сговорился и на покупку шашки. Не сувенирной хрени с вклеенным в рукоять клинком, а настоящей шашки. Точнее — шашки кавалерии РККА, принятой на вооружение в 1927 году. Вот и пробовал крутить фланкировку.
Возобновил сновидец и походы в близлежащий тренажерный зал, к инструктору Илье. Там помимо непосредственно «качалки», Плехов вплотную занялся рукопашным боев, на радость инструктора:
— Знаешь, иногда хочется размяться, а не с кем. Так что, надеюсь, мы с тобой поспаррингуем иногда. Нет, нет — защита и все такое! Без этого никак! — заверил Плехова Илья.
— Да какой тебе интерес? Ты же меня в минуту размажешь! — удивился сновидец.
— Так я же тебе не про сейчас говорю. Потренирую тебя месячишко-другой, а потом… У тебя хорошая «физика», есть все данные для неплохих результатов! — «успокоил» его инструктор.
— Так, Илья… Давай сразу договоримся: мы меня никуда не готовим, ясно? Мне просто для себя. Ну, может, еще и навыки — для "отмахаться" на улице от очередной кучки ценных специалистов из ближнего зарубежья или сугубо местных гопников.
— Да что же я — не понимаю, что ли? Говорю же — тебе для себя и для пущей уверенности, ну а мне — удовольствия ради иногда «постукаться».
Так и пошла жизнь помаленьку: учеба, занятия, тренировки…
Со Светкой как-то было все непонятно. Оказалось, что к моменту их возвращения с Юлькой с «морей», Черткова уже несколько дней трудилась на рабочем месте. А у него не получилось сразу заскочить, встретиться, поговорить. Даже по телефону не позвонил, поганец.
«Ну — замотался просто! Бывает!».
Уже вернувшись из Карелии, получив «цэу» и «вводные», Плехов, матеря себя «про себя», купил шикарный букет, взял бутылку хорошего шампанского и заявился по месту своей основной работы. Честно говоря, он бы, возможно, и еще какое-то время не вспомнил о подружке, но ему напомнила Юлька:
— Ты Светке звонил? Не-е-е-т? — Юля пораженно уставилась на него, а потом, подойдя вплотную, постучала ему кулачком по лбу, — Ну ты… Даже не знаю, как тебя назвать. Выбери время сегодня же и обязательно позвони, понял?! У нее там, в отпуске, неприятности были…
«Х-м-м… А магнитный ключ-то на входе — еще действует! Значит, меня не списали пока в «боевые потери»!».
Приостановился в холле учреждения, набрал на телефоне:
«Привет, это я. Сейчас зайду, встречай!».
Ну а что еще говорить, если проявил себя как самый натуральный бесчувственный болван? Пригласил вместе отдохнуть, а потом пропал почти на месяц. И не звонков, ни «смс», ни хрена. Даже Юлька, как он понял, Светке несколько раз звонила. А кобелишка тот, что вроде бы другом назывался…
«Ай, как неудобно! Вот же я скотина!».
Светка была в кабинете одна. Сдержанно приняла цветы и шампанское:
— Спасибо! Но пить мы с тобой сейчас не будем: просто вообще нет времени, работой завалили выше головы.
Плехов виновато хмыкнул:
— Как скажешь. Тогда… Может быть, сходим куда-нибудь: в ресторан какой-нибудь… Во сколько ты освободишься? Хотя бы примерно?
Черткова задумалась:
— Ресторан… Нет, в ресторан я не хочу. Туда и переодеваться нужно, да и настроения как-то нет. Знаешь… Вот в бирхаус я бы сходила! Почему-то вдруг захотелось мяса жареного и пива.
— Тогда — в «Мюнхен»? — немного воспрял Евгений.
— Ну-у-у… Давай — в «Мюнхен». Только столик закажи, часов примерно на восемь, не раньше.
Плехов подошел к сидящей подруге, приобнял ее и поцеловал в щеку, с удовлетворением заметив, что девушка не отстранилась, даже немного улыбнулась.
— Тогда я к восьми за тобой заезду, окей?
— Ладно, заезжай! — и опять легкая, чуть усталая улыбка.
Пиво здесь было — как всегда — выше всяких похвал! Да и мясо горячее, на шкворчащей сковороде — тоже на уровне. Было видно, что девушка изрядно проголодалась, а потому разговоры по невысказанной договоренности, оставили на потом.
— Уф-ф-ф… Наелась! — Светка откинулась на диванчик и, прихлебывая пиво из высокого бокала, прищурившись, посмотрела на Плехова.
— Даже не знаю, с чего начать… — поморщился Евгений, — Оправдываться как-то не хочется, но… Ты меня извини, получилось как-то по-свински.
— Нет, ты давай, оправдывайся! — засмеялась подруга, — Может, мне хочется посмотреть на твою виноватую физиономию.
— Ну-у-у… Веришь ли, нет, но — как-то замотался. С места в карьер и все без передышки. Командировка, потом это дурацкий Занзибар, потом не успел с трапа самолета спуститься — снова «выдернули», и снова в командировку, — забубнил Плехов, но замолчал, глядя на улыбавшуюся девушку.
— Х-м-м… Юля говорила, что у тебя какие-то неприятности были, — решил сменой темы закончить неприятную для себя часть недотепа.
— А она что — не рассказывала? — приподняла бровь Светка.
— Сказала: встретитесь, сам расспросишь…
Черткова поморщилась:
— Да там все как-то глупо получилось. Просто… Охренели некоторые до предела.
