Arno Strobel
Tiefe Narbe
Арно Штробель
Глубокий шрам
(2017)
Оглавление
Пролог
Глава 01
Глава 02
Глава 03
Глава 04
Глава 05
Глава 06
Глава 07
Глава 08
Глава 09
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Глава 39
Глава 40
Глава 41
Глава 42
Глава 43
Глава 44
Глава 45
Глава 46
Глава 47
Глава 48
Глава 49
Глава 50
Эпилог
ПРОЛОГ
Я упиваюсь тишиной, что настала после бури. Обессиленный и счастливый. Ты лежишь в моих объятиях, прижавшись так тесно, что наша кожа соприкасается повсюду. Я держу тебя, вновь и вновь притягиваю к себе и хотел бы, чтобы нам было дано остаться так навеки.
По телу ещё прокатываются волны — запоздалые отголоски отгремевшей грозы, — и оно вздрагивает в сладостной дрожи.
Я перебираю твои волосы, кончиками пальцев обвожу линию виска. Целую шею и вбираю в себя её тёплый аромат.
Смежив веки, я возвращаюсь к минувшим часам. Безраздельная любовь, достигшая вершины в страсти неведомой прежде силы. Я бесконечно благодарен тебе: это ты открыла мне путь к ней.
Медленно, осторожно я отстраняю тебя — едва ли не по миллиметру. Там, где твоя кожа отделяется от моей, её тотчас обдаёт холодом, будто она уже тоскует по тебе в тот самый миг, когда теряет твоё прикосновение.
Я отодвигаюсь ещё немного, чтобы лучше видеть. Глаза закрыты, прядь волос упала на лицо. С великой бережностью я отвожу её в сторону.
Я удерживаюсь. Просто смотрю — а мысли уносятся вспять. На два, на три часа назад. Этот короткий, только что истёкший отрезок времени выжжен в памяти так глубоко, что мне не забыть его до последнего дня. И я проживаю его заново — минуту за минутой.
Я спохватываюсь: в какой-то момент глаза мои закрылись. Открываю их и не могу понять, сколько пролежал так, подле тебя. Касаюсь твоей обнажённой руки. Должно быть, прошло немало. Час? Пожалуй.
Ты изменилась: теперь ты бледна и холодна. И всё же тебя по-прежнему окружает та неповторимая аура. Пока ещё. Я знаю — она померкнет, как померкла, пугающе быстро сделавшись землистой, твоя кожа. Твоя грация, твоя красота… всё это преходяще.
Я провожу ладонью по твоей щеке, веду рукой вдоль тонкой шеи, едва касаясь кончиками пальцев. Особые места обхожу, огибаю их по кругу, не прерывая прикосновения. Смотрю на твою грудь. Теперь она стала меньше. Почти отроческой.
Наконец я с усилием отрываю от тебя взгляд. Пора. Мне предстоит обустроить твой новый дом.
ГЛАВА 1
Вторник
Едва мужчина переступил порог дюссельдорфского полицейского управления, все взгляды разом обратились к нему. Разговоры оборвались; где-то сорвался сдавленный вскрик. Люди застыли, словно увидели голову Медузы Горгоны.
Старший комиссар Макс Бишофф, только что о чём-то переговоривший с вахтёром, тоже не сводил глаз с высокой худощавой фигуры. Шаркая, та добрела до середины холла и остановилась. Неподвижно, беззвучно. Голова опущена, взгляд упёрт в точку перед босыми ступнями. Руки висели вдоль тела безвольно, словно чужие, кое-как приделанные. Рубашка лишь наполовину была заправлена в брюки.
И всё же по-настоящему жуткой казалась не манера, с какой он вошёл в управление, и не босые ступни. Макса, как и всех остальных, заставила оцепенеть кровь: ею пропиталась одежда, слиплись тёмные волосы, а лицо и руки покрывали подсохшие разводы и брызги.
Оцепенение отпустило Макса не сразу. Осторожно, шаг за шагом, он подошёл к незнакомцу, словно вовсе его не замечавшему, и остановился в двух метрах.
Сладковатый запах засохшей крови тяжело оседал в горле. Макс заставил себя отвлечься и сосредоточиться на деле.
Видимых ран не было. Ни поза, ни общий вид не говорили о серьёзной кровопотере — но полагаться на это не стоило. Как и на то, что незнакомец безоружен.
— Могу я вам помочь? — ровным голосом произнёс Макс. — Вы ранены?
Тот медленно поднял голову и обратил к нему перепачканное лицо. Когда их взгляды встретились, у Макса мелькнуло смутное ощущение: эти черты, скрытые под запёкшейся коркой, ему откуда-то знакомы.
— Я не знаю, что произошло. — Голос прозвучал твёрдо, но странно отстранённо, без единой живой ноты.
— У вас что-то болит? Вы ранены?
Взгляд собеседника скользнул мимо и упёрся в какую-то точку за спиной Макса.
— Нет. Не думаю.
— Откуда же тогда столько крови?
Мужчина снова посмотрел на него, и хотя глаза казались подёрнутыми мутной плёнкой, их водянистая голубизна проступала на тёмном лице непривычно ярко.
— Не знаю.
— Я позову врача. Хорошо?
Не дожидаясь ответа, Макс обернулся к вахтёру — тот уже вышел из кабины и стоял у пропускного шлюза.
— Вызовите скорую. И сообщите наверх — главному комиссару Бёмеру.
Сквозь стеклянную перегородку Макс заметил двух молодых коллег в форме. С окаменевшими лицами они смотрели в его сторону. Коротким кивком он подозвал их и снова повернулся к незнакомцу — тот опять опустил взгляд в пол.
— Подумайте, прошу вас. Откуда эта кровь — на одежде, на лице, на руках? Быть может, вы попали в аварию?
— Не знаю. Нет… вряд ли.
— Вы можете назвать своё имя?
— Харри Пассек.
Всё встало на свои места. Пассек был довольно известным журналистом; его снимки нет-нет да и мелькали в газетах — всякий раз, когда он выводил на чистую воду очередной политический или экономический скандал.
Тем временем двое полицейских заняли места слева от Макса. Обменявшись с ними коротким взглядом, он сделал ещё шаг и положил руку Пассеку на плечо — туда, где ткань оставалась относительно чистой. Тот не дрогнул.
— У вас есть при себе оружие?
— Нет.
— И всё же моим коллегам придётся в этом убедиться.
— Да, — согласился Пассек и не шевельнулся, пока полицейские с плохо скрываемым отвращением ощупывали его окровавленную одежду.
Закончив, они покачали головами.
— Чисто.
— Пойдёмте, присядем. — Макс указал на тёмные кресла, расставленные двумя группами у стены. — Врач сейчас подойдёт и осмотрит вас.
Пассек сдвинулся с места не сразу. По-прежнему — ни единого признака ранения. У одного из кресел он остановился и посмотрел на Макса так, будто ждал разрешения.
— Садитесь, пожалуйста.
Макс дождался, пока тот опустится в кресло, подтянул к себе соседнее и сел напротив.
— Откуда вы только что пришли? Помните?
На лбу Пассека проступили морщины. Казалось, он силился вытащить что-то из памяти.
— Из квартиры.
Мышцы Макса сами собой напряглись.
— Из какой? Где она?
— Я…
Пассек уставился в пустоту, словно каждое воспоминание давалось ему с мучительным усилием.
— Подумайте. Это важно. Вы были там один? Квартира показалась вам знакомой?
— Нет, я там никогда не бывал. Но… адрес. Адрес я помню.
— Что тут происходит?
Бёмер остановился рядом и смерил Пассека взглядом. Макс поднялся и отвёл напарника в сторону.
Пару они составляли неравную. Макс — выше метра восьмидесяти, подтянутый, не пропускавший тренировок; Бёмер — слегка коренастый и на полголовы ниже. Разнились и в одежде. Макс предпочитал джинсы, футболку и спортивный пиджак, тогда как Хорст Бёмер держался классики: костюм, рубашка. Впрочем, галстуком пренебрегал и он. Возможно, несхожесть вкусов объяснялась разницей в возрасте: Максу едва перевалило за тридцать, и старший партнёр был лет на двадцать его старше.
— Как раз пытаемся выяснить. Фамилия — Пассек. Должен быть тебе знаком: журналист-расследователь, в своё время наделал шума.
Бёмер провёл рукой по коротко подстриженной бороде — жест, выдававший его с головой.
— Вошёл минуту назад, ровно в таком виде. Откуда на нём кровь — не помнит. Видимых ранений нет. Говорит, был в какой-то квартире неподалёку. Адрес назвать может.
Бёмер ещё раз внимательно оглядел сидящего.
— Врача вызвали?
— Вот-вот будет.
— А что ему понадобилось в той квартире?
— Не успел ответить — появился ты.
— Ладно. До приезда врача им займусь я. А ты выпроводи всех, кто не из наших.
Макс хотел было возразить — с этим справятся и двое патрульных, а допрос он предпочёл бы продолжить сам, — но сдержался. Нужно было как можно скорее добраться до квартиры и выяснить, что там произошло. На препирательства с начальственными замашками Бёмера времени не оставалось.
Тем не менее он отдал коллегам распоряжения насчёт посторонних и вернулся к напарнику. Тот уже расположился в кресле, которое Макс только что освободил.
— Бёмер. Комиссар уголовной полиции. Мой коллега сказал, вы пришли из какой-то квартиры. Адрес?
— Конкордиаштрассе.
Бёмер приподнял брови.
— Номер дома?
Пассек с бесстрастным лицом назвал номер и прибавил:
— Второй этаж.
Макс занёс всё в блокнот и убрал его во внутренний карман пиджака.
— Что вы там делали?
Пассек посмотрел на Бёмера так, словно тот рассказывал ему историю и лишь ненадолго умолк.
— Господин Пассек? — Бёмер чуть склонил голову набок. — Вы слышали мой вопрос?
— Да, — отозвался тот после заметной паузы.
— И?
— Был звонок. Мужчина сказал, у него важные сведения по… по одному делу, над которым я сейчас работаю.
— Что за дело?
— Этого… я сказать не могу.
Бёмер коротко переглянулся с Максом.
— Не можете — или не хотите?
Взгляд Пассека остекленел; мыслями он был где-то далеко.
— Там была комната. И кровь. Всюду кровь. Я выбежал. А потом оказался здесь.
— Господин Пассек. — Бёмер подался вперёд. — Напрягите память. Кроме вас, в квартире был кто-то ещё?
— Нет… то есть да. Когда я вошёл… Кажется, меня оглушили.
— Вы женаты? — вмешался Макс.
— Да.
— Жена знает, где вы? Вы звонили ей, прежде чем прийти сюда?
— Нет, я…
Руки Пассека торопливо пробежались по рубашке, скользнули к карманам брюк.
— Телефон. Его нет. Наверное, остался в квартире.
Шум за спиной заставил их обернуться. В вестибюль входил врач скорой в сопровождении двух санитаров.
Пока Бёмер вводил его в курс дела, Макс записал номера мобильных Пассека и его жены, а заодно домашний адрес — коттеджный район Меербуша, минутах в двадцати от города.
Вскоре стало ясно: кроме шишки на затылке, никаких повреждений у Пассека нет. По крайней мере, видимых.
— Откуда у вас эта опухоль? — спросил врач, закатывая рукав рубашки и надевая манжету тонометра.
— Меня ударили.
Бёмер поднялся и обратился к патрульным:
— Займитесь им, когда врач закончит. Если понадобится госпитализация — сопроводите и оставайтесь там, пока я не дам знать.
И, повернувшись к Максу:
— Поехали. Посмотрим на эту квартиру.
Макс уже отворачивался, когда Пассек надломленным голосом произнёс:
— Эта кровь… всюду. На мне. На кровати. И в той комнате… Возможно, я убил человека.
ГЛАВА 2
По дороге к машине Макс созвонился с криминалистами и вызвал их по адресу, который назвал Пассек. Конкордиаштрассе лежала меньше чем в километре от управления — туда можно было дойти и пешком. На машине они добрались за три минуты.
На втором этаже было две двери. Та, что слева от лестничной клетки, оказалась лишь притворена. Макс переглянулся с Бёмером, дождался кивка и медленно толкнул створку.
— Эй! Есть кто-нибудь?
Внутри стояла тишина — ни шороха, ни отзвука. Они осторожно переступили порог, держа оружие наготове.
Сразу за прихожей открывалась просторная, светлая, со вкусом обставленная гостиная, в дальней части которой пряталась кухня. Чистота и порядок; ни следов крови, ни признаков борьбы. Слева темнели две двери, ещё одна — напротив, на уровне кухни.
Макс потянул первую на себя и заглянул в ванную. Безделушки на полках и стеллажах: фигурки, флаконы духов, баночки с разноцветной солью для ванн… Всё выдавало присутствие женщины. И всё же пространство вокруг овальной раковины пустовало — ни зубной щётки, ни тюбика крема, ни одной из тех мелочей, из которых складывается быт.
— Макс?
По тому, как Бёмер произнёс его имя, Макс понял: напарник что-то нашёл.
В несколько быстрых шагов он добрался до распахнутой настежь второй двери и замер за плечом коренастого Бёмера.
— О боже…
Судя по количеству крови, забрызгавшей двуспальную кровать, белую лакированную тумбочку, шкаф и даже стену, в этой комнате разыгралась настоящая бойня. Постельное бельё пропиталось насквозь. Над изголовьем по стене наискось тянулись четыре параллельные тёмные полосы — растопыренные окровавленные пальцы руки, искавшей здесь, должно быть, отчаянной опоры. На ковре темнели отпечатки босых ног: чёткие и яркие у самой кровати, они тускнели к двери.
— Чёртова бойня, — выдохнул Бёмер. — Чья бы ни была эта кровь…
Он не закончил, но Макс понял и так. Шансы выжить после такой кровопотери были ничтожны, а рана, повлёкшая её, не могла быть иной, кроме как смертельной.
— Главный вопрос — где сейчас этот человек. И если комнату он покинул не на своих ногах, то как его отсюда вынесли?
Бёмер обвёл взглядом ковёр, на котором не было ни следов волочения, ни иных зацепок, и задумчиво провёл ладонью по бороде.
— Понятия не имею.
— Пойду опрошу соседей. Может, кто-нибудь что-то видел.
Макс вышел. Проходя мимо, скользнул взглядом по табличке у двери, а затем позвонил напротив — там, где на табличке белела лишь полоска бумаги. Прошло немало времени, прежде чем дверь отворила женщина, которой явно перевалило далеко за семьдесят.
— Доброе утро. Меня зовут Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа, — представился Макс и показал удостоверение.
Глаза женщины округлились.
— Уголовная полиция? Что-то случилось?
— Пока неизвестно. — Он указал на пустую табличку. — Могу я узнать ваше имя?
— Шойер. Мари-Луиза Шойер.
— Хорошо. Госпожа Шойер, не подскажете, кто живёт напротив? Кто такая Д. Мартини?
— О боже, с ней что-то случилось?
— Как я уже сказал, пока неизвестно. Так кто она?
Старушка театрально покачала головой.
— Я всегда знала, что добром это не кончится. Она, видите ли, актриса. Играет в театре. И в фильмишках каких-то снималась. Ничего серьёзного, а жила, словно голливудская звезда. Вечеринки, громкая музыка. И мужчины к ней ходили — всякий раз новые. Сменялись, как в проходном дворе. Да, я предчувствовала. Только разве этим молодым что втолкуешь…
— Госпожа Шойер, прошу вас, — как её зовут?
— Ах да. Дагмар Мартини. Или, может, теперь уже — звали?
— Вы не замечали сегодня утром или прошлой ночью чего-нибудь необычного? Шума из квартиры? Чего угодно?
Морщины на её лбу обозначились резче. Она пристально смотрела на приоткрытую дверь напротив, будто та могла подтолкнуть память.
— Шума… — пробормотала старушка. — Нет, никакого шума. Да и откуда? Её ведь уже несколько недель как нет. И вернётся только через два месяца. Или приехала раньше?
— Её нет? А куда она уехала, вы знаете?
— В Гамбург. Роль в театре на три месяца. Рассказала мне перед самым отъездом. Только не подумайте, будто ей хотелось со мной поболтать. Иначе бы и не подошла.
Макс с трудом сдерживался, чтобы не прервать этот поток.
— Как и все они. Молодёжь нынче не снисходит до разговоров со стариками. Поколение слишком уж поверхностное. Им бы только вечеринки.
— И всё же госпожа Мартини сказала вам, что уезжает в Гамбург.
— Да. Потому что ей нужен был кто-то, кто время от времени заглядывал бы в квартиру и поливал цветы.
— Значит, у вас есть ключ?
— Я же говорю, потому она со мной и заговорила, что ей понадобился кто-то…
— И ключ всё ещё у вас? Можно взглянуть?
— На кого?
— На ключ.
— Ах да, конечно. Подождите.
Нетвёрдой походкой она добралась до комода в коридоре, выдвинула верхний ящик и достала широкую оранжевую ленту. На конце её болтался ключ; старушка возвращалась, держа ленту на вытянутой руке, и ключ мерно покачивался в такт её шагам.
— Благодарю вас. Чуть позже мой коллега задаст вам ещё несколько вопросов. Будет лучше, если вы останетесь дома.
— А куда мне идти, молодой человек? Я и в магазин-то выбираюсь два раза в неделю — это уже целое испытание. А такой старухе, как я, никто не поможет. Молодёжь…
— Что ж, большое спасибо за помощь, — перебил её Макс и поспешно отвернулся.
У двери напротив он остановился, дождался, пока старушка закроет свою, и только тогда наклонился осмотреть замок. Ни царапин, ни видимых повреждений.
Вернувшись в квартиру, он вынул телефон и набрал номер управления. Ему сообщили, что врач отправил Пассека в университетскую клинику. Макс попросил прислать нескольких сотрудников — опросить соседей и прочесать окрестности в поисках тела.
Он как раз докладывал Бёмеру о разговоре со старушкой, когда прибыли криминалисты — четверо, в белых комбинезонах и тонких синих бахилах.
— Снимки нужны как можно скорее, — бросил Бёмер одному из них.
— Ну да, как обычно, — буркнул Патшетт. — Получишь снимки раньше, чем я их сделаю. Надеюсь, вы тут не всё затоптали?
— И ДНК-анализ крови — срочно. Для сверки. — Бёмер пропустил колкость мимо ушей. — С хозяйкой и с базой. И отпечатки, разумеется, если будут.
Он кивнул Максу и шагнул к выходу.
— Идём.
На пороге Макс задержался.
— И, пожалуйста, осмотрите замок как следует. Мне нужно знать, не вломился ли сюда кто-то силой.
После чего поспешил следом.
— Всё это очень странно. — Бёмер выждал просвет в потоке машин и тронулся так резко, что шины коротко взвизгнули.
Макс кивнул.
— Да. Особенно роль Пассека во всей этой истории. Либо кто-то хочет его подставить…
— …либо этот тип водит нас за нос по полной программе, — перебил Бёмер.
Макс качнул головой.
— Зачем ему это? Да ещё таким способом?
— Например, потому что кого-то убил и считает свой выход хитрым ходом.
— Допустим, тело вообще существует. Но если бы Пассек действительно убил кого-то здесь, ему пришлось бы от трупа избавиться. А это, по-моему, чрезвычайно сложно. Вынести тело, где-то спрятать. Причём весь перепачканный в крови, как он был. И после этого явиться к нам в управление? Это противоречит всякой логике и всем психологически обоснованным моделям поведения при насильственных преступлениях.
Бёмер скривился, будто надкусил лимон.
— Может, это и не вяжется с тем, что пишут в умных книгах или что ты слышал от умных профессоров. Зато не противоречит моему опыту. А ему уже больше тридцати лет. И опыт этот научил меня одному: фантазия у этих сволочей безгранична, когда дело доходит до того, чтобы обвести нас вокруг пальца.
Ввязываться в очередной спор о теоретических знаниях и пристрастии к профайлингу Максу совершенно не хотелось, и он промолчал. За недели совместной работы они с Бёмером уже не раз расходились во взглядах.
Переводом в KK11 Макс достиг своей первой большой цели. Теперь он буквально горел желанием применить на практике знания о криминалистическом анализе и психологии насильственных преступников и был уверен: несмотря на многолетний опыт напарника, в этой области он кое в чём его превосходит. Бёмер был полицейским старой закалки — и это могло сыграть им на руку, согласись он соединить свой опыт с познаниями Макса в современных методах расследования.
Какое-то время они ехали молча — пока в салоне не зазвучали первые такты «Mandy» в исполнении Westlife. Эту мелодию Макс поставил на звонок Кирстен: её любимая песня.
— Привет, любимая сестрёнка, — отозвался он и в который уже раз услышал со стороны, как меняется его голос, когда он говорит с ней. Становится мягче.
— Это нетрудно. Я ведь у тебя единственная, — ответила она.
Макс рассмеялся.
— Ты была бы моей номер один, даже будь у меня ещё десяток сестёр.
— Льстец. Ты где сейчас?
— В машине. По служебному делу.
— Твой ворчливый напарник рядом?
— Да. А что?
— Тогда не буду задерживать. У меня перерыв, я только хотела спросить: заглянешь вечером? Я бы что-нибудь нам приготовила.
— С удовольствием. Только не слишком рано. В восемь — нормально?
— Конечно. Буду ждать. До встречи.
— Сестра, — пояснил Макс, убирая телефон.
— Да, я слышал. У неё всё в порядке?
— Да, всё хорошо.
На самом деле он знал, что не всё хорошо. Кирстен тяжело переживала разрыв с Яном — они прожили вместе больше двух лет. Как и родители, Макс надеялся, что любви Яна хватит, чтобы выдержать напряжение, которое неизбежно несут отношения с человеком, прикованным к инвалидному креслу. Долгое время казалось, что так и будет. Так долго, что и сама Кирстен поверила. А потом — чуть меньше полугода назад — Ян влюбился в женщину, с которой мог гулять, держась за руки.
При мысли о том, как тяжело его младшая сестра до сих пор переживает разрыв, у Макса сжималось сердце. Он чувствовал за неё ответственность: она стала самым дорогим человеком в его жизни ещё задолго до того страшного несчастного случая.
— Если не найдём тело, Пассека долго держать не сможем, — произнёс Бёмер, резко выдернув его из задумчивости.
— Знаю. Мы ведь даже не можем утверждать наверняка, что вся эта бойня устроена человеческой кровью.
— Скоро узнаем, — пробормотал Бёмер.
ГЛАВА 3
ГЛАВА 4
Через двадцать минут они добрались до университетской клиники; ещё десять ушло на то, чтобы отыскать Пассека. Он сидел в отдельной комнатке рядом с приёмным отделением, в сопровождении двух полицейских в форме: белый стол, наполовину полный стакан воды, предплечья на столешнице, пальцы сцеплены в замок.
Лицо, руки и кисти ему наспех отмыли.
Когда Бёмер и Макс вошли, Пассек выпрямился.
— Ну что?
Впервые увидев его без кровавой маски, Макс отметил слегка загорелую кожу и угловатый, по-мужски твёрдый подбородок. В сочетании со светлыми, точно вода, глазами такая внешность наверняка будила у женщин романтические грёзы.
Бёмер повернулся к полицейским:
— Что с ним?
— Подозрение на сотрясение. Ждём рентген.
— Прошу вас, скажите же наконец: вы что-нибудь нашли? — предпринял новую попытку Пассек, и Бёмер наградил его хмурым взглядом.
— Нашли. Кровь. Вам известно, кому принадлежит квартира?
— Нет. Я уже говорил…
— Кто тот человек, что вам звонил?
— Этого я сказать не могу.
Макс шагнул ближе.
— Господин Пассек, если ваша история правдива, то вы вошли в чужую квартиру ради встречи с информатором. Он оглушил вас на пороге и, судя по всему, устроил чудовищную кровавую расправу — которую намерен повесить на вас. Разве этого мало, чтобы назвать нам его имя? Хотя бы ради того, чтобы отвести подозрения от самого себя?
Пассек покачал головой:
— Вы меня не понимаете. Я не могу назвать имя — я его не знаю.
— Вы не знаете собственного информатора? — взорвался Бёмер. — Час от часу не легче. Никак не отделаюсь от ощущения, что вы потчуете нас отменной басней. Но поверьте: вам это ещё выйдет боком.
Дверь распахнулась, отвлекая их внимание от Пассека.
— Что и кому выйдет боком?
Вошедший задержался на пороге и серьёзно оглядел присутствующих. Чуть за сорок, прикинул Макс. Тёмно-серый костюм с чёрной рубашкой при расстёгнутой верхней пуговице смотрелся спортивно и вместе с тем элегантно. Галстук мужчина счёл излишним. Для адвоката нетипично — и всё же Макс не сомневался: перед ними именно адвокат.
— Похоже, я подоспел как раз вовремя. — Продолжая говорить, он шагнул в комнату и притворил за собой дверь. — Для начала хотелось бы узнать: почему мой клиент подвергается столь топорным угрозам со стороны сотрудника полиции — притом что сам стал жертвой насилия и получил увечья?
Бёмер поморщился:
— Не драматизируйте, доктор Фаршайдт. Никаких угроз не было. А жертва ли господин Пассек — ещё предстоит выяснить.
Взгляд адвоката переместился на него, и Макс коротко кивнул:
— Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа.
— У вас новый напарник? — Вопрос был адресован Бёмеру. — Видно, сотрудничество с вами показалось главному комиссару Тойреру чересчур уж гармоничным. И теперь вам приставили коллегу, на которого можно обрушить всю вашу накопленную компетенцию.
Тонкий намёк на возраст не ускользнул от Макса — как и то, что Фаршайдт говорил о нём так, словно его здесь не было.
— Насколько мне известно, мой предшественник перевёлся по семейным обстоятельствам, — сказал Макс, опередив Бёмера. — Но это, как и вопрос о компетенции, оставьте нам — со спокойной совестью. А теперь, с вашего позволения, мы хотели бы продолжить допрос вашего клиента.
Фаршайдт приподнял бровь, и на загорелом лбу собрались мелкие морщины.
— В чём именно вы его обвиняете?
— Как вам, без сомнения, известно, ваш клиент явился в управление залитый кровью, — снова взял слово Бёмер. — В квартире, откуда он пришёл, мы тоже обнаружили изрядно крови. Многое указывает на насильственное преступление. И единственный, кто способен что-либо прояснить, — ваш клиент. Достаточный повод, чтобы задать ему пару вопросов?
— Довольно. — Пассек повернулся к адвокату. — Я, правда, не знаю, что произошло в той квартире, но хочу помочь чем смогу.
Голос его изменился, зазвучал увереннее.
— Господин Пассек, я настоятельно советую… — начал Фаршайдт, но его перебили.
— Нет. Позвольте мне. Довольно и того, что вы рядом.
Когда Фаршайдт наконец кивнул, Пассек отвёл глаза и уставился в стену. Казалось, он подбирает слова.
Ему дали время — и он в конце концов кивнул сам.
— Хорошо. Расскажу всё, что знаю. Я веду расследование в банковской сфере. Здесь, в Дюссельдорфе. Речь о пособничестве уклонению от налогов в особо крупных размерах. Холдинги в так называемых налоговых гаванях, куда стекались «чёрные» деньги — сотни миллионов. Среди клиентов немало громких имён. Величины из промышленности и политики. Тот, кто позвонил мне вчера, утверждал, будто служит в банке и располагает конфиденциальными документами. Бумагами, доказывающими, что банк не просто замешан в подобных операциях, но и активно предлагал их состоятельным клиентам. Такие люди по телефону имён не называют.
— Что за банк? — тут же вцепился Бёмер.
Пассек покачал головой и провёл ладонями по волосам.
— Послушайте, у меня пока нет железных доказательств. Я угожу в сущий ад, если начну бросаться недоказанными обвинениями в адрес банка. Они завалят меня исками так, что до конца дней…
— Если не поможете нам, очень может статься, что окажетесь за решёткой. На случай, если вы ещё не заметили: вы увязли по колено. Итак?
— Ещё раз требую воздержаться от любых угроз, — вмешался Фаршайдт. — Тем более что нет ни малейших доказательств вины моего клиента.
Бёмер пропустил адвоката мимо ушей, не сводя глаз с Пассека. Тот ещё мгновение медлил — и всё же назвал имя банка и трёх высокопоставленных сотрудников, которые, по его сведениям, принимали деятельное участие в махинациях.
— А что, если мой информатор был неосторожен — и кто-то прознал о встрече? Кто-то, кто любой ценой хотел помешать мне получить эти сведения. Такой человек вполне мог нанять профессионала: устранить информатора в квартире, оглушить меня и подстроить всё именно так, как оно вышло. Тогда он одним выстрелом убил бы двух зайцев. Я не только остался без документов — я ещё и угодил под подозрение. — Он запнулся и прибавил: — Так я действительно под подозрением?
— Оставим пока догадки, — произнёс Макс. — Займёмся вашей травмой. Вы говорите, вас ударили, едва вы вошли в квартиру. Когда это было?
— В десять, — не раздумывая, ответил Пассек.
— Вчера вечером в десять. Сегодня утром вы объявились здесь в половине девятого. Выходит, без сознания вы провели около десяти часов. И вот сидите перед нами — поймите меня правильно — всего лишь с подозрением на сотрясение. Я не врач, но у меня концы с концами не сходятся.
Фаршайдт покачал головой:
— Господин Пассек, советую на это не отвечать.
— Я не знаю, что со мной делали. Помнится, раза два я приходил в себя. Всё вокруг было неприятно влажным. Голова кружилась, тошнило отчаянно, и казалось, будто я с головы до ног в поту. Всё — как в бреду. Как в дурном сне. Возможно, это и был сон. Я попросту не знаю.
— А дальше? — снова перехватил нить Бёмер. — Что было, когда вы очнулись утром?
— Голова раскалывалась, и я не понимал, где нахожусь. Когда сел — увидел эту кровь. — Пассек запнулся и в который раз повёл плечами.
— Дальше, — поторопил Бёмер.
— Не помню, что делал потом. Господи… неужели вам так трудно представить, что я был совершенно не в себе? Очевидно, просто выскочил из квартиры.
— Полагаю, вчера вечером на встречу вы отправились не босиком, — заметил Макс.
— Нет, разумеется. С чего вы…
Макс указал на ноги Пассека — теперь обутые в светлые махровые тапочки из тех, что выдают в приличных отелях.
— Тогда возникает вопрос: куда подевались ваши ботинки и носки?
Вместо ответа Пассек лишь обречённо повёл плечами.
Трель мобильного Бёмера показалась Максу неестественно громкой. В продолжение короткого разговора напарник несколько раз кивнул:
— Ага… да, хорошо… ясно… да.
Повесив трубку, он обернулся к Максу:
— Коллеги прошерстили все больницы в округе. Прошлой ночью никого с серьёзной кровопотерей никуда не доставляли. И сюда тоже.
— И что теперь со мной будет? — осведомился Пассек.
Не успел Бёмер открыть рта, как вклинился Фаршайдт:
— Подозревается ли мой клиент в совершении преступления?
Бёмер помедлил — и всё же покачал головой:
— Нет. Пока нет.
— В таком случае всё зависит исключительно от врачей. Если у них не найдётся возражений, вы можете отправляться домой. Я прав, господин главный комиссар?
Макс видел, каких усилий стоило Бёмеру сдержаться, когда тот обратился к Пассеку:
— Верно. Но попрошу оставаться в нашем распоряжении.
С этими словами он молча кивнул адвокату и направился к двери. Макс двинулся следом.
— Ты знаком с этим Фаршайдтом? — спросил он, когда они бок о бок шагали по блестящему линолеуму ко выходу.
Бёмер отозвался мрачно:
— Имел удовольствие, и не раз. С виду, может, и не скажешь, но тип — редкостная сволочь. Чуть что — у прокурора на столе жалоба на нас. А если тот не реагирует сразу, идёт этажом выше.
— Да, примерно так я его себе и представил.
Выйдя из здания, Макс позвонил в управление. Трубку снял Торстен Бауэр — спокойный коллега чуть за пятьдесят, с которым Максу до сих пор почти не доводилось соприкасаться и который относился к тем немногим, с кем он ещё не перешёл на «ты».
— Бишофф, — представился он. — У меня тут номер мобильного. Нужна детализация соединений за последние дни.
Он зачитал номер Пассека с блокнота, затем повторил ещё раз.
— Есть что-нибудь от коллег, опрашивающих жильцов дома на Конкордиаштрассе и прочёсывающих окрестности?
— Нет. Ничего, что продвинуло бы нас. Но звонили из криминалистической службы. Просили передать: дверной замок цел. Дверь открывали ключом.
— Ясно, спасибо. Ах да, ещё номер, по которому можно связаться с владелицей квартиры. Дагмар Мартини. Пришлите, пожалуйста, эсэмэской.
Когда Бауэр пообещал немедленно всем заняться, Макс поблагодарил его и отключился.
— Тебе не кажется странным, что жена Пассека до сих пор не объявилась? — спросил он, убирая телефон.
— Пассек же звонил адвокату. Уж её-то он наверняка оповестил о том, что стряслось ночью.
Бёмер мрачно кивнул:
— Вот именно. Потому-то мы сейчас и нанесём ей визит.
ГЛАВА 5
— Что ты думаешь о Пассеке? — спросил Макс, когда Бёмер выехал с территории клиники на Химмельгайстер-штрассе.
— По-моему, не врёт. Ты же сам только что это сказал. Какой смысл сочинять такую нелепицу, вместо того чтобы тихо исчезнуть?
Макс задумался.
— Мне тоже так показалось. И всё-таки… не знаю. Утром, когда он пришёл в управление, он был совершенно апатичен — в его положении это естественно. А сейчас… слишком уж быстро собрался, учитывая, что ему якобы довелось пережить. От такого так скоро не оправляются.
На красный Бёмер притормозил и покосился на напарника.
— По твоему опыту? Это по какому же? Книжному? Снова в тебе говорит голая теория — её тебе в университете набили в голову так плотно, что для чутья места уже не осталось.
Макса давно раздражали эти однообразные выпады, но на сей раз смолчать он не смог.
— Ошибаешься. С чутьём у меня полный порядок, и я нередко на него полагаюсь. Хотя в тех самых книгах, которые ты так охотно цитируешь, сказано: держись фактов. — И, не устояв перед соблазном поддеть напарника, добавил: — А сейчас в ходу и методы, основанные на научных данных. Из области психологии, например.
— Избавь меня от учёной болтовни, господин старший комиссар, и лучше пошевели мозгами. Этот твой Пассек — журналист-расследователь. В своих расследованиях он наверняка не раз попадал в переделки. Такого из колеи не выбьешь.
Макс покачал головой.
— Допустим. И всё же чутьё подсказывает мне, что с ним что-то не так. Только вот что именно — пока не понимаю.
В этот миг загорелся зелёный, и Бёмер молча сосредоточился на дороге.
Немного погодя, когда они ехали по Фридрих-фон-дер-Лайен-штрассе в Моорбахе, а затем свернули на Флораштрассе, Бёмер то и дело косился на просторные палисадники. Большинство из них пряталось за высокими стенами с массивными коваными воротами, наглухо перекрывавшими въезд к элитным виллам.
— Нет, ты только глянь. Нашему брату тут и собачьей будки не потянуть.
— Вопрос ещё — захотелось бы, — отозвался Макс и с трудом оторвал взгляд от подъездной аллеи очередной виллы.
Парковый сад, розарии, колонны в греческом духе. Кто-то не поленился выложить дорожку в шахматном порядке — светло- и тёмно-серой плиткой.
Макс усмехнулся. Единственными цветными пятнами у входа в родительский дом были кучки собачьего помёта — следы боксёра их вечно пьяных соседей, чью ругань он каждый вечер слышал сквозь тонкие, как бумага, стены.
Вилла Пассеков стояла примерно посередине Флораштрассе. Стеной она не была обнесена, однако казалась ничуть не менее роскошной, чем соседние особняки.
Сквозь пяти-шестиметровый просвет в густых зарослях кустарника и деревьев к дому тянулась широкая дорожка, вымощенная природным камнем песочного оттенка. На последних двадцати метрах она переходила в круглую площадку; в центре её возвышался каменный фонтан в обрамлении кустов роз.
Четыре круглые колонны высотой в два этажа поддерживали массивный портик над входом, напомнив Максу особняки американского Юга.
Бёмер припарковал машину прямо у крыльца и, прежде чем выйти, бросил на напарника многозначительный взгляд.
— Не удивлюсь, если сейчас нам откроет горничная в белом кружевном фартуке.
Однако мгновение спустя перед ними стояла отнюдь не прислуга, а стройная, почти худощавая женщина. Её бежевый брючный костюм был скроен столь изысканно, что при всей своей простоте смотрелся безупречно элегантно. Светло-русые волосы были гладко зачёсаны назад и собраны на затылке в тугой пучок.
Возраст её Макс определить затруднился. Женщина выглядела безукоризненно ухоженной, но казалась несколько старше Пассека.
— Добрый день. — Она отступила в сторону. — Полагаю, вы из полиции. Я в курсе — муж звонил. Прошу, проходите.
Ни в голосе её, ни в лице не читалось ни малейшего напряжения.
Озадаченный, Макс вошёл в дом вслед за Бёмером. Проходя мимо хозяйки, он уловил сдержанный аромат её духов.
Они оказались в просторном холле, посреди которого тянулась лестница из тёмного дерева — добрых четыре метра в ширину, — ведущая на второй этаж. В глубине виднелось несколько дверей, большей частью закрытых. Справа широкий проём без створок вёл в соседнюю комнату — нечто вроде гостиной, насколько Макс мог судить со своего места.
— Прошу, — сказала женщина и двинулась вперёд.
Гостиная была не меньше ста квадратных метров и делилась на зону отдыха и столовую. Обстановка являла собой удачное сочетание старого и нового: тяжёлая антикварная мебель соседствовала со светлыми современными деталями, образуя приятный контраст.
Красно-коричневый паркет местами был устлан коврами — по всей видимости, баснословно дорогими. Центром гостиной служил огромный каменный камин, перед которым громоздился массивный диванный гарнитур коричневой кожи.
— Присаживайтесь, прошу. — Женщина указала на кресла, а сама опустилась на диван.
— Итак, вы в курсе, что случилось с вашим мужем, — начал Бёмер.
— Да.
— Когда он вам звонил?
— Около двух часов назад.
— И что вы обо всём этом думаете?
— Не знаю, что и думать. Я надеялась, что-нибудь проясните мне вы.
— Фрау Пассек, мы…
— Фон Браунсхаузен.
— Простите?
— Моя фамилия — фон Браунсхаузен. Я оставила её после замужества. Ради отца.
По какой-то причине Бёмер будто потерял нить разговора. Он смотрел на женщину, явно подбирая слова, и тогда инициативу перехватил Макс.
— Мы из университетской клиники — там сейчас обследуют вашего мужа. По всей видимости, он отделался лёгким сотрясением мозга.
Он выдержал паузу, ожидая ответа. Ответа не последовало.
— Адвокат вашего мужа также при нём. Нас интересует, есть ли какая-то особая причина, по которой вы не пожелали его навестить. Как-никак, его оглушили, и очнулся он в комнате, залитой кровью.
— Он имеет отношение к этой крови? — Голос её по-прежнему звучал ровно. Безразлично. Ни волнения, ни тени беспокойства.
— Каковы отношения между вами и вашим мужем? — поинтересовался Бёмер, и она перевела взгляд на него.
— У нас всё хорошо организовано.
Бёмер поджал губы.
— Хорошо организовано? Признаться, такого ответа я не ожидал. «Мы счастливы». «Наш брак скучен». «Мы часто ссоримся» — словом, что-нибудь в этом роде. Но «хорошо организовано»? Что вы имеете в виду?
— Надеюсь, вы меня извините, если я не стану обсуждать подробности своего брака с двумя совершенно незнакомыми мне полицейскими. А теперь, будьте добры, ответьте на мой вопрос: имеет ли Харри отношение к этой крови?
— С превеликим удовольствием — как только вы ответите, почему сидите дома, а не рядом с мужем в больнице.
Впервые Максу показалось, что в её лице что-то дрогнуло.
— Мы не ждём подобного друг от друга. Да и какой в этом смысл? Когда мужа отпустят из больницы, он вернётся домой и расскажет мне всё, что мне надлежит знать.
Макс переглянулся с Бёмером — у того на мгновение дёрнулись брови.
— Итак, какое отношение имеет мой муж к этому делу в квартире, помимо того, что его оглушили?
Бёмер оперся на подлокотники и поднялся.
— Полагаю, об этом вам расскажет ваш муж, когда вернётся домой. Благодарю за уделённое время. Не станем отрывать вас от… чем бы вы там ни были заняты. Мы сами найдём выход.
Поднимаясь, Макс не сводил глаз с лица женщины, а затем последовал за напарником.
Он дождался, пока они снова окажутся в машине, и лишь тогда произнёс:
— Редко мне доводилось видеть более бесчувственного человека. Даже под конец, когда ты загнал её в угол… и бровью не повела.
Бёмер тронулся с места.
— Думаю, дело в воспитании. А я поначалу решил, что ослышался. Тебе фамилия фон Браунсхаузен ни о чём не говорит?
Макс задумался на мгновение и покачал головой.
— Нет. А должна?
— Старая денежная аристократия. Её отец — Мариус фон Браунсхаузен. Баснословно богатый промышленник. Мог бы скупить всю эту улицу и расплатиться из карманных денег. В таких кругах чувств, видимо, показывать не принято.
— Может, и так. И всё же реакция этой женщины кажется мне весьма странной. Вернее, её отсутствие. «Мы хорошо организованы» … Что-то это не похоже на счастливый брак. — И, покосившись на Бёмера, с усмешкой добавил: — Так мне подсказывает моё чутьё.
ГЛАВА 6
Чуть позже, взглянув на дисплей телефона, Макс увидел уведомление о новом сообщении.
— Бауэр прислал номер Дагмар Мартини. Попробую дозвониться.
Ему повезло: женщина сняла трубку после второго гудка.
— Добрый день, госпожа Мартини. Моя фамилия Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа. Позвольте задать вам один вопрос.
— Э-э… что? С кем я говорю?
— Уголовная полиция Дюссельдорфа, старший комиссар Бишофф. Насколько мне известно, сейчас вы в Гамбурге по работе?
— Да, у меня ангажемент в театре «Талия» до конца августа. Но я не понимаю…
В её голосе сквозили растерянность и тревога.
— Когда вы в последний раз бывали в своей дюссельдорфской квартире?
— Незадолго до отъезда. Пять недель назад. Но к чему этот вопрос? Ко мне что, вломились?
— Именно это мы и пытаемся выяснить. У кого-нибудь, помимо госпожи Шойер, есть ключ? И не просил ли кто-нибудь разрешения воспользоваться квартирой?
— Нет, ключа больше ни у кого нет. И никто ни о чём подобном не просил. Но, прошу вас, скажите наконец, что случилось.
— Госпожа Мартини, вам знакомо имя Харри Пассек?
— Харри Пассек? Это ведь тот журналист? Почему вы спрашиваете именно о нём? Господи, у меня всё смешалось в голове.
— Насколько близко вы с ним знакомы? Общаетесь вне работы?
— Нет. Пару раз видела его на разных мероприятиях, но едва ли перекинулась с ним двумя словами.
— Это тот человек, который утверждает, что на него напали в вашей квартире.
— Боже милостивый, какой ужас! Но как он там оказался? Говорю же, я почти не знаю его лично.
— По его словам, его туда заманили. Большего, к сожалению, сказать не могу.
— Но это же безумие. Кому понадобилось заманивать Харри Пассека ко мне домой?
— Стало быть, вам об этом ничего не известно?
— Разумеется, нет. Я совершенно растеряна. Что мне теперь делать? Возвращаться? А мой ангажемент…
— Нет, сейчас от вас ничего не требуется. Квартира опечатана. Мы свяжемся с вами позже.
— Да… я… спасибо.
Повесив трубку, Макс пересказал Бёмеру разговор.
— Ну и как — звучит правдоподобно?
— Пожалуй, да. Она и впрямь была ошеломлена.
Бёмер покосился на часы на приборной панели.
— Половина третьего. Итак, коллега, что предложишь?
— Не побеседовать ли нам с теми людьми из банка, которых назвал Пассек?
— Именно этим и займёмся.
После того как сотрудница на ресепшене доложила об их приходе, им пришлось прождать добрых четверть часа, прежде чем Мартин Вольнер соизволил их принять — глава отдела управления частным капиталом, один из трёх человек, названных Пассеком.
Просторный кабинет на четвёртом этаже, куда их проводила миловидная молодая женщина в деловом костюме антрацитового цвета, был обставлен с подчёркнутой, едва ли не стерильной строгостью. Две крупноформатные картины на выбеленной стене — тёмно-синие геометрические фигуры на таком же белом фоне — лишь усиливали это впечатление.
Вольнер с улыбкой поднялся из-за массивного стеклянного стола на сверкающих хромом ножках и шагнул навстречу.
— Добрый день, господа. Чем обязан чести видеть у себя полицию?
Макс редко составлял мнение о человеке с первой встречи, но этот господин в тёмно-синем костюме в тонкую полоску вызвал у него неприязнь мгновенно. Трудно было сказать, что сыграло решающую роль: гладко зачёсанные назад чёрные волосы или елейная, скользкая улыбка, в которой участвовала лишь нижняя половина лица.
Бёмер пожал протянутую руку.
— Бёмер, уголовная полиция Дюссельдорфа. Мой коллега Бишофф. Мы хотели бы побеседовать с вами о господине Пассеке.
Вольнер словно и не услышал и, не переставая улыбаться, указал на чёрные кожаные кресла на тонких хромированных ножках, сгруппированные вокруг жёлтого куба из материала, определить который было невозможно.
— Прошу, располагайтесь.
Он дождался, пока оба сядут, и лишь затем опустился в кресло сам.
— Простите… как, вы сказали, фамилия господина, о котором пойдёт речь?
— Харри Пассек, — повторил Бёмер, и Макс уловил в его голосе первые нотки нетерпения.
Вольнер наморщил лоб и опустил взгляд, словно подчёркивая напряжённую работу мысли.
— Пассек… Пассек… Он наш клиент? В таком случае, к сожалению, я не вправе разглашать какие-либо сведения. Полагаю, вы меня поймёте.
Бёмер уже открыл рот, но Вольнер, не дав ему вставить ни слова, поднял руку:
— Нет, погодите, вспомнил. Журналист, не так ли?
Бёмер кивнул.
— Он самый. Вам уже доводилось иметь с ним дело?
— Да, припоминаю. Был здесь однажды. Преподнёс мне совершенно несусветную историю: уклонение от налогов, чёрные деньги…
— Давно это было?
— Хм… недели четыре назад. А может, и всего три.
— Стало быть, вам известно, что он готовит материал на эту тему. В том числе и о вашем банке.
Улыбка Вольнера не исчезла, но изменилась: если прежде она казалась Максу натянутой, теперь к ней примешалось явственное высокомерие.
— Мне известно, что господин Пассек, судя по всему, был в немалом отчаянии в поисках сенсации, раз уж сочинил этакую вздорную небылицу. Впрочем, общеизвестно, что пишущая братия наделена поистине буйным воображением. Признаться, мне его даже стало немного жаль. А вот что во всём этом подняло на ноги вас — остаётся для меня загадкой.
