Я слышу приближающиеся шаги.

Негромкие мужские голоса переговариваются, мне не разобрать слов. Но желание убежать, забиться в угол и сжаться в комочек стремительно возрастает, как и мой пульс. Сердце так колотится, что я вот-вот начну задыхаться. Увы, я абсолютно беспомощна.

Мягкий свет бра освещает в основном постель, на которой я лежу, и когда в дверном проёме возникает фигура, я вижу лишь её очертания.

— Что за… — Щелчок выключателя, и зажигается яркий свет, заставляющий меня зажмуриться.

— Ты чего здесь забыла? — С наездом спрашивает другой. — А ну, отвечай!

Господи. Их несколько.

— У неё рот завязан, — тягуче произносит тот, кто мне не обрадовался первым. Голос негромкий, но пугающий.

Я хлопаю мокрыми ресницами на мужчин, не ожидая ничего хорошего. От страха восприятие искажается. Я вижу лица и фигуры очень чётко, но спроси меня сейчас, какого цвета глаза, волосы, одежда — не смогу описать.

Мне только понятно, что моя персона не радует того, что стоит впереди. Он явно предпочёл бы меня не находить.

Привязанная к кровати, я помочь ему ничем не могла и надеялась только, что он не захочет избавиться от меня по-быстрому. Я уже видела, как это происходит.

— А давайте я её пощупаю, — разглядев меня получше, воодушевляется второй. — Проверю, может, она заминирована…

Как сквозь мощнейший зум я вижу похотливый взгляд, направленный на моё тело, выставленное как блюдо на шведском столе. Меня привязали в самой похабной позе. Шесть ремней удерживают раздвинутыми мои согнутые в коленях ноги, наручниками я пристёгнута к спинке кровати, а под спину мне заботливо подложена подушка, выставляющая мою небольшую грудь в мерзком ракурсе.

Всё готово.

Подходи и пользуйся.

Очередная слезинка скатывается по щеке, которую уже щиплет от соли.

Затравленно глядя, как желающий пощупать делает вперёд шаг, я даже молиться не могу.

— Камеры иди проверь, — резко осаживает его первый. — Как-то она здесь появилась.

— Но…

— Выполнять, — приказ безэмоциональный, но его слушаются беспрекословно.

Я остаюсь наедине с мужчиной, который внимательно осматривает комнату, затем что-то проверяет на электронной панельке возле двери, а потом переводит равнодушный взгляд на меня.

Думала, что страшнее мне уже не будет, но ошибалась.

В этих холодных глазах нет ничего человеческого.

Они бездушным рентгеном пронизывают моё распростёртое перед ним тело, обряженное в мерзкие шлюшьи тряпки, которые я сама бы никогда не надела.

Ткань дорогая, натуральная, а чувствую я себя в ней дешёвкой самого низкого пошиба.

И когда взгляд-скальпель проходится по задранному чёрному шелковому подолу, по резинкам чулок, скользит по вырезу комбинации, который съехал от моих попыток освободиться и обнажил сосок, меня начинает тошнить от ужаса.

Это кошмар.

Господи.

Пусть это будет просто кошмар.

— Так, — подводит итоги осмотра, судя по всему, хозяин комнаты. — Сейчас мы узнаем, кто тебя сюда доставил.

Если он рассчитывает меня испугать разоблачением, то зря старается, я и так напугана весьма качественно.

Я боюсь даже моргнуть, чтобы упустить из вида какое-нибудь движение этого типа. Впервые его вижу, но всеми фибрами чувствую, что сантименты, вроде жалости и сочувствия, ему не знакомы.

Высокий, мощный, движется мягко, глаза пустые, одет в чёрное.

Дементор.

Не торопится меня развязать.

У меня ужасно затекло тело, но мне кажется, что если он ко мне сейчас прикоснётся, я умру.

Но мужчина достаёт из заднего кармана смартфон, и тот, словно специально дождавшись этого момента, заливается стандартным обезличенным рингтоном.

Мой нынешний тюремщик отвечает по громкой связи:

— Слушаю. — А сам кладёт мобильник на край стола в углу комнаты и плавным шагом подходит к окну, заглядывая в щель между неплотно задвинутыми шторами.

— Амир, с возвращением! — голос глумливый, надтреснутый и принадлежит явно немолодому уже человеку. — Нашёл мой подарок? Я хотел тебя порадовать.

Этот Амир возвращается за аппаратом, но вместо того, чтобы взять его в руки, продолжает беседу по громкой связи, а сам лезет за спину, откидывая полу кожаной куртки, и достаёт ствол.

Мамочки!

— Во-первых, я не вернулся, а приехал решить пару вопросов, — своим вымораживающим тоном отвечает Амир. — Во-вторых, ты зря вошёл без приглашения.

— Это не я, дорогой, — придуривается собеседник.

— Ты или твои люди — неважно. Это невежливо, Мустафа.

— Прости старика. Небольшое нарушение этикета, чтобы организовать сюрприз. Хотя я знаю, как ты их не любишь. Но этот того сто́ит. Согласись.

— Не соглашусь, мне такие подачки не нужны. Женщин я выбираю сам.

— Я принёс тебе не просто женщину. Это дочка Платонова. Ты же хотел ему отомстить. Теперь ты можешь показать, что ты достойный сын Джафара, а не Джафарёныш.

Кажется, сволочи на том конце провода удаётся пошатнуть самообладание Амира. Он резко поворачивает ко мне голову, и меня начинает колотить.

От ужаса накатывает оцепенение, я будто кролик под взглядом удава. Полыхнувшая в глазах Амира ненависть говорит, что спасения нет.

Ледяной шар в груди взрывается, осколками ужаса пронзая каждую клеточку.

Сын Джафара.

Хуже этого быть ничего не может.

Слёзы не помогут. Меня ждёт ужасная участь.

Я считаю, что мой отец уже расплатился.

Точнее, семья расплатилась за него разрушенными жизнями.

Но, кажется, некоторые считают, что нам горя было недостаточно, и фраза: «Дети не отвечают за грехи отцов» чужда этим людям.

Никогда не была храброй и стойкой, и сейчас я заскулила.

Жестокость, и только она, правит в окружении таких, как Джафар. Его сын не может быть другим по определению.

— Смотри, какое молодое мясо. Анечка у нас в самом соку. И траурные тряпочки мы ей подобрали на славу, — продолжает разливаться соловьём неизвестный собеседник Амира. — И самому хватит, пока свежее, а потом и парни твои развлекутся…

Я уже даже не чувствую, как катятся слёзы.

— Зачем тебе это? — Несмотря на ненавидящий взгляд, направленный на меня, тон Амира равнодушный, словно ему подарили зубочистки, не более того.

— Хотел сделать приятное, я же говорю. В память о друге. Нам ведь ещё жить рядом.

Это кто-то из старых дружков Джафара?

— Я не собираюсь возвращаться, Мустафа.

— Поживём — увидим.

Амир обрывает разговор и подходит к кровати.

Под сумасшедший грохот моего сердца садится на постель так, что я ступнёй чувствую грубую ткань его джинсов. Меня обволакивает мужской запах. Запах опасности.

Вижу, как он кладёт пистолет рядом со мной, и зажмуриваюсь. Самое ужасное, что я не знаю, чего ожидать. Про клан Джафара ходили такие слухи, что, даже если лишь доля из них — правда, мне конец. И не быстрый, а долгий и мучительный.

Вздрагиваю, когда широкая ладонь сжимается на моей щиколотке. Она с нажимом скользит по отвратительному чёрному чулку до кружевной резинки, где уже наливаются синяки от бесцеремонных лап, натягивавших на меня эти похабные тряпки.

Амир молчит, провоцируя нашествие кошмарных образов в моей голове.

Я дышу, как загнанная лошадь, но рот мой заткнут кляпом под повязкой, поэтому воздух с шумом выходит через нос.

Мне плевать, насколько жалко я выгляжу.

Я не «Крепкий орешек» и не «Чёрная вдова».

Мне страшно.

И рука Амира, ядовитой змеёй скользящая по шёлку развратной комбинации, пугает до обморока.

Длинные пальцы проходятся по краю выреза, задевая бледную кожу на груди, поднимаются к горлу, проводя по бьющейся жилке не шее, и я не выдерживаю — распахиваю глаза.

— Анна, значит. — Он тянется, чтобы освободить мой рот от повязки, промокшей от бесконечных слёз, и я вся сжимаюсь. — Добро пожаловать в ад.

Моё тело сотрясается в рыданиях, но они не трогают сына Джафара.

— Можешь кричать, но это бесполезно, — безразличный голос контрастирует с ненавистью во взгляде.

Не очень бережно Амир распутывает узел у меня на затылке, честно говоря, я ждала, что он дёрнет за волосы, но, видимо, он не привык мелочиться. Углы рта болят, и тело затекло, но это только начало.

Кляп исчезает, и я молю:

— Пожалуйста, не надо…

Кого я прошу, господи?

Я же вижу, что я для него даже не тело, а мясо. Ошмёток врага.

Мне всего двадцать лет, я не хочу умирать. Я не хочу того, что мне уготовит этот человек.

В дверях снова появляется тот, второй. Наверное, охранник или боевик клана, я его боюсь, пусть чуть меньше, чем Амира, но только потому, что без приказа хозяина он меня не тронет, и всё равно трясёт от него.

— Это люди Мустафы, — отчитывается он.

— Я уже понял. Плохо, Саня. Плохо. Незваные гости ходят у нас как у себя дома. Мне не нравится.

— Босс, новая территория, не успели освоиться… — слегка побледнев, оправдывается этот Саня.

Я готова слушать вечно, как его распекают: пока Амир занят своим работником, он не трогает меня.

Не трогает условно.

Амир на меня не смотрит, но гладит по волосам, перебирает их, рисует на щеке кончиками пальцев нечто невидимое, доводя меня до ужаса.

— Я и говорю. Плохо. Усилить периметр, и пришли ко мне Павла Андреевича. Мне нужна информация. Не верится мне в расположение Мустафы, и подарки его всегда с гнильцой.

— Слушаюсь.

Стараюсь даже не дышать, чтобы не привлекать к себе внимания.

Если Амир сейчас займётся каким-то Павлом Андреевичем, я дольше проживу.

Безысходность давит на меня всё сильнее.

Я, наверное, слабачка, но что я могу?

Ещё пока лежала одна в свете бра в ожидании своей участи, я перебрала в голове все возможные варианты спасения, и выходило, что без посторонней помощи мне не выбраться ни при каком раскладе.

Везли меня сюда с завязанными глазами. Ехали мы долго, но потом был катер, и ещё минут двадцать на машине. На тот берег вплавь я не доберусь, это точно, а скрываться на этом берегу мне вряд ли удастся. Да и судя по тому, какая тишина стояла, когда меня выводили из авто, круго́м лес.

Даже если я доберусь до людей, не факт, что они станут мне помогать.

Денег у меня нет, документы тоже дома, телефон был разбит громилами сразу, как только они ворвались в мою квартиру.

И никто не знает, где я.

Искать меня особенно некому.

Немногочисленные друзья спохватятся нескоро.

Поэтому сейчас я готова тянуть время сколько угодно, лелея угасающую надежду на счастливую случайность.

— И да, — вдогонку охраннику добавил Амир, — проверь вокруг. Мне позвонили ровно через пять минут после того, как я включил верхний свет. Его видно в щель между шторами. Так что или кто-то следил за окном, или кто-то дал сигнал из дома. Я хочу знать, есть ли среди твоих крыса. Это понятно?

— Понятно, — кивнул Саня и, уже сделав шаг, чтобы уйти, обернулся: — А с этой что делать?

Ладонь Амира ложится на мое горло и слегка сжимает.

От его слов сердце мое остановилось.

— В этой позе Анна меня устраивает, — заколачивает гвозди в крышку моего гроба Амир. — Ты ещё здесь?

Он спрашивает телохранителя негромко, но тот испаряется, как будто ему пинка дали для ускорения. Никто не желает быть причиной недовольства такого человека, как сын Джафара.

Амир поднимается и не торопясь снимает куртку, продолжая меня разглядывать.

Он… сейчас меня…

Я зажмуриваюсь и шепчу голосом, сорванным криками во время похищения:

— Пожалуйста, не надо… Я не…

Что «я не»?

Жалости не будет. Убедить можно было бы незаинтересованного лично человека, но не кровного врага.

Я всем телом чувствую, как Амир склоняется над кроватью, но ничего не происходит.

Решаюсь открыть опухшие глаза и вижу, что мой мучитель берёт пистолет, лежащий рядом со мной, и снова бесшумно подходит к окну. Выглянув за шторы, он полностью их задёргивает.

Мне больше не достаётся ни взгляда. Амир и до этого игнорировал мои мольбы, а сейчас меня словно вообще нет. И мне бы радоваться, но я чувствую в этом отношении свой приговор. До сих фантомными следами ощущаю прикосновения его рук. И мой скулёж его не переубедит, только я всё равно не могу перестать молить о пощаде.

А Амир, убирая ствол, принимается за обычную вечернюю рутину, вгоняющую меня в панику.

Повернувшись ко мне спиной, он стаскивает чёрную футболку, которая едва не трещит натягиваясь. Бугрящаяся мускулами спина намекает, что и без своих боевиков Амир не беззащитен. Застарелые тонкие белые шрамы рассекают загорелую кожу паутиной. Татуированный чёрно-белый дракон, извиваясь кольцами, растягивается вдоль правого бока, покрывает лопатку и кончиком хвоста обвивает мощную шею.

Боевая машина.

Смертоносная.

Безжалостная.

Чудовище.

И это чудовище толкает дверь справа, ненадолго скрываясь из вида. Слышно лишь шум воды и плеск.

Мне пока не требуется в туалет, но скоро наступит этот унизительный момент.

Амир возвращается, вытирая лицо и волосы белоснежным полотенцем, чужеродным пятном, выделяющимся в руках того, чей образ для меня соткан из мрака.

Я не могу не следить за каждым движением мужчины. Он приковывает взгляд своей властью надо мной, и то, что сейчас Амир себя ведёт со мной как с пустым местом дела не меняет. Мне кажется, что сто́ит оторвать больной взгляд от угрожающей фигуры, и произойдёт что-то непоправимое.

Капли воды на плечах, перекатывающиеся мускулы, потемневшие от воды волосы… Всё это я замечаю, но целиком облик у меня не складывается, потому что я не могу анализировать, воображение тоже парализовано.

Отодвинув панель шкафа, Амир вытягивает такую же чёрную футболку и раскатывает на себе.

— Амир Шамшидинович, Павел Андреевич уже в кабинете, — я вздрагиваю, когда слышу голос Сани.

Поглощённая гипнотическим присутствием хозяина спальни, я не обращала внимания больше ни на что и поэтому не заметила появления телохранителя.

Амир, меняя часы, поводит могучими плечами, словно отгоняя назойливую мошку:

— Что-то нашли по территории?

— Нет. И я поставил в смену свежих парней, — Саня докладывает, а сам пялится на меня.

У меня ощущение, будто он не взглядом меня ощупывает, своими грязными лапами.

— Свободен, — отпускает его Амир, и снова, не глядя на меня, проходит через комнату и распахивает смежную дверь в другую, откуда я сразу слышу:

— Чем могу помочь?

Павел Андреевич, видимо, кто бы он ни был.

А там, похоже, кабинет, и то, что Амир не закрывает за собой дверь, говорит не в мою пользу. Это означает: неважно, услышу ли я что-то лишнее, потому что будущего у меня нет.

— Меня интересует Мустафа и Платонов.

— Алексей Платонов? — в возрастном усталом голосе слышится удивление. Как по мне, немного наигранное.

— Да, вы же приглядываете за теми, с кем у нас счёты?

— Его мы списали, но да, приглядываем.

— Мустафа подарил мне его дочь.

Пауза.

— Я не думаю, что это подарок без подвоха, — вздохнув, сказал наконец Павел Андреевич.

И за эти слова я его сейчас ненавижу. Они как бы намекают, что от меня надо избавиться как можно быстрее.

— И что есть на девчонку?

— Сейчас…

Шуршание.

Мой воспалённый мозг выкручивает слух на максимум.

— Анна Алексеевна Платонова, двадцать лет, поступила в Строительный на дизайн, но забрала документы, я так понимаю, в связи с финансовыми проблемами в семье. Родители разведены, связь с отцом не поддерживает, хотя Платонов дёргался в сторону единственной дочери. Летом подрабатывала официанткой в кафе на набережной. Сожителя не имеет.

Скупой отчёт о моей недолгой жизни повергает меня в ужас.

Я жила и не думала о клане Джафара, даже сам Амир обо мне не задумывался, а кто-то за мной всё равно следил. Причем следил еще совсем недавно.

— Что ещё… так… Незначительные мелочи, но агентство, в которое мы обращались, довольно въедливое: подавала надежды как художник, группа крови — вторая положительная, год назад по итогам медосмотра — половых контактов не имела, венерических нет.

Кровь шумит в ушах от стыда и отвращения, что они даже в этом покопались. Просто так. На всякий случай.

В шоке я упускаю, что там эта мерзкая свинья Павел Андреевич говорит про Мустафу. Я пытаюсь осознать, как так получилось и за что мне это?

И ответ только один.

Виноват мой отец.

Однажды я вживую видела Джафара. Тогда, когда всё случилось. Сын на него совсем не похож внешне, зато взгляд такой же.

Пустой, бездушный, умерщвляющий.

И когда вернувшийся в спальню Амир смотрит мне в лицо, я проваливаюсь в те жуткие воспоминания.

Тот день стал финальной точкой в том, что длилось несколько лет.

Счастливые семейные времена закончились намного раньше, но именно тогда я поняла, что такое крах семьи.

Когда-то Алексей Платонов был прокурором области, и характер государственного советника юстиции второго класса полностью соответствовал должности и чину.

Мой отец — человек сложный. Я не оправдываю его, но время показало, что в душе у него много демонов, и он не всегда их побеждает.

Каждый раз, когда кто-то из Джафаровских избегал наказания, его упрекали в том, что он этому посодействовал. Обвиняли во взятках, сговоре, поливали дерьмом. Но отец был честным служакой, именно поэтому и не удержался на посту. Иногда нужно идти важным людям навстречу, а он был слишком горд, чтобы поступаться.

Именно очередное дело с Джафаровскими ребятам и стало поводом, чтобы отца турнуть. Не оправдал, не справился. Предложили другую должность, как альтернативу, но намекнули, что неудобный Платонов стал неугоден. Так что у отца и Джафара старые счёты, однако они не были личными, пока не произошло то, что произошло.

Собственно, никому бы и в голову не пришло, что после того, как отца попросили из прокуратуры, что ему ещё раз придётся столкнуться с Джафаром, в миру Шамшидином Сафаровым.

Мы жили своей жизнью, задетый отставкой отец долгое время бодрился, но срывался на маме. Несмотря на то что бизнес, которым он занялся, шёл в гору, склоки дома становились чаще. Я была мелкой, ревела за закрытыми дверями, когда начинался очередной скандал, надеясь, что скоро все утрясется, но с течением времени стало хуже.

Оказалось, что отец азартен.

Вот тут знаменитые Платоновские принципы и не прошли проверку.

Нет, он не просаживал деньги в игровые автоматы, не спускал бабки в казино, всё было даже хуже.

Фондовая биржа.

Первая же сделка принесла отцу солидный куш, окрылив его. А вот вторая разорила, а дальше — по классике: надеясь, что в следующий раз удача улыбнётся, и всё окупится, он пробовал ещё и ещё, залезая в средства компании, используя деньги партнёров и клиентов.

Разумеется, это не могло продолжаться вечность. Всё всплыло наружу. Скандал не стал достоянием широких масс лишь чудом, но внутри делового мира репутация Платонова была уничтожена.

С больши́м трудом нам удалось расплатиться по основным долгам, распродав то, что оставалось от красивой успешной жизни. Этого не хватило на все, и отец набрал кредитов у сомнительных людей.

Тогда мама ещё держалась и не уходила, хотя каждый новый день давался ей всё тяжелее. За два года она буквально превратилась в собственную тень и чуть не допустила фатальную ошибку во время серьёзной операции. Для хирурга нервы так же важны, как твёрдая рука, а у мамы в то время они были ни к чёрту.

Коллекторы начали нас преследовать, когда я поступила в Строительный, и стало окончательно понятно, что обучение на дизайне я не потяну. Слишком дорого, мы не могли себе позволить платить за расходники. Пришлось забрать документы, попрощавшись с мечтой.

С помощью маминых знакомых я поступила в медколледж на сестринское дело.

Как мы пережили этот период, вспоминать не хочется.

Помог отцу бывший подчинённый, который тоже ушёл в бизнес и помнил отца честным и принципиальным человеком. Взял его к себе в фирму, но отец, чувствуя себя униженно в роли того, кому протянули подачку, стал прикладываться к бутылке. Раз в несколько месяцев он уходил в запой, и в один из таких моментов всё и произошло.

Обвинение в непреднамеренном убийстве Бекхана Сафарова, старшего сына Джафара и его правой руки, стало громом, хоть и не среди ясного, а очень даже пасмурного неба нашей жизни.

Улики были косвенные, доказать ничего не смогли, но для Джафара всё было яснее ясного. Честно говоря, даже мы с мамой не могли с уверенностью утверждать, что отец был невиновен. Сам он ничего не помнил, потому что как раз был в загуле.

Предъявленные в качестве улик записи с камер наблюдения в баре, где в тот день нажирался отец, демонстрировали его свинское состояние и пьяные выкрики-угрозы в сторону клана Джафара. Его собутыльник и тот сообразил, что дело добром не кончится, и свалил, когда пошли слюнявые похвальбы, что отец — не кто-нибудь, а Платонов, и он разберётся с этой семейкой, так или иначе.

Машина отца, оставленная на месте ДТП. Следы разлитой водки в салоне.

Это стало кошмаром.

Непроспавшийся отец, которого забрали из дома, не мог дать внятных показаний. Он не помнил ничего.

Мама ушла от отца, не став дожидаться, пока Джафар доберётся до семьи виновника смерти его сына.

А мне вот однажды довелось с ним встретиться.

Мы переехали в соседний город. Мама после развода взяла девичью фамилию, но нас всё равно нашли. Детские ухищрения не помогли.

У подъезда дома меня, зажав рот, запихнули в машину на глазах у людей, и никто ничего не сделал.

— Послушай меня, девочка, — скрипучий голос навсегда въелся в мою память. — Передай отцу, что ему лучше самому ко мне прийти, тогда расплачиваться придётся только ему. Если он надеется отсидеться за решёткой, то это не вариант. И там достанем, но тогда и вам с матерью придётся несладко. Это понятно?

И этот пустой, леденящий душу взгляд…

Точно таким же взглядом смотрит на меня сейчас Амир.

— Где ключи от наручников, знаешь? — он впервые обращается ко мне, и пульс начинает строчить.

Что Сафаров собирается со мной делать?

Вряд ли отпустить…

Где ключи, я знаю, но сказать об этом…

— Анна, — равнодушный голос бьёт по нервам, и, опасаясь увечий, я признаю́сь, содрогаясь от мерзких воспоминаний:

— Его положили в белье…

Амир окидывает меня взглядом. Для него не составляет труда сделать верный вывод о место положении ключа, которое я не смогла произнести вслух. Шелковая комбинация слишком просторная, чтобы в ней могло что-то удержаться, тем более такая мелкая вещь.

Трусики.

Один из уродов положил их мне в трусики.

Меня и без того трясёт, а когда Сафаров наклоняется ко мне, я рефлекторно начинаю дёргаться, чтобы отодвинуться, хотя прекрасно понимаю, что ничего не выйдет. Я несколько часов безуспешно пыталась освободиться, и сейчас ничего не изменилось.

И только теперь, когда Амир, приблизив лицо к моему и глядя глаза, проводит ладонью от горла до чёрного шелкового треугольника, каждая деталь врезается в мозг.

Красивый ли это мужчина, я не могу оценить, хотя навсегда запомню эти черты лица.

Пальцы Сафарова с нажимом проходятся по подрагивающему животу и проникают под скудную ткань, скользя по узкой полоске волос. В поисках ключах следуют ниже по половым губам, пока не находят нагретый от тепла моего тела кусочек металла.

А я даже колени свести не могу, ремни не пускают. Я чувствую себя грязной. И от того, что Амир не смотрит, мне не легче.

Охваченное паникой сознание не понимает, как воспринимать ситуацию. Он собирается снять с меня наручники? Для чего? Что со мной будет?

Сафаров и в самом деле отмыкает замок. Перехватив оба моих запястья одной рукой, он разглядывает мои пальцы.

— Художница, значит.

Ноль эмоций в голосе. И это пугает ещё сильнее.

— Пожалуйста…

Но мне уже пообещали ад. А такие люди слов на ветер не бросают.

Амир позволяет моим затёкшим рукам упасть на подушку и приступает к отстёгиванию ремней, которые брезгливо отбрасывает в сторону.

От долгого неподвижного лежания тело меня плохо слушается, но я пытаюсь отползти и свернуться в комок. Увы, мне даже этого сделать не дают.

Тяжёлая ладонь фиксирует меня на месте.

— Амир Шамшидинович, какие будут распоряжения? — Заглянувший в спальню Павел Андреевич становится безучастным свидетелем моего бедственного положения. И его, похоже, ничего не смущает. Хотя, что может смутить человека, работающего на клан Сафаровых?

— Мне не нравится информация по девчонке, — говорит обо мне в третьем лице Амир, заставляя чувствовать себя вещью, которую не жалко.

— Чем?

— Скажи, когда ты запрашивал отчет?

— Неделю назад. — Павел Андреевич делает паузу перед тем, как ответить.

— И как быстро представили?

— К вечеру.

— Значит, у этого агентства всё уже было. Кто-то уже интересовался, и вам дали готовые сведения. И это какая-то шляпа.

Я каменею. Кому еще я могла понадобиться?

— Может, Мустафа?

Мужчины обсуждают меня и мою судьбу, а я, замерев, не могу отгородиться от того, что Сафаров, удерживая меня, снова перебирает мои волосы. Он то наматывает длинные пряди на кулак, то распускает, будто я игрушка-антистресс.

— Мустафа, — сипло тянет Амир. — Это на него не похоже. Я, конечно, не в курсе, как всё изменилось, но он из тех, кто уважает традиции, работает по старинке. У него свои источники информации.

Моё ухо выхватывает отдельные фразы.

Анализировать я не в состоянии, но сейчас из нескольких скупых фраз, оброненных Сафаровым, я делаю вывод, что он не участвует в делах клана, по крайней мере, активно. Никогда не следила за криминальной хроникой, да я даже детективы не люблю. А когда Джафаров отхватил второй инфаркт и обзавёлся пышной оградкой на кладбище, я вообще закрыла эту страницу.

Писали, что первый удар у него случился, когда Сафаров-старший узнал о смерти сына. Второй, когда вдова Бекхана потеряла ребёнка.

Про младшего сына от второй жены Джафара мало что было известно. Или я не интересовалась. Мне было ни к чему. Я даже краем не хотела касаться этой стороны жизни. Своих проблем хватало.

Правда, толку от того, что мне известно теперь, никакого.

— И что вы будете делать с «подарком»? Вернёте Мустафе? — Павел Андреевич, очевидно, совершенно безнравственная скотина. Меня это не удивляет.

— Проверь-ка всё ещё раз. Сам. И узнай у этого агентства, для кого они собирали информацию по дочери Платонова.

— Сделаю.

Что-то в тоне Павла Андреевича резануло мне ухо. Какое-то странное недовольство, заставившее меня вскинуть взгляд на него.

Жирная обрюзгшая свинья в дорогом английском костюме с отвратительным галстуком, который не мог бы носить кто-то нормальный.

На дне его глаз плещется нечто мутное, и направлено оно даже не на меня, а на Сафарова. Я бы на месте Амира к этому дядечке спиной не поворачивалась. Скользкий тип. Ну и однозначный моральный урод. Хотя других в этой комнате нет. Да и не выходит у меня переживать за сына Джафара, который пообещал устроить мне ад на земле.

Павел Андреевич откланивается, когда снова появляется Саня. Эти двое старательно друг на друга не смотрят. Зато на меня Саня пялится охотно. Его липкий взгляд снова проходится по мне, и я пытаюсь натянуть короткую тряпку пониже, чтобы прикрыть хотя бы выставленную задницу.

— Босс?

— Тебе нечем заняться? — с холодком спрашивает Сафаров, тоже заметивший, что телохранителя как магнитом тянет в хозяйскую спальню. — Тогда позови домработницу.

— А эта? — Я ему определённо не даю покоя.

— Я должен перед тобой отчитываться?

После этого, Саню как ветром сдувает.

— Вставай, — командует мне Амир.

Упираться никакого смысла нет, и я сползаю с постели, чувствуя, что ноги меня едва держат. Но гостеприимный хозяин помогает мне не упасть, ласково обхватив моё горло стальными пальцами.

— С папочкой не общаешься, да?

— Я… — хриплю, хотя Сафаров сдавил не сильно.

Шуршание одежды домработницы отвлекает его. Я вижу перед собой пожилую, но ухоженную женщину с седым пучком на голове. Так и не скажешь, что прислуга дьявола.

— Здесь всё убрать, постельное бельё сменить, — отдаёт приказы Амир, подчёркивая, что я грязь и всё запачкала.

Повинуясь властной руке, я, спотыкаясь, выхожу из спальни в коридор, в конце которого у лестницы маячит телохранитель Саня. Мы идём в его сторону, и я в полном ужасе от того, что меня могут отдать ему или его ребятам. Но не доходя до него десяти шагов, Сафаров распахивает дверь справа.

— Это любимая комната моего брата. Для тебя самое то, — Амир заводит меня в то, что спальней назвать язык не поворачивается. Решётки на окнах, в углу кровать, над которой вбиты крюки со свисающими с них цепями, единственный стул. В дверцы приоткрытого шкафа я даже заглядывать не хочу. Слева дверь в санузел.

— Я скоро вернусь, располагайся.

Дверь мягко закрывается за Амиром, но тихий щелчок кодового замка звучит как захлопывающая крышка гроба.

Несколько минут я стою недвижимо, всё ещё чувствуя покалывание в затёкших конечностях.

Дверь в уборную приковывает взгляд, и я решаю воспользоваться удобствами, пока они мне доступны. Что показательно запора на двери нет, то есть даже там мне закрыться.

Справив нужду, я методично проверяю шкафчики, но там предусмотрительно отсутствует всё, что могло бы стать средством самозащиты.

Кошусь на душ. Я чувствую себя такой грязной, что хочется срочно смыть с себя все мерзкие прикосновения, которые словно печати продолжают гореть на теле везде, где меня касались чужие бесцеремонные руки.

Особенное омерзение вызывают те лапы, которые меня переодевали. Хотя я умоляла позволить мне сделать это само́й, но уроды упивались моей беспомощностью и унижением. Даже Сафаров не вызывал такой гадливости.

Я боялась его до одури, но его скупые движения не были такими липкими. Скорее всего, я поменяю своё мнение уже в ближайшие часы.

Если я сейчас начну мыться, то сотру себе всю кожу. Естественно, ничего такого я не делаю. Ещё не хватает добровольно раздеться. Хотя шелковые лоскутки вряд ли станут препятствием, если…

Я сглатываю. Нет, ни о каком душе речи идти не может. Я не в гостинице. Но можно хотя бы руки помыть и попить из-под крана.

Тут даже зеркала нет. Впрочем, я и так знаю, что увидела бы в отражении. Худенькая растрёпанная блондинка с распухшими глазами и красными раздражёнными пятнами от слёз на лице.

Видимо, из-за шума воды в раковине я не слышу, как дверь в мою камеру снова открывается, и шаги в комнате за спиной становятся громом среди ясного неба. Всё? Передышка закончилась?

Но в ванную заглядывает та самая домработница.

— Я принесла поесть. — Лицо её непроницаемо, но в глазах мелькает что-то такое, что заставляет меня броситься к ней.

— Пожалуйста, помогите! — Я хватаю её за руки, но она отшатывается.

— Просто выполняй, что скажут.

— Мне нужно отсюда уйти, они меня убьют! — Истерика заново набирает обороты.

— Куда ты пойдёшь? Лес круго́м.

— Всё равно! Главное — выбраться…

— Ешь, пока горячее. Амир Шамшидинович распорядился, чтобы ты поела…

Какой заботливый! А потом распорядится, чтобы дала всём его псам. А следом, чтобы не дёргалась, пока меня будут убивать.

Женщина отступает, я иду за ней, как привязанная.

— У вас есть дочь или внучка? Представьте их на моём месте. Как вы можете…

Кровь отливает от лица домработницы, она выворачивается из моих рук, которыми я пытаюсь её задержать, и выходит, снова оставляя меня одну. Сотрясаясь от рыданий, я оседаю прямо на пол.

К кровати я добровольно и близко не подойду. Она для меня выглядит как плаха.

Когда очередной поток слёз останавливается, переходя в икоту, я нахожу взглядом поднос, пристроенный на подоконник. Есть мне не хочется, кусок поперёк горла встанет, да я и не уверена, что в пищу ничего не подмешано. Однако моё внимание привлекают столовые приборы. В дурной надежде я подскакиваю и подлетаю к подносу.

Ужин, если это можно так назвать, самый простой. Я бы сама себе такой на скорую руку приготовила, если бы засиделась допоздна над очередным рисунком. Омлет, кусок хлеба с ветчиной, свежий огурец, пол-литровая бутылка воды без газа.

Но меня интересует не еда.

Домработница явно не имеет опыта в содержании пленников. Она добавила к тарелке вилку. Да, жаль, что не нож, но и этим прибором можно сильно ранить.

Наверное, я сумасшедшая. Даже если мне удастся вывести из строя кого-то одного, остальные меня скрутят, но я не в состоянии рассуждать здраво. Я цепляюсь за эту вилку, будто она супероружие. Мечусь по комнате, не зная, то ли спрятать, то ли держать при себе. И не замечаю самого очевидного.

Камеры, расположенной под потолком.

А стоило бы догадаться, что она здесь будет, если уж даже хозяйская спальня оборудована средствами слежения.

Видимо, наблюдение идёт постоянно, потому что где-то через двадцать минут моих метаний, дверь с тонким писком открывается, являя на пороге Сафарова. Наивная я радуюсь, что успеваю спрятать руку за спину. Мысленно готовлю себя к тому, чтобы нанести удар.

Как манок, как красная тряпка позади мощной фигуры виднеется незакрытая дверь. Адреналин подскакивает так, что картинка перед глазами становится невозможно детализированной. Инстинкт «бей и беги» шарашит в мозг как в барабан.

Я стискиваю ручку вилки в потной ладошке. Пячусь от Амира, который плавно идёт ко мне. Каждый его шаг регистрирую как в замедленной съёмке под звук толчков крови, шумящей в ушах. Я натянута как струна, только всё равно медлю в последний момент.

А Сафаров нет.

Он быстрый. Очень быстрый. Молниеносный.

Я подозревала, что Амир тренированный. Видела эти мускулы, пока он переодевался. Но всё равно не ожидала такой скорости.

Не успеваю даже замахнуться. В один миг он оказывается рядом со мной и перехватывает мои запястья, сжимая так, что вилка с жалобным звоном падает на пол.

У меня вырывается крик раненого зверя. Отчаяние толкает меня на ещё большую глупость. Перед глазами тёмная дрожащая пелена. Я начинаю сопротивляться. Вырываться из рук, пытаться пнуть Сафарова.

Всё бесполезно. Минуты не проходит, как я оказываюсь на кровати, придавленная телом Амира.

— Посмотри на меня! — требует Сафаров.

Ему приходится придавливать меня всем весом, чтобы я не вырывалась. Чувствую гранитную твёрдость его тела и понимаю, что мне никогда с ним не справиться.

— Посмотри. На. Меня.

Я с ненавистью и презрением встречаю его взгляд. Не знаю, что мне будет за провалившуюся попытку нападения, но меня ведь и так не на чай с пряниками позвали.

Но оказывается, мой поступок был настолько глупым, что Амиру и в голову не приходит, будто я хотела вилку вонзить в него.

— Если ты надумала с собой что-то сделать, то напрасно. Тебе это не удастся. Ясно?

Смотрю на него молча.

— Я спрашиваю — ты отвечаешь. Ещё раз. Ясно?

Киваю, и Сафаров поднимается с меня.

Пока он подбирает вилку, я забиваюсь в угол и скрючиваюсь, обхватив колени руками.

— Гордая, значит, — делает ядовитый вывод Амир.

Что сказать? Он подумал обо мне лучше, чем я есть. Но мне плевать.

— Что со мной будет? — спрашиваю я. Мне кажется, я имею право знать.

Сафаров же так не считает.

— Торопишься расплатиться по отцовским долгам?

Понятия не имею, что меня ждёт, но ожидание выматывает не хуже пытки.

Амир выходит, и я сижу, отупело раскачиваясь на кровати. Эмоциональная вспышка высосала из меня всё. Какое-то время меня не беспокоят, но вскоре я понимаю, что не всё в порядке в датском королевстве.

Комната, судя по всему, имеет двустороннюю шумоизоляцию, потому что из-за двери до меня ничего не доносится. Полагаю, бывший хозяин комнаты позаботился и о том, чтобы в коридоре не было слышно криков его «гостей». Однако окно приоткрыто на микропроветривание, и на улице происходит что-то непонятное.

Перекрикиваются мужские голоса, бросая скупые фразы, которые мне не разобрать. Визг тормозов, хлопанье дверями, лязг ворот. Необъяснимое оживление для глубокой ночи.

Вдруг всё стихает. С полчаса стоит гробовая тишина. Я уже думаю, что все уехали, замуровав меня в этой комнате, но потом снова слышно, как открываются ворота. А через десять минут на пороге опять возникает Сафаров. Он в куртке, его лицо по-прежнему непроницаемо, а во взгляде добавляется что-то ещё, чему я не нахожу описания.

— Как чувствовал, что с тобой что-то не так. А ну, пошли.

Я вжимаюсь в стену сильнее, будто это как-то может оградить меня от Амира.

За его спиной появляется Саня.

— Босс, нужна помощь?

Меня передёргивает от одного его вида, хотя он пока меня и пальцем не тронул.

— Анна перестанет дурить и пойдёт сама, — с нажимом произносит Сафаров, и я, с трудом расплетя ноги, всё-таки подхожу к нему. Лишь бы меня не трогал телохранитель.

Тяжёлая рука ложится на моё плечо и выводит из комнаты.

Ни слова не говоря, Амир ведёт меня по коридору, потом вниз по лестнице. Мы оказываемся на крыльце снаружи. Я ничего не понимаю. Мне кажется, я так больше не выдержу. У любого человека есть предел.

В двадцати шагах от ступеней дожидается огромный чёрный джип под парами. Двери распахнуты в ожидании пассажиров. Меня опять куда-то повезут? В чём дело?

— Возьми её, — командует Сафаров Сане, — босиком она далеко не уйдёт.

Шарахаюсь в сторону от протянутой руки, вжимаясь в Амира.

— Дойду, — хриплю я. — Всего лишь щебёнка.

Смачно выругавшись, Сафаров просто в одно движение закидывает меня на плечо, и прежде чем я понимаю, что произошло, уже сгружает в салон, запихивая вглубь. Сам садится рядом. Саня падает на место рядом с водителем, и мы стремительно покидаем дом. Джип несётся в темноте, освещая дорогу дальняком, разрезая ночную тьму. Я таращусь в окно, чтобы понять, где нахожусь, но не видно ни черта.

— Босс, так что с Мироненко? — нарушает тишину телохранитель. — Он же не всерьёз? На хрена ему эта краля?

— Это мы спросим у Павла Андреевича, — отвечает Амир таким тоном, словно спрашивать он будет, снимая с дядечки тонкую стружку. — Я в местных раскладах пока ничего не понимаю. Приехал, называется, решить вопросы. Десять лет меня не было, и на тебе.

Неожиданно много слов от Сафарова. Он же их экономит. И явно зол.

— А может, у неё спросим? — Кивает в мою сторону Саня. — Обстоятельно.

Я сжимаюсь и стараюсь отодвинуться, как можно дальше, но Амир притягивает меня вплотную к своему боку. Его рука остаётся на моём плече, снова механически наматывая толстую прядь светлых волос на кулак.

— Я спрошу.

Я даже не пытаюсь сказать, что не знаю никакого Мироненко.

— Вы её отдадите?

Сердце замирает. Что всё это значит? Кому отдадите?

— Заткнёшься ты, наконец, или как? — рявкает Сафаров, пресекая вопросы, но всё-таки добавляет: — Не много ли Мироненко хочет? И контроль над заповедником, и Платонову.

Голова кругом. Как я ни силюсь, не могу свести концы воедино. Это кошмар. Сумасшедший дом. Сюр.

Всё же решаюсь открыть рот:

— Это какая-то ошибка… Я не знаю никакого Мироненко…

Амир достаёт из кармана куртки телефон, что-то там тыкает и показывает мне фото.

— Это клиент кафе, в котором я подрабатывала. Постоянный, поэтому я его запомнила…

На самом деле, я его запомнила, потому что он меня пугал. Бывает такой тип мерзких престарелых уродов, которые одним только взглядом заставляют желать помыться с мочалкой. Он всё время отпускал скабрёзные шуточки, и когда видел, что они не находят у меня понимания, выставлял меня идиоткой. Администратор как-то нервно меня попросил быть с ним поласковее, но, слава богу, подработка заканчивалась. Так что я просто уволилась.

— Постоянный клиент кафе на набережной? — насмешливо спрашивает Сафаров. — Забавно. Мироненко уважает совсем другие заведения, которые ему ближе по статусу. А эти забегаловки под его опекой. Ну и что он забыл в вашей богадельне?

Мне нечего было ответить. Только вот ситуация моя становится всё плачевнее, хотя я думала, что хуже уже некуда.

Саня, которому было велено заткнуться, приказ соблюдает, однако, повернувшись ко мне, он окидывает меня таким взглядом, словно готов вышвырнуть меня из машины прямо сейчас на полном ходу. Но ему не везёт. Амир явно не собирается расставаться со мной, по крайней мере, прямо сейчас.

Подкатив к пристани, машина тормозит, и все, кроме шофера, покидают салон. Мне тоже приходится слушаться стальной хватки Сафарова. Я спотыкаюсь на песке, перемешанном с камнями, и явно задерживаю эвакуацию, или что сейчас происходит.

Меня снова закидывают на плечо и, придерживая за задницу, вносят на катер. У меня зреет очередной план побега.

— Даже не думай. — Словно читает мои мысли Амир. — Вода ледяная и чёрная. Течение сильное. Мы тебя не найдём, но ты и не доплывёшь. Хочешь попасть под винты?

Я не уверена, что то, что мне готовит Сафаров, лучше, но пока планирую дождаться, когда мы подойдём ближе к другому берегу.

На воде и в самом деле холодно, и я стучу зубами. Достав из-за лавки нечто тёмное, Амир швыряет это в меня. Оказывается, плед. Я заворачиваюсь в него хотя бы для того, чтобы перестать светить почти обнажённым телом перед мужиками, которых насчитала пятеро вместе с Сафаровым.

Плывём намного дольше, чем я добиралась сюда, и против воли меня начинает клонить в сон. Бодрюсь сколько могу, но в итоге меня вырубает в самое неподходящее время. Я полностью пропускаю возвращение на городскую сторону и прихожу в себя, когда меня уже вносят в комнату.

Сгрузив на кровать, Амир начинает раздеваться, а я прикидываюсь спящей, исподтишка разглядывая обстановку. Похоже, у Сафарова-младшего нет таких специфических вкусов, как у брата. Никаких крюков, цепей, решёток на окнах, кодовых замков на двери в спальню. Если это, конечно, вообще его квартира. Он же не местный. Камера наблюдения если и есть, то не на виду.

Есть шанс выбраться. Может, не сейчас. Но должен же он хоть когда-нибудь спать!

Я перевожу взгляд на Амира, как раз в тот момент, когда он, стащив куртку, встаёт перед зеркалом, отодвигает ворот футболки, что-то разглядывает и морщится. Ему явно не нравится то, что он видит. Майка летит на пол, и я сглатываю, с шумом втягивая воздух, выдавая себя.

Сафаров резко оборачивается, и я понимаю, что не ошиблась.

Непроникающее пулевое.

— Я медсестра. То есть учусь. — Облизываю я губы. — Помогу, если отпустишь.

— Решила, что можешь мне ставить условия? — Поднимает бровь Сафаров. Его сиплый негромкий голос вызывает у меня леденящую вибрацию в животе.

— Нет. — Тут же даю я заднюю, ещё не хватает злить его. — Но тебе ведь нужна медицинская помощь, а с огнестрелом ты вряд ли захочешь светиться в клинике. Даже частная не станет рисковать и уведомит полицию…

— Я в порядке. Царапина.

Он выходит из комнаты, а я бросаюсь к окну. Чёрт, чёрт, чёрт! Очень высоко. Выше десятого этажа точно. Круго́м огни ночного города, и я даже не могу определить, что это за район. Ничего примечательного в глаза не бросается. От злости ударяю кулаком по подоконнику со всей силы. Боль в костяшках отрезвляет.

