Arno Strobel
Kalte Angst
Арно Штробель
Холодный страх
Второй роман серии Макс Бишофф
(2018)
Оглавление
Пролог
Глава 01
Глава 02
Глава 03
Глава 04
Глава 05
Глава 06
Глава 07
Глава 08
Глава 09
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Глава 39
ПРОЛОГ
Она стояла неподвижно, не сводя глаз с фигуры перед собой.
Гигантская пластиковая голова мухи выглядела настолько правдоподобно, что от страха и омерзения она обмочилась.
Полусферические фасеточные глаза размером с футбольный мяч — тёмные, зловещие — впивались в неё. Безжалостно. Гипнотически.
Из уродливого черепа торчали жёсткие щетинки, а снизу его завершал толстый, с руку, чёрный хобот.
Она медленно осела вдоль стены. Та стала её последней опорой, не давая дрожащим ногам окончательно подломиться.
— Ну вот. Теперь ты смотришь.
Этот голос.
Металлический, едва разборчивый, словно порождённый машиной.
Она уже слышала такие голоса у людей, которым после удаления гортани приходилось пользоваться электронным устройством, произносившим слова за них.
Сейчас этот голос лишь усиливал охвативший её ужас.
Хобот гротескно шевельнулся, когда фигура снова заговорила:
— Ты ведь прекрасно понимаешь, что здесь происходит, не так ли? Знаешь, кто я. Знаешь, что это должно случиться. Но смотреть правде в глаза не хочешь, трусливая дрянь.
— Кто… кто вы? Почему вы это делаете?
— Лукас. Тебе это имя ни о чём не говорит?
— Лукас? Нет… я…
Она увидела, как шевельнулась рука с ножом. Как кончик лезвия чуть глубже вошёл в кожу на шее Мануэля.
Он издал тихий, жалобный звук, но не посмел пошевелиться.
Тёмная капля бесконечно медленно поползла вниз, оставляя на гладкой коже тонкую дорожку.
Она смотрела на всё это так, будто перед ней была сцена из фильма, пущенная в замедленной съёмке, чтобы сделать ужас ещё мучительнее.
Губы её приоткрылись. Ей хотелось молить, просить, умолять. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы предотвратить то, что казалось неизбежным.
Собрав остаток воли, она оторвала взгляд от страшной сцены и перевела его на фигуру у входа в гостиную — неподвижную, с размозжённым черепом.
Но металлический голос грубо вернул её к реальности.
— Ты видела знаки. И прекрасно знаешь, что это должно случиться.
Пауза.
— И ты ведь сама этого хочешь. Разве нет?
Когда она не ответила, фигура повторила:
— Разве нет?
— Нет! Пожалуйста, не надо!
Её голос был лишь цепочкой хриплых, надломленных звуков.
— Пожалуйста, не делайте этого. Что бы ни…
— «Пожалуйста, не надо», — передразнил её голос.
И в тот же миг уродливая мушиная голова так резко повернулась к Мануэлю, что хобот хлестнул его по лицу, как мясистый кнут.
Мануэль снова тихо всхлипнул. Его щёки были мокры от слёз.
— Посмотри на неё, — приказала фигура, указывая на женщину подбородком. — Какая трусиха. Притворяется, будто ничего не понимает. Будто не распознала знаки, хотя они были яснее ясного.
Прошло несколько секунд, в течение которых чёрные полусферы глаз словно прожигали ей кожу.
— Её жалкий умишко не желает признать, что всё происходящее — только для её же блага. Что я обязан это сделать, потому что у неё не хватает смелости.
Рука фигуры резко дёрнулась вверх, и лезвие вошло Мануэлю в шею по самую рукоять — так легко, словно в масло.
ГЛАВА 1
Звонок раздался в пять утра, в среду.
— Ночь кончилась, — бросил Бёмер без предисловий. — Двойное убийство в Герресхайме.
Макс рывком сел и спустил ноги с кровати.
— Заедешь за мной? — Язык ещё не слушался.
— Нет, уже в пути. Бери свою тачку. И поторопись.
Бёмер продиктовал адрес и отключился, не дав задать ни единого вопроса. Макс поднялся, шатаясь прошёл в гостиную, выудил из-под папок, заваливших письменный стол, огрызок бумаги, нацарапал адрес и побрёл в ванную.
Четверть часа — и он уже за рулём. Мигалка на крыше, девяносто по Графенбергер-аллее. Минут через двадцать он был на месте.
У обочины выстроились патрульные машины. Перед воротами участка стояла скорая.
Макс втиснулся рядом с «Ауди» напарника, заглушил мотор и вышел. Полутораэтажный особняк проступал тёмным силуэтом на фоне предрассветной синевы. Дорожка из каменных плит рассекала газон надвое и упиралась в распахнутую входную дверь.
Навстречу от дома шагал Ян — криминалист, который своим северным происхождением не просто не тяготился, а откровенно щеголял.
— Мойн!
Белый бумажный комбинезон, пластиковые бахилы на ногах. Макс кивнул ему и прибавил шагу — пока тот не завёл один из своих легендарных монологов.
Полдорожки осталось позади, когда Ян всё-таки крикнул вслед:
— Слабонервным туда лучше не соваться!
Макс поднял руку, не оборачиваясь.
У порога он остановился. Изнутри доносились приглушённые голоса. Коренастая фигура Бёмера в дальнем конце прихожей перекрывала проём в соседнюю комнату. Справа от входа лестница уходила на второй этаж.
Напарник его пока не заметил.
Макс набрал воздуха и попытался собраться.
Стоило переступить порог, Бёмер обернулся.
— Вот и ты. — Мотнул головой вглубь. — Там работал полный психопат.
Он по-прежнему загораживал проём, но Макс был на полголовы выше и поверх его плеча увидел ноги тела, распростёртого на полу. Кивнул в сторону комнаты:
— Пустишь?
Напарник молча вжался спиной в стену. Макс вошёл. Гостиная.
Убитый лежал ничком. Джинсы, синяя рубашка. Череп размозжён — бесформенное месиво в обширной кровавой луже. Осколки кости и мозговое вещество разлетелись по полу, по стене. Тёмные брызги достали даже ножку стола в двух метрах от тела.
Убийца молотил чем-то тяжёлым, не останавливаясь, как одержимый.
Зрелище чудовищное. Но оно потрясло Макса куда меньше того, что открылось, когда он поднял взгляд.
В примыкавшей открытой кухне на полу сидел мальчик, привалившись спиной к стене. На вид лет тринадцать. Футболка насквозь пропитана кровью из раны на шее. В ране по самую рукоятку, остриём косо вверх, торчал нож.
Невидимый кулак стиснул Максу внутренности — безжалостно, до тошноты.
— Тот, с проломленным черепом, — Рольф Дариус, — раздалось так близко к уху, что Макс вздрогнул. — Мальчик — его сын Мануэль. Ему было двенадцать.
Макс смотрел на бескровное лицо ребёнка. Ни слова. Ни движения. Ничего.
А потом разум, судорожно цеплявшийся за реальность, дал сбой. Детские черты поплыли, как отражение в потревоженной воде, и когда вновь обрели чёткость — стали другими. Лицо молодой женщины. Красивой. Знакомой. Глаза распахнулись, взгляд рывком нашёл его — столько ужаса, столько отчаянной мольбы, что у Макса перехватило дыхание.
— Макс, что с тобой?
Голос Бёмера — хриплый, далёкий. Сознание ухватилось за него, как за канат, и потянулось обратно в настоящее. Прочь из прошлого. Прочь из того подвала. Прочь от…
— Макс! — Тяжёлая ладонь на плече, встряхнула. Перед глазами — лицо напарника. — Ты в порядке?
— Да. Нормально.
Он отвернулся от мёртвого ребёнка и провёл ладонями по лицу.
— Что с матерью?
— Наверху, с врачом. Видела всё. Шок.
— Попробую поговорить.
Макс пошёл к лестнице, не опуская взгляд.
Наверху, через распахнутую дверь спальни, он увидел женщину. Бёмер шёл следом. Она лежала на кровати неподвижно, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. Пряди тёмных волос прилипли ко лбу.
На краю постели сидела врач, проверяла пульс. Услышав шаги, подняла голову.
— Доброе утро. Бишофф, уголовный розыск. Мой коллега Бёмер. — Макс остановился на пороге. — Можно поговорить с фрау Дариус?
— Нежелательно. У неё шок, нужна госпитализация…
— Она единственный свидетель, — Бёмер протиснулся мимо Макса в комнату. Негромко, но веско: — У неё могут быть решающие показания.
Врач задержала взгляд на пациентке. Нехотя кивнула и поднялась.
— Хорошо. Но я не ручаюсь, что она способна отвечать.
Бёмер подошёл к кровати. Женщина не шелохнулась.
— Фрау Дариус. Нам очень жаль. Мы понимаем, что вам пришлось пережить. Но нам нужна ваша помощь.
Тишина. Ни тени реакции.
— Расскажите, что здесь произошло.
— Он был такой уродливый.
Тихо — почти шёпот. Но быстро, неожиданно быстро. Макс подался вперёд, напрягая слух.
— Кто? — Бёмер мгновенно. — Кто уродливый? Тот, кто это сделал? Как он выглядел?
— Муха. Он… он… — Слеза выкатилась из уголка глаза, скользнула по виску, впиталась в подушку.
— Он убил моего мальчика… — Голос оборвался.
Бёмер коротко переглянулся с Максом.
— Можете описать этого человека?
— Муха. Уродливая муха.
— При чём тут муха?
— Я виновата.
— Фрау Дариус…
Голова дёрнулась. Глаза распахнулись — безумные, белые.
— Он сказал, что я виновата! — крик вырвался из самого нутра. — Я виновата! Я…
Ладони к лицу. Худое тело затряслось, мелко, потом всё сильнее, и наконец забилось в рыданиях.
— Достаточно, — отрезала врач, когда Бёмер потянулся к руке женщины. Два шага — и она у кровати. — Никаких вопросов. Вы видите, что с ней. Немедленная госпитализация.
— Хорошо. — Бёмер поднялся. — Мы подъедем. Куда?
— Университетская клиника.
Он кивнул Максу и вышел. Макс задержался на секунду — вздрагивающие плечи, лицо, зарытое в подушку — и пошёл следом.
Внизу они переговорили с криминалистами и судмедэкспертом, уже закончившим первичный осмотр. Череп Рольфа Дариуса размозжён молотком; молоток валялся на полу в нескольких метрах от трупа. Нож в шее мальчика, по всей видимости, принадлежал к набору кухонных ножей, найденному в одном из выдвижных ящиков.
— Что она имела в виду — про муху? — произнёс Макс вслух, когда полчаса спустя они вышли на воздух.
— Понятия не имею. — Бёмер поморщился. — Тяжёлый шок. Может, заметила муху в тот момент, когда при ней убивали сына.
Неубедительно. Но ничего лучше и Максу на ум не шло.
Через несколько шагов он остановился и с силой выдохнул. На душе было погано — глухо и тяжело.
— Что творится в больных головах этих ублюдков? — процедил сквозь зубы.
Бёмер дёрнул плечом.
— Знали бы — глядишь, что-нибудь предотвратили бы. Но ты меня удивляешь. Залезать к ним в головы — разве не твоя работа?
Макс не понимал, зачем это сейчас. И это его задело.
— Ладно. Объясню ещё раз. Ты путаешь две разные вещи. Попытка систематизировать мышление подобных субъектов — и в лучшем случае предугадать их следующий шаг — основана исключительно на анализе поведенческих паттернов. Статистическая база, корреляция с социально-экономическими характеристиками. Не более того.
Он поймал себя на мрачном удовлетворении, наблюдая, как лицо Бёмера вытягивается.
— Оперативный аналитик не составляет психологических портретов, как тебе до сих пор почему-то кажется. И не лепит фоторобот преступной личности. Знаешь почему? — Пауза. Взгляд в упор. — Потому что никто не в состоянии этого сделать.
Бёмер помолчал. Пожевал губу. Кивнул.
— Я это и говорю.
Развернулся и бросил через плечо:
— В управлении.
Макс провожал его взглядом, пока тот не скрылся за оградой и не хлопнул дверцей. Потом двинулся к своей машине.
Утренний Дюссельдорф тёк за окнами — чужой, ненужный. Макс не замечал ни домов, ни светофоров. Мысленно он снова и снова прокручивал увиденное в доме семьи Дариус —
Восстановить картину удалось. Взглянуть на неё холодно, отстранённо — нет. Бескровное лицо ребёнка раз за разом заслоняло все остальные образы, черты расплывались и собирались в женское лицо — глаза, распахнутые от ужаса, беззвучный крик.
Макс мотнул головой. Попытался снова. Тот же результат.
Ярость пришла без предупреждения — резкая, оглушительная. Ладонь обрушилась на руль. «Чёрт!» Ещё удар. Ещё. Он бил по баранке, пока слепая злость не притупилась настолько, чтобы можно было дышать.
Глубокий вдох. Стекло вниз. Лицо навстречу утреннему ветру.
Отчаяние подступало медленно, но неотвратимо. После того дела — дела, в которое он увяз эмоционально куда глубже, чем имеет право следователь, — им завладело неутолимое желание убирать психопатов с улиц. Но именно оно, то проклятое дело, теперь мешало работать. Делало каждый шаг тяжелее, чем когда-либо прежде.
Он поднял стекло, вызвал телефонную книгу через кнопки на руле, подвёл курсор к имени Кирстен. Глянул на часы — без малого семь. Обычно она в это время уже на ногах.
Сегодня тоже. Трубку сняла после второго гудка.
— Доброе утро, сестрёнка. Не разбудил?
— Нет, я давно встала. — Короткая пауза. — Но судя по времени… Что случилось, Макс?
Она знала его слишком хорошо. Звонок в такой час означал только одно. Он помедлил, сжимая руль.
— Я с места преступления. Скверная история. Мужчина и его двенадцатилетний сын. Оба мертвы. Мать смотрела на всё это.
— Господи… — Тихий выдох в трубке. — Как ты?
— Это первое убийство после перерыва…
— Знаю. Потому и спрашиваю.
Макс замолчал. Стиснул руль так, что побелели костяшки.
— Этот мёртвый мальчик… У него вдруг появилось лицо Дженни.
ГЛАВА 2
Когда Макс добрался до управления, Бёмер уже был на месте.
Не исключено, впрочем, что он и сам сделал крюк по дороге. Маршрут, которым ехал во время разговора с сестрой, начисто вылетел из головы.
