Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Екатерина Ролинская

Научный редактор: Илья Женин, канд. ист. наук

Редакторы: Олег Бочарников, Ольга Нижельская

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Алина Шевкопляс

Корректоры: Елена Воеводина, Анастасия Никульшина

Верстка: Андрей Фоминов

Фото на обложке из личного архива Пиппы Латур

© Estate of the late Phyllis Latour Doyle 2024

First published by Allen & Unwin, Australia and New Zealand, 2024 in the English Language.

This edition published by arrangement with Allen & Unwin and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В Специальной воздушной службе Новой Зеландии Пиппу очень любили. Хотя с годами женщина неизбежно постарела, ее дух оставался молодым. Помню, как на свой столетний юбилей она радостно сообщила, что прошла медицинское обследование и все еще может водить автомобиль.

Нас, сотрудников спецслужб, в первую очередь привлекали независимый характер Пиппы, ее несгибаемая воля, а еще – озорной блеск в глазах. Втайне мы все надеялись, что сможем в старости сиять хотя бы наполовину так ярко, как она. Но даже мы – как бы ни любили Пиппу и как бы ни доверяли нашему окружению – слышали лишь отрывки ее истории. Возможно, ее хороший друг, майор Дэвид Хопкинс, знал больше. Но Дэвид, преданный ей до конца, лишь намекал на ее подвиги – подробностей никогда не раскрывал.

Так что эта книга – уникальный шанс взглянуть на жизнь последнего агента Управления специальных операций Великобритании (УСО), действовавшего в тылу врага во Франции. Можно сказать, что, написав эту книгу, Пиппа исполнила свой последний гражданский долг, внесла последний вклад в свободу. Это удивительный рассказ одной из самых замечательных женщин, которых я когда-либо встречал. Как однажды сказал Селвин Джепсон, офицер по отбору в Секцию F (Франция) УСО, «женщины способны на большее хладнокровие и смелость в одиночестве, чем мужчины». История Пиппы, мастерски рассказанная на следующих страницах, не оставляет никаких сомнений в истинности этого утверждения.

Наконец рассказав свою историю, Пиппа отдала дань уважения храбрым женщинам из УСО и их французским гражданским союзникам, которые пострадали – а зачастую и погибли – за нашу свободу. Надеюсь, что эта книга вдохновит других молодых людей, особенно женщин, проявлять мужество, отстаивать свои ценности и, столкнувшись с грозными испытаниями, обращать их в пламя.

Меня зовут Филлис Ада Латур, в последние годы жизни я была известна многим как Пиппа, и мне 102 года. Меня также знают и под другими именами – кодовыми и псевдонимами, – потому что во время Второй мировой войны я была секретным агентом. Это мои мемуары, в которых я наконец рассказываю историю того периода моей жизни, когда я работала в тылу врага во Франции 80 лет назад. Это та часть моей биографии, которую я до сих пор намеренно никому не раскрывала: ни мужу (когда он у меня был), ни детям – даже когда они стали взрослыми.

Скорее всего, так бы все и осталось, что вполне меня устраивало, если бы около 20 лет назад мой старший сын не наткнулся кое на что обо мне в интернете. Если бы не появился интернет – чего я, конечно, не могла предвидеть, когда в 1945 году приняла решение никогда не говорить об этом периоде моей жизни, – мое желание сохранить все в тайне, скорее всего, осталось бы неизменным. Я полагаю, то, что я делала на войне, никого не касается. Это мое личное дело. И только мое.

Моему сыну пришлось обсудить свою находку с младшим братом: он беспокоился, что у матери могут быть проблемы, – именно поэтому я никогда не говорила им об этих страницах своей биографии. Он прилетел в Новую Зеландию (где я сейчас живу, как и его младший брат), чтобы встретиться с братом. Они решили поговорить со мной и задали два очевидных вопроса. Та самая шпионка времен Второй мировой войны, Филлис Латур, и их мать с тем же именем – один и тот же человек? И если это так (как они и предполагали), почему я никогда им об этом не рассказывала? Я не могла обманывать сыновей, когда они спросили меня напрямую. До этого я просто выбирала, о чем им говорить, а о чем нет. Делилась только тем, что считала необходимым. Говорила, что была оператором заградительных аэростатов Женской вспомогательной службы в Королевских военно-воздушных силах (RAF), и это не было ложью: я действительно проработала в этой должности три года. Я почти уверена, что рассказывала им и о своей более ранней работе в отделе документации Королевского флота. Но о том, что происходило на более поздних этапах войны и в Управлении спецопераций, я не упоминала. А мой бывший муж? Я решила ничего ему не говорить, потому что видела, как вольно он обходится с конфиденциальной информацией, которую ему доверяли другие. Я подумала: если он так обращается с чужими секретами, то уж точно не сможет сохранить мою тайну.

Прежде чем я начну рассказ о своей жизни, нужно немного пояснить, что такое УСО. В июне 1940 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль создал Управление специальных операций с использованием подпольной армии для ведения секретной войны на оккупированных врагом территориях Европы и Азии. Целью УСО были шпионаж, саботаж и разведка в оккупированной Европе (а позже – и в Юго-Восточной Азии), а также поддержка местных движений Сопротивления. Существование этого управления намеренно держали в секрете. О нем не было широко известно, хотя в нем служило около 13 000 человек, из которых около 3200 были женщинами. Я была одной из них, и мне предстояло работать оператором беспроводной связи, или радистом, на севере Франции, чем я и занялась в 1944 году.

Тем, кому, как и мне, предстояло работать по ту сторону Ла-Манша, Черчилль дал указание «поджечь Европу». Проведение диверсий в тылу врага, передача разведданных в Англию требовали от нас смелости, стойкости и находчивости. Мы работали с местными силами Сопротивления, и это поднимало их моральный дух. Они справедливо задавались вопросом, когда же закончится эта ужасная война.

Во Франции, будучи другими личностями, с поддельными документами, мы, как агенты УСО, преодолевали сотни километров пешком, на велосипедах или на поездах, находясь под постоянной угрозой ареста гестапо в случае разоблачения. Это была изнурительная работа, которая всегда сопровождалась риском предательства со стороны двойных агентов и перебежчиков. Мы с трудом могли кому-то доверять.

В этом не было никакой романтики; не нужно думать обо мне или моих коллегах как о ком-то вроде агента 007. Наша работа заключалась в том, чтобы исчезнуть – слиться с окружением и не привлекать внимания. И уж точно это занятие не помогало обзавестись друзьями в высоких кабинетах; скорее наоборот. Отношения между УСО и Секретной разведывательной службой Великобритании (SIS, теперь известной как MI6) были довольно напряженными, и Министерству иностранных дел приходилось это учитывать. SIS относилась к УСО с некоторым подозрением. В то время я этого не знала, но сэр Стюарт Мензис, глава SIS, неоднократно утверждал, что агенты УСО были «непрофессиональными, опасными и коварными», и говорил, что, когда мы взрываем мосты и фабрики, мы мешаем проведению их операций по сбору разведданных. SIS предпочитала работать тихо, через свои каналы связи и влиятельных людей, в то время как методы работы УСО были более прямолинейными. Мы также часто поддерживали антиправительственные организации, в частности коммунистов; во Франции я могла по-настоящему доверять только коммунистам. После войны я также узнала, что Командование бомбардировочной авиации и УСО не всегда сходились во взглядах.

Хотя все эти заинтересованные стороны оказывали огромное внутреннее политическое давление на формирующуюся организацию, у УСО был союзник – Черчилль; «Секретная армия Черчилля» не только выжила, но и процветала на протяжении всей Второй мировой войны. Во Франции нас тоже не ждали с распростертыми объятиями. Генерал де Голль никогда не горел желанием признавать нашу значимость, и мы остро чувствовали это на местах. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда, в 1944 году, вела странное и одинокое существование. Я могла полагаться только на себя. От представителей высших слоев британского истеблишмента до простых людей, с которыми я сталкивалась во Франции (включая тех, кто находился между этими двумя полюсами), доверяла я очень немногим. В мои 20 с небольшим эта привычка укоренилась во мне как базовый инстинкт выживания.

Перенесемся на 60 лет вперед. Мне 80, и я много лет спокойно, не вспоминая обо всем этом, живу в Новой Зеландии. Мои сыновья были поражены, когда узнали о моей службе, в связи с чем, честно говоря, между нами возникли разногласия. Им было обидно, что их мать решила не посвящать их в свои секреты. Когда они пришли ко мне поговорить, я изо всех сил старалась объяснить, что я не просто так не хотела об этом рассказывать – причина была куда более серьезная. Я дала клятву не разглашать никакой информации о своей военной службе в УСО. Я знала, что должна сдержать обещание, а значит, не могла говорить об этом ни одной живой душе – даже в своей семье. Я обязана была соблюдать Закон о государственной тайне, и я не хотела рисковать. Эти истории были известны только мне и горстке доверенных людей, с которыми я тогда разделяла это адское существование. Мне не хотелось возвращаться к тому периоду. Я похоронила эти чувства. Воспоминания, заставлявшие меня просыпаться в поту, к тому времени стали редкими.

После войны я просто исчезла. Мне удавалось не привлекать к себе внимания в военное время, поэтому раствориться среди людей в послевоенной жизни было не так уж сложно. Кроме того, все это было крайне изматывающим – как морально, так и физически – и мне уже поперек горла стояли все эти двойные агенты, коллаборационисты и попытки выяснить, кому можно верить. Я вела свою собственную войну внутри войны – вот я во Франции, и даже среди французов я могла доверять только коммунистам. Сейчас люди этого не понимают, но тогда все было именно так.

Когда закончилась война, я была готова двигаться дальше и поклялась, что больше никогда не вернусь во Францию после того, как уехала оттуда в октябре 1944 года. И я сдержала слово. Меня не раз спрашивали, вернусь ли я, и ответ всегда был решительным: «Нет».

Я молчала о своем опыте, но другие, похоже, поступили иначе. Я слышала, что некоторые люди хотят получать медали за то, что они делали на войне; некоторые говорят неправду, а кто-то пишет неправду. Я просто думала: «Чушь – опять какая-то чушь!» Если уж решили об этом писать, то пишите правду – но правда некрасивая; она неприятная.

Эта книга рассказывает правду о моей войне. Я последняя живая женщина, работавшая в Секции F, и мне нужно рассказать о том, что тогда происходило, прежде чем я умру. Я хотела бы оставить после себя свою историю, чтобы молодые женщины могли узнать, каково мне было тогда.

Я горжусь тем, что была женщиной в мире, который был преимущественно мужским. Из 430 агентов УСО во Франции только 39 были женщинами, и 14 человек из нашей группы так и не вернулись. Мы все были очень разные – вероятно, потому, что отбирали кандидатов по способностям к языкам, а значит, среди нас не было обычных молодых англичанок. Мы были разного происхождения: британки, француженки, польки, финки, американки или, как в моем случае, южноафриканки. Мы были разной веры – иудейки, мусульманки, католички и т. д. Некоторые из нас были молоды и не замужем, другие уже обзавелись мужьями и детьми. Некоторые работали продавцами, другие – журналистами. У меня даже не было возможности устроиться на работу, потому что мне было всего 18, когда началась война, которая и оказалась моим главным делом.

Однако нас, женщин, объединяло одно: это была опасная работа и на нас возлагались большие надежды – именно мы могли сделать то, чего не могли наши коллеги-мужчины: выжить. Мы все знали, что ожидаемая продолжительность жизни мужчины-радиста в оккупированной Франции составляла всего шесть недель. Нам не раз объясняли, что шансы вернуться назад были приблизительно 50 на 50 Удивительно, что кто-то из нас действительно согласился на эту работу, – я не уверена, что сегодня мы решились бы на такое. Но в военное время все по-другому. Мы все вносили свой вклад и сражались за то, во что верили, давая отпор жестокому натиску врага.

В отличие от других спецподразделений, оперативники УСО носили гражданскую одежду. Один этот факт означал, что в случае захвата нас могли расстрелять как шпионов, и мы подвергались риску пыток со стороны оперативников гестапо, которые выуживали бы из нас информацию. Все это исходило из печально известного «Приказа о коммандос», который Гитлер издал в октябре 1942 года. Он гласил, что любой коммандос, или диверсант, взятый в плен, независимо от того, был ли он в форме или нет, будет считаться шпионом – даже если пытался сдаться в плен. Его должны были немедленно передать гестапо или СД (Службе безопасности рейхсфюрера СС – еще одной нацистской разведывательной организации) и срочно казнить.

Я никогда не могла отделаться от этой отрезвляющей мысли. Как женщины, мы были еще более беззащитны, если бы нас поймали и не казнили бы на месте. Со многими мужчинами – агентами УСО немецкие власти обращались гораздо лучше, чем с нами, – возможно, потому, что в то время на женщин не распространялась Женевская конвенция. Женщины из УСО, которые не выжили, умерли ужасной смертью, перенеся неописуемые пытки.

Однако надежда была на то, что женщины обладают способностью лучше вписываться в общество и вызывать меньше подозрений. Мы также могли свободнее передвигаться: множество французских мужчин трудоспособного возраста были отправлены в Германию на принудительные работы, и потому любые новые мужчины вызывали среди местных явное недоверие. Указание использовать женщин исходило от самого Черчилля, и Селвин Джепсон, рекрутер французской секции УСО, поддерживал эту идею. После войны Джепсон говорил: «По моему мнению, женщины намного лучше мужчин подходили для этой работы. Женщины в большей мере, чем мужчины, способны на хладнокровие и смелость, когда действуют в одиночестве». Многие мужчины просто не верили, что женщины могут служить в тылу врага. По их мнению, это было не место для прекрасного пола; они, вероятно, думали, что мы в любом случае на это не способны. Я, например, чувствовала это отношение и на разных этапах обучения, и «в поле» и всегда хотела доказать обратное.

Сбор разведданных с фронта был для военных действий так важен, что женщины внезапно стали полезны на передовой, а не только в тылу. Однако попасть в самую гущу событий было не так-то просто: уставы британской армии, флота и Королевских военно-воздушных сил запрещали женщинам участвовать в вооруженных боях. Политикам того времени требовался обходной путь – и мы присоединились к добровольцам из Корпуса сестер милосердия. Эта удивительная группа женщин заслуживает своего места в истории. Численность корпуса во Вторую мировую войну составляла 6000 человек, из которых 2000 были также и членами УСО. Я могла связаться с группой сестер милосердия УСО в любое время дня и ночи из оккупированной Франции, зная, что они услышат меня и ответят. Не могу передать, насколько эти замечательные женщины были важны для меня. Они были моей невидимой надежной опорой в Лондоне, частью тех прежних времен, о которых я часто вспоминала, задаваясь вопросом, смогу ли я когда-нибудь снова к ним вернуться.

Я была первой (и единственной) женщиной, которую американцы забросили в тыл врага в одиночку, и всего лишь второй женщиной, которая вообще когда-либо выполняла такую миссию. (Первой была Нэнси Уэйк – ее отправили туда на пару дней раньше меня.) Оказавшись там, я проводила дни, перемещаясь с места на место, используя разведывательную сеть «Сайентист» своего коллеги – агента УСО Клода де Бессака, лишь когда это было необходимо; в отличие от других радистов – операторов беспроводной связи на том этапе войны, которые обычно оставались на месте и были привязаны к группе. Я также оказалась одной из последних женщин-агентов, покинувших Францию после ее освобождения.

Хотя я все еще считаю, что моя военная работа на самом деле никого не касается, я понимаю, что должна рассказать свою историю, прежде чем она умрет вместе со мной. В 2024 году, когда выйдет эта книга, исполнится 80 лет со дня высадки в Нормандии – и, возможно, тех из нас, кто вспомнит этот день, останется не так много. Я его помню.

Меня заверили, что Закон о государственной тайне больше не служит мне препятствием. Поэтому я хотела бы расставить точки над i (если где-то остались неточности) и рассказать свою собственную историю, которая, по моим ощущениям, происходила не так уж давно (хотя с тех пор прошло уже много десятилетий). Понимаю, что, если сам не выскажешься, эту пустоту заполнят другие и будут говорить то, чего никто не оспорит; причем они могут быть искренне уверены в своей правоте, тогда как на самом деле это не так. У меня до сих пор нет интернета, и он мне не нужен. Но я хочу, чтобы моя история была записана – для тех, кому интересно, что на самом деле происходило во время Второй мировой войны.

И чтобы просто предвосхитить ожидания – когда люди узнают мою историю, то часто спрашивают: «Сколько немцев вы убили?» Я всегда смотрю им прямо в глаза и говорю: «Ни одного». На самом деле, правильнее было бы ответить: «Напрямую – ни одного». Множество людей я убила косвенно, с помощью информации, которую отправляла в Англию и которая впоследствии приводила к воздушным атакам. Не знаю, разочаровываю ли я людей своим ответом. Мне кажется, довольно странно задавать такой вопрос человеку, которого едва знаешь. Смерть травмирует – чтобы получить эту травму, не обязательно лично кого-то убивать. Я стала свидетелем более чем достаточного количества смертей и разрушений; иногда они происходили из-за меня, иногда вопреки мне, а иногда просто потому, что наступила среда и гестапо пришло в деревню, схватило наугад несколько человек и тут же их расстреляло. Помните: я не была шпионкой в духе Джеймса Бонда. Я была секретным агентом, чья работа заключалась в том, чтобы смешаться с толпой и сеять хаос.

Моя история началась в Южной Африке, прошла через множество стран и сменила много имен, прежде чем завершиться в Новой Зеландии 102 года спустя. Здесь я расскажу о некой Пиппе Латур, которая появилась на свет как Филлис в 1921 году и провела необычное детство в Африке, подготовившее ее к столь же необычной военной службе. Думаю, мне нравится быть немного необычной – даже сейчас. Мне это идет.

Я родилась на пристани в порту южноафриканского города Дурбана. Утром 8 апреля 1921 года, все еще находясь в море у берегов Южной Африки, моя мать почувствовала знакомую боль первых схваток. Было еще слишком рано, поэтому я совершенно уверена, что ее сердце ушло в пятки, когда случайные толчки стали регулярными, ведь она была всего лишь на седьмом месяце беременности: опасная ситуация и для нее, и для ребенка.

Мама наверняка предполагала, что я могу появиться на свет раньше срока, ведь я ее третий ребенок, а оба предыдущих родились преждевременно. Тем не менее предсказать такие вещи всегда тяжело, и, возможно, она подумала: «Бог любит троицу» – может быть, на этот раз ребенок все-таки дотянет до девяти месяцев. Но, увы, этого не произошло. Хотя на борту оказался врач, он мало чем мог помочь женщине, у которой начались роды, да еще и преждевременные, – только уговаривать капитана как можно скорее идти к пристани. К счастью, судно и так приближалось к Дурбану, где должно было пришвартоваться позже в тот же день.

Пока корабль спешил в порт, капитан и судовой врач обсуждали, как поступить. Оставить мою мать на борту и принять роды там? Или как можно скорее перевезти в местную больницу и переложить ответственность на кого-то еще? Несомненно, споры были напряженными и, возможно, не без участия моего отца, который и сам врач. Но младенцы рождаются по собственному расписанию, и я не стала исключением. Подождав некоторое время, чтобы понять, будут ли роды продолжаться в том же темпе, они все-таки решили перевезти маму с корабля в местную больницу. Решение казалось логичным: речь шла не только о здоровье матери, но и о недоношенном ребенке, подверженном риску медицинских осложнений. Но промедление стоило дорого: момент моего появления на свет оказался ближе, чем все ожидали.

Когда события приняли этот неожиданный оборот, маму переложили на что-то вроде медицинских носилок и поспешно понесли к трапу. В процессе этого короткого путешествия с корабля на берег моя головка уже появилась, и я родилась прямо на пристани. Это были очень публичные и очень быстрые роды.

Я прожила жизнь, полную риска, трудностей, неопределенности и нестабильности. Она никогда не была простой. Однако, оглядываясь назад, я понимаю, что жизнь моих родителей тоже нельзя назвать обычной и то, что происходило с ними, очень сильно повлияло на меня.

То, что папа, француз Филипп Латур, стал врачом, было большим шагом вперед и предметом гордости для его семьи. Его отец был крестьянином и вел скромный образ жизни, но понимал, что путь к лучшей жизни для детей лежит через образование. Он стал бакалейщиком и в тяжелые для Франции времена даже ездил в Соединенное Королевство, чтобы привезти картофель для продажи. Упорный труд окупился, и он смог оплатить обучение Филиппа и его брата Роберта в медицинской школе.

Моя мать Луиза Беннетт – британка, но ее родители французского происхождения. В детстве она сначала жила на Маврикии, а затем переехала в Южную Африку, а каникулы, я уверена, проводила во Франции в окружении своей большой семьи. У нее была старшая сестра Ада, которая всю жизнь прожила на Африканском континенте.

Еще до того, как родители поженились, у мамы уже была дочь – не от моего отца. Хотя в свидетельстве о рождении Сильвии указано, что ее отец «неизвестен», на самом деле его звали Коэн и он был голландским евреем, который тогда жил в Южной Африке. Он происходил из чрезвычайно богатой семьи, связанной с алмазодобывающей компанией De Beers. Мне не известно точно, сколько лет было моей матери, когда они познакомились, но знаю: его родители ясно дали понять, что не одобряют их роман. В Голландии у них имелась на примете порядочная еврейская девушка, и они сразу же начали готовить своего сына к переезду, намереваясь поставить точку в его отношениях с моей матерью. Могу лишь представить, что они с мамой пережили, когда было решено, что он должен покинуть страну. Такие были времена: при выборе супруга решающим правом голоса обладали родители. Только самые смелые могли пойти наперекор семейным традициям или решению, которое родители сочли наилучшим.

Но в судьбу вмешалась Первая мировая война, и молодого Коэна призвали на службу. Я не знаю деталей произошедшего, но вскоре после отправки в армию он был убит. Я уверена, что мама, узнав о его смерти, была совершенно опустошена. Вскоре ей предстояло пережить еще один напряженный и переломный момент: она узнала, что беременна. У меня нет на этот счет никакой точной информации, но я задаюсь вопросом: может быть, эта беременность вовсе не стала для нее неожиданностью и она втайне надеялась, что ребенок от Коэна будет весомой причиной остаться вместе?

Была ли беременность запланированной или нет, молодой незамужней матери в 1914 году в любом случае приходилось нелегко. Позором клеймили и мать, и ребенка. Аборт был незаконным, а подпольные операции – крайне опасными. Оставалось лишь два варианта: отдать ребенка на воспитание или договориться об усыновлении. Официальной процедуры усыновления в Южной Африке не существовало до 1923 года, а в Соединенном Королевстве – до 1926 года, поэтому женщинам приходилось придумывать обходные пути, когда это было возможно, и самостоятельно отыскивать пары, готовые принять младенца. Единственным реалистичным вариантом, как правило, была опека: ребенка отдавали в приемную семью за плату, оставляя за собой право его навещать. Истории о детях, страдающих от недоедания в приемных семьях, были обычным делом. Некоторые бедные женщины не могли смириться с тяжелым выбором, который стоял перед ними, и решали действовать самостоятельно. Уровень смертности среди незаконнорожденных детей во время Первой мировой войны был вдвое выше, чем среди остальных. Печальная судебная статистика за XIX век показывает: половину жертв убийств в то время составляли младенцы.

Моя мать прекрасно понимала, что детям, рожденным вне брака, грозит постоянное осуждение. Ребенок, которого она вынашивала, к тому же был наполовину евреем, что сулило дополнительные неприятности. Вдобавок ко всему внебрачные дети, или бастарды, как их тогда называли, не могли ничего унаследовать и часто оставались бедны как в детстве, так и во взрослой жизни. Мама думала, что ее незаконнорожденный ребенок будет изгоем в богатой семье ее отца. Однако в ее пользу говорили два обстоятельства. Моя тетя Ада хотя и была тайной лесбиянкой, была замужем. В те времена нетрадиционная ориентация считалась преступлением и каралась тюрьмой с каторжными работами – такие факты держали в секрете. Для Ады появление ребенка, рожденного ее сестрой, вполне могло послужить доказательством, что она ведет обычную семейную жизнь. Таким образом, Ада и ее муж, горный инспектор Джордж Фрислаар, могли дать Сильвии стабильный дом, а моя мать могла жить своей жизнью, зная, что о ее ребенке заботятся и она все еще может участвовать в его судьбе. Это было идеальным решением в столь деликатной ситуации.

Второе обстоятельство – реакция семьи отца ребенка. Она оказалась необычной: узнав, что у Коэна скоро родится дочь, родственники со стороны отца предложили финансовую помощь. Когда Сильвия стала достаточно взрослой, чтобы начать обучение в школе-интернате, семья Коэна его оплачивала, а на каникулы девочка возвращалась в дом Ады.

Коэн-старший оказался хорошим человеком, он заботился о моей матери – а не только о своей родословной. Мама была шляпницей по призванию, а в 1910-х и 1920-х годах шляпы служили обязательным атрибутом любой хорошо одетой дамы; это была хорошая профессия. Моя мать специализировалась на изготовлении панам и достигла в этом деле мастерства. Чтобы обеспечить ей стабильный доход, мистер Коэн выкупил компанию по производству шляп, в которой она работала, а затем и вовсе подарил ей бизнес.

Все сложилось для моей матери гораздо лучше, чем можно было бы ожидать для одинокой беременной женщины в начале Первой мировой войны. За ребенком присматривала ее сестра; сама она жила неподалеку, а потому могла видеть, как дочь взрослеет, и принимать участие в ее жизни; образование дочки оплачивал дедушка по отцовской линии; к тому же сама она получила в собственность бизнес по производству шляп.

Я не знаю наверняка, что заставило мою мать отправиться из Южной Африки во Францию, но какая-то причина явно существовала. Судьба распорядилась так, что там она встретила и полюбила моего отца, в то время студента медицинского факультета. Они поженились и обосновались во Франции. Вскоре появился ребенок – моя старшая сестра Эйлин. Я не знаю точную дату ее рождения, но она была на три-четыре года старше меня, так что, должно быть, родилась в 1917 или 1918 году.

Филипп был врачом, и во Франции это означало работу в больнице. Эта перспектива не сулила ему никакой радости. С женой, маленьким ребенком и еще одним (мной) на подходе, он хотел начать все сначала. После ужасов Первой мировой войны они с надеждой смотрели в будущее, мечтая о стабильных, жизнерадостных и процветающих 1920-х. Как и многие измученные войной, Филипп видел новые горизонты для исследования, новые возможности для путешествий и новой жизни. Филипп был католиком и обратился к местным священникам, зная, что католическая церковь ищет врачей для отправки в колонии: и для того, чтобы помочь укомплектовать персоналом больницы, и для другой, негласной миссии – распространения христианской веры.

Идея поехать в Африку не была для моих родителей совсем уж неожиданной. Это давало моей матери шанс быть рядом со своей единственной сестрой Адой, жившей в Мейзенберге (приморском пригороде Кейптауна), где она воспитывала мою единоутробную сестру Сильвию, которой к тому времени исполнилось около шести или семи лет. У моего отца также была двоюродная сестра, Жаннин Латур, с которой они были очень близки. Она жила в Бельгийском Конго со своим мужем Альдо, врачом из Италии, и их тремя сыновьями. Филипп и Луиза обратились к представителям церкви с просьбой разместиться в районе Катанги, чтобы быть поближе к Жаннин и Альдо, и, когда получили согласие, их переезд из Франции в Африку стал решенным делом. Еще до моего рождения родители выбрали Жаннин моей крестной матерью – зная, что их ребенок родится в Африке и будет расти как часть большой семьи Латур.

Хотя в этом новом приключении было много захватывающего, они решили, что неразумно сразу брать с собой маленького ребенка: ведь будущее место так отличалось от привычной Франции. Поэтому они сочли уместным, что юная Эйлин останется во Франции с бабушкой и дедушкой по отцовской линии, пока ее родители не устроятся с новым ребенком, после чего девочка присоединится к семье. Так началось путешествие моих родителей в Африку – и их новая жизнь. Марсель, откуда они отправлялись, был оживленным городом на юго-восточном побережье Франции. В то время это был второй по величине город страны и крупнейший на побережье Средиземного моря. Торговый порт связывал Французскую империю с ее североафриканскими колониями – Алжиром, Марокко и Тунисом. Где-то в марте 1921 года Луиза и Филипп сели на борт «Гран Дидье», направлявшегося в Дурбан в Южной Африке; путешествие могло занять несколько недель. Поскольку и Сильвия, и Эйлин родились раньше положенного срока, мои родители предусмотрительно оставили себе достаточно времени, чтобы совершить морское путешествие, а затем добраться поездом на север, в Катангу, до того, как появится их будущий ребенок. Они хотели как следует обосноваться на новом месте, рядом с кузиной Жаннин и ее мужем Альдо, прежде чем я появлюсь на свет.

Но у меня, похоже, были другие планы.

Сразу после моего рождения разгорелась оживленная дискуссия о том, какое гражданство давать ребенку. Если бы мою мать оставили на борту зарегистрированного в Бельгии судна немного дольше, я была бы бельгийкой. Но поскольку пуповину перерезали на южноафриканской земле, это сделало меня южноафриканкой. По-видимому, спорили много и серьезно о том, какие правила следует применить в этой необычной ситуации. Может быть, у меня должно быть и бельгийское, и южноафриканское гражданство? Ведь, если бы я родилась на несколько минут раньше, это произошло бы на бельгийском судне в южноафриканском порту.

По французским законам я, как ребенок, родившийся за границей, должна была принять гражданство моего отца-француза. Но ситуацию запутывало то, что моя мать – британка, и, конечно, их законы просто обязаны были отличаться от французских. Их позиция состояла в следующем: если ты родился на британской земле, ты британец – а в то время Южная Африка была доминионом в составе Британского Содружества. После довольно длительных споров в конечном итоге решили, что я получу гражданство Южной Африки.

Эту смесь национальностей и культур я всегда воспринимала как важную часть своей личности. Возможно, это не было столь уж необычным, учитывая запутанную природу нашего мира и то, кто контролировал разные страны в то время. Хотя моя мать провела большую часть своей дальнейшей жизни в Южной Африке, родилась она на острове Маврикий – британской территории у юго-восточного побережья Африки – и поэтому считалась британкой. Британское правление продолжалось там с 1810 по 1968 год, когда Маврикий наконец получил независимость. Но до 1810 года остров был французской колонией, поэтому родители моей матери считали себя французами и, как и многие другие, никогда не отказывались от своих французских паспортов. Статус британской колонии вовсе не означал, что все местные жители внезапно почувствовали себя британцами. Так что мое наследие – это смесь английской, французской и африканской культур… но мое официальное гражданство – южноафриканское, ведь именно там я родилась.

Первый месяц своей жизни я провела в больнице в Дурбане. Если учесть, что я родилась на два месяца раньше срока, довольно примечательно, что я провела там всего один месяц; даже тогда я, должно быть, была «стойким оловянным солдатиком». Мама, кажется, остановилась тогда у своей старой школьной подруги, либо у тети Нелли, которая жила в Дурбане напротив ипподрома Hollywoodbets Greyville, либо у Нэнси Кокран, чей дом находился в пригороде Оверпорт, примерно в трех километрах от города. Мама вовлекала своих близких школьных подруг во все важные моменты своей жизни: некоторые из них были подружками невесты, а когда у нее рождались дети, становились крестными. Быть крестной матерью в те дни означало большую ответственность, нечто вроде опеки: если что-то вдруг случалось с родителями, именно крестные брали на себя заботу о ребенке, поэтому выбирали их очень тщательно и относились они к своей роли со всей серьезностью.

Думаю, что поддержка моих крестных Нелли и Нэнси была очень важна для моей матери, когда ее недоношенный ребенок лежал в больнице, а сама она восстанавливалась после тяжелых родов. Мой отец в одиночку уехал в Бельгийское Конго, чтобы выйти там на новую работу. В начале мая 1921 года меня признали достаточно здоровой, чтобы выписать из больницы, и мы с матерью отправились на поезде на север, чтобы в Бельгийском Конго воссоединиться с отцом и начать новую главу семейной жизни.

Отца направили в Жадовиль, ныне известный как Ликаси. Это был крупный центр, окруженный множеством горнодобывающих предприятий, и располагался он в стране, которая сейчас называется Демократической Республикой Конго. Небольшие окрестные деревни были не развиты, как и следовало ожидать, и там явно не хватало медицинской помощи. Другой вопрос, хотели ли сами местные жители этой помощи. В каждой деревне был свой знахарь-колдун. Этих людей почитали и уважали: они исполняли роль и традиционных целителей, и духовных наставников. Считалось, что они обладают знаниями о лекарственных травах, магии и религиозных практиках, поэтому люди верили, что они могут лечить болезни и защищать от злых духов. Также считалось, что у них есть дар пророчества. В целом это были важные и влиятельные фигуры, лидеры в своих деревнях. Своей властью они успокаивали или разжигали разногласия – даже просто указав на кого-то костью, могли подписать смертный приговор.

Кажется довольно очевидным, что присутствие католических врачей, присланных из Англии, чтобы «исправить» коренное африканское население, с самого начала вызывало неприязнь и рассматривалось как угроза власти местных колдунов. Африка жила с этой системой врачевания на протяжении тысяч лет, поэтому неудивительно, что между сторонниками знахарей и британским медицинским персоналом возникали острые конфликты, какими бы благими намерениями последние ни руководствовались. Многие представители сельского населения Африки по понятным причинам не хотели отказываться от практик своих предков. К тому же сами колдуны внушали людям, что эта новая западная медицина не только бесполезна, но и может быть опасной. Так создавалась почва для многочисленных выступлений знахарей и их сторонников против миссионеров в больницах и церквях, которые осмеливались предлагать новый путь.

Мать с отцом всего месяц пробыли вместе в их новом доме в Бельгийском Конго, когда папа почувствовал, что напряжение нарастает, и решил, что нам с мамой лучше уехать на неделю (а то и на три), пока ситуация не разрешится. Нас в спешке посадили на поезд и отправили в Булавайо в Южной Родезии (ныне Зимбабве), где мы должны были переждать возможные беспорядки.

К тому времени мне исполнилось всего два месяца. Кузина моего отца Жаннин и ее семья, прожившие в Конго несколько лет, наверняка успели пережить не один период бурных волнений и были бы хорошей поддержкой моим родителям с новорожденным ребенком. Как и мой отец, они знали: не все колдуны плохие. Местного знахаря, которого хорошо знала наша большая семья Латур, звали Ньяма Ньока (у меня всегда было плохо с орфографией, к тому же я знала его имя только на слух, поэтому не уверена, что оно пишется именно так). Произносилось оно как Инь-я-ма Ин-йок-а, что переводится с суахили как «мясо змеи». Ньяма – это мясо, а ньока – змея. Моя семья считала Ньяму, который был родом из Французского Конго, «хорошим» знахарем. В то время как другие колдуны открыто возмущались церквями, больницами и людьми, которые в них работали, Ньяма этого не делал, хотя, должно быть, прекрасно понимал, что в тот момент происходила смена власти.

Как только обстановка в Жадовиле успокоилась, мы вернулись домой. Возможно, родители надеялись, что после этой последней вспышки все снова вернется в привычное русло; и в течение следующих нескольких месяцев после нашего возвращения действительно казалось, что жизнь идет своим чередом. А потом все изменилось. Нас опять отправили на скоростном поезде в Булавайо.

Однако на этот раз восстание было гораздо лучше организовано и оказалось куда более смертоносным. Вскоре после того, как мы уехали, все больницы и церкви одновременно подверглись атаке. «Плохие» знахари смогли собрать вокруг себя много последователей – около 500 разъяренных людей. Настоящая толпа линчевателей. Их план был прост: захватить все больницы и церкви и сжечь их вместе со всеми людьми внутри, если удастся.

И они добились своего. Моего отца убили в больнице Жадовиля.

Теперь я была четырехмесячным ребенком без отца, а моя мать снова стала матерью-одиночкой – уже с тремя детьми и в крайне нестабильной Африке.

Отец Филиппа немедленно приехал из Франции с моей старшей сестрой Эйлин, чтобы остаться со мной и моей матерью в Булавайо. Дом наполняла скорбь: каждый горевал о внезапной и шокирующей потере сына, мужа или отца.

К счастью, там была Зайнабу, моя африканская няня, моя «ия», как я ее называла. Она очень нам помогала, присматривая за детьми четырех месяцев и четырех лет, пока взрослые пытались понять, как жить дальше. Зайнабу также потеряла родителей в очень раннем возрасте, поэтому хорошо понимала чувства Эйлин. Когда Зайнабу была ребенком, Восточная Африка находилась под контролем Германии. Ее отец был немцем, а мать – из местного племени. Ее увезли в рабство, когда Зайнабу исполнилось всего три года. Позже она рассказывала мне, что мать умерла вместе с примерно 30 женщинами, которых сковали между собой ошейниками и деревянными перекладинами, а затем, со связанными руками и ногами, сбросили со скалы. Страшная смерть.

Отец Зайнабу погиб несколько лет спустя, во время Первой мировой войны, и ее поместили в монастырь для сирот, где она и выросла. В 18–19 лет она подумывала стать монахиней, но тогда встретила моего отца Филиппа, который остановился в монастыре вскоре после прибытия в Африку. Посетив монастырь во второй раз, он спросил, приняла ли она уже обет, и, когда она ответила «нет», предложил ей другое будущее – стать няней для его новорожденной дочери. Я очень рада, что она согласилась: Зайнабу стала для меня надежной и стабильной опорой.

На разных этапах моей жизни все шесть крестных матерей меня поддерживали и помогали воспитывать. Мы с Эйлин называли их нашими тетями, хотя они не были нам родственницами; единственной настоящей тетей была Ада. Тетя Дора приехала из Южной Африки сразу после смерти моего отца, чтобы поддержать маму, как и тетя Нелли, которая решила, что ее дом станет и нашим домом. Нелли не имела своих детей, а ее муж, капитан дальнего плавания, часто отсутствовал; думаю, мы стали для нее хорошей компанией, а места в ее доме было достаточно. Она заняла нижний этаж, мы – верхний. Так началась новая глава в моей жизни, а было мне всего четыре месяца.

Зайнабу поселилась по соседству и каждый день приходила, чтобы присматривать за мной и Эйлин. Эйлин пошла в школу и все чаще оставалась ночевать у тети Ады, так что главным объектом заботы Зайнабу стала я. Вскоре она переехала и ночевала уже у нас, поскольку в моей комнате нашли змею. Ее постоянное присутствие успокаивало меня. Жизнь шла своим чередом, но в новом ритме. Поскольку теперь моя мать была единственным кормильцем, ее успешный бизнес по производству шляп отнимал много времени. К счастью, вокруг нашлись добрые женщины, готовые ее поддержать и помочь с детьми.

В нашей жизни также присутствовал еще один замечательный человек – повар Пизу. Как и Зайнабу, он был смешанного происхождения: из того же восточноафриканского племени, но с китайскими корнями по линии одного из родителей. Пизу и Зайнабу сблизились, присматривая за мной и ведя наше скромное хозяйство, и вскоре стали парой. Их роман закончился свадьбой, и для пары выделили маленькую бабушкину квартиру. Мы были одной большой семьей, и я, конечно, чувствовала их любовь. Во многом они воспринимали меня как собственного ребенка, и первые три года моей жизни прошли в стабильной и любящей обстановке. Моим первым языком стал суахили, которому я, конечно, научилась у Зайнабу. Вполне можно сказать, что суахили – мой «родной язык», потому что она, несомненно, была для меня родным человеком.

Саму маму я видела только по вечерам и никогда – по утрам, поскольку она рано уходила работать на шляпную фабрику. Но она оказывалась рядом, когда я заканчивала свой день. Она никогда не читала мне сказки на ночь, но любила петь. Мама научила меня первому куплету «Песни рыцаря Круглого стола», и мне нравилось петь ее вместе с ней. Тогда я об этом не знала, но это была популярная застольная песня: тех, кто может долго сидеть за столом, называли рыцарями Круглого стола. Для меня же это была маршевая песня, и мы маршировали под нее по комнате. Послушайте ее, и вы поймете, насколько она запоминающаяся. Я до сих пор помню первый куплет, а также запах маминых духов. От нее приятно пахло, и я всегда знала, что она рядом, по этому запаху.

Когда мне было около трех лет, моя милая тетя Нелли решила сделать доброе дело, предложив комнату на своем чердаке брату одной из моих крестных – он считался несколько «безнадежным случаем». Он никогда не был особенно трудолюбивым и разошелся с женщиной, на которой женился только потому, что она от него забеременела. Их двое сыновей, один двух лет, а другой – совсем младенец, жили в свободной комнате другой моей крестной.

Я не питала теплых чувств к этому человеку, как и тетя Нелли. Но он проникся симпатией к моей матери. Кто-то писал, что они поженились и этот человек стал моим отчимом, но это не так. Ходили слухи, будто моя мать погибла в его гоночной машине. Полная чушь. К сожалению, такие истории он, должно быть, рассказывал своим сыновьям, и теперь они превратились в «правду», потому что их до сих пор никто не опроверг.

Согласно одной версии, он испытывал свою машину, как и другие водители, на гоночной трассе. Когда пришла его очередь, заклинило дроссельную заслонку или что-то в этом роде, но, будучи якобы опытным гонщиком, он смог удержать машину. Автомобиль починили за ночь, и на следующий день он дважды проехал по трассе без каких-либо проблем. Затем, как рассказывают, моя мать села за руль – но, когда неисправность снова дала о себе знать, не справилась с управлением. Автомобиль разбился, загорелся, и она погибла. Чушь. Полная чушь. Такой несчастный случай вполне мог произойти с кем-то еще, но не с моей матерью в 1925 году. Жаль, что я не могу удалить эту историю из интернета.

Что еще хуже, этот человек затем зарегистрировал своих двух сыновей как детей моей ныне покойной матери, чтобы получить для них бесплатные места в приюте. Снова подлость. Мне жаль этих мальчиков; они ни в чем не виноваты. Но я чувствую, что должна рассказать правду.

Правда в том, что моя мать умерла от кровотечения. Она могла бы выжить, если бы добралась до больницы, но она умерла в приемной врача, куда ее доставили в тяжелом состоянии. Врач пытался отправить ее в больницу, но было слишком поздно. Мне было три года, может быть, уже и четыре; точно не знаю. И теперь я осталась и без отца, и без матери.

Именно Зайнабу сообщила мне эту новость. Позже она говорила, будто я сказала ей: «Мне грустно, что я не смогу выучить остальные куплеты песни, которой меня учила мама». Думаю, это был детский способ выразить боль от необратимости смерти.

Шляпный бизнес унаследовали тетя Нелли и тетя Дора. Теперь пришло время другой моей крестной матери вмешаться и взять на себя ответственность за следующий этап моего воспитания. Было решено, что я буду жить с Жаннин Латур, кузиной моего отца, и ее мужем Альдо, итальянским врачом, в Бельгийском Конго, где мои родители надеялись обосноваться. Эйлин же осталась на попечении нашей тети Ады.

Суметь справиться с утратой и собраться с силами, чтобы начать все заново, – этому меня научила жизнь с самого раннего возраста. К счастью, я начинала новый этап своей жизни с дорогой Зайнабу и ее мужем Пизу, которые стали для меня надежной опорой.

Когда я приехала в свой новый дом в Бельгийском Конго, было решено, что я буду называть Альдо «папа́», а Жаннин – «тетя»; правда, по-французски, tante. У них было трое сыновей, которые к тому времени уже повзрослели и жили вдали от дома из-за школы, университета или работы. В их доме уже очень давно не было четырехлетнего ребенка. Насколько я помню, Густаву было 16, Марселю – 19, а Леону – 22. Я считала их своими старшими братьями, и мне очень нравилось быть частью их семьи, которая вскоре стала и моей. Они же, в свою очередь, считали меня своей младшей сестренкой. Я любила своих названых братьев и пронесла эту любовь через всю жизнь.

Мальчики часто уезжали – кто в университет, кто на работу, но я всегда виделась с ними, когда они возвращались навестить родителей. Помню, как впервые встретила Густава. Я жила там всего месяц или около того. Все братья носили бороды, но у него она была рыжая. Он поднял меня, крепко обнял и поцеловал, а я не могла оторвать глаз от его бороды – раньше я никогда не видела рыжих бород. Густав учился на ветеринара. Марсель изучал медицину и стал врачом общей практики в Южной Родезии. Леон тоже был врачом: специализировался на тропической медицине; но, к сожалению, во время Второй мировой войны его обезглавили японцы.

Зайнабу и Пизу, конечно, тоже были частью семьи. У них не было детей, и я часто думала об этом, поскольку в то время это казалось необычным. Однако мне это шло на пользу: они стали моими вторыми родителями после Альдо и Жаннин. Хотя в моей жизни уже дважды случалась трагедия, я росла и развивалась в стабильной и любящей обстановке. Рядом всегда были взрослые, которые заботились обо мне, – в этом мне повезло.

Также рядом была и моя семья в лице тети Ады, которая после развода переехала из Южной Африки в Бельгийское Конго, чтобы быть ближе ко мне. Когда мне исполнилось восемь, Ада встретила своего последнего мужа Эрика Уилли. Они были замечательной парой, и он стал для меня отличным дядей. Эрик работал пилотом в одной из компаний по добыче меди и брал меня с собой в короткие поездки на самолете от рудника до рудника, когда это было удобно. К тому времени, как мне исполнилось 12, я уже могла взлетать самостоятельно, но во время посадки он меня подстраховывал, используя дублирующее управление. У меня проявился природный талант к авиации, и я быстро училась.

И Сильвия, и Эйлин все еще оставались частью семьи тети Ады, но наши с ними жизни шли совершенно по-разному. Я почти никогда не видела Сильвию, поскольку она либо училась в школе-интернате, либо путешествовала с гувернанткой. Эйлин же отправили в другую школу-интернат где-то в Родезии. Эйлин приезжала на каникулы к Альдо и Жаннин, но обычно по выходным проводила время с тетей Адой и дядей Эриком. Между тем мое беззаботное детство с папа́ и тетей невольно стало идеальной подготовкой к моей будущей службе в УСО.

Хотя у нас был дом, мы вели кочевой образ жизни и почти никогда не останавливались в нем надолго. Альдо, один из четырех врачей на огромной территории, работал по два месяца без перерыва, а затем брал отпуск. Это были два месяца сплошной работы, и мы ездили с рудника на рудник, проводя все время в дороге. Мы по несколько дней жили в разных шахтерских районах и африканских деревнях – продолжительность пребывания зависела от их размера. Некоторые поселки были очень маленькими; ни кинотеатров, ни каких-либо других развлечений. А где-то было полно людей. Но куда бы мы ни приезжали, людям всегда требовалась врачебная помощь.

Наш передвижной караван состоял из пяти или шести грузовиков. Один – медицинский грузовик Альдо; кроме того, автомобили для разного персонала и других вспомогательных нужд, грузовик с едой и разными принадлежностями и грузовик – детский сад только для меня. Зайнабу и Пизу тоже, конечно, ехали с нами: Пизу выполнял роль повара. Зайнабу спала со мной в моем грузовике, у каждой из нас был свой гамак. Заезжая в деревню, мы покупали оленя или что-то подобное, Пизу разделывал его и готовил. Кроме того, вместе с нами путешествовала молочная коза. Мне кажется, я с первого дня жевала билтонг[1].

Время приема пищи было совершенно нерегулярным; никаких правил никто не устанавливал. Мы могли завтракать в четыре или в десять утра. Иногда обходились без еды целый день: из-за конфликтов с местными племенами останавливаться было слишком опасно, поэтому мы просто продолжали путь. Проблем с пропитанием у нас не было, мы жили натуральным хозяйством – добывали пищу по мере необходимости, – но я обычно не знала, когда на столе появится еда. Иногда я ела вместе с детьми в деревнях, в которых мы останавливались, – прямо руками, все как положено – и возвращалась к грузовику, пропахнув дымом от костров, которые они разводили внутри помещения с небольшой дыркой в крыше. Сон также был нерегулярным, и не всегда я спала в своем грузовике. Если мы останавливались в деревне на два или три дня, я ночевала с другими детьми.

С африканскими детьми я играла с удовольствием, потому что свободно говорила на суахили. Обезьяны тоже были моими друзьями и, по сути, единственными постоянными спутниками. Я всегда ходила за ними – куда бы они ни пошли, шла туда же. Я лазила по деревьям и прыгала с лианы на лиану, следуя за ними. Позже, во время подготовки в УСО, лазанье по деревьям и плетение канатов оказались сущим пустяком – для меня это была буквально детская игра. В семье меня называли маленькой мартышкой, я ничем не отличалась от африканских детей. Зайнабу даже дала мне прозвище Бабуин.

Что касается мытья, если рядом можно было отыскать небольшой родник, мы его использовали. В других случаях, если хватало дождевой воды, мы пользовались большой бочкой. Пизу наполнял ее наполовину, и меня поднимали и ставили туда первой. Зайнабу купалась второй, а затем все остальные. Когда мы возвращались домой между этими путешествиями, правила были уже другие. Мне даже приходилось носить платье!

Хотя я знала, что мой отец погиб во время восстания колдунов, семья Латур позаботилась о том, чтобы меня познакомили с нашим «хорошим» местным знахарем Ньямой Ньокой; возможно, чтобы несколько уравновесить мое восприятие. Он был важной частью общества. Иногда я ходила к нему. Он был очень худым и довольно высоким – около 170 сантиметров – и обычно носил только набедренную повязку. Иногда накидывал на плечи что-то вроде одеяла. У некоторых колдунов в деревне были хижины, полные всевозможных таинственных предметов для выполнения медицинских обязанностей; Ньяма же не занимался медициной. Его специализацией были заклинания – черная магия «джуджу». Постоянного места жительства он не имел, часто спал в кустах. Разные люди кормили его, но, возможно, недостаточно; он казался мне слишком тощим. Ньяма сообщил мне, что познакомился со мной, когда я впервые приехала в Бельгийское Конго еще младенцем и мой отец был еще жив, – я, конечно, этого не помню. Он мне нравился, и, думаю, ему нравилась моя семья. Я не то чтобы «не верила» в его заклинания и прочие штучки, но меня окружали люди из медицинской сферы с научным мышлением. Ньяма казался мне достаточно безобидным и почему-то меня завораживал.

Некоторое подобие системы образования пришло в мою жизнь, когда мне исполнилось семь. В нашей семье все были католиками, так что меня зачислили в католическую школу при монастыре. В моем досье УСО указано, что я училась в монастыре Святой Марии-Жозе в Жадовиле, но я помню, что мое обучение проходило в Институте Святой Марии Терезы и одноименной церкви, которую мы иногда посещали. Поскольку мы почти никогда не бывали дома, а если и бывали, то не больше недели, я никогда не посещала школу лично. (Кажется, за восемь лет, что я прожила в Бельгийском Конго, мы провели Рождество дома всего четыре раза.) Вместо этого меня учила Зайнабу прямо в дороге, а домашние задания мы отправляли на проверку в Бельгию. Она сама получила образование в монастыре и придавала ему большое значение, поэтому строго следила за моей учебой.