Сафаров слишком самонадеян. Видимо, это его первое в жизни пулевое ранение, иначе бы он не был так уверен, что обойдётся. Поначалу поражённая часть немеет, но потом боль будет нарастать. Он уже сейчас морщится, через час-два ему мало не покажется.

Я не хирург, один раз просто посетила лекцию приглашённого в колледж специалиста, и то, исключительно чтобы понять, насколько в кино всё правда. Оказалось, враньё полное. Лекция была не то чтобы захватывающей, но кое-что мне запомнилось. И я очень чётко уяснила, что без первой грамотной помощи риски очень высоки.

Амир всё ещё отсутствует, и я решаюсь на небольшую разведку. Нужно понять, в какую сторону бежать, если получится. Проходя мимо шкафа с зеркальными дверями, успеваю мельком себя увидеть. Рваные чулки почему-то особенно бросаются в глаза.

Не сейчас.

На цыпочках выхожу из комнаты.

Как такового коридора нет: из очень просторного центрального помещения можно попасть в любой угол квартиры. Кажется, вон там — что-то вроде прихожей. Виднеется нечто похожее на входную дверь.

— Вынюхиваешь? — голос телохранителя заставляет меня взвизгнуть от неожиданности. Саня сидит сбоку, развалившись на кожаном диване, и я его не заметила.

Мой визг призывает Сафарова. Он появляется в проёме, ведущем, судя по всему, на кухню. Я так думаю, потому что здоровым плечом он зажимает телефон у уха, а в другой руке у него стакан, по виду с чем-то алкогольным.

Похоже, ему уже хреново, хотя лицо по-прежнему не выражает особенных эмоций, кроме раздражения, когда он видит меня, замершую напротив телохранителя. Продолжая слушать собеседника, он резко мотает головой, давая понять, что мне следует пройти на кухню.

Прошмыгиваю мимо Амира, стараясь его не коснуться. Пока сто́ит слушаться, может, удастся усыпить бдительность Сафарова. А ещё я стараюсь не смотреть на его плечо, хотя саму рану он уже залепил какой-то кривой повязкой, за которую мне в колледже бы руки оборвали.

Я буду плохой медсестрой.

Я до сих пор очень брезглива, в морге мне становится дурно не только от запаха. Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что я не выдержу, уже распланировала, что после выпуска, я пойду на курсы коррекционного массажа для детей или лечебной физкультуры.

Крови я не боюсь, но при виде ран высокий уровень эмпатии заставляет меня переживать так, будто я сама всё это чувствую.

Забиваюсь в угол и загнанным зверем слежу за перемещениями Сафарова по кухне.

— Понял, — недовольно отвечает своему собеседнику Амир. — Нет, Яр. Я тут ненадолго и не хочу обзаводиться долгами. Помощь Измайлова будет некстати.

Сделав глоток из стакана, он отставляет его. И, включив громкую связь, лезет в морозильник, чтобы достать лёд.

Под звук кубиков, пересыпаемых в пакет, неведомый Яр продолжает свою деятельность по вразумлению:

— Не дури. Необходимый набор медикаментов я тебе сейчас пришлю, но нужен кто-то, кто всё сделает правильно. Сейчас мой человек поднимется к тебе.

А он не дурак, этот Яр.

— Ты здесь?

— Заехал захватить кое-что для жены…

Не знаю, кем является этот Яр, но я догадываюсь, о каком Измайлове идёт речь. Отец часто упоминал одного из «хозяев» области. Видимо, и приятель Сафарова из этих же. У меня никак не укладывается в голове, что у таких людей есть жёны, дети, они кого-то любят, кем-то дорожат, желают порадовать.

Хотя… вот же он сын врага моего отца.

Я просто не в порядке, раз о таком думаю сейчас.

— Ты всё-таки сделал это, да? — неожиданно с тёплым одобрением усмехается Амир.

— А были варианты? Не заговаривай мне зубы. Подумай хорошенько и перезвони, я на связи. В любой момент попросим у Измайлова хирурга. Сам ты сейчас найдёшь только нелегального коновала.

— У меня есть кое-кто на примете. Давай. Созвонимся позже.

И этот «кто-то», видимо, я, потому что взгляд Сафарова устремлён на меня.

Я скептически смотрю на то, как Амир прижимает к плечу завёрнутый в полотенце пакет со льдом. Ну да. Это как гангрену зелёнкой мазать. Эффекта ровно столько же.

Но я вижу, что ключицы Сафарова уже покрыты испариной, лицо бледное с лихорадочными пятнами на скулах. Даже не представляю, чего ему стоит не демонстрировать своё состояние.

— Уловила, что от тебя требуется? — спрашивает Амир.

— А ты отпустишь?

— Нет, — спокойно отвечает Сафаров. — За твоей семьёй долг. И кто-то должен заплатить, раз твой отец не пожелал поступить, как мужчина.

— Тогда зачем мне тебе помогать?

Сафаров ничего не отвечает. Только смотрит таким тяжёлым взглядом, что крупицы отваги растворяются в страхе.

Если с Амиром что-то пойдёт сейчас не так, я останусь один на один с Саней. И что-то мне подсказывает, что в отличие от Сафарова, он не станет тянуть, прежде чем устроить мне кошмар.

— Ладно, — мямлю я.

В дверь звонят, и я слышу, как телохранитель поднимается и топает тяжёлыми берцами. Наверное, те самые лекарства принесли.

— Иди в душ, — отправляет меня Амир.

Меня снова бросает в дрожь. Всё-таки собирается меня…

— Ты грязная, как шайтан.

Вообще да. Катер нестерильный был.

Но мне трудно решиться.

— Анна, я говорю — ты выполняешь.

— А… где…?

— Ванная примыкает к спальне. И не вздумай запираться. Через десять минут не выйдешь, дверь просто выломают.

Я пулей лечу, чтобы успеть в срок.

Наконец, скинув с себя опротивевшие тряпки, я забираюсь в душевую кабину, врубаю почти кипяток и намыливаюсь мужским гелем для душа. Шампунь, разумеется, тоже мужской, и мне кажется, что я вся пропахла Амиром. И чувствую на себе его руки. Ощущаю взгляд.

Про себя отсчитывая время, я разворачиваюсь под струями воды, чтобы глазами поискать полотенце, и теряю дар речи.

За перегородкой, прислонившись к стене и сложа руки на груди, стоит Сафаров и спокойно разглядывает меня. Нас разделяет только слегка запотевшая дверца.

Заметив, что я его вижу, Амир отталкивается от стены и открывает кабинку.

До этого меня худо-бедно скрывала от взгляда запотевшая дверца, но сейчас я перед Сафаровым как на ладони. Прикрываю руками всё, что получается. Меня не успокаивает даже то, что Амир не входит, а просто сверлит меня взглядом.

— Повернись спиной, — командует он.

Пожалуй, это я готова выполнить.

— Душ плохая идея, — сиплю я.

После недолгого молчания Сафаров комментирует.

— Чисто.

Видимо, нервы сказываются, иначе я бы не решилась на подобный тон, но у меня вырывается:

— Спиртовой салфеткой протереть не желаете? — и тут же прикусываю язык.

Ой дура…

Неожиданно Амир снисходит до пояснений:

— Мироненко своих девочек клеймит.

— Что? — напрягаюсь я.

— Если бы ты была его собственностью, у тебя была бы татуировка. Вот здесь.

И я чувствую, как палец касается места пониже ягодице и ближе к внутренней стороне бедра.

— Я же говорила, он просто клиент кафе. Я даже не знала, как его зовут.

— Но Мироненко высказался прямо. Ты его добыча. Выходит, мужик за свои слова не отвечает.

Это не со мной. Это просто не может происходить со мной.

Собственность.

Добыча.

Пугающие люди. Туманные, но нерадостные перспективы. Похищение, огнестрелы.

Это кошмар. Я уснула за просмотром боевика, и теперь мне снится этот ужас.

Дрожа, я стою спиной к Сафарову, у меня чёткое ощущение, что приставленного к затылку пистолета.

Слышу, как Амир выходит из ванной, и, развернувшись, дотягиваюсь до полотенца. Вытираюсь так быстро, словно от этого зависит моя жизнь.

Среди сброшенного мною на пол, чёрного, как вороньё оперенье, барахла разыскиваю трусики. Они, конечно, отвратительно-проститутские, но совсем без белья я не готова ходить в этом доме, хотя они вряд ли способны остановить кого-то вроде Сафарова и его подручных.

Банный халат становится моей шкуркой. Мне не запрещали, значит, можно. Он волочится за мной по полу, и рукава приходится закатать почти вполовину, но это лучше, чем то, что на мне было.

В спальне Амира нет, и я отправляюсь на кухню, по дороге заплетая в косу мокрые волосы.

— Ты тут не в гостях. — Стальная хватка сжимается на моём предплечье, когда я прохожу мимо телохранителя. — Не забывайся.

Вырываю руку и пулей залетаю на кухню, где Сафаров стоит над аптечкой.

— М-можно воды? — Сердце ещё колотится.

Амир молча кивает, я приставным шагом обхожу его и набираю в стакан воды из фильтра. Взгляд выхватывает телефон Сафарова, лежащий рядом. Амир ко мне спиной. Может, я успею…

— Даже не думай, — словно читая мысли, предупреждает он, как я вспоминаю, можно ли набрать «112» на заблокированном экране. Сафаров ведь даже не обернулся? Я так предсказуема?

Молчу. Говорить, что я даже и не мечтаю отсюда выбраться, глупо. Хочу и буду пытаться. Пока есть шанс.

До сих пор Сафаров не сделал мне ничего непоправимого. Судя по всему, не принял пока решения о моей участи. Задобрить его невозможно, но и злить сильнее я точно не стану. Буду тянуть время.

Ранение — такая вещь… Ему, возможно, совсем скоро будет не до меня.

Так. Ладно. Что там у нас?

— Ты когда-нибудь уже такое делала? — взгляд-автоген полосует меня, когда я дрожащими руками начинаю перебирать присланное Яром.

— Нет. — Мотаю головой. — Но я знаю, что делать. — И сглатываю. — Будет больно.

Главное, чтоб руки не подвели.

И опять, словно Сафаров пасётся у меня в голове, спрашивает:

— Налить тебе?

Не уверена, что это хорошая идея, но меня реально трясёт. Да, хирурга из меня тоже бы не вышло. Нервы-канаты — это не про меня.

И я всё ещё боюсь, что мне что-то подсыплют. Сейчас это, конечно, Амиру невыгодно, но я боюсь абсолютно всего и не могу с собой совладать. Поэтому под его удивлённым взглядом я забираю его стакан, на дне которого ещё плещется немного виски, и залпом выпиваю. Обжигающий ком прокатывается по горлу и падает в пустой желудок. Меня на секунду ведёт с непривычки.

— А пациенту пока больше не стоит, — выдыхаю я, пытаясь сморгнуть выступившие слёзы.

Я говорю о Сафарове в третьем лице, потому что не знаю, как к нему обращаться. На «вы» язык не поворачивается, а «ты» — это сокращение дистанции, и может не понравиться Амиру, да и самой мне хочется скорее её увеличить.

Обрабатываю руки хлоргексидином, натягиваю перчатки, стараясь отстраниться от обстоятельств. Разрываю упаковку шприцев.

— Надеюсь, ты понимаешь, что любая попытка навредить мне, кончится для тебя плохо, — Сафаров внимательно следит за каждым моим жестом.

Да уж. Будь у меня кишка потолще, тут достаточно хирургических инструментов и игл, чтобы навредить. Но в случае чего я останусь в руках Сани.

Всаживаю один за другим уколы: обезбол, против столбняка, против гангрены, антибиотики… Хороший комплект. Я бы не стала доверять человеку, у которого он под рукой. Этот Яр наверняка опасный тип.

— Я поставила антибиотики широкого спектра. Алкоголь под запретом, — едва слышно шелестю я, морально готовясь к физическому вмешательству в рану.

Сафаров, однако, меня слышит и кивает. Больше я на его лицо не смотрю. Сняв то, что он налепил сам, сглатываю. Господи, помоги!

Где-то час уходит на то, чтобы расширить рану и полностью вычистить. Иссечение краёв даётся мне хуже всего, но, с другой стороны, мой дилетантский подход лучше, чем ничего. К моменту, когда я организую дренаж из примитивного марлевого тампона и завершаю повязку, с меня сходит семь потом.

Ужасная работа. Как мама такое выдерживала?

— Всё… — выдыхаю я и бегу к раковине.

Меня тошнит, но организму нечем себе помочь, поэтому я просто хлебаю воду из фильтра с питьевой водой и дышу открытым ртом.

После процедур полагается давать рекомендации, но это выше моих сил.

Да пошёл он!

— Босс, — голос Сани, заглянувшего на кухню, ударяет по напряжённым нервам.

Я вскидываюсь и резко оборачиваюсь. Телохранитель не тот человек, которому сто́ит показывать спину. Я его совсем не знаю, но чувствую это всем нутром. Так же, как я бы сама близко никогда не подошла к Павлу Андреевичу. Есть в этих двоих что-то крысиное.

От неосторожного движения меня ведёт, я заваливаюсь набок. Переступаю ногами, чтобы устоять, но наступаю на край халата. От падения удерживает здоровой рукой Сафаров. Он фиксирует меня за плечо в вертикальном положении.

— Босс, — продолжает упырь, — вы сменщика вызвали? Зачем? Я в порядке. Свежачок.

Саня явно недоволен раскладом.

— Он здесь? — Никак не комментирует своё решение Амир.

Из-за спины Сани выступает угрюмый бугай, напоминающий медведя. На первый взгляд он выглядит неповоротливым качком, но стоит только увидеть, как он двигается, и становится понятно, что это обманчивое впечатление.

— Свободен, — отпускает Сафаров скрипящего зубами телохранителя. — Я дам знать, если ты понадобишься.

И лишь после того, как за Саней захлопывается входная дверь, Амир спрашивает у новоприбывшего:

— Слежку организовал?

Тот кивает. На меня не смотрит совсем, и слава богу. Мне хватило чересчур пристального внимания Сани.

— Планировку знаю. Сколько объектов охраны?

— А это сейчас имеет значение? — Сафаров тянется к бутылке, чтобы налить себе виски, но вспоминает про антибиотики.

— Имеет значение одну спальню держать в поле зрения или две.

Мне становится нехорошо.

Они, что, ждут вторжения? И кого? Мироненко этого?

— Одну спальню, — припечатывает Амир.

Всё-таки не быть мне шпионом или кем-то подобным. В моменты стресса следить за языком у меня получается с трудом. Пока дрожала от ужаса, ещё справлялась, а теперь…

Теперь я устала.

Я всё ещё боюсь, но психика не может находиться в постоянном напряжении. Вот и сейчас, понимая, что прямо сию секунду меня не будут мучить, неосознанно отпускаю вожжи.

И когда новый телохранитель покидает кухню, у меня вырывается:

— Что это за жизнь такая, если нельзя доверять даже своему охраннику? Как можно такое выбрать? — и в голосе у меня яд и нотки тихой истерики.

— Виски не пошёл тебе на пользу, — рубит Сафаров, и я затыкаюсь. Впрочем, лошадиная доза медикаментов тоже делает своё дело, и немного развязывает Амиру язык. — Я не выбирал.

Помолчав, он добавляет:

— Я никому не доверяю.

Вряд ли это откровение, скорее, намёк.

Я уже собираюсь спросить: «Что, и матери?», но успеваю сдержаться. Не мне такое говорить. Я-то своему отцу не доверяю ни на грош. Да и тему семьи лучше не затрагивать. Не в этом случае точно.

— В спальню, — приказывает Сафаров тоном, ясно дающим понять, что слушаться надо беспрекословно.

Мне муторно, страшно, но я успокаиваю себя тем, что Амиру сейчас явно не до сексуальных забав. Видно, что ему несладко. Хоть он и не показывает, но его выдают бледность, лихорадочные пятна на скулах и испарина на шее.

Вдруг в одну секунду у меня в голове что-то происходит, и я смотрю на Сафарова отстранённо. Пожалуй, только сейчас я вижу его не пугающим набором деталей, а целиком.

Высокий мужчина, намного выше своего отца, по крайней мере, каким я Джафара запомнила. Вроде бы говорили, что вторая жена Джафара была моделькой, польстившейся на деньги, а потом еле унёсшая ноги. История какая-то мутная, но я никогда не интересовалась таким, так что ничего вразумительного не знаю.

Не брюнет, скорее, тёмный блонд, если так можно вообще сказать. Несколько выгоревших прядей в причёске. Глаза холодные, не то серые, не то голубые. Ресницы длинные, скулы вылеплены идеально. Жёсткая линия рта.

Да, на отца внешне совсем не похож. Не то что Бекхан. Тот, судя по фотографиям в новостях, был копией папаши.

Амир вообще производит другое впечатление. Если старшие мужчины в его семье напоминали зверей, то Сафаров-младший пугает совсем по-иному. И дело вовсе не в мускулах. Есть ощущение, что если его вывести из себя, то это будет локальный конец света.

— Не заставляй меня повторять, — меня предупреждает Амир меня, замершую истуканом.

Спохватываюсь и линяю. А в спальне снова начинаю метаться. Кровать одна. Да, большая. Да, Сафарову сейчас не до секса. И всё равно. Что-то мне подсказывает, что спать рядом с ним — плохая идея.

Да с чего я решила вообще, что он сам меня будет… а не отдаст своим прихвостням.

В комнате есть ещё кресло. Оно не раскладывается, но я вполне могу поместиться в нём, если скрючиться. Занимаю место там, надеясь, что это устроит чудовище.

Вернувшийся в спальню Амир сначала не обращает на меня внимания. А у меня начинается откат или что-то вроде того. Я вижу в открытую дверь ванной, как он, намочив одно из полотенец, обтирается. Эмоции тухнут одна за другой. Я равнодушно слежу за скупыми, где-то даже красивыми мужскими движениями. Отдаю себе отчёт в том, что моё состояние не нормально, но и ситуация далека от стандартной.

Видимо, я проваливаюсь в свои мысли, потому что упускаю момент, когда Сафаров подходит ко мне.

— На кровать.

— Я и здесь переночую.

— Тебе нравится меня злить?

Сглотнув, я неловко выбираюсь из глубокого кресла и, спотыкаясь, иду к кровати.

— Халат снимай, — заставляет меня вздрогнуть сиплый голос, будто рядом со мной кнутом щёлкнули.

— Мне нормально...

— Зато мне неудобно.

Я не понимаю, зачем ему это. Хотя… Это унизительно.

Позволяю халату соскользнуть на пол и забираюсь в постель, тут же заматываясь в простынь, приготовленную, чтобы укрываться. Забиваюсь в самый дальний угол. Не знаю, чего ждать, и это выматывает.

Благодарности за помощь с раной ждать не приходится. Так что Сафаров, видимо, ещё обдумывает, как именно со мной поступить. И это точно не про отпустить на свободу. Хотел бы, или уже отпустил, или оставил в том доме.

Отворачиваюсь к стене, когда Амир начинает переодеваться.

Делает он всё бесшумно, поэтому, когда матрас прогибается под тяжесть тела, я оказываюсь к этому не готова.

Сафаров ложится набок ко мне лицом, чтобы не тревожить рану, но вместо того, чтобы спать, он подтаскивает меня к себе. И когда я неизбежно оказываюсь вплотную к нему, он стягивает простынь, за которую цепляюсь, как за последний щит.

Мороз по коже. Я остро чувствую свою беззащитность, когда горячая ладонь начинает собственнически меня гладить. И ей не мешает то, что я пытаюсь закрыться. Амир словно не замечает моих усилий. Он следит за своей рукой, скользящей по моему телу. Я снова ощущаю себя игрушкой.

Мужские пальцы с нажимом проходятся от нижних рёбер по животу до резинки трусиков, затем ладонь отправляется в обратное путешествие, словно отлавливая все мурашки, выступившие на коже, накрывает грудь, сжимает, отчего мне кажется, что я дышать не могу.

Выше до ключиц, потом к горлу, в котором колотится моё сердце. Сафаров исследует моё тело, ему плевать, что я сейчас чувствую. Распускает всё ещё влажную косу и пропускает пряди сквозь пальцы.

— Что со мной будет? — с трудом выталкиваю слова из сдавленного спазм горла.

— Ты уверена, что хочешь это знать?

Я совсем не уверена.

Ответ Сафарова как бы подразумевает, что он принял в отношении меня какое-то решение. И что мне оно не понравится. Я просто зажмуриваюсь. Это трусость, но я не знаю, чего страшусь больше: узнать правду прямо сейчас или оставаться в мучительном неведении, каждую секунду проигрывая в голове самые страшные сценарии.

Ладонь продолжает скользить по моему телу, бесстыдно прикасаясь ко всему, что захочется. Пальцы очерчивают выступающие ключицы, ребра, сжимают мягкую плоть, задевают твёрдые соски. Я напряжённо жду, что Амир сделает, но ничего не происходит.

И, видимо, нервы не выдерживают такого накала. Перегорают. Происходит то, о чём я и подумать не могла. Я засыпаю.

Проваливаясь в сон, слышу негромкое:

— Гордая. Посмотрим.

А во сне хорошо. Во сне нет всего этого кошмара, мне снится нечто отрывочное, но не пугающее. Размазанные картины морского пляжа, безмятежные картины летнего отдыха. Измученный мозг ищет убежища в безопасных виде́ниях.

А ещё мне жарко. Очень жарко. Наверное, я забыла оставить открытым окно. Сентябрь стоит жаркий, душный и пыльный. Ворочаюсь с бока на бок, пытаясь совладать с непослушным одеялом, на которое я раз за разом забрасываю ногу, а оно так же настойчиво ускользает.

И всё равно ощущение, что я сплю на печке. Горячее томление захватывает тело, расползается под кожей, проникает в каждую клеточку. Во рту пустыня. Мной овладевает незнакомое чувство.

Неизведанная потребность подчиняет, заставляет плавиться, раскрываться, поддаваться. Особенно сладко тянет между ног, вынуждая напрягаться изнутри. Сквозь сон я не сразу осознаю, что виной всему пальцы, хозяйничающие в трусиках.

Легко, но настойчиво они скользят между влажных складочек, кружат вокруг набухшего бугорка, иногда надавливая, и тогда у меня вырывается тихий стон.

Этого не может быть! Не может! Я распахиваю ресницы и встречаю взгляд Сафарова, всё так же лежащего на боку.

В пасмурном утреннем свете его глаза кажутся ещё более холодными. Изучающими. И меня словно ледяной водой окатывает.

Пытаюсь сдвинуть ноги, но это ничего даёт. Хочу оттолкнуть, но Амир просто наваливается на меня и, вглядываясь в лицо, продолжает своё дело.

Это ужасно! Отвратительно!

И унизительно, оттого что прямо сейчас телу уже наплевать, что удовольствие доставляет враг. Мозг бьёт тревогу, рассудок отказывается принимать глубину моего падения, но возбуждение не спешит проходить, а лишь растёт под умелыми движениями.

И лишь когда меня пронзает сладкая судорога, Сафаров, наконец, оставляет меня в покое.

— После завтрака нужно поменять повязку, — хладнокровно бросает он, поднимаясь с постели и отправляясь в ванную.

А заворачиваюсь в простынь и реву от стыда.

Стоит Амиру переодеться и уйти, я надеваю халат и отправляюсь в душ.

Скотина.

Сволочь.

Мерзавец.

Я пытаюсь с себя смыть прикосновения Сафарова, но, кажется, нет ни единого места на коже, которого он не коснулся. Даже в зеркало не могу на себя смотреть. Я противна само́й себе. Хочется забиться в угол, но я понимаю, что никто со мной церемониться не собирается.

Пряча зарёванные красные глаза, захожу на кухню. Следом за мной появляется тот угрюмый тип, что сменил вчера Саню. Я спиной чувствую его взгляд, следящий за каждым моим движением.

Амир снова разговаривает по телефону.

Дрожащими пальцами жму кнопки на кофемашине, радуясь, что Сафаров не обращает на меня внимания.

— Здесь самообслуживание, — вдруг говорит мне Амир, прикрыв ладонью трубку и кивая в сторону холодильника.

Стоит воспринимать это как приказ поесть? Зверушка не должна протянуть ноги от голода? Аппетита у меня нет, но я послушно открываю дверцу и достаю мясную нарезку.

— Мне сделай блины, — снова отвлекается Сафаров от телефонного разговора, чтобы дать ценноу указание.

Видимо, самообслуживание только для меня.

Достаю яйца, молоко, ищу муку, вынимаю нож. Похоже, мой застывший на лезвии взгляд не нравится телохранителю:

— Не дури, — негромко предупреждает он.

И я, сглотнув, принимаюсь заводить тесто.

Когда кофемашина перестаёт шипеть и плеваться, я лучше разбираю, что говорит Амир. Некоторые фразы привлекают моё внимание, и я взбалтываю смесь так, чтобы венчик стучал о дно миски не так громко и можно было слушать.

— И его тоже. Да, не доверяю. Он не мой человек, а человек отца. И в какие игры играет Павел Андреевич, я пока не знаю, но очень хочу узнать. И ещё. Подними всю информацию о гибели моего брата. Меня тогда в городе не было, и мне известно только то, что было в газетах и что рассказал отец.

Я буквально застываю с зажатым в руке венчиком.

В чём дело? Амир не верит, что мой отец причастен? Да нет. Если бы он так думал, он бы меня отпустил. И вряд ли его мнение могло поменяться из-за моих красивых глаз. Не тот человек.

Мысли лихорадочно скачут. Я пытаюсь понять, чем всё это грозит мне.

— Я долго буду ждать блины? — бьёт по нервам сиплый голос, заставляя меня вздрогнуть и поставить сковороду на конфорку.

Я чувствую пристальный взгляд Сафарова на себе. Нутром ощущаю, как он сокращает дистанцию и встаёт за моей спиной. Сжимаюсь в комок, когда Амир снова пропускает мои волосы сквозь пальцы.

Я так на нём сосредоточена, что не успеваю увернуться от брызнувшего масла, и оно попадает мне на палец.

Используя это как предлог, отшатываюсь от плиты и Амира, сую палец под холодную воду. Сафаров ставит передо мной аптечку. Не ту, что ему вчера принесли, а достаёт из холодильника, с обычным для любой квартиры набором.

— Посмотри на меня, — требует он.

Я не могу себя заставить, лишь ниже опускаю лицо.

Амир поднимает его за подбородок.

— Ты принадлежишь мне, и должна слушаться. Ты будешь делать то, что я захочу.

— Блины, — напоминает мне Амир.

Если бы ему от меня нужны были только они…

Но совсем недавно он показал, что всё-таки рассматривает меня как сексуальный объект. И я не уверена, сколько ранение будет его отвлекать. Это и сейчас происходит не очень успешно. То, как Сафаров сегодня продемонстрировал, что моя гордость ничего не стоит, бьёт очень больно.

Лишь в любовных детективных романах главная героиня, попавшая в переплёт, вдруг через постель привязывает к себе плохого парня, и тот решает её проблемы. Амир и есть моя проблема. И будь я хоть сто раз умелая жрица секса, вряд ли у меня выйдет что-то изменить.

Сглатывая горький ком в горле, который возвращается вновь и вновь, переворачиваю блины один за другим на автомате. У меня они не выходят такими кружевными, как у мамы.

Мама…

Я гоню от себя мысли о ней, но всё равно… Скоро она начнёт беспокоиться, искать меня. Что ей придётся пережить?

Повисшая пауза такая тягостная, что не выдерживает даже охранник. Он щёлкает пультом и включает новости.

Господи, кто-то ещё смотрит федеральные каналы? У меня вот даже телевизора нет.

— И ничего по ситуации в заповеднике, — комментирует телохранитель, имя которого так ни разу и не прозвучало.

— Что тебя удивляет? — спрашивает Сафаров. — И в сети ничего нет. И не будет. Подумаешь, пара выстрелов. Если кто-то и услышал, то в полицию звонить не станут. Это и к лучшему.

— Но всё равно пахнет войной, — тяжело бросает охранник.

Я поражена этому диалогу. Даже не его смыслу, а тому, что эти двое способны говорить длинными фразами. Обычно каждое слово экономится так, будто оно из чистого золота. А что там за разборки у бандитов, мне знать совершенно не хочется.

— Это и странно, — задумчиво отвечает Амир. — Сколько лет всё было спокойно? Пятнадцать? Двадцать? Попытались мутить воду, когда не стало Бекхана и отца, но тогда улеглось. Сейчас, казалось бы, времена изменились, но что-то затевается, и мне не нравится, что в это хотят впутать меня. Есть новости?

Я перекладываю последний блин на блюдо, и Сафаров, дотянувшись, берёт сверху ещё совсем горячий, вызывая у меня желание треснуть его по руке. Вовремя спохватываюсь, что это не тот случай.

Жаль, что эта разборка не случилась до того, как меня похитили. Было бы прекрасно, если бы все эти гады друг друга перестреляли.

— Пока нет, — отзывается мужик, который всё меньше напоминает простого охранника и всё больше — советника. — Но мы работаем. В соседней квартире трое моих парней, на подземной парковке ещё двое. Ну и один дежурит в машине возле входа в здание. И Корельский передал ключи от одной из его машин. На его тачку нападать идиотов нет.

Корельский — это тот Яр, который прислал аптечку?

Смутно знакомая фамилия, но в моём сознании не ассоциирующаяся с криминалом.

— Тачка, это хорошо, — кивает Сафаров. Я как раз ставлю блюдо на стол. — У меня сегодня встреча.

Боже! Сделай так, чтобы его не было как можно дольше! Ещё лучше, чтобы он не возвращался!

— Может, отложить? — предлагает телохранитель, заставляя моё сердце замереть.

— Не вариант.

— Её куда? — равнодушно спрашивает тип.

Амир окидывает меня своим пронзающим взглядом:

— Анна не внушает мне доверия. Кажется, она пока не усвоила основные моменты. Со мной поедет, — и абсолютно без перехода от третьего лица, как о неодушевлённой вещи, следует приказ: — В холодильнике есть варенье.

У меня в груди всё клокочет.

И вдруг до меня доходит: я попаду на люди. Возможно, мне удастся, если не сбежать, то подать знак, что мне нужна помощь.

Словно читая меня, как открытую книгу, телохранитель раздражённо выдаёт:

— Бабы — дуры.

Понятия не имею, чем я заслужила такой лестный отзыв, но и плевать. Если этот отморозок считает, что я должна смириться и не пытаться освободиться, то это его проблемы.

— Надеюсь, что не всё, — веско и с толстым намёком, что мне не стоит его раздражать, добавляет Сафаров.

Ставлю варенье перед его носом. Получается с громким стуком, я это не специально, скорее, на нервах, но выходит, будто я собираюсь закатить скандал.

— Зря надеетесь, — припечатывает телохранитель.

Смотрит он на меня, как на головную боль. Можно подумать, я здесь по своей воле и хоть что-то решаю.

Мужик выходит, а я вцепляюсь в кружку с уже не таким горячим кофе. Не сразу ловлю на себе требовательный взгляд Амира. Ну что ещё? Обслужить?

И угадываю.

Сервирую ему завтрак, он садится за стол, будто так и надо.

И похоже, не одобряет, что я давлюсь бутербродом, вместо того, чтобы присоединиться к нему. Ему что? В семью поиграть хочется? Меня вообще мутит от постоянно накатывающих страха.

Впрочем, может, и к лучшему, что я полноценно не поела, потому что перевязка не самое приятное занятие и крайне волнительное для моего желудка. Я так и не привыкла, хотя обучение уже скоро завершится.

Если объективно, то выглядит не так плохо, как могло бы быть. То ли я не так криворука, то ли нужно сказать спасибо медикаментам.

Закончив и поставив снова антибиотики, я отхожу помыть руки, но Сафаров разворачивает меня к себе. Он нарочито медленно, словно бант на подарочной коробке развязывает пояс халата и, распахнув его, рассматривает, будто никогда прежде не видел. Не отказывает себе и в том, чтобы погладить то, что ему нравится: грудь, живот…

У меня вырывается придушенный всхлип.

— Бессмысленно пытаться вызвать у меня жалость. Это, — его ладонь накрывает мою правую грудь, — вызывает совсем другие желания.

Никак не могу привыкнуть к этому лишённому эмоций голосу. Таким же тоном, обхватив моё горло, он скажет, что мечтает свернуть мне шею. И осознавая это, я сжимаюсь под его прикосновениями.

— Тебе нужна обувь, — неожиданно резюмирует Сафаров. — По дороге заедем. Собирайся.

При этих словах рука у меня дрожит сильнее, и кофе проливается из чашки на пол.

Собирайся.

Как он себе это представляет? У меня даже расчёски нет. Только зубная щётка, которую я распаковала в ванной комнате. Поэтому я просто сижу на кровати, пока собирается Сафаров, стараясь не выдать, как много надежд возлагаю на возможность оказаться на людях.

Почему-то я жду, что Амир наденет костюм или нечто подобное. Наверное, так на меня действует слово «встреча» в деловом контексте. Однако Сафаров выбирает джинсы и чёрную рубашку. Вероятно, потому что эта одежда не сковывает движений и под ней почти незаметна повязка. Ищу глазами пистолет, который был у Амира вчера, но он предусмотрительно его куда-то убрал. Впрочем, я не умею стрелять. Могу только угрожать или использовать его как дубинку.

Я сильно подозреваю, что пользоваться огнестрельным оружием не так просто, как в кино. Там же есть какие-то предохранители, наверняка отдача от выстрела. Нет, пушку в руки взять я рискну. Отобрать у меня её ничего не стоит, а вот подозрений я буду вызывать намного больше.

Честно говоря, меня успокаивает тот факт, что пистолета нет в поле зрения.

— Готова? — застёгивая ремешок часов на крепком запястье, спрашивает меня Сафаров.

Киваю, морально готовясь идти босиком. Вряд ли Амир будет и дальше таскать меня на плече. Особенно с учётом того, что в отличие от первых часов после ранения, сейчас рана его беспокоит.

Однако обо мне позаботились, если это можно так назвать. В прихожей телохранитель выдаёт мне бахилы, которые я вместе с перчатками видела в аптечке от Корельского. Ну хоть что-то.

Выгляжу я, конечно, как пациентка психиатрической больницы, но, похоже, это смущает только меня одну. И Сафаров, и охранник бровью не ведут, словно они каждый день прогуливаются в обществе лохматой девицы, шуршащей бахилами, в банном халате размера на три больше чем нужно.

Спуск в лифте проходит без посторонних. Никто не присоединяется к нам, да и на подземной парковке безлюдно, если не считать двух парней, кивнувших телохранителю. Они передают ему ключи, и телохранитель первым делом открывает багажник, заставляя меня похолодеть при мысли о том, что, возможно, я поеду в нём.

Но мужик просто достаёт плед и бросает его на пол перед пассажирским сидением сзади. Явно для моих босых ног, но у меня не получается испытывать благодарность за это подобие заботы.

Когда мы выезжаем на улицу, я стараюсь разглядеть сквозь тонированные стёкла, где находится дом, в котором меня держат. Район знакомый, где-то рядом с центром.

— Тебе это не поможет, — комментирует мой интерес Сафаров.

Посмотрела бы я, как он себя бы вёл на моём месте.

Дорога не занимает много времени, и буквально через пятнадцать минут мы паркуемся впритык к двери. Если это и обувной магазин, то мы явно подкатываем к складской двери или что-то вроде того. Скорее всего, чтобы не светить мой вызывающий подозрения вид, ну и чтобы я не позвала на помощь.

Нас уже ждут. Красивая высокая блондинка смотрит на меня с интересом и сочувствием, однако не говорит ничего лишнего и ни о чём не спрашивает. Единственный вопрос, который она задаёт, обращён к Амиру:

— До открытия магазина полтора часа, что нужно подобрать?

— У неё только то, что на ней надето. Нужно всё на пару дней.

Меня прошибает озноб. Значит ли это, что жить мне осталось именно этот срок?

— Поняла вас.

— Я мог вас где-то видеть? — вдруг интересуется Сафаров.

— Могли, — криво усмехается девушка, — но с той жизнью меня больше ничего не связывает. Так что теперь я просто Светлана, хозяйка магазина модной одежды. Договорились?

— Без проблем, — соглашается Амир.

— Пройдёмте, — это она уже мне.

— Нет, — резко обрубает Сафаров, — она не будет от меня отходить. Вы принесёте всё, что нужно, мы померим и выберем.

Идеальные брови взлетают в удивлении, но Светлана явно тёртый калач и не спорит. Она провожает нас к примерочным, светлым и просторным. Внутри даже есть диванчик, чтобы сопровождающий смог вытянуть ноги. В больших зеркалах я вижу своё бледное, испуганное отражение.

Первым нам приносят бельё. Логично.

Сафаров перебирает плечики и часть почти сразу возвращает Светлане. Когда она выходит, он переводит свой ледяной взгляд на меня:

— Не тяни время, его очень мало.

Я непонимающе смотрю на него. Он дёргает за пояс халата.

— Примерь.

Это ужасно. Стыдно. Унизительно. Но у меня нет выхода.

Я быстро натягиваю первый комплект, надеясь, что если он подойдёт, то мы на этом и остановимся. Сам же сказал, что времени мало. Бельё приходится мне впору. Глаз-алмаз, который я мечтаю выколоть. К моему удивлению, Амир выбрал вещи изысканные, откровенно эротичные, но не похабные. Я бы и сама такие купила, если бы у меня были подобные деньги.

Сафаров хоть и остаётся доволен, но заставляет меня перемерить всё. Его выбор падает на белый комплект, на удивление невинный. Остальное он приказывает упаковать.

Красная от стыда, я получаю несколько коробок с обувью. Больше половины забраковала бы я сама, потому что туфли на очень высоком каблуке, а я всё ещё держу в голове, что возможно, мне придётся убегать. Впрочем, меня никто не спрашивает. Амир наряжает меня на свой вкус. И я снова чувствую себя игрушкой. Куклой, в которую играют.

И в любой момент могут сломать.

Сафаров жестом указывает всё-таки на что-то ходибельное, но босоножки с закрытым мыском оказываются великоваты. Светлане приходится принести другие, и когда она возвращается, Амиру звонят. Это ненадолго его отвлекает, и я использую эту возможность. Хозяйка как раз присаживается передо мной, чтобы помочь с ремешками, и я истерично ей шепчу:

— Помогите! Вызовите полицию! Меня похитили…

— Не могу, — также шёпотом отвечает она.

— Вы же женщина… — голос мой дрожит.

— Вот и ты вспоминай, что ты женщина, — резко обрывает Светлана. — Я не могу здесь помочь. Если выберешься, можешь прийти сюда, и тогда я попробую что-то сделать…

— Долго ещё? — заметивший наши переговоры, окликает Сафаров.

Светлана молча поднимается, показывая, обувь на моих ногах. Амира устраивает. Примерка нарядов проходит как в тумане. В итоге на мне остаётся платье с запахом из тяжёлого шёлка.

Выгляжу я несуразно. Эти тряпки стоят столько, что я могла бы оплатить пару семестров обучения на дизайне. Дорогой шмот, лохматая голова, затравленный вид.

С волосами мне помогает Светлан, расчесав, она заплетает их во французскую косу, отчего я кажусь едва совершеннолетней.

Больше Сафаров задерживаться не хочет, и мне приходится следовать за ним. У самого выхода Светлана шепчет мне:

— Галактионовская, 56. Если убежишь, приходи.

Как? Как я убегу?

В салоне Амир, севший рядом, берёт двумя пальцами мой подбородок и поворачивает к себе:

— Даже не надейся.

Он слышал? Или это очередная акция запугивания?

Мне все сложнее дается держать себя в руках. Скорее бы мы добрались до конечного пункта.

Но, как назло, встреча у Сафарова за городом.

Всю дорогу он молчит. Либо с кем-то переписывается по телефону, либо играет кончиком моей косы, усиливая у меня ощущение, будто кот играет с мышкой. Они ведь тоже сначала пугают, придушивают, а потом развлекаются, пока она ещё жива.

Только когда мы въезжаем на парковку перед рестораном с красивой верандой, я обращаю внимание, что нас сопровождает ещё одна машина. Парни выходят на проверку, а мы не спешим покидать салон.

Телохранитель, который сегодня исполняет функции водителя, достаёт мобильник, что-то в нём проверяет и озвучивает:

— Есть новости. Мироненко действительно заявляет права на девчонку, но вчера нас навещали не его люди.

— Я так и думал, — кивает Сафаров. — Что ещё?

— Саня пропал. Парни говорят, вышел за минералкой и сделал ноги. Далеко не уйдёт.

— А что там Павел Андреевич? — хмыкает Амир, будто ожидал именно такого развития событий, и нисколько не опечален бегством охранника. Впрочем, мне без Сани тоже легче дышится.

— Пока ничего, зато со мной связались люди из «Лютика».

Ничего не понимаю. Какой «Лютик»? Это название детского сада?

Но в своих предположениях я оказываюсь весьма далека от истины.

— Сами?

— Их хозяина напрягает суета в городе. Макс не любит, когда становится шумно.

— И что они хотят?

— Парни прислали досье на Павла Андреевича и на Мустафу, ну и отчитались, кто заказывал сведения на неё, — мотает головой в мою сторону телохранитель. — Аж двое. Мироненко и Мустафа. Для такого цыплёнка слишком много коршунов.

Два пытливых взгляда заставляют меня вжаться в спинку сидения.

— Я ничего не понимаю, — лепечу я.

— Вот и я не понимаю, — охранник явно предпочёл бы от меня избавиться. — Красивая баба не повод для войны.

— Корельскому не говори, — усмехается Сафаров, — но я согласен. Всё крутится вокруг заповедника.

— И ещё… — телохранитель делает паузу. — Вам на личную почту придёт письмо. Кое-кто сомневается, что Платонов вообще в тот день был в состоянии сесть за руль. Материалы будут в письме.

Сердце моё при этих словах трепыхается пойманной птицей.

Короткое предложение.

Чьи-то сомнения.

Но что они значат лично для меня?

А если… выяснится, что мой отец и вправду ни при чём? Меня отпустят? Или окажется, что я теперь слишком много знаю?

На самом деле, мне ведь неизвестно ничего. Да я половины не понимаю того, о чём говорят в моём присутствии.

Ну какая из меня угроза?

Я гоню от себя мысли об отце.

Не знаю, что думать. Я тогда так и не приняла для себя решения: верить, что он ни в чём не виноват, или нет. Тем более что отец и сам не мог утверждать точно.

Но в тот момент я почти ненавидела его за то, как он сломал наши жизни, и любое подтверждение того, что отец — плохой, находило во мне отклик. Правильно ли это? Или я должна была, сцепив зубы, доверять ему?

Увы, он перестал быть родным задолго до всего этого кошмара, и у меня не получилось. Наверное, я плохая дочь.

— Анна, — нетерпеливые нотки в голосе Сафарова заставляют меня обратить внимание на то, что дверь машины мне уже открыли.

Я выбираюсь из салона, и в эту секунду я остро чувствую, как прекрасна жизнь.

Как я хочу оказаться отсюда подальше и просто наслаждаться этим ласковым осенним солнцем, а ещё лучше обнять маму, которая наверняка уже сегодня обнаружит моё исчезновение.

И хотя на небе ни облачка, мир для меня погружается в серые краски.

— Веди себя прилично, цыпа, — предупреждает меня телохранитель.

— Аккуратнее со столовыми приборами, — добавляет Амир.

Это сейчас что было? Неужели шутка?

Тогда смешно только ему.

Тяжёлый, плотный шёлк моего платья колышет ветер, пока мы идём к веранде, на которой уже расположилась охрана за дальним столиком.

Стоит нам занять места, как появляется такая же группа парней, как те, что теперь пьют минералку, взглядами сканируя окружающее пространство. Они усаживаются в другом конце, и мы оказываемся, как бы под прицелами с двух сторон.

А вот тот, с кем у Сафарова назначена встреча, выделяется не только на общем фоне, но и вообще из всех, кого я когда-либо знала.

Он выглядит так, будто родом откуда-то с Балкан или средиземноморья. Первое впечатление опровергают слова на чистейшем русском:

— Ты навёл шороху.

Я не могу не разглядывать этого человека. Он смотрит на всё вокруг, словно бы сверху. Как персонаж, не являющийся частью игры. Высокий, темноглазый и подавляющий. Наверное, немногим старше Амира.

Это наблюдение впервые заставляет меня задуматься о том, сколько лет Амиру. Выходит, что около тридцати. Вряд ли сильно больше.

— У меня противоположные цели, — пожимает Сафаров протянутую ему руку.

— Александр Марич, — вдруг представляется мне мужчина. И хотя это очевидная вежливость, я вздрагиваю. Несмотря на моё непреодолимое желание не связываться с этой средой, меня исподволь вовлекают, и у меня крепнет ощущение, что мне уже не выпутаться.

— Анна, — отвечает за меня Амир.

— Просто Анна? — приподнимает бровь Марич.

— Анна Платонова, — не скрывает Сафаров.

Марич соображает быстро:

— Забавно, — но на этом комментировать ситуацию перестаёт.

Разговор возобновляется, когда официант, принёсший меню, удаляется.

Не хочу слушать, о чём они говорят.

Хочу сбежать.

Пытаться, конечно, глупо. Мы за городом. До ближайшего посёлка я пешком идти буду несколько часов. Но ведь можно попробовать выпросить телефон.