Напарника он нашёл на кухне. Тот колдовал над кофемашиной. Завидев Макса, Бёмер молча достал вторую чашку из навесного шкафчика и поставил рядом.
— Где тебя носило? Я тут уже десять минут кукую.
— С сестрой разговаривал.
— Ну да, — Бёмер хмыкнул. — Телефон и женщина — это всегда бездна времени.
— Доброе утро, коллеги.
В дверном проёме стояла Верена Хильгер. Сорок лет, тёмные волосы, фигура, при виде которой кое-кто из коллег мужского пола забывал моргать. Макс знал — она фанатично занималась спортом.
Старший комиссар перевелась к ним из Кёльна два месяца назад. Не сработалась с начальством. Макс её прекрасно понимал: он знал того человека по семинару, который вёл главный криминальный комиссар Бернд Менкхофф. Блестящий сыщик, но педант до мозга костей, а в человеческом общении — ходячее бедствие. Хильгер с её страстью к эзотерике наверняка действовала на Менкхоффа как красная тряпка.
Впрочем, Макс был убеждён: весь мистический спектакль она разыгрывала ради чистого удовольствия. Ей нравилось морочить коллегам голову, и она в этом преуспевала.
— Только что услышала про убийство. Правда, что жертв двое?
Бёмер вытащил свою чашку, подставил чистую, ткнул кнопку. Машина загудела.
— Двое, — подтвердил он, перекрикивая кофемолку. — Одна из жертв — двенадцатилетний мальчик.
— О Боже…
— Ну, Он-то, судя по всему, отвернулся.
— Ужасно.
Она качнула головой, но уже через мгновение печаль на её лице уступила место лукавству.
— Тогда маленькая порция хорошего настроения вам точно не повредит. Я заглянула в гороскоп — и знаешь что, Хорст? Несмотря на весь этот кошмар, звёзды к вам благосклонны. Сегодня тебя ждёт встреча с загадочной темноволосой незнакомкой.
Бёмер демонстративно окинул взглядом её волосы до плеч.
— Удивляюсь, конечно, что загадочная незнакомка забрела в контору в такую рань. Но всё сходится.
Оба улыбнулись.
— А ты, Макс…
Он поднял ладонь.
— Избавь. Не хочу знать, что меня ещё поджидает.
Он понимал: шутки между следователями на таких делах — всего лишь защитный рефлекс. Но ему было не до того. Хильгер это уловила и настаивать не стала.
В коридоре навстречу попался начальник управления Александр Горгес. Он тут же увлёк обоих к себе в кабинет, где Бёмер коротко обрисовал картину.
— Когда сможете допросить женщину?
— Пока неясно. Позже свяжемся с больницей.
Горгес провёл ладонью по коротким, стальным от седины волосам.
— Пресса раздует историю с ребёнком на всю страну. Нам нужны результаты. Быстро.
Взгляд его остановился на Максе.
— У вас всё в порядке?
— Да. Всё в норме.
— Хорошо. За работу.
В кабинете Бёмер потянулся к телефону.
— Позвоню в больницу. Узнаю насчёт допроса.
— Погоди. — Макс остановил его жестом. — Лучше поеду без предупреждения. По телефону ты нарвёшься на медсестру, и тебя отошьют. А когда я заявлюсь лично, спровадить меня будет сложнее.
Бёмер поджал губы.
— Допустим. Но почему «я»? Почему не «мы»?
— Её напугает, если мы нагрянем вдвоём. И потом… — Макс помедлил. — Не пойми превратно, но, может быть, сейчас я чуть более… чуткий.
Он следил за лицом напарника, пытаясь прочесть реакцию. Бёмер невозмутимо выдержал взгляд.
— Ладно. Поезжай.
— И всё?
— А чего тебе ещё? Валяй. Мне самому неохота препираться с эскулапами. Но сначала, — он кивнул на монитор, — напишешь отчёт по месту преступления.
Полтора часа спустя Макс выехал из управления и был рад побыть наедине с собой.
До клиники — двадцать минут. Ещё через двадцать он понял, что имел в виду Бёмер.
Три медсестры, три переадресации — и наконец ординаторская, где он смог поговорить с лечащим врачом Беаты Дариус. Тот оказался подтянут и сухощав, как сам Макс, но чуть ниже ростом — около метра восьмидесяти — и лет на двадцать старше. Стало быть, за пятьдесят. Бейдж на белом халате гласил: «Д-р О. Гаймер».
На просьбу Макса врач покачал головой — твёрдо, без тени колебания.
— Мне жаль, но фрау Дариус сейчас не в том состоянии.
— Речь не о допросе. Несколько вопросов — крайне важных. От её ответов зависит, схватим мы преступника быстро или нет. Если не сможет говорить — приму. Но хочу хотя бы попробовать.
— Она неконтактна. Вела разговоры с мёртвым сыном. Приступы крика — один за другим. Нам не оставалось ничего иного, как ввести сильнодействующие психотропные препараты.
— Вы её седировали.
Вопреки здравому смыслу внутри поднялась глухая злость — оттого что он бессилен, что прямо сейчас не может задать ей ни единого вопроса.
— Она не в состоянии давать показания.
— Я понял. А убийца её мужа и двенадцатилетнего сына тем временем гуляет на свободе и спит спокойно. Потому что врач решил: нам пока знать ничего не положено.
Слова ещё звенели в тишине ординаторской, когда он осознал — срывает злость на человеке, который просто пытается помочь своей пациентке.
Гаймер не успел опомниться — Макс опередил его.
— Простите. Это было нечестно.
Врач на мгновение сжал губы, потом расслабился.
— Нечестно — да. Но я вас понимаю. Только прошу: поймите и меня. Мой приоритет — благополучие пациентки. Препараты защищают её рассудок от непоправимого ущерба.
— Понимаю. Когда мне приехать снова?
Гаймер взял листок со стола, черкнул несколько цифр и протянул Максу.
— Мой мобильный. Позвоните ближе к вечеру.
У лифта он вспомнил то время, когда сам — чуть ли не каждый вечер — вёл разговоры с мёртвой. Бывало, плакал. Бывало, выкрикивал в пустоту боль и ярость.
Он спустился на несколько этажей и долго шёл больничными коридорами, пока не остановился перед входом в Институт судебной медицины. Взгляд на часы — без малого десять. Тела доставили наверняка. Если повезёт, вскрытие уже началось.
В секционном зале доктор Рейнхардт поднял голову от стола. Узнав Макса, он молча набросил простыню на маленькое хрупкое тело мальчика.
Макс благодарно кивнул и подошёл ближе. На очертания под зелёной тканью старался не смотреть.
— Доброе утро. Был в здании, решил заглянуть. Есть уже что-нибудь?
Рейнхардт покачал головой.
— Только начал. Закончу — скину на почту.
— Спасибо.
Он поймал себя на том, что рад уйти отсюда поскорее. Уже повернулся к двери, когда Рейнхардт негромко окликнул:
— Я не психиатр. Но вы вернулись всего несколько недель назад. Мне кажется, пока не стоит себя этому подвергать.
Коротким движением головы он указал на стол.
— Спасибо, но это моя работа. Прошло больше полугода. За это время — курс терапии, много сеансов, серьёзных разговоров.
— Помогло?
— Безусловно.
Макс кивнул — пожалуй, чересчур энергично.
Сев в машину, он задал себе тот же вопрос. На этот раз ответ прозвучал иначе.
ГЛАВА 3
На полпути к управлению Макс решил сделать крюк и заехать к дому Дариусов. Коллеги наверняка уже закончили — значит, можно будет осмотреться без помех.
Бёмер такой самодеятельности не одобрит, но для того, что задумал Макс, нужна была тишина. А язвительных замечаний напарника — тот, Макс знал, не упустит случая — ему сейчас хотелось меньше всего.
Он набрал номер и довольно долго ждал ответа.
— Ну? — без предисловий отозвался Бёмер. — Поговорил?
— Нет. Вкололи успокоительное — у неё началась истерика. Раньше вечера с ней не потолкуешь.
— И ты, стало быть, считаешь, что это нельзя было выяснить по телефону?
— Так шансов было больше. А не накачай её транквилизаторами… Ладно, теперь уже всё равно. В общем, заеду на место. Хочу ещё раз всё спокойно осмотреть.
— Ясно. И, надо полагать, дому тоже милее, когда ты приезжаешь один. Я прав?
— Да перестань. Посижу там где-нибудь, дам обстановке подействовать. Кто знает…
— Что ж. Может, и правда выйдет толк.
— Ладно. До скорого.
Он уже с облегчением потянулся положить трубку, когда Бёмер произнёс:
— Макс.
— Да?
— Это ведь разовое дело, верно?
— Ты о чём?
— Послушай. Я знаю, тебе пришлось несладко. Но если ты теперь в принципе предпочитаешь работать в одиночку — попрошу, чтобы мне подыскали другого напарника.
Оба замолчали. Наконец Макс пересилил себя:
— Это исключение. И к тебе отношения не имеет.
— Тогда всё в порядке. До скорого.
Когда Макс подъехал, двое криминалистов как раз грузили в машину последнее оборудование. На его вопрос ответили, что следов преступника пока не нашли, — но он и сам знает: настоящая работа начинается только в лаборатории.
Макс поблагодарил и вошёл в дом, предварительно осмотрев замок входной двери. Ни повреждений, ни царапин.
В прихожей он на секунду задержался, огляделся, затем шагнул в гостиную и остановился там, где лежало тело Рольфа Дариуса. Опустился на корточки, оглядел засохшие лужи и брызги крови на полу и на ближней мебели, потом перевёл взгляд к кухне — туда, где, прислонённый спиной к стене, сидел мёртвый мальчик.
Макс поднялся, привалился к стене, обвёл комнату взглядом. Ни выдвинутых ящиков, ни распахнутых шкафов; телевизор и стереосистема на своих местах. Ничто не указывало на то, что преступник собирался что-либо украсть. Не было и следов борьбы.
Макс прикрыл глаза секунд на пять-шесть, глубоко вздохнул и, открыв их, посмотрел в сторону распахнутой двери гостиной.
Макс оттолкнулся от стены и пересёк гостиную, направляясь к раздвижным стеклянным дверям, за которыми тянулась просторная деревянная терраса с лаунж-мебелью. И здесь — никаких следов взлома. И всё же каким-то образом преступник оказался внутри. Этим придётся заняться вплотную.
Он обернулся. Отсюда хорошо просматривались оба места, где нашли тела.
Макс ещё раз задержал взгляд на кухне, вернулся в прихожую и поднялся на второй этаж.
Огляделся. Четыре двери — все распахнуты. Родительская спальня прямо напротив лестницы, рядом ванная. Сбоку от пролёта — что-то вроде кабинета, а в конце короткого коридора — дверь в детскую.
Макс подошёл к детской и остановился на пороге.
Спускаясь, Макс внимательно оглядывал всё вокруг. Ступени, перила… Ни единой зацепки.
Перед входом на кухню он остановился, не сводя глаз с того места, где сидел Мануэль.
Макс мысленно увидел лицо мальчика — таким, каким оно было в миг смертельного ужаса, когда приходит осознание: сейчас ты умрёшь.
Макс тряхнул головой, отгоняя подступающих призраков, и отвернулся. Бесполезно. Без показаний Беаты Дариус с мёртвой точки не сдвинуться. Она хотя бы ответит на часть вопросов. По крайней мере, он на это надеялся.
Когда Макс вошёл в кабинет, Бёмера за столом не оказалось. Тот появился лишь час с лишним спустя — как выяснилось, возвращался с обеда.
Во второй половине дня пришли результаты вскрытия Рольфа и Мануэля Дариус. Ничего нового: лишь подтверждение того, что следователям уже было известно. Рольфу Дариусу проломили череп двумя ударами молотка, причём смертельным оказался уже первый.
На теле мальчика, кроме смертельной колотой раны в шею, повреждений не нашли — если не считать ожога в области гениталий; по словам доктора Райнхардта, ожогу было не меньше года, и по виду он мог остаться от пролитой жидкости.
Вечером, наконец добравшись до квартиры, Макс чувствовал себя совершенно выжатым — и при этом взбудораженным так, как давно уже не был. А ещё было кое-что — такое, чего он прежде никогда не испытывал.
Его всегда приводило в ярость то, на что оказывались способны люди, то, что они творили с себе подобными, — и эта ярость неизменно гнала его по следу очередного больного ублюдка, пока он не брал того за шиворот. Но сейчас к убийце, лишившему жизни отца и сына, он испытывал не ярость. Это была ненависть. И он догадывался почему.
Макс достал из шкафа в гостиной бутылку «Monkey 47», прошёл на кухню, бросил в стакан лёд и намешал крепкий джин-тоник. Вернувшись в гостиную, опустился на диван и с наслаждением сделал большой глоток. Впервые за долгое время он пил один — но напиток был бесподобен и действовал благотворно.
Макс думал о доме Дариусов и о своей попытке влезть в голову убийце. И тут вспомнил, что собирался позвонить доктору Гаймеру — узнать, как Беата Дариус. Он выудил из бумажника визитку и через несколько секунд уже разговаривал с врачом. Тот объяснил, что допрашивать женщину можно будет не раньше завтрашнего утра: действие таблеток постепенно ослабевает, но ей настоятельно нужен покой.
Макс поблагодарил, положил трубку и позволил себе ещё глоток. Потом откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и отдался усталости. В голове было странно пусто — словно мозг взял передышку, в которой мыслей, вытекающих одна из другой, попросту не рождалось.
И в ту самую минуту, когда он начал думать о том, что это размышление и есть не что иное, как осознанные мысли, — картины вернулись. Так внезапно и с такой силой, что Макс застонал. Он распахнул глаза, рывком выпрямился — но этих секунды-двух хватило, чтобы увидеть изуродованное тело Дженни во всех подробностях и с той же мучительной отчётливостью — ухмыляющуюся физиономию чудовища, сотворившего это с ней.
Макс схватил стакан и осушил его одним глотком. С колотящимся сердцем поднялся и пошёл на кухню — намешать ещё один джин-тоник.
Доставая лёд из холодильника, он снова услышал в голове голос доктора Гаймера:
Совсем недавно он и сам перестал принимать психотропные средства, выписанные ему полицейским психологом. Пожалуй, те были слабее тех, что дали Беате Дариус, но в конечном счёте служили одной цели. Защищать рассудок.
Прежде чем вернуться со свежим стаканом в гостиную, Макс заглянул в ванную, где держал таблетки. Сегодня он примет одну: чувствовал, что защита действительно нужна. От воспоминаний. А главное — от этих жутких картин.
