Хуан Хасинто Муньос Ренхель Мистер Кёнигсберг, который умел любить

Мистер Кёнигсберг, который умел любить <image l:href="#i_002.jpg"/>

Меня учили, что человеческий мозг — венец эволюции, но я считаю, что на деле это весьма слабый инструмент для выживания.

Курт Воннегут

Естественный отбор — это сила, всегда готовая к действию.

Чарлз Дарвин

Иногда меня злило спокойное бездействие Бартлби.

Герман Мелвилл

Нельзя сказать, что жизнь мистера Кёнигсберга была хоть сколько-нибудь скучной. Что бы ни говорили, Пол Кёнигсберг проживал каждое мгновение так, будто оставался последним человеком на земле.

Ко всему в жизни он относился невероятно серьезно.

Ко всему. Без исключения. От количества движений бритвы по каждому сантиметру своего и без того гладкого лица до выбора дезодоранта, который ему специально привозили из Европы, ведь из представленных на местном рынке все до единого раздражали кожу. Шариковый дезодорант? Ни в коем случае. Мелкие рывки за волосы под мышками нестерпимы. Спрей — вот единственно возможный вариант, но и тут беда: любой аэрозоль, кроме той европейской марки, которой он пользовался, обжигал кожу. А выходить на улицу расставив руки в стороны, словно самолет крылья, как однажды в течение целой недели в 1981-м и на протяжении всей весны 1993-го, он уже считал недостойным своего возраста.

Мистер Кёнигсберг всегда вставал затемно. В пять часов и пять минут утра в любое время года. Главное — до рассвета, а то впереди еще столько дел. За завтраком он в обязательном порядке пережевывал каждый кусок ровно двадцать четыре раза. В душе тщательно тер жесткой мочалкой каждый участок тела: десять кругов по часовой стрелке и десять против, точно так же, как чистил зубы. Надевал выглаженную с вечера рубашку, застегивая пуговицы попеременно то правой, то левой рукой. Осматривал обувь: пусть старая, сносившаяся или даже дырявая, но непременно начищенная до блеска, ведь грязные ботинки говорят о небрежности или, того хуже, о распущенности их хозяина. С особой тщательностью закреплял носки подтяжками, чтобы они не сползли к щиколоткам в самый неподходящий момент. Вся эта скрупулезная последовательность повторялась ежедневно и заканчивалась у двери, где мистер Кёнигсберг снимал с вешалки и водружал на голову свой неизменный котелок.

Пока он закреплял носки, мысли его чаще всего текли в одном направлении — к колоннам. К величественным каннелированным ионическим колоннам, что служили столпами общества. Лишь изредка он позволял разуму скользнуть в прошлое, в те далекие времена, когда подростком отчаянно пытался добиться, чтобы его белые хлопковые носки не сползали. Для этого снова и снова приходилось наклоняться или вставать на колени и подтягивать их. Это неизбежно становилось поводом для чьих-то насмешек — неожиданных тычков локтями, болезненных рывков за уши и дружеских подзатыльников. Он не мог винить своих обидчиков: можно ли уважать человека, который даже собственные носки не способен держать в порядке? Теперь, конечно, все поменялось. Он сам стал столпом — опорой общества и уважаемым человеком.

Ранние подъемы были мистеру Кёнигсбергу в радость, а минутные отвлечения не выходили за рамки его распорядка. Они учитывались в расчетах, где значение имело каждое мгновение. Переступая порог дома и выходя на просыпающуюся улицу, он знал: впереди долгая дорога пешком до работы.

Его пальто и шляпа едва вырисовывались в первых лучах поднимающегося солнца, а мистер Кёнигсберг, стоя у перехода, уже экономил время — протирал очки, пока светофор горел красным. Этот немудреный ритуал приносил удивительное успокоение: тридцать легких круговых движений платком вправо, тридцать влево, и каждый участок линз тщательно отполирован.

Кому-то подобные привычки могли бы показаться причудами упрямца, но на самом деле мистер Кёнигсберг постоянно старался измышлять для себя новые правила и привносить изменения в распорядок, превращая каждый день в приключение.

В отличие от большинства людей, которым нужно просто добраться из точки А в точку Б кратчайшим путем, он избегал однообразия. Одним утром ему в голову приходила мысль отправиться в офис в самом сердце Манхэттена через мост Куинсборо. Тогда он покидал свою квартиру по адресу Кент-стрит, 146, шел в направлении моста Пуласки, пересекал однообразные кварталы Лонг-Айленд-Сити и, оказавшись на Манхэттене, направлялся к 59-й улице, чтобы затем свернуть на Первую авеню. Но если он выбирал этот маршрут утром, то вечером уже непременно возвращался другим путем. Например, мог пойти через Бруклинский мост — и тогда его дорога шла через Шестую авеню и занимала почти три часа. А если на следующий день он отправлялся на работу через Вильямсбургский мост, то потом, вероятнее всего, возвращался через Манхэттенский.

Его не останавливали ни скованная льдом Ист-Ривер или промерзшие за ночь улицы Нью-Йорка, ни безжалостное летнее солнце, преследующее его по городу, изнуряя жарой, усиленной всегдашним котелком. Не могло отменить его ежедневную прогулку и то обстоятельство, что иногда вечером он уже едва держался на ногах после многочасовых хлопот — изнурительных дел, бумажной рутины, беготни по поручениям — или что дома его ждала целая гора работы, которую требовалось закончить тем же вечером. Никогда мистер Кёнигсберг не ездил на машине, хотя водительские права у него были. Никогда он не переправлялся через реку на пароме и не спускался в метро, хотя станция находилась буквально за углом. И он нипочем не снизошел бы до того, чтобы ловить такси на улице или садиться в один из этих вонючих автомобилей дурацкого цвета.

И пусть на дорогу он тратил в среднем четыре часа сорок пять минут в день, но мистер Кёнигсберг неизменно ходил пешком и никогда не пересекал один и тот же мост два раза подряд.

Едва достигнув совершеннолетия, мистер Кёнигсберг начал работать в офисе на четвертом этаже одного из невысоких зданий напротив Брайант-парка и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Фасад его имел особый, грязно-коричневый оттенок. На улицу смотрели три огромных окна представительских помещений компании. Остальная часть здания, зажатая между двумя небоскребами, без внутреннего двора и без единого просвета, уходила вглубь квартала. Под потолком тянулась толстая металлическая вентиляционная труба, по обе стороны от которой располагались лампы. Единственным, что оживляло атмосферу, был запах мексиканской кухни: около полудня он начинал просачиваться из нижнего этажа и не покидал офис до позднего вечера, когда приходили уборщики и зажигали свет.

Планировка этажа подчинялась четкой схеме: центральный коридор, образованный стеклянными перегородками, сквозь которые просматривались насквозь все кабинеты и рабочие ячейки.

Впрочем, галерея не отличалась полной прозрачностью — вдоль внутренней стороны стекла висели десятки, а то и сотни больших фотографий, закрепленных на шнурах, натянутых от пола до потолка: это были портреты сотрудников месяца.

Девять из каждых десяти, если не больше, изображали Пола Кёнигсберга.

Таким образом, любой клиент, подрядчик или курьер, оказавшись здесь, испытывал странное, почти гнетущее чувство — куда ни посмотри, везде одно и то же лицо. И хотя фотографии делали в разные годы на протяжении сорока лет, различить их было почти невозможно: чтобы уловить разницу, требовалось пройти вдоль всей перегородки и сравнить самые далекие друг от друга снимки.

Это не просто было одно и то же лицо, тот же лысеющий лоб, тот же нос с широкими крыльями и загнутым кончиком, напоминающий орлиный клюв, те же большие квадратные очки в легкой оправе, тот же галстук, затянутый почти удавкой. Нет, неизменным оставалось выражение этого лица — вот что вызывало смутную тревогу: взгляд, устремленный куда-то наверх и налево, едва заметный хмурый излом бровей, губы готовы разомкнуться, и рот уже чуть приоткрыт, будто человек на фотографии находился в начале бесконечного, непостижимого пути.

Такая застывшая во времени гримаса и была настоящим источником смятения для всех, кто оказывался в офисе в самом сердце Манхэттена.

Рабочий день мистера Кёнигсберга делился на семь частей, подобно неделе.

Первые сорок пять минут он обычно посвящал подготовке. Казалось бы, мелочь, но жизненно необходимая. Люди, как правило, этого не понимают, а зря, ведь именно из-за беспорядка все идет из рук вон плохо. Сначала мистер Кёнигсберг затачивал дюжину оранжевых карандашей, приводя их к одинаковому размеру — добиться этого было сложнее всего, — и раскладывал их на столе безупречно ровным рядом. Затем он проверял, есть ли в степлерах скобы. Ничто не раздражало его сильнее, чем неудачная попытка скрепить бумаги. Мятому углу листа уже не вернуть прежний вид, как его ни разглаживай ногтем. После этого мистер Кёнигсберг проверял, что все папки на своем месте и за ночь никто не нарушил их расположения. И лишь потом приступал к разбору документов, сортируя их не только по номеру дела, но и по дате, дню недели, времени подачи и в соответствии с придуманной им хитроумной системой на основе первых двух букв имени и первых двух букв фамилии заявителя.

Вторая часть длилась десять минут, в течение которых мистер Кёнигсберг должен был выпить литр воды. Если вдруг не удавалось выпить все — а такое случилось лишь дважды в прошлом году, когда он увлекся свежевыжатыми соками, — остаток шел на полив единственного растения в его ячейке. Конечно, он знал, что растения, тем более искусственные, не умеют благодарить, но всякий раз ему казалось, что пластиковый подсолнух в ответ чуть улыбается.

Затем наступала третья часть — собственно работа. Никто во всем Манхэттене не мог за час сделать столько, сколько мистер Кёнигсберг. Листы скользили в его руках с головокружительной скоростью. Он читал, как компьютер, не пропуская ни одной строки, а каждое его движение было выверено до миллиметра. Казалось, он рожден только для этой цели. В такие минуты он не думал ни о чем постороннем. Его нельзя было назвать бездушным — он просто действовал с той же холодной логикой, с какой принимал личные решения. Он исполнял свой долг, как делал это каждый день с тех самых пор, когда устроился сюда еще до своего совершеннолетия. Демонстрировал сноровку, которой ждали от лучшего сотрудника компании.

Наступление четвертой части рабочего дня он ощущал, не глядя на часы, — приходила пора избавиться от выпитого литра воды.

— Доброе утро, мистер Такер, — произносил он низким голосом, по дороге в уборную проходя в коридоре мимо коллеги.

— Как дела, Пол? — отвечал тот.

Со стеклянной стены на него смотрело собственное лицо, увеличенное до ошеломляющего размера шестьдесят на девяносто и растиражированное.

— Доброе утро, мистер Розенхайм, — приветствовал он другого коллегу, закатав рукава и тщательно намыливая руки.

— Угу, — не поднимая глаз, отвечал тот, возможно все еще переживая из-за проигрыша в пивных ставках прошлым вечером в баре «Джаз Уинни».

Если только не случалось чего-то экстраординарного (например, как однажды, ремонта), мистер Кёнигсберг всегда возвращался к своему рабочему месту уже по другому коридору. Даже если ему приходилось идти кругами через весь этаж.

По возвращении мистера Кёнигсберга ожидала пятая, главная часть дня: три непрерывных часа рутинных дел, равных усилиям пяти служащих его ранга. Ничто не могло отвлечь его от работы. Даже если, вернувшись, он замечал, что некая злопыхательская рука испортила его перегородку безобразной надписью или спустя какое-то время ощущал на шее легкое покалывание — странное, почти ностальгическое воспоминание о школьных годах. Лишь однажды его размеренный ритм был нарушен — в тот день, когда какой — то шутник обмакнул карандаши в маслянистую жидкость. Тогда мистер Кёнигсберг впал в такую ярость, что сама память об этой выходке будто вытравила в коллективе любое желание вытворять нечто подобное. Его приветливость с сотрудниками ради поддержания благоприятной рабочей атмосферы тоже имела предел.

Из всех временны́х отрезков дня единственным, который устанавливал не он сам, был обеденный перерыв. В кои-то веки не нужно было думать и что-то решать. Возможно, поэтому мистер Кёнигсберг всегда садился за один и тот же стол, чтобы избежать неопределенности и не тратить время на анализ ситуации. Устраивался на своем месте, расставлял тарелки и приборы на подносе в привычном порядке и, приступая к овощам — сперва зеленым, затем желтым и, наконец, красным, — мог пообщаться с коллегами. Сам он почти никогда не заговаривал с ними первым, но те не могли его не замечать.

Внешность и манеры старили его, и сотрудники, вероятно, полагали, что он туговат на ухо.

Женский голос 1. А по-моему, он незлой человек.

Мужской голос 1. Кто спорит? Зло — понятие философское.

Женский голос 1. Просто у него такой характер.

Мужской голос 1. Точно. Чудаковатый.

Мужской голос 2. Я бы даже сказал, придурковатый.

После этого замечания шепот усиливается, прорываясь сквозь звяканье бокалов и приборов.

Женский голос 1. Да вам просто доставляет удовольствие над ним издеваться.

Мужской голос 3. Да он просто гребаный зануда!

Теперь уже раздаются взрывы смеха.

Женский голос 1. Иногда мне становится интересно, что бы вы без него делали.

Мужской голос 1. Хм… и правда, куда ж мы без Пола Кёнигсберга. Да что там, нам всем стоило бы брать с него пример.

Женский голос 1. А знаешь, будь таких, как он, больше, возможно, мир стал бы лучше. Его нельзя представить насильником, убийцей или зачинщиком войны.

Мужской голос 3. Будь все такие, как он, Элис, человечество давно бы уже вымерло.

Снова смех.

Мужской голос 4. Примерно еще в палеолите.

Смех продолжается, хотя уже трудно понять, что его вызвало: эта реплика или предыдущая.

Мужской голос 2. А можно себе представить, как Пол строит лодку и пускается в плавание, чтобы достичь неизведанного берега на другой стороне?

Мужской голос 3. Или как переходит горы? Усмиряет варваров? Защищает женщин от жестоких захватчиков?

Женский голос 2. А можно себе представить, как он… трахается?

Мужской голос 3 (сквозь неудержимый смех). Вот я и говорю: мы бы окончательно вымерли. Человечество оказалось бы провальным экспериментом.

Седьмая часть, после обеда и до вечера, завершала рабочий день. Мистер Кёнигсберг посвящал ее ревизии и перепроверке всего, что успел выполнить с утра. Он складывал документы в стопки, ставил штампы, дополнительно скреплял уже скрепленные листы, перечитывал заголовки, исправлял опечатки и, если оставались лишние минуты, редактировал написанные тексты, подшивал бумаги в папки. И наконец, выполнял то, в чем не видел особого смысла и что нравилось ему меньше всего, — заносил данные в компьютер.

Если бы эту традицию не ввел еще его прадед Филип Купфер, а затем без перерыва — ни на один месяц за все эти годы — ее не поддерживали и отец, и дед, то мистер Абрахам Купфер, нынешний генеральный директор и единственный владелец компании «Голд энд Купфер» с офисом, расположенным на Сороковой авеню в Нью-Йорке рядом с Брайант-парком, без колебаний и одним росчерком пера упразднил бы ее раз и навсегда.

Но он был человеком принципов, верным обычаям своего рода, и не мог вот так запросто положить конец одной из самых древних семейных традиций.

Однако с тех пор, как он занял кресло руководителя, мистер Абрахам Купфер стремился под всевозможными предлогами пересмотреть дурацкую затею каждый месяц выбирать лучшего сотрудника. На самом деле он не намеревался отменить соревнование как таковое, а всего лишь хотел, чтобы победителем перестал быть — навсегда! — Пол Кёнигсберг. Внеочередные совещания в неприлично поздний час за эти годы вошли в привычку. Купфер и его советники перепробовали все возможные способы и уже не знали, к чему еще прибегнуть. Они пытались взвинтить нормативы до абсурда, но Кёнигсберг непостижимым образом неизменно их выполнял. Целый год они держали в неоплачиваемом отпуске корпоративного фотографа, не назначая замены, но Кёнигсберг приносил собственные портреты, заказанные в ателье на Шестой авеню. В приступе безрассудного азарта, вредя собственной прибыли, они даже ввели обратные показатели: тому, кто закроет меньше всего дел, получит худшие оценки по итогам опроса клиентов, проявит наибольшую непунктуальность и неорганизованность, была обещана награда. В те месяцы мистер Кёнигсберг прислал в дирекцию письмо, где пояснил, что работа в таких условиях оборачивается для него стрессом. Однако, несмотря на все препоны, он и тогда выполнил требования, превзошел остальных и снова заслужил право оказаться на доске почета.

Директор Купфер чувствовал себя так, будто находится на бесконечном экзамене по точным наукам, а они всегда давались ему с трудом. Он не знал, как поступить. Никто из его предшественников не сталкивался с подобной проблемой — внешне пустяковой, но изматывающей. Ни Филипу, ни Джеремайе, ни Дэвиду Купферу не приходилось иметь дело с упрямцем Кёнигсбергом, треклятым образцовым сотрудником. Они и представить себе не могли, какая это головная боль. И плевать, что они там, на небесах, думают — вот побывали бы в его шкуре, тогда бы и судили. Да, никто не отрицает: Кёнигсберг — идеальный работник. Превосходный, непревзойденный. И что с того? Это вовсе не дает ему права самовольно становиться лицом компании. Пожалуй, в этом предки были бы с Абрахамом Купфером заодно.

Мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Он неизменно приходил в офис первым. Садился на свое место, всегда поражающее безупречной чистотой и образцовым порядком. Почти не отвлекался: не курил, не пользовался новомодными гаджетами, чтобы не тратить ни минуты рабочего времени впустую, и мужской туалет посещал не чаще, чем того требовала суровая необходимость. Ни один сотрудник не читал быстрее, не писал быстрее, не выжимал из каждой минуты больше пользы для компании, чем он. Он усерднее всех вкалывал сверхурочно и ни разу не потребовал оплатить эти часы. Каждое мгновение своей жизни — даже короткие перерывы на еду, отдых и восстановление сил — он, стремясь к совершенству, посвящал тому, чтобы трудиться на пределе возможностей. Однако мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Причины этой нелюбви таились не в его обязанностях, не в сути или результатах его труда. Он знал: у него есть особый талант к своему занятию, и ничто не доставляло ему большего удовлетворения, чем исполнить порученное без единого огреха. Дело было и не в атмосфере в офисе: его здесь уважали, как нигде прежде, и вряд ли нашелся бы уголок в мире, где он сильнее ощущал бы человеческое тепло, чем в этих стенах.

Его раздражало другое.

То, что коллеги не придерживаются элементарных и разумных правил: не оставляют записки с указанием, сколько они пробудут в туалете; не наклеивают на отчеты положенные ярлыки; не утруждают себя выделять разделы нужными цветами в соответствии с инструкцией; не умеют толком скреплять документы, из-за чего сбивают его рабочий ритм. В особенно плохие дни его угнетало отсутствие мало-мальской здоровой конкуренции — не с кем было по-настоящему посоревноваться. И хотя мистер Кёнигсберг был искренне рад, что его не зовут в конце дня в бар (избавляя от необходимости сочинять оправдания), он никак не мог одобрять, что наутро вечерний досуг коллег сказывался на общем качестве работы. Впрочем, все это он еще мог бы пережить. Истинные же причины его неудовольствия исходили от самой дирекции компании, которой он посвятил жизнь. Например, он не мог взять в толк, зачем отдавать расплывчатые распоряжения. Любая двусмысленность или недостача информации выводила его из себя. Нужно сдать отчет по контролю счетов до конца недели? Хорошо. Но в какой день? К которому часу? Сколько именно времени должно остаться до конца рабочей недели? Сколько страниц должен содержать отчет? И текстом какой плотности надлежит заполнять эти страницы? Хоть бы одна служебная записка с указанием межстрочного интервала, размера шрифта и полей. Господи, ну неужели так сложно сообщить требуемое количество слов?! Его также бесило, что компания вводит правила, но смотрит сквозь пальцы на их нарушение. Зачем тогда эти правила нужны? Неужели никто не следит за их исполнением? Все это казалось мистеру Кёнигсбергу неразумным. А в последнее время стало еще хуже. Семьдесят два часа назад его непосредственный начальник обмолвился, что, возможно, мистеру Кёнигсбергу стоит подумать о покупке нового пиджака. Вот уж что выводило из себя окончательно, так это нарушение здравого смысла. Конечно, дело было не в деньгах, он бы согласился на любые траты из своего жалованья при условии, что компания обосновала бы их в официальном уведомлении на заверенном должным образом бланке с печатями. Этот пиджак износился исключительно на рабочем месте, и больше нигде. Следовательно, по логике вещей, нашивание налокотников или покупка нового пиджака должна бы ложиться на плечи «Голд энд Купфер». Именно так мистер Кёнигсберг собирался изложить свою позицию директору компании в подробном письме.

Однако же, если он каждый день приходил на работу и за все эти годы не принял заманчивых предложений других компаний, то причина крылась совсем в другом.

На самом деле мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

Он любил одну женщину.

Мисс Хиллман никогда не напевала, но казалось, едва уловимые движения ее тела сами вплетают в воздух мелодию, согласующуюся с незримой офисной хореографией. Она ступала по полу так, как ступает пичужка, осторожно, почти затаив дыхание, подбираясь к хлебным крошкам. Совершенно бесшумно скользила по коридорам, так же тихо брала и ставила на письменный стол предметы. Никогда не жевала жвачку. Ее присутствие всегда было столь неприметным, что порой мистеру Кёнигсбергу казалось странным видеть, как она смеется и перекидывается шутками с коллегами, будто она одна из них.

Мистер Кёнигсберг наблюдал за Дорис Хиллман из-за стеклянной перегородки своей рабочей ячейки и изучил распорядок дня девушки как свои пять пальцев. Он точно знал, во сколько она приходила, и легко мог догадаться, почему иногда она вбегала в офис с опозданием на пару минут: то ли с трудом выбралась из постели после позднего просмотра захватывающей программы «Танцы со звездами», то ли бойлер раскапризничался. Он знал, по каким дням она собирала свои густые кудри в пучок или высокий хвост. Мог с точностью сказать, сколько раз за день она открывала ящик стола, смотрела на экран телефона или заглядывала в сумочку. На Рождество 1998 года она слегка поправилась и избавилась от лишнего веса только через полтора года. В мае 2004-го три недели ходила с выпрямленными волосами. Порой, раз в несколько месяцев, она могла долго с приоткрытым ртом вглядываться в потолочную лампу. А то вдруг меняла цвет помады. Но никогда, с самого первого дня, как он ее увидел, не снимала больших круглых очков в легкой оправе.

С момента первой встречи с ней мистер Кёнигсберг видел мисс Хиллман каждый рабочий день, с понедельника по пятницу, и исключительно по этой причине он приходил на работу.

Он знал мисс Хиллман более двадцати лет. И за все это время не обмолвился с ней ни словом.

Все прошедшие годы только это и спасало его от апатии. Никакой другой интерес не мог бы выманить его из дома или подтолкнуть к каким-либо действиям, поскольку ничто за стенами квартиры уже давно по-настоящему его не увлекало. И потому сейчас мистер Кёнигсберг впервые за долгий срок (прежние тревоги показались пустяками и ложной тревогой) столкнулся с настоящей проблемой.

Впервые с тех пор, как Дорис Хиллман пришла работать в «Голд энд Купфер» — а это произошло еще в те далекие времена, когда мистер Кёнигсберг получил повышение с помощника клерка на клерка третьего разряда, — она перестала появляться в офисе. Просто исчезла — без причин, без объяснений, ни словом не намекнув никому, где она и что с ней могло случиться. И эту пустоту неведения оказалось не в силах заполнить даже его воображение.