Учебная программа охватывала основные теоретические предметы – алгебру, математику, географию и историю. Я не говорила по-английски, и этот язык не входил в мое начальное образование. Были и практические предметы, такие как ботаника. Помню, как я ждала, пока прорастет семечко и из него появится растение. Еще одним факультативом была стрельба. Папа́ считал, что мне следует научиться обращаться с оружием, вот почему этот предмет добавили в программу. В семь лет мы еще не были достаточно сильны, чтоб удерживать оружие на весу. Нужно было лечь на пол, вставить винтовку в специальную подставку и затем водить ей в разные стороны, пытаясь поразить мишени. Мне это нравилось, и уже в юном возрасте я стала неплохим стрелком.

Также предоставлялась возможность изучать азбуку Морзе, но это был факультатив, требующий дополнительной оплаты. Папа́ с радостью записал меня, считая такую практику очень полезной. Он хотел, чтобы за городом я могла стрелять из оружия, а в городе – поддерживать связь. Для Африки 1920-х годов это были ценные навыки. Папа́ знал, что скоро, возможно, мы с семьей отправимся на сафари, организованные для предотвращения контрабанды слоновой кости, и мне нужно уметь обращаться с оружием, чтобы не быть там обузой. Он также считал, что я должна быть в курсе последних технологий. В те дни не было телефонов – своевременная междугородная связь осуществлялась с помощью телеграфной системы, работающей при железнодорожной станции или банке. В Катанге размещался только один банк, и там всегда не было отбоя от желающих воспользоваться этой услугой: быстрый обмен сообщениями становился все более востребованным. Перед отправкой сообщения переводились в код Морзе.

Азбука Морзе, алгебра и математика полюбились мне больше, чем другие школьные предметы, в них я преуспевала. Мне очень нравилось передавать сообщения. Школа выдала мне маленький телеграфный ключ – специальный электрический переключатель, на который нужно было нажимать, – и я щелкала, щелкала, щелкала им, передавая сообщения, чтобы проверить, могут ли люди их понять. Потом люди вроде моего папы использовали мой ключ и присылали мне ответы, которые я расшифровывала. Было весело изучать секретный язык, который знали не все.

Мне было очень хорошо в новой семье, хотя биологические родители никогда не были для меня потеряны. Папа́ и тетя поддерживали эту память: рассказывали о них, окружали меня их фотографиями. Я целовала эти фотографии каждое утро и вечер, целовала их на прощание. Если со мной случалось что-то интересное, я бежала к фотографиям родителей и рассказывала им об этом. Помню, однажды папа́ дал мне пощечину за какой-то проступок – об этом я тоже им рассказала.

Мне было около шести, когда я обнаружила, что папа́ и тетя не удочерили меня. Я была ужасно расстроена. Я думала, это значит, что они на самом деле не хотят, чтобы я с ними оставалась. Тогда они усадили меня и объяснили, что родители всегда останутся моими родителями. Папа́ и тетя были моими опекунами, «замещающими родителями», которые делали все, что делали бы моя мать или отец, и любили меня так же искренне. Когда я выросла, я поняла, насколько разумно они поступили, оставив мне то, что было моим и только моим: моих родителей.

Но трагедии продолжали меня преследовать. Наше формальное монастырское образование подразумевало и религиозный аспект. В семь лет должно было состояться мое первое причастие – важная церковная церемония и большое событие для нашей семьи. Я надела красивое маленькое белое платье, папа́ с тетей и все остальные суетились вокруг. Это было последнее семейное событие, которое застала тетя. Примерно через месяц она умерла, когда была одна на конной прогулке.

Лошадь наступила на змею, испугалась и сбросила тетю, которую затем укусила та самая гадюка. Испуганная лошадь вернулась домой. Но лошадь без всадника всегда недобрый знак. Никто из персонала не знал, по какому маршруту поехала тетя, и, когда ее нашли, было уже слишком поздно: она скончалась. Яд от укуса шумящей гадюки может быть смертельным, если жертва вовремя не получит противоядие.

В тот день мы были в отъезде и сразу же вернулись домой в Жадовиль, услышав эту новость. Помню, как увидела тетю, лежащую в семейном доме, – ее кожа уже посинела. На похоронах много говорили о том, как было здорово, что она успела побывать на моем первом причастии. Мне казалось, что странно этому радоваться. Тот же самый Бог, которому я только что поклялась в своей преданности на большой и помпезной церемонии, забрал у нас тетю.

Альдо был опустошен. Он замкнулся в себе; того папа́, которого я знала, больше не стало. Он перестал ходить на церковные церемонии. Возможно, он, как и я, думал о жестокости Бога. К счастью, следующие несколько лет я не теряла важных для меня людей. Я начала путешествовать на более далекие расстояния. Отец моего родного отца возил меня в Италию и Германию на семь месяцев, когда мне было около восьми лет, и во Францию на девять месяцев или около того, когда мне было десять. Мы навещали родственников в Лионе; я не уверена, но думаю, что именно там родился мой отец Филипп. Эти поездки открыли мне глаза на мир за пределами Африки, отточили мой французский и познакомили с другими европейскими языками – итальянским и немецким.

Когда мне исполнилось 11, папа́ понял: нужно что-то менять, чтобы я могла пробиться в жизни. Он считал, что в подростковом возрасте мне лучше продолжить обучение в школе в крупном городе. В 15 лет мне предстояли важные экзамены: хороший результат предоставил бы мне пропуск в Англию, где я могла закончить образование. Папа́ знал, что мой английский оставляет желать лучшего, а это критически важно для экзаменов, поэтому искал временное решение на год, в течение которого я могла бы подтянуть язык. Кроме того, в стране снова назревали проблемы с колдунами, и папа́ считал, что мне лучше находиться подальше.

Я должна была отправиться в Кению.

Когда папа́ сообщил мне о своем плане, я, конечно, очень расстроилась. Я любила Бельгийское Конго, его жителей и свободу, которую оно мне давало. Перед отъездом я зашла к нашему дружелюбному колдуну Ньяме, чтобы сообщить о своем отъезде. Он пообещал позаботиться обо мне, пока я не вернусь. Достав обезьянью лапку и проведя над ней небольшую церемонию, он положил ее в небольшой мешочек (вероятно, сделанный из другой части животного). Вручая его мне, он серьезно сказал, что она будет оберегать меня в пути. Я понятия не имела, сработает ли заклинание, но приняла подарок с благодарностью. Когда я убирала этот символический кусочек моего детства в сумку, меня осенило, что я совсем не представляю, когда вернусь – и вернусь ли вообще – в Бельгийское Конго и увижу ли снова его беззубую ухмылку и все, что я любила в этом месте. Я горячо надеялась, что когда-нибудь это произойдет.

С тяжелым сердцем я покинула свой любимый дом в Бельгийском Конго. Хотя понимала, что папа́ желает мне только лучшего, было трудно оставить все, что я знала. Мне не хотелось взрослеть, а казалось, что именно это жизнь и заставляет меня делать. Мне было всего 12 лет.

Не знаю точно, как была выбрана школа в Кении, но это оказался удачный вариант – особых строгостей там не наблюдалось. Я остановилась в доме семейной пары, Джока и Джун Хендерсон, англичан, живших на кофейной ферме недалеко от Ньери у подножия горы Кения. У них было двое детей, и, чтобы не отправлять их в школу далеко от дома, они решили открыть собственную. Не помню названия школы, но знаю, что оно совпадало с названием их дома. Хендерсоны взяли шестерых учеников, включая меня, чтобы школа стала полноценным образовательным учреждением. Троим из нас еще не исполнилось и 12 лет, остальные были еще младше.

Все мы должны были как следует выучить английский язык. Это касалось и детей Хендерсонов, потому что они проводили большую часть времени с местными африканскими семьями, как и я в Бельгийском Конго. На этом этапе я свободно владела языками, на которых общались люди вокруг меня: валлонским (на нем говорят в некоторых частях Бельгии, и он родственен французскому); фламандским (вариант голландского, который в ходу в других частях Бельгии); французским; патва (или патуа) – смесью всех этих языков. И конечно, суахили. Я также неплохо знала кикуйю, второй по распространенности язык в Кении.

Но по-английски я не говорила – лишь понимала отдельные слова. Поэтому основная цель этого учебного года заключалась в том, чтобы научиться читать, писать и правильно говорить на английском. Письмо мне давалось с трудом; даже сейчас не просите меня что-то написать – моя орфография до сих пор хромает.

Дом находился на большой кофейной плантации, и мне нравилась свобода, которую давали окружающие нас просторы. Сочная зелень кофейных деревьев, глубокий красный цвет земли и синева гор Абердэр вдалеке успокаивали мою душу. Я очень скучала по папа́, Зайнабу и Пизу – но я не могла к ним вернуться, и это место по праву стало моей второй родиной. Я даже научилась ездить верхом и очень быстро полюбила миролюбивый нрав лошадей. Папа́ сделал правильный выбор.

К сожалению, так не могло продолжаться вечно. Поскольку к концу года мой английский значительно улучшился, следующий этап образования ожидал меня в 150 километрах – в большом, шумном Найроби. Европейская школа Найроби (позже переименованная в Кенийскую среднюю школу) представляла собой полную противоположность школе Хендерсонов в Ньери. Единственным светлым моментом стала Барбара Смитсон, моя одноклассница, с которой мы подружились. Позже она будет подружкой невесты на моей свадьбе.

Я была абсолютно несчастна, поскольку попала из домашнего пансиона в большое общежитие, из непринужденной домашней среды обучения – в строгие классы, из прекрасной сельской природы – в не слишком привлекательную городскую застройку. Если на кофейной ферме хотелось завтракать в четыре утра, я могла все приготовить сама. Но в Европейской школе Найроби действовали строгие правила, как в любом интернате. Мне надлежало есть и спать по расписанию, а уроки проводились в классах – это мне не нравилось. Я считала дни до момента, когда меня отпустят под опеку тети Ады. Сначала она жила в Бельгийском Конго – это было далеко, так что встречались мы только на каникулах. К счастью, Ада вместе со своим партнером Эриком вскоре переехала гораздо ближе, так что я могла их навещать по выходным. Жизнь стала куда более сносной.

Хотя мне и хотелось верить, что на решение тети Ады и Эрика переехать в Кению повлияла отдаленность от них моей школы, на самом деле это случилось, когда в Бельгийском Конго снова начали назревать беспорядки из-за знахарей. Полагаю, что во время предыдущих восстаний бельгийцы отдавали приказы не убивать колдунов, а это укрепляло веру людей в то, что пули им не страшны. Но на этот раз бельгийцы хотели показать последователям знахарей, что на самом деле те не обладают никакими магическими или божественными силами, и убили несколько человек. Эрик и Ада поняли, что пришло время уезжать: по их мнению, ситуация только ухудшалась.

Эрик оставил свою работу пилота в горнодобывающей компании, и они нашли прекрасный участок земли в тогдашнем совершенно новом пригороде под названием Лангата в Найроби. В 1930-х годах город активно развивался как колониальный центр, а Лангата была известна своими открытыми пространствами с большими поместьями и новехонькими фермами. Эрик и Ада переехали надолго, намереваясь зарабатывать себе на жизнь в качестве егерей и гидов на сафари с охотой на крупную дичь в Серенгети.

Решение о переезде сопровождалось еще одним важным событием – свадьбой. Я всегда думала, что они женаты, поэтому объявление о предстоящем бракосочетании стало для меня сюрпризом. Эрик, который был примерно на 10 лет моложе Ады, стал ее четвертым мужем. И в случае тети Ады можно сказать: «Бог любит четверку», поскольку этот брак оказался последним и продлился дольше других – 30 с лишним лет. Эрик всегда проявлял ко мне интерес, и он тоже мне нравился. Их свадьба, состоявшаяся во время моего первого года в Европейской школе Найроби, стала для меня ярким моментом счастья в тот период, который я хотела поскорее оставить позади. Моя старшая единоутробная сестра Сильвия также вышла замуж – неделю спустя – за парня из Родезии по имени Эрнест Уоткинс. Наконец-то жизнь вокруг меня начала налаживаться.

Мои визиты в дом Ады и Эрика во время каникул и выходных помогли мне пережить последние годы учебы. Именно там сформировалась моя любовь к открытым равнинам Серенгети и грациозным животным, обитающим в тех краях. Это было мое «место силы», где я могла просто сидеть и впитывать красоту величественного пейзажа. За входной дверью повсюду наблюдалась жизнь – леопарды, львы и другие представители фауны. По ночам я лежала без сна, слушая, как охотятся гиены. Наш дом окружал бома – загон для защиты скота от хищников, бродящих по обширным равнинам. Мне даже удалось вырастить детеныша гепарда в качестве компаньона для охоты. Эрик понял, что я хороший стрелок, а значит, могу стать хорошим охотником, поэтому брал меня с собой в Серенгети, чтобы отточить мои навыки.

Ада и Эрик также начали разводить родезийских риджбеков и немецких овчарок – надежных сторожевых собак. Мне нравилось быть рядом с собаками, гепардом и удивительной дикой природой, которая меня окружала. Я просто любила животных и открытые пространства Африки. Это наполняло мою душу радостью и смягчало тяготы учебы в Европейской школе Найроби.

Мне исполнилось 15, и пришло время для того самого экзамена в конце учебного года. Кембриджский тест открывал следующий важнейший этап образования, и я понимала, насколько он значим. А как же иначе? Это была главная причина, по которой папа́ и тетя Ада отправили меня в школу-интернат, чтобы я могла успешно сдать этот экзамен. Пройдя его, я имела право выбирать: переехать в Англию для следующего этапа обучения или остаться в Африке. Лично я надеялась остаться. Англия меня не привлекала; я не имела о ней никакого представления.

Когда настал день Х, я чувствовала себя довольно уверенно. И папа́, и тетя Ада предупреждали, что у меня могут быть проблемы с орфографией, но я была сильна в других дисциплинах, поэтому мне казалось, что в целом справлюсь. Лучше всего мне давалась математика: мой самый низкий балл во время тестов составил 82%; а на одном из них я получила 100%. Я любила числа и закономерности, и, поскольку с семи лет изучала азбуку Морзе и алгебру, мне было несложно показывать хорошие результаты.

Затем состоялся диктант. Я внимательно слушала учительницу, которая диктовала слова. «Напишите laugh (англ. “смеяться”)», – говорила она с выражением лица, в котором не было ни капли юмора. Девочки вокруг меня быстро заполнили ответами свои экзаменационные бланки. Я понимала, что там подвох: хотя казалось логичным писать через f, я знала, что слово заканчивалось на gh. Учительница повторила: «Напиши laugh». Я вспомнила про второго мужа Ады Джорджа Фрислаара. В Laa ведь такой же звук, как и в laugh. Теперь я немного говорила на африкаанс, разновидности голландского языка, а в этом языке слова с кратким «a» пишутся только с одной «a». Поэтому казалось логичным, что в слове типа laugh, где долгий звук «а», будет удвоенное «a», как у Фрислаара. Я написала laaugh. Учительница продолжила зачитывать слова из своего списка. «Напишите laughing (англ. “смеющийся”)». Я написала laaughing с двумя «а». Логично. «Напишите laughter (англ. “смех”)». Я быстро написала laaughter.

В диктанте разрешалось допустить две ошибки; у меня их было 20. Несмотря на образцовые баллы по математике, плохие результаты по орфографии означали, что я полностью провалила кембриджский тест. Я ненавидела британцев и их глупую систему образования.

Теперь нужно было принять решение о моем дальнейшем обучении. Я всегда знала, что меня хотели отправить в Англию, поскольку Африка не давала того образования, которое папа́ и тетя Ада считали подходящим на этом этапе моей жизни. Но если я не еду в Англию (куда я не особенно-то рвалась, тем более сейчас), какие оставались варианты?

Тетя Ада и папа́ устроили семейный совет. Решение, которое в итоге мне предложили, казалось мне невозможным. Это было предложение от школы, которой руководила другая моя крестная, Жозианна. Похоже, настала ее очередь помогать воспитывать сироту. Жозианна была для меня лишь именем. Я не знала точно, кем она мне приходилась (возможно, она дальняя родственница отца или знакомая матери по школе), но я и не задавалась этим вопросом. Другие мои крестные приходили в мою жизнь, когда я в них нуждалась, поэтому я сочла, что на Жозианну можно будет положиться так же, как и на остальных.

Жозианна жила в Париже и управляла небольшой школой для 12 учеников прямо в своем доме на Монпарнасе. У нее нашлось место еще для одного ученика. Я могла жить в школе три дня, а отец Жозианны приютил бы меня на оставшуюся часть недели. Такой способ обучения обычно был недоступен для нас из-за стоимости, но поскольку я была крестницей Жозианны, то, как предполагалось, могла учиться там бесплатно. Было решено, что для меня это лучший вариант на следующие три года. Я смогу подтянуть свой английский, выучить французский и познакомиться с искусством и литературой Парижа – пожалуй, это поможет мне однажды стать отличной невестой.

К тому моменту, как в 18 лет я закончила обучение, мой образовательный опыт был весьма многосторонен: «маленькая мартышка» в Бельгийском Конго, дух свободы на просторах Серенгети, строгая школа в Кении и заключительные штрихи в Париже. Довольно эклектичная смесь.

Новая жизнь в Париже была совершенно непохожа на жизнь в Кении. Монпарнас, где моя крестная мать Жозианна управляла L’école des Jeunes Filles (Школой юных леди), представлял собой довольно богемный район в XIV округе Парижа на левом берегу Сены. В 1920-х и 1930-х годах он прославился как сердце интеллектуальной и художественной жизни города и потому идеально подходил Жозианне для ее миссии – воспитывать образованных юных леди.

Кроме меня – девушки из Африки, крестницы хозяйки школы – там училось несколько англичанок, а остальные 12 учениц были швейцарками. Основным языком в Швейцарии тогда был немецкий, и поэтому семьи, которые считали владение французским важным навыком, отправляли дочерей в Париж – завершить образование в пансионе благородных девиц. В роли учебного кабинета выступала гостиная, и мы собирались там, чтобы изучать разные предметы – историю, географию, искусство – и шлифовать наш (парижский) французский. Также нам давали уроки этикета и хороших манер. Было весьма занятно ходить по комнате с книгой на голове.

Свои четырехдневные выходные я проводила с отцом Жозианны, Андре Доманом, которого называла дедушкой. Конечно, он не был мне дедушкой, но Жозианна говорила, что так лучше, ведь он и правда станет для меня как дедушка. Так оно и вышло. Он сразу мне понравился. Думаю, он был вдовцом и, возможно, одиноким человеком – а я стала его новым «проектом». Дедушка взял на себя обязательство продолжить мое образование в те дни, когда я жила у него: вместе мы посещали множество красивых мест в Париже. Мы регулярно ходили в Лувр и другие музеи. И если папа́, Ада, дедушка и Жозианна планировали сделать из меня леди и закончить мое образование «как следует», выпустив в жизнь с приятным парижским акцентом, то все шло по плану. Ну, разве что с парижским акцентом не сложилось. Как бы Жозианна ни пыталась научить меня правильно произносить звук «р», у нее мало что получалось. Я продолжала говорить по-французски с фламандским акцентом, как в детстве.

В 1937 году, в начале моего пребывания в Париже, дедушка жил в районе авеню Фош, недалеко от Триумфальной арки. Тогда мы не могли себе представить, что всего через несколько лет, в период нацистской оккупации, авеню Фош станет таким пугающим местом. В частности, дом номер 84 на авеню Фош: это здание превратилось в штаб-квартиру гестапо, в место пыток для захваченных агентов, таких как Виолетта Сабо из УСО и члены французского Сопротивления. Теперь, оглядываясь назад, я думаю о том, что мне будто подарили возможность увидеть Париж до того, как все изменилось. Но беда была уже близко. Гитлер стремился дестабилизировать ситуацию в Европе, чтобы добиться господства на континенте. В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, и страна почти сразу приступила к перевооружению – что было запрещено Версальским договором, подписанным после Первой мировой войны, – а в 1936 году Рейнская область на границе с Францией уже была ремилитаризована. Это изменило баланс европейских сил: он стал смещаться от Франции и ее союзников в сторону Германии.

Хотя я ощущала растущее напряжение, лично я, конечно, ничего не могла с этим поделать. Действительно, мне нравилось жить и учиться в Париже после всех тягот Кенийской средней школы. Перед окончанием моего первого учебного года дедушка переехал на Монпарнас, чтобы быть ближе к своей дочери, что для меня означало меньше поездок. Одним из моих самых любимых занятий стали прогулки с ним по Люксембургскому саду, который был совсем неподалеку.

После Первой мировой войны Париж стал свидетелем беспрецедентного расцвета искусства. В нем царила атмосфера праздника, и, хотя Великая депрессия вновь окрасила жизнь в серые тона, район Монпарнаса все еще был пропитан духом богемы. Он чувствовался в кафе и питейных заведениях района, особенно в некоторых из самых известных, таких как знаменитый ресторан La Coupole на бульваре Монпарнас в XIV округе. Открывшись с большой помпой в 1927 году, в ревущие 20-е, этот ресторан сразу стал модным местом, где собирались художники, скульпторы, актеры и журналисты. Он был воплощением стиля ар-деко 1930-х буквально во всем. Здесь чувствовалась квинтэссенция богемной жизни Парижа.

La Coupole был любимым местом дедушки, и он нередко водил меня туда. Все это было частью моего парижского образования. Я очень быстро стала общаться на «ты» с человеком, который им управлял, – Иваном. Фамилии я так и не узнала; для меня он был просто Иван. Обычно они разговаривали с дедушкой, а иногда и с другими посетителями обо всем на свете – от местных событий до более глобальных вопросов. Я просто сидела и впитывала все это.

Когда началась война, La Coupole стал местом встреч участников французского Сопротивления и известным убежищем для УСО в Париже. Но тогда, в 1937 году, в мирном Париже я, 16-летний подросток, сидя там с моим приемным дедушкой, и представить не могла, что всего через несколько лет начнется война – и что именно это здание будет значить для меня так много, когда я стану секретным агентом УСО.

1938 год сильно отличался от 1937-го: по Европе уже пронеслись ветры перемен. В марте Гитлер аннексировал Австрию, и во время регулярных визитов дедушки в школу я слышала его с Жозианной оживленные обсуждения гитлеровской агрессии. Дедушка был ветераном Первой мировой войны – генералом, не меньше, – поэтому остро чувствовал хрупкость мира. «Жозианна, помяни мои слова, Чехословакия будет следующей, – предупреждал он. – Мы должны быть готовы».

Я не знала наверняка, что на самом деле означает эта «подготовка», но, когда дедушка махнул мне рукой, чтобы я покинула комнату, предположила, что как раз об этом они с Жозианной и говорили. Отныне дедушка выглядел обеспокоенным. Наши беззаботные поездки в Лувр, прогулки по паркам и веселье в La Coupole казались теперь лишь далеким воспоминанием.

Дедушка не любил говорить о Первой мировой, и я никогда сама не поднимала эту тему. Но, приняв участие в войне около 20 лет назад, он явно не мог оставаться равнодушным к нестабильности в Европе. Гитлер произносил зажигательные речи о необходимости воссоединения немцев в Чехословакии со своей родиной[2]. Я часто слышала, как дедушка говорил со своей дочерью о тяжело давшихся победах Великой войны и о том, что такое не должно повториться.

«Чехословакия – независимая страна, – настаивал он. – Так сложилось по итогам войны; мы не можем вернуться назад. Мы обещали, что поможем им, если потребуется, а теперь говорим, что не станем этого делать».

Жозианна воодушевленно кивала головой, добавляя при этом свои комментарии, которые привели меня к мысли, что война неизбежна. «Папа, – говорила она с ноткой смирения в голосе, – мы должны готовиться к худшему, если помощь не придет».

Я задавалась вопросом, какая «помощь» может прийти в Чехословакию, если она вообще придет. Газеты были полны предположений о том, кто именно, Франция или Великобритания, встанет на защиту страны. Но оба государства теперь считали, что не обязаны вмешиваться. Воспоминания о Великой войне были слишком свежи; никто не хотел новой конфронтации с Германией. Я поймала себя на мысли, что дедушку могут призвать в армию, если начнется Вторая мировая, учитывая его высокий офицерский ранг во время прошлой войны. Я горячо надеялась, что его сочтут слишком старым и что все успокоится. Но, увы, этого не произошло.

Речи Гитлера печатались в газетах, и по мере того, как шел 1938 год, дедушка углублялся в каждую из них, зачитывая отрывки Жозианне, а затем отступал от лежащей на столе бумаги, как будто физическое расстояние могло сделать слова менее тревожными. Когда Гитлер предъявил претензии на Судетскую область – регион Чехословакии с большим числом этнических немцев, мир в Европе оказался под угрозой.

В то время появилось радио – новейшая форма коммуникации. Слышать, как сам Гитлер произносит свои речи, было еще более шокирующим опытом, чем видеть их в печати. Дедушка и Жозианна сидели рядом с радиоприемником, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь понять, что это значит.

Речь Гитлера 26 сентября 1938 года, в которой он заявил права на Судеты, наконец пролила свет на темные страхи, которые мучили дедушку:

Текущее положение дел также стало частью наших повседневных разговоров в школе. Его было трудно игнорировать. Жозианна продолжала сохранять спокойный вид перед учениками, но все мы знали, что ее это беспокоило.

Всего несколько дней спустя дедушка и Жозианна снова слушали радио. Я чувствовала, что должна держаться на расстоянии, чтобы дать отцу и дочери переварить следующую мрачную главу этой истории, но на этот раз в эфире звучали голоса ликующей толпы. Не спрашивая разрешения, я присоединилась к ним в гостиной, где они склонились над радиоприемником.

«Войны можно избежать, – сказал дедушка, улыбнувшись. – Знаешь, я думаю, что надежда еще есть, они собрались в Мюнхене, чтобы найти выход». Он похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая меня сесть и послушать, о чем пойдет речь.

Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен выступал перед собравшимися журналистами. Сразу после встречи с Гитлером, относительно новым премьер-министром Франции Эдуардом Даладье и итальянским диктатором Бенито Муссолини он зачитывал достигнутые ими договоренности:

Это было знаменитое Мюнхенское соглашение, позволившее нацистской Германии аннексировать Судетскую область. Европейские лидеры надеялись, что это дипломатическое решение остановит более масштабную войну в Европе. Позже в тот же день у дома 10 по Даунинг-стрит Чемберлен с гордостью сообщил присутствующим, что он вернулся из Германии, принеся мир. «Я верю, что это мир для нашего времени», – сказал он, прежде чем предложить людям «идти домой и спать спокойно».

В 17 лет это казалось мне судьбоносным моментом, но я посмотрела на дедушку – мудрого, уставшего от войны и войны опасающегося, – чтобы увидеть его реакцию. Трудно было понять, что написано у него на лице, и я задавалась вопросом, не слишком ли он боится и потому не верит в реальную возможность предотвращения войны. Пережить ужасы Первой мировой и теперь оказаться на грани второго мирового конфликта – это, конечно же, было тяжело осознать.

Сомневался не только дедушка. Человек, чье имя я впоследствии слишком хорошо знала, вскоре занял противоположную позицию. Член парламента Великобритании от консервативной партии Уинстон Черчилль осудил мирное соглашение Чемберлена с Гитлером, заявив, что ему был предоставлен выбор между войной и бесчестьем: «Вы выбрали бесчестье, и теперь вы получите войну».

К сожалению, он оказался прав; но, возможно, в тот момент, в тот день на Монпарнасе мы решили не думать о такой тревожной перспективе.

Прошел еще один год, зима осталась позади; с приближением конца учебного года я замечала, что чувство тревоги у Жозианны растет. Теперь ее беспокойство стало очевидным. И это касалось не только ее – ту же тревогу я видела на лицах людей на улицах Парижа, слышала ее в разговорах в La Coupole. Близилось лето, но воздух оставался холодным – и не только из-за погоды. В мае 1939 года тревожность усилилась после подписания «Договора о союзе и дружбе»[3] между Германией и Италией. Гитлер и Муссолини теперь официально шли в ногу друг с другом. Это внушало немалые опасения и поднимало вопрос о том, что же будет дальше.

И вот однажды в июне вместо обычных разговоров о les grandes vacances, летних каникулах, которые вскоре нас ждали, Жозианна объявила, что должна сообщить нам что-то очень важное: «Девушки, мы видели падение Австрии, аннексию Судетской области, падение Чехословакии и угрозы в адрес Польши. Следующей может оказаться Франция. Эта школа больше не будет для вас островком безопасности».

Мы, девочки, уже читали между строк – перемены были очевидны, поэтому закрытие школы из-за надвигающейся войны не стало для нас неожиданностью. Предполагалось, что мы завершим учебный год в ближайшие несколько недель, как и планировалось, но осенью занятия не возобновятся.

Большинство девочек вернулись домой в (нейтральную) Швейцарию, как только удалось закончить все приготовления к поездке; в конце концов осталась только я. Интересно, что будет со мной дальше? Придется ли мне вернуться в Африку? Может быть, эта космополитичная парижская жизнь вскоре сменится открытыми равнинами Серенгети, которые я так любила? Или я отправлюсь в Англию? Я знала, что в ближайшие дни дедушка и Жозианна обсудят следующую главу моей жизни. Меня это не пугало. Я уже привыкла к переменам.

После семейного совещания план был готов. Жозианна усадила меня и прямо его изложила: «Мы с дедушкой думали, как будет лучше всего тебя обезопасить. Мы поговорили с твоей семьей в Африке и решили, что тебе следует отправиться в Испанию».

Должно быть, я несколько удивилась, но прежде, чем я успела что-либо сказать, она пояснила: «Испания нейтральна и граничит с Гибралтаром – британской территорией. Так что, если Испания вступит в войну, ты сможешь перебраться на юг, в Гибралтар, а оттуда – в Англию».

Взрослые, которые хотели для меня лучшего, уже все продумали. Кто я такая, чтобы подвергать сомнению их мудрость? Я просто приняла этот план. Кроме того, мне не очень-то хотелось отправляться в Англию. Англичане, по правде говоря, мне не особенно нравились, и к тому же Англия, как и Франция, вполне могла оказаться на линии огня, поэтому я понимала, почему Испания была более безопасным вариантом. Единственная загвоздка: я никого там не знала.

Через несколько дней моя жизнь снова пришла в движение – в буквальном смысле. Я собирала в дорогу небольшую сумку для путешествий, когда в мою комнату вошла Жозианна.

«Тебе не понадобится сумка, – сказала она. – Ты пойдешь в Испанию пешком, а это значит, что ничего с собой не возьмешь».

Видимо, она прочла замешательство и тревогу на моем лице и продолжила: «Это только на время, пока ты доберешься туда. Так будет проще. У тебя будут деньги на одежду и все остальное, что понадобится, когда ты перейдешь через горы».

Никакой одежды, никакого знания испанского языка, а еще предстоял переход через Пиренеи. Все это, казалось, мало волновало близких мне людей. Возможно, их сомнения остались невысказанными, но в любом случае я не чувствовала, что имею право голоса. Я знала, что смогу достаточно легко выучить испанский, поскольку, как и французский, он принадлежал к семье романских языков, так что вскоре я уже буду знать его на достаточном уровне. Я не сомневалась, что смогу начать свободно говорить за месяц-другой.

Большую часть своей жизни я пребывала в условиях постоянных перемен, поэтому в глубине души знала, что способна принять этот вызов. В любом случае казалось, что выбора у меня нет.

Расставание было тяжелым. Но за эти годы мне пришлось пережить немало таких прощаний, так что я просто смиренно, насколько могла, подавила в себе всю грусть и волнение. Жозианна и мой любимый дедушка простились со мной на платформе вокзала Монпарнас, передав меня в руки Марселя Люшара, молодого фламандца. Ему поручили доставить в Испанию не только меня, но и еще одну еврейскую пару. Сев в поезд до Тулузы и устроившись рядом с попутчиками, я оглядела их и задумалась: что нас ждет впереди? Я понимала: путь будет трудным и успех вовсе не гарантирован.

В Тулузе мы сели на автобус до небольшого городка в двух часах езды. Несколько минут мы шли за Марселем, пока не оказались рядом с домом на окраине города, где я с благодарностью съела предложенную нам еду и погрузилась в глубокий сон после очень долгого дня.

На следующий день к нашей группе присоединился еще один путник – молодой француз, на вид лет 20. Теперь мы, пешая группа из пяти человек, отправились в путешествие по сельской местности. Когда день подошел к концу, мы остановились у фермерского дома, который выбрал Марсель. Он полез в карман за деньгами и, отсчитав несколько купюр, зашел договориться о еде и ночлеге. Таков был наш повседневный распорядок на протяжении двух-трех недель: мы переходили из города в город, пересекая долины, и ждали весточки о том, что пора попытаться пересечь Пиренеи в сторону Испании.

Иногда нам везло: попадался фермер с лошадью и повозкой, которые ускоряли путь до следующего временного пристанища. Но чем дальше мы шли, тем больше встречали таких же людей, пытавшихся выбраться из Франции, – и конкуренция за ночлег становилась все острее. И хотя мы соперничали за кров и еду, мы всегда обменивались сочувственными взглядами. Все мы были в одной лодке – ждали своего часа, чтобы двинуться в горы и попытаться пересечь границу с Испанией незамеченными. К счастью, дело было в разгар лета, в июле; в холодное время года провернуть это было бы куда проблематичнее.

Но удача от нас отвернулась. Нам так и не довелось остановиться в доме, где парадная дверь вела во Францию, а задняя – в Испанию. В последнем месте, где мы остановились, – совсем рядом с тем участком, который наш гид считал лучшим местом для перехода, – фермер за ужином рассказал нам, что нас может ожидать.

«Граница слишком хорошо охраняется, – сказал он. – Повсюду охранники. И собаки».

Но прохождение границы – это еще полдела. Если даже удастся проскользнуть незамеченными, в Испании нас могут поймать и отправить обратно во Францию. А если повезет еще меньше, можно оказаться в Миранда-де-Эбро – лагере для задержанных.

Конечно, мне никто заранее не объяснял, что может нас ждать в Испании. Планировалось просто решать проблемы по мере их поступления. Жозианна и дедушка, очевидно, искренне верили, что в 18 я вполне способна сама за себя постоять.

Мы переспали с этой новостью и наутро, выйдя из дома, отправились не к горам, а обратно во Францию. Марсель сказал, что это будет разумнее. Как и в случае с другими важными жизненными решениями, принятыми за меня, я согласилась без споров. В глубине души даже почувствовала облегчение.

Он довел нашу группу до городка, где к нам когда-то присоединился молодой француз, а оттуда мы должны были пойти каждый своей дорогой. Но за мной Марсель обещал присмотреть и довести меня до Парижа. Путь пролегал почти по прямой, через долины, не петляя, так что он рассчитывал управиться меньше чем за неделю.

Однако к тому времени у Марселя почти закончились деньги, которые Жозианна (за меня) и остальная часть нашей группы дали ему в оплату услуг проводника. В первом доме, где мы остановились, – в том, в котором уже бывали раньше, – я увидела, что он торгуется с хозяином, но фермер только отмахнулся: клиентов хватало; не было причин снижать цену. Во втором доме история повторилась, но на этот раз Марсель неохотно заплатил ту же сумму, что и в прошлый раз, где-то неделю назад. Нас снова накормили, напоили и предоставили место для сна.

На следующее утро Марсель, должно быть, встал очень рано: я видела, как он возвращался в дом, когда я уже была готова отправиться в путь.

«Нам нужно уходить», – сказал он, и я поняла почему. У него под пальто был спрятан мешок с едой, а в кармане – туго скрученные купюры; должно быть, он обчистил соседей. В тот день мы шли долго, как и на следующий. Сомнительный поступок Марселя позволил нам запастись силами для очередного длинного дня и тяжелого путешествия.

Я и не подозревала, что спустя всего пять лет многодневные пешие переходы без нормальной еды и крыши над головой станут для меня привычным делом уже в другой части Франции. Это была лишь облегченная версия того, что меня ждало впереди, но в то время я чувствовала легкое беспокойство. Конечно же, я была рада добраться до Тулузы и сесть с Марселем на поезд в Париж. Месяц странствий подошел к концу.

Вернуться на Монпарнас было все равно что надеть любимую удобную пару обуви. Жозианна встретила меня с радостью; думаю, что срыв нашего наспех придуманного плана был благословением и для нее с дедушкой. Но я понимала, что это лишь временная передышка. Франция жила в ожидании взрыва – вот-вот разразится война. Но будет новый план; я просто еще не знала, какой именно. Через несколько дней после моего возвращения домой, в конце августа 1939 года, я услышала, как Жозианна разговаривает с кем-то о новостях, которые они оба прочитали накануне.

– Что вы об этом думаете? – спросила она серьезным тоном.

– Это невероятно. Это неправда. Или, может быть, дает нам надежду? – ответил он.

Но ни в его, ни в ее лице не было ни тени надежды. Год назад Гитлер обещал ограничиться Судетами, но несколько месяцев спустя он аннексировал и оставшуюся часть Чехословакии[4]. Его обещания ничего не стоили, поэтому очередное объявление о мирном пути было встречено без энтузиазма.

Накануне дедушка, как обычно, зашел к Жозианне. Мне нравилось, что они снова стали частью моей жизни. Я сидела с ними, пока они пили чай и слушали радио. В голосе диктора, читавшего новости, я уловила необычный тон, которого раньше не замечала, и прислушалась внимательнее.

«Германия и Советский Союз заключили пакт о ненападении. Неожиданное заявление было сделано в Берлине вчера вечером официальным немецким информационным агентством. Сегодня рано утром советское агентство ТАСС опубликовало аналогичное заявление».

Дедушка и Жозианна были ошеломлены. Пакт между Гитлером и Сталиным, которые ненавидели друг друга, казался совершенно невозможным. Гитлер всегда называл Советский Союз своим врагом, утверждая, что там правят еврейские коммунисты и недочеловеки – славяне. Еще более невероятно, что этот пакт о ненападении, подписанный 23 августа 1939 года, обязывал их не воевать друг с другом в течение 10 лет! Разумеется, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. История показала: не прошло и двух лет, как в июне 1941 года Гитлер начал вторжение в Советский Союз в ходе операции «Барбаросса». Этому человеку нельзя было доверять.

Пакт стал катастрофой для Польши. Секретные части соглашения позволили Германии вторгнуться в эту страну – что и произошло всего через неделю, 1 сентября. Это стало началом Второй мировой войны. Франция и Великобритания объявили войну два дня спустя, но им потребовались месяцы, чтобы полностью мобилизовать свои армии. 17 сентября Польша оказалась в состоянии войны на два фронта, когда с востока в нее вошли советские войска.

28 сентября, после усиленных обстрелов и бомбардировок Варшава капитулировала, а уже на следующий день Германия и СССР, следуя секретным договоренностям, разделили страну между собой.

В конце августа мы часами сидели у радиоприемника, слушая новости. Настроение было гнетущее. Чай, который мы наливали себе перед прослушиванием, часто оставался нетронутым: кажется, его было так же трудно проглотить, как и сами новости. Приближалась война в Европе. Я понимала, что события будут развиваться стремительно. И так оно и было.

Нелепый пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом стал последней каплей. Жозианна с дедушкой как можно скорее отправили меня в Англию, и на этот раз мне дали собрать небольшую сумку. Я тайком положила в нее амулет – обезьянью лапку Ньямы Ньоки из моего детства. Даже если это и была полная чушь, приятно было иметь при себе напоминание о беззаботных днях в Бельгийском Конго. Кто знает, может, он и правда волшебный? Если так, мне не помешала бы божественная защита.

Как и мои родители 18 лет назад, я поднималась на борт пассажирского судна в порту Марселя. Но если они тогда отправлялись в любимую Африку в давно запланированное путешествие, то я была среди толпы людей, которые спешно пытались покинуть Францию последними довоенными рейсами. Мой корабль направлялся в Ливерпуль. И хотя у меня не было никаких связей с Англией, я снова послушалась старших.

На этот раз было сложнее расставаться с дедушкой. Теперь он казался таким старым – я не знала, когда снова его увижу и увижу ли вообще. Когда мы обнимались, он казался очень худым и хрупким, и я вдыхала знакомый запах, надеясь ощутить его еще раз в будущем.

«С тобой все будет хорошо, моя девочка, иди. Не беспокойся обо мне», – сказал он. Его настрой придавал мне сил, но все равно я чувствовала тревогу, когда махала ему на прощание в Париже.

Мое расставание с Жозианной в Марселе после долгой поездки на поезде тоже далось мне нелегко. Она говорила с оптимизмом: «Нам очень повезло, что мы смогли найти для тебя местечко на корабле, Пиппа. Это судьба». Затем она крепко меня обняла и поцеловала в лоб, как мать маленького ребенка, – хотя мы обе были взрослыми женщинами. Когда она заплакала, я тоже почувствовала, как к глазам подступают слезы.

«Иди – уже пора подниматься на борт», – наказала она мне, указывая на трап. Я пробиралась по нему вместе с толпой людей, стремившихся прочь от надвигающейся войны, и решила не оглядываться, чтобы не стало еще тяжелее. Другие все же оборачивались, и вскоре я оказалась окружена рыдающими женщинами и детьми.

Путешествие из Марселя началось в спокойных водах Средиземного моря в теплую погоду, продолжилось борьбой с сильными приливными течениями Гибралтарского пролива между Марокко и Пиренейским полуостровом – всего 14 километров в самой узкой точке – и завершилось типично мрачной английской погодой в Ливерпуле. Предполагалось, что дорога займет всего несколько дней, но в какой-то момент путешествия нам пришлось ненадолго зайти в порт: сообщили, что поблизости подлодка. Тревога оказалась ложной, но ситуация хорошо демонстрировала, в каком стрессе все тогда находились.

В Англии я сначала остановилась у семьи Уайли в Портсмуте, морском порту на юге Англии. Именно оттуда была семья Эрика, мужа тети Ады. Гарольд, старший брат дяди Эрика (которого я вскоре буду называть дядей Гарольдом), встретил меня в порту, и мы сели на поезд в Портсмут. Он был старшим из девяти детей известного художника-мариниста Уильяма Лайонела Уайли, чьи работы до сих пор хранятся в престижных галереях по всему миру. Уайли-старший умер примерно за восемь лет до моего приезда. Он провел последние годы жизни в Тауэр-хаусе – доме на самом краю гавани, в котором мне предстояло остановиться. Это был дом с прекрасным видом – идеальное место для художника-мариниста и вполне подходящее временное пристанище, чтобы пожить несколько недель, пока решалось мое будущее.

Вскоре меня записали в школу стенографии и машинописи. Я терпеть не могла машинопись. Нам приходилось печатать под музыку – а это было совсем не мое. Я сняла комнату в Ассоциации молодых христианок (YWCA) в пригороде Портсмута Саутси. К этому прилагались завтрак и полдник, которые стоили два шиллинга и шесть пенсов за две недели, и это был мой первый шаг к независимой взрослой жизни. Одежды у меня было мало, и выглядела я неброско, поэтому я купила несколько вещей в местном магазине Армии спасения, чтобы хоть немного привести себя в порядок.

Через несколько месяцев война начала стремительно набирать обороты. Портсмутская гавань была оцеплена, чтобы остановить подводные лодки, и ходили разговоры, что сам Портсмут может стать целью бомбардировок. Немецкая армия быстро продвигалась сквозь Люксембург, Нидерланды, Бельгию и Францию. К концу мая 1940 года преимущественно британские, а также многие французские и некоторые бельгийские солдаты оказались в оцеплении в районе Дюнкерка на севере Франции. Спастись можно было только по морю, и задача казалась почти невыполнимой.

Однако операция «Динамо», проходившая с 26 мая по 4 июня, обернулась настоящим чудом. В спасательной операции десантных войск использовались самые разнообразные суда – от крупных военных кораблей до крошечных гражданских лодок. Под непрерывными атаками немцев десятки тысяч человек удалось переправить в Англию. Британская армия смогла перегруппироваться для новых сражений.

Париж был взят 14 июня 1940 года, и к 22-му числу французы капитулировали. По условиям капитуляции южная часть Франции оставалась под французской гражданской администрацией, а новое французское правительство (по сути, марионеточный режим под руководством Германии) базировалось в городе Виши в Центральной Франции. Северная Франция была оккупирована немцами. (К концу 1942 года немцы и итальянцы займут уже всю Францию, но в июне 1940 года была проведена демаркационная линия между оккупированными и «свободными» зонами.)

Отказавшись принять капитуляцию своего правительства, генерал Шарль де Голль бежал в Англию и призвал французов продолжать борьбу. Уинстон Черчилль, к тому времени уже премьер-министр Великобритании, столкнулся с мучительной дилеммой. Он мог либо поверить обещанию французского правительства не передавать свой флот Гитлеру, либо уничтожить его собственными силами. В начале июля 1940 года он принял решение: корабли французского флота, которые не укрылись в английских портах, были затоплены 3 июля у берегов Северной Африки в ходе операции «Катапульта». Позже Черчилль писал: «Ни одно решение не было для меня столь ненавистным, столь неестественным и столь мучительным».

К концу июня 1940 года мы с дядей Гарольдом оба знали, что война теперь была особенно близко и только Ла-Манш отделял нас от врага. У дяди Гарольда были связи во флоте, и, поскольку Адмиралтейство переносило свои службы на север, в Шотландию, он считал, что там для меня будет гораздо безопаснее, чем в Портсмуте. Так началась еще одна глава моей жизни.

Операция Адмиралтейства проходила в замке Арденкапл на реке Клайд недалеко от Хеленсбурга, к северу от Глазго. Это изящное старое здание было реквизировано Королевским флотом. В то время я работала под руководством британского ученого Генри Хьюма, тогдашнего главы Департамента размагничивания: он искал способы препятствовать прилипанию магнитных мин к металлическим корпусам кораблей. Я работала в архиве – своего рода библиотеке. Я должна была знать местоположение каждого корабля и сообщать эти сведения, когда меня об этом просили. Эта работа требовала умственного напряжения, но я испытывала облегчение после опыта машинописи. Отдел архивов работал 24 часа в сутки, в три смены. Я работала пять дней в неделю и два дня отдыхала, с разным графиком. И я почти не спала. В свободное время начала собирать пазлы, что мне очень нравилось. Это занятие подходило моему мышлению, обожавшему приводить все в порядок.

Смены были тяжелыми. Нас оставляли в одной комнате в охраняемом подземном комплексе, туда же приносили еду. Мне могли поручить, например, вычислить тоннаж корабля, чтобы сверить с расчетами, – как способ дополнительной проверки. Я всегда была лучшей по математике в школе и любила решать задачи, так что это было как раз по моей части.

Если кому-то был нужен документ, из отдела направляли курьера. У нас работала надежная система защиты: сначала загорался желтый свет и звучал сигнал, сообщая мне, что курьер уже в пути. Когда я находила документ и проделывала с ним все необходимое, то нажимала на кнопку, и уже на их конце загорался свет, давая понять, что курьер отправился обратно. Помню, как однажды курьер опоздал на три минуты и все еще не добрался до меня. Тогда я сделала то, что должна была, то есть нажала на кнопку тревоги. Это всех испугало: здание было заблокировано. Но это было правильное решение. Если бы курьера действительно перехватили, у врага оказались бы наши данные. Курьера вскоре нашли мертвым, но он умер от сердечного приступа, а не от чьих-то рук.

Во время работы в архиве я познакомилась с Генри Хьюмом. Он был женат на Мэрион, и у них была дочь Джульет, которой к тому времени исполнилось два года. В 1940 году мы не знали, что позже оба иммигрируем в Новую Зеландию, чтобы начать новую жизнь на другом конце света. Я там и осталась, а Генри уехал в 1954 году – после того как Джульет, будучи подростком, была осуждена за убийство матери своей подруги. Мы поддерживали связь на протяжении многих лет, и я помню, как мы говорили с ним об этом деле. В свое время оно потрясло Новую Зеландию. После освобождения Джульет стала британской писательницей Энн Перри, автором исторических детективов.

Год, который я провела, работая в Адмиралтействе в Шотландии, был периодом, когда война стала неотъемлемой частью повседневной жизни британцев. Теперь она шла непосредственно на их земле, и это была борьба за выживание. Битва за Британию – противостояние Королевских ВВС и люфтваффе в воздухе – началась в июле 1940 года. За ней последовали крупномасштабные ночные налеты на города и поселки, которые продолжались до мая 1941 года (операция «Блиц»). Люфтваффе сперва били по прибрежным судоходным конвоям и портам, затем попытались уничтожить Командование истребительной авиации в воздухе и на земле, а после этого перешли к массированным бомбардировкам мирного населения и объектов, имеющих политическое значение.

С начала сентября 1940 года Лондон систематически обстреливали днем и ночью; удары наносились и по другим городам. Осталось мало районов, которых не коснулись авианалеты. Картины разрушений, которые мы видели в ежедневных газетах, были душераздирающими: здания превратились в руины, дома были полуразрушены, взгляду прохожих открывались личные вещи и мебель жильцов. Обеденные столы стояли накрытые, словно ожидая хозяев. Пожары, уничтоженные исторические памятники, целые кварталы, обращенные в руины; и неизменно толпы бездомных, осиротевших, растерянных людей. Часто можно было увидеть, как они отчаянно ищут что-то в обломках – иногда ценные вещи, иногда близких. Глядя на эти снимки, я спрашивала себя: как, черт возьми, эти места и люди когда-нибудь вообще смогут оправиться от катастрофы? К тому времени, когда Гитлер перебросил силы люфтваффе на Россию, в июне 1941 года, в Великобритании было убито более 43 500 мирных жителей.

Даже королевская семья не была застрахована от налетов – жертвами немецких атак едва не стали король Георг VI и его жена королева Елизавета. Они решили остаться в Букингемском дворце в знак солидарности с теми, кто жил под бомбежками, что сблизило их с обычными мужчинами и женщинами, пытающимися уцелеть среди хаоса войны. Сообщали, что после бомбардировки дворца королева сказала: «Я рада, что нас бомбили. Теперь мы можем посмотреть жителям Ист-Энда[5] в глаза». Это была демонстрация стойкости британского народа. Он не собирался сдаваться Гитлеру.

В этот период я несколько раз бывала в Лондоне благодаря моей постепенно крепнущей дружбе с Барбарой Кокс – ученой, работавшей в Адмиралтействе. Сопровождая ее во время визитов в семейный дом в Норт-Уэмбли, я привыкла укрываться в подземных бомбоубежищах. С Барбарой и ее семьей я проводила все свои отпуска на протяжении многих лет, в том числе и после того, как ушла из Адмиралтейства. Они стали моей семьей на время войны и были для меня очень важны. Барбара была единственным человеком, которому я доверилась, когда узнала, что отправляюсь во Францию в качестве агента УСО. Как настоящий друг, она надежно хранила мою тайну, и ее семья узнала об этом только после войны.

Однажды зимой сестра Барбары попросила меня помочь ей при обходе пациентов. Там была одна старушка, которую следовало навестить. Она вбила себе в голову, что должна запереть свою входную дверь, чтобы ни один человек, лишившийся жилья из-за бомбардировок, не мог вломиться внутрь и что-нибудь украсть. Старушка продолжала укреплять баррикады. Первые несколько дней она была в порядке, но вскоре у нее не осталось ни еды, ни угля, и она не могла выбраться наружу. Она умудрилась сделать себя пленницей в собственном доме.