Чуть позже, когда он выдавил на ладонь одну таблетку, то какое-то время смотрел на неё — а потом выдавил вторую. В том состоянии, в каком он пребывал, двух хватит, чтобы вытеснить картины. Самое меньшее.
Минуту спустя он запил три таблетки щедрым глотком джина.
ГЛАВА 4
Грохот был невыносим, но откуда он шёл и что означал, Макс понять не мог: сознание плавало, не находя опоры. Первой сквозь шум пробилась тупая пульсирующая боль в голове. Следом — резь в глазах, едва он приподнял веки.
Мысли медленно всплывали на поверхность, и наконец он сообразил, что лежит на диване одетым, а грохот — всего лишь дверной звонок: кто-то давил на кнопку, не отпуская.
Кряхтя, он приподнялся — удары в висках рассыпались на короткие ритмичные взрывы — и мгновение спустя уже стоял, покачиваясь, в распахнутой двери.
— Ты хоть представляешь, который час? — спросил Бёмер неожиданно мягко и тут же покачал головой. — Впрочем, с таким видом тебе и стрелки не разглядеть. Десятый час.
Он протиснулся мимо Макса и направился прямиком на кухню — к узкой барной стойке с двумя кожаными табуретами. Опустился на один, бросил коричневый пиджак на столешницу и посмотрел на напарника со смесью раздражения и усталости.
— Сваришь кофе?
— Да, конечно. —
— Макс, я понимаю, тебе многое пришлось пережить…
Макс остановил его движением руки.
— Погоди. Прошу. Дай мне пару минут прийти в себя.
— Ладно. — Бёмер соскользнул с табурета. — Иди в душ, под холодную. Кофе сделаю сам. Мне нужна твоя голова.
Минут через десять они сидели друг против друга, и перед каждым дымилась чашка.
— Хорст, я… — начал было Макс, но напарник поднял ладонь.
— Погоди. Сначала послушай, что меня гложет. Объяснишь — и, может, быстро закончим и вернёмся к психопату, который всадил ребёнку нож в горло. Скажу прямо: я знаю, через какую дрянь ты прошёл, и даже представлять не хочу, каково это. Но! — Он поднял указательный палец. — С тех пор как пару недель назад ты вышел из отпуска, мне казалось, ты держишься. На тебя можно было положиться на все сто. Больше того, временами ты казался даже чересчур рьяным, буквально одержимым — даже в самой тупой проверке по базе. И вот первое после твоего возвращения общее дело об убийстве, то самое, где нужна эта хватка, — и ты вдруг срываешься. Я не психолог, но мне казалось, за убийцей ты будешь гнаться ещё злее. Думаю, ты меня понимаешь. А что делаешь ты? Лезешь в одиночку, напиваешься, не являешься с утра в управление. Макс, скажи прямо: поговорить с Горгесом, чтобы он снял тебя с дела?
— Нет! — Макс сам удивился резкости собственного голоса.
Бёмер кивнул.
— Так я и думал. Тогда выкладывай. Убеди меня, что на тебя можно положиться и что мы вместе прижмём эту мразь.
Макс помолчал, собираясь с мыслями.
— Дело в мальчике. Он был так же беспомощен перед своим убийцей, как тогда Дженни. Я вдруг увидел её лицо, Хорст. Не то, которое улыбалось, — а то, каким оно было там, в подвале. Эту муку, этот ужас… всё, что с ней сделали, до мельчайших подробностей. Впервые за два с лишним месяца. Меня просто подкосило. А вчера я, честно говоря, выпил немного. Два джин-тоника. Но сверху проглотил три таблетки — из тех, что дал психолог. Видимо, они и уложили. И мне не просто неловко — мне перед тобой стыдно.
— Хм… — Бёмер кивнул. — И как ты намерен действовать дальше?
Макс твёрдо посмотрел ему в глаза. Тот же вопрос он задавал себе под душем — и успел на него ответить.
— Больше такого не будет. Таблетки мне не нужны. Я не могу помешать этим картинам возвращаться, но могу изменить то, как они на меня действуют.
— И как же?
— Как ты сам и подсказал. Не дам им себя сломить. Буду напоминать себе, что перед нами — такая же мразь, как… ну, ты знаешь. — Он так и не смог произнести имя. — И что, может быть, я… что мы избавим другую Дженни от того же кошмара, если сосредоточимся на одном: поймать негодяя.
— И, может быть, ещё одного ребёнка. — Бёмер посмотрел на него в упор. — Ты уверен?
— Уверен.
— И если я решу, что так будет лучше и для тебя, и для дела, — ты без возражений уйдёшь с расследования?
— Безоговорочно.
— Хорошо. Тогда собираемся. Я звонил в больницу — нам разрешили допросить Беате Дариус. — Он поднялся и прибавил: — И это притом, что лично я туда не ездил.
Когда они вошли в палату, женщина лежала, глядя в потолок, и Макс в первое мгновение решил, что ей снова стало хуже. Но стоило им сделать несколько шагов к кровати, как она повернула голову.
— Вы, должно быть, из полиции. — Голос был тихим, но не дрожал и не срывался. Ни малейшего сходства с тем, что было накануне. — Мне сказали, что вы придёте.
— Фрау Дариус, нам очень жаль, что приходится тревожить вас в такую минуту. — Бёмер остановился и посмотрел на неё с сочувствием. — Моя фамилия Бёмер, это мой коллега Бишофф. Мы ведём расследование, и вы — единственный человек, кто может рассказать, что случилось позавчера ночью в вашем доме.
— Я понимаю. Сделаю всё, что смогу.
— Поражает, с каким самообладанием вы держитесь, — сказал Макс, и сказал искренне.
Из уголка её глаза выкатилась слеза.
— Нечем тут восхищаться. Это только снаружи. Лекарства заглушают всё внутри.
Бёмер подтянул один из стульев, расставленных у квадратного деревянного стола, поставил его к кровати и кивком предложил Максу сделать то же. Когда оба сели, он коротко кивнул напарнику.
Макс посмотрел на женщину, стараясь говорить мягко и ровно.
— Фрау Дариус, не могли бы вы рассказать, что случилось той ночью?
Она отвела взгляд и остановила его где-то на стене.
— Меня разбудил звук. Сначала я не поняла, откуда. Потом снизу донёсся грохот. — Говорила она тихо, но твёрдо. Макс делал пометки. — Я разбудила Рольфа, сказала про шум и попросила вызвать полицию. Телефон у него всегда на тумбочке. Рольф немного послушал, но стало тихо, и он велел мне ложиться. А я была уверена, что мне не показалось. Тогда он всё-таки встал и пошёл вниз.
Она умолкла. Макс не торопил.
— А потом я услышала жуткий звук. И сразу — тяжёлый грохот. Я поняла: что-то случилось. А рядом, в своей комнате, спал Мануэль. Меня накрыло таким страхом, что я даже не вспомнила о полиции — просто прокралась из спальни к сыну. Он ещё спал. Я подошла к кровати, убедиться, что всё в порядке. Потом хотела вернуться к двери, запереть её — на случай, если кто-то…
Она посмотрела на Макса, и в её глазах он увидел всю ту боль, что обрушилась на эту женщину.
— Я уже почти дошла до двери, когда её рывком распахнули. Передо мной выросла эта жуткая фигура. Голова — чудовищная, бесформенная. Меня сбили с ног. Поднялась — и услышала, как кричит мой мальчик. Этот человек выволок его из постели и приставил к горлу нож. Тогда я и разглядела маску.
— Муха? — невольно вырвалось у Макса.
Она чуть кивнула.
— Да. Голова мухи — огромные глаза, хоботок. А сверху — костюм, что-то вроде бумажного комбинезона. И этот голос… жестяной, искажённый… как у робота.
Её взгляд снова ушёл куда-то мимо него.
— Он велел нам спускаться. Внизу я увидела Рольфа — он лежал на полу. Его голова… его голова была… Всюду кровь и… На кухне этот человек прижал Мануэля к стене и упёр ему в горло остриё ножа. И сказал, что я прекрасно знаю, зачем он пришёл. Что это по моей вине мой муж и мой сын должны умереть. По моей вине. А потом он…
На последних словах голос сорвался, из уголков глаз покатились слёзы. И Макс почти почувствовал облегчение от того, что она наконец заплакала.
— Фрау Дариус… — Бёмер откашлялся. — Он говорил или делал что-то ещё, что показалось вам необычным? Подумайте, пожалуйста. Любая мелочь может оказаться решающей.
— Не знаю… Но что-то в нём показалось мне знакомым.
— Что именно? Вы же сами сказали: маска мухи и бумажный комбинезон.
— И всё-таки…
— Хм… хорошо. Ещё что-нибудь?
Она закрыла глаза, и Макс не смог разобрать: устала или вспоминает.
— Лукас. — Имя прозвучало так тихо, что он едва расслышал.
— Лукас? — Бёмер подался вперёд. — Что — Лукас?
Она открыла глаза и посмотрела на него.
— Кажется, его так зовут.
— Его имя? — переспросил Макс, видя, что продолжать она не собирается. — С чего вы взяли?
— Он сам сказал. Я спросила, кто он и зачем он с нами это делает. Он назвал это имя. И спросил, не говорит ли оно мне о чём-нибудь.
— Звучит так, будто вы должны были его узнать. Так и есть?
— Нет. Я не знаю никого по имени Лукас. Совершенно точно. А теперь, пожалуйста, уйдите. Я ужасно устала.
— Разумеется. — Макс поднялся, достал визитку, на обороте написал свой личный номер и положил её на тумбочку. — Звоните в любое время, если что-то вспомнится. Или если просто захочется поговорить. На рабочий или на личный.
Они попрощались и вышли. В коридоре Бёмер резко остановился.
— Слушай, ты часом не рехнулся?
— Что? С чего вдруг? — Макс и отдалённо не понимал, к чему тот клонит.
— «Звоните в любое время, если что-то вспомнится», — передразнил Бёмер.
— Я всё ещё не понимаю.
— «На рабочий или на личный». Ты хоть чему-нибудь учишься? Как можно давать жертве свой личный номер? «Или если просто захочется поговорить». Чёрт побери, ты уже забыл, чем это заканчивается?
Макс не отвёл взгляда. Голос его был тихим и ровным.
— Да. На мгновение мне действительно удалось об этом забыть. Спасибо, что напомнил.
ГЛАВА 5
Пятницу и все выходные они посвятили тому, чтобы до мельчайших подробностей просеять окружение Рольфа и Беаты Дариус. Говорили с родственниками, с друзьями и знакомыми семьи, с деловыми партнёрами Рольфа, с косметологом Беаты.
Ответы везде звучали примерно одинаково. Особой любовью чета Дариус не пользовалась, но и неприязни не вызывала. Образцовая немецкая семья — без сколько-нибудь заметных странностей, без ярких достоинств, без бросающихся в глаза пороков. Во всех отношениях ничем не примечательные люди. О врагах не знал никто; впрочем, и лучшим другом или лучшей подругой себя не назвал никто из опрошенных.
Поиски человека с заболеванием гортани в их кругу тоже ни к чему не привели — хотя, по правде говоря, следователи на удачу и не рассчитывали. Если преступник в самом деле нуждался в электронном речевом аппарате, он, скорее всего, просто молчал бы, чтобы не выдать себя. Куда правдоподобнее выглядела другая догадка: устройство служило лишь для того, чтобы сделать голос неузнаваемым.
Первые заключения криминалистов подтвердили очевидное: помимо ДНК членов семьи в доме хватало и чужих следов — но ни один из них не значился ни в одной базе.
Тему личной жизни Макс и Бёмер обходили стороной. Внешне всё выглядело почти как прежде — только из разговоров разом исчезли привычные дружеские подначки и лёгкие провокации.
Макс ушёл в расследование с головой. Засиживался над протоколами допросов далеко за полночь, делал выписки, чертил схемы, где связи опрошенных с Рольфом или Беатой Дариус обозначались стрелками и короткими пометками. Даже возвращаясь домой под утро, он ещё какое-то время проводил за компьютером, прежде чем, вконец обессиленный, рухнуть в постель и за считаные секунды провалиться в тяжёлый, свинцовый сон.
А спустя несколько часов, едва начинало светать, натягивал спортивный костюм и уходил на длинную пробежку; часть маршрута тянулась вдоль Рейна и отнимала около семидесяти минут.
Чаще всего этого хватало, чтобы отогнать те же самые образы, что упорно возвращались к нему снова и снова.
Поздним воскресным вечером Макс с тяжёлым вздохом отодвинул в сторону стопку бумаг, разложенных на обеденном столе, и позволил себе личный разговор — позвонил Кирстен.
От её расспросов о нынешнем деле он ушёл, переведя разговор на мать: у той скоро был день рождения, и Кирстен подыскивала подарок. В итоге они условились поужинать следующим вечером, и ему даже удалось уговорить сестру пойти в ресторан — случай редкий. Кирстен превосходно готовила и делала это с удовольствием, а потому не видела смысла платить кому-то за то, что приносило радость ей самой; да и дома, как она считала, несравнимо уютнее. Однако от Макса не ускользнуло её скрытое беспокойство, и он твёрдо решил расспросить сестру за ужином.
В понедельник, в двадцать минут восьмого, он вошёл в кабинет и увидел, что Бёмер уже на месте. Тот смотрел на него с непривычной серьёзностью.
— Доброе утро. Чего это ты так рано? — Макс удивлённо поставил сумку рядом со столом и опустился на стул. — Есть что-то новое?
— Нет. Но мне нужно с тобой поговорить.
— И ради этого ты поднялся ни свет ни заря?
Бёмер покачал головой.
— Не совсем. Я и без того с половины пятого мерил шагами квартиру. Почти не спал эти выходные.
Макс кивнул.
— Да уж. Тут впору сойти с ума. Я тоже перечитываю материалы снова и снова — в надежде хоть за что-то зацепиться…
— Это не о деле. Это о нас с тобой.
Первое, что пришло Максу в голову, — прежняя угроза напарника отстранить его от расследования. Но с какой стати? Он ни в чём не провинился. Напротив, он…
— Я хочу перед тобой извиниться.
Только теперь Макс понял, к чему тот клонит, и кивнул.
— За четверг? Это мило с твоей стороны, но, право, не стоило.
— Стоило.
Макс молча наблюдал, как напарник поднялся, обогнул стол и оперся о его край.
— То, что я ляпнул тогда в больнице, было не просто необдуманно. Это была редкостная глупость.