Примерно в те же дни в городе стали поговаривать о странных явлениях. Конечно, мистер Кёнигсберг продолжал свои привычные ритуалы, не меняя ни малейшей детали. Если шел в офис через мост Куинсборо, то ровно в 8:24 утра покупал круассан в «Данкин донатс» на углу Первой авеню и Пятьдесят шестой улицы. Если же поворачивал к Вильямсбургскому мосту, то брал в овощной лавке на Эссекс-стрит яблоко за полтора доллара, чтобы разнообразить питание с пользой для здоровья. Правда, порой из-за непременной теперь суеты приходилось оставлять больше чаевых, чем обычно, и уходить, не дождавшись сдачи, чтобы не опоздать на работу. Как бы там ни было, он продолжал являться в офис и выполнять свои обязанности только потому, что это оставалось единственным способом вновь увидеться с мисс Хиллман.

Даже по выходным он не отказывался от привычного распорядка: по-своему развлекался, считая лодки у паромного причала Гринпойнт, или субботним днем наведывался к маленькому озеру на юге Центрального парка, чтобы покормить уток. А что еще ему оставалось?

— Пол, у тебя все хорошо? — спрашивал голос матери каждое воскресное утро.

— Да, мама, — кивал мистер Кёнигсберг, держа в руках тостер.

— Ты ведь не занимаешься снова своими глупостями?

— Нет, мама. — На лице у мистера Кёнигсберга отображалось нечто вроде сосредоточенности, но это было обманчивое впечатление. Несмотря на слегка нахмуренные брови и застывший взгляд, черты его словно бы стремились к нейтральному, бесстрастному выражению, которое бывает у человека, не думающего ровным счетом ни о чем.

— Я очень за тебя волнуюсь. Ты всегда был малахольным. Считаешь, я заслужила такие переживания на старости лет?

Мистер Кёнигсберг вынул металлический поддон из нижней части тостера и просунул в узкую щель маленькую зубную щетку. Дорожную — только она смогла туда пролезть. Затем принялся тщательно, в течение тридцати секунд, тереть уголок в глубине слева.

— Ты с детства такой: нелюдимый, угрюмый — белая ворона. Я целыми днями твердила тебе: «Не дичись, поиграй с ребятами». Приходилось буквально руками тебя подталкивать, чтобы заговорил с кем-то и завел хоть одного друга. Но ты начинал нести околесицу, и в итоге тебя, конечно же, били. И немудрено. Всегда возвращался грязный, в рваной одежде или с разбитым носом.

— Вы тоже меня били.

В окна лился белый свет ясного дня, еще не полностью вступившего в свою силу. Жилище мистера Кёнигсберга занимало второй этаж небольшого трехэтажного дома, разделенного на квартиры в эпоху роста цен на недвижимость; из всех окон открывался вид на красный фасад церкви Святого Илии. Мистер Кёнигсберг прибавил громкость телефона. Встал, подошел к столешнице на кухне и налил стакан минеральной воды. В те времена почти никто в Нью-Йорке не пил бутилированную воду: городская водопроводная система еще сохраняла завидную репутацию и считалась одной из лучших в мире. Но мистер Кёнигсберг относился к подземным резервуарам и бесконечным трубопроводам по меньшей мере с настороженностью.

— А что мне еще оставалось? Ты каждый раз приходил домой как пугало. Могла ли я тебя не наказать? — Мать немного помолчала и шумно втянула носом воздух. — Я била тебя, чтобы ты не позволял этого другим. Все ради твоего же блага.

Мистер Кёнигсберг вымыл стакан и поставил его сушиться возле мойки. Поправил большие квадратные очки, вернулся на место и убавил громкость телефона.

— Если бы ты когда-нибудь повел себя как настоящий мужчина, тебе многого удалось бы избежать. И мне тоже. Я-то вообще с тобой рай заслужила. Ты меня слушаешь, Пол?

— Да, мама, — ответил мистер Кёнигсберг, принимаясь скрести правый угол на дне тостера. Он будет этим заниматься еще тридцать секунд.

— Сколько же я перестрадала! Вся жизнь — сплошное мучение. И что дальше? Что ты будешь сегодня делать? Как всегда, обедать в одиночестве?

— У меня в холодильнике рис басмати.

— Басмати? Тоже мне еда! Там и белка-то нет. Только не говори, что ты собираешься есть эти…

— Собираюсь.

— …эти отвратительные фрикадельки. Сколько у тебя их осталось?

— Достаточно.

— Я же говорила, что покупать консервы — это как в лотерею играть. Никогда не знаешь, когда попадется банка с тухлятиной.

Мистер Кёнигсберг задвинул металлический поддон на место и поставил тостер на стол.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Что значит «нужно»?

— Ну… может, вам требуется помощь. Я могу приехать…

— В Мэриленд? В свои восемьдесят восемь я прекрасно справляюсь сама. Гораздо лучше, чем ты. — Пауза и несколько коротких вдохов через нос. — Да и как ты доедешь? Хотя, не буду отрицать, бывают дни, когда я думаю, что мне бы пригодилась крепкая рука для поддержки… Но что поделать. Рядом никого нет.

— Я могу взять машину напрокат и…

— Нельзя иметь все сразу, это уж точно. Если бы я не родила никчемного лоботряса…

В этот момент мистер Кёнигсберг протирал корпус тостера тряпкой — три, четыре раза, пока не стер все следы отпечатков.

И на этом разговор был закончен.

На часах 12:27 — пора переходить к следующему делу.

На четвертом этаже дома 28 на Сороковой улице, западнее Пятой авеню, за дверями с бронзово-золотой надписью «Голд энд Купфер» на черном фоне, еще довольно долго все оставалось почти по-прежнему.

Из всех сотрудников, пожалуй, именно мистер Кёнигсберг первым уловил перемены: не имея возможности каждую минуту наблюдать за мисс Хиллман, он теперь куда больше скучал на работе. И все же, к собственному удивлению, он вдруг почувствовал, что начало дня стало для него необычайно волнующим временем — каждое утро он с легким трепетом ожидал, что девушка наконец снова появится.

Кулуарные пересуды, которых, по мнению мистера Кёнигсберга, было чересчур много, все же держали его в курсе. Хотя остановиться в коридоре и послушать новости удавалось редко, из обрывков разговоров мистер Кёнигсберг узнал, что в офисе перестал появляться также некто Эллисон из бухгалтерии и некоторые сотрудники уже начали жаловаться на возросшую нагрузку. Мистер Кёнигсберг, впрочем, мог бы поручиться, что лично он не заметил никакого увеличения объема работы, скорее наоборот. Иногда болтуны поминали и Дорис Хиллман. Кто-то полагал, будто, устав от унылой и неблагодарной рутины, она ушла без предупреждения, чтобы начать новую жизнь в другом штате, возможно на Западном побережье. Другие же распускали грязные слухи о ее якобы разгульной жизни и пророчили, что однажды ее найдут расчлененной в мусорном контейнере в Вест-Виллидж. Однажды у кофейного автомата Элис Хаббел, подражая голосу мисс Хиллман, повторила ее слова, будто бы сказанные на выходе из офиса: «Да ну тебя, Элис, не будь ханжой. Надо уметь получать кайф от жизни. А то не успеешь оглянуться, как дуба дашь». Женщина говорила еще что-то, но больше мистер Кёнигсберг ничего не расслышал.

Директор Купфер, болезненно чуткий, как всякий бизнесмен, к любым изменениям, способным обесценить его активы, недолго тянул с введением новых дисциплинарных правил для сотрудников. Отныне каждый обязан был до полуночи отправить компании сообщение с указанием своего местонахождения и подтверждением, что все в порядке, — это касалось и выходных, и праздников. Неявка на работу без уважительной причины, даже один раз, влекла за собой немедленное увольнение. Обязанности пропавших распределялись между оставшимися, и никаких новых людей на замену брать не собирались. Сверхурочные больше не оплачивались. Но, несмотря на все эти меры, к концу марта исчезли еще двое. Многие считали новые правила вопиющей несправедливостью. Однако профсоюзный деятель Майк Розенхайм — человек, призванный отстаивать права сотрудников, — не сделал ровным счетом ничего, ни тогда, ни тем более в хаосе последующих событий.

Причина его бездействия заключалась вовсе не в том, что его ошеломили газетные заголовки. Наоборот, он был необычайно доволен: наконец-то ему подфартило и он начал выигрывать пари в баре «Джаз Уинни».

С тех пор как все началось, изменилась и эта традиция делать после работы ставки в баре. Больше не спорили о том, сколько раз Пол Кёнигсберг проверит, закрыты ли ящики стола, уложится ли он с обедом ровно в двадцать две минуты или вдруг замешкается и потратит двадцать три. Теперь бились об заклад, гадая, кто исчезнет следующим из коллег или знаменитостей. И кое-кому удача наконец-то улыбнулась.

— Этот тип приносил мне неудачу, — ворчал Майк Розенхайм. — Все, хватит, ну его, тьфу-тьфу-тьфу.

И все же некоторые вещи не меняются так легко и просто. Главным предметом ставки, способной обернуться крупным выигрышем или столь же крупным проигрышем — в соотношении примерно двадцать к одному, — по-прежнему было поведение мистера Кёнигсберга.

Сколько еще дней продержится мистер Кёнигсберг.

Сколько еще дней он будет появляться в дверях офиса в своем неизменном котелке.

В какой-то момент люди начали связывать исчезновения и явления. Между двумя столь странными феноменами неизбежно должна была существовать взаимосвязь. Позже это будет казаться очевидным, но тогда все выглядело запутанно, смутно, как в тумане или в дурном сне. Да и сами явления называли по-разному: суеверные люди стращали «манифестацией зла», а некоторые СМИ ухватились за выражение «первобытные сущности».

Мистер Кёнигсберг оставался в стороне от этой шумихи. Возможно, он даже не заметил, что всюду, где имело место «явление», или «манифестация зла», или присутствие «первобытных сущностей», до этого непременно исчезал человек. Или все было наоборот? Помимо возвращения мисс Хиллман его тревожило только одно: чтобы дома у него оставалось время для удовлетворения его главной, самой потаенной страсти.

Страсти, о которой он не говорил никому. Даже матери. Тем более матери.

Больше всего на свете мистер Кёнигсберг любил вязать.

Пряжу он покупал в крошечной лавочке в Ист-Уильямсберге. Новые узоры давались ему с трудом, схемы вязания или предполагаемый вид готового изделия оставались для него загадкой, но, по собственному мнению, он обладал врожденным вкусом к цветам и фактуре. Однако сильнее всего мистер Кёнигсберг ценил другое — медленное, безмятежное растворение в процессе. Час за часом его руки и спицы двигались как единый живой механизм, который при определенном освещении из окна напоминал огромного омара с побережья штата Мэн.

Несколько месяцев назад мистер Кёнигсберг начал новое изделие, толком не представляя, чем оно должно стать. Полотно разрасталось без всякой выкройки, принимая форму какого-то нелепого комбинезона, размер которого продолжал увеличиваться, хотя Пол давно уже мог завернуться в него целиком несколько раз.

И вот когда в сообщениях космических агентств Европы и России — а вскоре и самого НАСА — начали принимать четкие очертания теории об инопланетной жизни, когда канадская и американская пресса уже почти как факт обсуждала вторжение на Землю, вязание мистера Кёнигсберга почти обрело форму: выходило нечто вроде шерстяного скафандра со шлемом, бесконечными рукавами и штанинами платочной вязки, расползающимися по полу в соседние комнаты.

Без сомнения, именно происшествие в Куинсе перевернуло жизнь города с ног на голову. Пока одни шептались о космических спорах или семенах, занесенных ветром из глубин Вселенной, другие о странных коконах, в которых тела изменялись до неузнаваемости, а третьи о чистом поглощении энергии, в южных кварталах Вудсайда, у самых кладбищенских ворот, начали происходить странные, сводящие с ума события. В доме Маккарти, где жили Джеймс, Долорес, ее мать миссис Алехандра Мария Сепеда и четверо детей — Уолтер, Дорин, Стьюи и Лолита, — при столь изрядном количестве жильцов не исчез ни один человек, в то время как соседние дома уже были заняты пришельцами. Их прежние обитатели: добродушные Финни, с которыми прежде Маккарти вместе жарили барбекю и, уложив детей спать, выпивали, Рафик, владелец магазина на углу, и даже старики Картрайты — все словно растворились, уступив место странным полупрозрачным созданиям, вязким и эфирным, что теперь бродили по улицам как хозяева. В других районах присутствие инопланетных сущностей пока было незначительным, слишком немногочисленным, чтобы предсказать, чем все обернется. Но уже тогда новые семьи пришельцев располагались в домах, делили между собой пространство, как будто эти кварталы — их новая родина. И, словно этого было мало, с наступлением сумерек над стенами кладбища Калвари в Лорел-Хилле засияли лучи света и пурпурные всполохи, а вскоре последовали новые явления, повлекшие за собой исчезновения свежих трупов. Ночь за ночью это жуткое зрелище повторялось, и, как можно было ожидать, людей охватил страх. Никто не смел показываться на улице после заката. Днем нос из дома высовывали лишь отчаянные смельчаки — те, кому нужно было пополнить запасы еды, и новоявленные вдовы, чья боль заставляла их искать тела покойных мужей, где только возможно. Опасность была буквально осязаемой. Некогда тихие улицы теперь оказались захваченными и присвоенными, как и дома, где теснились пришельцы, устроившиеся под одной крышей сразу несколькими кланами. На севере Вудсайда, в Маспете и даже в Джексон-Хайтсе люди спешно организовывались и приходили поддержать местных, живших в постоянном ужасе.

Вскоре два быстрорастущих инопланетных лагеря начали делить территорию. Каждое утро они собирались на открытых пространствах района, мастерили плакаты и маршировали в противоположные стороны по бульвару Куинс. И, вне зависимости от времени суток или чего-либо еще, захватчики всегда в итоге останавливались напротив ресторана KFC на углу Пятьдесят восьмой улицы (некоторые исследователи позже заявят, что курица имела особое значение в религии их народа). Там рано или поздно неизбежно разгорались столкновения.

Первое время под лозунги и выкрики они лишь бросали друг в друга с разделявшего их десятиметрового расстояния камни и все, что попадало под руку. Позже, когда отношения обострились, а некоторые группировки радикализировались, вспыхнули настоящие беспорядки. На северо-западе Куинса ночи превратились в хаос: побоища, мародерство, поджоги длились до самого утра.

В четверг 4 мая, незадолго до полудня, когда огонь добрался до здания KFC и черный дым вместе с запахом горелой курицы ворвался в расположенные над рестораном квартиры, кусочек мрамора, отколовшийся от кладбищенского надгробия, попал в голову ребенка, который выглянул из окна на бульвар. Спустя несколько часов несчастный, не получив необходимой медицинской помощи, скончался от полученной травмы. Он прибыл на Землю всего пять дней назад. В действительности никто не мог наверняка сказать, был ли это вообще ребенок, ведь спор о возрасте пришельцев еще не пришел к завершению. Те, кто считал, что братья по разуму выглядят в точности на свой возраст, настаивали: никакого превращения не было, исчезнувшие люди не были инопланетянами, и их тела никто не оккупировал. Значит, перед нами незрелый пришелец. Их противники же упорно придерживались закона сохранения массы Лавуазье: ничто не возникает и не исчезает — все лишь превращается. Значит, жертва вполне могла быть старцем, заключенным в юное тело. Толпа на улицах гудела, пытаясь понять: как вообще определить возраст у выходцев из чужого мира?

Пришельцы, не обращая внимания на споры, отреагировали так, будто погибший и впрямь был ребенком.

Четвертое мая, пересечение бульвара Куинс и Пятьдесят восьмой — именно в этот день и на этом месте началась настоящая война на улицах Нью-Йорка.

— Вы должны быть сильными! — взывал к подчиненным мистер Абрахам Купфер во время своей утренней мотивационной речи.

Прежде эти выступления звучали раз в месяц, потом каждую неделю, теперь каждый день. Генеральному директору и единоличному владельцу компании «Голд энд Купфер» приходилось кричать во все горло: тарахтение вертолета, облетающего парк, и нескончаемый вой автомобильной сигнализации, срабатывающей снова и снова, проникали сквозь стеклопакеты и отзывались даже в глубине офиса.

— Не поддавайтесь давлению. Не отступайте перед препятствиями, которые каждый день ставят перед вами там, снаружи.

— Ни за что, сэр, — согласно кивнули сотрудники.

— Человек совершенствуется только в труде. Каждый из вас создан для выполнения важнейшей задачи. — Он по очереди тыкал в подчиненных пальцем, чтобы его доморощенная мудрость дошла до всех без исключения.

Еще совсем недавно он не смог бы охватить взглядом даже половину сотрудников компании, чей штат насчитывал почти сто пятьдесят человек. А теперь перед ним стояли лишь шестеро. Директор Купфер внимательно посмотрел в глаза каждому из этих незнакомцев, рядовых работников, с которыми он точно никогда в жизни не пересекался. Но, встретившись с глазами мистера Кёнигсберга, увеличенными линзами очков, он резко потупил взгляд. Этого-то он знал. Его лицо сегодня утром попадалось ему уже сотню раз, когда он проходил по центральному коридору. Некоторые вещи остаются неизменными.

— Мне прекрасно известно, что осталась только горстка выживших и что без ресурсов, без возможности нанимать подрядчиков и вести дела с партнерами работа значительно осложнилась. Но мы должны справиться. И справимся! Потому что труд формирует человека, а дисциплина — единственное, что отличает нас от животных.

На улице застрекотала автоматная очередь. Директор Купфер не моргнул — лишь откашлялся и сунул большие пальцы в маленькие кармашки жилета, обтягивающего внушительное туловище. Он усвоил кое-что из марксистской мысли — исключительно ту часть, что была ему полезна, — и гордился этим. Прежде чем выйти, он смягчил голос и добавил:

— Я знаю, как тяжело добираться каждый день в офис. Знаю, сколько накопилось работы, пусть клиентов и поубавилось. Но в будущем вас ждет вознаграждение за труды.

Шестеро с искаженными от растерянности лицами переглянулись. Кто-то похлопал товарища по спине, кто-то тяжело вздохнул — и все разошлись по рабочим местам. Мистер Кёнигсберг смахнул невидимые пылинки с пиджака: он терпеть не мог, когда к нему без причины прикасались незнакомцы. Он пересек пустые офисы, которые весна после стольких месяцев без отопления так прогреть и не смогла. Пол был усыпан пластиковыми стаканчиками, бесхозными бумагами и прочим мусором, потолочные лампы кое-где мигали. Добравшись до своей ячейки, мистер Кёнигсберг обнаружил, что две коллеги пересели, устроившись рядом, — вероятно, чтобы не чувствовать одиночества или не ходить друг к другу по длинным коридорам, раз уж в офисе полно свободных мест. Что ж, новшества неизбежны: наступили времена перемен. Но так ли уж необходимо усугублять творящийся вокруг хаос? Неужели нельзя вести себя серьезнее и забыть о капризах? Такие мелочи сводили мистера Кёнигсберга с ума, порой даже лишая сна. Он ровно разложил карандаши и поставил степлер в точности перпендикулярно к ним. Конечно, не все было так плохо: вопреки жалобам коллег, работать стало куда легче. Чем меньше людей участвует в процессе, тем проще ему хорошо выполнять свои задачи. В нынешнем усеченном штате компании еще оставался один руководитель. И мистер Кёнигсберг был абсолютно уверен: когда исчезнет и этот начальник, его, мистера Кёнигсберга, труд, его рабочий ритм и продуктивность достигнут наконец идеала.

Самым приятным новшеством стало то, что после краха коммуникационных сетей ему больше не нужно было вносить данные в компьютер — еще одна ненавистная обязанность отпала. Мистер Кёнигсберг обрабатывал и упорядочивал дела, писал отчеты, сам архивировал документы и вел скрупулезный учет всего, что делал.

И все же, несмотря на улучшение рабочих условий, ничто не мешало ему остаться дома. Как бы он ни любил дисциплину, выполнение задач и достижение целей — теперь небывало упростившееся, — мистер Кёнигсберг вполне мог выбрать диван и никогда больше не переступать порога своей квартиры: устроиться на подушках, укрыться теплым вязаным пледом и взять в руки спицы. И он бы так и сделал, если бы не любовь.

Единственная причина, побуждавшая его ездить в центр Манхэттена каждый день, оставалась прежней.

Любовь к мисс Хиллман.

Он вышел из здания и направился вниз по Сорок второй улице в сторону Первой авеню. У Центрального вокзала путь ему преградила баррикада. Полдюжины машин были опрокинуты набок и выстроены в ряд от тротуара до тротуара. Щели между ними кое-как заткнули мешками с песком. Перед неряшливой стеной толпились мужчины.

— Этот еще откуда взялся? — прозвучал непочтительный вопрос.

Мистер Кёнигсберг попытался оценить ситуацию, повертел головой налево, направо, после чего направился к зданию вокзала, ища лазейку.

— Эй! Куда лезешь?

Между фасадом и ближайшей к нему наполовину развалившейся кучей мешков места было предостаточно — человек легко мог проскользнуть. Мистер Кёнигсберг сделал пару шагов, но в тот же миг жестяная банка глухо стукнула о твердую тулью его котелка.

— Тебя спрашивают, придурок.

Он обернулся.

— Слушаю вас. — Он постарался ответить именно тому, кто держал в руке пивную банку.

— Видишь это? — Тот потряс в воздухе винтовкой. — Возможно, на одной из пуль написано твое имя.

Другой опустил ствол его оружия, словно хотел погасить вспышку ярости своего товарища.

— Не трать патроны. Ты же знаешь, они нам еще понадобятся.

— Он может поставить под угрозу все наше дело.

Тем временем мистер Кёнигсберг шагнул в промежуток между мешками и, подпрыгнув, пошел дальше по левому тротуару.

— А я вам своего имени не говорил, — заметил он.

— Вот же… — Мужчина с винтовкой подскочил к щели и стал метить ему в голову. Пара секунд — и гладко выбритый затылок под нелепым котелком зануды оказался на прицеле.

Но тут красный луч ударил по стволу, нагрел его, и тот выпал из рук пронзительно взвывшего стрелка.

Винтовка перелетела через баррикаду. Все мужчины за машинами разом выругались и принялись орать на мистера Кёнигсберга, осыпая его проклятиями. Теперь он привлек к себе все внимание человеческой стороны. Однако пришельцы по какой-то причине по-прежнему не считали его угрозой, и он спокойно продолжал пробираться под маркизами «Банановой республики», прижимаясь к витрине, стекло и манекены которой были изрешечены пулями.

Баррикада инопланетян располагалась точно напротив, через каких-то пятьдесят с небольшим метров. Они заняли пространство под последним пролетом виадука на Парк-авеню — того самого, по которому такси обычно подъезжали к вокзалу. Место было надежно защищено — эти слизистые существа явно знали город лучше многих коренных жителей. Но стоило мистеру Кёнигсбергу увидеть их мерцающие черепа, которые то появлялись, то исчезали между опрокинутыми машинами, стоило подойти слишком близко, как воздух посинел, а земля под ногами раскололась надвое. Он замер. Трещина образовалась глубокая, но ее еще можно было перешагнуть. Мистер Кёнигсберг ощутил, как плотно носки обтягивают лодыжки. Глубоко вдохнув, он осторожно вытянул ногу вперед. Медленно. Еще медленнее. Шевельнул пальцами в ботинке и выдвинул носок чуть дальше. Но тут сверкнула голубая вспышка, и трещина в асфальте расширилась.

Мистер Кёнигсберг отдернул ногу и что-то пробурчал себе под нос. Это было самое сильное выражение досады, которое он мог себе позволить.

Да, порой он понимал усталость своих коллег, которые жили за пределами Манхэттена. Должно быть, сущий кошмар добираться на работу из другого округа в таких условиях. Особенно теперь, когда метро не ходило, автобусы стояли, а дороги были перекрыты. Мистер Кёнигсберг посмотрел на мерцавших за баррикадой существ, которые не пускали его дальше. Поднял брови над квадратными очками, бросил на чужаков вызывающий взгляд — и развернулся.

Ладно, изменим маршрут. В конце концов, никто не мог обвинить его в отсутствии гибкости.

— Отойдите-ка, сейчас я с ним разделаюсь, — произнес его потерявший оружие недоброжелатель, когда мистер Кёнигсберг вернулся на сторону людей.