Осмотрев дом, я увидела наверху крошечное окошко. Подниматься оказалось делом тяжелым: пришлось протискиваться в узкий проем, но я справилась. Я нашла старушку, съежившуюся в кровати в темноте, замерзшую и совершенно беспомощную. Мне потребовалось некоторое время, чтобы расчистить входную дверь от мусора, а затем разобраться, как убрать ее импровизированную систему баррикад, чтобы я могла позвать кого-то на помощь. Это был не последний раз, когда я карабкалась по стенам и пыталась найти способ попасть в места, в которых мне не следовало находиться.

В мае 1941 года произошло событие, которое по-настоящему заставило меня почувствовать, что идет война. Меня попросили достать документы на линейный крейсер британского флота «Худ». Корабль подвергся нападению и впечатляющим образом взорвался, затонув всего за несколько минут. Из команды в 1418 человек выжили только трое, и это стало сенсацией в новостях.

Со многими моряками линкора я подружилась еще до его отплытия. Теперь почти все они оказались на дне океана. Это уже касалось лично меня. Я не могла больше заниматься административной работой и хотела уйти. Чувствовала, что могу быть полезнее, делая что-то большее, а не копаясь в военно-морском архиве в Шотландии.

Я слышала, что в Глазго идет набор на военную службу, и в один из выходных поехала туда, чтобы все разузнать. В анкете, которую мне дали там заполнить, спрашивалось, какая работа мне нравится или не нравится. Меня интересует административная работа? Нет. Меня интересует работа на открытом воздухе? Поездки за границу? «Да», – ответила я, а затем добавила слово «очень», чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений. Проведя последний год взаперти в одной комнате, я хотела вдохнуть свежего воздуха и сменить обстановку.

Также я рассказала рекрутерам о своих лингвистических способностях и еще раз подчеркнула, что не хочу заниматься административными вопросами. «Не офисная работа любого рода, а активная деятельность, связанная с обязанностями переводчика, чтобы мое знание языков не пропадало даром». И хотя на первой работе, на которую меня направили, мои языковые навыки не пригодились, их, безусловно, отметили и учли в будущем.

Я приняла решение записаться волонтером в RAF, Королевские военно-воздушные силы Великобритании (правда, знаменитой хаки-униформы мне не полагалось). Пришлось сообщить Генри Хьюму о своем решении.

«Очень жаль, что ты уходишь, – сказал он. – Но понимаю, что тебе надоела жизнь в подземельях».

В ноябре я вступила в Женские вспомогательные военно-воздушные силы, известные как WAAF. Их цель заключалась в том, чтобы заменить, где это возможно, военнослужащих RAF женщинами, а мужчин освободить для других оперативных задач. С начала войны пошли служить добровольно десятки тысяч женщин; воинскую повинность для них ввели только в декабре 1941 года – через месяц после того, как туда пришла я.

Меня командировали в дивизию аэростатов, располагавшуюся около Эджбастона в Бирмингеме – там я прослужила весь 1942, а также 1943 год. Заградительными аэростатами назывались большие воздушные шары, которые летали над городами и стратегическими объектами, помогая обеспечивать противовоздушную оборону. Когда я говорю «большие» – это не преувеличение: они были около 17 метров в длину и около семи метров в диаметре и привязывались к земле огромными стальными тросами. Их можно было увидеть в небе над городами, промышленными районами, портами и гаванями: они мешали низколетящим вражеским самолетам, заставляя их подниматься выше, где их ждали истребители Королевских ВВС и зенитная артиллерия. Аэростаты трудно было заметить во время ночных бомбардировок или в тумане, так что они затрудняли для противника атаку наземных целей. Если низколетящий самолет все же к ним приближался, то срабатывали ловушки на стальных тросах. Когда вражеский бомбардировщик цеплял трос, специальный механизм вырывал секцию с парашютами на обоих концах. Под действием веса и воздушного сопротивления самолет тянуло вниз. Именно с такими ловушками была связана моя работа, и моему математическому складу ума такое импонировало.

Несмотря на всю серьезность войны, мы всегда старались немного повеселиться. Вскоре к нам прикомандировали мужскую батарею зенитчиков, а это означало для всех новые возможности для общения и досуга. Иногда девушки пытались прокатиться на аэростатах, хватаясь за них, когда их надували, и отпуская на определенной высоте. Однажды нас предупредили, что на аэродром возвращается поврежденный бомбардировщик Королевских ВВС и нам нужно спустить аэростаты. Когда самолет приземлился, мы его дружно приветствовали, а затем шары снова поднялись в воздух.

Иногда я проводила время в Overseas Club, в зарубежном клубе для участниц WAAF, где можно было встретить тех, кто вернулся из Франции. Я всегда стремилась с ними пообщаться, чтобы узнать свежие новости. Однажды речь зашла о последних арестах в Париже, и я услышала имя дедушки. Поговаривали, что его арестовали за то, что он не смог промолчать и высказался о генерале Филиппе Петене, который в июне 1940 года возглавил коллаборационистский режим Виши во Франции. Я была шокирована, но не удивлена: дедушка был человеком принципиальным. Во время Первой мировой войны он был генералом армии под командованием Петена, и они были знакомы. Дедушка был возмущен капитуляцией перед немцами и говорил об этом открыто. Я надеялась, что его посадили ненадолго, просто чтобы припугнуть и заставить замолчать. Поскольку поддерживать с ними связь во время войны было практически невозможно, я в своем воображении продолжала видеть дедушку и Жозианну в безопасности на Монпарнасе, где с ними попрощалась. Мой собеседник предложил раздобыть о дедушке больше информации и передать мне свежие сведения.

Когда я пришла в клуб в следующий раз, я узнала две страшные новости. Во-первых, дедушки больше не было в живых. После ареста его никто не видел. Одни считали, что его казнили немцы, другие – что он умер от сердечного приступа. Он уже перенес два, и стресс от ареста мог легко спровоцировать еще один. Истина была нам недоступна, но факт оставался фактом: его посадили в тюрьму за то, что он высказался против режима Виши в оккупированной Франции.

В тот момент мир для меня рухнул. А дальше было только хуже.

Жозианна покончила с собой. Хотя до конца войны я так и не получила подтверждений этому факту, тогда я поверила тому, что мне рассказали. Ее история была слишком узнаваема. Немцы попросили ее открыть школу для жен немецких офицеров, которые хотели изучать французский язык. Она отказалась и попала в тюрьму. Говорили, что ее поместили в камеру, в которой было то очень жарко, то слишком холодно, давали лишь воду, но не кормили в течение трех дней и ждали, пока она сломается. Наконец она согласилась вновь открыть школу, и тогда ее освободили.

Но моя крестная мать не собиралась преподавать французский язык своим угнетателям – и решилась на самоубийство. Раньше она была медсестрой, поэтому полагаю, что она знала, как именно привести свой замысел в исполнение. Перед смертью она позаботилась о том, чтобы ее школа никогда не досталась врагу. Вскоре после ее гибели – вероятно, по ее собственной подсказке – Сопротивление забросало здание гранатами. Место, которое она с такой любовью создала для воспитания юных девушек, теперь не могло служить для обучения женщин, которые разделяли гитлеровские взгляды.

Я снова лишилась близких родственников при травмирующих обстоятельствах. Я хотела отомстить за их смерть – но не могла этого сделать, пока выполняла роль оператора аэростата в Бирмингеме. Именно желание мести побудило меня отправиться во Францию в качестве агента УСО. Как и у дедушки, а также у его дочери, у меня были моральные принципы, по которым я жила и за которые готова была умереть – ради свободы, которую я отчаянно хотела защитить.

Как оказалось, путь в УСО был не самым простым. В начале 1943 года мне предложили новую работу – либо водителем, либо бортмехаником. Я не могла представить себя тем, кто развозит офицеров (что, как выяснилось позже, было ошибкой: я бы выучилась на автомеханика и имела бы профессию после войны), поэтому выбрала должность бортмеханика, и меня командировали в Сент-Атан в Южном Уэльсе. Обучение заняло семь или восемь месяцев, после чего я сдала все экзамены. Мое следующее назначение в ноябре 1943 года привело меня в Лондон. Мне это показалось странным, ведь там не было аэродрома, но мне объяснили, что я должна пройти несколько собеседований перед новым назначением. Что я и сделала.

Мужчина лет 30, Альберт Уиллис, встретил меня у поезда. Его сопровождала женщина в форме Корпуса сестер милосердия – она подхватила мою сумку, пока мы с Альбертом знакомились.

– Кто эта женщина? – спросила я.

– Наш водитель, – ответил он. «Ах да, – подумала я, – именно на эту работу мне следовало согласиться».

– Хотите есть? – спросил он. Я призналась, что умираю от голода.

Нас отвезли прямо ко входу в чайную Lyons на Пикадилли, в очень приятной части города. В то время на слуху были заведения Lyons Corner Houses, и это была их флагманская точка, битком набитая посетителями. Даже бомбардировки не могли помешать людям наслаждаться едой. Если трапезу прерывали сирены, как это часто тогда случалось, можно было либо забрать блюда с собой, либо получить карточку, которая позволяла вернуться и доесть все позже, после выхода из бомбоубежища.

Еда в Lyons была отменной, и мы завершили трапезу чашкой какао. Тогда ни кофе, ни чая не было – все пили какао. За обедом я узнала немного больше об Альберте и о том, что меня ждет.

– После обеда мы отправимся в место под названием «Орчард Корт». Они хотят обсудить с вами языки, на которых вы говорите, и посмотреть, есть ли подходящая для вас работа.

«Наконец-то!» – подумала я и дала понять, что мне это интересно.

– Я познакомлю вас с майором Джепсоном, – продолжил Альберт. – Он очень приятный мужчина, и вы немного расскажете ему о себе. Там будет еще несколько человек, с которыми стоит познакомиться.

Альберт объяснил, что если я соглашусь на эту работу, то он станет моим куратором на время обучения. Он недавно вернулся из Франции, но «в его годы» был уже слишком стар, чтобы туда возвращаться. Теперь его задача заключалась в том, чтобы оставаться в Англии и помогать таким, как я.

«Орчард Корт» находился в южном конце Бейкер-стрит. Это был жилой многоквартирный дом посреди улицы, где в основном располагались магазины и офисные здания. После недолгого ожидания в коридоре меня пригласили в комнату, где сидели три армейских офицера. На погонах у каждого красовались по три звездочки – все они были капитанами, в то время как у меня, бортмеханика, было только изображение однолопастного пропеллера на рукаве. Я очень гордилась этим пропеллером и любила носить синюю униформу.

Примерно 10 минут меня расспрашивали о моем детстве в Африке, о языках, на которых я говорила, и о моей военной службе. Сама я ничего не спрашивала – мне показалось, что вопросы тут были бы неуместны. К тому же подробности всегда можно было узнать позже у Альберта.

По акценту одного из капитанов я догадалась, что он с Маврикия. Там характерно раскатисто произносят звук «р» – так произносила моя мать, которая тоже оттуда родом. Я говорю по-фламандски, поэтому моя «р» не раскатистая, а гортанная. Капитана представили мне как Клода де Бессака. Он недавно вернулся из Франции. После первоначального обмена любезностями он неторопливо подошел к столу позади меня, наполнил кружку какао и принес мне.

– О, – сказала я, – большое спасибо, но я только что из Lyons, где уже выпила какао. Поставьте, пожалуйста, его здесь, – и указала на место рядом со мной. Я увидела, как он поджал губы.

Он медленно и демонстративно поставил кружку на стол, затем повернулся и ушел в другую часть комнаты. Я явно оскорбила его и тут же поняла, о чем он, должно быть, подумал. Вот я, какая-то соплячка без всякого звания, отдаю приказ ему, человеку с погонами. Без вопросов колониальной политики здесь тоже не обошлось. Я была белая, он – нет. Наверное, ему казалось, что я смотрю на него свысока, но это было не так. Мне совсем не хотелось, чтобы он решил, будто я отдаю приказы. Просто я физически не могла выпить вторую чашку какао.

Далее состоялась встреча с двумя бельгийками, которые подробно расспрашивали меня о языках, на которых я говорю, особенно о французском. Сначала меня испытали на знание французского, затем одна из женщин проверила мой валлонский – язык, который в ходу на границе с Бельгией и очень похож на французский, но все-таки от него отличается. Другая женщина проверила мой фламандский – разновидность голландского языка, на котором говорят в Северной Бельгии. А затем они сказали – и я это знала, – что на всех языках я говорю с фламандским акцентом.

Затем мне устроили собеседование с полковником Морисом Бакмастером, который, как я выяснила позднее, был главой французской (F) секции УСО. Всех претенденток в Секцию F оценивали в «Орчард Корт», так что к этому времени он повидал их уже немало. Полковник Бакмастер рассказал мне о важности сбора французской разведывательной информации, особенно на текущем этапе войны. Он сразу мне понравился. В конце короткой беседы он представил меня своей личной помощнице Вере Аткинс – элегантной женщине лет 35 в хорошо сшитом гражданском костюме. Она как будто знала обо мне довольно много, и мы с ней говорили о моем детстве в Бельгийском Конго. Опять же, это показалось мне несколько странным, учитывая должность разведчика/переводчика, которая, как я думала, мне предлагалась. Лишь позже я узнала, что Вера была не просто помощницей Бакмастера: она курировала всех женщин из Секции F и заботилась о них даже после окончания войны.

Наконец меня вызвали на собеседование с майором Джепсоном. Альберт сказал мне, что некоторые выводы уже были сделаны и теперь Джепсон должен был вынести окончательное решение. Селвин Джепсон действительно был «хорошим парнем», как и говорил Альберт. Опять же, в то время я этого не знала, но Джепсон был основной движущей силой вербовки женщин в УСО – и нередко сталкивался с серьезным сопротивлением. В одном из послевоенных интервью он прямо объяснил, почему, по его мнению, женщины подходят для этой работы гораздо лучше мужчин: «Женщины способны на большее хладнокровие и смелость в одиночестве, чем мужчины, которые обычно хотят работать в паре. Мужчины не работают в одиночку; их жизнь, как правило, всегда проходит в компании других мужчин. Женщины же чаще полагаются на себя». Он верил, что женщины хорошо справятся с этой работой, и даже смог убедить в этом Черчилля.

Майор Джепсон представился специалистом по профотбору. Хотя наш разговор касался во многом того же, чего и предыдущие собеседования, он также расспрашивал меня об отношении к Германии. Недавняя смерть Жозианны и дедушки, естественно, не выходила у меня из головы, поэтому я без колебаний говорила о своей ненависти к нацистскому режиму. Джепсон также интересовался моим кочевым детством, когда я счастливо жила без строгих правил. Под конец он сказал, что моя работа потребует вступления в Корпус сестер милосердия.

– Вам было бы это интересно? – спросил он.

Я все еще гадала, что за «работа» мне предстоит, но ответила, что счастлива, поскольку меня рассматривают на эту позицию. Никто так и не рассказал мне, о чем идет речь. Я решила, что, вероятно, буду выступать переводчиком на встречах с людьми, прибывающими из Франции с разведывательными данными.

Вскоре Альберт сказал, что собеседования закончились. Я прошла отбор и должна немедленно приступить к новой роли. Я остановлюсь в отеле на ночь, а затем Альберт заберет меня, чтобы отвезти за город для начала обучения. Это будет моя первая и последняя ночь в отеле. Я буду жить в номере с сослуживицей, а также получу свою форму как сестра милосердия, поскольку новая должность требует новой униформы.

Большой отель Regent Palace находился недалеко от площади Пикадилли в самом сердце Лондона. Когда мы вошли внутрь, стало ясно, что Альберт хорошо знает это место: он поприветствовал швейцара по имени. С ключом в руке я направилась в указанный номер, размышляя о том, какой необычный день мне довелось пережить, и гадая, чем он закончится. Может быть, моя соседка знает о предстоящей службе больше меня?

Дверь открыла приятная на вид молодая женщина с приветливым выражением лица. Она мне сразу понравилась.

– Я Лилиан, – представилась она, протягивая мне руку. – Лилиан Рольф.

– Я Пиппа, Пиппа Латур, – ответила я, и она быстро провела меня в комнату и закрыла дверь.

Очевидно, нам обеим дали одно и то же задание – не делиться друг с другом никакой информацией, особенно о личной жизни. Это не сработало. Мы сели на кровати и немного рассказали друг другу о себе. Я узнала, что у нее есть сестра-близнец, она выросла во Франции, провела немного времени в Англии, а до недавнего времени жила в Бразилии. Я вкратце рассказала о своих путешествиях, прежде чем мы быстро добрались до сути – на что мы подписались.

– Как думаешь, чем мы должны будем заниматься? – спросила я.

– Наверное, собирать разведданные с использованием французского, – предположила она.

Я согласилась и добавила: раз мы обе служили в Женских вспомогательных военно-воздушных силах WAAF, возможно, нас отправят на аэродромы в Англии, чтобы разговаривать с репатриантами. Было облегчением наконец-то поговорить с кем-то о том необычном положении, в котором мы обе оказались. Лилиан выглядела немного смущенной, когда призналась:

– Знаю, что мне не следовало никому говорить, но я рассказала об этом своему папе.

– Что он думает? – спросила я, любопытствуя, как это выглядит со стороны.

– Он думает, что работа будет безопасной и нас не отправят за границу. Он, кажется, очень обрадовался.

Через некоторое время мы спустились вниз и выпили чаю – было несколько сюрреалистично дважды за день обедать в таких шикарных местах. Вскоре после того, как мы вернулись в номер, в дверь постучали: это была Вера Аткинс с нашей формой сестер милосердия.

– Добрый вечер, дамы, – сказала она. – Я рада, что вы познакомились. Теперь давайте оденем вас так, как полагается по вашей новой роли.

Она не стала раскрывать подробностей, лишь заметила, что утром нас по отдельности заберут наши офицеры-кураторы для начала обучения. Вера выглядела безупречно: ее элегантный костюм подчеркивал фигуру, и было видно, что она гордится своим видом. После того как мы переоделись, она осмотрела нас с ног до головы в нашей новой форме, убедилась, что та хорошо сидит, и, сделав шаг назад, тихо произнесла: «Добро пожаловать в Корпус сестер милосердия, дамы». Она забрала нашу форму WAAF с собой, но я попросила оставить себе синее нижнее белье – никакого хаки. Хоть меня официально уволили из WAAF, в душе я всегда оставалась его частью – и всегда носила свои синие трусы.

На следующее утро первой забрали Лилиан. Прощаясь с ней у двери, я задумалась: пересекутся ли когда-нибудь наши пути? Альберт приехал за мной с тем же водителем из Корпуса сестер милосердия. Чтобы выбраться из Лондона, нам потребовалось гораздо больше времени, чем обычно: дважды начинались налеты, и нам приходилось бросать машину и со всех ног бежать в убежище. Мы гадали, что бомбят на этот раз, слышали взрывы и надеялись, что эти звуки останутся где-то вдалеке.

По дороге Альберт рассказал, что в течение следующих нескольких месяцев я должна посетить несколько учебных заведений в разных частях страны.

В конце концов мы подъехали к прекрасному загородному поместью, где я должна была остановиться на некоторое время. Винтерфолд-хаус, неподалеку от Крэнли в графстве Суррей, служил базой Совета по оценке студентов – именно здесь будущие агенты проходили первичную подготовку, длившуюся около четырех недель. Для меня она заняла весь ноябрь. Это был процесс сортировки: тех, кого считали неподходящими, тут же отсеивали.

Позже я узнала, что среди своих ходила шутка о том, что УСО (англ. SOE) якобы расшифровывалось как «Величественные дома Англии» (англ. Stately ’omes of England). Имелись в виду изящные загородные поместья, которые организация реквизировала для обучения. После приятного ужина в компании нескольких человек меня провели во внушительную спальню с кроватью с балдахином, и я уснула, размышляя о том, что же меня ждет дальше.

Полноценное питание и сон, которыми я наслаждалась здесь в последующие дни, не были нормой в то время. С декабря 1943 года по март 1944-го я побывала еще в нескольких «величественных домах», где в небольших группах нас учили всему, что только можно себе представить. Это были изнурительные курсы коммандос: лазанье по канату и бег с полным снаряжением. Помимо физической подготовки, нас учили обращаться с оружием. Мне это нравилось: стрелять я начала еще в юном возрасте – и у меня довольно хорошо получалось. В зависимости от того, в какой роли мог понадобиться агент – радист, курьер, диверсант, – приходилось осваивать разные навыки: обращение с гранатами, множеством взрывчатых веществ и целым арсеналом ножей и кинжалов – мы должны были научиться использовать все, чтобы ранить или убить. Некоторые из взрывчатых веществ могли замаскировать – например, в сигаретах или коровьем навозе. Были ножи и даже пистолеты, которые запрятывали в рукаве, а для дам служили кинжалы в виде шляпных булавок. Для прокалывания шин или ранения пехотинцев использовалось старинное устройство «чеснок». Мы учились собирать и разбирать пистолет-пулемет STEN даже в темноте. Еще одним из навыков, который следовало освоить, было бесшумное убийство.

Кроме того, нас обучали пользоваться радиомаяком «Эврика»: он указывал самолетам точку для того, чтобы доставлять припасы или подбирать агентов; а также двусторонней УКВ-радиостанцией S-Phone – для связи с самолетами.

Кроме того, была и работа с людьми – организация групп для встречи прибывающих и сбора грузов, сбрасываемых на территорию Франции; связь с Сопротивлением и маки[6] (партизанами, которые работали в более изолированных районах); ускоренный курс по разным политическим фракциям на местах и структуре немецкой армии. Нас учили секретным приемам: как обращаться с разными крепежными деталями, например болтами и шурупами, которые можно было раскрутить, чтобы в них спрятать сообщение; как общаться на виду у других; как подмечать необычное в своем окружении – и все в таком духе. Еще одним пунктом подготовки было умение слиться с местными: не снимай берет в помещении, не смотри направо, когда переходишь дорогу, не наливай молоко до того, как нальешь чай.

Довольно быстро я поняла: речь шла вовсе не о переводах для английской разведки. На самом деле я проходила интенсивную программу подготовки секретных агентов, которых готовили к заброске за линию фронта во Франции.

Думаю, что глаза у меня начали открываться после посещения второго поместья на северо-западе Шотландии. Это была школа STS 22 в Рубана-лодж в Мораре, недалеко от Маллая. Моя военная подготовка проходила там. Было нелегко. Я не могла понять, пытались ли они нас убить или что-то в этом роде, но нашу группу из четырех человек высаживали в неизвестном месте, и мы должны были найти дорогу обратно в контрольную точку, избегая деревень и населенных пунктов. Идти было тяжело, особенно если учесть, что наступила уже середина зимы и требовалось быть всегда начеку – а когда мы возвращались, то даже не получали ужина. Однажды нам объявили, что повар заболел. В гостиной я заметила несколько пазлов и, поскольку всегда любила их собирать, решила посвятить этому вечер, вместо того чтобы переживать из-за отсутствия еды – как трое мужчин, с которыми я выполняла задание.

На следующее утро нас всех разбудили очень рано, и, конечно, завтрак нам не полагался – повар все еще болел. Нам предстоял часовой марш-бросок. Даже это было испытанием: нас заставляли то бегать, то ходить, то делать определенные шаги в разное время – все это для того, чтобы нас проверить. Когда мы вернулись, завтрака все еще не было. К этому моменту мы не ели целые сутки. Нам сказали, что повар ушел и кто-то другой придет на его замену. Мы снова легли спать, а два часа спустя, около девяти утра, нас разбудили для практического занятия по азбуке Морзе. И есть по-прежнему было нечего. Только около двух часов дня мы наконец поели.

Нормально спать там было невозможно. Нас часто будили около трех часов ночи и высаживали в отдаленном месте, чтобы мы нашли дорогу домой. Еду мы получали лишь периодически. Все происходило совершенно непредсказуемо, и мы привыкли ждать непредвиденного.

Сломить нас пытались и другими способами. Там был один шотландец, который говорил с французским акцентом и был очень придирчивым. Просто настоящий мерзавец. Ему всегда все было не так. Что бы мы ни делали, он обязательно придирался и заставлял все переделывать. То мы не в том порядке шли или бежали, то слишком близко подходили к деревне, когда искали дорогу обратно, – и надо было начинать сначала, тратя еще почти три часа. В следующий раз он придумывал что-то другое.

Однажды на тренировке по стрельбе я ужасно разозлилась на него – но не подала виду. Мы занимались в сарае с мишенями – они поочередно появлялись и исчезали. Некоторые были «хорошими», например женщина с коляской, другие – «плохими», в которые нужно было метко стрелять. На некоторых «хороших» мишенях разместили фотографии наших инструкторов. Я была так зла на этого шотландца, что, когда появилась мишень с его изображением, выстрелила ему в пах. Именно тогда он и мои товарищи поняли, что я умею стрелять, причем хорошо. Они были шокированы, поскольку я никогда не пыталась превзойти мужчин; меня приучили к этому с детства.

Позже я узнала, что этот инструктор вел себя так намеренно, чтобы подготовить нас к допросу. Я встретила его после войны, и он оказался очень милым. «Пиппа, – заметил он, – играть роль инструктора было ужасно. Я знал, как сильно вы все меня ненавидите».

Однажды появился человек по имени Грин: он поведал, что отсидел срок за кражу со взломом и теперь его работа – передать нам свои знания. Мы начали работать с веревками и тренировались на лесах, которые имитировали здания; нужно было перепрыгивать с одних лесов на другие, не касаясь земли. Хотя я никогда раньше не использовала веревки, эта тренировка напомнила мне детские игры с обезьянами: когда мне было скучно, я прыгала с ветки на ветку, гоняясь за ними. Было весело, и, конечно, в детстве я ничего не боялась. Грин научил нас забрасывать якорь с одной крыши на другую, перелезать по веревке, а затем ослаблять якорь, чтобы забрать его с собой. В то время как другие боялись высоты, для меня это было буквально детской забавой. Грин с удивлением заметил: «Ты хорошо работаешь с веревками, Пиппа».

Следующее задание заключалось в том, чтобы незаметно проникнуть в многоэтажный дом через верхнее окно. Грин показал нам, как подниматься и спускаться по водосточной трубе, используя колени, и как ползать по крыше, чтобы не было видно силуэта, – на животе, а не на коленях; будто краб. Добравшись до окна, мы учились проникать внутрь и вылезать наружу. Когда я успешно протиснулась внутрь, то вспомнила, как по просьбе сестры Барбары Кокс забралась в дом пожилой женщины в Лондоне, чтобы ее спасти. Грин заявил, что у меня талант, и предложил после войны нанять меня на работу! После войны мы переписывались с ним еще пять или шесть лет. Я называла его «нежным домушником», поскольку он напоминал мне Робин Гуда. Он рассказал историю, как однажды взял что-то из дома, а потом, узнав, что вещь была дорога хозяйке и принадлежала ее покойному мужу, тайком вернул на место. Во время нашего обучения я считала его «хорошим» грабителем.

В наш тренинг также входила подготовка к допросам. Были люди, которые уже побывали во Франции и рассказывали о своем опыте, так что у нас были реальные примеры, на которые можно было опираться. Нас учили, как надо лгать, чтобы как минимум не ухудшать ситуацию. Например, если вас спрашивают, где происходило какое-то событие, лучше не называть конкретное место, например кинотеатр, поскольку тогда вас могут спросить, какой фильм показывали, сколько было времени, о чем фильм и т. д. Лучше давать более общие ответы, например сказать, что вы были на рынке.

Как мой куратор, Альберт участвовал в моей подготовке. Он говорил, что в первую очередь нужно стараться вообще избежать допроса, постоянно напоминая о той опасности, в которой я окажусь во Франции. Во-первых, там много двойных агентов и коллаборационистов, и будет трудно понять, кому можно доверять. Альберт все это рассказывал, имея в виду свой личный опыт: он вернулся в Англию, поскольку его предали во Франции – и ему пришлось срочно бежать. Во-вторых, я не должна полагаться на Женевскую конвенцию, если меня все-таки поймают. Поскольку мы входили в Корпус сестер милосердия и, следовательно, имели право носить оружие, теоретически конвенция должна была защищать нас так же, как и мужчин. На практике же – в соответствии с приказом Гитлера о коммандос – Женевская конвенция не распространялась на сотрудников спецподразделений: их считали шпионами. Если нас поймают, то, скорее всего, будут пытать, а затем казнят без суда.

«Шесть недель», – повторял нам Альберт. Он имел в виду среднюю продолжительность жизни радиста, которым я должна была вскоре стать. «Хитрость в том, чтобы не попасться», – добавил он, прежде чем рассказать об использовании таблетки L с цианидом, которую по желанию выдавали будущим агентам.

Альберт также объяснил, что сверхсекретный характер работы требует от меня подписать документ, выданный Школой специальной подготовки (STS), в которой я училась. В нем говорилось, что я никогда и никому не должна разглашать какую-либо информацию, полученную во время учебы или в будущем, и что в случае нарушения ко мне будут применены дисциплинарные меры в соответствии с Законом о государственной тайне 1911 года, Законом о предательстве 1940 года и Правилами обороны. Я отнеслась к этой клятве серьезно и не рассказывала об этой части моей жизни до самой старости.

Еще в самом начале обучения меня назначили радисткой. Азбука Морзе входила в программу как неотъемлемая, жизненно важная ее часть. Вначале мы знакомились с основами, и, если у кого-то все хорошо получалось, дальше он буквально жил и дышал азбукой Морзе. Моя детская любовь превратилась в профессию. Птицы, казалось, щебетали на азбуке Морзе, и я как будто даже видела сны на этом языке! Сначала мы отрабатывали точность, а затем – скорость. В одном из последних загородных поместий меня отобрали в состав небольшой группы радистов, которые показывали лучшие результаты, и тренировали отдельно. Но, прежде чем попасть туда, нам всем пришлось научиться прыгать с парашютом.

В середине января 1944 года я переехала в Данэм-хаус, красивый кирпичный особняк недалеко от базы Королевских ВВС Рингвэй (сейчас это аэропорт Манчестера). Данэм-хаус был для меня просто номером, как и все остальные учебные заведения: никому из нас не говорили их названий или местонахождения на случай, если нас схватят и будут допрашивать. Данэм-хаус назывался STS 51.

Мне не нравилось в Рингвэе: прыгать с парашютом я боялась. Нам предстояло выполнить три прыжка с принудительным раскрытием, когда купол раскрывается специальным тросом, а не самим парашютистом. Один прыжок выполнялся из кабины, подвешенной под огромным аэростатом, а два других – с бомбардировщика, один днем и один ночью. Мы прыгали «клином», то есть группой парашютистов, обычно по шесть человек за один раз. Я всегда выходила первой, но приземлялась последней, поскольку была очень легкой.

Прыжок с аэростата прошел идеально – это было хорошим началом, но во время первого (дневного) прыжка с самолета я не смогла справиться с управлением и приземлилась на другого парашютиста. В темноте все казалось еще страшнее, но я все же прыгнула. По окончании курса мне выдали пропуск второго класса. Я спросила, могу ли я попробовать еще раз, – не потому, что мне нравилось прыгать, а потому, что я хотела получить пропуск первого класса. К моему неудовольствию, они отказали: мол, времени на еще одну попытку нет, а моих навыков достаточно, чтобы спрыгнуть с парашютом в оккупированной Франции, если потребуется. Я втайне надеялась, что вместо этого приземлюсь на «Лайсендере».

Следующей остановкой был STS 52 (Тейм-парк в Оксфордшире), где на первый план вышла работа радиста. Хоть от нас и требовали максимальной точности в работе с кодировками и азбукой Морзе, нам сказали, что некоторые ошибки естественны – и даже ожидаемы. Работать приходилось в спешке, чтобы не попасться, и это часто означало, что какие-то буквы могли быть переданы не совсем правильно. Если сообщение приходило совершенно идеальным, это считалось тревожным сигналом: раз у отправителя было время написать его без ошибок, вероятно, оно поддельное. Мы должны были тренировать скорость, поскольку к 1944 году немецкая радиопеленгация значительно усовершенствовалась и немцы методами триангуляции могли найти нас буквально за 20–30 минут. Поэтому сообщения требовалось сокращать, в идеале – до 100 букв, чтобы успеть отправить текст, выключить оборудование и как можно быстрее уйти.

В продвинутую группу, куда меня включили, входили я и трое мужчин, которые также хорошо владели азбукой Морзе. Один был голландцем, с ним мы дружили, а двое других – бельгийцами. Они были вдвое старше меня, им было за сорок; один уже успел побывать во Франции. Нам объявили, что для поездок выбрали нашу группу – большинство других радистов будут работать стационарно с одним передатчиком, а мы должны менять позиции и использовать несколько комплектов оборудования.

В какой-то момент меня отделили от группы и обучали отдельно, поскольку я работала быстрее мужчин и инструкторы хотели проверить мои навыки. Я испытала новый телеграфный ключ, и мне он очень понравился. Больше никто им, похоже, не заинтересовался. Он был намного меньше обычных и управлялся с помощью боковой клавиши – привыкнуть было непросто, но мне нравилось решать такие задачи. Запястье оставалось неподвижным, двигались только пальцы. Я стащила этот ключ в конце обучения и не вернула. Никто не знал, что он остался у меня, и, насколько мне известно, я единственный радист, который пользовался таким ключом во время войны.

Наша подготовка по радиоделу проходила основательно. Нам объясняли устройство радиостанции и принципы ее работы, рассказывали о деталях, которые часто требовали замены, в частности о клапанах, и о крайне важных портативных кварцевых кристаллах, с помощью которых мы настраивались на правильную частоту для связи с базой. Эти кристаллы также время от времени нуждались в замене, и нас обучали основам диагностики и ремонта. Запасные детали регулярно сбрасывали с воздуха, и курьер должен был доставлять их туда, где они были необходимы.

Несмотря на то что в течение дня у нас было запланированное для связи время, в Корпусе сестер милосердия всегда были наготове и могли принимать наши сообщения 24 часа в сутки. У нас были «истинный» и «ложный» коды, с помощью которых база могла узнать, что мы попали в беду. Шифрование представляло собой сложную дисциплину – оно держалось в строжайшем секрете. Меня попросили выбрать стихотворение, которое я без труда запомню; на базе также была его копия, закрепленная за мной. Я выбрала фламандское стихотворение о regendropje (каплях дождя), которое выучила наизусть еще маленькой девочкой в школе в Бельгийском Конго. Я отправляла четыре буквы из своего стихотворения, чтобы подтвердить свою личность. Они должны были идти подряд, но порядок мог быть как прямым, так и обратным. Коды, которые я использовала для шифрования своих сообщений, были напечатаны на небольшом куске шелка, который нужно было носить при себе. Если все правила соблюдались, система была абсолютно надежной. Каждый код можно было использовать только один раз, после чего его следовало уничтожить.

Так моя любовь к математике, азбуке Морзе и головоломкам превратились в работу, связанную с решением задач. После долгой практики шифровка, отправка и дешифровка стали моей второй натурой. Но одно дело – заниматься этим в тишине в учебном центре в Англии, а другое – в полевых условиях во Франции. Я была полна решимости стать настолько искусной в этом мастерстве, насколько это возможно.

К концу нашего обучения радистов парами выбрасывали с парашютом для практических заданий. Мы совершали прыжки в любую погоду (включая снег), в самых разных местах, чтобы отточить свои навыки. Мне снова удалось ненадолго повидаться с Лилиан Рольф – она тоже стала радисткой. Было приятно видеть ее улыбку, когда однажды нас поставили в пару. Перед расставанием мы с Лилиан договорились после войны встретиться на Трафальгарской площади в Лондоне в определенную дату и время. Это была странная и довольно романтическая идея, но мне нравилось хранить ее как маленькую надежду.

В следующий раз мы уже работали не в паре. Нас держали в напряжении, не раскрывая, кто еще находится в этих загородных поместьях. Я встретила другую женщину-радиста, которая мне тоже понравилась. Дениз Блох была года на два моложе Лилиан, то есть всего на пять лет старше меня. Мне нравилось проводить время с Дениз в период нашей подготовки: мы, женщины 20 с небольшим лет, сразу почувствовали близость друг к другу.

Последней остановкой для меня была STS 35 – Болье, еще один особняк в живописном большом поместье; на этот раз в Нью-Форесте, национальном парке на юге Англии. Известная как Школа-пансион УСО, она предназначалась для того, чтобы мы совершенствовали свои навыки и ждали вызова. Я рассчитывала провести здесь довольно много времени, но судьба распорядилась иначе. Вскоре Альберт сказал мне, что у «нерегулярных войск Бейкер-стрит» (такое прозвище получили сотрудники УСО) есть для меня срочное задание во Франции. Мы должны вернуться в Лондон, чтобы подготовиться.

Вернувшись в «Орчард Корт» на Бейкер-стрит, я почувствовала, что все уже было по-другому. В последний раз я проходила здесь собеседование на работу, не имея ни малейшего представления о том, в чем она будет состоять. Теперь я гораздо лучше знала, чего ожидать, хотя, конечно, полностью нам никогда ничего не раскрывали.

Прежде чем я отправилась на встречу с Морисом Бакмастером и Верой Аткинс, Альберт сообщил, что трое человек, которые работали в районе, куда меня направляли, больше не выполняют свои обязанности и нужен новый радист для выполнения заданий вдоль побережья Нормандии. Значит ли это, что эти люди были убиты? Или они взяты в плен? Я предположила последнее, но уточнять детали не стала.

Сначала Бакмастер и Вера поблагодарили меня за то, что я согласилась взяться за эту задачу. Я почувствовала уважение к ним с первой нашей встречи. Мне казалось, что с тех пор, как я впервые их увидела в самом начале моего путешествия в мир УСО, прошло уже очень много времени, но на самом деле это было лишь несколько месяцев назад. За это время я многому научилась. Мы сразу перешли к делу и стали обсуждать мой предстоящий отъезд. Альберт начал инструктаж.

«Доктор Поль Жанвье – врач из города Бэ. Он руководит местной сетью Сопротивления “Наварра” и сразу же предоставит вам доступ к конспиративной квартире. Также там есть ветеринар и бакалейщик, которым вы можете доверять, – вы будете знать этих людей только по номерам. Именно Поль будет вашим первым и основным контактом на месте, и он поддержит вас и в дальнейшем. По прибытии назовите его по имени».

Вера перечислила ключевую информацию, которую я обязана была знать. Мне нельзя было путать мои кодовые имена – Лампунер в Англии и Плю Фур во Франции. Штаб-квартира УСО на Бейкер-стрит, находившаяся в нескольких кварталах от нас, даст мне новое кодовое имя, которого я не буду знать. Для поддержания оперативной легенды мне выдали фальшивое удостоверение личности на имя Полетт, а также продовольственную карточку и справку о регистрации по месту жительства, которые нужно было всегда носить с собой и предъявлять по требованию немцев.

Вера помолчала, затем продолжила: «Это нестандартная практика, но вы будете сброшены в одиночку».

Во время парашютной подготовки мы всегда действовали в группах – минимум по двое. В одиночку прыжки обычно не совершали. Мне показалось, что Веру это немного тревожит.

Затем Бакмастер пояснил, что я буду работать в Нормандии радистом совместно с недавно сформированной сетью «Сайентист» (англ. scientist – «ученый»). Со мной там будет курьер; вероятно, их даже будет несколько на выбор. Моя роль предполагала постоянные перемещения: нужно будет собирать разведданные и отправлять их (как и любую информацию, полученную от других агентов) на домашнюю базу, а также получать сообщения из Англии. Нормандия теперь была в центре внимания как немцев, так и союзников, поэтому оставаться в одном месте слишком долго считалось небезопасно.

Это была уже вторая агентурная сеть с названием «Сайентист». Предыдущая, в Бордо, провалилась в 1943 году. Опыт участников сети и их готовность вновь работать во Франции вселяли большие надежды на успех операций в этот критический период. Война шла стремительно; ходили слухи, что союзники высадятся на континент уже в ближайшие недели. Меня нужно было отправить как можно скорее, чтобы собирать сведения о том, что происходит вдоль побережья Нормандии. Если я не вылечу в ближайшие дни при полной луне, которая обеспечит достаточную видимость для ночных полетов, в следующий раз такая возможность представится только через месяц – в конце мая. Возможно, будет уже слишком поздно.

Бакмастер закончил свой инструктаж, вручив мне красивую золотую ручку. «Сохрани ее и привези обратно, – улыбнулся он. – Но, если тебе понадобятся наличные, это может послужить надежной валютой».

До отправки нужно было успеть многое организовать: сделать фотографии и фальшивые удостоверения личности, составить планы отъезда и прибытия. Я осталась в «Орчард Корте» на ночь, пока готовили все необходимое. Я должна была вернуться через несколько часов, но до этого могла свободно гулять по Лондону. Когда я уже направлялась к двери, услышала, как Вера снова заговорила:

– И последнее, прежде чем ты уйдешь, Пиппа. Если ты передумаешь браться за эту работу, ты можешь отказаться в любой момент – вплоть до прыжка.

Я задалась вопросом, случалось ли такое когда-нибудь раньше, но она предвосхитила мой вопрос:

– Были случаи, когда отказывались от миссии даже в самолете. Ты не будешь первой.

– И что с ними стало? – спросила я, гадая, конфиденциальная ли это информация.

– Их не отправили обратно в их прежнее подразделение, – сказала Вера, – а предложили административную работу в другом месте.

Она подчеркнула, что это не понижение:

– Там есть возможность получить офицерское звание.

Возможно, мое выражение лица выдавало сомнение в том, что не будет никаких последствий со стороны системы или личной неприязни, потому что Вера поспешила меня успокоить:

– Мы не хотим терять таких людей и очень благодарны им за то, что они приняли это решение до того, как оказались во Франции, где им предстояла тяжелая работа. Передумать – не значит проявить трусость; напротив, это смелый поступок.

Я видела, что Вера внимательно наблюдала за мной, пока говорила. Конечно, никто бы не обрадовался такому решению человека, которого они готовили месяцами, но она должна была разрешить мне отказаться от миссии – пусть и не подталкивая к такому выбору.

– Не волнуйтесь, я не передумаю, – сказала я, выходя из комнаты.

В наши дни вход в «Орчард Корт» с улицы Сеймур-Мьюс восстановлен и украшен величественными воротами из кованого железа – благодаря их элегантности здание выделяется среди соседних строений. Но тогда ворот не было: их сняли для военных нужд. Кованые перила и другие металлические элементы часто собирали по всему Лондону, чтобы переплавить для производства вооружения, боеприпасов и других надобностей. Штаб-квартира УСО на Бейкер-стрит, 64, выглядела ничем не примечательно. Проходя мимо, я взглянула на здание новыми глазами, зная о том, сколько всего происходит внутри.

Находиться в Лондоне после нескольких месяцев непрерывного обучения было чистым удовольствием, и я буквально впитывала атмосферу этого места, ведь скоро мне придется покинуть матушку Англию на неизвестный срок. Я решила, что как следует вымою волосы шампунем. Природа наградила меня вьющимися волосами, и после мытья они выглядели чудесно. На обратном пути я увидела пару красных туфель и купила их. Не знаю, о чем я думала; возможно, о том, что хотела оставить их в Англии, чтобы потом к ним возвратиться. У меня было прекрасное настроение.

Затем я вернулась в «Орчард Корт». Взглянув на меня, сотрудники Корпуса сестер милосердия сказали, что там, куда я направляюсь, шампуня не бывает. Я просто не могу явиться туда с только что вымытыми волосами, пахнущими шампунем: мою легенду раскроют и меня тут же задержат. Более того, вопрос мытья головы там вообще был открытым; возможно, волосы долго придется не мыть вовсе. Я все это понимала – но они так пахли и были такими приятными на ощупь! Мои волосы снова вымыли, на этот раз над тазиком, с помощью обычного мыла. Такой запах, видимо, был приемлемым.

Конечно, туфли тоже не могли отправиться со мной во Францию. И было еще кое-что – амулет в виде обезьяньей лапки, подаренный мне Ньямой. Он оберегал меня, как и говорил колдун, на всем пути от Бельгийского Конго до Кении, Парижа и теперь Англии с 12 лет – почти половину моей жизни. Я так надеялась, что он продолжит творить свою магию издалека.

К тому моменту через ежедневную передачу на BBC «Радио Лондон» уже было отправлено «личное сообщение», чтобы проинформировать о моем предстоящем прибытии. Программа начала выходить в эфир в 1940 году, полностью на французском языке, и вели ее члены движения «Свободная Франция», которые бежали из страны после оккупации. Ее слушали по ту сторону Ла-Манша, и поэтому передачу использовали для отправки закодированных сообщений французскому Сопротивлению и призывов к восстаниям, а также для того, чтобы вселить надежду и противодействовать пропаганде, которую транслировали оккупационные власти через контролируемое немцами «Радио Париж».

Интересный факт о музыке, которой BBC открывала свои выпуски «Радио Лондон». Это начальные такты Пятой симфонии Бетховена, которые звучат примерно так: «Ди-ди-ди-да». Вы сразу узнáете мотив, если поищете по названию. Код Морзе для буквы V – это три коротких и один длинный сигнал (точка, точка, точка, тире… Ди, ди, ди, да-а-а), вот почему эту мелодию можно считать музыкальной версией буквы V на азбуке Морзе. Буквы, которая к тому времени означала победу: V for Victory, «V – значит победа». Символ, который прославил Уинстон Черчилль, поднявший указательный и средний пальцы в форме буквы V, и его звуковой аналог стали во время войны частью повседневной жизни. Это был ритм стука в дверь; это был звук, с которым хлопали учителя, чтобы привлечь внимание класса; его можно было услышать даже в звоне церковных колоколов.

«Радио Лондон» обычно начинало передачу со слов: Ici Londres! Les Français parlent aux Français («Это Лондон! Французы говорят с французами»). А затем: «Прежде чем мы начнем, пожалуйста, прослушайте несколько личных сообщений», после чего следовала цепочка таких посланий. Иногда они были кодом и что-то значили, иногда – полнейшей бессмыслицей. Например, сообщение Le chat a neuf vies («У кошки девять жизней») означало высадку агента, в то время как Je n’aime pas les crêpes Suzette («Я не люблю блинчики Сюзетт») не имело никакого смысла. Поток посланий должен был создать у противника впечатление, что готовится какая-то операция, хотя ее могло и не быть. Для непосвященных было совершенно невозможно отделить бессмысленные сообщения от настоящих сигналов. Осмысленные фразы предупреждали определенные группы, что, скажем, в их районе в ближайшие дни будет высажен агент. После того как отправлялось первое сообщение, за ним следовало еще одно – в день, когда планировалось появление агента на месте. В моем случае считалось, что это произойдет завтра. Сегодня же я проводила в Англии свой последний полный день.

На следующее утро после нескольких финальных приготовлений Вера повела меня на обед. Я заказала фиш-энд-чипс, рыбу с жареным картофелем, – самое английское блюдо, которое можно представить. На обратном пути я смотрела на деревья, пробуждающиеся к жизни на Портман-сквер, прямо напротив «Орчард Корта», и поняла: сегодня первый день мая. Лето уже не за горами. Лондонская погода, впрочем, оставалась равнодушной к этим календарным тонкостям, и мой последний день в Англии оказался серым, ветреным и промозглым.

«Орчард Корт» был словно оазис – изящная, уютная, теплая обстановка, источающая нотку роскоши. Я знала: совсем скоро моя жизнь будет какой угодно, но точно не роскошной. Чуть позже в тот день нас с Верой должна была забрать машина, чтобы отвезти на авиабазу, расположенную примерно в двух часах пути к северу. Я пыталась отдохнуть, но мысли в голове не давали покоя.

Когда мы выехали из Лондона, погода заметно ухудшилась. На мгновение я задумалась: если на земле так, то что же тогда творится в воздухе? Вера поймала мой отсутствующий взгляд, пока я смотрела на унылую погоду за окном.

– Может, стоит поспать, пока есть возможность, – предложила она.

Я кивнула. Она попросила меня закрыть шторы на окнах в задней части машины и сказала, что мне лучше прилечь. Вероятно, именно поэтому она села впереди, рядом с водителем.

Обычно в дороге я засыпаю плохо, но последние дни были слишком бурными, и я очень устала. Не знаю, сколько я проспала, но проснулась оттого, что машина замедлила ход, а Вера мягко коснулась моего плеча.

– Мы на месте, – объявила она.

Тогда я еще не знала этого названия, но «место» оказалось базой Королевских ВВС в Темпсфорде, также известной как «Гибралтарская ферма», – одной из самых секретных авиабаз в Англии. Говорят, что даже местные фермеры не имели понятия, что происходит по соседству. Они знали, что в конце дороги с табличкой «Эта дорога закрыта для общего пользования» находится база Королевских ВВС, и в лунные ночи слышали, как взлетают и приземляются самолеты, но не более того. Целей этой деятельности никто из них не знал. Именно отсюда, из этой болотистой (и часто туманной) местности, агенты УСО покидали Англию и сюда же возвращались домой. Помимо драгоценного человеческого груза, самолеты, летевшие с базы в Темпсфорде, доставляли оружие, боеприпасы, радиостанции, еду и другие ресурсы бойцам Сопротивления в Европе.

Я хотела раздвинуть шторы на окне машины, чтобы посмотреть, где мы находимся, но Вера покачала головой. На улице все еще было светло, и, пока мы не окажемся в безопасности внутри самой базы, я была секретным грузом.

Через несколько минут мы въехали в ворота, и теперь мне разрешили открыть шторы. Фиш-энд-чипс, которые я с таким удовольствием ела чуть раньше, теперь отдавались тяжестью в животе. Может, сказался сон в дороге, а может, просто нервы – так или иначе, мне стало нехорошо. Я повернулась к Вере:

– Извините, но мне кажется, что меня сейчас стошнит.

– Свежий воздух должен помочь, – сказала она, – и мы почти приехали.

Я уставилась в окно, чтобы отвлечься от бурления в животе.

Вдалеке виднелись армейские бараки – авиационные ангары – с рулежными дорожками, ведущими к взлетно-посадочным полосам. Это была не тихая уединенная ферма в конце проселочной дороги, а действующий аэродром, готовый в любую секунду прийти в движение. Позже я узнала, что на базе ВВС в Темпсфорде размещалось около тысячи человек, обслуживающих две эскадрильи специального назначения. С 1942 по 1945 год «Галифаксы» и «Стирлинги» (и те и другие – тяжелые бомбардировщики), а также «Хадсоны» и «Лайсендеры» прилетали на базу и покидали ее с грузами для секретных операций в Европе. «Хадсоны» и «Лайсендеры» использовались для перевозки агентов во Францию и обратно – по сути, это была служба такси. «Хадсон» мог перевозить около 10 пассажиров, но требовал вдвое большего пространства для посадки. «Лайсендеру» хватало менее чем 200 метров, но он вмещал всего двух агентов.