— Да брось…
— Нет, дай договорить, это для меня важно. Больше всего меня бесит разрыв между тем, что я сказал, и тем, что делал. Я не могу, с одной стороны, грозить тебе отстранением, если история с Дженни всё ещё держит тебя за горло, а с другой — собственными идиотскими шуточками следить за тем, чтобы она не отпускала тебя ни на минуту. Вот что грызло меня всё это время. Я наблюдал за тобой, Макс. Видел, как ты пашешь день и ночь, вкладывая все силы лишь в то, чтобы не оставлять себе ни секунды на раздумья, — лишь бы дело заслонило собой всё остальное. Но так не получится. Этим ты только приблизишь день, когда однажды сломаешься. Так что… — Бёмер оттолкнулся от края стола и протянул ему руку. — Прими извинения. Мне это важно.
Макс крепко пожал протянутую руку.
— Хорошо. Но, право, всё это было совсем не…
— Закрой рот, или я его тебе заклею.
Макс улыбнулся — и вынужден был признать, что улыбка получилась облегчённой.
— Ты лучший напарник, какой у меня когда-либо был. — Бёмер вернулся на своё место и опустился в кресло. — Только не вздумай вообразить, что всё это — заслуга твоих умных книжек. Нет. Исключительно моего опыта и умелого руководства. Ясно?
Оба рассмеялись, и к концу дня в их разговоры понемногу вернулись привычные колкости.
После полудня им сообщили, что Беата Дариус выписалась из клиники. Невестка забрала её к себе — в квартиру в Фенхаузене, на востоке города.
Макс и Бёмер решили не спеша поговорить с обеими женщинами.
Квартира располагалась на третьем этаже многоквартирного дома, в тихом переулке, куда машины заезжали редко. Марии Дариус было сорок шесть — на два года меньше, чем её убитому брату. Жила она одна: Макс знал это ещё со своего первого визита в субботу утром.
Когда они вошли в просторную, обставленную в современном духе гостиную, Беата Дариус торопливо пригладила волосы. До их прихода она, очевидно, лежала на тёмном кожаном диване: об этом красноречиво свидетельствовали красноватые пятна на её лице.
— Простите, что снова вас беспокоим, — начал Бёмер. — Но у нас осталось ещё несколько вопросов к вам обеим.
Женщина покорно кивнула.
— Ничего. Я ведь и сама хочу помочь. Вы уже чего-нибудь добились?
— Пока, к сожалению, немногого. Но вскоре после преступления это ещё ни о чём не говорит.
Она опустила глаза.
— Этот… «мушиный череп» … У вас вообще есть шанс его поймать?
— Это зависит в том числе и от того, что ещё вы сможете нам рассказать. — Взгляд Бёмера скользнул от Беаты к Марии Дариус и обратно. — Возможно, у вашего мужа с кем-нибудь были сложности?
— Нет. По крайней мере, мне о них ничего не известно. Да и даже если… — Она вытянула из рукава платок, высморкалась и продолжила уже совсем тихо: — Зачем ему было убивать моего мальчика? И оставлять в живых меня?
— Не знаю. Но мы обязаны вести следствие во всех направлениях и не вправе упустить ни одной возможности. Чем занимался ваш муж?
— Он… он был консультантом по частным клиентам. В отделении банка.
— И там не возникало никаких трудностей?
— Мой брат был добродушным человеком, поймите. — Мария Дариус подсела к невестке и положила ладонь ей на предплечье. — Настолько добродушным, что этим пользовался кто только мог. У него точно не было врагов, которые желали бы ему смерти.
Бёмер кивнул и снова повернулся к Беате Дариус.
— А как насчёт вас?
— Меня? О чём вы?
— Возможно, кто-то хотел бы причинить вам зло. Или по каким-то причинам отомстить. Убить вашу семью — и заставить вас смотреть.
Макс увидел, как переменилось лицо женщины. Она ошеломлённо уставилась на Бёмера.
— Это… это… Нет, я не знаю никого, кто заставил бы меня смотреть, как он вонзает нож в горло моему сыну. — Слёзы катились по её щекам, но она словно не замечала их. — Вам, наверное, положено задавать такие вопросы, но… поймите, для меня это… — Она покачала головой и отвернулась.
Макс выждал немного, прежде чем заговорить.
— Госпожа Дариус, мы не нашли никаких следов взлома. У вас есть хоть какие-нибудь предположения, как преступник мог попасть в ваш дом?
— Нет, — тихо ответила она, не поднимая глаз.
— А то имя, что вы нам назвали? Лукас. Прошу вас, подумайте ещё раз. Я, разумеется, не рассчитываю, что он назвал вам настоящее имя… но, может быть, вы всё-таки знаете кого-нибудь с таким именем?
— Нет. Я уже говорила. — В её голосе зазвучало отчаяние. — Я же сама ничего не понимаю.
Мария Дариус погладила невестку по волосам и негромко произнесла:
— Думаю, вам лучше уйти.
В восемь Макс заехал за сестрой, а без двадцати пяти девять они уже сидели друг напротив друга в лучшем — по его убеждению — суши-ресторане города. Идея казалась ему удачной: суши Кирстен дома не готовила, и от его предложения она действительно пришла в восторг.
— Итак… — Кирстен сняла со стола сложенную веером салфетку, расправила её и, небрежно свернув, положила рядом с собой. — Рассказывай, что у тебя было за эти дни.
— Увы, рассказывать особо нечего. Мы пока толком не продвинулись.
Она закатила глаза и склонила голову набок.
— Я не о том. Я хочу знать, как ты сам, Макс.
Он взял ножку бокала двумя пальцами и посмотрел на светлое вино.
— Терпимо. Сначала казалось, что это дело снова отбросит меня далеко назад. Но теперь… мне кажется, работа идёт мне на пользу. Когда я с головой в расследовании, у меня попросту не остаётся времени на посторонние мысли.
— Хм… — протянула Кирстен. — По-моему, это больше похоже на вытеснение. Ты правда считаешь, что так лучше?
Этот вопрос Макс уже не раз задавал себе сам. Он пожал плечами.
— Понятия не имею. Но я знаю, что это работает. — Он поднял бокал и чокнулся с сестрой. — За тебя. А теперь твоя очередь. Рассказывай, что тебя тревожит.
— Что меня тревожит? С чего ты взял?
Макс посмотрел ей прямо в глаза и промолчал. Несколько секунд Кирстен выдерживала его взгляд, потом сдалась.
— Ты прав. Есть кое-что. Помнишь того типа, который донимал меня в «Фейсбуке» всё новыми и новыми аккаунтами? Полгода назад, когда случилась та история с… ну, ты помнишь.
— Когда всё случилось с Дженни?
— Да.
Макс прислушался к себе, ожидая, не накатит ли новая волна боли. Но сейчас он держался относительно неплохо.
— Да, точно, помню. Этот тип докучал тебе какими-то намёками, верно?
— Да. И он так и не унялся.
Макс выпрямился.
— Что? Всё это время — а ты мне ни слова?
— Потому что это было не так уж страшно. То затихало, то снова чуть сильнее… Иногда по три-четыре недели от него ни звука. Я и решила — просто какой-то псих.
— А теперь не думаешь?
Кирстен сделала глоток из бокала.
— Он подробно описал мне, как выглядит дом, в котором я живу. По-моему, он за мной следит.
— И с каких пор это тянется?
— Сообщение с описанием дома пришло в пятницу.
В Максе отозвался чей-то голос — шёпотом, неразборчиво, но всё же достаточно ощутимо, чтобы в груди неприятно сжалось.
— Он тебе угрожал?
— Напрямую — нет. Обычно он пишет странные, но в общем-то безобидные вещи. Что я наверняка очень одинока без парня, и всё в таком духе. Хуже всего было, когда он написал, что представляет себе, каково это — заниматься сексом с женщиной в инвалидном кресле.
Максу стоило немалых усилий подавить в себе братский порыв защитника и взглянуть на всё это профессионально.
— Хм… боюсь, официально мы мало что сможем сделать, пока он открыто тебе не угрожает. Но я поговорю с коллегами. Возможно, неофициально нам удастся кое-что разузнать.
По лицу Кирстен скользнуло облегчение.
— Да, это было бы очень кстати. С тех пор как он написал про дом, мне и правда… немного страшно.
Она изо всех сил старалась держаться — и именно это яснее всего показывало Максу, до какой степени она нуждается в его помощи. Он предложил первое, что пришло в голову.
— А если ты на время переберёшься ко мне? Если он и правда следит за твоим домом и увидит, что тебя там нет, — может, отступится?
Кирстен протянула руку через стол, взяла его ладонь и сжала её со снисходительной улыбкой.
— Ах, братик… ты что, забыл, что я передвигаюсь на колёсах? А твоя квартира и дом, в котором она находится, совершенно не приспособлены для инвалидов. Я туда одна даже не попаду.
— Ты права, прости. Тогда я сам переберусь к тебе. Поживу несколько дней. Если этот тип увидит, что в доме появился мужчина, он десять раз подумает, прежде чем снова соваться.
Кирстен решительно покачала головой.
— Это очень мило с твоей стороны. Но, право, не стоит сразу так перегибать. Наверное, я и сама принимаю этого психа слишком всерьёз. — И с улыбкой добавила: — К тому же я не хочу ставить под угрозу наши добрые отношения. Сомневаюсь, что ты выдержишь меня дольше нескольких часов кряду.
Макс пропустил мимо ушей её, как ему показалось, нарочитую весёлость.
— Я в самом деле за тебя беспокоюсь. Если с тобой что-нибудь случится из-за того, что я ничего не предпринял… я этого не переживу.
Кирстен взяла его руку в свою и накрыла сверху другой ладонью.
— Знаю. И обещаю: как только этот тип снова объявится, я тут же тебе скажу. Договорились?
Макс серьёзно посмотрел ей в глаза и задумался:
ГЛАВА 6
Она сидит в постели прямо и напряжённо вслушивается в темноту — без страха, скорее настороженно. Грохот донёсся снизу, в этом нет сомнений. Хотя в старой развалюхе всё скрипит и потрескивает от малейшего сквозняка.
И как же её благоверный распорядился этим подарком судьбы? Отложил про чёрный день, чтобы хоть немного разбавить нищенские гроши, которые получает подсобником на стройке? Махнул в приличный отпуск? Устроил себе хоть какую-то радость? Как бы не так. Он покупает дом, который того и гляди рухнет им на головы.
Вот! Снова этот грохот. Теперь громче — и уже не из привычного репертуара ветхого жилища. Словно внизу опрокинулось что-то тяжёлое.
Внутри медленно поднимается тревога. До паники ещё далеко, но Рози всё же протягивает руку, кладёт её Йохену на спину и толкает.
— Йохен?
Это скорее шёпот, чем оклик, способный в самом деле разбудить мужа. Немудрено, что он не шевелится ни на миллиметр. Она пробует снова: бьёт кулаком по широкой спине и зовёт его куда резче. На этот раз срабатывает. Ворча, Йохен переваливается на другой бок и приоткрывает один глаз.
— Ну чё ещё? Совсем сдурела?
— Внизу кто-то есть. Уже два раза грохнуло. Сходи посмотри.
— Это у тебя в башке грохочет. Закрой рот и спи.
Буркнув «совсем тронулась», он отворачивается и натягивает одеяло так, что между ним и Рози вырастает целый крепостной вал.
— Ленивая туша, — бросает она с презрением, спускает с кровати крепкие ноги и встаёт.
То, что она испытывает, медленно сходя по истёртой деревянной лестнице, больше похоже на напряжённое любопытство, чем на страх. Рози старательно пропускает ступеньки, про которые знает, что скрипят. И всё же беззвучно пройти не удаётся. Дважды она замирает и прислушивается, когда доски под ногами трещат так, что звук наверняка разносится по всему дому. Но внизу по-прежнему тихо.
Спустившись, она оглядывает прихожую. Слабый лунный свет, просачивающийся в окна, позволяет различить очертания стеллажей вдоль одной из стен.
Ещё несколько шагов — и она у двери в гостиную. И застывает. Пульс в одно мгновение срывается в галоп.
В глубине комнаты — размыто, но вполне различимо — лежит на боку одно из её старых кресел. И едва в голове Рози возникает мысль, что в доме кто-то есть, как перед глазами вспыхивает ослепительная молния — и всё обрывается в черноту.
Единственное слово, которому в первый миг подчинены все её мысли. Когда к нему прибавляется «темнота», она заставляет себя открыть глаза. Веки тяжелы, будто налиты свинцом.
Поначалу перед ней лишь занавес из размытых серых тонов, поднимающийся томительно медленно. За ним проступают контуры, делаются отчётливее, складываются в нечто, чему разум не в силах подобрать названия. Мешанина из…
Последние клочья серой пелены внезапно спадают — и открывают картину, которая никак не может быть явью.
Совсем рядом, не дальше чем в метре, в свете потолочной лампы высится чудовище и смотрит на неё сверху вниз огромными фасеточными глазами омерзительной мушиной головы.
Рози хочет закричать, но получается лишь глухой стон: рот заклеен скотчем. Она пытается отпрянуть — тоже тщетно: руки и ноги привязаны к стулу. Чудовище отступает на шаг, мясистый хоботок покачивается из стороны в сторону. Зрелище настолько отвратительное, что её вот-вот вывернет.
— Тихо! — приказывает голос, какого не может быть в этом мире.
Рози послушно смолкает, а затуманенный паникой рассудок услужливо нашёптывает: перед ней самый настоящий инопланетянин. Неземная тварь, каким-то капризом природы развившаяся из насекомых.
— Умница.
Фигура отступает ещё на шаг. И тут Рози замечает: на незнакомце широкий белый комбинезон — из тех, какие носят маляры.
Точно такой же она видела, когда приятель Йохена перекрашивал чёрное крыло их «Опеля Кадета», притащенного со свалки. И одноразовые перчатки вполне земные.
Мало-помалу до неё доходит: перед ней не пришелец, а человек, спрятавшийся под маской, чтобы остаться неузнанным.
Умом Рози не блещет, но простейшие выводы ей по силам. И если кто-то вламывается в дом, скрывая лицо от хозяев, разумно предположить: убивать он их не собирается — ему нужно лишь обобрать жильё.
А вот додуматься, что ни один уважающий себя грабитель в здравом уме не забредёт в их с Йохеном запущенную развалюху, её рассудок — во всяком случае сейчас — уже не в силах.
— Я всё знаю.
Теперь Рози улавливает: металлический призвук голоса ей смутно знаком, вот только откуда — не вспомнить.