— Расскажите о том разговоре, — попросил Макс, заставляя себя не выдать голосом раздражения.
— О, рассказывать, в сущности, нечего. Никакой беседы, по правде говоря, и не вышло. Как я уже сказал, он фантазировал о чёрных деньгах наших клиентов. По сути, обвинил нас в пособничестве уклонению от налогов. После чего я, разумеется, попросил его удалиться.
— Значит, неправда, что вы или сотрудники вашего банка помогали клиентам выводить средства за рубеж и укрывать их в каких-нибудь подставных фирмах?
Вольнер окинул Бёмера взглядом, каким рассматривают насекомое, и умудрился добавить к улыбке ещё один слой высокомерия.
— Дорогой мой господин комиссар, сам подобный вопрос уже оскорбляет моё чувство собственного достоинства. Но я вас прощаю — человек вашего склада, разумеется, не имеет ни малейшего представления о наших делах и обычаях. Так что — однозначно нет. Полнейший вздор.
Макс видел, как заиграли желваки на скулах Бёмера, да и ему самому стоило труда не высказать этому фанфарону всё, что он думает о его надменной манере.
— Это была ваша единственная беседа с господином Пассеком? — спросил он, стараясь сохранить ровный тон.
— Да. Впоследствии он предпринял ещё одну-две попытки, но я избавил себя от подобных разговоров.
— Где вы были прошлой ночью? — без перехода спросил Бёмер.
— Что? Где я… С какой стати этот вопрос?
— На господина Пассека напали, и мы пытаемся установить, кто мог быть заинтересован причинить ему вред.
— И вы обращаетесь с этим ко мне? — Вольнер поднялся и театрально покачал головой. — Послушайте, что это? Мёртвый сезон? Ни сенсаций, ни преступлений? Иначе я решительно не могу объяснить, отчего вы крадёте моё драгоценное время подобными расспросами.
Макс и Бёмер тоже поднялись.
— Так где же вы были?
Впервые с тех пор, как они переступили порог, улыбка сошла с лица Вольнера.
— Это моё частное дело, и оно вас не касается. Если появятся дальнейшие вопросы, обращайтесь к адвокату банка. Его телефон и адрес указаны в выходных данных нашего сайта. А теперь, будьте любезны, покиньте помещение. У меня, видит бог, есть дела поважнее. Желаю вам доброго дня и всяческих успехов в борьбе с преступностью.
С этими словами он отвернулся, сделал несколько шагов к широкому окну, занимавшему половину противоположной стены, и замер, словно за стеклом разворачивалось нечто поистине увлекательное.
Когда спустя несколько минут они вышли из здания через широкую стеклянную дверь, Макс остановился и глубоко выдохнул.
— Вот же идиот.
Бёмер издал невесёлый смешок, в котором звенела вся накопившаяся ярость.
— Идиот? Нет, это не идиот, а надменный мерзавец. И одно ясно наверняка: врёт так, что стены трещат.
ГЛАВА 7
Они вернулись в управление, где им сообщили, что Пассека уже выписали и он дома.
Бёмер отправился с докладом к их начальнику, Александру Горгесу, а Макс взялся за телефон и позвонил главному редактору газеты, в которой работал Пассек. Ганс-Петер Ланц подтвердил: Пассек готовил материал о систематическом уклонении от налогов. Однако, к удивлению Макса, услышав, что якобы случилось с его сотрудником, особого потрясения не выказал.
— Видите ли, — пояснил он, — Харри нажил себе врагов. Людей влиятельных, которым его статьи изрядно подпортили жизнь. А у таких длинные руки и любые возможности, какие только продаются за деньги. Журналистское расследование, знаете ли, ремесло не из безопасных.
— И каким же надо быть человеком, чтобы браться за столь опасное дело?
Ланц коротко хохотнул.
— Вы хотите, чтобы я сказал вам, что за человек Харри? Один из лучших журналистов, каких я встречал за всю свою жизнь.
— А в личной жизни?
— Личное остаётся личным, господин комиссар. Я симпатизирую Харри и ценю его работу. Остальное меня не касается.
— Понимаю, — обронил Макс.
Около пяти из коридора донёсся грохот, а следом — разгневанный голос Бёмера:
— Чёрт побери!
Макс выглянул наружу. Посреди коридора, пыхтя от ярости, возвышался Бёмер над опрокинутой мусорной корзиной; её содержимое живописно раскатилось по полу.
Макс оказался далеко не единственным, кого эта сцена выманила из кабинета. Коллеги сходились со всех сторон, и большинство откровенно ухмылялись.
— Какой умник выставил свою доверху набитую мусорку посреди коридора?
— Прости, это я, — признался Мартин Кауфман, высунувшись из своего кабинета. Он был старшим комиссаром, как и Макс, но служил в одиннадцатом отделе уже два года. Макс видел: Мартин и сам едва сдерживает смех. — Собирался как раз её вынести.
Бёмер сверкнул на него глазами.
— И ради этого ты водрузил эту дрянь посреди коридора — чтобы первый же проходящий коллега об неё споткнулся? Блестящая мысль, ничего не скажешь.
— Хорст, тебе бы всерьёз заняться своей манерой общения. — К Бёмеру подошёл Манфред Хаук, один из старейшин отдела. — От твоих ругательств всем вокруг только хуже. — Он положил ему руку на плечо и продолжил ровным голосом психотерапевта: — Тебе самому было бы неприятно. А теперь представь, что я сказал бы так: «Послушай, я только что налетел на твою мусорную корзину — ты, очевидно, оставил её здесь по рассеянности. Не будешь ли так любезен помочь мне собрать?» Скажи честно: как бы ты тогда себя почувствовал?
Бёмер уставился на Хаука так, словно тот окончательно лишился рассудка. После напряжённой паузы он буркнул:
— Как будто меня только что поимели.
Коридор взорвался хохотом. Даже сам Бёмер, проходя мимо Макса обратно в кабинет, не сумел сдержать ухмылки.
Через полчаса они решили, что на сегодня довольно.
По дороге к своей квартире в Унтербильке Макс ещё раз прокрутил в голове события дня.
Макс спустился в подземный гараж, поставил свой «Пассат CC» на привычное место и поднялся лифтом на верхний этаж четырёхэтажного дома. В прихожей семидесятиметровой квартиры бросил ключи на комод и прошёл на кухню. За несколько часов во рту у него не было ни капли, и холодное пиво сейчас казалось настоящим блаженством.
Осушив бутылку, он ушёл в ванную и разделся. Ему хотелось смыть с себя этот день, прежде чем ехать к Кирстен.
Опершись ладонями о край раковины, Макс вгляделся в своё отражение. Голубые глаза смотрели устало, а тёмно-русым волосам, как он с досадой отметил, не помешал бы визит к парикмахеру: от модной короткой стрижки не осталось и следа.
Под душем он закрыл глаза и отдался ощущению тугих струй, бьющих по коже.
И хотя сестра была самым близким человеком в его жизни, всерьёз сердиться на Яна Макс не мог. Тот после расставания со слезами признался, что по-прежнему любит Кирстен, но попросту не находит в себе сил жить с ней.
Для сестры этот разрыв стал самым тяжким ударом после той самой аварии, когда пьяный водитель сбил её с велосипеда и навсегда усадил в инвалидное кресло. Перелом четвёртого грудного позвонка, повреждение спинного мозга. Ей тогда было восемь. Он и теперь помнил выражение её детского лица в тот миг, когда после экстренной операции до неё дошло, что бегать она больше, скорее всего, не будет никогда.
Макс выключил воду и растёрся полотенцем. Ему не терпелось увидеть сестру, хотя в последний раз он заходил к ней всего пять дней назад.
Кирстен тоже жила в Унтербильке — и это, наряду с удобными местами для пробежек, стало для Макса главным доводом перебраться именно сюда. Бег был для него не просто идеальным противовесом работе, а без малого жизненной философией. Не реже трёх раз в неделю он надевал кроссовки и наматывал круги по небольшому парку и вдоль рейнской набережной. Стоило заболеть или по какой-нибудь иной причине пропустить несколько дней — и он тут же начинал чувствовать себя не в своей тарелке.
Залитая светом квартира Кирстен располагалась на первом этаже трёхквартирного дома. Едва Макс прикрыл за собой дверь, сестра раскинула навстречу ему руки.
— Привет, братишка. Иди сюда, обними меня как следует.
Он наклонился и долго не выпускал её из объятий. Когда они отстранились, Кирстен посмотрела на него с лукавой искоркой в глазах.
— Ну что, переловил всех негодяев, за которыми гонялся?
Макс пожал плечами и выдавил улыбку — хотя перед глазами тотчас же снова возник окровавленный Пассек.
— Разумеется. Ты же знаешь: против меня у преступников нет ни единого шанса.
— Тогда ты, должно быть, голоден как волк. Идём, всё уже готово.
Круглый стол в гостиной-столовой был сервирован безукоризненно — как и всегда, когда Кирстен принимала брата. Даже серебряные кольца для салфеток лежали на своих местах. Она придавала этим мелочам большое значение.
Макс сел и принялся наблюдать, как сестра хлопочет на открытой кухне. Предлагать ей помощь было бесполезно — это он знал твёрдо.
Когда Кирстен достала форму из духовки и поставила её на деревянную доску, лежавшую у неё на коленях, Макса обдало неотразимым ароматом — и он вдруг со всей остротой осознал, до чего же голоден.
Запечённые медальоны оказались столь восхитительными, что он смог остановиться лишь тогда, когда на блюде не осталось ровным счётом ничего. Со вздохом Макс откинулся на спинку стула и положил руку на живот.
— Это было фантастически. Ужинай я у тебя каждый день — очень скоро стал бы круглым как шар.
Кирстен смущённо улыбнулась.
— Не думаю. — И уже серьёзнее добавила: — К тому же я была бы вовсе не против, если бы ты приходил каждый день. Тогда мне не пришлось бы сидеть здесь одной.
Макс накрыл её руку своей.
— Ян? Всё ещё тоскуешь по нему?
Кирстен пожала плечом.
— Я ничего не могу с собой поделать.
— Да, я знаю. — Поддавшись внезапному порыву, он заглянул ей в карие глаза. — А в остальном — всё в порядке?
— Да… всё хорошо.
Заминка, с которой прозвучал ответ, и тень, мелькнувшая по красивому лицу сестры, заставили Макса усомниться в её искренности.
— Точно?
И снова — короткая пауза. — Да, совершенно точно. Просто скучаю по Яну.
— Ну хорошо, — неохотно согласился Макс, хотя удовлетворён не был вовсе.
— Когда ты в последний раз видел маму и папу? — спросила Кирстен, переводя разговор в другое русло.
Макс ненадолго задумался.
— Недели две назад, не меньше. Как они?
Он знал: помимо молодой сотрудницы патронажной службы, регулярно навещавшей Кирстен, дважды в неделю к ней наведывалась мать — помогала с уборкой.
— Да всё как всегда: денежные заботы. А папа, похоже, целыми днями сидит дома и действует маме на нервы.
Макс с улыбкой кивнул. Скудной отцовской пенсии едва хватало, чтобы сводить концы с концами, — во всяком случае, пока не случалось ничего непредвиденного.
Со скромным жалованьем слесаря отец не мог отчислять в пенсионную кассу сколько-нибудь значительных сумм, а те годы, что мать без всякого образования отработала продавщицей в мясной лавке, тоже прибавляли к пенсии сущие гроши.
Ещё ребёнком Макс не раз наблюдал, как тревожились родители, когда приходил очередной непредвиденный счёт, а денег к концу месяца отчаянно не хватало. Уже тогда он твёрдо пообещал себе: сам он когда-нибудь будет жить лучше.
— Да, с тех пор как он больше не…
Звонок телефона оборвал его на полуслове. Рабочий рингтон. Значит, звонили либо из управления, либо с мобильного Бёмера.
Это был Бёмер. — Мне только что пришли результаты ДНК-анализа.
Макс ощутил, как участился его пульс.
— И? Кровь удалось идентифицировать?
— Ещё как, — подтвердил Бёмер тоном, по которому Макс сразу понял: сюрприз не за горами. — Кровь принадлежит женщине. Актрисе по имени Мириам Винкель.
Это имя Макс слышал не впервые — но в какой связи, вспомнить никак не мог.
— Тебе это о чём-нибудь говорит? — уточнил Бёмер, не дождавшись реакции.
— Кажется, да. Только не могу сообразить, откуда оно мне знакомо.
— А я тебе скажу откуда. Мириам Винкель около двух с половиной лет назад исчезла бесследно — и её давно считают погибшей.
ГЛАВА 8
ГЛАВА 9
Среда
Макс вошёл в кабинет без четверти восемь. Бёмер уже сидел за столом.
— Надо ещё раз потолковать с Пассеком, — бросил он вместо приветствия. — Любопытно, знаком ли он с Мириам Винкель.
Макс опустился в кресло и включил монитор.
— Странная история. А что с ней тогда стряслось? Не помню уже.
Бёмер откинулся на спинку и провёл ладонью по щеке.
— Её агент обратился в полицию, подал заявление: пропала внезапно. Сам знаешь, как это бывает, когда исчезает взрослый. Поди угадай — может, человеку попросту опостылела прежняя жизнь и он решил скрыться. Только вот вопрос: с какой стати той, кто успешна, знаменита и весьма состоятельна, вот так сорваться и бросить всё нажитое? И счёт в банке в придачу.
В прессе, само собой, тотчас поползли всевозможные домыслы.
Так или иначе, она больше не объявилась. Сошлись на том, что с ней либо приключился несчастный случай где-то, где её не сумели найти, либо она пала жертвой насилия. Вот так. А теперь у нас вдруг всплывает её кровь. И чёртова уйма.
Пока Макс слушал напарника, он успел порыться в сети и отыскать в поиске по картинкам то, что искал.
— Думаю, вопрос о том, были ли Пассек и Винкель знакомы, отпадает сам собой.
Щелчком мыши он отправил снимок на печать и положил лист перед Бёмером. На фотографии улыбающийся Пассек стоял напротив очень красивой женщины; лицо её показалось Максу знакомым, а подпись подтверждала: Мириам Винкель. Оба — в вечерних нарядах, с бокалами шампанского.
— Благотворительный приём, года три назад. И, судя по всему, беседа у них весьма оживлённая.
Бёмер мельком взглянул на снимок и резко поднялся.
— Поехали. Нанесём господину Пассеку визит.
Когда журналист открыл им дверь виллы, особого удивления на его лице не отразилось.
— Доброе утро, — начал Макс. — У нас к вам ещё несколько вопросов.
Пассек кивнул.
— Проходите.
В чистой одежде он выглядел другим человеком — и всё же усталым и подавленным, будто почти не спал ночью. Едва он закрыл за ними дверь, по широкой лестнице спустилась его жена и встретила их серьёзным взглядом.
На ней был облегающий тёмно-серый костюм, в котором она казалась ещё стройнее, чем накануне. Светлые волосы сегодня свободно лежали на плечах — и она выглядела моложе, женственнее. И всё же её окутывала аура неприступности.
— Доброе утро. Ещё очень рано. Похоже, чужая частная жизнь вас мало заботит.
Макс поднял руку, взглянул на часы и качнул головой.
— Почти девять. По-моему, вполне приемлемое время для нескольких вопросов.
Беата фон Браунсхаузен сошла в холл и остановилась перед ними.
— Вам о чём-нибудь говорит имя Мириам Винкель? — спросил Макс.
В ту же секунду он уже не сомневался: Пассек знал актрису. Лицо журналиста дрогнуло едва уловимо — и окаменело.
— Мириам Винкель? — переспросил тот. — Да, она была актрисой. Пропала чуть больше двух лет назад.
— Была? — подхватил Бёмер.
— Да, она… насколько мне известно, все полагают, что её нет в живых.
Пассеку было явно не по себе — это бросалось в глаза. Он сунул руки в карманы брюк, но Макс видел сквозь ткань, как шевелятся пальцы. Взгляд он тоже удерживал с трудом — ни на одном из них.
— Вы были знакомы лично? — Макс пристально следил за его лицом.
— Лично? Нет. А почему вы спрашиваете?
— Уверены?
Взгляд Пассека метнулся к жене, смотревшей на него с непроницаемым выражением, и вернулся к Максу.
— Да. Уверен.
Макс сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул сложенный лист со снимком и протянул Пассеку так, чтобы и жене было видно.
— Снимку три года. Благотворительный приём. Согласитесь, очень похоже, что вы с госпожой Винкель увлечённо беседуете.
Пассек снова покосился на жену — та рассматривала фотографию с бесстрастным лицом.
— Что ж, возможно. Но это вовсе не значит, что мы были лично знакомы. На таких приёмах говоришь с кем попало. Светская болтовня. Я даже не помню этой встречи.
— А вы? — Бёмер обратился к Беате фон Браунсхаузен, и лишь тогда она оторвала взгляд от снимка.
— Подобные мероприятия меня не привлекают, увы. Там лишь одно: показать себя и посмотреть на других. Ни культуры, ни тем более искусства. В этих кругах мне неуютно. Так что мой ответ: нет, эту женщину я не знаю. Если вопрос был об этом.
— Именно об этом.
— Но на чём я настаиваю решительно — так это на том, чтобы моё имя не связывали с подобной историей. У моей семьи безупречная репутация, и всякой попытке её очернить я буду противодействовать всеми доступными средствами.
— Госпожа фон Браунсхаузен, — Макс старался не выдать, насколько ему претит тон этой женщины, — то, что вы изволите называть «подобной историей», может оказаться насильственным преступлением, в которое замешан ваш муж, — нравится вам это или нет. Репутация вашей семьи — одно, наша работа — совсем другое, и в сомнительных случаях приоритет за ней.
Зазвонил телефон Бёмера. Он отошёл в сторону, принял звонок. Макс снова повернулся к женщине, но не успел вымолвить и слова, как напарник уже закончил разговор.
— Криминалисты, — сообщил Бёмер. — В комнате — множество отпечатков пальцев госпожи Винкель. — Взгляд его остановился на журналисте. — И ваших, господин Пассек. Вы встречались вчера вечером с Мириам Винкель в той квартире?
— Нет! — На лице Пассека отразилось полное недоумение. — Я же сказал: я с ней вовсе не был знаком. И до этой самой минуты, как и все, был убеждён, что её уже почти три года как нет в живых.
Бёмер ещё какое-то время смотрел ему в глаза, затем кивнул Максу.
— Едем.
Макс не удержался — протянул Беате фон Браунсхаузен руку.
— Что ж, до свидания.
Он не ошибся: с заметным колебанием и явной неохотой она вложила свою ладонь в его — так робко, что Максу показалось, будто он сжимает кусок мёртвой плоти.
Пока Бёмер выруливал со двора, Макс достал телефон. Бёмер покосился на него.
— Ну, что скажешь?
— Пассек? Лжёт. По крайней мере, насчёт Винкель.
— Не знаю. Версия правдоподобная. Случайно встретил на приёме — отчего нет?
— Не верю. Сейчас ещё раз наберу Мартини.
— Зачем?
— Чутьё кое-что подсказывает. Хочу проверить.
— А-а, чутьё. Отточенное на университетских лекциях.
Макс пропустил колкость мимо ушей. Бёмер просто не мог удержаться: при каждом удобном случае надо было ткнуть его носом в нехватку опыта.
На этот раз пришлось долго ждать, прежде чем Дагмар Мартини наконец сняла трубку.
— Макс Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа.
— А… да… доброе утро. — По голосу чувствовалось: он вырвал её из сна.
— Вам знакома актриса по имени Мириам Винкель?
Тишина. Три секунды, четыре… не слышно было даже дыхания.
— Госпожа Мартини?
Прошло ещё какое-то время, прежде чем она ответила:
— Да. Мириам была моей лучшей подругой. Почему вы о ней спрашиваете?
— Итак, лучшая подруга. Есть соображения, где она могла быть всё это время — со дня исчезновения?
— Это… к чему вы клоните? — Она заговорила так тихо, что её едва было слышно. — Мириам совершенно точно мертва.
— Отчего такая уверенность?
— Потому что… Она никогда бы… Она никогда бы вот так просто не исчезла, не сказав мне ни слова. А если бы и исчезла — дала бы о себе знать. В этом я не сомневаюсь.
— И всё-таки — почему?
— Если бы она была жива, она бы знала, как тяжело я переживаю её исчезновение. И не смогла бы этого вынести. Она подала бы мне знак — хоть какой-то, — чтобы я знала: с ней всё в порядке.
— Госпожа Мартини, кровь в вашей квартире однозначно принадлежит Мириам Винкель. Более того — там повсюду её отпечатки пальцев. Так что с большой долей уверенности можно утверждать: она была у вас. И либо получила там тяжёлое ранение, либо была убита.
— Что… что вы такое говорите? — Едва различимый шёпот. — Мириам? В моей квартире? Но это… этого просто не может… — Голос её сорвался, и она зарыдала.
Макс дал ей немного времени.
— Госпожа Мартини?
Прошло какое-то время, прежде чем она отозвалась:
— Да?
— Возможно, речь идёт об убийстве вашей подруги. Поэтому спрошу ещё раз: вы абсолютно уверены, что со дня исчезновения Мириам Винкель — два с половиной года назад — ничего о ней не слышали?
— Да. — Всхлип.
— Благодарю. Я с вами ещё свяжусь. Не исключено, что вам придётся приехать в Дюссельдорф.
— Погодите…
— Да?
— Вы спрашивали, у кого есть ключ от моей квартиры… У Мириам был. Я совсем забыла — потому что она…
— Замок с тех пор меняли?
— Нет.
— Хорошо. Спасибо.
Макс закончил разговор и убрал телефон.
— Мартини вспомнила: у жертвы был ключ от квартиры. Это объясняет отсутствие следов взлома. И ещё — клянётся, что не знает, где Винкель провела всё это время. Похоже, не врёт.
Бёмер затормозил у светофора, как раз сменившегося на красный, и невесело усмехнулся.
— Что задачу не упрощает. Вопросов — тьма. Почему женщина исчезла? Где была? Если её убили в той квартире — как преступнику удалось вынести тело незамеченным?
— А самое интригующее… — Макс цокнул языком. — Где оно? И кто убийца?
ГЛАВА 10
— Надо поднять старые дела, — сказал Бёмер, сворачивая на перекрёстке к центру. — Может, между исчезновением Винкель и тем, чем сейчас занят Пассек, — этой историей с уклонением от налогов — есть связь.
Макс хмыкнул.
— Значит, он копал под это дело ещё тогда. Не знаю… Одно скажу точно: он нам врёт. Мимика выдала его с головой.
Бёмер искоса взглянул на напарника.
— Ах да, твои знаменитые «говорящие лица» …
Макс пропустил колкость мимо ушей и достал телефон.
— Когда именно Пассек взялся за налоговую историю, выяснить несложно.
Он позвонил в управление, получил номер Ханса-Петера Ланца и тут же набрал. Тот ответил после первого гудка.
— Доброе утро, это снова Макс Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа. Скажите, давно Харри Пассек занимается этим банковским делом?
— Месяца три. А что?
— Вы уверены?
— Настолько, насколько вообще может быть уверен начальник.
— А не мог он взяться за расследование раньше, а потом на время переключиться на другое? Года два-три назад?
— Господи, откуда мне знать, чем Харри между делом занимался три года назад? Понятия не имею, извините.
— Хорошо, это всё. Благодарю.
Макс уже собирался попрощаться, но вспомнил кое-что ещё.
— Ах, минутку.
— Да?
— Ещё один вопрос, если позволите.
Одним движением он выудил распечатанный снимок Пассека и Мириам Винкель и вгляделся в мелкий шрифт под фотографией.
— Вам знаком фотограф по фамилии П. Матушка?
— Разумеется, — без заминки ответил Ланц. — Патрик Матушка. Время от времени работает на нас.
— Как с ним связаться?
— Сам я у него не бывал, но, насколько знаю, офис прямо в квартире.
— Номер телефона, полагаю, есть?
— Секунду.
Пока в трубке стучали клавиши, Макс свободной рукой выудил блокнот и записал продиктованный редактором номер.
— Премного благодарен.
— Не за что. И всё-таки — что там с Харри?
— К сожалению, сейчас ничего сказать не могу. Надеюсь на ваше понимание.
Ланц коротко, по-собачьи хохотнул.
— Разумеется. У меня-то ремесло устроено иначе: информаторы сообщают сведения нам, мы — читателям. Хорошего дня.
— Ну? — спросил Бёмер, едва Макс отложил телефон.
— По словам Ланца, Пассек занимается этим делом около трёх месяцев. Если взялся раньше — то втайне от начальства. Честно говоря, сомневаюсь. Сейчас позвоню фотографу, который их снимал. Может, скажет, знакомы ли они.
И фотографу действительно было что сказать.
Максу повезло: Матушка оказался дома.
— Да, помню, — сказал он. — Мириам Винкель я снимал не раз — превосходная натура. Редкая красавица, фотогеничная и до невозможности гламурная. Именно такую публика и хочет видеть в репортажах со светских раутов. Но я думал, полиция давно свернула поиски. Её ведь все считают погибшей.
— Дело так и не закрыли, — уклончиво отозвался Макс. — Скажите, вы храните свои снимки?
— Разумеется. У меня база — всё, что отснял за последние десять лет.
— А найти конкретные кадры с Мириам Винкель можно?
Матушка рассмеялся.
— Конечно. В базе больше ста тысяч фотографий. Как бы я без поискового индекса что-то там отыскал?
Макс остался доволен.
— Отлично. Мы… секунду…
Он выглянул в окно, сверяясь с маршрутом. Машина подъезжала к мосту Теодора Хойса. До седьмого округа, где стоял дом Матушки, оставалось ещё километров шесть-семь через центр.
— Будем у вас минут через двадцать. Может, за это время запустите поиск по Мириам Винкель и Харри Пассеку?
— Без проблем. Но позвольте спросить: что именно вы ищете?
— Пока и сам не знаю, — честно признался Макс и завершил разговор.
Дом фотографа, возведённый, судя по всему, в семидесятые, уютно приютился в конце узкой дорожки, отходившей от Реннбанштрассе. Сразу за ним начинался Графенбергский заповедник.
Хозяину, открывшему дверь и приветливо им улыбнувшемуся, было, на взгляд Макса, чуть за сорок. Среднего роста, худощавый, но без особой спортивной стати. Мягкие черты лица обрамляли пепельно-русые вьющиеся волосы, спадавшие ниже ушей. Словом, человек самый обыкновенный, неприметный.
— Проходите, кабинет рядом.
Он повёл гостей через просторную гостиную. Обстановка, похоже, почти не менялась с тех самых времён, когда был построен дом.
— Славно у вас, — заметил Макс, разглядывая сквозь широкие окна террасу, сад и начинавшийся за ним лес.
Матушка кивнул.
— Дом достался от родителей. Снимки приносят неплохой доход, но жильё в таком месте мне было бы не по карману.
— Фотографии нашлись? — перевёл разговор Бёмер.
— Несколько совпадений, но я их пока не смотрел. Я же не знаю, что именно вам нужно.
Комната, куда они вошли, была метров пятидесяти-шестидесяти. Как и из гостиной, отсюда открывался чудесный вид на сад. Вдоль двух стен тянулись стеллажи до самого потолка, заставленные фототехникой, папками, книгами и разноцветными картонными коробками, подобранными точно по ширине полок. На свободной стене висели портреты — политики, актёры, певцы; некоторые лица Макс узнал.
Главенствовал в комнате огромный письменный стол тёмного дерева, стоявший посередине и заваленный документами и фото принадлежностями. Лишь перед широким экраном iMac оставался свободный пятачок для клавиатуры и мыши.
— Так, ещё секунду.
Матушка опустился за стол, несколько раз щёлкнул мышью, и на мониторе развернулась мозаика примерно из тридцати снимков. Макс подался вперёд, силясь хоть что-то разглядеть на уменьшенных кадрах.
Ситуации напоминали ту, что была запечатлена на распечатке в его кармане: приёмы, званые ужины, вернисажи, премьеры… Люди в вечерних нарядах, смеющиеся, с бокалами в руках. На большинстве фотографий он находил Мириам Винкель и всякий раз отмечал про себя, что она и впрямь была красавицей. Длинные чёрные волосы обрамляли лицо с высокими скулами, в котором угадывалось нечто южное. К этому прилагалась безупречная фигура, которую она умела подчеркнуть нарядами.
— Это всё, что есть, — сказал Матушка, кивнув на миниатюры.
— Пройдитесь по ним, — попросил Макс. — Увеличивайте по очереди.
Фотограф щёлкнул по первой из «превьюшек» с Мириам Винкель. Кадр занял весь экран. Макс вглядывался в сцену; Бёмер тоже не отрывал глаз от дисплея. Рядом с Винкель стояли около десятка человек — ни одного знакомого.
— Дальше.
Так они просматривали снимок за снимком. На шестом от души смеялся Харри Пассек: тёмный костюм, белая рубашка, скромный галстук. Он стоял в мужской компании, зажав между пальцами дымящуюся сигару. И снова ни одного знакомого лица.
На тринадцатой или четырнадцатой фотографии Макс наконец нашёл то, что искал. На заднем плане, за танцующими парами, сидели Харри Пассек и Мириам Винкель. Лица слегка расплывались в пикселях, но сомнений не оставалось: это они. Склонившись друг к другу, они смотрели глаза в глаза. Рука Пассека лежала на столе рядом с рукой актрисы. Касались ли их пальцы, разобрать было невозможно.
— Ну надо же, — протянул Бёмер и несколько раз провёл ладонью по бороде. — Два голубка в уютном уединении. Похоже, на этот раз чутьё тебя не подвело.
Макс с усмешкой покосился на него.
—
Маленький триумф пришёлся ему по душе.
Нашлись ещё две фотографии, где Пассек и Винкель были вдвоём, — и на обеих они стояли почти вплотную.
Они попросили Матушку распечатать нужные кадры: его цветной лазерный принтер выдавал очень качественные отпечатки.
Простившись с фотографом, Бёмер мрачно обронил:
— Так, а теперь — обратно к Пассеку. Не терпится услышать, как он станет выкручиваться. Ты был прав: за этим типом водятся грешки, иначе он не стал бы врать.
Именно над этим Макс сейчас и размышлял.
— Не знаю…
— То есть как? Это же у тебя было странное ощущение из-за его «говорящего лица».
— Да, но врёт он о Мириам Винкель. А водятся ли за ним из-за этого грешки — ещё вопрос. Надо вызвать его в управление.
Бёмер покачал головой.
— Плохая идея. Он тут же притащит с собой Фаршайдта, а тот снова будет встревать после каждой фразы.
— Возможно, — задумчиво согласился Макс. — И всё же мы вытянем из него больше, чем у него дома. В управлении рядом хотя бы не будет жены.
ГЛАВА 11
По дороге в кабинет они столкнулись в коридоре со старшим комиссаром Кауфманом.
— Только что вернулись? — спросил тот.
— Да. А что?
— Такое творится — не передать. Горгес на стенку лезет.
Бёмер остановился так резко, что Макс едва на него не налетел.
— С чего вдруг?
Этот же вопрос вертелся и у Макса. Шефа не так-то легко было вывести из равновесия.
— Пресса осаждает нас уже полчаса, и всерьёз. Телефон, почта, факс. На YouTube всплыло видео с Пассеком. Похоже, кто-то снял его вчера утром, когда он шёл сюда.
— Чёрт, — бросил Бёмер и зашагал дальше.
Макс кивнул Кауфману, и оба двинулись следом. В кабинете Бёмер сразу опустился за стол и включил монитор. Не прошло и двух минут, как ролик был найден.
Длился он около двух минут. Пассек, босой, с ног до головы перемазанный кровью, брёл по тротуару, точно зомби. Качество съёмки, явно сделанной на смартфон, оставляло желать лучшего, но и его с избытком хватало, чтобы у зрителя пробежал по спине холодок.
— Висит там ещё со вчерашнего полудня, — пояснил Кауфман, стоявший рядом с Максом за спиной Бёмера и не сводивший глаз с монитора. — Поначалу никого не цеплял. А с час назад кто-то узнал Пассека и подписал ролик его именем. С тех пор — тысячи просмотров, и на Фейсбуке он как раз разгоняется в хит.
— Не знал, что Пассек настолько известен за пределами региона, — проворчал Бёмер.
— Скорее всего, и не известен, — возразил Макс. — Механизм простой: хватит пары местных, которые его узнали и выложили ролик на Фейсбук. Дальше кто-нибудь перепостит его на одной-двух посещаемых страницах, там поделятся ещё несколько человек — и пошёл снежный ком. А кто на видео — уже неважно.
— Опять господин профессор в своём амплуа… — буркнул Бёмер, обращаясь к Кауфману.
Когда ролик закончился, Макс потянулся мимо Бёмера, взял мышь и прокрутил страницу ниже, к комментариям.
— Вот, полюбуйтесь.
— Бёмер, Бишофф, вот вы где.
Все разом обернулись: в дверях стоял начальник управления Александер Горгес. Их шефу не нужны были ни повышенный тон, ни прочие ужимки. Коротко стриженные волосы цвета стали, подтянутая, на удивление спортивная для его пятидесяти с небольшим фигура — от него исходила та ненавязчивая властность, какую ощущаешь и принимаешь с первой встречи.
— Готовим пресс-релиз. Коротко о ситуации, призыв сообщать любые сведения о местонахождении Мириам Винкель за последние два с половиной года, её фотография. Может, повезёт. В любом случае пресса на время утихнет. Хотя бы на время. А что у вас нового?
Бёмер в нескольких скупых фразах доложил о визитах к Пассеку и Матушке и закончил тем, что журналиста намерены вызвать в управление.
Горгес кивнул.
— Так и сделайте. А после — отчёт мне на стол.
С этими словами он исчез.
Прошло без малого час, прежде чем Пассек оказался перед ними в комнате — по сути, обычном пустующем кабинете, который заодно использовали для допросов. На этаже имелась и классическая допросная старого образца: бежевые стены, тусклый серый линолеум, стол и три стула — вся обстановка.
Мысль воспользоваться другим помещением принадлежала Максу. Он рассчитывал, что чуть более располагающая атмосфера сделает Пассека сговорчивее, и тот, может статься, решится рассказать правду о Мириам Винкель, а заодно и кое-что ещё, о чём до сих пор умалчивал.
К их удивлению, журналист явился без адвоката. Макса разбирало любопытство: почему тот обошёлся без Фаршайдта?
— А где доктор Фаршайдт? — с того он и начал.
Пассек пожал плечами.
— А он мне нужен? Вы по телефону сказали, что хотите задать ещё пару вопросов. Я ведь вчера объяснил: готов помогать, чем сумею. Адвокат для этого ни к чему.
Макс переглянулся с напарником, и Бёмер обратился к Пассеку:
— Вчера вы показали, что лично с Мириам Винкель не знакомы и виделись с ней всего однажды. Подтверждаете?
Макс видел: мужчина чувствует себя неуютно, хоть и силится этого не выдать. Он подтянул к себе папку, лежавшую перед Бёмером, раскрыл её так, чтобы Пассек не видел содержимого, и скользнул взглядом по верхнему снимку.
— Будьте любезны ответить на вопрос моего коллеги.
Взгляд Пассека заметался между обложкой папки и лицом Макса.
— Ну хорошо. Возможно, я встречал её и где-то ещё, но на подобных мероприятиях это дело обыкновенное.
— Однако лично знакомы вы не были.
— А что вообще значит «лично»? Нет, не был.
Макс подался вперёд, положил папку перед собой и приподнял верхний снимок: Пассек и Винкель стояли рядом, увлечённые разговором. Пассек заёрзал.
— Как я уже сказал, возможно…
Макс одну за другой выкладывал перед журналистом фотографии. Последнюю, ту, где они сидели за столом вдвоём, он держал изображением вниз. Выдержал паузу, многозначительно глядя Пассеку в глаза, и лишь затем положил снимок на стол.
— По-вашему, это похоже на случайную встречу с человеком, с которым вы лично не знакомы?
Пассек какое-то время молча разглядывал фотографию, потом тяжело выдохнул и кивнул.
— Ладно. Ваша взяла. Я знал Мириам ближе, чем признал. Но, поверьте, дальше этих дурацких приёмов дело не шло. Ей всё это чинное топтание казалось таким же пустым, как и мне. Вот мы и держались вместе, чтобы хоть как-то сделать эти вечера сноснее. И только.
— Если только — зачем же вы утром нам солгали? — В голосе Бёмера зазвенела резкая нотка.
Пассек снова повёл плечами.
— Из-за жены.
— Вы не можете признаться жене, что разговаривали с актрисой на каких-то приёмах?
— Вы не знаете Беату. Она ревнива до безумия.
— У меня сложилось совершенно иное впечатление, — сказал он. — Напротив: ваша жена показалась мне женщиной очень сдержанной и уверенной в себе.
— Могу только повторить: вы её не знаете.
Это, бесспорно, было так. И всё же настолько сильно Макс ошибаться не мог — в этом он не сомневался. Ни в Пассеке, ни в его жене.
— Что ж, подведём итог. — Бёмер положил предплечья на стол и сцепил пальцы в замок. — Вы являетесь к нам с головы до ног в крови и якобы не знаете, что произошло. В квартире, откуда вы пришли, со всей очевидностью совершено тяжкое преступление — против женщины, которая уже два с половиной года как пропала и считалась мёртвой. Вы утверждаете, что этой женщины не знаете, — а затем вынуждены сознаться, что сказали нам неправду. В квартире повсюду её отпечатки. И ваши. Стало быть, вы оба там были. — Бёмер мельком оглядел свои ногти. — И как, по-вашему, это выглядит с нашей стороны?
Пассек медленно выдохнул.
— Я понимаю. Но вы просто должны мне поверить: я не имею к этому ни малейшего отношения. Что бы там ни произошло.
— Почему? — спросил Макс и, выдержав паузу, повторил: — Почему мы должны вам поверить?
— Да чёрт возьми! — Пассек хлопнул ладонью по столу. — Я ведь пришёл к вам добровольно — или вы уже забыли? Зачем бы мне это делать, если бы я прежде убил Мириам Винкель?
Макс посмотрел ему прямо в глаза.
— Вот именно поэтому. Это был бы гениальный ход — если бы вы прежде убили Мириам Винкель.
ГЛАВА 12
Едва Пассек покинул управление, Бёмер велел принести ему список прежних друзей и знакомых Мириам Винкель — тот самый, что был заказан ещё на рассвете.
— Ну, что ты теперь скажешь о нашем друге Пассеке? — спросил он, пробегая глазами колонку имён.
— Не знаю. Ход у него, в сущности, далеко не так хитёр, каким я его ему расписал, — и ты это прекрасно понимаешь. В конце концов, он сам, по доброй воле, сует голову в петлю. И потом — эта кровь в квартире Мартини… Если он задумал убить Мириам Винкель, зачем делать это там, где следы неминуемо всплывут? Куда проще было найти укромное место, где тело можно спокойно закопать, не таща его по лестнице и через улицу.
— Аффект, — обронил Бёмер, не отрываясь от списка. — Они повздорили.
Макс покачал головой.
— Не верю. Допустим, они действительно встретились у Мартини. Неважно зачем. Допустим, вспыхнула ссора… — Он помолчал. — Ты же сам видел, что там творится. Это была бойня. Разве такое устраивают сгоряча?
Бёмер наконец оторвался от листа.
— Вопрос поставлен неверно, господин профессор. В таких делах нельзя мерить обычной меркой. Эти чокнутые устроены иначе, чем мы с тобой. Будь они как все — никого бы и не убивали. Что творится в голове убийцы в миг преступления, нам знать не дано: в его извращённый мир попросту не влезешь.
— А я смотрю на это иначе. Существует масса научных работ, исследований личности, которые вполне позволяют нам…
— Да-да, знаю, — перебил Бёмер. — Научные работы. — Он закатил глаза. — Макс, серьёзно. Я только рад, что вас, молодых, пичкают всей этой теоретической премудростью. Здесь вы нас, старослужащих, бесспорно, перещеголяли. Жаль только, за всей этой наукой вам забывают втолковать простейшие азы ремесла. Вот, к примеру: если нечто выглядит как апельсин, пахнет как апельсин и на вкус как апельсин, — для начала стоит предположить, что это апельсин. И только потом ломать голову, не покрасил ли кто-нибудь по хитрой методе яблоко, подправив заодно плотность и вкус, чтобы выдать его за апельсин.
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза, пока Макс не сдался и не улыбнулся.
— Пожалуй, это самый нелепый пример, какой мне когда-либо преподносили в качестве объяснительной модели.
— Но суть ты уловил?
— Разумеется.
Ухмыльнулся и Бёмер.
— Значит, сработало. — Он хлопнул себя по бёдрам и поднялся. — Ну, вперёд — потолкуем с друзьями Мириам Винкель.
Макс тоже встал.
— Хорошо. Начнём с её парня?
— Парня? У неё был парень?
— Был. Музыкант. Рокер. Выступает под именем Джо Реплей.
— Откуда это у тебя?
— Из старого дела. Я пролистал его вчера после обеда, пока ты сидел у шефа.
Бёмер придирчиво вгляделся в список.
— Но этого имени здесь нет.
— Поищи Андреаса Майера. Это его настоящее имя.
— А, вот он. И откуда ты знаешь, что Андреас Майер и Джо Реплей — одно лицо?
— Из интернета. Гугл. Мы, молодые, пользуемся такими штуками.
С улыбкой он подмигнул Бёмеру и, обойдя его, вышел из кабинета.
Они ехали уже несколько минут. На этот раз за рулём сидел Макс — случай нечастый. Вопреки заведённому порядку, Бёмер обычно настаивал на том, чтобы вести самому, хотя по выслуге именно он был старшим.
— Между прочим, напрасно ты думаешь, будто я не пользуюсь интернетом. Не настолько уж я стар.
Макс снова не удержался от усмешки. Он мог бы побиться об заклад, что Бёмер так этого не оставит.
— Да знаю я. Как и ты, надеюсь, знаешь, что я не какой-нибудь теоретик-мечтатель, ничего не смыслящий в полицейской работе.
Прошло несколько секунд, прежде чем Бёмер наконец кивнул.
Квартира Андреаса Майера располагалась на четвёртом этаже пятиэтажки в Верстене. Открыв дверь, хозяин предстал перед ними в узких джинсах-дудочках и чёрной футболке с ярким пёстрым принтом на груди. Светлые — по всей видимости, крашеные — волосы лежали на прямой пробор и падали до плеч.
— Хай, — обронил он, смерив гостей взглядом с головы до ног. — Дайте угадаю: легавые.
— Нет, не легавые, — резко отрезал Бёмер.
— Нет?
— Нет. Мы из уголовной полиции. Старший комиссар Бишофф и главный комиссар Бёмер.
Майер пожал плечами.
— Я же и говорю.
И, не оборачиваясь, зашагал вглубь квартиры, оставив их в прихожей.
— Придурок, — шепнул Бёмер и двинулся следом. Макс прикрыл за собой дверь.
Как, собственно, выглядит жилище рок-музыканта, Макс и сам толком не представлял. Но то, что открылось ему с порога гостиной, он, даже не видя прежде хозяина, без колебаний отнёс бы именно к этой породе.
В комнате безраздельно царил чёрный. Диван, кресло, две стены — всё чёрное. Остальное колебалось между оттенками серого и бурого. Лишь ярко-красная электрогитара, прислонённая к стене, вносила цветовой контрапункт.
Майер вальяжно развалился поперёк одного из потёртых кресел, перекинул ноги через подлокотник и вызывающе уставился на гостей. Сесть он им не предложил — Макс не придал этому значения.
— И теперь вы хотите выведать, не я ли прикончил Миру, так?
— Откуда вам известно, что мы здесь из-за госпожи Винкель? И с чего вы взяли, что она мертва? — удивлённо спросил Макс.
Майер расхохотался.
— Вы меня за идиота держите? В сети только и разговоров, что где-то стоит целая квартира, залитая её кровью. А на фейсбуке я видел, как этот журналюга — с головы до ног в крови — нёсся по улице. Дважды два.
— Это ещё не значит, что она мертва.
— Ну да. А когда я чешусь между ног, это, по-вашему, тоже не значит, что у меня там зудит. — И он издал дребезжащий смешок.
— Вы знакомы с Харри Пассеком? — оборвал его Бёмер.
— С Пассеком? Ещё бы. У него слюни текли, стоило ему где-нибудь завидеть Миру.
— Полагаете, он имел на неё виды?
— «Полагаете, он имел на неё виды», — передразнил Майер. — Да расслабьтесь вы наконец, говорите по-человечески. Ясное дело, имел. А что же ещё?
— И вас это не трогало?
Майер сбросил ноги с подлокотника и выпрямился.
— Чёрт, ещё как трогало. Потому я и сказал этому типу: не оставит Миру в покое — пожалеет.
— И что, оставил? — не отставал Бёмер, когда Майер умолк.
— Понятия не имею. — Голос его упал. — Вскоре после этого мы расстались.
Хотя Макс читал об этом в отчётах коллег, он всё же спросил:
— Когда это было?
Майер закатил глаза.
— Чёрт, до чего вы занудные. Я же всё это уже рассказывал. Примерно за месяц до того, как она исчезла.
— Причина расставания? — Макс не отступал.
— Слушайте, у меня правда нет ни малейшего желания заново пережёвывать всю эту мерзость. Почитайте в материалах.
— А куда она тогда могла деться — у вас есть хоть какие-то догадки?
Майер чуть подался вперёд.
— Мира просто так не исчезла бы, это я вам точно говорю. У неё как раз замаячила реально жирная роль — в фильме у Швайгера. При её-то одержимости карьерой она ни за что не упустила бы такое, чтобы вот так, ни с того ни с сего, испариться. Её убили, стопроцентно. Сама — никогда бы не отказалась. Уж тем более у Швайгера. От него она была без ума. Но всё это я ещё тогда выкладывал вашим коллегам.
Ноги Майера снова взлетели на подлокотник, и он опять вытянулся в кресле наискосок.
Вместо этого он взглянул на Бёмера — у того вопросов, похоже, тоже больше не нашлось. Макс повернулся к Майеру:
— Благодарим за любезные пояснения. Можете не подниматься, выход мы отыщем сами.
— Ну и отморозок, — проворчал Бёмер, когда они спускались по лестнице, и Макс бросил на него удивлённый взгляд.
Опрос в кругу друзей Мириам Винкель принёс следователям нечто новое лишь в одном. На вопросы о Пассеке им не раз намекали, что он, мягко говоря, не ангел — особенно по части женщин. Но стоило спросить напрямую, было ли что-то между ним и актрисой, как все принимались уходить от ответа. Никто ничего не знал. Лишь одна из коллег Винкель по сцене обмолвилась, что вполне способна такое представить: по собственному опыту, мол, знает, что́ за человек Пассек.
К тому моменту, как они добрались до конца списка, было уже без малого семь вечера.
— Как насчёт хорошего стейка? — Бёмер погладил себя по животу. — У меня уже который час в желудке бурчит.
Макса, по правде говоря, вовсе не прельщала мысль оседать в каком-нибудь переполненном ресторане, но отказывать Бёмеру он не стал. К тому же и сам он ощущал сосущий голод.
— Да, хорошая идея.
— Вот и я о том же. Заодно как следует пораскинем мозгами над открытыми вопросами по этому делу.
— Как удачно, — усмехнулся Макс. — Тогда можно сразу прихватить и завтрак.
