…В восемь часов вечера мадам Клопп принесла ужин. На подносе, который она держала в руках, стояла исходящая бурым паром тарелка, ее содержимое подозрительно извивалось; еще там были зеленое яйцо на подставке и пара корок хлеба, с виду таких сухих, что и волчий капкан обломал бы на них свои зубья.

– Вкуснейший и наваристейший ужин для милого родственничка, которого мы так ждали, – проскрипела старуха, поставив поднос на комод.

– Бла… благодарю, мадам, – запинаясь, ответил Джеймс.

Рядом с тещей аптекаря он почувствовал себя ребенком, которого вот-вот выпорют, и все же, кивнув на поднос, осмелился уточнить:

– А что это?

Джеймс с тревогой оценил то, что плавало в тарелке: извивающиеся стручки походили на коричневых червей.

– Это печеные шелкопряды, – последовал ответ. – По рецепту моей матушки. Они скоро прекратят шевелиться.

Старуха с явным удовольствием уставилась на Джеймса, ожидая, что тот поморщится, но кузен Лемюэля держался как только мог.

– Выглядит и правда вкусно, – солгал он.

– Что за вздор! Вкус – это не то, что ощущают глазами!

Мадам Клопп полностью соответствовала тому, как Джеймс ее себе представлял: это была сгорбленная пожилая женщина в выцветшем полосатом платье и длинной, почти до самого пола, вязаной шали. Ее взлохмаченные седые волосы выглядели так, будто их собрали из пакли; в них застряла дохлая муха. Крючковатый нос старухи походил на птичий клюв, толстый слой пудры не мог скрыть серость кожи и глубокие морщины. Из острого подбородка торчали два уродливых волоска, а из-под тяжелых сморщенных век выглядывали злые глаза, затянутые тонкой блеклой поволокой.

Но самым отвратительным и пугающим в мадам Клопп была ее неестественная, натянутая, словно воротом, улыбка, обнажающая кривые коричневые зубы.

Джеймс ни на мгновение не обманывался, будто старуха улыбается, притворяясь приветливой. Эта женщина уж точно не имела склонности к притворству. Напрашивалась мысль, что жуткая улыбка – следствие пилюль для хорошего настроения.

Впрочем, само настроение у мадам Клопп было не сказать чтобы таким уж хорошим.

– Надеюсь, мой нерадивый зять сообщил вам, что у нас тут не гостиница, – заявила она. – Обычно мы не привечаем дальних родственников и прочих личностей, которым негде переночевать.

– Благодарю за то, что разрешили мне остаться. У вас… гм… доброе сердце, мадам.

Старуха глянула на него так, будто он ее оскорбил.

– Это все Лемюэль. Будь моя воля…

– Кузен очень добр.

– Да, он испытывает жалость к различным доходягам. – Мадам Клопп вытянула руку и ткнула скрюченным пальцем в тарелку, едва не обмочив в соусе кривой обломанный ноготь. – Они больше не шевелятся. Ешьте, пока не остыло.

– Сейчас, мадам? – неуверенно спросил Джеймс: есть в присутствии старухи ему совсем не хотелось, а уходить она явно не собиралась.

– Нет, на моих поминках. Ешьте, Джордж.

– Джеймс, – машинально исправил кузен Лемюэля и, нехотя взяв с комода поднос, направился с ним к столу.

Поставив его, он осторожно, чтобы не задеть торчащие пружины, сел на краешек стула и взял вилку. А затем поднял взгляд – старуха пристально за ним наблюдала, сцепив руки на животе.

Шелкопряды в тарелке и правда уже не шевелились, но более съедобными они выглядеть не стали. Сжав зубы от отвращения, Джеймс нанизал одного на вилку и медленно поднес ее ко рту. После чего снова глянул на мадам Клопп.

– Не отравлено, – сказала она. – Яд не входит в этот матушкин рецепт.

Признаться, Джеймс не так боялся яда, как того, что ему предстоит съесть шелкопряда. Старуха выжидала: о, она явно приготовила эту мерзость, чтобы вынудить его отказаться от ужина, а затем обвинить в неблагодарности и, вероятно, попытаться выгнать.

«Нет уж, – подумал Джеймс. – Так просто вы от меня, мадам, не избавитесь!»

Он зажмурился и, открыв рот, быстро сунул вилку внутрь. А потом принялся жевать. Хруст. Это было самое отвратительное. Что же касается вкуса… В первое мгновение Джеймс почувствовал жжение, а во второе, к своему удивлению, поймал себя на том, что блюдо странным образом довольно… обычное. Если не знать, что оно собой представляет, разумеется.

Осмелившись открыть глаза, Джеймс проглотил остатки шелкопряда и почти без страха взял следующего.

– Пересолила? – спросила мадам Клопп.

– Нет, мадам. Лучшие печеные шелкопряды, которых мне доводилось есть.

– Не буду желать приятного аппетита, а то еще понравится, – с явной досадой в голосе сказала старуха, и Джеймс кивнул, непонятно с чем соглашаясь.

Он надеялся, что теща аптекаря уйдет, но та по-прежнему стояла на месте, сверля его взглядом.

– Чем вы занимались в Раббероте до того, как заполучили дядюшкину аптеку? Лемюэль сказал, что у вас в карманах пусто, как в камерах тюрьмы Хайд в висельный день.

Джеймса покоробило от того, как она это сказала. Его возмутило не ее мрачное сравнение, а «заполучили». Но он предпочел проигнорировать, чтобы ненароком не вызвать гнев старухи.

– Я был помощником у Толстя… одного важного господина, который владеет лавкой по продаже вороньих перьев для причесок и оторочек костюмов.

– Вороньи перья? Что еще за странность?

– Это очень модно в Раббероте, мадам. Последние годы в моде вороньи перья. До этого была паутина – ею оплетали волосы, галстуки и манжеты. Наша лавка – довольно популярное место в городе.

– Видимо, это никак не сказывается на вашем жалованье.

Джеймс кивнул, и мадам Клопп добавила:

– Какое небывалое везение, что такой бедняк, как вы, получил в наследство аптеку.

– Везение? Да ведь мой дядюшка умер.

– Да-да… Вы дождались, а кто-то годами не может дождаться того же.

– Вы о ком, мадам?

Теща аптекаря не ответила, но Джеймс и так понял, что говорила она о себе. Очевидно, старуха давно строила планы на «Горькую Пилюлю».

Мадам Клопп бросила взгляд на раскрытый чемодан Джеймса и с подозрением оценила содержимое: мышеловку, бутылочку кофейной настойки, ветхую книгу в коричневой обложке и стопку журналов «Ужасы-за-пенни».

– Весьма странный набор для путешествующего джентльмена, – заметила она.

Джеймс потупился.

– У меня не очень много вещей.

– И их не прибавится, когда вы нас покинете, – многозначительно сказала старуха, и тут уже Джеймс не выдержал:

– Вы намекаете, что я могу что-то украсть?!

– Не можете – о том и речь.

– Я приехал сюда учиться аптекарскому делу, мадам, я и не думал…

Улыбка мадам Клопп с хрустом и осыпавшейся пудрой исчезла. Кажется, действие пилюль прошло. И старуха это тут же подтвердила, наконец явив всю свою злобу:

– Мой зять – наивный и доверчивый болван, но меня вам не провести. Я вас насквозь вижу. – Она сморщилась и процедила: – Кузе-е-ен Джеймс из Рабберота. Я не знаю, зачем вы явились сюда на самом деле, но советую подумать: может, стоит взять ваш этот облезлый чемодан и убраться туда, откуда вы там приползли, пока чего не случилось? Сколько я повидала на своем веку пройдох, которые забираются в карманы к простодушным тюфякам в надежде нагреть ручонки, и знаете что, кузен Джеймс из Рабберота? Прежде чем к вам зайти, я как следует высморкалась в свой любимый носовой платок. А это значит, что мой нос меня не обманывает: от вас за милю несет таким пройдохой. Здесь нагреть ручонки у вас не выйдет. Если я поймаю вас на краже, вы пожалеете, что в вашу вислоухую головешку однажды забрела мысль переступить порог этой аптеки.

Джеймс слушал ее, так и не поднеся вилку ко рту и боясь пошевелиться.

– Мадам, я просто хочу стать аптекарем, – выдавил он дрожащим голосом. – Как Лемюэль.

– Я предупредила вас, Джеймс. С воришками у меня разговор короткий – лучше вам не знать, что я сделала с предыдущим, который пытался к нам забраться.

Джеймс взял себя в руки и уставился на старуху с вызовом:

– Вы ошибаетесь на мой счет, мадам.

Он положил вилку и, достав из кармана сложенную в несколько раз тряпицу, протянул ее мадам Клопп.

– Это еще что такое?

– Носовой платок, мадам. Кажется, ваш старый вас подвел. Я не знаю, что вы там учуяли, но я не воришка.

Повисла тишина. Лишь часы на столе тикали, словно отмеряя оставшиеся мгновения до того, как дерзкого незваного гостя вышвырнут на улицу.

Старуха отцедила Джеймсу очередной злобный взгляд, и на этот раз ему показалось, что в нем появилось нечто новое. Любопытство? Сомнение?

– Следи за языком, наглый мальчишка! – тем не менее сказала она.

– Прошу прощения, мадам. – Джеймс извинился намеренно так, чтобы она поняла: ему не стыдно за свои слова. – Я уже сказал, зачем приехал. Я бы не посмел обмануть доверие кузена Лемюэля. Каким бы я был Лемони, если бы что-то украл у Лемони!

Старуха прищурилась.

– Что ж, мы еще поглядим, какой вы Лемони, кузен Джеймс из Рабберота. Лемюэль сказал, что сообщил вам правила. Ни шагу на третий этаж: как бы меня ни радовала мысль, что вы заразитесь, я не хочу, чтобы мою дочь беспокоили.

Джеймс кивнул.

Наделив его напоследок едким взглядом, мадам Клопп развернулась и покинула комнату.

Когда дверь за старухой закрылась, Джеймс приложил дрожащую руку к груди. Сердце лихорадочно колотилось.

Время постепенно подбиралось к полуночи. Джеймс сидел на кровати и читал выпуск «Ужасов-за-пенни», начатый накануне.

В истории под названием «Кошмарный сад семейства Чёрчертон» девочка Рози искала в упомянутом саду пропавшего брата. Место это было жутким: на каждом шагу малышку подстерегали опасности. На нее нападали злобные растения, она проваливалась в заросшие колодцы и спасалась бегством от мертвых садовников, которые гонялись за ней с лопатами и клацающими садовыми ножницами.

Несмотря на то что сюжет рассказа пробирал до мурашек, Джеймс никак не мог сосредоточиться на злоключениях Рози, то и дело мысленно возвращаясь к Лемюэлю и мадам Клопп.

После ужина он предпринял несколько попыток выйти из комнаты, но всякий раз, открывая дверь, тут же наталкивался на стоящую в коридоре тещу аптекаря.

Старуха явно сторожила его – она встречала его прищуренным насмешливым взглядом, и он снова закрывал дверь и возвращался к своим «Ужасам»…

Минут за десять до полуночи с улицы раздался рокот двигателя.

Джеймс закрыл журнал и подошел к окну.

У входа в аптеку остановился кеб. Дверца экипажа открылась, и из него вышел высокий джентльмен в черном пальто и цилиндре. В одной руке он сжимал ручку кожаного саквояжа, и Джеймс предположил, что приехавший джентльмен – доктор.

Что-то сказав кебмену, доктор направился к входу в аптеку и вскоре скрылся внутри, а Джеймс, швырнув журнал на кровать, бросился к двери комнаты и прильнул к ней, прислушиваясь.

Вскоре в коридоре раздались звуки шагов и голоса.

– Она совсем плоха, доктор Доу, – говорил Лемюэль. – Новый приступ намного тяжелее предыдущего.

– Надеюсь, вы не входили к ней? – спросил доктор. Его голос был холодным и металлическим, лишенным каких бы то ни было эмоций.

– Разумеется, нет. Я прекрасно знаю, чем это чревато, и неукоснительно следую правилам.

– Замечательно, – сказал доктор Доу таким тоном, словно искренне презирал это слово.

– Я надеюсь, новое лекарство подействует, – быстро проговорил Лемюэль. – На этот раз я использовал порошок Браувига и раствор Портишеда. У меня очень хорошие ожидания…

– Напрасно, мистер Лемони, – ответил доктор. – Не стоит строить ожидания. Я ведь вам уже говорил – и не раз! – что все, чего вы в лучшем случае сможете добиться, – это подавить симптомы.

– Мне этого хватит, доктор. Если я избавлю Хелен хотя бы от проявлений болезни…

– Болезнь никуда не денется.

– Я знаю…

Собеседники проследовали мимо комнаты Джеймса. Сжав зубы от напряжения, он приоткрыл дверь и выглянул.

Лемюэль и его спутник дошли до конца коридора и скрылись на лестнице, ведущей на третий этаж.

Выбравшись из комнаты, Джеймс бросил быстрый взгляд на дверь старухиной спальни и поспешил следом. Стараясь ступать так, чтобы ступени не скрипели, он поднялся на третий этаж. Пригнувшись, высунул голову.

Коридор третьего этажа был точь-в-точь таким же, как и коридор второго: почти полностью сглоданные темнотой стены, портреты в тяжелых рамах и несколько дверей.

Аптекарь и доктор подошли к одной из них.

Доктор Доу поставил саквояж на стул, снял пальто и цилиндр и положил их рядом с саквояжем. После чего, раскрыв висевший тут же, на крючке, одежный чехол, извлек из него длинный кожаный плащ с пелериной и едва ли не дюжиной болтающихся ремней. Надел его.

Лемюэль бросился помогать – начал одну за другой затягивать пряжки на спине доктора, и вскоре последний оказался облачен в тугой черный кокон, маслянисто поблескивающий в свете лампы.

Джеймс потрясенно наблюдал за приготовлениями. Руки задрожали. Перед глазами предстал лепрозорий «Чуменнен», в который много лет назад поместили его дедушку: там были заперты прокаженные и чумные, в приступах безумия набрасывавшиеся друг на друга и на докторов. Подобные костюмы носили там!

«Неужели все это нужно для лечения несчастной женщины?! Миссис Лемони действительно заразна?»

Доктор тем временем надел черную кожаную маску с длинным носом-клювом и круглыми стеклянными окошками для защиты глаз. После этого заменил перчатки: те, которые он достал из чехла, были грубыми и толстыми, они достигали локтей и тоже пристегивались ремнями; Лемюэль помог закрепить и их.

Преображение завершилось. Теперь доктор Доу выглядел как кошмарный черный дух, выбравшийся из разверстой могилы.

Он достал из саквояжа какой-то странный прибор весьма пугающего вида, который напоминал двузубую вилку с катушкой и изогнутой ручкой, как на граммофоне. Несколько раз прокрутив эту ручку, доктор отжал рычажок – и между двумя зубчиками с жутким треском заплясала синяя извивающаяся нить.

– Прошу вас, – взмолился Лемюэль, – только не будьте к ней жестоки.

– Боюсь, это невозможно, – раздался глухой голос из-под маски, и доктор кивнул на дверь.

На негнущихся ногах Лемюэль подошел к двери комнаты супруги и, достав из кармана ключ, отпер замок.

Доктор напоследок бросил: «Заприте за мной» – и быстро шагнул в комнату. Лемюэль, дважды повернув ключ, отпрянул от двери.

Из комнаты тут же раздались крики:

– Не подходите, вы, ужасный человек! Не трогайте меня! Лемюэль! Помоги мне! Прошу тебя, помоги! Защити меня от него!

А затем крик превратился в жуткий визг.

Лемюэль шагнул к двери и взялся за головку ключа.

– Доктор! – воскликнул он.

– Не смейте! – закричал доктор Доу из комнаты, и его голос будто хлыстом стегнул Лемюэля – тот отшатнулся, втиснулся в стену и зажал уши руками.

Джеймс, как бы ни хотел, не мог последовать его примеру. Не в силах пошевелиться, он выглядывал с лестницы и слушал. Слушал ужасные звуки, раздающиеся из комнаты…

…Доктор Доу пробыл у миссис Лемони не больше двадцати минут. В какой-то момент в ее комнате все стихло, а затем прозвучало:

– Мистер Лемони, открывайте!

Аптекарь выпустил доктора, стараясь не заглядывать в комнату, когда тот выходил. Было заметно, что он отчаянно хотел это сделать, но сдержался, вероятно опасаясь того, что увидит.

Из комнаты раздавались всхлипы, слабый женский голос звал:

– Лемюэль… Лемюэль…

Ключ повернулся в замке, и пациентка снова оказалась заперта в своей «палате».

Доктор спрятал в саквояж электриситетный щуп и снял маску. Он тяжело дышал, его до того бледное лицо раскраснелось.

– Костюм, мистер Лемони, – сказал доктор, и аптекарь поспешил помочь ему снять плащ и перчатки, которые, как отметил Джеймс, были сплошь покрыты чуть светящейся рубиновой слизью.

– Как она, доктор? – спросил аптекарь, очевидно не желая услышать ответ.

– Костюм пострадал. Вы видите эти разрезы на груди? Нужно попросить мадам Клопп заштопать их перед моим следующим посещением больной. И пусть как следует отмоет пальто и маску. Также надеюсь, что вы не забудете заменить фильтры в клюве.

– Как Хелен, доктор? – добавив в голос злые нотки, спросил Лемюэль.

Доктор Доу поглядел на него утомленно.

– Я провел процедуру.

– Вы дали ей мое лекарство?

Доктор кивнул.

– Пока что рано делать какие-либо выводы. Раствор начнет действовать в течение ближайших шести часов. О результате я смогу сообщить лишь завтра.

Доктор Доу положил кожаный костюм, птичью маску и перчатки на стул, после чего надел пальто и цилиндр. По этому человеку больше нельзя было сказать, что он только что лечил или, правильнее будет сказать, мучил бедную женщину.

– Вы меня проводите?

– Конечно.

Лемюэль бросил преисполненный боли и сожаления взгляд на дверь комнаты супруги, и они направились к лестнице.

Джеймс ринулся вниз. Оказавшись в своей комнате, он неплотно прикрыл дверь и встал за ней, напряженно вслушиваясь в приближающийся звук шагов.

– Мой заказ готов? – спросил доктор, когда они с аптекарем спустились на второй этаж.

Джеймс выглянул в щелочку.

– Нет, я все еще жду последний…

Доктор остановился и глянул на Лемюэля так, что тот затрясся. Тени на стенах и полу коридора задрожали и поползли к аптекарю.

– Вы ведь знаете, как это важно для меня, мистер Лемони. Мой племянник возвращается в Габен через два дня. К этому моменту заказ обязан быть на моем столе. Вы обратили внимание, что я сделал акцент на слове «обязан», мистер Лемони?

– Все будет готово, доктор. Этой ночью мне должны привезти последний – самый важный – ингредиент. Завтра я сделаю для вас ваше…

– Надеюсь, когда я приду сюда завтра ночью, мой заказ будет готов.

– Всенепременно.

– Хватило бы и простого «непременно».

Доктор Доу развернулся и быстро пошагал к лестнице. Тени со всего коридора будто поползли за ним. Когда он исчез, аптекарь, сбросив охватившее его оцепенение, поспешил следом.

Джеймс перевел дыхание и закрыл дверь.

«Какой ужас… Какой страшный человек…»

Достав из-под кровати чучело собаки и крепко прижав его к груди, он подошел к окну.

Доктор и аптекарь вскоре появились. Подойдя к кебу, они остановились у него, что-то обсуждая. Какое-то движение чуть в стороне привлекло внимание Джеймса, и он распахнул рот от удивления. За афишной тумбой, наблюдая за Лемюэлем и доктором Доу, прятался констебль Тромпер.

Когда доктор сел в кеб, а экипаж, выдохнув несколько облачков дыма из выхлопных труб, отъехал от аптеки, констебль задрал голову и приставил к глазам крошечный театральный бинокль, направив его, как показалось Джеймсу, прямо на него.

Джеймс отпрянул от окна. Его вдруг посетила скользкая и почему-то очень неприятная мысль: «Кажется, он следит вовсе не за мной…»

Часы на столе пробили половину четвертого утра. Керосин в лампе давно выгорел. Джеймс лежал в кровати в полной темноте и глядел в потолок.

Сна не было ни в одном глазу. Еще бы! Как тут заснешь после всего, что произошло…

Джеймс ожидал, что после отъезда доктора Доу аптека затихнет и все, кто живут над ней, отправятся на покой, но не тут-то было. Что ж, он получил ответ на вопрос, который его мучил с подслушанного им разговора в комнате мадам Клопп, а именно: «Чем таким по ночам занимается Лемюэль?»

Проводив доктора, аптекарь снова зашел к мадам Клопп, и они с ней долго что-то обсуждали. Джеймс пытался узнать, что именно, но говорили они шепотом. В какой-то момент старуха, явно утратив терпение, воскликнула:

– Добрый доктор знает, что делает, Лемюэль!

На что тот ответил:

– Никто не знает, что делать, мадам! И доктор Доу уж точно не добрый! Если бы вы не затыкали уши плавленым воском всякий раз, как он к ней приходит, вы бы слышали…

– Лемюэль!

– Он ее мучает! Она страдает, а вы…

– Замолчи! Немедленно! Я не хочу об этом говорить! И вообще, я себя неважно чувствую. Мои скользкие друзья закончились.

– Мистер Д. скоро должен привезти новых, – угрюмо сказал Лемюэль.

– Надеюсь, на этот раз он привезет хороший товар. В прошлый раз все его «скользуны» были вялыми.

Лемюэль ответил нечто неопределенное и отправился в свою комнату. А потом началось…

Не прошло и получаса, как в его комнате зазвенел колокольчик. Аптекарь поспешно вышел за дверь и направился куда-то вниз.

Изнывая от любопытства, Джеймс последовал за ним.

В темном аптечном зале Лемюэль не остановился и спустился ниже, в подвал.

Под аптекой располагалось большое помещение, которое, судя по столам с приспособлениями для изготовления лекарств, служило провизорской. Пройдя ее насквозь, Лемюэль скрылся за низкой дверью в глубине подвала.

Стараясь ступать как можно тише, Джеймс подкрался к этой двери и приставил к ней ухо, предварительно отогнув его верхний край. За дверью было тихо, и он осторожно повернул ручку, приготовив парочку не слишком убедительных оправданий на случай, если его поймают. Убедительных оправданий не придумалось.

За дверью оказался тесный проход, вдоль стен которого стояли ящики и коробки с лекарствами. В дальнем его конце была арка, там же на крючке висела лампа.

Потянуло холодом – кажется, открыли дверь на улицу.

Ступая на цыпочках, Джеймс прошел через коридорчик, и вскоре ему предстала небольшая комната, больше похожая на каморку. С удивлением он отметил еще одну стойку, на которой стоял кассовый аппарат. За ней до самого потолка высился шкаф, на его полках были расставлены стеклянные глаза, ряды зубов и банки с ядовито светящимися жидкостями. Рядом, в нише, замер очередной аптечный автоматон. Механоид был облачен в костюм и фартук, его лицо частично скрывалось под тугой кожаной маской, в которую была вмонтирована линза глаза.

Впрочем, автоматон Джеймса сейчас не интересовал. Больше его заботило то, что происходило за распахнутой дверью, через проем которой в помещение полз туман. С улицы раздавались скрежет, характерное фырканье парового котла и голоса. Один из них принадлежал Лемюэлю.

Джеймс подкрался к двери.

Черный ход аптеки вел в переулок. В некотором отдалении стояло нечто, что даже с натяжкой было стыдно назвать экипажем. Ржавая развалюха с залатанной горбатой крышей-гармошкой чуть пружинила на кривобоко стоящих колесах, из труб в ночной воздух с негромкими хлопками одно за другим вырывались облачка дыма. Спицы в колесах и борта развалюхи были покрыты толстым слоем бурой грязи и чем-то зеленым, напоминающим болотную тину, и все же на одной из дверец угадывалась полустертая витиеватая буква «Д».

Рядом с горбатой махиной стоял, видимо, ее хозяин – высокий тощий старик в столь же грязном, как и развалюха, пальто и с длинными седыми волосами, которые сальными прядями выбивались из-под мятого цилиндра. На глазах у него были защитные очки с широко расставленными в стороны окулярами, благодаря этим очкам он напоминал долговязую стрекозу.

– …И вообще, я ждал вас прошлой ночью, мистер Д., – говорил аптекарь, заглядывая в салон развалюхи через забрызганные грязью стекла. – Мадам Клопп сама не своя – вы знаете, что она становится немного… э-э-э… невыносимой без своих вечерних процедур.

– Ну, сейчас не сезон, – заявил старик, – да и болота у станции «Тарабар» почти пересохли. Пойди отыщи там пиявок.

– Но ведь вполне себе достойное болото есть и в пределах Габена… – начал было Лемюэль, на что старик вскинул длинный тонкий палец и покачал им из стороны в сторону.

– Я уже говорил, что ноги моей не будет в Слякоти! Да я скорее наемся ила, чем снова пойду ловить туда пиявок! После того ужаса, которого я натерпелся в прошлый раз в тех топях… Нет уж! Я рассказывал вам о своей схватке с Хозяином Слякоти – он же меня едва не прикончил!

Лемюэль кивнул.

– Да уж, мистер Блютэгель гостеприимством не отличается.

– Ну да, – поморщился мистер Д. – Я ж его родственничков отлавливаю – кому такое понравится. В общем… – Он обошел развалюху и открыл сундук, притороченный к задней стенке экипажа. – Дюжина банок, как и договаривались. Отборный товар. Лучшие пиявки в округе. Жирные, голодные. Лекарство от ста болезней…

– Всего лишь от восемнадцати, – уточнил аптекарь и добавил: – Заносите…

Осознав, куда именно сейчас мистер Д. будет заносить банки с пиявками, Джеймс отпрянул от двери. Лихорадочно оглядевшись кругом в поисках места, где можно было бы спрятаться, он нырнул в нишу и затаился за автоматоном.

Почти сразу после этого появились Лемюэль и мистер Д., пошатывающийся, как неумелый цирковой канатоходец, в попытках удержать одновременно дюжину больших банок. При этом старик занес с собой гнилостный, тошнотворный запах, который он явно притащил с какого-то торфяника.

Аптекарь зашел за стойку и, открыв толстую книгу учета, начал заносить туда прибывший товар, попутно пересчитывая банки, которые ловец пиявок со звоном взгромоздил рядом.

– Одна, две, четыре, восемь, десять, двенадцать… – Лемюэль взял в руки банку и прищурился, разглядывая скользких черных пленников внутри.

– Вы же не будете снова пересчитывать пиявок, мистер Лемони? – спросил мистер Д.

– Разумеется, буду. Вы знаете порядок.

Старик возмущенно запыхтел:

– Неужели вы мне не доверяете?! Я ведь поставляю вам пиявок много лет! А до того поставлял их вашему батюшке. А до него – вашему деду! И ни разу не было такого, чтобы…

– В прошлый раз вы привезли на три пиявки меньше условленного количества.

– Ну бывает… обсчитался. Но сейчас уж точно все на месте.

– Вот и убедимся в этом.

Лемюэль достал из-под стойки жестяную миску и щипцы. Открыв первую банку, он начал извлекать пиявок и переселять их в миску. Пиявки извивались, намереваясь выскользнуть, но аптекарь действовал быстро и умело.

– Десять, – сказал он, достав последнюю, после чего вернул их в банку и закрыл крышку. На очереди была вторая банка…

Пересчет пиявок шел своим чередом. Мистер Д. в нетерпении перетаптывался у стойки, нервно потирая руки, и следил за каждым движением аптекаря. Учитывая то, как бегали глазки и дрожали губы старика, Джеймс понял: он точно знает, что не все пиявки на месте.

Что Лемюэль и подтвердил, опустошив последнюю банку:

– Двух не хватает.

Мистер Д. промямлил:

– Ну… эм-м… да, наверное… Но вы понимаете, мистер Лемони, путь от станции «Тарабар» до Габена неблизкий, и я съел одну пиявочку.

– Одну?

– А другой закусил…

Джеймс скривился от омерзения и почувствовал, что сейчас выдаст свое присутствие, с шумом опорожнив желудок. К счастью, приступ тошноты быстро отступил.