— Я знаю, что вам нужно. Вы — жалкие черви. Таких полагается давить.
Фигура делает широкий шаг в сторону — и открывает взгляду Йохена.
Он сидит напротив, метрах в пяти, тоже привязанный к стулу. На нём только те самые боксёры, в которых он всегда спит. Массивные, густо поросшие волосами голени прикручены к ножкам, руки скрыты за спиной. На уровне рта голова в несколько слоёв обмотана упаковочным скотчем; глаза широко распахнуты и в панике впились в Рози.
— А теперь смотри. Смотри и запоминай.
Фигура подходит к Йохену, наклоняется и берёт миску, стоящую на полу рядом с мотком скотча. Большая прозрачная пластиковая миска — та самая, в которой Рози делает салат.
Почти новая: Йохен салат не жалует.
Одной рукой незнакомец прижимает её под углом к груди Йохена, раскрытой стороной прямо под подбородок. Другой несколько раз обматывает скотчем и миску, и торс, и спинку стула — так, что сосуд намертво закреплён у мужа на груди.
— Что вы делаете?..
Кляп превращает её слова в жалобный скулёж, но пришелец — мушиное существо, грабитель — всё же отвечает.
— Смотри и запоминай, — невозмутимо повторяет мушиная голова компьютерным голосом. — А потом расскажешь остальным. Скажешь: их ждёт то же самое.
Фигура наклоняется и тянется к чему-то за спинкой стула. Когда рука показывается вновь, в ней — самый длинный и самый острый нож с кухни Рози.
Рози возвращается к недавнему выводу и уточняет: маску надевают и тогда, когда из обитателей дома должен выжить только один.
Увидев нож, Йохен начинает извиваться, пытается отклониться — тщетно.
Широкие витки скотча держат его намертво.
Свободной рукой незнакомец впивается ему в волосы и запрокидывает голову так, что кожа над кадыком натягивается до предела.
Мушиная голова ещё раз поворачивается к Рози — будто желая удостовериться, что та смотрит. Затем подносит нож к горлу Йохена — и проводит им ровным, неспешным движением.
Рози видит, как на шее мужа, словно в замедленной съёмке, расходится безобразный широкий разрез, на долю секунды обнажая красную глубокую щель. И тотчас из раны бьёт тёмная струя, ударяется о дно миски и разлетается фонтаном во все стороны.
ГЛАВА 7
Во вторник утром Макс и Бёмер сидели за столами друг напротив друга и разбирали вчерашние отчёты. Мысли Макса то и дело уходили в сторону — к Кирстен и к тому типу, что её донимал. Звонить ей дважды в день, не реже, и всякий раз убеждаться, что всё в порядке.
— Доброе утро, коллеги! — Верена Хильгер внесла внушительную стопку папок и скоросшивателей и со стуком опустила её на свободный край стола Бёмера. — Работа. Остатки протоколов допросов по вашему делу.
Бёмер и Макс недоверчиво переглянулись. Бёмер ткнул пальцем в стопку:
— И всё это — нам?
Хильгер подмигнула и улыбнулась:
— Нет, конечно. Только две верхние папки. Остальное — коллегам. Ах да, чуть не забыла… — Она обернулась к Максу. — Овнам на этой неделе стоит быть осторожнее с деньгами. Никаких вложений — иначе не миновать неприятных сюрпризов.
Макс ухмыльнулся и кивнул:
— Ценная информация. Значит, придётся отказаться от мысли пригласить коллегу Бёмера на обед.
— Да, так, пожалуй, разумнее. А может, коллега Бёмер сам кого-нибудь пригласит?
Взгляд, которым обменялись Хильгер и Бёмер, Макс истолковать не сумел, но что-то в нём проскользнуло — такое, о чём при случае стоило потолковать с напарником.
На столе Бёмера зазвонил телефон. Снимая трубку, он ещё улыбался, но уже в следующий миг лицо его переменилось.
— Да. Понял. Выезжаем.
Он рывком поднялся и кивнул на дверь:
— Поехали. Проникновение в дом в Гарате. Труп мужчины. Женщина жива.
— Ребёнок? — спросил Макс, пока они шли к лифту.
— Похоже, нет. — Бёмер нетерпеливо жал на кнопку вызова.
— А преступник был в маске?
Двери раздвинулись, они вошли в кабину.
— Этого мне не сказали. Давай пока не будем предполагать худшее. Может, эти два дела и не связаны.
Пока лифт спускался, Макс думал о том, как часто им всем случается бывать в Гарате. Уровень преступности здесь был относительно высок: наркотические статьи встречались не реже, чем телесные повреждения и кражи. А в последнее время район всё чаще мелькал в сводках из-за преступлений, приписываемых праворадикальной среде.
Дом стоял на отшибе, у кромки небольшого леска. Заглушив мотор, Макс увидел, как Бёмер разглядывает сквозь боковое стекло неказистое серое строение и качает головой.
— Ну и развалюха. Я бы туда добровольно не сунулся, даже если бы передо мной красную дорожку расстелили. И туда кто-то полез?
Макс пожал плечами:
— Пойдём посмотрим.
Деревянная входная дверь, трухлявая на вид, была распахнута и открывала короткий, заставленный стеллажами коридор. Макс осмотрел замок. На первый взгляд — ничего примечательного, но при ближайшем рассмотрении на металле вокруг цилиндра обнаружились царапины: характерные следы тонких отмычек, срывавшихся, когда ими пытались подцепить зубцы механизма.
Жертва сидела, привязанная к стулу, в комнате, служившей, судя по всему, и гостиной, и столовой. Мужчина был грузный и довольно рослый. Голова — почти наголо обрита; обнажённый торс, шорты, ноги и всё пространство вокруг заливали местами уже подсохшие потёки крови из зияющей раны на шее.
— Ещё минуту. — Пашетт, эксперт из криминалистической группы, сделал ещё несколько снимков, попутно пересказывая то, что уже удалось установить. — Жертва — Йохен Липперт. Тридцать восемь. Перебивался случайными заработками.
— А жена?
— Понятия не имею. В соседнем доме, у соседки, с моей коллегой. Её уже не было, когда мы приехали. Всё, я закончил.
Пашетт отступил. Макс ему кивнул:
— Замок осмотрели?
— Дешёвка. Вскрывается на раз. Если парень хоть немного умел — секунд двадцать, от силы.
— Я так и думал. Спасибо.
Разрез на шее был настолько глубок, что голова запрокинулась под неестественным углом. На полу валялись окровавленные широкие полосы скотча разной длины — похоже, жертву им тоже прихватили к стулу.
— А это ещё что за дрянь?
Макс обернулся. Бёмер указывал за спину жертвы. Макс обошёл тело. На полу стояла пластиковая миска, почти доверху полная крови; по ободку она уже запеклась.
— Хм… — Макс присел на корточки и оглядел её со всех сторон. — Снаружи, похоже, остатки клея. — Он перевёл взгляд на скотч. — Видимо, примотал бедолаге миску под горло — чтобы освободить обе руки и подставить посуду под кровь. — Окинув взглядом побоище вокруг трупа, он добавил: — По крайней мере, под часть.
— И? Что скажешь?
— Может указывать на ритуал. С делом Дариуса, по нынешним данным, не связано никак.
Бёмер поскрёб коротко подстриженную бороду.
— Я того же мнения. А может, это какой-нибудь извращенец, который водит нас за нос. Хочет, чтобы мы купились на ритуал.
— Тогда извращенец старался на совесть. — Макс указал на связанные за спинкой стула руки. Между ними был вложен цветок. Кровь стекала и по кистям Липперта, однако на белых лепестках не было ни единого тёмного пятнышка. — Белая лилия. Положена уже после. — Макс выпрямился. — Во всяком случае, в символике он разбирается. Едва ли найдётся цветок с таким количеством значений, как белая лилия. Чистота, любовь — и в той же мере бренность.
— Это можно вычитать где угодно. — Бёмер пожал плечами. — Поживём — увидим. А сейчас — к жене.
Рози Липперт сидела на кухне в соседнем доме; перед ней, как и перед соседкой, стояла пустая рюмка. На вид в ней было килограммов сто двадцать, а огненно-рыжие крашеные волосы у корней уже отросли сантиметра на два, обнажив природный русый оттенок. Когда Бёмер и Макс вошли, она подняла на них заплаканные глаза.
— Это вы из полиции? Будете ловить этого гада? Этот подонок перерезал моему Йохену горло, как свинье. — Она обернулась к соседке, которая, на глаз Макса, весила лишь немногим меньше. — Фрида, плеснёшь ещё? Сил нет.
Фрида взяла бутылку, ещё на четверть полную прозрачной жидкости, и долила.
— Спасибо. За Йохена. — Она запрокинула голову и опрокинула рюмку одним глотком, болезненно поморщившись. Со стуком поставила её на стол, приложила руку к затылку и повернулась к Бёмеру. — Шишак мне знатный посадил, гад. Я сперва решила: инопланетянин какой-то, как в фильмах, — тело человечье, а голова мушиная.
У Макса свело желудок.
— Мушиная голова?
Женщина свела брови:
— Я же только что сказала. А потом смотрю — на нём малярный комбинезон. И тонкие резиновые перчатки. Тут-то мне и стало ясно: просто маска.
Макс обменялся долгим взглядом с Бёмером. Лицо напарника окаменело.
— Он что-нибудь говорил?
— Чушь нёс. Запомни, мол, что видишь, — и расскажи другим. Что он имел в виду — откуда мне знать. Голос — как у компьютера в фантастическом фильме. А потом… — Она провела правой рукой поперёк горла. — Чик! Фрида, ещё одну?
— Я ж сразу сказала, — пробормотала Фрида, потянувшись за бутылкой и первым делом наполнив собственную рюмку. — Всё из-за той овцы с человечьей головой.
— Что? — Бёмер уставился на неё так, словно та тронулась умом.
— Ну овца — на прошлой неделе на ферме родилась, тут неподалёку. Уродец, говорю вам. Голова — чисто человечья. Даже фото в газете напечатали. Сдохла вскоре. Такое к беде. Я ж сразу сказала, да меня никто не слушает.
— А-а, вон оно что. — Лицо Бёмера было красноречивее любых слов, и Макс примерно представлял, в какой газете Фрида увидела это фото.
Когда несколькими минутами позже они вышли на улицу, Бёмер остановился и ещё раз посмотрел на дом Липпертов.
— Стало быть, снова серийный. На этот раз — в мушиной маске и малярном комбинезоне. Убивает мужчин и детей. И отпускает загадочные реплики.
— Причём даже не одинаковые. То, что он сказал здесь, заметно отличается от того, что прозвучало при убийстве Дариуса. Или ты помнишь там какое-нибудь «послание для других»?
— Нет. Но и там, и тут его слова почти или совсем лишены смысла.
— Пока лишены. — Макс двинулся к машине. — Только у меня скверное предчувствие, что смысл ещё появится.
Вернувшись в управление, они отчитались перед шефом. Горгес распорядился, чтобы Бёмер сформировал специальную следственную группу. Ей присвоили многозначительное название «Зоко Муха»; помимо нескольких молодых сотрудников и сотрудниц, в её состав вошли старший комиссар Верена Хильгер, главные комиссары Мартин Кауфман и Манфред Хаук.
Уже при первичной сводке данных выяснилось, что у жертвы был младший брат, живший в Верстене. Бёмер поручил коллегам срочно искать связи между семьями пострадавших, а сам вместе с Максом отправился к Оливеру Липперту.
Тот жил на седьмом этаже десятиэтажной многоквартирной «казармы», остро нуждавшейся в капитальном ремонте. Лифт, впрочем, имелся. Он был ровно таких размеров, чтобы вместить обоих следователей, и едко смердел мочой, потом и застарелым табачным дымом. Стены сверху донизу были исписаны сортирными остротами и грубой бранью. На квадратном участке с засохшими потёками клея, судя по всему, когда-то висело зеркало; теперь это место украшала жирная свастика.
Бёмер ткнул пальцем в кнопку седьмого этажа и тут же вытер его о штанину.
— Чёрт. От одной поездки в этой кабине желтуху подхватить можно.
На двери квартиры, на уровне бедра, темнела глубокая вмятина — словно от сильного удара ногой.
Оливер Липперт открыл лишь после второго звонка. Внешне он являл полную противоположность брату. Отросшие до плеч волосы торчали во все стороны, недельная щетина скудными островками покрывала бледные впалые щёки, джинсы и футболка висели на тощей фигуре, как на проволочных плечиках. Он смерил Бёмера и Макса презрительным взглядом.
— Дайте угадаю, — заговорил он медленно, будто нащупывая каждое слово, и выдохнул им в лицо облако алкогольно-табачного перегара. — Вы — менты, которые спустя столько часов наконец-то явились сообщить, что моего брата прикончили. Угадал? Нет, ну шустрые вы, слов нет.
— Бёмер, уголовный розыск Дюссельдорфа. Мой коллега Бишофф.
— Я и говорю. Ну и? Чего ещё надо? Невестка уже позвонила, всё рассказала. Так что валите. И пока.
Он уже собрался захлопнуть дверь, но Макс оказался быстрее и выставил ногу в проём.
— Не так резво. — Раздражение ударило так внезапно, что удержать ровный тон стоило труда. — У нас к вам несколько вопросов.
— А у меня нет никакого желания отвечать на ваши дурацкие вопросы. Ясно?
Макс ощутил неприятное покалывание на лбу.
— Один из них — где вы были этой ночью. Раз отвечать не желаете, алиби на время преступления у вас нет. И мы везём вас в управление на допрос. Так что берите ключ и, пожалуй, запасную футболку — это может затянуться.
— Да, да, да. — Липперт снисходительно отмахнулся. Было ясно: это далеко не первая его встреча с полицией. — Ладно уж. С вашими корочками вы всё равно что хотите, то и творите. Полицейское государство, мать его.
Когда они вошли в крохотную гостиную — по крайней мере, Макс предположил, что это всё-таки гостиная, — ему больше всего захотелось развернуться и немедленно уйти. Редко ему доводилось видеть подобный бардак. Ношеная одежда — трусы, носки — была разбросана по полу и по немногочисленным потёртым предметам мебели. Между ней валялись пустые бутылки из-под шнапса и пива, смятые сигаретные пачки, прочий мусор. На столе красовались две переполненные пепельницы и плоская картонная коробка с остатком пиццы, пролежавшим здесь, судя по всему, не один день.
Воняло так, что Максу стоило усилий подавить рвотный рефлекс.