Как следовало из ее рассказа, отец ее попал в ДТП. Какой-то «абрек» на вусмерть «уделанной» Приоре влупился в бок машины Черткова-старшего на перекрестке. Светкин папа отделался сломанной ногой и сотрясением. Но дело даже не в этом! По прошествии совсем небольшого времени, виновный, видимо, решил не считать себя таковым и начал выкатывать претензии уже потерпевшему. И задействовал своих братьев по крови.
— Самое дурацкое в этой ситуации… Сам представь — отец в больнице, мы с мамой на нервах, а эти «папуасы» давай названивать. Сначала с какими-то уговорами, а потом и вовсе стали наезжать, угрожать, у дома караулить. В общем, мы забаррикадировались дома, отец в больнице… Пока задействовали знакомых отца, пока не разрешилось все и этих «джигитов» в стойло не поставили, потрепали нам нервы. Натерпелись, в общем…
— М-да… — поскрипел зубами Плехов, — Сейчас — что?
— Сейчас? Сейчас вроде бы все в норме. Потом к отцу приезжали какие-то старые бабуины, извинялись, компенсацию выкатили! — Светка засмеялась, — Мне, в качестве таковой, достался очень миленький «пыжик». Так что я теперь на машине!
Потом подумала и призналась:
— Только вот на кой хрен он мне здесь, в Москве? Тут проще на метро добираться, чем вечно в пробках стоять. Но чего уж теперь — отказываться, что ли?
Черткова успокоилась, и они поболтали на отвлеченные темы.
— Значит, в Занзибаре вам не понравилось? — ехидно усмехнулась она.
— Не… Не понравилось. Скучно там. Вроде и океан классный, и пляж хороший, но в целом…
— А куда в командировку последний раз ездил?
— О! Кстати, там было вполне неплохо. Правда, такие «ебеня», что просто — ох! Но при этом вполне душевно. Надо будет как-нибудь вас с Юлькой туда вывезти! Лес… Практически — глухой урман. Озеро красивое, место для жительства — тоже вполне комфортное.
— Это где такое? — заинтересовалась подруга.
— В Карелии…
Светка задумалась:
— Х-м-м… В последнее время многие в Карелию ездят отдыхать. Но сейчас же там не очень: осень, дожди…
— Да. Думаю, до зимы теперь ждать нужно. Зато зимой там будет славно: лыжи, снегоходы и прочее.
Девушка загорелась:
— Слу-у-ушай… А может туда на Новый год махнуть? Как ты на это смотришь?
— Втроем? — переспросил Евгений.
Светка чуть смутилась:
— Ну-у-у… Можно, втроем.
— Ладно, я прозондирую этот вопрос. Там, видишь ли, место не для всех, довольно закрытое. Свет… А поехали сейчас ко мне?
Черткова притворно удивилась:
— К тебе? Ишь ты… Какой он быстрый! — и принялась накручивать на палец локон волос, — Сам — «в косяках», я его еще не простила, а уже такие смелые предложения делает…
Плехову ничего не оставалось, как постараться сделать морду кота из «Шрека». Как уж получилось — бог весть! Но подруга рассмеялась:
— А — поехали!
У него дома Светка вела себя по-хозяйски, сразу отправилась в ванную, где и увидела «обновку».
— А это еще что такое? — ткнула она пальчиком в новую массажную кушетку, стоявшую в ванной комнате.
Плехов поморщился:
— Это? Это кушетка. Юлька с какого-то перепуга приперла. То ли знакомые у нее на каком-то складе медтехники, то ли вообще контрафакт какой-то.
— Нет, это понятно. А… А — зачем? — недоумевала Черткова.
Пришлось Евгению как-то объяснять абсурд ситуации: он юрист в некоей хитрой «конторе», а вот… курсы массажа. Светку это тоже развеселило, но и обрадовало:
— Так это же — здорово! Я всегда тебе говорила, что есть что-то в твоих руках такое… Умеешь ты ими пользоваться. Тогда… Тогда мы с Юлией Михайловной первые и постоянные клиенты, да? И это — даже не обсуждается!
Девушка споро и беспардонно скинула с себя всю одежду.
— Так, где-то тут простыни у тебя. Все! Я готова! — улеглась она на кушетку.
— Свет! Ты чего? Я же только начал заниматься, я же ничего толком не умею! — попытался отбояриться новоявленный массажист.
— Ничего не знаю. Давай, приступай. Пусть это будет твоим извинением! Ты не забыл, что я еще не простила тебя за твое свинское поведение? Так что… А умений у тебя и прежде хватало!
Плехов по-прежнему не чувствовал в себе какого бы то ни было запаса энергии. Но что-то все же было, пусть неявное и почти не ощущаемое.
«Х-м-м… Ну, что-то изобразить и сейчас можно. К тому же, Юлька, погрузившись в тему, вся в предвкушении, накупила еще и средств всяких-разных: масел, кремов и прочих скребков!».
— Жень… — пробормотала куда-то вниз Светка.
— М-м-м?
— Жень… А ты эротический массаж можешь сделать? — чуть слышно спросила подруга.
«Все! Завязываю с юриспруденцией, начинаю «рубить бабло» на ниве массажа и разврата. Дамочки табуном потянуться, буду их это… «удовольствовать» всеми способами. Какая-то книжка еще попадалась на эту тему — забавная и легкая. Только как бы мне Юлия со Светланой за такую «практику» яйца не отчекрыжили!».