Голос забияки звучал настолько спокойно, что никому не пришло в голову его удерживать. До тех пор, пока он не вытащил нож из чехла на ноге и не двинулся прямо на чертова придурка, который едва не спутал им все карты. На него тут же навалились пятеро мужчин: по двое повисли на каждой руке, пятый тщетно пытался ухватить его за ноги, получая мощные удары в подбородок. Когда его наконец обездвижили, мистер Кёнигсберг окинул злопыхателя долгим бесстрастным взглядом, словно пришельца, чью логику невозможно понять.

— Кто-нибудь знает, перекрыта ли Пятая авеню?

— Там стоит армия, — пробормотал один из защитников баррикады. — Или то, что от нее осталось. Первыми разбежались командование и офицеры.

Пол Кёнигсберг кивнул.

— Прекрасно. Полагаю, теперь войска будут действовать куда эффективнее.

Он двинулся прочь, оставляя позади Центральный вокзал, и свернул за первый угол, направляясь на юг.

К счастью, мистер Кёнигсберг никогда не переоценивал значение кратчайшего пути и знал множество обходных маршрутов.

На его улице тоже все переменилось. Многих соседей он уже давно не видел. Десятки из них просто исчезли; другие — возможно, из страха раствориться в воздухе — грузили вещи в машины и уезжали прочь из города. А на последнем отрезке Кент-стрит, возле очистных сооружений и в восточной части Гринпойнта, расплодились пришельцы. Мистер Кёнигсберг обычно не позволял себе излишней сентиментальности, но теперь начинал ощущать нечто похожее на ностальгию. В те ночи, когда ему удавалось сразу заснуть, он скучал по плачу младенца у соседей сверху. И кто бы мог подумать, что настанет день, когда ему будет недоставать поляков — густых запахов тушеных блюд зимой и дыма от жареной колбасы на задних двориках в теплое время года.

Захватчики вырубили все деревья в садах, и теперь позади квартала располагался пустырь. Некоторые утверждали, будто у них аллергия на растения, на пыльцу, на кору американского платана. New York Daily News, теперь выходившая лишь раз в неделю в виде жалкой листовки, опубликовала статью преподавателя биологии из средней школы имени Харви Милка, чья главная мысль сводилась к тому, что новоприбывшие боятся всего зеленого. Распространялись и другие слухи: будто чужакам нужна энергия деревьев, чтобы телепортироваться, исчезать в одном месте и возникать в другом, подменять людей. И хотя мистер Кёнигсберг ни разу в жизни не заглядывал в бар на углу под названием «Элдер Грин», в тот день у светофора он услышал, как один его завсегдатай уверял, будто на закате видел какого-то проклятого марсианина, который одним махом проглотил дерево — ствол, ветви, все целиком, — а потом выплюнул зубочистку.

— Вот те крест! Четыре ряда тупых зубцов, чисто жернова. И пасть растянулась, точно адская черная дыра! Можешь себе представить? — Он сделал еще пару глотков из бутылки. — Пока эти гады не свалят, я отсюда ни ногой.

Впрочем, район был довольно спокойным.

Основные столкновения происходили на Манхэттене — на широких проспектах, в Центральном парке, где засели экологические активисты, в Чайна-тауне и Маленькой Италии, — в разрушенной части Куинса, на юге Бронкса и на стадионе «Янки». Но в квартале мистера Кёнигсберга люди уживались с братьями по разуму. Там воздух был другим. Даже самые радикальные пришельцы, те, что устраивали теракты, стекались туда, чтобы отдохнуть, поиграть с детьми, погулять со своими сферическими зеркалами, оставлявшими за собой россыпь крошечных испражнений. Не каждый день, но все же иногда можно было увидеть, как человеческие и инопланетные дети резвятся вместе. Однако заканчивались их соревнования почти всегда одинаково: первые обижались, потому что вторые неизменно выигрывали в прятки и догонялки, используя свою способность к билокации и телепортации.

Теперь, когда не осталось деревьев, а машины почти не ездили, первым, что различал мистер Кёнигсберг, приближаясь к дому по середине улицы, была огромная красная громада церкви Святого Илии. Много лет назад, когда он только переехал сюда, здание еще служило греко-католическим храмом. Но прихожан было мало, церковь закрылась и долгое время стояла пустой. В 2007 году ее купила компания-застройщик «Хирш Энтерпрайзис» и переделала интерьер, превратив его в одно жилое помещение площадью тысяча триста квадратных метров. От этого, впрочем, ничего не изменилось: год за годом из окон своей квартиры мистер Кёнигсберг наблюдал, как табличка «Продается» выгорает на солнце и гниет под дождем, пока в 2020 году какой-то игровой магнат не приобрел бывшую церковь за семь миллионов долларов. Тогда мистеру Кёнигсбергу пришлось привыкнуть к обволакивающим звукам консолей, визгу аркадных автоматов и шумным сборищам эксцентричных типов в нелепых нарядах. И стоило ему наконец смириться с этим, как произошла последняя метаморфоза, перевернувшая весь его мир: вместо одного богача теперь там ютились тридцать семей захватчиков. Запах кислого йогуртового соуса, который они источали, был невыносим — казалось, им разило за квартал. К счастью, первым делом после заселения пришельцы уничтожили все игровые автоматы и свалили обломки на обочину. Все находившееся внутри здания они стерли в пыль — кроме одного старого игрового автомата, который миллиардер держал в полуподвале пристройки.

Мистер Кёнигсберг подошел к дому и заглянул в окно.

В полуподвале толпились новые жильцы: они яростно толкались, желая поиграть. Большие и маленькие чужеземцы ожесточенно пихали друг друга, стремясь завладеть кнопками управления. В те короткие мгновения, когда их мерцающие тела не заслоняли обзор, на экране можно было разглядеть примитивный кораблик из пикселей, снующий слева направо и стреляющий по рядам разнообразных инопланетян, надвигающихся сплошным строем. Мистер Кёнигсберг сделал вывод, что его новые соседи и рисованные пришельцы явно принадлежали к разным биологическим видам.

Он громко стукнул кулаком по стеклу. Игроки на секунду перестали стрелять в марсиан.

— Прекратите этот шум, наконец! — крикнул Пол. Потом пересек улицу и вошел домой.

Лето выдалось особенно жарким. Ньюйоркцы, массово покинувшие город в самый знойный период, оставили мегаполис пустым. Туристы почти не прибывали, и без активности новых пришельцев городская жизнь давно бы угасла. К тому времени уже исчезли деревья, в тени которых раньше можно было хоть на время спрятаться от палящего солнца. Улицы покрылись слизистыми следами, похожими то ли на яичный белок, то ли на сброшенную кожу, и создавалось впечатление, будто мир медленно тает. В конце августа звонки от матери прекратились.

Пол Кёнигсберг прождал еще три воскресенья. Потом не выдержал. Достал с антресолей старый автоответчик и подключил его к телефонной линии в своей квартире. В некоторых районах вновь смогли настроить прежнюю проводную связь, но вернуть кабельный интернет или телевидение даже не надеялись. В тот день мистер Кёнигсберг отправился на Манхэттен через мост Куинсборо, миновал выжженный и опустошенный Центральный парк и обнаружил одну из последних уцелевших телефонных будок Нью-Йорка на пересечении Вест-Энд-авеню с Девяностой улицей, западнее Пятой авеню.

Он позвонил себе домой и, кое-как имитируя женский голос, наговорил на автоответчик записанные в блокноте сообщения.

На самом деле с тех пор, как рухнули все транспортные сети — метро ходить перестало, автобусы отменили, дороги каждое утро перекрывались, а такси водители побросали прямо на улицах, — у мистера Кёнигсберга появилось даже больше вариантов добраться из точки А в точку Б. К привычным мостам — Куинсборо, Бруклинскому, Вильямсбургскому, Манхэттенскому и, чуть севернее, Роберта Кеннеди и Острова Уорде — добавился тоннель в Мидтауне, который теперь, в отсутствие транспорта, можно было пройти пешком. А еще пришельцы построили новый мост. Он начинался на старом паромном причале Гринпойнт и вел к больнице Тиш на Первой авеню — прямо к офису мистера Кёнигсберга.

Люди по нему не ходили. Распространилось мнение, будто это не что иное, как масса органического вещества, какой уж тут мост. Сначала сооружение прозвали «гнездом змеиных испражнений», но вскоре за ним закрепилось более звучное наименование — Аркада дьявола. Говорили, что мост весь усеян ловушками, что, ступив на него, можно намертво прилипнуть к вязкой поверхности и медленно провалиться сквозь нее, что там на каждом шагу зияют дыры, похожие на колючие пасти, что это уродство портит весь вид и конструкция, настолько чудовищная и безвкусная снаружи, внутри должна быть и вовсе ужасающей. Но мистер Кёнигсберг всегда умел отодвинуть предубеждения в сторону ради более высокой цели. Нужно идти на работу — и нечего высасывать из пальца отговорки. Окружающие, казалось, не разделяли ни его убеждений, ни твердости в их претворении в жизнь. С тех пор как все началось, мистер Кёнигсберг наслушался всяких оправданий бездействия. Правда, следует сказать, у такого народа была слабая мораль и отсутствовали принципы, вот почему эти люди исчезали и гибли каждый день как мухи.

— Идет война! — сказали ему двое последних коллег по работе. — Разве ты не видишь? Надо что-то делать.

— А именно?

— Хоть что-нибудь, пока нас всех не перебили и не уничтожили наш мир.

— Запишите это на доске предложений. Если хотите поменять приоритеты, нужно соблюсти процедуру.

Но происходило это не только в офисе. К досаде мистера Кёнигсберга, на улице он постоянно сталкивался с осуждением. Горожане одергивали его каждый раз, когда он шел по проспекту с высоко поднятой головой, ничуть не таясь, словно ему нечего скрывать. А вечером, возвращаясь затемно домой, он слышал, как из всех углов ему шепчут: «Идите к нам, здесь безопасно». Лишь когда он решительно поднимался на «мост пришельцев», не заботясь о том, что после придется часами отчищать слизь с обуви, — лишь тогда ему вслед осмеливались кричать и даже выть с неподдельным отчаянием.

— Я не идиот! — отвечал Пол. — Найду время и наведу блеск.

Порой толпившиеся под Аркадой дьявола подростки подбадривали его. Казалось, только они в новом мире сохраняли каплю стойкости. Остальные лишь влачили жалкое существование, прячась по подвалам и норам. Социальное равновесие изменилось, и сородичи мистера Кёнигсберга оказались не готовы к переменам. Только немногие решились пойти в услужение к захватчикам и занимались исключительно грязной и унизительной работой: выгуливали сферические зеркала, вырывали последние клочки травы на лужайках перед домами, добывали для пришельцев тонны баллончиков с аэрозолем или, раскрасив себя целиком — тело, одежду, лицо — в цвет персиковой мякоти, неподвижно стояли на перекрестках, как живые скульптуры.

Мистеру Кёнигсбергу все это было безразлично. Он не переживал никаких экзистенциальных кризисов и не задавался вопросами о смысле своих действий. За ним оставалось рабочее место в компании «Голд энд Купфер» в самом центре Мидтауна, напротив Нью-Йоркской публичной библиотеки. И этого оказалось достаточно, чтобы ни о чем больше не думать. Если остальные терялись, значит, у них не имелось функции. Он же, напротив, ежедневно ходил на службу, огибая препятствия, расширяя свои маршруты, потому что был человеком серьезным, деловым и в то же время гибким.

И вот в один из рабочих дней он нашел на тротуаре у пересечения Сороковой улицы и Мэдисон-авеню очки. Большие легкие очки с круглыми стеклами, точь-в-точь как у мисс Хиллман. Они никак не могли ей принадлежать — ведь его возлюбленная без них ничего не видела, а линз за прошедшие двадцать с хвостиком лет никогда не носила.

И тем не менее это определенно были очки мисс Хиллман.

Каждое воскресное утро, шел ли дождь или светило солнце, мистер Кёнигсберг в один и тот же час нажимал кнопку воспроизведения на своем автоответчике.

— Пол, у тебя все хорошо? — звучал голос матери.

— Да, мама, — отвечал он, стискивая в руках тостер.

— Или ты опять наделал глупостей? — спрашивал автоответчик.

— Нет, мама.

С тех пор как в городе стало невозможно купить свежую буханку, он удвоил потребление хлеба в нарезке. И поэтому теперь приходилось тратить куда больше времени на поддержание тостера в идеальном состоянии.

— Когда ты перестанешь меня расстраивать? Тебе прекрасно известно, что у меня больное сердце и целый букет наследственных заболеваний. Я не переживу этих ежедневных ударов, этих вечных тревог и страданий.

— Вообще-то от инфаркта умер папа.

— Да что ты знаешь-то! Все случилось, когда ты был еще ребенком. И у твоего деда тоже отказало сердце.

— У папиного отца, а не твоего, мама.

— Боже, как я несчастна… Что я натворила в прошлой жизни? Чем заслужила такую судьбу? За какие грехи мне это наказание? — Голос на автоответчике умолк, и на том конце провода чрезмерно громко шмыгнули носом. — Когда в молодости я смотрела на своих подруг с детьми… то завидовала им до смерти. Но мне так и не выпало счастья иметь внука. Я всегда хотела, чтобы у тебя родился сын, такой же, как ты, — вот тогда бы ты понял, как я с тобой намучилась.

Щетка для чистки тостера начала изнашиваться. Скоро нужно будет где-то доставать новую. Ничто другое не пролезало в эту щель. Мистер Кёнигсберг закрыл глаза и, надраивая тостер, начал считать до тридцати.

— Ты даже не представляешь, как я страдаю. Злейшему врагу не пожелаешь. Ты уже поел?

— Нет, мама. Позже.

— Надо было тебе жениться на дочери моей подруги Лорейн. Я же говорила — лучше тебе не найти. Мать ее, правда, мне не очень нравилась, да и сама она была так себе. А ты чего хотел? Привести в дом какую-нибудь стерву, которая станет мною помыкать? Не бывать такому.

Мистер Кёнигсберг встал, налил себе стакан минеральной воды. Из-за окон доносились тягучие гортанные звуки, которые, подобно запаху кислого йогурта, теперь заполняли все вокруг, — так общались пришельцы. Мистер Кёнигсберг приложил руку к груди и задержал ее там на несколько секунд. В кармане рубашки лежали круглые очки мисс Хиллман.

— Я ничего не хотел. Просто…

— Позже? Это когда же? У нас в доме всегда ели рано. Что за жизнь ты ведешь? Кошмар, да и только.

Коллапс случился очень быстро: всего за несколько месяцев правительство и государственные институты попросту перестали существовать. При власти не осталось ровным счетом никого. Некому было решать, что вообще следует делать. Поначалу те, кто еще цеплялся за свой пост, пытались удержать позиции, но большинство в первые же недели растворились в воздухе, как призраки, — никакие бункеры их не спасли. Остальные лидеры, осознав суть происходящего и бесполезность всей системы управления, в панике бежали. На удивление быстро выжившие оказались разбросаны по земле мелкими группками, совершенно неспособными выработать хоть какую-то совместную стратегию. В некоторых городских районах, где вспыхнули конфликты, партизанам удавалось какое-то время сопротивляться, но затем их командиры один за другим исчезли, и их место сразу же заняли бойцы-захватчики. Дольше всего партизанские отряды продержались в глубине тропических лесов — до тех пор, пока пришельцы полностью не вырубили деревья. Несмотря на первоначальные скачки температуры, вопреки ожиданиям, уничтожение всей растительности никак не повлияло на земной климат: инопланетяне избавлялись от флоры по мере того, как снижались масштабы использования людьми ископаемого топлива и самой человеческой деятельности, обусловливающей выброс углекислого газа. Жара в последние годы стабильно держалась примерно на одном и том же уровне, словно подчиняясь безупречному алгоритму. Поползли слухи, что пришельцы даже высаживают новые деревья — какие-то пушистые, пахнущие солями для ванн и эфирными маслами, — но только в немногих особых местах на планете, огороженных заборами с колючей проволокой. Исключительно чтобы сохранять климат неизменным.

Находились безумцы, которые по ночам перебирались через колючую проволоку, чтобы попробовать мягкие ароматные плоды этих деревьев, — ведь множество людей буквально умирали с голоду. В первые же недели паника выгнала их из городов в бесплодные поля, где они теперь бродили в тщетных поисках пропитания. К истощению, уносившему ежедневно тысячи жизней, вскоре добавилось отравление инопланетными растениями. А когда наконец заметили, что от вкушения чужеземных плодов дыхание становится ядовитым, смерть уже косила всех подряд и катастрофу было не остановить. Лишь в нескольких маленьких северных поселениях Норвегии и Финляндии обнаружили, что экскременты сферических питомцев инопланетян богаты белком и очень калорийны. Перед употреблением в пищу их нужно было вымачивать месяц, а потом тушить при определенной температуре. Добыть сырье не представляло сложности: пришельцы в изобилии выбрасывали его на окраины городов. Но эти сведения так и не распространились южнее полярного круга.

В японской Осаке сэнсэй учил инопланетян создавать сухие сады: прочерчивать песок концентрическими кругами, обтесывать камни, подравнивать искусственные кусты — и стал для них чем-то вроде духовного наставника. А в фавеле района Нова-Цидаде в Рио-де-Жанейро жил мальчишка, который так забавлял пришельцев, что те иногда давали ему пистолеты и разрешали в них пострелять. Но все это лишь исключения.

Смерть стала обыденностью. Большинство погибало из-за собственной трусости: толпы бежали без смысла и цели от неизвестной угрозы. Остальные же умирали от смелости — безрассудной отваги, побуждавшей их бросаться на тех, кого они считали врагами. Третьего было не дано, человечество раскололось на две огромные категории. Не вписывались ни в одну из них только единицы — вроде мистера Кёнигсберга.

Его мало волновали захватчики, пока те не мешали его планам.

Впервые он насторожился, лишь когда начали взрывать мосты. Это уже было серьезно. Прежде он не видел причин не доверять пришельцам. Но однажды в 7:44 утра он оказался на площади Куинс и увидел искореженные, похожие на обугленные корни опоры моста Куинсборо. Вот тут-то Пол и начал относиться к новым соседям с опасением: какую тайную цель они преследуют? К счастью, у него оставалось много других маршрутов. Однако через неделю, возвращаясь с работы с пакетом консервированных фрикаделек в руках, он обнаружил, что дорога через Вильямсбургский мост также перерезана, — и тогда опасение стало перерастать во враждебность.

Фрикадельки он покупал в супермаркете на Клинтон-стрит, уже давно оставляя на кассе сумму без сдачи, потому что сотрудников в магазине не осталось. Мистер Кёнигсберг особенно любил именно эту марку консервов: судя по надписям на этикетке, в составе не было ни грамма курицы, в отличие от продукции большинства других брендов, а гороховый соус вполне сошел бы за домашний. Теперь же, после уничтожения Вильямсбургского моста, Пол потерял возможность добираться в любимый магазин одним из самых привычных путей, а обратная дорога, сверх и без того нешуточного ежедневного марш-броска, удлинялась на полтора часа. Недопустимая роскошь. Из-за этих незваных гостей ему, вероятно, придется менять свои предпочтения. А ведь однажды, в 1996-м, сменив марку фрикаделек на две недели, он заметил подозрительный зуд и покраснение кожи на тыльной стороне кистей, так что чуть не пришлось обратиться к врачу.

К счастью, воду он приобретал рядом с домом. До магазина было всего несколько минут пешком, и он мог легко утащить по бутыли в каждой руке.

— Воду, что ли, отключили? — спрашивал его из бара «Элдер Грин» единственный оставшийся сосед-человек.

— Нет, — отвечал мистер Кёнигсберг и шел дальше.

По ночам он лежал в темноте с открытыми глазами, откинув простыни. Время до утра тянулось бесконечно — без привычных надоедливых шумов, без детского плача этажом выше, без адской какофонии видеоигр. Теперь ему предстояло привыкнуть к размеренному пузырящемуся дыханию спящих пришельцев, которое проникало ему в уши. Он все сильнее убеждался, что рано или поздно эти гости из космоса все же нарушат его покой раз и навсегда.

Они сидели в директорском кабинете с разбитыми окнами, из которых открывался вид на Брайант-парк и дымящиеся крыши Нью-Йоркской публичной библиотеки. Уже несколько недель подряд директор компании Купфер и Пол Кёнигсберг были единственными, кто приходил в офис. Утром они сталкивались в коридоре, а потом каждый отправлялся на свое рабочее место и часами не высовывал оттуда носа. Мистер Кёнигсберг погружался в десятки, нет, сотни дел, а внезапно постаревший, изможденный Абрахам Купфер бродил по кабинету, погрузившись в размышления, разговаривая с самим собой и занимаясь, по правде говоря, непонятно чем. И вот, вопреки привычке, в последнее время директор начал здороваться с мистером Кёнигсбергом.

— Я вызвал вас, поскольку считаю, что нам наконец стоит поговорить, — заявил он однажды утром, когда подчиненный вошел в его кабинет.

Мистер Кёнигсберг сел в кожаное кресло и, непроизвольно поглаживая через карман рубашки очки мисс Хиллман, пытался понять, с чего бы у начальника после стольких лет полного безразличия появился к нему неожиданный интерес. За разбитым пыльным окном клубились дым и тучи, принимая странные, тревожные формы.

— Должен признаться, вы меня удивили, — начал Купфер, глядя прямо в глаза мистеру Кёнигсбергу. — Не ожидал от вас.

— Не понимаю, о чем вы, — сухо ответил тот. — Я всегда поступал одинаково. Старался по возможности ничего не менять.

— Совершенно верно. Но, как оказывается, я в вас ошибался.

Купфер подошел к нему со спины, держа в руках два стакана с виски, и один вручил мистеру Кёнигсбергу. Некоторое время тот, не шевелясь, хлопал глазами.

— Простите, льда нет, — произнес Купфер, глядя куда-то в сторону. — С тех пор как отключили свет… все сильно изменилось. Мы столько лет вместе, да? Помните аудит в девяносто третьем? А кризис в две тысячи восьмом?

— Перемены — понятие относительное.

— Не для простых смертных, Пол. Можно я буду называть вас по имени? Другие меняются, их уносит волной, как морские водоросли. А вы сверхчеловек, вы вне времени, вне обстоятельств. — Он поднял стакан, прикоснулся им к стакану Кенигсберга и сделал глоток.

Смущенный непринужденным обращением начальника, Пол вздрогнул. Он понюхал виски, но не притронулся к нему и поставил на стол.

— Но все остальное меняется. И мое представление о вас тоже. После того как деньги потеряли значение, те, кто еще уцелел после вторжения, уже не появляются в офисе. Они справлялись со всеми трудностями, пока не исчезла хоть какая-то надежда на оплату. Но только не вы. Вы другой. — Директор Купфер помолчал, потом чуть с усмешкой сказал: — Вы, Пол, надо признать, умеете любить и по-настоящему любите свое дело.

Мистер Кёнигсберг кивнул — может быть, впервые соглашаясь с услышанным, а может, просто желая закончить этот незапланированный разговор. Он не понимал, в чем тут суть, ему всегда было тяжело общаться с такими, как Купфер, — уверенными в себе, опытными, изъясняющимися на другом языке и завлекающими его в какие-то сомнительные предприятия.

— Честно скажу, раньше я считал вас идиотом. — И Купфер налил себе еще виски. — Круглым дураком, понимаете?

— Да, сэр.

— Как же я ошибался. Помните, ваши коллеги заперли вас в туалете на два часа? Черт, разве такое забудешь? Мы собрались у дверей — правление в полном составе, даже занудный Шнайдер. Все покатывались со смеху, а вы кричали, что теряете бесценное время.

— Помню, сэр. Вы действительно покатывались со смеху.

— А как все ваши карандаши приклеили к столу? То ли Такер, то ли Хиллман — не помню, кто именно. Эти двое всегда что-нибудь выдумывали. Умора, да и только.

— Конечно, сэр.

— И теперь они все мертвы: Эллисон, Такер, Розенхайм, Хаббл, советники, клиенты, курьеры, даже проклятые таксисты. Все, кроме вас. Вы сверхчеловек. Только на вас все это и держится. — Он обвел кабинет пальцем. — И при этом вы даже не просили меня о досрочном выходе на пенсию!

— Мне еще нет шестидесяти, сэр.