ГЛАВА 13
Бёмер повёз напарника в итальянский ресторанчик в центре — там, по его глубокому убеждению, подавали лучшие стейки в городе.
О деле говорили только в самом начале: ещё раз перебрали всё, что было. Но вскоре стало ясно, что они ходят по кругу, и оба, не сговариваясь, оставили это занятие.
— А ты, между прочим, давно женат? — спросил Макс, отправив в рот последний кусок стейка и отложив приборы.
Бёмер взглянул на него с лёгким удивлением. Макс кивнул на простое золотое кольцо у напарника на пальце.
— Ну… я ведь, по сути, ничего о тебе не знаю. А мы как-никак напарники — такие вещи обычно небезразличны.
— Двадцать восемь лет.
— Ого, — вырвалось у Макса. — В нашей профессии это, пожалуй, редкость.
Губы Бёмера тронула кривая усмешка.
— Верно. Значит, либо у моей жены ангельское терпение, либо я и впрямь исключительный экземпляр.
Макс рассмеялся.
— Дети есть?
— Сын. Двадцать четыре. Заканчивает магистратуру в Ахенском техническом. Информатика.
— Ого. Всего на восемь лет младше меня. — Макс склонил голову набок и ухмыльнулся. — Теперь я смотрю на тебя совсем другими глазами.
Официант принёс два двойных эспрессо. Макс дождался, пока тот отойдёт.
— А в одиннадцатом отделе давно?
— Смотрю, решил вытянуть из меня всё до последнего? Изволь. Четырнадцать лет. До этого — несколько лет в наркоконтроле и пара лет в отделе нравов. Но давай-ка лучше о тебе, вундеркинд.
— Вундеркинд?
— Именно. То, что ты сдал все экзамены, включая квалификационный, с отличием, разлетелось среди наших моментально — сам понимаешь. И то, что не все от этого в восторге, — тоже, надо полагать, не новость.
— Вот как? — Макс был искренне удивлён.
— А ты чего ждал? Горгес расписал тебя заранее в самых лестных выражениях, а такие вещи у иных вызывают законное подозрение.
— У иных — вроде тебя, которые в грош не ставят всю эту теоретическую мишуру? — полушутя уточнил Макс.
— Нет, не вроде меня. — Бёмер заговорил серьёзнее. — Я как раз считаю, что все эти штуки — вещь полезная, если сочетать их с доброй старой полицейской работой. Но именно этого иные и опасаются: что ты под завязку набит теорией, а как применить её на практике — ни малейшего понятия.
Макс какое-то время молча обдумывал услышанное.
— А сам ты как считаешь?
Бёмер покачал головой.
— Мне на этот счёт беспокоиться незачем. Ты мой напарник — а значит, хочешь не хочешь, научишься, как делается настоящая работа.
Оба рассмеялись и потянулись к чашкам. Но Макс не спешил закрывать тему.
— Я на примере родителей видел, каково это — когда в профессии нет никаких перспектив. И довольно рано для себя решил: заниматься тем, что не по душе, я не стану. И ещё — чем бы я ни занялся, хочу в этом преуспеть. Настолько, чтобы передо мной открывались любые двери.
— Ну, пока тебе это, кажется, удаётся.
— Потому что работа меня захватывает. Я ещё подростком понял, что пойду в полицию. Ладно, поначалу это было чистое мальчишество: как здорово быть одним из хороших парней, которые ловят плохих и сажают за решётку. Да ещё и с правом носить пистолет. — Оба улыбнулись. — Но если серьёзно — я не представляю себе работы увлекательнее и важнее нашей. И чем больше я знаю как следователь, тем выше мои шансы раскусить преступника и упрятать его, куда следует. Вот почему я с первого дня вгрызся в это по-настоящему.
Бёмер взял салфетку и небрежно свернул её.
— Допустим. А в нынешнем деле? Что тебе пока дали все твои выкладки — личностный анализ, профили преступников?
— Немного, — признал Макс. — Но это ненадолго, я уверен. Не хватает одного фрагмента мозаики — и картина сложится.
— «Одного фрагмента» — любопытная формулировка в наших обстоятельствах.
— Ты ведь сам только что сказал: мы напарники. И мне наверняка есть чему у тебя поучиться.
Бёмер подчёркнуто энергично кивнул.
— Ещё бы.
Макс ухмыльнулся.
— Зато и у тебя преимущество: на старости лет тебе перепадёт кое-что из моих познаний о новейших научных методах. Классический взаимовыгодный обмен.
— Называй как хочешь, — отозвался Бёмер без прежней лёгкости. — Мне было бы куда приятнее, если бы у нас появилось хоть что-то, способное сдвинуть дело с мёртвой точки. А пока, невзирая на твою теорию и мою практику, мы топчемся без всякого плана.
— Знаю. — Макс вздохнул.
Официант подошёл к столику и учтиво осведомился, не угодно ли ещё чего-нибудь; Бёмер попросил счёт. Когда молодой человек двинулся к стойке, Макс спросил:
— А какова была настоящая причина того, что твой бывший напарник Тойрер перевёлся?
Бёмер разгладил перед собой скатерть.
— Он перешёл на кабинетную работу.
Макс промолчал, рассчитывая, что напарник продолжит сам.
— Около года назад нам досталось дело. Десятилетняя девочка — жестоко истязали и убили. Довольно скоро стало ясно: преступник из ближайшего семейного круга. Как выяснилось — преступники, во множественном числе. Мы вскрыли такое болото, что до сих пор муторно. Родители долгое время насиловали девочку — вдвоём, вместе с братом отца. Потом начали сдавать её по часам мужчинам соответствующих наклонностей. За деньги. Один из этих клиентов не совладал с собой и убил её во время своих извращённых «ласк».
Макс видел: воспоминания до сих пор не отпускают напарника.
— Я помню. О нём трубила вся пресса.
— Да. Когда мать сломалась и дала полное признание… — Бёмер несколько раз сглотнул. — Она живописала в мельчайших подробностях, что они сделали с ребёнком — она сама, муж, деверь, — так, словно рассказывала о воскресной прогулке. Я думал, что повидал самые тёмные бездны человеческой души. Но то, что пришлось услышать тогда…
Макс заёрзал на стуле. Ему вдруг показалось, что сидеть неудобно. И не только это — стало не по себе в целом. То, о чём говорил Бёмер, принадлежало к тем немногим вещам, которых Макс по-настоящему боялся. Хотя Кирстен было уже под тридцать, при любом упоминании об истязаемых детях мысли его мгновенно обращались к ней.
Официант принёс счёт; Бёмер взял его себе. Макс попытался было возразить, но тот лишь отмахнулся и сунул купюры официанту в руку.
— Сдачи не нужно.
Бёмер дождался, пока они снова остались вдвоём.
— Словом, Бернд не выдержал. Долго лечился — и ещё тогда подал прошение о переводе.
— А адвокат Пассека, этот доктор Фаршайдт, — обо всей этой истории он, выходит, не знает?
Бёмер издал свой короткий, лающий смешок.
— Ещё как знает. Он на том процессе защищал эту милейшую семейку.
— Что?! — вырвалось у Макса громче, чем он рассчитывал; с соседнего столика обернулись.
Он подался вперёд и понизил голос:
— И после этого у него хватает наглости спрашивать, почему твой прежний напарник перевёлся? В голове не укладывается.
Бёмер кивнул.
— Вот видишь? Добро пожаловать в будни уголовного розыска.
ГЛАВА 14
Четверг
Накануне вечером, после ужина с Бёмером, Макс ненадолго заглянул к сестре. Кирстен, как всегда, уверяла, что у неё всё в порядке, — и всё же он уходил с неотвязным чувством, что её что-то гнетёт.
Сейчас едва пробило половину девятого. Макс пробыл в кабинете от силы минут десять, Бёмер появился чуть раньше, — и тут зазвонил телефон. Вахтёр сообщил, что некий Патрик Матушка хочет переговорить с ними обоими.
Пять минут спустя фотограф уже входил в кабинет, держа в руках серую папку-скоросшиватель.
— Господин Матушка. — Бёмер откинулся на спинку стула. — Чем можем быть полезны?
— Вчера вечером я ещё раз прошёлся по своей базе — на этот раз по другим ключевым словам. Я ведь проставляю теги сразу на целые серии. И когда вы ушли, мне пришло в голову: вполне могут найтись снимки, на которых для меня важнее были не Харри или Мириам Винкель, а что-то другое. Тогда их имён в тегах попросту нет.
Он подошёл к столу и положил папку.
— Словом, я поискал по разным мероприятиям, где эти двое могли появиться, — и кое-что нашёл. Большинство кадров похожи на те, что вы уже видели. Но есть два — с благотворительного вечера трёхлетней давности. Вот на них вам стоит взглянуть.
Он кивнул на папку. Бёмер раскрыл её — и присвистнул:
— Ай-ай-ай…
Макс обошёл стол и заглянул ему через плечо. В следующее мгновение всё стало ясно.
На верхнем снимке журналист и актриса снова сидели за столиком. Но, в отличие от уже знакомой фотографии, одна рука Пассека покоилась на бедре Мириам Винкель, а другой он, похоже, поглаживал ей шею под волосами. Вторая фотография была ещё откровеннее: лица разделяло несколько сантиметров, и казалось — ещё мгновение, и они поцелуются.
— Однако, — выдохнул Макс и взглянул на фотографа. — Красноречивее некуда. — Он вернулся за свой стол. — Спасибо, что приехали. Но скажите… зачем вам всё это?
Матушка замялся.
— На то две причины. Во-первых, надеюсь, что моё имя упомянут, если эти снимки хоть сколько-нибудь помогут прояснить, что произошло с Мириам. А во-вторых… я её знал. И до сих пор не могу поверить, что она вот так, сама, взяла и исчезла.
— Насколько хорошо вы её знали? — Бёмер будто выстрелил вопросом.
Матушка встретил его взгляд не дрогнув.
— По-дружески. Не настолько близко, чтобы она мне открывалась. И всё-таки я уверен: за несколько недель до исчезновения она была несчастна. Её что-то тяготило, это было заметно. Причин не знаю. Потом ей предложили роль в фильме — её заветную мечту. Она ожила, снова стала почти прежней: лёгкой, беззаботной. А потом пропала.
Макс видел: он до сих пор не в силах с этим смириться.
— С ней что-то случилось, я уверен. Тогда я ничем не мог помочь. Но если теперь есть хоть малейшая возможность быть полезным — я охотно просижу за компьютером сколько понадобится.
— Понимаю, — тихо сказал Бёмер. — Благодарю вас. Мой коллега проводит вас до лифта.
Когда Макс вернулся, Бёмер держал одну из новых фотографий и пристально её разглядывал.
— Звоню Пассеку. — Макс опустился в кресло и, не дожидаясь ответа, достал смартфон. Нашёл последний вызов, нажал повторный набор.
— Земля под нашим дорогим господином Пассеком начинает гореть, — заметил Бёмер, пока Макс слушал гудки. — На мой вкус, он солгал нам ровно на одну ложь больше, чем следовало.
Макс уже собирался ответить — но в трубке раздался голос жены Пассека.
— Бишофф, доброе утро. Госпожа фон Браунсхаузен, могу я поговорить с вашим мужем?
— Нет. — Она выдержала паузу. — Его нет. Он в редакции.
— Он снова работает?
— А чем ему там ещё заниматься?
— Что ж… благодарю. До свидания.
Макс убрал телефон. Бёмер уже был на ногах.
— Поехали. Любопытно, какую сказку он сочинит на этот раз.
Они попросили доложить о себе Хансу-Петеру Ланцу и первым делом заглянули к нему в кабинет. Прежде они были знакомы лишь по телефону, и Макс представился сам, а затем представил Бёмера.
— Мы хотели бы побеседовать с Харри Пассеком, — продолжил он. — Его жена сказала, что он снова вышел на работу.
— Всё верно. Прошу, присаживайтесь. — Ланц указал на два стула наискосок от стола. — Таков уж он. Работа всегда помогает ему лучше всего. Секунду, я его вызову. — Он потянулся к трубке, но Макс поднял руку.
— Не стоит. Если не возражаете, мы пройдём к нему сами. Где его рабочее место?
Пока Ланц объяснял дорогу, Макс краем глаза поймал обращённый на него немой вопрос Бёмера.
Им предстояло пересечь коридор, ведущий в общий зал, за которым, отгороженный стеклянной перегородкой, находился отдельный кабинет Пассека.
— Это ещё к чему? — поинтересовался Бёмер, едва они вышли в узкий проход. — Зачем идти к Пассеку самим? Можно было попросить Ланца выйти.
— Хочу посмотреть, как выглядит его рабочее место.
В просторном зале за столами сидело или сновало туда-сюда человек двадцать. Пассека они заметили сразу: он стоял у кулера возле самого входа, со стаканчиком в руке.
— Доброе утро, господин Пассек, — произнёс Бёмер.
Пассек вздрогнул так, что расплескал воду себе на руку.
— О… вы меня напугали.
Бёмер кивнул.
— Знаю, со мной бывает. Мы хотели бы ещё раз с вами поговорить. Пройдём в ваш кабинет?
Пассек оглянулся на матовые стеклянные перегородки в дальнем конце зала — словно желая убедиться, что кабинет всё ещё там.
— Да, разумеется. Прошу.
Пока они пробирались между столами, Макс присматривался к его сослуживцам. От него не ускользнули взгляды, которыми провожали журналиста некоторые сотрудницы, — и в них, как ему показалось, было нечто большее, чем простое любопытство.
Сам Пассек смотрел прямо перед собой и головы не поворачивал.
Едва за ними закрылась дверь, Бёмер перешёл к делу без предисловий. Он выложил обе новые фотографии на стол и посмотрел на журналиста.
— Что скажете?
Пассек скользнул по снимкам коротким взглядом, фыркнул и тяжело опустился на стул.
— Я должен был понимать, что вечно это скрывать не удастся. Да, признаю́: мы… питали друг к другу симпатию.
— Уточните, что значит «питали симпатию», — потребовал Макс и сам уловил в собственном голосе жёсткие нотки.
Пассек перевёл взгляд с Бёмера на него.
— У нас был роман.
Ладонь Бёмера обрушилась на столешницу с таким грохотом, что Макс вздрогнул не меньше самого журналиста.
— Чёрт побери, с меня довольно ваших сказок! Вы вообще представляете, чем мы тут занимаемся? В кошки-мышки играем, по-вашему?
— Почему вы заговорили об этом только сейчас? — куда спокойнее спросил Макс.
Пассек посмотрел на него почти с благодарностью.
— Я знаю, это была ошибка. Но… господи, я… я был весь в крови. В её крови. Мне казалось, стоит признаться в романе — и я стану ещё подозрительнее, чем и без того.
— Вы всерьёз полагали, что мы не докопаемся?
— Да. — Прозвучало искренне. — За всё время, пока мы были вместе, не докопался никто. Мы соблюдали осторожность: её молодой человек ревнив не меньше моей жены. Общались только через мессенджеры — WhatsApp, Viber, — чтобы в счетах за телефон ничего не всплыло. Откуда мне было знать, что существуют такие снимки? Они у вас от Патрика Матушки?
Макс кивнул.
— Да. Вы знакомы?
— Как-то работали вместе.
— Ладите?
— Вполне. Нормальный парень.
Бёмер глубоко вздохнул и опустился на узкий табурет у стены.
— Господин Пассек. Вы отдаёте себе отчёт, что своей ложью едва не довели дело до ареста по подозрению в убийстве?
Пассек уронил голову. После долгой паузы глухо проговорил:
— Значит, мы, похоже, закончили. Или вы и вправду меня арестуете?
— На сегодня — закончили. Но оставайтесь нам доступны. И молитесь, чтобы нам не пришлось уличить вас ещё в чём-нибудь.
— Ну? — бросил Бёмер, когда они шли к выходу. — Что скажешь?
— Сам не знаю. Что он от нас что-то скрывает, я чувствовал с самого начала. И всё-таки не думаю, что это он её убил.
— Почему?
— Просто не вяжется.
— Что бы ты под этим ни подразумевал, а я теперь вполне допускаю, что это был он. И морочил нам голову он, думаю, не только из-за романа с Мириам Винкель.
На парковке они прошли мимо чёрного кабриолета «Порше 911» с буквами HP на номере.
ГЛАВА 15
Пятница
Из глубокого сна без сновидений Макса вырвал телефонный звонок. Ещё не вполне очнувшись, он нашарил на тумбочке смартфон, мельком увидел на дисплее 6:17 и только тогда принял вызов.
Звонил Бёмер.
— Поднимайся, коллега. У нас труп.
Сон с Макса как рукой сняло.
— Мириам Винкель?
Он откинул одеяло и спустил ноги на пол.
— Пока не знаю. Женщина, и, похоже, изуродована так, что не опознать. Если это всё-таки Винкель, её увезли чертовски далеко. Тело в кустах на берегу Рейна, у Урденбаха.
Бёмер коротко описал место, напомнил, что Макс заедет за ним через четверть часа, и положил трубку.
Макс наскоро встал под душ, натянул джинсы, футболку, кроссовки. Через тринадцать минут после звонка он уже подхватил куртку у двери и вышел из квартиры. Всю дорогу мысли возвращались к Мириам Винкель. Он был почти уверен, что на берегу лежит именно актриса. Больше того — он на это надеялся: в том, что она мертва, сомневаться давно не приходилось.
Когда они в обязательных белых комбинезонах подошли к телу, с первого взгляда было не понять, Мириам ли Винкель перед ними.
На голову обнажённой, страшно изувеченной женщины убийца натянул мусорный пакет, туго затянул его на шее и сбросил тело в кусты за деревянной скамьёй. Вокруг был раскидан мусор — словно кто-то разложил его здесь для красоты.
— Он её в буквальном смысле выбросил, — проговорил Макс, оглядывая три туго набитых мешка возле трупа.
Один из них лопнул, и отбросы вывалились наружу — точно внутренности из вспоротой брюшины.
Макс шагнул ближе и присел на корточки. Тело было испещрено колотыми и резаными ранами; иные настолько глубокими, что плоть расходилась краями. Гуще всего раны покрывали лобок и грудь, изуродованную срезанными сосками.
— Каких только тварей земля не носит, — пробормотал Бёмер у него за плечом.
Макс перевёл взгляд на напарника, потом на одного из криминалистов и кивнул на голову, скрытую под пакетом.
— Можно?
Тот кивнул и вернулся к съёмке.
Узел пластиковой стяжки поддался почти сам. Секундой позже, заглянув в мертвенно-бледное лицо, Макс ощутил, как сводит желудок, и невольно издал глухой звук.
Это была не Мириам Винкель. Помутневшие, остановившиеся глаза смотрели словно сквозь него, в бесконечность. Но эту женщину он знал: всего два дня назад он с ней разговаривал. Журналистка. Коллега Харри Пассека.
— Что? — спросил Бёмер, озадаченный его реакцией.
Макс выпрямился и сунул руки в карманы.
— Ты её не узнаёшь?
Бёмер впился взглядом в лицо убитой, напряжённо всматриваясь, и наконец покачал головой.
— Нет. Говори уже.
— Это одна из коллег Пассека. Я разговаривал с ней позавчера в редакции. Погоди…
Он достал блокнот, перелистал его и, найдя нужную страницу, пробежал глазами по строкам.
— Вот. Точно — она. Говорила, что Пассек известен как любитель пофлиртовать, но её это не задевает. Что коллега он очень профессиональный и работать с ним приятно. Петра Цедерман.
Бёмер снова посмотрел на убитую.
— Чёрт. Сразу напрашиваются две вещи: Пассек и та банковская история. Может, она помогала ему с материалом?
Макс пожал плечами.
— Выясним. Но если всё упирается в расследование Пассека и кто-то хотел заткнуть ей рот… зачем тогда вот это? — Он указал на истерзанное тело. — Зачем колоть её десятки раз и срезать кожу?
— Понятия не имею. Может, потому что убийца — извращённая мразь и ему это в удовольствие.
Макс ещё какое-то время не отрывал взгляда от мёртвой женщины и спрашивал себя, наступит ли когда-нибудь день, когда, глядя на изувеченный труп, он перестанет сомневаться, что человек — действительно высшая ступень эволюции.
— Кто её нашёл? — донёсся из-за спины голос Бёмера.
Макс обернулся.
— Вон та женщина. — Полицейский в форме кивнул в сторону полноватой дамы лет шестидесяти: с растерянным видом она стояла метрах в десяти, опираясь о служебную машину. У её ног сидела маленькая лохматая собачонка неопределённой породы.
Пока напарник направился к свидетельнице, Макс подошёл к судмедэксперту, присевшему возле тела. Они познакомились совсем недавно — в его первый визит с Бёмером в отделение судебной медицины при университетской клинике. Доктор Ханно Райнхардт.
— Что-нибудь уже можете сказать?
В ту же секунду он поймал себя на том, что говорит, как один из тех телевизионных сыщиков, какими сценаристы представляют себе настоящих комиссаров.
— Пока немногое. На первый взгляд — множество ран, и почти ни одна не тянет на смертельную. Кое-какие колотые пока не берусь оценивать. Что именно стало причиной смерти, покажет вскрытие. — Он выдохнул и поднялся. — Одно скажу твёрдо: эта женщина пережила невыразимые мучения. Часами. Смерть была для неё избавлением.
— Время смерти?
Райнхардт снова опустил взгляд на тело.
— Несколько часов назад. Думаю, вечером — между десятью и двенадцатью.
— Едем? — Бёмер подошёл сбоку.
Макс кивнул судмедэксперту, и они вместе двинулись к машине криминалистов. Там сняли бахилы, стянули защитные комбинезоны.
— Женщина наткнулась на тело, когда выгуливала собаку, — сказал Бёмер уже в машине. — Любопытно, что нам расскажет господин Пассек.
Макс разделял это любопытство. Журналист никак не давался ему — не ложился ни в одну схему. И это раздражало — не тягостно, а так, как раздражает загадка, подстёгивающая азарт.
К вилле подъехали около восьми, и Макс с мрачным предвкушением подумал о хозяйке дома, которая ещё в прошлый раз возмущалась их ранним появлением.
Прошло немало времени, прежде чем заспанный Пассек открыл дверь. На нём были спортивные штаны и белая футболка с V-образным вырезом.
— Что вам снова нужно? — буркнул он и провёл ладонью по лицу.
Словно отвечая ритуалом на ритуал, Бёмер повторил его жест, огладив собственную бороду.
— Мы хотели бы поговорить о вашем вчерашнем вечере и минувшей ночи, — невозмутимо произнёс Макс. — Разрешите войти?
На лбу Пассека залегли морщины. Он молча посторонился.
— Почему вас это интересует? Что-то случилось?
Недовольство и сонливость слетели с него в один миг.
Лишь когда они уселись друг напротив друга, Бёмер заговорил:
— Сегодня утром на берегу Рейна нашли мёртвой одну из ваших коллег.
Он бросил взгляд на Макса, и тот понял.
— Её зовут Петра Цедерман.
Лицо Пассека исказилось; за считаные секунды с него сошла вся краска.
— Что?.. — только и выдохнул он.
— Где вы были вчера вечером и ночью?
— Я…
— Он был здесь. И вечером, и ночью.
В комнату вошла Беате фон Браунсхаузен. Безупречно одетая, с тем же маскообразным выражением лица, что и при прежних встречах.
— Почему вас это интересует?
Макс и Бёмер поднялись и кивнули ей, едва она остановилась перед ними.
— Сегодня ночью убили коллегу вашего мужа, — пояснил Макс.
— И вы здесь, чтобы выяснить, есть ли у него алиби. — Это был не вопрос, а холодная констатация. — Вы полагаете, что он причастен — после того как его уже однажды заманили в ловушку. Не слишком ли просто? Или, если угодно иначе: за какого дурака вы его принимаете?
— Как бы то ни было, вы тотчас бросились за него в бой и обеспечили ему алиби прежде, чем он успел это сделать сам, — заметил Бёмер.
Одна её бровь едва заметно приподнялась.
— Вы сомневаетесь в моих словах?
Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла. Макс проводил её взглядом и снова повернулся к Пассеку.
— Значит, весь вечер и всю ночь вы провели дома?
— Да… я…
Пассек был совершенно не в себе. И пока Макс размышлял, вызвано ли это лишь известием о гибели коллеги, тот внезапно встрепенулся. Быстрым взглядом убедившись, что жена не возвращается, он вытащил из кармана смартфон.
— Подождите, мне нужно вам кое-что показать. — Он торопливо тыкал в экран, пока наконец не нашёл искомое. — Вот. Пришло мне вчера, сразу после одиннадцати.
Он развернул телефон так, чтобы Макс и Бёмер могли прочесть открытое сообщение:
— Это от Петры Цедерман?
Пассек погасил экран и поспешно сунул телефон обратно в карман.
— Да. Не знаю, что это значит. Поверьте.
— У вас есть или были отношения с госпожой Цедерман? — вполголоса спросил Макс.
Пассек резко замотал головой.
— Нет, никогда. Я же сказал: понятия не имею, почему она прислала мне это сообщение. И ни о какой скамейке в Урденбахер Кемпе я не знаю. Я там никогда не был.
Шум заставил всех троих обернуться. Беате фон Браунсхаузен вернулась — на этот раз в сопровождении молодой женщины южной наружности, чуть за двадцать, в джинсах и футболке.
— Так, Луиза. А теперь, пожалуйста, повтори господам из полиции то, что ты только что сказала мне.
Все взгляды обратились к девушке; та нервно оглядела присутствующих.
— Господин Пассек вчера вечером был дома. Я сама видела. — По-немецки она говорила бегло, с лёгким акцентом. — Он ужинал с госпожой фон Браунсхаузен. В полночь они легли спать.
— У вас общая спальня или раздельные? — обратился Бёмер к жене Пассека.
— Раздельные. Но я бы услышала, если бы муж вышел из дома. У меня очень чуткий сон. Луиза, можешь идти.
Она так и не взглянула на девушку.
Остаток разговора всё ещё растерянный журналист посвятил тому, чтобы доказать: убитая не имела отношения к материалу об уклонении от налогов, над которым он работал, и по службе их ничто не связывало, кроме общей газеты. Жена молча сидела рядом.
ГЛАВА 16
— Ничего не могу с собой поделать, — пальцы Бёмера крепче стиснули руль. — Не отпускает меня ощущение, что и свинство в квартире Мартини, и убийство коллеги Пассека как-то связаны с его расследованием по чёрным деньгам.
Они ехали в отделение судебной медицины при университетской клинике.
— Но Пассек же сам сказал, что Петра Цедерман к его расследованию отношения не имела, — заметил Макс и поймал на себе снисходительный взгляд искоса.
— Да, а ещё он уверял, что не знаком с Мириам Винкель. Потом — что знаком, но едва-едва. А потом — что всё-таки получше. Так что избавь меня от объяснений Пассека.
— И всё-таки наёмник не стал бы часами возиться с жертвой и мучить её. Разве что…
— Разве что ему нужно было что-то из неё вытянуть, — закончил Бёмер.
Возразить было нечего, и всё же Макса это не убеждало.
— По-моему, мы имеем дело с законченным безумцем. С таким, кому сам процесс в радость.
Бёмер пожал плечами.
— Одно другому не мешает. В любом случае я намерен ещё раз потолковать с этими банковскими хлыщами. Особенно предвкушаю встречу с Вольнером. Прелесть, а не человек.
Не доехав до клиники, Бёмер принял звонок из управления: Бауэр продиктовал адрес Петры Цедерман и сообщил, что в Дюссельдорфе она жила одна, а родители — в Мюнхене. Тамошних коллег уже оповестили, к родителям съездят.
— Как я уже упоминал, большинство повреждений не были смертельными, но причиняли сильную боль, — доктор Райнхардт сложил руки на столе и взглянул на следователей. — Причиной смерти стало проникающее ранение сердца: пробиты и передняя, и задняя стенки. Лезвие односторонней заточки, не короче восемнадцати сантиметров. Возможно, мясницкий нож.
Он выдержал паузу, давая словам осесть.
— Словом, он истязал её час или два и лишь потом нанёс смертельный удар.
Взгляд врача скользнул к телу на соседнем хромированном секционном столе. По груди и животу тянулся грубо зашитый Y-образный разрез.
— Остаётся лишь догадываться, что ей пришлось пережить.
— Её изнасиловали? — спросил Бёмер.
Райнхардт покачал головой.
— Признаков нет. По крайней мере, в классическом смысле. Повреждения в области влагалища присутствуют, но все они нанесены лезвием.
Макс не мог оторвать взгляда от покойной. Ровесница Кирстен, или около того. И как он ни гнал мысль, та возвращалась: на этом столе с тем же успехом могла оказаться его сестра — пересекись по прихоти случая её путь с путём этого безумца. Или найдись другой такой же, кому заказали бы её убийство.
Он попробовал отогнать видение, и отчасти удалось; но одного представления хватило, чтобы решимость сделалась твёрже камня.
— Макс?
Он вздрогнул и обернулся.
— Да?
— Ты чего? Медитируешь?
— Нет. Просто подумал о том, через что она прошла.
— Да, — коротко отозвался Бёмер, то ли не захотев добавить больше, то ли не сумев. И повернулся к врачу: — Будьте добры, пришлите нам отчёт как можно скорее.
Райнхардт кивнул.
— Ах да, ещё. Распечатайте мне несколько снимков. Прямо сейчас, если можно.
Врач раскрыл скоросшиватель, извлёк три или четыре фотографии и с усмешкой протянул Бёмеру.
— Своих клиентов со временем начинаешь узнавать.
Час спустя они снова сидели в приёмной банка и ждали, когда их пригласят к Мартину Вольнеру. Макс ещё по дороге предупредил о визите; заодно выяснилось, что на этот раз на месте оба других сотрудника, чьи имена называл Пассек.
Когда они наконец вошли в кабинет, все трое уже сидели вместе и выжидающе смотрели на вошедших.
— А, господа из полиции, — Вольнер поднялся и указал на два стула, поставленных так, что Бёмер и Макс оказывались напротив троих банкиров. — Надеюсь, вы поймёте: я вынужден просить вас покороче. Каждая минута, что мы втроём здесь просиживаем, обходится банку в кругленькую сумму.
— Банк как-нибудь переживёт, — невозмутимо отозвался Бёмер, усаживаясь. — Для начала будьте любезны представить нам ваших коллег.
Доктора Фридберта Курце — невысокого, плотно сбитого мужчину с венчиком пепельных волос вокруг лысины — Вольнер отрекомендовал как начальника внутреннего аудита. Бургхард Леман — стройный, загорелый, с зачёсанными назад и уложенными гелем чёрными волосами — был лет на десять моложе обоих. Безупречно скроенный тёмно-серый костюм, глава контроллинга.
— Теперь-то нам позволено узнать, чему обязаны столь приятной встречей?
— Говорит ли кому-нибудь из вас о чём-либо имя Петра Цедерман?
Макс вглядывался в лица всех троих. Те переглянулись, пожали плечами, но ничего подозрительного он уловить не сумел.
— Нет, слышу впервые. И у коллег, судя по всему, та же история. Кто это?
— Коллега Харри Пассека.
Вольнер раздражённо выдохнул.
— Опять этот Пассек со своими бреднями. Я сказал всё, что вообще можно было сказать по этому поводу. К слову, мы подумываем подать на него в суд за клевету, — он поднялся и хлопнул в ладоши. — На этом, полагаю, всё. А мы вернёмся к действительно важным делам.
— Это ещё не всё, — проворчал Бёмер. — Сядьте. Видите ли, убийство молодой женщины я тоже отношу к делам весьма важным.
Участие, проступившее на лице Вольнера, показалось Максу не просто наигранным, но и сыгранным из рук вон плохо.
Вольнер медленно опустился на стул.
— Речь о той самой коллеге Пассека? Её убили?
— Да.
— И каким же, по-вашему, образом это касается нас? — впервые подал голос Курце.
— Никто и не утверждает, что касается, — ровно возразил Макс. — Мы лишь хотим задать вам несколько вопросов.
Бёмер неторопливо пошарил под полой коричневого пиджака и вытащил снимки, полученные от Райнхардта. Бегло перебрав их, он взял средний и положил на низкий столик — так, чтобы все трое видели.
— Это Петра Цедерман. Спрашиваю ещё раз: вы её знаете?
Все трое уставились на фотографию. В кадре были голова и шея убитой; снимок обрывался чуть выше круглых ран на месте вырезанных сосков. Впрочем, и лицо, и шея, и грудь с глубокими резаными ранами зрелищем были не из приятных.
Вольнер и Курце разглядывали снимок со смесью любопытства и брезгливости. Их молодой коллега, напротив, едва скользнул взглядом и отвернулся к окну. Он заметно побледнел, и Макс понял, что Бёмер это тоже заметил.
— Да… — Вольнер оторвал глаза от снимка. — Это ужасно. Но я её не знаю и по-прежнему не понимаю, какое отношение всё это имеет к нам. Ещё раз прошу: к сути.
Макс кивнул.
— Мы хотели бы коротко побеседовать с каждым из вас по отдельности.
— Ну, знаете, это уже переходит всякие…
— Мы можем прислать вам и повестку в управление, — перебил Бёмер. — Это займёт куда больше времени. Разумеется, вы вправе явиться с адвокатом. Хоть сейчас вызывайте — мы охотно подождём.
Оба впились друг в друга взглядами, словно каждый надеялся одной силой воли заставить противника отступить. Наконец Вольнер кивнул.
— Хорошо. Начну я. Даю вам две минуты. — И, повернувшись к коллегам: — Будьте добры, подождите у фрау Кольманн.
— Нет. Начнём мы с господина Лемана, — произнёс Макс тоном, не оставлявшим места для возражений.
Вольнер развёл руками.
— Что ж, пусть так. Должен заметить: ваши замашки сильно напоминают мне третьесортные телевизионные детективы.
— Которые вы, как видно, охотно смотрите, — с усмешкой подытожил Бёмер.
Макс подождал, пока за Вольнером и Курце закроется дверь, и повернулся к Леману. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Вы знаете женщину на снимке?
— Нет. Точно нет. Почему вы снова об этом спрашиваете?
— Я обратил внимание: вы лишь мельком взглянули на её лицо и тут же отвели глаза. Должна же быть тому причина.
Пальцы Лемана ни секунды не оставались в покое; он казался крайне взвинченным.
— Я не выношу таких зрелищ. Мертвецы… А как подумаешь, что её ещё и убили…
— Это я понимаю. И всё же у меня ощущение, что дело не только в этом. Может быть, вы где-то сталкивались с фрау Цедерман частным образом?
— Нет. Точно нет. Я правда её не знаю.
Бёмер выпрямился в кресле.
— Удивительное заявление. Как-никак женщина на снимке мертва и страшно обезображена. Лицо должно быть изменено до неузнаваемости. И всё-таки вам хватило одного взгляда, чтобы исключить знакомство?
— Да.
Макс буквально кожей ощущал, как отчаянно этому человеку хочется вскочить и сбежать. Он сменил тему.
— А как у вас в банке заведено? Каждый ли в курсе, чем сейчас занят другой?
— Вы… о чём, собственно?
— Буду говорить с вами начистоту, господин Леман, — решился Макс. — Ваши три имени всплывают в связи с одним… скажем так, не вполне чистым с юридической точки зрения методом налоговой оптимизации. Так вот — в подобном случае каждый из вас знал бы, чем заняты двое других?
Пальцы Лемана сплелись в замок.
— Но это же чепуха! — вспылил он. — Всё это выдумки того журналиста.
Макс примирительно поднял руку.
— Допустим. Но речь об убийстве, и мы обязаны прорабатывать все версии.
Он подался вперёд, взял фотографию и поднёс её Леману прямо к лицу.
— Эту молодую женщину несколько часов пытали, а потом убили. Через Харри Пассека тянется ниточка к делам вашего банка. А теперь посмотрите внимательно и скажите, что готовы поручиться: ваши коллеги не делают и не делали ничего такого, о чём вы не знаете.
На мгновение Максу показалось: Леман вот-вот сломается, что ему и в самом деле есть что сказать. Но тот резко поднялся.
— Я не могу говорить за своих коллег и уж тем более не стану строить предположений на их счёт. Это, пожалуй, скорее по вашей части. — И, отвернувшись, вышел из кабинета.
— Недурная попытка, — обронил Бёмер.
Макс кивнул.
— Попытка — и только. Остальных можно не трогать, от них мы ничего не добьёмся. Пойдём. Я всё равно думаю, что мы идём не по тому следу.
— С чего такая уверенность? После того, что мы только что видели и слышали?
Макс поднялся и качнул головой.
— Интуиция.
ГЛАВА 17
Квартира Петры Цедерман в центре города была невелика — метров пятьдесят, не больше, — но обставлена с уютом. Макс с коллегами перерыли шкафы и письменный стол, надеясь отыскать хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Пролистали все бумаги, просмотрели личные записи. Час спустя поиски пришлось свернуть, и они вернулись в управление.
Остаток дня ушёл на звонки и разбор отчётов. Когда около шести вечера Макс наконец переступил порог собственной квартиры, он вздохнул с облегчением. На девять утра шеф назначил совещание: предстояло утвердить состав особой оперативной группы «Рейнуфер». Впрочем, главное было известно и так — руководство возьмёт на себя лично Горгес Бёмер.
Макс прошёл прямиком в спальню, сбросил джинсы и футболку, переоделся для пробежки. Четверть часа спустя он уже размеренно отмерял шагами набережную Рейна. Лучшего способа проветрить голову, чем бег у воды, для него не существовало. Даже зимой он бегал только под открытым небом.
Около половины восьмого он вернулся домой и пустил в ванную воду. Летом он обычно предпочитал душ долгому лежанию в горячей ванне, но после минувших дней не хотелось ничего так сильно, как бокала итальянского красного в обволакивающем тепле.
Потом он наскоро собрал ужин: полевой салат с паприкой, стружка пармезана, обжаренные на сильном огне полоски индюшиной грудки. С бокалом и початой бутылкой под рукой уселся за компьютер.
Макс открыл браузер и принялся искать убийства, сопряжённые с пытками. Улов оказался скудным: в основном кричащие заголовки бульварных газет. После девятой или десятой попытки он сдался и перешёл на английский. Это, по крайней мере, вывело его за пределы новостных порталов — к частным и полуоткрытым блогам, где с разной степенью серьёзности обсуждались садистские убийства и психопаты. Он читал о методах «Коза ностры» и мексиканских картелей, о приёмах допросов в бывшей ГДР и в печально известной Абу-Грейб. Ни одна строка не приближала его к разгадке.
Он как раз прикидывал, чем ещё сузить поиск, когда смартфон заиграл первые такты «Мэнди». Кирстен.
— Привет, сестрёнка, — нарочито бодро отозвался он.
— Привет, Максимилиан.
— О-ох. Что бы я ни натворил — признаю вину и покорнейше молю о прощении.
— Натворить ты ничего не натворил. И всё-таки поговорить надо. Серьёзно.
— Уже легче. Слушаю.
— Я тут о тебе думала.
— О ужас!
— Нет, правда. Когда ты в последний раз был влюблён?
— Кирстен, ты же знаешь: сейчас я хочу полностью отдаваться работе. Я ещё молод и…
— Уже нет.
— Что?
— Ты больше не молод, Максимилиан Бишофф. Тебе тридцать два. Это не тот возраст, когда позволительно жить одной работой. В конце концов, я тоже хочу когда-нибудь стать тётей.
Макс не сразу нашёлся с ответом. С тех пор как Ян её оставил, сестра с удвоенным рвением пеклась о том, чтобы хотя бы у брата была семья. Случались в прошлом и флирты, и короткие романы, но пускаться сейчас на поиски женщины ему не хотелось совершенно.
— Ты знаешь моё отношение к этому. Встречу ту самую — почувствую.
— И не пройдёшь мимо ради карьеры?
— Ни в коем случае.
Повисла пауза. Макс колебался, стоит ли спрашивать, как она сама. По опыту он знал: за разговорами в духе «найди-себе-девушку» у Кирстен обычно стояла особенно острая тоска по Яну.
— А у тебя всё хорошо? — он постарался, чтобы вопрос прозвучал между делом.
— Да, всё отлично.
— Слушай, эта убитая с набережной… Ты ведёшь её дело?
— Да. Вместе с коллегами.
— И ты её видел? Я имею в виду — тело.
— Это часть работы.
— Не понимаю я этого, — она помолчала. — В жизни столько светлого, столько профессий — радостных, красивых…
— Моя и есть радостная. — Спор был далеко не первым. — И ничем другим я заниматься не хочу. — Но… — К тому же в полицейской службе много светлого. Мы раскрываем преступления и не даём совершиться новым.
— А если не повезёт — сами становитесь жертвами. Разве не так?
— Ах, Кирстен…
— Я тебя люблю. И волнуюсь.
— Знаю. И мне это дорого. Я, между прочим, твёрдо намерен трепать тебе нервы до глубокой старости. Уговор?
Она рассмеялась в трубку.
— Уговор. Спокойной ночи, братец.
— И тебе. Спи крепко.
Макс положил смартфон, но ещё какое-то время не выпускал его из руки. Мысли возвращались к Кирстен. Если выдастся минута, завтра он к ней заглянет. И непременно принесёт мороженое от Витторио: Кирстен его обожала, а Витторио готовил лучшее во всём Дюссельдорфе.
Он перевёл взгляд на монитор. На минуту ему и впрямь удалось забыть об изуродованной, замученной до смерти Петре Цедерман.
Самое время это исправить.
И он уже знал, откуда продолжить.
Базы земельного и федерального ведомств уголовной полиции он, как и Бёмер с остальными, прочесал внимательно: все схожие преступления в регионе за последние месяцы.
Безрезультатно.
Но оставался ещё один путь.
Он ввёл адрес клиники LVR в Кёльне и дописал после слэша ту самую приставку, что выводила прямо к окну авторизации специальной базы отдела судебной психиатрии.
Доступ к ней у него сохранился с тех пор, как после обязательного управленческого образования он записался вольнослушателем на медицинский факультет Университета имени Генриха Гейне, избрав своей специализацией судебную психиатрию. Тогдашний заведующий кафедрой был настолько воодушевлен интересом Макса к анализу дел и составлению психологических портретов, что сохранил ему доступ и по окончании учёбы.
В верхнем ящике стола лежал токен SecurID.
С ним и логином Макс вошёл в систему.
На стартовой странице он набрал F60–F69 — раздел Международной классификации болезней, отведённый расстройствам личности и поведения. Добавил уточняющие фильтры: «пытки», «нож», «сердце». И запустил поиск.
Он отдавал себе отчёт, что отступает от версии Бёмера — убийства ради сокрытия другого преступления или выбивания сведений.
Бёмер был прав: очевидное чаще всего оказывается истинным. Но именно что чаще всего.
То, что мнимый информатор, выманивший Пассека в ту квартиру, давал ниточку к пропавшей Мириам Винкель, а почти в тот же час была убита одна из коллег Пассека, ещё не означало, что дела связаны между собой.
Результат появился секунд через десять: список ссылок на документы из базы.
Две тысячи четыреста пятьдесят шесть позиций. Расширенная форма позволяла сузить выдачу.
Макс добавил «резаные раны», «колотые раны» — и число сократилось до трёхсот сорока восьми. Первая ссылка вела к работе о садомазохизме. Чему он, признаться, не удивился.
ГЛАВА 18
Она оказалась разочарованием.
ГЛАВА 19
Суббота
Субботнее утреннее совещание, на котором официально создали Особую оперативную группу «Рейнуфер», завершилось речью прокурора Герит Мёллеманн. Она не упустила случая напомнить собравшимся, под каким чудовищным давлением ей приходится работать: с одной стороны наседает общественность, с другой — министерство внутренних дел.
А потому, подчеркнула она, ей сейчас как никогда нужна слаженная работа всех сотрудников ООГ, от которых она, впрочем, ждёт безоговорочной самоотдачи и скорых результатов.
— Платка у тебя, случаем, нет? — шепнул Бёмер. — Того гляди расплачусь. Бедная женщина.
Оба сидели в первом ряду, и Макс всерьёз забеспокоился, как бы Мёллеманн не расслышала напарника. Но та была настолько упоена собственным голосом, что, пожалуй, не заметила бы, даже рухни Бёмер со стула в эпилептическом припадке.
Когда начальник управления Горгес закрыл совещание, члены новоиспечённой группы перебрались в оперативный штаб — просторный кабинет, оснащённый всем необходимым.
Бёмер с Максом заняли два стола, сдвинутых торцами посреди комнаты. Остальные рабочие места выстроились вокруг широким прямоугольником.
В штабе стоял гвалт, как на голубятне. Расставляли флипчарты, к стене крепили большую карту Дюссельдорфа — на ней красной отметкой светилось место, где нашли тело. Несколько коллег из IT-отдела перетаскивали компьютеры из соседних кабинетов и подключали их здесь.
Макс разбирал на своём временном столе стопку отчётов, когда в дверях возникла голова Бёмера.
— Внизу Пассек. Хочет поговорить. Сходишь за ним? Приведи в B4.13.
Тот самый переоборудованный кабинет, где они уже однажды беседовали с журналистом.
Макс пренебрёг лифтом и спустился по лестнице. По дороге гадал, что могло понадобиться Пассеку субботним утром.
Внизу Пассек встретил его улыбкой. На человека, явившегося с покаянным признанием, он походил меньше всего.
Через пару минут они вошли в кабинет, где за столом уже сидел Бёмер. Перед ним дымилась чашка свежесваренного кофе.
— Кофе будете? — спросил Макс, метнув в напарника укоризненный взгляд.
Пассек покачал головой.
— Благодарю, с утра и так перебрал.
— Итак, господин Пассек. — Бёмер провёл ладонью по бороде и сложил руки перед собой. — Что привело вас к нам?
— Одна мысль. Собственно, вполне очевидная.
Пассек выглядел бодрым и собранным — ни следа от того состояния, в котором он пребывал все последние дни.
— Как вам известно, я журналист-расследователь. Иными словами, копать — моё ремесло. В том числе, а вернее, как раз — по темам, о которых принято помалкивать. И вот теперь меня самым мерзким образом втянули в эту историю. Согласитесь, предложить вам помощь — шаг вполне логичный.
Он выжидательно перевёл взгляд с Бёмера на Макса и обратно.
— Вашу помощь? — Бёмер коротко, лающе рассмеялся. — И как вы это себе представляете? Желаете жетон помощника шерифа? Побегаете по городу, устроите пару допросов?
— У меня множество информаторов. Этим не стоит пренебрегать. К тому же я, в отличие от вас, не скован служебными инструкциями.
— Вы скованы законом. Ровно как и мы.
— Разумеется. И всё же мои возможности несопоставимы с вашими.
После короткой паузы он добавил, заметно понизив голос:
— К тому же есть кое-что, о чём я вам ещё не говорил. И хочу это исправить — чтобы вы видели: я настроен серьёзно.
— И с какой стати нам вам верить? — вмешался Макс. — Насколько я помню, парой сказок вы нас уже потчевали.
С лица Пассека сошло обнадёженное выражение, и он словно осел на стуле.
— Да хотя бы потому, что в том, что я собираюсь рассказать, сам я выгляжу далеко не лучшим образом.
— Вот и прекрасно. — Макс подхватил, пока тот не передумал. — Выкладывайте.