— Ну, ищите себе свободное место. — Липперт подошёл к столу, выудил из мусорной кучи сигаретную пачку и закурил.
— Спасибо, мы лучше постоим. — Бёмер и виду не подал, что его это хоть сколько-нибудь смущает. — Какие у вас были отношения с братом?
Липперт невесело усмехнулся и выпустил дым ртом и ноздрями.
— Никакие. Одно дерьмо.
— То есть?
— Вы что, глухой? Дерьмо. Мой брат был эгоистичной сволочью. Понятно?
— В чём это выражалось?
— «В чём это выражалось», — передразнил Липперт. — Слушайте, ну и чего вы, менты, всегда так книжно изъясняетесь? Умных из себя строите? Выражалось, например, в том, что у него была работа, а у меня — нет. Мне нужны были деньги, у него водились — а мне ни гроша. Родному брату. Жрать было нечего — понимаете? С голоду подыхал, а эта сволочь — ни копейки. Дал бы мне сдохнуть — и глазом не моргнул. Вот такой был мой брат.
— Можно сказать, что вы его ненавидели? — спросил Макс.
— Можете смело ставить на это. Ух, как я его ненавидел.
— Где вы были прошлой ночью?
Из ноздрей Липперта снова повалил дым.
— Вы что, серьёзно думаете, это я его грохнул?
— Ответьте на вопрос моего коллеги, — резко бросил Бёмер. Его терпение, похоже, тоже подходило к концу.
— Господи, да в загуле я был. По кабакам.
— То есть?
— Ну по пивным. С корешами пропустить по стаканчику. Это тоже уже запрещено?
— По крайней мере, поесть вам хватает — раз и на пивную остаётся. С какого по какой час?
— А я знаю? Пришёл рано вечером, ушёл — когда Калле закрылся.
— Калле — это хозяин?
— А кому ещё закрывать кабак? Бабе из сортира, что ли?
Что-то дрогнуло у Макса внутри. Не успев толком осознать собственного движения, он шагнул и встал вплотную к Липперту. В нос ударил запах пота, но он не обратил на это внимания.
— А теперь послушайте меня, господин Липперт. Мне уже порядком надоела ваша болтовня. Мы расследуем насильственную смерть человека, который, между прочим, был вашим братом. С вами обращаются вежливо — и вправе рассчитывать на то же в ответ. И это, поверьте, не пустая угроза. Я отвезу вас в управление, где без всякой санкции судьи продержу и буду допрашивать ровно сутки. И, чёрт возьми, именно так и сделаю, если вы сию же секунду не начнёте вести себя как цивилизованный человек. Пусть даже вам это и даётся с трудом. Вы меня поняли?
К изумлению Макса, глаза Липперта внезапно увлажнились, а нижняя губа задрожала.
— Да, ладно. — Он откашлялся. — Просто… то, что я сейчас говорил, — не совсем правда. Мой брат был эгоистичной сволочью, но… — Он явно боролся с собой. — Но я его всё-таки по-своему любил. Он для меня всегда был вроде примера. А сволочью — да, был. А теперь он мёртв. И я, чёрт побери, не хочу из-за этого горевать — а горюю. И от этого мне так тошно и зло, что хоть на стену лезь.
Он вдавил окурок в гору других окурков на столе, тут же прикурил новую сигарету и замер у стола, держась на расстоянии от Макса.
— Вы убили своего брата, господин Липперт? — Макс снова владел собой.
— Нет. Не убивал.
— Хорошо. У вас есть предположения — кто мог?
— Пфф… таких наберётся немало. Тот же Пит, к примеру. Он иногда с ним на стройке работал. — Липперт истерически хохотнул. — Йохен его бабу трахнул — и раззвонил на каждом углу.
— Ага. — Макс достал блокнот. — Фамилия этого Пита, адрес?
— Без понятия. Майер, что ли. Или Шмитт. И где живёт — не знаю. А, ещё Фред. Ему Йохен недавно в кабаке переносицу сломал. Фред тогда даже орал, что прикончит его.
Когда пятью минутами позже Макс и Бёмер вышли из дома, оба глубоко вдохнули.
— Вонючая помойка. — Бёмер наклонился вперёд и упёрся руками в бёдра, словно только что пробежал тысячу метров. — Что думаешь?
Макс пожал плечами:
— Типичный алкоголик. Мотает из стороны в сторону, болтает без умолку — но на убийцу, пожалуй, не тянет. А эти его подозрения…
— Да, я понял. Пошлю Верену и Кауфмана — пусть опросят. А теперь давай-ка сваливать отсюда.
ГЛАВА 8
На обратной дороге Бёмер связался с пресс-службой и распорядился немедленно разослать во все крупные газеты и интернет-издания сообщение с описанием маски, в которой был преступник, — маски в виде мушиной головы. Он рассчитывал на отклик кого-нибудь из горожан.
Первые звонки пошли через два часа. Их было немного, и большую часть можно было отметать сразу. Один мужчина рассказал о знакомом, от которого вполне мог бы ожидать подобной маски, — правда, своими глазами её ни разу у него не видел. Другая звонившая сообщила, что у её соседа есть если и не мушиная, то уж точно маска Человека-паука, а это, по её мнению, ничем не лучше. Да и вообще сосед, как она заверила, был не в себе.
Ближе к полудню объявился владелец магазина карнавальных костюмов: подобную маску он продал три недели назад. Запомнил хорошо — такие спрашивают редко, да и моделей раз-два и обчёлся. Адреса у него не было, покупатель расплатился наличными, но, если повезёт, запись с камеры наблюдения за тот день ещё не успели перезаписать. Хозяин пообещал немедленно этим заняться. Вдобавок у него отыскалось фото маски из каталога оптовика.
— Недурно, — заметил Макс, отключая громкую связь и опуская трубку.
Бёмер кивнул и хлопнул ладонью по столешнице.
— Ещё как. Съездим-ка в магазин. Глядишь, к нашему приезду он и запись найдёт.
Магазин стоял на краю старого города. Им повезло: запись сохранилась. Темноволосого мужчину было видно лишь сверху, да и то под углом, а качество картинки оставляло желать много лучшего, — и всё же, возможно, кто-нибудь его узнает, если опубликовать скриншот.
Макс тотчас отправил снимок в управление с просьбой разместить его на соответствующих порталах.
Когда Бёмер взглянул на фотографию мушиной маски, которую хозяин магазина предусмотрительно для них распечатал, он только покачал головой.
— Ничего не могу с собой поделать: у того, кто разгуливает с этакой штукой на голове и режет людей, явно не все дома.
К трём они вернулись. В пятнадцать двадцать Бёмеру переключили звонок: какой-то мужчина во что бы то ни стало желал говорить со старшим следователем по делу об убийствах и, по словам дежурного, отказывался уходить ни с чем.
Бёмер принял вызов и включил громкую связь.
— Старший комиссар уголовной полиции Бёмер.
— Добрый день. Вы ведёте это «мушиное» дело?
— Да. С кем имею честь?
— Моя фамилия Кесслер. Герхард Кесслер. Я психотерапевт и полагаю, что мог бы поделиться с вами рядом ценных соображений.
Бёмер покосился на Макса. Тот пожал плечами.
— Вот как. И какими же?
— Видите ли, для начала мне понадобились бы кое-какие детали. К примеру, точный ход преступления. Сообщения в прессе крайне расплывчаты. Как выглядели тела? Изуродовал ли преступник их посмертно? Не могли бы вы описать всё во всех подробностях?
Очередной взгляд на Макса — на сей раз из-под сведённых бровей.
— Нет, не мог бы. Поскольку мы…
— Но без этих сведений мне затруднительно…
— Будьте любезны не перебивать меня посреди фразы.
— Разумеется. Приношу извинения. Однако о том же позволю себе попросить и вас.
— Итак — что с вашими соображениями?
— Ну, как я уже сказал, без подробностей это весьма затруднительно.
— В таком случае благодарю за звонок.
— Мушиная маска! — поспешно выпалил Кесслер, пока Бёмер не успел нажать отбой. — Я могу кое-что сказать о маске.
— Так-так. Слушаю.
— Да, значит… муха крайне символична. Она олицетворяет болезнь, смерть и тление. И если ваш преступник носит мушиную маску, он, по всей видимости, хочет тем самым возвестить, что несёт людям гибель и погибель. А коли так, следует ожидать, что он ещё далёк от завершения.
— «Следует ожидать» … кому именно — нам?
— Ну, как вы только что имели возможность убедиться, я в состоянии привнести в дело немало свежих ракурсов. Но, разумеется, всё могло бы звучать куда подробнее, будь мне известно больше об обстоятельствах преступлений. Так что, видите ли, это в ваших же интересах — предоставить мне необходимые сведения.
— Этого я, господин Кесслер, делать определённо не стану. То, что вы сейчас изложили, — отнюдь не высокое психологическое искусство; всё это я за десять секунд найду в интернете. И тем не менее — благодарю за звонок и желаю приятного дня.
Бёмер оборвал разговор, не дав Кесслеру вставить ни слова, и покачал головой.
— Почему в каждом деле объявляется один и тот же сорт чокнутых?
— Потому что они падки до сенсаций и надеются, подбросив пару псевдо-мудростей, выведать о подробностях убийств то, чего в газете не прочтёшь. Волшебное слово — вуайеризм.
Когда телефон зазвонил снова, Бёмер раздражённо закатил глаза.
— Дай-ка мне. — Макс перехватил трубку, принял вызов и включил громкую связь.
— Бишофф.
— Да, добрый день. Меня зовут Петер Гелен. Вы ведь разыскиваете через интернет человека с фотографии — того, что купил в магазине костюмов мушиную маску, верно?
Голос звонившего звучал неуверенно, почти робко.
— Да, верно. Вы его знаете?
— Да, можно и так сказать. Это я.
Бёмер от неожиданности широко раскрыл глаза.
— Вы купили эту маску? — уточнил Макс.
— Да.
— Когда именно?
— Три с половиной недели назад. Меня пригласили на костюмированную вечеринку к другу, а я всё не мог сообразить, в чём пойти. Заглянул в этот магазин — и наткнулся на мушиную маску. Я и не подозревал, что такие бывают, и решил: уж в образе мухи точно больше никто не явится. Вот и купил.
— И что же, кроме маски, было на вас?
— Простите? Я не понимаю…
— Что ещё было на вас, помимо маски?
— Ах, вот вы о чём. Чёрные джинсы и чёрная футболка. И ещё я прикупил к этому прозрачную накидку. Вместо крыльев.
Голос его уже не звучал так скованно.
— Можно взглянуть на маску?
— К сожалению, нет. Я выбросил её сразу после вечеринки — так нестерпимо она воняла резиной. Мерзость. Запах до сих пор стоит в носу.
Бёмер замахал обеими руками и беззвучно зашевелил губами; Макс и без того понял, чего от него хотят.
— Хм… это, разумеется, скверно. Господин Гелен, мы хотели бы побеседовать с вами лично.
— Да, конечно. Но я ещё в офисе. К пяти буду дома. А сюда, в контору… мне бы не хотелось, чтобы вы приезжали. Коллеги начнут задавать дурацкие вопросы. Да и начальник тоже.
— До пяти всего час, невелика беда. Значит, в семнадцать. Ваш адрес?
Макс записал продиктованное, опустил трубку и взглянул на Бёмера.
— На психа не похож.
— Посмотрим, когда окажется перед нами. Снимок, конечно, сильно пикселизирован, но если это и впрямь тот самый человек с видео — мы его узнаем. А пока заглянем в оперативный штаб нашей спецгруппы «Муха», посмотрим, как там устроились коллеги.
Оперативный штаб занимал помещение квадратных метров на шестьдесят: несколько письменных столов, отставленных от стен, были сдвинуты в большую букву «П». Стулья стояли так, чтобы с каждого места открывался вид на середину комнаты, где в торце буквы были составлены ещё два стола — рабочие места Бёмера и Макса.
Помимо троих других коллег, здесь уже сидели Хильгер и Кауфман. При появлении Бёмера и Макса они оторвались от мониторов. Бёмер остановился посреди комнаты и хлопнул в ладоши.
— Коротко о главном. Только что объявился человек, утверждающий, что это он попал на видео с камеры наблюдения в магазине костюмов. Сейчас мы к нему едем и всё проверим. Но прежде заглянем к жёнам погибших и покажем им снимок маски, которую он приобрёл. Посмотрим, та ли это маска. Вы же пока попробуйте выяснить, кого преступник мог подразумевать под «другими». Опросите окружение жертв. Друзей, знакомых… — И, ухмыльнувшись в сторону Макса, добавил: — И братьев. Кроме того, я хочу, чтобы за женой Липперта с этой минуты велось круглосуточное наблюдение. Вдруг она всё-таки знает, о ком шла речь, и с кем-нибудь свяжется. Верена, а ты тем временем займись, пожалуйста, санкцией прокуратуры — на случай, если история затянется.
Сначала поехали к Рози Липперт. Та на несколько дней перебралась к соседке — пока её дом не разрешат вновь занять и не приведут в порядок.
Как и в прошлый раз, она сидела за кухонным столом. Только теперь перед ней стоял не шнапс, а пивной бокал, наполовину ещё полный. Когда Бёмер и Макс вошли, Рози посмотрела на них стеклянными глазами.
— Ну что? Взяли гада? — спросила она, заплетаясь языком.
— Нет, пока нет. Но у нас к вам просьба. — Бёмер протянул ей снимок. — Взгляните, пожалуйста. Это та самая маска, в которой был преступник?
Она взяла фотографию и долго не отрывала от неё глаз. Потом несколько раз кивнула.
— Она и есть. На все сто.
— Совершенно уверены?
— Совершенно.
Бёмер забрал снимок.
— Спасибо. Пока этого довольно.
— Поймайте ублюдка.
Бёмер кивнул.
— Делаем всё возможное. До свидания.
— Думаешь, она в таком состоянии вообще разобрала, что там изображено? — спросил Макс, когда они снова сели в машину.
— Думаю, да. К тому же у нас есть и вторая свидетельница, которая видела эту штуковину.
Второй свидетельницы, Беате Дариус, дома, однако, не оказалось, и после трёх звонков в дверь им пришлось, не солоно хлебавши, поворачивать обратно.
В начале шестого они уже стояли у квартиры Петера Гелена.
Едва тот открыл дверь, стало очевидно: перед ними действительно человек с видео. Гелену было, пожалуй, чуть за тридцать. Ростом он уступал Максу, телосложения худощавого. Короткие тёмные волосы обрамляли приятное, правильное лицо.