Директор Купфер встал, мистер Кёнигсберг вскочил с места вслед за ним, и они оказались лицом к лицу.

— Поднимем еще один тост, — громко произнес директор. — За нашу компанию!

Когда новоприбывшие начали заполнять офисы «Голд энд Купфер», мистеру Кёнигсбергу пришлось упорно защищать свои позиции. Каждый вечер перед уходом он переворачивал свой стул вверх ногами и прикреплял его к столу U-образным замком. За одну ночь почти двести чужеродных существ оккупировали остальные столы, расселились в центральной галерее, в кабинетах и ячейках. Они приходили всегда в срок, без опозданий, тут же доставали из тубусов непонятные листы бумаги и без промедления принимались их складывать, крутить так и этак, изгибать, следуя какому-то непонятному алгоритму. При этом непрерывно щелкали языками — ритмично, мучительно навязчиво. Работу никогда не прекращали все одновременно — они менялись по очереди, словно подчиняясь общему неумолимому пульсу, не дающему ни минуты покоя и тишины. В конце дня, завершив свои загадочные манипуляции, они снова сворачивали листы, убирали их в тубусы и возвращались домой.

Примерно в это же время мистер Кёнигсберг перестал встречать директора Купфера.

Захватчики оккупировали все — не только здание, но и весь город, вероятно, даже весь мир. Мистер Кёнигсберг уже забыл, когда в последний раз видел другого человека. На работе он вынужден был приспособиться, принять новые правила и привыкнуть к странным обычаям новых коллег. Они были пунктуальны, дисциплинированны, но Пол не понимал, в чем смысл их бесплодной возни с бумагой. Сам же он выкладывался как никогда — успевал завершить больше дел и довел эффективность до немыслимых высот. Пришлось менять и время обеда. Пол внимательно изучил принцип, по которому пришельцы собирались группами в столовой, заключил, что они условно разделили этаж на сектора, и ждал своей очереди. Ему не хотелось выделяться и привлекать внимание. Чужаки свободно общались между собой, но мистер Кёнигсберг не смог уяснить, как именно. Он старался ни с кем не заговаривать, быть как все, заниматься своими делами, не задерживаться в коридорах, не участвовать в мероприятиях вне офиса и игнорировал шепот за спиной. Его жизнь шла почти как прежде, лишь с незначительными изменениями.

Он сдвинул время обеда на сорок семь минут позже обычного. Ведь он был гибким человеком и теперь брал с собой на работу половину холодного сэндвича, которую съедал в первой половине дня за пару минут, вычтенных из десятиминутного перерыва, предназначенного, чтобы выпить литр воды. Эта маленькая хитрость помогала ему дотянуть до обеда без громкого урчания в животе. Только спустя месяцы, сидя в столовой, он заметил нечто ужасающее: щелчки, которые издавали его коллеги, производились не языком — у них просто отсутствовал рот. На его месте зияла пустота — некое прямоугольное отверстие, в котором ничего не было видно. Словно окно в другой мир. Тогда мистер Кёнигсберг осознал, как мало внимания он уделял анатомии своих новых соседей. Он почти не смотрел на них и теперь боялся повторить ошибку, которую допустил с прежними сотрудниками, чьи лица едва припоминал. Повторить ту же оплошность недопустимо. В жизни не стоит ни на что надеяться — то, что кажется постоянным сегодня, завтра может раствориться в воздухе. Сейчас прямо перед Полом сидел целый ряд существ из космоса. Требовалось всего лишь поднять взгляд от тарелки и уделить наблюдению пару секунд. Мистер Кёнигсберг решил приступить к этой задаче на днях.

Выходя из офиса, он видел уже другой пейзаж. Крыши самых высоких зданий венчали органические мясистые наросты, спускавшиеся по фасадам, словно щупальца, и служившие огромными горками. Смог, прежде всегда висевший над небоскребами Нью-Йорка, исчез — небо стало ясным. А на земле у многих подъездов громоздились горы вязкой грязи, в которую наперегонки бросались дети пришельцев, чтобы оставить в ней отпечатки своих тел. И, что еще хуже, на улицах порой выстраивались длинные очереди инопланетян — бессмысленные, бесцельные, преграждавшие дорогу. Мистеру Кёнигсбергу приходилось огибать их, делать записи и расчеты, чтобы не задерживаться в своих еженедельных маршрутах. Бар «Элдер Грин» в его районе снова был переполнен, как в лучшие времена. Там поселили колонии тлей, из которых новые соседи добывали патоку. Казалось, пришельцы были от нее зависимы и почти каждую ночь дрались между собой за сладкие остатки.

«Даже не думай просить у нас чего-нибудь выпить», — слышал мистер Кёнигсберг, проходя мимо. Ему казалось, что именно так переводятся эти щелчки, исходящие то ли из бронхов, то ли из жабр.

«Не ходи здесь, перейди на другую сторону», — предупреждали они, указывая на него своими конечностями, как раньше, когда он был тщедушным подростком с прыщавым лицом, говорили ему взрослые.

Стоило Полу приблизиться, стрекотание усиливалось. Чужестранцы вскидывали верхние конечности и волнообразно двигали ими в воздухе. Провалы их несуществующих ртов разверзались одновременно, и все вместе они демонстрировали в их глубине нездешний багровый закат.

— Я жил здесь еще до вас, нахальные иммигранты, и буду ходить, где хочу.

«Тьфу на тебя, отсталый туземец! Ну его, не будем с ним связываться». — И пришельцы в страхе расползались, кудахча как курицы.

По крайней мере, мистеру Кёнигсбергу так казалось.

Иногда мистер Кёнигсберг вспоминал свои школьные годы и вместе с грустью сразу же ощущал множество запахов: облако меловой пыли, едкую вонь хлорки на лестницах и в коридорах, кисло-сладкий дух макарон с томатным соусом, поднимавшийся из столовой. Приметы давно и навсегда исчезнувшего прошлого. Затем накатывала первозданная, почти болезненная память о том, как он точил карандаши у мусорного ведра, постоянно оглядываясь, не подкрадывается ли кто, чтобы дать по ушам. Такие минуты и формировали его характер. Мысленно вглядываясь в медленно осыпающиеся стружки, Пол невольно вспоминал лица одноклассников: бесстрашного задиры Пита Маккензи, всегда готового его прикрыть Барта Диллера, толстяка Эла, рыжего Ронни и остальных. И свет — тот самый, особенно ясный, косой послеполуденный свет. В те далекие времена он видел все иначе — точечно, будто повязка на глазах заставляла глядеть через крохотное отверстие. Он не умел соединять отдельные действия воедино, смотреть на них одновременно, как на длинный список дел, который теперь знал под названием «жизнь». Если нужно было пройти между партами, чтобы выбросить в корзину крошки от ластика, он не мог думать ни о чем другом. После этого момента ничего не существовало, время кончалось именно там, и за тем рубежом он не мог представить себе вообще ничего.

Когда толстяк Эл в пятом классе преградил ему путь, это была единственная мысль, занимавшая его голову. Маленький Пол, хоть и замечал из-за квадратных очков злые ухмылки товарищей, все равно не ослабил решимости исполнить свой долг: его рука не дрогнула, держа строго горизонтально, параллельно полулист с крошками ластика, оставшимися в точности там, где он только что стирал карандашные записи. Но Эл Ротшильд сделался препятствием не по злому умыслу. Он всего лишь пытался произвести впечатление на Лизу Тейлор — девочку, сводившую с ума всех мальчишек с первого дня начальной школы, — как всегда, рассказывая ей о последнем фильме, который ему удалось посмотреть почти под утро. Проблема была в том, что обогнуть жирного Эла, полностью перекрывшего собой проход между партами, было попросту невозможно. Пол сразу занял оборону и предупредил тех, кто уже шептался рядом, чтобы ни в коем случае не толкнули его под руку. Но в этот раз целью злоумышленников был отнюдь не лист с катышками ластика.

Не успел никто опомниться, как Пит Маккензи и Барт Диллер стянули с толстяка Эла штаны до щиколоток. Класс взорвался хохотом. Несколько человек ринулись к двери — караулить, не идет ли мисс Солтер. В центре всей сцены застенчивая светловолосая Лиза закрыла лицо руками, но продолжала смотреть сквозь пальцы. Эл бормотал: «Нет, Пит! Пит, пожалуйста!» Попытался сделать шаг — и растянулся на полу. Таким он и остался навсегда в памяти всего пятого класса: лежащим лицом вниз, с двумя складками жира на спине и выглядывающими из-под резинки трусов ягодицами.

Как и сам Кёнигсберг, толстяк Эл, Альфонс Ротшильд, чаще других становился объектом насмешек и издевок. У маленького Пола в тот день почти не оставалось выбора. Он смотрел на всхлипывающего Эла. Они знали друг друга с детсада. С одной стороны, поверженный товарищ был действительно огромен и, вероятно, даже не догадывался, что обладал немалой силой. Возможно, пришла пора им объединиться и что-то предпринять. С другой — у Пола была миссия.

Он оглянулся на тех, кто уже тыкал в него пальцами. И больше не раздумывал. Едва Эл попытался подняться, Пол решительно шагнул вперед и, наступив на его жирный зад, преодолел препятствие. Не теряя ни секунды, он подбежал к мусорной корзине и стряхнул крошки с листа. Он знал: по возвращении на фоне всеобщего веселья его ждут особенно злобные подзатыльники — класс накажет его за отсутствие солидарности. Но он не мог иначе. Задача выполнена — с последствиями он разберется потом.

Когда школу, в которой учился Кёнигсберг, сносили ради строительства пятиэтажной парковки, в небо поднялось облако мела, напоминающее атомный гриб. Оно осело тонкой белой пылью на окружающие здания. Вместе с этим пылевым покровом исчезли все уголки детства Пола — доски и парты погребло под грудами щебня, и прошлое стало еще более недосягаемым, безвозвратным. Но, учитывая, как потом развивались события, это уже почти не имело значения. Теперь его одноклассники, вероятно, тоже давно исчезли с лица земли, словно растворились в воздухе. Подобно коллегам по работе. Снаружи, как и в офисе, не осталось ни одной живой души. Мистер Кёнигсберг уже давно не встречал никого, кроме инопланетян. И хотя жизнь стала куда проще, он не любил наступать на одни и те же грабли. А потому, раз здание компании еще оставалось на месте, он решил по-прежнему ходить туда, где когда-то был не один, чтобы примириться с прошлым и попытаться сложить в одно целое разбитые воспоминания.

Годы, проведенные в «Голд энд Купфер», были, разумеется, совсем не похожи на школьные. Те времена ушли бесповоротно. Тогда его никто не уважал. В офисе же ему редко стреляли в шею из шариковых ручек — а если такое и случалось, обычно перед отпусками, то стоило резко встать и стукнуть кулаком по столу, чтобы насмешники присмирели. Ну, разве что вдобавок погрозишь пальцем — для порядка. Порой шутники отступали настолько быстро, что он чувствовал себя неловко, будто вмешивался в чужие дела. Ему еще только предстояло научиться дозировать свой авторитет.

Однажды в восьмом классе рыжий Ронни после уроков целый час давил ему на руку шипованным ботинком, пока Пит Маккензи не сказал, что хватит. В офисе такого случиться не могло. Если Розенхайм или Такер загоняли его в лифт, нужно было лишь не отрываясь смотреть на кнопки в ожидании, когда войдет кто-то еще, — и почти всегда удавалось избежать неприятностей.

Мистер Кёнигсберг пытался внедрить новые привычки в свой распорядок дня. Каждое утро задерживался у кофемашины, хотя никогда ею не пользовался. Проходил мимо своего прежнего места в столовой, пусть ему уже и не позволяли там сидеть. Изредка навещал ячейки коллег, с которыми когда-то сотрудничал. И конечно, часто заглядывал к мисс Хиллман. Иногда даже устраивался в кресле директора Купфера, пытался подстроить под себя его кожаное сиденье и представлял, как раздает приказы. Но и эти воспоминания постепенно вытеснялись деятельностью пришельцев, которые заполняли все вокруг и непрерывно порождали новые ситуации.

Когда он в последний раз вошел в лифт, чтобы вспомнить, как удобно было ездить на нем до отключения электричества, внутри уже стоял один из пришельцев — и оба рухнули вместе на четыре пролета вниз, в глубины шахты.

В ловушке они провели двадцать четыре часа. После такого разве станешь придавать значение шалостям Розенхайма или Такера в лифте? Едва оправившись от удара, мистер Кёнигсберг и инопланетянин вскочили и разошлись по углам, стараясь не соприкасаться. Чужак не сдвинулся с места, пока тусклая лампочка над головой не погасла окончательно. В темноте мистер Кёнигсберг слышал в каком-то метре от себя его квохтанье и щелканье. Он боялся, что тот в любой момент набросится, — но нет, новый коллега словно бы намеревался довести его до нервного срыва своей неподвижностью. Будто это игра такая.

Только когда мрак целиком поглотил их силуэты, оба опустились на пол кабины.

— Не приближайся ко мне! — выкрикнул Пол Кёнигсберг спустя некоторое время. — Что за дела? Наверняка мы упали из-за ваших козней.

Чужак пошевелился, затряс своими перепончатыми конечностями и еще громче застрекотал. Казалось, он злится. Однако снова попытался дотронуться чем-то холодным до колена Пола.

— Что такое? Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Это мне?

Он не понимал, что происходит, ведь они были совершенно незнакомы. И тем не менее неуверенно протянул руку. Существо словно давало ему указания. Их руки встретились. Инопланетянин вручил ему металлический предмет конической формы с округлым концом, похожий на редьку или волчок. Мистер Кёнигсберг схватил его и фыркнул от отвращения, коснувшись желеобразных отростков.

Он ощупал предмет в темноте, повертел его, сжал, насколько хватило сил. Тот был плотным, непривычно тяжелым и ничуть не нагревался от тепла руки.

— И что мне с этим делать?

Приставь к виску и прострели себе голову, язвительно ответил товарищ по несчастью.

Подбрось его в воздух — и он вытащит нас отсюда целыми и невредимыми.

— Здесь есть какая-то кнопка? На нее надо нажать?

Открути верхушку — и выскочит лестница. Разве не ясно? Это же проще простого! Любой марсианский ребенок двух лет справился бы с этим на раз-два. Подумать только, мы тут уже несколько часов торчим!

— Перестань щелкать! Я не понимаю ни слова!

Мистер Кёнигсберг тут же пожалел о сказанном: не стоило упоминать слова. Говорить по-человечески, имея лишь слизистые перепонки, наверняка очень трудно. Выходит сплошное бульканье.

Мистер Кёнигсберг устал, хотел пить, в желудке урчало. Он начал простукивать металлическим волчком стены лифта, пытаясь отыскать щель, через которую можно было выбраться из кабины. Тук-тук, тук-тук — ритм успокаивал, но тревога росла.

Хватит! Прекрати, ради бога! Приставь его к виску и выстрели себе в голову! — взвыл пришелец, словно одержимый размахивая конечностями.

— Любое дело требует дисциплины, — попытался успокоить его Кёнигсберг.

И тут спутник схватил его за руки — началась борьба. Кёнигсберг никогда не занимался спортом, поддерживая физическую активность только посредством долгих прогулок, и потому скоро уступил. Он почувствовал, как его руки слабеют, как чужие конечности подталкивают их к его собственному рту и вкладывают предмет ему между губ. В ту же секунду голод и жажда исчезли. В рот ничего не попало, он ничего не глотал, но в желудке появилось странное ощущение сытости.

Ты всегда был никчемным! — фыркнул пришелец. — Бездарь! Все ведь так просто!

И оба снова разошлись по углам.

Когда сквозь щель в дверях на четвертом этаже начала пробиваться полоска света, никто не пришел их спасать. Они слышали, как инопланетяне занимают свои места на утренней планерке, открывают тубусы и принимаются шуршать бумагой. И когда свет померк, Полу Кёнигсбергу снова пришлось сесть и хлебнуть из металлического волчка. В полутьме Пол разглядывал своего спутника, поскольку дал себе слово внимательнее относиться к другим. Тот был чрезмерно сухощав, кажется, даже по сравнению со своими соплеменниками, чуть сутул, с длинной шеей, широким лбом и напоминающим орлиный клюв наростом между глазами. Только теперь мистер Кёнигсберг понял, насколько они похожи. Как две стороны одной монеты. Можно сказать, он встретил своего двойника с другого конца галактики. Ведь ни один из двухсот сотрудников не заметил его отсутствия — так же, как коллеги не заметили бы исчезновения Пола. Взглянув на них сверху, сторонний наблюдатель наверняка отметил бы даже сходство поз, обреченность, с которой они оба всматривались в темноту, прислушиваясь к шагам последнего работника, покидающего офис.

Потом инопланетянин поднялся, ударил кулаком в стену, что-то выкрикнул и раскрыл щель на лице. Внутри вспыхнуло, как прожектор, багровое, восходящее на белом небе солнце.

Пора выбираться отсюда, проквохтал он.

— Я не в восторге от твоих фокусов, но ты мог бы и раньше показать, на что способен, — буркнул Кёнигсберг.

Луч выхватил из мрака стену, и Пол увидел конструкции, поднимавшиеся к первому этажу. Мистер Кёнигсберг не одобрял увлечение своих сослуживцев японской культурой, и больше всего их страсть к оригами. Он вообще считал, что все это часть японского заговора по уничтожению Соединенных Штатов. Так вот, Полу не понравилась мысль, что именно ему предстоит, как ниндзя, первым взобраться наверх, и уж тем более, что чужие конечности будут скользить по его телу. Но товарищ по несчастью оказался превосходным скалолазом. Он быстро достиг дверей лифта и, смазав металлические створки своей слизью яичного цвета, сумел раздвинуть их. Сам мистер Кёнигсберг не справился бы лучше. Когда инопланетянин закрепился наверху, человек ухватился за его конечности и взобрался по его вязкому телу.

Как только Пол Кёнигсберг увидел первый этаж, грудь ему сжала тревога. У него был выбор как минимум из двух вариантов, но решение нужно было принимать немедленно. Он вцепился в плечи пришельца, и на миг их лица оказались рядом — как у сиамских близнецов. Два выступающих носа с закругленными кончиками друг напротив друга.

Дальше Пол не думал. Залез на чужака, наступил ему на шею и перешагнул через него.

Не теряя ни секунды, он бросился к своему рабочему месту. Прочь сантименты — его ждала куча неразобранных дел.

Человеческая цивилизация, что веками складывалась на планете, — со своими законами, правилами, традициями, наследием и постепенным развитием — была подчистую стерта с лица земли в одно мгновение, всего за несколько месяцев замещена инопланетной расой. Если смотреть из космоса, шарик почти не изменился — те же контуры континентов, те же океаны, исчезла только зелень. И все же произошел коренной переворот. Прежняя гармония разрушилась, потому что возобладала другая доминирующая форма жизни.

Захватчики прибыли из далекого космоса и осели в сердце больших городов. Некоторые из них проповедовали бедность, выбирая, однако, жизнь в пентхаусах в окружении самок и красивых инсталляций из аккуратно сложенных клубней диковинных растений. Самые же богатые, напротив, запирались в подземных склепах. Их сокровища умещались в крошечных шестиугольных чемоданчиках, открываемых лишь изредка, правили они городами из мрака, а компанию такой особи составляли всего один сородич и несколько сферических зеркал, которым они поклонялись. Большинство обитателей новой земной цивилизации завидовали этому образу жизни и, несмотря на сложности перехода из одной касты в другую, грезили о нем. Мечтать было позволено всем, и мечтатели славились своей способностью создавать образы настолько правдивые, что любой мог поверить в какие угодно воздушные замки.

От человеческой цивилизации остались только руины: изменившиеся до неузнаваемости здания да выложенные щебнем и обломками улицы. Право, которое непрерывно эволюционировало со времен Римской империи, заместил генетически передаваемый свод правил, по которому каждый без всякой юриспруденции инстинктивно знал, что является проступком. Преступления тоже передавались по наследству, а вместе с ними и наказания. Смертные приговоры выносились путем жеребьевки каждые триста тридцать два дня по местному календарю и завершались чередой жертвоприношений. Медицина была практически не нужна: господствующий вид обладал способностью к клеточной регенерации органов и частей тела, старение происходило лишь в определенные дни, аминокислоты из другого мира делали его невосприимчивым к вирусам и бактериям, а больные либо исцелялись, либо умирали — одно из двух.

Искусство и литература уступили место математической игре, которая захватила все население. В разоренных парках и садах новые хозяева строили бесконечные замки из фишек, благодаря чему испытывали мимолетные просветления и экстаз. Вместо отправления религиозного культа, когда наступала ночь, они группами собирались в KFC, натирались пеплом от жертвоприношений и устраивали массовые марши за город, где наблюдали за созвездиями и входили в прямой контакт со Вселенной. Пришельцы из космоса чувствовали гармонию небесных тел и даже сочиняли музыку. Но все их мелодии звучали на частотах выше 200 тысяч герц, и слышать их могла лишь восковая моль.

Почти три года мистер Кёнигсберг покорно прожил среди этих существ. Он свыкся с их обычаями и подчинялся правилам, всегда находя способ сочетать их с собственными, которым не изменил ни на один день. Там, где другие сдавались, он оставался верен себе. Ему не раз предлагали работу, особенно когда стало не хватать выгульщиков сферических питомцев. Но Пол решительно отказывался. Лишь иногда он брался за мелкую бухгалтерию, и только для тех коллег из офиса, с кем поддерживал теплые отношения. Он научил новых сослуживцев скреплять бумаги из тубусов. Бросать профессию и уходить с привычного места он не собирался, все еще надеясь когда-нибудь снова встретить мисс Хиллман.

Каждый вечер, войдя в пустынный Брайант-парк, каким бы на этот раз ни был путь домой, он четыре минуты шел до того самого места на пересечении 40-й улицы с Мэдисон-авеню, где однажды обнаружил на тротуаре очки Дорис Хиллман. Оттуда он прокладывал в уме все возможные маршруты, которые она могла проделать после того, как кто-то заставил ее эти очки потерять.

Утром 24 апреля, по подсчетам мистера Кёнигсберга через два года девять месяцев и тринадцать дней после исчезновения мисс Хиллман, пришельцы покинули планету.

Едва Пол начал спускаться по ступеням дома 146 на Кент-стрит, как вдруг его поразила такая необычная тишина, что ему пришлось от неожиданности опереться на черную мраморную балюстраду. Любые изменения вызывали у него глубокое раздражение. Давно уже не шуршали машины по асфальту, не порхали с ветки на ветку птицы, поскольку все платаны захватчики срубили, но сейчас воцарилось безмолвие другого рода. Подчистую исчезли жутковатые булькающие звуки, которые еще вчера доносились со всех сторон. И на улице не было ни души.

Мистер Кёнигсберг не мог найти этому разумного объяснения. В чем пришельцы были безупречны, так это в пунктуальности и точном соблюдении рабочего графика. В такое время года на улицах уже должны были появиться живые существа. А теперь казалось, что Пол Кёнигсберг — последний обитатель, оставшийся на Земле.

Он направился к старому паромному причалу Гринпойнт и пошел по мосту, прозванному Аркадой дьявола. Пол торопился, чтобы как можно скорее подтвердить свои опасения. Ни одного прохожего, ни намека на движение в самом сердце Манхэттена. Зато повсюду попадались скелеты — окаменевшие останки, в которых как будто перепутались органы, словно бы под воздействием чуждой атмосферы разложение тел происходило в противоречии с биологическими процессами. Внутренности затвердели, снабдив городское пространство причудливыми рельефами. Однако небольшое число трупов вовсе не свидетельствовало о том, что вид вымер скоропостижно. Мистер Кёнигсберг никогда не принимал эту теорию. Инопланетяне ушли так же внезапно, как и появились, — без объяснений и предупреждений. Такая у них была манера.