Вместо того чтобы направиться к ангарам, мы поехали к лесистой местности в отдалении, где находились несколько хозяйственных построек, включая, как мне показалось, фермерский дом. Я задавалась вопросом, не туда ли мы держим путь, но машина остановилась у старого деревянного амбара, который выглядел так, будто простоял там уже много лет. С одной стороны был проем, достаточно широкий для автомобиля, и мы проехали внутрь. При деревянном фасаде, внутри все было сделано из кирпича. Похоже, мы прибыли в зону предполетной подготовки: несколько человек в отдельных отсеках проверяли снаряжение и просматривали документы. Я догадалась, что именно здесь меня и будут экипировать.

– Только одного, мэм? – спросил мужчина, к которому Вера обратилась, когда вышла из машины.

– Да, все верно. Необычно, я знаю, но только одного.

Очевидно, они оба знали, что агентов сбрасывали не поодиночке, а группами по два-три человека. Нестандартным было не только то, что меня отправляли одну: я знала, что и на месте буду работать в одиночку, а это тоже исключение из правил. Слушая этот краткий диалог, я подумала, что мне пора привыкать к одиночеству, поскольку в обозримом будущем придется вести именно такое существование.

Выйдя из машины, я увидела, как мужчина, не скрываясь, быстро и деловито осмотрел меня с ног до головы. Я задалась вопросом, оценивает ли он меня, чтобы понять, насколько я справлюсь с задачами в одиночку. Я чувствовала себя уже лучше и надеялась, что не выгляжу слишком вялой. Вспомнился разговор двухдневной давности: изменить свое решение можно вплоть до момента, когда прыгаешь из самолета, и на мгновение я задумалась, сколько людей сделали свой выбор именно здесь, в этом амбаре. Испытующий взгляд мужчины только укрепил мою решимость. Я подавила тревогу, готовую вспыхнуть, стоит мне только к себе прислушаться, и заставила замолчать бурлящие мысли. Я была готова.

– Пойду узнаю прогноз погоды, – сказала Вера, жестом приглашая меня сесть в углу амбара. Через несколько минут пришел ответ: ненастье, что сопровождало нас всю дорогу на север от Лондона, продержится еще как минимум несколько часов. Этот фронт накрыл и север Франции, так что в назначенной зоне высадки, скорее всего, было мокро и ветрено. Влажность не была большой проблемой, а вот ветер, безусловно, заключал в себе опасность. Совершить прыжок с парашютом в темноте в точно обозначенный район, где ждала группа приема, представлялось задачей достаточно сложной даже без ветра, сдувающего парашютиста с курса. Кроме того, он грозил утащить меня в деревья при посадке. Вера предложила воспользоваться заминкой, чтобы поспать, и указала на раскладушку в конце амбара.

– Спасибо, – сказала я, – я так и сделаю. Думаю, это поможет мне прийти в себя.

Я очень надеялась, что так и будет.

Сон действительно пошел мне на пользу. Когда, проснувшись, я снова ощутила руку Веры на своем плече, я чувствовала себя гораздо лучше, что было большим облегчением. «Пора собираться», – произнесла она.

По дороге в другой конец амбара, проходя мимо открытой двери, я увидела, что на улице совсем стемнело и погода, похоже, улучшилась. Я посмотрела на часы: было чуть больше половины 11 вечера. Отсчет времени до моего вылета начался.

В первом кирпичном отсеке мужчина вручил мне полный комплект французской одежды, чтобы я переоделась за ширмой. На всем были французские этикетки, даже на нижнем белье. Горчичного цвета юбка, простая спереди, но плиссированная сзади, немного походила на шотландский килт. Под пиджак того же цвета я надела серо-зеленую блузку. Отдернув занавеску, я передала снятую одежду мужчине, ожидавшему рядом.

– Прекрасно. Значит, все подошло?

Я кивнула: вещи сидели хорошо.

– Во Франции вам выдадут шляпу, перчатки и сумочку. Ваши часы, пожалуйста.

Конечно, мои английские часы должны были остаться в Англии. Затем он взял пару удобных на вид ботинок со скамейки рядом с моей старой одеждой.

– Ваши карманы осмотрят, когда вы будете готовы. – Он подозвал Веру. – Но сначала давайте убедимся, что на вас нет никаких признаков матушки Англии.

Это казалось странным, учитывая, что одежду мне выдали только что, но, по-видимому, это была стандартная процедура – проверить все карманы, чтобы убедиться, что там нет расписаний английских автобусов, железнодорожных билетов, денег, носовых платков и тому подобного. Конечно, это сразу бы меня выдало при обыске в гестапо. Вера осмотрела меня молча, дважды проверив мои карманы и этикетки на всей одежде.

– У вас есть коды, которые мы дали в Лондоне? – спросила она.

– Конечно, – ответила я, доставая кусок шелка, который должен был стать моим шифровальным помощником.

Она слегка кивнула мне, показывая, что все в порядке, и жестом пригласила сделать несколько шагов вперед к следующему отсеку.

Здесь проверили документы. Продуктовую карточку, удостоверение личности и свидетельство о регистрации мне выдали в «Орчард Корте», но мы все понимали, что делалось это в спешке, если учесть, как быстро принималось решение о моей отправке. Вера еще раз просмотрела все бумаги вместе со мной.

– Никогда и никуда не ходите без них. Немцы всегда будут их проверять.

Хотя я и раньше видела свое удостоверение личности, в суете подготовки к отъезду я не обратила на него внимания. Теперь я осмотрела его пристальнее. Большинству людей, которым делали удостоверения личности, было 30–40 лет, и я поняла, что власти сочли, что я буду выглядеть как 29-летняя, хотя мне совсем недавно исполнилось 23. Они даже не знали, насколько молодо я выгляжу: просто решили, что 29 лет – подходящий возраст.

– Кто вы? – спросила Вера.

– Для вас я Лампунер, для Сопротивления я Плю Фур. Для всех остальных – Полетт Жаннин Латур, родилась в Париже в XVI округе 8 апреля 1915 года.

У меня не было проблем с запоминанием месяца и дня, так как это был мой настоящий день рождения, хотя на самом деле я родилась в 1921 году.

– Мне только что исполнилось 29, и последние пару лет я жила в районе Гийотьер в Лионе – на левом берегу Роны, в доме 14 по улице Жабуле. До недавнего времени работала секретаршей, пока не переехала на север.

– Отлично, – быстро ответила она. – Остальную часть истории, почему вы там оказались, вы сможете обсудить с людьми уже во Франции, они помогут ассимилироваться. Готовьтесь к полету, а затем мы отправимся к взлетной полосе. Сегодня вечером, похоже, наша обычная транспортная бригада не работает, но скоро нам всё расскажут.

Человек, который выдал мне французскую одежду, теперь принес более узнаваемую военную форму. «Костюм УСО для стриптиза» – так называли парашютный комбинезон. Спереди на нем были две молнии, идущие параллельно по всей длине комбинезона от щиколоток до шеи, что позволяло быстро, одним рывком сбросить его, потянув за кожаную застежку. Он был одноразовым, из прочной ветрозащитной ткани с камуфляжным рисунком, с различными внутренними и внешними карманами для всего необходимого: от пистолета, лопаты и ножа до документов и карт. Также сзади красовался большой карман для посылки, чемодана или дипломата.

Как только я застегнула молнии комбинезона поверх своего женственного французского костюма, мужчина протянул мне предметы, которые предстояло положить в карманы. Некоторые были безобидными, например мои французские туфли. Другие больше соответствовали новой жизни, в которую я собиралась вступить: фонарик, компас, стилет, револьвер, пистолет STEN с патронами. Отметив галочками большинство предметов в списке, он повернулся и сказал:

– Думаю, мы почти готовы, но мне нужно кое-что уточнить.

Я поймала его серьезный взгляд.

– Я так понимаю, вам не нужно помогать с самоубийством?

– Верно, – ответила я. На какой-то миг я задумалась, понимая, что это стандартное предложение для агентов с высоким риском быть пойманными, таких как я. И решила, что мне не понадобятся их средства, и не стала обременять себя лишними заботами. Это было бы просто еще одной причиной для беспокойства, а мне следовало сосредоточиться на выживании, выполнять свою работу и избегать неприятностей.

– Как пожелаете, – продолжил он. – А вот и психостимулятор.

Это было стандартное средство для оперативников, которое принимали, чтобы не заснуть, когда это было необходимо. И я не видела ничего плохого в том, чтобы иметь его под рукой.

Он обратил мое внимание на карту, развернутую перед ним на скамейке.

– Как вам сообщили в Лондоне, вас высадят в Майенне, в регионе Луары, на западе Франции. Координаты у экипажа есть. Когда вы приземлитесь, вас встретит команда, которая позаботится о парашюте и быстро доставит вас в подходящее укрытие.

В конце концов я надела ботинки на шнуровке военного образца. Они казались очень тяжелыми, но вскоре стало понятно почему: «Вы легкая, и для быстрого спуска на малой высоте, а также чтобы ветер не снес вас с курса, нам пришлось их утяжелить».

На этот раз мы с Верой вместе сидели в задней части служебной машины, направляясь к ожидающему меня самолету. Но впереди меня ждал еще один, последний, прощальный сюрприз.

– Дамы, просто для информации: на сегодняшний вечер нам не удалось заполучить самолет Королевских ВВС. В Харрингтоне нам пришло на помощь Управление стратегических служб, так что на взлетно-посадочной полосе вас ждут наши американские друзья.

Самолет Королевских ВВС, который должен был доставить меня на место, сбили над Голландией. База ВВС в Харрингтоне, примерно в часе езды, была недавно построена армией США для тяжелых бомбардировщиков, и в конце марта 1944 года там разместили несколько бомбардировочных эскадрилий ВВС США. В рамках операции Carpetbagger («Саквояжник») они занимались доставкой грузов группам Сопротивления в оккупированных странах; при этом они сотрудничали с Управлением стратегических служб (УСС) – разведывательным агентством Соединенных Штатов, действовавшим во время Второй мировой войны.

– Сегодня вечером вас перебросят во Францию с экипажем Крэнса из 406-й бомбардировочной эскадрильи на самолете B–24 «Либерейтор». Для них это будет первый раз.

И для меня тоже: я была не только первой женщиной, которую американцы сбросили в одиночку, но и первым агентом УСО, сброшенным экипажем Крэнса.

Дверь закрылась, водитель завел двигатель, и мы медленно выехали из амбара.

– Я рада, что вам лучше и вы немного поспали, – улыбнулась Вера.

– Ну, – ответила я, – фиш-энд-чипс было самым дешевым блюдом, которое я могла заказать, и я думала, что делаю правильно. Может, на наш последний совместный обед стоило выбрать что-то подороже, и тогда мне не стало бы так плохо.

И добавила с усмешкой:

– Во Франции я хотя бы изменю свой рацион.

Так я робко попыталась пошутить, и улыбка Веры превратилась в легкий смех; мы обе знали, что высокой французской кухни мне не видать. Все время я буду в пути, компанию мне составит разве что курьер, и есть мы будем то, что сможем раздобыть. И если я сейчас была худенькая, то по возвращении буду весить еще меньше.

– Ручка Бакмастера же при вас?

Я кивнула. Золотая ручка, стандартный личный прощальный подарок от Бакмастера своим агентам УСО, действительно лежала в одном из моих карманов. Я знала, что должна отдать ее надежному человеку во Франции, чтобы он сохранил ее на случай, если мне придется ее продать.

– У меня есть еще кое-что для вас, – продолжила она. – Это только для женщин, и это мой подарок.

Она протянула мне маленькую золотую пудреницу. Я открыла ее и увидела внутри нежную пуховку и свое лицо, отражающееся в маленьком зеркальце.

– Если возникнут проблемы, она тоже будет хорошей валютой, так что найдите для нее надежное место. А если она не пригодится – заберите домой.

Мне показалось, что идея сесть перед зеркалом и припудрить лицо – нечто совершенно для меня далекое. Эта красивая женственная вещь была связана с довоенной жизнью, которую я тайно надеялась перенести в будущую, послевоенную реальность. Я всегда буду помнить, как получила этот драгоценный сувенир от Веры. Она была высококлассным специалистом, и я очень ее уважала. В этот момент она казалась мне настоящим другом – человеком, на которого можно положиться.

Должно быть, она заметила на моем лице сложную смесь чувств.

– Вы же знаете, что можно изменить свое решение, не так ли? Даже сейчас. Даже когда вы на полпути над Ла-Маншем. В любой момент, пока не прыгнете из самолета.

– Да, я знаю, – быстро успокоила я ее, – и не буду.

– Если это сделать, в этом не будет ничего постыдного. Но открою секрет. До сих пор все, кто когда-либо менял свое решение в вашем положении, были мужчины.

Мы обе тихонько усмехнулись. Это разрядило обстановку и одновременно придало мне мужества.

– Но есть одна вещь, в отношении которой я передумала, – рискнула я. – Я отказалась от таблетки L.

Вера всегда была на шаг впереди и спокойно ответила:

– Я предполагала, что такое возможно. И взяла таблетку с собой, на всякий случай.

Получив ее, я быстро сунула в верхнюю часть своего внешнего нагрудного кармана, где был спрятан стилет.

– Смогу использовать ее против врага, если придется бежать, – сказала я в свое оправдание. Это был мой единственный шанс. В отличие от психостимуляторов, которые доставляли вместе с другими припасами и которые всегда можно было получить еще, если понадобится, таблетка L – если ты от нее отказывался – оставалась в Англии.

Вскоре мы вышли из служебной машины и оказались рядом с «Либерейтором». Это был бомбардировщик внушительных размеров; рядом с ним я чувствовала себя крошечной. Кто-то здесь же нес мой парашют, шлем для прыжков и очки – последние вещи, которые мне понадобятся. К нам подошел высокий мужчина и протянул руку.

– Мэм, рад с вами познакомиться. Я Джером Крэнс, командир воздушного судна на сегодняшний вечер, – сказал он с мягким американским акцентом.

– Мне тоже приятно познакомиться, – автоматически ответила я.

Крэнс повернулся к Вере и быстро кивнул ей: «Мэм», прежде чем продолжить.

– У нас большая команда – вы не встретитесь со всеми лично, но, пожалуйста, позвольте мне представить вас обеих нашему инженеру Хосе Моралесу, который также будет вашим диспетчером.

Еще одна протянутая рука; еще одно рукопожатие.

Сформировалась группа: я, Вера, пара британцев, которые готовили меня и самолет, и несколько американцев. Мы просмотрели карты, обсудили зоны высадки и поиск приемной группы на земле.

– Будем надеяться, что погода улучшится, пока мы летим на юг. – Это было последнее заявление капитана Крэнса, прежде чем он повернулся ко мне. – Похоже, вы готовы к полету, мисс Лампунер.

Видимо, я действительно была готова.

К этому времени все члены экипажа уже собрались у задней двери бомбардировщика; я присоединилась к ним, когда они начали подниматься на борт. Повернувшись к Вере, я молча встретилась с ней взглядом. Это был тяжелый момент, и сказать что-либо было выше моих сил.

Вера нарушила тишину:

– Удачи, Пиппа.

Я видела, как ее глаза наполнились слезами, и прикусила язык, когда к горлу поднялся ком. Вера положила руки мне на плечи и произнесла традиционное прощальное напутствие, которым она провожала всех девушек:

– Merde! («Дерьмо» по-французски.)

Мы улыбнулись, обнялись, и я повернулась к самолету. Мое время пришло.

Когда я вошла в «Либерейтор», диспетчер показал мне, где сесть на длинную скамью, расположенную вдоль всего фюзеляжа. За занавеской можно было различить контейнеры, видимо также предназначенные для доставки во Францию.

– Да, вместе с вами мы везем двенадцать контейнеров и восемь мешков, – сказал диспетчер, заметив мой взгляд. – По пути нам также предстоит сбросить листовки.

Через несколько минут двигатели загрохотали, и я осталась наедине с мыслями, пока экипаж занимался своими делами. Когда колеса оторвались от земли, я не могла не подумать: «Ты дура, раз на это согласилась». Весь день я гнала от себя эту мысль, но теперь в моей голове звучала только она. Когда убрали шасси, ощутимый толчок напомнил мне, что я покидаю Англию без всякой уверенности в возвращении. Мне было страшно; глупо это отрицать.

Вскоре после взлета подошел диспетчер и, перекрикивая шум двигателей, сказал:

– Сейчас 23:40, мисс Лампунер. Вы вылетаете из Англии первого мая и прибываете во Францию второго. Полет не займет много времени – отсюда до зоны десантирования, наверное, часа полтора.

Я кивнула. Его дружелюбные, вежливые и дельные комментарии отвлекали от так некстати одолевших меня тревожных мыслей. Чтобы занять себя, я стала наблюдать за экипажем. Его члены явно хорошо знали друг друга и весело переговаривались, при этом не переставая слаженно делать все необходимое, чтобы наш видавший виды самолет набрал высоту. Спустя несколько минут я почувствовала себя лучше. И даже с нетерпением уже ждала высадки.

Едва мы пересекли береговую линию Франции, раздался огонь зенитной артиллерии, и самолет слегка встряхнуло. Flak[7] – так немцы называли свои орудия, нацеленные на нас с земли. Диспетчер быстро развеял мои опасения:

– О, это просто хлопушки, вам не о чем беспокоиться.

Казалось, он не переживал из-за зениток, с высоты своего опыта понимая, когда стоит беспокоиться, а когда нет, так что я последовала его совету и забыла про «хлопушки».

В отчете о полете «Либерейтора», поданном впоследствии, отмечалось: «В районе Байё в 02:04 наблюдалась работа зенитной артиллерии, но по другим целям, не по самолету». Это означало, что на обратном пути, после моей выброски, они снова попали под зенитный огонь; на этом участке французского побережья ситуация явно была непростой. И именно в этой тщательно охраняемой зоне мне предстояло работать.

Вскоре контейнеры сдвинули в сторону, чтобы сбросить над Бальруа листовки. Во время войны это было обычным делом – наблюдалась словесная баталия, буквально. Такая практика имела две основные цели: распространить пропагандистские материалы и попытаться скрыть истинную цель полета. Листовки могли объяснить присутствие самолета в этом районе, и выброска агента с парашютом, как можно было бы надеяться, прошла бы незамеченной.

Наступал решающий момент, и диспетчер указал мне на место, когда мы начали приближаться к зоне выброски в Мон-дю-Соль, недалеко от Арданжа.

– Похоже, погода на нашей стороне, – сказал он. – За последнюю неделю мы не смогли выполнить два задания: одно из-за погоды, а по другому не получили подтверждения от приемной группы на земле. Но я почти уверен, что вас будут ждать, – все-таки речь идет о Джо.

«Джо», или буква J, было обозначением персонала; впервые в инвентарной описи экипажа Крэнса присутствовала буква J – к тому же относящаяся к женщине. До этого на борту были C (контейнеры для сброса из бомбового отсека); P – посылки; N – nickels, пачки пропагандистских листовок, и Pigeon (англ. «голубь») – проволочная корзина с парашютом, вмещавшая до восьми голубей. Этой ночью на борту «Либерейтора» 077 было все, кроме голубей.

С земли поступил сигнал, что все готово: его давали при помощи факелов, так как разжигать костер было слишком опасно, – и бомбардировщик сделал первый заход на цель, сбросив контейнеры. На следующем заходе должны были сбросить посылки, но этого не произошло. Теперь мы не видели сигнала с земли – это означало, что гестапо поблизости, в ближайших деревнях. Они услышали бы бомбардировщик и приготовились бы проверять все фермы, чтобы выяснить, кого не было на месте. Военные тоже были бы настороже и начали бы искать сброшенный груз – людей или любые предметы.

Было принято решение забыть об оставшихся посылках и доставить человеческий груз до того, как людям на земле придется бежать обратно на свои фермы, чтобы отчитаться, когда к ним с проверкой придет гестапо.

Последние минуты были очень трогательными; я всегда буду их помнить. По очереди все девять членов экипажа поднялись со своих мест, подошли ко мне и поцеловали в лоб – тихо и без лишнего шума. Я действительно была для них драгоценным грузом.

Я сидела у люка самолета, готовая к выходу, все предварительные проверки были далеко позади, и в мою голову снова закрадывались назойливые вопросы. «Зачем я это делаю?» – поймала я себя на мысли. Хотя знала, что могу передумать даже перед самым прыжком, теперь было уже слишком поздно, и я напомнила себе – снова, – что меня подготовили к этой работе. Я выбросила из головы все, что знала о мужчинах, которые «больше не занимали эти должности». Мне нужно было взять под контроль ход своих мыслей, сосредоточиться на настоящем и верить в себя.

Через несколько минут я попрощаюсь со всеми как Лампунер (или мисс Лампунер для моих новых американских друзей) и приземлюсь на французской земле как Плю Фур. Смена имени предусматривалась, чтобы разоблачить потенциальных двойных агентов в Англии. Гестапо поджидало агентов УСО в зонах высадки и расстреливало агентов, пока те спускались на парашютах; очевидно, где-то на английской стороне происходила утечка информации. Теперь агенты отправлялись под одним именем и меняли его сразу по прибытии. Любой двойной агент знал только английское имя; французы знали только французское.

Кроме того, у меня было другое полевое имя, неизвестное мне самой, по которому меня идентифицировали на базе в Англии. Это имя использовали только на Бейкер-стрит; никто во Франции также его не знал. После войны я выяснила, что мое полевое имя – Женевьева. В пятом веке жила девушка по имени Женевьева, которая, по легенде, спасла Париж, отведя гуннов во главе с Аттилой от города. Позже она стала Святой Женевьевой, покровительницей Парижа. Возможно, человек, назвавший меня Женевьевой, подсознательно возлагал на меня большие надежды.

Погода начала ухудшаться, вокруг клубился туман, но для заброски нужно было подлететь достаточно близко к сброшенным контейнерам, чтобы встречающим было легче меня найти. Мы сделали еще несколько кругов, чтобы отыскать поле со скотом: многие поля были заминированы немцами, поэтому безопасными оставались только те, где паслись животные. На третьем заходе мы заметили поле с несколькими белыми пятнами.

– Мисс Лампунер, мы думаем, что это козы, – раздался голос диспетчера. – Мы можем высадить вас на этом поле в следующий заход.

Хотя это было утверждение, а не вопрос, я все равно ответила – на случай, если он хотел убедиться, не передумала ли я:

– Я выросла с козами. Хорошо, я пойду.

Приняв положение для прыжка, я подняла взгляд на лампочку над собой, ожидая, когда свет изменится, давая сигнал к выходу, – вместо того чтобы смотреть вниз в открытый люк. Диспетчер жестом указал посмотреть на него, что я и сделала, как раз в тот момент, когда он крикнул: «Вперед!» Я вытолкнула себя в ночное небо, немедленно ощутив прилив бодрящего холодного воздуха на лице. Статическая линия от самолета сразу натянула парашют, и он раскрылся почти мгновенно. Мы летели на низкой высоте, метров 150 или 180, и я знала, что окажусь на земле в течение примерно 30 секунд: это должно было уменьшить вероятность того, что меня заметят в лунном свете. Падение было очень коротким, и, еще не успев этого осознать, я увидела быстро приближающуюся землю.

Я была довольна тем, как прошло приземление – на открытом пространстве, – но сильный ветер потянул мой парашют к ближайшему дереву, увлекая меня за собой. Какое невезение, подумала я, поскольку вокруг, казалось, не было других деревьев. Мне удалось удержаться на земле, но, к сожалению, парашют застрял в верхних ветвях яблони.

Я пыталась его сбросить, когда что-то более важное привлекло мое внимание. Услышав позади шорох, я обернулась. Из туманной темноты выскочила корова и уставилась прямо на меня. Я ужасно боялась всех животных с рогами и уже представляла, как она меня протаранит, поэтому схватила свой пистолет STEN и направила на корову: «Уйди! Уйди!» Это было крупное оружие, и оно произвело желаемый эффект: корова тут же отпрянула. Но затем она опустила голову, как будто собираясь напасть. Или же это был жест подчинения – я не могла сказать точно. Я люблю животных и в тот момент не почувствовала паники, а начала беспокоиться за благополучие коровы. «О, – подумала я немедленно, – бедняжку, должно быть, кто-то избивал палками».

Медленно и осторожно я убрала пистолет, чтобы не напугать корову, а затем наклонилась и сорвала большой пучок травы. На самом деле я не совсем понимала, что происходило у меня в голове, но по умолчанию мне хотелось встать на сторону животного и вести себя дружелюбно. К этому времени корова уже просто спокойно меня изучала – так было гораздо лучше.

Поскольку мои попытки стащить парашют с яблони не увенчались успехом, нужно было достать из нагрудного кармана стилет и перерезать веревки. Я подумала, что он также может пригодиться, если корова передумает и все же бросится на меня. В то время как агентам-мужчинам выдавались более крупные ножи, стилет для агентов-женщин больше походил на нож для бумаги. Но нас научили им пользоваться – несмотря на размер, в умелых руках он мог доставить противнику много неприятностей.

Вытащив нож, я заметила, как маленькая упаковка с таблеткой L, которую я в последнюю минуту сунула в карман, выпала и исчезла в темноте где-то у моих ног. Я наклонилась, чтобы ее отыскать, и тут корова вздрогнула – не из-за меня, а из-за шума сзади. Обернувшись, я увидела молодого человека лет 17, который шел в мою сторону; судя по одежде – с близлежащей фермы. Значит, он был из тех, кто меня встречал. Молча указав на мой парашют, он хорошенько его дернул, и тот упал на землю. Затем подошел, чтобы забрать мой комбинезон и шлем – вероятно, чтобы связать все это вместе и выбросить. До сих пор никто из нас не произнес ни слова, но, когда я сняла комбинезон, он удивленно ахнул:

– Une fille! Tu es une fille! («Девчонка! Ты девчонка!»)

– Oui, je suis une fille, – тут же ответила я. («Да, я девчонка».)

Придя в себя после шока от того, что парашютист оказался парашютисткой, он представился как Этьен и объяснил, что нужно действовать быстро. «Я должен вернуться домой как можно скорее. Гестапо соберется в жандармерии [полицейском участке], чтобы начать проверку ферм. Когда они дойдут до моей, я должен быть в кровати».

Пока Этьен складывал парашют, я сообщила, что его нужно передать определенному человеку, и назвала имя, которое мне дали в «Орчард Корте». Этьен кивнул, подтверждая, что знает его:

– Доктор Жанвье, oui. Не беспокойтесь о снаряжении. Я с этим разберусь.

Он объяснил, что парашют будет спрятан под изгородью вместе с другой экипировкой и что он все подготовил.

Конечно, за кадром были и другие люди, занятые приемкой контейнера, и Этьен должен был держать в голове более широкую картину. Лично мне беспокоиться обо всем этом было не нужно. Теперь моя главная задача заключалась в том, чтобы выбраться из леса в безопасное место до того, как немцы начнут обыскивать зону выброски, местные деревни и ближайшие фермерские дома.

Снимая обувь и надевая французские туфли, я увидела, как Этьен смотрит на мои ботинки.

– Я могу их оставить себе? – спросил он.

– Разве это не опасно? – спросила я в ответ.

– За них дадут хорошие деньги, а семье деньги нужны, – ответил он, не вдаваясь в детали. И снова мне не о чем было беспокоиться; я была в руках опытных людей. Я протянула ему ботинки. Он улыбнулся и, казалось, был очень благодарен.

Пока Этьен прятал оборудование, я водила руками по земле, пытаясь нащупать таблетку L, но безуспешно. Хотя корова уже ушла, я горячо надеялась, что она не настолько любопытна, чтобы вернуться и съесть таблетку. Мысль о том, что я могу убить невинное животное, меня ужасала. И конечно, потеря таблетки также означала для меня потерю возможности быстро и безболезненно умереть, если я когда-нибудь окажусь в безвыходной ситуации. Какая же я была дура – надо было просто взять таблетку, когда мне ее первый раз предложили, и надежно спрятать, как это делают остальные. Думала ли я, что в чем-то лучше их и обойдусь без нее? Какой же наивной я была. Как бы то ни было, одной проблемой стало меньше: можно было не думать о таблетке, а именно поэтому, как я себе напомнила, я от нее изначально и отказалась. Так что я просто очутилась в исходной точке.

Этьен вернулся, переключив мои мысли, и объяснил, куда идти дальше. Нам обоим нужно было быстро оттуда выбираться, но по отдельности. Мне предстояло пересечь лес в одиночку, и кто-то другой – он не знал, кто именно, – должен был встретить меня на другой стороне. Лес разделяла дорога. Один участок леса был очень густым, и там стояли немецкие солдаты – мне следовало избегать этого района. Мы находились в другой части, с гораздо более разреженным лесом, поэтому идти я могла быстро, а луна помогала найти дорогу. Этьен указал направление и кратко перечислил ориентиры, на которые следовало обращать внимание на протяжении, как он выразился, 15-минутной прогулки:

– Через пять минут вы увидите упавшие деревья, а дальше будьте осторожны: там яма – кто-то недавно там провалился и подвернул лодыжку. Идите вперед, и так доберетесь до следующего контакта.

Описание казалось расплывчатым, но юноша явно был уверен, что этого достаточно. Он весело помахал рукой и тут же растворился в темноте вместе с моими ботинками.

Я достала компас, отметила направление, которое указал мне Этьен, и отправилась в путь. Идти среди деревьев в одиночку было неспокойно. Женщина, одетая в горчично-желтый французский костюм, экипированная пистолетом STEN и револьвером, – как я могла все это объяснить немецкому солдату? Очевидно, никак, поэтому лучше бы их не встречать.

Без часов было трудно понять, как долго длился мой путь, но уже скоро безо всяких происшествий я добралась до нужного места. В тени различила силуэт человека, прислонившегося к склону. Когда я приблизилась, он вышел на лунный свет. «Нет, этого не может быть», – подумала я.

– Вы?! – воскликнула я.

– Да, я. А ты что, думала, я останусь в Англии? – несколько снисходительно ответил он.

Честно говоря, я не предполагала, что когда-нибудь увижу Клода де Бессака. Я слышала, что он провел много времени во Франции и был хорошо известен в кругах УСО как организатор первоначальной сети «Сайентист» в Бордо, – мне рассказывали об этом, когда я познакомилась с ним на собеседованиях в УСО. Но я понятия не имела, чем он занимался с тех пор. Да и откуда мне знать?

Судя по его резкой реакции, Клод мог ожидать, что меня проинформируют о том, что он всем заправляет. И теперь он был раздражен тем, что я этого не знала. Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, это было к лучшему. Вскоре я узнала, что де Бессак считался одним из самых сложных людей в Секции F. Во время его обучения несколько инструкторов отмечали его вспыльчивый и упрямый характер.

Когда я познакомилась с Клодом в «Орчард Корте», он показался мне непростым и довольно высокомерным человеком, и я подозревала, что вряд ли он изменился. Действительно, сейчас, посреди ночи, он казался еще менее радушным.

– Ты опоздала на два часа, – проворчал он, – а наш контакт нас ждет.

Я не собиралась нести за это ответственность.

– Вините погоду, а не меня, – парировала я.

Клод подошел к велосипеду, спрятанному за деревом. Оставшуюся часть пути нам предстояло проехать на нем вдвоем – другого не было. Какое милое начало знакомства с таким холодным человеком! Он запрыгнул на сиденье, а это значило, что я буду ехать сзади на багажнике, который, конечно же, не имел никакой амортизации.

Когда он потянулся за моим пистолетом STEN, я запротестовала:

– Нет. Хочу оставить его себе.

– Не сейчас – отдай его мне; и никаких возражений.

Конечно, так нам было легче ехать – пистолет был громоздким, – но его манеры казались слишком резкими. Я отдала пистолет, оставив при себе револьвер, и села на багажник.

Мы тряслись по проселочным дорогам, как мне кажется, около 20 минут на приличной скорости. Я понятия не имела, как далеко нам ехать, – он, разумеется, ничего не объяснял. Ехали молча, если не считать еще одного упрека:

– Поскольку ты опоздала, нам, вероятно, предстоит встретиться с патрулем. У входа в дом, где находится твой контакт, может стоять немецкий офицер, ожидающий, когда придет патруль. Постарайся с ним не встречаться.

Оказавшись в деревне, Клод остановил велосипед достаточно далеко, чтобы его не было видно. Он вернул мне STEN, указал на группу зданий и объявил, что мой следующий контакт находится «там», в доме, – но теперь, очевидно, мне придется ждать специального сигнала, что поблизости нет немцев.

– Ладно, хорошо, – согласилась я. – Где мне ждать?

– Там есть очень хорошее дерево. Встань за ним и жди сигнала.

– А какой сигнал? – спросила я, глядя на его быстро удаляющуюся спину. Он обернулся, посмотрел на меня, пожал плечами и сказал:

– Откуда мне знать? – и пошел дальше. Очень полезная информация. Я осталась в одиночестве.

Из-за условленного «очень хорошего дерева» я наблюдала за домами на дороге, на которые указал де Бессак. В основном это были частные жилища – шесть или восемь домиков, вразброс стоящих прямо перед поворотом под разными углами. Одна из дверей ненадолго распахнулась, а затем снова захлопнулась, выпустив кого-то, и ночную тишину прорезал плач ребенка. Я замерла. В освещенном проеме я увидела женщину с младенцем на руках – рядом стояли немецкий солдат и офицер, которые ждали за дверью, снаружи, в темноте, чтобы присоединиться к патрулю, когда он пройдет мимо. Дверь открылась еще раз, выпустив наружу француза, который вышел с ними покурить. Если бы не плач ребенка и включенный свет, я бы не увидела немцев. Для меня это был явный сигнал оставаться на месте.

Минут через 10 показался патруль, двое немцев присоединились к нему, и группа двинулась прочь, выстроившись в шеренгу. Француз потушил окурок и вернулся в дом. Я не видела ничего, что можно было бы интерпретировать как сигнал к движению, поэтому оставалась на месте и ждала, что будет дальше. В ночи слышались только мерные шаги патруля – и, когда они затихли, хотя и вдалеке, вне поля моего зрения, я продолжала ждать. «Смотреть и ждать» – это то, что мне предстояло делать в ближайшие месяцы.

Через несколько минут снова послышались звуки патрульного марша – группа двинулась прочь через другую часть города. Я пристально наблюдала за маленьким домом. И была уверена, что это и есть мой контакт: человек, вышедший с сигаретой, сделал это только для меня. Наверняка будет еще сигнал.

Внезапно боковая дверь, которая смотрела в мою сторону, очень быстро открылась и закрылась три раза подряд. Это, должно быть, и был мой сигнал; я немедленно побежала туда. Дверь открылась, как только я подошла, и женщина, которая ранее держала ребенка на руках, поспешно втащила меня внутрь. Внутри дома было так же темно, как и снаружи. Меня провели в соседнюю комнату, подальше от окон, выходящих на улицу, и закрыли за мной дверь.

В углу стояла маленькая лампа; комната была обставлена уютно и по-домашнему. Тут же раздался радостный крик – женщина окликнула француза, которого я видела раньше:

– Salut, Paul – c’est une fille! («Эй, Поль, это девочка!»)

– Oh merveilleux! («О, замечательно!») – сказал мужчина, тоже войдя в комнату.

Это был доктор Поль Жанвье, глава сети Сопротивления «Наварра» в Майенне – тот самый контакт, о котором говорил Бакмастер.

– Et voici Simone Baguenard, – сказал он, – la mère du bébé qui pleure, chez qui nous sommes. («А это Симона Багенар, мать плачущего ребенка, в чьем доме мы находимся».)

Она одарила меня теплой понимающей улыбкой и добавила:

– Un bébé “malade” que je me suis réveillé pour faire pleurer afin que vous rediez dans notre direction, et qui est maintenant de retour au lit, endormi et se sendant parfaitement bien! («Тот самый “больной” малыш, которого я специально разбудила, чтобы он заплакал и ты посмотрела в нашу сторону. Теперь он снова спит в своей кроватке и чувствует себя прекрасно!»)

Они оба обняли и поцеловали меня, и я не могла не заметить, что их теплый прием и искреннее радушие так отличались от манер Клода. Мне стало легче. Если моими доверенными контактами были эти люди, все будет хорошо. Но оставаться здесь я не могла, как объяснил мне Поль:

– Я пришел сюда как врач по вызову, к ребенку Симоны. Теперь мне нужно вернуться домой, в соседнюю деревню. Ты поедешь со мной.

Верная Simca Поля была припаркована у задней части дома, вдали от любопытных глаз. Когда я забралась на заднее сиденье, накрылась одеялом и устроилась рядом с различными медицинскими сумками, он заверил меня, что поездка будет короткой и нас вряд ли остановят. Для любого немецкого патруля он был всего лишь местным доктором при исполнении. Профессия давала ему особую привилегию – иметь машину и ездить ночью, что считалось для врача вполне нормально.

Позже я узнала, что деревня Симоны называлась Шамженете, а дом и врачебная практика Поля находились в Бэ, что в семи километрах отсюда. Немцы сняли все дорожные знаки, но местные, конечно, и без них знали дорогу. Все прошло именно так, как обещал Поль: короткая поездка, никаких остановок. Больше этой ночью мне делать было нечего; Поль показал мне спальню и предложил немного поспать. Завтра мы составим план на будущее. До сих пор адреналин не давал мне почувствовать усталость, но теперь, после безумных 24 часов, меня накрыла волна изнеможения.

Одеяло из утиного пуха окутало, как пушистое облако. Это было божественно. Пока я лежала, пытаясь заснуть, мне казалось, что прошло очень много времени с тех пор, как я пришла в себя в «Орчард Корте». «Ну, вот и все. Я здесь», – подумала я, довольная тем, что моя заброска уже позади. Конечно, несмотря на то что я успешно десантировалась, связалась с сетью «Сайентист» и встретилась со своим французским контактом, мое путешествие было далеко от завершения. Оно только начиналось.

Не успела я проснуться на следующий день, как передо мной появилась приятная женщина с подносом еды. Должно быть, я крепко спала, потому что на мгновение потеряла ясность мысли и обратилась к ней по-английски: «Доброе утро, спасибо вам». Видимо, меня выдернули прямо из сна, поскольку я решила, будто нахожусь в Лондоне, и даже пробормотала это вслух. Женщина напомнила мне, что я во Франции. Конечно же! Я была в доме доктора, а она – его экономка. Это были мои последние слова на английском языке на долгое время.

Завтрак – а скорее обед, учитывая время, когда я проснулась, – я проглотила быстро, вместе с «кофе» из обжаренного ячменя, без сахара и молока. Так началась моя новая диета – назвать ее можно было как угодно, но точно не нормальной. Я привыкла к скудным пайкам, но работа, требующая постоянного движения, делала поиск питательной еды настоящим испытанием. При моем весе в 7 стоунов (45 килограммов) это ощущалось особенно остро.

После завтрака Поль захотел взглянуть на мои документы.

– Вам 29 лет? Родились в 1915 году? – спросил он, разумеется, по-французски. С этого момента я всегда буду говорить только на французском.

– Нет, – ответила я, покачав головой. – Мне 23 года, и я родилась в 1921 году.

По крайней мере, дата рождения, 8 апреля, была настоящей: хорошая легенда всегда опирается на правду, это помогает ее запомнить.

Поль покачал головой. Мне показалось, что он недоумевает, как в Англии могли вообразить, что я сойду за 29-летнюю. Он тут же позвал Полетт Пеллетье, давнюю сотрудницу своей клиники, и поручил ей найти одного человека и привести к нему. Когда она ушла, Поль пояснил, что полностью ей доверяет и она была неоценимой помощницей, но в последнее время он опасался, что ее спокойное отношение к постоянному появлению и уходу незнакомцев может в будущем поставить ее под удар, если ее станут допрашивать.

– Я должен оберегать ее от лишнего, – сказал он. – В военное время трудно кому-то доверять. Симона Багенар, с которой вы познакомились вчера вечером, не рассказывает, что она делает для Сопротивления, даже собственной сестре, живущей через дорогу, через несколько домов от нее. Люди часто не доверяют ни семье, ни друзьям, ни соседям.

Я воспользовалась моментом, чтобы спросить Поля о двух других людях, которым, как сказали мне в Лондоне, я могу доверять, – назвав только их номера, а не имена. Поль подтвердил, что оба – бакалейщик и ветеринар – будут доступны, если мне понадобятся. Ветеринара он описал как добросердечного человека, приютившего множество бездомных такс, от которых избавлялись французы. Мне стало грустно: даже собаки оказались жертвами войны. Они не сделали ничего плохого, просто их порода имела немецкое происхождение. Война – это такая глупость. Я совершенно уверена: ни одна собака не питает ненависти к людям, кем бы они ни были по национальности. Ветеринар, после такого описания, сразу пришелся мне по душе. Немцам он, судя по всему, тоже импонировал: ведь они видели, что он собирает у себя немецких собак!

Вскоре вернулась Полетт – вместе с мужчиной, у которого в руках была камера. Он меня сфотографировал и ушел. Поль подтвердил мои догадки: я должна получить новые документы и никогда не пользоваться теми, что мне выдали в Англии. По новому плану я должна была стать 14-летней девочкой. Это меня поразило. Я знала, что выгляжу моложе своих лет, но почему 14, а не 16 или 17? Ответ привел меня в чувство: он хотел уберечь меня от судьбы местных участников Сопротивления. Немцы отправляли 15-летних мальчиков в Германию на принудительные работы, и была вполне реальная вероятность, что скоро, возможно, начнут забирать и девочек.

Моя легенда строилась так: я училась в школе в Париже, но ее из-за войны закрыли, а всех учениц отправили обратно к родителям. У меня не было возможности вернуться в Бельгийское Конго, откуда я была родом. Мне это понравилось: если бы немцы захотели проверить, существуют ли названные мной места, я могла бы легко рассказать о своей учебе в Африке. А они, безусловно, захотели бы. Поль считал, что кроме названия школы проверять больше ничего не будут: добыть список учеников из Африки было бы слишком сложно.

Так как вернуться в Африку я не могла, меня якобы отправили на север Франции, к бабушке с дедушкой, помогать им на их маленькой ферме в Шамженете. Они разводили коз и делали мыло из их молока, а я должна была кататься на велосипеде по окрестностям, продавая мыло и обеспечивая небольшой доход. Поль сказал, что у него на примете есть пожилая пара, которая, по его мнению, идеально подойдет на эту роль. По легенде, у них были друзья в других деревнях, которым тоже нужна была моя помощь в продаже мыла. Такое прикрытие позволяло мне разъезжать по округе на велосипеде, собирать мыло, продавать его, а затем возвращаться на фермы с выручкой, чтобы пополнить запасы и продолжить свои путешествия. Это было идеальное алиби для секретного агента, которому нужно было собрать информацию о передвижениях войск и другие сведения, которые могли быть полезны Лондону. Поль предположил, что среди моих покупателей могут оказаться даже немецкие солдаты!

Оставалось придумать имя для этой юной продавщицы мыла. Поль спросил меня о моей учебе в Париже, и я рассказала ему о девочке по имени Полетт, которая училась в то же время, что и я. Она была моложе меня, и ее фамилия лишь немного отличалась от моей – она была де Латур, а не Латур. Полетт де Латур была швейцаркой, а Филлис Латур – из Африки. Поль посчитал это чрезвычайно удобным и сказал, что мне следует позаимствовать ее личность. Я предложила добавить второе имя – Жаннин: оно связывало меня с крестной матерью, и Поль не возражал. Теперь, если бы немцы захотели устроить проверку, в школьном списке они бы нашли ученицу с точно такими же именем и фамилией, как в моих новых документах.

С возрастом было сложнее: настоящая Полетт была ближе к моему реальному возрасту, чем к 14, как хотел Поль. Но он все равно не видел в этом большой проблемы: все остальное совпадало, а немцы, скорее всего, просто искали бы имя в списке учеников. Если бы они заметили, что год расходится, это можно было бы легко выдать за ошибку. Учитывая, что я действительно училась в этой школе и могла правдиво о ней рассказать, Поль был уверен, что я справлюсь. Его не беспокоило и то, что школа к тому времени уже давно была закрыта, и причины ее закрытия тоже не имели значения.

Итак, все решено. Я с нетерпением ждала новой жизни. Роль беззаботного подростка мне нравилась: я могла играть ее искренне и уверенно, в отличие от роли чопорной 29-летней секретарши, о жизни которой я не знала ровным счетом ничего. В любом случае первая история прикрытия, придуманная Лондоном без моего ведома, строилась на том, что «взрослая секретарша из Лиона» увлекалась наблюдением за птицами, что якобы давало ей повод для поездок. Я совсем не уверена, что эта идея сработала бы, ведь я не могла носить с собой камеру или бинокль. К счастью, Поль продумал все куда лучше и создал более правдоподобную легенду.

Конечно, мы тогда не связывались с настоящей Полетт в Швейцарии – во время войны чем меньше слов, тем лучше. Мы рискнули, надеясь, что она не вернется во Францию. Но после войны я связалась с ее родителями и обо всем рассказала. Спустя много лет французский парашютный полк наградил меня «Крыльями» – нагрудным знаком отличия парашютиста. Я с гордостью носила этот значок, но в сертификате, который к нему прилагался, было написано «де Латур» вместо «Латур». В сложившихся обстоятельствах было легко ошибиться.

Я тоже совершила ошибку, не сообщив в Лондон о своей новой личности, – что позже вызвало немало проблем. Но в свое оправдание могу сказать: тогда все мои мысли были сосредоточены на предстоящих задачах, и мне просто не пришло в голову уведомлять Лондон об изменениях.

Мои новые документы должны были быть готовы только на следующий день. До этого момента я не могла покинуть дом Поля.

Наш разговор переключился на английских агентов на местах и их взаимодействие с французами. Поль рассказал, что сообщение о моем прибытии прозвучало на BBC несколько дней назад: «Le vin rouge est le meilleur» – «Красное вино самое лучшее». Это повторили вчера, что означало: я прибываю тем же вечером. «Радио Лондон» выполнило свою задачу.

Поль объяснил, что, находясь в составе сил «Свободной Франции», он подчинялся французскому командованию, несмотря на тесное сотрудничество с УСО. В Лондоне мне говорили, что ситуация с различными политическими фракциями и движениями Сопротивления во Франции довольно запутанна, на что к тому же накладывалась напряженность между английскими и французскими организациями Сопротивления на местах. Я сделала вывод, что полагаться нужно прежде всего на себя: самой решать, кому доверять, а кому нет. Разобраться во всех политических перипетиях было действительно сложной, если не сказать непосильной, задачей: партизаны, коммунисты, коллаборационисты, двойные агенты, голлисты из «Свободной Франции», маки, «Фран-тирёры и партизаны» (Francs-tireurs et partisans, FTP – организация вооруженного движения Cопротивления, созданная лидерами Французской коммунистической партии, хотя вступали в нее не только коммунисты) и т. д. и т. п. Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю, что из французов в основном можно было положиться только на коммунистов. И, разумеется, на Поля (который им не был) – в этом я уже убедилась. А если Поль доверял Симоне, я тоже могла ей доверять.

Но доверие – это одно; подчинение и отношения между группами – совсем другое. Я чувствовала, что Поль тонко напоминал мне: хотя он и сотрудничает с УСО, он остается под французским командованием. Возможно, потому, что ему приходилось иметь дело с Клодом де Бессаком. У Клода было свое собственное представление о том, как должны вестись дела – в соответствии с его личной повесткой. Я поймала себя на мысли: к чему же все это приведет? Поль уважал Шарля де Голля, находившегося в изгнании в Англии, но этого нельзя было сказать о Клоде. Тот не жаловал де Голля, а сам де Голль, в свою очередь, не был большим поклонником УСО. Цель у них была общей – прекращение войны, но представления о том, как этой цели достичь, зачастую расходились. Единого курса не существовало. Все было чертовски сложно.

Для себя я решила, что буду использовать «Сайентист» (сеть, которой управлял Клод) только в качестве резервной группы. Как только мне выделят курьера, я уйду. Надеюсь, мне не придется много общаться с Клодом напрямую – для этого и нужны курьеры. Я собиралась держаться сама по себе, постоянно в движении, оставаясь в тени и наблюдая за происходящим вокруг.

Но мне нужно было больше контактов. Поль сообщил, что позже тем же вечером я должна связаться с Клодом. Он рассказал, как Клод появился у него дома 10 апреля – меньше месяца назад – в сопровождении другого агента УСО. Француз Жан Рено-Дандиколь был известен под своим полевым именем Рене. В его документах времен обучения в Англии фигурировал псевдоним Жан-Мари Демирмон и кодовое имя – Верже. Эти двое мужчин дали Полю понять, что Бакмастер из УСО в Лондоне поручил де Бессаку создать в этом районе сеть Сопротивления (с Рене в качестве заместителя). Они должны были наладить доставку по воздуху и распределение оружия и снабжения из Англии. Все понимали, что надвигалось вторжение союзников и побережье Нормандии скоро станет ареной боя.

Сначала Поль разместил мужчин у себя, но позже счел более благоразумным переселить на небольшую заброшенную ферму Ла-Руазьер в Шамженете, принадлежавшую его матери (она владела тремя фермами в округе). Когда я познакомилась с матерью Поля несколько недель спустя, меня удивило, как молодо она выглядела. За все время я встречалась с ней только три или четыре раза: Поль старался держать ее в стороне, и она для нас оставалась в тени. Позднее она с радостью помогала мне прятать радиостанции, а также, как выяснилось, укрывала у себя евреев, так что, вспоминая ее сына, можно было с уверенностью сказать: яблоко от яблони недалеко падает.

Нужно понимать, что само по себе родство между людьми не гарантировало ни совпадения политических убеждений, ни даже знания о подпольной борьбе, которая происходила прямо у них под носом. Сестра Симоны, не ведавшая о ее работе в Сопротивлении, – прекрасный тому пример. Молчание было лучшим способом защитить других людей. Если они ничего не знают, то ничего и не расскажут при расспросах. Чем меньше осведомленных, тем лучше: меньше знаешь – дольше живешь.

Другой пример можно было найти неподалеку от дома, где меня разместили. На следующее утро после моего прибытия местные жители пришли на рассвете за своими лошадьми, но нашли животных изнуренными и вспотевшими; они могли только гадать, почему им не рассказали, что случилось, а может, решили, что лучше ничего не знать! Группы из деревень Амбе и Бэ, встречавшие мою заброску, «одолжили» лошадей для ночного рейса туда и обратно длиной около 30 километров, чтобы перевезти контейнеры. Они спрятали сброшенные припасы в нескольких сараях в Марке, а к четырем утра вернули животных в загоны. Ночка выдалась для лошадей очень напряженной.

Раздался стук в дверь, и я увидела знакомое лицо. Симона, та мама с плачущим ребенком, вернулась, чтобы пройти «осмотр врача» со своим якобы нездоровым семимесячным сыном. Ведение врачебной практики означало постоянный поток людей, что было идеальным прикрытием для визитов совсем не медицинского характера.

В Симоне было что-то особенно привлекательное. Я взглянула на милого малыша у нее на руках и спросила, как он себя чувствует.

– Ему намного лучше, – сказала она с понимающей улыбкой.

Мы тихо рассмеялись.

Симона и ее муж Жорж, местный бакалейщик в Шамженете, активно участвовали в Сопротивлении, и Поль сказал Клоду и Рене, что в доме Симоны и Жоржа можно иногда оставлять передатчик: там было электричество, и это избавляло нас от необходимости постоянно крутить педаль, подзаряжая батареи.