— Хочу помыть руки, — встаю я из-за стола.

Амир провожает меня насмешливым взглядом, и я быстро понимаю почему.

За мной, как на привязи плетётся телохранитель, следуя до самого туалета. Мне чётко показывают, что поводок очень короткий.

Попытки приблизиться к кому-то из персонала задушены на корню.

Из мелочной мести я торчу в туалете как можно дольше, хотя сразу понятно, что выбраться через узкое горизонтальное окно под потолком сможет только гимнастка.

Я расстроена, что пока мои надежды не оправдываются, но отдаю себе отчёт в том, что мне не может везти вечно.

А в том, что мне везёт, сомнений нет.

Подозрительность Сафарова не позволила ему разобраться со мной сразу. Ранение Амира оттягивает момент, когда он мной воспользуется. А Сафаров ясно дал понять, что моё тело его интересует. Вряд ли интерес продлится дольше одного раза, я ничего такого не умею, да и ему главное — сломать меня. Что меня ждёт после, даже представлять не хочу.

Возвращаюсь за стол под зубовный скрежет телохранителя.

«Спорная территория», «навести порядок», «проблемы», «вырубка», «цена вопроса», «незаконная застройка»… Все эти слова пролетают мимо моих ушей. Включаюсь в беседу, когда звучит:

— Я подумаю. Надо взвесить. Ты уверен, что не хочешь остаться? — спрашивает Марич.

— Бизнес у меня в Москве. И обязательства тоже там, — Амир подтверждает своё намерение уехать в ближайшее время.

Мне приносят заказ, который я не делала. Очевидно, это выбор Сафарова.

Марич, который выпил только три чашки эспрессо за весь разговор, уходит, а мы остаёмся. Я не понимаю, чего мы ждём.

— Обед, — с нажимом произносит Амир.

Судя по всему, обед именно у меня. Сам он с очередной чашкой кофе ведёт переписку в телефоне. Видимо, мои блины ему поперёк горла не встали.

Заталкиваю в себя еду, не чувствуя вкуса.

И только когда я заканчиваю, мы покидаем это красивое место, вызывающее у меня самые неприятные чувства.

Честно говоря, я вообще, не понимаю, зачем Сафаров взял меня с собой.

Дорога обратно занимает дольше времени, потому что мы объезжаем пробку, и один из манёвров закладывает путь мимо дома. Там, где остался разбитый телефон и моя прежняя спокойная жизнь.

Мама. Она уже поняла, что что-то не так? Уже звонила?

Наверное, ещё нет.

Мы созваниваемся по вечерам.

Слёзы подступают глазам, хотя мне казалось, что я всё выплакала ещё сегодня утром, после того унижения, которому подверг меня Амир.

Мне не удаётся скрыть своё состояние, и Сафаров требовательно кликает:

— Анна?

Он явно ждёт объяснений.

Какие, к чёрту, объяснения? Неужели непонятно, что я в отчаянии?

Не дождавшись ответа, Амир наматывает мою косу на кулак, вынуждая повернуться к нему:

— Мама будет волноваться. Она начнёт меня искать, — голос мой надреснуто дребезжит. — Или и к ней у Сафаровых претензии?

Я ни на что не рассчитываю. Ясно же, что ему наплевать на чувства моей матери, и он не боится моих поисков. Избавиться от меня несложно, а сам уедет. Вот и весь детектив.

Так и есть.

В глазах Амира не мелькает даже искорки понимания или сочувствия.

Он снова утыкается в телефон.

Тем неожиданнее становятся для меня его слова, когда мы возвращаемся в квартиру, где стены мгновенно начинают душить меня. Тюрьма она и есть тюрьма. Хотя, конечно, мягкая кровать лучше, чем каменный пол подвала.

— У тебя будет ровно одна минута, и ты скажешь только то, что разрешу я, — говорит он, когда я, сидя на кровати, механически разминаю пальцы ног после неразношенной обуви.

Я не сразу понимаю, о чём это Сафаров, но он демонстрирует мне телефон.

Сглатывая, не веря в такую удачу.

Догадываюсь, что у Амира есть скрытые мотивы, недоступные мне, но не могу не ухватиться за эту возможность.

Только когда я протягиваю руку к аппарату, он откладывает его в сторону.

— Раздевайся. Медленно.

Я не смогла спрятать ненависть, всколыхнувшуюся во мне при этих словах Сафарова. Она отразилась в моём взгляде и вызвала у Амира усмешку.

Что он от меня ждёт?

Я не профессиональная стриптизерша, не шлюха, которой нужно возбудить клиента. Сафаров хочет, чтобы я чувствовала себя именно так?

Могу ли я сейчас послать Амира с его приказом?

Нет.

Я поднимаюсь и медленно распутываю завязки на платье, оно распахивается, но Сафаров смотрит равнодушно. Его вид словно говорит, слабовато. Но я и не нанималась его развлекать.

Шёлк соскальзывает на пол, и я развожу руками.

Что дальше?

Притворяться, что мне нравится эта игра бессмысленно.

— Остальное, — требует Сафаров.

Я расстёгиваю бюстгальтер и отбрасываю его на постель.

Ещё одна усмешка, когда я сначала пытаюсь закрыть руками грудь.

— Повернись спиной и разденься до конца.

Уровень унижения зашкаливает, но я вынуждена подчиниться.

Меня колотит в прямом смысле слова. Прямо сейчас я даже не могу думать о том, что собирается сделать Амир. Если бы в этот момент мне дали вилку, я бы больше не медлила. Сволочь!

Теперь, когда есть сомнения в том, что мой отец хоть в чём-то виноват, Сафаров всё равно издевается надо мной. Я словно вещь.

Я чувствую, как Амир перекидывает косу мне на грудь, ощущаю его взгляд. Кажется, если он коснётся меня, я закричу, но Сафаров меня не трогает.

Будто ему достаточно того, что я подчиняюсь, наступая себе на горло.

Я не слышу его шагов, но понимаю, когда он отходит — дышать становится легче.

— Один звонок. Минута. Говоришь только то, что я скажу. Номер знаешь?

Я резко оборачиваюсь, не веря в то, что этого оказалось достаточно, чтобы мне разрешили позвонить.

— Знаю, — хриплю я, подтягивая к себе простыню с кровати, чтобы прикрыться. Сафаров меня не останавливает.

— Здороваешься, говоришь, чтобы не теряла, просто у тебя телефон разбился, что сама позвонишь, когда купишь новый. Понятно?

— Понятно, — нервно облизываю я губы, прямо сейчас решая, что мне важнее: ещё пару суток спокойствия мамы или дать ей понять, что я в серьёзной передряге.

— Не сто́ит испытывать моё терпение, Анна, — словно угадывая, о чём я думаю, ещё раз предупреждает Амир и протягивает телефон с разблокированным экраном.

Не медля ни секунды, я набираю мамин номер, молясь о том, чтобы она была не занята и услышала мой звонок. Её телефон частенько на беззвучном режиме.

Мне везёт, после нескольких мучительно долгих гудков мама поднимает трубку.

— Мам, — сразу начинаю я…

— Ань, ты, что ли? А почему номер не определяется?

— Да я не со своего, мам, — горло сдавливает при звуках родного голоса, хочется разреветься. — Я со свой телефон в ванной уронила, он пока не пашет. Я новый куплю — симку переставлю.

— А сейчас ты от кого звонишь? — материнское сердце не проведёшь. Мама ещё спокойна, но вопросы, которые она задаёт…

— Да мне одногруппник дал. Я просто предупредить, чтобы ты не волновалась, если не дозвонишься.

— Предупредить — это хорошо, — одобряет мама. — Тебе денег-то хватит? Подкинуть?

Вот и настаёт момент, когда нужно принять решение.

Когда я брала в руки телефон, то склонялась к тому, чтобы просто успокоить маму, но сейчас, когда я её слышу… Не попросить о помощи — сильнее меня.

Хотя я не представляю, что она может сделать.

Только если обратиться к моему отцу, но он сейчас уже не имеет той власти, какая была у него во временя службы прокурором.

И всё же, я выдаю придуманный нами с мамой когда-то код. Кажется, мы договорились о нём после того, как Джафар поймал меня у дома.

— Нет, мам, — я изо всех сил стараюсь не выделять фразу интонацией, чтобы не привлечь к ней ненужного внимания, — ты же знаешь, я привыкла рассчитывать только на себя . Ну всё, мамуль, созвонимся, — начинаю тараторить я, потому что говорить ровно уже не получается.

— Береги себя, — сдавленно произносит мама, и я понимаю, что она считала моё послание.

Сбрасываю звонок, хотя, наверное, у меня есть ещё немного времени, чтобы послушать родной голос, но… я не выдержу.

Сафаров забирает телефон из моих ослабевших пальцев, и у меня ощущение, будто он обрывает мою связь с нормальной жизнью.

Слёзы текут, я сглатываю их, понимая, что никакие рыдания не проймут этого монстра, и не обращаю внимание на то, что происходит вокруг.

Упускаю момент, как Амир ненадолго выходит из спальни, а потом возвращается. Реагирую, только когда он бросает передо мной на кровать какой-то тюбик.

— У тебя синяки, — это намёк, чтобы я их намазала этим?

— Какая разница? — горько спрашиваю я.

— На тебе не должно быть отметин, кроме тех, что поставлю я.

Сафаров не спешит выйти из спальни, и я, чтобы не устраивать ещё одно шоу с раздеванием ему на потеху, забрав тюбик, иду в ванную. Ну не будет же он проверять, как я намазалась?

Мне сейчас не до этого.

В голове вата.

Он не догадался? Не должен был. С чего вдруг?

Изнутри скребёт при мысли о том, что сейчас должна испытывать мама.

Мысленно перебрав все доступные ей возможности, понимаю, что их ничтожно мало, но не воспользоваться шансом было глупо.

Когда я выхожу из ванной, в комнате пусто. Натягиваю на себя обратно бельё и платье. Другого-то у меня ничего нет.

Так я думаю, пока не решаю отправиться на кухню. В холле я сталкиваюсь с телохранителем, который с отвращением на лице несёт брендированные пакеты, похоже, из того магазина, в котором меня одевали.

Их не чтобы много, но они есть.

Чёртов эстет Амир, когда говорил о необходимых вещах на несколько дней, видимо, возжелал смотреть на меня в разных нарядах.

— Забирай, я тебе не носильщик, — бурчит телохранитель и разворачивает меня обратно, всучив шуршащую ношу.

Я ему не нравлюсь и определённо мешаю, но уж лучше он, чем Саня.

Я испытываю лишь облегчение по поводу того, что та сволочь куда-то пропала.

Тряпки меня не радуют, хотя я люблю красивую одежду, но, нетрудно догадаться, что сейчас вовсе не тот случай, чтобы с восторгом мерить обновки.

Впрочем, вялое любопытство всё-таки присутствует: что именно выбрал Сафаров? Отвратительное бельё, в которое меня обрядили люди Мустафы, ему не понравилось, судя по тому, что сейчас на мне.

Я вяло разглядываю весьма женственные платья, никаких тебе БДСМ-намёков, хотя по моим ощущениям, Амир именно из тех, кто любит доминировать. С другой стороны, о сексе и его девиациях я знаю только понаслышке. В анамнезе только поцелуи и то, чему меня подверг Сафаров.

Что тут у нас ещё?

Изящное бельё без пошлости. Пиджак.

На секунду мне кажется, что что-то не так.

Я повторяю движение рукой, которым провела от ворота до полы, и понимаю, что в кармане что-то есть.

Наверное, бирка…

Но стоит мне залезть внутрь, как сердце начинает молотить на полную.

Вынимаю несколько крупных купюр, на каждой из которых гелевой ручкой написан номер мобильного и приписано «С.».

Светлана сделала для меня, что могла на этом этапе, и уже одно это заставляет меня надеяться на лучшее. Или это свойство человеческой натуры? До последнего верить, что обойдётся?

Хозяйка магазина сделала очень разумный выбор. У меня нет опыта в подобных ситуациях, но и дураку понятно, что телефон мне не передашь, его быстро обнаружат. Большая сумма тоже вряд ли будет полезна, но если мне удастся вырваться, наличка, чтобы купить воды, доехать до полиции или до мамы, пригодится.

И номер телефона тоже очень кстати.

Заучиваю его наизусть.

Деньги пока оставляю в кармане пиджака.

Чтобы не привлекать к нему лишнего внимания, иду на кухню. Пить от нервного напряжения хочется так сильно, будто мне не давали воды всё это время.

— … у неё на лице написано, что она в любой момент вытворит дичь, — слышу я голос телохранителя. Кажется, это меня обсуждают.

Я замираю, не доходя до порога.

— У тебя тоже, — ровно отвечает Амир.

— Надо её чем-то занять, — продолжает гнуть свою линию охранник.

— Она художница. Купи ей принадлежности, — заставляя меня икнуть, предлагает Сафаров со смешком.

— Я? — охреневает тот.

— Да, Диман, ты.

Диман.

У меня язык бы не повернулся этого амбала так назвать.

Тут целый Дмитрий.

Пока я перевариваю странную фразу про принадлежности, телохранитель решает выйти и сталкивается со мной в дверях. Взгляд у него такой, будто он хочет меня придушить.

А на кухне Сафаров медитирует на бутылку вискаря, которого ему нельзя.

В квартире полно комнат, но все трутся здесь. А я бы предпочла лишний раз не сталкиваться с Амиром. Тем более что сейчас он смотрит на меня по-особенному. Я чувствую его сексуальный интерес, хотя внешне Сафаров его не проявляет, но я словно заново переживаю те моменты, когда он собственнически прикасается ко мне.

Может, не ставить на ночь обезбол, чтобы ему в голову лишнее не лезло?

Кого я обманываю?

Амира и сейчас останавливает не только рана. Он играет со мной. Обещанный ад становится всё ближе. Я это чувствую, и Сафаров это видит.

И снова попытка сварить себе кофе приводит к приказу от Амира:

— Сделай жареную картошку, — требует он.

Я чуть чашку в руке от злости не раздавливаю.

Что ему в ресторане не елось?

Вслух я, разумеется, не возражаю. Всё-таки лучше готовить, чем раздеваться. На жареную картошку я способна.

Правда, я чуть не отпахиваю себе палец, потому что Сафаров следит за каждым моим движением, доводя до нервной дрожи. Очень хочется швырнуть в него этим ножом, но вряд ли я сумею нанести реальный ущерб, и станет только хуже. А вот лишние подозрения мне ни к чему. Я уже смогла оповестить маму, у меня есть немного денег и номер телефона, по которому мне обещают помощь. Действовать можно только наверняка. Другого шанса, возможно, не будет.

Когда картошка уже шкворчит на сковороде, становится немного легче дышать — Амиру звонят, и он отвлекается на беседу.

Не знаю, кто на том конце, но разговор вертится вокруг полученного досье на Мустафу и Павла Андреевича. Точнее, Сафаров уточняет, кто ещё мог быть заинтересован в том, чтобы Джафар вышел из игры.

Он считает, что моего отца подставили? Или использовали?

Мысли против воли возвращаются в то страшное время.

Стоит мне выключить конфорку, как Амир задаёт мне неожиданный вопрос.

— Почему ты не общаешься с отцом?

Я мгновенно ощетиниваюсь. С какой стати я должна объясняться? Мне перед Сафаровым душу выворачивать? Не много ли он хочет? Этому человеку я точно не буду рассказывать, каким болезненным для меня было разочарование в отце, которого я когда-то боготворила.

— Какое это имеет значение? — ответ мой звучит грубо, хотя я и не хочу нарываться, но Амир задевает меня за живое.

У него вообще талант, не ударив ни разу, заставить меня чувствовать себя жалкой и беспомощной.

— Правила не изменились, Анна. Я спрашиваю, ты отвечаешь, — с нажимом произносит Сафаров, вновь разжигая во мне ярость. Недостаточно унизить тем, что заставил тело предать. Ему нужно потоптаться в глубоко личном.

Видимо, Амир наступает на самое больное, потому что у меня вырывается раньше, чем я успеваю себя тормознуть:

— Ну ты тоже со своим отцом не общался.

И застываю, сжавшись, осознав, что это уже не просто дерзость. Я заступаю за красные линии, и чем это обернётся неизвестно.

— Я про своего отца всё знаю. А про твоего нет, — ровно отвечает он.

Меня пронесло? Или нет?

Сафаров после недолгой паузы всё-таки снисходит до пояснений:

— Ты считаешь своего отца убийцей?

Какая ему разница, собственно? И что Амир хочет от меня услышать? Скажу, что да, и он поглумится, что даже родная дочь не верит Платонову. Скажу нет, и Сафаров усмехнётся, что близкие одинаковы и готовы закрывать глаза на кошмарные поступки тех, кого любят.

Амир своими вопросами выбивает меня из колеи, заставляет думать о том, о чём я запретила себе думать уже давно. Меня колбасит так, как не трясло даже во время похищения.

Сафаров словно специально провоцирует, проворачивая словесный нож в старых ранах, которые, как я думала, уже затянулись.

Но ошибалась.

— А ты? — руки дрожат так, что я обхватываю ими себя. — Ты считаешь своего отца убийцей?

Прямо сейчас в моей душе происходит буря.

Отец для меня слишком неоднозначная фигура. И я до последнего его оправдывала, и всё же я не считаю его плохим человеком. Оступившимся, запутавшимся, давшим слабину, но не плохим. Просто он потерял свой стержень.

И сравнивать его с таким, как Джафар?

Да у меня всё внутри переворачивается от этого.

Уж, наверное, Амир считает своего отца эталоном, непогрешимым, который, как это у них там заведено? Испачкал руки, чтобы навести порядок?

Тем неожиданней становится ответ Сафарова:

— Да, но он никогда и не притворялся тем, кем не является, — и тон у него странный.

Настолько, что мне хочется посмотреть в эти пустые глаза, чтобы успеть уловить эмоцию. Мне кажется, что если я её разгадаю, то получу ключ ко всему.

Резко оборачиваюсь, но уже поздно. Амир отвернулся и смотрит в окно.

Это очень похоже на умелую манипуляцию, потому что меня тут же тянет в ответ на откровенность дать немного искренности.

— Мне было неважно, убийца он или нет, — отвечаю я. — Я не могу его простить за другое — за то, во что он превратил мою жизнь и жизнь мамы. Даже сейчас, я в этой ситуации только из-за него. Когда ты кого-то любишь, ты же не подвергнешь его такому, правда? Значит, он любил нас недостаточно сильно. И растоптал наши любовь и уважение.

Тишина.

Сафаров никак не комментирует приступ моей откровенности.

Не насмехается.

И я не выдерживаю эту мхатовскую паузу:

— Готово. И я, скорее всего, пересолила, — выдавливаю я и ухожу из кухни.

Не хочу его видеть. Сейчас ещё больше, чем прежде.

Я снова и снова переживаю своё моральное падение. Ведь я плохая дочь. Во мне не хватило терпения и всепрощения. Не захотела идти на дно, оставаться в этой клоаке, в постоянном ожидании, а вдруг опять сорвётся. Напьётся, проиграется, собьёт кого-то.

Я отсиживаюсь в спальне, гипнотизируя пиджак.

Чтобы не думать о том, насколько я плохая, занимаю мысли эфемерными планами побега. И чем дольше я думаю, тем сильнее моя решимость.

Я же художник. Я всегда внимательна к деталям.

Просто не могла сосредоточиться до этого момента, постоянно находясь в страхе.

Но сейчас меня захватило эмоциональное отупение, и я отмечаю, что Сафаров хоть и держится хорошо, но он устал. Амир не спал эту ночь, и до этого неизвестно сколько был на ногах. Ему больно. На скулах опять лихорадочный румянец. Скорее всего, опять поднимается температура.

Это в сериалах и кино герои даже с пулей в плече резво сражаются с врагом. А я прекрасно понимаю, как паршиво чувствует себя Сафаров. Правда, восхищаться его стойкостью меня не тянет.

И в голове зреет план.

Нужен только подходящий момент.

И неожиданно вселенная идёт мне навстречу.

В очередной раз, когда я выбираюсь из спальни за водой, снова натыкаюсь на Дмитрия, который смотрит на меня волком.

— Иди, там в кабинете для тебя принёс, — судя по голосу, в кабинете меня ждёт граната, яд или гильотина.

Смотреть на то, что принесли, мне не хочется, но, кто меня особенно спрашивает.

Нахожу этот самый кабинет.

Удивительно, но там я обнаруживаю Амира.

Ну надо же и не на кухне и не в спальне.

Он сидит за столом перед ноутбуком и что-то читает.

Почувствовав, что его уединение нарушено, он поднимает на меня глаза, и я вижу слегка мутный взгляд.

Ага. Кому-то хуже.

Ну я ему не доктор, чтобы объяснять, что в его ситуации нужен постельный режим.

Сафаров снова какое-то время меня разглядывает, потом молча кивает в сторону. Смотрю в указанном направлении: на диванчике лежит пакет.

Я заглядываю внутрь. Да уж. Дмитрий и вроде выполнил поручение хозяина, и своё отношение выказал.

В пакете раскраска и фломастеры. Супер просто.

А нет. Есть ещё простые карандаши.

Хочу уйти, но Амир останавливает меня:

— Здесь садись.

Он серьёзно думает, что я буду сейчас при нём рисовать?

Но выбора у меня особого нет. Приземляюсь на диван, понимая, что максимум, на что я способна в данный момент, это листать раскраску, однако, в какой-то момент что-то идёт не так, и через некоторое время я обнаруживаю себя сидящей в углу дивана по-турецки и делающей карандашный набросок.

Может, это логично. Мозг спасается от стресса простыми привычными действиями. Будь у меня телефон, я бы скроллила соцсети.

Возвращает меня в действительность звук сработавшей камеры мобильного.

И сразу настроение рисовать пропадает.

Я для него мартышка в зоопарке.

Однако за окном уже темно, и у меня начинает урчать в желудке.

Если я хочу вырваться отсюда, то голодовка мне ни к чему.

Слышавший эту трель Сафаров не останавливает меня, когда я иду на кухню. Накидавшись бутербродами, возвращаюсь в спальню. Проходя мимо кабинета, слышу разговор Амира и Дмитрия.

— Часа за три обернусь. Проблем быть не должно.

— Хорошо. Увеличивать охрану не стоит. Пусть парни следят за наружкой. С нашей «гостьей» я справлюсь. Ты, главное, привези мне его, — соглашается устало Сафаров.

— Прочитали?

— Да. И у меня много вопросов.

Я проскальзываю мимо на цыпочках, чтобы не выдать, что я слышала.

Мужчины не скрываются, иначе хотя бы дверь закрыли. То есть они не думают, что для меня это может быть полезной информацией, и всё же, лишние подозрения мне ни к чему.

Потому что вот он удобный момент.

Дожидаюсь, пока Дмитрий уходит, и у меня словно внутри запускается обратный отсчёт.

Заглядываю в кабинет и так равнодушно, как только могу, напоминаю:

— Пора на перевязку.

Вселяя в меня надежду, Сафаров устало трёт переносицу.

Отлично.

Остаётся уложиться в срок.

Я специально несу все лекарства и материалы в спальню.

У меня очень простой расчёт. Он не очень надёжный, но другого всё равно нет.

По моим прикидкам Сафаров вымотан, хоть и не показывает это. Он почти не спал двое суток минимум. Ему больно. Обстановка не самая спокойная.

Если не жалеть обезбола, как я сделала вчера, то есть шанс, что измождённый организм провалится в крепкий сон. Просто от облегчения. Амир, конечно, на вид почти киборг, но даже машине нужна подзарядка. Нервная система, даже самая тренированная, требует перезагрузки.

И я очень рассчитываю, что расслабление, которое принесёт отсутствие боли, вырубит его. А тут и кровать рядом. Приляжет ненадолго и заснёт. Ну не машина же он, в конце концов!

Но когда Амир в очередной раз раздевается до пояса, я уже ни в чём не уверена.

Эти мускулы, перекатывающиеся под плотной, покрытой мелкими шрамами кожей, похоже, скрывают под собой сталь.

Сафаров по-прежнему пристально следит за каждым моим движением.

Я буквально чувствую, что он готов в любой момент перехватить мою руку.

Стараюсь скрыть нервозность, хотя в моей ситуации это нормально, разве нет?

И всё же, я почти не дышу.

Сделав уколы, я работаю намного тщательнее, чем в прошлый раз, просто чтобы не дать Амиру встать с кровати, прежде чем на него подействуют лекарства. Ему уже сейчас должно быть не больно. Складка между бровей разгладилась. Взгляд слегка осоловелый.

Как он держится-то?

Я бы уже спала без задних ног.

Впрочем, я и с антибиотиков отключаюсь на раз. Индивидуальная особенность.

А Сафаров борется.

И я не учла того, что, перестав чувствовать боль, он захочет других ощущений.

Я ещё заканчиваю перевязку, а атмосфера в спальне меняется.

Мужская ладонь ложится мне на талию, большой палец поглаживает живот сквозь плотный шёлк.

Кинестетик прокля́тый!

Видно, что Амир наслаждается этими прикосновениями, и ему плевать, что у меня будто удавка на шее затягивается.

Закрепляю конец повязки и, собрав мусор, сматываюсь в ванную.

Мою руки в раковине, глядя в зеркало пустыми глазами, тяну время, но, когда возвращаюсь, Сафаров ещё не спит. Он манит меня к себе рукой.

С колотящимся сердцем замираю в двух шагах от него, но Амира не устраивает эта дистанция. Одно движение, и вот я уже стою между широко расставленных ног.

Он развязывает завязки на платье. Медленно. Я уже поняла, что ему нравится меня «разворачивать». Горячее дыхание сквозь ткань впитывается в мою кожу, заставляя сердце учащённо биться. Стискиваю зубы, чтобы себя контролировать. Нельзя сейчас заставить его насторожиться. Пусть думает, что я смирилась.

Но когда грубоватая ладонь забирается под распахнутую полу, не выдержав, отворачиваюсь.

— Смотри на меня, — приказывает Сафаров.

Приходится подчиниться.

Зрачок в светлых глазах расширяется, когда Амир сжимает мою грудь поверх кружева бюстгальтера. Его пальцы скользят вниз по рёбрам, по животу, который я неосознанно втягиваю, добираются да верхней резинки трусиков.

Пожалуйста, нет!

Не надо!

Не делай так снова!

Мой взгляд кричит об этом. Сафаров не может не видеть этой мольбы в моих глазах, но ему плевать. Он делает то, что хочет.

Его пальцы, грубые и уверенные в своём праве, проводят по бедру, покрывающемуся мурашками, и ныряют под мягкую эластичную ткань и накрывают бархатистые половые губы.

Зажмуриваюсь от нестерпимого стыда за то, что мне приходится позволять ему это.

— Открой глаза, — безжалостно требует Сафаров.

Он надавливает и находит ту самую чувствительную точку, которую уже изучил.

Мозг регистрирует, что прикосновения мне неприятны, но тело — предатель. Оно помнит тот позорный путь, который проложила рука Амира, доведя меня до оргазма. Помнит наслаждение, пробивающееся сквозь унижение.

А Сафаров терпелив. Он настойчиво ласкает увлажняющуюся плоть, ищет подход и находит.

Кусаю губы, чтобы не выдать, что Сафаров добивается своего.

Давлюсь собственным дыханием, но смазка выдаёт меня с головой.

Под внимательным взглядом мне всё сложнее сдерживаться.

Я уже задыхаюсь. Каждый нерв натянут, как струна.

А Амир не спешит. Издевается над моей волей. Он методично подводит меня к пику, наслаждаясь тем, как меня ломает. Его взгляд не упускает ничего: ни проступающего на щеках румянца, ни напрягшихся сосков, ни подрагивающего живота.

Ненавижу его.

И себя ненавижу.

Так не должно быть!

Но колени уже подгибаются, я не сразу замечаю, что уже держусь за плечи Сафарова, и только повязка, попавшаяся мне под ладонь, открывает мне глаза на глубину моего падения.

Амиру не нравится, что я хочу отстраниться, и он роняет меня рядом с собой на кровать.

Его рука неумолима.

— Вот видишь, твоё тело знает, кому принадлежит, — беспощадно припечатывает Сафаров, разглядывая задыхающуюся меня.

Моя женская суть сдалась и следует за пальцами-проводниками. Я мечусь на подушке, коса рассыпается, и Амир ложится щекой на длинные пряди, продолжая свою пытку.

И волна позорного удовольствия накатывает, смывая остатки гордости. Я издаю сдавленный стон, ненавидя себя за этот звук, это признание моего поражения. Горячие и невыносимо сладкие спазмы, выжимают из моих глаз слезы стыда.

Но во взгляде Сафарова нет торжества, нет циничного удовлетворения.

Амир смотрит на меня как на сложную задачу, которую можно решить разными способами, и он собирается пробовать ещё и ещё.

Сафаров не даёт мне сжаться в комок. Он продолжает водить рукой по покрытому испариной телу. Это не ласка. Это собственнические порывы.

Но вот его движения становятся все медленнее, ладонь всё чаще замирает на одном месте.

Я почти не дышу, притворяюсь беспомощной тряпичной куклой, которую он только что сделал из меня. Считаю про себя секунды, молясь, чтобы он всё-таки заснул. Времени остаётся всё меньше.

Но проходит несколько минут, прежде чем рука Сафарова расслабляется и тяжелеет. Я лежу неподвижно ещё какое-то время, позволяя Амиру глубже погрузить в сон, а потом осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвигаю его запястье.

Когда рука съезжает с моего тела на простыни, я замираю, задержав дыхание, но он не шевелится. Вглядываюсь в лицо Сафарова. Похоже, спит, но выглядит всё равно опасным. Заставляю себя ещё немного подождать, хотя внутренний обратный отсчёт сигналит, что нужно торопиться.

Неслышно, как тень, я поднимаюсь с кровати, подхватываю пиджак и босоножки.

Сердце колотится где-то в горле.

На цыпочках бегу в прихожую и вожусь с замками, чтобы не дай бог не разбудить Амира громким щелчком или хлопком двери.

Босая выхожу за порог, притворяя дверь со всеми предосторожностями.

Теперь главное — не привлечь внимание остальной охраны.

Адреналин в крови растёт скачками, и в какой-то момент даже голову ведёт, и я вынуждена остановиться на одном из пролётов лестницы, чтобы успокоить сердцебиение. Только пульс и не думает переставать строчить.

Лифтом я воспользоваться не рискнула, и вот я, зажав подмышкой босоножки, спускаюсь по ступенькам, и, кажется, им нет конца.

Через парковку нельзя. Там точно дежурят люди Дмитрия, уж, наверное, им не покажется нормальным, что я одна покидаю дом таким нестандартным путём. Как минимум захотят уточнить у начальства, что это за фортель.

Мозг на стрессе работает на таком максимуме, что я даже не успеваю додумать мысль, как на её место приходит другая.

Подъезд. Главный вход.

Там вроде кто-то в машине следит, но там скорее насторожит заходящий, чем выходящий. И ночь почти, уже темно. Нужно просто не светить лицом. Мало ли кто выходит? Тут же должны быть жильцы какие-то?

В последний момент вспоминаю, что сто́ит обуться. И вовремя. В просторном холле за остеклённой перегородкой сидит консьерж, и он внимательно на меня смотрит.

Делая вид, что я пьяна, опускаю голову, завешивая лицо немного спутанными волосами, и широким взмахом надеваю пиджак. Нетвёрдую походку даже изображать не приходится. Перед глазами всё плывёт, и тело будто поменяло центр тяжести.

Сбега́ю по ступеням крыльца и, стараясь не разглядывать несколько машин, припаркованных рядом, иду в другую сторону. Оказавшись во дворе классической хрущёвки, выглядящей неуместно рядом со стеклянным монстром, из которого я сбежала, лихорадочно соображаю, что мне дальше делать.

Очень хочется к маме.

Но мама в соседнем городе. Это мне пришлось вернуться сюда, чтобы отучиться в колледже. Тут осталась квартира, и пренебрегать этим в условиях острой нехватки денег мы не могли. Кто же знал, что всё превратится в кошмар?

И я не уверена, что сейчас сто́ит подставлять маму. Там меня будут искать в первую очередь. Вряд ли стали бы из-за того, что сбежала неопытная игрушка, но вот разговаривали при мне не стесняясь. Как минимум надо где-то пересидеть. Да и куда я ночью? Без телефона.

Нужно позвонить Светлане, но как?

Это в юности моей мамы на улицах ещё встречались таксофоны, сейчас ничего подобного нет. Приставать к прохожим я не рискну.

В этот момент во дворе появляется группа подвыпивших парней, и меня сдувает с лавочки, на которой я нашла свой временный приют. Не хочу проверять: прицепятся ли они ко мне или нет. И вообще, я не знаю, сколько у меня времени. Может, уже прямо сейчас Дмитрий заходит в квартиру, будит Амира, и они начинают меня искать.

Поплутав по узким улочкам, я понимаю, что никак не могу сориентироваться, что это за район. Тут всё очень похоже выглядит, народа почти нет. Взгляд натыкается на «Пятёрочку». Вот, было же, что потерявшиеся могут обратиться к ним.

Я, конечно, потерялась сама и не хочу, чтобы меня находили, но позвонить они мне, наверное, смогут разрешить.

Я обращаюсь к кассиру, лепечу, что у меня украли сумочку, а в ней был телефон. Что мне нужно позвонить, чтобы меня забрали.

Она разглядывает меня. Дорогие тряпки, испуганное лицо.

— Я могу заплатить, — чуть не плачу я, доставая измятую купюру, зажатую в потной ладошке.

Лицо кассира смягчается:

— Не надо. Сейчас, — она протягивает мне свой телефон с разблокированным экраном. — Может полицию вызвать?

Я вздрагиваю. Полиция — это было бы чудесно, но я почти уверена, что тогда к маме придут.

— Н-нет, как их ловить? Я даже не разглядела никого…

Дрожащими руками набираю номер Светланы, и с каждым длинным гудком моя надежда слабеет, но всё-таки трубку поднимают:

— Алло?

Я отворачиваюсь, чтобы кассиру не показалось странным то, что я говорю:

— Светлана, это Анна. Я у вас сегодня утром покупала одежду. Точнее, мне покупали…

— Ты где? — резко спрашивает она.

— В «Пятёрочке». Сбежала.

— Давно?

— Минут тридцать-сорок назад…

— Я тебя заберу, скажи адрес, — Светлана чем-то грохочет на заднем плане, и я, надеюсь, что она собирается ко мне.

Спрашиваю у кассира адрес, она его бормочет, пробивая товар кому-то из покупателей, и я быстро пересказываю Светлане.

— Жди там. Никуда не уходи, будь на людях. Пошарахайся по магазину минут пятнадцать, но смотри в окна. У меня чёрное пежо. Номер — три, пять, шесть. Поняла?

— Д-да…

Обрыв связи — как обрыв ниточки с нормальной действительностью.

Возвращаю телефон кассиру и бреду в торговый зал.

Будь на людях. Тут и нет почти никого в такое время. Это же не магазин в торговом центре. Скоро уже закроются.

А те двое, что только что зашли и стоят возле витрины с готовыми сэндвичами и бургерами, не вызывают у меня никакого желания держаться к ним поближе. Один из них пялится на меня, и я ухожу за стеллаж, но он обходит его и встаёт на моём пути.

Чёрт!

Я его знаю! Это один из тех, кто охранял Мироненко, когда он бывал у нас в кафе. У него ещё голос такой противный, и он клеился к одной из официанток.

Притворяюсь, что не узнаю́ этого типа, и ближе к окнам, чтобы посмотреть, не подъехала ли машина.

Господи, пусть он подумает, что обознался.

А внутри всё в узел завязывается, от недоброго предчувствия.

— Эй, краля? — окликает меня амбал.

Прикидываюсь, что не слышу.

Ему-то что надо? Он вроде интересовался совсем другой девушкой. Неужели думает, что я её телефоном с ним поделюсь?

Руки дрожат, хотя в магазине тепло.

Пежо с номером три-пять-шесть тормозит у входа, когда товарищи из свиты Мироненко уже оплачивают покупки. Я устремляюсь на улицу, рассчитывая выскочить перед ними, и почти успеваю.

Первый, нагруженный пакетами, выходит передо мной, а за мной в разъезжающиеся двери вышагивает тот, что меня окликал.

Он так близко, что я слышу его прокуренное дыхание.

Пежо сигналит мне фарами, но за пять метров до него, ублюдок позади, хватает меня и запихивает в другую машину, под мой визг и крики. Я сопротивляюсь, но без толку.

— Чего стоишь? По газам! — командует урод тому, кто уже сел на водительское место.

— Ты чего творишь? — не понимает он, но заводит мотор.

— Боссу хочу сделать приятное, — ухмыляется тот. — А ну, заткнись!

Удар по лицу оглушает, и я затихаю.

В голове всё ещё не укладывается, что я снова влипла. Просто не могу поверить.

— Серый, что ты собираешься с ней делать? — напряжённо спрашивает водитель, я вижу его глаза в зеркале заднего вида.

— Это та краля, на которую босс слюни пускал пол-лета. Думаешь, он расстроится, если мы её ему приведём? — гогочет серый, развалившись рядом со мной. — Хорош в шестёрках бегать, я так считаю. Нужно проявить здоровую инициативу. Блядь, я из-за этой забыл купить курева. Тормозни на заправке. А ты, — поворачивает он рожу ко мне, — только дёрнись.

Только когда машина останавливается у АЗС и Серый выходит, чтобы купить сигарет, водитель достаёт телефон и кому-то звонит. И от того, что я слышу, у меня отнимаются ноги:

— Павел Андреевич, — тон меняется на напряжённо подобострастный, а из меня словно весь воздух выпускают. — Тут для Мироненко девку поймали. Ну да. Ту самую, из кафе… Не знаю, откуда она взялась… Что? Но… Нет, не трогайте жену. Я понял. На дальний кордон. Тело оставить там.

Что? Какое тело? Чьё?

Моё?

Я ловлю в зеркале заднего вида взгляд водителя и читаю в нём приговор.

Нет-нет-нет!

Тихий вой вырывается у меня из груди, и я бестолково дёргаю дверную ручку, чтобы выйти, но всё бесполезно. Замок заблокирован.

— Зачем вы это делаете? — всхлипываю.

Но мужчина, убрав телефон в карман, отводит взгляд и ничего не отвечает.

Я не верю, что всё вот так закончится.

Я даже толком не понимаю, что происходит.

Паника набирает обороты, я пытаюсь дотянуться до водителя, чтобы ударить, истерика выплёскивается в бесконтрольных ударах, и мужчине это не нравится:

— А ну, тихо!

Тихо? Он в своём уме? Собирается от меня избавиться и думает, что я буду покорно молчать? Господи, какая я дура! Надо было в «Пятёрочке» хоть нож купить! Сейчас я бы не задумываясь ударила.

Увы, хватают за горло меня.

— А ну, заткнись! — злится водитель. Он трясёт меня так, что голова мотается из стороны в сторону, дыхание сбивается, мне не хватает воздуха, но я всё равно тянусь, чтобы расцарапать лицо уроду.

Он с трудом уворачивается, отклоняясь за спинку кресла, но поскольку я не успокаиваюсь, тип тянется куда-то за спину. Я не понимаю, что он нашаривает, даже когда слышу треск. И отключаюсь от жалящего разряда, прежде чем до меня доходит, что это такое.

Открываю глаза, когда нас подбрасывает на ухабе, и я ударяюсь лбом о дверцу, к которой меня привалили.

— Ты глаза разуй, — ругается рядом со мной Серый, — тут тоже есть лежачие полицейские. Куда ты так летишь, Тёмыч?

— Сказано исполнить быстро, — обрубает водитель, которого, похоже, зовут Артём.

Я хочу закричать, но обнаруживаю, что мне заклеили рот.

И вообще я теперь связано. Вроде только руки за спиной перехвачены скотчем, и вывернутые плечи уже затекли и болят.

— О, очухалась, краля? — скалится Серый. — Я уж думал, у неё сердце не выдержит. Не ожидал, Тёмыч, что ты её так приголубишь. Ты ж у нас джентльмен. Даже рот залепил.

Мерзкий гогот мерзавца пробирает меня до поджилок, у него в руке воняет банка открытая банка пива, она-то, похоже, и развязывает ему язык:

— Слышь, Тем, я так и не понял, какого хрена мы в такую даль тащимся. Уже два часа плюхаем. Прибавь газу.

Артём за рулём явно на нервах, потому что он срывается на приятеля:

— Я уже прибавил, блядь, видишь, двести двадцать иду. На все камеры, сто пудов, попал. Я могу тебя высадить и побежишь за машиной. Кто из нас придёт первым, тот получит благодарственное письмо.

— Какого лешего мы едем на кордон ночью? Днём могли бы переправиться на катере, там бы нас ждала тачка. А сейчас только в объезд по автобану. И я уже отлить хочу…

— Потерпишь! — вызверяется Артём. — Это из-за тебя. Ты бабу подобрал, подкинул головной боли.

— А чё я-то? — свешивается в проём между передними сидениями Сергей, чуть не расплескав пиво.

— А то. Пока ты ходил за куревом, босс звонил. Пришлось ему рассказать, о твоей «инициативе». Оказалось, напрямую бабу к нему везти нельзя. Он сказал, где её оставить.

Вот для этого мне и заткнули рот, чтобы Сергей не узнал от меня, что звонил никакой не босс, а Артём сам набрал человека из чужого клана. И что-то мне подсказывает, что сейчас Тёмыч ненастоящий план пересказывает.

— Долго ещё? — пыхтит Серый, которого прихватила нужда.

— Полчаса где-то.

Хочется выть, но я молчу, чтобы не получить ещё один разряд электрошокером. Сознание отказывается верить, что это всё. Отчаянно надеется на какой-то счастливый случай, хотя события последних двух суток говорят, что всё становится ещё кошмарнее, хотя в самом начале казалось, что хуже некуда.

Есть куда.

Но я всё ещё жива.

И да, мне очень страшно, но я не готова сдаваться.

Я на дальнем кордоне не была никогда, но по логике вещей, это противоположный конец заповедника, уже ближе к соседнему городу, в котором как раз и живёт мама. Только пешком оттуда всё равно больше суток идти, это если не заблудишься.

В заповедник нас возили в школе и ходить разрешали только по единственной тропе, заблудиться там как нечего делать.

Господи, ну кто будет искать меня там?

Никто.

Только если егерь на тело наткнётся…

Мы петляем по извилистой дороге, но за окном темнота, и я не вижу никаких ориентиров, только ветки иногда хлещут по стеклу. И когда мы добираемся до какой-то опушки, и свет фар выхватывает нечто похожее на пирамиду, Серый цедит:

— Жопа мира. Почему её нельзя было в какой-нибудь подвал сунуть?

— Мы делаем, что сказано, и не задаём вопросы, — рубит Артём, нервно глядя в боковое зеркало.

— Ты чё на измену-то присел?

— Я ничего не… — кричит Артём, поднимая руки, когда один из парней в чёрном берёт его на мушку.

— Где она? — этим голосом можно дробить асфальт. Если и можно лишь тоном передать всю гамму эмоций от усталости до злости, то Сафарову это удаётся.

Он меня не видит. Я вне светового пятна и осознаю, что надо прятаться.

Стряхнув ступор, я медленно, стараясь не привлекать внимания, двигаюсь на четвереньках назад к деревьям, утопающим в темноте. Мне всё равно, что ночью в лесу опасно, и у меня нет воды, а пить хочется. Единственное, о чём я думаю, это о том, как скрыться ото всех этих людей.

Увы, Артём, осознавший, что пришли за мной, косится в мою сторону.

— Я не знал… У меня был приказ… — выкрикивает он. — Разбирайтесь с Мироненко… Просто исполнитель…

Бежать!

Но я успеваю лишь подняться на ноги, когда двое парней подходят ко мне быстрым шагом и берут под руки.

Достаточно бережно, но всё же так твёрдо, что вырваться у меня не получится, хотя я и пробую стряхнуть навязчивую хватку.

— Ты бы лучше не врал, — рубит Сафаров. Фраза обращена к Артёму, но взгляд его направлен на меня. Я кожей ощущаю, как каждый миллиметр моего тела подвергается тщательному осмотру, как только я оказываюсь в освещённой зоне.

— Я работаю на Мироненко, — упирается Артём.

Понятно, на что он рассчитывает.

Однако Сафаров, видимо, рождён, чтобы ломать всем планы и расчёты.

— И не только на него, правда? — жёсткость слов как у дамасской стали. — Ты знаешь, крыс никто не любит. Ни одна сторона, ни другая.

Меня подводят к Амиру, и тот первым делом прикасается к моим спутанным волосам.

— Что они тебе сделали? — спрашивает он. И я понимаю, что огребу за побег я позднее, сейчас будут наказывать тех, кто «трогал его вещи».

Мотнув головой, отворачиваюсь и цежу сквозь зубы:

— Электрошокер.

Пауза, которая повисает, неожиданно тяжёлая. Я, похоже, брежу, но мне кажется, что даже дуло, направленное на Артёма, осуждает его. Сафаров снимает с моей руки разлепившийся во время падения скотч.

— Да она сама…

— Что сама? Не хотела с вами ехать? Как невежливо с её стороны…

Артём понимает, что лучше заткнуться.

— Забирайте этих, — командует Амир. — Везите к Диме. Он умеет с такими разговаривать.