Аптекарь же лишь вздохнул, занес количество поступивших пиявок в книгу учета и, убрав банки, повернулся к шкафу.

Достав оттуда коробку размером с обувную, он пододвинул ее к мистеру Д. Тот поспешно поднял крышку и сунул в коробку нос.

Аптекарь озвучил содержимое:

– Лучшее средство от комаров «Порчекровь», «Согревин доктора Колле», пилюли «Свомпинн» от болотной лихорадки и…

– Особый заказ! – восторженно провозгласил мистер Д., осторожно вытащив двумя пальцами крошечный пузырек с серым порошком. – Вы сделали его!

– Шпанская мушка по семейному рецепту Лемони, – сказал аптекарь. – Действенное средство. Если соблюдать дозировку, само собой. Могу я поинтересоваться, зачем вам этот порошок, мистер Д.?

Старик потряс баночкой и хмыкнул.

– Есть одна юная особа, мистер Лемони. Трактирщица из «Трех Пескарей». Давно пускаю на нее слюни, но она в упор не замечает моих… гм… интересов… А я ей, между прочим, постоянно приношу отборнейших жаб для похлебки. Этой особе в прошлом месяце исполнилось шестьдесят лет, и я наконец решился. Ну, вы понимаете… Хочу поймать ее в свой сачок… хи-хи… Со шпанской мушкой она теперь точно обратит внимание на такого достойного и перспективного джентльмена, как я.

«Юная особа? – про себя усмехнулся Джеймс. – Ну надо же. А этот старикан тот еще ловелас…»

Лемюэль покивал и сказал:

– Должен вас предупредить о побочных эффектах, мистер Д. Шпанская мушка – весьма опасное средство. Возможны (я бы уточнил, весьма вероятны): образование красных волдырей по всему телу, невыносимый зуд и обильные расстройства желудка.

Старик расхохотался.

– Волдыри будут замечательно смотреться с моей хронической плесенью на ногах. А все остальное… Запасусь чесалкой и возьму ночной горшок побольше. Это же любофф! Какое-то расстройство желудка ее не остановит! Доброй ночи, мистер Лемони.

– Доброй ночи, мистер Д. Жду следующую партию пиявок через неделю.

Старик подхватил коробку, на прощание приподнял цилиндр и, что-то напевая себе под нос, покинул аптеку. Гнилостный болотный запах между тем никуда исчезать не спешил.

– Любофф… да уж, – проворчал аптекарь, зевнул в кулак и взглянул на часы. После чего принялся расставлять банки с пиявками на стеллаже…

Минут через десять колокольчик над стойкой зазвонил.

Лемюэль быстро достал из кармана фартука стеклянный шприц, наполненный какой-то зеленой жидкостью, и уставился на дверь. Джеймс отметил, как испуган кузен: кажется, шприц был нужен для защиты.

Дверь черного хода скрипнула и открылась.

В аптеку ввалились четверо. Трое из них держали в руках небольшие картонные коробки. Все новоприбывшие были одеты так, словно обшивались у одного портного (в темно-серые пальто разной степени поношенности) и к тому же стриглись у одного весьма странного, если не сказать сумасшедшего цирюльника. Прически появившихся господ напоминали застывшие огоньки свечи и формой отдаленно походили на парик прадедушки Лемони, но, в отличие от него, были рыжими.

Джеймс мгновенно понял, кто это такие: об этих типах часто писали в газетах – в рубрике преступлений и злодеяний.

В аптеку наведались члены банды Свечников. Вот только что им нужно от Лемюэля Лемони?!

Главенствовал среди этих Свечников невысокий пухлый тип с моноклем и с таким кислым выражением лица, что от одного взгляда на него у Джеймса тоже свело скулы.

– Мое почтение, мистер Лемони, – поприветствовал пухлый господин аптекаря.

– Здравствуйте, мистер Монокль, – ответил Лемюэль. – Я вас ждал.

Мистер Монокль повернул голову и многозначительно глянул на подчиненных. Те, вероятно, многозначительности не понимали и упрямо продолжали стоять, глупо пялясь на аптекаря.

– Груз, болваны! – рявкнул мистер Монокль, и подчиненные оживились.

Они по очереди подошли к стойке и поставили на нее коробки. Один из них плюхнул свою довольно грубо, и из нее раздался звон стекла.

– Осторожнее, Щуплый! Ты же не хочешь, чтобы аптека нашего друга мистера Лемони взлетела на воздух и мы – вместе с ней?

– Вот была бы жалость! – раздалось насмешливое от дверей, и Джеймс понял, что, пока он разглядывал Свечников, в аптеку незаметно вошел еще один человек.

Этот тип был не похож на обладателей рыжих причесок. В длинном коричневом пальто и котелке, с забинтованным лицом – так, что между бинтами виднелись только глаза, – он выглядел довольно жутко. Через его плечо был переброшен большой мешок.

Лемюэль натурально затрясся, глядя на этого человека. Джеймс обратил внимание, как крепко он сжал шприц.

– Мистер Пири, я ведь велел вам ждать в экипаже, – проворчал мистер Монокль.

– Мне стало скучно, – ответил этот Пири, снуя у стены с ящиками и нагло исследуя их содержимое. – А здесь между тем столько всего, что прекрасно горит.

– Мы ничего здесь не поджигаем, мистер Пири, – раздраженно дернул щекой Монокль и повернулся к аптекарю: – Мистер Лемони, предлагаю провести учет поставки.

Аптекарь раскрыл книгу. Мистер Монокль достал планшетку и карандаш.

– Косоглаз! – позвал он, и один из Свечников тут же исполнительно облизал карандаш в его руке.

Лемюэль открыл одну из коробок и, пересчитав стоявшие в ней склянки, озвучил:

– Двадцать пузырьков глицерина.

– Глицерин. Двадцать. – Мистер Монокль сделал отметку на планшетке.

Открыв вторую коробку, аптекарь пересчитал пакетики с чем-то сыпучим и записал их количество в книгу учета.

– Сорок упаковок «Багряной пудры».

– «Багряная пудра». Сорок.

В последней коробке оказались три живых растения, которые тут же попытались напасть на Лемюэля, как только крышка была снята. Затолкав щипцами пронырливые лозы обратно, аптекарь сказал:

– Три горшка с Удушливыми Лианниками Бергиста.

– Лианники. Три. – Мистер Монокль оторвал взгляд от планшетки. – Добыть их было непросто, мистер Лемони. Пришлось проникнуть на ботаническую кафедру ГНОПМ. При этом один из наших был задушен этими сорняками.

– Я сожалею, но оплата останется прежней, мистер Монокль. Ваш босс был поставлен в известность о рисках.

– Разумеется. Я просто посчитал, что должен предостеречь вас: обращаться с этими растениями следует осторожно.

– Я умею с ними обращаться, – оскорбленно ответил Лемюэль. – Листья Лианников применяются для некоторых редких лекарств – я хорошо знаком с нравом этих растений.

Мистер Монокль с безразличием пожал плечами.

– Что ж, если мы закончили, поставьте подпись. Вы знаете, что я люблю порядок, мистер Лемони.

Он протянул аптекарю планшетку, и тот быстро черканул на ней свое имя.

– А теперь оплата.

Лемюэль, не спуская взгляда со Свечников, поднял руку и указал на ящик, который стоял у двери.

– Щуплый, проверь! – велел мистер Монокль, и Свечник последовал приказу: поднял крышку, вытащил продолговатый стеклянный сосуд с черным порошком и продемонстрировал его спутникам.

– Сколько их в ящике? – спросил мистер Монокль.

– Столько же, сколько и зубов у Эрни.

– До того как он столкнулся с фликом в Пуговичном переулке? Или после?

Щуплый на миг задумался.

– До.

Мистер Монокль сделал запись, после чего спрятал планшетку и карандаш.

– Приятно иметь с вами дело, мистер Лемони.

– Взаимно.

– На выход, парни!

Мистер Монокль развернулся и первым направился к двери, подчиненные потянулись за ним. Вскоре они покинули аптеку, но не все.

Тип с забинтованным лицом уходить не спешил. Развязной походкой он подплыл к стойке. При каждом шаге из мешка за его спиной раздавались характерный металлический перезвон и всплески, как будто там сталкивались друг с дружкой жестянки с чем-то жидким. Подойдя, он склонил голову и выжидающе уставился на аптекаря. В нос Джеймсу ударил едкий запах керосина, исходящий от этого Пири.

– Чем могу быть полезен? – сквозь зубы спросил Лемюэль.

– О, полезен, да…

– Я повторяю вопрос, мистер…

– До меня дошли слухи…

– Слухи?

– Шепоток. Скользкий слюнявый шепоток о том, что вы, господин аптекарь, иногда готовите для особых клиентов некие… гм… сывороточки с, я бы сказал, уникальными свойствами.

– Вы о чем?

– Вы знаете, о чем я. И я тут подумал, что мне пригодятся ваши навыки.

– Боюсь, это решительно невозможно. Я ничем не могу вам помочь.

– Я заплачу…

– Не стоит. Я не стану вам помогать. Сколько бы вы ни предложили.

Бинты на лице Пири шевельнулись, и Джеймс понял, что тот улыбнулся под ними.

– О, да вы, оказывается, сноб, господин аптекарь.

– Вы поджигатель, и я не стану…

– Если вы знаете, кто я, – перебил его Пири, – то я бы на вашем месте задумался, стоит ли мне отказывать. У вас тут много чего, что легко воспламеняется.

– Вы мне угрожаете?

Пири не успел ответить – с улицы раздался голос мистера Монокля:

– Мистер Пири! Сколько вас еще ждать?! Лавка Спонженса сама себя не сожжет!

Поджигатель приставил два пальца к котелку.

– Я еще загляну, господин аптекарь.

После чего развернулся и, громыхая жестянками с керосином, двинулся к выходу.

Лемюэль вздохнул с облегчением, только когда дверь за ним закрылась.

Джеймс терялся в догадках, что здесь происходит, следя за тем, как кузен складывает коробки одна на другую. Темные дела творились под покровом ночи в «Горькой Пилюле Лемони»…

Аптекарь тем временем взял коробки и направился с ними в коридорчик.

Когда он скрылся из виду, Джеймс осмелился изменить позу. За время, что он прятался в нише, тело затекло: по ощущениям, его руки и ноги кто-то лениво жевал последние десять минут.

Колокольчик снова зазвонил, и Лемюэль вернулся на свое место за стойкой.

В аптеку вошел хмурый громила в черной куртке и крошечной шапочке, какие носят докеры в порту. Вся нижняя часть его лица скрывалась под сизой щетиной, которая лишь усугубляла мрачный вид этого господина.

– За заказом для босса, – пробурчал посетитель, не обременяя себя приветствием.

Лемюэль выдвинул ящик в стойке и передал громиле черную лакированную шкатулку.

– С вас ровно сто фунтов, мистер Грёниг.

«Сто фунтов! – потрясенно подумал Джеймс. – Да один этот заказ, вероятно, равен дневной выручке аптеки! Что же там, в этой шкатулке, такое?!»

Громила между тем расплатился и, ничего не сказав, направился к выходу.

– Мое почтение вашему боссу! – воскликнул Лемюэль, но посетитель даже не обернулся и исчез за дверью.

Долго она закрытой, впрочем, не оставалась. Почти сразу после того, как громила Грёниг ушел, появилась высокая дама с чучелом ворона в руках. Дама прятала лицо под вуалью – и неудивительно, ведь ей нужен был яд. Посетительница оказалась утомительно дотошной – засыпала господина аптекаря едва ли не сотней вопросов о том, как быстро яд действует, имеет ли он вкус и запах, во что его лучше добавлять (в еду или питье), оставляет ли он следы и тому подобное. Выяснив все, что только возможно, она удалилась, спрятав флакон в ридикюль.

За отравительницей в аптеку заходили и прочие покупатели, которых интересовали яды. Джентльмены и дамы – среди них были даже констебль в обычном городском костюме и девочка лет десяти, – всех заботило быстродействие и следы, которые яды оставляют. Лемюэль отвечал сухо – было видно, что ему претит пособничать этим личностям, но при этом он даже не пытался кого-то разубеждать или отговаривать.

Обслуживая клиентов, он косился на часы и с появлением очередного посетителя становился все раздраженнее, словно ожидал, что в аптеку войдет кто-то другой, и раз за разом разочаровывался, не увидев его.

Время едва ползло. Клиенты сменялись клиентами. А потом наконец явился тот, кого Лемюэль ждал.

Ближе к утру в аптеку вошел тип настолько отвратительный, что Джеймс даже поморщился: сутулый, вжимающий голову в плечи и пускающий слюни на подбородок. И имя у него было соответствующее…

– Я ждал вас еще вчера, Гадли! – раздраженно воскликнул Лемюэль.

– Задержка вышла не по моей вине, мистер Лемони, – прошамкал полубеззубым ртом Гадли и вытер слюни рукавом. Меньше их, впрочем, не стало. – «Безымянный» пришел в порт только два часа назад. В порту были люди из «Сомнии» – они проверяют все суда, которые следуют через море Слез. Проникнуть в трюм под носом этих хмырей было той еще задачкой.

– Вы принесли его? Ваш человек с того берега сдержал слово?

– Мой… хе-хе… человек сдержал слово. Ему понравился подарочек, который я ему отправил. Он обожает этих миленьких девочек.

– Что?! – потрясенно прошептал Лемюэль. – Вы отправили ему девочку? Ни о каких девочках речи не шло!

Гадли часто-часто заморгал. Было видно, что он испугался.

– Не-е-е… Вы меня не так поняли, мистер Лемони. Я отправил ему девочку… Но не живую…

– Вы похитили и убили ребенка?!

– Да нет же, – заламывая руки, ответил Гадли. – Ну как же… Как же объяснить-то… Ну, такую девочку, фарфоровую, с нарисованной мордашкой.

Лемюэль заметно успокоился.

– Вы отправили ему куклу? Но зачем ему куклы?

– А мне почем знать? Может, он с ними играет…

– Товар, Гадли, – едва сдерживая отвращение, сказал Лемюэль.

Гадли снял со спины котомку и вытащил из нее большую банку с чем-то похожим на чернила.

– Вот ваш заказ, мистер Лемони. Самая опасная штуковина во всем Габене. Если кто-то узнает, что она здесь, бед не оберешься. Тут даже не виселица…

Лемюэль его не слушал – он завороженно глядел на банку, его губы что-то беззвучно шептали.

– Мистер Лемони? Что с моим вознаграждением?

– Поразительно… Просто поразительно…

– Мистер Лемони, сперва заплатите мне, а потом поражайтесь, сколько душе угодно.

Аптекарь оторвал взгляд от банки и, прищурившись, уставился на Гадли.

– Вы действовали осторожно? Люди из «Сомнии» не знают, что это в городе?

– Не знают. Я их отвлек. Подбросил им червонога.

– Они не выйдут на меня?

– Это исключено.

– А что те… – Лемюэль запнулся. – Другие? Из братства Чужих? Они отдали бы что угодно, только бы заполучить харраггера.

Гадли поежился в своем драном пальто.

– Нет уж, эти фанатики ничего не пронюхали. Так что с вознаграждением, мистер Лемони?

– Вы заслужили его, Гадли.

Лемюэль достал из кармана фартука какую-то бумажку и передал ее Гадли. Прочитав то, что на ней было написано, принесший банку тип недоверчиво нахмурился.

Аптекарь пояснил:

– Адрес и время. Не опаздывайте – он не терпит непунктуальности.

– Этот господин и правда исполняет желания?

Лемюэль отвернулся.

– Только самые отвратительные.

Гадли усмехнулся.

– О, мое желание очень отвратительное.

– Не сомневаюсь.

– Дайте знать, мистер Лемони, как я понадоблюсь вам снова.

– Это была одноразовая сделка, Гадли.

Гадли расхохотался.

– Вы так говорили и в прошлый раз. И до того. До скорой встречи, мистер Лемони.

Гадли попятился к двери, а затем выскользнул на улицу.

Лемюэль вздохнул и, выйдя из-за стойки, запер дверь на ключ. А потом неожиданно резко повернулся к аптечному автоматону и сказал:

– Вы можете выходить, Джеймс. Больше никто не придет.

Джеймс испуганно застыл. Его увидели! Его раскрыли! Но как?!

Прятаться, впрочем, больше не имело смысла, и он выбрался из ниши.

– Вы знали, что я тут, все это время, кузен? – стыдливо опустив глаза, спросил он.

– Разумеется.

– Но почему вы ничего не сказали?

– Пойдемте.

Лемюэль взял банку с чернилами, которую принес Гадли, и кивнул Джеймсу на коридорчик.

– Вам было любопытно, кузен, и я решил, что незачем от вас скрывать то, что у аптекарей Лемони зовется ночной работой, ведь вскоре вам придется делать то же самое.

– Мне?

– Конечно. «Полезные Яды» в Раббероте всегда принимали по ночам тех посетителей, которые по каким-либо причинам не желают заходить днем. Это обычная практика для Лемони. Мы обслуживаем всех. Я так понимаю, дядюшка Людвиг вам не рассказывал о ночной работе. – Джеймс покачал головой, и Лемюэль продолжил: – Приходят не только посетители, желающие что-либо приобрести; в аптеку также кое-что приносят. Ночью безопаснее принимать поставщиков кое-каких… гм…

– Запрещенных товаров? – закончил за него Джеймс.

– Верно. Многое из того, что я использую для создания лекарств, внесено в так называемые Нежелательные Списки.

– Как то, что вам принес этот Гадли? К слову, что это такое? Он говорил, что это самая опасная штуковина во всем Габене…

Они вошли в провизорскую, и Лемюэль поставил банку в стенной шкаф.

– Вам пока рано знать об этом, Джеймс, – сказал аптекарь. – Но мистер Гадли и правда принес сюда весьма опасную вещь.

– И она хранится просто в какой-то стеклянной банке?

– Это стекло разбить невозможно, – ответил Лемюэль. – Даже если упорно бить по банке молотком. Я вас очень прошу: не прикасайтесь к этой банке – последствия могут быть весьма плачевными. Как минимум потерю уникального ингредиента для одного моего важного заказа я восполнить не смогу.

Джеймс кивнул, Лемюэль запер шкаф, и они покинули провизорскую.

– Вам не стоит больше никуда пробираться и прятаться, Джеймс, – сказал Лемюэль, когда они поднялись на второй этаж. – Вы же Лемони, а следовательно, вам предстоит освоить не только дневную работу аптеки: также вы должны научиться стоять и у «ночной стойки».

– Это значит, что завтра ночью вы позволите мне присутствовать у… у этой стойки?

– Если днем вы будете внимательны и исполнительны. Вам предстоит много работы, кузен. Я разбужу вас в восемь утра, поэтому постарайтесь выспаться.

Сказав это, Лемюэль вошел в свою комнату. Джеймс отправился к себе.

Зарядив мышеловку, он поставил ее у двери: если кто-то захочет к нему зайти, она сработает. После чего, раздевшись, лег в постель.

Страхи и сомнения блуждали в беспокойной голове. Ночная работа, подумать только! Джеймса не покидали мысли о банке с «самой опасной штуковиной во всем Габене».

«Я должен заглянуть в эту банку, – думал он. – Кажется, там есть что-то помимо чернил и это что-то точно связано с тем, что мне требуется узнать. Лемюэль запер шкаф… Нужно будет только раздобыть ключ…»

Мысли Джеймса прервал неожиданно раздавшийся скрип совсем рядом. Он вздрогнул и повернул голову. За окном в темноте что-то шевелилось.

Джеймс испуганно вцепился в край одеяла. Что-то длинное, изломанное царапало стекло, как будто пыталось нащупать края створок, открыть окно и пробраться в комнату.

Приглядевшись, он разобрал скрюченные очертания двух… веток?

Джеймс перевел дыхание.

«Это просто ветви растущего за окном дерева. Ветер колышет ветви… Ничего страшного в них нет… Ты уже всего боишься! Это обычная аптека, а не какое-то кошмарное место из „Ужасов-за-пенни“…»

Ветер улегся, и ветви дерева перестали царапать окно.

Джеймс повернулся на бок, погладил Пуговку (он всегда с ней спал) и заставил себя отложить все мысли до утра. А потом и сам не заметил, как уснул.

Ничего страшного ему не снилось – лишь что-то довольно скучное: он перекладывал и пересчитывал коробки с каким-то порошком, постоянно сбивался и начинал заново, а Пуговка, отчего-то с раздраженным лицом констебля Тромпера и в полицейском шлеме, прыгала кругом и весело махала хвостиком…

Джеймс улыбнулся во сне и перевернулся на другой бок.

Что ж, его сон не был бы таким спокойным, если бы он знал, что у здания аптеки не росло никаких деревьев.

Туман окутал все кругом. Дома и окна, парк и парковую ограду, фонарные столбы и старую афишную тумбу на углу.

Порой тишину улицы Слив нарушало легкое шуршание антитуманных зонтиков – прохожие под мерно проворачивающимися винтами появлялись и исчезали во мгле.

В тумане раздался трескучий трамвайный звонок. Вагон, облепленный белесыми клочьями, словно рваной ватой, прополз мимо. Он напоминал ржавое суденышко, плывущее по сонному грязно-серому морю.

Джеймс остановился у столба и проводил трамвай тоскливым взглядом. Как же хотелось сейчас оказаться внутри. Уехать с этой улицы, забыть об аптеке, о Лемюэле и мадам Клопп. Просто оставить все как есть. Что было бы проще? Заскочить в вагон на станции и убраться отсюда…

К сожалению, он не мог так поступить. У него было дело, от успеха которого зависело его будущее. А сейчас его ждал Лемюэль, и к тому же в комнатке над аптекой осталась Пуговка, он не мог ее там бросить…

Трамвай скрылся в тумане, и над головой вдруг взвыла сирена.

Джеймс встрепенулся и, задрав голову, в сердцах высказал висящему на столбе вещателю все, что думает о нем, о вытье, которое из него раздается, и о самом тумане.

Сирена внезапно смолкла, словно оскорбилась, и в повисшей на улице тишине остался лишь обрывок гневной речи Джеймса:

– …И весь этот город пусть провалится пропадом!

Джеймс замолчал и быстро огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-то мог услышать, как он тут разоряется. Улица Слив, к его облегчению, была пуста, и, подняв воротник пальто, он двинулся дальше, вдоль парковой ограды в сторону аптеки.

Поручение Лемюэля уже было исполнено, но это не особо утешало, ведь провозился с доставкой лекарств Джеймс целых два часа! Все адресаты и правда жили на улице Слив и в паре ближайших кварталов от нее, тем не менее отыскать их, несмотря на то что говорил кузен, было непросто.

Первой в списке стояла миссис Чёрченри. Старуха обитала в комнатушке под лестницей у скобяной лавки, и к ней пришлось стучаться едва ли не пятнадцать минут. Стук и несмолкающие призывы Джеймса «Миссис Чёрченри! Откройте! Я из аптеки! Принес вам лекарства! Миссис Чёрченри!» в какой-то момент кое-кому надоели, открылась соседняя дверь, и из-за нее выглянула взлохмаченная женщина с накладным деревянным носом и тяжелыми вислыми мешками под глазами.

– Хватит вопить! – гневно воскликнула она. – Хватит молотить в дверь! Я сейчас констебля позову!

Джеймс объяснил, зачем пришел, и женщина с подозрением спросила:

– Где мадам Клопп? Обычно она приносит миссис Чёрченри лекарства.

– Мадам Клопп нездоровится… гм… из-за туманного шквала. Мистер Лемони отправил меня разносить лекарства.

– Миссис Чёрченри глухая, – сказала женщина. – Ее невозможно дозваться. Мадам Клопп просовывает лекарства в кошачью дверку, а оплату миссис Чёрченри оставляет для нее под почтовым ящиком.

– О, благодарю, мэм!

Женщина глянула на него волком.

– Из-за вас я сбилась со счета витков! – Она продемонстрировала Джеймсу недовязанную висельную петлю. – Теперь все начинать сначала! А я так хотела сегодня покинуть этот бренный мир! И что теперь делать?! Всё! Настроение ушло! Вы все испортили и… и… Пойду варить суп!

Разъяренно фыркнув на прощание, женщина скрылась за дверью.

Джеймс пожал плечами и просунул пакет с лекарствами в крошечную квадратную дверку в основании двери глухой старухи. Оплату (приклеенную комочком мягкого воска бумажку в пять фунтов) он нашел там, где указала соседка, после чего отправился дальше.

Следующим в списке был мистер Хэмпс. Жил он по адресу: улица Слив, дом № 15, квартира № 18. Нужный подъезд Джеймс нашел быстро, но требуемой квартиры в доме будто вообще не существовало. Обыскав все этажи и изучив все таблички на дверях, он обнаружил квартиру № 17 и квартиру № 19. Выбора не оставалось, и пришлось стучать к соседям.

Дверь девятнадцатой квартиры открыл мальчик, испуганно прижимавший к груди ржавый игрушечный паровозик. На вопрос о восемнадцатой квартире он сказал, что она не здесь, и объяснил, как ее найти. Напоследок мальчик предупредил, что мистер Хэмпс боится всего на свете и никому не доверяет.

Жилище мистера Хэмпса располагалась в крошечном флигеле, пристроенном к задней стене дома, вот только этот флигель находился на уровне третьего этажа, и к нему вела длинная железная лестница. Цепляясь за перекладины, Джеймс поднялся и постучал в дверь.

В ответ громыхнул выстрел, и Джеймс едва не свалился с лестницы.

За выстрелом последовал крик:

– Убирайтесь!

Вжимая голову в плечи, Джеймс воскликнул:

– Не стреляйте! Я из аптеки – принес вам лекарства, мистер Хэмпс!

– Какие еще лекарства?!

– Раствор «Баггероу» от паранойи и микстуру «Ноквер доктора Хантинга» от мании преследования!

– Мадам Клопп, это вы? – прозвучало из-за двери. – Голос не похож!

– Нет, сэр. Меня зовут Джеймс, я от мистера Лемони. Мадам Клопп не смогла прийти.

К Джеймсу приблизилась труба перископа. Изучив его как следует, мистер Хэмпс крикнул:

– Давайте сюда лекарства!

Слева от двери открылось круглое окошко, и из него вылезла механическая рука. Джеймс протянул ей пакет. Схватив его, рука исчезла в доме.

– Сэр?

– Что еще?!

– Оплата, сэр. За лекарства.

– Какая еще оплата?!

– Сэ-эр…

Мистер Хэмпс досадливо крякнул, окошко снова открылось, и механическая рука протянула Джеймсу несколько мятых бумажек.

– Теперь убирайтесь!

Просить дважды не пришлось, и, схватив деньги, кузен аптекаря полез вниз.

Надеясь, что следующий адресат окажется хоть чуточку менее сумасшедшим, Джеймс отправился дальше. Что ж, надежды его оправдались: тот, к кому он пришел, сумасшедшим являлся чуть меньше мистера Хэмпса.

Жилище старого капитана Флибуша находилось на крыше дома № 22 и представляло собой неизвестно как оказавшийся там ржавый пакетбот. Не без труда отыскав затерянное среди чердаков, птичников и дымоходов ветхое почтовое суденышко, Джеймс даже сперва не поверил своим глазам – это как же удалось затащить такую громадину на крышу?!

Капитан Флибуш, обладатель пышных седых усов и многократно залатанного моряцкого бушлата, сидел на фальшборте, свесив ноги, попыхивал трубкой и глядел в подзорную трубу, направив ее куда-то на север.

– Добрый день, сэр! – поприветствовал его Джеймс, и старик резко повернул голову, нацелив подзорную трубу прямо на его лицо.

– Ты чьих будешь? – хрипло спросил он. – Ранг? Порт приписки?

Джеймс не совсем понял, что именно имелось в виду, но ответил:

– Я из аптеки, сэр. Принес вам лекарства по поручению мистера Лемони.

– А что же мадам Клопп? Получила пробоину? Попала на обед к акулам? Ушла на дно?

– Все так, сэр. Заберете лекарства?

– Поднимайся на борт!

Хоть принимать приглашение отчаянно не хотелось – суденышко выглядело так, будто способно развалиться от любого чиха, – Джеймс, с трудом балансируя на скрипучем шатком трапе, все же забрался на борт.

«Ну хотя бы капитан Флибуш в меня не стреляет. Кажется, с ним все пройдет проще, чем с мистером Хэмпсом», – подумал он и вскоре понял, что поторопился с выводами.