Симона была местной, так что могла свободно ездить по окрестностям без прикрытия. Она сказала, что Поль всегда знает ее вероятное местоположение, поэтому всякий раз, когда я буду в Бэ, мне лучше связываться именно с ним, чтобы передать информацию. Если мы обе будем в пути, то постараемся договориться о встрече где-то еще. Так она могла бы передать мне любую информацию, которую она посчитает полезной для Лондона, а я – сообщить ей сведения для Клода, Поля и других. Нас не должны где бы то ни было регулярно видеть вместе. И если мне понадобится с ней встретиться в «доме врача», это должно происходить только ночью. На самом деле, даже с Полем – да с кем угодно – лучше встречаться исключительно в темноте. Так безопаснее.

Я чувствовала, что Симона – именно тот человек, которому я могла доверить свои золотые вещицы: подарки от Бакмастера и Веры Аткинс. С собой в поездки я точно их брать не могла. Я объяснила ей: надеюсь, мне не придется их продавать и я смогу за ними вернуться, когда закончится эта ужасная война. Передавая ей золотую пудреницу и ручку, я была уверена, что увижу их снова – и как же радостен будет тот день! Казалось, что это слишком нереально, но в глубине души я чувствовала: все возможно. Ведь союзники скоро заставят фрицев бежать, не так ли?

Через некоторое время после того, как пришли мои документы, мне предложили примерить новую одежду – более подходящую, чем горчичный костюм секретарши. Это было простое синее платье, видавшее лучшие дни, и что-то вроде школьной формы, которую я надену перед встречей со своими «бабушкой и дедушкой» в ближайшее время. В комплект одежды входили простые туфли на шнуровке, но не было кардигана или куртки. Уже почти наступило лето, так что я надеялась, что они мне и не понадобятся. Я примерила вещи – они мне подошли.

Встреча с «бабушкой и дедушкой» должна была пройти публично, на людях, чтобы любой наблюдатель – явный или тайный – видел разыгранную сцену. Но чтобы мы встретились по-настоящему, как люди, которые хорошо знакомы, нам обоим нужно было знать друг друга в лицо и согласовать детали легенды. Поэтому утром месье и мадам Дюран пришли к Полю «на прием».

Они показались мне хорошими людьми. В то время я думала, что это старики, но им, вероятно, было лишь чуть за 60. Они поведали, что у них есть дочь, которая недавно развелась с мужем и часто бывает у них в гостях. Ей можно доверять. Мы с Полем еще раз проговорили мою легенду, впервые вместе с ними, по ходу дела оттачивая некоторые детали. Он предупредил, что нельзя поддаваться искушению прятаться на чердаке, если дом будут обыскивать немцы. Перед уходом они обычно выпускают в потолок несколько пуль, чтобы удостовериться: они не пропустили никого, кто мог бы там затаиться. Так погибло уже немало людей, и это была очень полезная информация.

Если это и напугало моих «бабушку с дедушкой», то виду они не подали. Смелости им было не занимать: они помогали секретному агенту на глазах немецкого офицера, расквартированного в их доме. Нам всем придется быть крайне осторожными.

Попрощавшись с Дюранами до следующей встречи, которую организует Поль, я занялась шифрами. Все коды были написаны на куске шелка, и его нужно было хорошенько спрятать. Если бы его нашли, это стало бы моим смертным приговором. Для меня не было бы пощады и выхода тоже не было бы. С секретными агентами не церемонились – мы все это знали.

Я попросила у Поля вязальные спицы, большой клубок шерсти и маленькую сумку, чтобы все это в нее сложить. Квадратный кусок шелка размером в пять квадратных дюймов (примерно 13 на 13 см) не весил почти ничего. Шнурки у моих туфель были плоскими, сделанными из плетеной трубки, и моя идея состояла в том, чтобы отрезать концы запасного шнурка и продеть в него шелк с помощью спицы. Сам шнурок я бы использовала вместо резинки для волос, что было обычным делом в условиях военной нищеты. Это было совершенно разумное использование бытовой вещи – простое и логичное решение.

Результат был неплох, осталось только получше замаскировать концы шнурка. Я решила связать пару помпонов и прикрепила их к обоим концам шнурка, но небольшой зазор сохранила, чтобы шелк можно было вставить и достать. В итоге все выглядело как украшение, которое могла бы носить 14-летняя девочка, и оказалось отличным тайником для кодов. Каждый раз, когда я использовала шифр, я прокалывала его булавкой, чтобы запомнить: он уже был задействован. Булавка же вместе с шерстью, вязанием и спицами не вызывала никаких подозрений. Я даже связала несколько рядов шарфа для правдоподобия и отложила в сторону. Хорошая работа. Я была вполне довольна собой.

Встреча с «бабушкой и дедушкой» на публике прошла как по нотам: радость была очевидна, звучали фразы вроде: «Ты так долго ехала из Парижа – мы подготовили твою комнату»; затем все обнимались и вели разговоры про мыло, готовое к продаже. Должна сказать, что было приятно снова увидеть дневной свет после долгого заточения в доме Поля. Дом Дюранов на их маленькой ферме на окраине Шамженете выглядел очень уютно, как я и ожидала. Рядом раскинулся прекрасный сад, который, очевидно, был их гордостью и отрадой. Там же я встретила ту самую дочь, о которой они упоминали и которая «по чистой случайности» приехала в гости в тот день.

Немецкий офицер, расквартированный в доме, как раз отсутствовал, и я воспользовалась моментом, чтобы сообщить на базу о своем благополучном прибытии с помощью спрятанного там передатчика. Это было сообщение номер один второго дня – никто не знал, сколько еще будет таких дней и таких посланий.

Вскоре я уже крутила педали велосипеда, осваивая окрестности, и знакомилась со своим новым окружением. Во Франции увидеть девушку на велосипеде – обычное дело, так что я не вызывала подозрений. Не казалось странным и то, что я не ночую дома, ведь я была услужливой внучкой, которая уезжает продать мыло и останавливается у знакомых ее семьи. Немцы снимали или закрашивали уличные знаки и названия деревень, поэтому приходилось полагаться на зрительную память. К счастью, с этим проблем не было: память на некоторые вещи у меня была почти фотографическая.

В тот вечер я вернулась в дом Поля, чтобы встретиться с Клодом. Он хотел обсудить две вещи: проинформировать меня о том, что должно произойти дальше, и немного рассказать о людях, вовлеченных в сеть «Сайентист». А главное, утром я должна была отправиться в поездку вместе с Рене, чтобы меня познакомили с районом, в котором мне предстояло работать, и чтобы мы выяснили, где будут находиться радиостанции. В отличие от стационарных радистов, сидевших на одном месте, мне предстояло путешествовать по прибрежной зоне, преодолевая более 100 километров, и использовать несколько устройств, спрятанных в разных местах к северу и западу от Кана в направлении Сен-Ло. Рене (он же Верже) был опытным курьером, которого Клод называл своим давним и надежным помощником.

За Рене закрепили северную половину района, включая север Кана, где мне предстояло работать. Морис Ларше (кодовое имя – Владимир, он же Линейный стрелок, или Морис Ланглад) был еще одним оператором беспроводной связи; он вместе с Клодом отвечал за зону, которая лежала к югу и востоку. Клод сказал, что ему придется много передвигаться, чтобы всегда опережать гестапо и заниматься всем тем, что, по его мнению, требуется на этом этапе войны.

В конце он упомянул двух женщин-курьеров: свою сестру Лиз де Бессак и русскую девушку по имени Катя Анзи. Зная, каким вспыльчивым может быть Клод, я задумалась, будет ли его сестра сильно от него отличаться. На Бейкер-стрит мне говорили, что выбор курьера остается за мной, и теперь выходило, что выбирать придется между Лиз и Катей. Я подумала, что было бы неплохо работать вместе с женщиной, но сочла благоразумным отложить это решение до ознакомительной поездки с Рене – она должна была состояться на следующий день.

По поведению Клода было очевидно, что он считал меня новичком, а себя – опытным человеком, заслуживающим уважения. Вспоминая нашу первую встречу несколько месяцев назад, когда я почувствовала, что он меня неправильно понял, а затем холодный прием, который он мне оказал по прибытии, я подумала, что все могло быть еще хуже. Возможно, он был любезнее обычного, поскольку остро нуждался в еще одном радисте и Лондон отправил его очень быстро. Ему также пришлось смириться с мыслью, что женщины бывают полезны. Когда-то он открыто заявлял, что «против использования женщин в качестве агентов, поскольку их нервы обычно недостаточно крепки для такой работы», но с тех пор убедился, что они незаменимы: мужчины быстро вызывают подозрения и попадаются, а женщины нет.

Мы оба знали, что троих мужчин, которые работали в этом районе до меня, задержали. Я подозревала, что теперь они в плену. Сеть «Сайентист» тогда только начала переформатироваться, так что вряд ли они ждали от нее поддержки. Если у Клода и было больше информации, чем у меня, он ею не делился. Но я уверена: ему было известно то, что знали в Лондоне, – их убили. Наверное, правильно, что мне не сообщили об этом сразу в Англии. Правду я узнала лишь после войны.

Хотя я немного знала о жизни Клода, в то время я не была в курсе подробностей его предыдущих поездок во Францию. Годом ранее, в период руководства первой версией «Сайентиста» в регионе Бордо, Клоду удалось добиться лишь незначительных успехов в саботаже. Он объяснял это нехваткой оружия, которая стесняла его действия. Зато разведывательная работа сети получила высокую оценку. Во время второго пересечения границы с Францией Клод наладил контакт с генералом правого движения Сопротивления OCM (Organisation Civile et Militaire, Гражданская и военная организация), что позволило ему создать секретную армию, которая, по некоторым данным, насчитывала около 20 000 человек. Вместо того чтобы ограничиться диверсиями на железных дорогах, радио– и электростанциях и промышленных объектах, Клод предпочел направить свои усилия на организацию, обучение и вооружение этих людей для партизанской войны. Королевские ВВС щедро снабжали его оружием и взрывчаткой.

Однако продлилось это недолго. Генерал, связанный с OCM, был арестован в Париже и выдал гестапо ключевых людей Сопротивления из сети «Сайентист», а вместе с ними – места хранения огромных запасов оружия. Через несколько месяцев сеть полностью развалилась, и Клод с сестрой Лиз – которая организовала свою собственную сеть в Пуатье и использовала «Сайентист» (и другие сети) для радиосвязи – вернулись в Англию, чтобы получить следующее задание.

Теперь стало очевидно, что я должна была участвовать как раз в этом следующем задании. Создаст ли Клод еще одну секретную армию на севере, устроит ли хаос с помощью саботажа или преуспеет в сборе разведданных – а может быть, все вместе? Энергия де Бессаков была поистине исключительной – с этим нужно было считаться, а мне теперь предстояло работать сразу с двумя де Бессаками.

Я понимала: сеть «Сайентист» будет моей резервной группой, но я не стану ее частью. Мое собственное задание оставалось простым: собирать в поездках разведданные, отправлять их в Англию и стараться не мешать брату и сестре де Бессакам. На следующий день я должна была встретиться с Рене и начать работу. Я с нетерпением ждала этого момента.

Я рассчитывала встретиться с Рене на следующее утро, едва рассветет, но этого не произошло. Предупреждение Поля об обысках оказалось пророческим. «Быстрее! – прошептал он. – Тебе нужно уходить, немцы прочесывают дома один за другим».

К счастью, я была готова. Когда через несколько минут он открыл заднюю дверь, я увидела высокую стройную темноволосую женщину, которая жестом велела мне следовать за ней. Это была Катя. Позже я узнала, что, хотя формально она была русской, почти вся ее жизнь прошла в Италии и у нее были итальянские документы. Ее родители не были членами партии и сумели выбраться с Катей из России, когда ей было всего семь лет, – так они начали новую жизнь в Италии. Сейчас Кате было 29, и она оказалась в гуще войны. Как и почему судьба занесла ее сюда, во Францию, в качестве курьера, я так и не выяснила.

Катя отвела меня в лес, где из тени вышел Рене, и нас познакомили. Ему было всего 20 лет: лицо совсем юное, но глаза многое повидали. Когда в июне 1940 года Франция пала под напором нацистов, он еще учился в школе. Присоединившись к Сопротивлению в начале 1942 года, он начал работать с Клодом в его родном городе Бордо в первой версии сети «Сайентист». В августе 1943 года, когда его разыскивало гестапо, он бежал в Англию. Там его призвали в британскую армию: он прошел подготовку в УСО под псевдонимом Жан Дэнби. УСО снова свело его с Клодом для организации сети «Сайентист 2» в Нормандии, и в конце января 1944-го, за три месяца до моего прибытия, он спрыгнул с парашютом над Францией.

Как и я, он прошел сокращенную подготовку: во Франции срочно требовались люди для оперативной работы. В своем досье он описывается как «очень умный, проницательный и предприимчивый», а один из инструкторов сожалел, что не было времени подготовить его как следует. Рене мне сразу понравился: насчет него у меня было хорошее предчувствие. Если он сам был готов работать с Клодом во второй раз, значит, и мне удастся найти с Клодом общий язык. Будучи его правой рукой, Рене наладил множество связей еще до того, как в середине февраля прибыл сам Клод. Теперь он собирался их укрепить и завязать новые в ходе нашей предстоящей поездки. Он был знающим и надежным спутником, и рядом с ним я могла постепенно осваиваться в своей новой реальности.

У меня с собой была моя верная карта «Мишлен» – обычное дело для путешествий. Тогда не было интернета! Поскольку указатели на дорогах и улицах убрали, довольно часто можно было встретить людей, изучающих карты и пытающихся понять, в правильном ли направлении они движутся. Карта «Мишлен» стала моим лучшим другом. Я использовала ее, чтобы точно отмечать в своих сообщениях зоны выброски (ЗВ). На карту была нанесена сетка, и ее точная копия хранилась в Лондоне. Из Франции мы могли запросить заброску в определенных координатах, например DZ или G9. Затем я добавляла в сообщение ближайшую деревню, например: «4 км к северо-северо-востоку от Сен-Мара» – это обеспечивало двойной контроль и позволяло убедиться, что обе стороны говорят об одном и том же месте.

Но сначала мне следовало найти места, где должны находиться радиостанции. Я планировала работать в середине второй линии обороны немцев, в очень опасном месте. Район моей ответственности располагался вдоль побережья Нормандии, но не прямо на нем. Прибрежная зона была verboten – запретной, полностью немецкой. Немцы понимали, что, по всей видимости, именно здесь произойдет вторжение союзников в оккупированную Европу, и последовательно пытались защитить свои позиции. В 1942 году Гитлер приказал построить цепь береговых укреплений длиной более 3000 километров, которая стала известна как Атлантический вал: она должна была протянуться от франко-испанской границы до Северной Норвегии. В начале 1944 года ее дополнительно укрепили железобетонными дотами, установленными на пляжах, иногда и глубже по берегу, а также вдоль дорог, ведущих от моря. В них стояли пулеметы, противотанковые орудия и легкая артиллерия. Пляжи были заминированы, как и вода недалеко от берега, глубоко в песок вбиты заградительные балки. В этой области разрешалось находиться только немцам, поэтому я работала на некотором расстоянии от береговой линии.

Чтобы было легче отыскать все 17 станций, перед отъездом из Англии мне дали некоторую общую информацию об их местонахождении. Но оставалось много неизвестного, поэтому моя первая задача заключалась в том, чтобы в течение следующих двух недель вместе с Рене найти эти устройства. Найдя их и осторожно, максимально незаметно отметив на своей карте, я смогу освоиться с местностью и буду знать, куда идти. Я никогда не носила с собой радио, а просто ехала на велосипеде туда, где находилась радиостанция, и использовала ее на месте. Рене хорошо знал Нормандию, поэтому был идеальным компаньоном для выполнения этого ознакомительного задания. Правда, мы позаботились о том, чтобы в этих поездках нас очень редко видели вместе.

На каждой из трех ферм, на которых мне давали мыло для продажи, было спрятано радио – включая дом моих «бабушки и дедушки». Эти станции было легко обнаружить на карте. 14 других, изначально спрятанные тремя моими доверенными контактами, Полем, ветеринаром и бакалейщиком, находились в разных местах в радиусе около 100 километров. Люди с определенными гражданскими профессиями, если их работа считалась важной (например, Поль как врач), имели доступ, пусть и ограниченный, к выдаваемому по нормативам бензину, а также разрешение пользоваться автомобилем. Я совершенно уверена, что надежная маленькая Simca Поля служила удобным транспортом для одной-двух радиостанций, которые можно было спрятать в багажнике рядом с его врачебной сумкой, чтобы затем разместить в нужных местах. Я не знала, как давно эти станции там появились, но агентов, которые ими пользовались, здесь уже не было. В УСО мы все понимали, что наша работа сопряжена с огромным риском. Я пришла к выводу, что, вероятно, их больше нет в живых, но не хотела спрашивать напрямую.

Мы с Рене отправились в путь на велосипедах. Дорога до нужного места заняла около часа. Информация, которую мне дали в Англии, включала точное время, когда я должна там оказаться. Я знала, что не могу опоздать, иначе разминусь со своим контактом, который будет меня ждать. К счастью, судя по звону церковных колоколов, я приехала на несколько минут раньше – за неимением часов приходилось ориентироваться по этому звуку. Местом встречи был парк. Я оставила велосипед на стоянке и увидела скамейку неподалеку. Также заметила, что Рене, ехавший чуть позади меня, припарковал свой велосипед на некотором расстоянии и отправился гулять по округе.

Я постояла там несколько минут, глядя на летний пейзаж и гадая, что будет дальше. Колокола подсказали мне, когда нужно сесть на скамейку, что я и сделала. Вскоре около меня остановился мужчина.

«Здесь занято?» – спросил он по-французски. Я отрицательно покачала головой и жестом пригласила его сесть. Не помню, говорили мы о чем-то еще или нет, но если и так, то разговор был кратким и вежливым – о погоде или о чем-то безобидном. Вскоре он встал, чтобы уйти, протянув руку для рукопожатия: «Было приятно познакомиться». Пожимая его руку, я почувствовала в ладони небольшой листок бумаги, который осторожно взяла.

«Хорошего дня», – сказал он, прежде чем уйти. Мы, конечно, репетировали такие сцены еще в Англии, так что все показалось мне довольно знакомым. Я немного подождала, прежде чем встать, взяла велосипед и уехала из городка. Остановившись в скрытой от посторонних глаз лесной зоне неподалеку, я изучила листок. На нем был номер – координаты для сетки на моей карте «Мишлен». Так я смогла определить местонахождение первой радиостанции, которую осторожно отметила маленькой точкой. Рене хорошо знал эту местность, и, побродив немного по окрестностям, мы в тот же день отыскали в каких-то руинах станцию. К этому моменту войны станции уже стали довольно маленькими, поэтому спрятать их было нетрудно.

Поздно вечером, в назначенный час мы вернулись, чтобы опробовать станцию. Лондон ожидал выйти со мной на связь в заранее оговоренное конкретное время. Мои сеансы изначально были запланированы на раннее утро, но мне удалось перенести их на 23:30.

Радиостанция Type 3 Mk II (широко известная как B2), которой я пользовалась, поставлялась в двух вариантах корпусов – небольшой чемодан для закрытых помещений или контейнер для влажных мест; так, многие мои приборы хранились в лесах. Станция состояла из трех частей: передатчик сверху, приемник снизу и батарея справа. Для начала работы нужно было подключить антенну к кабелю, заземление – к проводу заземления, а также иметь рабочий источник питания. Я открыла крышку радиостанции, включила ее и присоединила провода антенны и заземления. Из-за близости к домашней базе в Англии я посчитала, что мне не нужно поднимать антенну слишком высоко, и просто перекинула ее через изгородь неподалеку. Батарея была заряжена (об этом позаботился Рене), и, похоже, все сработало.

На панели передатчика в верхней части прибора с левой стороны был переключатель с тремя положениями: T – настройка передатчика, S – отправка, R – прием. Частота передачи контролировалась кристаллом кварца, который вставлялся в небольшое отверстие с правой стороны. Толщина кристалла определяла частоту: чем тоньше пластина кварца, тем выше частота (соответственно, чем толще пластина – тем частота ниже). У меня был с собой собственный кварцевый кристалл, и я вставила его в специальное отверстие. Еще одно отверстие предназначалось для ключа Морзе – я использовала свой личный.

В нижней части станции находился приемник. Как и в любом радио, там был регулятор для настройки приема и еще один – для громкости. Контроллер между ними (штука, называемая BFO, Beat Frequency Oscillator, гетеродинный тональный генератор) преобразовывал входящий сигнал в хорошо различимые на слух тоны. Если он был выключен, то код Морзе, поступавший в наушники, был не очень четким.

Нужно было надеть наушники и представиться Лондону с помощью кода Морзе. Затем я записывала присланные сообщения и отправляла свои закодированные. Скорость была особенно важна: нужно было не попасться.

В этот первый раз после краткой проверки связи с Лондоном я выключила станцию и убрала на место. Теперь я видела и использовала уже два устройства – одно в доме, где жили мои «бабушка и дедушка», и отныне вот это. Осталось найти еще 15!

На следующий день, после очень раннего подъема и двухчасовой поездки на велосипеде мы добрались до другой деревни. Из Лондона мне дали задание прийти в определенное кафе в строго назначенное время. Это был единственный случай, когда нас с Рене должны были увидеть вместе.

Французские кафе и рестораны раньше представляли собой довольно оживленные места с постоянным потоком людей, но война все изменила. Доступность еды стала еще одной жертвой военного времени. Когда мы прибыли на место, я увидела через дорогу длинные очереди аккуратно одетых француженок, терпеливо ожидающих у магазинов в надежде использовать свои продовольственные карточки и купить хоть что-нибудь, чтобы накормить свои семьи. Печальная реальность заключалась в том, что, когда они наконец добирались до начала очереди, прилавки были уже пусты. Карточки давали лишь право стоять в очереди без гарантии что-либо получить. Я смотрела на их обеспокоенные лица и задавалась вопросом: кого им нужно было накормить – ребенка, старика?

Хотя в сельской местности дела обстояли значительно лучше, чем в городах, учитывая близость к фермам, продовольствие в течение последних четырех лет оставалось в дефиците. Картофель, мясо, сахар, молоко и яйца практически не доставались простым жителям – все шло в оккупационную немецкую армию и в саму Германию. Местные довольствовались брюквой, капустой и тому подобным. Замена продуктов стала обычным делом: масло заменяли салом, кофе – цикорием, а паштеты стали постными – их готовили из муки, яиц, мясного экстракта и воды. Война все изменила.

С момента оккупации продовольствие строго контролировалось, и со временем ограничения только усиливались. Для нормального питания паек был недостаточен. Рацион взрослого человека состоял всего из 350 граммов хлеба в день, 50 граммов сыра и 300 граммов мяса в неделю, а также 50 граммов риса, 250 граммов макарон, 200 граммов маргарина и 500 граммов сахара в месяц. Всего около 1300 калорий в сутки – примерно половина того, что нужно для нормального функционирования взрослого организма.

Чтобы выжить в больших городах, люди шли на хитрости. Говорят, в Париже разводили кроликов и морских свинок в ваннах, чтобы продавать их на мясо соседям, и ездили на поездах в деревню, чтобы купить немного товаров у фермеров, а затем перепродать с небольшой наценкой. Ряды цветочных ящиков на окнах превращали в грядки моркови и пастернака. Разумеется, возник черный рынок поддельных или украденных продовольственных карточек. Однако это был рискованный бизнес: кража, подделка или продажа карточек карались смертной казнью.

В кафе мы с Рене заказали холодные напитки и сидели, наблюдая за жизнью деревни. Холодное питье пришлось весьма кстати после утренней велосипедной поездки в 20 километров, к тому же это был безопасный способ слиться с местными жителями. Во время обучения в УСО нам вдалбливали, что не стоит следовать английским привычкам и наливать молоко перед чаем: по французскому обычаю его следует добавлять в конце. Нас также учили, как правильно заказывать кофе, чтобы не выдать в себе чужака.

Сделав по первому глотку, мы увидели мужчину, который вошел в кафе, сел за столик неподалеку от нас и сделал заказ. Допив свой напиток, мужчина поставил чашку, сделал несколько шагов к нашему столику и наклонился, давая понять, что хочет с нами поговорить. Он вежливо сообщил, что спешит, и попросил оплатить его счет за него – деньги он оставит на столе.

– Bien sûr [«Конечно»], – ответила я.

Он быстро взглянул на свой счет, сунул руку в карман, достал несколько франков и положил их на стол перед нами. Затем удалился, весело произнеся merci и приподняв шляпу.

Мы быстро встали, оплатили оба счета, затем сели на велосипеды и выехали из деревни.

Вместе с деньгами мужчина передал нам листок бумаги почти такого же размера, как французские франки. На нем был номер. Это означало, что на моей карте «Мишлен» появился еще один очень осторожно отмеченный объект. К тому моменту мы нашли две радиостанции за два дня, что и стало нашей нормой.

Нам потребовалось чуть меньше двух недель, чтобы обследовать территорию и обнаружить все тщательно спрятанные радиостанции. Географические знания Рене о местных дорогах, а также сведения, собранные в ходе работы с местной сетью Сопротивления, помогли нам плодотворно обработать обширную площадь. Мы устраивали в разных местах тайные встречи с людьми, которые передавали нам номера, записанные на листках бумаги. Иногда на этих встречах присутствовал только Рене, иногда – только я. Постепенно моя карта «Мишлен» покрывалась маленькими точками. Незнакомцы, передающие мне информацию самым странным образом, стали для меня совершенно обычным делом. Жизнь в условиях конспирации, где случайные люди, с которыми я, скорее всего, больше никогда не встречусь, предоставляли сведения, которые в чужих руках могут обернуться смертельной угрозой, очень скоро стала казаться мне нормой.

Однажды во время поездки на велосипеде я задумалась о Лилиан Рольф. Так как в первый день в УСО нас поселили в одну комнату и какое-то время мы тренировались вместе, я понимала: теперь она тоже где-то во Франции и так же, как и я, пытается выжить в этих опасных условиях, к которым нас и готовили. Конечно, я понятия не имела, где именно она находится, но надеялась, что у нас обеих все получится и мы сможем встретиться в Лондоне, как и планировали. Возможно, она оказалась во Франции как раз в тот день, когда я о ней подумала. Лилиан приземлилась на «Лайсендере» к юго-западу от Парижа для работы с сетью «Хисториан» 6 мая 1944 года, всего через четыре дня после меня.

Радиостанции были спрятаны в разных местах: в канавах, в живых изгородях, в лесах, в разрушенных, разбомбленных зданиях. После обнаружения каждой я тщательно обследовала все, что было вокруг: отмечала упавшие деревья, необычные растения или особенности природного ландшафта, которые помогали запомнить это конкретное место. Моя фотографическая память здесь была очень кстати и помогала зафиксировать визуальную картину, которую я могла при необходимости вспомнить позже. Это черта оказалась очень полезной, и она осталась со мной на всю жизнь.

Если радиостанции прятали в развалинах за фермерскими домами – таких было, может быть, штуки четыре, – то передатчик, приемник и батарею раскладывали по отдельности. Батарея могла лежать в одном углу, передатчик – в другом, а приемник – в третьем. Как только я находила все три части, я собирала комплект, вставляла кристалл и проверяла, что все работает, – а затем снова разбирала и раскладывала по местам. Вместе со станциями часто оставляли и другие вещи, например оружие. Мы с Рене проверяли, все ли на месте. Я не носила с собой пистолет постоянно, но знала: когда он мне понадобится, я смогу его достать. В каждом комплекте имелся револьвер с глушителем, пистолет STEN и соответствующие боеприпасы. В пяти из 17 комплектов также лежал S-Phone – мы называли его «сахарным телефоном» (англ. Sugar-Phone). Это была двусторонняя UHF-радиостанция типа «земля – воздух», разработанная в 1942 году в Великобритании для групп УСО и Сопротивления, действующих в тылу врага. Она позволяла связываться с офицерами разведки в самолетах, которые летели над оккупированными территориями на большой высоте. Система состояла из наземного блока и соответствующей «воздушной» части. Кроме того, у меня было шесть велосипедов, спрятанных в разных местах, на случай если тем, на котором я ездила в данный момент, по какой-то причине нельзя будет пользоваться.

Карта «Мишлен» была для меня чистым золотом. На ней отражалось все, что требовалось, помимо деревень и дорог: леса, разрушенные здания, канавы. Нормандия была известна своими огромными живыми изгородями, глубокими рвами, заросшими территориями с затопленными дорогами. Поскольку ориентироваться по указателям с названиями дорог или деревень, конечно же, было невозможно, изучение карты с ее топографическими деталями было чрезвычайно полезно и помогало мне понимать, где я нахожусь.

Хотя ландшафт Нормандии хорошо подходил для укрытия во время подготовки к Дню Д[8], для армии вторжения, как вскоре выяснили союзники, с географической точки зрения он был куда менее благоприятен. Район, за который я отвечала, простирался от обширных равнин к северу от Кана до побережья, переходя к западу, у основания полуострова Котантен, в небольшие сады и окаймленные изгородями возделанные поля. На велосипеде приходилось преодолевать большое расстояние: от радиостанции к радиостанции надо было проехать около 30 километров, хотя по прямой было ближе. Чтобы добраться до следующего тайника, мы с Рене часто петляли, намеренно обходя стороной немецкую армию. Позже, когда я работала в этом районе, я так же петляла по местности, но с противоположной целью – чтобы оставаться рядом с немцами. Когда двигались они, двигалась и я.

Мыло, которое выдавали немецким солдатам, было похоже на наждачную бумагу, поэтому мое казалось им настоящей роскошью. Это давало мне прекрасную возможность узнавать расположение немецких частей и подслушивать разговоры. Для них я была всего лишь 14-летней девочкой, которая пытается заработать немного денег для своей семьи. Я продавала им мыло, и они (невольно) предоставляли мне ценную информацию. Они никак не могли догадаться об истинной цене сделки. Этот маленький кусочек бархатистого мыла вполне мог стоить им гораздо больше восьми франков. А иногда даже стоил им жизни, если я успевала сообщить их координаты, а затем исчезнуть, прежде чем сверху нанесут удар.

Мы с Рене были хорошей командой, и эти несколько недель, проведенные с ним в дороге, помогли мне немного лучше его понять. Он легко совмещал английский и французский миры и казался намного взрослее своих 20 лет. Война делает всех старше. Ты вынужден быстро взрослеть и видишь то, чего молодым лучше бы никогда не видеть. Впрочем, вообще всем, независимо от их возраста. Хотела бы я не видеть смерть и разрушения, свидетелем которых стала во время пребывания во Франции. Воспоминания о таких событиях всегда сидят где-то на подкорке и готовы всплыть в памяти в любой момент.

Мы нашли еще две фермы, где производили мыло из козьего молока. Мне было приятно познакомиться с их хозяевами – они оказались коммунистами. Рене со мной туда не поехал. Я же стала частым гостем на обеих фермах. Каждый раз мы обсуждали, сколько мыла уже продано, сколько свежего товара я должна забрать и какую сумму мне удалось выручить в своих поездках. Однако этот первый визит был всего лишь началом. Как и мои «бабушка с дедушкой», эти фермеры прятали у себя радиостанцию. Они были храбрыми патриотами и прекрасно знали, чем я занимаюсь.

В этой ознакомительной поездке Рене смог организовать нам ночлег у своих знакомых, но я понимала: когда я останусь одна со своим курьером, нас ждут ночевки под открытым небом и жизнь на колесах. Замечательным дополнительным преимуществом посещения этих двух ферм и дома моих «бабушки с дедушкой» была возможность поспать в нормальной кровати в нормальном доме. Это было настоящее блаженство – редкая роскошь, которую я особенно ценила. Но обычно я просто забирала мыло и уходила, чтобы не подвергать хозяев опасности.

Радиостанции были спрятаны в конюшнях за домом. На каждой ферме (включая и эту) жил один из расквартированных немецких офицеров. Пока он спал или ел, я передавала сообщения из конюшни за домом под предлогом сбора кусочков мыла. Когда немецких офицеров не было дома, иногда в конюшнях заряжали батареи – до пяти штук одновременно. Доставлять их от фермы к радиостанциям и обратно было задачей курьера.

Когда все станции были найдены и отмечены на моей карте, мы отправились обратно в Шамженете. Работа завершилась без происшествий, чем мы оба были довольны. Рене вздохнул с облегчением, он не любил появляться в деревнях и еще раз напомнил о том, что я и так знала: лучше их избегать. Если где-то поблизости убивали немца, каратели приходили в ближайшую деревню, хватали с улицы случайных людей и расстреливали их в отместку, давая всем понять: немцы здесь хозяева и могут делать с населением все, что вздумается.

Где-то в середине мая я вернулась в Ла-Руазьер, заброшенную старую ферму матери Поля на окраине Шамженете, где Клод и Рене обосновались незадолго до моей заброски. Теперь мне предстояло встретиться с другими членами сети «Сайентист».

Примерно на следующий день в небольшом доме на заброшенной ферме Клод де Бессак (кодовое имя – Дени) представил меня остальным членам сети «Сайентист». Лидером, который руководил всей работой, был он, и в этом никто не сомневался. Рене (Верже) занимал второе место по старшинству, но кроме них в сети были и другие участники – с ними мне предстояло познакомиться.

Первой из них была сестра Клода – Лиз де Бессак. Клод с восторгом рассказывал, как они вместе работали в Бордо в предыдущем году и чего вместе достигли. Лиз, которой уже исполнилось 39 лет (теперь она носила кодовое имя Маргарита), была значительно старше меня. В отчетах о ее подготовке подчеркивались хладнокровие, спокойствие и собранность – и я понимала почему.

Во время пребывания в Англии в период между миссиями Лиз сломала ногу, помогая проводить парашютную подготовку двух новых агентов Секции F – Ивонн Базеден и Виолетты Сабо. С возвращением во Францию пришлось повременить. С Виолеттой я тогда еще не была знакома, но уже слышала о ней. С Ивонн же мы встретились после войны и поддерживали связь. Мы обе принадлежали к числу самых молодых женщин, вступивших в УСО.

Лиз вернулась во Францию в апреле 1944 года – на этот раз на «Лайсендере», поскольку недавняя травма ноги не позволяла прыгать с парашютом. Предполагалось, что она будет работать с сетью «Пименто», но все пошло наперекосяк. Группа оказалась политически разобщенной, ее участники конфликтовали, так что Лиз попросила ее перевести, чтобы работать со своим братом. Полагаю, что при таком количестве различных фракций на местах, с которыми приходилось иметь дело, на Бейкер-стрит сочли ее умение сглаживать острые углы полезным дополнением к резкому характеру Клода.

Затем Клод познакомил меня с 22-летним Морисом Ларше (кодовое имя – Владимир). Четверо из шести членов сети имели маврикийские корни – вряд ли это было случайностью. Подозреваю, Бакмастер видел в этом дополнительное преимущество. Морис был высоким крепким молодым человеком с довольно сдержанным характером. Его курьером назначили Рене, и они оба должны были базироваться к северу от Кана, как и я. Сам Клод, как он уже говорил, собирался оставаться южнее и постоянно перемещаться. К тому моменту Морис уже некоторое время находился в его районе вместе с Рене, помогая налаживать работу.

Поскольку курьером Мориса назначили Рене, мне оставалось выбирать между Лиз и Катей.

– Твоим курьером будет Лиз, – заявил Клод.

Этого я не ожидала. В Лондоне у меня сложилось впечатление, что я имею право выбрать своего курьера самостоятельно.

– Я не хочу, – ответила я прямо. Чтобы Клод не решил, что белая женщина снова указывает ему, что делать, пришлось быстро смягчить тон. – Думаю, мы с Катей хорошо сработаемся. А это значит, что вы с Лиз сможете снова действовать вместе.

Я специально пыталась представить все так, чтобы потешить самолюбие Клода, апеллируя к их успешному прошлому опыту. Надеялась, что он увидит в этом уникальную возможность снова проявить себя и впечатлить Бейкер-стрит в последние месяцы войны. Он, конечно, был недоволен, но в конце концов уступил мне Катю.

Позже я узнала, что Клод специально завербовал Катю в круг «Сайентист» «для собственного удовольствия». Не уверена, было ли это действительно связано с удовольствием, – мы с Катей не всегда держались вместе, – но сам комментарий меня не удивил: связи между агентами не были редкостью. В одной книге я прочитала, будто Лиз утверждала, что была моим курьером. Хочу подчеркнуть: это неправда. Моим курьером всегда была Катя. Рассказывали еще историю о том, как Лиз прошла со мной через контрольно-пропускной пункт, неся часть моего оборудования. Якобы ее не остановили при обыске, но она уронила какую-то мою вещь, и офицер, что было необычно, не обратил на это внимания. Возможно, с ней и правда произошло нечто подобное – но только я к этому не имею никакого отношения.

Я немного знала Жана Сеая – 28-летнего парижанина, ставшего в июле 1944-го офицером британской армии. Он был завербован на месте как агент Управления специальных операций, так и не побывав в Великобритании во время войны. Всего в военные годы местные агенты УСО завербовали 51 француза. Будучи французом, Сеай работал с FFI (Французскими внутренними силами; мы в шутку называли их «Свободными от инфекции» – Free from Infection).

Сеай и его жена Крино занимались организацией отрядов маки в Сен-Мар-дю-Дезер в Майенне – регионе, за который отвечала наша сеть. Свободная Франция приказала им обосноваться в Майенне, чтобы принимать поступающее в больших количествах оружие и взрывчатку для партизанских отрядов и диверсантов. Благодаря помощи Поля и сети «Наварра» Сеай и Крино теперь использовали в качестве своей базы также Ла-Руазьер в Шамженете. Поль связал их с Клодом, который, в свою очередь, был в контакте с группой «Фран-тирёров и партизан» в Сен-Мар-дю-Дезер.

Теперь с помощью сети «Сайентист» установились связи местного Сопротивления в Майенне с Лондоном. Клод сказал, что они будут тесно сотрудничать, распределяя среди многочисленных диверсантов сброшенное оружие и взрывчатку, чтобы быть готовыми к предстоящему вторжению союзников. Уверена, что Клод планировал создать секретную армию, которую он мог бы контролировать с помощью таких людей, как Сеай. Тот собрал около 2000 подростков 15 и 16 лет, не желавших отправляться на принудительные работы. Эти двое идеально дополняли друг друга: Клоду нужна была численность, а Сеаю – оружие.

Но не думаю, что они хорошо ладили. Дружбы между ними не было – скорее, деловой союз. В Сеае было что-то отталкивающее, как и в мужчине по имени Микки, также известном как Эдмон Дюваль, который, похоже, был его заместителем. Я решила, что по возможности буду их избегать.

Мне хотелось держаться подальше от политики. Распределение оборудования и вооружения, вербовка людей на местах для выполнения грязной работы – все это было не моим делом, и я не собиралась этим заниматься. Я не участвовала в диверсиях. Моя работа заключалась в том, чтобы, перемещаясь с места на место, собирать информацию, особенно данные о передвижении немецких войск, и передавать ее на базу. Конечно, я также отправляла и получала сообщения о парашютных забросках и любые другие сведения, которые требовались. Эта информация поступала через курьеров. Катя и Лиз встречались каждые два дня в заранее согласованных местах, чтобы обменяться разведданными. Затем Морис или я, как радисты, передавали ее дальше, поддерживая связь с Лондоном, жизненно важную для сети «Сайентист».

До Дня Д оставалось меньше месяца, и в Нормандии вовсю кипела деятельность УСО и Сопротивления/маки. Напряжение между англичанами и французами на местах достигло предела: обе стороны стремились к одной цели – освобождению Франции, но будущих хозяев представляли по-разному. В начале войны УСО создало во Франции два отдела: Секцию F (обычно работала независимо от Шарля де Голля и включала нефранцузских агентов) и Секцию RF (работала с де Голлем и поддерживала маки). Операции во Франции в основном координировались из Лондона, где связь с британскими властями обеспечивала поставки всего, что было необходимо участникам Сопротивления, чтобы сеять хаос среди немецких оккупантов. Все это требовало филигранной организации в Англии, но во Франции, где проходила основная работа, процесс был особенно запутанным.

Доктор Поль Жанвье в своих мемуарах 1970 года описывал встречу с Клодом, Рене и Филиппом Сержаном, представителем BCRA (Центрального бюро разведки и действия, Bureau Central de Renseignements et d’Action) генерала де Голля. Встреча состоялась 12 мая 1944 года в доме Поля и прошла не очень хорошо; Поль назвал ее «холодной». Клоду не нравилось, что Поль контактировал с представителями де Голля, которые, по его мнению, не должны были вмешиваться в работу сетей, занятых освобождением Франции. Отношение Клода насторожило Поля – после того как они с Рене ушли, Полю пришлось заверить посланника, что он не находится под влиянием УСО, которое, как известно, также имело связи с партизанами-коммунистами. Поль заверил Филиппа, что опасаться нечего: группа Сопротивления в регионе будет подчиняться исключительно военному командованию Франции.

«С помощью своих людей и британского оборудования я наладил организацию по всему региону так, чтобы, когда настанет день, у нас была подпольная армия, готовая подчиняться приказам генерала де Голля, отбросив любые политические разногласия», – писал он.

Я привожу эту запутанную и несколько сухую информацию лишь затем, чтобы дать представление о сложных политических настроениях того времени и о бесчисленных фракциях, действовавших на местах. Политика всегда все усложняет, а во время войны тем более. Война сама по себе тяжелое испытание, а к этому добавлялось постоянное сомнение: можно ли доверять какому-то человеку, даже если он вроде бы на вашей стороне. Оглядываясь назад, я вспоминаю, как это было утомительно. Сейчас это звучит странно, но я всегда знала, что никогда не могла полностью доверять французам. Конечно, это слишком громкое заявление – несомненно, я доверяла некоторым из них, – но почти невозможно было понять подлинные мотивы человека. Коллаборационист мог обходиться со мной не менее любезно, чем патриот. Самый простой (и, возможно, единственный) способ выжить в этой зоне военных действий – доверять очень немногим, стараться максимально влиться в жизнь того общества, в котором я работала, и держаться подальше от неприятностей, насколько это возможно.

Однако вскоре неприятности настигли меня; они всегда были где-то неподалеку. Примерно через неделю, в конце мая, один из местных фермеров сообщил гестапо о местоположении площадки Мон-дю-Соль, где я приземлилась три недели назад. Этим местом активно пользовались Поль и его большая команда Сопротивления, и после моего прибытия туда не раз сбрасывали посылки и контейнеры. Ходили слухи, что там также нашли парашюты. Раскрытие площадки само по себе было плохой новостью, но были и другие последствия: если обнаружили зону выброски, это значит, гестапо начнет искать не только то, что там сбрасывали, но и тех, кто там высаживался. Круг возможностей был широким: они могли прочесывать окрестности во все стороны, на значительном расстоянии от самой площадки.

Из сети нам быстро пришла информация, что площадка обнаружена, а гестапо подозревает, что в Шамженете прячутся англичане. Кто-то будто бы слышал там английскую речь. Когда я это узнала, у меня сердце ушло в пятки. Я была уверена, что не говорила по-английски за то короткое время, что провела там, пока не отправилась на поиски радиостанций. Меня почти никто не видел, не считая публичной встречи с моими «бабушкой и дедушкой». И я определенно не произнесла ни слова по-английски, когда на несколько дней вернулась в тот район, готовясь к поездке с Катей. Значит, кто-то мог заметить меня и заподозрить, что я вовсе не 14-летняя внучка-мылоторговка, за которую себя выдавала, и донести в гестапо?

Немцы уже навели справки в Бэ, деревне Поля, которая находилась буквально у нас под боком. Дружественная жандармерия предупредила нас, что гестапо планирует нагрянуть в Шамженете в два часа ночи, поэтому мы в спешке покинули Ла-Руазьер и предварительно сожгли все документы, включая мои заметки о местонахождении 17 радиостанций. Я бросила на них последний взгляд, уверенная, что смогу воссоздать их по памяти, а благодаря моей карте «Мишлен» – достаточно точно определить их местонахождение.

Под покровом темноты Поль и Жорж Багенар с помощью товарищей быстро перевезли все компрометирующее оборудование и документы в другое место, подальше от Шамженете. Машину Поля, под завязку забитую опасным грузом, остановила местная жандармерия неподалеку от его «клиники», но обыскивать не стала. У врача, путешествующего ночью, были на то веские причины, поэтому его не задержали. Да и в целом жандармерия Бэ была довольно дружелюбно настроена по отношению к Сопротивлению.

Когда деревню Шамженете наводнили гестаповцы, там уже не осталось ничего подозрительного. Нашли ли они Ла-Руазьер на окраине и обыскали ли его – я не знаю. В любом случае после этого возвращаться туда было нельзя.

Позже выяснилось: коллаборационистом, который сообщил гестапо об услышанной английской речи, был бакалейщик. Я также слышала, будто один из самолетов потерпел крушение и партизаны пытались переправить выживших членов экипажа на побережье, чтобы вернуть их в Англию на рыболовецкой лодке через Ла-Манш. Правда это или нет – сказать трудно. В то время отделить слухи от вымысла было почти невозможно. На каждой рыболовецкой лодке сидело по два немца, но ходили слухи о судах, которые исчезали вместе со своими немецкими пассажирами – и тех больше никто не видел. А английскую речь, судя по всему, слышали от какого-то американца. Это просто не мог быть британец. Англичане в таких ситуациях действовали молча, просто следуя указаниям партизан. Но американцы, как я думаю, могли задавать вопросы. Их манеры, безусловно, отличались от поведения британцев.

Когда все наши агенты покинули этот район и укрылись в разных местах, Поль вместе с местной сетью Сопротивления стал заниматься перевозкой накопленного оружия из прежнего тайника в более безопасное место. Его спрятали в кормах для скота и вывезли ночью. Как и ожидалось, через несколько дней немцы устроили масштабные обыски по всему региону, пытаясь найти доказательства забросок. Работа, которую члены группы Сопротивления выполняли для британцев, была рискованной и тяжелой, и жители деревень платили за это высокую цену. Я уверена, что решимость Сопротивления временами ослабевала из-за трений с англичанами: разногласия между Полем и Клодом, похоже, никуда не исчезли.

В своих мемуарах Поль отмечал: «[После этих событий в мае] мои отношения с Клодом де Бессаком, который продолжал навязывать мне английскую власть, стали довольно напряженными. Что касается меня, я стоял на своем, как и все лидеры моих групп, чья позиция лишь укрепляла мои убеждения».

Жизнь на колесах давалась нам с Катей нелегко. Нас никогда не видели вместе в дневное время, но мы старались встречаться ночью каждые два дня в заранее оговоренном месте, обычно в каком-нибудь уединенном уголке. В остальные дни я была одна, так как Катя встречалась с Лиз, чтобы обменяться информацией. Мы спали в лесах, которых в Нормандии предостаточно. Это было начало лета, поэтому, к счастью, мерзли мы довольно редко. Ночью мы передвигались, чтобы оставаться ближе к немецкой армии, – когда они двигались, двигались и мы, а с восходом солнца начинался наш день. Наша жизнь подчинялась ритму солнца и комендантскому часу.

Еды не хватало. Днем, во время перемещений мы собирали все, что могли, а в конце дня делились своими запасами – это был наш единственный прием пищи. Я доверяла готовку Кате. Она носила с собой котелок и что-то, на что его можно было поставить, разводила огонь из веток и палок, которые мы собирали. Мы брали воду из колодца на местной ферме, а затем добавляли ингредиенты в котелок. Немцы, жившие на фермах, часто ели горох, а выброшенные стручки обычно оставляли в картонной коробке у задней части дома – на корм для свиней. Мы набирали воду и варили горсть стручков в качестве основы для нашей похлебки. Отыскать репу было несложно, так что она тоже шла в котелок. Если везло, мы находили грибы или дикий лук, чтобы добавить вкуса.

Я думала, что мне суждено стать вегетарианкой, но однажды ночью Катя объявила, что поймала белку. Эти нахальные маленькие существа сновали повсюду, и Кате удалось подобраться к одной достаточно близко, чтобы оглушить ее палкой. Она выпотрошила ее, а затем закоптила вместе с мехом, хотя шкурка немного подгорела. Мне, как любителю животных, было жалко белку, но должна признать, что она была вкусной. Несколько недель спустя, когда мы стали еще худее из-за постоянной потери веса – к тому времени, как я покинула Францию, я весила всего 5 стоунов 4 фунта (34 килограмма), – мы посетили одну ферму, где жили Катины знакомые по Сопротивлению. Для нас это было безопасное место. Они спросили, не хотим ли мы поесть вместе с ними, и мы сразу согласились: запах готовящейся еды был невероятно соблазнителен.

– Вы раньше ели белку? – спросила женщина.

– О да, – ответили мы обе, к тому времени уже попробовав не одну. Мы с аппетитом набросились на рагу из белки, благодарные за горячую еду и за их готовность поделиться скудными запасами.

Позже вечером они признались, что на самом деле это было рагу из крысы. Как выяснилось, крыса на вкус весьма неплоха.

Найти радиостанции без моих заметок оказалось несложно – моя превосходная память не подвела. Мы также без проблем проходили контрольно-пропускные пункты. Подлинность моих документов никогда не вызывала сомнений, и я могла ответить на любые вопросы о своих действиях, а ключ Морзе, спрятанный в пружинах под сиденьем велосипеда, так никто и не нашел. Пока все шло хорошо.

Участники Сопротивления на местах организовали склад оружия в Форе-де-Пай, к северо-востоку от Бэ, и нашли поблизости новое место для забросок. Мы передали координаты в Лондон, чтобы поставки возобновились. Сообщения, которые я отправляла, были краткими, чтобы их не могли перехватить немецкие пеленгаторы. Если они фиксировали сигнал, то методом триангуляции могли узнать район, из которого он шел. Чтобы еще больше сузить область поиска, гестапо приходилось проводить пешие обыски. Поэтому мы передавали сообщения из разных мест, быстро выключали радио, прятали оборудование и покидали район. Местоположение можно было отследить примерно за 20 минут, а затем эту область прочесывали немцы. Оставаться в зоне поисков было плохой идеей.

Передвигаясь на велосипеде, я видела вокруг ужасающие последствия войны. Хотя страну ждали еще почти 80 дней боев между Днем Д и освобождением Парижа, этот период до высадки принес много разрушений как людям, так и ландшафту Нормандии. С начала 1944 года союзники бомбили северное побережье Франции и Бельгии, чтобы оборвать линии связи, нарушить транспортную инфраструктуру и ослабить немецкие позиции перед высадкой. Аналогичные бомбардировки проводились в Германии, чтобы не вызывать подозрений, что для вторжения была выбрана именно Нормандия.

Хотя точечная бомбардировка стратегических автомобильных и железнодорожных узлов усложняла немцам переброску подкреплений к линии фронта, многие цели находились во французских деревнях и городах. Бомбежки не всегда были точными, и власти считали, что этот недостаток можно компенсировать увеличением количества бомб. Сопутствующий ущерб также возникал из-за того, что пилоты летали на больших высотах, чтобы избежать зенитного огня, и сбрасывали бомбы в облаках. Бомбы нельзя было оставлять в самолете, так как это делало бы опасной посадку по возвращении в Англию. Хотя «запасные» бомбы часто использовались для второстепенных целей, некоторые из них сбрасывали в безлюдных районах, но иногда они все равно попадали в дома мирных жителей.