— А вы? — уточняет вооружённый.

— А мы, — тяжёлая ладонь ложится мне на плечо, — возьмём покататься другую машинку. Поедем в дом. Там ведь зачищено?

— Так точно.

— Вот и отлично, — Сафаров подталкивает меня к тачке, на которой я приехала, только к переднему пассажирскому сидению.

Он не дожидается окончания погрузки связанных тел. Единственное, что я успеваю заметить до того, как мы отъезжаем, это то, что Серый жив. Опустившийся на водительское место Амир морщится. Обезболивающее спустя несколько часов перестаёт действовать так эффективно, тем более что Сафаров много и активно двигался.

— У тебя почти получилось, — заводит он двигатель. — Могло бы выгореть.

Я не знаю, что он хочет до меня донести этой фразой. Похвалить? Или, наоборот, показать, что любые усилия сбежать бесполезны?

— Как меня нашли? — я пустым взглядом смотрю в лобовое стекло, за которым видно максимум на несколько метров, а дальше свет фар пожирает ночь. Тут ведь не как в городе, где темноту разбавляют горящие вывески, фонари, вечерние окна. Сто́ит погасить фары, и темень наваливается, обволакивая так, что не видно ни черта.

Мы поворачиваем на техническую трассу для квадроциклов работников заповедника. Она петляет между деревьями, подбрасывая нас на ухабах.

— Светлана позвонила.

Поджимаю губы.

— Решила, что я меньшее зло. Она рассказала о вашем плане.

— Что с ней? — вскидываюсь я.

— Ничего, — равнодушно отвечает Амир. — Думаю, Светлана уже дома с ребёнком.

— И ей ничего не сделали?

Сафаров поворачивается ко мне:

— Она свояченица моего друга — это раз, и два — позвонила мне. С чего мне делать ей что-то? Я с бабами не воюю.

Последняя фраза иглой вонзается в мозг, поражая последнюю точку, которая ещё хоть как-то позволяла мне находиться на грани адекватности.

Но эти слова…

— Не воюешь? — верещу я, окончательно забыв свои метания по поводу того, как безопасно обращаться к Сафарову. — А это что? — всплёскиваю руками и указываю на себя. — Или это другое? Или ты меня даже за человека не держишь? Ах да! Я же вещь! И почему? Просто потому, что я дочь Алексея Платонова? А как насчёт тебя? Ты же сын убийцы и преступника! Давай затравим твою мать, и тебя отдадим на растерзание близким тех, кого уничтожил Джафар!

Меня несёт.

Амир снова поворачивается ко мне, но вдруг перед нами в лучах дальняка проскакивает, что тёмное. Сафаров, заметивший это движение краем глаза, выворачивает руль, машина резко поворачивает в сторону, мы подпрыгиваем на ухабах. Меня бросает на приборную доску, и я сильно ударяюсь рёбрами. Дух перехватывает, я зажмуриваюсь. Чувствую, как автомобиль бросает в обратную сторону.

Открываю глаза, мы снова на техтрассе, едем ещё несколько метров и останавливаемся.

— Что случилось? — хриплю я, хватаясь за рёбра.

— Какой-то зверь. Лиса, наверное, — выдыхает Сафаров.

Я сглатываю.

— Всё в порядке? Мы её не сбили? — не понимая, что несу, спрашиваю я.

— Нет, но, похоже, мы пробили колесо… — чертыхаясь, Амир тянется к бардачку, видимо, надеясь найти фонарик, но там ничего нет, кроме страховки, мусора и того самого электрошокера.

— Я сейчас выйду и посмотрю, — тяжёлым взглядом буравит меня Сафаров. — А ты, прежде чем пытаться сбежать, подумай о том, что лисица — не единственный здесь зверь. А ты пахнешь кровью, — он указывает на разбитую коленку.

Меня начинает трясти.

Амир выходит, хлопнув дверцей и, светя себе телефоном, проверяет шины. Через несколько минут он возвращается:

— Ни черта не видно. Две спущены.

Он двигает плечом, словно примеряясь к нагрузке, но тут же приходит к выводу, что эта идея — дерьмо.

— Сам я сейчас в кромешной тьме не поменяю. Пошли.

— К-куда? — я икаю от неожиданности.

— Здесь сеть не ловит. По правую руку где-то с километр назад был кордонный домик. Там должна быть сеть. Вызову водителя.

Я мешкаю, прокручивая в голове все возможные варианты, даже тот, когда я притворяюсь, что иду за Сафаровым, а сама блокирую дверцы машины изнутри. Только что мне это даст? Если он уйдёт без меня, что я буду делать в лесу с дикими зверями, без воды и малейших ориентиров. У меня даже телефона нет посветить себе. А если останется, ничего не поменяется.

— Ну? — поторапливает меня Амир, и я всё-таки выбираюсь. Иду сначала за ним, прихрамывая, но потом Сафаров перехватывает меня за руку и тащит за собой, чуть сбавив шаг, чтобы мне не приходилось бежать.

Я даже не понимаю, как он ориентируется. Направление, допустим, понятно. Идти назад вдоль трассы, радуясь, что ночью нас не собьёт несущийся на всех парах квадрик.

Но за деревьями же ничего не видно, а Амир бережёт заряд телефона и особо не пользуется фонариком.

И тем не менее где-то минут через двадцать моих спотыканий мы сворачиваем с тропы через кусты и выходим к избушке, как из моих воспоминаний про поездку к прабабушке в деревню, которая уже тогда захеревала. Сейчас её, наверное, нет уже.

Вот и здесь, бревенчатый низкий домик без крыльца и с тёмными окнами, рядом будка понятного назначения и ещё что-то вроде сарая, возле которого навалены поленья, даже не укрытые ничем.

Выведя меня на центр двора посреди всего это, Амир приказывает:

— Стой здесь. Я проверю дом.

Неожиданно чувствую, что готова бросаться за удаляющимся от меня Сафаровым. Это жутко стоять одной тут в полной темноте, но пока Амир находится в поле моего зрения, я терплю, кутаясь в мятый и пыльный пиджак.

Сафаров открывает незапертую дверь и заходит внутрь. Как только мне перестаёт быть его видно, паника накатывает с удвоенной силой.

— Что там? — с истерическими нотками кричу я.

Амир выглядывает.

— Предбанник, внутренняя дверь закрыта. И тут холоднее, чем снаружи. Если баня закрыта, попробую сбить замок, — с этими словами он идёт к тому, что я приняла за сарай.

Судя по звукам, которые доносятся до меня, когда Амир исчезает за порогом, там всё открыто.

Гремит железное ведро, затем стук, словно кто-то что-то бросает, но это человеческий шум, и меня немного отпускает. Я переступаю с ноги на ногу и уже собираюсь присоединиться к Сафарову, как вдруг чувствую, что моей ступни что-то коснулось. Замираю, пытаясь рассмотреть, что это.

— Не двигайся, — высекает Амир, застывший на пороге бани и направивший на меня свет фонарика телефона.

Он напряжённо разглядывает что-то возле моей левой ноги.

Да что там? Я ничего не уви…

Мамочки!

Большая чёрная гадюка, которую я, видимо, потревожила, подняла голову…

— Медленно, очень медленно спрячь руки за спину, — командует Амир.

Я слушаюсь, будто я сама кобра, загипнотизированная дудочкой заклинателя.

В голове царит сумятица из мыслей, тонущих в гуле.

Я судорожно вспоминаю, что по статистике укусы гадюк в большинстве случаев не приводят к летальному исходу, особенно если вовремя оказать медицинскую помощь.

Но всегда есть исключения, а я понятия не имею, какая у меня лично переносимость яда, и проверять на себе мне очень не хочется, тем паче, что скорая сюда вряд ли доедет.

И я делаю то, что говорит Сафаров просто потому, что он говорит уверенно, будто знает, что делает, в отличие от меня, буквально парализованной от страха.

Змея всё ещё не опускает свою клиновидную голову, не похоже, чтобы её беспокоил или отпугнут свет фонарика. Я ни черта не знаю о пресмыкающихся.

Амир делает несколько плавных шагов в нашу сторону.

Я не понимаю, что он собирается делать.

— Замри, — негромко повторяет он.

А я впервые в жизни понимаю, что стоять не шевелясь очень сложно.

Мне плохо видно самого Сафарова, из-за света фонарика, направленного на меня, я, скорее, угадываю очертания его фигуры, да и перед глазами всё расплывается, не от страха, не то от подступающих слёз бессилия.

Замечаю только замах Амира. Его рука молниеносно взмывает вверх, занося какой-то тёмный тонкий предмет. Палка? Лом? Не могу думать. Я вся сосредоточена на том, чтобы остаться на месте, а не рвануть в сторону, напугав змею.

Следующее движение Сафарова заставляет телефон с фонариком дрогнуть, отчего пятно света резко смещается, скрывая в темноте змею и провоцируя этим скачок адреналина в моей крови.

Прежде чем я успеваю закричать от ужаса, Амир резко, словно клюшку для гольфа, опускает то, что у него в руках.

Глухой стук, шорох комьев земли, вспаханный чем-то неизвестным, шуршание кустов вдали.

Фонарик снова освещает место у моих ног, и там больше никого нет.

Воздух вырывается из лёгких со свистящим звуком. Меня начинает трясти, в горле булькает подступающая истерика. То, как спокойно Сафаров втыкает в рыхлую влажную землю своё орудие, оказавшееся на вид, чем-то вроде длинного засова от двери, меня подкашивает окончательно.

Тело больше не может противиться приказам мозга и делает неконтролируемый шаг назад. Под невысокий каблук попадает что-то твёрдое и гладкое, нога едет, и я заваливаюсь назад.

Всё происходит мгновенно.

Секунда, и я с размаху шлёпаюсь пятой точкой на землю. Ногу, подвернувшуюся под меня, простреливает резкая обжигающая боль в щиколотке, но тут же отступает, оставляя после себя ноющее ощущение.

Да когда же этому будет конец?

Я больше не могу сдерживаться.

Из груди вырывается почти вой, переходящий в надрывные рыдания.

Подошедший ко мне Амир, протягивает руку, но я отталкиваю её.

— Убери лапы! — сквозь всхлипы, выкрикиваю я. — Убери! И сам убирайся! Ненавижу тебя! Всё это ненавижу! Всё из-за тебя!

Игнорируя мою истерику, Сафаров опускается передо мной на корточки, видимо, чтобы подставить плечо, но я луплю его, куда придётся, в том числе и по ране, но он всё равно сильнее. Амиру удаётся привести меня в вертикальное положение, но я не могу наступить на ногу. Больно. И я реву ещё громче.

Я устала! У меня больше нет сил бороться!

За что мне это?

Что я такого сделала?

Чем я заслужила всё, что со мной произошло за последние два дня?

Сафаров встряхивает меня:

— Прекрати! — но это только усугубляет истерику. — Надо зайти внутрь. Хочешь ещё на кого-нибудь наткнуться?

Но уже всё равно, и, поскольку добровольно идти я отказываюсь, а прыгать на одной ноге можно только так, Амир взваливает дрыгающуюся меня на плечо.

Меня не останавливает даже риск упасть.

Затащив в предбанник и усадив на грубую деревянную лавку, Сафаров достаёт с притолоки спички и блюдце с огарками. Зажигает пеньки свечей и заходит в парильню. А я не могу успокоиться. Для меня всё это слишком. Мне даже дышать сложно, я открытым ртом набираю воздух, пропитанный запахами дерева, веников и пыли, и мой плач переходит в икоту, сотрясающую тело. Щиколотка пульсирует, и любая попытка поставить ногу на ступню, кончается новым приступом боли и новым витком истерики.

Я так погружаюсь в свои переживания, что не замечаю, как возвращается Амир.

Вода выплеснутая мне в лицо из ковшика, вышибает из меня дух, не хуже пощёчины. Её затхлый запах забивает нос, снова приводя меня в ярость:

— Сволочь!

Сафаров явно не чувствует вины за гадкий поступок:

— Думаешь, сейчас самое время поплакать?

Куда ему понять?

Отворачиваюсь от него, вытирая лицо рукавом грязного пиджака.

Амир снова достаёт телефон и выходит за порог.

Я слышу его голос, похоже, ему удалось дозвониться до кого-то.

— Дим, мы застряли на дольнем кордоне. Нет. Нет, не смогу. Она не может идти, а я далеко не унесу в таком состоянии. Нужно. И побыстрее. Лёшке скажи, чтобы взял квадрик, тот, с фонарями. Воды если только. И разбудите деревенского фельдшера, пусть в доме ждёт. Ничего, ему хорошо заплатят.

Я в отупении слушаю эти распоряжения.

Опять я возвращаюсь туда, откуда всё началось.

Неужели я никогда не смогу вырваться? И как долго будет длиться это самое никогда? Того, что я сегодня насмотрелась… достаточно, чтобы подписать мне приговор.

Скрип деревянных половиц предбанника возвещает о возвращении Сафарова.

Меня начинает потряхивать уже от холода. Особенно мёрзнет там, где вода пропитала одежду.

Амир снимает куртку и набрасывает мне на плечи.

Она нагрета его телом, и ненадолго мне становится теплее.

Сафаров ощупывает повреждённую щиколотку, причиняя новую боль, но мне и без него ясно, что там. Растяжение. Лишь бы не разрыв. Уже начинается отёк.

Я позволяю снять с себя босоножку, это единственное, что мы можем сейчас сделать. Повязку наложить не из чего. А возвращаться до автомобильной аптечки далеко.

— Нас заберут через полтора часа, — снисходит Амир до объяснений.

Голос у него усталый, но мне его не жалко.

Даже несмотря на то, что я вижу, как его светлая футболка начинает пропитываться кровью в том месте, где у него повязка.

Вряд ли из моих ударов, скорее, потому, что он волок меня на себе.

Но его об этом никто не просил.

— Ты не успокоишься, да? Пока меня не убьют? Не сам, там твои враги, или дикие звери, или ещё кто-то, да? — цежу я. — Ах, ну да. Я даже не баба и вообще не человек, видимо. Когда ты пообещал мне ад, ты не соврал.

— Я не это имел в виду.

— А мне и того хватает! Какое моральное право есть у тебя, чтобы распоряжаться моей жизнью? — мне уже плевать, что я, возможно, говорю лишнее. После того, что я несла в машине, после всех этих событий, после попытки убийства на моих глазах, я просто больше не могу молчать. — Тебе доставляет удовольствие мучить тех, кто не может дать отпор?

— Ты обо мне ничего не знаешь, — ледяным тоном останавливает поток моей желчи Сафаров.

— Может, мне тебе ещё посочувствовать? Какая неприятность! Жертва не хочет быть жертвой.

— На твоём месте я бы помолчал, — предупреждает Амир.

Ещё и помолчать? А что? Что-то изменится, если я заткнусь?

— Но ты не на моём месте, и никогда на нём не был!

— Ошибаешься, — Сафаров опускается на лавку рядом со мной и устало приваливается к бревенчатой стене.

— И что? Это даёт тебе право меня казнить? Надо мной издеваться? Потому что мой отец оступился?

— Твой отец, скорее всего, ни в чём не виноват, — закрывает глаза Амир.

У меня даже дыхание перехватывает.

То есть Сафаров только что признался, что мне за что мстить, и всё равно продолжает?

— Ты чудовище! Такой же, как твой отец!

Глаза Амира распахиваются, и взгляд устремляется ко мне. В нём горит холодная ярость:

— А ну, повтори!

Разом заткнувшись, я вздрагиваю и замолкаю. Больше от недоумения, чем от испуга. Мне казалось, что Сафаров гордится отцом и братом. Иначе зачем это всё?

Но выражение лица Амира говорит о том, что я только что нанесла ему оскорбление.

Эмоции, которые я вызвала у Амира, меня пугают, но не настолько, чтобы отказаться от своих слов.

Не сейчас.

Не в этом месте.

Не в этом состоянии.

— И в чём я не права? — упрямо смотрю в потемневшее от гнева лицо. — Яблочко от яблоньки…

— Если бы я был, как ты говоришь, истинным сыном Джафара, тебе бы не только не удалось сбежать, ты вряд ли до сих пор была жива. А если бы и была, то сильно бы об этом сожалела, — рубит Сафаров.

— Печалишься, что решил растянут мои мучения? — цежу я.

— Ещё нет, но ты упорно к этому ведёшь. Если бы я хотел тебе навредить, то так бы и сделал, — эта фраза звучит, как сигнал к окончанию беседы, но меня не устраивает.

Я злюсь ещё сильнее. Осторожность полностью отказывает мне, как перегорает лампочка от излишне поданного напряжения.

Кажется, если я сейчас замолчу, то на меня навалятся жуткие воспоминания о том, как удавка ложится на шею, или о том, как хрипит стоя́щий на коленях Сергей в руках Артёма.

Я не предназначена для такой жизни.

Я не Сафаров. Я не похожа на всех этих людей. Мне ни к чёрту не нужен такой адреналин. Что должно быть у человека в голове, чтобы сказать, что если бы он хотел мне навредить, то так бы и сделал? В ситуации, когда меня похитили, унизили, напугали, чуть не убили? Это, по его мнению, лакшери обращение? Или что? Особенное гостеприимство? Я даже не знаю, что со мной будет!

— Ясно. То есть сейчас ты делаешь мне благо? Какой извращённый подход!

Кулаки сжимаются, и короткие ногти впиваются в ладони.

— Девочка, что ты вообще понимаешь?

— Ну, конечно! Это просто я глупая, не догоняю всей прелести похищения и угроз…

— Мне тебе посочувствовать? — льда в голосе Сафарова прибавляется. Такое ощущение, что в отличие от меня, которая кипит, он от злости становится только холоднее. — Не я тебя похищал, ты бы предпочла остаться один на один с людьми из клана? Сейчас между ними и тобой стою только я.

— И в чём разница? Джафар, его люди, ты? Одного сорта бандиты…

— Ты зарываешься, Анна. Что-то ты осмелела. Не находишь, что пленникам не позволяют так дерзить? Пока я только и делаю, что вытаскиваю тебя из задницы.

— В которую я попала по твоей вине?

— Начнём с того, что всё, что с тобой происходит — вина твоего отца.

Меня буквально разрывает от гнева?

— Ты же сам признаёшь, что моего отца подставили… — мой голос снова набирает децибелы.

— Его никто не заставлял спиваться и терять человеческое лицо. Трезвый человек помнил бы, сбил он кого-то или нет, — обрубает Сафаров. В его тоне отчётливо чувствуются нотки презрения.

На это мне нечего ответить.

Именно этого я так и не смогла простить отцу.

Его запои, мамины нервы, то, каким он приходил домой после недельного загула, и растерянного лица, когда ему сообщили, что он убийца. И то, что все улики были косвенными, ничего не меняло.

Все решили, что то, что не удалось доказать, что именно он был за рулём, — это результат связей в силовых в структурах. В глазах всех он так и остался преступником, ушедшим от правосудия.

Да, были люди, которые считали, что папа чуть ли не герой, что с бандитами так и надо, но так думали единицы…

А в реальной жизни это был человек, топтавшийся возле дна, разрушивший свою семью, загнавший нас всех в долги и обеспечивший проблемы жене и дочери.

Да, сейчас Алексей Платонов взял себя в руки, больше не пьёт, но уважения к нему у меня не осталось.

— И это повод надо мной издеваться? — устало спросила я, растеряв весь запал.

— Ты не слышишь, — подводит итог Сафаров и снова закрывает глаза, отгораживаясь от раздражающего фактора, то есть меня.

Но я не готова к молчанию. У меня будто сгорел предохранитель.

Я устала бояться, но не настолько осмелела, чтобы осознанно провоцировать Амира, однако, оставаться один на один со своими переживаниями я совсем не готова. И пусть лучше, Сафаров злится, чем я начну заново прокручивать в голове страшные события на поляне.

— Так мой отец всё-таки не виноват в ДТП? — хочу просто спросить, потому что, мне кажется, я имею право это знать, но получается истерично и с наездом.

— Выглядит так. Скоро я буду знать точно.

— Но почему это не выплыло раньше? Если ты за два дня сумел в этом разобраться, почему следствие не смогло? Почему Джафар не выяснил?

— Потому что всё было просчитано грамотно. И мы снова возвращаемся к твоему отцу. Он сам довёл себя до того, что родная дочь сомневалась в его невиновности. Чего ожидать от людей ему посторонних? Тем более тех, с кем у него был серьёзный конфликт.

— Но…

— Тебе, правда, лучше помолчать. Ты ещё расскажешь мне, что произошло с момента твоего побега и до того, как я тебя нашёл.

И тон у Сафарова такой, что на этот раз я не решаюсь продолжать.

Мы сидим в тишине так долго, что, когда снаружи раздражается шуршание и треск веток, я подпрыгиваю на месте и тут же скулю: потревоженная нога разом даёт о себе знать.

Кто-то шарится по поляне, но в узкое грязное окно предбанника ничего не разглядеть.

Амир плавно поднимается, расстёгивает кобуру и достаёт пистолет, оставаясь под прикрытием двери.

Негромкий стук и зов:

— Амир Шамшидинович? Вы здесь?

Сафаров распахивает дверь, не спеша выпускать из рук своё оружие.

— Амир Шамшидинович, я не смог подъехать вплотную, — щурится парень, который вёз нас из дома к причалу прошлой ночью. — Придётся до трассы пройти пешком.

Взгляды двоих мужчин приковываются ко мне. Я делаю попытку встать, но как только нужно наступить на больную ногу, я начинаю заваливаться.

— Понесёшь её, — приказывает Сафаров. — Ты кого-то по дороге видел?

— Нет, — мотает головой парень, подойдя ко мне и примериваясь, как меня перехватить. Очевидно, что нести меня кулём на плече проще и удобнее, чем как невесту на руках. — Тихо всё. Фельдшер должен быт уже в доме, может, он чего заметил.

— Шустрее давай, — командует Сафаров.

Парень всё-таки приходит к выводу, что узкая и невысокая дверь бани не оставляет простора для вежливости. Меня закидывают на плечо и выносят.

Слава богу, идти недалеко, и меня сгружают на заднее сидение квадроцикла, рядом со мной опускается Амир, и именно сейчас я чувствую запах крови, исходящий от Амира. Пятно на футболке достаточно большое, чтобы я сделала вывод о том, что шов разошёлся.

Сама техническая трасса достаточно обкатанная, но иногда нас всё же подбрасывает на ухабах, Сафарову всё тяжелее делать вид, что он киборг. Пару раз он даже матерится, ему явно хуже, чем мне.

Однако, когда мы въезжаем за ворота дома, и водитель проносит меня через крыльцо в первую же попавшуюся комнату на первом этаже, с фельдшером я остаюсь один на один.

Амир проходит мимо него, а на вопрос, что у вас с плечом, рубит:

— Ей займитесь.

Хотя по справедливости, что мной заниматься? Обезболивающее я себе могу и сама сделать, как и повязку. А больше ничего и не сделаешь. Я автоматически отвечаю на вопросы фельдшера, который даёт утешительный прогноз:

— Похоже, только растяжение. Вам нужно…

— Я знаю, что мне нужно, — довольно грубо прерываю я, хотя имею в виду не столько свои навыки медсестры, сколько желание оказаться как можно дальше отсюда.

Попробовать попросить помощи у него мне и в голову не приходит. Видно же, что человек нервничает и боится, на его месте я бы реагировала так же.

К тому же водитель всё ещё маячит на пороге явно для того, что транспортировать меня после перевязки. Я видела, как к нему подходила домработница и показывала пальцем наверх, наверное, имея в виду второй этаж.

Логично, там я буду надёжно изолирована.

Сама по лестнице я теперь не спущусь.

Так и происходит, когда фельдшер заканчивает, парень несёт меня в ту самую комнату, где я очнулась привязанная к кровати два дня назад. Однако сгружают меня не на кровать и не в кресло.

Повинуясь жесту Сафарова, водитель вносит меня в просторную ванную и сажает на широкий пуф.

Я чувствую себя ужасно грязной после валяния на земле и лап уродов, обезболивающее уже действует, и я взвешиваю риски: смогу ли я принять душ, хотя, конечно, горячая вода мне сейчас противопоказана.

Пока я размышляю, в ванной появляется Амир вместе с аптечкой.

Он уже снял футболку, и то, что я вижу, выглядит паршиво.

— Раздевайся.

Где-то я уже это слышала.

— Зачем? — закипаю я. — Если тебе опять от меня нужен стриптиз, то, как видишь, я не в состоянии…

— Ты хочешь остаться грязной? Тогда спать будешь на полу.

То есть он готов и так меня унизить?

Я рывком сдёргиваю пиджак, потом тяну за поясок платья, но делаю, что-то не так, и он только затягивается сильнее. Дрожащими руками я пытаюсь распутать, но ничего не выходит. Начинаю психовать, на глазах опять выступают слёзы. Сафарову надоедает эта возня, он убирает мои руки от пояса и, дёрнув, вырывает шнурок с мясом.

Стягивает с плеч платье, расстёгивает бюстгальтер, спускает лямки, и он сам спадает.

Вместе с пуфиком меня пододвигают к душевой. Амир почти бережно помогает мне перебраться внутрь и опуститься на облицованную мрамором ступеньку.

Настроив воду в лейке на противоположной стене, он раздевается сам.

Когда я вижу, что он намочил одно из полотенец и подступил ко мне, я осознаю, что мне сейчас предстоит ещё одна унизительная процедура.

— Я сама! — тяну руку, чтобы отобрать полотенце.

— Сама ты нос расквасишь, — игнорирует протест Сафаров, подходя ближе. Мне приходится отвести взгляд в сторону, чтобы не пялиться на мужское достоинство.

— Я не калека и…

— Выкладывай, как всё было, — перебивает меня Амир, выжимая полотенце над грязным ободранным коленом.

Отвернувшись от него, сквозь зубы пересказываю ход событий.

А Сафаров, пройдясь по телу влажным полотенцем, приступает к намыливанию, заставляя меня сгорать от стыда, и чтобы отрешиться от этого гадливого чувства, я с головой ухожу в воспоминания о кошмаре сегодняшней ночи, лишь бы не ощущать грубоватых ладоней, которые скользят по коже, обходя ссадины.

Мой дрожащий голос словно впитывается в пар, заполняющий душевую. К концу рассказа, когда на меня снова наваливается понимание, что сегодня я могла остаться там на дальнем кордоне, меня начинает колотить.

Но и это не позволяет отгородиться от присутствия Амира.

Ощущение, будто я перед ним не просто голая, а словно вывернутая наизнанку.

Сафаров помогает мне подняться и пристроить ногу на ступеньку так, чтобы не намочить повязку. Я чувствую, как он стоит за моей спиной, иногда его грудь прижимается к моим лопаткам, его член задевает ягодицу, а руки по-хозяйски продолжают массажные движения, расслабляя закаменевшее тело, и нечто тёмное в глубине естества отзывается на уверенные прикосновения.

Когда под пальцы Амира попадаются промокшие трусики, он их просто разрывает, и они с влажным чавканьем падают мне под ноги.

Испуганная неожиданным спазмом внизу живота, я пытаюсь отрезвить себя, вернуться к исходному состоянию. Это ненормально, когда головой понимаешь, что происходящее должно вызывать отвращение, а реакции тела, продиктованные травмой и страхом, идут вразрез с сознательным.

И мне всё равно: попытка ли это психики найти большого и сильного защитника, или примитивные желания заглушить стресс простым и понятным способом. В конце концов, для первого амплуа Сафаров не подходит, искать защитника во враге — глупость. А для второго… человек не животное, и нами давно руководят не инстинкты.

И чтобы разрушить это наваждение, я не нахожу ничего лучше, как завести разговор:

— Как вы нас нашли?

— Мы уже обнаружили твой побег, когда позвонила Светлана. Ты выбрала удачное время, но больше у тебя не выйдет, — Сафаров пенит шампунь на моих волосах и возится с этим даже дольше, чем с моей грудью, у него явно пунктик. Как это ни противно признавать, но делает он приятно. — Мы пробили номера машины, на которой тебя увезли, подняли связи, чтобы по дорожным камерам отследить, где вы, но это не такое быстрое дело. Веселее пошло, когда сработал жучок в квартире Павла Андреевича.

— Я не понимаю, зачем ему это, — упираюсь ладонями в запотевшую кафельную стену, пока душевой лейкой Амир смывает с меня шампунь и гель.

— Если сложить два и два, то получится четыре. Дорогой советник очень хотел меня подставить. Свалить на меня твоё убийство. Было бы ещё одно красивое дело с подставой.

Я соображаю со скрипом:

— То есть ты считаешь, что убийство Бекхана устроил Павел Андреевич? — я готова в это поверить, мерзкий тип с самого начала произвёл на меня впечатление двуличного подлеца, а уж после того, что произошло сегодня, и вовсе не остаётся сомнений, но что он способен отправить человека на смерть. Только я всё равно не могла понять, какие цели Павел Андреевич преследовал.

— Практически уверен в этом.

— Какой в этом смысл? Что там не поделили твой брат и Павел Андреевич в прошлом — это один вопрос, но избавляться от тебя? Ты же всё равно не собираешься оставаться в городе…

— Вот, чтобы прояснить этот момент, мы и побеседуем с ним завтра. Думаю, он как раз созреет поговорить по душам. Дима — хороший психолог, и методы у него травматичные, но рабочие.

— Ты всё это мне рассказываешь, потому что я уже никому… — сглатываю горький ком. — Тогда почему ты за мной приехал?

Я не знаю, что я хочу услышать от Сафарова. Наверное, что он понял, что мстить надо не моему отцу, и Амир готов отпустить меня, если я никому не расскажу про похищение и всё то, что я услышала за последние двое суток.

Это дало бы мне надежду, но Сафаров не спешит меня успокоить.

— Стоило оставить тебя там? — жёстко спрашивает он. — Это твоя благодарность?

И это в очередной раз руинит всё.

— Какая мне разница, кто меня убьёт? Артём хотя бы хотел гуманно меня задушить, — развернувшись к Амиру лицом, я несу откровенный бред. — Он не лез ко мне грязными лапами!

— Твоя очередь, — он впихивает мне в руки полотенце.

— Что? — не понимаю, о чём он.

Сафаров зажимает моей рукой полотенце и показывает, чего от меня ждёт.

— Раз мои руки для тебя грязные, то приведи их в порядок. И не только их.

Не нужно быть профессором психологии, чтобы понять, что я сама только что спровоцировала Сафарова. Осторожность в очередной раз мне отказала. Бояться — я его, конечно, боюсь, но, видимо, недостаточно, раз позволяю себе подобные высказывания.

И Амир решил это исправить, поставить меня на место.

Я замираю, а Сафаров, накрыв мои пальцы, сжимающие полотенце, проводит им по своему животу.

— Я жду, — требовательный тон на этот раз не оставляет свободы для протеста. Я сейчас где-то на той границе, за которой расплата последует за любое неповиновение.

Вздрогнув, я хватаюсь свободной рукой за стену, чтобы не потерять равновесие, и моя грудь остаётся без прикрытия. Может, если бы он пялился на нее, мне было бы легче, однако Сафаров смотрит мне в лицо, наблюдая за моими эмоциями, которые я, в отличие от него, скрывать не научилась, и мне кажется, что это последний этап моего «обнажения».

Беззащитность, вот что я ощущаю.

И вместе с тем, не могу отделаться от странного чувства, что пока этот мужчина рядом, других опасаться не стоит. Это делает его ещё более угрожающим в моих глазах, будто мир сейчас замыкается на нём, делая его самым важным.

И я слушаюсь Амира, понимая, что до сих пор мне позволялось очень многое, и если я не хочу ужесточения условий, придётся принимать правила игры, навязанные Сафаровым. Он же их озвучил предельно чётко: «Я говорю — ты выполняешь».

И всё же я не могу опустить глаза на то, что делаю.

Краем взгляда я уже заметила эрекцию, вызвавшую у меня неожиданное волнение, и всеми силами пытаюсь остановить неуклонно возрастающее животное возбуждение. Просто стокгольмский синдром какой-то.

Кровь шумит в ушах, пока я омываю стальные мускулы. Тело Амира напряжено, как струна. Задевая пальцами плотную кожу, я чувствую под ней мощь, и она против воли меня смущает.

Под пристальным взглядом Сафарова, щеки мои заливает краска, и когда наступает очередь геля для душа, меня едва держат колени. Всё становится совсем плохо, потому что приходится действовать ладонями, и это похоже на ласку. Амир не спешит повернуться ко мне спиной, поэтому чтобы пройтись по всему телу, я вынуждена его почти обнимать, прижимаясь к нему грудью, чувствуя животом твёрдость члена.

«Это пациент!» — твержу себе я, чтобы загнать непрошеные реакции обратно, но получается плохо. Сафаров слишком подавляет, чтобы походить на больного, требующего ухода.

«Это враг, преступник!»

Но древний мозг и женская сущность спелись и видят в Сафарове только сильного самца, которому сто́ит подчиниться, хотя бы для того, чтобы выжить.

Тянусь к лейке, чтобы, наконец, покончить с этой унизительной для меня процедурой, но Амир меня останавливает:

— Ты кое-что пропустила, — он перехватывает мою руку и заставляет обхватить напряжённый ствол. — Что? Твоя дерзость уже закончилась?

О да! Какое уж тут сопротивление, когда меня не отпускает дрожь. Во рту пустыня, ноги едва держат, а сознание концентрируется на тех движениях, которые моим кулаком совершает Сафаров, скользя членом в ладони от основания до головки и обратно.

Самое постыдное, что в такт этим движениям, у меня между ног разливается жар, вызывая тёмное томление и усиливая спазм внизу живота.

Поймав ритм, я даже дышу, ускоряясь вместе с ним. Я зажмуриваю глаза, когда чувствую, как под сдержанное шипение Амира, брызгает густая сперма, увы, на этом позор не заканчивается.

Сафаров прижимает меня лопатками к гладкому кафелю, и его рука уверенно проникает между моими бёдрами, и мне не увернуться от этого.

— Ну что же ты, Анна, — насмешничает Амир, раздвигая складочки, позорно скользкие и вовсе не от мыла. — Теперь я чистый, у тебя ещё остались возражения?

Подушечка большого пальца кружит в сладкой зоне в поисках чувствительного местечка, и неизбежно его находит. Моё тело выдаёт себя подрагиваниями, каждый раз, когда Сафаров задевает пульсирующий клитор, хоть я и кусаю губы, чтобы не выдать стоном, что мне не только противно. Огненные нити свиваются в клубок внизу живота, усиливая предвкушение надвигающегося оргазма. Я задыхаюсь в клубах пара.

Уже не обращая внимания, что хватаюсь за плечи Сафарова, я растворяюсь в той чёрной волне, что накрывает меня в преддверии разрядки. Уронив голову на грудь Амира, поддаюсь, уговаривая не ненавидеть себя за то, что он со мной делает, за то, что я откликаюсь. Так быть не должно, но происходит.

Наигравшись, Сафаров позволяет мне кончить, и вместе с оргазмом на меня накатывает опустошение. Глупость, конечно. Нужно радоваться, что Амир не заходит дальше, что всё это происходит так. Меня ведь могли отдать на потеху мужчинам клана, не разбираясь, виновен ли мой отец.

Но сейчас из меня в очередной раз вынули стержень, моя девичья гордость растоптана, душа вывернута наизнанку, и Сафаров видит то, что я чувствую.

Он ополаскивает нас обоих и, помогая мне выбраться из душевой, неожиданно мягким тоном подбадривает:

— Давай, девочка. Пора спать.

Промокнув меня полотенцем, он быстро заканчивает обработку моих мелких ссадин. Я отрешённо наблюдаю за этим, вдруг понимая, что он старается не причинить мне лишней боли. Даже подул на ободранную коленку.

«Вспоминай, что ты женщина», — советовала мне Светлана.

Вряд ли это поможет в моём случае. Амир может взять всё, что захочет, и без моего согласия, и я для него, похоже, что-то вроде трофей, считаться с которым совсем необязательно.

Продолжая изображать, что я приняла правила игры, подтягиваю к себе аптечку, чтобы заняться плечом Сафарова. Оказалось, что швы всё-таки целы, но немного кровоточат и воспалились. Загоняя в Амира шприцы с медикаментами, я, не удержавшись, спрашиваю, впрочем, не сильно рассчитывая на ответ:

— Зачем ты так со мной? — голос мой звучит безучастно, — ещё немного и я стану разговаривать, как Сафаров.

— Я не умею по-другому, так что тебе придётся смириться.

В этом ответе всё: и честность, и приговор, и некое обещание, оно непонятное, но я уже чувствую, что мне не понравится.

— Надолго? — моя рука замирает над раненым плечом.

— Что? — холодные глаза смотрят на меня открыто, и я могу поклясться, что он понял, о чём я.

— Надолго смириться? — уточняю я.

— Пока я не решу иначе, — ещё один откровенный ответ.

— Но ты же знаешь, что мой отец не виноват… — облизнула я губы, мне на секунду показалось, что между нами перемирие, и я смогу достучаться до него.

— Как это связано? — бровь Сафарова насмешливо выгибается, демонстрируя, что я заблуждаюсь. — Я собираюсь заняться сексом не с ним, а с тобой.

У меня всё обрывается.

— То есть ты…

Амир поднимается и подхватывает меня с пуфика на руки.

— Да. Я тебя возьму.

Сердце пропускает удар.

Звучит, как кошмар.

Говорить так — лицемерно, после того как я стонала у него в руках, но это какое-то отклонение. Помутнение на фоне стресса. Несмотря на то что Сафаров уже в который раз умело и цинично доводит меня до оргазма, я не хочу этого. Ни повторения, ни продолжения.

Но пока мне действительно везёт.

Двое суток с момента похищения, а я всё ещё жива и относительно цела. Физически я пострадала не так уж сильно и не от Амира. А вот психологически… Впрочем, это непервостепенная проблема.

Мне нужно понять, как себя вести, чтобы моё везение и дальше не заканчивалось. И максимально оттянуть сексуальный контакт, хотя, видит бог, это не самое страшное. По крайней мере, с Амиром. Вот попади я в своё время в руки Бекхана… Вспоминаю его «любимую» комнату, и даже думать не хочу о последствиях.

Сафаров сгружает меня на кровать, и я только сейчас понимаю, что несмотря на ранение, он весь день таскает меня на руках. Не уверена, что это забота, скорее, контроль. Очевидно же, что у Амира на этом пунктик.

— Бесполезно на меня так смотреть, — к моему облегчению, Амир не спешит присоединиться ко мне на постели, а натягивает чистую футболку. — Анна, я вижу тебя насквозь.

Вскидываю взгляд на равнодушное лицо. Насквозь он меня видит. Ха!

Уже один раз ошибся, когда думал, что я хочу сделать что-то с собой, а я собиралась воткнуть оружие в него.

— И что ты видишь? — мне, правда, интересно.

Я действительно считаю, что Сафаров заблуждается на мой счёт, но Амир проявляет чудеса обучаемости. Или он хороший аналитик.

— Я вижу, что ты делаешь вид, что смирилась, чтобы усыпить мою бдительность. Хочу тебя расстроить: покорность провоцирует проверить её степень.

— Я просто не понимаю, — закутавшись поплотнее в полотенце, я обхватываю колени. — Ты ждёшь, что я должна принять положение вещей, как должное?

— Ты не такая дурочка, какой хочешь казаться, — Сафаров надевает портупею с кобурой, — если подумаешь как следует, без эмоций, то ты всё поймёшь.

— Без эмоций? — сейчас у меня и в самом деле с ними напряг, но как можно реагировать спокойно на его притязания. — Я не ты. Для меня всё это — дикость, я не из этого мира, и не хочу становить его частью. И уж тем более, не хочу платить собой за чужие представления о том, что правильно, а что нет.

Амир ничего не отвечает на мою речь, я даже по лицу его не могу сказать, задела ли я хоть что-то в его душе. Вряд ли, конечно.

Трудно сказать, что я от него жду. Сафаров раз за разом разбивает мои надежды. Но в то же время я чувствую, что есть вещи для него важные, например, справедливость. Только какая-то извращённая. Амир ведь ищет настоящего убийцу своего брата, только как это сочетается с тем, что он всё равно собирается меня…

Надо понять, что я упускаю.

Словно прочитав мои мысли, Сафаров хмыкает. Он достаёт из шкафа футболку и бросает её мне:

— У нас будут гости, оденься.

— Гости?

— Дмитрий уже в пути. Думаю, сейчас у нас на руках будет вся или почти вся информация о том, что произошло с Бекханом. Тебя не позову, но дверь в кабинет оставлю открытой.

Ясно. Падишах дозволит мне услышать, как взрослые дяди решают мою судьбу.

Он выходит, а я остаюсь размышлять над тем, как выбраться из этой ловушки. Моя попытка побега привела к тому, что я снова оказалась в неблагоприятных обстоятельствах. Отсюда сбежать мне точно не удастся. Да и куда я? Даже на ногу наступить не могу. Хотя, если подвернётся случай, я и на заднице съеду по лестнице на первый этаж и поползу, только вот ползти мне некуда.

Я слышу, как вернувшийся Амир что-то делает в кабинете. Он, как и обещал, оставляет дверь открытой. Я радо до смерти, что Сафаров не заглядывает в спальню. Мне невыносимо его сейчас видеть. Он живое свидетельство того, что я ничего не могу сделать.

А Дмитрия всё не нет. Я злюсь, что он так долго едет, хотя и понимаю, что из города на другой берег в объезд добираться небыстро, но я так устала и так хочу спать, что глаза уже закрываются. Как и Амир, я спала урывками, не позволяя себе расслабиться. И теперь усталость постепенно забирает меня в свой плен, и я проваливаюсь в забытье, так и не дождавшись появления Дмитрия.

Сквозь тяжёлый вязкий морок до меня доносится:

— Анна?

Хочу ответить, что я не сплю, и мне даже кажется, что отвечаю, но на самом деле у меня получается невнятное мычание. Тяжёлое одеяло укрывает меня, и бороться со сном становится невозможно. Тихий скрип прикрываемой двери как будто даёт сигнал сознанию к выключению. Невнятные негромкие голоса в соседней комнате отлично выполняют роль колыбельной.

Мне не снится ровным счётом ничего, или я ничего не запоминаю, но, когда я просыпаюсь у меня в голове пусто.

Настолько, что почти гулко, и я не сразу понимаю, что именно прогоняет ломоту в мышцах, но это так приятно, что хочется застонать от удовольствия в подушку. Чьи-то сильные пальцы уверенными нажатиями проходятся по лопаткам под футболкой, двигаются вниз вдоль позвоночника, круговыми движениями разминают поясницу, и что что-то не неправильно, я осознаю, лишь когда крупные ладони накрывают мои обнажённые ягодицы.

Цепочка вопросов «почему я без белья?», «почему всё болит?», «кто меня трогает?» заставляет остатки сна улетучиться и сжаться под настойчивыми руками.

— Проснулась? — сиплый голос Сафарова успокаивает, но лишь отчасти.

То, что зло знакомое, не отменяет его сути.

Амир меняет положение, и я бедром чувствую то, от чего меня окатывает кипятком изнутри, а сердце заходится в бешеном стуке. Что? Сейчас? Но…

Сафаров словно читает мои мысли и добивает:

— Ты всё правильно поняла.

Прикосновения Амира становятся совсем откровенными. Горло сжимает спазмом, мысли лихорадочно мечутся в поисках решения, и измученный неопределённостью мозг предлагает выход: сдаться. Сафаров всё равно возьмёт своё, может, если его не злить, всё будет не так плохо? Может, он сразу потеряет ко мне интерес?

На задворках сознания пульсирует: «Ты же вчера приняла решение бороться! Тянуть сколько можно! Не будь тряпкой! Это похоже на то, что ты сама себя уговариваешь!»

«Вспоминай, что ты женщина!» — слова Светланы перекрывают вопль инстинкта самосохранения.

Да какая я женщина? Если и есть особы, способные вертеть такими, как Сафаров, то это точно не про меня.

«Он тебя до сих пор не изнасиловал, не ударил, спас тебя. Он уже заставил тебя кончать…» — с логичной цепочки мыслей я сбиваюсь на физиологию, потому что пальцы Амира, проследовав по внутренней стороне бедра от колена вверх, добираются до местечка, которое уже неоднократно ему подчинялось.

Это невыносимо стыдно, что губки уже набрякли, и смазка вот-вот проступит между ними. И чем сильнее я чувствую свой позор, чем сильнее напряжение сковывает моё тело, тем острее я ощущаю каждое прикосновение. В груди холодно, а низ живота заливает жидкий огонь.

Подушечка большого пальца раздвигает налившиеся складки, и я вцепляюсь зубами в подушку. Тяжело дышу, когда уже привычными движениями Амир легко пробуждает пожар в моей девочке. Наверное, он доволен собой, ведь бёдра сами раскрываются, а попка оттопыривается, чтобы ему было удобнее. Расслабленное после сна тело слишком быстро отзывается на стимуляцию, и всё, что я могу, — сдерживать стоны, хотя это не так просто. Каждый задержанный вздох распаляет пламя между ног сильнее.

Укрыв меня своим телом, Сафаров собирает мои волосы на затылке в кулак, слегка натягивая и вынуждая меня прогнуться. Влажной промежностью я чувствую толстый горячий орган, устроившийся вдоль складочек, а попкой — жёсткие паховые волоски.