Забирать лекарства старый моряк не спешил и, велев Джеймсу умостить свою «сухопутную задницу» на ящик, внезапно пустился в пространные истории о своих приключениях, от которых веяло качкой и криком чаек, а на зубах будто бы даже поскрипывала морская соль. Старику явно было одиноко и требовался слушатель.

Капитан Флибуш грыз мундштук трубки, не смолкая бормотал и порой доставал из кармана компас, – видимо, чтобы проверить курс. Время от времени старик прерывал рассказ и отдавал какую-нибудь команду старпому, обращался он при этом к ржавому кофейному варителю.

Джеймс как мог намекал капитану, что его ждут и другие адресаты, но тот лишь махал на это рукой и продолжал травить байки. Слегка отравленный ими, Джеймс все порывался просто развернуться и уйти, но никак не решался.

Спустя полчаса старик слегка выдохся и впал в ностальгическую меланхолию. В итоге он сказал, что готовится к очередному плаванию, и предложил Джеймсу должность юнги, от чего тот вежливо отказался. Капитан вздохнул, бросил: «Так что ты там приволок?» – и, когда Джеймс наконец передал ему бумажный пакет с лекарствами, заплатил за них, ворча о нынешней дороговизне пилюль.

Попрощавшись с ним, Джеймс перебрался по трапу обратно на крышу и отправился искать следующего адресата. На этот раз он запретил себе вообще на что-либо надеяться.

Миссис Вудберри жила в доме № 26 на третьем этаже. Когда Джеймс постучал, хозяйка попыталась открыть дверь, вот только вышло это у нее не сразу: что-то щелкнуло, потом повернулась ручка, но дверь так и осталась закрытой, после чего снова раздалось щелканье. Наконец дверь распахнулась.

– Прошу прощения, я вечно путаю эти замки, – сказала миссис Вудберри. – Никак не могу запомнить, какой нужно открывать… Я очень рассеянная.

Что ж, это было очевидно, стоило только на миссис Вудберри взглянуть. Некоторые пуговицы на длинном клетчатом платье она не застегнула, на одной ее ноге была элегантная женская туфелька, на другой – стоптанная мужская туфля. Отдельного внимания заслуживала прическа женщины: часть волос была подвита и уложена, а часть торчала во все стороны, и в этой спутанной копне застрял забытый гребешок.

Под мышкой миссис Вудберри держала грустного рыжего кота в детском чепчике и слюнявчике, в руке она сжимала ложку. Судя по всему, перед появлением Джеймса хозяйка собиралась его покормить.

– Я принес вам лекарства, миссис Вудберри, – сказал Джеймс и уже в который раз объяснил, почему пришел он, а не мадам Клопп.

Женщина обрадованно покивала:

– О, пилюли от рассеянности! Теперь я смогу прочитать моему сыночку Билли книжку про медвежонка Броуди, не перескакивая через строки…

Кот жалобно мяукнул, и миссис Вудберри недоуменно на него уставилась. Кажется, она полагала, будто держит кого-то другого.

– Моби? Что ты здесь?.. Но как же Билли?

Она обернулась, и Джеймс увидел упитанного младенца, который сидел на полу в прихожей и пил молоко из кошачьей миски.

– Как я могла перепутать моего сыночка с котом! – воскликнула женщина. – Ох уж эта рассеянность! Нужно все исправить поскорее! Благодарю за пилюли. Держите восемь фунтов. Доброй вам ночи, мисс.

Миссис Вудберри закрыла дверь, а Джеймс, почесав подбородок, направился к лестнице. Тут-то его беды и подстерегали…

Откуда-то снизу раздавалось пение:

Джеймс замер: только этого и не хватало! Он узнал голос человека, который пел. Хриплый надтреснутый голос…

Он выглянул на лестницу. Все верно: у открытой двери антресольной квартиры, располагавшейся между этажами, стоял мистер Грызлобич.

В руках он держал странный механизм, представлявший собой ящик с медными раструбами, поршнями и большой деревянной ручкой. На плече у этого типа висела бухта смотанного резинового шланга.

Почувствовав, что на него смотрят, Грызлобич поднял взгляд. В первый миг он испуганно вздрогнул, а затем, узнав Джеймса, усмехнулся.

– О, мистер-из-аптеки!

– Добрый день, мистер Грызлобич, – сказал Джеймс, спустившись к нему. – Что вы здесь делаете?

– Что я делаю в этом доме? Или что делаю прямо сейчас? – спросил Грызлобич и, не дожидаясь ответа, тут же объяснил: – Я здесь живу вообще-то. А готовлю я сейчас очень коварное злодейство. Хотите расскажу вам свой план?

– На самом деле я тороплюсь – нужно доставить еще одно…

– Ладно, слушайте! – перебил Грызлобич, и Джеймс вздохнул. – Я раздобыл этот насос у одного типчика с канала. Как раз собирался присоединить к нему шланг. Точнее, шлангов будет два: один я просуну в окно, а другой – в щель для газет моего заклятого врага, этого Браммина из семнадцатой квартиры. Потом я включу насос и закачаю туман с улицы в квартирку Браммина. Вот его будет ждать сюрприз, когда он вернется. Изобретательно, правда?

– И очень по-злодейски, – соврал Джеймс, чтобы не огорчать этого странного человека.

– Вот-вот! И это еще не всё! Когда он выскочит из своей квартиры как ошпаренный, его будет ждать…

– Молчите, мистер Грызлобич!

– Что? Почему?

Джеймс заговорщически приставил ладонь к губам:

– У стен есть уши. Вы же не хотите, чтобы мистер Браммин прознал о вашем плане раньше времени?

Грызлобич задумался, а затем кивнул и расплылся в улыбке.

– Точно!

– Хорошего дня, мистер Грызлобич, – сказал Джеймс и быстро пошагал вниз по лестнице.

– Эй, почтенный! – бросил Грызлобич ему вслед. – Уговорите мистера Лемони продать мне череп! Он мне нужен!..

Джеймс вышел из дома с мыслью: «Хорошо, что этот Грызлобич занят своими злодействами, а то он – кто его знает? – еще увязался бы следом».

Впереди ждал последний адресат, и Джеймс направился в мастерскую «Звенящие рычажники Шмауэра».

Мастерская располагалась в подвальчике дома № 31, и, чтобы протиснуться внутрь, Джеймсу пришлось пробраться через подлинное нагромождение сломанных автоматонов, кофейных варителей, часовых механизмов и прочего ржавого металлического хлама.

Толкнув дверцу, он оказался в тесном помещении с низким потолком. Как и на улице, здесь было не развернуться из-за механизмов разной степени собранности. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из полутьмы помещения расставленных вдоль стен автоматонов, над головой висели механические конечности, повсюду стояли ящики с пружинами, шестеренками, часовыми стрелками, поршнями и рогами от граммофонов.

В глубине мастерской располагался верстак, над которым, что-то собирая, скрючился старик в фартуке, сплошь покрытом блестящими потеками машинного масла. Седые бакенбарды, сморщенное лицо и копна взлохмаченных волос скрывались под тонким налетом бурой ржавчины, отчего и сам мастер походил на одно из своих творений. Непрестанно жужжал выдвижной монокуляр с несколькими линзами на его правом глазу…

Помимо старика, в мастерской присутствовали две дамы, судя по всему ожидавшие свой заказ. Одна из них, в черном платье с турнюром и широкополой шляпке с вуалью, выглядела так, будто то ли собиралась на кладбище, то ли только что там побывала. В ней ощущалось нечто паучье. Другая, в бордовом платье и полосатом жакетике в тон ему, сжимала в руках сложенный антитуманный зонтик и небольшой ридикюль. Вуаль она не носила, и Джеймсу предстало довольно миловидное, чуть округлое лицо с большими карими глазами, коротким прямым носом и губами, на которых застыла легкая полуулыбка.

Джеймс уже было шагнул к верстаку, но дама в черном преградила ему путь.

– Дождитесь своей очереди, мистер! – воскликнула она.

– Но я только отдать…

– Своей очереди, – процедила строгая дама.

– Мастер скоро освободится, – мягко сказала вторая женщина, она была не в пример приятнее.

Джеймс кивнул и отошел в сторону. Хотелось верить, что долго он здесь не задержится, – ему не терпелось как можно скорее отдать последний заказ и вернуться в аптеку: кто знает, вдруг он успеет и мадам Клопп все еще будет спать.

Дама в черном повернулась к спутнице и продолжила, очевидно, прерванный появлением Джеймса разговор:

– Я все еще не понимаю, Марго, зачем мы притащились аж к каналу?

– Прошу тебя, Джеральдин, говори тише, – негромко ответила Марго. – Твои слова могут задеть мастера.

Джеральдин на это презрительно фыркнула:

– Он сейчас ничего не слышит. И не видит, кроме консервной банки, которую собирает. Неужели нельзя было найти кого-нибудь поближе?

– Во-первых, это не консервная банка, а дирижабль. Ты ведь знаешь, как Калеб любит дирижабли. А во-вторых, мне очень рекомендовали мастера Шмауэра. Уверена, Калеб будет в восторге от своего подарка на день рождения.

– Ты его балуешь. И недостаточно строго воспитываешь.

– Ты боишься, что твой племянник вырастет недостойным членом общества?

– Я не уверена, что он вообще вырастет.

– Это еще что должно значить? – с подозрением спросила Марго.

– Ничего, – ответила Джеральдин. – Я больше переживаю, что он так похож на… – Она сделала паузу и процедила: – Джонатана.

Марго вздохнула.

– Надеюсь, Джонатан не забудет про день рождения Калеба и купит ему подарок.

– На него нельзя положиться. Я уверена, что он забудет.

– Не начинай…

Джеральдин, может, и не планировала начинать, но уж явно собиралась продолжить и высказать Марго все, что у нее накопилось по поводу этого Джонатана, но тем не менее спросила:

– Ты подумала над моим предложением?

Марго возмущенно на нее взглянула и сжала ридикюль, – как показалось Джеймсу, очень нервно.

– Я ведь тебе уже говорила: у меня есть свой дом, – сказала она. – Я не стану к тебе перебираться.

– Я – твоя сестра, Марго, – ответила Джеральдин, – и хочу для тебя только добра. Эта жалкая лачуга на Каштановой улице не подходит Четвинам.

– Я уже не Четвин, Джеральдин, но ты постоянно об этом забываешь…

Джеральдин не успела ничего на это ответить, так как мастер Шмауэр наконец поднял голову и провозгласил:

– Готово, миссис Мортон!

Сестры подошли к верстаку, и мастер с гордостью кивнул на свою работу. Перед ним стоял небольшой игрушечный дирижабль, и выглядел он, надо сказать, просто потрясающе: алая оболочка, блестящие золоченые заклепочки на гондоле, крошечные светящиеся иллюминаторы… Джеймс не знал, как отреагирует мальчик, для которого эта игрушка предназначалась, но, если бы ему такое подарили, он был бы в восторге.

– Ключик завода здесь – под днищем, – сообщил мастер. – Нужно повернуть его ровно восемь раз – и дирижабль полетит. Вам показать, как все это работает?

– Обойдемся, – бросила Джеральдин. – Думаю, Калеб и сам разберется, а я хочу поскорее убраться из этой дыры.

Мастер обиженно поджал губы, а Марго поспешно сказала:

– Прошу вас, простите мою сестру, мастер Шмауэр. Но нам и правда пора: мне еще нужно обойти несколько лавок и заглянуть на рынок за грибами и рыбой. У нас сегодня будут пироги. День рождения сына, вы понимаете…

Мастер хмуро глянул на Джеральдин и кивнул.

– Что ж, тогда я упакую ваш заказ.

Подыскав подходящую по размеру коробку, он поместил дирижабль внутрь и принялся оборачивать ее коричневой бумагой. Управившись с этим, мастер Шмауэр полез в ящик за бечевкой и, когда коробка была перевязана, сказал:

– С вас пятьдесят фунтов, миссис Мортон.

– Сколько?! – возмутилась Джеральдин. – Марго, ты сошла с ума!

– Нет, я просто люблю своего сына.

– Я и говорю: сошла с ума. Детей нельзя любить, иначе из них вырастут лентяи и неженки. И уж точно они не стоят того, чтобы ради них разоряться!

– Но ведь у тебя самой два сына!

– И что с того?

Марго Мортон не ответила и, достав из ридикюля деньги, заплатила мастеру. После чего осторожно взяла коробку.

– Благодарю вас, мастер Шмауэр. Хорошего дня.

– И вам, миссис Мортон.

Желать хорошего дня Джеральдин он явно не собирался и многозначительно кивнул ей на дверь.

Та фыркнула и величественной походкой направилась к выходу. Марго поспешила за ней, и вскоре дверь за ними закрылась. С исчезновением дамы в черном будто бы даже дышать стало легче.

Мастер повернул голову к Джеймсу.

– Чем могу вам помочь, молодой человек? У вас что-то сломалось?

– Нет, сэр. Я принес вам лекарства от мистера Лемони.

– Странно. Обычно лекарства приносит мадам Клопп.

– Ей нездоровится…

Вручив мастеру Шмауэру пакет с лекарствами и получив оплату, Джеймс уже развернулся было к двери, но тут подумал: «Раз уж я в мастерской, стоит проверить одну догадку…»

Достав из кармана заводной ключ, найденный в клоаке, он протянул его старику.

– Мастер Шмауэр, я тут недавно нашел кое-что. Вы не подскажете, что это такое?

Мастер взял ключ, его монокуляр на глазу чуть выдвинулся.

– Гм… Это заводной ключ. Для автоматона.

Джеймс кивнул: так он и думал.

– Говорите, вы нашли его? – спросил механик и вернул ключ.

– Да, во время уборки в аптеке.

– В аптеке? Что ж, тогда, полагаю, это ключ завода для одного из аптечных автоматонов. Помню, Лазарус Лемони сделал замечательного механического аптекаря. Какое-то время тот работал в «Горькой Пилюле». Жаль, когда Лазарус оставил дела, механоида выключили.

Джеймс оживился.

– Вы хорошо знали Лазаруса Лемони?

– О, мы были добрыми друзьями. Лазарус обожал механику и все с ней связанное, а еще он обладал настоящим призванием к изобретению. Лазарус был гением: порой его посещали настолько поразительные идеи, что дух захватывало!

«Еще один гений Лемони», – подумал Джеймс и спросил:

– Вы сказали: «Был»?

– О, от него давно нет вестей. Около двадцати лет назад Лазарус передал дела сыну, Лемюэлю, и отправился в Гамлин, где, как говорят, открыл еще одну аптеку Лемони. Даже не попрощался – я до сих пор на него за это обижен.

Это была явная ложь. Нет, старик вроде как искренне верил в то, что говорил, но Джеймс был уверен: на самом деле ни в какой Гамлин Лазарус Лемони не поехал. Как минимум потому, что в Гамлине нет аптеки семейства Лемони.

Попрощавшись со стариком, он покинул мастерскую и направился в аптеку.

Как ни странно, несмотря на непогоду, кругом стало больше людей. Людей и волнения. Все тащили из лавок коричневые бумажные пакеты, наполненные покупками: джентльмены и дамы делали запасы, готовясь к шквалу, – точно никто не знал, сколько он продлится. У почтового окошка было настоящее столпотворение: как это и водится, кто-то из местных спохватился, что нужно успеть отправить письмо или посылку, лишь в последний момент. И таких спохватившихся оказалось с пол-улицы.

От соседнего окошка под вывеской «Кондитерская семейства Брюмм» расползался запах свежей выпечки, и Джеймс сам не заметил, как встал в очередь. Никакому хитрому манипулятору и коварному интригану никогда не достичь таких высот в управлении людьми, как запаху свежей выпечки.

Очередь в лучших традициях очередей представляла собой комок из сплетен, ворчанья, ругательств и склок. Кто-то возмущался, что она едва двигается, а кто-то громко требовал, чтобы сосед выключил свою «треклятую тарахтелку», подразумевая работающий антитуманный зонтик.

Парочка стоявших перед Джеймсом дам обсуждала статью в «Сплетне»: женщины уверяли друг дружку, что, пока на вокзале творятся такие ужасы, ноги их там не будет. Подслушивавший их беседу старик с тощим котом, лежавшим у него на плечах, встрял и заявил, что никакого мертвеца в поезде на самом деле не было и все это просто подготовка новой аудиодрамы «Таинственное убийство», которую запустят в полночь по всем радиофорам города. Дамы возмутились и ответили, что, пока по радиофорам будут крутить подобные мерзости, они ни за что не станут ими пользоваться…

Наконец Джеймс дождался своей очереди, купил несколько сахарных коврижек и отправился дальше. Настроение его представляло собой мешок, полный пустых консервных банок. Мало того что он, скорее всего, бездарно упустил возможность провернуть свой план с мадам Клопп, так еще и эти грубые люди, которых он встретил, разнося заказы, и эта сырая, промозглая погода… Выход в город будто встряхнул мешок настроения Джеймса – и консервные банки в нем зазвенели-застучали, наталкиваясь друг на друга…

И вот тогда-то мимо проехал трамвай, взвыла сирена штормовой тревоги и, подыгрывая ей, взвыл и Джеймс.

Следуя вдоль ограды угрюмого парка Элмз, он поймал себя на мысли, что неимоверно устал от вредных, склочных и утомительных в своем невежестве обитателей улицы Слив. Оставалось надеяться, что по пути в аптеку он больше никого не встретит.

Что ж, этот подлый город будто подслушал его мысли и, разумеется, тут же решил подложить ему свинью…

– Кто это там бродит в тумане? – раздался голос от парковой ограды, а затем последовало: – Это ты, песик?

Джеймс вздохнул и, подойдя, увидел синюю сигнальную тумбу, у которой стоял стул. На стуле со скучающим видом сидел констебль.

Это был не мистер Тромпер. Хотя… Правильнее будет сказать, что это был другой мистер Тромпер: на пост заступил брат того полицейского, с которым Джеймс успел свести знакомство.

Этот Тромпер, в отличие от брата, на обычного громилу не походил. Скорее он напоминал громилу, который не отказывает себе в сладком. Что отразилось на его круглом, слегка будто бы поплывшем лице, да и, очевидно, на характере. Выглядел констебль довольно добродушным и, казалось, был полной противоположностью своего вечно хмурого брата.

– Я не песик, – сказал между тем Джеймс. – Меня зовут Джеймс Лемони, сэр. Я кузен мистера Лемони из аптеки. Приехал из Рабберота.

– Да-да, – снисходительно махнул рукой констебль. – Брат мне о тебе рассказывал. Он говорит, ты неплохой парень, хоть и глупый.

– Глупый?

Констебль втянул носом запах и уставился на пакет в руке Джеймса с видом кота, учуявшего селедку.

– Это что там у тебя? Коврижки Брюмма? Ну да, они…

Он со значением глянул на Джеймса, и тот, достав одну коврижку, протянул ее констеблю.

– Угощайтесь, сэр.

Схватив коврижку, мистер Тромпер сунул ее в рот с такой поспешностью, словно боялся, что она убежит.

– Да, Терри правду сказал, – с набитым ртом произнес он, – ты вполне ничего, песик. А глупый ты потому, что тебе взбрело в голову сунуться в эту мрачную аптеку. Гхлм. – Констебль проглотил коврижку и погладил живот. – С тех пор как за стойкой стоял Лазарус Лемони, ничего там не поменялось. Я-то еще ребенком уяснил, что в нашу аптеку захаживать не стоит. Как-то папаша отправил меня туда за мазью от натоптышей, так этот аптекарь сказал, что скоро папашу моего вышвырнут со службы, как и всех констеблей, поскольку их, мол, заменят автоматонами. А потом он заявил, что ему, видите ли, не нравятся мои руки и ноги и что следует их отрезать, а вместо них поставить механические протезы. Я так перепугался, что с тех пор туда и не заходил. А Терри постоянно там ошивается, хотя у него есть свои причины…

Джеймс протянул констеблю еще одну коврижку и осторожно сказал:

– Мне показалось, ваш брат испытывает нежные чувства к миссис Лемони.

Констебль Тромпер поморщился.

– Есть такое. Хотя кругом бродит множество более подходящих ему мисс, которые только и ждут, чтобы нацепить на нашего брата-констебля кандалы брака. К примеру, дочь мистера Брюмма из кондитерской – она вполне ничего. А какие коврижки печет! Но Терри с детства по уши втюхался в Хелен, дочь мистера Клоппа из «Запонок Клоппа», и ничего слушать не хочет о других дамочках. Угостишь полицию еще одной коврижкой, песик?

Джеймс дал ему коврижку и спросил:

– А что за «Запонки Клоппа»?

– Была такая лавчонка на углу. Семейное дело Клоппов. Мистер Клопп продавал костюмные запонки.

– Ни Лемюэль, ни мадам Клопп ничего об этой лавчонке не говорили. А мадам Клопп, как я понял, злится, когда при ней упоминают запонки.

– О, неудивительно. Лавка давно закрыта. На двери висит замок, а окна заколочены. Ничего странного в том, что мадам Клопп не любит вспоминать мужа, нет. Он был жестоким человеком и воспитывал дочь в строгости. Нет, ну наш с Терри папаша тоже нас, бывало, поколачивал, но то, что старина Клопп делал с дочерью… В общем, когда он однажды исчез, никто по нему не горевал особо. А Терри… Я помню, как он таскался за Хелен, да и она была не против. Но подлый Лемони ее увел.

– Как это – увел?

– Без коврижки не скажу, – заявил констебль и, когда Джеймс угостил его еще одной, сказал: – Она болела, и он пообещал, что вылечит ее. Этим он и покорил мадам Клопп, а уже та убедила Хелен, что Лемони – единственно верный для нее вариант. Вот только хитрый аптекарь солгал: ему так и не удалось вылечить Хелен. По сути, он тогда ее обманул и до сих пор обманывает, а она верит. И это несмотря на все те знаки внимания, что Терри ей оказывал. Несмотря на то, что он сделал ради нее и ее матери. Уж любая на месте Хелен смогла бы оценить, но…

Констебль замолчал. Джеймс сунул было руку в пакет, чтобы достать еще одну коврижку, но, к его огорчению, их там больше не осталось.

– Что он такого сделал?

Не дождавшись угощения, Тедди Тромпер подбоченился и сложил руки на груди.

– Ничего. Что-то я разболтался с тобой, песик. И вообще, это все – давно минувшие дела, да и не стоит их поминать…

Тумба неожиданно затряслась, из-под проклепанного колпака толстой медной трубы повалил дым, внутри ящика что-то стукнуло.

– О, ну наконец-то! – воскликнул констебль.

Отперев дверцу, он достал из приемника пневмопочты капсулу. Внутри оказался синий конверт. Развернув его, мистер Тромпер быстро прочитал содержание служебной записки и пояснил:

– Из Дома-с-синей-крышей. Общий приказ о роспуске всех полицейских Тремпл-Толл по домам в связи с приближающимся туманным шквалом. Я-то надеялся, что приказ поступит еще два часа назад, но хотя бы до вечера не продержали, и то праздник. Еще успею заглянуть в книжную лавку «Переплет» – заберу новый полицейский роман Коббни Пиллоу «Подвох и Шмяк». Не терпится прочесть, будет чем занять себя во время туманного шквала. Хотя Терри зазывает меня в «Колокол и Шар»: сегодня в полночь там организуется общее прослушивание свеженькой аудиодрамы «Таинственное убийство». Еще не решил, пойду или нет. Если пойду, застряну там до окончания шквала, а книжку прочесть хочется. Эх, сложный выбор…

Посочувствовав «сложному выбору» констебля, Джеймс попрощался и, перейдя мостовую, двинулся в аптеку.

Шагая в тумане, он думал о том, что узнал: о Лазарусе Лемони, о Лемюэле и о семействе Клопп. Теща аптекаря ненавидит, когда при ней упоминают запонки, парики и пресс-папье. Что ж, теперь Джеймс понимал, что это не просто странная причуда злобной женщины.

Его посетила мысль: «Кажется, мне очень не понравится, если я узнаю, при чем здесь парики и пресс-папье…»

…Оказавшись в аптеке, Джеймс стянул с головы противогаз и тяжело задышал, хватая ртом воздух.

Горло резало, перед глазами все плыло. Нет уж, «Чистому воздуху Лемони» он предпочитал грязный, пропахший лекарствами, аптечный.

Джеймс закрыл дверь и стащил со спины сперва сумку, а затем и баллон. Он все еще не верил, что ему удалось, что он дошел…

Глаза постепенно привыкали к темноте. У стойки на полу лежал стул, рядом на боку замерла перевернутая корзина, клубки из нее раскатились по всему залу.

Со стороны лестницы раздался грохот.

– Впусти меня, Лемюэль! – вторил ему механический голос.

Из подвала в ответ донесся треск.

Джеймс подобрал сумку. Автоматон, очевидно, не заметил его появления – он с такой яростью молотил в дверь провизорской, что не услышал ни звона выбитого стекла, ни колокольчика. А может, он просто не мог отвлекаться от поставленной хозяином задачи? В любом случае пока что все шло как и говорил Лемюэль. Несмотря на прогулку через туманный шквал, самое сложное было еще впереди.

Подкравшись к стойке, Джеймс хлопнул ладонью по звонку, который стоял у кассового аппарата, и быстро присел, опустившись к самому полу. Автоматон прекратил стучать, со скрипом повернул голову, но ни шага сделать не успел.

Лемюэль, услышав условный сигнал, открыл дверь.

– Тебе нужен я?! Ну давай! Я здесь! Иди ко мне!

Механоид последовал приглашению и вошел в провизорскую. Дверь захлопнулась, а затем там что-то разбилось.

Джеймс разогнулся и, придерживая сумку с банкой, бросился к лестнице. Перепрыгивая через ступени и не позволяя себе думать, что сейчас с Лемюэлем, он ринулся наверх. Оставалось надеяться, что кузен справится с автоматоном.

Преодолев второй этаж, Джеймс поднялся на третий. Здесь дрожь здания ощущалась сильнее. Дверь чердака была открыта и покачивалась на петлях.

Непослушными пальцами Джеймс достал банку из сумки и вытащил пробку. Приблизившись к двери, он глянул вверх. Странный желтый свет стекал по ступеням. Помимо него, ничего не было видно.

Сглотнув вставший в горле ком, Джеймс начал подниматься. Ладони его вспотели, банка грозила выскользнуть, но он крепко прижимал ее к груди.

«Только бы сработало… – стучало в голове. – Только бы Лемюэль оказался прав…»

Оказавшись почти на самом верху, Джеймс опасливо выглянул с лестницы.

Чердак изменился.

Горели ряды ламп-колб, от их яркого света тут же заболели глаза. Полотнища со столов были убраны, и взору открывались стоявшие на них механизмы. В этих штуковинах ощущалось что-то неправильное, зловещее, запретное… Просто обладать ими в Габене, должно быть, считалось преступлением.

Центральное место в мастерской занимали приставленные почти вплотную друг к другу два металлических стола, похожих на те, что используют в больнице для операций, – один пустовал, а на другом лежало новое механическое тело Лазаруса Лемони. Над столами нависало напоминающее изломанное дерево устройство с шестью руками-манипуляторами: каждая из рук держала различные хирургические инструменты. В воздух от монструозного устройства поднимались снопы искр, а по протянутым к нему медным проводам скользили крошечные синие разряды. Пахло на чердаке как перед грозой.

Электриситет… Ужасная наука, которую изучал и использовал в своих злодействах Замыкатель, – любые его следы многие годы искореняли из жизни и памяти города. И вот электриситет здесь – злобный, непредсказуемый, могучий… Живет под крышей аптеки…

Разумеется, безумный ученый был в своей мастерской. Лазарус Лемони стоял спиной к Джеймсу у стола с механическим телом, склонившись над ним и копаясь в его раскрытой, как шкатулка с откинутой крышкой, голове.

Из глубины чердака раздалось сдавленное мычание, и Джеймс, прикрыв глаза от яркого света рукой, увидел Хелен. Жена Лемюэля была привязана к стулу, ей в рот засунули кляп. Она глядела на Джеймса широко раскрытыми заплаканными глазами, и он приставил палец к губам. Хелен кивнула.

Безумный ученый был слишком занят подготовкой к своему эксперименту, и Джеймс воспользовался этим. Сняв башмаки, он в одних носках на цыпочках поднялся на чердак и медленно двинулся к Лазарусу.