— Ладно. Но я рассчитываю, что ни единое слово не просочится наружу. Если узнает жена…
Он не стал договаривать, как отреагирует Беата фон Браунсхаузен, но у Макса уже сложилось вполне отчётливое представление о том, что сейчас прозвучит.
— Петра… убитая… У меня с ней было.
Прозвучало глухо, покаянно — и попало ровно туда, куда Макс и предполагал.
Бёмер подался вперёд.
— Когда?
Пассек задумался.
— Точно не скажу. Примерно год назад.
— Разовая история?
Пассек поёжился.
— Вроде того. Не совсем. То есть… был ещё один раз, месяца три назад. Но на этом всё.
— Значит, дважды переспали — и всё. Ни о какой связи речи не идёт?
Журналист округлил глаза, будто сама эта мысль казалась ему нелепой.
— Нет-нет, всего две ночи. Что-то серьёзное у меня было только с Мириам. Там замешана любовь. А в остальном…
— И что же, госпожа Цедерман — единственная коллега, с которой у вас… кое-что было?
В голосе Бёмера сквозило всё, что он думал об этих откровениях. Пассек виновато опустил глаза.
— Ну… нет. Бывало то одно, то другое. То тут, то там. Да вы просто не знаете мою жену. Пожили бы с ней — поняли бы…
Бёмер поднял руку.
— Избавьте нас от подробностей вашей семейной жизни. Так сколько их было?
— Всего четыре. Но за довольно долгий срок.
Бёмер покачал головой.
— И каковы сейчас ваши отношения с этими дамами?
— Прекрасные, разумеется. А с чего иначе? Я никому не причинил зла. — По губам скользнула тень ухмылки. — Да и они своё удовольствие получили.
Пока Макс с лёгкой усмешкой прикидывал, кого тут впору — жалеть, а кому завидовать, его осенило. Он достал блокнот и выжидательно посмотрел на журналиста.
— Имена.
— Вы что же, собираетесь с ними беседовать? Для меня это было бы крайне нежелательно.
— Придётся. Мы не можем исключать, что им тоже грозит опасность.
Пассек был явно далёк от восторга и, похоже, уже сожалел о своих признаниях, но в конце концов кивнул и назвал имена. Пока Макс записывал последнее, он повернулся к Бёмеру:
— А как… её убили?
— Её пытали. А затем нанесли удар в сердце, — сказал Бёмер. — Возможно, убийце нужны были сведения. Вы точно уверены, что госпожа Цедерман не имела отношения к вашему расследованию налоговой аферы?
Пассеку потребовалось время, чтобы переварить услышанное.
— Уверен, — наконец хрипло ответил он. — Она пишет в совершенно другой отдел.
— А остальные дамы?
— Тоже нет. А что, по делу уже есть подозреваемый?
— А как насчёт Мириам Винкель? — продолжил Бёмер, пропустив вопрос мимо ушей. — Могло ли случиться так, что ещё тогда, в пору ваших отношений, вы уже работали над той самой историей, которой занимаетесь сейчас?
На лбу Пассека залегли морщины.
— Нет. Господи помилуй, тогда у меня были совсем другие темы. Налоговой историей я живу всего месяцев пять, не больше.
— Ваш шеф говорил — три.
— Да, официально. К моменту нашего разговора у меня за плечами уже были несколько недель поисков.
Макс вклинился:
— А к моменту исчезновения Мириам Винкель вы ещё были вместе?
— Что? Был ли я… нет. У нас всё закончилось ещё раньше.
— Кто поставил точку?
— Мы. Оба. Пришли к выводу, что у наших отношений нет будущего. Да и я больше не мог так. Постоянная ложь Беате…
— Должно быть, нелегко далось. Вы ведь сказали — была любовь.
— Да. Была.
Макс всё это время внимательно следил за Пассеком. С той минуты, как разговор свернул на актрису, журналист заметно тяготился им.
— Как бы то ни было, благодарим, что нашли время в выходной и приехали с предложением помощи.
Бёмер явно сворачивал разговор. Пассек понял намёк и поднялся.
— Что ж, тогда откланяюсь. Но у своих информаторов я всё же поспрашиваю. Кто знает…
Макс проводил его до лифта. Когда он вернулся, Бёмер сидел на том же месте и смотрел в окно.
— Ни на грош я этому типу не верю, — проговорил он, обернувшись. — Хочет обвести нас вокруг пальца своим великодушием — и отвести от себя подозрения.
— Не знаю… — Макс развернул стул, уселся на него верхом и облокотился на спинку. — Эти три редакционные дамы, с которыми у него было… С ними же стоит поговорить, как считаешь?
— Стоит.
Бёмер поднялся, направился к двери и у порога обернулся.
— Так чего ты ждёшь?
ГЛАВА 20
Стоило им переступить порог редакции, как гнетущая атмосфера навалилась едва ли не физически. Макс подивился тому, сколько сотрудников сидит на местах в субботу, но главный редактор Ланц пояснил: готовится воскресный номер, а для этого нужны редакторы местных новостей, политики и культуры.
До сих пор Макс и не подозревал, что у газеты есть воскресный выпуск. Он читал разве что крупные издания, да и те почти исключительно в сети, а там ни о каких недельных или воскресных номерах речи не шло.
— У вас уже есть какие-нибудь зацепки? По тому, кто совершил это чудовищное преступление? — спросил Ланц, когда они отказались присесть.
— Нет, к сожалению, пока нет. — Бёмер провёл ладонью по бороде.
— Я всё ещё не могу в это поверить.
Ланц выглядел измученным, словно почти не сомкнул глаз этой ночью. Гибель сотрудницы задела его, похоже, куда глубже, чем можно было предположить после их прежних встреч.
— Случившееся, видно, глубоко вас потрясло, — осторожно заметил Макс. — Вы были близко знакомы с Петрой Цедерман? Помимо работы?
Ланц какое-то время молча смотрел на него, затем поднялся и глубоко засунул руки в карманы.
— В известном смысле — да. Это ведь я уговорил её перебраться сюда из Мюнхена. В Дюссельдорфе она изучала историю искусств, у нас проходила стажировку. Собиралась вернуться в Мюнхен, но оказалась настолько талантливой, что я упросил её остаться. Вот так… — Он снова опустился в кресло и вздохнул. — Поймите меня правильно: мысль о том, что она была бы жива, отпусти я её тогда, не даёт мне покоя.
— Это понятно, и всё же прямой связи тут нет, — мягко возразил Макс. — Цепочку «если бы да кабы» можно тянуть сколь угодно далеко. Возможно, сама идея учиться здесь пришла ей от мюнхенской подруги. А возможно, всему виной чья-то вечеринка, где она эту подругу и встретила…
Ланц обречённо кивнул.
— Да, я понимаю, что вы правы. И всё же легче от этого не становится.
Бёмер наконец перешёл к делу:
— Мы хотели бы побеседовать с тремя вашими сотрудницами.
— Разумеется. О ком речь?
Бёмер выразительно взглянул на Макса, и тот уже доставал свои записи.
— Их зовут… минутку… ага, вот: Кристина Бройнингер, Лара Шефер и Катрин Хольбе.
Ланц на мгновение задумался.
— Лара и Катрин на месте, а у Кристины Бройнингер все выходные свободны. Могу я узнать, почему вас интересуют именно эти трое?
— Скажем так, — протянул Бёмер, — судя по всему, фрау Цедерман и Харри Пассек в своё время сблизились, и…
— …и теперь вы хотите поговорить с другими коллегами, с которыми он в своё время тоже сближался?
— Можно сказать и так…
— Именно так, — отрезал Макс.
По его прикидкам, Ланц и без того был неплохо осведомлён о похождениях Пассека — по крайней мере в том, что касалось женщин из редакции.
Ланц невесело усмехнулся и, не прибавив ни слова, потянулся к телефону.
Вскоре Макс и Бёмер уже сидели в редакционной переговорной напротив Катрин Хольбе. На взгляд Макса, она была его ровесницей. Коротко стриженные тёмные волосы в сочетании с чуть приподнятыми уголками губ придавали её лицу плутовато-дерзкое выражение, резко контрастировавшее с печалью в глазах. Невысокая, крепкого сложения, но отнюдь не полная; Макс предположил, что она всерьёз занимается спортом.
— Фрау Хольбе, мы понимаем, каким потрясением стала для всех вас гибель коллеги, — начал Бёмер, представив себя и Макса.
— Петра была не просто коллегой. Мы дружили.
Макс перехватил быстрый взгляд Бёмера. Это осложняло дело.
— Значит, вы, как и мы, заинтересованы в том, чтобы поскорее найти того, кто так поступил с вашей подругой.
— Разумеется.
— Тогда я не стану ходить вокруг да около. Речь о Харри Пассеке.
Макс заметил, как женщина на мгновение дрогнула, но тут же вновь овладела собой.
— Да?
— Вам известно, над чем он сейчас работает?
Она поджала губы.
— Немногое. Готовит материал о крупном налоговом мошенничестве. Подробностей не знаю.
— А вам случалось ему помогать? Скажем, со сбором материала?
— Нет, ни разу. Я пишу для отдела культуры.
— А что вы могли бы сказать о нём самом? — вклинился Макс, заслужив укоризненный взгляд Бёмера.
Ему хотелось выяснить, знает ли она об истории с Петрой Цедерман, прежде чем переходить к её собственным отношениям с Пассеком.
— Он мне симпатичен, — начала она ровным, деловым тоном. Потом шумно втянула воздух и медленно кивнула. — Я поняла. Раз уж вы решили поговорить именно со мной, значит, вам известно, что между нами кое-что было. И что у него кое-что было с Петрой.
— Вы знали?
— Я ведь уже сказала: мы дружили.
— И вас это не задевало?
Она коротко усмехнулась.
— Нет. Послушайте, к любви и романтике это не имело никакого отношения. Ни для него, ни для Петры, ни для меня. Так уж вышло, нам обоим было весело. Вот и всё.
— Но вы ведь знаете, что господин Пассек женат? — Бёмер не удержался от лёгкого упрёка.
— Знаю. Но это его дело, не моё. Будь я замужем или в отношениях, я бы на это не пошла. Впрочем, вы ведь явились сюда не затем, чтобы обсуждать со мной вопросы морали?
— Мы пытаемся установить, есть ли связь между гибелью вашей подруги и Харри Пассеком.
Глаза её расширились.
— Вы полагаете, что Харри мог…
— Мы полагаем, что он может оказаться связующим звеном.
Хольбе понимающе кивнула, однако ничего, что сколько-нибудь продвинуло бы следствие, сообщить не могла.
Лара Шефер оказалась совершенно иной породы, нежели её коллега. На несколько лет старше — пожалуй, под сорок, — очень стройная и лишь чуть ниже Макса, который при своих ста восьмидесяти двух сантиметрах отнюдь не числился в малорослых. Прозрачно-голубые глаза составляли поразительный контраст с чёрными волосами до поясницы и смуглой кожей. Светло-голубое платье чуть ниже колен, тёмные туфли-лодочки с открытым мыском, из-под которого выглядывали ярко-красные ногти.
Когда она ответила на приветствие, Макс и Бёмер невольно переглянулись: её бархатисто-низкий голос даже в обычном «доброе утро» звучал с едва уловимой эротической ноткой.
— Вы… словом, благодарим, что нашли для нас время, — начал Бёмер так неуклюже, что Макс удивлённо покосился на него.
Лара Шефер одарила его обворожительной улыбкой.
— А что мне оставалось? Ханс-Петер сказал по телефону, что вы из уголовной полиции. Разве тут откажешь? Полагаю, речь о Петре Цедерман?
— Да, именно. Вы её хорошо знали?
Улыбка, блуждавшая по лицу Бёмера, была в эту минуту совершенно неуместна, но напарник, похоже, этого попросту не замечал.
— Нет, почти не знала. Пересекались то тут, то там, но едва ли перемолвились хоть парой слов.
— Что вы могли бы рассказать о Харри Пассеке? — повторил Макс тот же вопрос, что чуть раньше задал Катрин Хольбе.
Улыбка с её лица не исчезла, но сделалась чуть натянутой.
— Почему вы расспрашиваете меня о Харри?
— Рутина. Нас интересуют и другие сотрудники. — Макс слегка покривил душой. — Будьте добры, ответьте на мой вопрос.
— Хорошо. Какое-то время мы были довольно близки. Но это вы, очевидно, уже знаете — раз уж спрашиваете.
— Что значит «какое-то время»?
Улыбка поблёкла настолько, что её едва можно было различить.
— Около четырёх недель.
— Четырёх недель? — переспросил Бёмер и покосился на Макса.
— Да. А вы вообще со всеми в редакции так беседуете?
— Нет, не со всеми. Но с некоторыми, — пояснил Макс.
— Когда у вас это было — с Пассеком?
— Примерно полгода назад.
— А вы знали, что они с Петрой Цедерман тоже сближались?
Она не знала — Макс видел это по её лицу, — но новость её, похоже, не удивила.
— И когда же?
— До вас.
Она кивнула.
— То, что до меня были и другие, я и так понимала. Но сомневаюсь, что за те недели, пока мы были вместе, у него был кто-то ещё.
— Кроме жены, — вставил Бёмер, окончательно, судя по всему, совладав с первоначальным восхищением Ларой Шефер.
Она оставила это без ответа.
— У вас с господином Пассеком есть какие-то рабочие точки соприкосновения?
— Время от времени. Я пишу для экономического отдела, так что иногда нам случается работать над материалом вдвоём. Мне всегда нравилось работать с Харри — он настоящий профессионал.
— «Нравилось»?
— В последнее время я стараюсь этого избегать. — Взгляд её на мгновение ушёл вниз, затем она снова подняла глаза на Макса. — Поймите меня правильно. Мы по-прежнему хорошо относимся друг к другу, но я больше не хочу быть с ним в столь… в столь тесном соприкосновении. И по работе тоже.
Макс выжидал, не прибавит ли она ещё чего-нибудь. Не дождавшись, спросил:
— По какой причине?
В ней явно шла внутренняя борьба — скрыть это было невозможно, — и ни Бёмер, ни Макс её не торопили.
Наконец она глубоко вздохнула.
— Я всё прекратила, потому что он… как бы это сказать, чтобы у вас не сложилось о нём превратного впечатления?
— Проще всего — говорите как есть.
— Харри вежлив и предупредителен. У него отличные идеи, и он готов на всё ради того, кто ему интересен. Беда в другом: выпив лишнего, он немного теряет над собой контроль.
Макс снова переглянулся с Бёмером.
— Что именно вы имеете в виду?
— Ну… — Она опять глубоко вздохнула. — В такие минуты он бывает грубоват.
ГЛАВА 21
— Он вас ударил?
Бёмер был удивлён не меньше Макса. Пассек, конечно, не был святым — особенно в том, что касалось отношения к женщинам, — но человеком, способным поднять руку, всё же не казался.
— Нет, не то чтобы ударил. Просто повёл себя очень грубо.
— Что вы имеете в виду? И когда это было?
Шефер подняла глаза к потолку.
— Господи, зачем я вообще об этом говорю…
Она помедлила, но всё-таки собралась с духом.
— Это случилось у меня дома. Мы всегда встречались только у меня — вы же понимаете, почему. Жене он сказал, что уезжает на два дня в командировку. Выйти куда-то вместе было нельзя, слишком рискованно, и я приготовила ужин. Харри ещё за столом выпил очень много вина. А потом взялся за водку. В какой-то момент он был уже изрядно пьян и захотел… ну, захотел близости. Я сказала, что в таком состоянии это бессмысленно, лучше бы ему проспаться. Но он не унимался — лапал меня, грубо хватал между ног. Ничего возбуждающего в этом не было, и я ещё раз твёрдо попросила его прекратить.
Она на мгновение умолкла.
— Вот тут он и разозлился. Принялся оскорблять, набросился. Попытался сорвать с меня платье — и порвал. Я кричала, чтобы он немедленно остановился, но он не слышал. До тех пор, пока я не ударила его по лицу. Это, кажется, и привело его в чувство. Наутро я вся была в синяках.
— Это называется сексуальным насилием, — сухо заметил Бёмер. — Вы могли подать заявление.
— Могла. Но не стала. Утром выставила его за дверь и сказала, чтобы на глаза мне больше не показывался.
— А как он вёл себя потом? — поинтересовался Макс.
— Извинился. Кажется, ему было стыдно. Прошло какое-то время — и теперь мы общаемся вполне нормально. Только близко я его к себе больше не подпускаю. Рядом с ним мне попросту не по себе.
Макса это не удивило.
Минут через пять они попрощались с Ларой Шефер и направились к выходу. У самой двери та распахнулась навстречу — и на пороге возник Патрик Матушка.
— Добрый день, — приветливо поздоровался он, но по лицу было видно: встреча застала его врасплох.
— А что вы делаете здесь в субботу? — осведомился Бёмер. — Готовите снимки для воскресного выпуска?
Матушка улыбнулся.
— Нет-нет, ради этого в редакцию ехать ни к чему — такие вещи сегодня делаются онлайн. Ланц вызвал на брифинг: завтра партийный съезд, ему нужны фотографии.
— Скажите, вы знали Петру Цедерман?
Улыбка сошла с лица Матушки, но и настоящей скорби на нём не отразилось.
— Нет. То есть лично — нет. Где-то, наверное, пересекались, но знакомы не были. И всё-таки это ужасно. Знаю, звучит наивно, но… почему-то всегда кажется, что такое случается где-то далеко. Никогда — с теми, кто рядом.
— В отделе убийств так не думают, — возразил Бёмер.
— Да, у вас, конечно…
По лицу фотографа было видно, что ему неловко за собственную реплику.
— У меня есть ещё один вопрос по вашему фотобанку, — вмешался Макс, выручая Матушку. — В прошлый раз вы искали снимки, где Мириам Винкель и Харри Пассек вдвоём, верно?
— Э-э… да. Но вы же сами об этом просили.
— Всё верно. И всё же сделайте нам одолжение: запустите новый поиск — только по Мириам Винкель. За четыре недели до её исчезновения.
Матушка кивнул.
— Конечно, никаких проблем.
— Сколько это займёт?
— Здесь у меня ещё работы на полчаса, потом поеду домой. Сам поиск — минут десять. Выложу фотографии на свой хостинг и пришлю ссылку. Часа через два, не позже. Мне нужен только ваш электронный адрес.
— Отлично. Спасибо.
Макс выжидательно посмотрел на Бёмера. Собственные визитки у него до сих пор не были готовы: в первом варианте умудрились написать фамилию с ошибкой. Бёмер порылся во внутреннем кармане пиджака и наконец извлёк карточку, которую и протянул Матушке.
— А её, однако, снимали часто, — удивлённо заметил Бёмер почти два часа спустя, глядя, как на экране выстраивается страница с миниатюрами, похожими на слайды.
Макс стоял у него за спиной, заглядывая через плечо. Крошечные превью были слишком мелкими, чтобы разглядеть детали. Оставалось одно: открывать их по очереди и рассматривать в полный размер.
На первых снимках — типичные сцены со светских раутов. Люди в вечерних платьях, костюмах, смокингах, собранные в маленькие группы, смеющиеся, нарядные, у большинства — бокал в руке. И на каждом кадре — Мириам Винкель: то на переднем плане, то где-то в толпе, порой и одна.
Кадр за кадром. Макс заметил: на многих снимках актриса стояла рядом с мужчинами — и поразительно часто казалось, будто фотограф ловил её за очередным лёгким флиртом.
Они пересмотрели уже, наверное, больше полусотни фотографий, когда Бёмер произнёс:
— Та-ак. А это уже интересно.
На снимке Мириам Винкель стояла с привлекательным мужчиной, мечтательно улыбаясь и глядя ему прямо в глаза. Сцена, которую они к этому моменту видели уже не раз. Но внимание Бёмера привлекло другое: чуть позади, наискосок, с пивной бутылкой в руке стоял Андреас Майер, возлюбленный Винкель, — и смотрел на обоих яростным, почти ненавидящим взглядом.
— Похоже, кое-кто был вне себя. — Макс наклонился ближе. — Знаешь этого мужчину?
— Нет. Но она-то, похоже, знала его неплохо. Да и вообще, судя по всему, пофлиртовать любила. Интересно, знал ли об этом Пассек?
Тот же вопрос только что мелькнул и у Макса. А следом — другой: как в эту головоломку вписывается убитая Петра Цедерман.
Бёмер закрыл снимок и пролистал дальше. Знакомые сцены повторялись. Винкель смеётся в компании, улыбается одному мужчине, чокается с другим…
И вдруг — кадр, на котором она стояла с женщиной. И впервые не улыбалась. Напротив.
— А тут уже не до шуток, — заметил Бёмер.
Лицо Винкель было искажено гневом; она явно с жаром что-то выговаривала собеседнице, а та серьёзно смотрела мимо. Женщина была моложе Мириам — Макс дал бы ей лет двадцать пять. И сразу же бросалось в глаза сходство.
— Да они будто сёстры. У Винкель есть сестра?
Бёмер пожал плечами.
— Понятия не имею. Но это должно быть в деле.
Нашлись ещё две фотографии с обеими женщинами. Одна — очевидно, с того же вечера; на другой они были одеты иначе. Здесь уже не ссорились так откровенно, но по лицам всё равно читалось: подругами не были.
Пересмотрев последний кадр, Бёмер откинулся в кресле.
— Ладно. Значит, нужно выяснить, кто эта вторая. И заодно ещё раз поговорить с бывшим Винкель — о ревности. Если вспомнить его лицо на том снимке… там вполне угадывается что-то вроде жажды убийства.
— А я позвоню Матушке. Хочу знать, когда сделаны эти фотографии. Особенно та, с Майером.
Пока Бёмер сохранял снимок ссоры и отправлял его по электронной почте коллеге из следственной группы, Макс говорил с Матушкой. Тот сообщил: кадры со ссорой сделаны за две недели до исчезновения актрисы. И имя собеседницы ему известно.
— Её зовут Дженнифер Зоммер, тоже актриса. Они с Мириам друг друга недолюбливали. Кстати, после того как Мириам пропала, роль в фильме Швайгера досталась именно Зоммер.
Снимок с Андреасом Майером Матушка датировал примерно четырьмя неделями до исчезновения Винкель — тем самым временем, когда актриса и музыкант расставались.
Макс поблагодарил и задумчиво положил трубку.
Макс вздохнул. Ответов на эти вопросы сегодня ему уже не найти — шёл девятый час. Он снял куртку с вешалки, пожелал Бёмеру приятного вечера и, уже сидя за рулём своего «CC», набрал Кирстен.
Звонку она обрадовалась, но показалась ему чуть подавленной.
— У тебя всё в порядке?
Кирстен вздохнула.
— Ах, Макс… Ты же знаешь: я пытаюсь взять жизнь в свои руки. И что это не всегда легко — тоже понятно. Пожалуйста, не переживай. Я ещё немного шаткая — иногда хватает пустяка, чтобы испортить весь день. Но тревожиться правда не о чем.
— И что же это за пустяк, испортивший тебе сегодняшний день?
Её смех прозвучал робко, едва слышно.
— Ты чудо. Но у женщины должны быть свои тайны. Даже от такого восхитительного брата, как ты.
— Не уверен, что меня устраивает такой ответ.
— А я уверена, что не устраивает. Только другого ты не получишь. У меня всё хорошо, правда. Лягу пораньше, почитаю пару страниц — и спать. Утром проснусь в прекрасном настроении, в семь позвоню, скажу, что всё в порядке, и полчаса буду морочить тебе голову. Посмотрим, будешь ли ты тогда всё так же за меня волноваться.
Макс подхватил её смех, хотя и уловил в нём фальшь. О том, что в воскресенье он и сам, скорее всего, будет уже на ногах к семи — к восьми собирался в контору, — говорить не стал.
— Ну что ж, тогда спи спокойно. Жду звонка в семь.
На этот раз её смех прозвучал свободнее, живее.
— Только не накаркай. Приятного вечера.
— И тебе. Спокойной ночи.
Когда Макс положил трубку, до дома оставалось две улицы. Сегодня он просто сядет перед телевизором — пусть картинка его убаюкает, лишь бы в голове стало пусто.
Его хватило на двадцать минут. Потом он выключил телевизор, налил бокал вина, сел за компьютер — и принялся искать во Всемирной сети такую связь между Мириам Винкель и Петрой Цедерман, которую звали бы не Харри Пассек.
ГЛАВА 22
Воскресенье
ГЛАВА 23
В начале воскресного дня Бёмеру позвонила Беате фон Браунсхаузен. Она попросила его приехать вместе с Максом: ей нужно сообщить им нечто важное — как, положив трубку, с особой интонацией передразнил её Бёмер.
Всё утро они провели над отчётами и протоколами, заново перебрали старые материалы по исчезновению Мириам Винкель и в который раз пересмотрели снимки: тело Петры Цедерман, место, где оно было обнаружено, спальню Дагмар Мартини.
Макс сгорал от любопытства: что же собирается сказать им жена Пассека? Хотя беседы с нею явно не относились к встречам, которых ждут с нетерпением.
Беате фон Браунсхаузен встретила их с привычной холодной отстранённостью, и всё же при приветствии по лицу её скользнуло нечто, отдалённо похожее на улыбку. Она провела комиссаров в просторную гостиную, где не только предложила им сесть, но впервые осведомилась, не желают ли они чего-нибудь выпить. Любопытство Макса росло с каждой секундой.
— Где ваш муж? — спросил Бёмер, когда оба отказались.
— Его нет. И я не знаю, где он. Утром у нас вышла размолвка, после которой он поспешил покинуть дом. Муж не из тех, кто умеет разрешать конфликты или вести жаркие споры. Он предпочитает бежать прочь, стоит лишь не разделить его точку зрения.
— Что при его профессии, признаться, меня удивляет, — вставил Макс. — Судя по материалам следствия, неприятных разговоров ваш муж отнюдь не избегает. Иначе ему пришлось бы туго.
Женщина издала короткий звук, полный глубочайшего презрения.
— Такова его профессия. Дома всё иначе.
— Хорошо, — взял слово Бёмер. — Вы хотели, чтобы мы приехали. Мы здесь.
Она кивнула.
— Я хотела бы попросить вас об одолжении.
Так вот откуда ветер, подумал Макс. Оттого и натужные попытки казаться приветливой. Всё внутри него восстало против столь прозрачной манипуляции.
— Я прошу незамедлительно уведомить меня, если окажется, что мой муж действительно причастен к какому-либо преступлению.
Макс взглянул на Бёмера; тот сдвинул брови.
— С чего вдруг? Вы ведь сами обеспечили ему алиби на ночь преступления. Что-то заставило вас внезапно усомниться?
— Я лишь сказала, что до полуночи муж был дома и что не слышала, чтобы он выходил ещё раз. Это соответствует истине.
Она сложила руки на коленях, переплела пальцы.
— Чтобы моя просьба стала вам понятна, я, пожалуй, должна кое-что пояснить. Я уже давно знаю, что муж мне изменяет. С коллегами, с актрисами — с любой мало-мальски привлекательной женщиной, которая попадётся ему на удочку.
Как ни странно, Макса это не удивило. Напротив — было бы странно, если бы столь проницательная женщина оставалась в неведении. И он поймал себя на мысли: не является ли её холодность всего лишь защитным панцирем, неизбежным следствием брака с Харри Пассеком?
— И почему же вы с этим миритесь? — спросил Бёмер.
Кажется, я догадываюсь, подумал Макс.
— До сих пор я молчала лишь потому, что не хотела обречь отца на катастрофу. А развод стал бы для него именно катастрофой.
— Но в наши дни развод едва ли скандал, — заметил Бёмер.
— Для общества — нет. Для него — да. Сама мысль о том, что брак в его семье может распасться, для него попросту немыслима.
Максу невольно пришлось взглянуть на Беате фон Браунсхаузен другими глазами. Сохранять брак в подобных условиях казалось ему немыслимым, но теперь он хотя бы отчасти понимал, почему эта женщина такая, какая есть.
— Что вы думаете о Мириам Винкель? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Особый трофей в коллекции Харри.
— Значит, и о ней вы знали. Почему «особый»?
— Потому что до сих пор она единственная, кем он увлёкся дольше чем на одну ночь или, в лучшем случае, на несколько дней.
— А откуда вам вообще так досконально известно о жизни мужа?
— Одно из преимуществ денег. На них можно позволить себе многое. В том числе и частных детективов.
— Знаете, чего я не понимаю? — Бёмер потёр лоб. — Отчего ваш муж ни разу не захотел развестись сам? При его-то образе жизни…
По губам женщины скользнула горькая усмешка.
— Это последнее, чего он мог бы пожелать. Тогда ему пришлось бы жить на одну свою зарплату, и все его милые игрушки стали бы не по карману. Всё, что вы здесь видите, принадлежит мне. Как и всё, чего вы не видите. В том числе и автомобиль, на котором он сейчас раскатывает. У нас брачный договор. В случае развода он не получит ничего.
— Вероятно, на этом настоял ваш отец, не так ли?
Беате фон Браунсхаузен посмотрела на Бёмера с лёгким удивлением.
— Неужели вы сами не замечаете, насколько это нелогично?
Этими словами она почти дословно выразила то, о чём как раз думал и Макс.
— Если развод для моего отца немыслим, зачем бы ему настаивать на договоре, который именно развод и регулирует?
Лицо Бёмера застыло где-то между растерянностью и запоздалым прозрением, и Макс с наслаждением отпустил бы пару замечаний, будь они наедине.
— Как я уже сказала, об эскападах Харри мне известно давно. Я с этим смирилась — во всяком случае, пока жив отец. Но если выяснится, что муж замешан в преступлении, я уйду от него.
— Вы считаете его на это способным? — Вопрос Бёмера прозвучал резко, быть может, как маленькая месть за то, что она только что выставила его простаком.
В ответ снова раздался безрадостный смех.
— Какое это имеет значение? Несколько лет назад я тоже не поверила бы, что он способен шляться по чужим постелям, пока, как считается, собирает материал для очередного репортажа. Но вернёмся к моему первоначальному вопросу. Сообщите ли вы мне, если окажется, что муж причастен к преступлению?
— А вам не кажется, что этот вопрос излишен? — Бёмер явно смаковал каждое слово. — Если выяснится, что ваш муж связан с преступлением, мы, разумеется, немедленно его арестуем. Об этом вы так или иначе узнаете. А значит, особого уведомления с нашей стороны и не потребуется.
Её правая бровь едва заметно приподнялась.
— Ну что, теперь вам легче?
— Что вы имеете в виду?
По лицу Бёмера Макс понял, что тот прекрасно знает, к чему она клонит. Беате фон Браунсхаузен, по-видимому, заметила это и сама и от ответа воздержалась.
— Глупая, заносчивая коза, — прошипел Бёмер, когда они наконец сели в машину.
Макс не сумел сдержать ухмылки.
— А по-моему, она весьма остроумна. — Заметив, что Бёмер мрачно косится на него, он серьёзно прибавил: — Признаться, во мне понемногу просыпается к этой женщине нечто похожее на восхищение.
— Восхищение? За что? За то, что настолько глупа, что раз за разом позволяет этому Казанове себя обманывать, вместо того чтобы вышвырнуть его за дверь?
— Нет. За то, что не делает этого, щадя чувства отца. До сегодняшнего дня я и мысли не допускал, что она способна хоть что-то сделать из уважения к другому человеку. Возможно, именно поведение мужа — причина того, что она стала такой.
— Возможно. А может, это она — причина того, что Пассек прыгает по чужим постелям. Будь у меня дома такая ледышка, я бы, пожалуй, тоже без устали искал тепла на стороне.
— И всё же не верю, что Пассек ищет тепла. По-моему, ему нужно лишь снова и снова убеждаться, что женщины падают к его ногам. А когда ему в этом отказывают, он становится по-настоящему неприятен — мы уже имели случай убедиться.
ГЛАВА 24
Понедельник
В понедельник утром, когда Макс вошёл в кабинет, Бёмер уже висел на телефоне — разговаривал с агентом Дженнифер Зоммер, той самой актрисы, с которой Мириам Винкель повздорила на снимке.
Положив трубку, Бёмер возвёл глаза к потолку.
— Чего он только не вытворял, прежде чем выдал адрес и телефон. Хуже, чем с политиками.
— Оно и понятно, — отозвался Макс. — Актёров осаждают не меньше, чем музыкантов. По крайней мере тех, кто на слуху.
Бёмер отмахнулся.
— Как бы то ни было. Звоню.
Дженнифер Зоммер он поднял с постели. По дороге к ней обмолвился, что голос у неё был ещё сонный, но приветливый.
— Впрочем, после Беаты фон Браунсхаузен любая женщина покажется ангелом.
Макса не переставало удивлять, с каким упорством напарник точит зуб на жену Пассека, но развивать тему он не стал.
Когда двадцать минут спустя актриса открыла им дверь, Макс был настолько ошеломлён, что охотно уступил слово Бёмеру.
Дженнифер Зоммер разительно переменилась со времён того приёма, где был сделан снимок. Переменилась так, что он совершенно растерялся. А сознание этой растерянности сбивало его с толку ещё сильнее.
На фотографии она выглядела миловидной, но невзрачной — из тех, каких в киноиндустрии встречают сотнями. Хорошенькие лица, что забываются в ту же секунду.
Теперь перед ним стояла ослепительная красавица, и её улыбка отзывалась в нём до странного глубоко.
От недавнего сна не осталось и следа. Лёгкий макияж, свежее лицо, тёмные волосы, собранные на затылке. Узкие джинсы подчёркивали безупречную фигуру; белая футболка довершала образ.
— Прошу, проходите.
С Бёмером они уже перекинулись по телефону парой фраз, но лишь сейчас Макс расслышал, до чего у неё приятный голос.
Квартира Дженнифер Зоммер чем-то напоминала жильё Дагмар Мартини. Просторная светлая гостиная перетекала в открытую кухню; стены были выдержаны в тёплых землистых тонах, пол застлан добротным на вид ламинатом. Тут и там ковровые дорожки образовывали маленькие мягкие островки.
В длинную правую стену были вписаны два широких стеклянных проёма — за ними открывался просторный балкон. Напротив стоял П-образный диван из бежевого нубука, с виду очень удобный.
— Прошу, располагайтесь. — Она указала на тёмный обеденный стол с шестью стульями в дальнем конце комнаты.
Когда они сели, Макс перехватил косой взгляд Бёмера — и так и не понял, что тот должен был означать.
— Как я уже говорил по телефону, — начал Бёмер, — речь о Мириам Винкель. Точнее — о её исчезновении.
Она кивнула.
— Да, я читала, что в квартире её подруги нашли её кровь. Признаться, мало что понимаю. Ведь ещё два с лишним года назад говорили, что она мертва. Откуда теперь кровь?
— Это и нам самим хотелось бы знать, — отозвался Макс, и она тотчас повернулась к нему.
— Чем же я могу вам помочь?
Вопрос был адресован прямо ему, но Бёмер опередил с ответом. Это кольнуло.
— Нам попалась фотография: вы и госпожа Винкель на каком-то приёме. Складывается впечатление, что вы друг друга недолюбливаете. Похоже, между вами идёт ссора. Это было незадолго до её исчезновения.
По её лицу скользнула обезоруживающая улыбка — смесь насмешки и понимания.
— Ах, вот вы о чём. Всё было скорее наоборот: это я ей не нравилась, и цеплялась она. Сама я ничего против неё не имела.
— Из-за чего всё вышло? — снова вступил Макс. — Помните?
— Обычные женские дрязги. За полгода до того мы обе пробовались в телесериал, и роль взяли меня. Режиссёр решил, что я моложе и подхожу лучше. Она мне этого не простила.
— Того, что вы моложе?
И снова эта улыбка.
— Того, что я вообще там оказалась. Она была убеждена: не появись я, роль ушла бы к ней. Я сказала, что сожалею и что ни о чём не подозревала. Без толку: где бы мы ни сталкивались, без шпильки не обходилось. Слава богу, встречались мы редко.
— А после того вечера, когда был сделан снимок, вы её больше не видели?
Она отвела взгляд и ненадолго задумалась.
— Нет. Похоже, это был последний раз.
— Имя Харри Пассек вам о чём-нибудь говорит? — вступил Бёмер.
— Да, журналист. Мы несколько раз встречались. Привлекательный мужчина.
Под ложечкой у Макса неприятно заныло — знакомое с прежних лет ощущение, какое приходит с разочарованием или поражением.
— Что значит… несколько раз встречались?
Дженнифер Зоммер чуть склонила голову набок.
— Простите?
— Я не вполне понимаю, как это истолковать, — попытался Макс оправдать свой вопрос — и не только перед ней.
Она с улыбкой пожала плечами.
— Пару раз пересекались на приёмах и вечеринках. Не более того.
— Значит, лично вы не знакомы?
— Нет.
— А что-нибудь ещё о Мириам Винкель вы могли бы нам рассказать? — Бёмер вновь перехватил её внимание. — Что-нибудь, что бросилось в глаза?
Её улыбка стала лукавой.
— Помимо её неизменной сердечности ко мне? Нет, ничего.
— В таком случае благодарим, что уделили нам время. — Бёмер поднялся; Макс — следом.
— Не за что. — Она прошла мимо и открыла дверь.
Бёмер был уже в коридоре, когда она окликнула Макса:
— Ах, у меня ещё одна просьба. Надеюсь, вы не сочтёте её бесцеремонной.
Макс задержался.
— Слушаю вас.
— Видите ли, я готовлюсь к роли помощницы комиссара уголовной полиции. Со следующего месяца — съёмки детективного сериала. И раз уж под рукой оказался живой комиссар…
Она умолкла. Краем глаза Макс заметил, что Бёмер обернулся и теперь смотрит на неё.
— У меня накопилось множество вопросов; ответы помогли бы глубже понять роль. Вы не согласитесь мне помочь? Если я составлю список и мы как-нибудь встретимся…
— С большим удовольствием. — Он сказал это совершенно искренне. — Скажите только, когда и где, — и мы сделаем из вас настоящую сыщицу. — Покосившись на Бёмера, он прибавил: — Правда, удобнее всего вечером. Днём у нас сейчас забот по горло.
— Чудесно. Огромное спасибо. — Она просияла. — Как мне с вами связаться?
Макс уже потянулся было за визитками Бёмера, но передумал и достал блокнот.
— Я запишу номер. Свои визитки, к сожалению, ещё не готовы.
Он черкнул номер мобильного, протянул ей листок — и был вознаграждён тёплой улыбкой.
Затем оба комиссара откланялись.
— «Скажите только, когда и где», — передразнил Бёмер, едва они вышли на улицу. — «И мы сделаем из вас настоящую сыщицу». Слушай, что с тобой творится?
— Ничего. А что должно твориться? Человек попросил о помощи — я помогаю. Приятная женщина.
— Приятная? — Бёмер хмыкнул. — Я бы сказал иначе: она тебе нравится, коллега. Да и, чего уж там, хороша собой.
— Вот ещё. Попридержи-ка фантазию. Просто она показалась мне дружелюбной и милой — вот и всё. Может, сменим тему и вернёмся к делам?
Ухмылка Бёмера сделалась шире, но он кивнул.
Впрочем, в голове у Макса тут же подал голос внутренний собеседник и принялся засыпать его вопросами.
Вернувшись в кабинет, он попробовал дозвониться до Дагмар Мартини: хотелось ещё раз расспросить её о подруге. Если Мириам Винкель и вправду исчезла по собственной воле, что-то должно было броситься в глаза её лучшей подруге. Однако вместо гудков тут же включилась голосовая почта, и Макс решил перезвонить позже.
После полудня зазвонил его смартфон. На дисплее — незнакомый номер; как выяснилось, он принадлежал Дженнифер Зоммер. Она спросила, не мог бы он заглянуть к ней уже сегодня вечером. Список вопросов вышел таким длинным, что вряд ли они управятся за один раз. К тому же ей нужно как можно скорее входить в роль.
— Между нами говоря, я и так запаздываю.
Макс помедлил мгновение. Визит к Кирстен, запланированный на этот вечер, можно было без труда перенести. Он согласился.
— Чудесно, — обрадовалась она. — И приходите голодным. Я приготовлю что-нибудь на скорую руку. В знак благодарности.
Положив трубку, он поймал на себе взгляд Бёмера и предостерегающе поднял палец. — Ни слова.
Бёмер внял.
Без четверти восемь Макс стоял перед дверью Дженнифер Зоммер. В левой руке — бутылка итальянского красного. Прежде чем нажать на звонок, он попытался собраться с мыслями.
Он взглянул на бутылку: уж не выглядит ли это смехотворно?
Он нажал на кнопку — и, словно та каким-то непостижимым образом была связана с его телом, пульс в ту же секунду участился.
Послышался щелчок, за ним второй — и дверь отворилась.
Дженнифер Зоммер стояла на пороге и улыбалась. От одного её вида у Макса перехватило дыхание.
ГЛАВА 25
— Я правда очень благодарна, что вы так быстро нашли для меня время.
Дженнифер подняла бокал с шампанским и чокнулась с ним — «глоток в знак знакомства», как она это называла. Макс всё ещё не мог опомниться. Как и при первой встрече, она была почти не накрашена, но, в отличие от утра, тёмные волосы теперь свободно ложились на плечи и гладкими прядями струились далеко за спину, составляя чарующий контраст со светлой кожей.
— Надеюсь, ваша жена или подруга не станет на меня сердиться. Всё-таки я краду у вас целый вечер.
То, что она исподволь выясняла, свободен ли он, ему польстило. А если быть до конца честным с собой — польстило чрезвычайно.
— Сердиться некому, — с улыбкой ответил он, и в ответ раздалось короткое, едва слышное «о».
— Единственная и самая важная женщина в моей жизни вряд ли стала бы возражать против того, что я здесь.
Она рассмеялась.
— Ваша мама?
— Сестра. Кирстен.
Пригубив вино, Дженнифер кивнула в сторону обеденного стола, где лежали блокнот и ручка.
— Предлагаю сразу покончить с утомительной частью. Запеканка готова, её остаётся только поставить в духовку минут на пятнадцать. Вот тогда и придёт черёд вашего вина.
Макс согласился: мысль отменная.
На большинство её вопросов он отвечал без труда. Речь шла об организационных процедурах и служебных инструкциях, о том, как следует вести себя на месте преступления и как коллеги общаются между собой. Кое-что по юридической части пришлось уточнить в интернете — но и это далось легко.
Между делом они подшучивали друг над другом, смеялись, то и дело встречаясь глазами. Чаще — лишь на мгновение, но порой казалось, что их взгляды сплетаются и уже не могут разойтись. Тогда Макс с усилием отводил глаза и напоминал себе, что для этой женщины всё это — лишь игра. Очередной невинный флирт, ничего не значащий, о котором она забудет к утру.
Когда чуть позже они вдвоём накрывали на стол, их руки впервые соприкоснулись — будто случайно. Макс без труда мог бы этого избежать, но не стал. Напротив: пришлось признаться себе, что он искал этого прикосновения нарочно. И задержалось оно дольше положенного — оба на миг замерли, прежде чем отнять руки.
За ужином он поднял бокал и посмотрел ей в глаза. Она чокнулась и оставила свой бокал прижатым к его — как второе, на сей раз безмолвное прикосновение.
— Я рада, что мы познакомились, — произнесла она, не отводя взгляда.
— А я — больше чем рад, — услышал Макс собственный голос, и её глаза сделались ещё мягче.
Желание поцеловать её накатило внезапно и неудержимо — нужно было только поставить бокал и наклониться. Она не отстранилась бы, он это чувствовал. Но что потом?
Он понимал: он вот-вот влюбится в эту женщину по уши, и это будет раем на земле — если она ответит ему тем же. А если нет? Если для неё всё это лишь приятный флирт, из которого, быть может, выйдет жаркая ночь — и только? Разумеется, уже одна эта мысль была соблазнительнее некуда. И всё же он не мог и не хотел позволить себе чувства, которым суждено остаться безответными.
— Если мы сейчас же не остановимся, ужин совсем остынет, — мягко произнесла Дженнифер, и Макс спохватился: они всё ещё сидели с поднятыми бокалами, глядя друг другу в глаза. Он улыбнулся и сделал глоток.
— Почему ты один? — спросила она, возвращаясь к еде.
То, что она так легко перешла на «ты», снова отозвалось в нём приятным теплом.
— Наверное, потому что сейчас я целиком поглощён работой. А у тебя? Есть кто-нибудь?
Она лукаво улыбнулась.
— Пока нет.
— Тоже из-за профессии?
— Нет. Просто я разборчива. И у меня нет ни малейшего желания играть в «кто с кем сегодня» — а в киноиндустрии, знаешь ли, по-другому редко бывает.
— Понимаю. И, по-моему, это правильно.
— А каково это — изо дня в день иметь дело с убийцами и преступниками? — спросила она так неожиданно, что Макс, застигнутый резкой сменой темы, в недоумении поднял на неё глаза. — Можно ли всё это оставить за порогом, когда возвращаешься вечером домой? Или охота на преступников не отпускает ни днём ни ночью?
— Хм… непростой вопрос. Порой приходится работать и дома. Когда расследуешь убийство — как сейчас, например.
Дженнифер испуганно взглянула на него.
— То есть ты сейчас должен был бы работать — а сидишь у меня? Но… почему ты ничего не сказал? Мои вопросы не настолько важны, чтобы из-за них…
— Для меня — важны, — перебил её Макс.
Они посмотрели друг на друга — молча, долго. И Максу показалось, что в её лице он уловил нечто, что немного рассеяло его страх поддаться чувствам, которые, быть может, останутся невзаимными. В следующее мгновение он вычеркнул из этой мысли «быть может».
— Расскажешь, как продвигается расследование? — Дженнифер снова вернула разговор к его работе. — Что же всё-таки произошло с Мириам? Я ведь её знала. Пусть и только… скажем так, с тёмной стороны.
Оба рассмеялись.
— В общих чертах — да, могу. Но есть вещи, о которых я обязан молчать.
— Само собой.
Макс вкратце пересказал, что удалось выяснить к этому часу, умолчав о догадках и выводах. Затем перевёл разговор на кино и узнал, в частности, что Дженнифер теперь получает столько предложений от телепродюсеров, что может позволить себе отказываться и выбирать роли по вкусу.
Их взгляды то и дело встречались; случались мимолётные прикосновения, от которых по телу Макса пробегала приятная дрожь. И всё отчётливее он ощущал, что с Дженнифер происходит то же самое.
Около одиннадцати он решил уходить. Не потому, что её общество наскучило, — напротив: он чувствовал, как с каждой минутой всё сильнее влюбляется в эту женщину, и хотел, чтобы у них обоих нашлось время разобраться в себе. Ему не хотелось рубить сплеча и, чего доброго, разрушить то, что ещё толком не началось.
Когда они стояли друг против друга у распахнутой двери, прощаясь, она вдруг сделала крошечный шаг навстречу. Теперь их разделяло не больше двадцати сантиметров.
— Это был чудесный вечер. Спасибо.
Макс увидел её карие глаза, мягко очерченные, чуть приоткрытые губы — и прежде чем успел осознать, что делает, наклонился и нежно её поцеловал. Когда губы разъединились, она улыбнулась.
— Наконец-то. Я уж думала, ты так и не решишься.
Она подняла руку, провела ладонью по его щеке:
— Доберись домой благополучно.
И, отвернувшись, скрылась за дверью.