Та среда, 24 апреля, стала для мистера Кёнигсберга непростым днем. Да и кто бы в его положении не потерял почву под ногами. Когда он окончательно убедился, что в компании не осталось ни одного сотрудника, пришлось срочно разрабатывать план действий и видоизменять почти все привычные процедуры. Накануне его мучил тревожный сон — будто бы потолок в комнате светится фиолетовыми всполохами. Но даже в самых страшных кошмарах он не мог представить, с чем ему придется столкнуться в реальности. Безусловно, он продолжит сидеть за своим столом — иначе и быть не может. Но перерывы перераспределились. Больше не нужно стоять в очереди в туалет, и нет никакого смысла планировать время на бухгалтерию. Еда, принесенная из дома, спасала — кухня была закрыта, да теперь он даже не знал, когда и как туда заходить. Необходимость в рабочих сменах отпала, и Пол ломал голову: продолжать ли обедать в обычное время или вернуться к прежнему режиму и перенести перерыв на сорок семь минут раньше? Что делать с половинкой сэндвича? Садиться ли во время трапезы на старое место? Какой из прежних ритуалов для него более органичен? Казалось, все они сложились чисто случайно.

Рабочий день затянулся до наступления темноты. Раньше мистеру Кёнигсбергу никогда бы не пришло в голову покинуть «Голд энд Купфер», пока он не наверстает потерянное в лифте время и не завершит все накопившиеся дела. Он шел по пустынным проспектам почти в полном одиночестве. Пересекая реку по мосту и углубляясь в свой район, он начал напевать, затем засвистел. Ему понадобилось еще несколько дней, чтобы привыкнуть к новой реальности, и недели, чтобы разгрести горы папок в архиве.

Но когда все было закончено, Пол вдруг ощутил странную свободу.

Он не мог понять, из чего она проистекала: из безмолвной тишины, что сопровождала его повсюду, или из овладевшего им необычайного спокойствия. Мистер Кёнигсберг начал совершать поступки, которые раньше казались ему немыслимыми. Например, он решил есть утренний сэндвич на улице, сидя на каменной ограде перед Нью-Йоркской публичной библиотекой и глядя на опустевший парк. Потом налил в контейнер литр воды, что позволяло ему выиграть время, и в этот момент почувствовал себя едва ли не самым диким и непредсказуемым человеком на земле. А ведь, как это ни смешно, в такие минуты он и вел себя как самый дикий и непредсказуемый человек на свете. Когда немного погодя в городе начали появляться первые ростки зелени, Пол принял очередное безумное решение: каждый день на перерыве выносить горшок с подсолнухом из офиса на улицу.

Там, нежась в мягких лучах весеннего солнца посреди пустого серого пространства, он и его искусственный цветок наслаждались новой, странной тишиной этого мира.

Хотя мистер Кёнигсберг пережил падение двух цивилизаций — исчезновение с лица земли двух совершенно разных биологических видов — и считал себя самым диким человеком на планете, он все равно отводил воскресные утра для телефонных разговоров с матерью.

В заброшенном магазине на Парк-авеню он добыл несколько солнечных батарей для питания бытовой техники. Чтобы попасть в торговый зал, ему пришлось разбить самое маленькое окно, смахнуть осколки и протиснуться внутрь. Законы давно не работали, и не было уже ни полиции, ни правосудия, но мистер Кёнигсберг все еще считал, что есть пределы, которые нельзя переступать. Поэтому к своему счету за батареи он добавил сумму за ремонт разбитого стекла. Поскольку его компания уже много месяцев не переводила зарплату, вместо наличных он стал оставлять записки с указанием взыскать деньги с «Голд энд Купфер» от его имени. Это вынуждало Пола постоянно носить в кармане блокнот и вести сложные подсчеты.

Зато он мог приобретать все необходимое. И теперь мистер Кёнигсберг снова нажал кнопку воспроизведения на автоответчике и услышал голос матери, который с тех пор, как реальность рухнула, стал чуть более выразительным и мужественным.

— У тебя все хорошо, Пол?

— Да, мама.

Теперь ему попадался только просроченный хлеб, так что тостер долго оставался нетронутым, и ему приходилось каждый раз находить себе дело на то время, пока он разговаривал с матерью.

— Больше не занимаешься своими глупостями?

— Нет, мама.

Он поднес платок к линзам очков и сделал тридцать легких круговых движений по часовой стрелке.

— Я очень волнуюсь за тебя. И не заслужила такого беспокойства. Ты так ни с кем и не встречаешься? Ни с одной девушкой? Найди хоть кого-нибудь, хоть ленивую и никчемную, которая никогда швабру в руках не держала. Не можешь же ты всю жизнь провести бобылем.

— Боюсь, что так и будет, — ответил мистер Кёнигсберг, принимаясь водить платком по линзе в противоположном направлении.

Мама не могла знать, что он останется последним человеком на планете. Сам же он об этом догадывался, когда записывал наставления от ее имени в телефонной будке, — но сохранял видимость прежней жизни. Боролся за обыденность, цеплялся за иллюзии.

— Пусть даже распутница. Или неблагодарная, вроде тебя. Какая разница! Найдешь ту, которая согласна тебя выносить, — и ладно.

Вечная песня, заезженная пластинка. Мистер Кёнигсберг уставился в неопределенную точку, хмуря брови, слегка приоткрыв рот. Двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять. Мать никогда в него не верила, не имела ни тени надежды, что он способен чего-то достичь. И не видела в нем ни капли пользы.

— Помнишь, я тебе с детства говорила: ты никогда не найдешь того, кто станет тебя терпеть? — продолжил голос.

— Да, помню.

— И была права. Хоть мне было горько, но я была права. Как всегда.

Мистер Кёнигсберг принялся начищать вторую линзу. Закрыл глаза. Сделал медленный вдох. Все окна в квартире были распахнуты настежь, но с улицы не доносилось ни звука. Мир по-прежнему переливался спокойствием и благостной гармонией.

— Видно, мне на роду написано вырастить такое ничтожество. Видит Господь, я старалась сделать из тебя человека, но ты ведь упрям как осел. Всегда сумасбродничал, мать ни во что не ставил. Ты меня слышишь, Пол?

— Сейчас двенадцать двадцать шесть, мне надо…

— А признайся, тебе всегда нравились шлюшки, с малых лет. Вроде Лизы Тейлор, которая выставляла напоказ свою грудь, когда еще и показывать-то было нечего. Наверняка ты нашел себе в офисе такую же…

— Хватит, мама.

— У вас там, на Манхэттене, все такие распущенные.

— Не думаю…

— Наверняка уже нашел себе очередную потаскуху, которая будет смеяться над тобой за твоей спиной и изменять со всеми подряд.

— Замолчите. Замолчите же, наконец! — Пол Кёнигсберг хлопнул по автоответчику, выключив его. Потом еще несколько минут, тяжело дыша, смотрел на аппарат.

Пол редко терял над собой контроль, но сейчас был на грани срыва. После каждого разговора с матерью в нем зрела невыносимая пустота и зарождались сомнения: может, в его жизни не все так безупречно, как кажется? Вдруг этот его безукоризненный математический порядок лишь иллюзия? В глубине души он понимал: стоит попробовать быть честным с собой — и наверняка найдутся темные углы, незавершенные дела, недостаточное упорство. Никто не идеален. Любая жизнь находится под властью хаоса и энтропии. Только так можно объяснить странное беспокойство, которое он ощущал. У всех есть прошлое. Свои тени. Свой подростковый возраст. Своя мать. И, возможно, не она одна считает его несовершенным. Приходилось признать: даже став самым безупречным человеком на свете, он все равно оставался весьма далек от совершенства.

В тот же воскресный день, в 16:04, Пол Кёнигсберг снял с антресолей свое длиннющее вязанье, свернул его в тюк, перекинул за спину и отправился к Вильямсбургскому мосту.

С тяжелой ношей на плечах он добрался до моста, поднялся по пешеходному пандусу и приблизился к тому месту, где марсиане взорвали мост. Там он развернул бесконечно длинные штанины изделия и туго привязал их к последнему уцелевшему элементу конструкции. Потом натянул нелепый шерстяной скафандр, надел вязаный шлем, вложил камни в концы рукавов и начал метать их через пропасть на другую сторону моста, пытаясь зацепиться за красные перила, которые когда-то огораживали пешеходную дорожку. Наконец один рукав зацепился. Пол тщательно закрепил узел и повторил то же самое с другим рукавом. Полотно натянулось между двумя половинами моста на высоте сорок метров над водой. Подергав все четыре вязаных чулка, Пол убедился, что они держатся крепко, и решился. Очень скоро он снова сможет покупать свои любимые консервированные фрикадельки в магазине на Клинтон-стрит.

Он спрыгнул вниз.

Когда полотно натянулось до предела, худощавое тело Пола повисло над черной гладью пролива Ист-Ривер. Как только колебания стихли, он начал подтягиваться на рукавах, словно паук, перемещающийся по своей паутине. Завязал узлы, натянул полотно, вылез из костюма и, словно тень, перебрался на другую сторону моста.

Пара доработок — и через Вильямсбургский мост снова можно будет ходить. Пусть это безумная затея. Пусть он ничтожество. Но это ничтожество совершило беспримерный подвиг, хотя от Нью-Йорка до Мэриленда и не было никого, кто сумел бы это подтвердить.

— Скажи просто, придешь или нет. Будет весело, народу соберется много, отличная возможность поближе познакомиться с коллегами. Ну, знаешь, влиться в коллектив и все такое. Так что?

— Хотя… может, тебе не нравится толпа, где все трутся плечами, запахи, пот…

— Эй, это нечестно! — первый ткнул второго локтем.

Пол Кёнигсберг не поднимал глаз от стола. Перед ним лежала раскрытая папка, освещенная настольной лампой. Внутри — шестистраничный документ, в который он был, по-видимому, погружен с головой.

— Это же не обязаловка какая-то. Но если и правда заглянешь — будет здорово.

— А разве честно так настаивать?

Был зимний день 2018 года. Накануне выпал снег, но сюда, в дальний угол офиса, не доходили ни холод, ни дневной свет от трех больших панорамных окон в кабинетах руководства. Пол так и не понял, зачем целая компания подошла именно к его ячейке. Коллеги стояли тесно, с одноразовыми стаканами кофе в руках, заполняя собой проход и почти давя на перегородки.

— В общем, если не придешь, тоже ничего страшного.

Пол бросил взгляд на их ноги: между ними не было ни малейшего просвета. Если бы ему вдруг понадобилось выйти, он бы просто не смог протиснуться.

— Кстати, знаешь, что Алиса тоже будет? Она ведь обожает «Джаз Уинни».

Слева от него Алиса Хаббел повернула голову и уставилась прямо в глаза Майку Розенхайму.

— А между вами, случайно… ничего нет? — продолжил тот. — Она же всегда тебя защищает.

Не отводя взгляда, девушка скривила губы, молча требуя, чтобы он замолчал. Пол Кёнигсберг никак не реагировал на происходящее.

— Ладно, ладно, молчу. Я просто подумал, может, танец…

— Да ну вас! — Алиса швырнула стакан в мусорную корзину и ушла.

Раздались сдавленные смешки. Дэниел Такер выступил вперед:

— Последний шанс. Мы будем там после шести. — Он подождал пару секунд и, убедившись, что Пол так и не поднял головы, пробормотал остальным: — Я даже Хиллман позвал!

Тут мистер Кёнигсберг едва заметно вздрогнул и на секунду скосил взгляд на говорившего. Мгновения хватило, чтобы кто-то из компании это подметил.

Коллеги сомкнулись плотнее и зашептались.

— Тебе нравится Дорис Хиллман?

Пол уставился в ряд своих оранжевых карандашей — одинаковых, точеных, выравненных по длине.

— Она тоже придет.

— Конечно придет, она ничего не пропускает.

— Так что, увидимся после шести?

— «После шести» — это слишком неопределенно, — произнес Пол.

К концу недели ставки в офисе дошли до градуса безумия. Все началось с пары шуток за пивом в понедельник, а к четвергу разрослось до общекорпоративной одержимости. Сотрудники больше ни о чем не говорили. Некоторые даже забросили плей-офф по американскому футболу, чтобы следить за пари. У микроволновки кипели нешуточные страсти. Первая ставка: пойдет ли Пол Кёнигсберг впервые с ними в бар «Джаз Уинни». Вторая: осмелится ли он потанцевать с девушкой. Третья: сумеет ли он выжить в опасной ситуации.

— Такой трус не продержится и минуты, — заявил накануне Такер.

— А я не считаю его трусом, — возразил Эллисон.

— Я тоже. Может, это не трусость, а просто привычки человека, которому нужна помощь.

— С такими заскоками у него нет шансов, — отхлебнув пива, сказал Такер. — Извините, я не перевариваю маньяков.

— Ну что ты несешь, Дэнни? — спросила Алиса. — Тебе не приходило в голову, что человек не может себя переделать? Он не виноват, что такой, никто не обязан быть идеальным.

— Ой, ну началось… В жизни надо уметь приспосабливаться. А кто не умеет… — Такер провел большим пальцем по горлу.

На доске ставок фамилии Розенхайма, Такера и Хиллман почти всегда значились напротив худших прогнозов. Они решили заработать на этом — заключили пари, что Пол придет, будет танцевать и не выживет. И были готовы на все, чтобы не проиграть.

Наперекор всем прогнозам, мистер Кёнигсберг был первым, кто пришел тем вечером в клуб. Он явился в 18:01, смахнул снег с котелка, нехотя позволил гардеробщику снять с него пальто и забрался на высокий табурет. Сидя неподвижно, прямо как столб, почти не мигая, уставился на вход. Начали подтягиваться остальные, округляя глаза при виде Пола у барной стойки. Кто-то улыбался, кто-то украдкой хлопал в ладоши. Постепенно коллеги окружили его и принялись настойчиво угощать. Не успел он опомниться, как уже пил второй «День и ночь» с джином, в голове завертелся неприятный круговорот, и все вокруг стало размываться. Люди раздражали. Назойливые руки, коктейли, передающиеся над головой. Несколько раз его облили. Рукава, подолы чужой одежды хлопали по лицу. Но больше всего досаждало другое — непрекращающиеся попытки всех подряд познакомить его с девушками. Пол не успевал сделать два глотка, как перед ним оказывалась уже новая женщина — и многие из них даже не работали в его компании! Он протягивал им руку с неразгибающимися пальцами, держал дистанцию и никого не подпускал для поцелуя. Разве они не слышали о свирепствующих в мире эпидемиях? Музыка звучала все громче. Живой оркестр уже убрал инструменты, и теперь танцпол был пуст и готов для танцев. Люди двигались, как волны, туда-сюда. Глаза застил туман, все кричали — но Пол не слышал ни слова. Несколько человек хлопнули его по плечу так, что он едва не упал. И тут он заметил ее.

Мисс Хиллман стояла облокотившись на дальний конец барной стойки и смотрела прямо на него. Кто-то подсунул ему еще один коктейль — джин, виски, ангостура. Посетители то закрывали, то открывали ему обзор — он видел ее отдельными кадрами, вспышками. И каждый раз, когда помехи устранялись, Дорис была уже ближе. Как будто попеременно появлялась и исчезала. Пока наконец не оказалась перед ним. С незажженной сигаретой во рту. Она кивала, улыбалась, сигарета подпрыгивала. Махнула рукой: иди за мной. Пол попытался. Но по какой-то причине она двигалась быстрее, а посетители бара все время вклинивались между ними.

— Убирайтесь! Сгиньте! Оставьте меня в покое!

Поняв, что он потерялся, мисс Хиллман вернулась за ним — легко проскользнув сквозь толпу, будто плавала в бассейне. Рядом с ней все вдруг становилось проще.

И вот между колоннами Пола настиг момент, о котором он так часто мечтал: момент, когда Дорис Хиллман впервые к нему обратилась. Сквозь квадратные линзы он ловит ее взгляд из-под круглых очков. Сигарета исчезает с губ, которые двигаются слишком выразительно. Он не слышит. Она кивает, все энергичнее двигает плечами, машет руками, виляет бедрами. Он догадывается: надо повторять. Поднимает прямые указательные пальцы, начинает вертеть ими, не отрывая рук от тела. Она подбадривает. Он качает головой: да — нет — да — нет. И воздевает руки. Взрыв аплодисментов разрывает туман.

Вокруг танцпола широким кольцом стояли его коллеги. Посторонние быстро отступили, не понимая, что происходит, — их вытеснили те, кто пришел праздновать. Смех, хлопки, вопли, перезвон бокалов. Пол теряет мисс Хиллман из виду — толпа уносит ее в водоворот поцелуев и объятий. Он недоумевает, что это за игра, зачем весь этот шум, толкотня, липкие руки, бессмысленные слова. Зачем они все пришли сюда? Ради какой выгоды? Господи, ведь завтра рабочий день! Неужели никто об этом не помнит? Головокружение становится опасным, и Пол спрашивает, где находится мужской туалет.

Добравшись до уборной, он сунул лицо под ледяную воду. Закрыл глаза. Возможно, даже заснул на мгновение. Когда открыл глаза, все вокруг начало вращаться. И он насторожился.

— Что вы здесь делаете?

Ситуация была ему знакома. Он уже проходил это в школе. Там его научили всему необходимому, чтобы стать человеком.

В туалете оказались Майк Розенхайм, Дэниел Такер и еще четверо коллег. На этот раз без пиджаков; его сосед по ячейке как раз вешал свой на крючок рядом с Полом.

— Почему вы держите руки за спиной?

Розенхайм прокашлялся:

— Мы — террористическая группа.

— Берем под контроль деловой район города, — добавил Такер.

— Тут не деловой район, — устало поправил Пол.

Они приблизились еще на шаг.

— Выбор у тебя небольшой. Полицейские участки взорваны, никто не придет на помощь. Снаружи — хаос. За дверью все либо связаны, либо мертвы. Мы пришли за тобой. Мы вооружены и опасны, — изложил Розенхайм с деланой серьезностью, после чего резко выхватил из-за спины бутылку кетчупа и направил красную струю ему в грудь.

Пол успел схватить с крючка пиджак и использовать его как щит. Он уже давно почувствовал сладковатый запах — это была далеко не первая атака.

— Ты выстрелил раньше времени, Майк!

— Черт, мой пиджак!

Остальные тоже достали из-за спины пластиковые бутылки с кетчупом и соусом барбекю и открыли огонь. Густые алые струи прошили воздух, но Пол уже спрятался в кабинке и задвинул шпингалет.

— Окружай! — скомандовал кто-то, и нападавшие ринулись в соседние кабинки. Вскарабкались на унитазы, стали колотить в перегородки. Лишь спустя несколько секунд они сообразили, что стенки кабинки не доходят до пола.

— Нет, так не достать. Надежно спрятался, гад.

Бутылки, однако, были еще полные.

— Ладно, тогда — огонь!

И «террористы» легли на пол и начали стрелять по ногам своей жертвы.

Поднялись они, только когда кончились воображаемые патроны. Пол встал на унитаз, но красная жижа все-таки измазала ему ботинки и нижний край брюк. Он выждал еще несколько минут, пока шум не стих. Затем спрыгнул с унитаза и открыл задвижку.

— Господа, вы позволите?

Он прошел сквозь группу обидчиков, чеканя шаг, и «террористы» последовали за ним, оценивая результаты своей «миссии». Снаружи их встретили дружным воплем. Мистер Кёнигсберг твердым шагом направился к гардеробу, но идти становилось все сложнее, поскольку люди толпились вокруг, преграждая ему дорогу.

— Ну что?! Кто выиграл?!

Орава за спиной разразилась ликующим криком. Туалетная команда подняла руки, размахивая пиджаками.

— Он не выжил! Бедняга погиб почти сразу, — объявил Розенхайм.

Все захлопали.

— Не знаю, не знаю… Что-то не похоже, — вмешалась Элис, пробираясь сквозь толпу и осматривая Пола.

— То есть как это?

— Разве кто-то умирает от пары царапин на щиколотках?

Нижний край брюк Пола потемнел и отяжелел от бордовой кашицы. Но все остальное в его облике было безупречно. Все начали перешептываться — сначала тихо, потом громче.

— Нет, конечно нет!

— Она права!

— Он выжил!

— На мой взгляд, для одного против шестерых — совсем неплохо.

В толпе разгорелся спор, и большинство согласилось с Элис. Пол достал платок, попытался оттереть брюки, но безуспешно. Платок испачкался, руки стали липкими и неприятно пахли. Он брезгливо, как тельце мертвого зверька, сунул грязный клочок ткани обратно в карман. Влажный жар помещения затуманил очки. Пол жаждал протереть линзы, но не решался касаться их чумазыми руками и потому остался стоять, глядя через два мутных стеклянных круга.

— Возьму шляпу и домой, — тихо произнес он.

Его ботинки чавкали, скользили в капающем со штанин соусе. Но он удержался на ногах.

— Погоди, не так быстро, — вмешался Дэниел Такер. — Изначально мы спорили о выживании человеческого вида. О том, сможет ли Пол принести пользу в экстремальной ситуации. Способен ли он к продолжению рода. Верно? Так что давайте… кто-нибудь из присутствующих девушек согласен это проверить?

Все взгляды устремились на Пола Кёнигсберга — измученного, почти слепого, мечтающего поправить галстук, но не смеющего прикоснуться к нему грязными руками.

— Кто из вас готов завести от него потомство? Кто хочет, чтобы он стал отцом ваших детей? Смелее. Ну что же вы? Совсем никого?

Луч света падал на его руки. В такт их движению блестели спицы. Мистер Кёнигсберг с усмешкой подумал, что его пальцы напоминают клешни рака-отшельника, и спицы при этом замерцали, как перламутр. Из их стальных кончиков рождалась форма: лицевая петля, изнаночная, две лицевые вместе и накид. Мотки вздрагивали и постепенно таяли у его ног, а вязаное полотно, наоборот, росло, словно борода. С улицы не проникало ни звука. Ни гула машин, ни грохота грузовиков, сотрясающих мостовую, ни рева стремительных мотоциклов. Эти шумы исчезли много лет назад. Не было и птиц; лишь изредка доносилось жужжание случайного насекомого.

Пол Кёнигсберг взглянул на часы. Через одну минуту и двадцать секунд утренняя норма вязания будет выполнена. Он потянулся к жестяной банке на столике и достал последнее масляное печенье. Когда-то он и не притронулся бы к этим скандинавским сладостям, а теперь и дня без них не мог прожить.

Он снова посмотрел на часы. Отсчитал: четыре, три, два — и поднялся. Пошел на кухню поискать менее вредные для сосудов вкусности. По дому гулял теплый и в то же время свежий ветерок. Пол открыл шкаф в кладовой и окинул взглядом аккуратно расставленные на полках припасы. Их хватит на годы вперед. Рядом с любимыми консервированными фрикадельками красовались банки всех сортов. Пол выбрал стеклянную банку с персиками. Над раковиной выловил из сиропа дольку и выложил ее на тарелку. Давным-давно, еще в период исчезновения людей и задолго до ухода пришельцев, свежие фрукты начали гнить прямо на прилавках. Пол разрезал дольку на четыре ровные части и стал методично пережевывать каждую по двадцать четыре раза. Затем взял губку и вымыл тарелку: тридцать круговых движений по часовой стрелке, тридцать против часовой. Посудомойка на солнечных батареях давно бездействовала, но вода из крана еще текла — в Нью-Йорке она по-прежнему спускалась самотеком из резервуара Хиллвью. К счастью, мытье посуды руками успокаивало Пола и поднимало ему настроение. Он поставил тарелку сушиться: при открытых окнах высохнет быстро.

Наконец Пол Кёнигсберг вышел на улицу. Закрыл дверь, чтобы в дом не забралась никакая живность, а замок он давно перестал запирать. Обернулся: массивная громада церкви Святого Илии, пустая Кент-стрит. Пол глубоко вдохнул. Поглаживая мраморные перила, он спустился по десяти ступенькам и начал тихо насвистывать.

Ему предстояло идти в Лонг-Айленд-Сити за водой. За эти месяцы он обошел весь Гринпоинт — поблизости воды больше не сыскать. Теперь гораздо разумнее было пересечь мост Пуласки и переместить поиски севернее. Таскать тяжелые бутылки на такие расстояния было нелегко, но Пол обзавелся четырехколесной тележкой, которую просто оставлял у подъезда. Куда она денется? Он шел по тротуару, лавируя между прямоугольными клумбами, где когда-то росли деревья, а теперь радовали глаз дикие палисадники: внутри ограды уже пробивались трава, кустарник, полевые цветы. Может, когда-нибудь вернутся и птицы.