Половица под ногой скрипнула, но скрип потонул в рокоте генератора. Отец Лемюэля взял со стола клещи и сунул их в голову механоида, вытащил какую-то шестеренку и отложил ее в сторону. Опустив руку в коробку, полную пружин, Лазарус загремел ими, пытаясь найти нужную…

Джеймс был уже в трех шагах от него. Он поднял банку и…

– Долго же тебя пришлось ждать, – сказал Лазарус и обернулся. А затем удивленно изогнул брови. – Ты не Лемюэль. Я ждал Лемюэля. Где он?

Мысли в голове смешались. Джеймс мгновенно забыл, что должен был сделать. Забыл, что говорил Лемюэль.

– Он… он внизу, – зачем-то ответил Джеймс.

Лазарус повернулся к нему всем телом и сложил руки на груди. Трубка механического глаза чуть выдвинулась.

– Ты ведь Джеймс из Рабберота? Как поживает кузен Людвиг?

– Он умер – упал с крыши.

Лазарус подкрутил ус и пригладил лязгающей механической рукой бородку.

– Жаль слышать. Но я не раз говорил ему, чтобы пристегивался к креслу: ветер в Раббероте очень коварен. Что ты делаешь в Габене, Джеймс? Гостишь у нас? Лемюэль тебя пригласил?

– Я… я приехал учиться аптекарскому делу. Дядюшка Людвиг оставил мне в наследство аптеку. Мистер Лемони, я…

– Ну Джеймс, что ты! Для тебя я дядюшка Лазарус.

Джеймс был сбит с толку. Все происходящее, если отбросить в сторону некоторые «незначительные» мелочи, напоминало обычную беззаботную беседу. Но эти мелочи… Джеймс с Лазарусом были в жуткой мастерской, кругом буйствовал запретный электриситет, Хелен, связанная и с кляпом во рту, с ужасом слушала их «беседу».

– Ты пробудил меня, Джеймс, – сказал «дядюшка Лазарус». – Я благодарен.

– Я н-не хотел… н-не знал, – запинаясь, проговорил Джеймс.

– Ты вернул меня к жизни, – продолжил Лазарус, словно не услышав, и его лицо вдруг исказилось. – Но сейчас я стою на пороге главного эксперимента всей моей жизни, а ты, дорогой племянник, помеха… досадная помеха…

«Добрый дядюшка» исчез, и его место занял… нет, давно уже не человек – в буквальном смысле бессердечный механоид, который сохранял пока еще какие-то человеческие черты, но будто бы и сам понимал, что все это – дешевый балаганный маскарад, и стремился от него избавиться.

С узкого лица Лазаруса, словно выключенные рубильником, исчезли все эмоции. Механический глаз-монокуляр загорелся, луч света ударил Джеймсу прямо в лицо, и он машинально прикрылся от него рукой.

В следующий миг Лазарус качнулся. Обе его руки взмыли вверх – одновременно, как у куклы. Безумный ученый шагнул к Джеймсу, намереваясь схватить его.

Джеймс попятился.

– Не подходите! Стойте!

Но Лазарус Лемони не собирался останавливаться, и Джеймс сделал единственное, что мог, – крепко сжав банку, он резко дернул ею в сторону Лазаруса. Руки и грудь безумного ученого обдало вязкой зеленой жижей.

Лазарус застыл. В первое мгновение он недоуменно уставился на Джеймса, а затем поднес палец к глазам, изучая жижу.

– Что это? Какая-то кислота? Непохоже… Скажи на милость, дорогой племянник, зачем ты испортил мой костюм? Ты думал, это меня остановит? Лемюэль послал тебя остановить меня?

– Нет, я…

– Неужели годы сделали из моего сына труса? – проскрежетал Лазарус, и его губы искривились в презрении. – Не таким я знал Лемюэля. Подумать только, он подослал ко мне мальчишку, пока сам прячется в провизорской, как мышь в норе!

Джеймс бросил взгляд на лестницу, и Лазарус расхохотался. Его хриплый смех смешался с треском электриситетных разрядов и гулом генератора. Из-за этого жуткого многоголосого хора казалось, что смеется вовсе не один человек.

– Стоило лучше все продумать, Джеймс из Рабберота. То, что здесь происходит, – только между мной и моим сыном. Напрасно он втравил тебя.

Лазарус снова вскинул руки в сторону Джеймса, и тот не успел отреагировать. За какой-то момент они с лязгом удлинились на выдвижном механизме и схватили его за воротник рубашки.

Джеймс закричал и, выронив пустую банку, попытался расцепить механические пальцы, но руки Лазаруса мало того что сжимали его рубашку, как тиски, так еще и начали укорачиваться, с неимоверной силой потянув его за собой. Они вернулись к прежним размерам. Свет из механического глаза слепил Джеймса, тот отворачивался, жмурился, не глядя пытался освободиться.

Латунные руки безумного ученого вдруг отпустили его. Джеймс, щурясь, приоткрыл глаза. Лазарус не шевелился и просто смотрел на него. Свечение померкло.

«Может, завод кончился?» – с робкой надеждой подумал Джеймс, но он и сам понимал, что здесь что-то другое.

– Я и забыл… – негромко проговорил Лазарус. – Забыл, какое оно хрупкое, какое слабое и нелепое. Человеческое тело. – Он положил руку на грудь Джеймса, и тот ощутил, как от этого прикосновения к лицу подступил жар. – Человеческое сердце… ненадежное, ранимое… Люди из своего невежества приписывают сердцу какие-то чувства, как будто оно способно чувствовать хоть что-то, помимо боли. Избавиться от своего было моим лучшим решением…

И тут Джеймса осенило: «Ключ… Заводной ключ, торчащий в груди Лазаруса… Вырвать его и бежать…» Логичная мысль «И как ты собрался убегать от этого человека с его удлиняющимися руками?» в голове оформиться не успела.

Он дернул рукой за ключом, но Лазарус оказался быстрее и отвесил ему затрещину.

Удар был так силен, что Джеймс отлетел в сторону и упал на пол.

Хелен отчаянно задергалась в своих путах.

Джеймс застонал и с трудом поднял вмиг отяжелевшую голову – в глазах потемнело, чердак будто начал подпрыгивать и заваливаться с боку на бок. Боль была неимоверной. Казалось, скула раскрошилась.

Он прикоснулся к ней и взвыл. Пальцы окрасились кровью.

– Я не хотел этого, но ты сам меня вынудил, племянник, – сказал Лазарус Лемони, подойдя и нависнув над ним.

Он разглядывал свою руку – от удара запястье провисло, латунные пальцы со скрипом дергались, сгибаясь-разгибаясь невпопад. Подкрутив что-то под большим пальцем, он вернул остальные в норму, повел ими.

– Это старье давно нужно было заменить. Кто мог знать, что «перемещение» отложится на годы. Лемюэль помешал моему эксперименту тогда, но на этот раз у него не останется выбора, кроме как помочь мне.

– Он мне все рассказал! – воскликнул Джеймс, держась за скулу. – Вы считаете, что он предал вас! Вы злитесь на него и хотите отомстить, я понимаю, но…

Лазарус усмехнулся.

– Отомстить? Кто я, по-твоему, Джеймс из Рабберота? Мой сын и правда предал меня, испортил эксперимент всей моей жизни, запер меня, держал в ящике на чердаке, как какую-то старую куклу, но я не хочу ему мстить.

– Нет? Что же тогда?

– Я хочу довести эксперимент до конца. Избавиться от этого хлама и обрести новое тело.

– А потом?

– Потом?

– Вы хотите сделать то же и с Лемюэлем, а потом и с прочими в Габене! Превратить их в механоидов!

Лазарус уставился на него с искренним недоумением.

– Что за бред? Кажется, я слишком сильно ударил тебя, дорогой племянник.

Джеймса возмутила эта наглая ложь.

– Я все знаю! Лемюэль мне рассказал, что вы задумали! Вы собирались открыть фабрику по переделке людей!

– Какую еще фабрику?! Хватит нести чушь!

– Он прокрался в вашу комнату накануне эксперимента и нашел чертежи будущей фабрики.

Лазарус в ярости сжал металлические кулаки и воскликнул:

– У меня нет никаких чертежей никакой фабрики!

– А еще, – продолжил Джеймс, – он нашел ваш дневник и прочитал последнюю запись. В ней говорится, что, как только вы обретете новое тело, настанет черед Лемюэля. Она… Она у меня здесь, с собой.

Джеймс полез в карман и достал страничку из дневника.

– Дай сюда! – прорычал Лазарус и, выхватив листок из руки Джеймса, принялся читать. Его моноглаз выдвинулся, в линзе погасшей лампы отражались чернильные строки.

– Хотите сказать, что вы этого не писали? – с вызовом спросил Джеймс.

– Писал, – ответил Лазарус. – Я сделал эту запись, но… Я и не думал… Здесь же совсем не то… Неужели он воспринял?.. Проклятье!

Джеймс перестал что-либо понимать.

– Мистер Лемони…

– Я ни за что не стал бы проводить подобный эксперимент на своем сыне. Ни за что!

– Но там сказано, что вы собирались заняться им, что он на очереди.

– Да! – гневно пророкотал Лазарус. – Но я имел в виду другое! Я был слишком занят своей работой, исследования отбирали все мое время. Я просто хотел сперва довести эксперимент до конца, а потом поговорить с ним, объяснить все! Это подразумевалось! Я никогда не стал бы улучшать сына – особенно против его воли. Мое старое тело рассыпалось, требовало обновления, поэтому я так торопился. Но Лемюэль прочитал это и решил…

Лазарус скомкал листок и принялся бродить по чердаку, задумчиво почесывая затылок, прямо как сын.

– Когда я только пришел в себя, я пытался… Пытался понять, почему Лемюэль так со мной поступил, и не смог. Я был добр к нему, любил его, я был хорошим отцом, а он так мне отплатил! Я решил, что Лемюэль испугался того, что эксперимент провалится, что я не выживу, и поэтому не решился провести «перемещение». Но сейчас… Я начинаю догадываться…

– О чем?

– Чертежи какой-то фабрики, которые я и в глаза не видел, эта запись в дневнике… Лемюэля настроили против меня. А меня подставили: подбросили чертежи, убедили моего сына, что я… – Лазарус Лемони внезапно остановился. – Это он! Он как-то прознал, что я хочу от него избавиться! И сделал все, чтобы избавиться от меня первым! Чтобы завладеть моим сыном!

– О ком вы говорите, мистер Лемони?

– Побочный эффект… У всех лекарств есть побочный эффект. Я думал, что объясню все Лемюэлю после того, как «перемещение» завершится, но это была ошибка. Моя самая большая ошибка. Нужно было сперва рассказать Лемюэлю правду, а уже потом…

– Я не понимаю…

Лазарус тряхнул головой и уставился на Джеймса.

– Ты не задавался вопросом, почему аптека называется «Горькая Пилюля»? Я молчал, скрывал правду всю свою жизнь, но она должна раскрыться. Сегодня! Сейчас! Ты спрашиваешь, о ком я говорю, Джеймс? Что ж, я говорю о самом мерзком, отвратительном человеке, которого знал этот город. Я говорю о…

Лазарус вдруг замолчал и повернул голову. В следующий миг в глубине чердака щелкнул рубильник.

Генератор затих, роторы остановились, и лампочки погасли. Чердак погрузился в темноту. Дом перестал дрожать, эхо от рокота, который звучал все последнее время и к которому Джеймс уже неосознанно успел привыкнуть, медленно умирало.

В темноте зажегся механический глаз Лазаруса Лемони. Луч света вырвал из мрака фигуру в фартуке, замершую возле устройства для «перемещения».

– Ну здравствуй, отец, – сказал Лемюэль.

Лазарус шагнул к нему.

– Сын…

Лемюэль сорвал ткань с клетки, которую держал в руке, и открыл дверку.

– Лемюэль, нет! – закричал Джеймс, но было поздно.

Из клетки, вереща, выбрались три злющих голодных гремлина и, словно мыши, почуявшие запах сыра, спрыгнули на пол и устремились к Лазарусу.

Тот попятился, но проворные коротышки запрыгнули на него.

Дальше все произошло очень быстро.

Лазарус кричал, вертелся на месте, пытался стряхнуть с себя гремлинов, но они были невероятно ловкими и юркими. Механические пальцы с лязгом хватали лишь воздух.

Джеймс мало что видел. Луч света из глаза Лазаруса метался по чердаку. Порой он падал на длинные носы и клацающие острые треугольные зубы, впивающиеся в его тело. Чердак наполнился жутким скрежетом.

А затем Лазарус с грохотом рухнул на пол. Луч света из его глаза ударил туда, где сходились скаты крыши.

Джеймс с ужасом наблюдал, как Лазарус дергается на полу, как крошечные темные фигурки ползают по безумному ученому, как когти разрывают его костюм, пытаясь добраться до груди. Один из гремлинов впился зубами в механический глаз и откусил его. Луч сперва рассеялся, а затем погас. Гремлин начал жевать, с хрустом перемалывая латунь трубки и стекло линзы.

Лазарус поднял руку, чтобы стащить с себя коротышку, но другой вцепился в нее зубами и откусил палец, а затем и второй.

Третий гремлин меж тем вырвал из замочной скважины заводной ключ и отправил его в пасть, после чего вонзил когти в грудь Лазаруса. Они вошли в одежду и металл, как в мягкий, податливый воск, вырвали кусок латунной пластины, и гремлин сунул в дыру голову, пожирая то, что было внутри.

Раздался треск. Руки Лазаруса дернулись и замерли. Голова повернулась на бок.

Все было кончено. Лазарус Лемони был мертв.

Чиркнула спичка, и Лемюэль зажег висевшую на стене керосиновую лампу. Взяв ее за проволочную ручку, он подошел к распростертому на полу отцу. Тело Лазаруса было изуродовано, из-под него растекалась вязкая черная жидкость – машинное масло. Гремлины возмущенно заворчали, злобно скосив мелкие глазки на лампу в руке аптекаря, но свой ужин не прервали.

Вытащив из кармана фартука какой-то флакон, Лемюэль зубами вырвал пробку и вылил его содержимое на гремлинов. Коротышек объяло зеленоватое облачко, и, в испуге соскочив с тела, они ринулись во тьму чердака.

– Что вы наделали, Лемюэль? – потрясенно прошептал Джеймс.

Аптекарь повернул к нему голову.

– То, что должен был. Остановил его, пока он не убил всех нас и не превратил в такие же бездушные конструкты, каким был сам. Вы молодец, кузен, сделали все в точности, как мы и планировали: отвлекли его и облили раствором.

– Нет! – воскликнул Джеймс. – Он не собирался нас убивать или улучшать. Как и не собирался проводить эксперимент над вами много лет назад…

Лемюэль не слушал. Быстро подойдя к жене, он поставил лампу на пол и, вытащив кляп изо рта Хелен, начал ее отвязывать.

– Лемюэль… – прошептала она.

Узел разошелся, веревки спали, и Хелен обняла Лемюэля. Ее сотрясали рыдания.

– Все хорошо, дорогая. Все закончилось. Я так за тебя боялся. Если бы он что-то с тобой сделал…

Джеймс поднялся и, не в силах смотреть на Лазаруса, на нетвердых ногах двинулся к кузену и его жене.

– Лемюэль, ваш отец сказал, что кто-то подбросил ему чертежи фабрики и настроил вас против него.

Поглаживая Хелен по спине, Лемюэль раздраженно поглядел на Джеймса.

– Кто?

– Он уже собирался сказать, когда вы… Вы говорили там, в провизорской, что кто-то раскрыл вам замысел Лазаруса Лемони. Кто это был?

Лемюэль отпустил жену и покачал головой.

– Мой отец солгал вам, Джеймс. Но я успел вовремя и остановил его. Этот кошмар закончился – все позади.

– Вы не понимаете…

– Я понимаю, что вы пережили потрясение, Джеймс, – прервал его Лемюэль. – Но я больше не желаю говорить об отце. Нужно спуститься, освободить мадам Клопп, заняться вашей скулой и… Думаю, да, нам всем не помешает успокоительное. Много успокоительного. – Он поцеловал жену в лоб и сказал: – Пойдем, дорогая.

Хелен кивнула, поцеловала его в щеку и вдруг застыла, точно обратилась в восковую статую.

– Хелен? – дрожащим голосом произнес Лемюэль. – Ты…

Хелен широко-широко распахнула глаза и раскрыла рот, словно в беззвучном крике.

– Нет! – закричал Лемюэль. – Только не сейчас!

Хелен задрожала, потянулась неимоверно трясущимися руками к мужу.

– Ле… мюэль… – прохрипела она. Ее глаза затянула черная поволока.

Джеймс непроизвольно попятился.

– Лемюэль, что происходит?!

– Приступ! – воскликнул Лемюэль. – Начинается новый приступ! Но почему сейчас?! Почему так рано?!

Схватив жену, Лемюэль поднял ее на руки и двинулся к выходу из отцовской мастерской.

– Нужно скорее отнести ее в комнату! – бросил он напоследок, скрылся на лестнице, и Джеймс остался на чердаке один.

Лампа по-прежнему стояла на полу у стула, рядом лежал ворох веревок, которые совсем недавно удерживали Хелен. В темноте проглядывали очертания устройства для «перемещения», а на полу в центре чердака в луже машинного масла застыло изуродованное тело Лазаруса Лемони.

«Ужасы-за-пенни»… Не так они обычно заканчиваются…

И Джеймс ощутил, всем своим существом ощутил, что это еще не конец.

…Из комнаты кузена раздавались странные звуки. Хрипы, бульканье и… скрип.

Что бы там ни происходило, Джеймс отступать от своего решения был не намерен. Он постучал. Ответа не последовало, но хрипы будто бы зазвучали громче… Отчаяннее?

– Лемюэль! – позвал Джеймс. Не дожидаясь приглашения, он повернул ручку и открыл дверь. – Мне нужно с вами поговорить. Я не уйду, пока…

Слова застряли где-то в горле, когда Джеймс увидел, что происходит.

На полу в центре комнаты лежал перевернутый стул.

Лемюэль повесился!

Веревка была закреплена за крюк под потолком. Ноги кузена не доставали до ковра какой-то дюйм. Пытаясь дотянуться до пола, он сжимал побелевшими пальцами обвившую его шею петлю и хрипел. Безумный взгляд налитых кровью глаз метался, багровое лицо исказилось в судороге.

– Лемюэль!

Джеймс бросился к кузену и быстро поставил стул на пол. Обхватив ноги Лемюэля, он установил их на стул. После чего, вскарабкавшись туда же, попытался послабить узел, но тот был затянут так крепко, что ничего не выходило.

В отчаянии оглядев комнату, Джеймс увидел, что крышка бюро откинута. На ней стояла тарелка с недоеденным ужином. Там же были вилка и…

– Я сейчас! – крикнул Джеймс и, спрыгнув на пол, ринулся за ножом.

Схватив его, он заскрипел зубами: нож этот был слишком туп и мог разрезать разве что отбивную, да и то с трудом. Джеймс осмотрел бюро. Нож для бумаги? Тот, как ни странно, был острее. Стоило попробовать…

Он снова вскарабкался на стул и принялся резать веревку над узлом.

Нож для бумаги также не особо подходил для того, что пытался сделать Джеймс, и все же лезвие потихоньку углублялось в веревку.

Наконец раздался треск, и она лопнула. Это произошло так неожиданно, что Джеймс не смог удержать равновесие, когда стул качнулся, и они с Лемюэлем рухнули на пол.

Джеймс ударился локтем, но почти даже не обратил на это внимания. Поднявшись, он склонился над Лемюэлем и, растянув петлю, стащил ее с головы кузена.

Лемюэль судорожно раскрывал рот, кожа на его шее была содрана – уродливая алая борозда проходила под подбородком. Кузен неосознанно хватался за горло, пытаясь сорвать петлю, которой там уже не было. Он хрипел и кашлял, но его взгляд постепенно становился все более осмысленным…

Джеймс поспешно развязал выбившийся галстук и расстегнул воротник рубашки Лемюэля, после чего усадил его. Взяв с бюро чашку, он нырнул за ширму и набрал воды.

Когда он отнес чашку кузену, тот дрожащими руками обхватил ее и попытался сделать глоток, но тут же расплескал едва ли не половину. Вторая попытка была успешнее.

Глядя на него, Джеймс вытер рукавом взмокшее от пота лицо.

– Вы живы! – сказал он, гневно сведя брови. – Хорошо, что я успел вовремя! Что вы наделали?! Зачем?!

Лемюэль хотел ответить, но издал лишь очередные хрипы.

– Принести что-нибудь? Какое-то лекарство? Существуют вообще лекарства от повешения? Может, «Чистый воздух Лемони» поможет?

Лемюэль покачал головой и сделал глоток. И хоть лицо кузена все еще было слегка красным, руки тряслись, а грудь тяжело вздымалась, он приходил в себя.

Опустошив чашку, Лемюэль указал на кровать, и Джеймс помог ему лечь.

– Мне позвать мадам Клопп?

– Нет! – Глаза Лемюэля наполнились ужасом.

– Хорошо-хорошо.

Джеймс направился к двери.

– К-куда… кхе… куда вы? – сбивчиво спросил Лемюэль.

Закрыв дверь, Джеймс взял стул и, поставив его у кровати, уселся.

– Я буду здесь, Лемюэль, – сказал он, – пока вы мне не расскажете, зачем это сделали.

– Я… ниче-кхе-хе… ничего… не делал.

– Не несите чушь! – возмущенно ответил Джеймс. – Я только что вытащил вас из петли. Почему вы решили свести счеты с жизнью?

– Я и не думал…

– Хватит! Говорите правду, Лемюэль, или я…

– Что вы… Что вы сделаете, Джеймс?!

– Я позову констебля и вызову сюда доктора Хоггарта. Я не могу допустить, чтобы вы попытались снова.

Лемюэль закашлялся и сел, опершись на подушку.

– Говорю вам, я ничего не делал, – сказал он и, прежде чем Джеймс успел вставить хоть слово, добавил: – Это был Хороший сын.

Джеймс вытаращил глаза.

– «Хороший сын»?

Лемюэль отвернулся.

– Принесите мне еще чашку воды, прошу вас.

Джеймс исполнил просьбу и вновь опустился на стул, ожидая объяснений.

Отпив немного, Лемюэль кашлянул и, достав из жилетного кармашка носовой платок, вытер губы.

– Я ведь говорил вам, что болен. Хороший сын…

– Да-да, ваш Темный Спутник.

– Попутчик, – уточнил Лемюэль. – Он всегда со мной. Вы помните, что он такое?

– Ваше чувство вины.

Лемюэль кивнул.

– С момента, как Хороший сын появился много лет назад, он строил козни, творил всяческие подлости, как мог пытался испортить мне жизнь. Но все стало намного хуже после…

Джеймс все понял и закончил за кузена:

– После того, что произошло на чердаке.

Лемюэль угрюмо отвел взгляд в сторону.

– Я убил отца, – едва слышно проговорил он. – Убил его. У меня не было выбора, и… Хороший сын не простил мне этого. После того, что произошло на чердаке, он пытался отомстить – пытался убить меня в отместку за то, что я сделал с отцом.

– Все эти «несчастные случаи», которые вы объясняли рассеянностью, – это был он? Включая утренний взрыв в провизорской?

Лемюэль промолчал, но и так все было ясно.

– А сейчас он решил вас повесить, – продолжил Джеймс. – Но ведь… – Он осекся. – Если вас не станет, исчезнет и он сам, верно?

– Ему плевать. Он жаждет мести.

– Вы понимаете, что так продолжаться не может, Лемюэль? – хмуро спросил Джеймс. – А если бы я не зашел к вам? Или зашел чуть позже? Что ему помешает снова попытаться? И кто знает, чем все обернется в следующий раз? Вы не сможете постоянно подавлять его вашим лекарством.

Лемюэль закрыл глаза и потер веки пальцами.

– Вы правы, Джеймс. Я не смогу его подавлять вечно, уже не могу… А изгнать его навсегда, вылечиться… Нет, это выше моих сил.

Джеймс закусил губу.

– Безумие не лечится пилюлями, – сказал он. – Если бы в аптеке было лекарство от вашего безумия! Как жаль, что его не существует…

Лемюэль не ответил, и в его взгляде появилось нечто недоброе.

– Что? – Джеймс догадался, что таит в себе этот взгляд. – Лекарство от безумия существует?

– Существует.

– Но это же значит, что…

– Нет.

– Вы могли бы вылечиться!

– Я не могу.

– Но почему?!

Лемюэль тяжело вздохнул.

Соединив руки на груди, Джеймс произнес:

– Лемюэль, расскажите мне, что происходит. Без уверток. Все как есть. Вы передо мной в долгу.

– Еще воды, прошу вас.

Джеймс покачал головой.

– Обойдетесь. Я не встану с этого стула, пока вы все мне не расскажете.

Лемюэль пронзил его яростным взглядом, но Джеймс даже не моргнул.

– Что ж. Видимо, скрывать это и правда не имеет смысла. Как вы верно заметили, я перед вами в долгу. Вы ведь знаете, Джеймс, что я много лет ищу лекарство.

– Чтобы вылечить Хелен.

– Верно. Но также я искал и другое – чтобы вылечить себя. Годы я потратил на то, чтобы подобрать ингредиенты, но в итоге смог изобрести лишь намордник, чтобы Хороший сын не кусался. Я всегда знал, что это сугубо временная мера: его клыки отрастают и он грызет намордник, медленно точит его. Я много лет провел за исследованиями и однажды нашел. Нет, это был не какой-нибудь медицинский трактат и не работа прославленного доктора или аптекаря. Я нашел там, где не ожидал, – в научном журнале географического общества «Записки путешественника». В одном из номеров была опубликована статья, собранная из выдержек походного дневника некоего профессора Гиблинга из ГНОПМ. В ней описывались верования диких туземных племен, обитающих в джунглях Кейкута. Профессор утверждал, что племя Анураби-ши-ши поклоняется мрачной силе, живущей в глубине джунглей, – Черному Мотыльку. Этот Мотылек, согласно статье профессора Гиблинга, обладает жуткими надприродными силами и способен вызывать безумие. При этом туземцы каким-то невероятным способом научились бороться с этим безумием. Без особой надежды получить ответы я отправился в ГНОПМ и встретился с профессором Гиблингом. Он подтвердил все написанное в научном журнале и сказал, что своими глазами видел ритуал, во время которого безумцев в племени излечивали. Их привязывали к дереву, проводили вокруг многочасовые танцы с огнем, наносили на кожу отмеченного безумием человека узоры мякотью плодов фибуа и поили светящимся раствором. По словам профессора, этот раствор изготавливали из светлячков редкого вида, который можно обнаружить в джунглях. Это было уже что-то, и я решил во что бы то ни стало заполучить этого светлячка. Именно он, как я понял, и был лекарством, в то время как все остальное, вроде танцев с огнем и нательных узоров, представляло собой не более чем традиционные части ритуала.

Джеймс кивнул:

– И вы отправили за светлячком мистера Блохха.

Лемюэль удивленно округлил глаза.

– Откуда вы знаете?!

Джеймс мысленно обругал себя за болтливость, но все же вынужденно признался:

– Я видел блоху, Лемюэль. И слышал содержание письма, которое она вам принесла. Но я подумал, что недостающий ингредиент нужен для лекарства Хелен. И я не знаю, кто такой этот мистер Блохх.

Лемюэль прищурился.

– О, мистер Блохх… Этот господин занимается тем, что решает затруднительные ситуации, которые, как кажется, невозможно решить. Отправиться в дикие джунгли на другом краю света и отыскать там требуемого светлячка – это что-то из разряда того самого невозможного. Но он справился. Добыл его! И более того, во время своей экспедиции он изучил состав и действие отвара из светящихся лантернов светлячка и подтвердил, что этот отвар работает.

– Значит, у мистера Блохха есть лекарство! Но ведь в письме говорилось, что он отдаст вам светлячка, только когда вы сделаете для его человека сыворотки.

– Я написал ему сегодня. Сообщил о том, что не могу ждать и что обстоятельства изменились: если он не хочет, чтобы Хороший сын покончил со мной, если хочет, чтобы сыворотки были сделаны, ему следует передать мне светлячка незамедлительно. И он согласился. Перед закрытием аптеки я получил светлячка, а полчаса назад сделал на его основе лекарство.