В апреле 1944 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль даже выразил обеспокоенность по поводу ущерба, нанесенного мирному населению вдоль северного побережья Франции в ходе подготовки к операции «Оверлорд» (кодовое название операции в День Д). Но это была война. С воздуха нельзя было увидеть то, что я видела на земле, – разрушения, которые были ужасны. Народ Нормандии платил огромную цену за свободу, которой он так отчаянно хотел. Мое присутствие в этих местах также усложняло им жизнь.

Это стало особенно очевидным, когда я вернулась в дом своих «бабушки с дедушкой», чтобы забрать мыло для продажи в Шамженете. Месье Дюран предупредил меня, что недавно гестаповцы несколько раз обыскивали их фермерский дом. Немцы, очевидно, знали, что в этом районе появилась новая радиочастотная активность, и разыскивали виновника.

В тот день я отправила сообщение, пока немецкого офицера, расквартированного у моих «дедушки и бабушки», не было дома. Примерно через полчаса, уже спрятав оборудование, я находилась в старой полуразрушенной конюшне на заднем дворе и искала место, чтобы получше спрятать некоторые дополнительные детали от радиостанций, которые по моему заказу должны были прибыть с очередной заброской. Внезапно я услышала, как месье Дюран начал с кем-то громко разговаривать, и вернулась в дом, чтобы выяснить, что происходит. У входной двери стояли несколько офицеров гестапо.

Я не стала их избегать, а направилась прямо к своему «дедушке», не обращая внимания на немцев. Я услышала, как мужчины спрашивали, не приходил ли кто-нибудь за гусиными яйцами и где мадам Дюран. Он ответил, что та ушла за покупками.

Месье Дюран сразу представил меня как свою внучку из Парижа. «Я знаю», – быстро ответил один из офицеров. Это означало, что наше публичное приветствие, организованное Полем, было замечено и передано дальше. Один из гестаповцев был мужчиной, другая – женщиной, и оба были чрезмерно любезны, продолжая задавать вопросы:

– Вы хорошо доехали? Когда добрались?

Моя история была хорошо отрепетирована, поэтому у меня не возникло проблем с ответами. Я вела себя дружелюбно и любезно – почти наивно взволнованно, как 14-летняя девочка, которая радуется новой жизни. Когда они попросили мои документы, я с готовностью их показала. Их молча осмотрели и вернули, а затем офицеры вошли в дом, чтобы начать обыск. Разрешения они не спрашивали.

В фермерских домах того времени не было унитазов с подведенной канализацией, только туалеты по типу ночного горшка. Сооружение в этом доме находилось в проходе между спальнями. В то время они были сделаны довольно грубо, но были прочными и, как я выяснила незадолго до того, идеально подходили для тайника. Я научилась разбирать радиостанцию и прятать ее по частям под туалетным сиденьем. Оно плотно прилегало, и ничего не двигалось. Тайник было трудно обнаружить.

Двое офицеров остановились в коридоре прямо возле туалета. Я всегда следила, чтобы он был наполовину заполнен, чтобы было понятно, что им пользуются. Но это, похоже, не уменьшило их интерес.

«Убрать!» – приказали они, указывая на внутренний контейнер. Я послушно выполнила указание и вышла через заднюю дверь, чтобы выбросить содержимое, и промыла контейнер у водяной колонки. Вернувшись, я увидела, что они осматривают конструкцию, ищут петли или другие признаки тайника. К моему огромному (но скрытому) облегчению, они, похоже, не нашли ничего подозрительного и продолжили обыскивать остальную часть дома.

Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: искали ли они женщину? Не поэтому ли они пришли сюда в третий раз за три недели, что заподозрили меня? После войны я узнала, что для экспертов мои сообщения выглядели иначе, чем сообщения мужчины. Женщины часто отправляли сигнал быстрее. Я также использовала новый ключ Морзе, который отличался от стандартных, поэтому не работала запястьем так, как это делали другие. Эти нюансы были очевидны для специалистов, которые прослушивали передачи.

Когда пара гестаповцев вернулась к входной двери, мы с «дедушкой» были снаружи, готовясь к моему отъезду. Он укладывал мыльные шарики в корзину на передней части велосипеда, а я расспрашивала его о маршруте. «Дедушка» повернулся к нашим гостям и спросил, что они могут посоветовать. Умный ход: так моя задача выглядела естественнее в глазах посторонних. «Дедушка» объяснил, что расквартированный на ферме офицер обычно подсказывал мне, где стоит армия, чтобы я могла направиться прямо к ним со своим мылом. Между офицерами гестапо произошла небольшая дискуссия, после чего они дали некоторые инструкции моему «дедушке». Он продолжил: «А через сколько контрольно-пропускных пунктов ей будет нужно пройти?» Они ответили: через два.

Пара, казалось, удостоверилась, что в доме Дюрана все в порядке, и направилась к выходу. Но перед этим мужчина вытащил револьвер, и я увидела, как лицо месье Дюрана вытянулось. Он вздохнул и посмотрел себе под ноги. Пистолет был направлен в потолок, было сделано три выстрела, и гестаповцы быстро ушли. Я испытала облегчение, но «дедушка» был зол. Это был не только третий визит за три недели, но и третья серия дыр в потолке.

Вскоре объявилась еще одна группа гестапо. На этот раз дверь открыла я, включив все свое 14-летнее обаяние. Я отвечала на их вопросы как взволнованный ребенок и болтала без умолку. Я показала им свое мыло и карту мест, где, как я думала, его можно было продать. Они не задержались надолго. Возможно, поняли, что их коллеги уже здесь побывали. А может, им просто надоела моя болтовня.

Теперь, когда я сообщила двум группам гестапо, что собираюсь уходить, мне нужно было держать слово. Как только они уехали, я отправилась в путь на велосипеде, весело помахав на прощание «дедушке». Внутри я не чувствовала радости: это был опасный момент. Позже я узнала, что гестапо арестовало нескольких жителей деревни, и я почувствовала себя в этом виноватой. Они не сделали ничего плохого – немцы арестовали их, чтобы напомнить местным, что могут задержать любого при малейшем подозрении в связях с Сопротивлением.

Вскоре после этого однажды ночью, когда я была одна, без Кати, я нашла радиостанцию недалеко от местной деревни, в разбомбленных конюшнях. Мне нужно было отправить очередное сообщение о передвижениях немецких войск, которым я продала мыло в тот день, а также передать некоторые фрагменты разговоров, которые подслушала. Конюшни находились вдали от фермерского дома на уединенной тропе – как только я ее увидела, тут же вспомнила место укрытия радиостанции.

Большая часть крыши отсутствовала, но здание еще наполовину держалось. Частично уцелели одна или две стены и даже часть окна с одной стороны. Я собрала радиостанцию на твердом щебне и быстро сделала все необходимое. Я как раз начала снова прятать отдельные части устройства среди руин, когда услышала снаружи шум. Двое немецких солдат шли по тропе в мою сторону – к счастью, с другого конца этого полуразрушенного здания. Я быстро перевернула радио крышкой наверх, чтобы они не увидели содержимого.

Вскоре по их спотыкающейся походке стало очевидно, что они явно перебрали с сидром. Мне было интересно, как они сюда попали. Может, заблудились? Или проголодались и надеялись отыскать в конюшнях пару гусиных яиц? Или следили за мной? Как бы то ни было, они наверняка задавались вопросом, что я там делаю.

Когда они подошли к конюшням и увидели меня, я притворилась, что очень напугана – но не тем, что они меня обнаружили.

– Не подходите близко! – крикнула я, отмахиваясь от них и пытаясь прикрыть рот. – Я больна – кажется, у меня скарлатина.

В начале XX века скарлатина была одной из главных причин детской смертности. Даже в то время, без доступа к антибиотикам, ее все еще боялись, и я рассчитывала, что они об этом знали. Пенициллин был лекарством, необходимым для лечения боли в горле и лихорадки, которые сопровождали эту болезнь, и в то время он производился в больших количествах для лечения раненых солдат. Шанс, что девушка вроде меня из маленького городка во Франции получит доступ к пенициллину, был минимален – это, как я надеялась, было достаточной причиной для паники, которую я демонстрировала.

Мне пришло в голову, что мужчины могли видеть, как я продавала мыло чуть раньше в тот же день.

– Я продала все свое мыло и теперь возвращаюсь домой. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы ехать дальше, – добавила я, закрывая чемодан. Это радио находилось в совершенно обычном на вид маленьком чемодане – у них не было причин считать, что там есть что-то кроме моих вещей. Также я надеялась, что они думали, будто мыло хранится в конюшнях и именно поэтому я здесь.

Мои мысли метались. Я не паниковала, но определенно была напугана. Не было бы неверно сказать, что я была напугана все время, пока оставалась во Франции, – просто иногда больше, чем обычно. И это как раз был один из таких моментов.

Хотя у меня была готова история о Шамженете и моих «дедушке с бабушкой», в ней не было необходимости. Мужчины были молоды и предоставлены сами себе, и я пришла к выводу, что, выпив такое количество сидра, они захотели немного повеселиться с молодой девушкой. К риску быть секретным агентом добавлялся еще и риск быть женщиной. Но на этот раз это также сработало в мою пользу: они были зациклены на моей половой принадлежности, а не на потенциальной опасности шпионов и диверсантов.

К счастью, они, должно быть, решили, что игра не стоит свеч, развернулись и побрели обратно по тропинке.

В следующий раз после встречи с Катей мы проснулись в уединенной лесистой местности в нескольких километрах от побережья, как раз когда взошло солнце. У меня не было часов, поэтому, как всегда, я ориентировалась по солнцу и звону церковных колоколов: он давал мне подсказки о времени суток. Стоял теплый летний день, и мы, как обычно, обнялись на прощание, запланировав встречу примерно в 30 километрах дальше по побережью в направлении Сен-Ло. Это было обычное расстояние для дневного переезда на велосипеде, но мы обе принимали в расчет риск, что придется двигаться медленнее из-за возросшего количества немецких солдат, с которыми сталкивались в этом районе в предыдущие дни. Как и мы, они знали, что союзники что-то затевают.

Учитывая ситуацию, мы также выбрали запасное место встречи поближе, рядом с еще одной из моих 17 спрятанных радиостанций. Все, что мы замечали в течение дня, потом можно было включить в сообщения, которые я вечером отправляла в Лондон.

Как обычно, Катя ушла первой, чтобы нас не видели вместе. Если по какой-то причине нам понадобилось бы связаться друг с другом, мы условились говорить, что она моя тетя. Когда Катя уехала, я стряхнула с себя листву, прилипшую к одежде и голове, и пригладила волосы, чтобы никто не заподозрил, что я спала на открытом воздухе. Ранним утром я еще раз проверила, что мыло лежит в седельной сумке вместе с вязаньем, – эти вещи всегда следовало иметь при себе, чтобы соответствовать легенде и иметь возможность связаться с Англией. И конечно же, мой ключ Морзе был надежно спрятан под сиденьем. Все было в порядке, поэтому я направилась к побережью. Недавно возведенный и очень внушительный Атлантический вал не позволял мне подъехать прямо к берегу, но, поскольку ландшафт Нормандии довольно плоский, я могла время от времени видеть море с возвышений. Как раз по такой дороге я и ехала в тот день.

Остановившись на небольшом холме, я позволила себе немного понаблюдать за утренним ритуалом местных рыбаков, которых могла различить вдалеке. В поношенной одежде и резиновых сапогах они осторожно спускали лодки на воду в местах, которые немецкие офицеры считали безопасными; те всегда их сопровождали. Некоторые из лодок, очевидно, были оснащены небольшими двигателями; другие, похоже, управлялись с помощью весел и парусов. Рыбаки – выносливые люди, привыкшие к сильным приливам и бурным водам Северной Франции. Они умело рассчитывали время выхода в море, чтобы увеличить шансы на хороший улов. Поскольку еды было мало, эта тяжелая работа обеспечивала их семьи пропитанием – если, конечно, немецкие сопровождающие позволяли им оставить часть рыбы себе; основной улов уходил войскам. Жизнь в оккупации была тяжелой, и я надеялась, что слухи о скором вторжении союзников дают им хоть немного надежды.

Хотя, наблюдая за рыбаками, я чувствовала, как мой аппетит растет, неприятные ощущения в животе стали для меня уже привычными. Я надеялась найти что-нибудь поесть по пути. Конечно, желательно, чтобы это была не только репа, моя стандартная пища, но в целом меня бы устроило что угодно. Сырая репа была невкусной, но все же еда. Я не могла позволить себе быть привередой. А вот вода была совершенно необходима: она наполняла желудок, приглушая чувство голода, поэтому я всегда искала колонки позади фермерских сараев. Если я сталкивалась там с фермерами, они не возражали, чтобы я набрала воды, но чаще рядом никого не было.

Развернувшись, я продолжила путь по сельской Нормандии. Дороги в этом регионе, особенно те, что вели к побережью, часто были узкими и извилистыми, окруженными высокими живыми изгородями и глубокими рвами. Это затрудняло движение военной техники, но на велосипеде ехать было достаточно легко, хоть и слегка потряхивало. Ранее оперативники уже докладывали в Англию о непростых условиях местного ландшафта, так что эти особенности должны были принять во внимание при планировании высадки в День Д. Эти живые изгороди обещали выполнить роль серьезных препятствий для союзников, обеспечивая прикрытие для немецких войск, а некоторые дороги были настолько узкие, что крупные военные транспортные средства с трудом могли бы по ним проехать.

Стояла теплая погода, и это значило, что сады, мимо которых я проезжала, теперь украшали цветы – и ветер разносил с их лепестков нежные ароматы весны. Если бы не война, я, возможно, могла бы лучше оценить красоты весеннего пейзажа. Но сейчас, глядя на цветы, я думала лишь о будущем урожае – легком источнике пищи.

Чуть дальше по побережью, на другом холмистом участке я увидела, что еще одна группа рыбаков уже выбралась на берег, а их немецкие охранники собирались уходить (вместе с уловом). Я задавалась вопросом, сможет ли кто-нибудь из них сбежать в Англию, если удастся справиться с немецкими сопровождающими, – я слышала, что такие случаи уже бывали.

В этом районе я была всего несколько раз с тех пор, как мы с Рене нашли все радиостанции, когда я только приехала, так что я не слишком хорошо знала местные дороги. По своей карте «Мишлен» я поняла, что сразу за длинным участком прямой дороги, по которой я ехала, есть еще один город. Я напомнила себе, что дорожным знакам, если они вообще не были сняты или закрашены, доверять нельзя: немцы или коллаборационисты могли их подменить. Вдалеке виднелся поворот, и я подозревала, что за ним может стоять контрольно-пропускной пункт. Они всегда скрывались за углом, и я чувствовала, что сегодня, скорее всего, снова наткнусь на один из них.

Я притормозила, пытаясь найти какой-нибудь секретный знак от Кати, который бы показал, что она тоже прошла этим путем и предупреждает меня о предстоящем контрольно-пропускном пункте. Ее сигналы каждый раз менялись: она использовала естественные элементы ландшафта, чтобы не вызывать подозрений у немецкой армии. Я знала, что нужно искать что-то необычное. Возле группы кустарников я слезла с велосипеда, как будто собираясь что-то проверить. Средний куст оказался колючим, и при более внимательном изучении я увидела, что пара листьев с соседнего растения были сорваны и нанизаны на колючки этого куста. Это был мой знак: за углом действительно стоит немецкий блокпост.

Их устанавливали за поворотами не просто так. Как только вы появлялись за углом, там уже стоял солдат с автоматом – и, если вы оборачивались, увидев его, это считалось крайне подозрительным поведением и вызывало предупредительный выстрел над головой. Если вы не возвращались, следуя приказу, вам стреляли в ноги. После КПП стоял еще один вооруженный солдат – на случай, если кто-то не подчинился указаниям.

На всех контрольно-пропускных пунктах, через которые я проезжала на прошлой неделе и раньше, меня знали как местную девушку, продающую мыло из козьего молока, чтобы помочь своим бабушке и дедушке свести концы с концами, и обычно я проходила их без проблем. Поэтому, когда я поворачивала за тот угол, у меня не было причин о чем-то беспокоиться. На КПП было обычное скопление людей, которые шли пешком и ехали на велосипедах. Также там стояла машина, ожидающая проезда. Водитель, должно быть, был представителем жизненно важной профессии – врачом или, учитывая сельскую местность, фермером с особым разрешением. Это была не единственная машина: за ограждением стоял грузовик, и я не знала, зачем он здесь.

Приблизившись к КПП, я увидела большое скопление припаркованных велосипедов. Как правило, на посту могли остаться несколько велосипедов, пока их владельцев уводили на дополнительный допрос, но такое их количество было явным сигналом: что-то не так. Я насчитала около 30 велосипедов. Тут же я заметила собак, и, похоже, немцев было не три-четыре человека, как обычно, а заметно больше. Возможно, подумала я, это просто более крупный контрольно-пропускной пункт, чем те, которые я видела до сих пор. Я была готова к стандартным вопросам – личность, пункт назначения, цель поездки – и подготовила документы. Катю перед собой я не увидела, поэтому предположила, что она, должно быть, уже прошла дальше. Все хорошо, говорила я себе, хотя по мере приближения к началу очереди начинала чувствовать напряжение. Я понимала, что любая оплошность может раскрыть мою личность и поставить под угрозу не только меня, но и всю сеть «Сайентист».

Молодого человека, ехавшего передо мной на велосипеде, пропустили вперед после проверки документов. Я не видела причин, по которым со мной могут обойтись иначе.

Офицер, высокий внушительный мужчина с холодным непреклонным взглядом, махнул мне рукой и произнес привычную просьбу на французском: «Документы, пожалуйста».

Я передала ему свое удостоверение личности, которое он тщательно изучил, и спокойно ждала реакции. Его взгляд переместился с удостоверения на мое лицо и обратно, и я почувствовала подозрение, неловко повисшее в воздухе.

– Как вас зовут? – спросил он на французском с немецким акцентом, слегка прищурившись.

– Полетт, – ответила я, уверенная, что сохраняю образ молодой девушки-подростка.

– Какая такая Полетт? – настаивал он, явно не удовлетворенный моим ответом.

– Полетт де Латур.

Он наклонился ближе, и его дыхание на моей щеке было слишком холодным для летнего дня.

– Куда ты направляешься, Полетт Жаннин де Латур? – он добавил мое второе имя, чтобы показать, что внимательно изучил мои личные данные.

Я ответила с улыбкой, надеясь, что это его немного обезоружит. Назвав место неподалеку, я рассказала о своих потенциальных покупателях.

– У меня найдется товар для ваших солдат, если я встречу их по пути. Мыло мягкое и очень приятное. Я продаю его для бабушки и дедушки, которые уже слишком старые, чтобы выбираться за пределы своей деревни, а деньги им нужны.

Он кивнул, принимая мой ответ, и переключился на велосипед. Офицер открыл седельные сумки и вытащил шарик мыла из моей корзины, чтобы покатать в руке. Он понюхал его и снова кивнул. Оно действительно хорошо пахло и было приятным на ощупь. Он мельком взглянул на велосипед, но, похоже, не счел нужным детально его изучать. Хотя сиденье уже осматривали на предыдущих контрольных пунктах, я мысленно вздохнула с облегчением, когда он двинулся дальше, не найдя ключ Морзе, спрятанный в пружинах.

Он снова переключился на меня и продолжил пристально изучать мое лицо. На мгновение мне показалось, что время остановилось. Последовал еще один вопрос:

– Вы всегда там жили?

Раньше меня не спрашивали о таких подробностях, но я точно знала, что сказать:

– Когда моя школа в Париже закрылась, я не смогла вернуться домой, в Бельгийское Конго. Меня оставили во Франции и отправили сюда к моим бабушке и дедушке, чтобы я им помогала.

Офицер задумался на мгновение, глядя вдаль. Затем едва заметно кивнул и вернул мне удостоверение, глядя прямо в глаза. Я ожидала, что мне дадут команду продолжить путь, но вместо этого он махнул рукой в сторону ворот, подразумевая, что я должна присоединиться к группе из полудюжины людей, которые уже ждали там рядом с велосипедами. Отвернувшись, он перевел взгляд на следующего человека, как будто я больше не представляла для него никакого интереса.

Я подкатила свой велосипед к будке у ворот, собираясь присоединиться к людям, но солдат, который только что вышел из караульного помещения, жестом приказал всем двигаться дальше. Мне велели присоединиться к толпе, поэтому я припарковала велосипед и догнала их пешком. Нас отвели к грузовику с другой стороны КПП. Подойдя ближе, я увидела, что задняя дверь открыта, а внутри уже сидит около 20 человек. Нас загнали туда, словно скот. Я была одним из последних пассажиров и прошла по центральной части грузовика к последнему свободному месту, изо всех сил стараясь не наступить на чьи-нибудь ноги. Усевшись, оглядела попутчиков. Там были мужчины и женщины всех возрастов – и Катя тоже. Она так и не прошла через блокпост. Мы никак не показали, что знаем друг друга.

До городского полицейского участка ехать было недолго – минут 10. Здесь нас снова высадили из грузовика и разделили на две группы. Мужчин вывели через одну дверь, а нас, женщин, через другую. Я насчитала 13 человек. 13 женщин, которым в этот день не повезло. Мои мысли крутились вокруг моего велосипеда, а кроме того, я беспокоилась, не украдет ли кто-нибудь мое мыло. Впрочем, вскоре у меня появятся более серьезные поводы для беспокойства.

Нас поместили в зал ожидания, где стояло много стульев. Немецкий офицер, который нас проводил, предложил нам сесть и, уходя, сказал, что к нам скоро кто-то вернется. Он закрыл дверь. Мы все сидели молча, гадая, что будет дальше.

Когда дверь снова открылась, вошла женщина в гестаповской серо-зеленой форме. Было необычно видеть женщину – офицера гестапо. Она выглядела внушительно и держалась с характерным высокомерием, призванным показать, что вся власть у нее в руках. Но когда она заговорила, это разрушило образ, созданный внешностью. Она, казалось, успокаивала нас, возможно, намеренно смягчая слова на французском языке:

– Дамы. Пожалуйста, не нервничайте, в этом нет необходимости. Да, мы в полицейском участке, и вы можете подумать, будто вы арестованы, но на самом деле сегодня мы просто проводим стандартные проверки в этом районе. Надеюсь, мы не задержим вас надолго. Уверена, вам нечего скрывать.

Затем последовала инструкция:

– Мне нужно, чтобы вы разделись. – Она указала на занавешенную зону в задней части комнаты. – Я буду вызывать вас по очереди.

Прежде чем пройти в заднюю часть комнаты, она посмотрела на Катю, которая стояла впереди, и сказала:

– Давайте начнем с вас? – Это было утверждение, а не вопрос. И когда она проходила мимо меня в задней части комнаты, она слегка улыбнулась и добавила: – А вы будете следующей.

Занавески раздвинулись перед ней и тут же закрылись. Женщины начали раздеваться. Я намеренно не стояла рядом с Катей, поэтому мне показалось странным, что нас выбрали первой и второй. Они подозревали, что мы знакомы? Логически это казалось крайне маловероятным, но я все равно чувствовала беспокойство. Однако я постаралась с ним справиться – моя подготовка помогла мне понять, что враг хочет держать нас в напряжении, хочет заставить гадать, почему все происходит именно так, как происходит. Успокаивающая манера офицера гестапо тоже была частью игры: она должна была обезоружить нас, сделать вид, будто она на нашей стороне и, если мы будем сотрудничать, никаких проблем не возникнет.

Женщины в нашей группе были всех форм, размеров и возрастов. Там была мать с дочерью лет восьми или девяти, а также пожилая женщина – возможно, за 70. Мы все молчали, только мать, должно быть, тихо объясняла дочери, что происходит, и просила ее послушно вести себя, не привлекая лишнего внимания. То, что нас вынудили раздеваться догола перед посторонними, должно было нас расчеловечить, но я чувствовала в этих людях тихое, гордое неповиновение.

Я поймала взгляд Кати, когда она вошла, держа в руках сложенную одежду, и надеялась, что мое подчеркнуто спокойное лицо успокоит и ее. При ней не было ничего, что могло бы меня уличить. Все, что представляло опасность, было спрятано у меня – шелковые коды внутри ленты для волос, которая также была шнурком. Мы обе знали, что, если их найдут, для меня все кончено.

Занавеска не глушила звук. Я слышала, как Кате задавали обычные вопросы о том, кто она и куда направляется. Катя отвечала строго по делу. Очевидно, ее осмотрели, а затем разрешили идти. Она вышла, сжимая в руках одежду и документы, и начала одеваться, украдкой бросив взгляд на меня. Я могла догадаться, что она беспокоилась из-за моей ленты для волос.

Когда подошла моя очередь, меня пригласили сесть перед столом, за которым сидела женщина из гестапо, и попросили положить одежду на стол, а обувь – на пол передо мной. За ней стояла еще одна женщина. Офицер гестапо улыбнулась, проверяя мои документы, и продолжала улыбаться мне, сравнивая фотографию с моим лицом. Я бы даже могла сказать, что ее лицо будто источало мед, но я точно знала, что она в действительности делала. Это было что угодно, только не радушие.

Я ответила на обычные вопросы о своей личности – так же, как на контрольно-пропускном пункте. Я вела себя как 14-летняя девочка, которой нечего скрывать. Я не говорила больше, чем нужно, но и не была холодна. Я не хотела накалять обстановку. Офицер гестапо, казалось, убедилась, что мои документы в порядке и что я – та, за кого себя выдаю. Затем другая женщина осмотрела мою одежду и обувь. Ничего подозрительного – только выцветшее старое синее хлопковое платье и простые крестьянские ботинки.

Мы перешли к последней части допроса. И снова весь наш разговор шел на французском.

– Полетт, встань, и мы тебя осмотрим, – последовало указание. Другая женщина надела пару тонких резиновых перчаток, дала мне знак вытянуть руки и похлопала меня по телу, приподняла мои руки, проверила подмышки и ступни. Она заглянула мне в уши, в нос и в рот. Затем сказала: – Распусти волосы.

Это был решающий момент. Если они внимательно осмотрят мою резинку для волос, то найдут внутри мои коды. Я аккуратно развязала хвост. Учитывая общую бедность, не было ничего подозрительного в том, чтобы использовать плоский шнурок для завязывания волос. Красивая лента в той ситуации выглядела бы странно. И конечно, я его украсила – как это сделала бы любая 14-летняя девочка, – добавив по шерстяному помпону на каждом конце.

Длинные волосы упали мне на плечи, пока я держала в руке резинку для волос, которая могла меня выдать. Женщина подошла ко мне сзади и ощупала мою голову обеими руками, затем попросила наклониться и энергично встряхнуть волосами. Когда мне разрешили встать, она грубо провела руками по моим волосам. Я ждала просьбу показать резинку для волос, но, к счастью, не услышала – я мысленно вздохнула с облегчением. Вместо этого прозвучала последняя инструкция: «А теперь наклонись». Это было неприятно и казалось необязательным, но я этого ожидала. На занятиях меня предупреждали о таких досмотрах.

Закончив, женщина обошла меня спереди и осмотрела с ног до головы, словно экспонат в музее. «Пожалуйста, пожалуйста, только не проси показать резинку для волос», – мысленно умоляла я. Когда мне уже чудилось, что это длится вечность, офицер коротко сказала:

– Мы закончили. Можешь идти.

Теплота из ее голоса исчезла.

Я быстро собрала одежду, обувь и документы и вышла. Вернувшись в общее пространство, я снова оделась, и меня вывели обратно к грузовику. Там уже собрались несколько мужчин и, конечно, Катя. Она подняла глаза, увидела меня, и на ее лице отразилось облегчение. Я села напротив, и мы вместе ждали около получаса, пока грузовик не заполнился до отказа. Когда зашла последняя женщина, нас было 13 – ровно столько же, сколько приехало.

Не знаю, всех ли мужчин отпустили, но, когда завелся двигатель и мы отъехали от полицейского участка, грузовик был полным.

Через несколько минут мы вернулись на КПП, но прежде нам всем пришлось сказать солдатам, куда мы направляемся и во сколько, по нашему мнению, туда доберемся. Это был стандартный вопрос: так они хотели заставить вас думать, будто следят за каждым вашим шагом. Они заранее звонили в пункт назначения и предупреждали о вашем прибытии. Если вы там не появлялись, они начинали вас искать или вносили в список подозрительных лиц для проверки при следующем досмотре. Мы не знали, могла ли немецкая армия и правда все это делать, – что, конечно, было частью их плана.

Катя взяла свой велосипед и проехала передо мной, упомянув наш ближайший запасной пункт назначения, когда ее спросили. Я услышала ее ответ, когда возвращалась к своему велосипеду, и назвала то же место. Прежде чем сесть на велосипед, я проверила седельные сумки и была несколько удивлена, обнаружив мыло в целости и сохранности. Мысль о том, что солдаты блокпоста его не стащили, невольно вызвала у меня улыбку. Я не рискнула проверять, был ли ключ Морзе все еще под сиденьем. Но, конечно, в другом случае меня бы не отпустили.

К счастью, мне махнули рукой, лишь бегло взглянув на мои документы. Я поехала на велосипеде в разумном темпе – не слишком быстро, иначе было бы ощущение, что я паникую. Когда я завернула за угол и меня не остановил солдат на выезде из КПП, я вздохнула с облегчением – на этот раз по-настоящему.

Пока я ехала, я не могла не думать о той опасной игре, в которую играла. Эта встреча с гестапо могла бы закончиться для меня фатально. Она ясно показала, насколько рискованна моя жизнь разведчицы под прикрытием. В тот вечер в своем отчете для Лондона мне было о чем рассказать.

Мы с Катей продолжали успешно работать в команде и передвигаться по стране. В основном обходилось без происшествий. Она была ответственным курьером и следила за тем, чтобы батареи были в порядке: иногда подзаряжала их на фермах, пока расквартированные там немецкие офицеры отсутствовали. Офицеры обычно занимали спальню внутри дома, а военные более низкого ранга спали на раскладушке в конюшне, поэтому, чтобы использовать эти помещения, важно было удачно подгадать момент. Иногда для зарядки батарей мы доставали педальный генератор, но это было слишком сложно, да и заряд держался плохо.

Общение с Лондоном происходило почти непрерывно. У меня всегда была информация, которую следовало передать: либо из моих собственных наблюдений, либо полученная от курьеров. После того как я отправляла свои идентификационные данные, из центра отвечали: «Сообщение, входящее», и я записывала все, что шло в эфир, надеясь, что сообщение не будет слишком длинным. Затем передавала собственную информацию. Я старалась, чтобы мои сообщения не превышали 140 символов: это позволяло уложиться в полчаса. Я прокалывала использованный шифр на куске шелка, а когда заканчивался очередной ряд, отрезала всю полоску и сжигала ее. Закончив работу, отключалась и как можно скорее убиралась из этого места.

Я всегда жила с опасением, что меня обнаружат с помощью пеленгационного оборудования. Как только группа радиопеленгации ловила сигнал, она сразу же сообщала гестапо, и вас могли вычислить очень быстро. Патрули ездили вокруг на машинах, сужая область поиска. Иногда они даже ходили пешком.

Был случай, когда я почувствовала, что нахожусь на грани провала и мне нужна помощь. Я собирала информацию для своего следующего сеанса связи в том месте, где прежде продавала мыло немецким солдатам и видела несколько танков. Мое сердце упало: неподалеку стоял пеленгационный фургон. В нем сидели несколько человек – мужчина, женщина, ребенок и младенец. Я уже видела этот фургон пару дней назад, сразу после того, как передала в Лондон информацию о позициях немецких войск. К счастью, тогда они не успели меня засечь – и я сразу двинулась дальше, уехав довольно далеко на своем велосипеде. На следующий день бомбардировщики нанесли удар по позиции, о которой я тогда сообщила.

И вот теперь я не просто продавала немцам мыло, я объявляла им смертный приговор. Но заметили ли они меня? И видели ли они меня тогда, в прошлый раз? Я их точно видела. Если бы они правда меня заметили, они бы точно смогли сложить два плюс два: «Она была в том месте, и его разбомбили. Теперь она здесь, и позже сюда прилетят бомбы. Следовательно, эта продавщица мыла – радистка». Они не были дураками. Я сразу же воспользовалась системой курьеров – Катя связалась с Лиз, а Лиз передала мое сообщение Клоду: «Их нужно ликвидировать». Что и было сделано.

Когда мы с Катей снова встретились несколько дней спустя, она сказала мне, что в фургон бросили гранату. Все четверо погибли. Когда я сообщала о том фургоне, я понимала, что женщина и дети, которых я видела, скорее всего, тоже погибнут. Устранить только водителя – немецкого радиста – было бы слишком трудно. Я не знала, коллаборационистка ли та женщина, или ее просто похитили и удерживали вместе с детьми, чтобы фургон выглядел более безобидно. Конечно же, я надеялась, что это не так, но, скорее всего, верно было второе. Фургон был того типа, который используют местные жители, – для доставки грузов, белья из прачечных и тому подобного. Немецкий водитель в гражданской одежде разъезжал на нем от фермы к ферме, от деревни к деревне. Когда в салоне вместе с ним сидела женщина с детьми, это выглядело еще менее подозрительно. Мне было интересно, что чувствовали те патриоты, которые бросили в их автомобиль гранату. Знали ли они, кто эти пассажиры – коллаборационисты или заложники? Я подозревала, что на результат это не влияло.

В группе Сопротивления гранаты умели бросать даже самые благовоспитанные леди. Когда я в следующий раз вечером в доме Поля увидела Симону, она мне сказала, что недавно ей пришлось действовать на основании чьей-то наводки. Поль добавил, что руки у нее крепкие.

Пока я была в этом районе, пусть и недолго, Поль организовал для меня встречу с некоторыми членами местного комитета, чтобы я обучила их пользоваться радиомаяком «Эврика», – так они могли бы направлять самолеты в нужное место для посадки. Я понимала, что все готовятся к скорой высадке союзников на континенте. Жизнь и раньше была непростой, но теперь она станет еще тяжелее. Немцы явно не собирались так просто сдаваться.

Клод приехал, чтобы сообщить: у нас есть срочное задание в Париже. «Они нашли там радиостанцию. Нас кто-то предал», – объявил он мне.

Поскольку поблизости не было больше ни одного агента УСО, мне пришлось сесть на поезд до Парижа вместе с Клодом. Радист был ранен, пострадали и другие – и нам нужно было срочно их вытащить. Мне предстояло связаться с Лондоном и получить информацию о планах по использованию «Лайсендера» для их эвакуации.

Эта поездка давала шанс наладить отношения с Клодом, учитывая, как непросто складывались наши предыдущие контакты. Последний из них также был связан с поездкой на поезде в Париж, только я узнала об этом постфактум. Радиоприемник сбросили в то же время, что и меня, но сломался один клапан. Пока мы с Рене были в ознакомительной поездке, Клод раздобыл новый клапан и отправил Катю в Париж с исправной радиостанцией – вместо той, которую так и не удалось найти после гибели радиста (безусловно, это была рискованная профессия). Клод решил отправить туда радиостанцию, надеясь, что вскоре найдется новый радист.

Когда мы с Рене вернулись, я была очень зла на Клода: он принял это решение, не посоветовавшись со мной. И дала ему понять, что чувствую:

– Ты же знаешь, я хотела этот комплект отдать Морису (Владимиру). Это моя радиостанция, с которой я могу делать все что захочу, и ты не должен был ее отдавать.

Я почувствовала дежавю. Колониальные предрассудки снова дали о себе знать, и я увидела знакомое выражение на его лице. Вновь белая женщина говорила ему, что делать. Для меня же дело было вовсе не в расовой принадлежности – просто он не должен был принимать это решение, не посоветовавшись со мной.

– Но у тебя же есть три станции, – возразил Клод, – и тебе не нужна еще одна.

И тут меня осенило: возможно, Лондон не сообщил Клоду, что в моем распоряжении гораздо больше станций, чем те три, спрятанные у моих «бабушки и дедушки» и двух других фермеров. Значит, на Бейкер-стрит не посчитали нужным делиться с ним этой информацией? Я задалась вопросом, что это может значить. В любом случае радиостанции уже не было. Приходилось думать о более важных вещах, поэтому я просто выбросила это из головы.

Клод сообщил, что люди, которых следовало эвакуировать в Англию, укрылись в ресторане La Coupole, считавшемся безопасным убежищем. Услышав это название, я невольно улыбнулась: в юности дедушка часто приводил меня туда, и память об этом грела душу. Конечно, когда мы приехали, я поняла, что Париж 1944 года был совсем не похож на тот Париж, который я знала. Впрочем, я тоже отличалась от той беззаботной девушки-подростка, которой была тогда, в 1930-х.

Я предполагала, что Иван все еще служил управляющим La Coupole, поскольку в качестве места расположения радиостанции, которую я должна была использовать, указывался его домашний адрес. Меня не удивило, что Иван присоединился к Сопротивлению. Разве могло быть иначе? Его не было дома, когда я выполняла свою работу, но я и не ожидала его там увидеть. Я выполнила свои обязанности и передала необходимые распоряжения, чтобы обеспечить эвакуацию раненых.

Ходили слухи, что теперь La Coupole буквально кишит немцами, которые подозревали, что это агентурная точка. Мне явно не стоило рассчитывать, что я смогу там ностальгически предаваться воспоминаниям. Однако на следующий день, перед нашим отъездом на север, я получила сообщение с просьбой отправиться в близлежащий парк. Именно там я ненадолго встретилась с Иваном, которому передали, что я в городе. Прошло пять лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, и я расчувствовалась, вновь увидев знакомое и милое мне лицо. Вероятно, за ним пристально следили, поэтому говорили мы кратко и предельно осторожно.

Иван сообщил, что Катю завербовала Лиз в La Coupole. Я была благодарна ей за это и сказала, что мы с Катей – отличная команда.

«Я всегда знал, что ты стойкий оловянный солдатик», – улыбнулся он на прощание. Я не знала, когда увижу его снова, но надеялась, что это обязательно произойдет в другом Париже, в нормальной жизни, которую мы оба помнили.

Мы с Клодом сели на поезд в обратном направлении, и больше я не покидала Нормандию и район Кальвадоса. День Д был уже не за горами, и это меняло все.

В ходе подготовки к высадке перед УСО поставили задачу уничтожить все линии немецкой связи, не допустить попадания вражеских войск на побережье, где будет происходить вторжение, а также взорвать железные дороги, телефонные линии и склады горючего. В начале июня мы с Катей уехали в одном направлении, Морис и Рене – в другом, а Клод и Лиз отправились куда-то еще. Мы все знали, что День Д, высадка в Нормандии, станет поворотным моментом в войне и в случае успеха ознаменует окончание контроля нацистской Германии над Западной Европой. Операция под кодовым названием «Оверлорд» должна была стать крупнейшим морским вторжением в истории и предполагала участие коалиции американских, британских, канадских и других союзных войск.

Незадолго до высадки в День Д «Радио Лондон» передало первые строки стихотворения «Осенняя песня» Поля Верлена: «Les sanglots longs des violons de l’automne…» («Долгие песни скрипки осенней, зов неотвязный…») – чтобы дать Сопротивлению знак о приближающемся вторжении. Последовавшие за этим строки в более поздней передаче – «Blessent mon cœur d’une langueur monotone» («Сердце мне ранят, думы туманят, однообразно») – давали понять, что операция «Оверлорд» начнется в течение 48 часов и Сопротивление должно начать диверсии, особенно на французских железных дорогах. В это время мы с Катей направлялись в Сен-Ло (примерно в 40 километрах от побережья) и узнали о готовящемся вторжении от некоторых доверенных людей с радиоприемниками.

Перед нами развернулась целая картина, несмотря на то что мы находились далеко от побережья.

«Катя, смотри», – сказала я, взглянув вверх. Опыт оператора аэростатов позволил мне опознать объекты, блестевшие в утреннем свете, и понять, что вторжение началось. Рано утром 6 июня 1944 года почти 160 000 солдат союзников высадились на пляжах Нормандии. Это была не просто высадка морского десанта; эскадрильи самолетов бомбили все, что двигалось, а другие сбрасывали парашютистов за линию фронта. Во вторжении участвовало около 11 000 самолетов союзников, 7000 кораблей и катеров и тысячи других транспортных средств.

В тот день операторам связи работать было невозможно: хаос захлестнул все. Происходило так много событий, что нельзя было вести обычную жизнь. Мы с Катей оказались на контрольно-пропускном пункте к северу от Сен-Ло, когда ситуация начала накаляться. Как и мы, солдаты на КПП явно гадали, что будет дальше. На этот вопрос ответил сильный взрыв: в одно из зданий неподалеку угодил снаряд. Все разбежались.

Мы решили отправиться на юг, в Вир, поскольку в мыслях мы возвращались домой. «Все уже случилось, теперь мы им не нужны, – наивно объявила я Кате. – Мы встретимся с Рене и Морисом в Вире и решим, как будем выбираться отсюда».

Когда мы наконец добрались до Вира, стало очевидно: вторжение не завершит войну. Теперь повсюду шли бои. Я высказала Кате очевидное: «Мы не вернемся домой». Мы все еще были нужны – и теперь ситуация стала еще более шаткой, более опасной, более отчаянной. Как глупо было думать, что война закончится через несколько дней. Мечты! Управление специальных операций продолжало активно отправлять во Францию людей. 8 июня, через два дня после вторжения, Виолетта Сабо во второй раз десантировалась, чтобы задержать наступление на пляжи Нормандии 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Сети УСО, расположенные южнее нас, прекрасно справились с задачей: путь врага из Монтобана в Нормандию, рассчитанный на три дня, растянулся до 17 – значительная задержка, которая помогла союзникам закрепиться на плацдарме. К сожалению для храброй Виолетты, которая добровольно вызвалась на эту вторую миссию, на свободе ей предстояло пробыть всего два дня. 10 июня ее арестовали эсэсовцы из наступавшей танковой дивизии.

Мы снова сели на велосипеды. По пути обратно на север нам встретился рыбак, описавший ужасы вторжения. Многие тела, оставшиеся в воде и на пляжах, теперь раздулись, и птицы использовали их в качестве насестов. Приблизившись к побережью, мы с Катей сами увидели людей у руин своих домов, мертвых лошадей, упавших на месте, но все еще запряженных в телеги, разбомбленные деревни. Позже историки подсчитали, что в День Д было убито в общей сложности 4414 солдат союзников, а более 5000 получили ранения. В последовавшей битве за Нормандию, которая длилась три месяца, 73 000 солдат союзников были убиты и 153 000 – ранены. Союзные бомбардировки французских деревень и городов унесли жизни около 20 000 французских мирных жителей. Точные немецкие потери неизвестны. По оценкам историков, во время вторжения в День Д от 4000 до 9000 человек были убиты, ранены или пропали без вести. На территории Нормандии похоронено около 22 000 немецких солдат.

Каждый раз, когда мимо проезжал грузовик, мы отступали в сторону, давая ему дорогу. Американцы спешили в Париж, но оставили кое-какие полезные вещи. Мы с Катей раздобыли по пончо армии США, и это казалось настоящей роскошью: можно было лежать на лесной земле и при этом укрыться сверху.

Мы решили попытаться связаться с Клодом, чтобы перегруппироваться, и провели несколько дней на велосипедах, направляясь туда, где, как мы думали, его можно было найти. Было очевидно, что война перешла в новую фазу. Если раньше немцы были злы, то теперь они были вне себя от ярости.

После высадки союзников на побережье Нормандии 6 июня французские группы Сопротивления удвоили усилия, чтобы парализовать немецкие коммуникации и пути снабжения. В ответ немцы, особенно ветераны Восточного фронта, ужесточили репрессии. Жестокость стала их главным оружием.

10 июня в деревне Орадур-сюр-Глан произошло событие, которое ярко это продемонстрировало. Несмотря на то что располагалась деревня далеко на юге, она не избежала кровавой расправы – теперь такие зверства превратились в норму, неотделимую от борьбы за контроль над территорией. В этот день танковая дивизия СС уничтожила 642 человека – почти все население – и затем сровняла деревню с землей. Эсэсовцы загоняли мужчин в сараи, а женщин и детей – в церкви. Затем они поджигали эти сараи и бросали гранаты в окна церкви, расстреливая всех, кто пытался сбежать. После этого деревню разграбили и сожгли дотла.

Четыре дня спустя, 14 июня, в Нормандии высадился генерал де Голль. Он снова был на французской земле. А 16 июня меня повысили до офицера вместе с Соней Батт (курьером) и моими коллегами-радистками Лилиан Рольф и Морин О’Салливан – что, конечно, было событием гораздо меньшего масштаба. В заметках к нашему делу говорится, что повышение было связано с «важной оперативной работой в полевых условиях и растущей ответственностью». Все верно: теперь все было срочно, и любая ошибка могла дорого обойтись.

Вскоре после Дня Д я убедилась: «фургон прачечной», который привлек мое внимание, на самом деле был радиопеленгатором. Нужно было действовать максимально быстро. Для этого задания я решила использовать большой вертикальный ключ Морзе из комплекта вместо миниатюрного, который носила с собой. Я рассчитывала, что из-за этого сигнал будет отличаться и немцы решат, что в районе работает новый радист. Это было довольно глупо с моей стороны и отняло драгоценное время, а в тот день я и без того вела себя так, будто сама напрашивалась на арест.

Ключи, как всегда, были спрятаны в велосипедных седлах. На одном контрольно-пропускном пункте солдат сообщил мне, что у него приказ проверять все сиденья. Он копался в пружинах, но так ничего и не нашел – я смогла хорошо спрятать ключ и свои эмоции. Нужно было сохранять спокойствие и излучать уверенность. Малейшая нервозность удваивала подозрения, и вас осматривали более тщательно. Внутри все сжималось от страха, но внешне – только ледяное спокойствие.

Мы с Катей не застали Клода там, где ожидали; вместо него оказались Сеай и его напарник Микки. Микки был бабником, и, когда я увидела, как он куда-то уводит девушку, которая явно этого не хотела, я почувствовала себя ужасно: помочь я ничем не могла. Поэтому просто ушла. Когда случалось что-то подобное, я всегда уходила. Я не могла рисковать: если вызовут полицию или немцев, меня не должны там видеть. К счастью, вмешалась какая-то женщина и увела девушку.

Сеай оказался не лучше. Однажды он подошел ко мне и спросил: «У Крино сейчас эти дни, может, ты будешь добра ко мне?» Не дожидаясь моего ответа – который, конечно же, был бы отрицательным, – он набросился на меня с поцелуями и повалил на старый стул, придавив своим телом. Я отреагировала резким «Fiche le camp!» («Отвали!»).

Катя услышала, что происходит, ворвалась с обломком доски и ударила его по спине. Она решила, что он собирается меня изнасиловать. Не думаю, что так и было, но его поступок все равно был отвратительным.

Когда Клод позже узнал о случившемся, он, по слухам, отвесил Сеаю оплеуху со словами: «У нас так не поступают» (имея в виду – без согласия). Учитывая, что Катя вроде как была завербована Лиз «для удовольствия ее брата», он, вероятно, был недоволен, когда я выбрала ее своим курьером и оставила его с сестрой! Не знаю, проводили ли Катя и Клод время вместе, когда она не была со мной. Подозреваю, что да, но никогда не спрашивала ее об этом. Катя умела постоять за себя и хорошо знала свои границы. Жизнь скоротечна, но в военное время это становится еще очевиднее. На войне все эфемерно. Вы понимаете, что одного из вас в конце дня уже может не быть рядом, и поэтому то, что кажется странным в мирное время, может восприниматься совсем по-другому. В любом случае – каждому свое.

По крайней мере, в тот момент мы с Клодом сошлись в одном: мы оба не особенно любили Сеая. После войны его жена Крино сообщила, что они развелись. Я искренне ответила: «Поздравляю!»

Теперь из Лондона поступила директива: наш район должен стать эпицентром интенсивных атак. Мы выполнили приказ с большим энтузиазмом. Куда бы вы ни посмотрели, повсюду были следы войны, будь то бомбардировки союзников, диверсии Сопротивления или удары немцев. Конные повозки были разорваны на куски; взорванные грузовики лежали на разбомбленных дорогах; города и деревни превратились в руины. И очень много мертвых людей. Я привыкла видеть мертвых и, как ни странно, часто испытывала при этом радость. «Это ты лежишь там, а не я» – такой была моя первая мысль. Сейчас это звучит ужасно, но тогда я чувствовала именно так. Все сводилось к инстинкту самосохранения. Я хотела выжить, и каждый новый труп напоминал, что граница между жизнью и смертью условна: их разделяет лишь миг.

Тем временем битва за Нормандию продолжалась. Союзники продвигались вперед. Оборудование и оружие то и дело сбрасывали на землю – о чем я регулярно сообщала в Лондон. Мы с Катей решили вернуться в Вир. Именно здесь мне довелось впервые воспользоваться S-Phone, чтобы напрямую поговорить с приближающимся бомбардировщиком. Аппарат я «надела», тщательно спрятав его под недавно добытым американским пончо.

В ту ночь самолет должен был сбросить на парашютах группу под кодовым названием «Джедборо», состоящую из трех человек, но я посчитала, что это слишком рискованно: их могли сбить немцы, которые, как я знала, прятались поблизости. Для работы S-Phone требовалась прямая видимость, чтобы получить четкий сигнал, и я знала, что у меня будет всего около двух минут, чтобы установить связь. Я дождалась нужного момента и затем начала сеанс словами: «Предлагаю прервать операцию. Предательство. Оставляю на ваше усмотрение». Я не была уверена на все сто, но опыт подсказывал: гестапо близко, и парашютисты могли погибнуть, даже не коснувшись земли.

«А кто вы, мисс?» – спросили меня по-английски. Я ответила, что я Полетт, попрощалась и отключила связь, наблюдая, как бомбардировщик уходит, так и не сбросив людей.

Много лет спустя человек, с которым я говорила в тот день, подтвердил, что после моего предупреждения они заметили движение в зоне высадки и были благодарны, что не отправили людей на верную смерть. Его звали Дик Рубенштейн. Он разыскал меня через клуб отряда специального назначения, зная лишь имя – Полетт – и дату из своего бортового журнала. Мы поддерживали связь и после войны.

Смерть была совсем рядом. Однажды в начале июля курьеры принесли ошеломляющие новости.

Ходили слухи, что гестапо арестовало женщину в блузке из парашютного шелка и ее сведения, вероятно подтвержденные соседями-коллаборационистами, привели эсэсовцев в дом мадам и месье Гросклод. Эти супруги, которых в тот момент не было дома, входили в группу Сопротивления, а их ферма к югу от Кана служила базой для Рене и Владимира (известного как Морис). Также в доме во время визита находились Жан Фуку, их товарищ по работе, и недавно сбитый канадский летчик Гарри Клири.