По дороге к себе Макса захлестнула буря чувств, какой он давно не испытывал. Что-то окрылённое, невесомое поднималось в нём и рвалось наружу, но он не знал, как дать этому выход. Он включил радио и переключал станции, пока не наткнулся на ту, где звучала музыка под его настроение, — «Can’t Stop the Feeling» Джастина Тимберлейка.
Едва услышав первые такты, он громко подхватил песню.
Дома он откупорил бутылку того же вина, что брал с собой к Дженнифер, и налил себе бокал. Поставив его на журнальный столик, подошёл к проигрывателю, стоявшему на стойке у стены. Макс любил чистое, живое звучание винила и со временем обзавёлся не только непомерно дорогой аппаратурой, но и внушительным собранием пластинок.
Он выбрал «Permanent Vacation» группы Aerosmith. Осторожно вынул чёрный диск из конверта, опустил на круг проигрывателя, приподнял тонарм и отсчитал дорожки — снаружи внутрь. На узкой пустой полоске перед девятой песней игла мягко коснулась винила. Он вернулся на диван. На первых тактах «Angel» закрыл глаза и тихо подпевал.
Он успел дойти до «Let’s break the walls between us», когда звонкое «динь» смартфона возвестило о новом сообщении в WhatsApp. От Дженнифер.
В груди снова разлилось знакомое тепло.
Минуту спустя пришёл ответ.
В ответ прилетел смайлик с ярко-красным поцелуем.
Макс положил смартфон на стол, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
Они расследовали сложное дело, в котором по меньшей мере одна женщина была зверски убита. От преступника — ни следа.
А он был счастлив.
ГЛАВА 26
Она сидит передо мной и смотрит — глаза широко распахнуты.
По этому взгляду видно: она всё ещё не верит, что оказалась здесь, со мной. Хотя провела тут уже целый день. От минувшей ночи в памяти у неё не осталось ничего — уснула прямо в машине.
Я устроил её так уютно, как только сумел. Задержаться ей предстоит надолго.
Её глаза становятся ещё больше, когда я подхожу ближе. Обнажённое тело выгибается на кровати, она извивается, хотя тонкая проволока врезается в кожу на запястьях и щиколотках. Она кричит — но сквозь скотч крик оборачивается глухим, сдавленным стоном.
Вот я рядом. Склоняюсь над ней, вбираю её запах. У шеи, под мышками, ниже — у пупка, между бёдер. Густой, насыщенный.
Я выпрямляюсь, завожу руку за спину, к поясу, и показываю ей то, что принёс.
Глаза едва не вылезают из орбит; она рвётся из проволоки.
Я снова склоняюсь над ней. Опускаю руку и приставляю остриё ножа к её бедру. Она замирает. С лёгким нажимом я медленно веду клинок вниз. Женщина сдавленно скулит, и, пока на бедре проступает изогнутая алая линия, я вслушиваюсь в себя.
Я приставляю нож к другому её бедру. Теперь давлю сильнее. Вижу, как остриё уходит в плоть на добрый сантиметр. Когда я медленно веду клинок вниз, она снова кричит.
Ветерок внутри меня перерастает в ветер.
ГЛАВА 27
Вторник
Макс оказался в кабинете раньше Бёмера. Он проснулся ещё до того, как будильник успел вырвать его из сна.
Без четверти восемь он уже был в управлении. Оперативный центр работал круглосуточно, но и первые сотрудники дневной смены — мужчины и женщины — были на местах. Ему доложили, что новостей нет, зато полчаса назад звонила прокурор и справлялась о ходе расследования.
— Голос у неё был, мягко говоря, невесёлый, — заметил Кауфман. — И её удивило, что шефа в половине восьмого ещё нет в управлении.
Макс отмахнулся.
— Мёллеманн и с шестёркой в лото говорила бы тем же тоном.
Полчаса спустя ввалился Бёмер. Швырнул на стол скоросшиватель, со вздохом опустился на стул и обеими ладонями провёл по лицу. Выглядел он порядком измотанным.
— Плохо спал?
— Почти совсем.
— Из-за дела?
— Нет.
Макс хотел было уточнить, в чём причина, но сдержался. Они были не одни, да и Бёмер наверняка сказал бы больше, если бы сам того захотел.
— Ну а как прошёл твой урок по азам полицейской работы? — спросил Бёмер вместо этого.
— Превосходно, — ответил Макс, не удержавшись от ухмылки.
Бёмер удовольствовался кратким ответом и развивать тему не стал.
— Нужно ещё раз поговорить с хозяйкой квартиры, с этой Мартини. И я хочу, чтобы она приехала сюда. Она единственная, с кем мы пока не беседовали лично.
Макс кивнул.
— Я и сам об этом думал. Но вчера дозвониться не вышло. Меня не оставляет ощущение, что ключевая фигура во всей этой истории — Мириам Винкель.
— Беда в том, что мы не знаем, где она. И где её тело — тоже. Зато у нас есть её кровь. В квартире её лучшей подруги. Вот ею-то и пора наконец заняться всерьёз.
Однако Макс снова попал лишь на автоответчик Дагмар Мартини, и это показалось ему крайне странным.
— Не понимаю, — сказал он, откладывая телефон. — В первые разы она брала трубку сразу. А теперь либо снова отключила мобильный, либо со вчерашнего дня так и не включила.
— Попробуй в театре. Может, там знают больше.
Не прошло и двух минут, как Макс отыскал номер гамбургского «Талии». А вот чтобы дозвониться до кого-то, кто знал Дагмар Мартини, потребовалось ещё десять.
— Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа, — представился он заново, после того как его трижды переключали и на том конце наконец ответил женский голос. — Я звоню по поводу Дагмар Мартини.
— Уголовная полиция Дюссельдорфа? О Боже, я так и знала! — Женщина говорила очень быстро, голос дрожал на грани истерики. — С Дагмар что-то случилось, ведь так? Я же ещё вчера говорила вашим коллегам — но они и слышать не желали. Твердили мне про взрослых людей, которым тоже иной раз хочется денёк побыть в покое и исчезнуть…
— Минутку, — попробовал Макс прервать словесный поток, но она, не сбиваясь, тараторила дальше:
— Только не Дагмар Мартини, так я им и сказала. Она явилась бы на репетицию, даже если бы пришлось нести собственную голову под мышкой. Никогда Дагмар вот так, ни с того ни с сего…
— Алло! — крикнул Макс в трубку. — Стоп!
Это подействовало. Женщина умолкла так резко, что Макс даже испугался — не оборвалась ли связь.
— Вы ещё на линии?
— Разумеется, на линии, — обиженно ответила она. — Только вы на меня накричали.
— Теперь помедленнее. Назовите, пожалуйста, ещё раз ваше имя.
— Шустер. Беатрис Шустер.
— Хорошо, фрау Шустер. Вы сказали, что вчера беседовали с нашими коллегами. С кем именно? И по какому поводу?
— Имени не знаю. Я набрала номер гамбургской полиции, мне ответил мужчина. Но скажите же наконец: что с Дагмар? С ней что-то случилось, иначе вы бы не звонили.
— Нет, дело в другом… Я звоню не потому, что с ней что-то случилось, а потому, что не могу до неё дозвониться. Итак, ещё раз: почему вы обратились к гамбургским коллегам?
— Потому что вчера Дагмар сначала не явилась на репетицию, а потом и на спектакль не пришла. Вот так, без звонка, без единого слова. Это совсем не в её духе. Редко встретишь столь ответственную актрису. В нашей профессии обычно все немного… ну ладно, неважно. Словом, я несколько раз пыталась до неё дозвониться. Безуспешно. И тогда я поняла: что-то стряслось.
— А гамбургские коллеги не отреагировали?
Макс знал: в этом нет ничего необычного. С пропавшими детьми — другое дело, но если взрослый не явился на встречу и до него нельзя дозвониться, ни один полицейский не станет тут же поднимать розыск.
— Нет, я же говорю. Я им и объяснила: Дагмар родом из Дюссельдорфа и, быть может, уехала туда по каким-то неотложным делам. Но я в это не верю — она бы непременно предупредила. Нет, я настаиваю: с ней что-то произошло.
— Могу вас заверить: мы этим займёмся. Запишите, пожалуйста, мой номер и позвоните сразу же, как только фрау Мартини даст о себе знать.
Она пообещала и записала оба номера — служебный и мобильный.
— Что там у тебя? — поинтересовался Бёмер, как только разговор завершился.
Макс ввёл его в курс дела — и Бёмер с силой хлопнул ладонью по столу. Приглушённые голоса коллег в комнате разом стихли.
— Проклятая халатность. И гамбургские коллеги знали, что эта Мартини живёт здесь?
— Да, так сказала фрау Шустер.
Лицо Бёмера потемнело; он ожесточённо забарабанил по клавиатуре. Затем схватил телефон и набрал номер. То, что последовало, было такой бранной тирадой, какой Макс от Бёмера ещё не слыхивал. Причём «некомпетентный» оказалось одним из самых мягких эпитетов, которыми тот награждал собеседника.
Помимо прочего, Бёмер громогласно растолковывал, что Дагмар Мартини — свидетельница по делу об убийстве, а значит, потенциально находится под угрозой. И что в Гамбурге пусть одеваются потеплее, если с женщиной что-то случилось: раз уж в ганзейском городе, видите ли, гнушаются лишний раз снять трубку и позвонить в Дюссельдорф, чтобы коротко уточнить детали. Он очень надеется, что розыск объявят немедленно.
Сразу после этого Бёмер дважды подряд крикнул «Алло!», затем опустил трубку и недоверчиво уставился — сначала на аппарат, потом на Макса.
— Бросил. Этот тип попросту бросил трубку. Ну ты подумай!
— Ну, ты и сам только что был довольно крут.
— Крут? Я всё говорил всерьёз. А что, если эта женщина — следующая жертва?
— Это было бы… — Макс подыскивал слово, — …катастрофой.
В этот самый миг раздалось «Блям!».
Слишком торопливым движением Макс схватил смартфон и уставился на экран. Сообщение от Дженнифер.
Макс положил аппарат на стол и поднял глаза на Бёмера. Тот нахмурился.
— Что там у тебя?
— Что? Ты о чём? Что должно быть?
Бёмер подался чуть ближе и заговорил так тихо, чтобы коллеги за соседними столами не услышали:
— Я, коллега, штаны плоскогубцами не застёгиваю. Я только что видел твою идиотскую ухмылку, когда ты читал сообщение и отвечал. Это была твоя ученица, верно?
— Да. И что с того?
— Да ничего. Всё в порядке. — Он поднялся. — Схожу-ка проверю, на месте ли шеф. Не лишним будет, если он сам позвонит в Гамбург и как следует их подстегнёт.
Макс дождался, пока Бёмер выйдет, взял телефон, разблокировал экран и открыл WhatsApp.
Он отключил звук и не выпустил аппарат из рук. Ответ пришёл через считаные секунды.
Едва он положил смартфон обратно, как вернулся Бёмер и демонстративно скользнул взглядом по аппарату.
— Ну вот, Горгес уже накручивает гамбуржцев.
— Будем надеяться, что всё окажется пустяком и женщину быстро найдут.
— Ах да, ещё одно. — Бёмер сел и кивнул на скоросшиватель, принесённый поутру. — Вчера вечером я ещё раз внимательно перечитал отчёт криминалистов из квартиры Мартини. Всё это очень странно. Спальня полна отпечатков пальцев и волос Винкель. А за её пределами — лишь пара отпечатков, и больше ничего. Ни волос, ни ДНК.
— По-моему, не так уж и необычно, — возразил Макс. — Если она вошла в квартиру и сразу направилась в спальню.
— Возможно. — Бёмер разглядывал скоросшиватель так, словно на обложке были его собственные пометки. — И никаких признаков того, что из квартиры выносили тело, тоже нет.
— Значит, преступник… — Смартфон на столе коротко завибрировал. Сообщение. — Прости, секунду. — Макс схватил телефон. Дженнифер.
— Извини. На чём мы остановились?
Выражение лица Бёмера говорило само за себя.
— Я, конечно, рад за тебя, если у тебя весеннее обострение. Но нельзя ли перенести этот ваш флирт по сообщениям на другое время?
Макс знал: упрёк справедлив. Его самого ужасно раздражало, когда собеседник то и дело утыкался в телефон. Он воспринимал это как знак пренебрежения.
— Ты прав. Извини.
— Так что там преступник?
— Что?
Бёмер закатил глаза.
— Ты сказал: «Значит, преступник…» — когда твой мобильник потребовал внимания.
— Ах да. Я хотел сказать, что преступник, возможно, ещё в спальне засунул её в пластиковый мешок. Тогда понятно, почему снаружи не нашли следов.
— Это могло бы быть объяснением. Вот только и для такого в спальне — ни единого признака. Криминалисты считают, что следы крови в целом довольно странные. Они не укладываются ни в одну из известных схем, характерных для типично кровавых способов убийства. Зарезать, застрелить, размозжить череп…
— Хм… Если вспомнить, как была изуродована Петра Цедерман, и исходить из того, что перед нами один и тот же преступник, меня это не удивляет. То, что этот тип с ней сделал, типичным способом убийства я бы не назвал.
Бёмер кивнул, по-прежнему задумчиво глядя на скоросшиватель.
— Тут ты, конечно, прав.
В кармане у Макса снова завибрировал смартфон. Собрав всё самообладание, он проигнорировал его. Через минуту поднялся и сказал:
— Извини. Мне нужно отлучиться.
ГЛАВА 28
Среда
Макс только что вышел из душа, когда пришло сообщение от Дженнифер.
Он улыбнулся. Лучшего начала дня и придумать было нельзя. Тем более что накануне, засыпая, они переписывались до глубокой ночи, и с каждым сообщением тон становился всё откровеннее.
Семь десять. Вполне успеет, если будет в управлении к половине девятого.
Окрылённый, он побрился и оделся — но тут же разделся снова: взгляд в зеркало выдал, что рубашка чуть помята, он уже надевал её однажды. Джинсы тоже не понравились, и пришлось подобрать другие.
Через двадцать минут Макс наконец сел за руль.
Дженнифер встретила его в светлых леггинсах и свободной длинной футболке. Слегка растрёпанные волосы делали её до невозможности очаровательной. Она стояла босиком; когда Макс подошёл вплотную, приподнялась на цыпочки и едва ощутимо коснулась губами его рта.
— Доброе утро, господин комиссар.
Макс положил ладони ей на бёдра и заглянул в глаза.
— Доброе утро.
Их губы снова встретились — и на этот раз поцелуй перерос в долгий и страстный.
В оперативный штаб он вошёл в начале десятого.
— Что, будильник проспал? — встретил его Бёмер.
Тон и взгляд говорили сами за себя.
— Да нет. Просто заехал позавтракать.
— Ах вот как… Ну хорошо. Раз уж твоё драгоценное внимание теперь принадлежит нам, введу в курс дела.
Макс опустился на стул, чувствуя, как внутри неприятно шевельнулась совесть.
— Гамбургские коллеги ищут Дагмар Мартини не жалея сил. Пока впустую. Её мобильный последний раз был в сети поздно вечером в воскресенье, в центре Гамбурга. Потом пропал. Выключен. С тех пор — ни движения по кредитке, ни единого следа, который позволил бы думать, что с ней всё в порядке и она просто по собственной воле молчит.
— Параллели с Мириам Винкель бросаются в глаза, — заметил Макс.
— Да. Если только где-нибудь не всплывёт её изуродованный труп.
Едва Бёмер вышел, Макс торопливо набрал Дженнифер:
Бёмер возвращался в кабинет, когда на его столе зазвонил телефон. В три-четыре быстрых шага он подошёл и снял трубку.
— Бёмер… Да?.. Минуту, включу громкую связь, чтобы коллега тоже слышал.
Он нажал кнопку.
— Так, господин Пассек. Повторите, пожалуйста, ещё раз. Вы говорили, у вас вопрос.
— Да. По поводу встречи в Мюнхене.
Макс придвинулся ближе и подался вперёд, чтобы лучше слышать.
— Мне нужно встретиться там с одним важным информатором. Но вы же сами сказали — я должен быть у вас под рукой. Вот и решил предупредить: уезжаю на два дня.
— Об этом не может быть и речи, — отрезал Бёмер.
— Что?.. Как это понимать? Вы ведь теперь знаете, где я буду.
— Знаю. Но чисто теоретически вы можете и скрыться — и у вас будет целых двое суток, чтобы исчезнуть. Сожалею.
— Постойте… То есть вы действительно всё ещё меня подозреваете? Тогда извольте прямо сказать, в чём именно меня обвиняете. Чтобы я мог передать это своему адвокату — которому позвоню незамедлительно.
Бёмер шумно выдохнул.
— Извольте. С удовольствием изложу ещё раз — для вас и для вашего адвоката. Вы, господин Пассек, явились к нам весь в крови. Вышли из квартиры, в которой мы обнаружили чертовски много крови Мириам Винкель — той самой, что была и на вас. В той же квартире найдено множество отпечатков и образцов ДНК — и ваших, и её. Вы признали, что провели там всю ночь, но не помните, что произошло за это время. Одного этого уже достаточно, чтобы не спускать с вас глаз. К тому же у вас нет железного алиби на час, когда предположительно была убита Петра Цедерман. Полагаю, повод держать вас поблизости более чем веский. В том числе и в глазах вашего адвоката.
— Но это же неправда! Жена подтвердила, что в тот вечер я был дома. С ней. Если это не алиби…
— Подтвердила. До полуночи. А после? У вас раздельные спальни.
— Но… она бы услышала, если бы я снова вышел из дома.
— Не услышала бы. Если бы вы выскользнули потихоньку.
— Послушайте, — даже сквозь искажения динамика отчётливо пробивалось раздражение в голосе Пассека, — эта встреча для меня исключительно важна. Информатор — бывший сотрудник банка. Он готов дать интервью и рассказать о схемах, по которым клиентам годами помогали уклоняться от налогов. Я не могу упустить такой шанс.
— Придётся. Перенесите на неделю-другую.
— Тогда он сорвётся, чёрт побери!
Бёмер пожал плечами — жест, совершенно бесполезный в телефонном разговоре.
— Сожалею.
— Я тоже. Вы ещё услышите о моём адвокате. — И Пассек бросил трубку.
Плечи Бёмера снова поднялись и опали; он положил трубку на рычаг.
— Думаешь, Фаршайдт правда сейчас позвонит?
— Пусть звонит. В крайнем случае заручусь поддержкой Мёллеманн. Пассек остаётся здесь.
В последующие часы Макс то и дело ловил минуты, когда чувствовал, что за ним никто не следит, и проверял сообщения. Ничего. И хотя он сам просил Дженнифер сделать паузу, молчание почему-то нервировало.
Что она говорила о Пассеке?
Макс спросил себя, не из ревности ли всё это. Нет, точно нет — в этом он был уверен. Это был страх. Страх одним махом пустить по ветру все принципы и зароки — ради женщины, которую он, по сути, совсем не знает.
В голове оформилась мысль — идея, от которой сделалось совестно в самый миг её рождения. И всё же он вышел из штаба и отыскал пустой кабинет. Прикрыл за собой дверь, достал смартфон, нашёл нужный номер. После третьего гудка ответил Патрик Матушка.
— Это снова Бишофф, уголовный розыск Дюссельдорфа. Господин Матушка, не окажете ещё одну услугу? Опять по поводу базы изображений.
— Да, конечно. Охотно.
— Прекрасно, спасибо. Могу заглянуть к вам ближе к вечеру?
— Хм… в принципе, да. Мне только нужно ненадолго отлучиться. Скажите, когда собираетесь подойти, — я подстроюсь.
— Очень любезно с вашей стороны. Скажем, в семь?
— Успею.
— Тогда до вечера.
Макс вернулся в штаб. Бёмер мельком взглянул на него и снова уткнулся в монитор. Макс был благодарен, что тот ни о чём не спросил. Он ненавидел лгать — но понимал и другое: стоит позволить личным разговорам вклиниваться в работу, и с Бёмером начнутся серьёзные трения. И Бёмер был бы совершенно прав.
Макс сел на своё место и твёрдо решил: думать о Дженнифер и писать ей он будет только после конца смены.
Но когда час спустя ему и вправду понадобилось в туалет, он не удержался — открыл WhatsApp и быстро скользнул взглядом по входящим.
ГЛАВА 29
Макс подъехал к дому Матушки на десять минут раньше условленного и оказался у порога почти одновременно с хозяином. Фотограф выбрался из машины и мельком глянул на часы.
— Я опоздал? Мы ведь на семь договаривались, если не ошибаюсь.
— Нет, всё в порядке, — успокоил его Макс. — Это я приехал слишком рано.
Матушка открыл заднюю дверцу и достал с сиденья кожаную сумку. По дороге к дому он рассказал, что только что вернулся со съёмки: фотографировал дюссельдорфскую писательницу-детективщицу, у которой его коллега брал интервью.
— Писателей снимать куда легче, чем актёров или музыкантов. Эти непременно ждут, что ты скинешь им лет десять, не меньше.
Макс усмехнулся.
— Охотно верю.
Матушка поставил сумку на обеденный стол, расстегнул её и выложил две камеры и несколько объективов.
— Итак, чем могу быть полезен?
— Снова небольшой поиск по снимкам. — Макс старался не выдать, насколько ему не по себе от затеянного.
— Опять Мириам Винкель?
— Нет, на сей раз другая актриса. Дженнифер Зоммер. Имя вам знакомо?
Матушка кивнул.
— Да. Насколько вообще можно знать того, кого изредка снимаешь. Но… неужели и она пропала?
— Нет-нет, — поспешил заверить Макс. — С ней всё в порядке.
Матушка подошёл к компьютеру, нажал кнопку и, дожидаясь загрузки, спросил:
— Она как-то связана с этим делом?
— Сожалею, ответить не могу. Следствие продолжается, у меня связаны руки.
С каждой минутой неловкость становилась всё острее. Больше всего Максу хотелось свернуть разговор и откланяться.
— Хорошо. Дженнифер Зоммер. Добавим к поиску ещё какое-нибудь имя? Или ограничим временными рамками?
— Нет, достаточно простого запроса.
Через несколько минут на мониторе появился результат. Макс опешил: всего двадцать две фотографии. По сравнению с тем, что дал поиск по Винкель, — до обидного мало.
— Негусто.
Матушка пожал плечами.
— Зоммер не в цене. К тому же я регулярно чищу архив — удаляю всё, что не нравится мне на сто процентов. С Винкель такого себе не позволял — с того самого дня, как она исчезла. Любой кадр рано или поздно может обернуться живыми деньгами.
— Понимаю, — сказал Макс. — Можем пройтись по ним?
Снимки оказались очень похожи на те, что он уже видел с Винкель: группы людей — то больше, то меньше, — бокалы с шампанским, отработанные улыбки в объектив.
На предпоследнем кадре Макс его остановил:
— Минуту.
На снимке Дженнифер стояла рядом с Пассеком и незнакомой женщиной.
— А, понятно, — протянул Матушка. — Значит, и у неё всплывает связь с Харри Пассеком.
Макс промолчал, и фотограф, по всей видимости, принял это за согласие.
Макс вгляделся в кадр: сперва изучил выражение лица Пассека, затем Дженнифер, выискивая хоть какой-нибудь намёк на то, что между ними что-то есть. Ничего. Зато ему бросилось в глаза другое.
— Откройте, пожалуйста, тот снимок, где Винкель с ней ссорится. — Он указал на Дженнифер.
— Разумеется. Все фотографии у меня в облаке. Секунду.
Не прошло и минуты, как оба кадра встали на экране рядом. Матушка уловил то же, что и Макс.
— Они с одного вечера. На Зоммер то же платье, те же украшения. И причёска та же.
— Именно это я и хотел увидеть.
Сомнений не оставалось: снимки сделаны на одном и том же приёме.
— Работа у вас, в полиции, поистине захватывающая. И какой же вывод вы делаете из этих двух кадров?
Макс выдавил улыбку.
— Что обе женщины оказались в один вечер на одном и том же мероприятии.
Матушка на мгновение озадаченно посмотрел на него — и тут же улыбнулся в ответ.
— Ладно, я понял. Это меня не касается.
Макс поблагодарил фотографа и в двадцать минут восьмого снова сел за руль.
Увиденное принесло облегчение — пусть и неполное. Всего одна фотография, на которой Пассек и Дженнифер попали в кадр вместе. Это, конечно, ничего не доказывало, но всё же означало, что рядом они стояли не постоянно.
Он потянулся к ключу зажигания — и замер. Двадцать минут восьмого. А от Дженнифер по-прежнему ни слова. Он взял смартфон и набрал сообщение:
Не выпуская телефона из рук, он уставился на экран. Две серые галочки подтверждали, что сообщение отправлено, но Дженнифер его ещё не прочла. Он подавил соблазн просто позвонить.
Прошло пара минут — ничего не изменилось. Макс завёл мотор и тронулся с места.
Так он давно себя не чувствовал. Сплошные качели. Только что был окрылён и счастлив, что встретил эту женщину, — а уже в следующий миг его снова точили сомнения: стоит ли впускать её в свою жизнь?
Минут через десять рядом тренькнул телефон. Макс тут же свернул к обочине и схватил его.
Снова влившись в поток, Макс решил заглянуть к Кирстен. Визит и так был давно просрочен. К тому же с сестрой можно поговорить о Дженнифер.
Кирстен долго не выпускала его из объятий — прижимала к себе с такой силой, что он невольно удивился.
— Я уже решила, ты вовсе перестал ко мне заглядывать.
— Прости. У нас сейчас очень непростое дело.
Она кивнула.
— Да знаю я. Газеты только об этом и пишут. Кошмарная история.
Провести ещё и вечер в разговорах о работе — этого Максу хотелось меньше всего. Он легонько ткнул сестру кулаком в плечо.
— Ты ведь тоже могла бы иногда позвонить.
Она скрестила руки на груди.
— Вот ещё. Не стану я бегать за тобой, когда ты обо мне так преступно забываешь.
Оба рассмеялись. Макс с облегчением отметил, что сегодня сестра в хорошей форме. Он обошёл её кресло и покатил его перед собой к кухне.
— В этой квартире вообще найдётся хоть что-нибудь выпить?
Чуть позже они уже сидели в гостиной. Один бокал вина Макс себе позволил, а дальше собирался перейти на воду.
— Рассказывай. Как ты? Сильно давит это дело?
— Можно и так сказать. Мы пока блуждаем в потёмках. Но сейчас мне не хочется о нём говорить. Есть кое-что другое…
Кирстен склонила голову набок и какое-то время молча смотрела на брата. Потом по её лицу скользнула улыбка.
— Женщина? Ну-ка, признавайся. Дело в женщине.
— Да, так и есть.
— Ха! Наконец-то! Как её зовут? Где познакомились? Сколько ей лет? Чем занимается? Выкладывай всё, немедленно!
Макс с улыбкой поднял руку.
— Тише, тише. Расскажу всё, что хочешь. А потом мне понадобится твой совет.
Кирстен торопливо закивала.
— Чего же ты ждёшь? Начинай.
Макс отпил вина, на мгновение задумался и принялся рассказывать: как познакомился с Дженнифер, как она выглядит, что она актриса. Он не упустил ни одной мелочи, держался одних только фактов и закончил тем, что на сегодня у неё назначена встреча.
Кирстен какое-то время выжидающе смотрела на него, а затем произнесла:
— Всё это звучало примерно как отчёт потребительской экспертизы. Когда начнётся часть про чувства?
— Прямо сейчас. И она непростая.
— Ты что, всерьёз в неё влюбился?
— Да. Похоже на то.
— А с её стороны?
— Если бы я знал. В том-то и дело.
— Она пригласила тебя к себе и приготовила ужин.
— Да — потому что я ей помог.
— А приглашение на завтрак? А сообщения — днём, вечером?
— И всё же я не уверен, что для неё это серьёзно. Не хочу накручивать себя, чтобы потом остаться у разбитого корыта, понимаешь?
Кирстен улыбнулась и кивнула.
— Понимаю. И даже знаю, как тебе без всяких затруднений это выяснить. Спроси её.
— Всё свалилось в крайне неудачный момент. Дело и без того запутанное донельзя. Я ловлю себя на рассеянности, и от Бёмера это тоже не укрылось. К тому же я вовсе не уверен, что хочу отношений. Я всё планировал иначе.
— Боже мой, Макс, ты ведёшь себя как шестнадцатилетний мальчишка. Ты рассеян именно потому, что не уверен и прокручиваешь её в голове по кругу. Объяснись — и сразу полегчает. А там и на деле сосредоточишься, и этого типа наконец прищучишь.
Макс знал, что сестра права. Это было уже почти смешно. Ведь изначально именно он ставил перед собой задачу помочь ей пережить её собственный неудавшийся роман. А теперь плачется ей в жилетку и смиренно принимает советы.
Кирстен взяла свой бокал и протянула его к нему.
— Итак. Ты поговоришь с Дженнифер?
Макс чокнулся с ней и улыбнулся.
— Да.
ГЛАВА 30
Мы оба обнажены. Она сидит на том самом стуле, где когда-то сидела ты. Мой табурет придвинут вплотную — так, чтобы я мог рассмотреть её до последней чёрточки. Каждый сантиметр её кожи.
И сосуд тот же; разве что усадить её в нужную позу оказалось чуть труднее.
Но теперь всё на своих местах, и знаки благоволят. Она повторяет то, что делала ты. Отзывается так же. Она почти безупречна. Почти — но после прошлой неудачи и это немало.
Теперь я рядом. Вглядываюсь в её тело, в её кожу. В те особые места, что были так важны все эти дни. Да, пора. Я больше не в силах — и не желаю — ждать.
Она поднимает голову, смотрит на меня — и чувствует: наш великий миг близок. Это читается в её глазах.
Я склоняюсь над ней. Увидев, что у меня в руке, она рывком пытается отдёрнуть свою.
Несколько секунд — и первый шаг сделан. Она стонет, и этот хриплый, горловой звук прокатывается по мне волной, такой острой, что я сам не сдерживаю сладострастного вздоха.
Она забрызгала меня, но это не смущает ничуть. Напротив — есть нечто порочно-упоительное в том, чтобы чувствовать, как её тепло медленно стекает по ноге.
Я отступаю, опускаюсь на табурет. Смотрю, как сосуд мало-помалу наполняется. Она снова стонет, шепчет слова, которых не разобрать. Я подаюсь вперёд, почти касаясь ухом её губ, — но взгляда от сосуда не отрываю. От того, как он наполняется. От того, как из неё вытекает кровь…
Её слова — лишь хриплый шёпот, всё ещё невнятный. Не в силах сдержаться, я прикасаюсь к ней. Рука сама находит одно из тех мест. Стоит пальцу проникнуть внутрь, как стон срывается в крик — прямо у меня над ухом.
Я стискиваю колени — всего на миг, — потом снова расслабляю мышцы.
ГЛАВА 31
Четверг
На этот раз Макса поднял не Бёмер, а сам начальник управления Горгес. Стрелка близилась к восьми; Макс уже подъезжал к управлению, когда раздался звонок шефа.
— У нас ещё один женский труп. Эллерский лес, неподалёку от Ротенбергштрассе. Похоже, изувечена зверски.
— Чёрт, — вырвалось у Макса. — Личность установили?
— Нет.
— А Бёмер?
— Пока не дозвонился. Сейчас попробую ещё раз. Вы выезжайте. Криминалисты уже в пути, судмедэкспертиза оповещена.
Горгес продиктовал точное место и положил трубку.
Макс опустил стекло и прилепил на крышу съёмную мигалку — так будет легче пробиться сквозь утренние пробки.
В животе появилось знакомое тянущее чувство, словно в желудке внезапно образовалась пустота. Он знал его давно и знал, что долго оно не продержится — вытеснит трезвая логика.
Впервые Макс испытал подобное, когда после аварии стоял у больничной койки Кирстен и услышал, что она парализована. В тот же вечер он принялся строить планы — как сделать так, чтобы жизнь для Кирстен всё равно осталась достойной.
Всё складывалось так, что худшие его опасения подтверждались. Серийный убийца. Из тех, кто либо методично отрабатывает некий список, либо даёт волю своим — какими бы они ни были — фантазиям в отношении женщин. В первом случае перед ними, скорее всего, профессионал; во втором — однозначно психопат.
От Эллерского леса до места, где нашли Петру Цедерман, было не меньше десяти километров.
Когда Макс добрался до места, там уже стояли два патрульных экипажа и работали криминалисты. Он в который раз поразился: как эксперты ухитряются опережать следствие?
Женщина лежала под деревом — обнажённая. Даже издалека было видно: изуродована не менее жестоко, чем Петра Цедерман.
Натянув комбинезон, пластиковые бахилы и перчатки, Макс осторожно приблизился, тщательно выбирая, куда ступить.
Он кивнул полицейским, огораживавшим территорию сигнальной лентой, и подошёл к Патшетту — тот снимал убитую с разных ракурсов.
— Что-нибудь при ней нашли? Документы?
— Нет, ничего. Ни одежды, ни сумки — ровным счётом ничего.
Лица женщины с его места было не разглядеть: голова отвёрнута в сторону, пряди волос закрывали щёку и подбородок. Макс окинул взглядом тело, усеянное ранами самых разных размеров. У этой женщины тоже были вырезаны соски; повреждения в паху — особенно тяжёлые.
На внутренней стороне правой руки он заметил продольную рану — сантиметров двадцать длиной.
Он обошёл тело, не отводя взгляда. Добравшись до точки, откуда открывалось лицо, присел на корточки и осторожно отвёл пряди.
— Проклятье.
Рокот подъезжающих машин заставил его поднять голову. BMW Бёмера, а за ним — чёрный внедорожник, незнакомый Максу.
Он выпрямился и смотрел, как напарник выбирается из машины, достаёт из багажника комбинезон и неуклюже в него втискивается.
Подходя, Бёмер не сводил глаз с того места, где лежало тело. Остановился рядом, всмотрелся в лицо убитой и проронил:
— Так и знал. Чёрт.
Макс кивнул.
— Можно и так сказать.
— Да что такое? — Коллега с камерой вопросительно перевёл взгляд с Бёмера на Макса.
— Мы знаем, кто она, — пояснил Макс. — Актриса. Дагмар Мартини.
— Поспорим, что Пассек был с ней знаком? — буркнул Бёмер.
Макс удивлённо взглянул на него.
— Разумеется, был. Лучшая подруга Мириам Винкель. А с Винкель у Пассека, как нам известно, был долгий роман.
— Да брось… ты прекрасно понял, о чём я. — Бёмер мотнул головой в сторону убитой. — Голову даю: с этой у него тоже что-то было. Поспорим?
Макс спорить не стал.
— Позволите? — Райнхардт протиснулся между ними и присел возле Мартини. Макс и не заметил, как судмедэксперт успел подъехать.
Они отступили на несколько шагов — и тут Макс увидел у тёмного внедорожника мужчину. Тот ожесточённо жестикулировал, втолковывая что-то двум полицейским. Его Макс узнал сразу: Ханс-Петер Ланц, начальник Пассека.
— А этому что здесь понадобилось? — рявкнул Бёмер, заметив Ланца в ту же секунду.
— Понятия не имею. А главное — как он вообще тут оказался.
— Сейчас выясним, — мрачно отозвался Бёмер и зашагал вперёд.
Ланц заметил комиссаров, только когда те остановились прямо перед ним.
— А, вот и вы, очень кстати. Будьте добры, объясните вашему коллеге, что пресса имеет право знать, что именно здесь произошло. И пусть наконец пропустит.
— Во-первых, вы уж точно не будете топтать улики на месте обнаружения трупа. А во-вторых, я бы очень хотел услышать, что вы вообще здесь делаете.
Ланц пожал плечами.
— Ехал в редакцию, оттуда позвонили. Откуда у них сведения — не знаю, но кто-то, видимо, заинтересован в том, чтобы общественность была в курсе.
Словно в подтверждение к ним на большой скорости подлетела ещё одна машина. Резко затормозила, дверцы распахнулись — наружу выскочили двое. У одного в руках был фотоаппарат.
Бёмер повернулся к патрульным — оба ещё совсем молодые.
— Никто не приближается ни на метр. — Он указал на коллег, возившихся с лентой. — Эти двое вам помогут. Не хватит — вызывайте ещё экипаж. И чтобы ни слова о погибшей — никому из прессы. Ясно?
Полицейские кивнули.
— Скажите, вы всё ещё полагаете, что Харри к этому причастен? — снова подал голос Ланц.
— О ходе следствия мы не комментируем, — отчеканил Макс стандартную формулировку.
Ланц покачал головой.
— Сама мысль, что Харри Пассек — серийный убийца…
— О серии убийств речи не было, — оборвал его Бёмер. — А теперь, с вашего позволения, у нас работа.
С этими словами он оставил Ланца и зашагал обратно к убитой. Макс бросил на главного редактора последний взгляд и двинулся следом — к Райнхардту, который как раз осматривал руку Мартини.
Услышав шаги, судмедэксперт поднял глаза.
— На первый взгляд почерк тот же, но отличия от прошлого раза есть, — заметил он, поворачивая руку и осматривая её со всех сторон.
— Какие же? — Бёмер указал на многочисленные раны. — Повреждения те же, сосредоточены в интимной зоне. Вырезанные соски… Что здесь может быть иначе? Орудовал один и тот же больной ублюдок.
Райнхардт опустил руку убитой и выпрямился.
— Раны действительно очень схожи и сосредоточены на тех же участках. Но, в отличие от предыдущего случая, этой женщине их наносили в течение длительного времени. Самые старые повреждения я бы датировал тремя-четырьмя сутками.
— То есть это, судя по всему, тот же тип — только на этот раз он мучил жертву дольше?
— Да. И есть ещё одно отличие. — Райнхардт указал на продольную рану. — Точнее скажу после вскрытия, но готов биться об заклад: крови в этом теле почти не осталось. Похоже, он вскрыл артерию вдоль, чтобы она истекла кровью.
Макс застыл, не отрывая взгляда от раны; мысли понеслись вскачь.
Всё переменилось час спустя, когда они вернулись в оперативный штаб.
Бёмер сидел за своим столом и постукивал по клавиатуре. Макс стоял перед стендом, к которому были прикреплены фотографии тела Петры Цедерман и спальни Дагмар Мартини, анкетные данные, рукописные заметки.
Снова и снова он всматривался в снимки, искал деталь, что до сих пор ускользала. Особенно долго задержался у общего плана спальни Мартини.
Макс подступил ближе. Кровать со скомканным одеялом. Тёмные следы растопыренных пальцев, искавших опоры на стене. Тумбочка, ковёр, дверцы шкафа… всё залито. Литрами крови.
Тело Дагмар Мартини, её раны… Невообразимое количество крови!
Вывод явился так внезапно и показался столь очевидным, что Макс хлопнул себя ладонью по лбу.
— Ну конечно!
Он обернулся. Бёмер вопросительно смотрел на него.
Макс укоризненно покачал головой — сам себе.
— Иногда за деревьями леса не видишь.
— Может, хватит говорить загадками?
— Райнхардт ведь сказал: в теле Мартини крови почти не осталось, потому что преступник дал ей истечь.
— Ну. И?
— А в её спальне мы нашли кровь Мириам Винкель.
Бёмер кивнул.
— Ближе к делу. Связи не вижу.
Макс опустился на стул.
— Что, если мы и впрямь имеем дело с одним и тем же убийцей — и с Винкель он проделал то же, что теперь с Мартини? Вскрыл артерию и дал истечь кровью.
Он выжидательно посмотрел на Бёмера, но тот, очевидно, всё ещё не улавливал, к чему он ведёт.
— Возможно. Господи, да при таком количестве крови ясно как день: рана у Винкель должна была быть серьёзной. Но в чём тогда великое открытие?
Макс коротко усмехнулся.
— Над чем мы всё это время ломали голову — применительно к Мириам Винкель?
Бёмер на мгновение задумался.
— Как преступник ухитрился вынести её из квартиры после такой кровопотери. Живую или мёртвую.
— Именно. — Макс подался вперёд, опёрся предплечьями на стол и стал ждать, пока Бёмер сам сделает вывод, — но тот, похоже, не спешил.
— А что, если ему и не нужно было её оттуда выносить? Потому что её там вообще не было? Что, если в спальне Мартини находилась не сама Мириам Винкель — а только её кровь?
ГЛАВА 32
Бёмер долго молчал, разглядывая Макса, и наконец перевёл взгляд на пробковую доску.
— Ты хочешь сказать, этот больной ублюдок вскрыл ей вену, слил кровь в канистру — или во что там ещё — а после разбрызгал по спальне Мартини?
— Да. А почему бы и нет?
— Вопрос скорее в другом: зачем?
Макс вскочил — усидеть он уже не мог.
— Как зачем? Чтобы подставить Харри Пассека.
Бёмер покачал головой.
— И всё-таки — зачем?
— Откуда мне знать. Может, своими расследованиями Пассек задел кого-то из сильных мира сего.
— И ради этого — столько возни? — Бёмер снова качнул головой. — Убрать Пассека с дороги можно было бы куда проще. Особенно если речь о людях с соответствующими деньгами и властью. Допустим, я бы ещё принял эту версию, будь на столе одна лишь Винкель. Но при чём тут Петра Цедерман и Дагмар Мартини?
— Не знаю, — признался Макс.
Возражение было справедливым, и он это понимал. И всё же от своей теории отказываться не хотел.
— Но пока это единственное логичное объяснение тому, что мы нашли в квартире.
Бёмер взял со стола ручку, поднял её и пропустил между большим и средним пальцами — кончик со щелчком ударил в столешницу. Он повторил это ещё трижды, а затем отбросил ручку в сторону.
— У меня к тебе ещё три вопроса на засыпку, господин профессор. Первый: почему Мириам Винкель мы так и не нашли, а два других трупа — пожалуйста? Второй: где эта женщина пряталась два с половиной года? И третий… — По его лицу скользнула снисходительная ухмылка. — Если Мириам Винкель в квартире не было, откуда там её отпечатки — буквально повсюду?
На первые два вопроса ответа у Макса не нашлось. А на третий имелась теория — правда, её он предпочёл оставить при себе. По крайней мере, пока. Теория была, как он вынужден был себе признаться, совершенно безумной.
— Не знаю, — сказал он вместо этого. — Но очень надеюсь, что мы ещё это выясним.
Тем временем Патшетт прислал по электронной почте первые снимки убитой; остальные, как он заверял в сообщении, вот-вот появятся на сервере.
По телефону Пассек сообщил Бёмеру, что находится под Дюссельдорфом по своим журналистским делам, но пообещал объявиться ранним вечером, как только вернётся. Прошлую ночь он провёл дома; жена могла это подтвердить.
Когда после полудня Бёмер решил ещё раз, уже как следует, осмотреть квартиру Мартини, Макс попросил взять кого-нибудь другого: сам он намеревался снова перелопатить отчёты.
— Просто не желаешь признаваться, что твоя теория о крови в канистре не держится, верно? — усмехнулся Бёмер. — Ну да ладно, дело твоё. Пройтись по всему ещё разок точно не повредит. Глядишь, и отыщешь что-нибудь из упущенного.
Макс дождался, пока Бёмер покинет оперативный штаб в сопровождении молодой коллеги, и лишь тогда отобрал два снимка из четырёх, сделанных с тела Дагмар Мартини. Распечатал их вместе с двумя фотографиями Петры Цедерман — на цветном лазерном принтере, в формате А4.
Сорок минут спустя он уже сидел напротив своего бывшего преподавателя, профессора Бормана, в его кабинете на медицинском факультете Университета имени Генриха Гейне и раскладывал перед ним фотографии. Мужчина лет под шестьдесят брал их одну за другой и внимательно всматривался, то и дело кивая. Он не спешил — добрых пять минут, в течение которых Макс молча сидел рядом. Изучив последний снимок, Борман отложил одну фотографию Петры Цедерман и пристроил их рядом.
— Что вам бросается в глаза, если сравнить вот эту область на обоих снимках? — Он указал на раны, оставшиеся на теле Петры Цедерман после того, как у неё вырезали соски.
Макс подался вперёд, всмотрелся.
— Хм… У Мартини раны какие-то… более рваные.
Борман кивнул.
— Судебный медик после вскрытия скажет точнее, но у меня впечатление, что у второй жертвы преступник воспользовался не ножом, а чем-то более тупым. Возможно, клещами.
От одной этой мысли у Макса всё сжалось внутри.
— Это же чудовищно.
— Да. Это заняло больше времени и причинило жертве куда большие страдания. Несколько ран отличаются именно этим. А если учесть, что с первой женщиной он провёл всего одну ночь, а со второй — три дня и три ночи…
Борман снова склонился над фотографиями.
— Преступления носят выраженный сексуальный характер, в этом нет ни малейших сомнений. Садизм в его наиболее полной форме. Но преступник ещё в поиске. Он прогрессирует. На первый взгляд его действия могут показаться систематичными — сходные повреждения на сходных участках тела. И всё же мне он видится неумелым. Словно у него пока лишь смутное представление о том, как воплотить желаемое.
Борман откинулся в кресле, закинул ногу на ногу.
— Полагаю, ваш подопечный уже немолод. Лет сорока, пожалуй. За плечами у него, скорее всего, самый разнообразный сексуальный опыт. Он наверняка перепробовал всё привычное — включая БДСМ. Такие, как он, обычно лишь случайно обнаруживают то, что действительно приносит им удовлетворение. А испытав это однажды, стремятся не просто повторить — им хочется узнать, нельзя ли пойти ещё дальше. И тогда начинаются эксперименты: всё более экстремальные обстоятельства, всё более изощрённые сценарии. Вот здесь, — он постучал пальцем по фотографиям, — перед нами великолепный образчик этого типа.
Макс снова склонился над снимками.
— Мне пришло в голову ещё одно: места, где нашли тела, резко разнятся. Первое лежало в кустах на берегу Рейна — среди мусора и пакетов с отходами. Второе — неподалёку от кладбища. Без всякого мусора.
— И? — Борман посмотрел на него испытующе.
Макс задумался — и почти сразу нашёл объяснение, показавшееся ему логичным.
— Петру Цедерман он выбросил символически. Скорее всего, потому, что она не соответствовала его ожиданиям. А с Дагмар Мартини он провозился дольше, остался доволен ею больше — и выразил это тем, что оставил её вблизи настоящего места погребения.
Борман одобрительно кивнул.
— Превосходно. Ещё какие-нибудь соображения?
— Он держит под контролем то, что делает. Вероятно, и всё остальное в жизни тоже. А значит, я мог бы вести с ним оживлённую беседу и не заподозрить ничего о его фантазиях.
— Вижу, вы не только многому научились, но и развили хорошее чутьё. Продолжайте в том же духе. Учитесь дальше.
Чуть позже, уже выйдя из здания, Макс получил сообщение от Дженнифер:
«Не хочу тебя отвлекать, отвечать необязательно. Просто хотелось быстро написать, что я о тебе думаю. Довольно часто. И довольно сильно. Дженни».
На мгновение он поддался искушению — ответить, предложить встретиться вечером, — но удержался.
С тяжёлым сердцем он закрыл сообщение и набрал Бёмера — рассказал о визите к Борману и услышанных соображениях.
К его удивлению, ни одного язвительного замечания не последовало.
— Звучит правдоподобно, — только и обронил Бёмер.
— По-моему, тоже. И раз уж я всё равно здесь, загляну в университетскую клинику, в судебно-медицинское отделение. Может, Райнхардт уже что-нибудь скажет.