– Вы сделали его?! Оно у вас есть?! Но отчего вы его тогда сразу же не приняли?

– Я не могу…

– Не можете?

– Нет.

Джеймс молчал. Кажется, его догадки были верны: если чудодейственные сыворотки делает Хороший сын, то, лишившись его, Лемюэль лишится и рецептов.

– Почему вы не хотите навсегда изгнать Хорошего сына? – осторожно спросил Джеймс.

Лемюэль так крепко сжал пустую чашку, что казалось, она вот-вот треснет. Джеймс почувствовал, что сейчас наконец тот расскажет о рецептах, но то, что кузен озвучил далее, было явно не тем, что он ожидал услышать.

– Все дело в зеленых очках.

– Что? В каких еще очках?

– В зеленых очках прадедушки, Джеймс.

– Я не понимаю…

– Вы не спрашивали себя, где похоронен прадедушка? Его череп хранится в аптеке, но где… гм… все остальное?

– На кладбище? Меня удивило то, что вы храните череп, но… Как с этим связаны зеленые очки?

– Прадедушка погребен вовсе не на кладбище. Согласно традиции, аптекарей Лемони хоронили в фамильном склепе, который находится где-то здесь, в этом доме.

Джеймса передернуло: здесь есть еще и склеп, кто бы сомневался!

– Где-то? – тем не менее спросил он. – Вы не знаете, где именно?

– Нет. Это тайна, которую мой отец унес на тот свет. Деда не стало, когда я был совсем маленьким, а после этого габенские Лемони при мне не умирали. Я знаю лишь, что склеп существует и что проход в него открывает какой-то скрытый механизм.

– Допустим. Но зачем вам этот склеп? Вы хотите перенести туда отца?

– Нет. Не только… В этом склепе, – вернее, там, где он находится, – также располагается лаборатория прадедушки, именно в ней он создавал свои невероятные лекарства и там…

– Хранятся его прописи? – взволнованно добавил Джеймс.

– Прописи, да… Я считаю, Джеймс, что в тех прописях есть рецепт. Нужный мне рецепт, чтобы вылечить Хелен.

– Но я все еще не понимаю, при чем здесь зеленые очки.

– Прадедушку похоронили вместе с его личными вещами: его костюм, часы, трость и очки – все в фамильном склепе.

Лемюэль замолчал, пристально глядя на Джеймса, будто бы позволяя ему самому догадаться. Тот задумчиво почесал ухо, и вдруг до него дошло.

– Хороший сын знает, где находится фамильный склеп Лемони!

Лемюэль коротко кивнул.

– Однажды, во время одного из моих… как бы это назвать… в общем, после того, как за штурвалом, образно выражаясь, сидел Хороший сын, после того, как я снова стал собой, Хелен спросила меня, что это за причудливые зеленые очки, в которых я якобы накануне расхаживал по аптеке. И тогда я все понял.

– Он был там, в склепе! Но откуда он узнал, как туда попасть?

– Хороший вопрос, Джеймс. У меня есть одна догадка, но это сейчас совершенно не важно.

Джеймс нервно сцепил пальцы.

– Вы не можете избавиться от Хорошего сына, – подытожил он, – пока не узнаете, где находится фамильный склеп Лемони. Ведь если не попадете в лабораторию прадедушки, не узнаете рецепт лекарства для Хелен и не сможете ее вылечить.

– Я собирался вам об этом рассказать, Джеймс. Просто не знал, могу ли вам доверять. Вы не случайно оказались в моей аптеке, дорогой кузен.

Джеймс вздрогнул: «Он знает?!»

– Не случайно?

– Само провидение послало вас сюда, – сказал Лемюэль, и Джеймс с облегчением вздохнул. – Мне нужна ваша помощь.

– Моя? Но в чем? Я ведь не знаю, где находится склеп, и… Постойте-ка! У вас есть план?

Очередное порванное на кусочки письмо вдруг сложилось, и Джеймс продолжил:

– Именно поэтому вы разрешили мне остаться? Вы уже тогда рассчитывали на мою помощь?

– Я надеялся. Я наблюдал за вами. Вы – достойный Лемони, Джеймс. Вы храбры и честны. Вы спасли нас всех, отправившись в туманный шквал. И вы спасли меня только что.

Джеймс угрюмо скрипнул зубами. Он не считал себя храбрым и уж тем более честным. Само его пребывание в аптеке было обманом. И тем не менее…

– Я помогу вам, Лемюэль, – сказал он. – Помогу отыскать эту лабораторию и найти прописи, чтобы вылечить Хелен. Что от меня требуется?

Лемюэль вытянул руку и указал на бюро.

– Первым делом я напишу письмо.

– Кому?

– Доктору Хоггарту.

– А дальше?

Лемюэль осторожно прикоснулся к алой борозде на шее.

– Дальше вам предстоит столкнуться с Хорошим сыном.

Ручка выскользнула из разжавшихся пальцев и упала на пол. С пера потекли чернила, оставляя на старых досках фиолетовые пятна.

– Гадость. Мерзость. Дохлый мозгляк. – Хороший сын открыл глаза. – Что здесь творится?!

Он был в своей комнате, сидел на стуле у откинутой крышки бюро. С потолочного крюка свисала обрезанная веревка, на полу под ней лежала петля.

– Мозгляк не такой уж и дохлый, нужно отметить, – яростно скрежеща зубами, процедил Хороший сын. Горло болело, из него вырвался рваный кашель.

Хороший сын прикоснулся к шее. Последнее, что он помнил, – это как встал на стул, продел голову в петлю, затянул ее и шагнул в пустоту, а затем…

– И как он смог спастись? – задумчиво проговорил Хороший сын. – Ему помогла старуха? Или этот настырный мальчишка? – Он прервал себя: – Неважно! Нужно наконец прикончить неблагодарного мерзавца! И на этот раз сделать все так, чтобы он уже не смог вывернуться… Где нож для бумаги?

Хороший сын уже склонился было над столешницей бюро в поисках ножа, но тут кое-что заметил. Прямо перед ним лежал лист бумаги.

«Видимо, Плохой сын писал письмо прямо перед тем, как я пришел в себя», – подумал он.

– Хм…

Поднеся письмо к лампе, он прочитал:

«Дорогой доктор Хоггарт!

Вынужден признать, что вы были правы – бесконечно правы! – утверждая, что мое нежелание вылечиться и избавиться от мучающего меня Хорошего сына – ошибка.

С прискорбием сообщаю, что с недавних пор мой Темный Попутчик перешел к более решительным действиям. Он вознамерился убить меня и для этого уже предпринял несколько попыток, последняя из которых лишь чудом не увенчалась успехом.

Далее так продолжаться не может. Если я не остановлю Хорошего сына прямо сейчас, он получит то, чего желает. Я пытался… Вы единственный знаете, как я пытался отрицать это, полагая, что смогу подавить его при помощи своих пилюль. Опасаясь, что с потерей Хорошего сына я утрачу важную часть себя, я откладывал неизбежное и потворствовал ухудшению своего состояния. Больше я не могу лгать самому себе. Время пришло…

Я обнаружил место, которое искал и о котором вам говорил. Мои надежды оправдались: я нашел рецепт, а с ним и недостающий ингредиент для лекарства моей дражайшей Хелен! Лекарство почти готово!

Есть вероятность, что я не успею попасть туда снова и Хороший сын убьет меня прежде, но это уже не важно. Вы знаете, что главной целью его существования было вредить мне, но на этот раз у него ничего не выйдет – я его переиграл! В тайной лаборатории прадедушки я оставил то, что воплотит мой план в жизнь. То, о чем я мечтал все эти годы, там, и Хороший сын об этом не узнает.

Он может попытаться забраться на крышу аптеки и спрыгнуть, может выпить яд, может перерезать мне (и себе) горло, но ему невдомек, что разрушить то, к чему я шел с момента, как Хелен заболела, ему уже не удастся. Он не остановит меня, даже убив. Разумеется, он может попытаться проникнуть в лабораторию и уничтожить лекарство, но откуда ему о нем знать? Если со мной что-то случится, мой кузен Джеймс возьмет лекарство в лаборатории и даст его Хелен. Но все же я попытаюсь успеть – время еще есть.

Я отправлюсь за лекарством сразу, как отошлю вам письмо, – к этому моменту оно уже будет готово. Даже если это мое последнее послание, знайте, что я достиг цели, а Хороший сын проиграл.

С неизмеримой благодарностью за все, что вы для меня сделали,

Лемюэль Лем…»

Письмо обрывалось на подписи.

Дочитав, Хороший сын в ярости скомкал его, потом распрямил и порвал на мелкие кусочки.

– Думаешь, ты победил? – прорычал он. – Как бы не так! Мы еще поглядим! Поглядим! Я убью тебя, но сперва уничтожу лекарство!

Вскочив со стула, Хороший сын бросился к выходу из комнаты. Открыл дверь, прислушался…

Старуха спала – ее храп разносился по коридору. Из комнаты сопляка Джеймса, будто подыгрывая этой карге, также доносился храп.

«Превосходно! – подумал он. – Все спят! Может, свернуть Джеймсу шею, пока он там дрыхнет? Тогда он не сможет… Нет! Лекарство! Я должен его уничтожить – и весь план Плохого сына рассыпется пылью!»

Выскользнув из комнаты, Хороший сын шмыгнул к лестнице и пошагал вниз.

В аптечном зале было темно, и он зажег керосиновую лампу, после чего забрался на стул мадам Клопп и, потянув на себя стеклянную крышку часов, открыл ее.

Три стрелки… Подумать только, сколько времени этому болвану понадобилось, чтобы понять, что именно открывает потайной ход.

Хороший сын достал из кармана связку ключей, отыскал там очень старый часовой ключ, но, прежде чем вставить его в замочную скважину, отсоединил от головки стержень: на торце, что прежде скрывался внутри, были четыре крошечных «лепестка» крест-накрест.

Надев головку на ключ с другой стороны, он вставил его в замочную скважину. Поворот… Еще один… И еще… Механизм щелкнул, и черная стрелка ожила – медленно поползла по кругу, а затем вернулась на изначальную отметку XII.

В аптечном зале раздался звон цепей, пришли в движение шестерни, скрытые в одной из стен. Зазвенели склянки на полках. Шкаф за стойкой выдвинулся вперед и отъехал в сторону, открыв невысокую нишу.

Хороший сын достал ключ, вновь соединил его с головкой изначальным образом и закрыл круглую крышку циферблата, после чего, спустившись, взял лампу и шагнул в нишу.

Джеймс осторожно спускался по каменным ступеням тонущей во тьме лестницы. Одной рукой для верности он придерживался за стену и все равно опасался, что вот-вот оступится.

План Лемюэля сработал. Хороший сын прочитал письмо и, поддавшись на уловку, тут же открыл тайный ход. Когда он скрылся в нише, Джеймс решил немного выждать, но стоило минутной стрелке на часах сдвинуться на одно деление, как тут же ожила черная стрелка. Она с негромким шорохом преодолела циферблат и вернулась на отметку XII. В тот же миг потайной ход начал закрываться.

Джеймс скользнул внутрь – едва успел! Шкаф с лекарствами встал на положенное ему место и замер…

Лестница была неимоверно длинной и вела куда-то не просто под аптеку, а под город, намного ниже, чем даже клоака. Спускаясь по точеным каменным ступеням, Джеймс вслушивался в происходящее внизу – идти туда, в эту кромешную тьму, было страшно.

«Глупый! Глупый план! – думал он. – Вдруг Хороший сын притаился где-то там и поджидает?..»

Джеймс трясся всем телом, – помимо страха, его мучил еще и озноб. Чем ниже он спускался, тем холоднее становилось…

Впереди забрезжил робкий свет, донесся голос – то ли внизу был еще кто-то, то ли Хороший сын говорил сам с собой.

Лестница закончилась и привела Джеймса в небольшой, выложенный каменными плитами подземный зал со сводчатыми потолками.

«Что ж, вот и семейный склеп Лемони…»

Пахло здесь чем-то травянистым, как в одной из аптечных банок с лекарственными листьями, и в этом запахе ощущалось что-то горько-приторное. У входа стояла лампа с витой ножкой в виде змеи, в ее раскрытой пасти горел исходящий зелеными искорками огонь, – вероятно, Хороший сын зажег ее. Самого его видно не было.

Дрожащий свет падал на стены с прямоугольными мраморными табличками, на которых были имена и даты. В центре склепа стоял мраморный постамент, и на нем лежал безголовый скелет в зеленом, расшитом золотыми листьями и цветами камзоле. Прадедушка…

«Он вот-вот шевельнется! – с тревогой подумал Джеймс. – Поднимется и набросится на меня! В „Ужасах-за-пенни“ все так бы и произошло…»

Но скелет и не думал шевелиться, – кажется, все его земные дела, включая изгнание незваных гостей из своего места упокоения, остались в прошлом. Прадедушка не проявлял признаков жизни, и Джеймс осторожно подошел.

Основатель рода Лемони пребывал в величественной позе, – правда, всю величественность сводили на нет пыль и паутина. Его кисти покоились на груди, желтоватые фаланги были сплошь увиты перстнями с изумрудами. Сбоку на постаменте лежала трость-змея, а у бедра, на деревянной подставке, – большая бутылка, в которой хранилась модель корабля. Джеймс провел пальцем по пыльному шильдику на бутылке и прочитал: «Таблеринн».

– Именно на нем ты когда-то и прибыл в Габен, – беззвучно прошептал он. – Интересно, что стало с твоим кораблем…

Скелет не ответил. Да даже пожелай он это сделать, ему было нечем, учитывая, что череп сейчас стоял в шкафу наверху. Хотя скелеты и с черепами не особо разговорчивы.

«Тебе так и не удалось добыть бессмертие, – подумал Джеймс. – Даже такой гений, как ты, не сумел. И вот ты лежишь здесь, превратился в груду костей, покрылся пылью и паутиной…»

Джеймс обратил внимание, что пыль была не везде. На груди, под сложенными руками, она отсутствовала, при этом одна из пуговиц камзола была расстегнута. Сперва Джеймс удивился, но затем его посетила догадка: «Видимо, пуговицу расстегнул Хороший сын. Должно быть, под камзолом внутренний карман, в котором хранились очки. Может, они и сейчас там?»

Джеймс потянулся к груди мертвеца, коснулся края камзола, но сунуть руку под него не успел.

– Проклятье! – раздалось неподалеку.

Подняв голову, Джеймс увидел арку в дальнем конце склепа. В помещении за ней блуждало пятно света – Хороший сын там что-то искал, и Джеймс догадывался, что именно.

Обойдя постамент, Джеймс подкрался к арке и, положив ладонь на холодный камень, заглянул в проем. Второе помещение было меньше первого, но при этом показалось ему намного более жутким.

Лаборатория прадедушки во многом походила на провизорскую наверху: здесь также стояли столы, загроможденные банками различных форм и бронзовыми аптечными механизмами. Но, в отличие от места, где Лемюэль готовил свои лекарства, в этой лаборатории ощущалось нечто по-настоящему злодейское. Начать с того, что здесь был хирургический стол с какими-то останками, – лежавшее на нем существо даже издали не походило на человека: вытянутое тело напоминало большого червя, свисали и стелились по полу длинные щупальца с присосками, разверстая пасть полнилась клыками, в пустоту незряче уставились три глаза! На монстре, судя по всему, проводили какие-то эксперименты: он был весь иссечен, из некоторых надрезов торчали трубки, подведенные к развешанным над столом банкам.

Впрочем, и помимо монстра, в лаборатории хватало жути: ее сердцем была громадная чугунная печь, к которой вели изломанные ржавые трубы, у заслонки лежала груда костей – хотелось думать, что не человеческих. Вдоль стен выстроились большие цилиндрические аквариумы, наполненные густой зеленой жижей. В чудовищном смешении труб примостился шкаф с табличкой «Недуги», его полки были заставлены толстыми книгами в стеклянных футлярах.

«Прописи прадедушки?! Это они?!»

Больше всего на свете Джеймс хотел сейчас изучить содержимое шкафа, но понимал, что вряд ли ему кто-то бы это позволил.

Хороший сын бродил среди столов, перерывая то, что на них лежало, и вздымая в воздух тучи пыли.

– Где же оно? – бормотал он. – Куда ты его спрятал?

Джеймс усмехнулся: Темный Попутчик аптекаря так и не понял, что его провели и что никакого лекарства нет и в помине.

Руки Джеймса что-то коснулось. Он скосил глаза – на его пальцах сидела длинная уродливая сороконожка. Он вскрикнул и тряхнул рукой, сбрасывая ее. Чем себя и выдал.

Хороший сын обернулся, его лицо исказилось в звериной гримасе ярости.

– Гадкий проныра! – рявкнул он и, высоко подняв лампу, двинулся к Джеймсу. – Следишь за мной?!

Вот и настал тот момент, которого Джеймс боялся больше всего. Он вдруг почувствовал, что не справится. На что рассчитывал Лемюэль? Что все пройдет гладко? Что теперь Джеймс – какой-то опытный победитель злодеев? Нет, сейчас он ощущал, что весь план рухнул в одночасье – его заметили! Подкрасться не удалось…

– Не подходите! – воскликнул Джеймс. – Я знаю, кто вы!

– Конечно, знаешь. Я Лемюэль Лемони.

– Нет, вы – Хороший сын.

Хороший сын остановился и расхохотался. Эхо от его смеха прошло по подземелью гулким рокотом.

– Какое глупое прозвище!

Смех стих, а эхо все еще звучало под низкими сводами.

– Где лекарство? – спросил Хороший сын. – Говори!

– Какое лекарство?

– Что он задумал? Я обыскал всю лабораторию. Ничто не указывает на то, что здесь готовили сыворотку.

– Я вас не понимаю. Я просто не мог заснуть, спустился в аптеку за снотворным и увидел потайной ход. Мне стало любопытно…

– Ты лжешь, – прошипел Хороший сын. – Я знаю, что он тебе все рассказал. Ты должен был спуститься сюда и достать лекарство, когда оно будет готово, если он вдруг сам случайно захлебнется кровью.

Джеймс сжал кулаки и бросил с вызовом:

– Я знаю, что вы пытались сделать с Лемюэлем!

– Он убил отца. Все эти годы я терпел этого неудачника и надеялся вернуть отца. Но теперь это утратило смысл… Я разделаюсь с ним! Ему недолго осталось…

– Но ведь если вам удастся, вас тоже не станет.

Хороший сын поставил лампу на ближайший стол и, достав из кармана лимонную пастилку, сунул ее в рот.

– Думаешь, меня это заботит? – спросил он, чавкая. – Этот мерзавец не должен уйти от расплаты. Отец любил его, доверял ему, а он его предал! А потом безжалостно скормил его гремлинам! Я исчезну – ну и пусть. Главное, чтобы он получил по заслугам!

– Лазарус сказал, что его подставили. Лемюэль не виноват: им манипулировали.

– Неужели? И что, он выслушал отца? Позволил ему все объяснить? Нет, дорогой кузен, ты не знаешь Плохого сына, как знаю его я. Он прекрасно понимал, что делает. Плохой сын мечтал избавиться от отца, хотел заполучить семейную аптеку. Но что важнее, он мечтал самолично завладеть знаниями, которые хранит «Горькая Пилюля».

– Это ложь!

– Ложь? Ты здесь меньше недели, Джеймс, но даже за такое короткое время успел поддаться его интригам. Между тем есть непреложная истина, которую нельзя отрицать: хороший сын ни за что не убил бы своего отца.

– Даже если бы считал отца монстром?

– Монстр… – последовал горький ответ. – Монструозность не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Она живет в уме, стучит в груди, течет в крови. И передается следующим поколениям. Как форма носа или цвет глаз. Монстры порождают еще худших монстров. Это наследственное. И от этого нет лекарств.

Джеймс не стал спорить.

– Как вы нашли это место?

– О, мне подсказали, где оно и как сюда попасть.

– Кто подсказал?

– Неверный вопрос. Верный: зачем?

– Зачем?

– Рад, что ты спросил, – осклабился Хороший сын. – Понимаешь ли, дело в справедливости. Плохой сын не просто предал отца – он еще и расхаживал повсюду со своим гадким самодовольством. Он убрал отца в ящик подальше от глаз и забыл о нем. Плохой сын должен был страдать после того, что сделал, его должны были мучить кошмары, любой на его месте свел бы счеты с жизнью, но только не этот ханжа. Он продолжал жить, как будто ничего не случилось. И что самое отвратительное… была она.

– Хелен?

– Они любили друг друга, были близки с самого детства, он уже собирался сделать ей предложение руки и сердца. Фу, мерзость!

– И вы решили разрушить их счастье, – констатировал Джеймс.

– Не их. А только его.

– Хелен сказала, что заболела после того, как Лемюэль приходил к ней на чаепитие. Это были вы? Вы отравили ее?

– Отравил? – презрительно бросил Хороший сын. – Травят ядом, Джеймс. Или протухшей рыбой. Я заразил ее. Есть разница. Боюсь, из тебя не выйдет аптекаря, если ты не понимаешь эту разницу. Именно здесь, – он кивнул на шкаф с недугами, – хранилось то, что должно было мне помочь разрушить счастье Плохого сына. Заразная легочная пыль. Она вызывает ужасную неизлечимую болезнь, сам след которой почти стерли из памяти этого города.

Джеймс почувствовал, как все внутри свернулось от ужаса.

– Гротескиана? Вы… заразили Хелен гротескианой?

Хороший сын усмехнулся.

– Это было несложно. Сложнее было объяснить старику Клоппу, как сделать так, чтобы зараза не разошлась по городу. А еще я дал ему совет: несколько ударов чем-нибудь тяжелым пойдут несчастной больной на пользу.

Джеймс сжал зубы. Он не видел в этом чудовище ничего от Лемюэля и вдруг поймал себя на мысли, что Темный Попутчик даже не особо похож на кузена.

– Но ведь лекарство от этой болезни есть. Прадедушка изобрел его, а Лемюэлю почти удалось восстановить старый рецепт…

– Меня убедили, что он никогда его не восстановит полностью.

– Кто убедил?

Хороший сын прищурился.

– Этого он тебе не рассказал, не так ли? Плохой сын боится, что кто-то узнает. О, как же он боится. Тогда откроется его самая страшная тайна.

– Что еще за тайна?

– Плохой сын скрывает, что он – бездарность, никчемность, пустое место!

– Я не понимаю…

– Монстры, дорогой кузен… Мы ведь говорили о монстрах. Гениальные монстры из прошлого, которые хранят память о великих свершениях. И кое-кто из времен нынешних ею пользуется. Плохой сын ни на что не способен без памяти прошлых поколений. О, я знаю, о чем говорю, ведь я читал дневник прадедушки.

– Это вы вырвали из него страницы!

– Самые важные страницы.

– Где они?

– Я вернул их владельцу.

– Что это значит?

Хороший сын покачал головой.

– Все должно произойти иначе. Убить его было бы слишком просто. Его ждала другая судьба, куда как более плачевная, чем смерть. И я терпеливо ждал, когда он будет готов. Но после того, что он сделал… Нет, я больше не могу ждать. Я разделаюсь с ним, но сперва разделаюсь с тобой, дорогой кузен…

Темный Попутчик аптекаря шагнул к Джеймсу.

«Бежать отсюда! – стучала в голове мысль. – Нужно бежать!»

Джеймс не знал, что будет делать, когда выберется, но это больше не имело значения.

Он попятился, и тут Хороший сын замер. А затем дернулся. Безумный блеск исчез из глаз, в них поселилась пустота. Лицо осунулось, на нем появилась такая знакомая Джеймсу печаль. Он уже видел, как это происходит, – тогда, в коридоре, после того, как Хороший сын пытался задушить рыбу Мередит.

Это снова был Лемюэль.

– Вовремя! – воскликнул Джеймс. – Вы вернулись очень вовремя, кузен!

– Что… Где я? – недоуменно спросил аптекарь. – Джеймс, что происходит? Голова кружится…

Лемюэль сделал шаг и покачнулся. Джеймс бросился к кузену и подхватил его под руку.

– Нам удалось, Лемюэль! Удалось! Мы отыскали лабораторию! И лекарство не потре…

Лицо Лемюэля вдруг исказилось, его губы скривились в усмешке – и Джеймс запоздало понял, что это никакой не Лемюэль.

Хороший сын, отыграв роль, схватил его за горло и принялся душить.

Джеймс захрипел. Он попытался разжать пальцы этого монстра, но тот давил все сильнее. На губах Хорошего сына выступила слюна.

– Ты помог убить моего отца, – прошипел он в самое лицо Джеймса. – Ты за это поплатишься.

Хватая ртом воздух, Джеймс неосознанно вцепился в лицо Хорошего сына, ногти вонзились в кожу, но тот не обращал на это внимания – лишь скалился и исступленно рычал:

– Умирай… умирай… не сопротивляйся… умирай…

И Джеймс перестал сопротивляться. Он сунул руку в карман и выхватил оттуда флакон – с виду обычный флакон с духами… Дрожащими пальцами он со всей силы сжал маленькую резиновую грушу.

Раздалось шипение. Вырвавшееся из флакона облако светящейся желтой микстуры объяло Джеймса и Хорошего сына.

Темный Попутчик аптекаря недоуменно застыл, глядя на висящие в воздухе искорки. В его нос и искаженный рот проникло несколько.

Хороший сын отпустил Джеймса и сплюнул, зажал лицо руками, пытаясь защититься от микстуры, но было поздно.

Лекарство начало действовать почти мгновенно. Хороший сын округлил глаза, а затем застыл, словно его парализовало, и закричал.

Джеймс отпрянул и, потирая горло, в ужасе уставился на него.

Хорошего сына начало корежить. Он жутко задергался, выкидывая в стороны локти, с хрустом согнулся пополам, словно его хребет подломился. А потом резко разогнулся. Голова его заходила ходуном на шее. Скрюченные в судороге пальцы схватились за грудь, будто он пытался разорвать ее. Жилетка треснула, в сторону отлетела пара пуговиц.

И тут он вдруг замер. Искрящееся облако медленно таяло. Эхо от криков угасло.

– Лемюэль? – осторожно спросил Джеймс. – Это уже вы?

Аптекарь не отвечал. Часто моргая, словно пытаясь избавиться от соринок в глазах, он окинул взглядом лабораторию.

Джеймс не решался подходить – вдруг это очередная уловка Хорошего сына.

– Лекарство. Оно подействовало?

Лемюэль поглядел на него. Его взгляд все еще казался отсутствующим, но Джеймс не верил.

– Я… не знаю, – ответил аптекарь.

Джеймс решил проверить:

– Кажется, оно подействовало. Мистер Ххлоб не обманул – он предоставил недостающий ингредиент: светящуюся электриситетную пыль…

Аптекарь поморщился.

– Не говорите ерунды, Джеймс. Человека, который предоставил мне недостающий ингредиент, зовут мистер Блохх, и он прислал мне лантерны светлячка из джунглей Кейкута.

Джеймс вздохнул с облегчением.

– Это вы. Он исчез? Хороший сын исчез?

– Я не знаю. Его нет… Я не могу понять…

– Как вы себя чувствуете?

Лемюэль поднял руку и коснулся царапин на лице, с удивлением уставился на свои пальцы – они были в крови.

– Пустота. Я чувствую пустоту… Как будто кто-то близкий ушел… Ушел навсегда и…

Он вдруг резко поглядел на Джеймса.

– Что? – спросил тот.

– Вина…

– Да о чем вы говорите?!

– Моя вина… – Лемюэль прислонился к столу и потер виски. – Я виноват в том, что не позволил отцу все рассказать, что не выслушал его. Но сейчас я понимаю – нет, я знаю! – что не мог поступить иначе. Он бы не остановился. Мне горько. И больно. Отца больше нет. Верно: это я с ним сделал. Но мной вертели, я был лишь орудием в чужих руках. В руках худшего из злодеев Золотого Века.

– Злодеев Золотого Века? Вы говорите о Замыкателе или?..

Лемюэль тряхнул головой.