На углу бульвара Макгиннесс и Игл-стрит Пол снова увидел то же, что и в прошлый раз: на третьем этаже дома 363 жалюзи на одном окне были подняты выше, чем прежде. На этот раз — до самого верха. А еще примерно через километр, у баскетбольных площадок за мостом, ему будто бы послышались голоса. Уже не в первый раз. Неделей раньше такое же впечатление посетило его возле железной дороги. Пол дошел до супермаркета в конце Второй улицы Лонг-Айленда и стал загружать тележку бутылками. Запаса хватит ненадолго, придется вернуться еще пару раз. На полках оставалось еще множество товаров, и можно было пока не искать новый район для вылазок. Он прихватил пакет миндального напитка и начал тихо напевать.

Обратная дорога всегда занимала в три раза больше времени, хотя Пол с каждым днем чувствовал себя все сильнее. Вернувшись к Макгиннесс, он остановился и снова уставился на окно третьего этажа. Жалюзи теперь были опущены наполовину. Он решил дождаться хоть какого-то движения внутри. Стоял неподвижно, лишь стирая пот с очков, но при свете дня так ничего и не увидел. Зато, когда стемнело, ему показалось, что внутри вспыхнул крошечный огонек. Пол продолжил путь домой. Его шаги гулко отдавались в пустых улицах, вторя скрипу колесиков. Возможно, кто-то из людей уцелел и начал возвращаться с окраин. Интересно, многие ли смогли пережить вторжение. Сколько времени пройдет, прежде чем они снова наполнят города. И сколько времени потребуется, чтобы они снова начали его донимать.

Едва ступив на тротуар своей улицы, он оторопел: дверь его дома была распахнута.

— Кто там? — крикнул Пол в темноту.

Он бросил тележку посреди дороги и ринулся к дому. На лестнице помедлил, вдруг осознав: он понятия не имеет, что делать, если и правда встретит незваного гостя. Последний пролет преодолевал замирая на каждой ступени: медленно ставил ногу, затем вторую и застывал, вслушиваясь в угрожающее безмолвие. К своей квартире он уже подкрался. Приоткрыл дверь. Подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Осторожно вошел. Минут пятнадцать-двадцать стоял неподвижно, потом почти шепотом произнес:

— Здесь есть кто-нибудь?

Тишина. Наверное, он просто плохо закрыл дверь и она распахнулась от сквозняка. Никого тут нет, вот он дурак-то. Людей, скорее всего, не осталось на сотни километров вокруг. Может, даже на целой планете. Пол зажег одну из ламп, питающихся от солнечных панелей на окне, потом вторую. Прошел на кухню — и там сердце у него упало: дверь кладовой была распахнута. Два таких промаха за день — это уже слишком. Внутри царил хаос: мясные консервы рассыпаны, несколько стеклянных банок разбиты вдребезги, фрукты и овощи киснут среди осколков. Его скрупулезный порядок погублен. Пол осмотрел ряды консервов и недосчитался как минимум двух десятков банок с фрикадельками. И в этот момент получил удар в спину.

Острые края консервных банок вонзились ему в поясницу. Боль отбросила его в сторону, он налетел на стул, рухнул на пол и так и остался лежать, зажмурив глаза.

— Да. Здесь кто-то есть. Еще вопросы?

Пол приоткрыл правый глаз и выдавил:

— Чего ты от меня хочешь?

— Заберу еду. Если ты не против. А если против — тем более.

Незнакомец бросил мешок на пол и начал рыскать глазами по комнате. Крупный, в вытянутой футболке с потными разводами под мышками.

— Я знал, что у тебя полно запасов: наблюдаю за тобой уже несколько дней. — Грабитель метался по кухне, роняя вещи. Потом потер щетину и потребовал: — Давай ключи. Буду приходить, когда захочу.

— Я могу сменить замок.

— Ты, наверное, еще и мастер по замкам, да? Окна на первом этаже тоже замуруешь? Хотя, знаешь, я могу просто остаться здесь жить. Местечко неплохое. А ты вали.

Позади незваного гостя послышался скрип половиц — он обернулся, но не успел ничего предпринять, поскольку ему на голову опустился огнетушитель с лестницы. Он не упал, только пошатнулся и сделал несколько шагов, разворачиваясь к своему противнику. В дверях с баллоном в руках стоял другой человек. Пол Кёнигсберг вскочил. Первый грабитель пощупал затылок, увидел кровь на пальцах, но удар по голове оказался скользящим, иначе ему проломило бы череп. Он сверкнул глазами на Пола и его нежданного спасителя, схватил мешок, сплюнул и бросился по лестнице вниз. Второй кинулся за ним.

Когда они выбежали, Пол решил, что самое время запереться. Если закрыть на замок не только квартиру, но и дверь в подъезд, он будет в безопасности. Дверь в квартиру выбить легко, а вот замок внизу — нет. Он стал спускаться, но на середине лестницы столкнулся со вторым незнакомцем.

— Скрылся в подвале церкви, — сообщил тот. — Через окно.

— Не догнали?

— Я и не стремился его догнать.

У этого тоже была борода, но густая и черная, и сам он был помельче. Мужчина перегнулся через перила и сказал:

— Я не один. Поздоровайтесь.

В темном коридоре стояла малышка. Девочка. У него, Пола, дома. Это самое странное, что случалось с ним за всю жизнь. Она молчала, опустив глаза. Мистер Кёнигсберг тоже не разомкнул губ — не привык выполнять чужие команды.

— Многолюдно тут стало, — заметил Пол. — Чего хотите?

— Переночевать.

— Для вас здесь места нет.

Девочка прижалась к мужчине и взяла его за руку. Беззвучно прошептала «папа» и заглянула ему в лицо. Тот встретился с ней взглядом на пару секунд, потом поднял на Пола измученные глаза:

— Если мы уйдем — тот тип вернется. Он там, напротив. Следит за домом.

Пол стоял, преграждая им путь. Его ждали перемены. Разительные перемены. Чуть подумав, он опустил плечи и отступил к стене. Непрошеные гости прошли мимо него наверх. Отойдя подальше, девочка помахала:

— Привет.

— Привет, — машинально ответил Пол.

— Папа, почему он мне говорить «привет»?

— Потому что ты поздоровалась с ним первой, Валентина.

Пол спустился по лестнице, дважды провернул ключ в замке и задвинул засов. Кто, если не он, наведет порядок в доме?

На параллельной улице, Джава-стрит, в доме салатного цвета, поселилась афроамериканская пара средних лет. Каждый раз, завидев его, они пытались поздороваться. А на третьем этаже дома 363 на углу бульвара Макгиннесс и Игл-стрит жили две молодые девушки. Какая бы ни стояла погода, они всегда были одеты одинаково: джинсовые комбинезоны, водолазки, мешковатые стеганые куртки, вязаные шапки. Позже мистер Кёнигсберг узнал, что так они защищались от нежелательного мужского внимания. У одной из них рядом с левым глазом тянулся уродливый шрам. На станции Лонг-Айленд-Сити Пол не однажды видел бродивших подростков, которые иной раз следили за ним издали. А прямо через дорогу от его дома, из подвала церкви Святого Илии, доносились странные звуки. Пол был уверен: тот агрессивный тип до сих пор прячется внутри, караулит у приоткрытого подвального окна, готовый в любой момент выскочить и прижать его к стене.

Незваные гости задержались у него. Чернобородый умел с пользой распорядиться тем, что хранилось в кладовой: варил густые похлебки, пасту, пряный рис, изобретал затейливые блюда и даже мог состряпать что-то вегетарианское. За столом он не оставлял попыток ненавязчиво завести с хозяином квартиры разговор — благодаря этому Пол был в курсе всего, что, по слухам, происходило в мире. Иногда до него доходили сплетни вроде тех, что в Китае сохранились какие-то осколки власти и там вновь появилось правительство или что пришельцы вымерли от свиного гриппа. Гость рассказывал сухо, без комментариев, не имея привычки перескакивать на пустяки или жаловаться на погоду. И на том спасибо. Лишь иногда интересовался, нравится ли мистеру Кёнигсбергу пища, и уточнял, нет ли продуктов, которые хозяин не ест. По цвету волос, росту и своеобразной мелодике речи Пол предполагал в нем латиноамериканские корни. Но, похоже, это не мешало его постояльцу при желании работать на совесть. Он обладал навыками, которых у Пола не было. Почти все лето жилец провел в огороде за домом: сносил перегородки и заборы, перекапывал землю, вносил удобрения — и добился того, что на месте пустыря теперь росли овощи, пряные травы и даже кое-какие фрукты. Но остальное время он проводил взаперти в своей комнате, и чем он там занимался, Пол не знал.

Девочка в отсутствие отца привыкла все время держаться возле Пола. Куда бы он ни шел, она семенила рядом — то играла, вполголоса комментируя происходящее, то спрашивала обо всем, что приходило ей в голову:

— А зачем ты открыть окно?

— А почему теперь не холодно?

— А зачем тебе галстук на шее?

Иногда Пол не удерживался и отвечал:

— Хочу выглядеть на работе прилично. — Или: — Расстегнутая верхняя пуговица говорит о распущенности.

— Но ведь сейчас ты не работаешь? — выпевала девочка своим звонким голоском.

— Нет. Сейчас не рабочее время.

— Почему сейчас не рабочее время?

Пол вздыхал, бросал свое занятие и пытался уйти от допроса:

— Тебе всего два года, ты хоть знаешь, что это значит?

— Нет, — шептала она, — не знаю. — И убегала. А через пару минут уже снова тянула за дверную ручку и оказывалась рядом: — Подожди, я еще хочу спросить…

Пол кивал, закрыв глаза, и медленно выдыхал через нос.

Малышка постукивала пальцем по губам, закатывала глаза к потолку:

— Так… дай подумать… А! Что такое «рабочее время»?

Когда солнце уже клонилось к закату и теплые косые лучи просачивались между двухэтажек, Пол с девочкой выходили в огород. Он, желая подышать свежим воздухом и насладиться тишиной, шагал между грядок, расстегивая на ходу пуговицу пиджака; девочка неотступно топала за ним и водила льва, смастеренного из пробок и зубочисток, через укроп, эстрагон и французскую петрушку.

— Смотри, он в лесоцке! — кричала она.

Пол так и не понял, что такое «лесоцке». Он пользовался моментом и прятался — за цветником, мокрым от дождей ящиком, соседским крыльцом. Вскоре он слышал детский голосок:

— Спрятался, да? Где ты?

И спустя какое-то время маленькая ручка неизменно тянула его за пояс:

— А зачем тебе галстук, если мы не работаем? Или мы уже работаем?

Полу что-то сунули прямо под нос. Он вздрогнул. Пару раз провел пальцами по крыльям носа, снял очки и посмотрел их на свет, желая убедиться, что линзы не испачканы.

— Правда ведь, мой лев пахнет очень вкусно?

Девочка спрыгнула на землю, сорвалась с места и снова исчезла за домом, что-то быстро бормоча на своем языке. Лев из пробок и правда пах приятно — даже лучше, чем раньше. С утра в нем чувствовался оттенок чеснока, теперь же он, казалось, перенесся прямиком в сердце Прованса.

— Чудесный ребенок, правда?

Хозяин и гость устроились на деревянной скамейке, которую жилец недавно отшлифовал и покрыл лаком. Сидели спиной к дому, не глядя друг на друга, наблюдая, как сгущаются сумерки. В руках у каждого была бутылка пива, хотя мистер Кёнигсберг не пил.

— Иногда я забываю, что она еще малышка, — произнес отец девочки. — Об этом легко забыть.

Пол никогда не понимал, ждут ли от него ответа. Он постучал ногтями по стеклу бутылки, подбирая слова.

— Не такая уж она и маленькая, — сказал он. Силуэт девочки в предзакатном свете напоминал изящную статуэтку.

— Она крупная для своего возраста, да. Не в родителей пошла. Но она еще совсем кроха. Видела бы ее сейчас мать.

Бородач сделал большой глоток пива. Потом еще один. Смахнул с губ пену рукой и пару раз шумно втянул носом воздух. И еще раз. Пол беспокойно заерзал — теперь уж точно надо было что-то спросить.

— А где ее мать? — поинтересовался он. Это, впрочем, касалось его напрямую.

— Потеряли ее в Нью-Хейвене, во время беспорядков в парке Ист-Рок. Уже почти год, как не виделись.

— Почему вы уехали из Коннектикута?

— Бежали. Укрылись в резервации… вернее, в том, что от нее осталось. А когда пришельцы исчезли, добрались сюда.

Мистер Кёнигсберг украдкой взглянул на него. Еще недавно, когда закат окрашивал небо в лиловый цвет, на скамейке вместо отца сидела, свесив ноги, дочь. Маленькие ладошки упирались в край, девочка крутила головой туда-сюда, едва сдерживая улыбку. Они играли в молчанку.

— Эти растения зеленые, как глаза у моей мамы, — вдруг выпалила девочка, торопясь высказать все, что вертелось на уме. — А у тебя глаза синие-синие, как у меня. Когда я вырасту, у меня будут зеленые, как у мамы.

— Ты опять проиграла.

— А у папы карие.

— А где папа? В комнате?

— Да. — Валентина дважды кивнула.

— И что он там делает? Спит?

— Нет, работает. — Она покачала ногами. — Только, только, только… когда он работает, он не надевает галстук!

— Ну конечно. И над чем же он работает?

— Папа пишет книгу про иноплатян.

Кёнигсберг нахмурился. Посмотрел на узкое окно дома. Шторы были открыты. Снова взглянул на малышку, но не успел задать вопрос, та его опередила:

— И там есть девочка.

— Девочка? А зачем она в книге про инопланетян?

— Это я попросила. Сначала он сказал «нет», потом сказал «да». Ее зовут Валентина, и она… блюнетка.

— Какое совпадение. — Кёнигсберг с некоторым недоумением посмотрел на прелестное создание. — У нее, небось, еще и свитер желтый?

Валентина ухватилась обеими руками за перед своего старого свитера и потянула его. Он давно стал ей мал, но она все же сумела его вытянуть и покосилась на ткань. Потом подняла глаза и воскликнула:

— Я желтая!

Пол вздрогнул, но не от ее крика, а из-за того, что в его руке внезапно оказалась бутылка холодного пива, — отец девочки присоединился к ним.

Когда совсем стемнело, оба мужчины уже не смогли бы различить даже очертания предметов, если бы не фонари, которые жилец заранее расставил по всему огороду. «Так сюда никто не сунется», — объяснил он. Теперь свет низких ламп искажал лица: увеличивал скулы, из-за чего глаза проваливались в тень, утяжелял лбы и удлинял брови.

Гость присел, поднял с земли какой-то длинный стебель и принялся энергично вертеть его в руках: взмахивал им, сгибал его, скручивал, завязывал узлами. Лишь раз на мгновение остановился, глядя на непочатую бутылку в руках Кёнигсберга.

— Так и не попробовали? Все еще холодное. Я уж и забыл, когда в последний раз пил охлажденное пиво.

— Я не пью.

— Человек строгих принципов, да?

— Предпочитаю жить по правилам. Верность привычкам — все, что у нас есть. Лиши человека привычек, и его не станет.

Собеседник Пола снова уставился вперед, вертя в руках стебель. Взмахивал им, крутил между указательным и большим пальцами, скручивал торопливыми движениями, снова распрямлял.

— Некоторые привычки трудно отбросить. Знаете, я раньше курил. Не перед… всем этим. Гораздо раньше. И хоть я ни разу не сорвался, кажется, тяга так и не ушла. Есть какая-то подспудная тревога, которая никогда не насыщается. Жена все говорила, что я слишком нервный.

Он трижды ударил стеблем по скамейке и отшвырнул его в сторону.

— Слыхали, что говорят?

— Я ни с кем не разговариваю. Верен своим привычкам.

Бородач усмехнулся.

— Что не помешало вам дойти до этого уровня игры.

— Какой игры?

— У вас есть еда, свет, безопасное место. Я знал многих мужчин, которые были подготовлены куда лучше — сильные, опытные, натренированные. И никого из них не осталось в живых. Вообще никого. Странно все это. — Он потянулся за бутылкой, и Пол молча передал ее ему. — Говорят, начались… превращения, будто бы кто-то принял другой облик… прямо у всех на глазах.

— Пустое. Праздным людям лишь бы небылицы сочинять.

— Я тоже так думал. Но эти слухи идут отовсюду, и свидетельств все больше. И все они об одном: о мутациях, жуть что рассказывают. — Он оглянулся на свою дочь. Как и каждую ночь, она сложила одеяло так, чтобы оно напоминало фигуру матери, и уснула рядом. — Может, вы не боитесь, но я боюсь. Мне есть что терять.

Они заранее договорились двигаться бесшумно. Обсудили это в квартире, потом еще раз у самой двери. Но мистер Кёнигсберг умудрился зацепить пальцами глиняную фигурку на подоконнике — та грохнулась на пол и с громким треском раскололась. В темноте он нащупывал опору и, вместо того чтобы поймать статуэтку на лету, просто зажал руками уши.

— Тссс! Вот черт! — прошипел бородатый. — Какой же вы неуклюжий!

Они находились в квартире на цокольном этаже. Замок взломали, света внутри не зажигали. Предполагалось наблюдать за церковью из выходивших на улицу окон, но главным было не выдать себя. Особенно важно было найти такое место, откуда хорошо просматривается окошко в подвале церкви. Дело в том, что в этот день мистер Кёнигсберг увидел нечто жуткое, когда возвращался после похода за «покупками». Он продолжал так это называть — «пойти за покупками», — хоть деньги давно не стоили ничего, а его педантичные записки для воображаемых владельцев магазинов и того меньше.

Несколько часов с обеда до вечера он провел в супермаркете на Второй улице Лонг-Айленда. На дно тележки сложил пачки сухого молока — ультра-пастеризованное было давно просрочено, — сверху муку, сахар и увенчал пирамиду дрожжами, сиропами и арахисовой пастой, которую обожала девочка. В пустоты между упаковками Пол насовал банки тунца и сардин. Раньше он покупал еще и томатное пюре, но теперь отказался от него — помидоры в огороде уже зрели, и отец Валентины варил из них великолепный соус. Набитая под завязку тележка катилась медленно — иногда вдоль фасада здания он тащился почти минуту. Поэтому, проходя мимо церкви Святого Илии, не утомленный спешкой Пол отчетливо уловил странный, ни на что не похожий звук. Оставив тележку, он тихо, насколько позволяла жесткая обувь, подкрался к подвальному окну и заглянул внутрь. Там, внизу, спиной к нему стоял тот самый агрессивный тип, что ограбил его. Без сомнений, это был он — и все же кто-то другой. Из горловины футболки выбивались завитки медно-рыжих волос, а руки, которые Пол помнил крупными и сильными, теперь казались короткими, тонкими, словно усыхали на глазах. И снова раздался этот звук, похожий на рвотные спазмы, доносящиеся откуда-то изнутри. Фигура, пошатнувшись, обернулась, и мистер Кёнигсберг не смог узнать лица — черты словно стерлись, расплылись, и голова стала похожа на огромную горошину бараньего нута. Крошечными, почти кукольными руками существо разодрало футболку сверху донизу. Пальцы вонзились в область солнечного сплетения и, распоров кожу, как спелый плод, раздвинули ее, открывая овальную брешь. Затем монстр погрузил руки еще глубже и запросто стал рвать себя надвое. Кёнигсберга затошнило, он резко развернулся и зашагал домой.

Отец девочки выслушал рассказ дважды, не требуя доказательств, — до него уже доходили слухи о подобных превращениях.

— Пора действовать, — заключил он.

Чтобы понаблюдать за этим существом и понять, как оно себя ведет, нужно было попасть на цокольный этаж. Мистер Кёнигсберг заколебался: вероятно, постоялец не знал, что нижняя квартира Полу не принадлежит? Или ему просто не приходило в голову, что для такого вторжения нужны веские причины.

— Господи, да мы уже три года живем в окружении «веских причин»! — с досадой воскликнул бородач.

Осколки глиняной фигурки хрустнули под ногой. Спор о том, как именно войти в чужую квартиру, занял куда больше времени, чем само проникновение. Бородач отбросил черепки носком ботинка и, чтобы лишить Кёнигсберга последних сомнений, рассказал о том, что случилось на юге Бруклина: в Мидвуде не осталось никого в живых. Судя по следам, эти твари по завершении развития питаются людьми. Теперь Пол и его постоялец стояли на коленях у подоконника, вполголоса переговариваясь. Их лица в свете луны отливали серебром.

— Говорят, у них огромная пасть. Без зубов — заглатывают жертву целиком.

— Чепуха. Я видел, что рот у него вообще исчез вместе с лицом, — глухо возразил Кёнигсберг.

Полчаса они ждали, но ничего не происходило. Лишь стукнули где-то пару раз пластмассовые ведра да бродячие собаки пробежали мимо.

— Валентина спит?

— Да, — кивнул отец.

— Она обещала дождаться меня. Я принес ей угощение.

— Это же ребенок.

Вдруг в церкви что-то грохнуло. Мужчины замолкли и стали всматриваться в окна. Им показалось, что изнутри послышалась какая-то возня, но потом все стихло. В наступившей тишине Нью-Йорк походил на деревню в горах.

— Хорошо, что она спит, — продолжил отец. — Не хочу, чтобы девочка заметила наш страх и узнала о новой угрозе. К тому же с ней нам бы не удалось спрятаться.

— Малышка обожает арахисовую пасту, — ровным голосом произнес Пол. А потом так же спокойно добавил: — Центральная дверь открылась.

Две тяжелые створки орехового дерева в портике церкви Святого Илии распахнулись, и в проеме, точно вписанный в каменный арочный свод, появился мутант. Он был выше человеческого роста, голову его венчала всклокоченная медно-рыжая грива, а посередине туловища тянулась гигантская вертикальная пасть. Когда она открывалась, видны были кроваво-красные внутренности и две розовые складки по краям, словно туника и плащ, находящие продолжение в колоннах и портике церкви. Существо, казалось, гармонично вписывалось в антураж. Стоя на коленях, оба мужчины еще ниже склонились перед этим новым божеством, выходящим из храма.

От его рук и ног не осталось и следа, и все же существо двигалось — по трем ступеням оно соскользнуло на улицу. Именно туда, где посреди дороги все еще стояла брошенная Кёнигсбергом тележка с покупками.

— Эй, это мои продукты! — воскликнул Пол.

Но тварь, не сбавляя темпа, обогнула тележку и поплыла дальше по улице.

Хотя другим могло казаться, что мир успел не раз сбросить кожу и измениться до неузнаваемости, мистер Кёнигсберг продолжал вставать каждый день еще до рассвета, ровно в пять часов и пять минут утра в любое время года. Он следовал своим давним привычкам: завтракал, принимал душ, круговыми движениями растирая тело жесткой мочалкой, застегивал наглаженную с вечера рубашку, попеременно меняя руки, закреплял носки подтяжками и обувался в начищенные до блеска туфли. В зависимости от сезона надевал или не надевал пальто и котелок. Пол не был твердолобым упрямцем, но до первых лучей солнца, пока город еще спал (хотя вернее сказать, что он никогда не просыпался), мистер Кёнигсберг отправлялся в свой долгий путь на работу. Единственное ощутимое изменение касалось пересечения улиц по переходам — светофоры больше не работали, и, чтобы минимизировать любые отклонения от привычного распорядка, мистер Кёнигсберг решил теперь протирать очки в те минуты, когда приходилось ждать, пока мимо проплывет один из гигантских монстров.

В «Голд энд Купфер» он трудился в полном одиночестве, что позволяло вести дела с бешеной скоростью, и получал от этого немалое удовлетворение. Работы он выполнял столько, что пришлось внести еще одно маленькое изменение: теперь Пол установил для себя сокращенный рабочий день по летнему графику — так было сложнее превысить собственную среднюю норму. Все должно было оставаться как прежде. Его беспокоило лишь то, что дела в архиве постепенно подходили к концу.