И тот действительно сказал. Райнхардт безотлагательно приступил к вскрытию и как раз успел закончить его к приходу Макса.
— Любопытная история, — произнёс он деловито и размашистым движением откинул зелёную простыню, которой было накрыто тело Дагмар Мартини.
Воздух, хлынувший Максу в лицо, был пропитан запахом, от которого перехватило дыхание и взбунтовался желудок.
Райнхардт, похоже, это заметил.
— Прошу прощения. Итак, как я и предполагал ещё на месте, крови в теле осталось сравнительно немного. По моим прикидкам, недостаёт около трёх литров.
— Она умерла именно от этого?
— Разумно так считать. При потере полутора литров положение становится опасным; не позднее чем при двух наступают потеря сознания и шок, коллапсирует кровообращение — и наступает смерть. Хотя при такой ране, как у нашей жертвы, добиться этого не так-то просто.
Макс не понял и перевёл взгляд на длинный разрез на предплечье покойной.
— Но если артерия повреждена настолько серьёзно, кровь же должна буквально хлестать.
— Поначалу так и есть. Однако у человеческого организма имеется ряд поразительных механизмов, которые включаются при большой кровопотере. Свёртывание, к примеру, — хотя при артериальных повреждениях оно работает не столь эффективно, как при венозных. Кроме того, с развитием шока происходит вазоконстрикция: сосуды резко сужаются, кровь поступает лишь к важнейшим органам. И из раны её вытекает всё меньше.
— Но её это всё-таки убило?
— Да. Судя по всему, преступник раз за разом расширял рану, подрезая её ножом.
— Значит, он во что бы то ни стало хотел, чтобы она истекла кровью.
Райнхардт кивнул.
— В отличие от другой убитой — ту прикончили одним стремительным ударом. Впрочем, и характер большинства ран у этих двух тел различается, при том что места нанесения совпадают. Почти все повреждения были нанесены этой женщине ножом или остро отточенным лезвием задолго до смерти. Вероятно, в самый первый день мучений. Однако по краям можно заключить, что впоследствии их неоднократно расширяли — уже тупым предметом.
— И это значит?..
— Что преступник, по всей видимости, ковырял в ранах. Тупым предметом — или пальцами.
Макс вспомнил о предположениях Бормана. Они сходились с выводами Райнхардта полностью.
— А признаки изнасилования? Я имею в виду…
— Я понимаю, что вы имеете в виду. Следов спермы нет. Зато налицо тяжелейшие повреждения груди и области вульвы.
— Что-нибудь ещё примечательное?
— Нет. Да и этого, по-моему, более чем достаточно. Полный отчёт будет у вас к завтрашнему утру.
Макс поблагодарил и направился обратно в управление.
ГЛАВА 33
В половине седьмого вечера, перед тем как покинуть управление, Макс достал телефон и открыл WhatsApp.
Ответ пришёл через пару минут.
Макс поехал домой, принял душ, переоделся в свежее и в начале восьмого уже сидел в машине. Между делом Дженнифер успела написать, чтобы он прихватил бутылочку того самого вина.
Когда она открыла дверь, то сразу бросилась ему на шею и нежно поцеловала.
— Оп-па! — со смехом выдохнул он, едва она отпустила его губы и втянула в квартиру.
— Я скучала. Ты в курсе? — спросила она, усадила его в кресло и устроилась у него на коленях.
Посмеиваясь, он опустил бутылку на пол.
— Очень на это надеюсь.
Она обвила руками его шею и заглянула в глаза.
— И считаю настоящей пыткой то, что мне нельзя тебе писать. А я ведь думаю о тебе весь день напролёт.
Радость от её бурного приветствия мешалась в нём с чем-то иным — с едва уловимой тревогой. Он осторожно снял её руки со своей шеи, нащупал ладони и мягко сжал.
— Как раз об этом я и хотел поговорить, Дженнифер.
— О-о, — протянула она. — Звучит серьёзно. И, похоже, мне не понравится то, что ты скажешь.
Она чуть отстранилась, перебралась почти на его колени и посмотрела на него уже без улыбки.
— И, пожалуйста, зови меня Дженни. Так ближе.
— Я сейчас немного в смятении, — начал Макс, подбирая слова.
Дженни не торопила.
— Чтобы ты поняла, нужно знать одно: я твёрдо решил ближайшие два-три года посвятить только карьере. От коллег знаю: отношения в нашей профессии — штука далеко не простая. Бывают недели, когда всё вертится вокруг одного дела, и ты сутками на ногах.
Он выждал, но Дженни лишь смотрела выжидающе, и он продолжил:
— А ещё бывают вечера, когда просто не получается стряхнуть с себя то, что видел за день. С этим ничего не поделаешь: служебное невольно тащишь в личную жизнь. От этого рушится большинство союзов у полицейских — и особенно у нас, в отделе убийств. Многие такой нагрузки не выдерживают. А следом приходят серьёзные проблемы — и невозможность полностью сосредоточиться на работе.
Он глубоко вздохнул.
— И всё это бьёт сильнее, когда карьера у тебя только впереди. Поэтому я и рассудил: лучше подождать.
Дженни тоже вздохнула, высвободила руки и кивнула.
— Да, понимаю. Но ты заметил, что собрал сейчас одни только доводы против отношений? И ты правда думаешь, что любовь так легко укладывается в расписание? Что можно назначить себе: влюблюсь не раньше, чем через два-три года?
— Да, — ответил он без колебаний. — И не только могу. Так и поступил.
Макс увидел, как её глаза наполнились слезами. Она опустила голову и хотела встать, но он удержал её одной рукой, а другой мягко приподнял подбородок. Она не сопротивлялась и подняла на него взгляд. Слёзы уже оставили на щеках две блестящие дорожки.
Он нежно стёр их — и в ту же секунду понял: решение принято, и противиться ему он не в силах.
— Я ведь твёрдо себе это пообещал, — тихо сказал он. — Только ничего не вышло. Я влюбился в тебя по уши.
По лицу Дженни было видно, что она не знает, как теперь себя вести. Тогда он притянул её к себе и поцеловал — нежно, без спешки.
— И что же это значит? — голос её прозвучал, как у испуганного ребёнка.
— Объяснить — или можно показать?
Она улыбнулась.
— Покажи. Пожалуйста.
Он подхватил её на руки и поднялся с кресла.
— Напомни, где у тебя спальня?
Макс открыл глаза и увидел перед собой размытое полотно из белых и серых пятен. Лишь после нескольких морганий из дымки проступили очертания лампы, собранной из мелких геометрических форм: она свисала с выбеленного потолка. Незнакомого потолка. Незнакомой лампы.
Он повернул голову и едва не вскочил, но тут заметил тёмные волосы, рассыпанные по соседней подушке. Под ними — обнажённое плечо, рука… Дженни.
Вместе с пониманием, что он в её спальне, вернулись воспоминания о минувшей ночи — и разбудили в нём тёплое, редкое по силе чувство.
Он подавил желание коснуться её, повернул голову в другую сторону и поискал глазами часы, но так и не нашёл. Зато вспомнил, что оставил телефон на столе в гостиной. Медленно откинул одеяло, спустил ноги с кровати и поднялся так тихо, что Дженни не проснулась.
В гостиной он взял смартфон — и вздрогнул, увидев уведомления на экране блокировки. Пять пропущенных вызовов. Три сообщения. Ничего хорошего.
Быстрым движением Макс разблокировал аппарат. Все звонки и СМС — от Бёмера. Последнее пришло вскоре после полуночи. Сейчас было без десяти семь. В управлении Бёмера ещё нет, но проснуться он уже должен. Макс набрал номер и поднёс трубку к уху.
— Где тебя, чёрт побери, носило? — вместо приветствия рявкнул напарник.
— Доброе утро. Я был у Дженни, она меня пригласи…
— Пассек исчез, — оборвал его Бёмер. — Через полчаса жду в офисе.
Раздались короткие гудки.
Макс метнулся в ванную и встал под душ. Редко ему доводилось переживать столь резкое падение с вершины в пропасть. Там, где минуту назад была нежная теплота, теперь давила вина: в решающий момент он не справился с самым простым, что вправе требовать от сотрудника уголовной полиции, — быть на связи, когда идёт горячее, острое дело.
Он как раз вытирался, когда в ванную, сонно растирая глаза ладонями, вошла Дженни.
— Ты рано, — проговорила она и прильнула к нему.
— Да. И мне сейчас крепко влетит. Напарник вчера вечером несколько раз пытался дозвониться.
— Но почему? Что случилось?
— Серьёзные подвижки по делу. — Он осторожно отстранил её. — Прости… мне надо торопиться.
С этими словами он проскользнул мимо неё и вышел. Уже в прихожей обнял Дженни и поцеловал — нежно, но коротко.
— Не сердись. Неторопливый завтрак мы ещё наверстаем.
Она улыбнулась и провела ладонью по его щеке.
— Обязательно.
Макс добрался до управления через двадцать пять минут после разговора с Бёмером и ещё через пару минут вошёл в оперативный штаб. Взгляд, которым его встретил напарник, говорил сам за себя. Бёмер поднялся, ещё до того как Макс дошёл до своего стола, и кивнул на дверь. Молча прошёл мимо него в пустой кабинет и закрыл за ними дверь. Потом встал напротив, упершись кулаками в бока.
— Как, чёрт возьми, получается, что мой напарник в самый горячий момент следствия всю ночь недоступен?
— Хорст… — начал Макс, но Бёмер оборвал его взмахом руки.
— Нет. Стоп. Это не дискуссия — это разнос. Так что не перебивай. Даже когда вопрос риторический.
Бёмер опустился на край стола и упёрся руками в столешницу.
— А теперь я скажу тебе кое-что важное о полицейской работе. Чего в твоих умных книжках наверняка не написано. У каждого из нас есть право на частную жизнь. Жена, подруга, дети — что угодно. Более того: нам жизненно необходимы передышки, когда можно выдохнуть и отстраниться от человеческой трясины, по которой мы раз за разом бредём по колено. Без этого рассудок не выдержит.
Он выдержал паузу, и Макс невольно поразился его красноречию. Хотя и прекрасно понимал, что́ последует дальше.
— Но… и вот не менее важное. Когда мы по горло в деле — а тем более в таком, как это: сложном, запутанном, где мы ещё плутаем в потёмках, как зелёные новички, — мы обязаны быть на связи круглосуточно. Потому что тогда мы на службе все двадцать четыре часа.
Бёмер оттолкнулся от стола и остановился в метре от Макса.
— Я хочу быть уверен, что отныне могу полагаться на своего напарника безоговорочно. Могу, Макс?
Тот кивнул, не отводя взгляда.
— Можешь. Прости.
Бёмер поднял руку, дважды провёл по бороде. И тоже кивнул.
— Хорошо. Идём.
ГЛАВА 34
Пятница
— Как ты знаешь, Пассек так и не объявился к тому моменту, когда ты вчера ушёл из управления. Хотя обещал твёрдо.
Они снова сидели друг напротив друга за своими столами в оперативном штабе, и Бёмер вводил Макса в курс дела.
— Звонок жене показал, что насчёт алиби на ночь убийства он солгал. Наш утончённый господин пропал ещё вчера. Тогда я и попытался впервые до тебя дозвониться — безуспешно.
Бёмер на секунду умолк.
— Потом я позвонил его адвокату — сообщить, что клиент навлекает на себя самые тяжкие подозрения. Но адвокат связался с ним не лучше моего. Затем второй звонок и сообщение тебе — с тем же результатом.
— Ты прав. Но что я мог сделать, даже если бы ты дозвонился?
Бёмер развёл руками.
— Откуда мне знать? Думать. Соображать. Быть рядом — как напарник.
Всё это было справедливо, спорить не о чем. И всё же Макс чувствовал: Бёмера задевает нечто большее.
— Так или иначе, Пассек до сих пор в бегах. Я только что поднял с постели милейшую госпожу фон Браунсхаузен — чем, разумеется, привёл её в полный восторг. Мужа всю ночь не было дома. И это после того, как обнаружили ещё один женский труп. Я объявил его в розыск.
Пассек позвонил Бёмеру без малого в одиннадцать.
— Где вас, чёрт побери, носит?! И с какой стати вы просто исчезли, хотя я ясно сказал: оставаться в нашем распоряжении?! — рявкнул Бёмер и включил громкую связь. — И главное — после того, как соврали мне про алиби!
— Потому и звоню. Чтобы сказать: я в Мюнхене.
— Что?!
— Я не мог пропустить встречу с информатором. После многих месяцев работы это могло стать первым весомым подтверждением моей теории.
— Где вы были в среду вечером и ночью? И не смейте опять мне лгать.
— Я уже был в Мюнхене. В среду вечером впервые встретился с информатором.
— То есть вы ехали туда, когда мы говорили по телефону и вы уверяли, что позже перезвоните из дома?
— Да, — глухо отозвался Пассек.
Бёмер шумно выдохнул.
— Имя и адрес этого информатора.
Пассек замялся.
— Ну, в чём дело?
— Я не вправе раскрывать его личность. Это было частью сделки.
— Ваша сделка меня совершенно не волнует. И вас тоже не должна, господин Пассек. Если вы до сих пор не поняли: вы подозреваемый в деле об убийстве, а этот информатор мог бы стать вашим алиби.
— Извините, это невозможно. Если я сдам информатора, на моей карьере журналиста-расследователя можно ставить крест. Такие вещи разносятся чертовски быстро. После этого никто мне и дорогу не подскажет.
— В каком вы отеле? Там вас должны были видеть. — Бёмер терял терпение.
Пассек назвал отель, и Бёмер записал название на листке.
— Вы сейчас в номере?
— Да.
— Тогда оставайтесь там, пока я не перезвоню. И предупреждаю: не вздумайте снова меня водить за нос.
Бёмер оборвал разговор и тут же набрал другой номер. Громкую связь он уже отключил.
— Бёмер. Свяжитесь с коллегами в Мюнхене — пусть задержат Харри Пассека прямо в гостиничном номере. Подозрение в убийстве. Он там ждёт моего звонка. Вооружён или нет — не знаю. Пусть действуют осторожно и не мешкают. Когда возьмут — сообщите. Отель называется… минуту.
Он прочёл название с листка и положил трубку.
— Если этот мерзавец думает, что может водить нас за нос, он крупно просчитался.
Следующий разговор Бёмер вёл сразу с несколькими сотрудниками отеля. В итоге выяснилось: Пассек зарегистрировался в среду после обеда, однако никто не мог сказать наверняка, когда он уходил и когда возвращался. Зато на завтраке в четверг он присутствовал — это подтверждалось по списку.
— Итак, алиби на время преступления у Пассека нет, — подытожил Бёмер.
— Зато в Мюнхене он был — это доказано, — возразил Макс.
— И что с того? Заселился после обеда, утром сидел на завтраке. От Мюнхена до Дюссельдорфа — пять часов, от силы пять с половиной. Он вполне мог к десяти-одиннадцати вечера среды оказаться здесь, убить Мартини, которую где-то прятал, а потом спокойно вернуться и как ни в чём не бывало явиться к завтраку.
Макс задумался.
— Но зачем? К чему такие ухищрения? Тем более что он не мог не понимать: мы это выясним.
— По той же причине, по которой он притащился сюда, в управление, весь в крови: ему хочется казаться сверхумным. Он рассчитывает, что обставит всё настолько очевидно-подозрительно, что окажется вне подозрений.
Спустя полчаса пришло подтверждение: Харри Пассек задержан в Мюнхене. Сопротивления не оказал. Мюнхенские коллеги предложили доставить его в Дюссельдорф, и Бёмер с благодарностью принял предложение.
Примерно через час они сидели в кабинете Горгеса — напротив своего шефа и прокурорши. Когда Бёмер закончил доклад и протянул его прокурору Герит Мёллеманн, та, чертыхнувшись, поднялась и принялась расхаживать по кабинету.
— Этого недостаточно. Единственное, что можно использовать против Харри Пассека, — кровь Мириам Винкель на его одежде. Но пока не найдено тело, мы бессильны. И обязаны исходить из того, что всё сказанное им — правда.
— Поскольку господин Пассек, как мы только что в очередной раз убедились, такой правдолюб, — вставил Бёмер.
— И тем не менее. Он был в Мюнхене. А отсутствие алиби нам ничего не даёт, пока нет доказуемых оснований для подозрений. А их нет. Ровным счётом ничего не связывает его с убийствами.
— Ничего? Кроме того, что у него была связь с одной из жертв? А что с Мартини у него ничего не было, я ещё позволю себе усомниться.
Мёллеманн решительно покачала головой.
— Ордер я вам не выдам — и вы сами это прекрасно знаете. Для Фаршайдта это стало бы настоящим подарком. Допросить Пассека можете, но потом придётся его отпустить.
Вернувшись в оперативный штаб, они ещё раз прошлись по окружению обеих убитых. Бёмер взял на себя контакты Петры Цедерман, Макс — Дагмар Мартини. Разговаривали мало, а если и заговаривали, то коротко и по делу. Утренняя размолвка формально была улажена, но осадок ощущался отчётливо — в обоих.
Незадолго до четырёх в большой допросный кабинет ввели Харри Пассека в наручниках. Его сопровождал адвокат, доктор Фаршайдт, и ещё в коридоре дал Бёмеру и Максу понять: разговор не затянется, а им следует основательно подумать, что они делают. Задержание Пассека и принудительное возвращение в Дюссельдорф, по его словам, были неправомерными, и он оставляет за собой право подать на Бёмера в суд.
Пассек был взбешён задержанием и настроен неприязненно. Он заявил, что ни при каких обстоятельствах не назовёт имя своего информатора. Более того — с этой минуты ему добавить нечего.
Бёмер попытался ещё несколько раз, но Пассек упорно молчал, а Фаршайдт цинично комментировал каждый вопрос. В конце концов Бёмер обречённо махнул рукой и отпустил журналиста.
Однако всего через полтора часа тот появился снова — без адвоката, зато дрожа от ярости. Бёмер и Макс как раз решили вместе перекусить, а там уже определиться, возвращаться ли в управление, когда в штаб заглянула коллега и сообщила: Пассека ведут наверх.
Макс был отнюдь не в восторге — он надеялся, что за едой они с Бёмером смогут спокойно объясниться. Но если Пассек передумал и решил продолжить сотрудничество — это, разумеется, важнее.
Едва они вошли в переоборудованный под допросную кабинет, Максу хватило одного взгляда на журналиста, чтобы похоронить эту надежду. Лицо Пассека было перекошено от ярости. Он тут же вскочил со стула, и молодой сотрудник, сопровождавший его, шагнул ближе.
— Я пришёл только затем, чтобы вас поблагодарить! — выпалил Пассек им в лицо. — Вы оба — самые коварные и лживые…
— Замолчите! — рявкнул Бёмер с такой силой, что Макс вздрогнул и ошарашенно уставился на напарника.
Полицейский в форме мгновенно оказался рядом с Пассеком и перехватил его сзади за плечи.
— Сесть! — приказал Бёмер, и Пассек нехотя опустился обратно на стул. Бёмер и Макс тоже сели.
— Что это значит? — спросил Макс, отметив, что Бёмер ещё не остыл. — Что за манеры? Вы что, во что бы то ни стало решили с нами рассориться?
— Вы обещали ничего не говорить моей жене из того, что я вам рассказал, — отозвался Пассек голосом, дрожащим от волнения.
Макс пожал плечами.
— И что?
— Как это — «и что»?! Мало вам того, что всё это время со мной обращаются как с преступником, хотя я — жертва! Вы ещё и поговорили с Беате и по-настоящему втоптали меня в грязь!
— С чего вы это взяли?
Пассек скривился.
— Да бросьте. Когда я приехал домой, у двери стояли два чемодана, набитые моими вещами. Даже замок уже сменили, а на звонок она мне и не открыла. Через домофон заявила, что с неё довольно моих эскапад, и велела убираться. С чего бы её вдруг осенило именно сейчас — после того как я кое в чём вам признался?
— А вам не приходило в голову, что ваша жена не столь глупа, как вы полагаете? — Бёмер уже снова держал темперамент в узде. — Впрочем, как и все остальные — вы, похоже, считаете беспросветными идиотами всех вокруг. Об этом уже воробьи на крышах чирикают: рядом с вами ни одно существо женского пола не в безопасности. С чего вы наивно решили, будто нам нужно что-то рассказывать вашей жене?
Пассек отмахнулся.
— Рассказывайте что угодно. До сих пор Беате ничего не знала, в этом я уверен. Я вёл себя по отношению к вам более чем порядочно. Даже свою помощь предложил…
— Ну да. И распоряжений моих не выполняли, и лгали напропалую, и информацию утаивали… я ничего не забыл?
— В любом случае — с этим покончено. Я буду защищаться всеми доступными средствами. Как журналист крупной газеты я располагаю для этого вполне определёнными возможностями.
— Вот как? — Бёмер подался вперёд. — Не стесняйтесь. Только проследите, чтобы всё, что вы напишете, было обосновано и не выходило за рамки закона. И ещё пару слов о вашей жене: она давно знает, чем вы занимаетесь. И единственный, кто в этой истории был по-настоящему глух и слеп, — это вы.
Бёмер перевёл взгляд на молодого полицейского, оставшегося в кабинете после вспышки Пассека.
— Уберите этого господина с моих глаз.
ГЛАВА 35
— И ради этого он оставляет нас без ужина, — буркнул Макс по дороге в оперативный штаб.
Бёмер кивнул и отвёл со лба упавшую прядь.
— Пусть поаккуратнее выбирает выражения. У меня сейчас нет ни малейшего желания читать дурацкие статейки об этом деле.
В штабе их уже ждал Мартин Кауфман. Он сообщил, что наткнулся на любопытную находку в Фейсбуке — на странице Джо Реплея, бывшего Винкель.
Макс опустился в кресло и открыл страницу музыканта. Бёмер и Кауфман остались стоять у него за спиной, заглядывая через плечо.
На обложке профиля Реплей красовался на сцене с гитарой наперевес; на переднем плане ликующая толпа тянула руки к потолку. У страницы было без малого двести тысяч отметок «Нравится» — Макс невольно хмыкнул. Пришлось пролистать ленту ниже, прежде чем он нашёл то, о чём говорил Кауфман.
Музыкант выложил запись с двумя снимками. Оба — селфи: на каждом он обнимал женщину, и обе смеялись в кадр вместе с ним. На первом — Мириам Винкель, на втором — Дагмар Мартини. Подпись гласила:
Макс обернулся к Бёмеру.
— Женщины его жизни? Дагмар Мартини? И Мириам Винкель — одна из мёртвых женщин его жизни? Похоже, с господином Майером пора побеседовать.
— И срочно, — согласился Бёмер.
На лестнице Макс мельком взглянул на часы. Без двадцати семь. Нужно было предупредить Дженни, что раньше восьми он домой не попадёт.
Он с облегчением отметил, что Бёмер сам сел за руль, — значит, можно написать.
Дожидаясь ответа, он вдруг подумал, что Дженни сегодня впервые узнает на собственном опыте, каково это — жить с полицейским. Хотелось верить, что она справится с этим так же легко, как уверяла. Через пару минут телефон ожил.
Он отправил адрес и с облегчением закрыл приложение. Телефон, впрочем, так и остался в руке, а взгляд упорно избегал Бёмера.
— Позвоню-ка мистеру Реплею. Выясню, дома ли он вообще. Всё-таки выходные.
Номер Майера, как и большинство контактов по этому делу, был записан у Макса с пометкой «ОСГ».
Звонок оказался кстати: дома музыканта не было. Он сказал, что сидит в пивной в Старом городе, — впрочем, это было ясно и без слов, по фоновому гулу в трубке.
До указанного адреса они добрались минут за двадцать, и ещё пять ушло на поиски парковки.
Пивная была забита. Негромко, вполсилы, играл рок.
Майер сидел у стойки с двумя девицами — на глаз, едва ли старше двадцати. Все трое смеялись, явно довольные вечером.
Заметив вошедших, музыкант наклонился к спутницам, что-то коротко им шепнул, и обе перебрались в другой конец зала.
— Привет. — Майер небрежно вскинул ладонь. — Что, всё ещё на службе?
— Обычно нет, — ответил Макс, пододвигая табурет и усаживаясь так, чтобы не загораживать Бёмеру обзор. — Но мы наткнулись на одну вашу запись в Фейсбуке. Показалась настолько странной, что захотелось обсудить её как можно скорее.
По лицу музыканта Макс понял: тот сразу сообразил, о чём речь.
— А-а… кажется, я догадываюсь, — без промедления признал Майер.
— И? — Бёмер тем временем тоже устроился на деревянном табурете.
— Что будете? — осведомился бармен, мускулистый лысый здоровяк с цветными татуировками во всё предплечье.
— Благодарю, ничего, мы… — начал было Бёмер, но Макс перебил:
— Нам два альтбира.
Бёмер удивлённо покосился на напарника, однако смолчал и снова повернулся к Майеру.
— Итак, будьте любезны прояснить две вещи. Во-первых, как это Дагмар Мартини вдруг оказалась одной из женщин вашей жизни. И во-вторых, с чего вы взяли, что Мириам Винкель мертва? По нашим данным, утверждать этого мы пока не можем. А вы, похоже, знаете больше. Я весь внимание.
Майер отпил из высокого стакана, до краёв налитого мутной молочно-белой жидкостью.
— Да ничего я не знаю. — Вызывающие нотки, что звучали при первой встрече, исчезли без следа. — Я просто хотел немного… — Он замялся, подбирая слова. — Понимаете, через две недели выходит мой новый альбом. Дела в последнее время шли неважно, и на студии мне ясно дали понять: либо приличные продажи сейчас, либо наше сотрудничество под большим вопросом. Ну… а такая история — с Дагмар и Мириам — в соцсетях всегда заходит на ура. — Он перевёл взгляд с Бёмера на Макса. — Клянусь, я не знаю, что случилось с Мириам. Правда не знаю. Я только хотел хоть как-то привлечь внимание к альбому.
— А Дагмар Мартини? Одна из женщин вашей жизни?
— Это тоже сильно сказано. У нас было коротко, мимолётно — когда Мириам меня бросила. Я пришёл к Дагмар, она меня утешила. Вот и всё.
Лысый поставил перед Бёмером два стакана альтбира и снова исчез за стойкой. Бёмер молча подвинул один Максу, чокнулся и опять повернулся к музыканту.
— Где вы были в среду вечером и в ночь на четверг?
— Понятия не имею. Погодите… среда. Дома был.
— Да, — кивнул Бёмер, — примерно так я и думал. Это может кто-нибудь подтвердить?
— Нет, я был один. — Майер ухмыльнулся. — Со мной такое бывает нечасто, но в ту ночь я решил отоспаться. Давно пора было. Лёг рано, часов в одиннадцать.
— Что ж, подведём итог, — перехватил инициативу Макс, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Вы объявили в Фейсбуке пропавшую Мириам Винкель мёртвой и приписали себе роман со зверски замученной женщиной — и всё ради того, чтобы подстегнуть продажи собственного альбома. Я верно вас понял?
Майер на секунду задумался, затем осторожно кивнул.
— Да, пожалуй, можно и так сказать.
Макс в два глотка допил стакан, поднялся и со стуком опустил его на стойку.
— Мне пора, — произнёс он, обращаясь к Бёмеру, но достаточно громко, чтобы слышал и Майер. — Иначе этого жалкого ничтожества вырвет прямо на его туфли из крокодиловой кожи.
Когда он толкнул дверь, за спиной раздались шаги Бёмера.
— Мне кажется или он тебе и впрямь не по душе? — поинтересовался тот.
Макс не удостоил его ответом.
В десять минут девятого он был дома. Когда в тридцать пять минут девятого раздался звонок в дверь, Макс уже успел принять душ и переодеться в джинсы со свежей футболкой.
Он распахнул дверь, молча втянул Дженни в прихожую и принялся целовать её так жадно, что в конце концов она, смеясь, вырвалась, ловя ртом воздух.
— Эй! — Она захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной. — Я едва не задохнулась. Это было покушение на убийство?
— Нет. Это было обещание.
Обойдя квартиру и с удовлетворением отметив, что это определённо не типичное холостяцкое логово из тех, что ей доводилось видеть, Дженни устроилась вместе с ним в гостиной. Макс откупорил бутылку вина; сделав глоток, Дженни прижалась к нему и попросила рассказать о его жизни. И он рассказал.
О детстве — скромном, полном лишений и всё же окутанном теплом и заботой. О строгом, но никогда не поднимавшем на него руки отце. О матери, осыпавшей его любовью и исполнявшей любое желание, какое можно было исполнить без денег.
О Йоханнесе, друге детства, жившем через два дома, — как однажды Макс за него заступился, когда четверо парней постарше собирались его поколотить, и как в итоге досталось обоим.
Не обошёл он и бабушку по материнской линии: однажды утром, когда он остался у неё ночевать, она оказалась мёртвой рядом с ним в постели. Тогда он перепугался до смерти — ему было всего девять.
В конце концов разговор зашёл о Кирстен. На рассказ об аварии, о тяжёлых месяцах после и о своей глубокой привязанности к сестре Макс потратил куда больше времени. Когда на глаза у него навернулись слёзы, Дженни ласково провела рукой по его волосам.
В какой-то момент они спохватились, что оба ещё ничего не ели, и решили заказать что-нибудь у китайцев.
Было уже за полночь, когда они, тесно обнявшись, опустились на постель. А в половине второго Макс впервые сказал ей, что любит её, — и она, не медля ни секунды, ответила тем же.
ГЛАВА 36
ГЛАВА 37
Суббота
Макс так и не понял, что его разбудило — поцелуй Дженни или вибрация смартфона. Два ощущения слились воедино и сбивали с толку: её прекрасное лицо над ним и настойчивое гудение телефона на тумбочке.
— Телефон, — шепнула Дженни с улыбкой и коснулась губами его лба.
Макс приподнялся и вслепую нашарил смартфон. Даже в чаду минувшей ночи он, наученный недавним опытом, не забыл взять аппарат с собой в спальню.
Десять минут восьмого. Бёмер.
— Доброе утро. Я решил, ты уже не спишь, — произнёс тот непривычно мягко.
— Разумеется. Что стряслось? Надеюсь, не очередная скверная новость?
— Нет, слава богу. Я просто подумал… словом, не позавтракать ли нам вместе?
— Позавтракать вместе? — повторил Макс, больше ради Дженни, чтобы та уловила суть. — В принципе, мысль недурная. Вот только…
Дженни ткнула его локтем, закивала и одними губами выговорила: «Да. Мне всё равно пора».
Макс покачал головой, но она закивала ещё настойчивее и в следующий миг спустила ноги с кровати.
— Макс? Я не вовремя?
— Нет-нет, извини. Всё в порядке. Да, конечно. Давай позавтракаем.
— Отлично. Купить что-нибудь ещё, кроме булочек?
Макс смотрел, как Дженни застёгивает бюстгальтер, и его снова захлёстывало острое, почти болезненное желание — вскочить и стянуть его обратно.
— Э-э… нет, у меня всё есть. Когда тебя ждать?
— Через полчаса. Годится?
— Да. До встречи.
Он закончил разговор, поднялся и подошёл к Дженни, которая как раз распутывала штанины джинсов. Обнял её сзади, поцеловал в шею.
— Не хочу, чтобы ты уходила только потому, что сейчас ввалится Бёмер. Я предпочёл бы завтракать с тобой, а не с напарником.
— Я тоже. Но…
— И вообще я от тебя без ума. Хочу тебя до безумия.
— Опять? Прямо сейчас?
— Сию секунду.
Дженни отстранила его и в два движения избавилась от бюстгальтера и трусиков.
— Тогда докажи. У тебя десять минут.
Макс изумлённо окинул взглядом её обнажённое тело — лишь на миг, — а затем опустился перед ней на колени. Десять минут пролетели как одна.
Едва Дженни выскользнула за дверь, на пороге возник Бёмер. Макс только что вышел из душа и открыл ему в халате, с мокрыми волосами.
— Что, сегодня мылся обстоятельно? — Бёмер широко ухмыльнулся и прошёл мимо него в прихожую.
— Нет, я… я был не один этой ночью.
— Знаю. Видел, как она выходила из подъезда. — Ухмылка сделалась ещё шире. — Волосы у неё были такие же мокрые, как у тебя.
Макс открыл было рот, но Бёмер отмахнулся:
— Брось. Не моё дело. Где кофемашина?
Макс провёл напарника на кухню и показал, где искать всё необходимое для завтрака. Когда он вернулся несколькими минутами позже, уже одетый, стол был накрыт, а кофе сварен.
— Ты ведь удивился, когда я позвонил?
— Не стану отрицать. Признаться, и помыслить не мог, что тебе в голову придёт нечто подобное.
Лицо Бёмера снова дрогнуло в усмешке.
— Вот тебе и хвалёный профайлинг.
Макс покачал головой.
— Никак не уймёшься, а?
Бёмер отложил булочку и посмотрел на Макса уже серьёзно.
— Я хочу извиниться за вчерашнее. Моя реакция была совершенно неадекватной и ничем не оправданной.
— Да ладно тебе. По сути, ты был прав.
— И всё же я перегнул. Да, мы обязаны быть на связи круглосуточно. Но даже в самом сложном деле мы вправе хотя бы на пару часов отключиться и заняться тем, что по-настоящему важно в частной жизни.
Он отпил глоток кофе.
— Хм. Это едва ли не прямая противоположность тому, что ты мне вчера выложил.
— Знаю. Порой я забываю, что в жизни есть и другое, что имеет значение. Пожалуй, забываю слишком часто.
Ещё глоток.
— Пойми правильно. Наша работа требует большего, чем просто высиживать часы в кабинете, и да, случаются ситуации, когда всё остальное отходит на задний план. Но не повторяй моей ошибки. Не подчиняй личную жизнь службе раз и навсегда. И уж тем более не отказывайся ради работы от отношений. Однажды пожалеешь. Только спохватиться будет поздно.
Не раздумывая, Макс поддался внезапному порыву:
— Хочешь об этом поговорить?
— О чём?
— О том, почему ты сидишь передо мной и говоришь, в сущности, обратное тому, что вчера бросил мне в лицо.
— Не понимаю, о чём…
— Хорст. Ты, разумеется, не обязан откровенничать. Но сам знаешь не хуже меня: иногда это помогает. Особенно когда собеседник — человек со стороны.
Бёмер снова занялся булочкой: положил сверху ломтик сыра, а поверх — ломтик ветчины.
— Я ведь говорил тебе: мой брак держится так долго лишь потому, что либо жена терпелива, как святая, либо я неотразимый красавец. Помнишь? Верным было первое. Точнее — было.
— У вас проблемы?
— Не больше и не меньше, чем в последние двадцать лет. Только Ева больше не страдает. Приняла меры. — Бёмер печально взглянул на него. — У неё роман. В пятьдесят два.
— Что? — вырвалось у Макса.
— Да. И самое скверное — я даже не могу на неё злиться. Это закономерный итог двадцати лет. Я всегда ставил работу на первое место. Нужно было или нет — Ева все эти годы играла вторую скрипку. Сначала — потому что я горел, рвался к карьере. Как ты сейчас. Я вкалывал на износ, а она мирилась, потому что я без конца обещал: это временно. Вот поработаю пару лет, поднимусь по служебной лестнице — и тогда заживём.
Бёмер отвёл взгляд и принялся рассматривать утварь и приборы, расставленные по кухне. Макс был уверен: он не видит ровным счётом ничего.
— К сожалению, момент я упустил. Ссоры начались, когда Ева стала упрекать меня в том, что наш брак катится в пропасть, потому что я не сдержал слова. Я, разумеется, яростно отрицал — хотя уже тогда, где-то в глубине души, понимал, что она права. Со временем ссоры прекратились. Как и всё прочее, что ещё оставалось от нашего брака. Только я этого не заметил. Мы жили бок о бок, ладили без скандалов — особенно когда дело касалось сына. Не знаю, действительно ли я считал это нормальным, но… палец о палец не ударил.
Он снова обвёл кухню взглядом.
— А недавно она рассказала, что встретила мужчину, который её уважает. Который внимателен, дарит подарки, ухаживает и ловит каждое её желание на лету. Одним словом, полную мою противоположность.
— Чёрт. Сочувствую.
— Я и сам себе сочувствую.
— И что ты намерен делать?
Бёмер пожал плечами.
— Вопрос скорее в другом: что я ещё могу сделать? Мы говорим об этом откровенно. Пока она не заводила речи о том, чтобы уйти. Но даже если и нет… не знаю, сколько я смогу так жить.
— Представляю, насколько это тяжело.
— Самое безумное в этой истории — что в нашем обиходе не изменилось ровным счётом ничего. Ни единой мелочи. Мы разговариваем по-деловому, обсуждаем насущное, улаживаем домашние дела. Функционируем. Ровно так, как все эти годы казалось мне совершенно естественным. С той лишь разницей, что теперь я знаю: есть кто-то, кто даёт ей то, чего я ей всё это время недодавал. И это сводит меня с ума от ревности. Разве не полный абсурд?
— Нет. Это по-человечески. А ты правда веришь, что ещё можно всё поправить? Сбавить обороты на службе и всерьёз заняться браком.
Бёмер кивнул — медленно, словно через силу.
— Да. По крайней мере, хочу попробовать. — И, помолчав, добавил: — После этого дела.
— Ты уже сказал жене?
— Сказал.
— И как она?
— Лучше, чем я заслуживаю. Готова подождать. — Он постучал костяшками по краю стола. — Так. А теперь сменим тему и перейдём к тебе и твоим теоретическим познаниям. Покажи, на что способен. Охарактеризуй нашего преступника.
Переход был настолько резким, что Максу потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями.
— Что ж, попробую. Нашему фигуранту около сорока, внешне неприметен. Он…
— Это уже говорил твой профессор, — перебил Бёмер в привычной манере.
— Хорошо. То, как он обходится с женщинами, указывает на травматический опыт — в детстве или в отрочестве. Но вероятнее всего — в раннем детстве.
— Похоже на правду. Только к этому выводу я прихожу и без второго высшего и горы книг по психологии.
— В основе всего — две вещи: боль и власть. Я убеждён: ему необходимо и то и другое, в строго выверенной дозировке, чтобы воплощать свои фантазии. И для этого нужен не просто определённый тип женщины, но и подобающий антураж. Вероятно, в роли палача он пытается воспроизвести то, что когда-то, в роли жертвы, пришлось пережить ему самому. Но самое пугающее — другое: я думаю, нужной комбинации он пока не нашёл.
ГЛАВА 38
Звонок раздался в начале двенадцатого. Увидев, как переменилось лицо напарника, Макс ощутил под ложечкой знакомый холодок. Бёмер коротко обронил «да», потом ещё одно «да», затем «хорошо», положил трубку и посмотрел на Макса непроницаемо.
— Ещё один труп. Женщина. В лесополосе у замка Эллер.
— Дерьмо.
Бёмер поднялся.
— Поехали. Коллеги предупредили: зрелище не для слабонервных.
— Замок Эллер… это же рядом с тем местом, где нашли Дагмар Мартини, — заметил Макс уже в пути.
— Да. Вопрос в том, случайность это или у мерзавца был свой расчёт.
— И вот ещё что не даёт мне покоя. Если верно, что с каждым разом он заходит всё дальше, страшно представить, что мы сейчас увидим.
— Коллеги уже намекнули.
Они не преувеличивали. Зрелище, открывшееся полицейским вскоре, и впрямь оказалось не для слабонервных — и всё же совершенно не таким, как ожидал Макс.
Повреждения на теле совпадали с теми, что обнаружили у двух других погибших, и располагались в тех же местах, — однако имелось одно вопиющее отличие: кисти, руки, стопы, ноги и голова были отделены от туловища и разложены на лесной подстилке, словно детали головоломки. Но поразило Макса не только это.
— Проклятье, — выдохнул Бёмер, проведя ладонью по щеке. — Что за извращённая тварь?
— Такого я не ожидал, — признался Макс, глядя на женскую голову. — Ты её узнал?
Бёмер кивнул.
— Да. По крайней мере, теперь доподлинно известно: её больше нет в живых.
Пусть черты лица были обезображены, а щёки чудовищно запали, сомнений не оставалось: перед ними на лесной подстилке лежало то, что преступник оставил от Мириам Винкель. И не требовалось быть судмедэкспертом, чтобы понять — пролежала она куда меньше двух с половиной лет.
В отличие от двух других жертв, с Мириам Винкель преступник обошёлся с особой тщательностью: постарался уложить её, если можно так выразиться, достойно, — если не брать в расчёт того, что прежде её расчленил. Похоже, он соорудил для неё подобие ложа из листьев и мха. Мало того: земля в радиусе метров двух вокруг тела была словно выметена — ни веток, ни сора, ничего, что нарушало бы общую картину. И здесь землю тоже присыпали листвой.
— Она значила для него больше остальных, — предположил Макс. — Одну он, по сути, выбросил. Вторую — в известном смысле уложил. — Он описал рукой полукруг над телом. — А это больше похоже на прощание с покойницей.
Спустя полчаса доктор Райнхардт выпрямился подле убитой и направился к полицейским, стоявшим в стороне, чтобы не мешать криминалистам.
— Крайне любопытный случай, — начал он, стягивая перчатки. — Судя по состоянию фрагментов, могу с уверенностью сказать: женщина умерла далеко не вчера. Смерть, вероятнее всего, наступила не позже двух недель назад. Точнее скажу, когда узнаем, насколько прохладным или тёплым было место, где хранили тело.
Бёмер кивнул.
— Это согласуется с появлением её крови одиннадцать дней назад.
— А вот здесь, под открытым небом, тело пролежало максимум десять–двенадцать часов.
— Значит, преступник расчленил её и полторы недели где-то прятал?
Райнхардт улыбнулся, и Макс невольно задумался: существует ли вообще нечто, способное по-настоящему выбить этого человека из колеи.
— До вскрытия утверждать этого не берусь. Но с уверенностью могу сказать одно: часть ран, расположенных ровно в тех же местах, что и у двух других жертв, уже зарубцевалась. А значит, нанесены заметно раньше.
— Хм… — Бёмер нетерпеливо подался вперёд. — Насколько раньше?
Райнхардт качнул головой.
— И тут всё по-разному. Самые старые — пожалуй, несколько месяцев.
В голове у Макса мысли понеслись вскачь. Он пытался свести факты в единую картину, но концы никак не сходились.
— Петру Цедерман истязали и убили за считаные часы. С Дагмар Мартини преступник тянул три дня. А с Мириам Винкель, выходит, несколько месяцев. Если, конечно, все увечья — дело рук нашего фигуранта. Это была бы чудовищная, но вполне последовательная эскалация. Одного не пойму: Мириам Винкель, судя по всему, убита раньше двух других.
Райнхардт пожал плечами.
— Докапываться до логики — ваша работа. Но коль скоро моя суббота всё равно пошла насмарку, а дело меня заинтересовало, приступлю к вскрытию немедленно. Думаю, уже к полудню смогу сообщить вам нечто более определённое.
Они проводили его взглядом до машины.
— Зачем кому-то прятать расчленённое тело одиннадцать дней, прежде чем подбросить его в лес? И вообще — к чему расчленять?
— Так удобнее перевозить, — предположил Макс и тут же вспомнил о собственной догадке насчёт отпечатков Мириам Винкель в спальне. Догадка только что разлетелась вдребезги, и он был рад, что не поделился ею с Бёмером.
Тот посмотрел на напарника.
— Тем самым решена и последняя большая загадка: как Мириам Винкель вынесли из квартиры.
Предположение выглядело логично, и всё же что-то в Максе упорно противилось мысли, будто её убили именно в спальне подруги.
— Если он расчленил её в квартире, криминалисты непременно отыскали бы где-нибудь костные осколки или хотя бы мельчайшие фрагменты, которые неизбежно остаются при отделении конечностей.
— Да почём мне знать, — отмахнулся Бёмер. — Наверняка подстелил пластиковый брезент. Как бы то ни было, у нас теперь есть тело и стройная версия того, как его вынесли из квартиры. А главное — появилось кое-что посущественнее: подозреваемый.
— Харри Пассек, — подтвердил Макс, хотя и вопреки собственному убеждению.
В конце концов, Бёмер был прав: на сей момент всё действительно указывало на Пассека.
После звонка в управление им понадобилось всего двадцать минут, чтобы выяснить, в какой гостинице тот остановился. По счастью, зарегистрировался он под настоящим именем.
К небольшому, но изящному и явно недешёвому зданию они подъехали в четверть восьмого. Приветливая молодая женщина на ресепшене сообщила, что Пассека нет: ключ от номера он сдал примерно часом ранее, уходя. И, добавила она, выглядел превосходно.
— Хм… — хмыкнул Бёмер, когда они вышли на улицу. — Может, отправился к жене? Принарядился, чтобы произвести впечатление и уговорить её снова его принять?
— Это легко проверить.
На сей раз Беате фон Браунсхаузен открыла им дверь, выглядя куда менее безупречно, чем при прежних визитах. Волосы растрёпанно падали на плечи, на светлой блузке проступали складки, даже макияж казался не таким отточенным, как обычно.
Изумление при виде двух полицейских явственно читалось на её лице.
— Добрый вечер, фрау фон Браунсхаузен, — произнёс Бёмер не сразу, выдержав мгновение, чтобы скрыть удивление от непривычного вида хозяйки. — Мы не вовремя?
Жена Пассека, похоже, уже отчасти совладала с собой, но в голосе её по-прежнему угадывалась неуверенность. Макс ощутил нечто вроде удовлетворения от того, что и эта женщина способна нервничать. По какой бы то ни было причине.
— Можно и так сказать. К тому же вы напрасно проделали путь: мой муж здесь больше не живёт.
— Нам это известно. Но позвольте всё же зайти на минуту?
Фон Браунсхаузен провела ладонями по бёдрам, словно разглаживая брюки. Она нервничала.
— Сейчас это не слишком удобно.
— Но это важно.
Он видел, насколько ей не по себе, однако хозяйка, похоже, уже поняла: от этих полицейских так просто не отделаться. Наконец она с заметной неохотой кивнула.
— Что ж, проходите. — Она нехотя посторонилась. — У меня, знаете ли, гостья. Близкая подруга.
У близкой подруги было хорошенькое кукольное личико, и ей было от силы тридцать. Она скорее полулежала на диване, чем сидела, и испуганно встрепенулась, когда Макс и Бёмер вошли в комнату следом за хозяйкой. Блузка её выбилась из-за пояса юбки и была наполовину расстёгнута.
Жена Пассека указала на диван.
— Это Верена Ролингер, моя близкая подруга. — И, обернувшись к гостье, прибавила: — Господа из полиции. По поводу моего мужа.
— Вы знаете Харри Пассека? — спросил Бёмер, остановившись перед ней.
— Я… нет. То есть не лично.
Макс перевёл взгляд на Беате фон Браунсхаузен.
— Странно. Вы ведь, кажется, говорили, что вы с ней близкие подруги.
— И что с того? При чём здесь мой муж? — К ней явно возвращалась прежняя уверенность.
— Ни при чём. Просто необычно, когда близкая подруга не знает вашего супруга.
— Что же настолько важное, раз вам непременно понадобилось обсудить это немедленно?
— Мы разыскиваем вашего мужа, — ответил Бёмер и только теперь оторвал взгляд от Верены Ролингер. — Появились новые обстоятельства, которые делают его серьёзным подозреваемым в убийстве.