Я дрожу, ожидая в любой момент вторжения, но Амир, обдавая ухо горячим дыханием, насмешливо спрашивает:

— Что? Вот так покорно позволишь себя взять? А была такая дерзкая…

И поднимается с кровати.

Смысл его слов доходит до меня спустя несколько секунд, и красная пелена унижения застилает глаза. Словно в голове взрывается граната, сметая все установки на самосохранение, осторожность и разумность.

В одно движение я разворачиваюсь на спину и слетаю с постели, не обращая внимания на острую боль в щиколотке. Бросаюсь на Сафарова с кулаками, но быстро понимаю, что ногти будут эффективнее. Я успеваю расцарапать ему грудь до крови, прежде чем Амир перехватывает мои запястья, но меня не остановить, струна цивилизованности лопнула, и меня несёт, я пытаюсь его пнуть, увы, самое болезненное задеть не удаётся. Сафаров слишком быстр, проворен и опытен.

В секунду я оказываюсь усажена к нему на пояс и прижата лопатками к стене, но и это меня не останавливает, я надавливаю пальцами на повязку на плече, стремясь причинить боль этому чудовищу. А он обхватывает пальцами мой подбородок и впивается в мой рот жестоким поцелуем. Я кусаю его губы, но не могу помешать наглому языку, и это добавляет мне злости.

Слишком интимно.

Поцелуй — это для любимых, это ласка и нежность, а не приказ подчиниться!

— Я за честность в отношениях, дорогая, — тяжело дыша, отрывается от моих губ Сафаров.

— Я тебя ненавижу, — совершенно честно отвечаю я.

— Вот и прекрасно, хорошее, сильное чувство, — говорит он мне в рот и снова затыкает его поцелуем.

Ладонь Амира забирается под футболку, стискивает мою плоть, грубовато ласкает соски. Там, снизу напряжённый член трётся о промежность, задевая клитор, то бросая меня в жар, то кидая в холод.

Это сумасшествие. Нечто чёрное поднимается во мне и захлёстывает с головой, трансформируя агрессию во что-то другое, и вот я уже сама целую Сафарова, это страсть без всякой нежности, животная потребность, замешанная на желании вырваться на финишную прямую.

Мои соки уже смочили головку, и она беспрепятственно погружается в тесную щёлку, причиняя сладкую боль. Натянутая на толстый и, кажется, слишком длинный для меня член, я вся пульсирую, горю.

Амир на секунду замирает, но я хочу, чтобы это всё закончилось как можно скорее. Хочу перестать чувствовать это противоестественное желание. И я вцепляюсь Сафарову в волосы, требовательно дёргаю и запускаю этим чудовищный маховик.

Прижавшись губами к вене на моей шее, Амир толкается раз за разом, заполняя меня и раскручивая эту турбину, рассылающую электрические волны по всему телу. Каждый короткий, резкий удар его бёдер толкает меня в пропасть. Я больше не думаю о том, чтобы сдерживаться. Стоны льются из меня, так немного легче переносить накапливающийся накал.

Твёрдый стержень натирает внутренние стеночки, с каждым влажным погружением высекая новые искры. Это невыносимо. Это сладко. Это остро. Это на грани боли. И прямо сейчас я бы ни за что сама не смогла остановиться.

Навалившись на меня сильнее, чтобы я не упала, Сафаров рукой пробирается между нашими телами и, поддев капюшон клитора, надавливает, разбивая мой мир в ослепительно сверкающие осколки.

Я растворяюсь в этом освобождении, уже почти не чувствуя последних толчков Амира, спермы, брызнувшей мне подол футболки, когда Сафаров выходит из меня.

Вместе с его членом меня словно покидает внутренний стержень.

Ещё пара минут я начну ненавидеть себя.

Но Амир несёт меня в ванную. Пока он настраивает воду, я разглядываю это тело, только что присвоившее меня, и мечтаю ударить Сафарова по голове чем-нибудь тяжёлым.

«А была такая дерзкая…» — оглушительно звучит в голове.

Неожиданно Амир вырывает меня из плена стыда, ненависти и желания убить одной фразой.

— Сегодня ты увидишься с матерью.

Это последнее, что я ожидала услышать.

И даже не пойму, рада или нет, ведь это означает, что самый близкий мне человек тоже окажется в руках Сафарова.

— С чего вдруг такое снисхождение? — моя подозрительность растёт в геометрической прогрессии.

— А тебе за неё не страшно? — приподнимает брови Амир, вставая под струи воды. Он смывает с себя следы секса, и отвожу глаза от его органа, который навсегда изменил меня, и я уже никогда не стану прежней. — Проще всего достать тебя через неё.

— И кому это надо? Тебе, чтобы я и не думала ослушаться? — вспыхиваю я.

— Например, Павлу Андреевичу. Информацию о тебе для Мироненко заказывал именно он. Видишь, как всё интересно?

Сафаров подходит ко мне, собирает мои волосы и кое-как завязывает из них узел на макушке. Я понимаю, что распутать это будет непросто, но сейчас меня волнуют другие вещи.

— Ты же сказал, что он у тебя в руках. Или он не спешит колоться?

— Павел Андреевич говорит бодро. Даже слишком. Валит всё на Мустафу. Но теперь мы точно знаем, что твоего отца подставили, и не просто воспользовались удобным случаем, а грамотно все спланировали. Даже тот собеседник в баре, который смылся, когда Платонов начал буянить, был подстрекателем. Его задачей было спровоцировать твоего отца на определённые высказывания, которые должны были услышать завсегдатаи заведения.

Несмотря на то что сама я на отца злилась и в мыслях частенько выговаривала ему, используя самые обидные слова, слышать в тоне Сафарова презрение к нему было неприятно. С моей точки зрения, слабость — это недостойное мужчины качество, но мой отец хотя бы не был бандитом.

И всё же я проглотила колкую фразу, готовую сорваться с языка, чтобы разговор не ушёл в другую сторону.

— И где этот подстрекатель? Чей он человек?

Амир снимает душевую лейку с крепления и направляет воду на моё ноющее тело.

— Входил в группировку Мустафы. Через пару дней после убийства Бекхана нашёл вечный приют на одном из кладбищ города. Видимо, чтобы не мог ничего разболтать. Впрочем, у меня есть сомнения, что товарищ выполнял приказ главы клана. Не верю я нашему Павлу ни на йоту. Мустафа убирал бы с дороги Джафара. Внешне они поддерживали приятельские отношения, но оба готовы были всадить нож друг другу в спину, подвернись случай. Однако тогда перемирие соблюдалось неукоснительно. Только-только стало относительно тихо в городе. Иногда постреливали, но это залётные. Даже в новостях не показывали.

— Откуда ты знаешь? — угрюмо спрашиваю я. — Ты же говоришь, тебя тогда в городе не было.

— Мать следила за ситуацией издалека. После одного случая она за меня переживает, хотя с тех пор взять меня стало намного сложнее.

— Взять тебя?

— Мать сбежала от Джафара, когда мне было восемь, — вроде бы спокойно говорит Амир, но я слышу в его голосе натянувшуюся струну. А ещё в который раз обращаю внимание, что отцом он Сафарова-старшего называет крайне редко. — Скрывалась, Джафар не давал развода, угрожал, что отберёт меня. Не потому, что мама ему была так уж нужна, просто сам факт, что какая-то баба пошла поперёк, бесил его невыносимо. С его точки зрения, это подрывало его авторитет. Так что в один непрекрасный день, его люди меня выкрали. Мне тогда было двенадцать, и мама очень не хотела, чтобы я пошёл по стопам отца, так что бойца из меня не растила, — невесело усмехнулся он.

Двенадцать? Это намного раньше убийства Бекхана. Значит, Амир смог как-то вырваться?

— Джафар тебя отпустил?

— Ему пришлось. Это здесь он был, если не самым главным, то одним из королей. Мама нашла себе покровителя, с которым Джафар не смог потягаться. Но старший брат оставил мне кое-что на память.

Сафаров как раз поворачивается ко мне татуированным боком, и я впервые вижу под чёрным пигментом шрамы. Видимо, их шлифовали, раз я на ощупь до сих пор не почувствовала, но достаточно глубокие, чтобы рубцы не могли убрать полностью.

Даже думать не хочу, как это выглядело до татуировки. Мне и той тонкой паутины белых линий, что видна сразу, хватает, чтобы замутило.

Но инстинктивное сочувствие растворяется во мне мгновенно.

— И что? Мне тебя пожалеть? — вырывается у меня усталый вопрос. — Чем ты лучше Джафара и Бекхана?

— Жалеть меня? Ты считаешь, я тот, кто ищет жалости?

Молчу.

Я ничего не понимаю в этом человеке.

Особенно его отношения к отцу и брату.

— Спроси, — огорошивает меня он. — Я же вижу, ты хочешь.

В самом деле, мы же теперь так близки, что ж не спросить-то?

— Ты всячески подчёркиваешь, что ты не такой, как твой отец. Ты только что признал, что они причинили тебе много зла. Так почему сам поступаешь так же, как они? Почему ты ненавидишь их убийцу? Я помню твой взгляд, когда тебе сказали, что я дочь Платонова. Ты готов был свернуть мне шею. Где логика?

— Ты по-прежнему во власти эмоций, Анна. Тебе нужна холодная голова, и тогда причины моих поступков станут ясны. Может, тогда ты, наконец, сообразишь, что я твоя единственная защита. В этой игре ты никого не интересуешь сама по себе, даже Мироненко, тобой пожертвуют. Сначала ты должна была стать камнем преткновения, теперь ты неудобный свидетель. И в том, и в другом случае эффективнее всего ты сработаешь мёртвая.

— Уж объяснил так объяснил, — кривлюсь я. — Сколько слов, а так ничего и непонятно.

— Потому что ты задаёшь глупые вопросы. И насчёт ненависти ты ошибаешься.

— Тогда за что? — я сморю ему прямо в глаза. — За что ты так со мной?

— Как так? Что ты хочешь от меня услышать? А ты уверена, что готова принять всё как есть? Или тебе нужно враньё про то, что, увидев тебя, я потерял голову и теперь готов ради тебя на всё? И всё будет, как ты скажешь? Позволю тебе идти на все стороны? Или что я мечтаю провести с тобой остаток своих дней?

— Ты намекаешь, что просто воспользовался своим правом сильного? — цежу я. — А унизил меня зачем?

— Ты сама себя унижаешь. Я дал тебе возможность не быть жертвой, и что? Ты радостно снова возвращаешься к этой роли. Было бы лучше, если бы я взял тебя силой, и ты продолжала себя жалеть?

— А ты не так поступил? Не силой?

— Если бы ты не была готова, я бы тебя не взял.

Краска бросается мне в лицо горячей волной. Я отлично помню, как сама насаживалась на член, кусая губы и глотая стоны. И позорнее всего, что я действительно была готова. Настолько, что мне уже почти не больно. Толстый ствол скользил во мне как по маслу.

— Как удобно! Отличная позиция! А можно ещё меня чем-нибудь накачать, и тогда я сама проявлю инициативу. Это, по-твоему, тоже добровольный секс?

Сафаров приблизил своё лицо к моему.

— Отличная позиция, — отзеркалил он, — сваливать с больной головы на здоровую. Ты меня хотела, ты кончила, а я мерзавец? Потому что я мог тебя трахнуть и трахнул? Так вот, девочка моя, я снова это сделаю, и ты снова кончишь. И в этом нет ничего неправильного. Всё очень логично и естественно.

— Нет! — я почти выкрикнула это, чтобы заглушить его слова, отдающиеся эхом в моей голове: «Я снова это сделаю, и ты снова кончишь». — Это ненормально! И так не будет!

— Будет. Просто ты всё мешаешь в одну кучу. Похищение, месть, секс… Ты ненавидишь меня за то, что сделали другие, за то, что натворил твой отец, за то, что ты готова мне сдаться.

— А ты? А что сделал ты? — чувствую, что вот-вот зареву. Нет уж. Хватит. Я-то считаю, что имею право плакать, но Амир откровенно говорит, что из позиции жертвы я ничего не добьюсь. Воевать я сейчас не в состоянии, даже пнуть не могу. После моих прыжков больная нога ноет и пульсирует, даже когда я сижу. — Отдай, — выхватываю лейку у Сафарова, — убирайся отсюда. Я сама!

— Сама ты только вляпываешься. Позови, как закончишь, — Амир выбирается за душевой, неспешно вытирается и выходит, оставляя дверь закрытой не до конца.

Я не буду его звать!

Не дождётся!

Ну да, как же.

Когда я заканчиваю водные процедуры, понимаю, что у меня собственно нет вариантов.

Выключив воду, я слышу, что он всё ещё в спальне. И мне придётся его позвать. Прыгать на одной ноге по мокрому кафелю — дурная затея даже для меня.

— Эй? — кричу я. — Эй? — но никто не отзывается. — Амир?

И только после этого Сафаров заглядывает в ванную, приподняв брови?

Это что? Дрессировка?

— Неси сюда аптечку, пора колоть антибиотик, — пытаюсь я сделать вид, что дело не в том, что я беспомощна.

Амира мне, естественно, обмануть не удаётся, это видно по его глазам, но он никак не комментирует моё поведение. Приносит медикаменты, помогает выбраться из душевой и даже приносит мне свежую футболку, а после завершения процедуры выкатывает на пуфике в спальню.

— Твоя мать приедет через три часа.

И до самого её приезда я Сафарова не вижу.

Завтрак мне приносят в спальню, на этот раз домработница острых предметов мне не добавляет, хотя сейчас при желании я могла бы воспользоваться иглами для шприцев, которые остались в аптечке, но разум всё же вернулся ко мне.

Я лучше соображаю, когда Амир не маячит перед глазами, отчего меня захлёстывают эмоции.

Самое странное, я не чувствую себя так, как должна.

Ну, как я планировала себя чувствовать после первого раза вообще, и уж точно не так, как представляла свои ощущения после не совсем добровольного секса.

Как медик я понимаю, что отделалась очень легко.

Как скажется на психике, ясно будет позже, но тот факт, что я Сафарова не стесняюсь, говорит о многом. Я зла, очень зла за то, что он воспользовался мной. Зла на себя за то, что получила удовольствие, хотя не должна была.

Мне всё ещё страшно, но то, что Амир позволяет моей маме приехать, говорит, скорее, о том, что убивать меня он не собирается. Глупо звать потенциальных свидетелей к будущей жертве.

Предположить, что Сафаров собирается и от моей мамы избавиться, ещё глупее.

Зачем создавать себе проблему, которую потом нужно будет устранять?

О мести моей матери речь тоже больше не идёт.

Так что, главное, что меня сейчас мучает, даже не отобранная невинность, как бы цинично это ни звучало.

Неопределённость. Она меня изводит.

Я ни черта не понимаю, кроме того, что это что-то только между мной и Сафаровым.

Он сам сказал, что я зря мешаю всё в одну кучу, но обстоятельства таковы, что я никак не могу разделить их в своей голове. Напрасно, Амир считает меня настолько умной, что если я хорошо подумаю, то всё пойму. Я уже всю голову сломала, а разгадки поведению Сафарова нет даже на горизонте. Не у Дмитрия же спрашивать.

Где-то за полчаса до появления мамы меня относят на первый этаж. В последний момент я спохватываюсь и натягиваю банный халат Амира поверх футболки, хотя мне в нём жарковато, но лучше я потерплю, чем мама увидит синяки и ссадины, ей и без того достаточно переживаний.

Мне казалось, что я держусь очень неплохо в моей ситуации, что бы там Сафаров ни говорил, но стоило маме переступить порог и броситься ко мне, как я заревела в голос, уткнувшись ей в грудь.

— Доча, доченька… — мама лихорадочно гладит меня по спутанным волосам, и я понимаю, что не могу остановиться, хотя должна это сделать, чтобы не пугать её ещё сильнее.

Амир, который привёл маму, не выдерживает этой сцены.

— Полчаса, — резко рубит он и выходит в соседнюю комнату, дверь в которую оставляет открытой. До нас доносится: — Не советую строить заговоры, больше это не прокатит.

— Что они с тобой сделали?

Трахнули, но этого я маме не говорю.

— Ничего, мам. Я цела…

Но она успевает заметить в раскрывшемся подоле повязку на щиколотке и синяк на бедре.

— Аня… — её глаза полны ужаса.

— Это не то, — морщусь я от того, что приходится оправдывать Амира, — ногу я подвернула сама, мне даже помощь оказали. Фельдшер был. А синяк… Это не Сафаров. Он меня пальцем не тронул…

Приходится приврать, но сейчас не время и не место, и мама выглядит так плохо, что у меня язык не повернётся ей пожаловаться.

— Я тебе одежду привезла… — её голос срывается, — сказали, проверят и отдадут…

Да уж, Амир учится на собственных ошибках очень быстро.

— Мам… — хочу пообещать ей, что всё будет хорошо, но как я могу? Да и мои слова вряд ли её успокоят.

— Ничего, ничего… — она берёт себя в руки. — Я... ты только никуда сама не лезь, хорошо? Не высовывайся…

Мама повторяет эту фразу раз за разом, пока она не начинает казаться мне наполненной какого-то смысла.

— И у тебя температура, — прохладная ладонь ложится мне на лоб. — Ты сегодня ложись пораньше и спи… Тебе же дают спать?

— Всё хорошо, спать, есть… — я напряжённо вглядываюсь в мамино лицо, пытаясь понять, что она хочет до меня донести.

— Тебе нужен покой, — настойчиво бубнит мама, ввергая меня в ступор. Она никогда надо мной так не тряслась. Это не первое моё растяжение.

— Мам, ни о какой активности речи не идёт. У меня нога распухла…

Чем дальше, тем сильнее наш разговор напоминает сюр.

— Вот и хорошо, не высовывайся, сиди и жди… когда наступит улучшение. Это я тебе как врач рекомендую …

Я дёргаюсь. Мама ненавидит эту фразу после одного случая.

— И когда же наступит улучшение?

Мне страшно поверить в то, что говорит мама. А ещё страшнее от того, что я не понимаю, как она может провернуть то, что обещает.

— Очень скоро, ты, главное, сегодня себя побереги…

Несмотря на завуалированное обещание, я расклеиваюсь, вмиг превратившись из собранной девушки в маленькую мамину дочку. Я сижу, вцепившись в её руки, и борюсь с вновь подступающими слезами. Поговорить откровенно мы не можем, дверь в соседнюю комнату, где находится Амир, открыта. Уверена, что ему всё слышно, иначе бы нас не оставили наедине. Камеры здесь тоже наверняка есть, раз уж они стоят даже в спальне.

Сафаров даёт нам не тридцать минут, а почти час.

И когда её уводят, я слышу:

— И не забывайте, натворите глупостей — пострадает она.

Я тут же закипаю. Мерзавец! Он ей угрожает! Шантажирует мной! Зачем он тогда вообще её привёз?

Коктейль из гремучих эмоций выплёскивается на вернувшегося Амира:

— Может, хватит? Моя мать уж точно никак не виновата в смерти Бекхана! Тебе надо всех запугать? По-другому не получается?

— Ты делаешь поспешные выводы, но что-то в них есть, запуганная ты моя, — Сафаров подходит ко мне и распахивает мой халат.

— Ты псих? Сейчас собираешься опять меня…

Я не договариваю, потому что становится очевидным, что это не сексуальные действия, а обыск. Амир проверяет не передала ли мать что-то.

Но я всё равно не могу уняться. Оказалось, что встреча с мамой стала для меня стрессом, а внешнее спокойствие Сафарова — катализатором.

— Что? Неужели по камерам не подсматривали за нами? Ты или твоя охрана? Дмитрий? — и тут меня настигает понимание, что я лишилась невинности в комнате, где есть скрытое наблюдение. Адреналин и стыд ударяют мне в голову при мысли о том, что у этого события были свидетели. — Кстати, как всем понравилось утреннее представление в спальне? Сколько человек его посмотрели?

— Если ты о сексе, то видеоканал из спальни идёт только на мой телефон. Я с удовольствием буду пересматривать запись, там ты напоминаешь живого человека, — он отходит, прежде чем я бросаюсь на него с кулаками.

Мне невыносима сама мысль о том, что я активно принимала участие.

— Амир, нам пора… — в комнату заглядывает Дмитрий.

— Иду, — отзывается Сафаров и уже мне: — У тебя есть время подумать, пока меня нет.

— О чём думать? О тебе, как о благодетеле?

— Именно. И Анна… не сто́ит совершать необдуманных поступков.

Он так пристально смотрит мне в глаза, что я начинаю нервничать.

— О чём ты… — я сжимаю пальцами полы халата, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Я не идиот, как бы тебе ни хотелось обратного. Последствия будут печальными. Это ясно?

Молчу, лихорадочно соображая, мог ли Амир понять что-то из наших с мамой странных переговоров.

Не дождавшись от меня ответа, он уходит, оставляя после себя тягостное чувство.

— Обедать будете? — настороженно спрашивает нарисовавшаяся на пороге домработница. — Амир Шамшидинович приедет только поздно вечером, его ждать не стоит…

Ждать Сафарова? Да у меня при нём кусок в горло не лезет.

Однако надо же. Тогда, когда меня заперли в комнате, она обращалась ко мне на «ты», а теперь «вы». Смешно.

Стоп.

Он вернётся только вечером, мама сказала, всё произойдёт сегодня. Она знала, что Амиру нужно будет уехать?

— Да, я поем, — говорю женщине, которая кладёт рядом со мной стопку знакомой одежды. Это, наверное, то, что мама привезла. Точно. Мои джинсы, лонгслив… — Это всё? Больше ничего не было?

— Бельё и кроссовки, но зачем вам сейчас обувь, — теряется домработница. — Нога же…

— Принесите, надо понять, подходит или нет. И аптечку из спальни. Большую синюю. Как вас зовут?

— Евгения.

— Евгения, есть я буду здесь. Тут рядом есть уборная?

— В соседней комнате, — напрягается домработница. Думает, что я в унитаз смоюсь?

Когда она приносит пакет с остатками вещей, я, заперевшись в туалете, переодеваюсь и обкалываюсь противовоспалительным и обезболивающим. Это плохое решение, но у меня особого выбора нет.

Так, джинсы свободные сами по себе, да и на мне всегда всё болтается, нога в повязке свободно проходит в штанину. А вот с кроссовками уже сложнее. Нога сама по себе опухшая, а ещё слой эластичных бинтов сверху. Я с трудом протискиваюсь в обувь, шипя, когда отёк сдавливает кроссовкой.

Пробую стоять на обеих ногах. Нормально, ходить получается хуже, но это ещё не подействовал укол. Должна справиться.

Пока разуваюсь, чтобы не привлекать лишнего внимания, но обувь ставлю рядом с диваном, на котором планирую дожидаться своих спасителей, кем бы они ни были. Я только надеюсь, что мама не будет должна слишком много за такую помощь.

Я не представляю, кто бы в городе стал связываться с кланом Джафара.

Запихнув себя кое-как еду, я устраиваюсь по-турецки и жду.

Пялюсь в окно, за которым становится пасмурно, и, видимо, проваливаюсь в дрему, попавшись в ту же ловушку, что и Сафаров вчера. Обезболивающее приносит облегчение и вырубает меня, но всё же я в эту ночь спала достаточно, так что сон у меня неглубокий, и когда из коридора доносятся шаги, я открываю глаза.

Незнакомый голос заставляет меня напрячься.

— Веди себя тихо, и никто не пострадает, — слышу я нарочито ласковый тон, от которого мурашки бегут по коже.

Подбираюсь, не зная, чего ожидать.

Спустя секунд пятнадцать, показавшихся мне вечностью, на пороге возникает странная пара.

Домработницу держит под локоть огромный мужик в чёрном.

Зайдя в комнату, он отпускает Евгению, и та шарахается в сторону, позволяя мне увидеть, что в руке у мужчины пистолет.

Сердце моё заходится в ужасе.

Однако под прицелом по-прежнему домработница.

Взгляд незнакомца касается меня лишь вскользь, он полностью сосредоточен на той, кого взял на мушку. Зато его слова обращены ко мне:

— Идти можешь? Быстро ко мне.

— Вы кто? — не спешу я бросаться к незнакомцу, хотя сердце колотится в безумной надежде, что это посланец от мамы. Мне, правда, сложно представить, откуда у неё могут быть знакомые с оружием. Она даже охоту ненавидит. Ей много раз приходилось спасать на хирургическом столе жертв случайных выстрелов.

— Твой семейный доктор прислал, — хмыкает мужчина. — Она, как врач, рекомендует прогулки на свежем воздухе.

Акцент на триггерной фразе подсказывает, что я всё поняла верно.

Судорожно начинаю обуваться.

— Вы один? — у меня в голове не укладывается.

Даже если, уезжая на встречу, Сафаров взял с собой охрану, наверняка тут кто-то ещё остался. Идти одному в такой дом — безумие!

— Я по-простому, заглянул проведать больную. К чему пышные визиты? Что ты копаешься? — начинает он терять терпение.

— Я и идти долго не смогу, — сразу предупреждаю я.

— Нам надо не долго, а быстро готова. Сейчас нас, милая… Как тебя там?

— Евгения, — подсказываю я, потому что домработница молчит, онемев от страха.

Надо же, как она пуглива для той, что работает на клан.

— Вот. Милая Евгения проводит нас. Всё так же беззвучно. Правда же?

Женщина лихорадочно кивает, не в силах выдавить ни слова. Под прицелом она первая выходит из комнаты. За ней следует пугающий тип, приказав мне:

— Иди за мной. Из-за спины не высовывайся.

Я буду делать всё что угодно, лишь бы отсюда выбраться.

Только внутри у меня скребёт странное чувство. Ощущение такое, что я вновь совершаю забег по замкнутому кругу, и в конце я снова окажусь там же, где и была. Наверное, это на меня так действует предупреждение Амира о том, что не сто́ит делать необдуманных поступков.

Я иду за мужчиной и не могу не отметить странность, которая усиливает чувство, что я допускаю ошибку.

Слишком тихо. Нам до сих пор никто не встретился. Ну, допустим, кто-то занят, но всё равно… Как-то слишком беспрепятственно выходит. Выглядит так, будто я и без своего вооружённого спасителя могла спокойно покинуть дом.

Оставив позади служебный вход, в ранних сумерках мы пересекаем внутренний дворик, из которого ещё не убрали летнюю атрибутику вроде шезлонгов и тентов, и, минуя маленький прудик, сворачиваем к забору, в котором обнаруживается неприметная калитка.

— Как быстро тебя хватятся? — спрашивает мужчина у Евгении, заставляя её выйти за территорию на тропинку, извилистой лентой убегающую в густые кусты.

— Через полчаса — час, — дрожа, хрипит домработница, видимо, уже нарисовав в своём воображении картины одна ужаснее другой.

— Отлично, значит, тебе придётся недолго ждать.

Мы как раз продрались сквозь кусты, и незнакомец командует мне:

— Возьми в куртке скотч и свяжи её. И рот залепи, чтобы наша радушная хозяйка не позвала остальных с нами прощаться. Терпеть не могу долгие проводы.

Я слушаюсь, хотя делать это мне неприятно. Пусть Евгения была заодно с Сафаровым и отказывалась мне помогать, и даже понимание, что у неё не было возможности, в моих глазах не прибавляло ей очков. И всё же, обездвиживать пожилую женщину противно.

Когда я заканчиваю с этой нехитрой процедурой, тип убирает ствол, берёт меня за руку и тащит за собой, набирая темп так, что я едва успеваю за ним. Довольно быстро мы оказываемся возле тёмного седана с заляпанными грязью номерами.

— На заднее сиденье. Живо. Там стёкла тонированные, ложись и не отсвечивай.

Сам он занимает водительское сиденье и, едва я закрываю за собой дверь, даёт по газам.

Я всё ещё не могу поверить, что у нас получилось.

Словно читая мои мысли, спаситель бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида и морщится:

— Неправдоподобно.

— Что? — в горле у меня пересыхает.

— Абсолютно всё неправдоподобно, но моя задача — доставить тебя в город, и только.

— К маме?

— Думаю, за ней следят, так что я высажу тебя в людном месте. Какой-нибудь ТЦ подойдёт? Что скажешь? Поверь, так будет надёжнее.

Я в этом сомневаюсь, но не в моей ситуации выдвигать условия. Я же понятия не имею, о чём договаривалась с ним мама.

— Откуда вы знаете мою мать? — спрашиваю я.

Этот человек явно не старый приятель из универа.

— Такие, как я, рано или поздно оказываются на столе у хирурга, — без подробностей, но доступно объясняет он, явно не желая погружаться в детали, и я затыкаюсь.

Какое-то время мы едем молча, но когда выбираемся на трассу в город, мужик матерится. Мне не нравится, как он смотрит в боковое зеркало.

— Кажется, эта тачка едет за нами, — радует меня тип.

— Какая? Это Сафаров? — паника овладевает мной мгновенно.

— Вряд ли, но всё равно напрягает. Оторваться не получается.

Я стараюсь верить в лучшее. Никому, кроме Сафарова, я не могла понадобиться. Павел Андреевич под присмотром. Нет, это всё паранойя.

Так, я думаю ровно до того момента, пока мы не въезжаем в город и не начинаем петлять по узким улочкам в надежде сбросить с хвоста преследователя. Нам это почти удаётся. Мы сворачиваем в какой-то двор среди двухэтажных сталинок, намереваясь проскочить насквозь, но, как назло, выезд перекопан, и я не могу порадоваться за жильцов, которым поменяли трубы, потому что обратный путь нам преграждает та самая машина.

Я подглядываю в окно и вижу, как из тачки, не глуша двигатель, выходит высокий мужчина. Его лицо я узнаю́, когда он заступает на зону, освещённую фарами, и достаёт пистолет.

Тот, о ком я вообще забыла думать.

Прямо сейчас на наше лобовое стекло направляет дуло Саня.

А этому что надо?

Он же, как я поняла, больше не работает на Сафарова.

— Приехали, — недовольным голосом комментирует мой спаситель, имени которого до сих пор не знаю. Он достаёт пистолет и смотрит в зеркало на меня. — Всё-таки придётся тебе побегать.

— Что? — от страха в животе всё завязывается в узел, я надеюсь, что мамин знакомый имеет в виду что-то другое, но, увы.

— То. Лови, — он перебрасывает мне какой-то предмет, оказывающийся кошельком. — Я сейчас выйду, а ты досчитаешь до десяти и сматываешься.

— Я не смогу, — начинаю я скулить.

— Куда ты денешься? — не проникается тип моим отчаянием и инструктирует: — Бежишь назад, вдоль дома, там, где они не смогут проехать. Потом налево, через квартал есть остановка, до центра доберёшься. Я бы мог тебя там подобрать, но это плохой вариант. Тачку эту уже засветили, новую искать — время, которого у тебя нет.

— А как же вы? — я цепляюсь за любую причину не оставаться одна.

— Я его не интересую. Он будет ловить тебя.

— Но...

— Хватит, — отрубает он, следя за тем, как Саня подходит ближе, — я не дам ему подойти к машине, а ты не тормози. У тебя фора будет минут пять. Пока он сядет за руль, сдаст назад, развернётся и объедет. Я пошёл.

И не обращая внимания на мой тихий вой, выходит из салона.

Чуть высунувшись между передними сидениями, я вижу, как пистолет Санька дёргается в сторону мужчины. Мой спаситель тоже не церемонится и целится в телохранителя.

Всё совсем плохо.

Я охотно верю, что мозгов у них хватит не стрелять не очень поздним вечером во дворе жилого дома, но сама я бы не стала проверять.

Кладу пальцы на дверную ручку и нажимаю, слегка приоткрыв дверь, но продолжаю её удерживать, чтобы не распахнулась.

Восемь, семь, шесть…

Мужчины о чём-то говорят, но у меня так шумит кровь в ушах, что я ничего не разбираю.

Пять, четыре, три…

Я зажимаю в потной руке мужской кошелёк, который острым углом впивается мне в ладонь.

Два…

Подбираюсь, как для прыжка.

Один!

Я практически вываливаюсь наружу и припускаю во все лопатки, поскальзываясь на разбросанной щебёнке. Вдогонку мне летит мат и приказы остановиться, но я даже не оглядываюсь.

Бегу и, только завернув за угол, начинаю паниковать. Он сказал налево или направо? Налево? Мы были спиной к дому. Налево относительно машины или меня сейчас?

Мамочки!

Так и не определившись, я просто продолжаю свой бег.

Навстречу мне попадаются люди, возвращающиеся домой, но я не рискую останавливаться, чтобы спросить дорогу к остановке. Меня чуть не сшибает с ног компания подростков, вываливающаяся из арки, а я и так уже сбиваюсь с темпа.

Щиколотка болит всё сильнее, лёгкие почти разрывает, а остановки всё нет. Даже намёка на неё. Наверное, я повернула не в ту сторону, но спустя ещё пару кварталов я всё-таки попадаю к транспорту. Видя, что автобус вот-вот закроет двери, я кричу и машу руками, делая последний рывок. И когда я падаю на первое же сиденье, не могу отдышаться. Водитель косится на меня, я сначала не понимаю, в чём дело, а потом догадываюсь, что выгляжу как воришка, ушедший от погони. В руках у меня только однозначно мужской кошелёк и больше ничего.

Чёрт. Надо проезд оплатить.

Заглядываю внутрь лопатника, там одна крупная купюра и несколько мелких. Ни монет, ни карточек. В общем-то, логично. Я протягиваю водителю деньги, и он теряет ко мне интерес.

Блин, я даже не посмотрела, что за маршрут.

Уточнив у пассажира сзади, я понимаю, что смогу добраться до вокзала. Это и впрямь почти центр. Но что мне делать дальше? Мамин приятель предположил, что за ней, скорее всего, следят. И если пораскинуть мозгами, то он прав. Этот Саня, он ведь вряд ли караулил сам дом и сел нам на хвост уже на перед выездом на трассу, а значит, он знал, что в машине буду я. Откуда? Следил за мамой, видел, с кем она встретилась, и просчитал зачем.

Чёрт, чёрт, чёрт!

За почти час, который я провожу в автобусе, вздрагивая каждый раз, когда в открывшуюся на остановке дверь заходит мужчина, мне приходит в голову только одно.

Светлана.

Два раза снаряд в одну и ту же воронку не падает же.

Меня не должны искать у неё после того, как она сама позвонила Сафарову. А Саня про неё вообще не в курсе. Мы с ней никак не связаны.

И от вокзала я пешком топаю по адресу, который мне оставляла Светлана. Идти тяжело, я гарантированно обеспечила себе проблемы с восстановлением, но я пожалею себя потом. Галактионовская, пятьдесят восемь. Это адрес магазина, в который привозил меня Амир.

Я не знаю, сколько сейчас времени. А вдруг уже закрыто?

Но окна-витрины светятся.

И у тротуара припаркован синий пежо. Три, пять, шесть.

Прихрамывая, подхожу к прозрачной двери, которая распахивается перед моим носом. Высокая фигура в тёмном заставляет меня шарахнуться в сторону, но я почти сразу осознаю, что это не за мной. Мужчина придерживает дверь для своей спутницы, а потом и для меня.

Шмыгаю внутрь и нарываюсь на недоумённый взгляд продавца-консультанта.

Да, я точно не выгляжу, как постоянный клиент подобных бутиков, но мне плевать на снобизм персонала.

— Позовите Светлану, — еле ворочая языком, прошу я.

— Может, я вам могу чем-то помочь, — не горит желанием допускать сомнительную личность до начальства сотрудник.

— Светлану позовите! — у меня в голосе почти истерика.

На мой вопль появляется сама хозяйка, которая, похоже, и так собиралась уходить.

Увидев меня, она мгновенно берёт меня под локоть и выводит за собой.

Спустя минуту я сижу на переднем сидении и пью предложенную минералку. Газ бьёт в нос, и я почти сразу начинаю икать.

— Сафаров не помог? — напряжённо спрашивает Светлана.

Я даже не сразу понимаю, о чём это она.

— Как сказать, от тех уродов он меня вытащил. Это вторая попытка побега. Куда ты меня везёшь?

— К себе, извини, не могу. У меня всё-таки ребёнок. Так что на старую квартиру сестры. Пересидишь пока там.

— Знать бы ещё сколько отсиживаться… Господи, неужели это всё происходит со мной? Я не понимаю, зачем за мной гоняются?

Светлана издаёт звук, напоминающий кряканье.

— Сафаров-то?

— Нет. Другие.

— В таком случае ты зря сбежала. Сама ты о себе позаботиться не сможешь. Каждый раз, как я тебя вижу, твоя ситуация всё хуже.

Сухой тон Светланы окончательно выбивает меня из колеи.

— А что я должна делать? Оставаться у похитителей? Покорно обслуживать Сафарова? Умирать от неизвестности? — я срываюсь на неё, она молчит, напряжённо всматриваясь в зеркало заднего вида и недовольно поджимая губы. Я воспринимаю это на свой счёт и, замолкнув, отворачиваюсь к окну.

И тут я понимаю, что дом, мимо которого мы проезжаем, мне знаком. И эта территория тоже.

Адреналин ударяет мне в голову.

— Ты решила сразу отвезти меня к Сафарову? Один раз ты уже позвонила Амиру, и вот опять? Ах да! Ты же свояченица его друга, — цежу я, дёргая заблокированную дверную ручку. — Выпусти меня!

Светлана поворачивает в соседний двор, тормозит, выхватывает у меня открытую бутылку и плещет мне в лицо.

— Успокоилась? — спрашивает, когда я затыкаюсь, хватая ртом воздух. — Здесь жила моя сестра, — она указывает на пятиэтажку, выглядящую нелепо на фоне стеклянного монстра, из которого я сбежала.

Светлана достаёт из бардачка связку ключей.

— Пошли. Расскажешь, во что ты вляпалась.

Сидя на симпатичной маленькой кухне, я выкладываю Светлане свою историю.

Если она и догадывается, что некоторые детали я опускаю, пока в душу не лезет, за что я ей очень благодарна.

— М-да, попала ты в переплёт, конечно. Тебе не понравится то, что я скажу, но будем объективны, ты зря сбежала от Сафарова. Шанс пересидеть втихую, пока всё не уляжется, и взрослые дяденьки не разберутся, определённо есть. Тут твой мужик прав: никого, кроме него, ты живой не интересуешь.

— Он не мой мужик, — шиплю я.

— Угу, я помню, страшный и ужасный Сафаров, — Светлана смотрит на меня таким взглядом, что я начинаю ёрзать.

Блин, когда я рассказывала о своей истории, сама себя ловила на том, что меня мотает от того, что Амир скотина, до «ну в общем мне ничего плохого не сделали, и вообще, он сам жертва, ну или не очень, но явно не такой, как отец»…

То есть я его ещё и оправдывать пыталась, чтобы Светлана, не дай бог, не подумала, что Сафаров — чудовище. Словно её мнение о нём имеет значение.

— Он псих! — мне надо срочно реабилитироваться в собственных глазах.

— Ну да, они все, кто с серьёзными деньгами, со своими тараканами, — спокойно отвечает Светлана. — Но псих психу рознь, поверь мне. Вот мой бывший муж — садист, абьюзер и газлайтер. В прямом смысле слова. Еле ноги унесла. Муж моей сестры тоже чокнутый, но ей в отличие от меня повезло, он чокнулся на ней в хорошем понимании, хотя, конечно, плюсы Эмма найти смогла не сразу.

— Это как? — обалдеваю я.

Светлана хмыкает:

— Дом за окном видишь?

— Вижу.

— Корельский построил, чтобы за Эммой приглядывать.

Я икаю. Потом осознаю масштаб трагедии и икаю ещё раз.

Дом построить — это ж не один год, не говоря уже про финансовую составляющую.

— А… э… что ему не приглядывалось по старинке?

— Сейчас покажу, — Светлана ковыряется в своём телефоне, — мне сестра присылала как-то…

Она поворачивает ко мне экран, и я вижу фото комнаты, все стены которой заклеены фотографиями миловидной шатенки, кстати, на Светлану совсем непохожей.

От этого снимка мурашки по коже.

И немного от зависти.

Это не совсем нормальное желание, но в глубине души, конечно, хочется быть для кого-то единственной, смыслом жизни…

А не вот: я тебя трахнул и ещё раз трахну, смирись.

— Это точно не мой случай. Мне были не рады при первой же встрече.

— Естественно, — пожимает плечами Светлана, — ты ему в принципе была нужна как телеге пятое колесо.

— Тогда почему он не отпустит меня на все четыре стороны? Я не могу, как ты, рассуждать спокойно, когда дело касается бандитов и криминала… — меня неожиданно задевают слова спасительницы.

— Да ну, какой бандит? Я немного знаю о Сафарове, но только потому, что я достаточно долго вращалась в этих кругах в Москве. Он из той же плеяды, что и Корельский. Дети криминала, пожелавшие отказаться от пути их отцов. Связи, конечно, остались, и некоторые, скажем так, обязательства, но они крупные бизнесмены и в грязных делах не замешаны, ну насколько мне известно.

— Не замешаны? У них оружие! — кипячусь я.

— И как это связано? — удивляется Светлана. — У меня, кстати, тоже есть. Недавно разрешение получила. Мне так спокойнее. А то вдруг бывший снова начнёт свои игры…

Ничего себе…

Нет, это точно не мой мир.

В моём понимании, цивилизованные люди решают вопросы без пистолетов.

— Он меня похитил!

— Не он. Не Сафаров.

— Он пообещал мне ад!

— И что? Слово сдержал? Пожалел тебя, дуру, не отдал на растерзание.

— И что? Я теперь должна быть ему благодарна? — я снова завожусь. — Ты его защищаешь, потому что он друг мужа твоей сестры?

— Спокойно, — тон Светланы становится ледяным, — ещё раз умыть водичкой? За то, что не отпустил сразу, как нашёл: ещё как должна быть благодарна. Чёрт с ним, с лесом вокруг дома, тебя бы пришили на его территории, чтобы свалить всё на него. Он бы уехал, с его деньгами не проблема, а ты бы лежала в морге, пока тебя не опознала мать.

От слов Светланы меня начинает морозить.

— Я не говорю, что он лапочка и плюшевый мишка, — чуть мягче добавляет она. — Но ты мозгами сама раскинь.

— Почему он тогда не отпустил меня в городе? — кисло спрашиваю я.

— А это уже вопрос к тебе. Что там между вами происходит? — Светлана открывает дверцу холодильника, в котором кроме яиц и пачки майонеза ничего нет.

— Ничего не происходит. Он меня только пугает.

— Да. Какой злодей. Карабас-барабас. Сколько раз напугал?

У меня ощущение, что она спрашивает про секс, и я краснею под её взглядом так, что выдаю себя с головой.

— Ого! — Светлана даже присвистывает. — Ещё одна! Чего ж мне-то не везёт с мужиками? Понравилось хоть?

— Скорее да, чем нет, — я прячу лицо в ладонях.

— Послушай меня, — она закрывает бесполезный холодильник. — Всё плохо. Ты не думай, я не чёрствая, и прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Как тебе страшно, как хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Только ты тут ничего сделать не можешь. Это не твоя игра. Мужчины вышли на тропу войны, лишь они способны прекратить это, но когда всё дойдёт до логического финала. И я бы поставила на Сафарова. Чтобы не стать побочным ущербом, тебе нужно включить мозги, я верю, что они у тебя есть. Правда, ты их применяешь для бестолковых целей. Если я правильно поняла, по твоим словам, делят территорию. Заповедник — сладкая добыча. Только вот Сафаров подняпрягся, чтобы найти тебя до того, как этот, как его там, короче, человек Павла Андреевича выполнит его приказ.

— И что? — булькаю я. — Мне теперь вернуться к Амиру?

— Ами-и-иру, — насмешливо тянет Светлана, и я снова краснею. — Смотря, чего ты хочешь. Можешь отсиживаться тут. В полицию идти — не советую. Не скажу, что там одни продажные сидят, вовсе нет. Только вот у их начальства могут быть связи с Мустафой.

— Я хочу, чтобы от меня все отстали.

Этот разговор меня не успокаивает, только больше злит.

— Уже не отстанут. И Сафаров теперь часть твоей жизни. Если бы ему не пришлось тебя спасать, если бы у вас с ним ничего не было, может быть, он бы забил на твой побег. Он уже вложился в тебя. Ты для него если не трофей, то что-то вроде того. С его точки зрения, у него есть на тебя право. Странно другое…

— Что?

— Как тебе вообще удалось уйти.

— Ну я же рассказывала…

— Ага. Тот мужик, может, и крут, но… он сам признал, что неправдоподобно. Ты же говорила. И при таком раскладе решать, что делать, тебе не придётся. Всё уже решено.

— Ты намекаешь, что он отпустил меня сознательно? — прищуриваюсь я на Светлану, которая что-то выбирает в телефоне. — Что ты делаешь?

— Еду хочу тебе заказать. Выходить тебе на улицу не стоит, а телефона у тебя нет. И да, мне кажется, что без позволения Сафарова ты бы так легко не ушла.

Я вспоминаю слова Амира: «Я не идиот, как бы тебе ни хотелось обратного».

— Но зачем? — мне очень не нравится, что слова Светы похожи на правду. — Ещё разок поиздеваться, отпустив на коротком поводке, а потом показав, что все усилия напрасны?