Рене открыл дверь и по просьбе офицеров пошел за документами в сопровождении одного из них. Но вместо удостоверения личности он схватил пистолет и убил эсэсовца на месте. Завязалась перестрелка: еще трое немцев погибли, а обитателям фермерского дома удалось скрыться. Один эсэсовец был ранен и успел вызвать подкрепление. Преследуемая солдатами, группа разделилась: Рене и Владимир бросились в одну сторону, а Фуку и Клири – в другую.

По-видимому, Рене споткнулся, получил ранение в лицо и, несмотря на отчаянное сопротивление, был схвачен гестаповцами. Его затолкали в машину, и больше его никто не видел. Скорее всего, его казнили. Владимир погиб на месте, а Клири, предположительно, выследили и также убили.

Но Фуку выжил и позже рассказал эту историю. Он направился в Шамженете, помня совет Рене: если что-то случится, пойти туда и искать Полетт или Клода у семейства, чья фамилия начинается на букву Б. Фуку не мог вспомнить точного имени, но это были Симона и Жорж Багенар. Тогда он не связался ни с кем из нас напрямую, хотя в своем отчете отметил, что запомнил мое имя, поскольку еще во время майской заброски обратил на меня внимание и был впечатлен моей смелостью.

Гестапо, разумеется, обыскало дом Эжени и Жоржа Гросклод, изъяв оружие, взрывчатку и радиоаппаратуру. Супругов арестовали, пытали и, вероятно, убили. Их осиротевших детей, скорее всего, отправили в монастырь.

Вскоре мы услышали еще одно известие – от 12-летней девочки, которая помогала на ферме. Она сказала, что женщину в блузке из парашютного шелка видели в коляске мотоцикла, которым управлял офицер СС. Он остановился у края поля и, вероятно, сказал, что не повезет ее дальше: она выполнила свою задачу, выдав информацию, и теперь должна сама добираться домой. Она вышла, думая, что свободна, – но тут же получила пулю в спину.

Эти известия нас потрясли. Наши юные товарищи, Рене и Морис, – им было всего 20 и 22 года – погибли. А с практической точки зрения это означало, что мы потеряли еще одного радиста, когда людей и без того катастрофически не хватало.

Несколько дней спустя, проезжая через контрольно-пропускной пункт где-то к северу от Шамженете, я заметила позади себя Симону. Разумеется, я ничем не выдала, что мы знакомы. Время от времени мы встречались в разных укромных труднодоступных местах, чтобы обменяться сведениями и спокойно поговорить. Встречи с Симоной всегда радовали меня, даже если при посторонних нам приходилось делать вид, что мы не знаем друг друга. Она неизменно держала на руках своего очаровательного малыша, который улыбался так безмятежно, словно в этом мире не было никаких забот. Как же хорошо быть ребенком! Приятно было встретить ее вне дома Поля, да еще и со «здоровым» малышом.

Как я узнала позже, в тот же день Симона заметила француженку, известную как любовница высокопоставленного офицера СС. Она проследила за женщиной до ее дома и передала информацию Клоду. Тот отправил отряд, чтобы похитить ее, увезти в лес и спрятать. Симона также сказала Клоду, что видела, как я разговаривала с этой женщиной на блокпосту в тот день, поэтому Клод передал мне приказ немедленно отправляться на юг, чтобы подтвердить ее личность и рассказать все, что мне было известно.

Проезд через блокпосты давно стал для меня привычным делом, но на этот раз я особенно тщательно спрятала мыло, чтобы никто не заподозрил, что оно у меня есть. Недавно я уже проходила этот КПП в обратном направлении, поэтому мне не хотелось вызывать вопросы о том, почему я так быстро возвращаюсь. На случай расспросов я подготовила историю: якобы у меня неожиданно закончилось мыло – и я возвращаюсь за новым запасом. Меня довольно хорошо знали на большинстве пунктов, так что объяснение должно было звучать вполне убедительно.

Когда спустя несколько дней я добралась до леса на окраине деревни, с момента задержания той француженки прошло, должно быть, три или четыре дня. День клонился к закату, сгущались сумерки, и уже вступил в силу комендантский час. В полумраке я увидела связанную женщину, которая сидела у дерева спиной ко мне. Рядом находился Сеай, стоявший на страже вместе с Микки. Симона и Клод держались чуть поодаль, и я бесшумно присоединилась к ним.

Клод задал первый из множества вопросов:

– Это она?

Я осторожно подкралась к месту, откуда могла разглядеть женщину, оставаясь незамеченной, и вернулась, чтобы подтвердить: да, это она. Теперь она выглядела изможденной, напуганной и растрепанной – совсем не такой, какой она была несколько дней назад, – но сомнений не было. При виде нее я почувствовала, как во мне забурлил адреналин: ситуация явно становилась опасной.

– Что случилось на контрольно-пропускном пункте? – последовал вопрос. Я подробно рассказала: да, я разговаривала с ней, но не знала, кто она такая. Мы просто случайно оказались в одной очереди, ожидая проверки документов. Я завязала разговор, сказав, что иду в соседнюю деревню продавать мыло, и спросила, куда направляется она. Она ответила, что идет в деревню искать еду для своего мужчины на его день рождения.

Симона предположила, кто, по их мнению, мог быть ее любовником, и я поняла, что знаю этого человека: мы с Катей его видели. Это был высокопоставленный офицер СС, большой любитель поесть. Его внушительные габариты говорили сами за себя – неудивительно, что она отправилась добывать для него продукты! Мы с Катей хорошо знали о его гастрономических пристрастиях, когда бывали на ферме, где он был расквартирован. Мы искали там пустые стручки гороха для похлебки, но быстро поняли, что в этом месте нам ничего не перепадет. Похоже, он оставлял большую часть стручков для собственного супа.

Я сообщила об этом Клоду и Симоне, а затем вернулась к деталям встречи на контрольно-пропускном пункте. Когда женщина рассказала мне о своих планах, я упомянула о своем мыле. Она взяла в руки шарик, и ей явно понравились его аромат и текстура. Она спросила, нельзя ли ей купить немного, но я объяснила, что это невозможно: немцы точно знали, сколько товара я должна привезти на продажу, – это было частью контроля, который они так любили. Я предложила принести ей мыло немного позже, если что-то останется, но она вежливо отказалась. На этом наш разговор завершился, и мы разошлись.

Симона понимающе кивнула головой. Клод, похоже, тоже остался доволен моим рассказом. Он перешел к вопросу, который их сейчас занимал. На допросе женщина упорно утверждала, что она голлистка, но Клод ей не верил.

– Это неправда. Она коллаборационистка, – уверенно заявлял он.

Мне показалось, что я могу помочь разузнать правду.

– Давайте я найду радиостанцию и по своему аварийному каналу выясню, что о ней известно в Лондоне, – сказала я.

Клод кивнул и добавил:

– Мы не можем держать ее здесь долго: ее исчезновение вызовет подозрения, да и мое отсутствие в эфире тоже заметят. Немцы начнут гадать, куда мы пропали. Тебе нужно найти помощников.

Я поняла, что это значит найти кого-то, кто займет место Клода.

– Хорошо, предоставьте это мне, – ответила я и стала быстро выбираться из леса. Теперь передо мной стояли две новые задачи. Мы с Клодом отлично работали в команде, подумала я. Адреналин бурлил в крови. Мне предстояло найти надежных людей и незаметно выйти в эфир, связавшись с Лондоном. Времени на промедление или ошибки не было.

По дороге я размышляла, почему Клод просто не избавился от той женщины. Он славился умением мастерски решать подобные вопросы. Скорее всего, он считал, что она будет полезнее живая: возможно, надеялся выудить из нее ценную информацию. Я была уверена: он понимал, что она не побежит к своему любовнику и не выдаст нас. Стоило ей заговорить, как офицер СС сразу понял бы, что ее раскрыли, и без колебаний пустил бы в нее пулю.

Я уже почти выбралась из леса, как вдруг услышала выстрел. Сеай, этот мерзавец, все-таки ее пристрелил – я знала, что это был он, поскольку у него не было глушителя. Клод же всегда действовал чисто и бесшумно. Я вернулась, чтобы оценить обстановку. Как я и опасалась, теперь там действительно царил хаос. Женщина лежала ничком, а Сеай рвался в драку, пытаясь подняться после того, как ударом его сбил Клод. Видимо, он здорово вывел Клода из себя.

– Ты в своем уме? Твоя дурость привлечет немцев! – продолжил он. – И казнят они меня, а не тебя!

Я не могла разглядеть со своего места, куда пришелся выстрел: в спину или в грудь. Если бы стреляли в лицо, она, наверное, попыталась бы схватить пистолет. Похоже, Сеай выстрелил ей в затылок. Теперь нужно было решить, что делать с ее телом. Мои планы тоже пришлось срочно менять. Нужно было найти людей, которые могли быстро прийти на помощь. Если немцы услышали выстрел, они уже на подходе. Я знала, где они находятся, и поблизости как раз было место, где я могла найти подмогу.

Я взяла велосипед и поехала к двум соседним фермам: там жили мальчики-подростки. У них была «бронь»: их оставили работать на земле, чтобы снабжать немцев продовольствием, поэтому им не грозила отправка на принудительные работы. Поскольку по легенде я была такой же девочкой-подростком, мы с ними уже были знакомы, и не обошлось даже без некоторых неловких поцелуев и объятий – исключительно в рамках поддержания образа. Но учитывая, что мне было 23 года, а им 15 или 16, связь с ними была немыслима. Они были для меня просто детьми, хотя один из них и пытался отрастить усы. Представьте, что было бы, если бы они узнали мой настоящий возраст!

Через 15 минут после того, как я выехала из леса, я забрала пару пистолетов STEN и боеприпасы из тайника, обустроенного после недавней заброски. Я подозревала, что парни не захотят ввязываться в эту историю, но оружие могло стать весомым аргументом.

– Если вы придете и поможете, – сказала я им обоим, – то сможете оставить себе пистолеты и патронташ.

Предложение сработало: они тут же сели на велосипеды и отправились со мной к месту событий. Ночь не была помехой: мы все знали местные дороги как свои пять пальцев.

Добравшись до места, мы обнаружили там немцев. Они только что прибыли и открыли беспорядочный огонь. Враг занял возвышенность перед нами, а группа Клода оказалась в ловушке в долине внизу, скрываясь в темноте. Я поняла, что нужно отвлечь немцев. Я расставила ребят на позиции, и мы выстроились в линию, чтобы стрелять поверх голов немецких солдат.

– Никого не убивайте, – проинструктировала я парней, – просто начните стрелять по ним сзади, поверх голов. Если хоть одного застрелим, они возьмут заложников, а нам это не нужно.

Как только немцы услышали выстрелы со спины, они прекратили огонь и замерли. Наше укрытие работало идеально, но я тут же прошептала ребятам:

– Теперь одиночными. Не стреляйте очередями. Но старайтесь ни в кого не попасть.

Я надеялась, что они примут нас за снайперов. Конечно, на самом деле мы стреляли в пустоту, но было важно поддерживать постоянный огонь, чтобы создать иллюзию угрозы.

Клод воспользовался моментом и вывел свою группу. Пока меня не было, они успели спрятать тело под поваленным деревом и замаскировать место так, чтобы его не нашли. Других улик они также не оставили.

Через несколько минут мы скрылись. Парни благополучно уехали домой (с оружием), а я отправилась в другую сторону – искать новое укрытие в лесу на остаток ночи. Закутавшись в свое американское пончо, я думала о Сеае. Будет ли он доволен собой теперь, когда может сказать, что убил предательницу? Но для меня и других эта игра не стоила свеч. Его тщеславный поступок мог стоить нам всем жизни.

Лето шло, союзники продвигались по Франции, а немцы продолжали отступать. К середине июля Сен-Ло, который к тому моменту я уже хорошо знала, освободили американцы, но сам город был в ужасном состоянии. Толпа ликовала, местные жители прославляли победителей. Помню, как я стояла в гуще толпы, а один американец подхватил меня на руки и посадил на свой танк, чтобы сделать фотографию. Было так трогательно видеть облегчение на лицах людей и слышать, как звучит счастье. Я почти забыла, каково это.

Моменты бурной радости чередовались с разоблачениями и публичным унижением коллаборационистов. Женщин вроде любовницы офицера СС, Les femmes tondues, как их называли, освистывали и прилюдно брили наголо – если бы ее не сгубило эго Сеая, она точно оказалась бы среди них. Теперь они не могли скрыться: сразу было видно, что они сделали.

В то время как по Франции проносилась волна освобождения, в лагерях для военнопленных в Германии немцы начали расправляться с женщинами из УСО, которых взяли в плен. Андре Боррель, Вера Ли и Соня Ольшанецки были арестованы в Париже: Андре – в июне 1943 года, Вера – в ноябре 1943 года, Соня – в январе 1944 года, а Диану Роуден взяли в плен около Клерво-ле-Лак в ноябре 1943 года. Их держали в тюрьме Карлсруэ в Германии, а затем, 6 июля 1944 года, перевели в концентрационный лагерь Нацвейлер-Штрутгоф на востоке Франции – единственный подобный лагерь на французской земле. Регион Эльзас, где он находился, вернулся под контроль Франции после Первой мировой войны, но в ходе Второй мировой снова был оккупирован немцами. Андре, Вера, Соня и Диана были убиты в тот же день, когда их доставили в лагерь, – им сделали смертельные инъекции фенола, а тела сожгли в печах крематория. К сожалению, они не были последними. Наверное, к лучшему, что в то время я не знала ни об одном из этих событий: осознание цены, которую мы платили за нашу работу, могло бы парализовать.

Мюриэль Бик, моя коллега-радистка, работала в районе Луар и Шер. Она не попала в плен, но умерла 23 мая 1944 года от менингита. Она скончалась в больнице в Роморантене, на руках Филиппа де Вомекура, организатора сети «Вентрилоквист».

Я же продолжала делать свое дело – продавать мыло, собирать разведданные, отправлять сообщения и не привлекать внимания – как ради себя, так и ради тех, кто мне помогал. Мне не хотелось подвергать риску своих «бабушку и дедушку», поэтому я никогда не ночевала у них дома, когда оказывалась в этом районе, как бы заманчива ни была эта мысль. Постелью мне каждую ночь служила природа Нормандии. Мест для укрытий хватало, но в больших лесах часто скрывались немецкие танки и солдаты, так что выбирать приходилось осторожно. Порой из-за деревьев внезапно выкатывалась бронированная машина – хорошо, если не в тот момент, когда мы лежали на дороге, прижав уши к земле в попытке уловить гул техники. Пару раз так действительно и было, но, к счастью, танк поворачивал в другую сторону. С большим облегчением мы тут же прятались в ближайшем укрытии, чтобы перевести дух и порадоваться такой удаче.

Где были немецкие танки, там обычно присутствовали и эсэсовцы, так что я постоянно передавала сообщения об их позициях. В одном из таких отчетов я сообщила о трех танках, запрятанных в лесистой местности, после чего (как всегда) быстро покинула этот район до бомбардировки. Делала я это не только для собственной безопасности, но и для того, чтобы нельзя было установить связь между моим присутствием и последующими бомбежками. В этот раз я добавила в своем сообщении: «Только не янки». По моему опыту, американцы держались слишком высоко и бомбили неточно – в отличие от поляков, которые летали низко и действовали аккуратно. Я обрадовалась, когда узнала, что для этого леса вызвали именно поляков: в окрестных деревнях было много мирных жителей, которые могли бы пострадать от неточного налета.

Однако на следующий день я услышала, что в лесу погибли бабушка с двумя внуками. Они пошли в лес за грибами и были убиты в результате точной бомбардировки с низкой высоты. Я была напрямую к этому причастна и чувствовала себя ужасно. Хуже того, мои «бабушка и дедушка» знали эту семью. Когда я приехала в Шамженете за новой партией мыла, они рассказали мне о трагедии. Были организованы похороны, на которые собирались пойти мои «бабушка и дедушка». Должна была собраться вся деревня, и Дюраны настаивали, что мне тоже нужно пойти – не только в знак уважения, но и потому, что отсутствие «внучки» вызвало бы подозрения.

Мне не хотелось доставлять своим «бабушке и дедушке» лишних хлопот, поэтому я пошла. Было невыносимо смотреть на это горе и понимать, что я – его причина. Никто не знал, что «убийца» стоит среди них. Этот секрет я унесла с собой.

Однажды утром, несколько дней спустя, мы с Катей проснулись в лесу и обсуждали, где встретимся этой ночью, как вдруг услышали грохот немецкого грузовика. Мы быстро собрались и проследили за ним, спрятавшись на некотором расстоянии, до другой стороны леса, где он и остановился.

Из кузова вытолкали восемь человек – пятерых мужчин и трех женщин – и выстроили в ряд. Я знала, что произойдет дальше. Это были заложники, которых случайным образом хватали на улицах местной деревни в отместку за недавно убитого где-то немецкого солдата. Немцы часто ждали базарного дня, а затем нападали и хватали людей наугад. Какой-нибудь бедняга оказывался не в том месте не в тот момент, и его силой заталкивали в немецкий грузовик. Это был настоящий хаос. И еще одна причина, по которой я держалась подальше от деревень.

Раздалось восемь выстрелов, и восемь человек упали. Затем офицер прошелся вдоль тел и каждому, живому или мертвому, всадил еще одну пулю в затылок. Он действовал холодно и эффективно. Я видела, как он задержался над телом одной из женщин – она упала не так, как остальные. Он перевернул ее ногой, пнув ботинком в лицо, затем толкнул еще несколько раз, чтобы она оказалась там, где ему хотелось, и только потом выстрелил. Я надеялась, что первая пуля убила ее сразу.

Пока я была во Франции, я обычно старалась не думать о таких пугающих вещах. Сделанного не воротишь. Но то, как офицер обращался с той женщиной, потрясло и меня, и Катю. Здесь не давали возможности умереть достойно. Затем что-то во мне переключилось, и я почувствовала, как быстро возвращаюсь к своему обычному восприятию – тому защитному механизму, который позволял мне оставаться в здравом уме: «Я рада, что это ты лежишь там, а не я».

В конце дня, оказавшись вместе в безопасной точке, мы с Катей заговорили о смерти Рене и Мориса. Она привыкла регулярно видеться с Рене и Лиз, обмениваться информацией с другим курьером, чтобы Морис или я могли передать ее в Лондон. Мы размышляли о том, какую огромную потерю понесли – не только лично мы, но и вся сеть «Сайентист».

Мы сидели, погруженные в свои мрачные мысли, и некоторое время молчали. Катя прервала тишину, чтобы доверить мне тайну:

– Мне нужно рассказать тебе кое-что, о чем недавно сообщил Рене. Это касается тебя.

Я наклонилась вперед, заинтригованная, а она продолжила:

– Он сказал, что Клод передал ему, будто хочет, чтобы Морис попросил Лондон отозвать тебя. – Она замолчала. – Но я думаю, что это все по моей вине.

– Что ты сказала обо мне? – спросила я с тревогой.

– Ничего плохого, конечно! Просто я не говорила Клоду, где ты находишься, а он часто меня об этом спрашивал. Я всегда отказывалась, поскольку, как твой курьер, я единственная, кому следует знать, где ты. Ему это не нравилось.

Я была в ужасе. За сколько времени до своей смерти Морис отправил это сообщение? И, что еще важнее, каким был ответ?

– Что сказали на базе? – спросила я Катю, полагая, что ей это известно.

Она ответила с улыбкой, которая тут же меня успокоила:

– Рене сказал, что Морис не стал отправлять сообщение: он считал, что это неправильно.

Клод же был уверен, что оно отправлено. Мне было любопытно, что Клод думает обо мне теперь. Я только что пришла ему на помощь, так что, возможно, в его глазах я была не так уж плоха. Как бы то ни было, Лондон так и не получил то сообщение. Старый добрый Морис.

Гораздо позже я узнала: потеряв своего радиста в лице Мориса, Клод стал относиться ко мне еще хуже. В итоге примерно через месяц он все-таки отправил в Лондон сообщение, выставляющее меня в невыгодном свете, через другую сеть («Тодлер»). Само сообщение, похоже, не пережило войну, но упоминание о нем есть в моем досье:

Спасибо, Клод. Очень мило с твоей стороны.

На обратном пути в окрестности Шамженете с нами приключилось еще несколько происшествий. Однажды мы оказались в развалинах, когда гестапо явилось обследовать соседнюю ферму. К счастью, мы еще не успели достать рацию, что стало нашим спасением: мы смогли выбраться через заднюю часть здания и вскарабкаться наверх. Мы с Катей прятались там – казалось, целую вечность, – пока они обыскивали фермерский дом и развалины позади него. Полуразрушенная крыша, к счастью, надежно скрывала нас. В тот день удача была на нашей стороне.

В другой раз я отправляла сообщения из разрушенного старого здания позади еще одного фермерского дома, когда туда вошел немецкий офицер. Он не заметил меня в темноте – я стояла у дальней стены, – но все могло измениться в любую минуту, задержись он там подольше. К счастью, дочь фермера быстро выманила его наружу, предложив стакан сидра. За короткое время мне удалось совершить несколько успешных побегов.

Но удача вскоре от меня отвернулась. После очередного расстрела заложников я пошла проверить тела, чтобы посмотреть, нет ли там кого-нибудь из «наших». К счастью, их там не оказалось. Я почти вернулась к месту, где оставила велосипед, как вдруг заметила двух молодых немецких солдат, идущих в мою сторону. Им вряд ли было больше 17 или 18 лет. Что-то в их поведении меня насторожило: мне не понравилось, как они на меня смотрели и перешептывались друг с другом. Но я заставила себя уверенно пройти мимо. Неужели они видели меня в лесу? Или подозревали, что я не та, за кого себя выдаю? Мои нервы были на пределе: жизнь в постоянном страхе разоблачения невероятно изматывала. Этот страх всегда таился где-то в глубине моего сознания. Вдалеке я заметила Катю, и мое настроение тут же переменилось. Видеть ее всегда было отрадно. За это время мы с ней очень сблизились.

Я сумела себя успокоить: кажется, все обошлось. Но внезапно ситуация изменилась к худшему. Не успела я отойти далеко от мужчин, как услышала шорох. Один из них схватил меня сзади, зажав рот, и потащил к двери. Другой толкнул дверь, пока меня грубо втаскивали внутрь. Внезапно до меня дошло, что они задумали меня изнасиловать. Страх охватил меня – сильный, всепоглощающий страх, – адреналин кипел в венах. Я решила, что не стану для них легкой добычей, но, не успев ничего предпринять, оказалась на земле. Как я ни пыталась оттолкнуть того, кто держал меня, помогая своему сообщнику, их было двое, а я – одна. Сопротивление оказалось тщетным. Один из них насильно поцеловал меня – и с того дня я никому не позволяла касаться моих губ. Он навсегда отнял у меня поцелуи.

Их грубость заставила меня понять, что, возможно, лучше не сопротивляться так сильно – тогда все закончится быстрее. Тяжело было осознавать, что помощи ждать неоткуда.

Однако Катя видела, как на меня напали и затащили в здание. Обычно мы не обращались к властям, когда становились свидетелями насилия над женщинами, но в этот раз Катя не могла остаться в стороне. Она бросилась к офицеру СС, оказавшемуся поблизости, и стала умолять его спасти молодую школьницу, которую насиловали двое солдат. Его ответ поразил, хотя и не удивил. «Оставьте ее, – бросил он, прежде чем отстраниться и уйти. – Она родит хороших и сильных немецких сыновей».

Катя понимала: если бы она сама попыталась мне помочь, эсэсовец мог бы убить ее за неповиновение. Наверное, она чувствовала себя совершенно беспомощной. К счастью, вскоре после того, как тот скрылся из виду, она заметила немецкого офицера с водителем. Она решила попробовать еще раз – остановила машину, указала на дом и сказала: «Там насилуют школьницу, а эсэсовцы не вмешиваются». В отличие от эсэсовца, этот военный откликнулся: вышел из машины и дал знак водителю следовать за ним.

К тому моменту я уже потеряла всякую надежду на спасение и просто оцепенела от ужаса. Вдруг дверь распахнулась, и луч света упал на темный сырой пол. Я увидела, как в комнату решительно вошел немецкий офицер, а за ним – еще один человек. Сердце сжалось: неужели станет еще хуже? Но офицер выхватил пистолет и выстрелил в одного из насильников, а его спутник тут же прикончил второго. Бах, бах – и оба мужчины убиты. Я лежала на полу, а по обе стороны от меня – два бездыханных тела.

Немецкий офицер убрал пистолет, снял шарф и опустился на колени рядом со мной. Он осторожно вытер мне лицо этим шарфом – жест неожиданной доброты. «Иди домой», – тихо произнес он. Затем он и его водитель уехали.

Дальше все будто в тумане, но помню, что кто-то сделал фотографию. Я знала, что там был человек, но кто и зачем – оставалось загадкой. Мне следовало расспросить Катю, в чем дело: она прибежала на звук выстрелов и помогла мне. Но я была в шоке.

Милая Катя вытащила меня оттуда, и мы провели ночь в укромном лесу неподалеку. Я чувствовала себя в безопасности вдали от людей, а рядом с ней – особенно. Но когда я пыталась успокоиться и заснуть, меня накрыло гнетущее чувство вины. Я винила себя в смерти тех людей: немецкий офицер думал, что мне 14. Я сомневалась, что он стал бы меня спасать, если бы знал, что мне 23, – они оба остались бы живы. То, что они со мной сделали, было чудовищно – в этом нет сомнений, но я все равно чувствовала себя виноватой.

На следующий день мы отправились в Бэ, к Полю домой. Я боялась, что могу забеременеть, и он, хоть и поздно, сделал мне спринцевание. Слава богу, беременность не подтвердилась, но это было только частью проблемы. Солдаты сильно меня избили. Мне было невыносимо больно: они пытались раздвинуть мне ноги, а я сопротивлялась. Мне определенно нужно было провести несколько дней под профессиональным присмотром Поля, чтобы восстановиться физически. Эмоциональное же исцеление оказалось куда сложнее и требовало гораздо больше времени. Ко всем прочим бедам добавилась еще одна: теперь я чувствовала себя уязвимой и очень боялась оставаться наедине с незнакомыми мужчинами.

Как только наступил август, события стали развиваться быстрее. Во время одного из сеансов связи я получила необычно длинное сообщение из Лондона – 20 минут непрерывной записи, тогда как обычно передача занимала не больше пяти. К тому моменту, как я закончила, рука уже отказывалась писать. Позже я выразила свое недовольство: оставаться в эфире так долго, как в тот день, было слишком рискованно.

Расшифровав сообщение, мы получили много информации, которую следовало переварить. Возможно, это был наш последний сеанс связи. Освобождение Парижа было неизбежным, и мне предстояло выбраться отсюда, добраться до столицы, а оттуда меня бы эвакуировали обратно в Англию. Я должна была сообщить союзникам о себе, используя правильные коды и идентификационные данные. Американцам, которые находились поблизости, приказали помочь любому сотруднику УСО, которому нужно покинуть зону боевых действий. Но без пропуска я не могла двинуться с места – его должны были выдать именно они.

Точно так же дела обстояли и с Катей. Казалось, конец уже близок. Нам оставалось только добраться до Парижа.

Клода с Лиз нигде не было, поэтому мы с Катей были предоставлены сами себе. Мы решили отправиться в Шамженете, расположенную неподалеку: я хотела в последний раз встретиться с Симоной и попрощаться со своими «бабушкой и дедушкой». Еще мне нужно было в Бэ, чтобы увидеться с Полем.

Район, где все они жили, стал ареной опасной игры в возмездие, и ставки были высоки. В первые дни августа Сопротивление ежедневно атаковало немецкие объекты. В ответ немцы убили местного священника и нескольких заложников – теперь это превратилось в обыденность. Немцы также попытались поджечь в Бэ фермерский дом, где жил слепой от рождения мужчина. Перед тем как уйти, они расстреляли его из пулемета. В отместку позже в тот же день в этом районе Сопротивление убило нескольких немцев. Они даже организовали временный лагерь для военнопленных, охраняемый русскими дезертирами под надзором Сопротивления. В результате трагической ошибки Королевские ВВС также разбомбили колонну беженцев, приняв их за немцев. Повсюду царили хаос и смерть.

Машину Поля остановили и обыскали эсэсовцы. Он объяснил, что кровь на рубашке осталась после принятия родов, и даже показал щипцы, которыми пользовался, но ему не поверили. Его уже поставили под прицел, но, к счастью, вмешался немецкий офицер, знавший Поля, и остановил расправу. Он сел в машину с Полем, чтобы проводить его домой, и по дороге спросил на плохом французском, может ли Поль простить его коллег за то, что его чуть не убили. Он объяснил: измученные постоянными террористическими атаками Сопротивления, солдаты порой начинали стрелять без разбора. Выйдя из машины у въезда в Бэ, он оставил Поля, и тот решил не ехать домой, а направился к дому матери. Это было мудрое решение. Там ему сообщили, что его дом окружен: имя Поля выдал эсэсовцам местный пьяница. Полю нужно было немедленно бежать.

Поль провел ночь в ближайшем лесу, а затем пешком добрался до заброшенного фермерского дома своей матери, Ла-Руазьер, на окраине Шамженете. За 48 часов до этого он предусмотрительно отправил туда жену и двоих детей, заметив, что накал насилия с обеих сторон растет. Ла-Руазьер стал убежищем Поля до прихода освободителей и восстановления порядка. Он бросил свою верную машину, поскольку она была слишком хорошо известна, и с тех пор его единственным транспортом стал велосипед.

Именно в такое неспокойное время я приехала, чтобы попрощаться с Симоной. Я передала ей информацию, которую сообщили мне из Лондона. По хаосу, царившему вокруг, мы обе понимали, что ситуация крайне напряженная.

– Мне нужно уехать, – сказала я ей, зная, что она меня поймет, как никто другой.

– Да, тебе пора, – ответила она.

Я надеялась, что с ней все будет хорошо и что они с Жоржем и их маленьким сыном в безопасности и, если надо, пройдут через все предстоящие испытания. Они были отважными патриотами, не раз рисковавшими жизнью ради освобождения, и заслуживали счастья и покоя.

– Спасибо за все, – сказала я. – Ты была для меня очень важным человеком.

Мальчику исполнилось 11 месяцев, и он уже почти ходил.

– Ты пропустишь его первый день рождения, – сказала Симона с теплой улыбкой.

– Да, пропущу, – ответила я. – Но этот счастливчик получит самый лучший подарок – освобожденную Францию.

– И крепкое здоровье, – добавила она. – Ему больше не придется так часто видеть врача.

Мы рассмеялись, и малыш, уловив наше приподнятое настроение, тоже улыбнулся. Он, к счастью, ничего из этого не запомнит.

Когда я попросила Симону вернуть золотую ручку от Бакмастера и золотую пудреницу от Веры, ее ответ меня ошеломил:

– Они у Клода – он сказал, что отвезет их обратно в Англию для тебя.

Это не было похоже на любезность со стороны Клода, но я не хотела обременять Симону своими подозрениями. Она добавила, что один из местных фермерских сыновей был свидетелем ее разговора с Клодом и мог это подтвердить. Я решила, что разберусь с этим в Лондоне. Главное – добраться туда первой. Попрощавшись, я повернулась и оставила Симону с ее маленьким сыном на руках. Совсем как тогда, когда я впервые ее встретила.

Многие фермеры уже покинули эти края, включая моих «бабушку и дедушку»: они бежали на юг, чтобы не попасть под обстрел. Моя радиостанция осталась в их доме, и я воспользовалась ею, чтобы сообщить в Лондон о своем отъезде. Это был необычный сеанс связи, поэтому я отправила сообщение с пометкой «экстренное». В коротком сообщении говорилось, что я покидаю Шамженете: «Расчетное время прибытия в Париж IMI». IMI – это трехбуквенный радиокод, означающий вопросительный знак: я понятия не имела, когда доберусь до Парижа. Я выключила передатчик, не дожидаясь ответа, и собрала запас психостимуляторов, чтобы быть начеку всю дорогу до Парижа. Путь до него и в мирное время был долгим, а в военное казался и вовсе бесконечным.

Когда я вышла из дома, соседний фермер узнал меня и помахал рукой. В отличие от других, он решил остаться. Мы не говорили о том, куда делись мои «бабушка с дедушкой» или какие у меня планы. Кажется, он догадывался, что я задумала, но виду не подал. Он тепло обнял меня и внимательно посмотрел в глаза, чтобы убедиться, что я расслышала его напутствие: «Будь осторожна, Полетт, очень осторожна».

Моей последней остановкой был Ла-Руазьер, где я хотела повидаться с Полем. Он выглядел изможденным. Прощание было быстрым: мы оба понимали, что мне нужно как можно скорее отправляться в путь, пока меня не поймали. Да и в любом случае слова были излишни. Поль всегда прикрывал меня, и трудно было осознавать, что пришлось пережить за последние три месяца. Казалось, прошло гораздо больше времени. Я впервые увидела его 2 мая 1944 года, а прощалась с ним 8 августа. Больше я его никогда не увижу.

Мы с Катей решили отправиться на север, в район Вира, в сторону Кана. Мы не хотели оказаться в эпицентре конфликта, поэтому поехали туда позже, надеясь связаться с людьми, которые, как мы рассчитывали, могли бы помочь нам выбраться. Сен-Ло и Вир были освобождены американцами, а Кан – британцами. Мы были уверены, что где-то поблизости сможем найти помощь. Затем мы с Катей расстались, решив, что разумнее будет двигаться поодиночке, и зная, что встретимся в какой-то момент на заранее оговоренном маршруте. Она отправилась в путь первой.

Все три города, в которых мы провели столько времени за последние три месяца, теперь лежали в руинах, и видеть их в таком состоянии было тяжело и тревожно. Кан, расположенный на пересечении нескольких автомобильных и железных дорог, был стратегически важным объектом для обеих сторон. Земля к югу от города была более ровная и открытая, чем территория к северу и западу, что привлекало командующих ВВС союзников: здесь можно было разместить больше самолетов. Город оказался ключевой целью еще со Дня Д, когда большая его часть полыхала в огне от бомбардировок союзников, и продолжал оставаться ею впоследствии. Я видела дым со стороны Кана во время своих поездок после высадки союзников в Нормандии и понимала, что ситуация будет лишь ухудшаться, пока одна из сторон не возьмет город полностью под свой контроль. В итоге он был почти стерт с лица земли непрерывными бомбардировками союзников и ожесточенными наземными боями, что привело к огромным потерям среди французских мирных жителей. После битвы от довоенного Кана мало что осталось, а восстановление растянулось на 20 лет.

Вир, расположенный южнее Кана, американцы освободили 7 августа. Мы с Катей думали, что именно здесь у нас будет больше всего шансов получить свои билеты на свободу. Из сообщения Лондона мы знали, что Управление специальных операций предупредило американцев о своих агентах на местах и попросило оказать им любую посильную помощь. У меня были наготове документы, удостоверяющие личность, коды и имена: американцам нужно было связаться с Лондоном, чтобы подтвердить мою личность и выдать необходимый пропуск, с которым мы могли безопасно добраться до Парижа, минуя заминированные дороги.

Дороги вокруг Вира были разбиты танками – растительность уничтожена, ветки обломаны машинами, продиравшимися через ландшафт. Эти острые сучки стали роковыми для одного молодого француза, которого насадили на ветку дерева, словно кусок мяса на вертел. Он был еще жив – едва-едва – и сжимал в руке фотографию. Я хотела просто пройти мимо – в конце концов, что я могла сделать? Ничего. Он просто ждал смерти.

Но потом подумала, что могу подарить ему крупицу надежды. Я наклонилась и прошептала: «Держись, скорая помощь уже близко». Я знала, что это неправда, что он скоро умрет, но он слабо улыбнулся, и я пошла дальше. Я подумала, что не чувствую того волнения, которое, наверное, должна была бы испытывать. Смерть стала слишком привычной.

Затем, через пять минут после того, как я увидела того несчастного парня, я наткнулась на мертвую лошадь – и обнаружила, что рыдаю во весь голос. Я опустилась на колени и обняла ее. Мухи вились над телом, и я отгоняла их, гладя ее по прекрасной шерсти, поправляя гриву. Тело лошади было еще теплым – она умерла совсем недавно. Бедняжка, вероятно, в испуге сбежала с местной фермы и угодила под танк. Она не хотела войны. Она просто жила своей жизнью и не понимала, что происходит вокруг. Это было так странно. Я могла оставаться равнодушной к умирающему человеку; я уже видела их слишком много. Но мертвое животное вызвало во мне бурю эмоций.

Перед тем как войти в Вир, я обратила внимание на разрушенное здание. Мне показалось, что там можно немного отдохнуть, и, что удивительно, мне даже удалось ненадолго заснуть. В те дни я, кажется, никогда не спала глубоко или достаточно долго, но тень под руинами делала это место вполне подходящим для короткого сна. Проснувшись, я увидела, что неподалеку спит немецкий солдат. Его не было рядом, когда я засыпала, и меня охватил ужас от мысли, что я не заметила, как он появился.

Я попыталась нащупать пистолет, но не смогла. Я ничего о нем не знала – ни кто он, ни почему здесь оказался, – но решила, что он не представляет угрозы.

Тихо поднявшись, чтобы уйти, я заметила, что он проснулся. Мы встретились взглядами – это был довольно сюрреалистичный момент, – но он не сделал ничего, что заставило бы меня почувствовать угрозу. Я заметила, как его взгляд упал на чулок с тремя репами внутри, который я держала, а затем он быстро отвел глаза.

– У тебя теперь есть еда, – сказала я.

Он покачал головой.

– Нет, – возразила я, – у тебя есть еда. Я смогу купить еду, когда доберусь до американцев и союзников. А ты нет.

Я отдала ему все, что у меня было, и ушла.

Как и большинство городов в Нормандии, Вир после бомбардировок лежал в руинах. Американский штаб я нашла буквально по запаху. Соблазнительный аромат привел меня к группе мужчин, готовивших еду для солдат.

Первый, с кем я заговорила, окинул меня взглядом с ног до головы – видимо, из-за моего внешнего вида.

– Да, я ночевала на улице, – сказала я, – и да, американское пончо мы украли – извините.

Разобравшись с этим, я объяснила, зачем пришла:

– Думаю, мне нужно здесь отчитаться. Я должна поговорить с кем-то из отдела разведки.

– Конечно, мэм, – последовал лаконичный ответ.

Я направилась за ним в палатку, где офицер армии США попросил показать документы, а затем отнес их другому офицеру, прежде чем вернуться с неожиданным ответом:

– Нам придется задержать вас, пока мы с этим не разберемся.

Они не смогли подтвердить мою личность. Документы, которые я им предложила, принадлежали 14-летней продавщице мыла из Бельгийского Конго, приехавшей из Парижа, но в Лондоне меня все еще считали «29-летней секретаршей из Лиона». Разница существенная! Я не сообщила Лондону о своей новой легенде, когда Поль ее сменил, и теперь расплачивалась за эту бюрократическую ошибку. Я не знала, чем все это обернется. Мне очень нужен был кто-то на французской стороне, чтобы их успокоить, но это казалось почти нереальным.

Меня отвели в сломанную машину скорой помощи и велели ждать, пока они не проведут дополнительные проверки. Я была фактически арестована и находилась у них в плену. Машина скорой помощи была под охраной, и стало ясно, что я никуда не поеду, если ситуация не прояснится.

Должно быть, я просидела там около часа, гадая, что будет дальше, когда из ниоткуда появился мужчина. Представившись как Джайлз, он сказал, что знает меня, потому что знаком с Катей.

– Вы знаете, где она? – спросила я.

– Нет, извините, не знаю, – ответил он, – но полагаю, что она уже получила пропуск и уехала.

Джайлз сказал, что, вероятно, сможет уладить вопрос с идентификацией. Это был словно подарок судьбы. Но кто он такой? Я ничего о нем не знала. У него был французский акцент, но в нем было что-то необычное. Я никак не могла понять, что именно. Он из MI6? Может быть. Он русский? Не исключено. Он из УСО? Не уверена. Выясню ли я правду? Вероятно, нет. Но было видно, что американцы его знают и доверяют ему, а это было самое главное.

Джайлз добыл нам немного еды, которую выдали в небольшой жестянке. Он предупредил, что на разбирательство уйдет день или около того, и предложил мне устроиться на кровати в машине скорой помощи. Я была измотана и, даже несмотря на то что поспала днем, моментально заснула. Возможно, потому, что лежала на кровати – к такому я не привыкла. Уже почти засыпая, я почувствовала, как мне под голову положили подушку и укрыли одеялом. Такой заботы я давно не ощущала.

Когда через несколько часов я проснулась, вездесущий Джайлз был снова рядом (он вообще уходил?) с хорошими новостями. К этому моменту прошло уже пять часов с моего прибытия.

«Теперь все в порядке; вы больше не задержаны. Я за вас поручился». Он вручил мне бесценный пропуск от американцев и предложил присоединиться к группе беженцев, которая собиралась покинуть город – разумеется, пешком. Перед тем как мы ушли, солдат рассказал нам, сколько мы можем проходить каждый день – дни все еще были длинными, а ночи короткими, – и предложил места для ночевок.

Остальные в группе тоже направлялись в Париж. Нас предупредили, что мы должны использовать наши пропуска и следовать по самым безопасным маршрутам, которые не всегда были самыми быстрыми. Я разглядывала карту, которую показывал нам солдат, и заметила, что на некоторых участках маршрут возвращается к побережью, – эти земли теперь контролировали союзники.

Чтобы пройти пешком весь путь, нам, вероятно, потребовалось бы от шести до восьми недель, но ближе к столице союзники могли помочь с транспортом. Освобождение Парижа было уже не за горами.

Когда группа из 20 человек отправилась в путь, по-видимому удовлетворенная полученными инструкциями, Джайлз повернулся ко мне и сказал: «Ладно, теперь идите». Было странное ощущение – как будто он был моим проводником к свободе, прочь от этого хаоса. Я поблагодарила его и пошла забрать свой велосипед у другого американского солдата, который надежно его припрятал. Вытолкав велосипед из охраняемой зоны, я направилась к группе беженцев, которые готовились начать путь. Я задумалась: сколько километров мне довелось проехать по Нормандии на этом велосипеде за последние несколько месяцев? Сотни. Теперь он отправлялся со мной в последнее путешествие в один конец.

Я как раз собиралась сесть на велосипед и начать крутить педали, как вдруг из ниоткуда появился молодой человек и попытался вырвать его у меня из рук. Я оттолкнула его, крикнув: «Нет! Это мое, не отдам». Мы начали бороться, и он ударил меня по голове – довольно сильно, чуть не сбив меня с ног.

Это ошеломило меня, но то, что произошло дальше, потрясло еще больше. Кто-то позади меня выстрелил мужчине прямо в лицо. Он рухнул на землю, а я застыла, не в силах вымолвить ни слова.

– Посмотри на его руку – у него нож, – раздался знакомый голос.

Это был Джайлз. Он заметил опасность и мгновенно ее устранил.

– Он не тот, за кого себя выдает, – продолжил он.

Я думала, что он местный беженец.

– Немцы тоже выбрасывают свою форму и крадут гражданскую одежду, чтобы сбежать. Будьте осторожны.

Группа ушла вперед и уже скрылась из виду. Джайлз махнул рукой в ее сторону:

– Вам нужно идти.

И я пошла. Каким-то чудом я нашла в себе силы, о которых даже не подозревала, и быстро начала крутить педали, чтобы догнать группу. Почти доехав до них, я бросила велосипед на обочине и пошла дальше пешком, присоединившись к замыкающим. Я не собиралась больше сражаться за велосипед, который пользовался таким спросом: идти пешком было безопаснее.

Маршрут проходил мимо того разрушенного здания, где я однажды проснулась и увидела немецкого солдата. Оглянувшись, я заметила пару ног, торчащих из руин. Возможно, он снова заснул – а возможно, был ранен, а я не заметила. Любопытство привело меня обратно к обломкам. Солдат лежал у стены – мертвый. Он был ранен в грудь. Союзники, должно быть, прошли рядом, увидели его там, совершенно безоружного, и убили. Это меня разозлило. Он был безобиден. На вид ему было лет 17. Но я заметила, что он съел всю мою репу. На миг это заставило меня улыбнуться, прежде чем гнев вновь захлестнул меня.

В нашей группе были люди всех возрастов. Я шла в хвосте и подружилась с пожилой женщиной: она сказала, что ее зовут Берта. Мы двигались вместе уже почти весь день, когда я услышала позади звук двигателя приближающегося истребителя. Все внутри меня сжалось. Мощный гул «Мерлина» прекрасен, если он на твоей стороне, но не когда «Спитфайр» берет на прицел тебя. Я думала: неужели они не видят, что мы беженцы? Но, видимо, нет – по какой-то причине пилот подумал, что мы группа беглых немцев, и намеревался всех нас расстрелять.

За долю секунды все осознали опасность, и большинство запаниковало. Я схватила Берту за руку, развернулась лицом к приближающемуся самолету и бросилась ему навстречу. Это казалось нелогичным, но я знала, что так правильно – бежать назад, а не вперед, то есть в направлении огня. Большая часть группы побежала вперед, подальше от угрозы, что было совершенно естественной реакцией.

Приблизившись, «Спитфайр» открыл огонь. Дорога оказалась усеяна телами. Выжило лишь несколько человек, включая нас с Бертой. Я жестом дала ей понять, что нам следует сойти с дороги и пробираться через поле, где пасся скот. Нас так учили, и я знала: там мин не будет. Берта сначала колебалась – она доверяла только тем местам, что союзники отмечали знаками «разминировано». Но я считала, что этим знакам верить не стоит. Я лично видела, как немцы и французы переставляли их на заминированные поля. Людям никогда нельзя доверять – только животным.

Идти по полю среди коров было приятно. Так безмятежно, так спокойно – как раз то, что было нужно после нашего чудесного спасения. Когда день подходил к концу, я нашла в лесу место для ночлега, и мы обе быстро уснули.

Проснулась я с рассветом, и, когда открыла глаза, в первую очередь стала беспокоиться о том, как Берте спалось после травмирующих событий предыдущего дня. Она не откликнулась на мой первый толчок, поэтому я толкнула ее второй раз, немного сильнее, но вскоре поняла, что что-то не так. Я увидела ее застывшее лицо. Она умерла. У Берты не было явных ран – я проверяла это накануне. Скорее всего, сердце не выдержало шока. Лесная полянка, где мы остановились, казалась мирным местом, достойным стать ее последним пристанищем; только ведь я не знала, что так оно и случится.

Перед уходом я взяла туфли Берты. Мои уже сильно износились и были очень неудобными. Новые туфли оказались чуть великоваты, как и ей самой: она рассказывала, что сняла их с мертвого на обочине. И теперь цикл повторился. Я надеялась, что на мне он закончится и я стану их последним владельцем. Теперь до Парижа наверняка не так уж и далеко.

Я перевернула Берту, чтобы птицы не выклевали ей глаза, и пошла искать дорогу – и группу, к которой могла бы присоединиться.

Жизнь в дороге со временем становилась все тяжелее. Дни сливались в недели, и единственными константами оставались восход и закат солнца да потребность в воде. Большинство групп шли пешком; иногда встречались лошади и повозки. Кроме нас по дороге шагали только военные, и при встрече мы просто отходили на обочину и ждали, пока они пройдут мимо.

Я не всегда оставалась с одной группой. Иногда, когда все останавливались на ночевку, я шла дальше. Думала, что Катя где-то впереди, и хотела ее догнать. Она использовала тот же пропуск от американцев, что и я, а значит, шла тем же маршрутом, поэтому я надеялась встретить ее где-нибудь по пути. Кроме того, мне хотелось добраться до Парижа как можно быстрее. Ходили слухи, что его освободили (это произошло 25 августа), и я знала: если доберусь туда, то смогу вернуться в Англию. Однако был и другой возможный исход: Катя погибла или попала в плен к немцам – но я старалась об этом не думать.

Еды не было. Фермы пустовали: кто-то ушел, потеряв дом под бомбежкой или оставшись без куска хлеба; другие, опасаясь, что война докатится до них, искали убежища в каком-то воображаемом краю и тоже присоединились к массовому исходу. Третьи были мертвы. Никогда не знаешь заранее, какая судьба постигла хозяев. Мы брали все, что удавалось найти, но, поскольку немцы побывали здесь первыми, чаще всего нам уже не доставалось ничего. Раньше я довольно легко могла найти репу, но теперь и ее почти не осталось. Однажды мы увидели гуся, и трое мужчин из нашей группы сцепились из-за того, кому достанется добыча. В итоге птица вырвалась из рук. Фермеры обычно вырывали несколько перьев, чтобы гуси не улетели, но этот, похоже, какое-то время жил без хозяина и смог подняться в воздух.

Когда долго не ешь, со временем перестаешь чувствовать голод. К тому же поиск пропитания требует времени и энергии, а их и так было мало. Утолить жажду проще – на дне больших канав Нормандии обычно была вода, которая выглядела довольно чистой. Я зачерпывала ее ладонями, пытаясь напиться. Также я всегда высматривала по пути колодцы на фермах, чтобы пополнить запасы, а пару раз даже раздобыла одежду, оставшуюся висеть на импровизированных бельевых веревках. Все, что у меня было, – это одежда на мне и пара изношенных ботинок.

Спала я в основном в лесах (на самом деле практически не спала, хотя и была совершенно измотана). Запас лекарств, который я привезла из Шамженете, помогал мне не заснуть. Я принимала по одной таблетке каждые пару дней. Но все равно было тяжело. Иногда я чувствовала, что иду, наклонившись вниз, словно подбородок тянет меня вперед, а тело нехотя плетется за ним. Сама мысль о долгом, глубоком сне казалась невозможной.

Однажды днем наша группа остановилась отдохнуть, но я под воздействием психостимулятора решила идти дальше и найти другую. В группе всегда было безопаснее, и я знала, что впереди обязательно будет еще одна. И конечно же, через полчаса я заметила людей. Они дрались, поэтому я подождала в стороне, пока все не утихло, не желая вмешиваться. Группа ушла, оставив одного парня лежать на земле. Когда я подошла к нему, я увидела, что его забили насмерть.

Он истекал кровью. Кровь заливала голову, текла изо рта, кожа на лице была частично содрана. Один его глаз выпал из глазницы и болтался на щеке. Позже я довольно часто видела этот глаз во сне. Такое, увидев однажды, уже не развидишь.

Он был одним из тех, о ком предупреждал меня Джайлз. В группе знали, что он переметнулся на другую сторону ради собственной выгоды, и не считали его своим. На нем была французская гражданская одежда, но он не догадался сменить немецкие ботинки на французские туфли – или вовсе обойтись без них. Теперь его обувь досталась кому-то другому. Немецкая кожа была прочной и удобной для длительной ходьбы, но я подумала, что новому владельцу лучше держаться среди знакомых, иначе его могла ждать та же страшная судьба, что и этого парня.