— Значит, я вовремя сделала выводы. И всё же я по-прежнему не понимаю, зачем вы пришли ко мне, если уже знаете, что он здесь не живёт.
— Мы были в отеле, где он остановился, но некоторое время назад он оттуда ушёл. Быть может, у вас есть предположения, где его искать?
Она издала звук, который при желании можно было принять за короткий циничный смешок.
— Где он шатается, меня не интересовало ещё тогда, когда он жил здесь. И уж тем более не интересует теперь, когда я его выставила. Могу ли я быть вам ещё чем-нибудь полезна?
— Да. Подтвердите ещё раз: вы уверены, что в тот вечер, когда убили Дагмар Мартини, ваш муж находился здесь, дома. Подумайте как следует. Быть может, в прошлый раз вы перепутали день.
Она нахмурилась.
— Когда это было, напомните?
— В среду вечером.
Она покачала головой.
— Нет, я не ошиблась. Он был здесь. Будь иначе, я бы вам сообщила. Скажу прямо: обеспечивать ему алиби мне и в голову не пришло бы. Надеюсь, это ясно. А вот что он делал после полуночи — этого я действительно не знаю.
— Ну? — спросил Бёмер, когда они снова сели в машину.
— Что «ну»?
— Она лесбиянка или нет?
Макс усмехнулся.
— Процитирую одного коллегу: если нечто выглядит как апельсин, пахнет как апельсин и на вкус как апельсин, разумно исходить из того, что перед тобой апельсин.
ГЛАВА 39
— Позвони этому редактору, Ланцу. Может, подскажет, куда подевался его журналист.
Бёмер притормозил у закусочной, где, по его словам, готовили лучшие жареные колбаски в Дюссельдорфе.
— Тебе что взять?
Ответить Макс не успел — зазвонил мобильный. Доктор Райнхардт.
— Что, позвольте узнать, творится с телефоном вашего коллеги? — спросил он, едва Макс отозвался, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — У меня для вас кое-что любопытное, потому и звоню сразу.
— Слушаю.
— Первоначальное впечатление подтвердилось. Раны наносились женщине на протяжении примерно шести–десяти месяцев. Поначалу довольно безобидные: мелкие порезы, уколы. Но с каждой неделей всё серьёзнее. Она страдала. Долго. И ещё одна деталь: как и у Дагмар Мартини, крови в теле почти не осталось.
— О… — вырвалось у Макса, уже выстраивавшего в голове цепочку выводов.
— Однако по-настоящему любопытны отчленённые конечности. Здесь есть разрыв во времени. Первыми ампутировали кисти — сразу после смерти, то есть полторы-две недели назад. Остальное, включая голову, отделили совсем недавно. Полагаю, вчера. Моё мнение: он разделал её на удобные для переноски части непосредственно перед тем, как вывезти в лес. А зачем срезал кисти раньше — знает, пожалуй, он один.
— По всей видимости, — отозвался Макс.
— Пока всё. Отчёт, как обычно, в ближайшее время. Приятного вечера.
Макс уже опускал телефон, когда Райнхардт добавил:
— Ах да. Передайте напарнику: пусть включает мобильный, если рассчитывает получать сведения вовремя. А то, знаете, чувствуешь себя слегка одураченным.
— Передам. Спасибо.
Макс повесил трубку и пересказал услышанное Бёмеру. Пока тот переваривал новости, добавил:
— Отсюда следуют как минимум два важных вывода.
Бёмер наморщил лоб.
— И какие же?
— Во-первых, наша изящная теория о том, как тело вынесли из квартиры Мартини, только что рассыпалась. Если её расчленили лишь вчера, мы снова упираемся в прежний вопрос — в том числе и применительно к Пассеку: каким образом кому-то удалось вытащить труп из квартиры? И отсюда — следующий: был ли там вообще труп?
— Ага. — Бёмер скривился. — А по-моему, вынести его оттуда было вполне реально. Но оставим. Что за второй вывод?
Макс не сдержал усмешки.
— Касательно отпечатков Мириам Винкель в спальне. И если я прав — а я почти уверен, что прав, — вопрос о том, как преступник вынес тело, отпадает сам собой.
По лицу Бёмера было видно: не понимает ни слова. Но Макс знал — сейчас поймёт, — и ему доставляло удовольствие вести напарника за собой.
— У нас есть кровь, несколько волос и уйма отпечатков в одной-единственной комнате, из которой, как мы выяснили, вынести тело было бы чертовски непросто. А с другой стороны — труп. Без крови. И без кистей. Ну?
Он выжидающе посмотрел на Бёмера. В следующий миг по лицу напарника стало ясно: дошло.
— Чёрт возьми!
— Именно. Преступник вырвал у неё клок волос, слил кровь, отсёк кисти. Сложил всё это в сумку, явился в квартиру Мартини, дождался Пассека и оглушил его. Затем размазал кровь — по самому Пассеку и вокруг, — рассыпал волосы. Оставалось лишь пройтись по комнатам с отрезанными кистями Винкель и оставить её отпечатки там, где требовалось. И кровавый след на стене — пустяк. Одним словом, мы вернулись к самой первой догадке: кто-то разыграл спектакль, чтобы подставить Пассека.
— Хм… — Бёмер отстегнул ремень. — Звучит в целом убедительно. Но Пассека я со счетов пока не сбрасываю. Особенно любопытно, как он отреагирует на известие о трупе Винкель. Ладно, так что тебе взять?
— Колбаску.
— Договорились. Но сперва позвони Ланцу — вдруг он знает, где Пассек. Номер у тебя есть?
Номер был. До редактора Макс дозвонился лишь со второй попытки.
— Точно не скажу, когда начало, — ответил Ланц, — но сегодня вечером в Музее Кунстпаласт благотворительный гала-вечер. Харри упоминал, что собирается туда.
Макс вспомнил: Дженни рассказывала об этом приёме. Говорила, что обязана появиться, — значит, сегодня им увидеться не удастся. Вполне вероятно, что Пассек тоже там. Это сходилось и со словами портье: Пассек покинул отель в парадном костюме.
— Если не найдёте его там, уж и не знаю, где искать. Хотя… постойте. Если ему захотелось уединения, он, возможно, уехал в старый охотничий домик тестя. Харри как-то показывал мне эту хижину — мы проезжали мимо. Говорил, старик Браунсхаузен им больше не пользуется и отдал дочери. Места там на редкость глухие.
Макс насторожился.
— Где этот домик?
— В лесу, в нескольких километрах от города.
Ланц подробно описал, как добраться.
— Спасибо. Сперва заглянем на гала-вечер. Может, повезёт.
— Полагаю, да. Такого Харри обычно не пропускает.
Повесив трубку, Макс взглянул на часы. Половина девятого. Он открыл WhatsApp и написал Дженни:
Вопреки обыкновению, Дженни не откликнулась сразу. Видимо, уже на приёме и сообщения не видит. Несколько минут Макс не отрываясь смотрел на экран, пока Бёмер не распахнул дверцу и не выдернул его из раздумий. Стоило напарнику сесть, как салон наполнился ароматом жареной колбасы — и Макс вспомнил, что давно ничего не ел.
До Музея Кунстпаласт на Эренхоф они добрались без четверти девять. Гала проходил в зале имени Роберта Шумана и примыкающем к нему фойе. У широкого входа застыли двое в тёмных костюмах; едва Макс и Бёмер приблизились, оба смерили их критическим взглядом. Ничего удивительного: среди элегантной публики Макс в джинсах выделялся особенно явно.
— Чем можем служить? — нарочито любезно осведомился тот, что слева, придвигаясь ближе к напарнику. Оба — не ниже метра девяноста и весьма плотного сложения.
— Уголовная полиция. — Тон Бёмера не оставлял сомнений: препираться из-за пригласительных он не намерен. Он предъявил удостоверение. — Нам нужно пройти.
— Сожалею, — отозвался второй. — Без приглашения пропустить вас мы, увы, не можем.
— Можете. И пропустите. На этом приёме находится человек, с которым нам необходимо побеседовать безотлагательно. Подчёркиваю: безотлагательно. Либо вы нас пропускаете сейчас же, либо я вызываю спецназ — он будет здесь через десять минут и очистит весь зал. Но прежде я хотел бы записать ваши имена. Чтобы внести в рапорт — кто именно помешал нам уладить всё тихо и быстро и, стало быть, отвечает за то, что вечер был прерван.
Макс, как и Бёмер, прекрасно понимал: блеф чистой воды. Однако на охранников подействовало. Переглянувшись, они отступили от двери.
— Только поторопитесь, — шепнул правый, когда они проходили мимо. — И будьте, прошу вас, деликатны.
Сделав несколько шагов внутрь, они огляделись. Одну половину просторного зала занимали круглые столы под белоснежными скатертями; за ними сидели гости — кто ковырял вилкой в тарелке, кто беседовал. На свободном пространстве расставили столики для фуршета. У правой стены располагался бар, за которым двое молодых людей в белых рубашках и бабочках разливали напитки с ловкостью жонглёров.
Перед баром стоял Харри Пассек — обнимал за талию молодую черноволосую женщину и что-то без умолку ей нашёптывал. Лицо тронуто лёгким загаром, смокинг сидит безукоризненно. Успех Пассека у женщин Макс вполне понимал.
— Ну вот, опять в своей стихии, — пробормотал Бёмер и двинулся вперёд.
Макс последовал за ним, высматривая среди гостей Дженни. Заметил он её в ту самую секунду, когда они почти поравнялись с журналистом. Дженни стояла в нескольких метрах от бара — с какой-то женщиной и двумя мужчинами. Один из них — Андреас Майер, он же Джо Реплей. Бывший Мириам Винкель.
Макса Дженни пока не видела и, судя по всему, веселилась от души. Реплей как раз наклонился к ней и что-то шепнул на ухо — она звонко расхохоталась. Макс мысленно обозвал себя идиотом: от этой сцены у него неприятно кольнуло под ложечкой.
— Нет, глазам своим не верю! — воскликнул Пассек, возвращая Макса к действительности. Судя по голосу, журналист успел изрядно набраться. Он обернулся к спутнице. — Дорогая, позволь представить. Господа Бёмер и Бишофф. Уголовная полиция, причём самого крутого разбора.
Пассек глупо хихикнул, схватил со стойки бокал и осушил его одним глотком.
— Нам нужно с вами поговорить, — Бёмер пропустил пьяную тираду мимо ушей. — Уделите нам минуту?
— Ноу! — Пассек так театрально замотал головой, что потерял равновесие и был вынужден ухватиться за стойку, чтобы не рухнуть. Его «Если вам есть что сказать…» прозвучало как «Ессьвам есь шо сказ…»
Он откашлялся.
— Ну, не стесняйтесь. Говорите. У меня нет секретов от… э-э… дорогая, как тебя там?
Улыбка медленно сползла с лица его спутницы.
— Ханна, — ответила она.
Бёмер закатил глаза.
— Господин Пассек, поверьте, лучше побеседовать с вами наедине.
— Не вопрос. Я всё равно в уборную собирался.
Молодая женщина шагнула в сторону, высвобождаясь из его объятий, но Пассек стремительно схватил её за плечо и стиснул так грубо, что она от неожиданности вскрикнула.
— Ну уж нет, дорогуша. Останешься здесь и послушаешь, что господа хотят сказать.
Макс шагнул вперёд и встал прямо напротив него.
— Немедленно отпустите её, — процедил он сквозь зубы, с трудом удерживаясь, чтобы не толкнуть Пассека в грудь. — Ну? Долго мне ждать?
Пассек уставился на него — три, четыре секунды, — затем ухмыльнулся и ослабил хватку. Женщина рывком высвободилась и тут же отвернулась. Уходя, она бросила через плечо:
— Мудак.
И растворилась среди гостей.
ГЛАВА 40
— Значит, вот как вы обходитесь с женщинами, которые не желают плясать под вашу дудку, — проговорил Бёмер и мягко оттеснил Макса в сторону: он опасался, что коллега вот-вот сорвётся. — А с Мириам Винкель как было? Она тоже плясать не захотела?
Вокруг уже собирались любопытные взгляды; посетители перешёптывались, сдвинув головы.
— Что за чушь вы опять мелете? Понятия не имею, что с ней, чёрт побери. Эй, бармен! — Пассек повернулся к одному из мужчин за стойкой. — Ещё виски-сауэр.
— Мы сегодня обнаружили тело Мириам Винкель, — невозмутимо продолжал Бёмер. — Её расчленили. Где вы были прошлой ночью?
Пассек уставился на него непонимающим взглядом.
— Что? Что вы такое говорите?
— Я сказал: Мириам Винкель мертва. И спросил, где вы были вчера вечером.
— Рас… расчленили? Господи. Вот же мерзость.
В голосе Пассека прорезались плаксивые нотки. Он оперся о стойку и снова и снова проводил рукой по волосам.
— Этого не может быть.
— Где вы были вчера вечером, господин Пассек?
Макс мысленно восхитился хладнокровием, с которым Бёмер повторял один и тот же вопрос. Несколько секунд Пассек не реагировал, а затем резко вскинул голову. Лицо его исказилось.
— Какое вам дело до того, где я был?! — заорал он. — Ясно вам? Никакого, чёрт возьми! А теперь — прочь отсюда.
Удивительно проворно для своего состояния он толкнул Бёмера в грудь, так что тот пошатнулся. Макс рванулся вперёд, перехватил запястье журналиста и заломил ему руку за спину — так резко, что Пассек вскрикнул от боли.
Сжав свободную руку в кулак, он попытался ударить, но движения его были слишком беспорядочными, чтобы причинить хоть какой-то вред. Промахнувшись, Пассек смахнул со стойки целый ряд бокалов, и те со звоном разлетелись по полу. Женщина в чёрном вечернем платье пронзительно вскрикнула и отскочила в сторону.
Привычным движением Макс завёл ему за спину и вторую руку, лишив всякой возможности сопротивляться.
— Отпусти, козёл! — рычал Пассек, извиваясь в железной хватке. — Тупой легавый! Отпусти, кому говорю!
Между ними мелькнула рука Бёмера, и в тот же миг Макс услышал за спиной женский голос, звавший его по имени. Когда наручники с лязгом сомкнулись на запястьях Пассека, он обернулся.
Дженни стояла, обхватив себя руками, и смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Что… ты здесь делаешь?
Её взгляд метнулся к Бёмеру и Пассеку, а затем снова к нему. Он шагнул к ней и положил руку ей на плечо.
— Всё в порядке. Мы забираем господина Пассека. — И, склонившись ближе, тихо добавил: — Не волнуйся. Я напишу позже.
Она кивнула и посмотрела на него так, что внутри всё сжалось.
Быстрая череда щелчков выдернула его из этих мыслей. Метрах в трёх стоял Патрик Матушка и делал снимок за снимком. Встретившись с Максом взглядом, фотограф приветственно вскинул руку.
— Господин Матушка… — Макс шагнул ему навстречу. — Не могли бы вы прекратить?
Фотограф пожал плечами.
— Сожалею, но это моя работа. А такое, — он кивнул подбородком в сторону Бёмера и Пассека, — газеты отрывают с руками. Я этим хлеб зарабатываю.
Макс понимал, что помешать публикации не сможет, и в каком-то смысле даже сочувствовал Матушке. В конце концов, Пассек сам навлёк беду своим дурацким поведением.
— Скажу так: вы только что нажили себе кучу неприятностей, — бросил в этот момент Бёмер Пассеку и подтолкнул его к выходу, ведя между расступающихся гостей.
Макс кивнул Матушке и двинулся следом. В зале давно стихли разговоры, и все взгляды были прикованы к ним.
— Сопротивление представителям власти — уголовное преступление. Уже за одно это можно угодить за решётку.
Пассек молчал и безропотно позволял себя вести. Казалось, силы разом оставили его. Когда они поравнялись с охранниками, уже стоявшими в зале и наблюдавшими за происходящим, один из них заметил:
— Так вот что вы называете «деликатно».
Макс кивнул на ходу.
— Именно. И радуйтесь, что мы не вызвали подкрепление.
Почти два часа спустя Макс и Бёмер сидели в допросной напротив Пассека. В управлении субботним вечером, незадолго до полуночи, было тихо — дежурила лишь ночная смена.
Журналисту сперва влили крепкого кофе, а затем позволили в умывальной подставить голову под струю холодной воды. Теперь перед ним стояли большая бутылка воды и пластиковый стаканчик, из которого он то и дело прихлёбывал. Всё это возымело действие: говорил он уже разборчивее и держался более или менее пристойно. На вопрос Бёмера, не желает ли он вызвать адвоката, Пассек молча покачал головой.
Некоторое время они наблюдали, как он глоток за глотком опустошает очередной стаканчик. Затем Бёмер раскрыл лежавшую перед ним папку, вытащил фотографию формата А4 и с глухим стуком опустил её на стол.
— Вот как выглядела Мириам Винкель, когда мы её нашли.
Пассек подался вперёд, скользнул взглядом по снимку — на нём была запечатлена расчленённая и вновь сложенная на лесной подстилке женщина — и вскочил. В несколько быстрых шагов он добрался до угла комнаты и, упёршись обеими руками в стену, надрывно вырвал.
Макс бросил на Бёмера укоризненный взгляд.
Впрочем, он понимал, чего коллега добивался этой выходкой: Бёмер хотел увидеть реакцию.
Они терпеливо ждали, пока журналист вернётся к столу. Пассек прижимал руку к животу и выглядел до крайности жалко.
— Простите. — Голос у него сел. — Но если вы мне такое показываете… Уберите, пожалуйста.
Бёмер сунул фотографию обратно в папку, перевёл взгляд на зеркало и громко произнёс:
— Может кто-нибудь зайти и прибраться? Запах, прямо скажем, крепковат.
После этого он скрестил руки на груди и испытующе посмотрел на Пассека.
— Итак? Что вы можете нам сказать?
Пассек опустил глаза.
— Ничего. Я не знаю, что случилось с Мириам после того, как она исчезла, но…
— Но? — тут же подхватил Макс.
— Это, наверное, прозвучит дико, но… я рад.
— Какого дьявола у вас может быть повод радоваться? — взорвался Бёмер. — Я показываю вам фотографию расчленённого трупа вашей бывшей любовницы — а вы радуетесь? Вы что, совсем рассудка лишились?
— Нет, — тихо ответил Пассек. — Я рад лишь потому, что теперь знаю наверняка: Мириам убил не я.
Бёмер приоткрыл рот и посмотрел на Макса.
— Он и впрямь спятил. Допился, видимо. Надо вызывать врача.
— Объясните, что вы имеете в виду, — попросил Макс.
Пассек кивнул. Он выглядел совершенно разбитым — и в то же время, каким-то труднообъяснимым образом, действительно облегчённым.
— Я долгое время считал, что Мириам на моей совести. — Он сделал ещё глоток и глубоко вздохнул. — В какой-то момент всё стало для меня слишком. Слишком тесно. Мириам начала цепляться за меня и всё чаще заговаривала о том, чтобы я ушёл от жены — чтобы нам наконец не приходилось больше прятаться.
Он снова взял стаканчик, осушил его, и Макс подлил воды.
— Но вы этого не хотели.
Пассек посмотрел на него прямо.
— Нет. И вовсе не потому, что так уж сильно люблю жену. Эту любовь она выбила из меня ещё в самом начале нашего брака. Мы женаты почти ровно четырнадцать лет. В последний раз Беата спала со мной тринадцать лет и десять месяцев назад. Секс её не интересует. И никогда не интересовал. По крайней мере, со мной.
Он помолчал.
— Мне кажется, либо её отец, либо она сама просто хотели, чтобы она была замужем. Возможно, чтобы создать видимость, будто она… ах, да какая теперь разница. Меня-то волновало одно — моё будущее. А тесть, не моргнув глазом, одним махом разрушил бы его, уйди я от его дочери к другой.
Дверь открылась, и вошёл молодой человек в коричневом комбинезоне технической службы — с ведром и тряпкой в руках. Он приветственно кивнул и с брезгливым выражением лица принялся за «наследство» Пассека в углу. Все молчали, пока рабочий наскоро убирал пятно и не вышел за дверь.
Взгляд Пассека скользнул к Бёмеру и снова вернулся к Максу.
— На чём я остановился… ах да. В общем, я решил покончить с этой связью. Написал Мириам, что нам нужно встретиться. В небольшом лесочке, где нас никто не видел. Мы уже не раз бывали там вдвоём, когда в машине… — Пассек на мгновение прикрыл глаза.
— Где это было? — спросил Макс.
— Неподалёку от замка Эллер.
Бёмер и Макс переглянулись.
— Там её сегодня и нашли.
Глаза Пассека наполнились слезами.
— Я вообще ничего не понимаю.
— Представьте себе, мы тоже, — холодно обронил Бёмер. — Дальше.
— Она приехала вечером. Мы, как обычно, поставили машины друг за другом на узкой заросшей лесной дороге, где почти никто не ездил. Я пытался объяснить Мириам, что не могу уйти от жены, что на кону всё моё существование. Ланц — близкий друг моего тестя. Я знал: старик будет давить на него, пока меня не уволят. Но она не слышала. Твердила, что работу я найду где угодно и что она зарабатывает достаточно на нас обоих. А когда я отказался менять решение, назвала меня трусом и принялась осыпать оскорблениями.
Он снова взял стаканчик и осушил его.
— Она совсем потеряла голову и даже ударила меня по лицу. Тут у меня терпение лопнуло. Сел в машину — она стояла позади её — и сорвался с места на полном газу. Я был вне себя.
Пассек замолчал, уставившись на свои руки.
— И вдруг она оказалась передо мной. Просто бросилась под колёса. Всё произошло так быстро… Раздался жуткий звук — и её не стало. Я ударил по тормозам и глянул в зеркало. Мириам лежала у обочины. И не шевелилась. Я… я решил, что она мертва.
— И вы просто уехали, — процедил Бёмер. — Бросили её и смылись, верно?
— Да. — Пассек произнёс это так тихо, что едва можно было расслышать, а затем вскинул голову и заговорил громко и быстро: — Но… вы не понимаете. Меня охватила паника. Тысяча мыслей пронеслась в голове. Всё вскроется. Жена, её отец… Я подумал, что, может быть, даже попаду в тюрьму, вся моя жизнь обратится в руины. А я ведь и правда был ни при чём...
— Сейчас расплачусь от умиления. — Бёмер с грохотом ударил ладонью по столу. — Ну же, дальше.
— Я поехал домой. На следующий день каждые десять минут проверял свежие пресс-релизы и полицейские сводки. Но — ничего. И через день — тоже. Я не мог этого понять и снова отправился на то место. Мне нужно было знать, что с Мириам.
Пассек уставился на стаканчик, вертя его в пальцах.
— Её там уже не было. Чуть дальше тянется довольно крутой откос. Он уходит вниз на несколько метров и сплошь зарос кустарником и подлеском. Я подумал, что Мириам, возможно, была тяжело ранена и…
— Вы подумали, что она поднялась и свалилась с откоса, — закончил за него Макс, видя, что Пассек не решается продолжить.
Тот кивнул.
— И вам было глубоко наплевать, что ваша бывшая любовница, возможно, лежит там, тяжело раненная, и издыхает в муках, — добавил Бёмер и вскочил. — Меня тоже сейчас вывернет.
В комнате на какое-то время повисла тишина, нарушаемая лишь скребущим звуком: Бёмер, по своей привычке, проводил ладонью по щеке.
— Лишь несколько дней спустя появились первые сообщения о пропаже Мириам. Её так и не нашли — вы знаете. До сегодняшнего дня. Теперь вы понимаете, почему я рад? — робко спросил Пассек.
— Нет, — ответил Бёмер. — Теперь я понимаю, что вы — трусливая мразь.
— Я советую вам позвонить адвокату, господин Пассек.
Макс не испытывал к журналисту ни малейшего сочувствия. Даже будучи уверенным, что Пассек не причастен к серии убийств, он понимал: тому, что тот сделал два с половиной года назад, оправдания нет. Как минимум ему предстоит ответить за оставление места ДТП и неоказание помощи.
Разговор с Пассеком записывался; при необходимости они смогут доказать, что и Бёмер, и он сам предоставили задержанному возможность связаться с адвокатом.
— Зачем? Мне стало легче оттого, что я наконец всё рассказал. Скрывать больше нечего. — И тише добавил: — И терять, пожалуй, тоже. Похоже, за последние дни я и так потерял всё.
Бёмер решил отпустить Пассека домой. К этому моменту и он уже не верил, что журналист причастен к убийствам.
Когда Макс наконец лёг в постель, было почти два часа ночи. Он отправил Дженни короткое сообщение — что скучает и с нетерпением ждёт завтрашней встречи. Несколько минут заставлял себя не смыкать глаз на случай, если она ответит, но усталость взяла своё, и он уснул.
ГЛАВА 41
Воскресенье
В половине десятого утра зуммер радиобудильника вырвал Макса из глубокого сна. Ещё не очнувшись, он нашарил смартфон и приподнялся на постели. Пришлось несколько раз протереть глаза, прежде чем на расплывшемся экране проступили хоть какие-то очертания.
Рядом с его ночным сообщением темнели две серые стрелки: дошло, но не прочитано. Значит, она ещё спала.
Он поколебался — не рано ли звонить? — и всё-таки решился. Ему не терпелось услышать её голос, особенно такой — ещё сонный, с лёгкой хрипотцой.
После первого же гудка включилась голосовая почта.
— Это я, — проговорил он немного растерянно. — Только что проснулся и захотел тебя услышать. Ты, похоже, ещё спишь. Будь умницей, перезвони, ладно? Я соскучился.
Он наскоро принял душ и позавтракал. Без четверти одиннадцать, уже садясь в машину, решил сделать крюк и заехать к Дженни. Мысль о том, что через четверть часа он сможет обнять и поцеловать её, была слишком соблазнительной, чтобы ей противиться.
На звонок в подъезд никто не отозвался; вторая попытка оказалась столь же напрасной. Он уже собрался уйти, когда дверь распахнулась и на улицу вышел молодой человек. Макс приветливо кивнул и проскользнул внутрь, пока та не захлопнулась. Через две ступеньки он взлетел по лестнице и, запыхавшись, остановился у квартиры Дженни.
Когда и здесь на звонок никто не ответил, тревога навалилась всерьёз. В голове тотчас всплыло нынешнее дело; перед мысленным взором встали снимки убитых женщин. Он забарабанил костяшками в дверь — сначала сдержанно, потом всё настойчивее. Тщетно.
Макс замер.
Он развернулся, подошёл к соседней двери и нажал на звонок. Женщина лет сорока приоткрыла дверь и оглядела его с недоверием.
— Да?
— Прошу прощения. Меня зовут Макс Бишофф. Не подскажете, есть ли в доме кто-то, у кого имеется ключ от квартиры Дженнифер Зоммер? Или, может, у вас?
— А с какой стати?
Он понял, что так не сдвинется ни на шаг, и достал удостоверение.
— Уголовная полиция. Мне срочно нужно поговорить с госпожой Зоммер.
Женщина дотошно изучила документ и только тогда кивнула.
— Первый этаж, первая дверь направо. Господин Рихтер. У нас он вроде коменданта.
— Благодарю.
Макс заспешил вниз. Инго Рихтеру было под семьдесят, если не больше. При виде удостоверения глаза его благоговейно округлились.
— Что, у госпожи Зоммер неприятности?
— Нет, всё в порядке. Я только хочу убедиться, что с ней ничего не случилось.
Дженни дома не оказалось, постель — нетронута. Судя по всему, ночью она не возвращалась. Тревога Макса росла.
Об этом думать не хотелось.
Он торопливо вытащил телефон и набрал Бёмера. Пока шли гудки, кивнул Рихтеру, не сводившему с него глаз из прихожей.
— Спасибо, можете идти к себе.
— Но я же не могу вас вот так просто…
— Можете. Удостоверение вы видели.
Он указал на дверь и снова кивнул старику. Наконец Бёмер отозвался.
— Это Макс. Я у Дженни. На ночное сообщение она не ответила — а это на неё совсем не похоже. Позвонил — трубку не взяла. Поехал сюда. Комендант открыл квартиру: на звонок и стук она тоже не отзывалась. Похоже, домой вообще не возвращалась. Я всерьёз беспокоюсь. Сам не знаю почему, но чувствую: что-то стряслось. Там ведь разгуливает этот ненормальный…
— Погоди, не части, — перебил Бёмер и шумно засопел в трубку. — Наверняка просто перебрала и заночевала у подруги. Не повод раздувать драму.
— Она почти не пьёт. А если бы и выпила — всё равно ответила бы. Тут другое.
— Вот именно: если пьёт редко, её и трёх бокалов свалит. Да и потом… тебе это не понравится, но ты ведь сам видел, сколько там вчера увивалось красавчиков. Почти все — либо богачи, либо знаменитости. А то и всё разом. Может, она с кем-то из них…
— Чушь, — оборвал Макс.
То, что Бёмер всерьёз допускал именно ту мысль, которую он сам только что от себя отогнал, взбесило его.
— Будь у неё возможность, она бы обязательно дала знать. Боюсь, с ней что-то случилось. Может, авария.
— Ладно, давай так: встречаемся в управлении и вместе сообразим, где искать твою Дженни. По рукам?
— По рукам.
В четверть первого Макс был на месте; Бёмер подъехал двадцатью минутами позже. За это время Макс успел переговорить с агентом и менеджером Дженни. Менеджер не имел ни малейшего представления, где она; агент хотя бы дала номер близкой подруги, с которой Дженни часто виделась. Но и та ничем не помогла: они не встречались и не созванивались больше недели.
С каждой минутой без вестей Макс нервничал всё сильнее.
— Ну что, есть новости? — Бёмер тяжело опустился в кресло и кивнул коллегам из следственной группы «Рейнуфер»: те сидели за столами — кто-то говорил по телефону, кто-то не отрывал взгляда от монитора.
Макс покачал головой.
— Ничего. Плохо. Очень плохо.
Таким беспомощным он не чувствовал себя давно.
— Поверь, Дженни дала бы знать, если бы могла.
Он говорил это и вслушивался в самого себя: так ли всё, как он пытается внушить Бёмеру? Напарник кивнул — но по тому, как он это сделал, Макс ясно увидел его сомнения.
— И ты не хуже меня знаешь: Дженни — как раз из того круга, где наш маньяк выбирает жертв.
Произнесённые вслух, худшие опасения словно обрастали плотью, подступали к границе возможного. От этого едва не мутился рассудок.
— А если он похитил её вчера, после гала-вечера?
Бёмер застучал по клавиатуре.
— Хорошо. Я-то убеждён, что всё скоро окажется ерундой, а твои страхи — пустыми. Но понять тебя могу. — Он чуть прищурился. — Организатор вчерашнего — некая Дуня Кольманн. Председатель общества помощи социально неблагополучным детям; в его пользу и устроили всю шумиху. Вот телефон.
Бёмер продиктовал номер, и Макс записал его на листке.
Из разговора с Кольманн выяснилось, что отдельными гостями заниматься у неё времени не было, но Дженни она видела в компании Джо Реплея и ещё нескольких человек. Заодно обмолвилась, что вчерашнее появление Бёмера и Макса считает более чем сомнительным: остаток вечера публика только об этом и говорила. И всё же Макс сумел выудить у неё имена тех двоих, с кем она заметила Дженни.
Мужчина и женщина — оба, как и Дженни, актёры. До женщины дозвониться не удалось; мужчина, некий Ханнес Герхард, знал немногим больше: они изрядно выпили вместе, и при этом крутился тот самый странный музыкант. Неприятный тип — особо подчеркнул Герхард.
Закончив разговор, Макс бросил телефон на стол.
— Мне нужно поговорить с Реплеем. И уж точно не по телефону.
Он поднялся и взглянул на Бёмера.
— Поедешь?
Бёмер с усилием выбрался из кресла.
— Поеду. Я этому типу всё равно ни на грош не верю.
Уже на выходе Макс сунул одной из коллег номер Дженни — попросил выяснить, к какой вышке сейчас подключён её смартфон.
Музыкант открыл только после того, как Макс продержал палец на кнопке звонка секунд десять, не меньше. Выглядел Реплей кошмарно: волосы торчали во все стороны, лицо опухло, под глазами набрякли тяжёлые мешки. На нём была чёрная футболка без рукавов и такие же чёрные леггинсы.
— Какого дьявола вам нужно в такое время? Честное слово, вы мне уже осточертели.
— Надо поговорить, — коротко бросил Макс. — О Дженнифер Зоммер.
— Ладно, входите. Только потише — у меня чудовищное похмелье.
В гостиной вперемешку валялась одежда. На журнальном столике красовалось несколько бутылок спиртного и два бокала; один — наполовину полон.
Макс кивнул на них.
— У вас ночью были гости?
Реплей рухнул на диван и со стоном схватился за голову.
— Были. Жаль, дама не пожелала остаться.
— Кто она?
Реплей поднял на него глаза.
— Не вижу, какое вам до этого дело.
Макс едва подавил желание схватить музыканта за ворот и как следует встряхнуть.
— Вчера вы довольно долго провели в обществе Дженнифер Зоммер. Она потом была здесь?
Реплей наморщил лоб.
— Чего? Зоммер? У меня? Да я был бы только рад. Но, боюсь, не в её вкусе.
— Когда вы видели её в последний раз? — вмешался Бёмер.
— Откуда мне знать? Я не пялюсь на часы, когда есть повод повеселиться. Может, около часа. Она стояла с этим газетчиком, а я засел у стойки.
Макс насторожился.
— С кем именно?
— Ну, с шефом Харри Пассека. Ланц или как его там.
— Ханс-Петер Ланц? — удивлённо переспросил Макс.
Главный редактор ни словом не обмолвился, что и сам собирается на вечер.
— Он самый. — Реплей снова прижал ладони к вискам. — Ещё что-нибудь? Мне правда паршиво.
— Это видно, — сухо заметил Бёмер. — Выход мы найдём сами.
— Ты ведь говорил с Ланцем. — Бёмер тронулся с места и влился в поток. — И разве не он сказал, что Пассек будет на гала-вечере? О себе — ни слова?
— Ни слова. — Тревога Макса за Дженни после разговора с Майером ничуть не унялась. Скорее наоборот.
— Тогда, пожалуй, стоит его спросить.
Так Макс и сделал. Он позвонил Ланцу — и узнал, что тот решил прийти в самый последний момент, уже поздним вечером.
— С госпожой Зоммер я беседовал минут двадцать. Она выглядела уставшей и собиралась домой.
— Когда это было?
— Около половины второго.
— Ушла одна?
— Насколько я видел — одна. Хотя, разумеется, не знаю, не встретила ли кого-нибудь в фойе.
Макс поблагодарил и положил трубку.
— Ушла в половине второго. Одна. По крайней мере, так утверждает Ланц.
Бёмер бросил на него короткий взгляд.
— И что теперь?
— К Матушке. Смотреть фотографии.
ГЛАВА 42
По дороге к фотографу позвонила коллега, занимавшаяся отслеживанием телефона. Мобильный Дженни в последний раз отметился около двух часов ночи в соте неподалёку от места проведения гала-вечера. После этого его, судя по всему, выключили.
Тревога всё туже стягивалась в груди Макса.
В отличие от Реплея, Матушка выглядел вполне отдохнувшим. Он охотно согласился показать снимки с гала-вечера, но сразу оговорился: давить на себя в вопросе публикации кадров с задержания Пассека не позволит.
К удивлению Макса, снимков с Дженни оказалось великое множество — её запечатлели в обществе самых разных людей. Когда он указал на это, Матушка кивнул.
— Это черновая съёмка. Госпожа Зоммер — благодарная натура, так что я охотно делаю лишние кадры: чтобы после отбраковки осталось достаточно по-настоящему удачных.
— Когда вы покинули гала-вечер?
Матушка на мгновение задумался.
— Около двух, пожалуй. Но госпожи Зоммер к тому времени, кажется, уже не было.
На многих снимках Дженни стояла рядом с Джо Реплеем; на двух — с Ланцем. Кого-то Матушка знал, остальные и ему самому были незнакомы. Макс отобрал около пятнадцати фотографий и попросил переписать их на флешку. В управлении он собирался посадить одного-двух коллег из следственной группы за установление личностей гостей, общавшихся с Дженни.
На обратном пути позвонила Кирстен. Уже по тому, как она поздоровалась, Макс понял: что-то не так.
— Привет, — отозвался он коротко. — У тебя всё в порядке?
— Нет, если честно. Мне нужно кое-что с тобой обсудить. Можешь заехать?
— Я на службе, Кирстен. Ты же знаешь — то самое дело. Не представляю, выпадет ли у меня вообще минута. Прости, это подождёт.
— Ах… да, конечно, извини. С моей стороны это было эгоистично. У тебя сейчас и вправду другие заботы.
В её голосе слышалось разочарование, и он с радостью взялся бы за её неурядицы — да только не теперь.
— Мне правда жаль. Я позвоню, как только освобожусь. И уделю тебе столько времени, сколько потребуется.
— Да, конечно. До связи.
Когда он положил трубку, Бёмер искоса взглянул на него, но промолчал.
Мысли Макса тотчас вернулись к Дженни.
Никогда прежде он не чувствовал себя таким беспомощным. Ему оставалось одно — надеяться, что интуиция подводит его и Дженни вот-вот объявится сама, живая и весёлая, удивляясь, с чего он так перепугался.
В управлении Макс передал флешку двоим коллегам.
— Установите всех. Обзвоните. Выясните, когда ушла Дженнифер Зоммер и был ли с ней кто-нибудь. Быстро. Каждая минута на счету.
За своим столом он ещё раз попытался дозвониться до Дженни, а затем снова набрал Ланца.
— О чём вы говорили с Дженни? — начал он, опустив приветствие.
— Простите? — опешил Ланц. — Я не понимаю…
— Я хочу знать, о чём вы с Дженнифер Зоммер говорили вчера вечером. Что, чёрт возьми, в этом вопросе непонятного?
— Макс, — предостерегающе окликнул Бёмер со своего места.
— Я… Боже мой, мы просто болтали. Ни о чём конкретном. Светские сплетни.
— Светские сплетни, значит. А об убийствах — ни слова?
— Нет.
— И это вам не кажется странным? В Дюссельдорфе орудует убийца, а вы развлекаетесь на гала-вечере и даже не упоминаете об этом?
Он поймал на себе предостерегающий взгляд Бёмера, но сдерживаться не собирался.
— Я ответил на ваш вопрос, господин комиссар. — Тон Ланца ощутимо похолодел.
— Почему вы не упомянули, что тоже идёте туда, когда мы говорили вчера вечером? И почему объявились только тогда, когда могли быть уверены: нас уже нет?
— Я вам всё это уже объяснил. И, признаться, мне не по душе ни ваш тон, ни намёки, что в нём звучат.
— Охотно верю. Но когда тебе наперебой рассказывают первое, что взбредёт в голову, а половина потом оказывается чушью, тон волей-неволей меняется. На этом всё.
Макс положил трубку и встретил серьёзный взгляд Бёмера.
— Макс, возьми себя в руки. Если на тебя поступит жалоба и исчезновение Дженни получит официальный ход, у Горгеса не останется выбора — он отстранит тебя от дела. И сейчас, признаться, я почти склонен считать это разумным.
— Что значит «получит официальный ход»? — вспылил Макс. — Что ещё должно случиться, чтобы до тебя наконец дошло: с ней что-то произошло!
Бёмер вздохнул.
— Макс, у нас на руках серия убийств. Я всё понимаю: ты на взводе, потому что твоя девушка не выходит на связь. Но у нас до сих пор нет ни единого указания на похищение. Зато есть три мёртвые женщины — одна изувечена страшнее другой. Вот ими мы обязаны заниматься. И срочно.
— Но ведь именно об этом и речь. — Макс заметил, что несколько коллег обернулись, и понизил голос. — А если этот безумец схватил Дженни? Я даже думать об этом не могу.
— Очень надеюсь, что нет. И как раз поэтому нельзя сбавлять темп.
Макс хотел выложить всё, что бушевало в голове, но собрал волю в кулак и промолчал. Напарник был прав.
— Ладно.
Бёмер удовлетворённо кивнул.
— Хорошо. Тогда задам вопрос, который весь день не даёт мне покоя. Случайность ли, что тело Мириам Винкель всплыло именно тогда, когда жена Харри Пассека выставила его за порог? При том что к этому моменту она была мертва почти две недели.
— Ты всё ещё считаешь, что он замешан?
— Скажем так: если бы Пассек оказался нашим клиентом, мы могли бы с известной уверенностью утверждать, что твою Дженни похитил не он. Он просидел у нас до самой полуночи. Если бы её действительно увезли, ему пришлось бы отсюда прямиком лететь обратно на гала-вечер, чтобы её не упустить. А это маловероятно.
— Но не невозможно, — возразил Макс, и мысли его снова закрутились с прежней быстротой. — Разовьём идею. Если Пассек вынужден был избавляться от мёртвой любовницы именно потому, что его выставили из дома, — значит, до того он прятал её там же.
— Вот уж не поверю. Слишком рискованно.
— Я тоже. Но тогда почему он предъявил её нам именно сейчас?
Бёмер резко выпрямился.
— Потому что тайник тоже принадлежит его жене. Только расположен на отшибе.
Макс мгновенно ухватил мысль.
— Охотничий дом.
Бёмер кивнул.
— Именно.
Макса словно сорвало со стула.
— Поехали.
— Не торопись. Ордера на обыск этой хижины нам никто не даст — и ты это знаешь не хуже меня. Для такого наши догадки слишком зыбки.
— А кто говорит об ордере? Я просто хочу выбраться туда и взглянуть на дом. Заглянуть в окна. Кто знает — может, что-нибудь и бросится в глаза.
Бёмер не отозвался. Макс упёр руки в бока.
— Мы здесь всё равно сидим сложа руки. Так что? Едешь со мной — или я один?
По Бёмеру было видно: он отнюдь не в восторге. И всё же поднялся и обречённо кивнул.
Бо́льшую часть получасовой с небольшим дороги они проехали молча. Как Макс ни сопротивлялся, ему не удавалось заглушить голос Райнхардта, звучавший в ушах будто зацикленная запись.
Три-четыре дня неописуемых мук. Перед Максом встало безупречное тело Дженни, её гладкая, бархатисто мерцающая кожа. И остриё ножа, вонзающегося в эту кожу, в плоть под нею, вспарывающего её. Он видел, как выступает кровь, слышал её крики.
Дом стоял в стороне от шоссе, в конце мрачного гравийного просёлка, уходившего между тесно сомкнутыми деревьями в глубь леса. Колея была так изъедена ухабами, что Бёмеру местами приходилось сбавлять ход почти до шага: объехать рытвины было попросту негде.
Сложенный из массивных брёвен, дом оказался полутораэтажным и, судя по всему, с подвалом. Лестница поднималась на просторную деревянную веранду, а оттуда вела к тяжёлой входной двери с резьбой.
— Мило, — обронил Бёмер. Этим он и ограничился.
Макс поднялся по ступеням и окинул взглядом длинный деревянный стол и массивные стулья на веранде. Всё было укрыто слоем прелой листвы, веточек и лесного сора — того самого, что устилает землю под деревьями. Он нажал на ручку. Дверь, как и следовало ожидать, была заперта.
Рядом Бёмер, сложив ладони лодочкой, приложил их к стеклу и прижался к нему лицом. Макс проделал то же самое у соседнего окна.
В центре гостиной, куда они заглядывали, стояли тёмный диван и два кресла. Вдоль бревенчатых стен — книжный шкаф и витрина. Камин в углу, вне всякого сомнения, дарил зимой уютное тепло. В глубине комнаты наверх уходила узкая деревянная лестница. Ничто не говорило о том, что домом пользовались в последнее время.
— Гляну с другой стороны.
Макс спустился и обошёл дом. За ним простирался участок размером примерно с теннисный корт — когда-то, быть может, лужайка, теперь же скорее лесная прогалина, поросшая полевыми цветами.
Почти посередине задней стены деревянная лесенка поднималась к чёрному ходу, а рядом несколько каменных ступеней спускались к подвальной двери.
Не раздумывая, Макс шагнул вниз. Эта дверь показалась ему заметно хлипче парадной — и всё же была заперта. Он разогнался и всем телом обрушился на дерево. Боль, прошившая плечо и отозвавшаяся во всём корпусе, сменилась изумлением: дверь распахнулась, и Макс ввалился в подвал.
Быстро придя в себя, он потёр ноющее плечо и огляделся. Слева к стене была прибита полка с каким попало инструментом — по большей части изъеденным ржавчиной. Напротив притулились старый велотренажёр и заросшая паутиной газонокосилка.
Макс пересёк помещение и открыл дверь напротив. Она вывела в коридор, куда выходили ещё две двери. Слева виднелись нижние ступени лестницы. Заглянув мельком в обе комнаты и не обнаружив там ничего, кроме котельной и маленькой прачечной, он направился к лестнице.
За спиной внезапно раздался голос Бёмера:
— Макс, чёрт побери, ты рассудок потерял?
Макс не сбился с шага. Не оборачиваясь, бросил:
— Сам не ожидал, что поддастся так легко. Раз уж внутри — заодно и осмотрюсь.
Наверху он очутился в тесном коридорчике, куда выходили двери кухни, ванной и той самой гостиной, которую они только что разглядывали снаружи.
Бёмер нагнал его уже в гостиной.
— Прекрати, — прошипел он. — Уходим. Немедленно. Мы полицейские, а не взломщики.
Макс обернулся.
— Да не трясись ты. Теперь уже всё равно. Мы внутри — и было бы глупо хотя бы мельком не оглядеться. Хочешь уходить — уходи, раз поджилки трясутся. А я хочу знать, есть ли здесь хоть что-нибудь, что даст нам зацепку. Может, женщин и правда держали тут. — Он взглянул на лестницу. — Может, там, наверху. Ты даже не заглянешь — просто уйдёшь? Что ж, счастливо оставаться.
Разъярённый, он протопал мимо Бёмера к лестнице.
Второй этаж представлял собой одну просторную комнату со скатами крыши, опускавшимися почти до самого пола. Поднявшись на последнюю ступень и впервые охватив помещение взглядом, Макс замер.
ГЛАВА 43
У противоположной стены, под окном, стояла двуспальная кровать; изголовьем ей служила рама из стальных трубок, и в нескольких местах к ней были пристёгнуты наручники. На полке рядом лежали кожаные плети, латексные маски, вибраторы всевозможных форм и размеров и ещё какие-то приспособления, о назначении которых Макс мог только догадываться. С потолочных балок свисали цепи, заканчивавшиеся всё теми же наручниками, а рядом тянулось беспорядочное сплетение ремней и петель; чуть поодаль покачивались качели для любовных утех.
— Чёрт, — выдохнул Бёмер, остановившись у него за плечом.
— Ну? Что я говорил?
Макс и сам ещё не знал, как отнестись к увиденному, но одно было ясно: он оказался прав.
— Похоже, мы нашли маленькую игровую господина Пассека.
Осторожно, словно одним неверным шагом мог что-то повредить или стереть след, он двинулся вглубь комнаты. Бёмер шёл за ним, стараясь не задеть ни цепей, ни ремней, свисавших с потолка.
У стеллажа Макс остановился и принялся внимательно разглядывать разложенные предметы. К Бёмеру он обернулся только тогда, когда тот кашлянул у него за спиной.
— По-моему, ты ошибаешься.
— Что?
— Ты сказал — игровая Пассека. По-моему, ты ошибаешься.