— Думаешь, у него такие ролевые игры? — Светлана посмотрела на меня заинтересованно. — Сомневаюсь.

С тяжёлым вздохом я пристраиваю больную ногу на соседнюю табуретку. После того как я стащила кроссовку, щиколотка ныла ещё долго и только-только перестаёт беспокоить, и то, если не шевелиться. Я калека и к новым побегам временно непригодна.

— Да я не знаю, что и думать! — зло отвечаю я, прямо сейчас готовая возложить на Сафарова ответственность даже за своё растяжение. — Играет мной как вздумается. То велит слушаться беспрекословно, то, видите ли, я не похожа на живого человека. То смирись, то подумай хорошо. То я через тебя не мщу, то я тебя возьму… Так что да, я вполне могу поверить, что это его какие-то сексуальные извращения! Неужели непонятно, что мне страшно? Не сто́ит делать необдуманных поступков, — передразниваю я, — а какой он собственно от меня реакции ждал?

— Так, в течение часа все привезут. А что до Сафарова… думаю, что он ждал, что ты, наконец, примешь правила игры.

— Какой игры? Какие правила? Мне кто-то удосужился объяснить, чего он хочет? Нет! Точнее, как раз, чего хочет, Амир заявляет весьма чётко.

— Ты чего буянишь? — останавливает мой словесный поток Светлана. — Его здесь нет. Ты же ему сейчас высказываешь?

Я замолкаю надувшись.

— Ты на него прям обиделась, — вдруг говорит она. — Прям классическая бабская обида.

— Ничего подобного! Я просто не понимаю…

— Ну я тебе точно ничего не объясню. Я его совсем не знаю. Могу предположить, что ему нравишься ты, но он не в восторге от самого этого факта.

— Нравлюсь? — всплёскиваю я руками. — А как-то по-человечески он это донести не мог?

— Ну, во-первых, я могу быть и не права, а во-вторых, давай начистоту: каковы шансы, что в той ситуации, в которой вы оказались, ты бы восприняла Сафарова как потенциального любовника?

— Нулевые. И это нормально. Он же вёл себя как…

— Представь, что кто-то вроде Сафарова вдруг ударился в любезности, — опять оборвала меня Света, и я, представив это на секунду, содрогнулась. — Что? Возросли шансы?

— Ушли в минусовые, — бурчу я.

— Да на тебя сто́ит посмотреть, и всё с тобой ясно, — припечатывает Светлана. — Даже если б он на улице с тобой решил знакомиться, хотя я плохо себе это представляю, реакция у тебя была бы одна — сбежать куда подальше. Я права?

Молчу.

Она действительно права, но какое это имеет отношение к делу?

— И сейчас у тебя претензии к Сафарову не из-за того, что тебя удерживал. Ты ж не идиотка. Ты понимаешь, что он тебя спасал и не один раз. Тебе покоя не даёт что-то другое. Я даже догадываюсь, что, но ты мне сейчас не поверишь.

— Не угадаешь. Думаешь, я хотела, чтоб мой первый раз прошёл так? С таким человеком?

Реакция у Светланы на мой вопрос неожиданная.

Она присвистывает, её взгляд меняется на сочувствующий, однако слова Светы ставят меня в тупик:

— И ты после этого сразу смылась? Скажи, что нет!

— Ну…

— Звездец. Он тебя из-под земли достанет.

— Ты преувеличиваешь ценность женской девственности, — кошусь на неё недоверчиво.

— Да при чём тут факт девственности. Он у тебя был первый, ты сама говоришь, что всё было не так плохо, то есть Сафаров как-то да постарался, чтобы ты как минимум расслабилась и не зажималась. Ещё один пунктик в список того, что, с его точки зрения, он вложил в тебя. А ты свалила в закат. Хер пойми с кем. И когда на тебя опять напали, ты предпочла сбежать, хотя едва ходишь.

Под таким ракурсом я точно свой побег не рассматривала, и что-то мне кажется, что Светлана сгущает краски.

И мне нравится напоминание о том, как я действительно расслабилась.

— Вот тебе мой совет. Сиди тут и не высовывайся, может, под горячую руку не попадёшь. Пусть Сафаров себе разбирается с врагами, спускает пар, тебе меньше достанется.

У меня во рту пересыхает.

Вот ещё полчаса назад Света говорила, что с Амиром мне было бы безопаснее, а теперь мнение своё меняет.

— Ты считаешь, он мне отомстит за побег? Да какой смысл? Он же не собирается тут оставаться. Сейчас они решат эти свои вопросы с заповедником, и Сафаров уедет…

— Вот и узнаём, права я или нет. А пока носа на улицу не высовывай. Курьер привезёт продукты, всякие там шампуни, гели у Эммы тут остались. Где-то должен быть её старый ноутбук, но пользуйся им в крайнем случае. Я приеду завтра вечером. Попробую узнать, что вообще происходит.

— Как ты узнаешь?

— Через сестру у Корельского. Что тебе привезти?

— Эластичные бинты. Я тебе деньги обязательно верну…

— Деньги не проблема, — устало трёт переносицу Светлана. — Мой адвокат уже откусил много у моего бывшего, и всё ещё отгрызает. Я сначала думала, что мне ни копейки от Гуденко не надо, лишь бы в покое оставил, но Яр и адвокат убедили меня, что сыну пригодится.

Света подтягивает к себе сумочку и, застегнув её, поднимается, чтобы уйти.

— Мне страшно, — жалуюсь я.

Понимаю, что ей надо уходить, но от осознания, что я останусь одна, в носу свербит.

— Будь осторожна и не делай глупостей. Курьер оставит пакеты у двери. Заберёшь, когда он уйдёт.

Я так и поступаю.

Когда появляется курьер, я открываю ему подъезд, но сама не выхожу. Только через полчаса осторожно втаскиваю тяжёлый пакет в квартиру. Я хромая и под его весом не могу сохранять равновесие, поэтому я переношу в несколько заходов только те продукты, которые нужно убрать в холодильник. Остальное оставляю в прихожей.

Благо у сестры Светланы квартирка маленькая, если что-то понадобится, потом возьму.

Чувствуя себя незваной гостьей в чужом доме, осматриваюсь. Первым делом нахожу тот ноутбук, про который говорила Света. Втыкаю в сеть — работает.

Мне нечеловеческими усилиями удаётся закрыть крышку и не броситься отправлять маме сообщение. Есть не хочется, ванну принимать вредно, на душ нет сил, и вечер тянется бесконечно долго.

Как и весь сегодняшний день, полный событий.

Даже мой первый раз, который случился сегодня, кажется очень далёким.

Я решаю просто полежать, дав ноге необходимый покой, и неожиданно для себя засыпаю. Глаза открываю, когда за окном уже светает.

Стараясь не думать о том, что мне сегодня надо быть в колледже, принимаюсь готовить завтрак, хотя аппетита вообще нет, но нужно же чем-то занять себя. Света появится только вечером. Оказывается, когда под рукой нет мобильника с интернетом, времени очень много, но тут есть какие-то книжки. Почитаю.

В процессе готовки яичницы я осознаю, что в квартире нет соли. По крайней мере там, где я ожидаю её встретить. Возвращаюсь к оставленному у входной двери пакету в надежде, что Света подумала об этой мелочи. Мне везёт, пачка лежит на самом дне, только вот под ней я обнаруживаю то, что оказаться в мешке никак не могло.

Новенький смартфон.

С ярким жёлтым стикером на экране, на котором написано: «Это было глупо».

В ужасе я застываю над пакетом, не веря своим глазам.

В себя прихожу от того, что с кухни начинает доноситься угрожающее шкворчание и типичный запах пережаренных яиц. Я бросаюсь к яичнице, но она выглядит не так уж и плохо, в отличие от меня.

Моё лицо отражается в застеклённой дверце шкафчика гарнитура, и гримаса у меня, как у человека, увидевшего привидение.

На автомате выключаю огонь, вскрываю пачку соли, присыпаю яйца. В некотором отупении чуть не делаю это повторно, но вовремя себя останавливаю.

«Это было глупо».

Перед глазами темнеет.

Но как? То есть я вчера напрасно отговорила себя писать сообщение маме? Сафаров уже знал, где я?

И не забрал.

И не оставил в покое.

Светлана была права. Меня отпустили на коротком поводке.

Я ничего не понимаю.

Руки дрожат, в груди всё сжимается.

Ощущение, что я в клетке.

Душно. Мой взгляд падает на открытое со вчера окно, и до меня доходит смысл слов Светы про дом, построенный Корельским, чтобы следить за Эммой.

Я бросаюсь опускать жалюзи на кухне, потом в комнате задвигаю шторы, словно это может помочь скрыться от Сафарова.

Но как он меня нашёл? Вчера не было ничего, что могло показаться мне подозрительным или намекнуть на слежку.

Я начинаю проверять одежду, и в заднем кармане джинсов нахожу замаскированную приблуду. Ну как замаскированную, она подло завёрнута в чек из продуктового, так что сразу на ощупь я бы всё равно не распознала маячок.

Со злости я выбрасываю её в окно.

Покружив по комнате, я всё-таки решаюсь вернуться за телефоном.

Достаю его, как нечто мерзкое, двумя пальцами.

Цвет стикера кажется мне ядовитым.

«Это было глупо».

Очень хочется избавить от мобильника таким же способом, как и от маячка, но это будет ещё глупее.

В ярости сминаю жёлтую бумажку. Я буквально слышу, как Сафаров произносит эту фразу, написанную твёрдым почерком.

Увы, под моим гневным взглядом, аппарат не испаряется.

Амир явно не просто так передал мне не записку, а телефон. Сейчас он выключен, но некоторым явно есть что мне сказать.

С одной стороны, можно ведь и проигнорировать, с другой — не спровоцирует ли это появление Сафарова на пороге. Этого я точно не хочу. Поскрипев зубами, включаю мобильник.

Буквально пара минут, за которые я успеваю обнаружить, что позвонить сама или отправить сообщение я вполне могу, и телефон в руке начинает вибрировать.

— И чего ты добилась? — устало спрашивает Амир. — Я же предупреждал.

— И что? — тут же взрываюсь я, хотя изначально собиралась молча выслушать и не разговаривать с этим типом. — Я не прошла проверку на IQ?

— Не прошла, — подтверждает Амир, окончательно выводя меня из себя. — Столько глупых телодвижений, и всё для чего? Для торопливой прогулки по городу? Нога не болит?

— Это не твоё дело! — раздухарившись, огрызаюсь я.

— Как печально, что ты так думаешь. Ты упорна в своих заблуждениях.

— Сколько мы, оказывается, можем слов сказать за раз! Не хватает коронного «смирись».

Я и сама не могу объяснить себе, почему так бешусь. По идее, мной должны владеть другие эмоции, но стоит мне услышать негромкий низкий голос с сиплыми нотками, у меня словно планка падает.

Я отдаю себе отчёт, что практически скандалю, но остановиться не могу.

Сафаров тоже понимает, что мне попала вожжа под хвост, и конструктивного диалога со мной не получится. Хотя что это я? Когда это у нас был диалог? «Я говорю: ты выполняешь»!

— Ясно, — рубит Амир. — Ты в состоянии воспринимать человеческую речь, или тебе сначала нужно излиться? Могу лично выслушать.

Нет!

Я не хочу его видеть!

— В состоянии, — цежу я.

— Тогда слушай. Сиди в квартире, не высовывая носа, пока я за тобой не приду…

Кажется, я переоценила свою способность внимать, у меня тут же вырывается:

— С какой стати мне тебя слушаться? Я похожа на того, кому нравятся такие игры?

— С той стати, что мне сейчас будет не до тебя, я могу не успеть, если ты снова вляпаешься. А ты вляпаешься, без присмотра и пары часов не выдержишь…

Что? Не до меня?

Какая прелесть! Особенно то, что он мне это сообщает обыденно, как прогноз погоды. Можно подумать, это я навязываюсь ему!

— Без твоего «присмотра» со мной много лет всё было в порядке, — шиплю я. — И к чему эти интриги? Если ты знал, что я планирую сбежать, и не собирался меня отпускать, зачем позволил…

— Считаешь, сейчас нужно поговорить именно об этом? Ты хочешь узнать, кто подставил твоего отца и зачем мне подарили тебя?

— Хочу, но вполне могу обойтись и без этой информации. Главное я уже знаю. Отец невиновен. И пока ты от меня далеко, это достаточно…

— Не так уж и далеко. Метров триста, я полагаю. Ты сделаешь, как я сказал. Ты же хочешь, чтобы больше с тобой так не поступали?

— Как именно? Не похищали? Не запугивали? Не домогались? — удивительно, но прямо сейчас у меня был тон сварливой жены, которая собралась сожрать мозг мужу. Как на меня действует расстояние между мной и Амиром, я прям боевой хомяк, когда его пальцы не вызывают у меня стонов.

— С тобой невозможно разговаривать, — подытоживает Сафаров.

— А ты не пробовал!

— Догадывался, что начнётся нечто подобное.

— А ты рассчитывал на каравай с солью?

— Успокойся!

Амир не повышает голос, но говорит таким тоном, что у меня, наконец, просыпается инстинкт самосохранения. Мозг услужливо напоминает про триста метров, и я затыкаюсь.

— Ещё раз. Ты не высовываешься, иначе конец твоей мнимой свободе. Ты меня поняла? Рядом со мной ты в большей безопасности, но без тебя у меня руки свободнее. Скоро всё закончится, тебе не будут пытаться свернуть шею, и я приду за тобой.

— Всё закончится вообще или для меня? — спрашиваю я, хотя понимаю, что захоти Сафаров от меня избавиться, он бы не спасал меня раз за разом. Я не знаю, что пытаюсь вытащить из него, но, похоже, у меня не получается, раз я недовольна его ответами.

— Я здесь не останусь, — непонятно отвечает он.

Ну отлично. Пока Амир здесь, он будет меня пользовать, а я должна смириться?

Но заходить на новый круг упрёков и обвинений я не рискую, чувствую, что ещё пара слов, и меня за шкирку вытащат из этой квартиры.

— Ты меня поняла? Сбежать не получится. В твоих интересах меня слушаться.

Молчу.

— Я спрашиваю — ты отвечаешь. Поняла?

— Да.

— Сомневаюсь, — снова устало вздыхает Сафаров и отключается.

Отшвыриваю телефон на диван.

Сволочь.

Я так и не поняла, чего ради вся эта морока. Зачем нужно было меня отпускать?

И хотя сегодня я от Амира услышала больше слов, чем за всё время, прозрачнее ситуация не стала. Он пообещал рассказать про подставу отца и моё похищение, но это когда ещё будет.

Раз скрываться уже бесполезно, я отправляю маме сообщение, что вчерашний побег прошёл без жертв, но не так мы хотели, и я всё равно под колпаком у Сафарова. Звонить не решаюсь, только расклеюсь, как вчера.

Зато набираю Светлану, чем привожу её в недоумение:

— Откуда у тебя телефон?

Я выкладываю, что она оказалась права, и Амир за каким-то чёртом позволил мне сбежать.

— Тогда не рыпайся. Серьёзно, я вчера перед сном пыталась выудить что-то через Эмму у Корельского. Всё нехило закрутилось. И раз Сафаров говорит, что всё скоро закончится, не думаю, что он бросает слова на ветер. Уверена, что тебе не понравится, если он разозлится всерьёз.

«Я здесь не останусь».

Скотина!

— Знать бы ещё сколько ждать и чего именно, — ною я.

— Яр даёт прогноз, что за пару дней разберутся. Войны по-прежнему никто не хочет. Значит, либо твой Сафаров быстро открутит головы врагам, либо, если эти самые враги не дураки, они подсунут ему правдоподобных виновников вместо себя. Два-три дня максимум, потому что если не разберутся, то будет серьёзный конфликт с Москвой, это тоже никому не нужная перспектива.

Два-три дня, это вроде недолго, но для меня каждые сутки тянутся вечность, я словно вырвана из жизни.

Но оказывается, что Корельский недооценил своего друга.

За мной приходят намного раньше, чем я ожидала. *** Как думаете, что ждет Аню? Серьезный разговор или Амир использует другие приемы?

Теперь я воспринимаю квартиру не как убежище, где я удачно спряталась от Сафарова, а как очередную клетку. Время замедляет свой ход. Я пытаюсь занять себя чем-нибудь, чтобы не думать о том, в какой ситуации оказалась, но всё равно возвращаюсь к странному, нелогичному поведению Сафарова.

Я несколько раз пытаюсь воспользоваться ноутбуком, но ловлю себя на том, что сижу, уставившись застывшим взглядом на экран. Пробую читать книжки, которые есть здесь, но это либо скучная профильная литература, либо совсем неподходящее чтение вроде криминального любовного романа, где меня бесит абсолютно всё.

Снова и снова я против воли пытаюсь разгадать причины поступков Амира.

В конце концов, на меня снисходит озарение, что если бы Сафаров действительно хотел, чтобы я его поняла, он дал бы мне хоть какие-то зацепки, ключи к его поступкам, но он раз за разом меняет курс, не позволяя мне выстроить логическую цепочку.

Словно как раз истинной подоплёки он мне показывать и не хочет.

Я тебе устрою ад — словлю пулю, но вытащу тебя из опасного дома, не дам тебя убить.

Ты бесправная вещь — на тебе платьице и карандашики, можешь позвонить матери.

Я знаю, что твой отец не виноват, но я тебя возьму.

Даёт убежать и не отпускает.

Моя голова сейчас взорвётся.

Если Сафаров так меня ломает, то зря старается.

Это должно когда-то закончиться.

Весь день я последовательно накручиваю себя, потом успокаиваю. То собираюсь наплевать на всё и смыться, то прихожу к выводу, что бежать мне особенно некуда. Если только в другой город, но на это нужны деньги, а у меня с собой ни банковской карты, ни налички, ни телефона. Да и нет гарантий, что за мной не следят. Я даже почти уверена, что Амир приглядывает за тем, что «принадлежит ему». Разве не для этого он мне позвонил? Дать понять, что я в ловушке?

Устав наворачивать круги по комнате, я падаю на диван. Нога от постоянных метаний из угла в угол даёт о себе знать. В общем, всё один к одному: я в капкане, в плохой форме, прогуливаю колледж, яичница пережарена, я не знаю, что мне делать.

К вечеру я начинаю думать, что ещё один день взаперти сведёт меня с ума.

Я как раз вяло разглядываю флакончики в ванной, когда раздаётся щелчок, затем ещё один.

Не очень понимая, откуда звук, выглядываю в коридор и прислушиваюсь.

Я настолько уверовала, что у меня будет несколько дней без Сафарова, что осознаю происходящее с запозданием. Испуг не успевает захватить меня в полной мере, почти сразу уступив место отчаянию.

Жалобный стон вырывается сам собой, когда я вижу Амира, кладущего связку ключей на полочку в прихожей.

— Что ты здесь делаешь? — мой вопрос звучит немного истерично.

— Ты мне не рада? — приподнимает брови Сафаров, делая шаг ко мне.

— Тебя это удивляет? — начинаю пятиться и чуть не поскальзываюсь, наступив на размотавшийся кончик повязки.

Амир смотрит на мои ноги, хмурится, но, разумеется, ему и в голову не приходит убраться из квартиры и оставить меня в покое.

— Пора, ты готова?

Нет! Конечно же, я не готова!

Я сейчас даже без трусов! В одной футболке, позаимствованной у хозяйки квартиры, потому что постирала единственное бельё, которое у меня есть. Я же не ждала гостей!

И сейчас я чувствую себя ещё более беззащитной.

— Куда на этот раз? И зачем?

— Всё закончилось Анна, пора поговорить как взрослые, — Сафаров всё ещё надвигается на меня, а я по-прежнему стараюсь сохранить дистанцию.

— Поговорить? — ядовито переспрашиваю я. — А ты умеешь?

Амир кривится:

— Умею.

— Что-то я не заметила! От тебя только и слышно: «Выполняй! Смирись!».

Я слежу за каждым плавным движением хищника, и мой взгляд выхватывает детали. Например, я замечаю тени, залёгшие под глазами, щетину, и свежесбитые костяшки на руках. Неожиданно сердце сжимается, за что я себя внутренне ругаю. Нашла кого жалеть!

И тут же вспоминаю, что у Сафарова ранение, интересно, ему кто-нибудь уколы делал? А рану обрабатывал?

Амир перехватывает мой взгляд.

— Я сейчас, — и оттеснив меня от ванной, заворачивает туда.

Сначала я, хлопая ресницами, слушаю, как шумит вода в раковине, а потом до меня доходит, что там сушится моё бельё на полотенцесушителе! И мне становится неловко, хотя не должно!

Со зла я ухожу в комнату, но там нет двери, так что я даже закрыться не могу. Да и вряд ли помогло бы, конечно.

— Ты идёшь со мной, — раздаётся за спиной.

— Нет, — упираюсь я, непонятно зачем. — Говори здесь.

— Мне тут не нравится, — возмутительно просто объясняет Сафаров, снова переключая мой тумблер в режим «ты мне слова — я тебе два».

— Ах, тебе не нравится? — оборачиваюсь я. — Ну тогда, конечно! То, что тут нравится мне, значения не имеет!

Я крайне эмоционально размахиваю руками и снова неосторожно переступаю, вновь забыв про повязку. В результате я спотыкаюсь и заваливаюсь на кресло.

Амир вздыхает так, будто ему приходится иметь дело с психически нездоровым человеком, и достаёт из кармана что-то шуршащее.

— Что это? — пугаюсь я.

— Бинты, — он показывает мне моток эластичных бинтов, упакованных в целлофан. — Света сказала, что тебе нужны.

— Она опять меня сдала?

— Я позвонил ей сказать, что заберу тебя.

Мне остаётся только скрипеть зубами, но когда Сафаров, разорвав упаковку, подходит ко мне, я не выдерживаю:

— Ты! Ты! — толкаю я его в каменную грудь, когда он опускается передо мной на корточки, чтобы осмотреть ногу, будто я сама не могу. — Оставь меня в покое! Ты же сам сказал, что всё кончилось! Ты уже получил что хотел! Даже больше, чем тебе положено! Поговорить он хочет!

Амир не собирается терпеть, он оставляет в покое мою щиколотку, и одной рукой перехватывает мои запястья.

— Аня, а как с тобой говорить, если ты ни хрена не слушаешь?

— Вот и не надо со мной разговаривать!

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу. У тебя в голове какая-то срань, которую никак не вытряхнешь. Сама придумала херню, а я должен ей соответствовать.

— Отвали от меня! — дёргаюсь я в его хватке.

— Ну всё. Мне надоело, — рубит Сафаров.

И распускает моток бинтов в свободной руке, только вместо того, чтобы накладывать повязку, он затягивает крепкую петлю на моих запястьях. Я глазом не успеваю моргнуть, как оказываюсь связана.

Несколько движений, и Амир, приподняв меня, сам садится в кресло и устраивает меня у себя на коленях. Прислонив спиной к своей груди, он закидывает хомут из моих рук себе шею, полностью лишая меня возможности отстраниться.

— А вот сейчас мы поговорим, — жаркий шёпот на ухо вызывает у меня мурашки недоброго предчувствия. — Сейчас ты меня выслушаешь, никуда не денешься. И разговор будет взрослым.

Я ёрзаю под настойчивыми руками, оглаживающими моё тело. Ладони чувствуются раскалёнными печатями, обжигающими даже сквозь футболку. Грубоватые ласки заставляют соски напрячься, и скрыть я это никак не могу.

— Отпусти! Ты животное!

Сафаров раздвигает колени, разводя мои ноги, и забирается под футболку.

— Ну ты же именно таким меня видишь. Если на то пошло, тебе ещё предстоит с этой частью меня познакомиться, но пока мы пойдём проверенным путём.

— Каким? — я стараюсь свести бёдра, но ничего не выходит, и моя девочка оказывается во власти этого монстра, который и не думает пренебрегать доступным.

— Те только так, — одна ладонь накрывает грудь и сминает её, — можешь слушать не перебивая.

Он перекатывает твёрдую горошину соска между пальцами, а другая рука скользит вниз с нажимом, поглаживает полоску волос между ног, и я начинаю задыхаться от злости:

— Могу. Прекрати это!

— Вот видишь, ты уже перебиваешь, — кончиком языка Амир ласкает меня за ухом. — Так вот, Аня, ты моя законная добыча, так что у меня есть все права на это.

Средний палец нагло раздвигает горячие бархатистые губки.

— Не надо! Перестань!

— Я перестану, когда договорю. Так что слушай внимательно!

Он требует, чтобы я слушала, но делает всё, чтобы я не могла сосредоточиться на его словах.

Может, если бы первый раз был отвратительным, или я не знала, какое мучительное и порочное удовольствие могут доставить руки Амира, я бы возбудилась не так быстро, но, увы, именно тело предаёт, как бы это ни звучало малодушным снятием с себя ответственности. И так мне ещё стыднее.

И чем мне стыднее, тем острее я реагирую на нескромные ласки, на которые Сафаров не скупится.

Самое чуткое, что в нём есть, — это его пальцы. Они в совершенстве знают свою партию и ведут неопытное тело к закономерному итогу с той неумолимостью, которая присуща Амиру.

— Давай расставим точки над i, — слышу я негромкий голос сквозь своё шумное дыхание. — Ты моя, пока я не решу иначе. Ты сама дала мне такое право, раз за разом вляпываясь в неприятности и позволяя себя спасать. Я не делал тебе больно, я этого не хочу и не собираюсь в будущем. Мне нужно от тебя совсем другое…

Пальцы, скользящие между губок, раз за разом вызывают дрожь.

Сафаров действует нарочито медленно.

Он сказал, что перестанет, когда договорит, но именно сейчас, как назло, Амир многословен и не забывает отвлекаться на перерывы, чтобы приласкать губами мою шею, прикусить мочку, обвести кончиком языка ушную раковину.

Но нужного эффекта Сафаров добивается. Напряжение, пронизывающее меня, не позволяет мне перечить Амиру.

Весь контроль тратится на сдерживание стонов, всё внимание сосредоточено на той точке, вокруг которой сейчас порхают грубоватые подушечки, изводя намеренно лёгкими касаниями.

— Что-то подобное я себе представил, впервые увидев тебя, привязанную к кровати…

Да, пожалуй, я сейчас так же распята, чуть бережнее, но так же откровенно раздвинуты ноги, которые не могу свести, так же призывно выставлена грудь, томящуюся под ладонью Сафарова, беспрепятственно гуляющей под футболкой и дразнящей напряжённые соски.

С той лишь разницей, что прямо сейчас я ненавижу Амира и за промедление, за тот пожар, что разгорается в зоне боевых действий, где я уже проиграла, но стараюсь не подавать вида, какой урон нанесён. Я цепляюсь за возможность не показать Сафарову, как легко он переводит меня в режим секс-игрушки, только смазки становится всё больше, она покрывает пальцы Амира, а в сердцевине моей женственности уже начинаются лёгкие спазмы, они нарастают и требуют большего, а не этих чёртовых слов, только я, конечно, в этом не призна́юсь.

— Мне уже достаточно лет, Аня, чтобы отличать, когда женщина не хочет секса, а когда не разрешает его себе хотеть. Особенно забавна причина, по которой ты так упрямишься. В твоей воле отпустить себя или продолжать осложнять жизнь. Себе же. Мне и так хорошо, ты на мне, влажная, жаждущая и неожиданно молчаливая.

Я почти нахожу в себе силы, чтобы возразить этой иезуитской логике, но Сафаров перестаёт миндальничать. Ребро ладони с нажимом проходится вдоль складочек, и у меня перехватывает дыхание. Клитор подвергается беспощадной атаке, и я больше не могу сдерживать хныканья. Сквозь меня проходят электрические волны, вынуждая выгибаться навстречу.

— Вот так. Я могу угадать твои аргументы, Аня. Физиология, и всё такое. Это ведь ты хочешь мне сейчас сказать, да?

Да, именно это!

Боже, цунами, поднимается всё выше, ещё немного и меня снесёт этой чудовищной волной. Скорее бы! Это невыносимо!

— Давай честно. Жертва из тебя так себе, — два пальца проникают в меня и начинают понемногу растягивать.

И когда Амир остаётся доволен проделанной работой, он чуть сдвигает мою попку. Я слышу, как щёлкает пряжка ремня, как звучно вжикает пряжка на молнии, ощущаю, как мне в поясницу упирается горячая головка, вырвавшаяся из плена.

Сильные руки приподнимают меня, и я медленно опускаюсь по члену до самого конца. Киска горит, её распирает изнутри монстр Сафарова, к клитору приливает больше крови, и он ноет, требуя внимания.

— Что скажешь, Аня? Ты готова послушать, что я тебе скажу, не делать глупостей, не сбега́ть? Тогда скоро, очень скоро, ты сможешь вернуться к своей обычной жизни…

Я разбираю слова, но они лишены для меня смысла.

Бестолковый шум, на который не сто́ит обращать внимания.

Управляя моими бёдрами, Амир скользит внутри медленно и мучительно, даже и не думая приласкать меня пальцами, чтобы подарить разрядку.

Он явно упивается моей капитуляцией.

И только когда мои бёдра начинают дрожать от напряжения, пещерка, пульсируя, сжимается на стволе до предела, Сафаров помогает мне преодолеть рубеж, за которым меня уносит горячей тёмной волной.

Я уже плохо соображаю, когда Амир встаёт вместе со мной, устанавливает меня коленями в кресло и жёстко берёт обмякшее тело.

— Не надо будить мою тёмную сторону, Аня, — Сафаров вынимает член и изливается на меня.

Амир отстраняется и разматывает бинт на моих обессиленных руках. Мне даже на секунду кажется, что он гладит следы на запястьях немного виновато, но это не способно меня тронуть. Не после того, как Сафаров снова обернул моё тело против моей гордости.

Плевать, что это лучше, чем терпеть полноценное насилие.

Я этого ему не прощу.

Смотрю ему в лицо и не понимаю: у меня внутри бушует буря, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вцепиться ему в волосы, а он выглядит омерзительно спокойным. Этакий сытый хищник. Что с ним не так?

Ровно три раза я видела, как над ним брали верх эмоции: когда Амир узнал, кто я, потом там в бане на заднем кордоне, когда я сравнила его с отцом, и когда он брал меня в первый раз.

А сейчас Сафаров брал меня и отчитывал, воспитывал, как я должна вести себя, хотя сам всего лишь прикрывал поучениями банальную похоть.

— Убери от меня лапы, — шиплю я, отталкиваю я его руки.

Выбравшись из кресла, я, прихрамывая и пошатываясь, иду в ванную, дверь которой захлопываю перед носом Амира, явно вознамерившегося снова оказать мне непрошеную помощь.

Хрен тебе!

Ненавижу!

Его.

И на себя злюсь.

Ну не должно быть такого, что жертва так покорно кончает от своего мучителя. Не понимаю, что за девиация. Женщина же должна доверять, чтобы расслабиться, а я?

В чём я могу довериться этому чудовищу?

Внутренне беснуясь, привожу себя в порядок. Вот специально не тороплюсь. Ну а что? Его в гости никто не звал, идти я с ним никуда не хочу. Будем надеяться, двери в квартире жены своего друга он ломать не будет. Потерпит.

А то, наверное, ему и ждать никогда не приходилось девушку!

Свидание? Нет, не слышал!

Можно её спереть и трахнуть. Чего тянуть?

Нет, вы только послушайте этого мудака!

Если я не окончательно свихнулась и правильно поняла, что он там нёс, насаживая меня на свой член, то план такой: Какое-то время Амир ещё будет в городе, и пока он не уехал, этот тип собирается меня трахать, а я должна радостно раздвигать перед ним ноги! Может, мне ещё постараться ему угодить? Курсы там интимные пройти? И сколько Сафаров ещё собирается топтать землю области? День? Два? Неделю? Месяц?

А потом он свалит в закат, а я так же радостно должна буду утереться?

Охренеть!

Губа не дура!

Он вообще понимает, что я видеть его не хочу? Или ему и на это плевать? Если Сафарову достаточно того, что дырка в меру влажная, не проще ли эскортницу нанять? С ними и проблем меньше, девочки всегда готовы, не надо время тратить на разогрев.

Сволочь!

Чихать, что там Света говорит. Прислушиваться к людям стоит в тех вопросах, где у них самих всё хорошо. А судя по тому, что она купила себе пистолет, в личной жизни у неё не так чтобы все супер.

В конце концов, если Амир говорит, что всё закончилось, значит, мне ничего не угрожает, и заставить меня остаться с ним можно только силой. Тут уж никакие прелюдии дело не спасут. Так что я послушаю, что Сафаров расскажет, и только меня и видели.

Я вожусь в ванной не меньше часа, что удивительно, ко мне никто не ломится.

А как же: «У тебя десять минут?».

Солдафон.

Вот я и мою волосы с чувством, с толком, с расстановкой, потом сижу на бортике ванной, чтобы дать уставшей ноге отдых.

И, разумеется, одеваюсь.

Трусишки высохли, джинсы и так тут куковали на стиральной машинке, так что, выходя за дверь, я чувствую себя немного более защищённой, чем с голой задницей.

А в квартире темнота и тишина.

Неужели ушёл?

Угу, как же.

Сафаров обнаруживается в комнате. Он лежит на разложенном диване по диагонали, потому что в длину не умещается, и спит, заслонившись рукой от тусклого света бра.

Сначала я думаю, что Амир просто лежит, но он никак не реагирует на моё шуршание.

Ну начинается.

Мы поговорим, я всё расскажу, а по факту вынул и спит.

Козёл.

А мне что делать?

В кресло я под дулом пистолета не сяду. Мне кажется, там вся обивка пропахла сексом и моим стыдом.

Склоняюсь над ним. Видно щетину, красивые мужские губы и складку, залёгшую возле уголка. Даже во сне не разгладилась.

На пробу вожу ладонью перед лицом, вдруг всё-таки не спит, и тут же охаю.

Не просыпаясь, Амир выбрасывает руку вперёд, хватает меня за горло и роняет рядом с собой. Наваливается, хватка сильная, но вдруг Сафаров шумно втягивает носом воздух, и моё горло получает свободу.

Я хватаю ртом воздух, а Амир открывает мутные глаза, в которых усталость всего мира.

— Прости, мне надо немного поспать. Чужое место, — бормочет он, уткнувшись своим лбом в мой. Его пальцы меняют дислокацию и запутываются в моих волосах.

Вместо того чтобы скатиться с меня, Сафаров обнимает меня крепче и снова отрубается. Его глубокое дыхание знаменует, что предел его выносливости достигнут.

Идиот.

Он ещё в таком состоянии сексом занимался. Как у него только вышло?

И меня поднимал.

И спит на мне.

Кретин.

Я даже пошевелиться не могу.

Пыхчу, стараясь вылезти из-под этой туши килограммов на сто, но Амир только стискивает меня сильнее, и после нескольких безуспешных попыток достучаться до него голосом, я сдаюсь.

Кажется, после тяжёлого дня меня ждёт тяжёлая в прямом смысле слова ночь. Матрасом я ещё не работала.

Прислушиваясь к мерным вдохам-выдохам, чтобы понять, когда можно будет освободиться, я и сама постепенно засыпаю, попав под гипнотический ритм, только вот так самозабвенно заснуть у меня не получается. Сон поверхностный, отрывочный, наверное, поэтому я слышу под утро бормотание проснувшегося Сафарова:

— Она меня доконает. Мозг сожрёт, — он немного смещается в сторону, подтягивая моё неподатливое тело к подушке. Без его тепла мне сразу становится зябко, про одеяло никто и не вспомнил. Спать хочется сильнее, а он возится, ещё и вздыхает. — Буду жить без мозга.

Наверное, мне всё-таки приснилось, потому что в этом ворчании чувствовалось нечто человеческое. Но когда я просыпаюсь от того, что Амир встаёт с дивана, и затёкшее тело начинает покалывать, он снова выглядит так, как обычный Сафаров, которому всё человеческое чуждо.

Даже не потянулся.

Киборг.

Я продолжаю лежать и пялиться в потолок, слушаю плеск воды в ванной и испытываю странное ощущение, которому пока не могу найти определения.

Это было бы похоже на разочарование, если бы я хоть когда-то была очарована Амиром. Моих ожиданий он не оправдывает, это верно. Но я бы не взялась сейчас сказать, чего я ждала от Сафарова. И что бы изменилось, если бы он вдруг повёл себя так, как мне хотелось.

Когда Амир возвращается, краем глаза вижу, что он садится в кресло, чувствую его взгляд на себе, но не реагирую. Я жду.

— Ты не спишь, — констатирует он.

Молодец, Кэп.

— Так и будешь молчать? — после недолгой паузы он требует ответа.

Даже и не думаю открывать рот. Ещё и разговаривать по его указке? Жирно ему не будет?

Да и какой толк с ним вести беседы? Это же бесполезно.

— Пора вставать, — резко командует он. Я чувствую, как его раздражение растёт, и меня это почему-то радует. Хочется выбить его из колеи, что удивительно получается.

Я молча поднимаюсь, одёргиваю футболку и ухожу в ванную под злым холодным взглядом. А чего он собственно хотел? Объятий? Заверений в том, как я счастлива, что он всё ещё здесь? Как ты к людям, так и они к тебе, а я не из тех женщин, которым нравятся приказы.

В ванной снова разглядываю себя в зеркале.

За последние дни лицо осунулось. И выгляжу я так, будто замерла на границе между юной девушкой и взрослой женщиной.

Опустошение — вот что я сейчас чувствую.

У меня не силы кончились, я просто не вижу смысла пытаться до него достучаться. Мне надо не поддаваться его давлению, а пресечь всё это.

Выйдя из ванной, обнаруживаю Сафарова на кухне. Если он ждёт блинов, пусть сам печёт. Я поняла главное: убивать меня не будут, бить тоже. Так что пусть сам работает поваром или валит к своей домработнице.

Я хмуро запускаю кофемашину, демонстративно ставлю одну кружку, хотя есть вариант заполнить две. Достаю брикет плавленого сыра и, вытащив один слайс, распечатываю и жую, давая понять, что обслуживания не будет. Под тяжёлым взглядом Амира кладу остальное перед его носом и отворачиваюсь. Ничего другого я готовить не буду. Ни блинов, ни каш, ни картошки.

— Анна, — снова слышится давление, причём Амир снова словно ждёт, что я должна понимать его интонации без слов. Вообще-то, я уже в курсе, что он разговаривающий монстр. И у меня нет никакого желания, а главное, необходимости подстраиваться под него.

Бросаю на него равнодушный взгляд через плечо, мол, что?

Сафаров мрачнеет, но после пристального разглядывания он не требует от меня кофе, берёт чистую чашку и самостоятельно тыкает в машинку. Надо же, оказывается, мы умеем! Смотрит на меня, как будто я должна его за это похвалить. Плохая тактика, господин Амир.

Лёгкая волна раздражения поднимается, когда я вижу, как он поводит больным плечом. Ну вот и к чему все эти мужицкие замашки? Решил проблемы? Молодец. Иди ляг в больничку или отлежись дома.

Нет. Притащился, тягал на руках, тыкал в меня членом, потом спал на неудобном диване, который ему мал.

Кому и что он доказал? Что может заниматься сексом на последнем издыхании?

При мысли о вчерашнем родео я едва не теряю хладнокровный вид.

Слишком это было… даже не знаю… близко к красным линиям? Горячо? На грани?

Слава богу, к тому моменту, как Сафаров поднимает на меня глаза, я успеваю взять под контроль мимику.

Правда, опять его теряю при первых же словах Амира:

— Ань, надо поговорить, — и тон у него, можно сказать, миролюбивый со скидкой на то, что это Сафаров.

Раньше надо было говорить.

— А смысл? — я пожимаю плечами. — Ты, случайно, в политику не собираешься? Уж слишком хорошо у тебя получается объяснять всё так, что ничего не понятно, зато по итогу применяются какие-то меры, нужные тебе.

Сверлит меня взглядом.

Осознав, что я не собираюсь ему помогать в очередной раз выставить меня виноватой в том, что он меня возьмёт, Амир тяжело вздыхает и, залпом допив свой эспрессо, начинает говорить.

— Вчера мы взяли Саню, — начинает Сафаров.

Возможно, именно из-за эмоционального отупения я сразу понимаю, что это означает. Да, когда тебя не колбасит от страха, не шарашит адреналин от погони, думается значительно проще, и картина видится яснее.

— Ну ты и… — чтобы не сказать, что я действительно о нём думаю, закидываю в рот кусочек сыра. И дело не в том, что я жалею его эго, а в том, что тогда всё скатится в очередную перепалку.

Но сам факт.

Они взяли Саню, потому что он охотился на меня. И меня ради этого и отпустили.

— Я предлагал тебе оставаться в доме и не чудить, — дёрнув щекой, отвечает Амир.

— Ну, да, — киваю я. — И сделал всё, чтобы я поступила наоборот.

— Это был план Димы, я до последнего верил, что тебе хватит мозгов не убегать. У меня был другой сценарий.

— Да. Тот, где я остаюсь, а ты продолжаешь надо мной издеваться? — всё, перегорели лампочки, я больше не готова засовывать язык в задницу. Я пережила тяжёлые дни, которые обязательно мне ещё аукнутся, и теперь, когда я понимаю, что мне больше ничего не угрожает, я не собираюсь делать вид, что всё было просто отлично.

— Я ещё не вычистил всех крыс. Ты хотела, чтобы я обложил тебя пуховыми подушками? Даже чудесная женщина, которую вы оставили связанной, и та зависела от Павла Андреевича и выполняла его приказы.

— Понятно. Девственности ты меня лишал тоже, только чтобы никто не догадался, что ты не зверь. Я правильно понимаю.

— Аня!

— Да, я слушаю, слушаю, — делаю глоток уже остывшего кофе.

— Не надо перекручивать. Я сделал всё, чтобы ты не чувствовала себя заложницей.

— Это ты перекручиваешь. Если бы ты мне нормально всё объяснил, может, я и не сбежала бы, а потерпела ещё одну ночь рядом.

При слове «потерпела» с глухим треском лопается чашка, которую всё ещё держит в руках Амир.

И в эту секунду я вдруг чувствую, что опустошения больше нет. Есть желание поддеть Сафарова посильнее, только пока не могу нащупать, что именно его так выводит себя, что белеют ноздри и сжимаются губы.

— Итак, — ядовито продолжаю я. — Вы взяли Саню. И что? Этого того стоило?

— Саня говорит и очень бойко, — всё ещё пытаясь проделать во мне дыру взглядом, продолжает Амир. — И его версия несколько отличается от того, что говорит Павел Андреевич.

— И что нового вам поведал господин предатель? То, что мой отец не убивал твоего брата, мы уже выяснили. Наверняка он тоже переводит стрелки на кого-то вроде Мустафы или Мироненко.

— Нет. Дима умеет спрашивать, и теперь мы точно знаем, что произошло не только тогда, но и как это связано с тем, что заварили сейчас. Может, мы пойдём уже домой? Я хочу принять душ.

— Ты знаешь, я тоже хочу ДОМОЙ. И там принять душ. Так что говори здесь и сейчас.

— Ань, ты опять всё усложняешь, — Амир неожиданно снова трёт переносицу, как будто он не проспал всю ночь, а сутки ломал голову над сложнейшей проблемой.

— Наоборот. У меня всё просто. Это ты устраиваешь непонятные интриги. Сам же говоришь, всё кончилось. Больше у меня нет причин поддаваться тебе. Или ты всерьёз готов удерживать меня силой? А может, и брать?

На последнем вопросе Сафаров стряхивает в раковину осколки, зажатые в кулаки, и бьёт им в столешницу.

Грохот сопровождается дребезжанием посуды в шкафчиках.

— Так мне говорить, или ты сама придумаешь страшилку?

Я чувствую нечто близкое к моральному удовлетворению. Никогда раньше не радовалась тому, что вывела кого-то из себя. И тем более, мне не приходило в голову довести Амира.

Но я всем своим существом чувствую, что можно добиться эффекта сильнее.

— Говори. Только скажи сначала, почему ты не отпустил меня совсем и не пропал с радаров? Всем было бы проще.

— Аня, — пауза, повисшая после моего имени, звучала так, будто она заполнена мысленными ругательствами Сафарова. — Я не собираюсь возвращаться в город насовсем. И если честно, не планирую бывать здесь часто, — Амир говорит, и мои брови поднимаются все выше: к чему он это опять повторяет? Слова явно даются ему непросто: — И мне… надо… от тебя… отвыкнуть.

Злая, как шершень, я сижу в спальне Амира.

Нет, меня тут не заперли.

Мне можно ходить по квартире. Я могу позвонить маме или вместе с охранником спускаться попить кофе в кондитерской в доме на первом этаже.

Но я сижу в спальне уже два часа и бойкотирую Сафарова, потому что он свинья.

Услышав его охренительную формулировку про "отвыкнуть", я сначала теряю дар речи.

— Что? — вырывается у меня после затянувшейся паузы. — Когда это ты успел ко мне прикипеть? — шиплю я. — Мы знакомы несколько дней, а если сложить все часы вместе, то едва ли наберётся больше пары суток!

Набычившись, Амир смотрит на меня тяжёлым взглядом.

Челюсти стиснуты, жилка на шее бьётся, никаких комментариев.

Но если он рассчитывает, что я удовлетворюсь его пылкими взорами, то зря.