– Мы справились, Джеймс. Вы справились. Я чувствую, что Хороший сын ушел. Это ощущение свободы… странное… слишком похожее на одиночество и потерю. Пустота, как в колодце, и там, на дне…

Лемюэль замолчал, по его щекам текли слезы. Джеймс боялся что-либо сказать, ему стало невероятно грустно. Именно в этот момент он будто впервые увидел кузена. Настоящего. Не скрытного аптекаря, утомленного посетителями, не фанатичного исследователя и даже не безумца с расколотой личностью. Простого человека, похожего на обгоревшее письмо с подпаленными, тлеющими уголками. Избитого и изувеченного жизнью. Несчастного…

Лемюэль вновь заговорил:

– Я не позволял себе думать об отце, запер себя в стеклянную банку вместе с чувством вины, пожиравшим меня все эти годы. И теперь банка разбита. Мое чувство вины изменило форму. Я думал, что знаю. Думал, понимаю, что произошло на чердаке двадцать лет назад, но я ошибался. Теперь я знаю по-настоящему. Я чувствую прикосновение рук, которые меня подтолкнули… – Лемюэль вытер слезы. Его взгляд обрел твердость и решимость. – Вина превратилась в скорбь и в чувство утраты по отцу. Думаю, доктор Хоггарт сказал бы, что это нормальные, ожидаемые чувства и эмоции, учитывая произошедшее. Я никогда не забуду того, что сделал, никогда себя не прощу, и мне с этим жить. Но сейчас не время предаваться унынию и скорби. Я должен спасти свою жену. Должен, понимаете, Джеймс?

Оцепенение, вызванное случившимся и признанием кузена, спало. Джеймс кивнул, и Лемюэль, подойдя к шкафу с прописями, принялся водить пальцем по стеклянным футлярам книг, выискивая нужный.

– Да! «Пандемические поветрия»! Гротескиана должна быть описана здесь!

Вытащив один из футляров, он подошел к столу и, раскрыв его, достал книгу. А затем резко обернулся.

– Очки! Мне нужны очки прадедушки! Вы же нашли их?!

– Нет, Лемюэль… Очков не было.

Кузен в отчаянии возопил и принялся рыскать по столам в поисках очков.

Наблюдая за ним, Джеймс задумчиво почесал подбородок.

– А что, если они у… – пробормотал он. – Кажется, я догадываюсь, где они…

Джеймс развернулся и ринулся к арке, ведущей в склеп. Оказавшись у постамента, он не раздумывая сунул руку под камзол скелета и что-то нащупал. Там и правда был внутренний карман, в нем что-то лежало.

Вытащив свою находку, Джеймс нахмурился: это были отнюдь не очки. В руках он держал несколько сложенных листков и, развернув их, сразу же узнал почерк.

– Вырванные страницы из дневника… Так вот что ты подразумевал, когда сказал, что вернул их владельцу…

Из лаборатории донеслось радостное восклицание:

– Нашел! Я нашел очки! Джеймс, где вы там?!

Машинально сложив странички и сунув их в карман, Джеймс бросился обратно в лабораторию.

Лемюэль стоял у стола, склонившись над книгой, и поспешно перелистывал ее. На его носу сидели очки в круглой оправе с зелеными стеклами, и Джеймс невольно поежился: до полного сходства с изображением прадедушки из фотоальбома не хватало только подкрученных бакенбард и парика.

– Где они были?

– Лежали на хирургическом столе у трупа шарраха, – не поднимая головы, ответил Лемюэль.

– Шарраха?

– Это трехглазый паразит из Ворбурга. Не представляю, как прадедушка его изловил.

– Из… Ворбурга?

Джеймс покачнулся. В легких, казалось, закончился весь воздух. Он был наслышан о том, что такое Ворбург, хоть прежде и старался не задумываться об этом кошмарном месте. Если там водятся такие твари, то все слухи о нем не только правдивы, но и значительно преуменьшены.

– Не беспокойтесь, Джеймс, – сказал Лемюэль, листая страницы. – Тварь давно мертва и не оживет, если не произнести в ее присутствии некое слово.

– То есть это может еще и ожить? И… что за слово?

Лемюэль на миг оторвался от книги и наделил кузена снисходительным взглядом.

– Неужели вы думаете, что я его произнесу? Это было бы невероятно глупо с моей стороны.

Джеймс кивнул, и Лемюэль вернулся к поиску. Тот, впрочем, длился недолго.

– «Гротескиана»! – воскликнул кузен. – Нашел! – И забормотал, переворачивая страницы: – Описание мне без надобности, как и симптомы, как и протекание болезни. Я со всем этим и так хорошо знаком… Рецепт! Да! Ты записал его, записал!

Палец Лемюэля скользнул по странице, а потом замер. Кузен шумно выпустил воздух через ноздри и в гневе ударил кулаком по книге, отчего все, что стояло на столе, подпрыгнуло и отдалось звоном.

– Что? – испуганно спросил Джеймс. – Что там?

Лемюэль устало опустился на стул, который стоял тут же, у стола, и в отчаянии запустил руки в волосы.

Джеймс подошел и заглянул в книгу. Страница была пуста. Он перевернул ее – и на другой то же самое. Перелистав на пару страниц назад, он недоуменно округлил глаза: все страницы были пусты…

– Но здесь ничего нет!

Лемюэль без слов сорвал с носа очки и протянул их Джеймсу. Тот поспешно надел их, повернулся к книге и распахнул рот. Страницы были сплошь покрыты изумрудными записями – размашистый почерк принадлежал прадедушке. Для проверки Джеймс поднял на миг очки – ничего нет.

Вернув их на место, он нашел рецепт лекарства от гротескианы. Это был список каких-то незнакомых названий, рядом стояли цифры, видимо пропорции.

Как и кузен до этого, Джеймс провел по списку пальцем. В самом низу под пунктом 32 было всего лишь два слова: «Тайный ингредиент». И нигде никаких пояснений: ни сносок, ни заметок на полях, раскрывающих, что это за тайный ингредиент.

Джеймс повернул голову к кузену.

– Все было напрасно? Мы искали эту книгу зря?

Лемюэль не двигался, уставившись в пустоту перед собой. Его губы шевельнулись:

– Старый негодяй… Он все учел…

– Лемюэль?

– Он знал, что рано или поздно я отыщу его лабораторию. Или еще кто-то отыщет. Он не хотел, чтобы рецепт узнали. Ведь это его – именно его! – изобретение!

– Лемюэль… – Джеймс подошел к кузену и положил ладонь ему на плечо. – Мне жаль. Мне так жаль.

Лемюэль поднял взгляд.

– У меня не осталось выбора, Джеймс. Я дам ему то, что он хочет.

– Кому?

– Он получит то, чего добивался так много лет, а я… исчезну навсегда – растворюсь и растаю. Ради Хелен. Я поклялся, что однажды вылечу ее, и я это сделаю.

– Что сделаете?

Лемюэль закрыл глаза и прошептал:

– Я умру. Сегодня в полночь. Ради Хелен.

Трудности начинались уже на втором пункте. И ладно, когда дело касалось простых пилюль от головной боли, сиропа от кашля или снотворного, но что-то хоть чуточку более серьезное приходилось искать, как закопанный клад, не имея ни карты, ни указаний, где этот клад может быть. Джеймс принимался выдвигать ящички, открывал дверцы шкафов и искал на полках, но этих ящичков, дверец и полок здесь было, казалось, бессчетное количество.

Наблюдая за его суетливыми поисками, посетители сопели, фыркали и велели ему поторапливаться. В итоге чаще всего вместо заказа им выдавалось скорбное: «Простите, кажется, ваше лекарство закончилось», когда Джеймс понимал, что попросту не найдет те или иные пилюли, глоссеты или пиннетки. И тогда посетитель, не забывая отвесить парочку ругательств, в ярости удалялся.

Как ни странно, почти не было мороки с посетителями, которые сами не знали, что им требуется, и просили совета. Для таких у Джеймса имелась заготовленная фраза: «Кажется, я знаю, что вам поможет». Лемюэль показал ему ящик с толченым мелом, и Джеймс без зазрения совести набирал в пакетики это вовсе-не-лекарство. Передавая посетителю очередной пакетик, он неизменно добавлял: «Если не поможет, приходите завтра, и мы подыщем что-нибудь другое». Оставалось надеяться, что завтра Лемюэль вернется за стойку, а уж он знает, чего и сколько клиенту нужно.

Но сейчас его здесь не было, и Джеймс вынужденно страдал в одиночку. В частности, с тем, чтобы отмерить нужное количество лекарства. С весами и гирьками-разновесами он даже не стал связываться и кое-как справлялся с ложечками и мерными наперстками, а вот что касается разделения…

«И как Лемюэлю удается разрезать пилюли? Это же решительно невозможно!»

Орудуя ножом, Джеймс хмурил брови и морщил нос, но сосредоточенное выражение лица никак не помогало. В итоге, спустя дюжину испорченных или улетевших куда-то пилюль, он оставил это гиблое дело…

Во время работы выяснилось, что будущий аптекарь не умеет обращаться не только с весами и ножом, но и с ножницами.

Порой посетителям требовался бинт. Джеймс видел, как Лемюэль крутит установленную на стойке бобину с бинтом, разматывает его, а потом отрезает нужное количество ножницами. Беда в том, что у его помощника не было достаточно развитого глазомера, чтобы определить, сколько футов бинта отделить. Еще и ножницы постоянно цеплялись за марлю и подгибались, делали неаккуратные дыры и запутывались…

Отдельным кошмаром была упаковка. Наблюдая все предыдущие дни за тем, как Лемюэль ловко и быстро управляется с упаковочной бумагой, Джеймс и представить не мог, что заворачивание, формирование конвертиков и повязывание аптечных твидовых лент на баночки – это настоящее искусство. Все, что выходило из-под его рук, было скомканным, мятым и рваным…

Кое-как справившись с упаковкой, Джеймс брался за книгу цен. Отыскав строку с нужным лекарством, он начинал высчитывать, а это тоже было непросто.

Когда числа все же складывались, наступал черед кассового аппарата. Джеймс обращался с этой древней ржавой рухлядью очень медленно: одним пальцем нажимал клавишу, потом искал следующую, нажимал ее и таким образом со скоростью улитки набирал цену, после чего ждал, когда лоток откроется, вспоминал, что тот не откроется, если не дернуть рычаг, дергал его и складывал оплату внутрь.

Но худшим бедствием оказались вовсе не лекарства, упаковка или даже кассовый аппарат. Им оказался мистер Грызлобич. К несчастью Джеймса, у местного злодея был выходной, и он отчего-то решил провести его в аптеке.

Узнав, что Лемюэль Лемони отсутствует, этот тип пару раз пытался стащить череп прадедушки, а потом, оскорбившись из-за того, что в него швырнули пачкой ваты, принялся мелочно гадить. Хотя, учитывая «размах» его злодейского «гения», правильнее будет сказать: подгаживать. Он раз за разом открывал-закрывал дверь, дергая колокольчик, чем вызывал раздражение, то и дело вставал в очередь и «засыпал» в ней, заваливаясь на кого-то и тем самым провоцируя склоки, а когда Джеймс слишком долго возился или что-то путал, обслуживая очередного посетителя, выкрикивал, прячась в толпе: «У них есть жалобная книга! Требуйте жалобную книгу!»

Когда часы пробили полдень, спустилась мадам Клопп. Стоило ей появиться, Грызлобича как ветром сдуло.

Теща аптекаря поморщилась, увидев беспорядок, который устроил Джеймс, и забралась на свой стул с газетой. Настроение у нее было вроде как обычным, но она отчего-то решила сжалиться и время от времени подсказывала Джеймсу, где стоит нужное ему лекарство: «Шкаф справа!», «Третья полка, второй ряд!», «Полка над варителем!», «У трубы пневмопочты!»

Порой появлялся Лемюэль. Вынырнув из провизорской, кузен заглядывал в зал и говорил: «Превосходно справляетесь, Джеймс!» – после чего отправлялся наверх. Через какое-то время он спускался, что-то отсылал пневмопочтой и затем снова исчезал в провизорской.

Джеймс пытался поймать его и осадить вопросами, но кузен отнекивался: «Все потом! Потом! Я очень занят!»

– Чем это он таким занят? – спросил Джеймс в один из таких моментов у тещи аптекаря. – Вы знаете, мадам Клопп?

Из-за разворота «Сплетни» последовал ответ:

– Занимается враньем, чтобы подготовить ложь и сделать увертку.

– Что?

– Мне лень придумывать отговорку, Джеймс. Можете сами подставить под «вранье», «ложь» и «увертку» то, что вам понравится. Но на вашем месте я бы не стала отвлекаться: займитесь лучше делом…

…Несмотря ни на что, Джеймс и сам не заметил, как пообвыкся и в какой-то момент прекратил метаться. Нужные лекарства и записи в книге цен обнаруживались намного быстрее, да и посетителей стало меньше, а вопрос «Чем я могу вам помочь?», адресованный подходящим к стойке джентльменам и дамам, уже не вызывал столько страха.

Примерно через час после того, как в зал спустилась мадам Клопп, в аптеку вошел тощий долговязый мистер с фотографическим аппаратом. Лекарств он не попросил, а вместо этого как ни в чем не бывало расставил треногу и, подняв повыше ручку с желобком для вспышки, дернул тросик. Раздался щелчок, загорелся магний – и на миг зал залило белым светом. После чего этот тип, ничего не говоря, сложил треногу и покинул аптеку.

– Что это было? – удивленно спросил Джеймс.

Мадам Клопп выглянула из-за газеты.

– А что было?

– Ни-ничего…

Все это казалось очень странным и – Джеймс чувствовал – было как-то связано с непонятными делами Лемюэля…

Когда часы пробили три раза, порог аптеки, сжимая под мышкой черную коробку, переступил очень мрачный джентльмен в цилиндре и угольном костюме в тонкую белую полоску. В глаз его был вправлен монокль, а на губах застыла тонкая ехидная улыбочка. Приподняв цилиндр, джентльмен поздоровался с черепом в шкафу и подошел к стойке.

– Добро пожаловать в «Горькую Пилюлю Лемони», – сказал Джеймс. – Чем я могу вам помочь?

Джентльмен подмигнул ему, поставил коробку на стойку и, задрав голову, поприветствовал старуху:

– Добрый день, мадам Клопп! Как ваше самочувствие? Я вас все жду не дождусь в гости.

Глаза мадам Клопп над газетой исказились в гневе.

– Не дождетесь, доктор Горрин! У меня прекрасное самочувствие!

Джеймс нахмурился: он знал, что доктор Горрин – городской коронер и аутопсист.

– У меня посылка с того света для мистера Лемони, – сказал аутопсист.

– Он ее ждал, – ответила мадам Клопп. – Джеймс, второй колокольчик.

Ничего не понимая, Джеймс дернул за струну сонетки указанного колокольчика. Не прошло и минуты, как из провизорской появился Лемюэль.

– О, доктор Горрин! Рад вас видеть!

– Прекрасно выглядите, мистер Лемони. Замечательный цвет кожи. Вас на днях выловили из канала?

Лемюэль проигнорировал шутку.

– Здесь всё? – спросил он, кивнув на коробку.

– Всё, что вы просили. Знаете, мистер Лемони, в обмен на книгу, которую я так давно мечтаю заполучить, я с удовольствием предоставил бы вам его целиком.

– Этого мне хватит, благодарю. Ваша книга…

Лемюэль протянул доктору Горрину отцовский «Механико-анатомический справочник», и тот взял его осторожно, кончиками пальцев, как какое-то сокровище.

– Наконец, – прошептал аутопсист. – Я так долго этого ждал… Единственный экземпляр… – Он поднял взгляд на аптекаря. – Не беспокойтесь, мистер Лемони, книга вашего великолепного отца попала в хорошие руки. Очень холодные хорошие руки. Обязуюсь как следует отмывать их от крови, прежде чем читать ее.

– Безмерно рад это слышать, – лишенным эмоций голосом ответил Лемюэль. – Хорошего дня, доктор Горрин.

Взяв черную коробку, он удалился. Доктор же спрятал книгу под пальто и с улыбкой глянул на старуху.

– Мадам Клопп, я тут недавно изобрел новый бальзамирующий раствор. Он изумительный, а как пахнет! Если вы вдруг все-таки заглянете ко мне, не беспокойтесь: этот раствор поможет сохранить вашу несравненную… хм… красоту. Никто не заметит разницы.

– Доктор Горрин! – в ярости процедила мадам Клопп. – Если вы не хотите стать первым аутопсистом, которому придется вскрывать себя же…

– Мы сегодня явно не в духе, – усмехнулся доктор Горрин и снова подмигнул Джеймсу. – К сожалению, мне пора: в морг доставили жертв экипажной катастрофы – столкнулись два кеба и один омнибус, еще поди разбери, где чья нога или рука. Мое почтение!

Развернувшись на каблуках, доктор Горрин направился к выходу. По пути он попрощался с черепом прадедушки, после чего вышел за дверь.

– «Никто не заметит разницы», тоже мне! – фыркнула мадам Клопп и вернулась к чтению…

Еще через час в аптеку пришел джентльмен в темно-сером пальто и цилиндре, с холодными вкрадчивыми глазами, каштановыми нафабренными бакенбардами и тяжелым клювоподобным носом. В руках он держал трость и портфель для бумаг.

Увидев его, мадам Клопп так оживилась, что едва не свалилась со стула. Скомкав газету и отшвырнув ее прочь, она спустилась быстрее пожарного, соскальзывающего по шесту.

– О, мистер Гришем! – залепетала старуха, подскочив к стойке и отодвинув удивленного переменой в ее настроении Джеймса. – Лемюэль говорил, что вы зайдете. Счастлива вас лицезреть в нашей аптеке.

– Мое почтение, мадам Клопп. В контору пришло письмо от мистера Лемони. Насколько я могу судить, дело срочное.

– Еще бы! – раздалось с лестницы, и в зал спустился Лемюэль. Кузен был в коричневом клетчатом пальто, на голову он натянул котелок, вокруг шеи намотал шарф.

– Вы уходите, Лемюэль? – спросил Джеймс, хотя ответ и так был очевиден.

Лемюэль кивнул.

– У меня кое-какие дела в городе. Нужно зайти в банк, на почту, в мастерскую Винкля и…

– В банк? – испуганно произнес Джеймс и подумал: «Что за дела у него могут быть в банке? Это как-то связано со мной? Он знает?»

– Не беспокойтесь, я вернусь еще до закрытия аптеки, кузен.

– Кузен? – спросил посетитель. – Вы о нем мне писали, мистер Лемони?

Джеймс натурально похолодел. Ему очень не понравилось то, что здесь происходило.

– Верно, – сказал Лемюэль и глянул на Джеймса. – Позвольте представить, кузен: мистер Гришем, эсквайр, из адвокатской конторы «Гришем и Томм» – мой душеприказчик.

«Душеприказчик? Если он затеял что-то с завещанием, все и правда серьезно…»

– Кеб ожидает, мистер Лемони, – сказал адвокат, и Лемюэль кивнул на прощание:

– Прошу вас, мадам Клопп: пока меня нет, не съешьте Джеймса – он нам еще нужен. А вы, кузен, будьте добры, постарайтесь не разрушить мою аптеку.

Поправив шарф, он двинулся к выходу вслед за адвокатом. Миг – и они исчезли за дверью.

Джеймс и мадам Клопп остались в аптечном зале одни. Старуха презрительно бросила:

– Есть родственников? Фу. Если бы Лемони не были такими тощими и костлявыми… Пойду готовить обед. Скоро заглянет миссис Тоун, вдова Филина. Мы на дух друг друга не переносим, так что…

– Филина?! – воскликнул Джеймс. – Того самого? Злодея Золотого Века?

Мадам Клопп сморщила нос.

– Того самого Филина. Будьте с ней настороже.

– Она может учинить что-то… злодейское?

– Миссис Тоун души не чает в этих трех проходимцах, которые вечно норовят проникнуть в аптеку и стащить раствор валерьяны. Глядите в оба, чтобы коты не проникли сюда за ней.

Джеймс с тревогой закусил губу: появление вдовы злодея Золотого Века – этот день просто не мог быть хуже…

– Что-то вспоминается, мэм? – спросил Джеймс, пристально глядя на миссис Тоун.

Женщина свела глаза на кончике короткого скрюченного носа, подняла их к потолку, а потом описала ими пару кругов.

– Пока ничего…

– Мне жаль, мэм.

Вдова Тоун покивала и тяжело вздохнула.

В аптеку она пришла за пилюлями для восстановления памяти: они ей якобы были нужны, чтобы вспомнить, что именно случилось с ее мужем двадцать лет назад. Никто точно не знал, куда именно и в какой момент исчез Филин, – в газетах о нем просто вдруг перестали писать. Говорили, что он умер, но при каких обстоятельствах это произошло, было загадкой. Вдова между тем считала, что все знает, вот только никак не может вспомнить, словно кто-то покопался в ее голове и стер все воспоминания об этом. Она много лет приходила в аптеку, пила свои пилюли, и порой кое-что прояснялось, но крупицы былых событий были слишком разрозненными…

Джеймс ожидал, что вдова Филина окажется чем-то жутким, но, когда она появилась в аптеке, его постигло разочарование. Это была немолодая женщина в старомодном полосатом платье с серебристой брошью-совой на лацкане жакетика. В руках она держала ридикюль, обшитый перьями, выпуск газеты «Мизантрополис» из Старого центра и зонтик.

Как только вдова Тоун переступила порог «Горькой Пилюли Лемони», прочие посетители, не сговариваясь, принялись морщиться и шикать, а потом и вовсе поспешно ретировались на улицу, обходя ее стороной, как прокаженную. Очевидно, все знали, кто она такая.

– Добрый день, Лемюэль, – сказала вдова Тоун подойдя; кажется, она не поняла, что за стойкой стоит вовсе не Лемюэль. – Я пришла за своими лекарствами.

– Разумеется, мэм. – Джеймс протянул женщине приготовленный для нее пакет. Одну пилюлю она предпочла выпить здесь же, на месте. Джеймс дал ей стакан воды.

– Вы ведь знаете, что я пытаюсь вспомнить, Лемюэль, – отстраненно проговорила вдова, безучастно оглядывая полки и шкафы за спиной Джеймса. Джеймс не знал, и она рассказала.

Он ее не перебивал, завороженно глядя на пилюлю, которую она перекатывала между пальцами, словно в нерешительности.

– Ваш отец и мой супруг были очень дружны, – сказала вдова. – Лазарус заменил Эобарду руки на механические, с такими чудесными когтями… В последний раз человека с механическими руками и длинными когтями видели на крыше здания суда Тремпл-Толл. Это было за день до гибели Горемычника и за неделю до ареста Замыкателя. Я тоже была там… на крыше… Ночь, гроза и сирена… Больше я ничего не помню.

– Может, лекарство что-то прояснит?

Вдова Тоун кивнула. Положив в рот пилюлю, сделала глоток воды и закрыла глаза. Она стояла так почти десять минут. Джеймс все порывался спросить у нее что-то, но никак не решался это сделать.

Наконец она открыла глаза и посмотрела на него.

Очередная попытка вспомнить хоть что-то оказалась неутешительной.

Достав из ридикюля маленькую книжечку и самозаполняющуюся чернильную ручку, вдова вывела какую-то фразу.

– Что вы пишете, мэм?

– Это мой дневник воспоминаний. Я записываю сюда все, что всплывает в памяти о той ночи. Но чаще я пишу: «Ничего не вспомнила». Я возлагаю особые надежды на монолог. Вижу, вы не понимаете, о чем я. Те, кого называют злодеями, были склонны к излишней театральности, в их кругах устоялась даже традиция «злодейского монолога», обычно рассказываемого в самый неподходящий момент. Они отвлекались на монологи, и порой из-за этого их ловили. Мой Эобард тоже обожал пускаться в такие монологи, и я надеялась, что вспомню его… – она всхлипнула, – …последний монолог.

Бросив взгляд на часы, вдова поспешно спрятала книжечку и ручку обратно в ридикюль.

– Мне пора, Лемюэль. Меня ждет «Чернильная тайна».

– Простите, что ждет?

– Это книжный клуб, который я возглавляю. Мы собираемся в лавке «Переплет» и обсуждаем книги.

– Понятно. Хорошего дня, мэм.

– Хорошего дня, Лемюэль.

Вдова Тоун вышла из аптеки, а Джеймс все глядел задумчиво на дверь, за которой она скрылась: «Очень странная женщина. Пытается вспомнить, что произошло двадцать лет назад, ведет даже специальный дневник и… Дневник!»

Джеймс сунул руку в карман и достал вырванные страницы дневника прадедушки.

«И как я мог о них забыть?! На этих страницах должно быть записано нечто важное – недаром Хороший сын решил их вырвать…»

Он уже расправил листки, как колокольчик звякнул и вошли двое джентльменов.

«Посетители! Как не вовремя!»

Убрав страницы в карман, Джеймс проскрипел сквозь зубы:

– Добро пожаловать в «Горькую Пилюлю». Чем я могу вам помочь?

Влетев в свою комнату, Джеймс запер дверь на ключ и подошел к кровати.

– Да-да, Пуговка, сейчас…

Вытащив чучело из-под одеяла, он поставил его на пол.

– Можешь пока побегать по комнате. Только не лай, мне нужно кое-что прочитать…

Лемюэль так и не вернулся, и до самого закрытия изучить страницы дневника не удалось. Как назло, после ухода вдовы Тоун посетители пошли один за другим. В те редкие моменты, когда никого не было, прочитать записи тоже не представлялось возможным – очень некстати спустилась мадам Клопп. Пока часы не пробили шесть и старуха не сказала: «Закрываемся», Джеймс не мог найти себе места от нетерпения. Ко всему прочему, как будто ожидание его и так недостаточно измучило, теща аптекаря заставила «дорогого кузена из Рабберота» навести порядок в аптечном зале.

Когда наконец все осколки были собраны, пол подметен и вымыт, стойка натерта до блеска, а прошмыгнувшие коты (и как им удалось пробраться?!) изгнаны, ему позволили снять фартук и отправиться к себе. Старуха устроилась у кассового аппарата и начала с удовольствием пересчитывать дневную выручку, а Джеймс бросился вверх по лестнице, бегом преодолел коридор и нырнул в свою комнату…

– Я и сам пока не знаю, что там, Пуговка. Надеюсь, хоть что-то прояснится.

За окном уже стемнело. Джеймс зажег лампу и, устроившись на подоконнике, взялся за чтение.

И сразу же по его коже побежали мурашки. Подумать только: события, описанные на этих страницах, происходили сто двадцать восемь лет назад…

«8 эрвена 1762 года. Габен.

Это случилось! Потрясение мое столь велико, что руки охватывает дрожь, кожу леденит зябь, а сердце колотится, но я должен все занотировать. Только тебе, мой дневник, я могу доверить свои помыслы…

Произошло то, что все изменило. Я нашел! Нашел то, что так долго искал! Хотя не буду кривить душой: искомое само меня нашло в тот момент, как я уже почти утратил надежду.

Все началось с того, что неделю назад в аптеку зашел некий господин. Закутанный в плащ, в треуголке и с тростью. Назвался он доктором Дапертутто и справился, обладаю ли я лекарством от тяжких дум. Признаюсь, я бы даже не обратил на него внимания, если бы не тот, кто его сопровождал.

Подле доктора Дапертутто присутствовала кукла. Ростом с десятилетнего мальчика, она носила костюмчик, похожий на хозяйский, и такую же треуголку. Улыбчивый деревянный юнец вертелся, приплясывал от нетерпения и тоненьким голоском любопытствовал: „Ну когда, когда мы уже отправимся на ярмарку, Хозяин?!“ Доктор то и дело одергивал своего маленького спутника и велел ему вести себя прилично.

Разумеется, я был весьма удивлен, ведь подобного не видал ни разу за всю свою долгую жизнь.

– Но где же нити? – спросил я у странного доктора. – Как вы управляете вашей марионеткой? В чем здесь трюк?

– Трюк в том, господин аптекарь, – ответил Дапертутто, – что это не марионетка. Никаких нитей нет и в помине.

Я не поверил ему:

– Неужто вы хотите убедить меня в том, будто кукла сама все это вытворяет? Вы хотите сказать, что она… живая?

Доктор кивнул и вручил мне контрамарку, на которой было выведено: „Поразительное представление живых кукол доктора кукольных наук Дапертутто. Тарабар“.

– Приходите на наше представление – и ваше любопытство будет удовлетворено, – сказал доктор, забрал лекарство, и они покинули аптеку.