— Почему?
Бёмер кивнул в сторону шкафа высотой ему по плечо — дверцы уже были распахнуты. Сперва Макс увидел только большой плоский экран и, лишь подойдя ближе, понял, о чём речь. На полках стояли и лежали десятки коробок от DVD. Порнофильмы, сомнений не было; но и помимо этого в глаза бросалось ещё кое-что, стоило лишь взглянуть на обложки. Макс вытащил несколько дисков из ровного ряда, осмотрел одну коробку, потянулся за другой. У всех была общая черта: исключительно лесбийское порно.
— Вот дерьмо, — вырвалось у него.
— Да уж, — протянул Бёмер. — Похоже, играет здесь вовсе не Харри Пассек, а его жена. — Он повернулся и посмотрел Максу в глаза. — Ты зашёл слишком далеко.
Макс широким жестом обвёл комнату:
— А это всё?
Бёмер огляделся.
— И что с того? Беата фон Браунсхаузен, судя по всему, реализует здесь свои фантазии. Дело вкуса — но не состав преступления. И уж точно не повод вламываться в чужой дом. Ты теряешь над собой контроль, Макс. Таким я тебя не знаю.
Макс не нашёлся с ответом. В голову приходил десяток возражений, но любое из них было бы упрямым выпадом, который Бёмер тут же разнёс бы в пух и прах. От этого злость становилась только острее. Мало того что он не способен найти Дженни — он даже не в состоянии оправдать собственные действия перед напарником. Макс снова обвёл взглядом спальню.
— Допустим, всё это принадлежит жене Пассека. Но что мешало ему самому этим пользоваться?
Бёмер опустил ладонь ему на плечо:
— Мы уходим. Сейчас же. Пошли.
Жест был утешающим, но Максу больше всего хотелось в ярости сбросить эту руку.
— Я хочу, чтобы наконец объявили розыск Дженни, — твёрдо произнёс он.
Бёмер кивнул:
— Там будет видно. А теперь — на выход.
В оперативном штабе им навстречу шагнул Кауфман.
— Шеф спрашивал о вас минут пять назад.
Макс удивился, что советник полиции Горгес в управлении. Воскресенья с семьёй были для шефа священны — что бы ни горело на работе. Красноречивый признак того, под каким давлением он оказался.
— Что ж… — Бёмер развернулся и в сопровождении Макса направился в кабинет начальника.
Горгес встретил их серьёзным взглядом. Дождавшись, пока оба опустятся на стулья напротив, он откинулся в кресле.
— Итак, на чём мы стоим? И что вчера вечером произошло на том мероприятии? Утром мне уже звонила прокурор — а она, в свою очередь, долго беседовала с доктором Фаршайдтом. По его словам, вы не дали господину Пассеку связаться с ним как с адвокатом.
— Это вздор, — возразил Бёмер и в нескольких фразах изложил всё случившееся со вчерашнего дня. Закончил он тем, что они обнаружили в охотничьем домике Беаты фон Браунсхаузен.
— Как вы туда попали? — осведомился Горгес.
Бёмер опустил глаза.
— Я взломал дверь подвала, — пояснил Макс и, не дав шефу вставить слово, добавил: — Нужно немедленно объявить в розыск Дженнифер Зоммер. Она пропала прошлой ночью, и у нас есть все основания полагать, что она станет следующей жертвой этого безумца.
Горгес вскинул брови, бросил на Бёмера удивлённый взгляд и снова повернулся к Максу:
— Минуту. По порядку. Вы без всяких оснований взломали дверь частного дома? Без судебного ордера? Да ещё именно охотничьего домика Мариуса фон Браунсхаузена? Вы в своём уме?
— Это было не без оснований. Мы думали… Я думал, что найду там зацепку, которая нас продвинет.
Горгес со свистом выдохнул и повернулся к Бёмеру:
— Кто такая Дженнифер Зоммер?
— Актриса, как и Мириам Винкель, и… — начал было Макс, но Горгес остановил его движением руки.
— Благодарю. Вы можете идти. Остальное я выясню с господином Бёмером.
Макс хотел возразить, но сдержался, молча поднялся и вышел.
Бёмер вернулся минут через двадцать. Всё это время Макс сидел за столом и смотрел в монитор, где не было ничего, кроме поисковой строки Google. Сознание снова захлёстывали образы Дженни — беспомощной в руках безумного убийцы. Связанной. Избитой. Истерзанной. А он сидит сложа руки и ничего не может. Впору сойти с ума.
Он вздрогнул, когда Бёмер положил ему руку на плечо.
— Пойдём-ка со мной.
Макс поднял взгляд — лицо напарника не сулило ничего хорошего. Он встал и вышел за ним в коридор. Там Бёмер остановился и без обиняков перешёл к делу:
— Розыск Дженни мы объявим. Но Горгес отстранил тебя от дела.
Макс понадеялся, что ослышался. Этого не могло быть. Не должно было быть.
— Что?
— Мне жаль. Как только он узнал, что у вас с Дженни…
— Зачем ты ему сказал? — вспылил Макс.
Бёмер поднял ладони:
— Господи, а что мне оставалось? Он спросил в лоб. Лгать я не мог. А тут ещё эта история с охотничьим домиком… Макс, поверь, так действительно лучше. Езжай домой. Найди себе занятие, отвлекись. Я буду держать тебя в курсе.
— Чёрт. Ты совсем спятил? Я не стану сидеть дома и разгадывать кроссворды, пока Дженни в лапах у этого маньяка. И не мечтай.
Макс повысил голос так, что дверь наискосок приоткрылась и оттуда выглянула коллега, смерив их вопросительным взглядом. Бёмер жестом дал понять, что всё в порядке, — и она снова скрылась у себя.
— Я иду к Горгесу.
Макс хотел развернуться, но Бёмер перехватил его за локоть и прошипел:
— Чёрта с два. Я только что с трудом отговорил его возбудить против тебя дисциплинарное разбирательство. Ты прекрасно знаешь: в том, что касается служебных инструкций, он шуток не терпит. Будь благоразумен и езжай домой.
Макс рывком высвободился; он был так зол, что готов был броситься на напарника с кулаками. Вместо этого резко развернулся и зашагал обратно в оперативный штаб — под удивлёнными взглядами коллег собрать свои вещи.
Пять минут спустя он вышел из управления, так и не обменявшись с Бёмером ни единым словом. Смесь ярости, разочарования и тревоги за Дженни клокотала внутри и почти не давала дышать. Он бросился к машине; едва за ним захлопнулась дверца, самообладание его оставило. Как одержимый, Макс колотил кулаком по рулю, почти не чувствуя боли в ссаженных костяшках.
— Чёрт, чёрт, чёрт!
В какой-то миг руки сами опустились, и он повалился грудью на руль. В одно мгновение силы оставили его, будто он только что пробежал марафон.
Словно ведомый невидимой рукой, Макс завёл двигатель, вывел машину со стоянки и взял курс к дому Дженни. Через двадцать минут он припарковался прямо у подъезда, в зоне строжайшего запрета, подошёл к двери и раз за разом нажимал на звонок, пока наконец не сдался.
Путь до собственной квартиры он проделал как в трансе. Отпирая дверь, уже не помнил, какой дорогой добирался.
Он рухнул на диван и отдался беспомощности и отчаянию. Думал о Дженни — и снова о Дженни. Через какое-то время поднялся, подошёл к комоду, достал бутылку «Хендрикса» и стакан. И принялся пить — чтобы заглушить боль.
ГЛАВА 44
Теперь я знаю: я наконец на верном пути. Да, расстаться с тобой было мучительно, но этот шаг был необходим — и он был правильным. Я знаю это наверняка с той самой минуты, как она здесь, со мной. И знаю: ты бы меня поняла.
Я не смог бы сосредоточиться на ней так, как того требует дело, если бы чувствовал, что ты ещё где-то рядом.
Я долго просто сидел и смотрел на неё. Так же когда-то часами вглядывался в тебя, представляя, каково это будет, когда наши тела сольются вместе. Когда я всё глубже стану отдаваться чувству, и каждое моё движение всё безраздельнее подчинится медленно нарастающему исступлению.
Я подхожу. Глаза её расширяются, она что-то произносит, но слов не разобрать. Скотч…
И вот она замечает, что я ей принёс. Рвётся из пут, голос срывается на крик. По уголкам глаз скатываются слёзы. Она пытается свести раздвинутые ноги — словно нет ремней, удерживающих их врозь.
Ей страшно оттого, что она ещё не знает, сколь тонка грань между болью и наслаждением. Так тонка, что одного без другого попросту не бывает.
Я мягко веду лезвием по внутренней стороне её бёдер. Ноги подрагивают от вожделения, всё тело трепещет — я вижу это отчётливо.
Остриё касается места меж её ног. Короткий, неглубокий укол — едва ли больше, чем намёк на то, что нам ещё предстоит пережить вместе. Тело выгибается, она кричит сквозь скотч, изливая свою жажду, — но я убираю лезвие.
Скоро.
Совсем скоро.
ГЛАВА 45
Понедельник
В голове Макса бушевал отбойный молоток, желудок словно перетирали два увесистых кулака.
Он стоял, согнувшись над зеркалом в ванной, упираясь ладонями в края раковины, и вглядывался в собственное опухшее лицо — сейчас оно казалось ему как никогда чужим. Когда его в последний раз выворачивало после попойки, он и припомнить не мог. Как не мог припомнить, сколько джина в себя влил и в какой миг забылся на диване.
Думать об этом не хотелось. От одной мысли об алкоголе снова начинало мутить.
Восемь утра — а он чувствовал себя скверно на всех возможных уровнях: поверх тошноты и раскалывающейся головы немедленно навалилась мысль о Дженни.
Его отстранили. Именно теперь, когда Дженни нуждалась в нём, — после того, как её похитили, можно сказать, у него на глазах.
— Нет, чёрт возьми!
Он вздрогнул от собственного голоса. В зеркале на него смотрели покрасневшие глаза, наполовину скрытые припухшими веками.
С отвращением отвернувшись, Макс шагнул в душ, стараясь не потерять равновесия. Голова всё ещё шла кругом.
Он провернул регулятор до упора вправо и рывком открыл воду. Ледяной поток вырвал у него короткий вскрик, но Макс заставил себя стоять и терпеть. Холод хотя бы отчасти вернёт его к жизни — он знал это по опыту. С минуту он дрожал под ледяной струёй, потом прибавил горячей и ещё какое-то время простоял, отфыркиваясь, под обжигающим паром. Растираясь полотенцем, почувствовал себя чуть живее.
О завтраке не могло быть и речи — он заставил себя выпить лишь большую чашку кофе, хотя желудок грозил взбунтоваться. В половине десятого Макс вышел из квартиры и направился к машине. Ноги ещё слегка подкашивались, но тратить время на передышку он не мог.
Всю дорогу мысли неотвязно кружили вокруг неё — только вокруг неё. Воображение раз за разом рисовало жуткие картины: Дженни, теряющая рассудок от страха и боли, — и безумец, забавляющийся с ней в свои извращённые игры.
Макс то и дело бил кулаком по рулю.
Движение в центре было до того плотным, что к вилле Беаты фон Браунсхаузен он подъехал лишь в начале одиннадцатого.
Пришлось звонить дважды, прежде чем хозяйка открыла дверь и смерила его удивлённым взглядом.
— Снова вы? Я уже сказала вам всё, что могла, и не представляю, что к этому можно прибавить. — Приглашать его войти она явно не собиралась. — И, если позволите, — судя по тому, как вы сейчас выглядите, сколько-нибудь содержательная беседа с вами в любом случае маловероятна.
— Как насчёт пары историй об охотничьем домике вашего отца?
Лицо её переменилось так, что Макс понял: она мгновенно уловила, куда он клонит.
— Не представляю, какое отношение охотничий домик может иметь к вашему расследованию.
— Достаточно того, что представляю я. Когда вы были там в последний раз?
— А сами-то вы там бывали?
Её высокомерный тон действовал ему на нервы, но Макс понимал: нужно держать себя в руках, если не хочет неприятностей похуже временного отстранения.
— Фрау фон Браунсхаузен, я прошу вас всего лишь отвечать на мои вопросы.
— А иначе?
— Что — иначе?
— Если мне надоест отвечать — что тогда?
Что-то в нём сорвалось. Не исподволь, не постепенно — а разом, словно эта женщина нажала у него внутри на кнопку, над которой отчётливо значилось: «Не трогать».
— А тогда, возможно, ни в чём не повинную молодую женщину замучают до смерти. И вы сможете с гордостью заявить, что разделяете ответственность за её гибель, — потому что с успехом мешали расследованию, чёрт побери! — С каждой фразой его голос набирал силу.
Она сухо усмехнулась.
— Я? С чего бы мне мешать расследованию?
— Хотя бы из надменности и полного равнодушия к ближнему.
Презрение в её взгляде достигло предела.
— А может, этой молодой женщине придётся умереть просто потому, что вы бездарны и не способны сдвинуть дело с мёртвой точки?
— Или потому, что вам не хватает смелости признать свои лесбийские садомазохистские забавы — те самые, ради которых вы прячетесь с подружками в охотничьем домике отца.
Лицо женщины будто окаменело.
— С чего вы это взяли?
— А разве не так?
Три-четыре секунды она не отводила от него пристального взгляда.
— Разговор окончен, — обронила она и захлопнула дверь у него перед носом.
Какое-то время Макс стоял неподвижно, в считаных сантиметрах от закрытой двери. Он тяжело дышал. Его распирало изнутри так, что больше всего на свете хотелось обрушить на тяжёлое дерево град ударов и потребовать, чтобы она немедленно открыла. Но та часть рассудка, что ещё хоть как-то работала, подсказывала: этим он ничего не добьётся, лишь усугубит положение.
Он отвернулся, тяжёлым шагом двинулся к машине и тронулся. Куда — не знал и сам. Сворачивал наугад то туда, то сюда, вливался в плотный поток, замирал на красных светофорах.
Он проехал мимо дома Дженни и осознал это, лишь когда тот остался далеко позади. У памятника уланам Макс припарковался, вышел и по Инзельштрассе направился к музею Kunstpalast. В Почётном дворе остановился и попытался представить, как Дженни выходит из здания — быть может, в сопровождении мужчины — и садится к нему в машину.
Зазвонил мобильный. Звонок Бёмера.
— Хорст, — торопливо отозвался Макс. — Хорошо, что ты звонишь, я как раз собирался…
— Стоп. Погоди, — громко перебил его Бёмер. — Ты ошибаешься. Ничего хорошего в моём звонке нет. Ровным счётом ничего. Я только что вышел из кабинета Горгеса. Вышел в тот самый момент, когда у него уже валил дым из ноздрей, — ещё чуть-чуть, и он бы изверг пламя. До тебя доходит?
— Нет, я… Послушай, вам нужно…
— Нет, чёрт побери, теперь слушать будешь ты. — Голос Бёмера набирал громкость. — Старик фон Браунсхаузен позвонил в прокуратуру и высказал подозрение, что ты мог проникнуть в охотничий домик его дочери. Мёллеманн тут же явилась к Горгесу и устроила ему форменный разнос. Скажи спасибо, что ты ему во всём покаялся. Против собственных убеждений он тебя прикрыл — наплёл что-то про неотложное подозрение в отношении Пассека и про безотлагательность обстоятельств. Но взбучки ему всё равно не миновать. Велел передать: если ещё хоть раз услышит твоё имя в связи с этим делом — умывает руки. И тогда ставь крест на карьере и ищи другую работу.
— Ладно. Но теперь послушай и ты меня: вам непременно нужно опубликовать обращение к населению — не видел ли кто Дженни после приёма на улице. В обществе мужчины. И опросить всех таксистов, что работали в ту ночь…
— Слушай, ты меня за новичка держишь? Всё это давным-давно запущено. Макс, повторяю: с этой минуты держись от дела подальше. И даже близко не подходи к жене Пассека — иначе тебе уже никто не поможет. Ты меня понял?
— Эта ледяная стерва, — кипел Макс. — Видел бы ты, как она со мной разговаривала. На то, что жизнь Дженни висит на волоске, ей глубоко плевать. Я чуть не сорвался.
— Макс. Ты понял, что я тебе сказал?
— Да, да, да. Я не глухой. Пока.
В ярости он опустил телефон и огляделся.
За время разговора он успел выйти из Почётного двора с противоположной стороны, перешёл улицу и теперь возвращался к машине через Рейнский садик.
Навстречу попадались прохожие — мужчина с собакой, тесно обнявшаяся молодая пара: смеются, упиваются жизнью.
Ему во что бы то ни стало нужно было поговорить с тем, кто знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что с ним творится.
Такой человек был лишь один — сестра.
Он набрал домашний номер Кирстен, нетерпеливо выслушал гудки и сбросил, едва включился автоответчик. И тут же сообразил: сегодня ведь понедельник, сестра, скорее всего, на работе. Он позвонил ей на мобильный — и через пару секунд услышал её голос.
— Привет, это я, твой непутёвый брат. — Нарочито бодрые слова никак не вязались с его потухшим голосом.
— Что случилось? — без обиняков спросила Кирстен.
— Дело дрянь. Мне срочно нужно с кем-то поговорить. Можно я заеду к тебе после работы?
— Всё настолько плохо, как звучит?
Он замешкался — но лишь на мгновение.
— Хуже.
— Тогда через полчаса у меня. Ухожу со службы.
— Нет, я… — начал он и тут же осёкся.
ГЛАВА 46
В четверть первого он сидел в гостиной сестры напротив неё самой, и перед ним дымилась чашка кофе. К тревоге за Дженни примешивалось чувство вины: Кирстен примчалась по первому его звонку — а ведь сам он в воскресенье утром на её встревоженный голос отозвался едва ли не сквозь зубы.
Кирстен подкатила коляску так близко, что носки её туфель коснулись его ног.
— Ну, выкладывай. Что стряслось?
Макс подался вперёд и взял её за руки.
— Сначала скажи, зачем ты звонила вчера.
— Да разве это сейчас важно…
— Важно. И мне правда жаль, что я тогда отмахнулся. Прости.
Она покачала головой.
— Мне нетрудно освободить полдня. У тебя на службе всё иначе. Тем более сейчас.
— И всё-таки я хочу знать. К моему вернёмся потом.
— Ах… может, я всё себе надумала, но… с некоторых пор мне приходят в Фейсбуке очень странные сообщения. Начал какой-то тип, Томас. Писал, знаешь, довольно своеобразные вещи: дескать, как это печально — быть молодой женщиной, прикованной к инвалидному креслу, и не иметь возможности нормально заниматься сексом. По крайней мере так, чтобы мужчина остался по-настоящему доволен.
— Наверняка какой-нибудь закомплексованный придурок. Ты его заблокировала?
— Заблокировала. Но меня мучает другое: откуда он знает, что я в коляске? Я ведь нигде об этом не упоминала, и снимков моих там нет — только два портрета. Значит, откуда-то он меня знает.
— Когда это было?
— Первое сообщение — недели четыре назад.
— Хм… Ну, раз заблокировала, больше не доберётся.
— В том-то и странность. Через несколько дней пришло сообщение от другого — некоего Дирка. Написал, что я, видимо, слишком тонкокожая. Но скоро, мол, сойдусь с тем, кто не чета всем этим слюнтяям, с которыми я имела дело до сих пор. Потом — от какого-то Андреаса. Потом от Михаэля. Стоило заблокировать одного — тут же объявлялся новый, с другого профиля.
Промежутки становились всё короче, сообщения — всё более личные и мерзкие. В какой-то момент мне сделалось по-настоящему жутко, и я закрыла и входящие, и публикации на своей странице.
— Ты всё сделала правильно.
— Я тоже так подумала. А вчера пришло вот это.
Кирстен протянула ему смартфон, пару раз ткнув в экран. Это было сообщение в WhatsApp от того, кого в её контактах явно не значилось: вместо имени светился один номер.
Макс достал свой телефон и переписал номер.
— Психопат. Да ещё и бестолковый.
Он старался говорить беспечно, хотя сообщение встревожило его не на шутку.
— Я этим займусь. Владельца номера установим быстро. Больше он не объявится — ручаюсь.
— Хорошо, — отозвалась она, и Макс понял, что по-настоящему успокоить её не удалось. — Ну а теперь ты. Что случилось?
Макс убрал телефон и начал рассказывать. Об исчезновении Дженни. О своих мыслях и страхах. О проникновении в охотничий домик и о том, что они там нашли. О собственном отстранении, о разговорах с Беате фон Браунсхаузен, с Пассеком, с остальными. Он ограничился событиями последних двух дней.
— Горгес отстранил меня, потому что обязан был это сделать. Я понимаю. Но одна только мысль, что Дженни во власти этого психопата… Не могу же я сидеть сложа руки и ждать, что предпримут Бёмер с коллегами. А всякий мой шаг тут же поставят мне в вину — нарушение устава. В худшем случае останусь без работы. Ты хоть представляешь, каково это?
— Представляю. Но тебе не остаётся ничего другого, кроме как довериться напарнику, — сказала Кирстен, когда Макс закрыл лицо ладонями.
Он снова опустил руки.
— Этого мало. Я знаю, Бёмер — опытный полицейский. Но мыслит он до ужаса старомодно. Мы хорошая команда потому, что дополняем друг друга. А он один…
— Он вообще знает, как невысоко ты его ценишь?
— Что? Неправда, я такого не говорил. Наоборот, ценю — и очень. Просто считаю…
— Тогда доверься ему, Макс. Он знает, как много значит для тебя Дженнифер, и сделает всё, что в его силах.
Макс кивнул.
— Пожалуй, ты права. Во всяком случае, после этого разговора мне легче. Спасибо.
Он поднялся и поцеловал Кирстен в лоб.
— А этим сочинителем займусь прямо сейчас. Это и отстранённому по плечу.
Они крепко обнялись, и Макс вышел из квартиры. Насколько сильно ещё недавно он жаждал поделиться с сестрой тревогами, настолько же внезапно на него теперь накатило беспокойство.
Едва устроившись в машине, он открыл браузер и принялся листать онлайн-версии крупных газет. Через несколько минут обречённо сдался, закрыл вкладки и набрал Бёмера.
— Привет, Макс. — В голосе напарника звенело плохо скрытое раздражение. — Чего тебе?
— Как у вас? Что-нибудь новое?
— Нет. Было бы — давно бы сообщил.
— А газеты? В сети я так нигде и не нашёл обращения к свидетелям. Почему так долго? Ты же видел, что этот выродок сделал с остальными. Каждая минута на счету, если Дженни у него.
— Чего мы до сих пор не знаем наверняка.
— Да брось. Не настолько же ты наивен. Её нет уже полтора суток. Ни единого знака жизни. Конечно, она у него.
— Так или иначе, обращение мы разослали по всем редакциям. В сеть его выложат в ближайшее время, завтра напечатают и в бумажных выпусках. Но чудес и они не творят.
— Чёрт, я…
— Макс. Хватит. Поезжай домой, отвлекись. И даже не думай вести расследование сам. Повторяю: если сейчас не уймёшься, Горгес в лучшем случае пересадит тебя в кабинет.
— Понял я, понял. Но ты позвонишь сразу же, как только что-то выяснится. Ясно?
— Позвоню.
— Спасибо.
Макс дал отбой и поехал домой.
Был ранний полдень, когда он переступил порог гостиной. На журнальном столике всё ещё стояла бутылка джина.
ГЛАВА 47
Вторник
Ночь обернулась сплошным кошмаром.
Накануне Макс весь вечер пытался хоть чем-то занять себя и в итоге прикончил остатки джина. Только так удавалось выносить собственное бездействие и бессмысленность происходящего.
Он бродил по новостным сайтам, заглядывал на жёлтые форумы и в Facebook, включил телевизор и тупо смотрел в экран, почти не понимая, что там происходит. Прошлая ночь всё ещё отдавалась в теле свинцовой тяжестью, и в какой-то момент он провалился в беспокойный сон, населённый жуткими видениями.
Макс с трудом выбрался из постели и долго стоял под душем. Бёмер так и не объявился — значит, о Дженни по-прежнему ни слуху ни духу. Он проверил смартфон: со вчерашнего вечера и там ничего не изменилось.
Позавтракав, он вышел из дома.
Дженни исчезла двое с половиной суток назад. Если этот безумец и дальше будет действовать по прежней схеме, она, скорее всего, ещё жива. Вот только Макс запрещал себе представлять, что тот успел с ней сделать.
Он обязан сделать всё, чтобы её нашли. И уже знал, с чего начнёт.
Ему повезло: фотограф Матушка оказался дома. В его взгляде мелькнуло удивление, когда на пороге он снова увидел Макса.
— Простите, что опять вас беспокою. Но мы… я отчаянно ищу хоть какую-то зацепку — что могло случиться с Дженнифер Зоммер. Возможно, на одном из ваших снимков есть то, чего мы до сих пор не заметили. Мне хотелось бы ещё раз их просмотреть.
— Хм… раз надо — значит, надо. Проходите.
Особого восторга в голосе Матушки не звучало, и Макс его вполне понимал.
В прихожей он обернулся:
— Есть ещё кое-что, о чём вам стоит знать. Меня отстранили от дела и временно отправили в отпуск — исчезновение Дженни касается меня лично. Так что обратиться к вам я могу теперь лишь как частное лицо. Помогите мне найти её, пока не поздно.
Матушка нахмурился:
— Вас отстранили потому, что дело касается вас лично? — Он покачал головой. — Вот это логика. Как раз когда у человека личный интерес, он и должен землю рыть.
— В том-то и загвоздка. Когда слишком рьяно берёшься за дело, невольно заходишь дальше, чем дозволено инструкциями.
— Н-да… ну хорошо. Покажу я вам эти снимки.
— А не могли бы вы сбросить их мне на флешку? Чтобы я спокойно всё изучил дома.
— Хм… только если я могу быть уверен, что ни одна фотография не уйдёт на сторону.
Макс кивнул:
— Даю вам слово.
Они подошли к письменному столу, и Матушка несколькими щелчками мыши вывел на экран снимки с гала-вечера.
— Это все? — Число фотографий показалось Максу подозрительно малым.
— Все, что остались. Менее удачные я уже отсортировал и удалил.
— Чёрт. Безвозвратно?
— В смысле?
— Откройте, пожалуйста, корзину.
Матушка понял с полуслова:
— Ваша правда. Они должны быть там.
И действительно: в папке удалённых файлов обнаружилось не меньше полусотни снимков того вечера. Матушка отменил удаление — фотографии вернулись в исходную папку. На первом же кадре, который он открыл, стояла Дженни в окружении небольшой компании. От неё буквально исходила радость жизни. У Макса так защемило в груди, что пришлось опереться о край стола.
Матушка встревоженно поднял на него глаза:
— Всё в порядке?
За считанные секунды Макса накрыла едва переносимая тошнота.
— Сейчас пройдёт. Можно к вам в ванную? На минуту.
— Да, конечно.
Макс склонился над унитазом, ожидая, что его вот-вот вырвет. Напрасно. Спустя какое-то время он подошёл к раковине в тесной ванной и всмотрелся в своё отражение. Выглядел он жутко. Кожа — тусклая, почти серая. Налитые кровью глаза и щетина на небритых щеках довершали картину: собственное лицо казалось ему чужим.
Он заставил себя отвернуться, плеснул в лицо холодной водой, вытер лицо и руки и повесил полотенце обратно на крючок. В этот момент взгляд его упал на наручные часы Матушки, лежавшие на полке под зеркалом. Стекло треснуло, но часы шли.
Когда Макс вернулся, Матушка поднялся из-за стола и протянул ему флешку:
— Здесь все снимки того вечера.
Макс взял её и пошёл следом за фотографом к выходу.
— Спасибо. Может, повезёт — найду что-нибудь.
— Она вам очень дорога, не так ли?
— Больше, чем просто дорога.
— Да, я понимаю. Вижу её только на разных мероприятиях, но она действительно удивительная женщина.
— Да… что ж, ещё раз спасибо.
— Рассчитываю, что вы удалите все фотографии, когда они больше не понадобятся.
Макс задержался рядом с ним в открытых дверях:
— А ничего, если одну-две оставлю себе?
— Да, пожалуйста. Надеюсь только, что скоро вы сможете сами сделать много её снимков.
— Я тоже очень на это надеюсь.
До редакции Макс добирался почти сорок минут и оказался на месте лишь в четверть первого. Он рассчитывал застать Ланца в кабинете до обеда. В этом ему, по крайней мере, повезло. А вот сам разговор повернулся совсем не так, как он себе представлял. Едва Макс — как перед тем Матушке — выложил начальнику Пассека всю правду о своём положении и упомянул об отстранении, Ланц посмотрел на него ледяным взглядом.
— Значит, я должен отвечать вам на какие-то новые вопросы. — Он прислонился к краю стола и скрестил руки на груди. — Знаете, жизнь — это взаимный обмен. Припоминаю: пару дней назад я оказался на месте, где нашли труп. Первым из журналистов. И мог бы сделать неплохой материал — дай мне тогда хоть крохи информации. Ничего, что поставило бы под угрозу следствие, — пара деталей для статьи. Но двум господам сыщикам помогать мне не захотелось, и они меня отшили. Забавно, не находите: теперь один из этих двоих стоит передо мной и просит об одолжении.
— Это же совсем другое. Мы не могли ничем с вами поделиться — сами почти ничего не знали. К тому же…
— Вам лучше уйти, господин Бишофф. Нам не о чем разговаривать.
Макс не верил собственным ушам:
— Вы готовы поставить под удар жизнь молодой женщины из-за уязвлённого самолюбия? Вы это серьёзно?
— Уйдёте сами или мне позвонить в полицию?
Макс грубо, в сердцах, выругался и вышел — напоследок с силой хлопнув дверью.
Вернувшись к себе, он сразу сел за компьютер и скопировал фотографии с флешки Матушки на жёсткий диск. Пока система переносила данные, он сходил на кухню и достал из холодильника бутылку воды.
Снова усевшись за компьютер, Макс открыл первый снимок, едва взглянул на него и тут же закрыл: Дженни на фотографии не оказалось. Как выяснилось, это был один из немногих кадров без неё. Почти на каждом следующем она присутствовала — то с мягкой улыбкой, то в искреннем смехе; серьёзной — почти нигде.
Должно быть, в тот вечер она перекинулась словом буквально с каждым из гостей: снимки с Ланцем и Реплеем были далеко не единственными — почти на каждой фотографии она стояла рядом с кем-то новым. Это отнюдь не облегчало задачу — отыскать хоть какую-то зацепку, которая указала бы, с кем именно Дженни покинула мероприятие около половины второго ночи.
Даже с Пассеком она успела поговорить — правда, от этого разговора остался всего один снимок. Да и алиби у него было вполне надёжное: едва ли ночью он гнал от самого управления через весь Дюссельдорф, чтобы перехватить Дженни на выходе с гала-вечера.
Ещё один кадр: Дженни с двумя женщинами, все трое с бокалами в руках. Макс внимательно прошёлся взглядом по заднему плану, но ничего подозрительного не заметил. Курсор уже был подведён к углу экрана — закрыть и эту фотографию, — когда вдруг он разглядел нечто такое, от чего перехватило дыхание.
Он увеличил снимок, сдвинул изображение, пока нужный фрагмент не оказался прямо перед глазами, и увеличил ещё раз. Теперь сомнений не оставалось — и это открытие едва не лишило его рассудка.
ГЛАВА 48
Несколько мгновений Макс сидел перед монитором, словно окаменев. Он хотел наклониться ближе к экрану, но тело не слушалось. Это было уже неважно: он увидел то, что хотел увидеть.
Как он мог не заметить? Ни одной детали, ни единого слова. А ведь тот всё это время был рядом. Макс готов был отвесить себе пощёчину за собственную слепоту.
Дрожащими пальцами он схватил смартфон. Тот выскользнул и глухо стукнулся об пол. Макс нагнулся, подобрал его, на этот раз удержал — и набрал номер Бёмера.
Напарник ответил сразу.
— Макс, я же тебе сказал…
— Хорст. Я знаю, кто это.
— Что?!
Голос срывался, пока Макс выкладывал, что разглядел на фотографии и что это значит. Закончил он тем, что выезжает сию же минуту и рассчитывает на помощь. Ответа он ждать не стал — оборвал разговор, вскочил со стула и выбежал из квартиры.
Оружие осталось в управлении. Сейчас это ничего не решало. Лишь бы Дженни была ещё жива. Остальное разберётся на месте.
В машине, по счастью, лежала магнитная мигалка. Макс прилепил её к крыше и сорвался с места, вдавив педаль в пол.
Он нёсся по улицам Дюссельдорфа, ныряя в узкие переулки, чтобы обойти магистрали и не терять секунды на светофорах. Мысли налетали одна на другую так стремительно, что ни одну не удавалось додумать до конца.
Он давил на клаксон, уходил от встречных машин, сквозь зубы бросал проклятия. Страх — нет, паника — оттого, что теперь, когда он наконец знал, кто похитил Дженни, он всё равно может опоздать, давила на грудь так, что невозможно было вдохнуть.
Он добрался спустя, как ему показалось, целую вечность. Едва машина остановилась, Макс выдернул ключ из замка зажигания и выпрыгнул наружу, оставив водительскую дверь нараспашку. Подбежал к входу, вдавил кнопку звонка в слабой надежде, что ему откроют, ничего не подозревая. Никто не отозвался. Стояла тишина, которую нарушал лишь шум приближающегося автомобиля.
Хоть бы это был Бёмер. Макс выдохнул с облегчением, когда из-за угла и вправду вынырнула знакомая машина. Напарник припарковался рядом с его CC, выхватил оружие и шагнул навстречу.
— Ну?
— Никого. Сейчас разобью стекло.
— Макс, ты точно уверен?
— Абсолютно.
Он стянул куртку и обмотал ею локоть. В следующий миг стекло рядом с входной дверью разлетелось с грохотом. Звон разнёсся по улице так, что его наверняка услышали за несколько домов. Ему было всё равно.
Быстрыми движениями Макс вычистил осколки из нижней части рамы и уже собирался подтянуться, когда Бёмер поймал его за рукав. Макс раздражённо обернулся — и увидел, что напарник протягивает ему пистолет.
— Держи. Твой. На всякий случай прихватил.
Макс взял оружие, благодарно кивнул и пролез в окно. Через пару секунд он уже стоял в прихожей и открывал дверь Бёмеру.
Начали с гостиной. Бёмер прикрывал, Макс стремительно вошёл в проём и повёл стволом по комнате. Взгляд выхватывал углы молниеносно. Пусто.
Кухня, ванная, кабинет. Комната за комнатой они прошли первый этаж и остановились у лестницы, уводившей в подвал. Чуть дальше другая лестница поднималась на второй этаж.
Бёмер вопросительно взглянул на напарника.
— Я вниз, — шепнул Макс.
Если Дженни удерживали в этом доме, подвал казался ему вероятнее. Бёмер кивнул и показал глазами наверх. Спускаться вдвоём было нельзя: если безумец засел на втором этаже, у него оставался шанс ускользнуть.
Осторожно, ступень за ступенью, Макс сошёл вниз и ступил на выложенный плиткой пол. Дыхание было частым, прерывистым и казалось ему неестественно громким, хотя он старался не издать ни звука. Быстро оглядевшись, он двинулся к самой дальней двери.
Ладонь легла на ручку. На миг он прикрыл глаза. Толкнул дверь и с поднятым пистолетом шагнул внутрь. Котёл, бак с мазутом, несколько картонных коробок с плиткой на полу — и больше ничего.
Следующая дверь. Та же процедура. Вдох — и вперёд.
Картина, открывшаяся перед ним, ударила с силой молнии. Рассудок за долю секунды вобрал все детали, и тело захлестнуло адреналином.
Плотно обшитые стены. В углу — унитаз без сиденья. Топчан.
Дженни — на стуле, обнажённая, с широко разведёнными ногами, открывавшими страшную, зияющую рану. Тело сплошь в чудовищных увечьях, повсюду — кровавые потёки. Голова бессильно свесилась, как и правая рука. Кисть была погружена в канистру. То, что торчало из предплечья, — тоже.
Напротив сидел Матушка. Тоже голый, обильно потеющий. Одна ладонь лежала на груди Дженни, вытянутый палец был глубоко погружён в рану — там, где прежде был сосок. Другой рукой он возился между собственных ног.
Ещё пока Матушка оборачивался, Макс уже был в движении. За шаг до него оттолкнулся от пола и прыгнул, врезавшись в голое, скользкое от пота тело с такой силой, что отшвырнул его метра на два.
Сам он тоже рухнул. По бедру полоснула острая боль, но он отмахнулся от неё, как и от Матушки, издававшего на полу звуки, едва похожие на человеческие. Вскочил, в два шага оказался возле Дженни и выкрикнул её имя — как приказ подать хоть какой-то знак.
Дженни не откликнулась. Он смотрел на её тело — одну сплошную кровавую рану — и не знал, за что браться. Взгляд упал на повисшую руку, из которой торчала трубка, уходившая в канистру. Её кровь уходила по этой трубке в сосуд.
Макс рванул трубку — и кровь брызнула ему на рубашку. Большой палец тут же впечатался в артерию выше раны, и он надавил так, что поток иссяк.
За спиной послышался шум, потом его имя. Бёмер.
— Скорую. Быстро, — выдавил Макс.
Голос прозвучал чужим. Глаз от Дженни он не оторвал ни на секунду.
Она жива. Жива. Её сердце гнало кровь — значит, билось.
— Дженни, — прошептал он. — Останься со мной. Прошу тебя.
Взгляд снова заскользил по её телу. Её нужно было освободить, немедленно. Дрожащими пальцами Макс принялся распускать ремни, державшие её ноги разведёнными, заставляя себя не смотреть на истерзанную плоть между бёдрами. Он плакал, ругался, а пальцы то и дело срывались с узлов.
Наконец справился — и едва успел подхватить обмякшее тело, когда оно качнулось вперёд.
Бережно подняв Дженни, он уложил её на топчан. Руки и ноги повисли плетьми, голова тоже. Ничто в ней не говорило о том, что она ещё жива.
Макс на миг поднял глаза, отметил, что Бёмер возится с Матушкой, всё ещё лежавшим на полу, — и снова повернулся к Дженни.
Следующие минуты тянулись, как в одном из тех снов, где всё окутано ватой и густым, почти непроницаемым туманом.
В какой-то момент кто-то потянул его за руку. Макс уже занёс кулак — но это был санитар, смотревший на него с сочувствием. Рядом над Дженни склонилась врач.
Он позволил оттеснить себя в сторону. Двое санитаров перетягивали руку Дженни жгутом, третий как раз входил в комнату с тёмными пластиковыми пакетами и трубками в руках.
Пакеты с кровью, прошептал голос в дальнем уголке сознания.
Туман не рассеивался. Макс стоял, привалившись к стене, словно предмет, который здесь оставили, и смотрел на врача. Кровь Дженни темнела пятнами на её белых брюках.
В комнату входили всё новые люди — должно быть, коллеги. То ли они молчали, то ли он попросту не слышал. Ему было всё равно. Всё в нём сужалось до Дженни, как луч прожектора, наведённый в одну точку и топящий остальное в темноте.
Наконец врач выпрямилась. Медленно. Слишком медленно. И санитары отступили от Дженни. Макс оттолкнулся от стены.
— Почему… вы остановились? Ей лучше?
Взгляд врача. Макс знал этот взгляд — и рассудок отчаянно отказывался принимать то, что в нём было. Нет. Нет.
— Ну скажите же. Как она? Она справится, да?
Женщина молчала. Только смотрела на него — с тем самым сочувствием, — а санитары уже сворачивали оборудование. Никто больше не занимался Дженни. Она лежала обнажённая на грязном топчане — одна, забытая. Этого не могло быть.
И пока он ещё пытался подобрать к происходящему хоть какой-то смысл, врач произнесла то самое — непостижимое, немыслимое:
— Мне очень жаль.
Макс не знал, сколько он смотрел на эту женщину, прежде чем она добавила:
— Она потеряла слишком много крови. Сердце не справилось.
Он набрал в грудь воздуха, хотел что-то сказать — и тут же забыл что. Мир больше не состоял из слов. Не сейчас. В нём остались только он и ещё один человек.
Макс медленно повернулся, пока не встретился глазами с Матушкой. Тот сидел на полу со связанными за спиной руками; по бокам стояли Бёмер и Кауфман.
— Получилось бы, — произнёс Матушка. — С ней бы получилось. Если бы вы не явились.
Макс рванулся вперёд. Где-то позади уже кричал Бёмер:
— Держите его! Держите!
Но он уже был рядом с Матушкой и со всей силы впечатал кулак ему в лицо. Фотограф повалился навзничь. Макс накинулся следом, бил и пинал голого мужчину изо всех сил. Несколько коллег оттащили его в сторону — он вырвался и снова бросился на Матушку.
Крики, вопли, удары. Его опять оттащили, прижали к полу. Он почувствовал укол. Отбивался ногами, молотил кулаками. Бесполезно.
Через какое-то время тело налилось неестественной тяжестью, лица над ним поплыли и исказились, всё закружилось; что-то потянуло за край сознания — и наконец пришла спасительная тьма.
ГЛАВА 49
Четверг
Когда Макс вошёл в комнату, примыкавшую к допросной, начальник управления Горгес и прокурор Мёллеманн уже были на месте. Часом раньше его выписали из больницы, и он прямиком поехал в управление. Бёмер обещал тянуть с началом допроса до его приезда.
Мёллеманн шагнула навстречу и протянула руку.
— Сочувствую. По поводу вашей подруги.
— Спасибо, — сухо отозвался он.
Горгес тоже подал руку, но не проронил ни слова — лишь коротко кивнул и склонился к микрофону:
— Можно начинать.
Сквозь стекло Макс видел напарника. Напротив Бёмера сидели Матушка и его адвокат — ещё совсем молодой человек в сером костюме. При виде фотографа сердце у Макса заколотилось, но он дал себе слово: ничего, что могло бы стать поводом для отстранения.
Пока Бёмер перебирал бумаги, Горгес покосился на Макса.
— И вышли вы на него, стало быть, по часам?
— Да. Они лежали у него в ванной. Часы Дженни. Я узнал их по фотографии.
Мёллеманн подалась вперёд, минуя Горгеса взглядом.
— А вам не пришло в голову, что таких часов может быть сколько угодно? Что речь попросту об одной и той же модели?
— Нет. На стекле была трещина. Точно такая же, как на часах Дженни на снимке.
— И всё же — вывод довольно рискованный. — Она отвернулась и перевела взгляд на стекло.
— Но ведь он у нас в руках, верно? — обронил Макс и сосредоточился на том, что происходило в допросной.
Горгес откашлялся.
— Бёмер доложил, что задержанный оказал упорное сопротивление и утихомиривать его пришлось силами нескольких сотрудников.
— Да, так всё и было.
— Господин Патрик Матушка, — донёсся из динамиков электронно-искажённый голос Бёмера, — признаёте ли вы, что похитили Дженнифер Зоммер и в течение нескольких дней подвергали её пыткам? И что нанесли ей рану на руке с намерением убить обильной кровопотерей?
— С ней всё бы получилось, — отозвался Матушка так, будто речь шла о любимом блюде. — Не явись вы — получилось бы. — Он держался расслабленно, почти безмятежно.
— Ответьте, пожалуйста, на вопрос.
— Он отвечать не станет, — вмешался адвокат. — Мой подзащитный принял решение не давать показаний и не высказываться ни по одному из предъявленных обвинений. Прочие вопросы можете оставить при себе.
Бёмер в ярости ударил кулаком по столу.
— Не указывайте мне, как делать мою работу. И уж тем более — что мне оставлять при себе. Я буду допрашивать вашего подзащитного столько, сколько сочту нужным. Улик достаточно, чтобы он до конца жизни отправился либо в тюрьму, либо в психушку.
Он снова повернулся к Матушке.
— Мои коллеги основательно потрудились над вашими компьютерами и нашли на внешнем диске зашифрованные файлы. Вы не поверите, что мы там обнаружили. Сотни снимков — вы задокументировали каждый шаг своих извращений. Дженнифер Зоммер, Дагмар Мартини, Петра Цедерман. А уж Мириам Винкель — тысячи кадров. Так что ваше молчание не стоит ровным счётом ничего.
Он выдержал паузу, скользнув взглядом по зеркалу Гезелла, отделявшему допросную от смежной комнаты.
— Мне вот что любопытно: где находилась Мириам Винкель те два с половиной года, что считалась пропавшей?
Матушка кивнул — почти мечтательно.
— Я, кажется, уже говорил, что на этот раз почти получилось? Чистый, сосредоточенный экстаз. Но — увы…
Макс сунул руки в карманы и стиснул кулаки.
ГЛАВА 50
Эпилог
— Ну, как ты?
Бёмер положил ему руку на плечо и сочувственно посмотрел в глаза.
— Неважно, — отозвался Макс и опустился на стул, уходя из-под его ладони. Сейчас он не выносил ни малейшего прикосновения. — Кстати, спасибо.
— За что?
— За ту историю, которую ты подсунул Горгесу. Про сопротивление Матушки.
— Ты в любой момент можешь вернуться на службу. Горгес отменил отстранение. Правда, советует побыть пару дней дома. Возьми больничный. Я, кстати, того же мнения.
Макс устало кивнул.
— Да, пожалуй, так и сделаю. — Он поднялся. — Удачи тебе с допросами. Может, получится его подловить, если задеть за самолюбие. Выстави его слабаком, который и женщину-то удовлетворить не…
— Макс. Иди домой.
— Ладно. До скорого. Я объявлюсь.
Он вышел из кабинета, затем из здания. Мелькнула мысль заехать к Кирстен — и тут же погасла. Сестра была единственным человеком, с которым он мог говорить без оглядки, до конца откровенно; и всё же сейчас, о Дженни, — нет, даже с ней не хотелось. Пока не хотелось. Мысли о Дженни были для него святыми, и делить их он не желал ни с кем.
Дома он опустился на диван, чуть погодя повалился на бок, вытянул ноги. Перевернулся на спину и уставился в побелённый потолок.
Со смертью Дженни в нём разлилась пустота — будто у него украли душу.
Годами он жил один и был этим доволен. Любая попытка женщины сблизиться обрывалась самое позднее тогда, когда ей и вправду удавалось продвинуться хоть на шаг. И так было верно. Он целиком отдавался своему делу, и это казалось единственно правильным.
Пока не встретил Дженни. Он пытался подобрать слова, которыми мог бы описать самому себе то, что к ней испытывал. Назвать это просто любовью — было мало. Слишком легкомысленно распоряжаются этим словом, чтобы оно хоть отчасти передавало то, что он чувствовал. А может быть, именно его он всю жизнь и искал?
То, что он испытывал к Дженни, что испытывал к ней и теперь, — словами не выразить.
Он не замечал слёз, стекавших по вискам мимо ушей к затылку.
Отныне он будет жить только ради работы. Ради того, чтобы ловить мразь вроде Матушки и навсегда отправлять её за решётку.
Дженни больше нет, но ещё долго её образ будет заполнять его сердце так, что в нём не останется места ни для кого другого.
Когда-нибудь память о ней поблёкнет — Макс это знал, пусть сейчас и не мог себе такого представить. Но даже тогда она не исчезнет совсем: что-то от неё в его сердце всё же останется.
Глубокий шрам.
КОНЕЦ КНИГИ