Начиная с момента, когда я поняла, что мне больше ничего не грозит от врагов Сафарова, я перестаю быть молчаливой тихоней. Сам же Амир руку на меня не поднимет, теперь я это хорошо чувствую.

Поэтому я продолжаю высказываться:

— Отвыкнуть! Это ты так называешь удобства? Типа эта уже проверенная, её и буду пока трахать?

— Аня, — цедит Сафаров, — если ты не хочешь, чтобы через неделю после отъезда я решил, что мне недостаточно, и вернулся, то ты потерпишь. Ты же у нас чемпион по терпению, правда? Со смаком и стонами, да, Аня? Ну вот и терпи, тем более что с этого момента скидок твою «девственность» не будет.

Он почти в ярости, я отчётливо это вижу.

От спокойствия и сдержанности, которые меня так раздражают в Амире, почти не осталось и следа. Только тонкая оболочка, и она уже трещит.

— И что мне помешает послать тебя подальше? Я же могу никуда с тобой не ходить, просто вернуться домой и забыть тебя, как страшный сон.

— Не сможешь. Это не мои методы, но ты довела до крайности. Попытаешься уйти — через час снова будешь у меня, но уже без эфемерной свободы.

— Так нравится сажать на поводок? — вздёргиваю я подбородок.

Сафаров делает шаг ко мне и в тесноте маленькой кухни почти сразу оказывается вплотную ко мне. Какая бы дерзкая я сейчас ни была, инстинктивно вжимаюсь в стол, только это не помогает увеличить расстояние. Амир заполняет собой всё пространство и даже отнимает немного кислорода, наклонившись ко мне и злым шёпотом намекая на вчерашнее:

— Ну, если тебе так понравилось связанной...

Жар моментально проносится по телу, заставляя меня вспыхнуть, и это волнение, откровенно сексуального характера, демонстрирующее, что я реагирую на Сафарова как на любовника, злит меня ещё больше.

— Мне надо учиться, понимаешь ты? Я и так пропустила очень много. Сколько мне ещё расхлёбывать? Вы собираетесь мою жизнь доломать?

— Я решу этот вопрос. Последствий не будет.

— Вот так просто?

— Хватит! — рявкает Амир. — У тебя есть полчаса, а потом мы идём домой. Хочешь, маме позвони или Светлане, но с меня разговоров достаточно.

— Как долго? — спрашиваю я у повернувшегося спиной Сафарова.

— Что?

— Как долго мне придётся «терпеть»? Ты разобрался с проблемами, горизонт чист. Сколько ты собираешься от меня «отвыкать». Я имею право знать, сколько ещё времени из моей жизни ты собираешься потратить.

Амир оборачивается. В глазах бешенство.

— Неделю, — рубит он. — Через неделю у меня самолёт. Но, поверь, я не собираюсь ограничивать свой темперамент.

— Удобно, — подпуская яда в голос, киваю. — И фантазии с медсестрой воплотишь.

— Да, — буравит он меня взглядом, — но не переживай. Мне уже нашли специалиста.

Это меня неожиданно задевает.

И вот сейчас, пока я в демонстративном молчании сижу в спальне, раны Амира отрабатывает какая-то «специалистка».

Я не вышла из комнаты, когда она пришла.

Я делаю вид, что Сафарова не существует, сам он ко мне тоже не заглядывает, потому что стоит ему меня увидеть, как он чернеет лицом и начинает скрипеть зубами.

Но я подсмотрела из-за двери на профессионала.

Это точно медик?

С такими ногтищами? Кто так лепит пластырь? Она бы ещё языком расправила!

А Сафаров пялится на её бедро, которым она к нему прижимается.

Да от неё вреда больше, чем пользы.

Спохватываюсь, что мне должно быть всё равно, начнётся у Амира заражение крови или нет. Я вообще должна была на помощь звать, когда меня выносили из подъезда!

Просто это выглядело бы очень неправдоподобно.

Потому что вряд ли кого-то из жертв так носят на руках, как невесту.

И ведь опять наплевал на рану.

Наверное, чтобы эта фифа в медицинской робе, которая ей мала, над ним дольше стояла.

Вспоминаю, что теперь я не обязана пялиться в стену. Теперь у меня есть телефон и даже с доступом в интернет. Лезу в соцсети, чтобы отписаться старосте, что я приболела. Если что мама со справкой поможет, я думаю.

«Я всё решу. Последствий не будет».

А Света ещё говорила, что Сафаров не бандит.

Неожиданно для себя обнаруживаю, что вбиваю в поисковик «Сафаров Амир Шамшидинович». Сначала идут какие-то ссылки на сайты реестров и акционерных обществ, хотя я ожидаю увидеть номера исполнительных производств. А потом попадаются статьи из светской хроники. Амира там немного, и везде он не один. Чуть более ранние фотографии с одной брюнеткой, более поздние — с другой. Самая последняя сделана за неделю до приезда Сафарова в город. Непохоже, чтобы её он заставлял «терпеть», девушка смотрит на него голодными глазами, даже неприлично так открыто пожирать взглядом мужчину на публике.

Вот и держала бы Амира при себе. На своей груди четвёртого размера.

Отшвыриваю телефон и иду умыться в ванную, потому что лицо горит.

Поленившись включить свет, решаю обойтись светом из спальни, но моя неповоротливость играет со мной дрянную вещь.

На одну ногу мне наступать больно из-за растяжения, а вторую я отсидела. Я чуть заваливаюсь в сторону и задеваю висящий халат, он падает на меня. Я сдёргиваю его в раздражении, но пояс каким-то непостижимым образом оказывается у меня на шее.

В секунду меня бросает в панику.

Я снова там на поляне на дальнем кордоне.

Удавка снова затягивается вокруг моей шеи.

Даже не сразу понимаю, что я кричу. Не слышу себя. Мне кажется, из горла вырывается только сип, и когда меня хватают за плечи, вытаскивая на свет, я стараюсь прибавить громкость.

— Тихо, тихо… Ань…

— Я могу помочь, — незнакомый женский голос немного приводит меня в себя, я перестаю драть горло. — Это припадок…

— Вон!

— Мы ещё не закончили…

— Вон!

Не отдавая себе отчёта в том, что делаю, я цепляюсь за шею Амира, рыдая так, как не плакала тогда, когда всё произошло.

И вроде бы уже понимаю, что всё закончилось, а остановиться не могу. И прямо сейчас мне наплевать, что Амир видит мою слабость, всё равно, что он обо мне подумает. Я не хочу никому и ничего доказывать. Я устала бояться, спасаться, зализывать раны, отодвигать эмоции на задний план.

Я просто хочу почувствовать себя живой.

Не вспоминать кошмарные моменты, не оглядываться в страхе.

Жить хочу!

И это осознание скоротечности жизни, которая в любой момент может оборваться по чужой злой воле, да что там воле, глупому стечению обстоятельств, подталкивает меня не к самым разумным и уж точно к совсем нелогичным поступкам.

Я потом пожалею обязательно.

И казнить себя буду тоже потом.

В этот момент весь мир сужается до объятий Сафарова. В них не только безопасно, там, в этом кольце рук мне позволяется всё. Только вот Амир держит меня не так крепко, как умеет.

А мне нужно.

Нужно, чтобы его кожа обжигала мою, чтобы косточки трещали в тесной хватке, чтобы сладко ныло внизу живота, чтобы пальцы ощущали жёсткость волос, бугрящиеся мускулы…

— Аня… — в голосе Сафарова я слышу угрозу своему решению. Мне кажется, он хочет меня остановить.

Нет, сейчас я делаю то, что хочу. Если он мне откажет, я, наверное, его убью. И дело не в том, что меня захватило сумасшедшее сексуальное желание, мне надо совсем другого: чувствовать, как кровь несётся по венам, как воздуху тесно в лёгких, как в ушах шумит. Я жажду ощущать жизнь каждой своей клеточкой.

В порыве я тянусь к губам Сафарова.

Мы ещё ни разу не целовались.

Надо же, он стал моим первым, а мы были как кролики. Спаривание, и никакой романтики.

Да и сейчас мой поцелуй неполон нежности.

Амир не отстраняется, но замирает. Я не обращаю внимания на его поведение и продолжаю целовать сомкнутые губы, но стоит мне настойчиво провести по ним языком, как всё меняется. Будто нажали спусковой крючок. Словно мелькнула тряпка тореадора, запуская неизбежную гонку. Сафаров перестаёт сдерживаться, и с этого момента нас не остановить.

Больше не позволяя мне затормозить, Амир целует меня так, будто мы на краю мира. Под моими ладонями бьётся его пульс, отбивая волшебное: «Мы живы! Я жива!». Нет больше сдержанности в этом большом и сильном звере. Он берёт. Он требует. Твёрдый рот подчиняет, но оставляет простор для ответа. И я доказываю ему, что имею право на свои решения. Я кусаю нижнюю губу, сплетаюсь языком и не проигрываю в этой битве.

Выгибаюсь навстречу, лихорадочно глажу плечи, льну всем телом, наслаждаясь тем, что творят руки Сафарова, забравшиеся под мою футболку. Они сжимают, стискивают, разжигают пожар.

Моя майка летит долой, а на Амире её и вовсе нет.

Вот так правильно. Кожа к коже. И в местах прикосновения расползается жидкая лава.

Только целуй. Только не дай этому закончиться.

И Сафаров не прекращает.

Не разрывая поцелуя, мы падаем на постель.

Амир даже не опирается на локти, плющит меня, вызывая иррациональный восторг. Он такой тяжёлый, мощный, что это будит во мне животные инстинкты. Я извиваюсь под Сафаровым, хочу потереться, впитать эту силу, запертую в мужском теле.

Грубые сухие ладони скользят по моему телу, пальцы впиваются в податливую плоть, и мне становится жарко. Будто тепловая бомба взрывается внутри, погружая меня в томительное марево, а в самом естестве запускается механизм обратного отсчёта.

Амир прокладывает дорожку из поцелуев вниз по шее, ласкает языком ключицы, вырисовывает одному ему ве́домые знаки, втягивает в горячий влажный рот напряжённые соски.

Он спускается всё ниже и с тихим рычанием прикусывает кожу на животе над поясом джинсов, вызывая у меня внутри спазм. Длинные пальцы со сбитыми костяшками без сомнений и промедления расстёгивают пуговицу и молнию.

Приподнявшись надо мной, Сафаров сдёргивает джинсы, и они поверенным знаменем врага опадают у кровати.

И никакие тормоза у меня не включаются.

Амир окидывает меня взглядом, полным голода, обвинения и обещанием воздаяния. Светлые от природы глаза такие тёмные, как бездонный омут. Побелевшие скулы, напряжённо сведённые брови, вздымающаяся грудь — это сигнал для моей женской сути. Вызов.

И я теряю голову.

Тянусь к Амиру, отбросив всё. Не теперь. Всё потом.

Есть только здесь и сейчас.

Мужчина и женщина.

Извечная битва, в которой все должны выиграть, а жертвы будем считать потом.

Я в нетерпении, но Сафаров не спешит, хотя я вижу, как топорщится его ширинка, как напряжён живот. Однако он возвращается к ласкам. К тому месту, на котором остановился.

И от того, что он выделывает, я покрываюсь испариной.

И речи не идёт о том, чтобы сдерживать стоны.

Если я перестану стонать, я просто задохнусь, не выдержу.

Влажные поцелуи ложатся на зону вдоль края трусиков. Амир медленно, миллиметр за миллиметром сдвигает их вниз, и каждый показавшийся кусочек кожи получает своё внимание, согревается дыханием, награждается лаской, и к тому моменту, как я лишаюсь последнего клочка одежды, я могу только метаться в руках, удерживающих мои бёдра, и смотреть на тёмно-русую макушку.

Ну, давай же! Сейчас!

Я горю!

Мне кажется, ещё немного, и от меня останутся угли.

Но Амир жесток и милостив.

Устроившись между моих бёдер, он ласкает самое сокровенное. Делает то, чего я от него не ждала, и даёт понять, что всё, что я знала о своём теле, ничтожно.

Напряжённый язык проходится между набрякших губок, собирая смазку, кружит вокруг зоны повышенной чувствительности, дразнит и снова отправляется в путешествие, кончиком надавливая на вход в пещерку, а потом опять возвращается.

Мир меняет цвет. Грязно-серые краски стекают с него, ярко-белые вспышки зажигаются под веками, когда изнывающий клитор, наконец, получает такое желанное внимание.

Сафаров ударяет по нему языком, поддевает капюшончик, а потом зализывает, и это словно игра на оголённых нервах. Бёдра сами раскрываются, внутри живота тянет, огненный вихрь раскручивается внутри меня, с каждой лаской грозя поглотить мой разум.

Стоны льются из меня. Это сладко и невыносимо. Я хочу остановить это, но не хочу, чтобы Амир прекращал. Тело превращается в сжатую пружину, и когда Сафаров втягивает в рот мою пуговку, всё вокруг разлетается осколками.

Это так остро. Высокий вольтаж.

Сладко, как не было, когда Сафаров ласкал меня пальцами, но мне всё ещё чего-то не хватает.

Оргазм ещё держит меня в плену, но мне надо больше.

Жадность. Жадность к жизни, к тому, что она может дать.

И мы сейчас как будто на середине пути.

Точнее, мы на краю обрыва, и я хочу прыгнуть, расправить крылья. И мне для этого нужен Амир.

Мутными глазами наблюдаю, как Сафаров раздевается. Его движение отточены и неторопливы, но я чувствую нетерпение, исходящее от Амира, и оно сродни моему.

Мне не хватает. И это уже не желания тела, это потребность разума. Мне надо догореть!

Когда Сафаров возвращается ко мне, я вцепляюсь в него, чтобы больше не отпустить. Оплетаю руками шею, обхватываю ногами, толкаюсь навстречу бёдрам, принимая в себя твёрдый орган, дрожу, когда член туго входит во влажное естество.

Лицом к лицу, глаза в глаза. Зрачки Амира настолько увеличены, что светлой радужки почти не видно.

Сафаров медленно погружается до самого конца, заставляя меня судорожно вдохнуть. Теперь всё совсем не так, как было прежде. Несколько плавных коротких движений в глубине, словно Амир приноравливается, а потом тонкий повод, сдерживающий его страсть, лопается.

— Аня… — никому не нужное сейчас извинение, слышное в сиплом голосе, только раздражает.

Моё едва уловимое движение навстречу Сафарову, роняет ему планку, и на меня обрушивается ураган.

Всё, что произойдёт потом, в эту минуту не имеет значения.

И мне не нужно долго и томительно, мне нужно сильно, резко, глубоко.

И Амир не разочаровывает.

Впившись в мои губы, он уже не раскачивается во мне, а, вдавив моё тело в матрас, беспощадно натягивает тесную дырочку рывками. Каждый толчок высекает искры, бросает в жар, плавит косточки.

Мои пальцы скользят по гладкой, покрытой испариной коже Сафарова. От мощной шеи вниз к напряжённым лопаткам. Нарочно впиваюсь короткими ногтями, чтобы лучше чувствовать. Кусаю губы Амира, трусь о его щетину щекой. Его предплечья придавили часть моих волос, но плевать. Лишь бы не останавливался.

Мы дышим в унисон, сердца бьются в такт на сумасшедшей скорости, и это не остановить. Узел внутри затягивается всё туже, всё сильнее давит раскалённый тяжёлый шар внизу живота.

Поцелуй-печать, клеймящий мою шею, шумное дыхание, неумолимые движения внутри, всё по отдельности не чувствуется, только всепоглощающая тяга владеет нами.

И лишь, когда от избытка ощущений я начинаю похныкивать, сильнее стискивая бёдрами Амира, он переносит вес на один локоть, и широкая грубая ладонь ярчайшим акцентом с нажимом оглаживает мои рёбра и сминает ягодицу.

Короткие, быстрые толчки выносят меня за границу вселенной, роняя в безбрежный чёрный космос. Брызги спермы, окропляющие живот, становятся финальным аккордом в этой партии.

Сафаров утыкается в мой лоб своим, грудь его ходит ходуном. Его ещё хватает на то, чтобы поцеловать меня в опущенные веки, а я уже не чувствую тела, превратившись в генератор энергии, волнами расходящейся от меня в этот мир.

Позволяю стиснувшему меня до боли Амиру перекатиться вместе со мной на спину. Его пальцы бродят вдоль моего позвоночника, а я слушаю его успокаивающееся дыхание. Сил нет, всё ушло в распыл.

— Ань?

Поговорить меня точно не тянет.

Ещё немного дёргает внизу живота, и саднит истерзанная киска, но всё это — как признак того, что я всё ещё жива.

Я не отвечаю Сафарову, трусь кончиком носа о его плечо и, отвернувшись, прижимаюсь щекой. Не моргая, смотрю на фактурную штукатурку стен, она постепенно расплывается перед глазами, и я впадаю в транс под мерный стук сердца Амира.

И не сон, и не бодрствование.

Словно я в безвременье. Просто лежу и вяло ковыряю уголок подушки, отброшенной нами в сторону в порыве того, что с натяжкой можно было назвать страстью. Охватившее меня желание было иррациональным, но таким понятным, и почти правильным.

Если бы не человек, с которым я решила утолить эту жажду.

Первым просыпается чувство неловкости, ему вторит стыд и, в конце концов, всё перекрывается чувством вины. Таким же необъяснимым, как мой поступок. Я же никому плохо не сделала, никого не предала.

Господи, я же не террориста поощрила, но яд уже отравляет мысли.

Всё так же молча, я неловко поднимаюсь, старательно натягивая на себя сбившееся комом покрывало. Не глядя на Сафарова, собираю с пола одежду. Чувствую, что он на меня смотрит, и руки дрожат, так что некоторые вещи удаётся поднять не с первой попытки.

Молчание становится не просто осязаемым, оно давит.

— Аня? — вопрос полон напряжения, но я пока не готова разговаривать.

Прячу глаза, но Сафаров, свесив руку, перехватывает моё запястье, когда я тянусь за футболкой.

— Ты можешь сказать что-нибудь?

Не могу.

Отступившая эйфория оставляет после себя ощущение, что я проиграла. Непонятно, где и в чём, но я прям пошла ва-банк и всё спустила.

— Ты сейчас скажешь, что я тобой воспользовался? — раздражённо спрашивает Амир.

Нет, в том-то и дело, что нет.

Вырываю руку, подбираю майку и прихрамывая ухожу в ванную, щелчком замка давая понять, что мне никто не нужен.

На этот раз свет я включаю во избежание рецидивов.

С минуту разглядываю в зеркале своё отражение. Оттуда на меня смотрит лицо женщины, которая, отбросив мораль, отдавалась чужому человеку. Просила о близости, настаивала, позволила ему всё совершенно добровольно.

Признаки падения не скрыть — раздражение на щеке, распухшие губы, отметина на шее…

Мне всё это как-то надо объяснить само́й себе, а уже потом разговаривать с Сафаровым.

Но он явно не собирается дожидаться моего возвращения.

Перед тем как я пускаю воду, из спальни слышен громкий хлопок дверью.

Сначала ко мне вернулся аппетит.

Моральные терзания снова проиграли физиологии.

В который раз.

Приняв душ, я ощутила, что зверски голодна.

Но стоит мне собраться на кухню, как я вспоминаю, что мы с Сафаровым, вообще-то, в квартире не одни. Противная специалистка, Дмитрий… Полный дом народа, а я стонала и кричала, как потерпевшая… О боже! Это Амир — эксгибиционист с камерами в спальне, а я-то нет!

Какой стыд!

Из комнаты я выхожу приставным шагом, готовая метнуться обратно, если мне попадётся хоть кто-нибудь.

Но никто не попался. И вообще, в квартире стоит оглушительная тишина. Даже на кухне, где постоянно кто-то трётся, никого нет. Непривычное чувство, что за тобой не следят.

Правда, стоит мне начать готовить кофе, как я слышу, что входная дверь открывается.

— Амир? Я вернулся, — голос Дмитрия звучит довольно. В ответ на что-то неразборчивое он добавляет: — Отвёз. Нормальная девчуля. Телефончиками обменялись…

Из-за того, что кофемашина начинает шуметь, дальше я не разбираю.

Не отдавая себе отчёта, я на цыпочках иду к кабинету, где окопались мужчины. Встаю за открытой дверью, непонятно зачем, и слушаю.

— … до печёнок. Хрен знает, что такое, — злится Сафаров.

— Вот надо было тебе эту медсестричку потискать. От неё бы точно таких проблем не было, — усмехается Дмитрий.

— Не хочу. Сам развлекайся, пока есть время.

— Да отправь ты эту малахольную домой. Она даже меня нервирует.

— Дим, тебе заняться нечем? — рык Амира сопровождается грохотом задвигаемого ящика. — Что там Марич?

Опасаясь, что меня застукают за подсушиванием, я ретируюсь обратно на кухню.

«Не хочу».

«Пока есть время».

И не собирается отпускать.

Мерзавец. Это, конечно, не новость, но реплики Амира, до сих пор звучащие в голове, злят. Нашёлся барин. Я не его крепостная.

Урчание в животе напоминает, что мы тут на кухне по делу.

В холодильнике до фига продуктов, и я решаю сделать себе салат из огурцов, зелени, авокадо и феты. С голодных глаз нарезаю реально огромный чан. И когда на кухне появляется Сафаров, хлопающий дверцей холодильника с намёком, что он хочет есть, я молча пододвигаю к нему салатник.

Сама я уже налупилась до кругов перед глазами.

Амир берёт вилку и, нацепив пару листьев, прожёвывает. Скривившись, требует:

— Я не коала. Мяса хочу. Запечённого.

Смотрю на него равнодушно. Конечно, не коала. Ты козёл.

Уже поняв, что Сафаров бесится оттого, что я молчу, ни, говоря ни слова, пожимаю плечами и выхожу из кухни. Больше он не заставит меня прислуживать ему. Если так сложно самому приготовить, есть доставка, есть рестораны. Вперёд. Я изображать жёнушку не собираюсь.

— Аня! — рычит Амир мне вслед, но я не реагирую.

Опять возвращаюсь в спальню и до самого вечера ковыряюсь в телефоне. Читаю книжку, листаю соцсети. Несколько раз Сафаров появляется в дверях, но я делаю вид, что не замечаю его, испытывая злорадство, когда вижу, что он бесится всё сильнее.

И только перед сном мне не удаётся проигнорировать Амира. Я слышу, как он выходит из кабинета, но даже головы не поднимаю, когда Сафаров подходит и нависает надо мной, лежащей на кровати с телефоном.

— Мне это надоело, — тяжело бросает он.

Услышав шелест снимаемой одежды, я откладываю мобильник и заворачиваюсь в одеяло. Отворачиваюсь к стене, всем своим видом демонстрируя, что на контакт я не пойду. Спасть буду.

Секунда — и одеяло летит в другой конец комнаты.

— Я хочу слышать твой голос. И я услышу.

Обнажённое мускулистое тело придавливает меня сверху, пресекая попытки отбиться. А минуту спустя мои руки уже не так упорствуют в отталкивании. Жадные губы присваивают мои, отбирают кислород и глотают вздохи. Наглые руки не церемонятся, они уже знают, на что я отзываюсь.

Это стыдно, но пальцы Сафарова погружаются в уже влажную дырочку, готовят её, полностью игнорируя клитор и вынуждая меня тереться об руку, чтобы получить немного облегчения.

Забросив мою ногу на своё бедро, Амир медленно проникает в меня. Ласками меня обделяют, и я со зла кусаю Сафарова в плечо. Следующий толчок становится резче.

Мерзавец!

Мне надо, чтобы меня приласкали. Нужда слишком острая, и никакого намёка на то, что она погаснет. Ненасытный огонь лижет место нашего соединения, тянет языки своего пламени через всё тело, но никак не удовлетворит свой аппетит.

И да. Амир добивается чего хочет.

Мой голос звучит, отражаясь эхом от стен спальни.

Стоны не прекращаются до тех пор, пока Сафаров сам не приходит к финишу. Лишь на последних минутах этого жестокого марафона, перед тем как выплеснуться мне на живот, он стимулирует меня рукой, позволяя кончить.

Я проваливаюсь в сон, чувствуя, как Амир подтаскивает меня себе под бок.

Только если Сафаров думал, что эта его выходка что-то изменит, то он ошибся.

Утром я по-прежнему с ним не разговариваю.

Исподлобья слежу за тем, как он одевается в строгий костюм, видимо, собираясь на деловую встречу.

— Поедешь со мной?

Ну надо же. Решил спросить.

Отворачиваюсь.

Амир уходит, не дождавшись ответа.

Что странно, в обед возвращается один Дмитрий без Сафарова.

Я как раз сижу в кабинете и рисую в альбоме, когда он заходит и с раздражением сваливает у моих ног пакеты. Судя по брендам, отметившимся на пакетах, дорогие тряпки.

Зачем они мне? Чтобы в спальне раздвигать ноги?

— И что? Тебе совсем неинтересно? — спрашивает Дмитрий.

— Нет. А что хозяин заставляет тебя покупать женские шмотки? — почему-то я не могу забыть, что он предлагал Амиру воспользоваться той медсестрой.

— Он сам справляется. Советую принарядиться. Он скоро вернётся с перевязки.

Я чуть не ломаю карандаш пальцами.

Ну да. У нас же темперамент!

— Вот пусть и наряжает перевязывальщицу, — отрезаю я.

Дмитрий прожигает меня взглядом, а потом отбирает многострадальный карандаш, перехватывает за плечо и заставляет подняться.

— Ну-ка пошли. Поговорить надо.

Я не очень хочу идти с Дмитрием, но с другой стороны — даже интересно, что он собирается мне сказать. Неужели будет ругать за то, что я не развлекаю Сафарова? Так я в наложницы не нанималась. Может, мне ещё станцевать для него?

На кухне суровый товарищ запускает кофемашину и, пока она шумит, разглядывает меня тяжёлым взглядом. Да и я в ответ смотрю на него исподлобья.

— Значит так, краля, — сделав первый глоток, начинает Дмитрий, — ты мне не нравишься. Прям очень. Знаю я таких свиристелок, как ты.

— Ничего ты обо мне знаешь, — отрезаю я, осознав, что начало разговора мне уже не нравится, и если продолжаться будет в том же духе, то слушать я это не стану.

— Ну да. Ага. Ты ж особенная, — хмыкает он.

— Так я своё общество вроде и не навязывала, разве нет?

— Так давай, вали. Я скажу Сафарову, что прохлопал, как ты опять сбежала. Он не удивится. Тебе ж на месте не сидится. Сейчас хоть безопасно. Чеши на все четыре стороны, я даже готов выслушать всё, что мне Амир скажет, лишь бы больше эти сраные пакеты с бабским барахлом не носить.

Сердце ёкает.

Что правда?

Вот так просто?

Смотрю на Дмитрия недоверчиво.

— И какой толк? Вы же меня обратно и притащите, — кривлюсь я, вспомнив слова Сафарова.

— Ну ты губу раскатала. Амир у нас, конечно, благородный нерыцарь, но запас его терпения не вечен, да и кроме того, чтоб тебя за сиську держать, у него других дел полно. Не поверишь, хоть жопой жуй. Не до тебя ему сейчас.

Сверлю Дмитрия взглядом. Это что? Очередная проверка, которую я должна пройти? Что за хрень? Уйти отсюда мне, разумеется, хочется, но, откровенно говоря, мне не верится, что получится. Я уже несколько раз пробовала, как справедливо заметил этот хам.

— И с чего это ты такой добренький? — прищурившись, спрашиваю я.

— А я никогда злым не был, — он снова отпивает кофе, прищурив глаз, будто у него в кружке ложка. — Ты, правда, тут ни к селу ни к городу. Сейчас Амир занят с Маричем делами по заповеднику. Корельский тоже собирается с ним встретиться. А от тебя только головная боль.

Ярость, рождающаяся у меня в груди, набирает обороты.

Как шикарно.

Я, видите ли, теперь не ко двору. Мне и само́й здесь не нравится, только это не меняет смысла сказанных Дмитрием слов. Хозяин тебя уже попользовал, можешь валить. А тряпки — это, похоже, отступные? Надо было хоть посмотреть, чего я стою в их глазах.

Непроницаемое лицо помощника Сафарова вызывает такой гнев, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не выцарапать ему глаза.

Урод. И Амир урод.

Не бандиты они. Ха. Они хуже!

— Если ты думаешь, что я не воспользуюсь твоим шикарным предложением, то ошибаешься. Только ты держи подальше от меня Сафарова до его отъезда, а то вдруг ему опять приспичит. Тёлочку подгони, медсестру, ну или другую, об которую можно вытирать ноги, но если я снова увижу на своём горизонте Амира, я пойду в полицию. А ещё лучше и ждать не стану.

В конце концов, уеду к матери. А ещё лучше в санаторий. Мне сейчас самое то.

Внутреннее чувство несправедливости раздирает меня.

За какие-то несколько дней моя жизнь сделала сумасшедший кульбит. Сколько я перенесла, никому не пожелаю. Да, могло быть и хуже. Но и того, что есть, вполне достаточно, чтобы возненавидеть если не всех мужчин, то таких, как Сафаров, точно.

Никому больше не позволю к себе прикасаться.

Трахнули, как вещь, и выставляют.

Что ж, это не те люди, расставание с которыми причинит мне боль.

Единственная причина, почему я прямо сейчас пойду домой, а не в полицию, — не Амир меня похитил, и он меня спасал. И даже нашёл доказательства невиновности моего отца.

На мою тираду Дмитрий ничего не отвечает, делает ещё глоток кофе и смотрит выжидательно. И я его не разочаровываю.

Поднимаюсь и хромаю в кабинет, где остался телефон, который мне нужен, чтобы вызвать такси.

Дмитрий тащится за мной.

— Я тебя отвезу.

— Нет уж. Не желаю видеть вас даже рядом с моим домом, ясно! — почти выкрикиваю я.

Спотыкаюсь об пакеты и со зла пинаю их. Часть барахла высыпается. Ну надо же, какие бренды. Скоты. А это что? Футляр с тиснением «Тиффани»? Свой сволочизм Амир решил прикрыть побрякушками. В его понимании это нормальная цена за мой первый раз? И за все последующие? Оптом, так сказать?

Глаза заволакивает чёрная пелена.

Это даже не унижение. Мне сложно объяснить, что я чувствую. Если бы сейчас Сафаров был здесь, я бы, скорее всего, проломила ему голову вон тем пресс-папье.

— Там похолодало, надень что-нибудь из этого, — открывает рот Дмитрий.

Сама заботушка!

Охренеть!

— Спасибо, обойдусь, — цежу я и иду в спальню, куда принесли мои вещи из квартиры Эммы. — Ты и смотреть, как я переодеваюсь, будешь?

Захлопываю дверь в комнату перед носом Дмитрия, который следует за мной по пятам. По-солдатски быстро одеваюсь в своё и, зажав в руке телефон, топаю в прихожую.

Дмитрий наблюдает, как я, шипя и морщась, шнурую кроссовки.

— Действительно уйдёшь? — вдруг спрашивает он.

— А ты действительно дашь мне это сделать?

— Да, но ты дура.

— Если умные — это такие, как ты, то и слава богу.

Я всё равно не верю Дмитрию. Это ведь был его план — использовать меня, как наживку для Сани. Только если он считает, что и в этот раз ему удастся чего-то добиться, то обломается. Пока я обувалась, у меня созрел план. Они меня не найдут. Я знаю, где спрятаться на эту неделю. Больше Сафарову меня постельной грелкой не сделать.

Ехать мне не так уж далеко.

Если бы не пробки, была через пятнадцать минут дома.

Это какой-то сюр. Находиться так близко к своей привычной жизни и только сейчас до нее дотянуться.

Я только надеюсь, что соседка не на работе. У нее должны быть запасные ключи. Мы с ней обменялись на случай форс-мажора. До меня только сейчас доходит, что ведь дверь могла не захлопнуться, когда меня похищали. Впрочем, мама явно у меня была, раз привозила свои вещи. Так что там уже заперто.

Ну хоть в чем-то мне везет. Тетю Тоню я застаю в дверях, она собирается куда-то уходить, и я ловлю ее в последний момент.

— Ты где была-то? Не видно тебя совсем? К матери ездила?

— Да, — мямлю я. — И, наверное, опять поеду.

Я не горю желанием распространяться. Тетя Тоня хорошая, но уж очень любит посплетничать. И ладно бы просто язык почесать, уже ко второму пересказу история в ее устах обрастает такими подробностями, какими ее никто не снабжал. Фантазия у человека о-го-го! Ей бы на телевидении работать.

Заодно пользуюсь случаем скормить ей дезу. Ну вдруг меня все-таки искать будут. Пусть думают, что я у мамы.

Я обхожу квартиру, испытывая странное чувство. Я очень рада вернуться, но такое ощущение, что это место из какой-то другой жизни. Приблизительно то же самое я чувствую, когда приезжаю к маме и захожу в комнату, где жила до поступления в колледж. Словно на всем налет наивности и безмятежности.

Прибрано, видимо, мама устранила бардак. Раздавленный телефон лежит на тумбочке. Наверное, оттуда можно будет забрать симку, хотя бы чтобы пересохранить номера телефонов одногруппников.

Я в каком-то отупении. Так рвалась домой, а теперь растеряна.

Надо маме сказать, что я больше не у Сафарова.

Уже хочу набрать, но резко передумываю. Если услышу ее голос, начну реветь. Может, оно, конечно, и полезно было бы, но мне сейчас нельзя расклеиваться. Достаю из рюкзака, валяющегося под столом, ноутбук, захожу в мессенджер и отправляю сообщение, кратко обрисовав свои планы и пообещав связаться, как только разживусь новым телефоном.

Собираю минимум вещей.

Пока вожусь, понимаю, что свалить — это единственно правильное решение. В доме, где я всегда чувствовала себя в безопасности, мне больше не спокойно. Кажется, что в любой момент ко мне ворвутся, будут издеваться, угрожать и лапать. Не уверена, что вообще смогла бы здесь заснуть.

Проверяю кошелек. Мои скудные наличные на месте, но главное, что банковская карта на месте. Жить можно.

Блин, паспорт.

Лезу в шкаф и, вытаскивая документы, задеваю стопку фотография, вытащенных из альбома, чтобы глаза не мозолили. Кипа рассыпается, и с большинства фотокарточек на меня смотрит отец. Еще из той жизни до того, как все пошло наперекосяк. Раньше мне было больно вспоминать счастливые времена, я не могла понять, как можно было это все пустить под откос.

Даже теперь, когда я знаю, что отец не виноват в смерти Бекхана, ни вольно, ни невольно, мне все равно сложно простить его. Он отравил семейный очаг задолго до трагедии.

От грустных размышлений мня отвлекает звонок телефона. Он не похож на мой, поэтому я не сразу соображаю, что звонят мне. Просто на мобильнике, который прислал мне тогда Сафаров, установлен стандартный рингтон.

Закинув рюкзак на плечо, подхожу к аппарату, оставленному мной в прихожей, как к ядовитой змее. Это Сафаров. Нет, я не собираюсь брать трубку. Хватит вестись на манипуляции.

Пока я выдергиваю все штепсели из розеток, перекрываю воду и газ, телефон все надрывается. Неужели он считает, что я кокетничаю и набиваю себе цену? Очевидно же, что я не хочу разговаривать. И зачем вообще мне звонить?

В последний раз совершаю обход и беру в руки телефон, чтобы выключить. На панели уведомлений всплывают окна сообщений одно за другим. Часть я успеваю прочитать в предпросмотре.

«Анна! Ты где?»

«Не делай глупо…»

«Аня, твою мать…»

Какая прелесть.

Выключаю аппарат и оставляю его в прихожей.

Методично запираю квартиру на все замки.

Прощай, Сафаров.

Ты катком проехался по моей жизни. И хотя не ты все это начал, след оставил не менее глубокий.

Пригородный автовокзал в десяти минутах пешего хода. Я знаю, где меня искать не будут. Дача папиных родителей. Ей никто не пользуется. Два раза в год отец проверяет, все ли там цело, и не заселились ли туда бомжи. А остальное время она пустует. Участок заброшен. Дом тоже неухожен, но я как-нибудь переживу. Не зима еще.

Мне нужно продержаться только неделю.

Амир уедет в свою Москву и можно будет выдохнуть.

Добравшись до дачи, я кое-как перелезаю, через покосившийся забор. Нога до сих пор ноет. Ничего, в ближайшее время ей будет обеспечен положенный покой.

Ключи по-прежнему хранятся в старом месте, в щели под крышей сарая. И вот я уже внтури. Пахнет затхлостью, прохладно, влажно и неуютно. Где-то на чердаке был обогреватель. Хоть бы он работал.

Обмахнув пыль в комнате, я втаскиваю туда вещи и пакеты с продуктами, купленными у вокзала, включаю обогреватель и плюхаюсь на старую продавленную тахту.

В носу свербит, но слезы не идут.

Чего я разнюнилась? Я же вырвалась. Выжила. Освободилась от Сафарова.

Все же хорошо?

Или нет?

Почему мне так хреново, когда я должна испытывать облегчение и душевный подъем?

Вместо того, чтобы выдохнуть зализывать раны, я их растравляю. Сижу и понимаю, что хочу, чтобы оставленный в квартире телефон был у меня. Смотреть и видеть, что Амир меня ищет, пытается дозвониться.

Это патология.

Это пройдет.

Меня просто еще не отпустила ситуация. Чудо еще, что я в своем уме, а не тронулась от всего происходящего.

Я подтягиваю к себе старую отцовскую куртку и укрываюсь ею. Я потом обязательно проветрю одеяла, но пока мне надо просто полежать. У меня впереди целая неделя, чтобы навести здесь порядок.

Время в этом месте застыло. Да и у меня ни телефона, ни часов. Заряд ноутбука я экономлю, чтобы оставаться на связи с мамой, а электричество в массиве постоянно отрубается.

Ровно восемь дней я отсиживаюсь на даче. Это даже дольше, чем срок, озвученный Сафаровым.

Утром девятого дня меня будит хлопок дверцы автомобиля, раздавшийся под окном.

Я приподнимаюсь, чтобы выглянуть в окно. Волнения нет, я уверена, что это соседи приехали закрывать дом на зиму, они уже бывали пару раз на этой неделе и вывозили какие-то вещи. Однако черный джип стоит именно за моими воротами, и я вдруг ощущаю холодок в груди.

Потому что узнаю человека, который задумчиво смотрит на калитку.

Это не соседи.

Это по мою душу.

Дмитрий, отвернувшись, курит чуть поодаль, а Сафаров, оглядев дом. Пробует толкнуть калитку, но она не поддается.

Замираю, чтобы даже шорохом не выдать, что в доме кто-то есть. Но Амир явно знает, где я, потому что, недолго думая, он перемахивает забор и уверенно идет по узкой дорожке, щебенка на которой почти полностью втоптана в землю.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь к тому, как скрипят старые ступени на крыльце, как жалобно стонут несмазанные петли передней двери, которую я на ночь не запираю, ограничиваясь засовом между террасой и основным домом.

Как он меня нашел? Я же проверила одежду, никаких техноштук не было. И что ему надо? Сафаров уже должен был вернуться в Москву.

Настойчивый стук в дверь как бы говорит: «Я знаю, что ты там. Я не уйду».

Натянув худи и глубоко вдохнув, я иду открывать.

А смысл оттягивать?

Сломать дверь Амиру ничего не стоит, а на террасе стоят мои кроссовки, выдавая мое местонахождение с головой.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю, не поднимая на Сафарова глаз.

Я не хочу его пускать в дом, что-то внутри сопротивляется, будто если Амир переступит порог, он снова войдет в мою жизнь.

Засунув руки в карманы, Сафаров покачивается на пятках.

— Я за тобой.

— Ты уже должен быть в Москве. Что ты делаешь здесь? — упрямо не смотрю на него.

— Я за тобой, — повторяет он, но это вовсе не то, что я хочу услышать.

— Я никуда не пойду, — отрезаю я.

— Почему ты уехала? — голос у него ровный, а у меня сразу пригорает, хотя я была уверена, что уже успокоилась.

— А ты рассчитывал, что я останусь? У меня появилась возможность, и я сразу ушла. По-моему, это не должно тебя удивлять в сложившихся обстоятельствах. Дмитрий предложил меня отпустить, и я не стала мешкать. Мне, знаешь ли, не в кайф быть игрушкой…

Осекаюсь, потому что слишком много слов, и не все из них уместные.

Будто я пытаюсь, если не оправдаться, то чего-то добиться от Сафарова. А это вообще дохлый номер. В носу снова щиплет.

Не реветь!

— Аня? — а вот теперь тон обеспокоенный.

Козел.

— Что Аня? — и забывшись, вскидываю взгляд на Амира, и становится неожиданно больно. Сафаров выглядит усталым, почти таким же, как тогда, когда он притащился за мной в квартиру к Эмме. Придурок. — Что тебе еще надо? Ты же хотел отвыкнуть, ну вот. У тебя все шансы…

В горле першит.

Ненавижу.

Если я так ему была нужна, где его носило эту неделю?

Даже больше.

Восемь дней.

Нет, мы решали свои мужицкие дела, а теперь, когда закончили, вот сейчас нам нужна покорная кукла.

Разбежалась.

Я ведь не сразу поняла, что жду Амира.

Сначала думала, что, постоянно прислушиваясь и выглядывая в окно, боюсь, что Сафаров меня обнаружит, а потом осознала, что где-то что-то сломалось, и мне страшнее, что он меня не разыщет.

Точнее, не так.

Я не верила, что он будет искать и не найдет. А раз его все еще нет прямо передо мной, значит, я ему больше не нужна, и Дмитрий был прав.

Я ругала себя, искала объяснения своему состоянию, но в конечном итоге уже не так важно почему появилась эта зависимость.

Нужно от нее избавиться.

И мне только стало казаться, что у меня получается, и вот Сафаров снова припылил.

— Аня, если бы ты не сбежала в очередной раз…

— То, что? Что бы, черт тебя побери, изменилось?

— Дима должен был сказать, что я заказал для нас ресторан…

Дима тоже козел.

— А самому слабо? — зашипела я. — Или это не царское дело — разговаривать со мной? Я что, только для одного гожусь?

Пытаюсь закрыть дверь перед носом Амира, но его ботинок вклинивается в щель.

— Аня, я свалял дурака, — неожиданно признает Сафаров. — Я вообще подозревал, что ты не только пошлешь меня с этим рестораном, но и вилкой пырнешь. Я знаю, как это прозвучит, но нам надо поговорить…

У меня сейчас глаз задергается.

У Амира поговорить означает напугать, навести тень на плетень, трахнуть меня и ничего не сказать.

— Я сыта по горла разговорами. Все. Наши пути-дороги разошлись. Каждый получил, что хотел.

— Аня, я завтра уезжаю.

Грудь сжало стальным обручем.

— И? Хочешь прощальный заезд? Ты совсем от безнаказанности охренел? — забыв, что хотела держаться от него подальше, я набрасываюсь на него с кулаками, стараясь треснуть побольнее.

— Ань, хватит… — он не отбивается, — Аня! Дай сказать…

Но не так просто остановить женщину, которая поняла, что влюбилась не в того.

В итоге, Амир перехватывает мои запястья и встряхивает меня.

— Анна! Я хотел предложить тебе поехать со мной, — рявкает Сафаров, и я замираю.

Неужели? Я вглядываюсь в потемневшие серые глаза, боясь поверить в то, что слышу, но когда Амир договаривает, я понимаю, что лучше бы этого не слышала.

— Ань, я решил вопрос с твоим колледжем, но ты ведь хотела учиться дизайну. Если ты поедешь со мной, я думаю, это можно устроить…

Скотина.

Я вырываю правую руку из захвата, и отвешиваю звонкую пощечину.

Он явно не ожидал от меня такого. Даже голову не повернул.

Я определенно только что зашла за все красные линии, но мне плевать.

Видеть его не могу.

Хочу уйти в дом, но Сафаров мне этого не позволяет.

Он зол, но я злее.

— Что? Опять будешь вынуждать? Купить-то не получается! — цежу я, и сейчас мне уже все равно, что я выдаю свои чувства. — Если тебе не хватает провинциальной девочки в качестве экзотики, то поищи в другом месте.

Мне больно, очень больно оттого, что Амир предложил мне такое.

Еще и попытался сыграть на моей мечте.

— Я не хочу… вынуждать, — выдавливает он.

Для меня это звучит, как «лучше бы ты согласилась добровольно, но теперь у меня развязаны руки».

— Так не делай этого!

Смотрит на меня и молчит.

Что неужели сказать нечего? Начать можно с «прости, я идиот».

Но естественно у нас на голове корона.

— Что? Или у меня не может быть своих желаний, планов? Я не человек? Или я в какой-то момент дала тебе понять, что я из продажных? Что мне можно подарить тряпку, цацку, и я буду раздвигать ноги? В крайнем случае можно поманить мечтой? И плевать, кем я себя буду чувствовать, если соглашусь?

— Ты не так поняла.

— Все я правильно поняла, — рублю я. — Убирайся. Отсюда, из города, из моей жизни! В самолет, в Москву, в пропасть!

Амир разглядывает меня, стискивает челюсть, а потом разворачивается и уходит.

Я так и стою на пороге, прислушиваясь к звуку двигателя автомобиля, потом к шуршанию покрышек на раздолбанном асфальте.