Квартира оказалась небольшой, но светлой и со вкусом обставленной. Вопреки молве о холостяцких жилищах, здесь царили чистота и порядок.
— Господин Гелен, — начал Бёмер, когда они устроились на коричневом кожаном диване, — мы показали жене последней жертвы фотографию маски, которую вы, к сожалению, выбросили. Она подтвердила: именно такая была на преступнике.
Гелен неуверенно улыбнулся.
— Выходит, дело для меня выглядит не лучшим образом? Но я здесь ни при чём, поверьте.
— Не могли бы вы назвать имя и адрес того приятеля, у которого проходила вечеринка? — спросил Макс.
— Да, разумеется. Дирк Зайдель, Вайнгартштрассе, Нойс. На вечеринке было человек сорок, и все видели меня в маске.
— А без маски вас там видели?
— Гм… нет. Во всяком случае, не с самого начала. Это же был маскарад: весь смысл в том, чтобы угадать, кто под каким костюмом. Маску я, правда, пару-тройку раз снимал — уж очень резко пахла, — но для этого выходил в уборную. Снятие масок назначили на полночь.
— Выходит, до полуночи под ней мог быть кто угодно.
Гелен пожал плечами.
— Да, но… зачем кому-то выдавать себя за меня?
— Вы сказали по телефону, что от маски избавились. Где именно?
— То есть?
— Куда вы её выбросили. Какая часть вопроса вам непонятна?
— А, вот оно что. Да просто швырнул в ведро.
— В обычный бытовой мусор?
— Э-э… да. А что, так нельзя?
— Честно говоря, не знаю, — признался Макс. — Так или иначе, теперь уже не установить, не выудил ли кто эту вещь из помойки. Ладно. Тогда расскажите, пожалуйста, что вы делали в ночь со вторника на среду прошлой недели и этой ночью, с вчерашнего на сегодняшнее число.
— Минувшую ночь провёл дома. Вечером смотрел телевизор, около полуночи лёг спать. Свидетелей, увы, нет. А на прошлой неделе… минутку… со вторника на среду, говорите?
Макс кивнул.
— Гм… ах, ну конечно. Я был у Дирка.
— У того самого, у которого проходила вечеринка?
— Да, он подтвердит. Мы болтали и выпили пива.
— О чём же вы говорили? — поинтересовался Бёмер.
Гелен пожал плечами.
— Да ни о чём особенном. О чём обычно говорят приятели. — По губам его скользнула тень усмешки. — Мужские разговоры. О женщинах, о том о сём.
— И господин Зайдель всё это подтвердит?
— Да, разумеется.
— Хорошо. Для начала благодарим за содействие. Мы ещё дадим о себе знать.
— Ну что? — На лестнице Макс опередил напарника. — Что скажешь?
— Досадно, что маски у него больше нет. Но, сдаётся мне, он не настолько глуп, чтобы покупать её в дюссельдорфском магазине, если собирался пустить в дело при убийствах.
— Согласен. И всё же совпадение странное: его приятель оказывается единственным, кто может засвидетельствовать и то, что на вечеринке в маске расхаживал именно Гелен, и то, что в ночь первого убийства тот был у него в гостях — на «мужских беседах».
ГЛАВА 9
Вечером Макс поехал домой не напрямую — сделал небольшой крюк и завернул к Кирстен. Вопреки обыкновению, он не предупредил сестру заранее, и в голосе, отозвавшемся из домофона, прозвучало неподдельное удивление.
— Ты? Я… ты же не звонил.
В этой интонации было что-то, отчего Макс мгновенно насторожился.
— Можно всё же подняться?
— Да, конечно.
Он вошёл в подъезд и направился к её двери. Не успел подойти, как створка распахнулась: Кирстен встретила брата улыбкой, которая так и не добралась до глаз.
Макс понял сразу — с ней что-то не так. Глаза покраснели, веки припухли. Она плакала.
Он переступил порог, притворил за собой дверь и остановился напротив сестры.
— Что случилось?
— Что? Ничего.
Кирстен была худшей лгуньей из всех, кого Макс знал. У неё не выходила даже самая безобидная полуправда — собеседник распознавал обман с первого слова. И она сама это прекрасно понимала.
Не поднимая глаз, сестра тихо обронила:
— Он снова написал.
— Как?
— Снова через Facebook.
— И что пишет?
Кирстен смахнула слезу в уголке глаза и развернула коляску.
— Идём, сам увидишь.
Она подкатила к ноутбуку и открыла страницу.
— Вот. Смотри.
Макс склонился к экрану.
— Вот же свинья, — выдохнул Макс.
— Что он имеет в виду под «наоборот»? Что ты не сможешь мне помочь? Или что сделаешь только хуже?
Макс всё ещё не отрывал глаз от экрана.
— Не знаю. Знаю другое: этот мерзавец ошибается. Я могу тебе помочь — и помогу.
Он вынул из кармана смартфон и набрал Бёмера.
— Да, это Макс, — мрачно произнёс он, едва напарник взял трубку. — Мне нужна твоя помощь. У сестры неприятности.
Короткими, чеканными фразами он пересказал Бёмеру историю сообщений, которые Кирстен получала уже больше полугода. Последнее зачитал дословно.
— Надо что-то делать. Это откровенная угроза. Угроза убийством. Он прямо пишет, что сбросит её со здания.
— И тут же добавляет, что пошутил.
— Что? Ты серьёзно?..
— Макс. Я всё понимаю. Но ты сам знаешь, как это работает. Одного сообщения, увы, мало, чтобы открыть официальное производство.
— Знаю, — процедил Макс. — Знаю, что реагировать мы имеем право только тогда, когда предотвратить уже нечего нельзя. Но если ты думаешь, будто я стану сидеть сложа руки и ждать, пока с ещё одним близким человеком что-нибудь стрясётся, — ты сильно заблуждаешься.
Бёмер шумно выдохнул в трубку.
— Предлагаю так. Я свяжусь с коллегой из отдела киберпреступлений. Возможно, они сумеют неофициально кое-что раскопать. Идёт? Продиктуй имя профиля, с которого пришло сообщение.
Немного успокоившись, Макс продиктовал имя и переслал Бёмеру копию письма. Поблагодарил и отключился.
— Коллега займётся, — сказал он, накрыв ладонью предплечье сестры. — Может, я всё-таки поживу у тебя пару дней?
— Спасибо, это мило. Но не нужно. Я справлюсь.
Четверть часа спустя Макс вышел от сестры и двинулся домой. Спокойнее на душе от этого, впрочем, не стало.
В среду утром, ровно в половине девятого, в управлении появился Герхард Кесслер. Макс не взялся бы сказать, каким именно он представлял себе психотерапевта, — но уж точно не таким, как человек, ожидавший их в одной из переговорных.
Кесслер оказался сухопарым; зачёсанные на геле тёмные волосы лоснились, а фарфоровые коронки казались на размер велики для его рта. Бледное лицо с крючковатым носом напоминало птичью голову. Он поднялся навстречу, и Макс отметил, что они почти одного роста. Когда Кесслер протянул руку, возникло неприятное ощущение, будто сжимаешь мокрую губку.
— Чрезвычайно рад знакомству, — поспешил заверить терапевт.
— Что вас к нам привело? — Макс пропустил заискивающий тон мимо ушей, что, впрочем, никак не отразилось на приторной улыбке Кесслера.
— Информация. Я позволил себе, опираясь на свои познания в психологии, составить для вас небольшой психологический портрет преступника. Уверен, он окажется полезен.
Самодовольство этого типа начало действовать Максу на нервы уже на второй фразе. Похоже, Бёмер испытывал то же самое: он выразительно закатил глаза.
— Ну-ну, послушаем.
— С превеликим удовольствием. Итак: преступник, по всей видимости, стремится к максимальному самоотчуждению. Он хочет быть как можно менее похожим на человека — и внешне, и по голосу. В самом буквальном смысле ему неуютно в собственной коже. Оттого и натягивает комбинезон — словно вторую, замещающую кожу. Маска мухи — лишь закономерное продолжение этого превращения. Искать, следовательно, нужно того, кто глубоко недоволен собой и предпочёл бы быть кем-то другим. Иным существом.
Выдержав паузу в три-четыре секунды, Кесслер драматически понизил голос:
— Возможно, существом нечеловеческим.
Бёмер недоверчиво переглянулся с Максом и, покачав головой, снова обернулся к гостю. Но не успел он открыть рот, как Кесслер предостерегающе поднял ладонь.
— Нет-нет, прошу, без благодарностей. Мне было бы куда ценнее получить больше подробностей о самих преступлениях — возможно, даже фотографии с мест. Полагаю, такого доверия я уже заслужил.
Взгляд, которым Бёмер смерил Кесслера, напомнил Максу взгляд учёного, наблюдающего за подопытным животным.
— А в каком, собственно, университете вы изучали психологию?
Кесслер растерялся.
— Э-э… ни в каком. А что?
— Вот как. А я-то полагал, что сперва нужно получить академическое психологическое образование и лишь затем, в рамках дополнительной подготовки, становиться психотерапевтом. Разве не так?
Кесслер вздёрнул подбородок — получилось упрямо и обиженно.
— Строго говоря, моя специальность называется не «психотерапевт», а «свободный психотерапевт», или «психологический консультант». Подобную подготовку дают школы натуропатов.
— Да, нечто в этом роде я и предполагал. Ваша доморощенная психология, с которой вы к нам пожаловали, вполне в том же духе.
— Позвольте, я…
— Нет, это вы позвольте, — вмешался Макс. — Что преступник сознательно выбрал маску мухи, вкладывая в неё некий символический смысл, — допустимо. Подчёркиваю: до-пус-ти-мо. Всё остальное — несусветная чушь. Комбинезон как замена собственной кожи… Знаете, зачем преступники надевают комбинезоны и перчатки? Чтобы не оставлять на месте ДНК. А маской и электронным модулятором голоса он пользуется, по всей видимости, чтобы его не опознали выжившие. Вот вам азы полицейской работы — можете положить их в основу следующих теорий. А теперь извините, у нас дело.
— Это… — Кесслер с видимым усилием пытался собраться. — Со мной такого ещё ни разу не бывало. Предлагаешь помощь совершенно бескорыстно…
— До свидания, господин Кесслер. — Бёмер отвернулся. — Подождите здесь, вас проводят.
Макс был уже у самой двери, когда Кесслер выкрикнул им в спины:
— Думаете, я не заметил, что вы не принимаете меня всерьёз? Ну-ну, ещё увидите, чем это для вас обернётся!
В кабинете Бёмер снова покачал головой.
— Никак не приду в себя после этого типа. Нечеловеческое существо… — Он расхохотался. — И после такого кто-то ещё смеет утверждать, будто в нашей работе нет смешной стороны.
От необходимости отвечать Макса избавил телефонный звонок — из судебной медицины. Он включил громкую связь, чтобы Бёмер тоже слышал.
— Вскрытие Липперта я закончил, — сообщил доктор Райнхардт. — Отчёт пришлю, как будет готов. В общих чертах уже могу сказать: жертва задохнулась — точнее, захлебнулась собственной кровью. Глубокий разрез рассёк трахею, в неё и хлынула кровь. Кроме того, на затылке припухлость, на пятках, локтях и кистях — гематомы и ссадины. Похоже, его оглушили сзади, а затем куда-то оттащили. Судя по тяжести повреждений на пятках, волокли по лестнице вниз.
— Понял. Спасибо.
Макс положил трубку и ещё какое-то время задумчиво смотрел на телефон.
— Хм… зачем сначала оглушать человека, а потом с таким трудом волочь его в другое место?
— Ты видел телосложение Липперта? Будь я на месте убийцы — тоже сперва вырубил бы такого громилу, пока он не сообразил оказать сопротивление.
— Пожалуй, ты прав. Жена же показала, что спустилась проверить, всё ли в порядке, и тогда её и оглушили. А потом преступник, видимо, поднялся в спальню и ударил спящего Липперта по голове. Это вяжется с версией Райнхардта о том, что тело волокли по лестнице.
— Звучит правдоподобно. Вопрос только — чем он…
Телефон снова зазвонил — на этот раз у Бёмера. Звонил Кауфман.
— Тут на линии некий профессор Лёйкен. Говорит, возглавляет судебно-психиатрическое отделение в Лангенфельде и срочно хочет переговорить с руководителем следственной группы.
— Ага. И у него, разумеется, имеется для меня важнейшая информация.
— Откуда ты знаешь?
— Он правда так сказал? Не могу поверить. Ладно, соединяй.
В трубке дважды щёлкнуло, и Бёмер представился.
— Говорит профессор Райнер Лёйкен, доброе утро. Это вы ведёте то дело, где жена стала свидетельницей убийства мужа?
— Да, это я. Чем могу быть полезен?
— Объяснить непросто. — По голосу было слышно, что разговор даётся Лёйкену нелегко. — Будет лучше, если вы сами приедете ко мне. Точнее, к одному из моих пациентов. Он утверждает, будто знает кое-что об этих убийствах. — Короткая пауза. — Говорит, что способен предсказать следующее.
Смех Бёмера прозвучал где-то посередине между весельем и раздражением.
— Вот как. И каким же образом? С помощью хрустального шара?
— Разумеется, нет. Но откуда он черпает свои сведения — не признаётся. Сам он осуждённый убийца. Тринадцать лет назад в приступе шизофренического бреда растерзал собственную жену. Поверьте, я говорю совершенно серьёзно: вам стоит побеседовать с ним лично.
— Послушайте, господин профессор. — Бёмер старался сохранять терпеливый тон. — Я благодарен вам за звонок, но вряд ли запертый в клинике шизофреник-убийца и впрямь способен нам помочь. Тем не менее — ещё раз спасибо.
— Что ж, решать вам. Я лишь хотел исполнить свой долг и поставить вас в известность. Тем более что позавчера днём этот человек сказал мне нечто такое, что теперь, задним числом, основательно меня обескуражило.
— Вот как? И что же именно?
— Он сказал, что при следующем убийстве ребёнок убит не будет.
ГЛАВА 10
Профессор Лёйкен оказался рослым мужчиной лет пятидесяти пяти. В чёрных волосах серебрились седые нити, а лёгкое брюшко, пожалуй, осталось бы незаметным, если бы не облегающее белое поло. Круглые очки без оправы придавали ему учёный вид и впрямь невольно вызывали у Макса ассоциацию с профессором.
Он принял их в кабинете — светлой комнате с современной мебелью и крупными абстрактными полотнами на стенах.