Новый график позволял ему возвращаться домой к обеду. Разумеется, он, как и раньше, не переходил один и тот же мост дважды подряд и днем всегда выбирал дорогу, отличную от утренней. Иногда, правда, было нелегко выстроить маршрут. Но после того, как он вновь смог пересекать Вильямсбургский мост, а на месте сгоревшего моста Куинсборо появились Аркады дьявола, количество возможных вариантов вновь стало прежним. В тот день он выбрал путь через Манхэттенский мост и впервые со времени возвращения выживших не встретил по дороге ни одной живой души. Город опять опустел, если не считать свежеиспеченных хищников, неустанно бродивших по улицам.

Когда он вернулся, отца Валентины на кухне не было. На столе он увидел накрытую пленкой тарелку с едой, две другие тарелки, уже вымытые, стояли в сушилке. Пол убедился, что девочка играет в огороде, размахивая руками, в которых держит по картофелине, но ее отца нигде не наблюдалось. Должно быть, тот заперся в своей комнате раньше обычного. И тут его позвали. В дверном проеме своей комнаты стоял бородач и приглашал войти.

Когда Пол ступил через порог, постоялец попросил его закрыть дверь и сесть рядом с ним на кровать.

— Хочу вам кое-что предложить, — начал он, убирая волосы в пучок на затылке.

— Мне не нравятся мужчины.

— Смотрите, — продолжил тот. По шее и плечу у него спускалась густая жесткая вьющаяся шерсть.

Мистер Кёнигсберг не ответил. Он уже достаточно ясно высказался по этому поводу.

— Думаю, это началось. Помните черную пару Нотонов с Джава-стрит? Он обратился два дня назад. Первое, что сделал, — проглотил жену. Они спали рядом, у Аделины не было ни единого шанса… — Бородач закрыл лицо рукой и несколько секунд тяжело дышал, потом встал и отвернулся от Пола. — Говорят, все из-за воды. Пришельцы слили что-то в водохранилища и станции очистки. Химический или биологический агент, способный менять ДНК. Может, там присутствовали аминокислоты, которых на Земле никогда не было… — Не оборачиваясь, он поднес платок к лицу и высморкался. Затем с трудом продолжил: — Часами крутит живот, будто выворачивает наизнанку. Это сущий ад.

Пол пристально смотрел на скорчившегося перед ним человека. Он не видел его лица, но слышал, как тот издает странные звуки, как будто стонет.

— Вы же не превратитесь в… это прямо сейчас? — с опаской спросил Пол.

Не ответив, тот уставился в окно, где его дочь все так же играла среди грядок, разыгрывая диалог на два голоса.

— Разве мы с ее матерью могли подумать, что приведем ее в такой мир? Нас тогда волновало, сможем ли мы устроить для нее хороший дом, дать ей образование, убережем ли от разочарований в юношеской любви. Ей нужна мать, мне нужна ее мать, а теперь… у нее не будет ни матери, ни отца.

Мужчина обернулся — его лицо все еще было человеческим.

Мистер Кёнигсберг поднялся и подошел к двери.

— Пойду выпью сока, жарко.

— Хочу вас кое о чем попросить. Для всех будет лучше, если я уйду. Нельзя больше подвергать жизнь Валентины опасности. Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Вы ее единственная надежда, больше мне обратиться не к кому. Она ведь не пила воду из-под крана?

— Никогда не доверял этим подземным трубам.

— Значит, она в безопасности. Болезнь поражает только мужчин. Не известно ни одного случая с женщинами. Но нельзя оставлять ее одну по утрам.

— По утрам мне надо на работу. — Пол поправил очки.

— Да какая, к черту, работа? Мир кончился! Будьте же благоразумны. Куда вы ходите и чем занимаетесь в офисе? Можете вы мне это объяснить?

И тогда случилось то, чего с Полом не бывало со времени его одиннадцатого дня рождения, когда матери пришлось подмешать ему в питье успокоительное: мистер Кёнигсберг потерял самообладание.

— У меня есть работа, слышите?! Настоящая, важная, полезная! Я не бездельник и не дармоед. Мне есть чем заняться!

Собеседник заморгал, не понимая причин его гнева, и тут же поморщился от боли.

— Хорошо… если уж вы такой упрямец, прошу вас, берите ее с собой.

Грудь Пола тяжело вздымалась. Образ матери стоял у него перед глазами; разговоры с ней он вел на протяжении всей жизни, снова и снова: они начались задолго до того, как он достиг трудоспособного возраста, и продолжались еще много лет после того, как он добился карьерных успехов. Было время, когда он думал, что эта женщина, упорно не желавшая верить в него и неустанно возводившая напраслину, никогда не сможет искупить свою вину; но она приготовила для него нечто худшее: полное безразличие к его достижениям. Нет, его мать и мать той девочки не могли быть похожи друг на друга.

— Для этого мне понадобится специальное разрешение, — проговорил он спокойно, вытирая пальцами уголки рта.

— Тогда добудьте его. Ради бога.

В ту ночь Полу снова приснилась та самая гигантская, заросшая медно-рыжими волосами вагина, вырастающая из недр церкви. Застывший в каменном портике образ стал постоянным мотивом его кошмаров. Иногда чудовище пересекало улицу, выламывало дверь, врывалось в дом, загоняло его по лестнице в спальню и прижимало к стене. Почти всегда в этот момент он просыпался — липкий от пота, запутавшийся в простынях, — а потом, отдышавшись, снова проваливался в сон. Но на этот раз Пол так и не понял, где проходит граница между сном и явью: удушливая сцена перемешалась с воспоминанием о прощальном разговоре отца и дочери.

— Мне нужно пойти за мамой, — сообщил бородач девочке вечером после того, как накормил ужином.

— Хорошо, иди, — кивнула Валентина.

— Ты ведь не против, милая? Справишься без меня? — спросил отец, поглаживая ее по щеке.

— Да. Мама скажет тебе: «Что же ты так долго меня искал?!»

Он улыбнулся и попытался уйти.

— А когда вернешься, сварим спагетти?

— Конечно, моя радость. Завтра на обед будет паста.

Девочка всмотрелась в лицо отца, будто ища подтверждения его словам, и выразила еще несколько пожеланий. Он подошел к двери, открыл ее и прислонился лбом к деревянной раме.

— Я люблю тебя больше всего на свете, Валентина, — произнес он, не поворачиваясь. Вытер слезы, вышел, и больше они его не видели.

В эту минуту мистер Кёнигсберг, как уже бывало, задел стол, и девочка, конечно же, снова расхохоталась своим заразительным смехом.

Под утро в видениях Пола чередовались два мучительных воспоминания, пока его не вырвал из сна плач. Сначала он подумал, что это отголосок сна, но нет — явственный горький плач доносился из соседней комнаты.

— Я совсем одна, — всхлипывала девочка. — Я не умею одна!

— Но теперь тебе придется привыкать, — крикнул Пол через стену, и Валентина зарыдала еще громче и надрывнее.

Мистер Кёнигсберг беспокойно заворочался в постели. Он был совершенно беспомощен и не имел ни малейшего понятия, что делать в таких обстоятельствах. Плач резал ему слух, пробирал до самого позвоночника, мешал думать. Почему она не успокаивается? Он ведь пытается разумно все объяснить? Но ведь это ребенок. Самый обычный ребенок: непредсказуемый, упрямый и капризный. Отец был прав. В конце концов Пол вошел в комнату девочки, поставил рядом с ее кроватью стул и сел.

— Я побуду с тобой, — сказал он. — Пока я здесь, ты уже не одна, правда?

Валентина серьезно посмотрела на него, протерла глаза. Откинувшись на подушку, она задумчиво надула губы, и Полу показалось, что она его наконец поняла. Постепенно малышка успокоилась и уснула.

Столь неожиданный поворот событий вынудил Пола возить с собой на работу тележку. Очень скоро выяснилось, что девочка не выдерживает и двух часов ходьбы, сбивается с темпа и раз за разом нарушает все расчеты. Тогда Пол соорудил нечто вроде коляски: взял корзину для белья, выстелил ее подушками и поставил в тележку. Кроме того, девочке, похоже, не нравилось вставать в пять утра. Но когда мистер Кёнигсберг ввел свое изобретение в действие, дела пошли намного лучше. Он хорошо изучил маршруты гигантских вагин: те патрулировали город по практически неизменным траекториям и через равные интервалы времени, разве что, заметив человека, меняли тактику и начинали появляться в том же районе чаще, чтобы увеличить шансы поймать добычу. С мистером Кёнигсбергом эта хитрость не срабатывала: он ежедневно менял маршрут и никогда не ходил туда и обратно одной дорогой.

В офисе он обустроил для девочки место в соседней ячейке, за перегородкой, чтобы видеть ее через матовое стекло, но не позволять каждую минуту отвлекать его. Сажать ее прямо напротив он не стал: боялся, что сам будет отвлекаться. Однажды, чтобы девочка не скучала, они решили в обеденный перерыв посетить Нью-Йоркскую публичную библиотеку. В тот день они вернулись с двумя полными сумками книг, которые Валентина выбрала сама. Пол расставил их у нее на стеллаже и на столе так, чтобы девочка могла дотянуться.

— Ой, сколько бумаг! — засмеялась она, забираясь на стул и скидывая все, что ей не нравилось. — А вот это колется. Тебе известно, что острое надо держать подальше от детей?

Больше всего она полюбила книжки-раскладушки: отгибала клапаны, вращала картонные диски, разворачивала вкладки. Каждую книгу узнавала по корешку, а сказки выучила наизусть.

— Прочитаешь еще одну? — заглянула она как-то через перегородку.

— Сейчас не могу. Мы же договаривались: только на перерывах.

— Возьми новую! Эти я знаю: про Класную Сапочку, про Мальчик-с-пальчик, про монстров, про иноплатян, про Пиноккио и про волка… Хотя про волка и про Класную Сапочку — это одно и то же. Ну всего минутку.

Мистер Кёнигсберг опустил лицо в ладони, выставив наружу только крючковатый нос. Несколько секунд он сидел неподвижно, опираясь локтями в стол и опустив голову.

— Помнишь, мы ходили в библиотеку? — спросил он, не поднимая головы.

— Да. Там было мно-ого пыли и пепла. А потом мы нашли уйму книжек с картинками.

Пол выпрямил спину.

— Пока ты выбирала книги, я тоже полистал кое-что на другой полке. И прочитал, что дети в два и даже в три года так не разговаривают.

— Но мне уже два.

— Вот именно. В два года больше трех слов не связывают.

— А вот я умею.

Пол постучал пальцами по столу, глубоко вздохнул, посмотрел на Валентину. Она подошла к нему и взяла его за руку:

— Ну пойдем. Всего одну минуту, — произнесла она таким тоном, который ясно давал понять, что это ради его же блага.

Пол поднялся и позволил ей увести себя за перегородку.

— Почему ты за мной идешь? — засмеялась она.

— Потому что ты держишь меня за руку.

— А почему ты в галстуке? Будешь помогать мне работать? И почему ты сказал, что девочки в два года не говорят? Это неправда, и у тебя вырастет длинный нос, как у Пиноккио.

По субботам они ходили к маленькому озеру на юге Центрального парка кормить уток. Брали тележку и шли к Аркаде дьявола. Оказавшись на углу Макгиннес и Игл-стрит, Пол Кёнигсберг всегда думал о девушках с третьего этажа дома 363. Уже несколько недель там не было заметно ни малейшего движения. Если женщины и правда не превращались — что с ними происходило? Их проглатывали целиком? Иногда дорога удлинялась: приходилось переходить с Пятой на Шестую, потом на Седьмую авеню — туда, где Валентина видела окаменевших пришельцев.

— Хочу посмотреть на того, что на углу. А теперь у фонтана… А теперь под Микки… А теперь возле театра гориллы… А теперь у музея, который называется как мумия. — Девочка запомнила точный порядок, в котором встречались останки инопланетян, и это радовало мистера Кёнигсберга: не приходилось возвращаться или кружить без толку. Иногда она только смотрела, а другой раз проводила пальцем по промежуткам между застывшими органами: — Смотри, тут динозавры прячутся.

В Центральном парке они сразу направлялись к озеру в южной его части, шли вдоль берега, петляя между пнями, вокруг которых уже пробивалась трава, и доходили до каменного моста. Садились напротив отеля «Плаза» и доставали пакеты с крошками.

— Зачем мы кормим уток, если их нет?

— Привычки нельзя терять. Может, когда-нибудь утки вернутся.

Все это время Пол Кёнигсберг не переставал методично пополнять свои запасы, обходя все магазины в районе. Он скупал воду, продукты и другие товары первой необходимости, пока в последней лавке Гринпойнта не опустели полки. Но и это его не тревожило: впереди был огромный Бруклин, а там — Куинс и Манхэттен. Однако, по мере того как шел обратный поток выживших, запасы в столице катастрофически таяли. Люди грабили торговые заведения без оглядки, переворачивали все вверх дном, не утруждаясь даже взглянуть на ценники. Более того, тащили все, что попадалось под руку. Несмотря на это, Пол оставался самим собой — дотошным, досконально изучившим свой город, поскольку годами ежедневно пересекал его пешком. У него были припасены козыри — он знал места, о которых почти никто не догадывался: укромные, плохо доступные, всеми позабытые. Он вел учет этих тайников в особой тетради, регулярно обновлял инвентарь и, согласно прикидкам, мог бы закупаться там еще месяцами, а то и дольше. Он называл такие магазины своими секретными складами. Конечно, он мог бы однажды взять все, что способен унести, и перетащить домой. Мысль об этом еще не раз вернется к нему, бередя совесть. Но что стало бы с миром, если бы все решили действовать так же? Никто не мог предвидеть того, что случилось потом. После появления гигантских вагин запасы исчезли отовсюду за считаные дни. И этому не находилось никакого объяснения.

Настал день, когда мистеру Кёнигсбергу пришлось пересчитать запасы заново и сделать вывод: с оставшимися в кладовой консервами и небогатым урожаем из огорода, захиревшего после исчезновения отца девочки, они не протянут больше недели.

— Нам нужно менять место жительства, — сказал он.

— Почему?

— Потому что у нас больше нет ни еды, ни воды.

— Но еда же есть! Я не хочу уходить! Смотри: бутылки, банки, лук, помидоры…

— Это нам пригодится в дороге.

Пол взял коробку и уговорил Валентину помочь ему собрать и сложить внутрь все съестное. Другую коробку они наполнили бутылками с водой. Консервы убрали в рюкзак. «Фрукты отдельно, чтобы не раздавить», — без конца повторяла девочка, стараясь усвоить каждое новое правило их скромной логистики. До завтрашнего утра они оставили поклажу с продуктами на кухонном столе. Пол объяснил, что путь предстоит долгий и багаж будет тяжелым, поэтому теперь им необходим автомобиль. И хотя машины у них нет, ее можно арендовать. Девочка мотала головой все отчаяннее.

— Почему тебе здесь так понравилось?

— Потому что у меня давно не было дома… — заплакала она.

Они продолжили укладываться. В чемодан Пол сложил и бумаги, найденные на столе отца девочки. Не потому, что верил в их важность, — страна, откуда тот был родом, не славилась великими писателями. Просто Пол не выносил вида неподшитых, неотсортированных бумаг, брошенных как попало.

На закате они отправились в пункт проката машин, расположенный на их улице. Одной из немногих поблажек, которые позволял себе мистер Кёнигсберг в этих условиях, было игнорировать часы работы заведений: в нынешних обстоятельствах никому не было до этого дела. Они прошли пять минут по Кент-стрит к авеню, и на углу Пол объяснил девочке, что все эти машины за оградой стоят здесь, чтобы при необходимости любой мог их взять. В заборе парковки зияла прореха, ворота валялись на тротуаре, продавленные колесами. Внутренняя дверь тоже была взломана, и пол повсюду усыпан битым стеклом. Кто-то их опередил. Но машин все еще хватало. Перед тем как войти в офис, мистер Кёнигсберг выбрал просторный крепкий автомобиль с полным баком. Затем внес необходимые сведения в бланк договора. Поскольку он не мог указать ни срок аренды, ни предполагаемый пробег, ни место возврата, то оставил эти поля пустыми и внизу приписал: «Я живу в доме 146. Если не настанет конец света, прошу найти меня, чтобы я смог оплатить счет».

После этого Пол взял ключи и направился к внедорожнику. Подсадил девочку на пассажирское сиденье, пристегнул ее, затем сел сам, пристегнулся и поправил очки.

— Я не в кресле поеду? А розовой машинки не было? А ты водить умеешь?

— У меня действующее водительское удостоверение, — ответил он, положив на приборную панель раскрытый документ. — Медкомиссию прошел, все необходимые пошлины оплачены.

И вот через сорок два года после сдачи экзаменов в управлении дорожного транспорта он вновь повернул ключ зажигания, завел мотор и выехал со стоянки со скоростью три километра в час. В таком черепашьем темпе «шевроле-тахо» одолел квартал, отделявший их от дома.

Намного больше времени ушло на то, чтобы правильно припарковаться у входа.

Пол помог сияющей Валентине выбраться из машины.

— Представляешь, мы ехали по встречной полосе! — объявил он. — Ну ничего, завтра получится лучше.

— Одевай! — разбудил его голос.

Была еще ночь. За окнами с поднятыми жалюзи виднелась только чернота. Из коридора в спальню просачивался тусклый песочный свет. Девочка стояла рядом, держа в руке галстук.

— Одевай его, нам нужно идти.

Мистер Кёнигсберг взглянул на часы. До пяти минут шестого оставалась минута. Валентина пришла раньше.

— Сначала мне нужно надеть рубашку.

— Почему?

Пол вздохнул и сел в кровати в одной майке и длинных кальсонах. Девочка наблюдала, как он застегивает пуговицы, запоминая каждое его движение. Потом смотрела, как он натягивает носки почти до колен и закрепляет специальными черными подтяжками.

— Что это? — спросила Валентина.

— Это для мужчин. Ты же знаешь, что существуют мужчины и женщины?

В соседней комнате он помог ей одеться. Вчера он закончил для нее новый свитер — ажурный, со спиральным узором, — чтобы она наконец могла расстаться с тем старым, из которого давно выросла. Свитер был льняного цвета, на плечах по три охристые оборки, а по животу шла бледно-розовая полоса в технике бриошь. Но главное, что размер соответствовал.

Девочка спрыгнула с кровати и мелкими шажками, чуть разворачивая носки наружу, подбежала к зеркалу.

— Как краси-иво, — протянула она и зачарованно уставилась на свое отражение.

Они неспешно позавтракали. Пол заранее рассчитал меню и время на прием пищи. Валентина не сводила с него глаз и пережевывала каждый кусочек примерно двадцать четыре раза. Ее очень заинтересовали галстук и черные подвязки. Мужчина с девочкой сидели за столом до тех пор, пока в окнах не забрезжил дневной свет.

Тогда Пол поднялся, чуть откинул занавеску, выглянул наружу и сообщил:

— Он там.

В конце улицы стоял тот же монстр, который ежедневно появлялся в это время, казалось поджидая их.

— Странно, сегодня он задержался дольше обычного. Придется проявить сноровку.

Мистер Кёнигсберг стал сносить багаж к двери. Девочка шагала следом, держась за стену. Когда все было готово, Пол поставил коробку с бутылками на чемодан с колесиками, вытянул ручку и сверху пристроил коробку с овощами. Спросил, сможет ли Валентина взять рюкзак. Открыл замок, взялся за ручку и сделал вдох.

— Нет, не могу. Я ведь маленькая!

Он снова поставил чемодан, аккуратно снял верхнюю коробку, чтобы все не рухнуло, надел рюкзак на спину, повторил все действия заново — и, только распахнув дверь, понял, что с таким грузом не сможет спуститься по десяти ступеням крыльца.

— Жди здесь, — велел он и стал по очереди носить поклажу к багажнику «шевроле».

Тем временем мутант стал медленно приближаться. Пол захлопнул багажник. Открыл. Выругался на ключ от машины. Снова закрыл. Потом вернулся за девочкой и взял ее на руки.

Потянув на себя дверь одной рукой, с трудом усадил девочку на сиденье, пристегнул ее и бегом бросился к водительскому месту. Перед тем как забраться в салон, мельком взглянул на тварь — она снова остановилась. Почему-то застыла, когда до них оставалось всего ничего. Мистер Кёнигсберг сел, отрегулировал сиденье и зеркала, пристегнулся, поправил очки и завел машину.

Они крайне медленно тронулись по Кент-стрит, на сей раз по правильной полосе, навстречу монстру, перекрывшему дорогу. Можно было свернуть на запад, но теперь, когда Пол вспомнил правила, он не хотел снова их нарушать. Приблизившись к существу почти в упор, Пол затормозил. Размеры чудовища не переставали поражать: оно значительно возвышалось над внедорожником.

Оно стояло на расстоянии вытянутой руки от машины. Будь в черной вьющейся шерсти глаза, Пол бы выдержал взгляд. Он ударил ладонью по панели и повел себя как коренной житель Нью-Йорка за рулем: просигналил и вхолостую нажал на газ, но рев мотора не возымел действия — тварь и не думала отступать.

Кёнигсберг знал этого мутанта с густой черной шерстью. Он был не тот рыжий, что вылез из церкви. С момента, когда Пол с Валентиной остались вдвоем, этот не переставал бродить возле дома, никогда не уходя далеко. Пол вильнул вбок, почти коснувшись чудовища бортом, — безрезультатно. За спиной у монстра поднималось солнце, золотя его силуэт. Все будто застыло. И в этот миг тварь приблизилась к дверце со стороны девочки и раздвинула губы вертикальной пасти. Приоткрыла щелочку в непостижимой гримасе, и стекло запотело.

— Смотри! — воскликнула Валентина. — Она розовая!

И тут тварь содрогнулась всем телом, отпрянула, скользнула назад по собственной слизистой дорожке и наконец отъехала в сторону.

Машина прошла совсем рядом с ней, двигаясь так медленно, что казалось, будто они стоят на месте. А девочка, прижавшись к стеклу и выкрикивая «ура!», радовалась, что монстры и правда иногда бывают добрыми — как говорил ей папа, когда она пугалась чудовищ в сказках.

На той же скорости они покидали улицу, где Пол прожил десятилетия, мимо домов, тротуаров, перевернутых машин. Затем выехали из знакомого вдоль и поперек района, бывшего свидетелем всех привычек мистера Кёнигсберга, составлявших его единственный капитал. И через некоторое время, слегка ускоряясь, оставили позади Нью-Йорк, в котором Пол прожил всю жизнь, город Лизы Тейлор и Дорис Хиллман, где он встретил их обеих, впервые влюбился, сорок лет подряд оставался лучшим сотрудником компании «Голд энд Купфер», где пережил травлю со стороны всяческих Маккензи, Диллеров, Розенхаймов и Такеров, а также свою мать, нашествие пришельцев, крах человеческой цивилизации и охоту плотоядных вагин.

Хотя, если честно, уцелеть среди этих гигантских чудовищ не было особенно выдающимся достижением. Пол всего лишь поступал как обычно — держался в стороне.

Поскольку девочке еще не приходилось ездить в машине, такая скорость движения казалась ей совершенно естественной. В открытое окно, куда не залетал ветер, она наблюдала медленно проплывающие мимо виды: можно было пересчитать камешки, разглядеть насекомых, которых она знала по картинкам, — бабочек, жуков-скарабеев, — различить вдоль обочин первые побеги деревьев с набухшими почками и нежными листиками. Машина была надежной, транспорт на шоссе отсутствовал напрочь, да и манера вождения мистера Кёнигсберга не предполагала особого риска. Поэтому, когда они пересекали подвесной мост Уайтстоун и Валентина, увидев с высоты самый широкий участок Ист-Ривер, воскликнула: «Море! Море!», Пол позволил ей расстегнуть ремень и перебраться задние сиденья, где можно было перемещаться от окна к окну. Просторный салон был рассчитан на восемь пассажиров.

На первой же заправке они приобрели пару игрушек: резиновую рыбу-клоуна, которого девочка сразу окрестила Сверчком в честь персонажа сказки про Пиноккио, и синее мохнатое чудовище в фиолетовых пятнах — этот стал просто «монстриком». Зато в магазине не нашлось ни напитков, ни еды, ни предметов гигиены — все было сметено подчистую: и вода, и закуски, и конфеты, и даже туалетная бумага. После долгих поисков удалось разжиться лишь бутылкой уксуса, помятой банкой стручковой фасоли и парой порционных пакетиков соли и перца, завалившихся под стеллаж. Хотя топлива было предостаточно, заправлять машину не потребовалось: они проехали всего двадцать пять километров, и бак внедорожника оставался полным. Любой другой преодолел бы это расстояние за двадцать минут, но у Пола Кёнигсберга путь растянулся на целых пять часов.