Все. Конец.

Эта история дописана. В ней не случилось хэппи энда, но я напишу другой роман, в котором все у меня будет хорошо.

Шмыгая носом и нянча отбитую о щеку Сафарова руку, я собираю свои негустые пожитки в сумку. Можно возвращаться домой. Прятаться бессмысленно, Амир нашел меня даже здесь, но больше искать не будет. Не тот тип мужчин.

Он сделал с его точки зрения шикарное предложение, а я его не просто отклонила. Я еще и пощечину дала.

Не знаю, какой должна быть женщина, чтобы после такого Сафаров захотел видеть ее рядом. Таких, наверное, не бывает.

Первым делом я еду к маме, у которой и провожу почти неделю.

Я ем, сплю, просто лежу, отвернувшись к стене.

Мама пытается меня разговорить, намекает на психолога. В какой-то момент я рассказываю ей все. Или почти все. То, что Сафаров стал моим первым, умалчиваю.

Дело не только в том, что мне неловко такое обсуждать даже без деталей. Светлане я проговорилась случайно. Наверное, я бы даже с подружкой постеснялась обсуждать, но маме могла бы.

Только ведь проблема не в потере девственности.

Я тщательно перебираю в голове, почему не просто опустошена (с этим как раз все понятно), а почему мне больно.

И выходит печальная картина. Да, несомненно, похищение все еще аукается мне, а попытка убийства напоминает о себе тем, что я пока даже шарф не могу повязать. Что уж там говорить, даже в водолазке мне некомфортно. Этого всего не отнять.

Но с этим я готова бороться. Надо — пойду к специалисту.

Боюсь я того, что психолог из меня вытащит другое. То, что я старательно давлю в себе. Мне стыдно за это чувство. Я ругаю себя, называю идиоткой, слабачкой. Старательно ищу в сети подтверждения тому, что это стокгольмский синдром или нечто подобное.

Не мог же меня Амир по-настоящему зацепить?

Не мог!

Не важно, что там говорит Светлана. Бандит он или нет — не имеет значения. Он холодный бесчувственный человек, который воспользовался ситуацией.

Как можно влюбиться в того, кого ненавидишь? Должна ненавидеть!

«Хорошее сильное чувство», — сказал тогда Сафаров.

Наверное, я правда тронулась умом. Амир ведь не сделал ничего, что бы могло меня очаровать. А я скулю, потому что больше его не увижу.

Настойчиво воскрешаю воспоминания, как Сафаров меня пугал, угрожал, распускал руки, но в голову лезет совсем другое. Он поехал меня спасать, раненый таскал на руках, бережно купал…

Его слова почти никогда не сходились с поступками.

И Амир единственный, кто разобрался, что моего отца подставили. Да, он сделал это в своих интересах, но…

Черт!

Ну, давай, Аня! Ты еще вспомни, что он карандашики тебе купил, твою мать!

Я себя жру поедом и в итоге на третий день после возвращения к маме меня валит температура. Не знаю, как решал вопрос с моими прогулами в колледже Сафаров, но староста отписывается, что у меня проблем нет. Только вот сказать ей, когда появлюсь на занятиях я не могу, потому что именно сейчас мой организм решает дать сбой. Температура не спадает. Днем еще ничего, а ночью один раз доходит до бреда.

Утром мрачная мама сообщает мне, что я звала Амира во сне.

Я просто себя сама накрутила бесконечным самоистязанием, и вот результат.

Решила же, что эта страница закрыта. Значит, надо следовать своему решению. А я убегаю, делаю вид, что еще может что-то измениться. Надо просто принять то, что есть, и не мучиться. В конце концов, мало кто может назвать свою первую любовь отличным выбором. На то она и первая, что не последняя.

Как только я смиряюсь со своей проблемой, мне становится лучше. Чтобы закрепить успех, отправляюсь к себе на квартиру. Мне там по-прежнему немного не по себе, но я вешаю другие шторы, двигаю мебель, и вроде бы с помощью этого отгораживаюсь от событий той страшной ночи, когда ко мне вломились люди Мустафы.

Один лишь раз я вздрагиваю, когда на улице меня окликает человек из тех дней.

— Анна?

Я поворачиваю голову и вижу мужчину, который, видимо, только что собирался сесть на заднее сидение черного седана. Узнаю не сразу.

— Анна, вас подвезти? — спрашивает он, и вот теперь я вспоминаю, кто это.

Марич.

— Нет, — неистово мотаю головой.

— Могу я передать через вас информацию Сафарову? — его темные глаза следят за мной с непонятным выражением.

— Его нет в городе. И мы больше не поддерживаем контакт, — как могу вежливо отвечаю я, осознавая, что человеку такого уровня грубить не стоит. С какой стати он вообще решил меня заметить на улице?

— Нет в городе? — поднимает он бровь.

— Всего доброго. Извините, я спешу… — делаю вид, что мне нужно на подошедший к остановке автобус.

— Всего доброго.

И смотрит на меня.

Мне ничего не остается, как стать вынужденным пассажиром, хотя мне нужно за гречкой в магазин на перекрестке.

Надеюсь, с этим «бизнесменом» мне тоже больше никогда не придется встречаться. Впрочем, Марич — человек неглупый, понял, что я хочу держаться от него подальше. Да и вряд ли я ему сама по себе интересна. Меня стоило иметь в виду только пока я была приложением к Сафарову.

Я бросаю взгляд на Марича из заднего окна автобуса. Он пристально смотрит в сторону стеклянного павильона-кофейни возле остановки. Да, мужик, попей кофейку и забудь про меня.

Не считая этого случая, моя жизнь потекла своим чередом.

Волнуюсь я, только когда жду женские. По идее, у меня были безопасные дни. Свой цикл я знаю, нервничать не стоило. Как медик я понимаю, что забеременеть вне овуляции невозможно. Но риск никогда не стоит исключать, иногда организм преподносит сюрпризы вроде внеочередной готовности яйцеклеток к оплодотворению. Впрочем, все обходится только нервотрепкой.

Заканчивалась вторая неделя после освобождения, когда проблема пришла, откуда не ждали.

Приходит сообщение от отца.

Я долго не открываю. Только при одном взгляде на абонента начинают ныть зубы. «Папа». Абонент сохранен еще тогда, когда я называла его так даже про себя. А сейчас язык поворачивается выговорить только обезличенное «отец».

Еще когда мы с мамой вынуждены были переехать, я дала отцу понять, что больше не хочу с ним общаться. Кто-то скажет, что это жестоко. Осудит. Ведь ему тогда тоже было непросто, возможно, нужна была поддержка. Только вот и нам она тоже была нужна. И при каждой встрече с отцом меня накрывало. Я все надеялась разглядеть в нем того, каким он был когда-то, но видела только того, кем он стал.

Разом вспоминались все его срывы, скандалы, запои, коллекторы, обрывающие телефон, визит Джафара и то, ощущение беспомощности, когда тебя запихивают в машину.

Да, тогда я была моложе. Сейчас, наверное, должна хладнокровнее смотреть на вещи, только ведь я снова попала в переплет из-за него. Инфантилизм ли винить его? Может, надо уговорить себя, что это стечение обстоятельств?

Увы, я слишком хорошо помню, как плакала мама, закрывшись в ванной, как она продавала свои украшения и даже, что символично, обручальное кольцо. Помню, как я забирала документы из Строительного.

Когда отца отпустили за неимением существенных улик, он вроде взял себя в руки и перестал пить. И даже сделал попытку наладить отношения… Но выходило у него как-то неубедительно. Отец искренне не понимал, почему все не может быть как прежде, ведь он же «исправился».

В общем, мы свели общение к прохладным поздравительным сообщениям по праздникам. И отцу пришлось принять это.

И вот теперь он мне что-то пишет. Не новый год, не восьмое марта, не мой день рождения. И поэтому у меня скребет внутри. Спустя несколько часов я все-таки решаю посмотреть, что ему надо.

«Аня, нам нужно серьезно поговорить. Это важно. Мне есть что сказать».

Замечательно просто. Ему есть что сказать. А для кого это важно? Для меня или для него?

Звоню маме, чтобы узнать, не было ли в ее сторону заходов, может, она понимает, что хочет отец.

— Звонил, — подтверждает она. — Был зол, требовал каких-то объяснений. Я не очень поняла, о чем он, но Леша меня так разозлил, что я спустила на него всех собак.

Я поражена. Чтобы моя мама и потеряла терпение? Сорвалась на ком-то? И уж тем более на бывшем муже? Я много раз спрашивала ее, почему она не выскажет ему все, что у нее на душе. Мама отвечала, что она слишком дорожит теми немногими сохранившимися хорошими воспоминаниями, чтобы уничтожить и их. И если начнет говорить, то не остановится, скажет то, после чего любое общение будет невозможно.

И вот теперь мама говорит, что спустила на отца всех собак.

— Мне жаль, — говорю я, потому что по голосу слышно, что она прошла ту точку невозврата, о которой говорила, и ей больно.

— Ничего-ничего, доча, — вздыхает она. — Это все равно бы произошло. Нарыв никуда не делся оттого, что я делала вид, что больше не больно. Сейчас даже легче.

— Что он такого сказал?

— Начал с того, что теперь есть доказательства его невиновности.

— А почему злился?

— Спрашивал, какое ты к этому имеешь отношение.

— А с какой стати он решил, что это связано со мной?

— Видимо, к нему наведывался Сафаров. И он требовал объяснений. Ну вот я и не выдержала. Послала его, как любой медик умеет. Требует он! У него нет на это никакого права! Где он был, когда тебя похитили? Из-за него!

После разговора с мамой я еще меньше понимаю, чего хочет отец. Волнуется за меня? Не очень похоже. Если бы я волновалась за кого-то, я бы примчалась, а не присылала сообщение, что мне есть что сказать.

Рассказать мне, что он невиновен? Судя по всему, отец и так знает, что я в курсе.

Попробовать наладить отношения? Так ссора с матерью этому не поможет.

А еще в голове неустанно свербит мысль, что отец видел Амира.

Зачем он к нему приезжал? Сафаров ведь не скрывал, что не уважает моего отца. И отношение не изменилось даже после того, как выяснилось, что он не убийца. И когда он успел? Что сказал? Как выглядел? Беспокоит ли его плечо?

Черт, черт, черт!

Ну какая я дура!

И то, что я в итоге соглашаюсь встретиться с отцом, отчасти обусловлено тем, что я хочу услышать об Амире. Это сильнее меня. Правда, в гости я отца не зову и к нему ехать тоже не хочу. Предлагаю увидеться в кафе возле колледжа. Это тоже своего рода месть. Он очень гордился тем, какая у него талантливая дочь. И мне хочется лишний раз ткнуть его носом в то, как он загубил мои перспективы.

Субботний вечер выдается дождливым. После пар я еле волоку ноги, и настроение ниже плинтуса. Сегодня еще в перевязочной был скачок напряжения, свет выключился. Ненадолго, но мне хватило, чтобы запаниковать. Еще одна фобия. Просто темноты я не боюсь, но когда вот так меркнет перед глазами, начинает резко не хватать воздуха. Так что и нервы у меня ни к черту. Вряд ли я смогу сдержаться, если отец опять поведет себя в своем стиле. Предчувствия по поводу этой встречи у меня недобрые. Еще и ощущения, что за мной следят, появилось откуда ни возьмись. Пора к специалисту. Такое уже было пару раз на этой неделе, но было очевидно, что это расшатанная психика играет.

В кафе я заходу полная мрачных мыслей.

Отец уже ждет меня, но я не тороплюсь. Не спеша снимаю плащ, встряхиваю зонт, и только потом иду к нему.

— Аня.

— Здравствуй, — сажусь я напротив него и открываю меню. Мне надо чего-то горячего, чтобы согреться хотя бы физически, если душевно не получается.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — напряженно спрашивает отец.

— О чем ты?

В самом деле волнуется?

— Ко мне приезжал Сафаров.

И смотрит на меня в ожидании каких-то комментариев.

— И зачем?

— Он предоставил мне копии материалов, которые отправил в следственный комитет. Это касается убийства Бекхана. И сообщил, что настоящие преступники уже переданы органам. Ну как настоящие. Исполнитель уже давно мертв, а вот организаторы арестованы пока по подозрению, но улик хватит. К тому же властям есть что еще им предъявить

— Ты рад?

Я все пытаюсь понять, какие эмоции владеют человеком, сидящим напротив. По лицу Алексея Платонова нельзя сказать, что он испытывает облегчение.

— Буду рад, когда дело будет закрыто. Следаки не очень рады, что придется ворошить это старье, но закрыть висяк дорогого стоит.

— И зачем ты позвал меня?

— Хочу посмотреть тебе в глаза и убедиться, что ты не то, что я о тебе подумал, — рубит отец.

Я даже отрываюсь от разглядывания строчек в меню. Поднимаю глаза на отца:

— А что ты обо мне подумал? И в связи с чем?

А внутренне уже ощетиниваюсь. И не зря.

— Что ты подстилка для подонков.

У меня меню выпадает из пальцев.

Я ослышалась?

— Ты опять пьешь? — грубо, но прямо спрашиваю я.

— Не начинай. Отвечай прямо, — требует отец.

Я смотрю на него, вижу родные черты лица и понимаю, что они бесконечно чужие. Этот человек мне посторонний. Он перестал быть тем, кем был когда-то, уже давно. Тогда, даже не тогда, когда начал пить, и даже не тогда, когда пустился во все тяжкие со ставками.

Нет, все произошло значительно раньше.

Когда его самолюбие обесценило важность семьи, когда он отказался нас поддерживать, быть опорой. Все, что волновала того, кого я больше никогда не назову папой, это то, что он потерял свой пост, то положение, которое у него было.

Даже ради нас отец не был готов начинать все заново, подниматься с колен, он предпочел копить обиды, которые и опустили его на дно.

Я думала, что хотя бы теперь Алексей Платонов смог справиться. После того, что и ему пришлось пережить. Но даже угроза сесть в тюрьму не заставила его пересмотреть свои взгляды, переосмыслить все, что произошло, понять, что потерял.

— Нам не о чем говорить, — я потянулась за сумкой.

Отец перегнулся и перехватил мое запястье, стиснув его крепко до боли.

— Врать ты никогда не умела. И прямо не отвечаешь, значит, правда… И в глаза не смотришь.

Я вырвала руку.

— Я не смотрю на тебя, потому что мне противно, — я думаю, что сейчас не тот случай, когда необходимо выбирать слова, так что я говорю откровенно. Причем ни капли не приукрашивая.

Подхватив свой нелегкий баул, набитый тетрадками, я поднимаюсь и иду к вешалке, на которой оставила плащ. С моей точки зрения, разговор окончен.

Но отец в собственных глазах уже превратился в поборника морали и прокура, кажется, напрочь забыв, как сам замарался.

Его не устроило, что я не стала ни оправдываться, ни выслушивать его оскорбления.

Он догнал меня в дверях, когда я на ходу пыталась просунуть руки в рукава.

— Не смей. Выкаблучиваться. Как ты могла?

— Могла что?

— Сафаров. Он заявился ко мне и рассказал, что дело будет снова открыто. И я выплюнул ему в лицо, что он может катиться со своими подачками… А эта паскуда ответила, что ему на меня плевать, и делает он это ради тебя.

— И?

Отец загораживает выход, и я пока еще не потеряла окончательно терпения, чтобы прилюдно пытаться его оттолкнуть, но уже близка к этому.

— Я не дурак и знаю, что просто ради левой девки такие, как Сафаров. И пальцем бы не пошевелили. Легла под него, да?

Его слова превращаются в белый шум, мой мозг отказывается воспринимать, что несет отец. Лишь отдельные фразы слышны четко, но их хватает, чтобы я перестала сдерживаться.

— Левой девки? Так ты называешь свою дочь? Ну конечно. А где ты был со своими нравоучениями, когда Сафаров-старший запугивал меня? Или когда люди Мустафы ночью вытащили меня из кровати? Поверь мне, ради тебя я не то, что не переспала бы ни с кем, я бы палец о палец не ударила.

— Значит, сама. С таким, как он

Его сейчас затрясет, и я вдруг чувствую мстительное удовольствие. Оно подхлестывает меня, и я отвечаю:

— Сама. И мне все понравилось.

— С убийцей…

— С чего ты взял? А может, мне и с мамой не общаться, она же с тобой спала. С вором. Или это лучше? Вор. Немужчина. Дрянной лицемерный человечишка.

Я, кажется, забыла свой зонт в подставке у вешалки, но возвращаться за ним не собираюсь. Толкнув застывшего отца плечом, я выхожу наружу.

Думаю, теперь мне от него и поздравлений с днем рождения не доведется получать. Уже поднимаю воротник, чтобы пробежать под дождем до остановки, когда дверь кафе открывается, и белый от злости отец хватает меня за плечо. Не понимаю, что ему еще нужно. Я же теперь для него прокаженная, он высказался.

Или нет.

Судя по налитым кровью глазам, из него вот-вот польется желчь.

Только высказаться ему не дают.

Позади отца открывается дверь, и из нее выходит такой здоровенный детина, что я поражаюсь, как я могла его не заметить в кафе. Вместо того, чтобы пойти по своим делам, он увесисто хлопает отца по спине.

Тот выпускает меня, разворачиваясь к незнакомцу, чтобы поставить его на место, а я вдруг чувствую до боли знакомый запах. Запах Амира. Резко поворачиваю голову влево. Сафаров делает шаг ко мне, загораживает своими плечами от отца, и я не могу надышаться.

— Какое разочарование, — только и говорит он. — Еще раз к ней подойдешь. Пожалеешь.

Голос его. Это правда Амир.

— Это моя дочь!

— Да, ей не повезло.

Тот тип из кафе все еще держит отца за шкирку, а Сафаров берет мою ледяную руку в свою теплую ладонь и уводит меня. Я бестолково и безмолвно иду, пока мы не оказываемся перед машиной, заднюю дверь которой для нас открывает Дмитрий.

— Что все это значит? — спохватываюсь я, чувствуя, как щемит сердце.

Ответ Амира меня шокирует.

— Я хочу попробовать все с чистого листа. С тобой.

— Что?

Это последнее, что я ожидала услышать от Сафарова. Я морально готовилась к фразам вроде «Я еще не отвык», «Я тут мимо проезжал», «Я буду делать, что хочу».

Но слова Амира не вписываются никак. Словно бублик от детской пирамидки, который не влезает в квадратную коробочку.

— С чистого листа?

— Аня, ты собираешься выяснять отношения под дождем посреди улицы?

— Почему бы и нет.

— Давай, мы сядем в машину. Хотя бы не придется перекрикиваться.

Да, на улице шумно, но я не спешу забираться в салон.

— И зачем мне это делать?

— Разве тебе не интересно, что я хочу сказать?

Еще как интересно, но признавать это я не желаю. А еще я ловлю себя на том, что жадно разглядываю черты лица. Неожиданно Амир выглядит не таким непробиваемым, как обычно. С одной стороны, все вроде бы как всегда: уверенный открытый взгляд серо-голубых глаз, упрямая линия рта, но или мне кажется, или я улавливаю нервозность. За дни проведенные рядом с Сафаровым я научилась определять если не нюансы его настроения, то общее направление точно. Даже если Амир ничего не показывает внешне.

Почему-то мою решимость ломает щетина.

Это очень непривычно.

Раненый, невыспавшийся, неважно. Сафарова небритым я видела только два раза. В ночь, когда он заявился в квартиру Эммы, и в тот день на даче.

Именно эта проклятая щетина дает мне понять, что Амир не в порядке.

Не узнать, в чем дело, — выше моих сил.

Помедлив, я все же сажусь на предложенное место. Сафаров жестом отпускает Дмитрия и сам садится за руль.

Хотелось бы, чтобы Дмитрий остался под дождем брошенным своим хозяином, но, увы, он отправляется к другой машине.

— Куда ты меня везешь? — спрашиваю я, когда Амир выезжает на дорогу.

— Домой.

— Ко мне?

— Я бы хотел к себе, но это все испортит, правда? — взгляд на меня в зеркало дальнего обзора.

— Точно. Говори: что тебе от меня нужно?

— Ты.

— Останови машину, я выйду.

— Выслушай меня, ладно?

— Мы это уже проходили, Амир, — качаю я головой. — Ты либо мутишь воду, либо говоришь так, что лучше б уж молчал.

Я прекрасно помню, его «шикарное» предложение поехать с ним в Москву в качестве содержанки, или что там имелось в виду.

— Я учел свои ошибки и хочу сделать другое предложение.

Нет, конечно, хорошо, когда в жизни есть какая-то стабильность. Например, вот Сафаров не меняется. Но дать ему по голове сумкой с тетрадками хочется сильнее. Это, собственно, тоже стабильно.

— Учел, говоришь? — цежу я. — И если мне твое предложение не понравится, ты скроешься за горизонтом?

— Ты хочешь, чтобы я соврал?

Я понятия не имею, что от него хочу. Наверное, невозможного. Чтобы Амир не был тем, кто он есть. Чтобы он исчез и остался. Сделал что-то, за что я его возненавижу, или то, что меня примирит с чувствами к нему.

Под мерное тиканье поворотника в сгущающихся сумерках мы подъезжаем к моему подъезду.

— Пригласи меня.

— На чашечку кофе? — иронично спрашиваю я. Заезженный предлог для того, чтобы остаться на ночь.

— Да хоть на стакан воды. Я хочу смотреть тебе в лицо.

— Ладно. Стакан воды подам, хоть это и не моя обязанность.

На самом деле я просто не готова вот так снова разбежаться. То есть, я переживу, если он сейчас уедет и больше не вернется. Но сама прогнать его сил в себе не нахожу. И с болезненным любопытством жду, что мне скажет Сафаров.

Удивительное дело, когда Амир оказывается в моей прихожей, я чувствую себя спокойно еще до того, как щелкаю выключателем. Да, после перестановки в квартире я уже не так нервничаю, как в первое время, но все равно, каждый раз, когда там темно, я чувствую себя неуверенно. Исподволь жду, что вот сейчас меня схватят чьи-то руки.

А когда рядом Сафаров, я невольно ожидаю другие прикосновений.

Мы проходим на кухню в полном молчании. Я включаю электрический чайник и под его набирающий громкость шум достаю из шкафчика кружки. Не знаю, почему, но я упорно не поворачиваюсь к Амиру. Прячу лицо. Может, не хочу снова приклеиться взглядом к высоким скулам сама, а может, не хочу, чтобы Сафаров увидел что-то в моих глазах.

— Аня, посмотри на меня, — не приказывает, а просит. Это что-то новенькое.

Со стуком поставив чашки на стол, я все-таки разворачиваюсь к нему. Руки сами складываются на груди. Я закрываюсь, потому что этот человек может сделать мне больно. Не физически.

— Я тебя слушаю.

— Давай попробуем сначала.

От растерянности хлопаю ресницами.

— Это с какого момента? — ошарашенно уточняю я. — С того момента, когда я привязанная лежу на твоей кровати?

Сафаров устало трет лицо крупными ладонями.

— Нет. Давай сделаем вид, что ничего этого не было. Притворимся, что не знаем друг друга. Я подойду к тебе познакомиться…

— И с чего ты взял, что я не пошлю тебя лесом? — поднимаю бровь, вспомнив слова Светланы, что такие как я, скорее, отошьют мужика на улице, если тот надумает познакомиться. Я все еще в недоумении. Зачем это нужно Амиру?

— Именно поэтому я и пришел. Я хочу, чтобы у нас был шанс. И дать его можешь только ты.

— И зачем мне это нужно?

— Тебе, может, и не нужно. Но я без этого шанса загнусь.

— В чем дело? Что ты вообще делаешь в городе? Ты же собирался уехать и не возвращаться. Что? Проблемы продолжились, и ты решил, что я могла бы скрасить твое пребывание в городе? Я тебе уже сказала, что на такое не…

— Ань. Все вопросы закрыты. Марич взял под присмотр заповедник, юридические вопросы с наследством отца утрясают специалисты, все, кто должен получить воздаяние, переданы правосудию со всеми материалами. Мустафу тоже скоро возьмут.

— Так что ты забыл здесь?

— Я не могу уехать. Все это время я мотался на два города. Кажется, я скоро приму форму самолетного кресла.

— И к чему такие жертвы?

Наш разговор напоминает допрос, только теперь в роли дознавателя выступаю я. И надо сказать, выудить из Амира хоть что-то, даже когда он готов идти на контакт, очень непросто. Будь это кто-то другой, я бы давно уже потеряла и терпение, и интерес.

— Это не жертвы. Аня, я услышал все, что ты мне сказала, но я не могу изменить того, что уже произошло. Мог бы — сделал, но обратного хода нет. Все уже случилось. Как бы чудовищно это ни прозвучало для тебя, я ни о чем не жалею. Я получил кое-что очень ценное. Не только урок, что прошлое нужно оставлять в прошлом до конца, а не наполовину, но и то, что новой жизни нужно соответствовать самому. Я никогда не хотел быть таким, как отец. Правда, до того, как мы с матерью уехали, я и не подозревал, что бывает по-другому. А потом я понял, что у меня есть возможность не повторять его путь. Я вроде бы все делал правильно, только этого недостаточно. Установки в голове менять сложнее.

Господи, это, наверное, почти самая длинная фраза, сказанная мне Сафаровым.

Чайник со щелком затих, словно ставя точку в сказанном Амиром.

— И что ты хочешь от меня? Просто переверни страницу и живи по новым правилам, — я с деланным равнодушием пожимаю плечами. — Я не исповедник, грехи не отпускаю.

Амир ерошит волосы и взлохмаченный становится почти похож на нормального человека. Мужчину, которому сейчас непросто, но важно.

— Я хочу, чтобы ты дала мне шанс, Аня. Именно ты.

— Допустим, вышло по-твоему, и я согласилась. Хотя я не понимаю, к какому результату ты стремишься. В какой момент ты себе скажешь, что ты молодец? И теперь все. Можно уматывать обратно в Москву или куда там еще.

— Молодец я буду, если ты захочешь остаться со мной навсегда.

— А если не захочу?

Слово «навсегда» меня пронимает.

Это звучит почти как признание.

Но Сафаров не бросается громкими и такими желанными словами.

Да и, скорее всего, я принимаю желаемое за действительность.

Даже я, несмотря на свои сумбурные чувства, не могу сказать, что вот прям готова провести с этим человеком всю жизнь. Честно говоря, я предпочла бы излечиться. Как, это и было с Амиром, когда он собирался от меня «отвыкать». И в чем-то Сафаров по-своему прав. Быт и обыденность легко разрушает недолговечное и хрупкое, родившееся на фоне экстремальных событий.

Я все это понимаю, но ничего поделать с собой не могу.

Хочу, чтобы Амиру меня не хватало так же, как мне его.

Хотя и не знаю, что бы я с его чувствами делала.

Поэтому я и задаю свой вопрос. Что будет, если я рискну дать ему этот шанс, о котором он просит. Отпустит ли меня Сафаров потом? Или будет ломать игрушку, как это сделал Джафар с его матерью?

А если все выйдет с точностью наоборот? Именно Амир решит порвать, а я лишь привяжусь сильнее. Мы ведь, женщины, имеем такую привычку. Далеко ходить не надо: у меня перед глазами пример моей матери. Терпела до последнего, и даже сейчас, когда они с отцом не вместе, ей больно в нем разочаровываться, жаль того, что уже не вернешь.

Я смотрю на Сафарова и жду.

Ну давай. Ты же сам говорил, что хочешь поменять свои установки. Так вот эту точно придется настраивать с ноля — не только говорить честно, но и обсуждать со мной свои планы. Плести свою паутину, держа меня в неведении, — верный способ не добиться желаемого.

Кажется, эта простая истина доходит до Амира, но ему все еще тяжело открываться. Я наблюдаю за игрой чувств на лице с неким злорадным удовлетворением. Я не хочу, чтобы Сафарову было плохо, но он заслужил свой урок. Впрочем, одно то, что я удостоена живой реакции, а не застывшей маски на лице, говорит о многом.

Но мне этого недостаточно.

Если и мне довелось в те страшные дни усвоить что-то, так это то, что довольствоваться меньшим — глупо. Ты не знаешь, сколько тебе отведено. Нужно брать лучшее из того, что есть. Не во всем компромиссы — хорошая стратегия.

— Я пока не могу даже думать о том, что не захочешь, — наконец признается Сафаров. — Это плохой вариант развития событий. Я к нему не готов. Нет у меня плана на этот случай.

Честно. Не то, что я хочу услышать, но честно.

— Я не верю, что из этого что-то выйдет, — помолчав, отвечаю я. Тоже не то, что Амир хочет услышать, но тоже честно. — По-моему, это как гангрену зеленкой мазать.

— К ампутации я не готов еще больше, — мотает головой Сафаров. — Это может вызвать ненужные рецидивы на почве фантомных болей.

Это сейчас, что? Шутка была?

Мы, оказывается, умеем.

Внутренне я все еще ощетинена, но дебильной псевдомедицинской шуткой Амиру все-таки удается разрядить обстановку. Однако, я по-прежнему не хочу уступать.

Здесь и нежелание давать слабину, и женская вредность, и понимание, что это все замки на песке.

— Мы возвращаемся к тому, что мне это не нужно. И даже вредно, — я открываю коробку с пакетиками чая. — Ты любишь зеленый?

— Я вообще чай терпеть не могу, — признается Амир. — Но если ты готова разговаривать только за чаем, буду зеленый.

Я, конечно, могу предложить ему кофе, но не стану.

Принципиально завариваю жасминовый. Пусть только поморщится, что чай из пакетика, а не крупнолистовой, собранный обнаженными девственницами в горах Шри-Ланки.

Сафаров берет кружку, и мне кажется, что он вообще не чувствует вкуса того, что пьет. Я могла бы и марганцовки ему навести. Выпил бы.

— Я хочу тебя переубедить. Может, сейчас тебе это не нужно, но я смогу это изменить. Не буду врать, что я белый и пушистый, но и не такое уж чудовище, Аня.

— Ты собираешься нехило поднапрячься, — комментирую я. — Переубедить меня непросто. Для этого просто нет предпосылок. Но еще больше все осложняет то, что я не понимаю, что тебе в голову стукнуло. Про внезапную сокрушительную силу любви можешь не рассказывать: не поверю. О какой любви на всю жизнь может идти речь, если мы знакомы по сути несколько дней? Для сумасшедшей страсти ты слишком хладнокровный человек…

— Много ты знаешь о страсти… — горько усмехается Сафаров.

Повисшую паузу нарушает рингтон моего мобильного, приглушенно подвывающего из сумки в прихожей.

Использую это, как предлог для бегства и передышки. Оставив Амира на кухне, иду за телефоном. К моменту, когда я его достаю он уже умолкает, и приходит сообщение от не дозвонившейся до меня мамы: «Отец звонил. Ты в порядке? Перезвони, как будешь в норме».

Удивительное дело, но появление Сафарова отодвинуло на задний план переживания по поводу отца. А может, и не удивительно. Алексей Платонов давно перестал быть частью моей жизни. Его мнение обо мне оскорбляет, но не ранит. А Амир — не только тот, кто замыкал в себе мой мир совсем недавно. От его решений зависела моя судьба и даже жизнь. Сафаров прямо сейчас у меня на кухне, давится зеленым чаем. Наступая себе на горло, просит дать ему шанс.

Возвращаюсь я почти на цыпочках и, застыв неслышно в дверях, застаю странную картину. Она нереальная и даже какая-то щемящая.

Большой, сильный, опасный мужик сидит на табуретке, вцепившись пальцами в собственные волосы и гипнотизируя кружку, стоящую перед ним на столе.

Хреново, Амир? Понимаю. Еще как понимаю.

Делаю шаг через порог, и Сафаров, заметив меня, перестает держаться за голову, но не пытается сделать вид, что равнодушен к тому, что сейчас происходит.

— Это все твои аргументы? — устало спрашиваю я, стараясь отогнать непрошенное сочувствие к Амиру. Нельзя сострадать хищнику.

— Ань, я понимаю, что ты хочешь услышать. Но я не знаю, любовь ли это. Мне не с чем сравнить, понимаешь? Я знаю только, что мне для того, чтобы быть целым и счастливым, нужна ты. Если тебе так хочется, я могу говорить правильные слова. Это несложно. Я в интернете почитал, — печально улыбается Сафаров, — вполне могу осилить. Только предложенные там фразы не описывают и сотой доли того, что я чувствую.

Я прислоняюсь к стене, складываю руки на груди. Долго смотрю на Амира.

— И как ты себе представляешь это «начать заново»?

Сафаров не сразу понимает, что моя броня только что дала трещину.

Но как только он это осознает, в глазах его зажигается такой огонь, что я начинаю нервничать. Может, и лучше было, что раньше Амир скрывал свою сущность? Потому что сейчас мне кажется, я подписалась на то, что спалит меня дотла.

Дрогнуть-то я дрогнула, но в любой момент была готова дать задний ход.

Почему я вообще согласилась? Я день за днем задаю себе этот вопрос. Официальная версия, которую я решила считать за правдивую, гласила, что так мне будет проще разочароваться в Амире. Подозревая, что флер спасителя сделал свое черное дело, я была уверена, что Сафаров не сможет долго прикидываться принцем на белом коне, если у него вообще это получится.

Откровенно говоря, я ожидала, что он почти сразу перейдет к привычной модели поведения. Ну и станет требовать допуска к телу.

Однако я ошиблась.

Я оказалась не готова к тому развитию событий, которое последовало.

В тот вечер Амир не позволил себе ничего. Он пил зеленый чай и просто смотрел на меня. Я чувствовала себя ужасно глупо, но делала вид, что мне все равно, хоть пропади Сафаров пропадом прямо сейчас.

А он возьми и пропади на два дня.

Кто бы мог подумать, что я сразу полезу на стену. За выходные я почти убедила себя, что вот. Собственно, что и требовалось доказать. Амир просто убедился, что может своего добиться, и больше я ему неинтересна.

Но в понедельник он встречал меня после колледжа.

— Анна? — слышу я знакомый сиплый голос. — Вас ведь Анна зовут?

Смесь облегчения и злости захватывает меня почти сразу. Я резко оборачиваюсь и вижу Сафарова с букетом. Очень хочется вырвать веник у него из рук и отходить им по красивой морде. Чтоб знал, как пропадать.

— Что вы хотели? — подыгрываю я, неожиданно для себя чувствуя азарт.

— Пригласить вас на ужин.

Взгляд у Сафарова напряженный, будто мы в самом деле незнакомцы, и между нами не было близости. Мы же обо всем договорились, и по идее, я не буду отказываться.

Но Амир все равно волнуется.

И я его не разочаровываю.

— Не интересует, — вредничаю я, потому что именно так бы я себя и повела если бы со мной пытались познакомиться на улице. Отказала бы не задумываясь.

Я обещала дать шанс.

Никто не говорил, что будет легко.

Ну и да. Мелкая месть за, что пропал на два дня, а не спал у моего порога, каруля.

Поправив воротник плаща, я спускаюсь по ступенькам.

— Тогда можно я вас провожу?

Неопределенно пожимаю плечами.

Интересно, как он собирается это делать? В машину я к нему не сяду. Он же «незнакомец».

Сафаров же идет со мной на остановку и садится в автобус. По-моему, я открываю ему неизведанный и захватывающий мир общественного транспорта. Так и тянет спросить: в первый раз, что ли?

Но Амир мужественно переносит тяготы автобусной толкучки в час пик и стоически закрывает меня своим телом от всех пихающихся граждан. Давно такого не было, чтобы мне за всю поездку ни разу на ногу не наступили. Я же старательно делаю вид, что я не с Сафаровым, а сама по себе. И лишь тайком вдыхаю его запах.

У моего дома мы расстаемся. Цветы я все-таки принимаю, но на предложение встретиться отвечаю отказом.

На завтра все повторяется. Только на этот раз я решаю прогуляться пешком. Мне любопытно, потащится ли Амир за мной. Потащился. И недоволен он только тем, что я без перчаток. В итоге он не выдерживает и берет меня за руку. И хотя я делаю физиономию кирпичом, демонстрируя, что эта вольность мной не одобряется, в действительности мне приятно тепло его ладони.

Не знаю, как долго я готова была развлекаться подобным образом, но в среду разверзся такой ливень, что не только и речи о пеших прогулках не идет, но и до остановки почти вплавь. И я соглашаюсь на ужин. Вечер проходит на удивление тепло, Амиру даже удается меня несколько раз рассмешить. То есть он и правда не такой уж бука, каким показался мне с самого начала. Когда Сафарову не приходится держать круговую оборону, с ним вполне можно пообщаться, и к моему удивлению, он вполне способен поддержать беседу не только на тему денег, бизнеса и классических мужских увлечений. Незаметно мы перешли на обсуждение искусства, я немного рассказала, о том, какие современные художники мне нравятся.

И все было хорошо, пока Амир не предупредил:

— Мне нужно будет вернуться в Москву на пару дней.

Вот как. Я и забыла, что Сафаров неместный. А теперь вспомнила, что у нас все понарошку, и он из другого мира. Настроение тут же испортилось.

И снова два дня ожидания, а потом приглашение в кино. На следующий день ужин. Потом мы заглядываем на встречу с каким-то писателем. И снова Амиру нужно уезжать.

Я правда понимаю, что мужчина не будет сидеть возле женщины. Он не может просто держаться за ее юбку, у него должны быть дела, цели… Понимаю, но это ужасно раздражает.

Уже месяц мы ходим на свидания, и все это время Сафаров живет на два города. Иногда я замечаю темные круги под глазами, и тогда сердце мое болезненно сжимается. Но жалеть я Амира не готова.

За всю это время притворного «заново», он ни разу не распустил руки, ни словом не намекнул на секс, мы даже не целовались.

У меня в квартире не переводятся цветы, но я ловлю себя на том, что я бы предпочла, чтобы Сафаров меня обнял так, как умеет, чтобы косточки заныли, но при этом я продолжала чувствовать себя хрустальной вазой.

И вот опять его не было два дня. Вчера Амир позвонил и пригласил меня на художественную выставку. Какое-то камерное мероприятие, но Сафаров обещал, что мне понравится.

Время уже половина седьмого, Амир собирался заехать за мной в шесть, и его до сих пор нет. И когда звонит телефон я бросаюсь к нему, потому что в голове уже нарисовала очередные бандитские разборки, хотя все то время, что мы с Амиром встречаемся, он старательно разубеждает меня, что имеет отношение к криминалу. Но звонит совсем не Сафаров. Номер незнакомый.

— Анна? — а вот голос я узнаю. Дмитрий.

— В чем дело?

— И тебе здравствуй. За тобой сегодня заеду я. Амир сразу из аэропорта подъедет к галерее. Этот твой долбанный художник вообще не от мира сего, опоздал на рейс.

— Мой художник?

— Ну да. Как там его? Богданов?

Я хлопаю ресницами, укладывая информацию в голове. Я говорила Сафарову, что мне очень нравятся работы Богданова, и что очень бы хотела его в наставники, только вот он два года как переехал в Москву… Читала его интервью: плотный график, нет времени даже поспать, не то что посетить родной город.

А Сафаров его везет.

Для меня.

— Буду готова через пятнадцать минут, — отрезаю я и кладу трубку, не слушая уже начавшуюся речь в стиле: «Ты еще не готова? Ну как так?»

На самом деле готова. Но теперь переодеваюсь. Я стаскиваю строгое платье футляр и достаю из шкафа другое. Мне его подарила Света, когда я заглянула к ней на прошлой неделе. На мой взгляд оно во вкусе Сафарова, именно поэтому я его и не надевала. Элегантно, сексуально, без пошлости.

Дмитрий может брюзжать сколько влезет.

И я оказываюсь вознаграждена за свое решение.

Весь вечер Амир смотрит на меня, как на райскую птицу. Буквально поедает меня глазами, когда думает, что я не вижу. А я… я специально выбираю позиции рядом с зеркалами, чтобы греться в его восхищенном взгляде.

Даже знакомство с Богдановым, самим по себе товарищем колоритным и не имеющим ничего общего с образом одухотворенного художника, меркнет для меня по сравнению с тем, что я чувствую свою власть на Сафаровым. Простую женскую, но не менее ощутимую.

И когда Амир привозит меня домой, я как бы мимоходом спрашиваю:

— Поднимешься?

Сафаров тут же становится похож на гончую, взявшую след.

— Ты уверена?

— Мне просто нужна помощь с молнией… — нарочито невинным взглядом смотрю на него, как бы говоря: «Не придумывай лишнего».

Конечно, Амир поднимается.

Сначала он послушно расстегивает замочек жемчужного ожерелья, не отказывая себе в том, чтобы погладить позвонки на моей шее. Мурашки тут же пробегают вдоль позвоночника, а уши начинают гореть, но я продолжаю свою игру.

— А теперь молнию… — подсказываю я.

Медленно, очень медленно, открывая кожу на спине по миллиметру, Амир опускает собачку и обнаруживает, что верхняя часть белья отсутствует.

— Аня…

— Что? — я вынимаю шпильки из волос.

— Я, конечно, виноват, но не настолько… — серые глаза становятся почти черными. — Если ты задалась целью проверить мою выдержку, то ее уже почти нет.

Я чуть повожу плечом, и платье начинает свой спуск вдоль тела.

— Останови меня, — горячие ладони ложатся тяжелыми печатями на плечи.

Я молчу.

— Останови меня, — и влажный поцелуй клеймит сгиб шеи.

Я молчу.

— Останови, — и пальцы помогают платью окончательно съехать на пол.

Амир разворачивает меня к себе лицом, вглядывается. Не знаю, что он там видит, но подхватывает на руки и несет к постели.

И после этой ночи никакие тени прошлого в этой квартире меня не беспокоят.

Я понятия не имею, что нас ждет с Амиром завтра, но я не жалею об этой ночи. Я впервые позволила себе все без оглядки. Наслаждалась тем, как после недолгой, но чувственной прелюдии Сафаров теряет контроль.

Его осторожные движения в глубине превращаются в наполненные страстью толчки. Нет больше расчётливого Амира, который знает, как несколькими точными прикосновениями заставить меня пылать. Он упивается мной, жадно ласкает, целует крепко, трется щетиной, и я таю в его руках.

Наслаждение острое как никогда накрывает меня, но Сафаров все еще тверд. Его член подрагивает во мне в такт сладким спазмам, охватившим мое тело.

— Ань?

— А? — я сейчас немного не в форме для беседы, мысли такие неоформленные, что я просто не могу сосредоточиться, и, кажется, именно поэтому Амир выбирает этот момент, что бы попросить:

— У меня есть к тебе просьба. Даже две.

— М?

Главное сейчас — ни на что не соглашаться. Я не в состоянии отвечать за свои слова и действия.

— Я хочу познакомить тебя со своей матерью.

— Мугу…

— Она сюда не приедет. Плохие воспоминания, я не чувствую себя вправе ее заставлять. Ты поедешь со мной в Москву?

— Мугу… Что? — я спохватываюсь, что меня взяли тепленькой. — А вторая какая просьба?

— Выходи за меня замуж.

— Я подумаю… — я опять откидываюсь на подушку.

— Хорошо. Думай, — вроде бы смиряется Сафаров, но, выйдя из меня, начинает покрывать поцелуями мою шею, ключицы, живот… Я пресыщена оргазмом, поэтому мне немного щекотно, отчего я начинаю хихикать.

Но мне разом становится не до смеха, когда я ощущаю горячее дыхание на своих влажных складочках. Напряженный язык обводит клитор, заставляя меня содрогаться.

— Подумала?

— Ах… нет…

Короткое и острое нажатие на пульсирующую пуговку.

— А теперь?

— Нет… ах…

Поддевает капюшончик и зализывает сладкое местечко, заставляя меня крупно дрожать.

— А сейчас?

— Нет…

— Аня, выходи за меня замуж.

Только я молчу, потому что кусаю губы, ведь даже когда Амир говорит, его пальцы не бездействуют, они мучают, ласкают, потирают сокровенное, скользя во влажных соках.

И я как настоящая партизанка не сдаюсь. Даже когда вторая волна оргазма накрывает меня с головой. Даже когда толстый член снова вторгается и присваивает меня. И после того, как чувствую горячую сперму на животе, тоже не сдаюсь.

— Ань. Ты выйдешь за меня?

Пальцы Амира бродят по влажной разгоряченной коже на груди.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я.

— Это важно?

— Да.

Немного помолчав, он говорит:

— Я до смерти боюсь, что ты это сон. Прозвучит ужасно, но я счастлив, что обнаружил тебя у себя на кровати. Меня даже повело поначалу. Ты ведь идеальная. Ты в курсе? Иногда мне снится кошмар, что я не успеваю на дальний кордон, и я просыпаюсь в холодном поту. Да, я тебя люблю. Ты выйдешь за меня замуж?

Я, конечно, соглашусь, хоть это наверняка плохое решение. Сто процентов, плохое.

Нельзя связываться с такими, как Сафаров.

Но прежде, чем я скажу да, Амиру придется еще немного помучиться.

Как я уже говорила, никто не обещал, что будет легко.

А пока я утыкаюсь носом в плечо Амира и делаю вид, что засыпаю. Пусть страдает в неизвестности.

— Так и знал, что мозг мне сожрут.

И легкий поцелуй в висок.

Я еще только разминаюсь, Амир.