Когда мы добрались до Фалеза, стояла, наверное, середина сентября. В конце августа здесь произошло крупное сражение, в ходе которого союзники окружили и уничтожили значительную часть немецких войск. Теперь запах этого места разносился повсюду на восемь-десять километров. Чем ближе я подходила, тем сильнее становился смрад. Повсюду были мертвецы. Они были везде – тысячи тел. И мертвые лошади. Мне хотелось плакать, когда я увидела лошадей, но я была настолько измотана (и, вероятно, обезвожена), что, несмотря на колоссальный прилив эмоций, не пролила ни одной слезы. Просто стояла в оцепенении. Лошади лежали, все еще привязанные к своим повозкам, расстрелянные в коридоре смерти. И снова эти бедные животные оказались втянуты в войну, к которой не имели никакого отношения. За последние несколько месяцев я видела много смертей, но именно животные действительно трогали меня сильнее всего. Я ненавидела людей за то, что они сделали.

Нашей группе потребовалось около недели, чтобы пройти через район Фалеза, – как и большая часть этого путешествия, маршрут не был прямым, и мы прошли гораздо большее расстояние, чем нужно было бы до войны. Выданные средства мне очень помогли. Мы спешили: из-за ужасного запаха было трудно дышать. Много лет спустя я чувствовала этот запах от своих волос – я даже коротко подстриглась, чтобы от него избавиться. Все говорили: «Ничем не пахнет». А я отвечала: «Пахнет. Я чувствую этот запах. Это запах смерти».

Позже я узнала, что, пока я была в Фалезе, в Германии казнили еще четырех моих соотечественниц из Секции F Управления специальных операций. Иоланда Бикман, Мадлен Дамерман, Нур Инаят-Хан и Элиан Плевман были убиты выстрелом в затылок в концентрационном лагере Дахау 13 сентября 1944 года. Нур продержалась в плену дольше всех: ее арестовали еще в октябре 1943 года в Париже. Иоланду, Мадлен и Элиан задержали соответственно в январе (Сен-Кантен), феврале (Шартр) и марте (Марсель) 1944 года. Опять же – хорошо, что я тогда этого не знала.

После Фалеза все стало проще и, как и предполагал американский солдат в Вире, в сторону Парижа уже направлялись грузовики союзников. Я была очень благодарна, что меня подвез один из них. Я знала только одно место в Париже, куда мне хотелось бы попасть, и это была La Coupole. К этому времени мои ноги в туфлях Берты уже были ужасно стерты и я едва могла идти. Ковыляя по дороге, я думала о Берте и о человеке, который носил эти туфли до нее.

Через 20 минут ходьбы от того места, где меня высадил грузовик, я добралась до Монпарнаса, своего старого района. Снова переступить порог La Coupole было чем-то нереальным. Замерев, я смотрела на столь знакомый мне декор 1930-х годов. И там оказался Иван – надежный, милый Иван. Я, должно быть, выглядела ужасно, но на его лице это никак не отразилось. К тому моменту я была худа, как щепка, потеряв почти 2 стоуна (11 килограммов) с тех пор, как десантировалась в мае, пять месяцев назад. Иван крепко обнял меня и объявил на весь зал о моем прибытии, добавив: «Она – лучший солдат, которого я когда-либо знал». Он говорил почти то же самое, когда мы в последний раз виделись с ним в Париже, – правда, в том состоянии, в котором я была, я никак не могла согласиться с его словами. Иван, казалось, гордился мной, и в его глазах читалось облегчение. Я, возможно, чувствовала то же самое, но была слишком истощена, чтобы это выразить.

В задней части La Coupole была комната с кроватью, и Иван отвел меня туда, чтобы я поспала. Я чувствовала себя в безопасности. Впервые за пять месяцев я знала, что я в безопасности. Я уснула буквально через несколько мгновений.

К моей огромной радости, когда я проснулась, рядом была Катя. Иван связался с ней. Она добралась до Парижа довольно давно, объединившись с союзниками гораздо раньше меня. У нее тоже были новости: британцы заняли отель Cecil неподалеку и несколько дней назад туда приехал Бакмастер. Я понятия не имела, зачем он здесь и как долго собирается пробыть, но знала, что мне обязательно надо его увидеть.

– Как думаешь, де Бессак там? – рискнула спросить я.

– Сомневаюсь, – ответила Катя. – Они с Лиз сразу же попросили прислать им форму, когда услышали, что Париж вот-вот будет освобожден, и хотели непременно оказаться здесь к моменту освобождения в августе. Ты его знаешь: он все время ругал де Голля, называл того трусом, а вот такие люди, как он, мол, сражались во Франции. И знаешь что?

– Что? – спросила я.

– Это дошло до де Голля – и он сделал все, чтобы его выгнать!

Мы рассмеялись. Громко. Странное чувство – словно мы стали школьницами, хихикающими над какой-то абсолютной глупостью. Когда мы успокоились, Катя добавила, что между УСО и де Голлем напряженные отношения, так что нас в Париже, вероятно, не ждут. Лучше тихо найти Бакмастера и убраться отсюда.

У входа в отель стоял надменный британский военный, который не пускал нас через главный вход, хотя мы назвали имя Бакмастера. Он все время говорил, что отель закрыт для гражданских вроде нас. Приехать так далеко и не иметь возможности доложить об этом человеку, который меня нанял, было немыслимо.

В конце концов я сказала:

– Я хочу, чтобы вы передали конкретное сообщение человеку по имени Бакмастер. Передайте, что Пиппа здесь.

Он неохотно согласился и отправил коллегу внутрь с сообщением. Когда тот вернулся и прошептал что-то военному на ухо, он просто сказал:

– А, теперь можно войти.

Никаких извинений – ничего.

– Но не тебе, – добавил он, указывая на Катю.

– Нет, она пойдет со мной, – сразу ответила я.

И он нас не остановил.

Двери открылись в прокуренный вестибюль, полный курящих людей. Сквозь дым я увидела знакомую фигуру Бакмастера, который шел прямо ко мне. Я была настолько ошеломлена, что больше не могла сделать ни шагу. Бакмастер подошел прямо ко мне и обнял – и вот тогда я начала плакать. Его сочувствие выбило землю у меня из-под ног.

Я взяла себя в руки и сказала:

– Это глупо. Мне надо бы смеяться.

Все еще обнимая мои худые плечики, Бакмастер посмотрел мне в глаза и сказал:

– Слезы мужества никогда не бывают напрасными, Пиппа.

В его глазах я увидела настоящее облегчение от того, что член его команды благополучно вернулся домой. В них читалось сочувствие к моим страданиям и уверенность, что теперь все будет хорошо.

– Мы вернем тебя домой, но сначала отвезем в больницу, – сказал он, передавая меня дамам из Красного Креста, появившимся словно из ниоткуда.

Прошло два месяца с тех пор, как я отправила сообщение на базу о том, что уезжаю из Шамженете в Париж. Расчетное время прибытия IMI. Теперь дата была известна – 5 октября 1944 года.

В парижской больнице я пролежала три дня. Первым делом меня искупали – за последние три недели я не снимала свою одежду, и, вероятно, от меня не слишком приятно пахло. К сожалению, в Париже тогда не хватало воды, поэтому дамам из Красного Креста пришлось мыть меня в обрезанной винной бочке глубиной всего около 30 сантиметров. Я стояла в ней, а они зачерпывали воду ковшиком и лили мне на голову, пытаясь хотя бы частично отмыть волосы. Потом я попыталась сесть в эту бочку, чтобы хоть как-то вымыть остальное.

После ванны меня уложили в кровать, но уснуть я не могла. Возможно, в этом были виноваты психостимуляторы, а может, мой мозг просто отказывался выключаться. Так началась моя бессонница. Месяцами я не могла заснуть по-настоящему – лишь дремала по шесть-семь минут, просыпаясь с ощущением, что не спала вовсе. Провалиться в глубокий сон мне не удавалось. Это было мучительно.

Катя навестила меня в больнице, и я спросила, не планирует ли она поехать в Англию.

«Может быть, – ответила она. – Но сначала мне нужно вернуться в Италию и попытаться найти мужа». Он воевал там, и я понимала: она не уверена, что он жив. Хотя Катя никогда не делилась своими переживаниями, я видела, как они ее гнетут. Я хотела, чтобы у нее был выбор, и решила похлопотать за нее в Англии, когда вернусь.

Я предложила и другой вариант: «А что, если вы переедете в Африку, когда встретитесь?»

Она рассмеялась, решив, что я шучу, но я убедила ее, что это не такое уж страшное место. По крайней мере, не всегда. Что касается меня, я мечтала вернуться в Африку. Воспоминания о бескрайних равнинах манили меня. Мне так хотелось снова там оказаться. Франция же не была страной, куда я мечтала вернуться. И за исключением коротких остановок в аэропортах, которые я не покидала, я всю жизнь намеренно избегала ее.

Через 72 часа меня признали достаточно здоровой для перелета в Лондон, и 9 октября 1944 года я вылетела из аэропорта Ле-Бурже. Мне выдали форму, но самый маленький размер оказался мужским. Когда я примерила брюки, они сразу с меня упали. Чтобы хоть как-то их удержать на моих 33 килограммах, пришлось найти подтяжки. В таком нелепом виде я и вернулась в Англию.

Первым делом я попыталась разыскать вещи, оставленные у Симоны. Это были дорогие мне вещи. Я попросила Бакмастера узнать у Клода, где мои золотая ручка и пудреница, и вернуть их мне. В ответ мне сообщили, что он их не брал и что это (конечно же) моя проблема и я должна искать их сама. Возмещения не будет. Он победил. Мерзавец. Я подозревала, что пудреницу он отдал сестре, а ручку либо оставил себе, либо продал. Точной информации у меня нет.

Бакмастер также сообщил, что лично навещал Поля месяц назад, после того как пришли союзники и обстановка разрядилась. Поль и его семья были в безопасности, как и семья Багенар. Прекрасная новость.

Следующей моей заботой была Катя. Нужно было придумать, как доставить ее в Англию. Я попросила разрешить ей приехать и остаться в стране, если она захочет. Сначала мне показалось, что проблем не будет, но позже Катя прислала телеграмму: Англия отклонила ее прошение, несмотря на обещания. После всего, что она сделала для страны, это было крайне мелочное и несправедливое решение.

Мне понадобилось довольно много времени, чтобы восстановить силы и набрать вес. Когда меня наконец признали достаточно здоровой, я вернулась к тренировкам. С января 1945 года начались изнурительные курсы переподготовки, и снова я проживала в тех самых «величественных домах Англии». В отчете о моем обучении на STS 35 (Болье) отмечены хорошая память, ясность ума и самостоятельность. Я дала понять, что не хочу быть организатором – только радистом, а полевую работу лучше оставить другим.

Также они написали, что я полна решимости достичь своих целей.

Затем я вернулась в STS 51 (Данэм-хаус) для дополнительной парашютной подготовки. Там подчеркнули, что мои навыки улучшились с момента первоначального обучения и, «несмотря на хрупкое телосложение, приземления проходят легко, а спуски оцениваются как удовлетворительные». Этот опыт сильно отличался от моей первой парашютной подготовки, и мне это очень нравилось. Настолько, что я попросила разрешить мне выполнить четыре прыжка вместо положенных для женщин трех. Мой запрос отклонили, чтобы не создавать прецедент. Зато на этот раз я получила допуск первого класса, что меня очень обрадовало.

После переподготовки, которая длилась первые три месяца 1945 года, мне было поручено вернуться в поле. Я получила задание высадиться в Германии под новым кодовым именем Руталь – (почти) Латур наоборот. Моя задача состояла в том, чтобы помочь вывезти польскую семью, работавшую на УСО, до прихода русских. Но к тому времени, как подготовка к отправке была завершена, быстрое наступление союзников сделало ее ненужной. Операцию отменили.

Узнав об этом, я почувствовала облегчение. Я была благодарна, что для меня война закончилась. Я слышала, что поляку удалось выбраться, но его жену и детей задержали. Кажется, их отправили в Сибирь.

30 апреля 1945 года, когда советские войска приближались к Берлину, Гитлер в своем бункере покончил с собой. Неделю спустя, после официальной капитуляции Германии, Черчилль обратился к нации, воодушевив народные массы по всему миру:

Внизу толпа громко пела «Land of Hope and Glory»[9]. Этот момент надолго останется в памяти. День Победы в Европе, 8 мая, был грандиозным событием. В этот день союзники официально приняли безоговорочную капитуляцию вооруженных сил Германии, и война в Европе завершилась.

По всему Лондону висели флаги Великобритании, а горизонт был освещен прожекторами и фейерверками. Люди выходили на улицы, пели, танцевали, смеялись и праздновали. Были уличные вечеринки, танцы конга вокруг костров, и повсюду – знак V, символизирующий Победу. Толпы на Пикадилли, Трафальгарской площади и в других знаковых местах – зрелище невероятное.

До 15 августа 1945 года, Дня Победы в Японии, пройдет еще три месяца. США сбросят бомбы на Хиросиму (6 августа) и Нагасаки (9 августа). Формальная церемония капитуляции, которая состоится на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе 2 сентября, официально завершит Вторую мировую войну.

В 1945 году умерла последняя из пленных женщин Секции F УСО. Виолетту Сабо задержали во время ее второй миссии в Салон-ла-Туре в июне 1944 года. Дениз Блох также была арестована в Сермезе в том же месяце, а Лилиан Рольф – месяцем позже, в июле 1944 года в Нанжи. Всех трех казнили в концентрационном лагере Равенсбрюк примерно 5 февраля 1945 года выстрелом в затылок. Гитлеровский «Приказ о коммандос» 1942 года все еще выполнялся – а ведь прошло уже шесть месяцев после освобождения Парижа! Никаких законов войны, никакой Женевской конвенции. Этот факт ужасает: они продолжали выполнять приказы, хотя итог войны был уже очевиден. Мы все знали, что нас могут ждать пытки и казнь, но я гнала от себя мысль о том, что когда-нибудь это случится со мной. Просто изо всех сил старалась прожить еще один день и не попасться.

Ивонн Руделла умерла от тифа в Берген-Бельзене 24 апреля 1945 года, через восемь дней после освобождения лагеря. Она была задержана почти за два года до этого, в июне 1943-го, в Брасье. И наконец, Сесили Лефорт, которую схватили в Монтелимаре в сентябре 1943-го: она умерла в газовой камере концлагеря для молодежи Уккермарк рядом с Равенсбрюком 1 мая 1945 года, на следующий день после того, как Гитлер покончил с собой.

Тот ужас, через который прошли эти женщины перед смертью, не поддается описанию. Я могла бы рассказать гораздо больше, но это слишком тяжело. Пожалуйста, прочтите об этом, прочтите о них. Милая Лилиан… Подумать только, ее отец считал, что ее отправляют на более безопасную работу в Англию. Мы вместе начали работать в УСО, казалось, целую вечность назад. Я выжила – в отличие от этих несчастных женщин, к которым испытываю бесконечное уважение.

Но для меня все пережитое тоже не прошло бесследно, и вскоре это стало очевидно. Внезапные навязчивые воспоминания начались почти сразу по возвращении в Англию и преследовали всю жизнь. Я благодарна судьбе за то, что мне ни разу не пришлось прибегнуть к насилию и я никого не убивала, – я бы не хотела снова и снова переживать эти моменты.

Меня могло зацепить что угодно: запах, плач ребенка, чья-то походка – и в ту же секунду я снова оказывалась во Франции, хотя была полностью в сознании. Иногда кошмары будили меня, и я просыпалась в холодном поту, вся мокрая.

Мне постоянно снилось одно и то же: я слышу чье-то дыхание и должна догнать этого человека, чтобы не дать ему уйти. Я следую за дыханием, но на перекрестке теряю след и не понимаю, куда оно пропало. Меня охватывает паника. Мне бы только узнать, чье оно было, – но вокруг никого, а я должна его остановить. И конечно же, когда я просыпаюсь, заснуть уже невозможно, ведь все продолжится снова. Так всю ночь без сна я думаю только об этом.

Я говорила об этом с психиатром ВВС, и мы решили, что причиной мог стать случай, когда я прервала высадку группы «Джедборо», используя S-Phone. В июне 1945 года в моем досье отметили, что «после краха Германии мисс Латур страдает от сильного нервного напряжения. Недавно ее осмотрел психиатр Министерства авиации, который рекомендовал немедленно демобилизовать ее из WAAF». В сентябре того же года я также стала почетным офицером WAAF, но к тому времени это уже не имело значения, поскольку я оказалась в своей любимой Африке. Меня демобилизовали в июле 1945 года.

Я была рада, что моя служба подошла к концу. Меня расспросили о полевой работе для отчета, и я рассказала все, что нужно было им знать. «Exit-интервью», как это сейчас называют. Было отмечено, что я отправила 135 сообщений и буду награждена за свои заслуги орденом Британской империи. Я попросила, чтобы Катю тоже отметили как моего курьера и помощника, а заодно указала, что мадам Дюран, дочь моих «бабушки и дедушки», также заслуживает признания за свой вклад. В начале войны, в 1940 году, она прятала сбежавших французских заключенных и помогала им добраться до неоккупированной Франции, используя поддельные документы. Когда я была там в 1944-м, она стояла на страже, пока я передавала сообщения, и помогала нам прятать радиостанции и батареи, когда навещала дом своих родителей. Ее мужа подозревали в коллаборационизме, поэтому она рассталась с ним в 1942 году, полностью посвятив себя делу освобождения.

Когда уже в 90 лет я наконец увидела свое досье, я усмехнулась, прочитав один комментарий: «Полагаю, что с Клодом де Бессаком ей было очень неприятно работать». Это было верное предположение.

Пока я готовилась покинуть Англию в конце 1945 года, я нашла две дорогие моему сердцу вещицы, отложенные когда-то на хранение: красивые красные туфли, купленные в Лондоне перед отъездом, и обезьянью лапку – талисман на удачу от Ньямы Ньоки из Бельгийского Конго. Вместе они выглядели совершенно нелепо.

Мне было трудно представить, что когда-либо я снова надену что-то столь же красивое, как эти туфли. Возможно, снова настанет время, когда все, о чем мне нужно будет думать, – это красивое платье и эти великолепные красные туфли на каблуке, но, похоже, это будет уже другая Пиппа. Тем не менее я взяла их с собой: будущей Пиппе они могли бы пригодиться.

Я покрутила талисман в руке, понюхала его, а затем закрыла глаза и сказала про себя: «Спасибо». Ньяма обещал, что он защитит меня, и так и произошло. Я точно заберу его с собой обратно в Африку.

Вернувшись в Бельгийское Конго, я сначала остановилась у друга детства – грека, который держал там магазин. Я видела, что волнения все еще продолжались, и решила, что будет разумно переехать на равнины Серенгети к тете Аде и дяде Эрику. Их дом казался мне родным, а величие и свобода животных, которые его окружали, наполняли любовью к этому месту. Это меня исцеляло. В своем воображении я могла вернуться туда в любое время – и во время войны мысленно часто это делала. Нередко я пыталась представить, какой будет та, прежняя жизнь. Могу ли я ее вернуть? Оказалось, что могу!

Война была изнурительной. Я так устала от двойных агентов, коллаборационистов, от невозможности кому-либо доверять. И поэтому, вернувшись в Африку, сознательно установила для себя несколько правил. Война закончилась. Думай так, как будто ее не было. Выкинь ее из головы. Вот почему я о ней не говорила. Никогда. Войну нужно было похоронить и забыть, обсуждая лишь с теми, кто был там и действительно понимал, о чем речь.

Я снова связалась с Катей, чтобы узнать, хотят ли они с мужем (она действительно его отыскала) приехать сюда и жить со мной в Африке. Я честно рассказала о надвигающихся беспорядках и потенциальных конфликтах. Ответ Кати был прост: это хорошее предложение, но они с мужем хотели бы остаться в Италии. «С нас хватит. Хватит войны. Я больше не могу». Она закончила свое письмо вопросом, не хочу ли я переехать в Италию. Я не хотела: моим домом была Африка. Мне просто нужно было снова найти семью и более спокойное место для жизни.

Но, прежде чем уехать, мне нужно было навестить еще одного человека – Ньяму Ньоку, колдуна, подарившего мне обезьянью лапку на удачу, когда я в 12 лет впервые покидала Бельгийское Конго. Теперь мне было 24.

Я нашла его там, где и ожидала. Он постарел, на лице прибавилось морщин, но в остальном он не изменился. Ньяма сразу узнал меня: об этом мне сообщили его широкая беззубая улыбка, радостный смех и приветственное движение руки от бедра к голове. Да, я определенно стала выше за это время. Я повзрослела, может быть, стала мудрее и, безусловно, разочаровалась в людях.

Мы коротко поговорили с ним на суахили, прежде чем я достала драгоценный талисман, который он много лет назад подарил взволнованной 12-летней девочке, покидающей единственную страну, которую она знала. Ньяма кивнул с мудрой улыбкой и взял его в руки. Я рассказала, сколько раз он меня спасал, и поблагодарила за заклинание, наложенное много лет назад. Головой я понимала, что сама была хозяйкой своей судьбы и что жизненные события не предопределены свыше, но часть меня все же верила в его магическую силу.

Он внимательно осмотрел лапку обезьяны. Я подумала, что, возможно, он решит совершить над ней какой-то новый магический обряд, но вместо этого он резко бросил ее на землю, схватил тяжелый инструмент и разнес ее на куски, а затем отшвырнул в сторону.

После этого он торжественно объявил: «Теперь она тебе не нужна. Свою работу она выполнила».

И с этим напутствием от Ньямы я покинула Бельгийское Конго и отправилась в Кению. Теперь моя жизнь была в моих руках. Только я решала, как ее проживу. И была готова открыть следующую главу, что бы ни принесла мне моя необычная жизнь.

Проблемы в Бельгийском Конго продолжились и после того, как Пиппа вернулась в Африку после войны, и она переехала в Дар-эс-Салам – прибрежный город в Танзании. Она не знала этого раньше, но, когда ей исполнилось восемь лет, родственники оставили ей дом в тогдашней Танганьике.

Тетя Ада и дядя Эрик все еще жили в Серенгети – это была одна из немногих констант ее жизни. Они все еще возили туристов на сафари и работали инспекторами по охране дикой природы. Пиппа любила дикую природу и была тронута тем, что лев, за которым она ухаживала, когда тот был еще детенышем, однажды вернулся в дом, чтобы лечь рядом с ней. Царственная львица вспомнила Пиппу и приветствовала ее как давно потерянного друга. Еще у Пиппы был домашний гепард, которого часто брали на охоту в качестве компаньона, но, к сожалению, однажды турист на сафари по ошибке застрелил его. Она была убита горем: она любила своего гепарда и считала его своим домашним питомцем.

Пиппа прошла официальную летную подготовку и отправилась в самостоятельный полет в ноябре 1946 года на самолете своего дяди Эрика. Она стала первой женщиной-пилотом в Восточной Африке. Она купила деревянную коробочку «джуджу» на удачу, хранила ее долгие годы, но в конце концов сожгла, когда у нее был трудный период, сказав, что, очевидно, удача в ней иссякла.

Пиппа решила никогда не возвращаться во Францию. В Кении в 1948 году она вышла замуж за Пэдди Дойла, инженера. Их первые двое детей, Барри и Полин, родились там. После того как они переехали в Австралию из-за его работы, у них появились еще двое – Одетта и Брендон. Имя Полетт сохранилось в именах Полин и Одетты. Как и у ее матери до нее, все дети Пиппы рождались на несколько месяцев раньше срока.

Позже семья снова переехала, на этот раз на Фиджи, после того как Пэдди нашел там новую работу. Однако брак дал трещину, и однажды, в 1959 году, в возрасте 38 лет, Пиппа решила взять все в свои руки и вернуться с детьми в Австралию. Правда, в спешке она села не на тот рейс: как она узнала в середине полета, самолет направлялся в Окленд (Новая Зеландия), а не в Брисбен (Австралия). Имея всего 35 фунтов в кошельке, она все же решила остаться и сделать Новую Зеландию своим новым домом.

Пиппа никогда не рассказывала ни мужу, ни детям о своей работе в УСО, упоминая только то, что она была оператором заградительных аэростатов во время войны. Однако в начале 2000-х годов ее сыновья нашли информацию о ней в интернете, и, когда они спросили, правда ли это, она призналась, что действительно служила в УСО. Публично о своем опыте она почти не говорила, за исключением редких случаев. «Люди спрашивали меня: сколько немцев ты убила? И я отвечала: ну, лично я никого не убила, но моя радиостанция убила несколько тысяч человек» – и обычно больше ничего не произносила. Другие люди выступали, писали книги, делали заявления, но Пиппа молчала. Однако поначалу ее раздражало, что в некоторых публикациях Лиз называли ее курьером, поэтому она обратилась к Морису Бакмастеру, чтобы тот поменял Лиз на Катю, попросив его подтвердить этот факт у Клода де Бессака, главы сети «Сайентист».

Младенец, который был на руках у Симоны Багенар, когда Пиппа впервые встретила ее в Шамженете, вырос и стал отцом мужчины по имени Фабьен. Тот написал Пиппе от имени своей бабушки: она хотела узнать, что стало с Полетт, секретным агентом, отправлявшим сообщения с ее чердака. Отчасти это желание было связано со смертью ее мужа Жоржа, которая произошла в 1995 году. Старый фермер, присутствовавший на его похоронах, спросил, знает ли кто-нибудь, пережила ли Полетт поход в Париж и если да, то где она теперь. Пиппа подозревала, что этот человек, возможно, один из двух старых крестьян с фермы матери Поля Жанвье, которые работали в той же сети Сопротивления, что и Симона с Жоржем.

Фабьену потребовалось три года поисков, чтобы найти Полетт и отправить ей письмо от имени своей бабушки. Когда письмо наконец дошло до Пиппы, она была рада снова связаться с Симоной. Пиппа вспомнила, как разговаривала с ней по телефону и Симона спросила: «Ты такая же страшная, как я, теперь, когда мы обе такие старые?» – на что она рассмеялась и сказала: «Да!» Никто из них не осмеливался даже предположить, что переживет Вторую мировую войну, не говоря уже о том, чтобы дожить до старости. Их воссоединение сделало Симону счастливой – всего за несколько дней до ее смерти в 2007 году.

Вера Аткинс поддерживала связь с Пиппой, как и со всеми выжившими женщинами из Секции F. Они с Пиппой стали близкими друзьями, и Вера приезжала к ней в Африку и Австралию каждый раз, когда у Пиппы рождался ребенок. «Это был повод увидеть новую страну». Когда ее назначили командиром эскадрильи в WAAF – во время войны она оставалась гражданским лицом, – Вера в 1946 году отправилась в Германию, имея на руках список из 118 пропавших агентов Секции F (включая 14 женщин). Вернувшись год спустя, она вычеркнула из списка 117 имен. Вера была полна решимости выяснить, как они погибли, посещала концентрационные лагеря и допрашивала охранников и подозреваемых в нацистских военных преступлениях – включая Рудольфа Хёсса, бывшего коменданта Освенцима.

Пиппа поддерживала связь с Ивонн Базеден и Соней Батт, агентами УСО, которые были тогда такими же молодыми, как и она. Многие ушли в тень и растворились в обществе, не желая открыто говорить о своем прошлом, как и Пиппа. В старости она и Ивонн иногда размышляли о том, кому из них суждено побить рекорд долгожительства среди женщины из секции F. В итоге они последними остались в живых. «Нэнси Уэйк и Лиз де Бессак прожили до 98 лет, поэтому мы стремились дожить до 99. В конечном итоге эта честь выпала мне: в 2020 году мне исполнилось 99 лет. Ивонн умерла в 2017 году в возрасте 95 и была рада, что дожила до старости. Она обманула смерть в Равенсбрюке, крупнейшем женском концентрационном лагере в довоенных границах Германии. Выжить в тех нечеловеческих условиях, где пытки агентов УСО были частью ужасающей рутины, было непросто».

Когда после войны стали обсуждать вопрос о наградах, Пиппа вспомнила идею вручить крест Георга всем операторам беспроводной связи. Этого не произошло, и награды достались лишь трем агентам Секции F УСО: Одетта Сэнсом в 1946 году, а также посмертно Виолетте Сабо в 1946 году и Нур Инаят-Хан в 1949-м. Пиппа тогда была непреклонна: «Даже если бы нам всем его вручили, я бы отказалась, потому что Катя бы этой награды не получила. Мы работали в паре, и я не собиралась принимать то, чего не дали ей». Когда было решено, что заслуги Кати отметят орденом Британской империи (гражданским), Пиппа согласилась получить и свой (военный) орден, который ей вручил король Георг VI в сентябре 1945 года. «Я приму то, что получила Катя», – сказала Пиппа. Однако на церемонии вручения она присутствовать не захотела, попросив отправить ей награду почтой через Клуб Отряда специального назначения, откуда ее выслали в Африку. Так же в январе 1946 года были высланы и другие награды: военные медали и Военный крест с бронзовой пальмой за храбрость.

В ноябре 2014 года в здании Rennie Lines в гарнизоне Папакура в Окленде, где находится Специальная воздушная служба, посол Франции Лоран Контини вручил Пиппе высшую военную награду Франции. Она стала кавалером ордена Почетного легиона (Chevalier de l’Ordre National de la Légion d’Honneur) за свою службу в оккупированной Франции. На церемонии присутствовали два ее сына. В 2017 году Пиппа получила французский знак отличия парашютиста и сказала, что гордится получить «Крылья» в свои 96 лет.

Пиппа носила свои медали по особым случаям (на левой стороне, как предписывает протокол для личных наград). Она вспоминала, как однажды к ней подошел пожилой мужчина и сказал: «Моя дорогая, их надо носить справа. Это ведь медали вашего мужа». Пиппа ответила: «Что ж, поможете мне их перевесить?» Тот так и сделал – прикрепил их справа. «Он был таким милым стариком, что я не хотела с ним спорить», – объясняла Пиппа. Позже в тот день кто-то рассказал ему ее историю, и он вернулся к Пиппе в слезах, смущенный тем, что принял ее медали за чужие. Он хотел перевесить их обратно, но Пиппа предложила просто снять их, что и сделала, – и до конца вечера больше не надевала.

Пиппа заказала Лотарингский крест: она носила его всегда как напоминание о французском Сопротивлении. Силы Свободной Франции сделали его своим символом 1 июля 1940 года в ответ на нацистскую свастику. Позже он стал символом сопротивления во всей Свободной Франции. 18-метровый крест можно найти на одном из пляжей Нормандии, где 14 июня 1944 года высадился генерал де Голль. Еще больший Лотарингский крест, высотой 43 метра, воздвигли в родной деревне де Голля Коломбэ-ле-Дёз-Эглиз во французском регионе Шампань-Арденны. На вопрос, почему она носит его, Пиппа ответила: «Он для меня очень много значит, поскольку мне известна его история. Многим она неизвестна. Я же никогда с ним не расстаюсь и снимаю только перед рентгеном или другими подобными обследованиями». А это случалось с ней редко.

УСО распустили 15 января 1946 года. Часть сотрудников поглотила MI6; другие вернулись к профессиям, из которых ушли. Сохранилось очень мало документов УСО. Пожар, вспыхнувший в ноябре 1945 года в Архиве военного министерства, уничтожил многие военные записи, и после роспуска УСО работа по архивированию документов проводилась крайне непоследовательно.

Колин Габбинс, генеральный директор Управления специальных операций, преодолел опасения сотрудников службы безопасности и поддержал создание Клуба отряда специального назначения в Лондоне в неприметном здании без вывески неподалеку от универмага Harrods. Клуб стал местом встречи бывших членов УСО, а также связанных с ним подразделений, таких как Специальная воздушная служба, Особая лодочная служба и MI9 (Военная разведка, Секция 9). Его стены украсили многочисленные портреты членов УСО, а в баре всегда собирались интересные компании. Клуб отряда специального назначения стал также посредником в общении с Пиппой, и офицер связи регулярно навещал ее в Новой Зеландии.

Когда бывшая база Королевских ВВС Новой Зеландии в Хобсонвилле в Окленде (Новая Зеландия) была выведена из эксплуатации и превращена в жилой район, в честь Пиппы назвали улицу: улица Женевьевы. В марте 2020 года она сама присутствовала на церемонии. Пиппа была членом RNZRSA (Royal New Zealand Returned and Services’ Association – благотворительная организация в Новой Зеландии, поддерживающая ветеранов войны) и при желании могла получать там бесплатную еду. Новозеландская Специальная воздушная служба также считала ее своей: дважды в год к ее отдаленному дому приезжали добровольцы, помогали обрезать деревья и устраивали субботник на прилегающей территории. Пиппа жила самостоятельно в своем сельском доме среди птиц, которых кормила на своей террасе дважды в день с помощью специальной кормушки, и с Коко – пожилой собакой и своей постоянной спутницей. У нее не было ни интернета, ни мобильного телефона. Пиппа впервые заболела COVID–19 всего за шесть месяцев до своей смерти. На два дня ее госпитализировали в качестве меры предосторожности, но она выписалась, как только смогла, «потому что там можно было заболеть». Медперсонал называл ее чудо-женщиной.

Пиппа вышла из католической церкви, возмущенная тем, что папа римский симпатизировал нацистам после войны, и «выбрала быть свободомыслящей». Она просила похоронить ее как угодно, но только не по католическому обряду. «Я не атеистка и не против веры – я могу принять любую религию, кроме католицизма, из-за того, что они делали после Второй мировой войны, когда укрывали нацистов».

Пиппа мирно ушла из жизни 7 октября 2023 года. Прощание с ней прошло на скромных частных похоронах. Она была не только последней из 39 женщин – агентов Секции F УСО, но и вообще последним живым агентом этой секции, насчитывавшей 430 человек.

Пиппа Латур – последний секретный агент.

К сожалению, Пиппа покинула нас до того, как эта книга вышла в свет; поэтому, отступая от правил, я, как соавтор, хочу от имени Пиппы поблагодарить тех людей, которых, как мне известно, она сама непременно упомянула бы. Я совершенно уверена, что есть и другие люди, которым она бы выразила признательность в более широком контексте, но следующие слова касаются именно работы над ее мемуарами.

Пиппа ясно дала мне понять: говорить о своей жизни она готова только в том случае, если будут особо отмечены 14 погибших храбрых женщин из УСО. Она испытывала к ним огромное уважение и прежде всего хотела, чтобы люди узнали об их подвиге, а не о ее воспоминаниях.

Она также хотела, чтобы люди понимали, какой замечательной организацией был Корпус сестер милосердия (FANY). Осознание, что на другом конце линии всегда есть кто-то, кто ждет ее сигнала, давало ей огромное утешение. После войны они поддерживали связь, и незадолго до смерти Пиппы я была очень рада познакомиться с Сумитрой Тикарам (Суми) в Клубе Отряда специального назначения в Лондоне. Суми была связной между УСО и Корпусом сестер милосердия в Лондоне, и Пиппа стала для нее последним агентом, за которым нужно было присматривать. Пиппа была не только последней из оставшихся в живых женщин Секции F (Франция) УСО, но и последней из всех 430 агентов этого подразделения: вместе с ней ушла целая эпоха.

Пиппа и Джуд оттачивают свои навыки съемки селфи на протяжении 2023 года

Собрать воедино мемуары Пиппы оказалось непростой задачей. Нам очень помог Питер Уиллер, долгое время возглавлявший Ассоциацию командования бомбардировочной авиации Новой Зеландии. Он на протяжении многих лет общался с Пиппой, делал заметки о ее жизни, информацию в которых Пиппа позже подтвердила. По его запросу ей предоставили материалы из ее досье в УСО. Пиппе нравилось просматривать папки, которые он для нее собирал. Я в полной мере оценила мудрость Питера и глубину его знаний о Второй мировой войне и жизни Пиппы, когда изучала материалы.

Большую поддержку также оказал Дэвид Харрисон, британский историк, специалист по Секции F УСО. Он познакомился с Пиппой во время поездки в Новую Зеландию и очень нам помог, разыскивая записи Управления спецопераций и отвечая на мои многочисленные вопросы, пока я пыталась увязать официальные документы с воспоминаниями Пиппы. Он заверил меня, что будет рад любым вопросам, поэтому я продолжала их задавать! Я также благодарна за его связи со специалистами по радиотехнике времен Второй мировой войны, за доступ к авторам, которые писали о других героях того времени, и за его великолепную библиотеку.

Пиппа хотела бы выразить признательность Дэвиду Хопкинсу, своему другу и соратнику. Дэвид всегда заботился о ней, помогал во всех начинаниях и добивался для нее помощи и поддержки, которых она заслуживала, в военных кругах и за их пределами. Служение, этика и чувство долга – это те ценности, которые они полностью разделяли. Лин Макдональд, давняя подруга Пиппы, заверила ее, что история ее жизни будет интересной и вдохновляющей; а Брендон, младший сын Пиппы, всегда был рядом во время моих многочисленных визитов и оберегал ее, когда она болела. Пиппа не раз говорила, как благодарна им обоим за любовь и поддержку.

Следует подчеркнуть, что это не биография, где каждая деталь подтверждена перекрестными ссылками, а, скорее, личные мемуары Пиппы, основанные на серии наших бесед. Я не историк. Я просто писатель, которому нравится помогать другим людям обрести свой голос. Для Пиппы было важно в первую очередь «высказать свои чувства» о первых 25 годах своей жизни. И хотя кое-что она ясно помнила даже в возрасте 102 лет, в ее воспоминаниях и знаниях, конечно же, были пробелы. Поэтому мемуары основаны на множестве источников, а диалоги – в интересах повествования – местами были реконструированы.

Это была непростая задача, и поэтому, думаю, Пиппа также поблагодарила бы меня за время и усилия, вложенные в создание этой книги – свидетельства ее необычного детства и военной службы. Вероятно, она добавила бы, что обожала сырные булочки и другие вкусности, которые я покупала к нашим многочисленным беседам. Мне она говорила, что не нужно ничего приносить, но все неизменно съедалось до последней крошки, поэтому я продолжала брать их с собой. Пиппа также привыкла делать селфи и часто советовала мне отойти назад, чтобы я не выглядела в кадре великаншей.

Знаю, что Пиппа вместе со мной поблагодарила бы редактора Терезу Макинтайр за ее опытный взгляд при работе над финальной рукописью, а также Мишель Херли, Лианн Макгрегор и остальную команду Allen & Unwin New Zealand за то, что они вместе сделали для книги. Особое спасибо Дину Бьюкенену, который изначально связался с Мишель, чтобы узнать, есть ли интерес к истории Пиппы, и Мишель за то, что она дала мне (неожиданную) возможность помочь Пиппе рассказать свою историю миру.

Теперь настал черед выразить мне свою личную благодарность – и это благодарность Пиппе. Во-первых, за ее терпение! В подробностях вспоминая многочисленные события и участвовавших в них людей за огромный период, она ожидала, что я уйду, проведу свое собственное исследование и поговорю с людьми, чтобы узнать больше, а ей останется лишь подтверждать факты по мере необходимости. Она искренне радовалась моим визитам, когда я добывала информацию, которую она хотела узнать, или приносила сведения, которые оказывались для нее открытием. Я ценила ее книжную коллекцию, а также наставления о том, какие книги и истории были «чушью», а какие заслуживали прочтения. В некоторых томах Пиппа оставила свои пометки, исправляя напечатанное, и к ним мы обращались не раз.

Когда мы составляли эти мемуары, Пиппа прекрасно понимала, что ей 102 года, и предупреждала: «Я могу упасть замертво прямо посреди этого предложения, так что нам лучше поторопиться!» Иногда она поручала мне невозможное, например убрать всю «чушь» о ней из интернета. «Чушь» было ее любимым словом, когда речь шла о том, что, по ее мнению, не соответствовало истине.

Во-вторых, я хочу поблагодарить Пиппу за дружбу на нашем общем пути – и за то, как она радовалась, когда я ездила во Францию и Англию, чтобы побольше разузнать о ее прошлом. Когда я показала ей видео с территории бывшей базы Королевских ВВС в Темпсфорде, она тут же мысленно перенеслась туда. Особая благодарность Стиву Куни за то, что сделал это возможным. Восторг Пиппы был неподдельным, когда я разыскала в Канаде внука Симоны и Жоржа Багенар, приютивших ее в Шамженете в 1944 году. Она также обрадовалась, получив от него письмо по электронной почте (через меня, так как у нее не было ни электронного адреса, ни интернета) и увидев старые фотографии деревни. Я посетила эту французскую деревню и показала ей съемки мест, где она была 79 лет назад, – это ее поразило. В соседнем городке Бэ (где жил доктор Поль Жанвье, лидер местной сети Сопротивления) была небольшая библиотека, где мне подарили копию его мемуаров, охватывавших и время пребывания там Пиппы. Это стало бесценным подтверждением ее воспоминаний. Я передала Пиппе копию (на французском языке), чему она была очень рада. Также я была счастлива сообщить Пиппе, что она стала темой разговора за столом в Клубе Отряда специального назначения в Лондоне, когда я встретилась там с Суми, ее офицером связи из Корпуса сестер милосердия в УСО.

Наконец, я хочу поблагодарить Пиппу за то, что она не побоялась рассказать нам свою историю. Услышать ее из первых уст было большой честью, и я надеюсь, что смогла должным образом ее передать. Я говорила ей, что будущие поколения должны знать о том, что тогда происходило, и она соглашалась, но добавляла, что лучше бы к моменту выхода книги ее уже не было в живых! Для Пиппы была важна конфиденциальность (и я уверена, что есть немало вещей, о которых она сознательно умолчала), поэтому публикация мемуаров противоречила бы ее довольно закрытому характеру.

Из ее удивительной жизни можно извлечь много уроков: о том, как ответственные взрослые дарят детям чувство любви и уверенности в себе на всю жизнь; о том, как важно в самые трудные времена сохранять стойкость; о воспитании самостоятельности; о сохранении надежды на лучшее будущее и умении активно участвовать в его создании; о служении общему благу; и, наконец, о смелости.

Как и хотела, Пиппа не дожила до выхода мемуаров. Но она оставила неизгладимый след в моей жизни – и, я уверена, оставит его в жизнях тех, кто прочел эти страницы. Я буду скучать по нашим разговорам. Спасибо за вашу службу, Пиппа. В добрый путь.

Юная Пиппа в Найроби, Кения. Из личного архива Пиппы Латур

Портрет Пиппы около 1942 г., вероятно, после окончания службы в Женских вспомогательных военно-воздушных силах (WAAF) в звании рядового авиации.

Из личного архива Пиппы Латур

Пиппа в форме Женских вспомогательных военно-воздушных сил (WAAF), около 1942 г.

Из личного архива Пиппы Латур

В марте 1944 г., за несколько недель до прыжка с парашютом в Нормандии, Пиппа гуляет по улицам Лондона.

Из личного архива Пиппы Латур

Экипаж Крэнса, который доставил Пиппу в Нормандию 2 мая 1944 г.

Фотография Рэя Макколла

Полковник Морис Бакмастер, глава французской (F) секции УСО во времена службы Пиппы, сфотографирован дома в Англии в 1957 г.

Popperfoto / Getty Images

Клод де Бессак, лидер разведывательной сети «Сайентист», около 1945 г.

Wikimedia Commons / Архив Великобритании

Мадам и месье Дюран у своего фермерского дома в Шамженете. Супруги выдавали себя за бабушку и дедушку Пиппы, когда она взяла себе имя Полетт.

Из личного архива Пиппы Латур

Портрет Пиппы в конце 1944 г., после ее возвращения из Франции.

Из личного архива Пиппы Латур

Пиппа (справа) со своей близкой подругой Барбарой Кокс.

Из личного архива Пиппы Латур

Телеграмма, текст которой Пиппа написала для Барбары Кокс во время войны. Неизвестно, была ли она отправлена. В ней говорится: «Дорогая Барби, у меня есть минутка, чтобы черкнуть тебе пару слов. Выше голову, солдатик, и до нашей следующей встречи. Спасибо, дорогая, что помогала мне все эти годы, я постараюсь, чтобы ты мной гордилась. С безграничной любовью, Пиппа».

Из личного архива Пиппы Латур

Пиппа в Окленде, около 1960-х гг., со своими четырьмя детьми. Слева направо: Одетта, Полин, Пиппа, Брендон и Барри.

Из личного архива Пиппы Латур

Лоран Контини, посол Франции в Новой Зеландии, беседует с Пиппой перед вручением ей высшей награды Франции – ордена Почетного легиона, в ноябре 2014 г.

Michael Bradley /AFP / East News

Пиппа празднует Рождество 2020 года дома со своим другом Питером Уиллером, бывшим главой Ассоциации командования бомбардировочной авиации Новой Зеландии.

Из архива Питера Уиллера

Пиппа и ее давняя подруга Лин Макдональд в марте 2023 г., за пару недель до 102-го дня рождения Пиппы.

Из архива Лин Макдональд

Мы благодарим друга и коллегу Пиппы Дэвида Хопкинса за составление этого списка.

Воинские звания

Ведущий летчик (LACW) в Женских вспомогательных военно-воздушных силах (WAAF): 23 сентября 1943 года

Почетное звание: исполняющий обязанности офицера секции в Управлении специальных операций (УСО): 31 марта 1944 года

Офицер секции в Управлении специальных операций (УСО): 16 июня 1944 года

Оперативная служба во время Второй мировой войны

Военная служба во время Второй мировой войны: 1941–1945 годы

Оперативный сотрудник Управления специальных операций (УСО): 23 сентября 1943 года – 7 июля 1945 года

Служебные номера

Женские вспомогательные военно-воздушные силы (WAAF), Королевские военно-воздушные силы (RAF), личный номер – 718483

Корпус сестер милосердия (FANY), личный номер – 8108

Полевой сотрудник Управления специальных операций (УСО), личный номер – 9909

Британские знаки отличия, награды и медали

Кавалер ордена Британской империи (медаль учреждена 4 июня 1917 года королем Георгом V), награждена 4 сентября 1954 года (The London Gazette 37250)

Государственная военная награда: Звезда 1939–1945

Государственная военная награда: Французская и Германская звезда

Государственная военная награда: Медаль обороны (Великобритания)

Государственная военная награда: Медаль войны 1939–1945

Нагрудный знак отличия парашютиста («Крылья»)

Французские знаки отличия, награды и медали

Croix de Guerre avec Palme en Bronze (Военный крест с бронзовой пальмой 1935–1939), награждена французским правительством 16 января 1946 года

Chevalier de l’Ordre National de la Légion d’Honneur (кавалер ордена Почетного легиона), медаль 1802 года Наполеона Бонапарта, вручена послом Франции в Новой Зеландии 25 ноября 2014 года

Brevet militaire de parachutiste (французский знак отличия парашютиста – «Крылья»), вручен послом Франции в Новой Зеландии 5 октября 2017 года

Другое

В ноябре 2004 года Пиппа открыла в Новой Зеландии мемориал Управления специальных операций в гарнизоне Папакура вместе с командующим УСО времен Второй мировой войны подполковником Артуром Эдмондсом, который служил в оккупированной Греции. Мемориальная зона включает памятный обелиск на «Пути памяти Специальной воздушной службы Новой Зеландии» с именем Пиппы и ее личным номером.

1 марта 2020 года в Хобсонвилле на месте выведенной из эксплуатации базы Королевских военно-воздушных сил Новой Зеландии была открыта улица Женевьевы, названная так в честь заслуг Пиппы во время войны (Женевьева – ее полевой псевдоним в УСО). Пиппа лично присутствовала на церемонии.

С 2002 года в честь Пиппы Специальная воздушная служба Новой Зеландии ежегодно вручает Премию офицера секции Пиппы Дойл за инновации действующему офицеру или солдату 1-го полка Специальной воздушной службы (1 NZSAS Regt).

● Мемориал УСО в Валансе во Франции установлен в память 104 агентов УСО (91 мужчины и 13 женщин) из Секции F, которые погибли во время работы во Франции. Он был открыт 8 апреля 1991 года. (Обратите внимание, что, будь там имя Сони Ольшанецки, число женщин увеличилось бы до 14; но она не упоминается, поскольку официально не проходила подготовку в качестве агента УСО. Однако после ареста с ней обращались так, как будто она была агентом УСО, и казнили вместе с тремя женщинами – агентами УСО, поэтому мы включаем ее в статистику.)

● Официальный мемориал в память обо всех, кто служил в УСО во время Второй мировой войны, был открыт 13 февраля 1996 года на стене западного клуатра Вестминстерского аббатства в Лондоне королевой Елизаветой, королевой-матерью.

● Еще один мемориал агентам УСО был открыт в октябре 2009 года на набережной Альберта в Лондоне.

● Мемориал «Темпсфорд» с цитатой «Мы летели при полной луне» был открыт 3 декабря 2013 года Чарльзом, на тот момент принцем Уэльским, в Черч-Энде, Темпсфорд (Бедфордшир). Он находится недалеко от бывшего аэродрома Королевских ВВС Темпсфорд и «Гибралтарской фермы», с которой Пиппа вылетала из Англии, и ее имя указано на мемориале.

● Мемориал на внешней стене церкви Святого Павла в Найтсбридже (Лондон) установлен в память о женщинах из Корпуса сестер милосердия, погибших во Второй мировой войне, включая агентов Секции F Управления специальных операций. Он был открыт 7 мая 1948 года.

Мемориал «Темпсфорд» в Бедфордшире. На втором изображении можно увидеть имя Пиппы, оно четвертое сверху.

Фотографии Стива Куни

«Гибралтарская ферма» на месте базы Королевских ВВС в Темпсфорде, наше время. Мемориальная доска на стене внутри гласит: «Установлена в память о доблестных подвигах мужчин и женщин всех национальностей, которые вылетали с этого военного аэродрома в помощь силам Сопротивления во Франции, Норвегии, Голландии и других странах в 1942–1945 гг. Оборудование для их опасных заданий выдавалось из этого амбара».

Фотографии Джуд Добсон (вверху), Дэвида Харрисона (внизу)

Ниже приводится выдержка из таблицы, составленной британским историком Дэвидом Харрисоном, скрупулезным исследователем, проявляющим особый интерес к Секции F УСО. Мы выражаем благодарность Дэвиду за то, что он предоставил нам возможность воспроизвести эту информацию в книге.

Южноафриканская разновидность вяленого мяса. – Прим. пер.

Речь идет о Судетской области, населенной преимущественно немцами и входившей в состав Чехословакии на правах национального меньшинства. – Прим. науч. ред.

Договор был подписан 22 мая 1939 года и известен также как «Стальной пакт», оформивший союзнические отношения между фашистской партией Италии и нацистской Германией. – Прим. науч. ред.

16 марта 1939 года Чехия была объявлена протекторатом Германии под названием Богемия и Моравия. Словакия стала формально независимым, но фактически марионеточным государством под протекторатом нацистской Германии. – Прим. науч. ред.

Ист-Энд – исторически бедный район восточного Лондона, сильно пострадавший от бомбежек во время «Блица». – Прим. ред.

Партизанские отряды, действовавшие во Франции в период Второй мировой войны. Название происходит от французского maquis (маквис) – заросли вечнозеленых колючих кустарников. – Прим. науч. ред.

Имеется в виду Flugabwehrkanone – 88-миллиметровое зенитное орудие, состоявшее на вооружении в вермахте. – Прим. науч. ред.

Обозначение высадки войск антигитлеровской коалиции в Нормандии во время Второй мировой войны, состоявшейся 6 июня 1944 года. – Прим. науч. ред.

Английская патриотическая песня, написанная в 1901–1902 годах, считается неофициальным гимном Англии. – Прим. науч. ред.