Я был заинтригован и все не мог выбросить причудливую куклу из головы…

На следующее же утро, оставив за старшего какого-то из моих наследников (я их вечно путаю), я отправился в Тарабар. Дорога была долгой, но этот Дапертутто заставил меня удивиться, а это чего-то да стоило. Впрочем, расхваленное доктором представление, к моему глубочайшему разочарованию, нисколько не удовлетворило мое любопытство.

Я увидел кукол. Их было около дюжины. Они пели, плясали и отвратительно, бездарно актерствовали. Секрет их так и не раскрылся – мне предстал обыкновенный балаган, чей кукловод всего лишь изобрел какой-то хитроумный трюк, дабы выманивать денежки у наивных зрителей.

Спектакль окончился, куклы отвесили поклон и спрятались в своих комнатках-ящиках, устроенных в стенах кособокого дома на колесах. Дапертутто простился с публикой и скрылся за ширмой, деревянную сцену подняли, и она вновь стала стенкой фургончика.

Зрители начали расходиться, восхищенно переговариваясь и обсуждая представление, но больше – чудесных живых кукол. А я клокотал от обиды и гнева. Он провел меня! Заставил волочиться в такую даль зазря!

Стоило преподать ему урок.

Дождавшись, когда стемнеет, я прокрался в фургончик, намереваясь отравить этого фигляра, но то, что я там увидел…

Доктор кукольных наук „творил“. Надев фартук и перчатки, он склонился над стулом, к которому был привязан какой-то бродяга. Доктор, видимо, его подпоил, так как тот спал. Не проснулся бродяга, даже когда Дапертутто засунул ему в рот кляп и надел на голову какое-то весьма причудливого вида механическое устройство. Закрепив устройство ремнями, он вложил в него граненый смоляной камень со сливу размером, несколько раз провернул заводной ключ на уровне лба подопытного и отошел.

Устройство загудело, из него повалил пар, а затем несколько тонких игл вонзились в голову бродяги. По его лбу и волосам потекла кровь.

Бродяга дернулся и распахнул глаза, исторг отчаянный стон, но пытка только началась. Иглы погружались всё глубже в его голову, а после замерли, и по прикрепленным к ним трубкам потекло нечто мутное, серое.

Пленник доктора потерял сознание и провис в своих путах, а непонятная мне процедура все продолжалась. Серая жидкость постепенно наполняла стеклянную колбу в сердце устройства. Но лишь она доползла до какой-то, ведомой одному Дапертутто, отметки, раздалось шипение и в воздух поднялся едкий черный дым – камень, что был помещен в устройство, расплавился, и вязкая чернильная жижа, в которую он превратился, потекла по толстой трубке в ту же колбу; та мгновенно начала вращаться, перемешивая обе жидкости.

Вскоре ключ замер. Процесс извлечения был завершен.

Отсоединив колбу от устройства, Дапертутто приблизился к сидящей рядом, на верстаке, кукле и залил получившуюся смесь через воронку в ее голову. Почти сразу же, как он извлек воронку и заткнул отверстие пробкой, кукла ожила. Повернув голову, она уставилась на доктора.

– Здравствуй, Фенни-попрыгун. Я твой хозяин, доктор Дапертутто, – сказал он, а затем вытянул руку и указал в другой конец фургончика. – Отправляйся к остальным. Они выдадут тебе роль и всему научат…

Кукла послушно кивнула и сползла со стола. Ломаной походкой, покачиваясь и пошатываясь, она двинулась, куда было велено.

Доктор меж тем склонился над бродягой и, отсоединив устройство, спрятал его в сундук. Отвязав своего пленника, он обтер ветошью его голову, а затем поднес к его носу флакон нюхательной соли. Бродяга пришел в себя и задергался.

Он тут же засыпал доктора вопросами:

– Где я? Что здесь творится? Вы кто?

Дапертутто представился и „напомнил“ бродяге, что тот пришел на кукольное представление.

– Видать, спектакль вас уморил, дражайший сэр, – добавил этот лжец. – Прочие зрители разошлись, а, когда стемнело, вас осадили тарабарские слепни – эти безжалостные создания впились в вашу голову. Я отогнал их, занес вас в фургон и привел в чувство.

Бродяга с недоверием глядел на улыбающегося кукольника, но все его сомнения тут же развеялись, когда доктор „прописал ему для улучшения самочувствия“ бутылочку „Угольщика“, которую тут же и вручил. После чего бродяга был отпущен, а довольный доктор отправился спать…»

Джеймс отложил прочитанную страницу.

«Куклы? Дапертутто? Что за странность?»

Он так погрузился в записи, что не заметил, как из-за афишной тумбы выглянул констебль Тромпер и поднес к глазам свой бинокль, направив его на окно Хелен Лемони, как к входу в здание аптеки подъехал кеб, как из него кто-то вышел…

«В смятенных чувствах я выбрался из фургончика и отправился на станцию. Почти не помню того, как приобрел билет и сел на дилижанс до Габена.

Моими попутчиками были тревожные мысли об увиденном. Что именно произошло в фургончике Дапертутто? Что это было за устройство? Что доктор выкачал из бродяги? И как, будь он проклят, ему удалось оживить свою куклу?!

Я понял, что выводы мои были преждевременны: Дапертутто оказался вовсе не шарлатаном – то, что он провернул, меня заинтересовало настолько, что я ни о чем другом и думать не мог…

Всю ночь по возвращении в Габен я провел, глубоко уйдя в свои помыслы. А затем, намереваясь выяснить все, что только возможно, я взял несколько лекарств собственного изобретения и еще до рассвета покинул аптеку: мой путь снова лежал в Тарабар.

Дапертутто обнаружился в балаганчике: он пьянствовал, играл в кости и учинил свару с неким весьма устрашающего вида бородачом – дело едва не дошло до дуэли на шпагах. Воспользовавшись тем, что доктор отвлекся, я незаметно подмешал ему в вино одно из лекарств.

Бородач перевернул стол, разбросав кости, сплюнул в презрительности и удалился в свой фургончик, а Дапертутто, ничего не подозревая, взял бутылку.

Оставалось дождаться, когда он сделает глоток и моя сыворотка возымеет эффект. Главенствующие свойства самого лекарства были неважны, но вот постороннее, или, как их зовет мой внук, побочное действие… Именно благодаря ему я должен был войти в доверие к Дапертутто – еще бы, ведь упомянутое побочное действие данного лекарства убеждает принявшего сыворотку в том, что первый, кого он встретит, – его наилучший друг.

Так и вышло. Дапертутто поверил в то, что знает „нечаянно натолкнувшегося“ на него аптекаря всю жизнь, и мы отправились „отметить столь удачную встречу“ в тамошнюю харчевню „Три Пескаря“.

Я исподволь начал выпытывать, старательно подсыпая доктору в еду „правдивый порошок“, и в какой-то момент он поддался и раскрыл свою тайну.

Дапертутто и правда был человеком науки. Более тридцати лет он практиковал кукольную машинерию, пытаясь заставить свои игрушки не просто притворяться живыми, но жить по-настоящему. Он много чего перепробовал, вот только затея, которую сам он именовал трагически грандиозной, с каждым новым экспериментом все более мнилась ему обреченной. Уж я-то – я! – понимал его как никто другой.

В своих изысканиях он объездил весь известный мир, общался с подлинными гениями, вызнавал их секреты и однажды понял, что подходит к своему затруднению с неверного конца. Куклам кое-чего недоставало, в то время как у людей это „кое-что“ имелось в наличии. Душа. Все дело было в ней. Оставалось понять, как похитить эту душу или хотя бы часть ее, чтобы затем вживить ее кукле.

Я слушал его рассказ, борясь с недоверием. „Что за бредни? – не отпускала меня мысль. – Все это какая-то ненаучная чепуха. Душа? Души не существует, есть лишь личность!“ Но то, что я видел накануне в фургончике, заставило меня на время отложить все сомнения.

Дапертутто выудил сведения о том, где именно в человеческом теле обитает душа, у некоего доктора Ферро, о котором – я это особо отметил – он не хотел говорить, невзирая даже на мой порошок. У этого же доктора он подсмотрел и метод извлечения. А затем создал устройство, что позволяет забрать у человека частичку его души. Эта частичка, согласно его словам, хранит в себе отголосок памяти о жизни человека до момента извлечения.

Впрочем, одной души было мало, и ему по-прежнему требовалось найти способ, как дать жизнь мертвому дереву. С этим было сложнее… Однажды поиски завели его в Ворбург…»

Страница закончилась.

Погрузившись в воспоминания прадедушки Лемони, Джеймс чувствовал, что его собственная душа не на месте, но, когда всплыло это название, «Ворбург», он понял, что не хочет дальше читать.

И все же, будто против воли, он взялся за следующую страницу. Что за ужасы будут на ней описаны?

«О, Ворбург… Это проклятое место…

Еще там, в балаганном фургончике, я уяснил, что оно неким образом связано с экспериментами Дапертутто.

И теперь он открыл мне, что именно смоляной камень был той самой „искрой жизни“, но более того – что это вовсе не камень, а засушенная частичка вурмскадлинга – ворбургского чужеяда (или, как их нынче зовут, паразита). О вурмскадлингах я был осведомлен и до того: странствуя по известному миру, мне самому несколько раз довелось с ними столкнуться. Эти твари обладают уникальной способностью захватывать не только тела живых существ, но и некоторые предметы. Ты же помнишь, мой дневник, я как-то писал, что однажды подобная тварь захватила мой „Таблеринн“. Избавить от нее судно было непростой задачей…

Но я отвлекся. Именно описанную мной способность паразита Дапертутто и решил использовать в своих целях.

Я спросил его:

– И пусть вы обладаете и фрагментом похищенной души, и паразитом, любезный Дапертутто, но как вам удалось сделать так, чтобы они могли сосуществовать и вурмскадлинг полностью не поглотил отголосок личности?

– О, недурной вопрос, друг мой, – ответил доктор. – Я также им задавался, и разгадка стала последним требуемым мне ключом. Вурмскадлинг – наиболее агрессивный из паразитов. В Ворбурге обитает множество других тварей, и, если бы у них не было от него защиты, он давно захватил бы их всех. Мне требовалось найти и заполучить эту защиту.

– Вы изловили одну из ворбургских тварей? – спросил я, уже зная ответ.

Дапертутто подтвердил мои догадки. Он знал, где найти такую тварь, и ради нее ему даже не пришлось вновь отправляться в Ворбург. Кунсткамера „Диковинные необычности и странные чудовинки Горака“, в ней в виде одного из уродцев содержался клохх – тварь из низших, слабейших обитателей Ворбурга. Неудивительно, что Горак ее поймал. Ну а Дапертутто удалось похитить эту тварь у него. Из желез клохха он выцедил то, что ограничивало влияние вурмскадлинга. Доктор назвал эту эссенцию „Лилак“.

Спустя множество затраченных на эксперименты месяцев ему удалось подобрать нужное количество „Лилака“, чтобы позволять вурмскадлингу жить, но при этом подавить его почти полностью. Таким образом у доктора появилось средство оживления для его мертвого дерева…

Я внимал Дапертутто, едва удерживая ярость внутри. Столько усилий – и все ради кукол?! Столько исследований и экспериментов ради этих бессмысленных ничтожных игрушек?! Как можно было растрачивать такие знания, подобный потенциал на столь незначительные вещи?!

Но доктора волновали лишь его болванчики – он был помешан на них. Получив механизм оживления, этот нелепый человек принялся создавать кукол, а из похищенных личностей затем лепил амплуа для своего театра. Он говорил, что процесс перевоспитания и создания новой личности весьма сложен и долог, он может занять годы, но эту часть его рассказа я не особо внимательно слушал: лепка новых личностей меня не заботила. Как, впрочем, и оживление дерева с помощью вурмскадлинга. Заражать себя же паразитом, хоть и подавленным, в мои планы не входило…

Извлечение души! Вот о чем я хотел узнать как можно больше. По сути, меня интересовали всего два вопроса: что происходит с человеком, у которого похитили частичку души, и что произойдет с любым другим человеком, если ввести ему это „вещество изъятой личности“.

На первый вопрос доктор ответил, что обычно последствий никаких нет, по крайней мере он о них не знал. Второй же вопрос по-настоящему испугал Дапертутто.

– Это слишком темные эксперименты даже для меня, – сказал он. – Я их не проводил. Это опасно и сопряжено с риском, последствия предугадать возможным не представляется. Но осмелюсь предположить, что изъятая частичка личности может осесть и поселиться в сознании такого несчастного. Быть может, новая личность и вовсе способна заместить старую…

Я боялся поверить: неужели?! Неужели, это было именно то, что я так долго искал?..»

С окончанием очередной страницы Джеймс вдруг поймал себя на том, что почти не дышит, волосы на затылке шевелились. Кошмар! Это был овеществленный кошмар! Куда там «Ужасам-за-пенни»!

Оставалось всего две страницы. Джеймс боялся их читать, но глаза сами уткнулись в зеленые чернильные строки.

«С горечью Дапертутто признался, что, хоть у него и оставался неплохой запас сушеных частичек вурмскадлинга, „Лилак“ был на исходе – похищенный клохх давно отдал все и умер. Того „Лилака“, что имелся в наличии у доктора, хватило бы разве что еще на двух кукол.

Его слова навели меня на мысль, что нужно делать.

– Я раздобуду вам еще „Лилак“, друг мой Дапертутто, – сказал я. – Я знаю того, кто с этим поможет. – И, предвосхищая вопросы, добавил: – Но мне потребуется кое-что взамен…

Не оставалось сомнений, что этот человек пойдет на любые условия, но даже он не ожидал того, что я от него попрошу.

– Вы желаете воспользоваться моим извлекателем? – спросил он. – Но зачем вам это?

Я уклончиво ответил, что у меня есть свои цели. Дапертутто поинтересовался, каким образом я планирую предоставить ему „Лилак“, ведь для этого понадобится живая ворбургская тварь.

Пообещав, что напишу ему, как все будет готово, я оставил Дапертутто и отправился в Габен…

Уже какое-то время мне было известно, где обитает тот, кто мог дать Дапертутто требуемое. Разоблачив тварь, я полагал, что с ее помощью смогу как-нибудь отомстить этому неблагодарному городу, но все никак не мог придумать для нее применения…

В конце моей улицы стоит цирюльня „Завиток и Локон“. Ее владелец, господин Жоббр, раз в неделю заходил в аптеку за средством от каштановой лихорадки, вот только я знал, что никакая лихорадка его не терзает. Цирюльника интересовало побочное действие от лекарства, а именно то, что принявший его не слышит боя часов.

Боязнь боя часов – весьма характерная черта, и именно это навело меня на мысль обратить особое внимание на цирюльника Жоббра. За время, что он посещал аптеку, я отметил и другие, неявные, симптомы, хотя правильнее будет сказать „особенности“ этого господина. Так я узнал его тайну.

Никто из посетителей цирюльни и представить не мог, что их бреет, что за их шевелюрой ухаживает вовсе не почтенный джентльмен, а паразит, однажды захвативший его тело. Как вскоре выяснилось, о том, что в нем сидит Некто, не ведал и сам господин Жоббр.

Заманить цирюльника труда не составило. Я написал ему, что изобрел лекарство, которое избавит его от „болезни“, но особо отметил, что оно обладает изъяном: побочное действие столь сильно, что навсегда отбирает у человека способность слышать бой часов.

Он пришел той же ночью, взволнованный и заинтригованный. Я провел его в свою лабораторию, где уже была готова ловушка. В один момент спрятанные по всей лаборатории часы начали отбивать полночь – и паразит явил себя: цирюльник исчез и его место занял шаррах. Мерзкая трехглазая тварь сбросила личину и попыталась напасть, но была сбита с толку боем часов, и мне удалось сперва ослепить, а затем и усыпить ее…

Дапертутто прибыл на следующее утро, и вместе мы начали выкачивать из шарраха „Лилак“. Доктор был вне себя от радости, но я напомнил ему о данном обещании. Он сомневался, пытался меня отговаривать, но я был непреклонен, и тогда мы произвели „извлечение“.

Ощущения, стоит признать, были весьма болезненными, но в итоге я получил эссенцию своей души.

Дапертутто вернулся в Тарабар, а я взялся за изучение эссенции. Меня ждало много работы…»

Джеймс дрожал. Дочитав предпоследнюю страницу, он какое-то время сидел, уставившись в одну точку.

«У него ведь не вышло! – думал он. – Я видел его череп, видел его скелет! Эксперимент провалился… Не мог не провалиться…»

Что же произошло дальше?

Он опустил взгляд на последнюю страницу. Судя по дате, записи на ней были сделаны спустя долгое время после предыдущих.

«30 угленна 1816 года. Габен.

Лукард скончался. Как до него скончались Лиам, Льюис и Лестер.

Мои наследники умирали один за другим, не выдерживая эффекта замещенной души. Концентрация была слишком сильна, и Горькие пилюли, которые я сделал из эссенции, отравляли их, приводя к скорому, но мучительному исходу.

Пилюли не работали… Хотя нет, они работали слишком хорошо! В этом не могло быть сомнений: я разговаривал с собой в теле сперва моего сына, следом внука, а после и правнука. Моя личность замещала личности моих наследников, но затем все шло прахом: их кожа зеленела, на губах выступала пена и они падали замертво.

Еще после Лиама я понял, что нужно делать: требовалось снизить концентрацию, добавить в состав Горькой пилюли больше вспомогательного вещества и уменьшить количество вещества действующего. Этим я и занялся – поиском необходимого сочетания. К сожалению, поиск достаточного количества действующего вещества занял много лет, а подопытные… С ними приходилось обращаться очень осторожно: они не должны были заподозрить, что участвуют в моем эксперименте.

И вот, Лукард принял Горькую пилюлю. Он вскоре умер. Мой праправнук продержался дольше прочих, но именно он дал мне понимание итогового, как я надеюсь, состава. Уверен, мои опыты завершатся на его сыне, Леонарде. Я близок…

25 уиндинга 1830 года. Габен.

Удалось, мой дорогой дневник! Удалось! План сработал…

Прошли годы, я постарел и чувствую, что мой конец в этом теле близок, но бессмертие уже практически можно пощупать.

Я смог убедить Леонарда, что он получит то, на что надеялись все мои наследники: мою аптеку, мои знания и мою память. Я готовил его с детства: давал ему Горькую пилюлю, и он постепенно привыкал к ее действию. Леонард считал, что раз эффект быстро проходит, то он в любой момент сможет отказаться от пилюль. Вот только он не знал, что его ждет в итоге: Самая горькая пилюля – концентрат, который уничтожит его личность и заместит ее навсегда. Скоро он будет готов принять его, и тогда замещение произойдет…

Выверенный и точный рецепт давно готов. Но его было мало. Девять лет я потратил на то, чтобы изобрести способ, как сотворить поистине невозможное: сделать так, чтобы эффект от приемов пилюль накапливался, чтобы память между живущими в пилюлях осколками личности копилась, чтобы Он – то есть я в чужом теле – запоминал.

Дапертутто… Кукольник давно мертв, но его знания помогли мне. Он говорил, что личность помнит себя на момент извлечения, но мне требовалось большее. Я должен был помнить, о чем говорил с Леонардом, должен был знать обо всем, что происходит в аптеке, чтобы вести моего наследника за руку к Самой горькой пилюле…

И я добился этого. Еще одно гениальное изобретение… Последнее в этом теле…

Леонард – не лучший выбор, но он – все, что у меня есть. Жаль, что он пока так и не обзавелся наследником.

Я скоро умру, мое тело отнесут в семейный склеп, но я останусь здесь, им от меня не избавиться. Самая горькая пилюля ждет своего часа. Уже скоро…»

Джеймс сидел на подоконнике в оцепенении. То, что он прочитал… Весь этот кошмар…

Теперь он знал, что это за «самая страшная тайна» Лемюэля. Его дед, его отец и он сам принимали Горькую пилюлю, помещая в себя отголосок памяти и души этого монстра. «Прадедушка Лемони – настоящий гений», – сказал Лемюэль тогда в провизорской.

Это был он! Именно прадедушка помогал ему в работе. Именно он подсказывал своему наследнику те или иные рецепты для чудодейственных сывороток. «Секретных прописей» не существовало…

– Все было напрасно, – прошептал Джеймс. – Я не знаю… Просто не знаю, что делать дальше. Я проник в аптеку зря. Мне не найти то, что я искал, потому что этого нет и…

В дверь постучали. От неожиданности Джеймс дернулся и выронил страницу. Подобрав ее, он быстро сложил желтоватые листы, покрытые изумрудными чернилами и кошмарными воспоминаниями, спрятал их в карман и открыл дверь.

За ней никого не было, но у порога стояла черная коробка – та самая коробка, которую принес днем доктор Горрин. На ней лежал конверт.

Пытаясь понять, что происходит, Джеймс окинул подозрительным взглядом пустой коридор, после чего взял конверт и коробку и занес их в комнату. Первым делом он открыл конверт. Внутри было письмо, адресованное…

Джеймс похолодел. Это имя! Почему там стоит это имя?! Он бросился к стоявшей на подоконнике лампе и принялся читать.

С каждой строкой ему становилось все страшнее, а еще он не верил в то, о чем говорилось в письме. Ложь! Обман! Это какая-то подделка! Всего этого просто не могло быть…

Дочитав, Джеймс бросил потрясенный взгляд на Пуговку.

– Нас раскрыли, Пуговка! Он знает! Он все знает! Нужно бежать!

Джеймс не шевелился. Он лежал на холодном полу провизорской, боясь двинуться, боясь открыть глаза.

Лемюэля больше не было, а меж столами расхаживал этот монстр, ворча о том, какой здесь беспорядок.

Все это время Джеймс пребывал в сознании и с трепетом слушал. Беседа Лемюэля и прадедушки звучала как бред помешанного: аптекарь будто разговаривал сам с собой, в провизорской звучал только его голос, и до последнего мгновения Джеймс не верил, что все это происходит взаправду.

Но теперь…

Господин Лемони сделал то, о чем писал в своем дневнике, а Лемюэль – то, о чем говорил прошлой ночью. Лемюэль Лемони умер.

– Глупый мальчишка, – сказал господин Лемони, – ты и правда поверил, что я ее вылечу? Что стану делать лекарство? Как бы не так…

– О, вы сделаете лекарство, – раздался голос от дверей провизорской, и Джеймс осторожно приоткрыл один глаз.

На пороге стояла мадам Клопп. Кутаясь в шаль и сложив руки на груди, она пристально глядела на человека в желтом парике.

Господин Лемони рассмеялся.

– Времена, когда ты здесь командовала, прошли, старуха. Я наблюдал за тобой. Ты считаешь себя хозяйкой аптеки, установила в ней свои правила и порядки, заняла мой стул… Лемюэль терпел тебя, но я – не Лемюэль.

– Я знаю, кто вы. Старое воспоминание.

– Теперь воспоминание – это Лемюэль, – сказал господин Лемони, и мадам Клопп усмехнулась.

– Лемюэль, может, и был наивным, но он знал, что вам нельзя доверять. Он догадывался, что вы не захотите исполнить свою часть уговора. И он предусмотрел это.

– Предусмотрел?

– Вы очень нездорово выглядите, господин Лемони, – ехидно сказала старуха. – Не приболели часом?

Господин Лемони молчал. Он и правда выглядел болезненно. По лбу стекал пот, лицо было бледно-зеленым.

– Сердце все никак не успокаивается, верно? – спросила мадам Клопп. – Вы чувствуете жар? Может быть, временами темнеет в глазах?

Господин Лемони сжал кулаки. Старуха сказала правду: он действительно все это ощущал.

– Что со мной?

– О, Лемюэль знал, с кем имеет дело. Прежде чем принять Самую горькую пилюлю, он выпил смертельный яд.

Издав протяжный рык, господин Лемони бросился к шкафу, распахнул дверцы.

– Искать противоядие бессмысленно. Лемюэль сделал свою отраву по особому рецепту, и у вас нет времени подбирать ингредиенты.

Господин Лемони обернулся. Его лицо пылало от ярости. Старуха наблюдала за ним с явным самодовольством.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказала она.

– Неужели?!

– Вы сами загнали себя в ловушку, господин Лемони, – поселили себя в умирающее тело. Пусть вы смогли вернуться и обрести жизнь, но ваша жизнь не будет долгой. Разве что…

– Разве что?

– Вы исполните свою часть уговора и сделаете лекарство для моей дочери. И тогда я дам вам противоядие.

Господин Лемони понял, что ему не оставили выбора.

– Лемюэль не вернется, – сказал он.

Мадам Клопп с безразличием пожала плечами.

– Меня волнует только моя дочь. Торопитесь, господин Лемони, времени не так уж много. Яд убивает вас…

– Подлый Лемюэль, – процедил господин Лемони. – И почему всегда должен быть какой-то подвох?

– Время, господин Лемони, оно уходит. Делайте уже это треклятое лекарство или садитесь на стул и ждите смерти. Не переживайте, я теперь знаю, где находится семейный склеп, и отволоку туда ваше тело. Вы готовы умереть во второй раз?

Господин Лемони был не готов. Он ведь только-только вновь ощутил себя живым – одна лишь мысль потерять то, что он с таким трудом получил, вгоняла его в ужас. Яд между тем действовал, как ему и положено: сперва господин Лемони решил, что жар и головокружение – это следствия его «перемещения», вот только с каждым уходящим мгновением вторая жизнь, о которой он мечтал, становилась все невыносимее. Желчь, исходящая от этой мерзкой старухи, травила его не меньше, но старуха была права: времени оставалось не так уж и много…

Ринувшись к столу с подготовленными ингредиентами, господин Лемони принялся добавлять их в смеситель один за другим, бросая злые взгляды на мадам Клопп. Сушеные листья, порошки и растворы, крылышки насекомых и паутина, даже пепел… Вскоре все известные составляющие лекарства от гротескианы, общим счетом тридцать одно, оказались в брюхе бронзовой машины.

– Теперь тайный ингредиент, – сказала старуха. В ее голосе проскользнуло волнение. – Что это? Что же это за ингредиент?

Господин Лемони с презрением улыбнулся и достал из шкафа банку с салициловой кислотой. Простой салициловой кислотой, которую Лемюэль применял каждый день…

– Все было так просто… – потрясенно проговорила мадам Клопп. – Если бы он только знал…

– Нет, все не так просто, – сказал господин Лемони, – но ответ всегда был под самым носом моего глупого наследника.

Он перелил немного кислоты в плоскую стеклянную чашу, а затем, подняв руку, прямо на глазах у недоуменной мадам Клопп, вырвал из своего парика один волос.

– Мой тайный ингредиент. Он всегда был в аптеке.

Господин Лемони положил волос в сосуд и, глядя, как он истончается и тает, сказал:

– Тайный ингредиент – это не волос. Это краска. Пигмент-куркумин, выделенный из корневища золотистого имбиря прямиком из Джин-Панга.

Взяв пипетку, он набрал немного желтой жидкости и добавил ровно три капли в смеситель, а затем закрыл крышку и потянул рычаг. Махина загудела.

– Оно долго будет смеши?.. – начала было старуха, но господин Лемони уже выключил смеситель и, подставив под краник пустую склянку, повернул вентиль. Бурлящая желтая жидкость потекла в баночку.

Джеймс, по-прежнему не шевелясь, наблюдал, как господин Лемони, наполнив склянку, набрал получившуюся микстуру в стеклянный шприц. Положив его на стол, аптекарь отошел в сторону.

– Лекарство готово. Где мое противоядие?

– Не так быстро, старый хитрец. Сперва я вколю его Хелен, а уже потом вы получите противоядие.

Господин Лемони кивнул и указал рукой на шприц.

– Мне нет смысла лгать. Я сделал все по рецепту.

– И тем не менее я сперва проверю его.

Мадам Клопп шагнула к столу, но взять шприц не успела. Господин Лемони схватил старуху за шаль и, приставив к ее горлу нож для разделения пилюль, прошипел:

– Вам кажется, что вы все продумали? Я не стану ждать! Где мое противоядие?!

Мадам Клопп заскулила:

– Я так и знала! Я говорила ему, что лекарство не будет сделано. Что моя дочь не будет вылечена.

– Но я ведь сделал лекарство, и оно бы сработало, если бы я позволил ввести его Хелен. Но я не позволю. Я не для того заражал ее гротескианой, чтобы лечить.

– Зачем… зачем вы ее заразили?