В тот день они обедали сидя прямо на траве посреди транспортной развязки севернее Пелем-Бей. Остановили машину на обочине, поднялись на поросшую густой травой площадку, обрамленную лентами асфальта. Девочка носилась туда-сюда с едой в руках. Порой она разгонялась по склону, кажется, быстрее, чем позволяли ей собственные ноги, и голова опережала тело. Когда она слишком близко подбежала к барьеру дороги, Пол сказал:

— Осторожно, упадешь. Иди сюда, на десерт у нас клубничное желе.

Валентина вернулась, но тут же залилась слезами и замотала головой:

— Нет, нет! Не-е-ет!

— Что случилось? Не любишь желе?

— Нет, нет, нет! — всхлипывала она.

— Тебе не нравится клубника?

— Нет, нет! Нравится! — плакала девочка, стискивая в руках стаканчик с десертом.

Пол терялся в догадках, что происходит. Если ей хочется желе, к чему этот пронзительный крик, сводящий его с ума? Он с тоской вспомнил тихие утренние и вечерние часы, которые проводил за вязанием — лицевые петли, «змейка», покой, размышления и подробные воспоминания о мисс Хиллман.

— Так в чем же дело? Что с тобой? Давай доедим и продолжим путь.

— Не говори так, это ужасно, ужасно!

— Как? — раздраженно спросил Пол. — Какое ужасное слово я произнес? Путь? Желе?

— Нет! «Осторожно, упадешь!» — вот это.

Пол тяжело выдохнул. Вот оно что. Он поднялся и стал притворяться, будто падает, — пока ее всхлипы не перешли сначала в икоту, а потом в смех. Они долго бегали по траве, спотыкаясь и хохоча, валялись на земле. Когда отдышались, Валентина попыталась повторить его трюк и уткнулась лицом в кустик луговых цветов.

— Я упала в поле! — объявила она.

Позже мистер Кёнигсберг помог ей забраться в машину и снова надеть обувь.

— Смотри! — показала ему девочка правую стопу, покрытую пылью и травинками. — У меня все ноги в земле.

Пол был довален выбором машины: два задних ряда сидений были настолько широки, что по ночам каждый занимал свой, и не нужно было искать место для сна. Но запасы стремительно таяли. На второй день они добыли только просроченный соевый соус. На третий — два пакетика сушеных овощей для супа и упаковку манной крупы, которую все равно не на чем было варить. Больше всего Пола тревожило отсутствие воды. Что они будут делать, когда допьют остатки? Возможно, если отъехать подальше от города, им начнет везти.

В одном супермаркете удалось разжиться электрическим чайником, портативной плиткой, батарейками, кастрюлями и солнечными зарядными устройствами. Разводить огонь Пол не умел и учиться не собирался. Они с Валентиной привыкли вставать на рассвете, используя весь световой день. На закате готовили еду и ужинали. Иногда Пол рассказывал девочке сказки или истории из своего детства. Она тут же поправляла каждую мелочь: цвет волос принцессы, число монет, яиц или лягушек, место действия. Некоторые сказки Кёнигсбергу приходилось выуживать из глубин памяти, а Валентина узнавала их по папиным рассказам.

— Это была не ма-ама, а ма-ацеха.

— Нет, юная леди, на этот раз я уверен: мать Гензеля и Гретель убедила отца бросить детей в лесу. Еды не осталось, и она задумала их погубить, чтобы не умереть с голоду.

— Не мама, мацеха!

— Похоже, твой папа читал тебе более современную версию.

И Пол описывал дальнейший путь детей по чащобе, домик из имбирного пряника с окнами из сахарной карамели и крышей из сладостей. И Валентина, раскрыв рот и сглатывая слюну, слушала, как Гензель грыз черепицу, а Гретель — стекла.

Примерно в тот момент, когда в сказке ведьма показала свою истинную сущность, в темноте на противоположной стороне дороги послышался шорох, и оба, замолчав, устремили туда взгляд. Ночь стояла безлунная, и вокруг был только кромешный мрак.

— Это была не печь, а клетка, — снова возразила девочка, нарушив молчание.

— Никак нет, — замотал головой Пол. — В клетке сидел ее брат. А Гретель толкнула ведьму в печь.

— Она посадила ее в клетку!

— Она толкнула ее в печь, в которой ведьма собиралась их зажарить, а потом закрыла дверцу с прутьями и наблюдала, как та горит. И пока злодейка еще кричала, Гретель вытащила брата из клетки! — Пол попытался умерить пыл. — Может, твой отец рассказывал иначе, чтобы ты не боялась.

— Я не боюсь, — ответила девочка, но мистер Кёнигсберг уже не слушал — он насторожился и снова устремил взгляд в чащу.

Поправив узел галстука, Пол выпрямился, сидя на камне, и лишь через минуту снова повернулся к девочке.

— Не переживай. Иногда родители лгут детям ради их же блага. Но я не умею лгать. Никогда не лгу.

— Почему?

— Потому что мне не нравится ложь. — Пол встал.

— Папа говорит, что иногда можно говорить неправду.

— А мне не нравится никакая ложь, даже отеческая. Пойдем в машину — меня беспокоит этот шорох.

Валентина с недоумением посмотрела на него.

— Но ты же рассказывал сказки. А сказка — это ложь.

Девочка поднялась и помогла ему собрать вещи. Они сложили в коробку все припасы, даже банку с остатками соуса от фрикаделек. И когда Пол за руку вел ее к машине, Валентина вдруг со смехом крикнула в темноту:

— Эй! Там кто-нибудь есть?!

Вместо того чтобы, как обычно, устроить ее на заднем сиденье, мистер Кёнигсберг бережно усадил девочку спереди, наклонил спинку и сказал, чтобы она попыталась уснуть: сегодня они еще немного покатаются и позже остановятся где-нибудь. Валентина уютно прислонилась к нему, положив ладошки под щеку. Улыбаясь, спокойно вздохнула. Мотор мягко урчал, и вскоре они оставили место с подозрительными шорохами позади. Дорогу освещал только свет фар.

Проехав немного, Пол снова остановился.

— Не спишь?

— Я хочу помечтать о моем принце, о папе. Скоро мы с ним встретимся. А у тебя есть принцесса?

Пол не ответил. Ветер бил в стекла. Фары высвечивали впереди лишь упавший дорожный конус, заросший травой.

— Что у тебя там?

Мистер Кёнигсберг медленно достал круглые очки, которые носил в кармане рубашки.

— Очки моей принцессы, — сказал он.

— Но очкастых принцесс не бывает!

— Мисс, эти прекрасные очки принадлежат принцессе Хиллман, — заверил Пол девочку.

Он снова тронулся в путь и вел машину до глубокой ночи, обдумывая странную мысль: когда он вязал или приводил в порядок воспоминания, то делал это всегда один, теперь же впервые в жизни не чувствовал себя одиноким.

Через неделю у них почти закончилась еда. Остался только тюбик томатного пюре, который они сосали по очереди, ягоды, собранные с диких кустов, и нечто похожее на луковицу. Пили они последние сутки лишь просроченные апельсиновые соки из коробки, найденной в багажнике другой машины.

Уже третий раз за утро они остановились там, где Пол Кёнигсберг рассчитывал найти колодец. Они с Валентиной вышли из машины и направились к сооружению. Через час наступит полдень, и солнце будет нещадно жарить. Убедившись, что это всего лишь оросительный резервуар, Пол сердито пнул его. Удар отразился в воздухе эхом. Они обошли резервуар, больше чтобы размять ноги, чем в надежде что-то найти. Девочка продолжала всюду карабкаться, перепрыгивать через препятствия, будто жизнь все еще была игрой.

— Эту воду пить нельзя? — На Валентине была шляпа, которую Пол надел на нее, чтобы защитить девочку от палящего солнца.

— Она не питьевая.

— Я хочу пить! Смотри! Птичка! — воскликнула она и бросила зажатую в кулачке ежевику.

И действительно, в траве стоял воробей. Как будто в мире ничего не произошло. Он подпрыгнул ближе, склевал ягоду и благодарно чирикнул.

— Не стоит давать ему…

В этот момент над их головами скользнула тень.

— Смотри! — Валентина указала наверх пальцем. — Буква V, как в моем имени!

Мистер Кёнигсберг поднял глаза. Стая уток пересекала небо, летя в том направлении, откуда они приехали.

Когда выехали за пределы штата Нью-Йорк, дома исчезли и пейзаж стал более холмистым. Девочка загрустила — задувавший в окно ветер напоминал ей о маме.

— Наверное, папа ищет ее где-то здесь.

Растительность снова отвоевывала свои права. Высоких деревьев еще не было, но бурьян и кустарник скрывали от путников череду озер, прудов и чистейших источников, которые могли бы уберечь их от обезвоживания. Но Пол с девочкой ехали вперед, никуда не сворачивая и не догадываясь, что до спасительных водоемов рукой подать. В Коннектикуте, чуть дальше еврейского кладбища, проплывшего по правую руку, трассу перекрывала цепь машин. Они стояли поперек дороги, а позади них укреплял баррикаду грузовик-рефрижератор.

Пришлось свернуть с шоссе и по съезду выехать на узкую боковую дорогу. У других это заняло бы секунды, Полу же потребовалось почти десять минут, прежде чем за крутым поворотом машина наткнулась на еще одно препятствие. Впереди громоздился кузов перевернутого фургона, ржавый и смятый огромными валунами, которые рухнули с обрыва и заблокировали путь. Рекомендованная скорость на этой дороге была восемьдесят километров в час. Пол ехал со скоростью три километра в час. Если бы он гнал, как все, то не успел бы заметить препятствие за поворотом и машина разбилась бы в лепешку.

Привычки Пола Кёнигсберга, казавшиеся всем такими странными на протяжении многих лет, раз за разом спасали ему жизнь там, где другие гибли.

Вдруг по капоту ударил камень. За ним последовал настоящий град камней, лупивших по лобовому стеклу, крыше, кузову. Среди снарядов Пол заметил даже стрелу.

— Пригнись! — крикнул он Валентине и накрыл ее своим телом.

В конце концов один из камней выбил стекло водительской дверцы и влетел внутрь. Грохот не прекращался.

— Мы выходим, — сообщил он девочке.

Она молчала. Когда Пол поднял ее на руки, Валентина крепко вцепилась в него.

Мистер Кёнигсберг с силой распахнул ногой дверцу и попытался поскорее выскочить из машины. Он пригнулся, но не знал, как повернуться, чтобы одновременно двигаться вперед и защищать девочку. Он неуклюже замешкался, и первый камень, к счастью, попал ему в переносицу.

— Стойте! Он не один! — крикнул кто-то.

И это было последнее, что услышал Пол.

Он открыл глаза, но ничего не увидел. Свет пробивался между балками крыши сквозь слуховые окна, однако очертания предметов оставались неясными. Пол провел рукой по лицу — боль разом стрельнула от кончика длинного носа до самой макушки. И тут в памяти вспыхнуло: разбитые очки. Где он находится? Ему нужны очки. Без них он никто, а мир вокруг состоит лишь из смутных силуэтов. Пол попытался приподняться, но что-то удерживало его за лодыжку. На ощупь он обнаружил кандалы, цепь от которых тянулась к ножке кровати. Кто его сюда затащил? Пол сбросил с себя покрывало. Пощупал грудь, живот. Где его одежда? На нем была только шелковистая лиловая сорочка. Потрогал ноги. Внизу он был совершенно голый. Насколько позволяла цепь, пошарил рукой вокруг кровати: вдруг его одежду оставили поблизости? Но единственное, что он нашел на тумбочке, — очки мисс Хиллман. Мгновение Пол поколебался и в конце концов решился надеть их — большие, легкие, с круглыми линзами.

Хотя перспектива была искажена и контуры не обрели полной четкости, так казалось все же лучше. Наверняка пару дней голова будет болеть, но он привыкнет. Пол встал, оправил сорочку. Попытался отойти от кровати или обогнуть ее, но тщетно: полуметровая цепь почти не оставляла свободы движения. Оглядев помещение, он понял, что находится в большом бараке с рядами широких кроватей, разделенных ширмами. Насколько Пол мог видеть, все были пусты.

— Есть кто-нибудь?

Он снова опустился на край кровати. Ощупал запястья. Впервые в жизни он не знал, который час.

Неизвестно, сколько часов прошло в ожидании — от пробуждения до того момента, как отворилась дверь и в помещение ворвались три женщины воинственного вида. Через грудь у них были перекинуты луки, а двое еще и держали в руках копья. Третья заговорила:

— Вставай. Идем с нами. — И они отсоединили одно кольцо оков от кровати и пристегнули его к другой лодыжке Пола.

Выходили гуськом: во главе рыжеволосая женщина, за ней Пол, позвякивающий железом и семенящий, как водоплавающая птица, впереди и позади него две стражницы.

Дневной свет слепил глаза. Когда зрение наконец приспособилось к линзам, он увидел необъятный сад, разбитый на секции и занимавший всю долину. Фруктовые деревья, овощи, зелень. Вдалеке колосились злаки, а еще дальше гулял скот. Работали только женщины: гребли что-то, собирали урожай, переходили с места на место. Эту картину мирного труда обрамлял ряд аккуратных низких домиков с верандами и двускатными крышами. Полу было трудно идти в кандалах, но его толкали в спину, и приходилось кое-как передвигать ноги.

— Вообще-то мы не собирались тебя выпускать, — сказала командирша.

— Когда?

— Никогда. Мы не хотели, чтобы ты покидал красный павильон. Предполагалось, что ты должен сосредоточиться только на работе.

— У меня никогда не было проблем с концентрацией на работе.

Рыжеволосая даже не повернула головы — ее взгляд был устремлен вперед, туда, где небольшим полукругом стояли женщины разного возраста, от молодых до пожилых.

— Труд формирует человека, — продолжал Пол, — а дисциплина — единственное, что отличает нас от животных.

— По-моему, тебя стоило оставить под замком, болван. Во избежание неприятностей. Но за тебя вступились.

Они подошли к каменному парапету, с которого открывался вид на лежавшую ниже долину. Все стоявшие там женщины смотрели на него. Он не понимал причин столь острого интереса.

— Кто? — Пол поправил сорочку. — Кто замолвил за меня слово? — Его верхняя губа распухла, на переносице запеклась капля крови.

Одна женщина шагнула вперед. Светловолосая, с бледной кожей. Мистер Кёнигсберг попытался сфокусировать взгляд, но не узнал ее. На лице у нее блуждало странное выражение, будто она была чем-то одурманена. Пол начинал уставать от абсурдности происходящего и заметил, что незнакомка, прищурив зеленые глаза, раскачивается из стороны в сторону. Он уже собирался спросить, не полоумные ли они здесь все, когда разглядел, что та женщина укачивает на руках девочку.

— Валентина! — позвал он.

Малышка подняла голову, ища его взглядом.

— Ты розовый! — воскликнула она.

Пол Кёнигсберг поправил рубашку и на секунду задумался, опустив голову.

— Смотри! — снова рассмеялась девочка. — Это моя мама! — И она вновь прижалась к женщине, словно к источнику бесконечного покоя, способному утолить любую жажду и исцелить любую рану.

Пол силился осознать происходящее. Наверное, он должен был чувствовать облегчение, но мысли путались.

Тут седовласая женщина отвлекла его от раздумий. Она объяснила, что, раз он спас дочь одной из сестер общины, они решили пересмотреть решение, принятое на собрании. Сестры готовы сделать для него исключение и предоставить ему ограниченную свободу внутри поселения. С этого момента и на все годы, что он проведет вместе с ними, Пол сможет выходить из павильона каждое утро на четыре часа, гулять в установленных пределах, общаться с женщинами на должной дистанции и с уважением, по желанию делать легкую работу и обедать на свежем воздухе. Остальное время ему надлежит проводить в павильоне для выполнения своих обязанностей и отдыха.

Кёнигсберг покачал головой. Нет, нет, так нельзя. Все это может быть принято лишь в соответствии с установленной процедурой на новом собрании. Он готов подчиниться, если вопрос будет решен в должном порядке.

— Есть еще замечания? — спросила пожилая женщина, заканчивая разговор.

— Да, — сказал он не раздумывая. — На самом деле просьба.

Женщина недовольно посмотрела на него.

— Девочка останется с матерью, — отрезала она. — И если вы хотите попросить снять оковы, то это невозможно. Вы нам нужны. Мы не можем позволить вам сбежать.

— Я хочу, чтобы мне вернули часы, — сказал он.

Пол Кёнигсберг быстро привык к новому распорядку в поселении, располагавшемся в долине к северу от Гринуича, Коннектикут. Со следующего дня он стал вставать в шесть сорок пять утра в любой сезон. Сделав расчеты, Пол выяснил, что в новых условиях существенно экономит время: теперь не приходилось никуда идти, а это сберегало ему около двух часов пятнадцати минут на дорогу в одну сторону каждый день. Он даже размечтался о том, чтобы однажды стать человеком, который лениво валяется в постели и живет на грани дикой распущенности. И все же он понимал, что здесь есть некоторый самообман: теперь он ложился спать на три, а то и на четыре часа позже, и все из-за работы. Но сама мысль ему нравилась.

О личной гигиене Пола заботились две женщины. Его мыли грубовато, часто в ледяной воде, но тщательно натирая губкой, а затем расчесывали и опрыскивали благовониями или втирали в кожу ароматические масла. Потом он надевал круглые очки, длинную шелковую сорочку, сандалии и завтракал, всегда сидя на одном и том же месте — в конце длинного деревянного стола под навесом, примыкавшим к обеденному залу. Он расставлял тарелки и приборы в точности так же, как на подносе в офисе, и начинал завтрак с фруктов, тщательно пережевывая каждый кусочек двадцать четыре раза. Яичница тем временем остывала — ребенком он однажды обжегся и больше не собирался рисковать.

Лишившись длительных прогулок по городу, Пол, чтобы не терять форму, решил заниматься спортивной ходьбой по сорок минут каждое утро. Покачивая бедрами, в одной лиловой сорочке и соломенной шляпе, он нарезал круги по саду, где уже трудились женщины. Однако большую часть свободного времени Пол посвящал вязанию. Ему предоставили кресло-качалку, алюминиевые спицы и приносили клубки пряжи. Сначала женщины относились к нему с недоверием, но позже ему пришлось даже составить список ожидания, чтобы упорядочить поступающие заказы. Так он проводил остаток утра, нежась на солнце, до обеда, перед возвращением к работе.

Находил он время и для игры с девочкой. Обычно они встречались в кукурузном поле и гонялись друг за другом: Пол иногда притворялся, будто спотыкается, или намеренно падал, а Валентина, смеясь и икая от восторга, визжала: «Поймаю, поймаю!» или «Не поймаешь, не поймаешь!». Устав, они валились на землю и лежали некоторое время на спине со скрещенными на груди руками — девочка всегда копировала его позу. «Когда я долго смотрю на небо, то становлюсь крошечной», — говорила она, с серьезным видом надувая губки.

Мать наблюдала за ними издалека, не мешая их забавам. Но когда Валентина отвлекалась и начинала играть с насекомыми, женщина всегда подходила к Полу и расспрашивала о ее отце. Особенно о том, мучительно ли было его превращение. Услышав уже заученный наизусть рассказ, она интересовалась, чем бородач занимался и о чем говорил. Мистер Кёнигсберг излагал ей все в мельчайших подробностях: сколько часов тот готовил, работал в саду, сидел в комнате, какие у него еще были наклонности. Женщина внимательно слушала, иногда спрашивая:

— Он не рассказывал обо мне?

— Даже не знаю, что ответить, — неизменно говорил Пол.

Иногда женщина расспрашивала его и о Валентине, обо всем, что случилось с ней за время их разлуки, о ее нынешних привычках и вкусах, искала совета, если в чем-то сомневалась, прислушивалась к мнению Пола.

— Она хочет стать врачом, — сообщил он.

— Серьезно?

— Да. Или писателем. А в другой раз утверждает, что любит прыгать и будет спортсменкой. По ее словам, когда она была взрослой, у нее жило много кошек, а теперь она маленькая и хочет только одного котенка.

Лишь однажды, спустя месяцы пребывания в поселении, мистер Кёнигсберг признался:

— Однажды ваш муж сказал мне, что нуждается в вас.

Женщина с удивлением взглянула на него.

— Кто? Он? Во мне?

— Да, он очень вас любил, — кивнул Пол. — Кстати, если где-то еще сохранился мой чемодан, в нем вы найдете то, что он писал у себя в комнате.

Иногда по утрам они гуляли втроем — девочка всегда шла между ними, держа обоих за руки. Над кукурузными полями тянулась тропинка, которая вела к озеру Патнэм. Когда они поднимались на холм и смотрели на водосточные каналы, благодаря которым у них была чистая питьевая вода без мутагенов, или когда любовались оросительными системами, зерновыми запасами, изобилием свежих фруктов, овощей, молока, сыров, яиц, — мистер Кёнигсберг неизменно спрашивал женщину, как сестрам удалось за такой короткий срок добиться, чтобы все работало идеально, соблюдались сроки, каждая мелочь регулировалась собраниями и при этом никогда не возникало промедлений и конфликтов.

Женщина улыбалась, обводя широким жестом все вокруг.

— Видите здесь мужчин?

— Нет.

— Вот в том-то и дело.

В конце прогулки девочка тянула их к берегу озера.

— Мама, есть один мужчина. Но он розовый.

Солнце уже поднималось выше и отражалось в безупречной глади озера. Пол поправлял соломенную шляпу и краем глаза проверял, надела ли мать такую же шляпку на дочь.

— Однако, — заметил как-то Пол, — в моем павильоне много коек.

— Да, мы ожидали больше мужчин. Но они так и не прибыли. — Женщина сорвала стебелек и стала наматывать его на палец, закручивая в пружинку и снова распрямляя. — Иногда в наши ловушки попадается какой-нибудь монстр. Иногда добираются другие женщины или мы приводим их из экспедиций. Также привели и меня. Мы не перестаем прочесывать округу, и, думаю, все уцелевшие женщины рано или поздно окажутся здесь. Но мужчин не бывает. Никогда. Только вы.

Малышку больше занимало, как камешки, которые она бросала, шлепались в воду и разгоняли по поверхности круги.

— Должно быть, тяжкая ноша, да? — спросила женщина спустя некоторое время, заметив его взгляд, устремленный куда-то в пустоту, вверх и в сторону.

— У кого?

— У вас. Знать, что от тебя зависит выживание человечества. Что все женщины и мужчины будущего будут носить твои гены.

Пол никогда не пропадал, и женщинам, ни вооруженным, ни безоружным, не требовалось его разыскивать. Его расписание было выверено до секунды. Когда приближалось время обеда, мистер Кёнигсберг неизбежно направлял шаги туда, куда полагалось в соответствии с режимом дня. Он без возражений принимал положенную порцию белка, каждый предписанный витамин. Восполнял потраченную энергию, чистил зубы круговыми движениями по часовой стрелке и против, ставил литровую бутылку воды на прикроватную тумбочку. И он бы сам мог приковывать себя к кровати, будь у него ключ.

Но на самом деле Пол Кёнигсберг не любил свою работу. Что бы другие ни думали, им руководили лишь чувство долга и приверженность порядку. И если он кого-то по-настоящему любил, то только одну женщину. Конечно, он был привязан к маленькой Валентине, успел проникнуться симпатией к ее матери, не желал зла ни одной из сестер, которые жили здесь или проходили через его ложе. Но истинная причина, удерживавшая его в этом месте, оставалась прежней. День за днем он просыпался и старался выполнять свои обязанности наилучшим образом, думая лишь об одном. Единственное, что придавало ему силы, — надежда на то, что рано или поздно в долине появится усталая фигура мисс Хиллман.

Мистер Кёнигсберг не любил свою работу.

И все же каждое мгновение он проживал так, будто был последним мужчиной на земле.