– Она источник – нулевой пациент, разве не ясно? Я выпущу ее в город – и гротескиана вновь разойдется по улицам и переулкам, поселится в домах. На площадях снова разожгут костры, а по мостовым поедут труповозки. И когда отчаяние захлестнет этот город, они придут ко мне, они станут умолять меня помочь. И я помогу им. Но на этот раз не позволю вычеркнуть меня из истории. Я верну себе ключ от Габена, который они у меня забрали. Но это потом. Где противоядие? Говори!

Мадам Клопп с ужасом глядела на него. Нож коснулся ее кожи.

– Противоядие! Не зли меня, старуха. Клянусь, я убью тебя!

– Здесь… Оно здесь…

Мадам Клопп достала из-под шали шприц, и господин Лемони вырвал его из ее руки.

– «На крайний случай»? – прочитал он надпись на этикетке. – Остроумно.

Отшвырнув нож, господин Лемони вытащил запонку из манжеты и, задрав рукав, ввел противоядие себе в руку.

Ужас тут же исчез из глаз мадам Клопп. Она бросила быстрый взгляд на Джеймса и кивнула.

Джеймс вскочил на ноги, поднял чемодан и бросился к столу. Схватив шприц с лекарством от гротескианы, он, не оборачиваясь, ринулся к двери.

Вслед ему неслось:

– Не-е-ет! Стой! Проклятый мальчишка!

…Джеймс бежал. Крепко сжимая в одной руке ледяной стеклянный шприц, а в другой – ручку чемодана, он взбирался по ступеням почти в полной темноте.

Он не знал, что сейчас творится в провизорской, что с мадам Клопп. В ушах все еще стоял крик господина Лемони. Казалось, что аптекарь бежит следом, чтобы остановить его, вернуть лекарство и разделаться с воришкой…

Выскочив на второй этаж, Джеймс натолкнулся на кого-то и едва не выронил шприц.

Здоровенный человек в потемках рявкнул:

– Эй! – Он схватил Джеймса за воротник пальто. – Песик, что это ты вытворяешь?!

Джеймс сбивчиво заголосил:

– Мистер Тромпер! Записка! Вы здесь! Здесь такое происходит! Помогите! Он обезумел!

Констебль встряхнул Джеймса, пытаясь привести его в чувство, но добился лишь того, что тот задергал головой и едва не прикусил себе язык.

– Разумеется, я пришел, – сказал мистер Тромпер. – Ты написал, что Хелен в опасности. Что здесь творится? Я слышал крики…

– Сэр, он хочет… хочет заразить весь город!

– Кто? Лемюэль Лемони?

– Нет, господин Лемони! Он вернулся! И снова надел парик и очки! Он снова здесь!

– Что за чушь?

– Сэр, послушайте же! Он приготовил лекарство от гротескианы, но не захотел ее вылечить! Я украл его! Оно у меня!

Джеймс продемонстрировал констеблю шприц.

Тот округлил глаза.

– Это… лекарство? Оно ее вылечит?

– Да! Думаю, да!

– Так чего же мы ждем?!

Констебль отпустил Джеймса, и тот, кивнув, ринулся к лестнице в дальнем конце коридора. Мистер Тромпер потопал следом.

Когда они поднялись на третий этаж и оказались у двери Хелен, Джеймс повернулся к констеблю:

– Вы были правы, сэр. Он сошел с ума! В этой аптеке происходят ужасные вещи! Мы должны всем рассказать о том, что он делает, пока не поздно! Мне никто не поверит, но вам… вам поверят! Нужно рассказать им все о гротескиане, о безумных экспериментах и остальное!

– Рассказать? Гм…

– Сэр, люди должны узнать правду!

Констебль закивал.

– Да-да, ты прав. Но сперва Хелен. Ты знаешь, что делать, песик?

Джеймс указал на дверь.

– Сэр, я отправлюсь туда, а вы останьтесь здесь. Никого не впускайте. Он попытается помешать. Он не хочет, чтобы ее вылечили.

– Я… гм… да, – замялся мистер Тромпер. – Я никого не впущу. А ты заразиться не боишься?

– У нас ведь теперь есть лекарство, сэр!

– Гм… и верно.

Джеймс взял с приставленного к стене стула черную коробку и кивнул констеблю. Тот повернул торчащий в замочной скважине ключ и… замер.

– Открывайте, сэр.

Констебль неуверенно поглядел на Джеймса, и тому показалось, что в его взгляде промелькнуло сочувствие.

– Ты кое-что увидишь там, песик, – прошептал мистер Тромпер. – Кое-что страшное…

– Я уже насмотрелся самых разных ужасов в этой аптеке.

– Такого ты еще не видел. Я боюсь, что…

Джеймс его прервал:

– Сэр, нужно как можно скорее ввести Хелен лекарство. Она так много лет страдала и ждала его.

Мистер Тромпер положил руку на плечо Джеймсу.

– Ты не так уж и плох, как для приезжего, песик, – пробубнил он, отведя взгляд в сторону. Это прозвучало как прощание.

Отпустив Джеймса, констебль взялся за ручку, открыл дверь, а затем быстро отошел в сторону.

– Этот кошмар должен закончиться, – сказал Джеймс, сделал вдох, будто перед очередным выходом в туманный шквал, и шагнул в комнату.

Дверь за ним закрылась. Из-за нее прозвучал шепот констебля Тромпера:

– Этот кошмар никогда не закончится…

…«Ужасы-за-пенни», да уж. То, что Джеймс пережил в аптеке за последние дни, уж точно ими не являлось. Скорее это были «Ужасы-за-фунт» или «…за-десять-фунтов».

Тайна мадам Клопп, пробуждение Лазаруса Лемони, Хороший сын, посмертные козни прадедушки. Джеймс прятался в кладовке, бродил в шквале, пробирался на чердак, спускался в мрачный семейный склеп, и в итоге, будто в виде некоей кульминации своих злоключений, он оказался здесь, в темной спальне Хелен Лемони. Все, что было до этого, вело его именно сюда.

Джеймс не знал, чего ждать, – несмотря на показную решимость, предупреждение констебля испугало его. Вколоть лекарство больной женщине, которая больше всего на свете мечтает излечиться, – это ведь не так уж и сложно, верно?

И все же он понимал, что эти «Ужасы-за-десять-фунтов» приготовили для него кое-что крайне неприятное на своих последних страницах…

Поставив коробку и чемодан на пол, Джеймс огляделся.

– Хелен? – шепотом позвал он. – Вы здесь?

Вопрос был странным – где же супруга аптекаря могла еще быть?

Лампа в комнате не горела, но через окно проникал свет уличных фонарей. Он тек внутрь через забранное решеткой окно, оставляя на полу узкую полосу, по обе стороны которой было сложно что-либо разглядеть. Зато Джеймс отметил большой замок на этой решетке.

У стен темнели очертания одежного шкафа и туалетного столика с овальным зеркалом. Слева от входа стояла кровать. Одеяло сползло с нее на пол, открывая взору вспоротую перину; мятые подушки лежали рядом. Хелен на кровати не было.

Джеймс завертел головой – где же она?

Комната пустовала. Вдоль стен шли какие-то тонкие изломанные и скрюченные трубы, все кругом было покрыто чуть светящейся рубиновой слизью, а пол… Джеймс не сразу понял, что пол ковром устилали волосы!

– Хелен? – снова позвал он и прислушался.

До него донеслось сопение, вот только откуда оно раздается? Может, она спряталась в шкаф или под кровать? Может, она боится, что к ней снова пришел доктор Доу, который будет ее мучить?

– Хелен, не бойтесь, это Джеймс…

– Я не боюсь, Джеймс, – прозвучало откуда-то сверху, и Джеймс задрал голову.

От увиденного его пробрал холодный пот, сердце забилось в груди и горло мгновенно пересохло. Из него вырвался стон.

Под потолком в углу сидело… Оно… Это… Существо мало чем напоминало ту бойкую, шуструю женщину, которая чистила щеткой портреты, возилась с пневмоуборщиком и готовила суп. Почти вся ее фигура тонула в темноте, и все же Джеймс различил серое, невероятно худое тело: впалый живот и торчащие ребра.

– Как славно, что вы заглянули ко мне, Джеймс. У меня редко бывают посетители…

Длинная, в два фута, шея изогнулась змеей, и к застывшему Джеймсу опустилась голова – поросшая спутанными черными волосами нечеловеческая голова. В вытянутой от уха до уха, похожей на полумесяц пасти проглядывали острые белые зубы, с которых стекала слюна – та самая светящаяся рубиновая слизь. Круглые глаза с вертикальными зрачками глядели на Джеймса. Носа не было – две черные продолговатые ноздри шумно смыкались и расширялись, принюхиваясь.

– Гротеск… – выдавил Джеймс.

Констебль Тромпер был прав: такого он еще не видел. Даже в ночных кошмарах его фантазия ни разу за всю жизнь не нарисовала ничего, что хоть как-то могло с таким сравниться.

– Вы не сделали того, о чем я просила, Джеймс, – сказала тварь. – Вы не позвали Терренса…

– Я позвал…

– Да, и где же он?

– В коридоре.

Гротеск качнул шеей, и голова передвинулась вбок. Круглые глаза уставились на дверь.

– Что-то он не торопится спасти меня, – с легкой обидой произнесла тварь, а Джеймс мог смотреть лишь на ее зубы. – Как будто не хочет вызволить свою возлюбленную Хелен и убить этого злобного человека, который меня здесь держит. Или его там нет? Вы солгали мне, Джеймс? Вы еще тогда поняли, что я ввела вас в заблуждение? Вы рассказали обо всем Лемюэлю, и он предупредил вас, что гротеск скажет все что угодно, чтобы освободиться?

– Нет… Я…

– Вы пришли, чтобы накормить меня, Джеймс?

Джеймс спрятал шприц за спину и покачал головой.

– Я слышу, как стучит ваше сердце. Ваше сладкое сердце… Вы боитесь меня? Это ведь я, Хелен. Вам не стоит меня бояться.

Джеймс уперся спиной в дверь.

– Уже уходите? Но вы ведь только пришли. Погодите, я спущусь…

Голова отодвинулась, и тут Джеймс увидел, как зашевелилось то, что он поначалу принял за трубы.

Невероятно длинные руки, каждая с фонарный столб, оторвались от пола, в который до того упирались, и тварь начала спускаться – сползла, цепляясь когтями за обойную ткань.

Гротеск явил себя во всем своем отталкивающем уродстве. Он стоял на четвереньках, его колени торчали кверху, а локти ткнулись в стены, длинные пальцы заскребли пол. Выбравшись из-за кровати, тварь повернула голову к Джеймсу.

– Они меня мучают… истязают меня… А я ничего им не сделала. Я просто хочу есть. Вы знаете, что я ем, Джеймс?

– Знаю, – пересохшими губами сказал Джеймс.

– Я так голодна… Лемюэль меня не кормит. Но он сжалился и прислал мне ужин. Ваше сладкое сердце…

Джеймс нащупал дверную ручку, попытался повернуть ее, но гротеск не хотел отпускать свой ужин. Оторвав руки от пола, он схватил его. В плечи впились когти, пронзив и пальто, и рубашку.

Джеймс закричал. Он надеялся, что дверь откроется, что в комнату вбежит Тромпер и спасет его, но этого все не происходило.

Тварь потянула его к себе.

– Нет! Пусти меня!

Он дергался, пытался вырваться, но гротеск обладал невероятной силой. Затащив его под себя, тварь придвинула к нему голову. Пасть раскрылась невероятно широко – верхняя часть головы гротеска будто откинулась на затылок, как крышка сундука. Из нее вылез длинный черный язык. На лицо Джеймса потекла слизь…

Горло будто сдавило, крик застрял в нем и вырвался хрипом. Пасть твари придвинулась еще ближе, обдав Джеймса гнилостной вонью, от которой начало резать глаза, и он сделал то, что должен был, – превозмогая боль, вонзил шприц в шею твари, надавил на поршень.

Гротеск заревел и покачнулся. Пальцы, удерживавшие Джеймса, разжались, и он пополз по полу к двери, хватая руками выдранные волосы, пачкая пальцы в слизи.

Тварь покачнулась и ударилась о шкаф. Голова ее задергалась на извивающейся шее. Руки подогнулись, и гротеск рухнул на пол, забил конечностями по сторонам.

Джеймс глядел на корчащегося монстра и молил про себя: «Ну давай же! Действуй! Действуй!»

Судороги вдруг прошли. Тварь застыла и прекратила скалить пасть. Голова обратно «захлопнулась», а затем… Гротеск шевельнул пальцами и, уперев руки в пол, начал подниматься.

Джеймс затрясся от ужаса.

– Оно не сработало… Не сработало…

Развернувшись, он схватился за дверную ручку, повернул ее и… дверь не открылась! Ее заперли!

– Тромпер! – крикнул он, поднявшись. – Откройте дверь! Лекарство не сработало! Выпустите меня!

Из-за двери раздалось:

– Прости… Прости меня, песик…

– Что вы делаете?! Откройте! Она же убьет меня!

– Я не могу…

– Тромпер! Откройте проклятую дверь!

Ответом ему было молчание.

Джеймс обернулся. Тварь уже окончательно пришла в себя и поползла к нему. Жуткое существо, залитое светом из окна, приближалось…

Он в бессильном отчаянии задергал ручку, ударил в дверь плечом.

– Тро-о-омпе-е-ер! Умоляю!

Гротеск раскрыл пасть, на пол закапала рубиновая слизь. Длинные руки потянулись к нему.

– Не трогай меня! Нет! Не-е-ет!

Когти были уже так близко. Джеймс зажмурился…

…Констебль Тромпер зажал лицо руками. Он не хотел смотреть на эту дверь, не хотел слышать кошмарные звуки, которые доносились из-за нее, но просто не мог взять и ослепнуть или оглохнуть.

Он знал, что живет в этой комнате, своими глазами видел эту тварь, наблюдая за ней в бинокль. Она умела открывать окно, но сломать решетку было выше ее сил, и она высовывала свои уродливые руки, царапала стену аптеки, по ночам пыталась забраться в другие окна – это все, на что она была способна. Гротеск делал так, когда на улице никого не было: тварь прекрасно знала, что ее убьют, если увидят…

Порой ей удавалось поймать птицу, и тогда она разрывала ее на куски, выгрызая птичье сердце. Но большую часть времени тварь проводила, скованная отчаянием, – в безумии выдирала себе волосы, которые тут же отрастали.

Он прятался и следил, пытался увидеть в ней что-то человеческое, хотя бы намек на Хелен, но Хелен не было. Даже брату он не рассказывал, во что она превращается. Ее держали взаперти не просто так – страшно подумать, что произошло бы, если бы она вырвалась…

Крики несчастного песика стихли, раздался треск, а за ним последовали хлюпы и жуткое чавканье.

Оторвав руки от лица, констебль увидел, как из-под двери течет кровь, и его едва не стошнило.

– Вы сделали то, что должны были, мистер Тромпер, – прозвучало от лестницы, и он повернул голову. Там стояли Лемюэль Лемони и мадам Клопп.

– Я… Я убил бедного парня…

Аптекарь и придерживавшая его под локоть старуха подошли.

– Это не вы, Терренс, – сказала мадам Клопп. – Его убила Хелен.

– Но я…

– Другого выхода не было, мистер Тромпер, – сказал Лемюэль. – Он собирался выдать нашу тайну, он рассказал бы всем о ней. Если бы в городе узнали о гротеске, сюда пришли бы ваши коллеги – они убили бы Хелен. Вы же не хотите этого?

– Нет.

– Вы сделали то, что должны были, – повторил Лемюэль. – Теперь, когда его не стало, наша тайна снова надежно скрыта.

– Но он… был… таким хорошим. Он ничего не знал…

Лемюэль покачал головой.

– Джеймс проник сюда обманом, мистер Тромпер. Его подослал господин Медоуз. Джеймс должен был вызнать мои тайны и рассказать всё Медоузу. Как вы думаете, что сделал бы Толстяк, узнай он о Хелен? Он бы тут же доложил в Дом-с-синей-крышей.

– Но разве его не хватятся? Не станут искать?

– У него никого нет. Он – одинокий безнадега, его исчезновение заметят разве что в банке. Возможно, лишь у них появятся вопросы, куда делся их должник.

– Что я должен говорить, если меня спросят?

– Трагический несчастный случай, – подсказала старуха. – Помощник мистера Лемони нарушил аптечные правила и попытался в одиночку приготовить лекарство, но из-за неумения и неопытности включил перегонный аппарат на максимальные обороты, и тот взорвался.

Констебль кивнул.

– Все закончилось, мистер Тромпер. О нашей тайне никто не узнает. Хелен в безопасности. Вы спасли ее.

– Хорошо, что вы предупредили меня о том, что он попытается сделать, мистер Лемони, – сказал констебль, – но я все еще… Жалко парня…

– Мадам Клопп проводит вас, мистер Тромпер. Попытайтесь забыть о том, что здесь произошло. Ради Хелен.

– Ради Хелен, – словно эхо, повторил констебль.

– Пойдемте, Терренс. – Мадам Клопп взяла его под руку и повела к лестнице. – Я заварю чай и дам вам успокоительное.

– Мне нужно очень сильное успокоительное, мадам.

– О, поверьте, Терренс, я дам вам самое сильное, которое только есть в аптеке…

…Когда они скрылись на лестнице, Лемюэль с тревогой глянул на дверь.

Сработало?!

Он боялся. Боялся даже сильнее, чем когда выпил Самую горькую пилюлю.

Мадам Клопп сделала все в точности, как и было задумано. Проконтролировала, чтобы прадедушка приготовил лекарство и дала ему… противоядие.

Прадедушка недооценил своего наследника. Лемюэль знал, что тот задумал, уже очень давно – именно он, а вовсе не Хороший сын, прочитал его записи в дневнике и вырвал их. Хороший сын полагал, что, украв их и спрятав, он помешает Лемюэлю, но было поздно. План пришел в движение.

Узнав о «рецепте бессмертия», Лемюэль понял, что происходит, но никак не мог придумать, как помешать прадедушке, как выманить у него сведения о тайном ингредиенте. Хуже всего было, что с каждым днем Хороший сын становился все сильнее. Лемюэль отчаялся.

В одной из бесед доктор Хоггарт, убедившись, что Лемюэль и слушать ничего не желает о лечебнице «Эрринхауз», посоветовал ему некоего господина, который, как он сказал, решает невозможные и кажущиеся безвыходными затруднения. «Вдруг этот господин вам поможет, мистер Лемони», – предположил доктор.

Без особой надежды Лемюэль встретился с тем, кто якобы был способен сделать невозможное. Мистер Блохх выслушал его и, к удивлению Лемюэля, сказал, что затруднение решаемо. Он придумал план. План этот был сложным и казался самоубийственным, но Лемюэлю ничего не оставалось, кроме как довериться мистеру Блохху.

Подготовка заняла много времени, но затем, если говорить на языке мистера Блохха, «маятники пришли в движение» и этапы плана начали исполняться один за другим, словно звучащие ноты сыгранной на пианино мелодии. Они подбросили Медоузу сведения о чудодейственных сыворотках и «Секретных прописях» Лемони. Заманили в аптеку Джеймса. Светлячок и лекарство от безумия привели к избавлению от Хорошего сына. Затем было самое сложное – обмануть прадедушку.

Лемюэль сперва не поверил, когда мистер Блохх сказал ему, в чем именно заключается финальная часть плана. И это было самое страшное – то, что либо сработало бы, либо убило бы его.

Мистер Блохх раздобыл «Извлекатель души Дапертутто». Оказалось, что тайная технология доктора кукольных наук уже давно стала достоянием нескольких кукольников, вот только большинство этих устройств было изъято полицией и уничтожено после запрета на создание живых кукол. Последний «Извлекатель Дапертутто» Блохх обнаружил у Катрин Дуддо, кукольницы с улицы Мятых Роз. Он не признался, как заполучил его, но Лемюэль догадывался, что это было сделано насильно, ведь не просто же так «мамаша» Говарда Бека впала в болезненную меланхолию.

Передав Лемюэлю устройство, Блохх сказал, что ему, бедному аптекарю с улицы Слив, нужно будет испытать это устройство на себе самом, а затем потребуется создать средство, аналогичное Самой горькой пилюле. Все это, впрочем, было лишь на крайний случай: мистер Блохх надеялся, что сведения о тайном ингредиенте обнаружатся в лаборатории. К сожалению, этого не произошло.

Ночью с помощью мадам Клопп Лемюэль применил «Извлекатель» и сделал сыворотку – смесь из его собственной концентрированной личности и противоядия. А затем подыграл прадедушке и проглотил Самую горькую пилюлю. Что было после этого, он не помнил.

Когда Лемюэль снова открыл глаза и стал собой, он понял, что замена сработала: его личность заместила личность прадедушки и он вернул себе свое тело, – как и было задумано, прадедушка, стремясь обезвредить действие яда, сам ввел себе сыворотку. Мадам Клопп бегло ему все рассказала. Их план удался. Лекарство было сделано, Джеймс схватил его и устремился к Хелен…

И вот он, Лемюэль, стоит у ее двери, боясь войти. Неужели она снова стала собой? Неужели ее страдания закончились?

Он повернул ключ и, затаив дыхание, открыл дверь.

У порога все было залито кровью и светящейся слюной. В диком смешении волос, перьев из разодранной подушки и клочков чего-то, что явно осталось от мужского костюма, Лемюэль обнаружил жену.

Хелен сидела на полу, упираясь спиной в кровать, и плакала. Ее рот, щеки и подбородок были в крови, но не это его сейчас волновало. Она вернулась! Лекарство подействовало!

Лемюэль бросился к жене, не замечая, как чавкают туфли по кошмарному «ковру», и крепко обнял ее.

– Лемюэль! – провыла она сквозь слезы. – Что я наделала?!

– Мы смогли, дорогая! Смогли! Лекарство сработало! Ты здорова! Гротескиана отступила!

Хелен не слушала.

– Тут кровь… Я кого-то… Кто это был, Лемюэль? Это… мама? Или… Нет, я только что слышала ее голос… Джеймс?! Я убила Джеймса?!

– Не думай об этом, Хелен. Сейчас это неважно. Главное, что ты излечилась! Я так…

Он не договорил. Хелен вдруг застыла в его объятиях, а затем принялась биться в судорогах.

Лемюэль отстранился и в отчаянии закричал:

– Нет! Нет! Нет! Оно ведь подействовало!

Хелен незряче глядела на него, ее глаза затянула черная поволока.

– Нет, нет и еще раз нет, – сказал Лемюэль, мягко, но уверенно подталкивая докучливого посетителя к двери. – Я ведь уже множество раз говорил, мистер Грызлобич, что не продам вам череп.

– Но он так мне нужен, мистер Лемони!

– Если вам так уж нужен череп, загляните на Чемоданное кладбище и возьмите с собой лопату, – посоветовал аптекарь. – Если не хотите сами возиться в земле, я могу порекомендовать вам парочку джентльменов – они занимаются этим профессионально.

– Но, мистер Лемони…

– Хорошего вечера, мистер Грызлобич! Мы уже закрываемся!

Лемюэль вытеснил Грызлобича за порог и поспешно запер дверь, после чего перевернул табличку «Закрыто», чтобы тот уж точно понял, что пора оставить аптекаря в покое.

– Как это вы закрываетесь?! – возопил Грызлобич из-за двери. – А как же тот джентльмен?!

– Какой еще джентльмен? – недоуменно спросил Лемюэль.

– Полагаю, он говорит обо мне, – сказал человек в черном пальто и котелке. Его лицо было скрыто натянутым на нос шарфом, а глаза прятались под защитными очками, и тем не менее Лемюэль узнал его.

Мистер Блохх стоял у шкафа с лекарствами и глядел на череп прадедушки, вернувшийся на свою полку.

– Видимо, вы пришли рассказать, почему подвели меня и нарушили договор, мистер Блохх, – исключая любой намек на то, что рад его видеть, проговорил Лемюэль и направился к стойке.

Взяв книгу учета, он, как и всегда после закрытия, принялся заносить проданные за день лекарства.

– Ох уж эти сомнения нанимателей. Мистер Грей, боюсь, вы поторопились с выводами. Договор не нарушен.

– Так ли это? – Лемюэль раздраженно поглядел на мистера Блохха. – Лекарство не сработало. Оно лишь вернуло Хелен на прошлую стадию болезни. Напомню: на ту стадию, которая и заставила меня к вам обратиться, мистер Блохх. Вы уверяли меня, что поможете добыть лекарство для моей жены и… Постойте-ка! Кажется, я знаю, что вы имеете в виду. Вы считаете, что исполнили свою часть договора, – фактически вы предоставили мне лекарство, а то, что оно не подействовало… Что ж, я сам виноват: видимо, мне стоило внимательнее читать мелкий шрифт.

Мистер Блохх рассмеялся, по-прежнему не поворачивая головы.

– Все не так, мистер Грей. Я ведь не банковский клерк или какой-то бюрократ-крючкотвор, чтобы получать желаемое, вводя своих нанимателей в заблуждение столь грязными приемами, как мелкий шрифт и размытые формулировки.

– И что это должно значить?

– Я ведь сказал: договор не нарушен – он в силе, поскольку и с моей стороны обязательства еще не выполнены. Ваша дражайшая супруга до сих пор не излечена, а это значит, что я продолжу работать над поиском лекарства до тех пор, пока не найду его. Я должен признаться…

– Признаться?

– Я был не совсем с вами откровенен, мистер Грей.

– Мне надоело, что вы зовете меня «мистер Грей»!

– Я зову так всех своих нанимателей, это неотъемлемая часть совместной работы. Но не будем отвлекаться, мистер Грей. Вернемся к моей неоткровенности… Я знал, что лекарство вашего прадедушки не сработает.

Лемюэль опешил.

– Знали?

– Я провел исследования. Очень глубокие исследования – пришлось даже заглянуть в архивы моего учителя. Вам ведь не известно, как именно старый господин Лемони остановил эпидемию? – Лемюэль покачал головой, и мистер Блохх продолжил: – Он изобрел лекарство, верно. Вот только оно не излечивало болезнь на стадии гротеска.

– Но как же тогда вылечили гротесков?

– Никак. После того как остальные получили лекарство и вернулись к обычной жизни, всех гротесков убили, а их тела вывезли из города и закопали на пустошах.

– Но их же были десятки!

– Их было ровно сто тридцать шесть. Видимо, могильщикам пришлось копать очень глубокую яму.

– Это ужасно. Но почему вы мне не рассказали об этом раньше? Зачем позволили поверить, что лекарство поможет?

– План, мистер Грей. План – это сложная паутина событий. Если бы вы все знали, прочие части плана не сработали бы. Вы бы не избавились от Хорошего сына, не избавились бы от прадедушки. Джеймс не исполнил бы свою роль. Напоминаю вам, что, согласно плану, он должен был умереть в той комнате.

Лемюэль опустил взгляд в книгу и записал: «Средство от потливости. Продано заплатнице мадам Леру с канала».

– За то время, что он здесь провел, я успел привыкнуть к нему. Мне будет его не хватать.

– Я понимаю, мистер Грей. Джеймс – очень способный молодой человек, не зря же мы его выбрали.

– Как вы намерены найти лекарство, если даже прадедушка не справился?

– Ни одна болезнь не берется из ниоткуда, а то, как она появилась в Габене, вызывает очень много вопросов. Я выясню, откуда пришел поезд мертвецов.

– Как вы найдете поезд, который прибыл в Габен больше ста пятидесяти лет назад, и выясните, откуда он пришел?

– У меня есть определенные мысли на этот счет, – уклончиво сказал мистер Блохх. – Я всегда следую условиям договора, мистер Грей. В договоре не указано, что вы получите лекарство прямо сейчас, но вы его получите. А пока что я напоминаю, что мистер Фиш ждет свои сыворотки. У вас очень много работы.

– Как я теперь их сделаю без помощи прадедушки? – спросил Лемюэль, с тоской записывая название очередного лекарства в книгу учета.

– О, вы себя недооцениваете, мистер Грей, – сказал мистер Блохх. – Вы даже не представляете, на что способны. Вы – гений, в вас живет искра, и вы справитесь, я в этом уверен. Знаете почему? Потому что вы – настоящий Лемони.

Лемюэль вздрогнул и поднял взгляд. В аптеке, кроме него, никого не было.