— Прежде чем я отведу вас к господину Фиссману, позвольте коротко о нём рассказать, — начал он приятным глубоким голосом. — Зигфриду Фиссману пятьдесят четыре. История его жизни, увы, типична для тех, кто рано или поздно попадает сюда. Отец на его глазах спьяну задушил мать. Мальчику тогда едва минуло четыре. Его взяла приёмная семья, рос он на крестьянском хуторе. Школу не окончил, но по программе поддержки получил место ученика — бросил через два месяца. Рано начал вступать в конфликт с законом, в основном из-за побоев. Со временем познакомился с будущей женой: она была на несколько лет старше, имела собственный дом и пошла за него, похоже, из своего рода миссионерского рвения. Брак продлился семь месяцев. В приступе шизофренического бреда Фиссман её убил: аккуратно расчленил тело и спрятал части по всему дому. Полиции понадобилось несколько дней, чтобы найти все останки. Почему он так поступил — по сей день его тайна.
— Чёрт. — Бёмер провёл ладонью по бороде. — Он всё ещё опасен?
Лёйкен поджал губы.
— Господин комиссар, я — судебно-назначенный эксперт. От моего заключения нередко зависит, вернётся ли пациент в общество. С тех пор как Зигфрид у нас, он ни разу не проявил агрессии. Одиночка, до других ему нет дела. Причуд хватает, но, пока его не трогают, хлопот он не доставляет. — Лёйкен по очереди посмотрел на Макса и Бёмера. — И всё же выпустить его я не решился бы ни при каких обстоятельствах. Он как спящий. Стоит сойтись определённым обстоятельствам — каким именно, нам неизвестно, — и он вполне способен убить снова. С той же жестокостью.
— Славный, стало быть, малый.
Профессор чуть качнул головой.
— «Славный» — не то слово, которое я выбрал бы, описывая Фиссмана. Идём?
Они вышли из кабинета и двинулись по коридору. В его конце Лёйкен набрал на клавиатуре цифровой код; замок с тихим жужжанием щёлкнул. Миновав короткий проход и ещё одну запертую дверь, они оказались в просторном помещении, сплошь заставленном столами и стульями. Человек пятнадцать мужчин сидели в нём, большей частью по двое-трое, беседовали, играли в карты, занимались кто чем.
— Многие наши пациенты на первый взгляд кажутся вполне нормальными, — вполголоса произнёс Лёйкен. — Иные весьма одарены. У Фиссмана, к слову, тоже интеллект выше среднего — ярко выраженное аналитическое мышление. Вот только поведение нормальным никак не назовёшь. Убедитесь сами.
Он указал на стол в дальнем углу, заваленный газетными вырезками, обрывками бумаги и цветными карандашами. За ним в одиночестве сидел мужчина: торопливо черкал что-то на листке, рылся в вырезках, выхватывал одну, делал пометку и снова принимался строчить.
— Прошу. — Лёйкен кивнул в сторону стола и двинулся вперёд. — Идёмте.
Пациенты, мимо которых они проходили, либо не удостаивали их ни единым взглядом, либо, мельком вскинув глаза, тут же возвращались к своим занятиям.
Когда они подошли ближе, Фиссман коротко и нервно оглядел Бёмера и Макса и снова уткнулся в вырезки.
— Полиция, ага, ага, — пробормотал он. — Не видят. Нет. Не видят, а ведь ясно, так ясно. — Он опять вскинул глаза. — А вы не знаете, не видите…
Он зашёлся истерическим хихиканьем и замотал головой.
— Нет, нет, нет.
— Зигфрид, господа из уголовной полиции пришли из-за тех убийств, о которых ты говорил. Они хотели бы побеседовать с тобой.
Фиссман поднял взгляд снова — на этот раз яснее.
— Побеседовать? Беседа чего-то да стоит.
— Господин Фиссман, — начал Бёмер, — два дня назад вы сказали, что следующей жертвой не будет ребёнок. Откуда вы это знали? Или попросту угадали?
— Беседа стоит.
Бёмер вопросительно посмотрел на Лёйкена. Тот кивнул и обратился к Фиссману:
— И чего же она должна стоить? Что ты имеешь в виду?
— Свободу.
Фиссман откинулся на спинку стула — и вдруг показался совершенно обыкновенным человеком.
— Я могу помочь вам поймать того, кто это делает. Я знаю, что он делает и почему. — Он указал на Лёйкена. — Шеф знает. А за это я хочу свободу.
— Что вы подразумеваете под свободой? — спросил Макс.
Фиссман улыбнулся приветливо и в этот миг произвёл почти располагающее впечатление.
— Вы не знаете, что такое свобода? Знаете, конечно. А я уже почти забыл. Я хочу выйти отсюда. На свободу.
Бёмер перевёл взгляд на Лёйкена — взгляд этот не сулил ничего хорошего.
— Вы об этом знали? — прорычал он.
— О чём?
— О том, чего требует этот человек. Это же полный вздор.
— Нет, я сам слышу впервые. — И, повернувшись к Фиссману: — Зигфрид, ты же знаешь: отсюда тебе выхода нет.
— Я хочу свободу, — упрямо повторил Фиссман. — Для многих это невысокая цена.
— Для многих? Что вы имеете в виду?
Словно получив тайный знак, Фиссман склонился над столом и снова принялся перебирать вырезки. Только теперь Макс заметил: края у обрывков неровные — бумагу не резали, а рвали. Очевидно, давать этому человеку ножницы сочли неразумным.
— Господин Фиссман, — вступил Макс, — как нам поверить, что вы и впрямь знаете, что происходит, если вы этого не докажете? Назовите того, кто совершает убийства, если вам действительно известно. Обо всём остальном тогда можно будет говорить.
Если Фиссман и понял его, то виду не подал.
— Вы не знаете, нет-нет. А ведь так ясно. Но они слепы. Все. Это Калькумер-штрассе — а они не видят.
— Что на Калькумер-штрассе?
— Вы не видите.
— Пойдём, пустая трата времени.
Не дожидаясь ответа, Бёмер развернулся. Макс ещё мгновение смотрел, как Фиссман сортирует свои бумажки, а затем двинулся следом.
— Мрак и смрад.
Макс обернулся.
— Что вы сказали?
— Это Калькумер-штрассе. Мрак и смрад — а вы не видите.
— Что вы имеете в виду?
— Беседа чего-то да стоит.
— Макс, идём! — раздражённо бросил Бёмер.
Вслед за Лёйкеном они вернулись тем же путём в кабинет, где Бёмер довольно резко набросился на профессора:
— По-моему, это уже ни в какие ворота — вытаскивать нас сюда, чтобы мы выслушивали подобный бред. Свобода. Господину убийце, видите ли, хочется на волю. Нет, вы только вообразите! И вы хотите сказать, что ни о чём не подозревали?
Лёйкен остался невозмутим.
— Нет, я действительно об этом не знал. И пусть вы, возможно, смотрите на это иначе, я вполне допускаю, что Фиссман и впрямь знает, что там происходит.
— Но откуда, чёрт возьми, ему знать? У него что, есть связи снаружи?
— Никаких. Ни посещений, ни звонков — ничего.
— Тогда повторю вопрос: откуда ему знать, что творится снаружи?
— А если это кто-то из бывших пациентов — выписанных, но общавшихся с ним здесь? — Макс размышлял вслух.
Лёйкен развёл руками, словно извиняясь.
— Разумеется, время от времени кого-то выписывают. Но, как я уже говорил, Фиссман — одиночка и всегда таковым был. Он ни с кем здесь не сходился.
— Что ж, в таком случае…
— …нам следует как можно скорее вернуться в управление и постараться отыскать хоть что-то, что действительно сдвинет дело с мёртвой точки, — закончил за Макса Бёмер.
Следователи молча покинули здание клиники. Только сев в машину, Макс произнёс то, что не давало ему покоя:
— А если он всё-таки что-то знает?
Бёмер нетерпеливо потёр лоб.
— Не верю. Но легко представляю, как господин профессор потом примется трубить на всех каналах: мол, предупреждали, а вы не вняли. И тут нас поджарят как следует.
Какое-то время они снова молчали. Потом Бёмер достал смартфон, набрал номер, прижал трубку к уху.
— Да, Бёмер. Отправьте пару человек на Калькумер-штрассе. Пусть осмотрятся — не попадётся ли что подозрительное. И поговорят с кем-нибудь из жителей. Нам тут поступила… наводка. Дельная или нет — не знаю, но мало ли. Да, хорошо, спасибо.
Бёмер опустил телефон.
— Не знаю даже, на что и надеяться. На то, что Фиссман несёт чушь, — или на то, что действительно что-то знает.
ГЛАВА 11
Уже у самого управления Бёмер вдруг обронил: — Ах да, насчёт твоей сестры… Коллега, с которым я говорил, взялся. Профиль того типа, само собой, липовый. Загвоздка в том, что парень выходит в сеть через браузер, полностью скрывающий все следы. Ни IP-адреса, ничего.
— Tor. Так я и думал. Иначе было бы слишком просто.
— В общем, он не бросает. Как только служба позволяет — возвращается к делу.
— Мне всё это совсем не нравится. Будь это обычный чудак, мы бы уже знали, кто он. А этот действует с расчётом и аккуратно заметает следы. Плюс такой долгий срок… Слишком уж всё продумано.
— Больше мы сейчас всё равно ничего не сделаем.
— Знаю. Спасибо тебе.
Припарковавшись у здания управления, Макс первым делом позвонил Кирстен — убедиться, что с ней всё в порядке. Сестра заверила его, что чувствует себя нормально и новых сообщений не приходило. Немного успокоенный, Макс оборвал разговор и зашагал вслед за Бёмером, уже скрывшимся в дверях.
Проходя мимо переговорной, где утром они беседовали с Кесслером, он снова вернулся мыслями к маске мухи. Осознанно ли убийца выбрал её, желая что-то этим сказать, — или ему просто нужна была любая маска, чтобы скрыть лицо, и мушиный муляж попался под руку случайно?
Вопрос не отпускал его и в кабинете. Чтобы побыть в тишине, Макс не пошёл к своему столу в оперативном штабе, а устроился за компьютером у себя и в который уже раз принялся искать материалы о символике мух — с тем же ничтожным результатом, что и прежде.
Он уже с досадой собирался отодвинуть клавиатуру, когда в дверь заглянул Кауфман. — Зайдёшь? Хотим пройтись по тому, что имеем.
А имели они, по сути, ничего. Ни слежка за вдовой Липперт, ни сопоставление круга знакомых и родственников обеих семей не дали ни единой зацепки. Опрос на Калькумер-штрассе только начался, но Бёмер и не скрывал, что ничего от него не ждёт.
Закончив краткую сводку, он устало опустился на стул. — Да уж… когда проговариваешь вслух — становится не по себе, до чего мало мы знаем.
Макс кивнул. — Я хочу ещё раз съездить к Липпертам. До того, как там поработают уборщики.
— И зачем?
— Попробую встать на место убийцы. Понять — хотя бы отчасти — как он мыслит.
— Вот как… Слушай, а не ты ли на днях читал мне целую лекцию о том, что это в принципе невозможно?
Макс усмехнулся. — Я. Потому и сказал: «попробую» и «отчасти».
Теперь и Бёмер не удержался от ухмылки. — Умник. А твоим духовным радениям не помешает, если я поеду с тобой?
— Если будешь в том же духе — ещё как помешает.
Бёмер поднял обе руки. — Встану в углу, молча и неподвижно. И буду наблюдать за трудом мастера.
— Хорст…
— Всё, умолкаю. Поехали. Попытка того стоит — всё лучше, чем сидеть здесь и ковыряться в собственном бессилии.
Прежде чем войти в дом, они позвонили соседке и заглянули к Рози Липперт. От коллег им было уже известно, что от психологической помощи вдова наотрез отказалась.
Казалось, со вчерашнего дня она и не шелохнулась: сидела на кухне на том же стуле, перед почти пустым пивным бокалом и опорожнённой рюмкой, и заплетающимся языком сообщила гостям, что чувствует себя хреново и продаст дом, как только с него снимут опечатку. Соседка удовлетворённо процедила: — И правильно.
— Это вообще была дурь Йохена. Тц-ц… Йохен, видите ли, домовладелец. Да ещё в такой халупе. Нет уж, хватит. Я бы и так там жить не смогла — после того, как его зарезали в этом самом доме. Стояло бы перед глазами постоянно. Кошмар, одно слово.
Решительным движением она сгребла со стола бутылку шнапса, наполнила рюмку до краёв и осушила одним глотком.
— Но я справлюсь, уж поверьте. И развалюху эту продам. На такие деньги можно многое себе позволить. Для начала — долгий отпуск, прийти в себя. Куда-нибудь к южным морям. Вот именно так и сделаю. Главное — не думать всё время о том, как у Йохена раскрылось горло.
— Не знаю, не знаю, — протянул Бёмер, когда они направились к дому Липпертов. — Никак не избавлюсь от ощущения, что госпожа Липперт не так уж и огорчена тем, что её Йохен приказал долго жить.
— По крайней мере, держится она стойко.
— Вот только какой она будет трезвой — нам ещё предстоит узнать.
— Да, что правда, то правда. Трезвой мы её пока не видели.
В доме ничего не изменилось. Как и обещал, Бёмер взял себе стул — те два, на которых в ночь убийства сидели Рози и Йохен, он не тронул, — и устроился в самом дальнем углу гостиной.
Макс какое-то время разглядывал место, где был убит Йохен Липперт, потом отвернулся и перевёл взгляд в сторону коридора.
— Я вошёл через парадную, — пробормотал он. — Это было просто: замок старый. Знаком ли мне дом? Нет, я здесь впервые. И я пришёл убивать. Осматриваюсь. Спален внизу нет. Я хочу убить мужчину. Только мужчину. Надо его обезвредить — физически он сильнее. Он сильнее меня физически… А раз я это знаю, значит, я с ним знаком. Или хотя бы знаю, как он выглядит. Если проскользну наверх и оглушу его во сне — проснётся жена и закричит. Удержать обоих сразу я не смогу: у меня нет огнестрельного. Только нож.
— А почему, собственно, у тебя нет оружия? — подал голос Бёмер из своего угла. — Дело бы сильно упростилось.
Макс обернулся, наградил напарника раздражённым взглядом и снова ушёл в размышления.
— Значит, надо выманить его вниз. Как на прошлой неделе — Рольфа Дариуса. Что-нибудь опрокидываю, прячусь за дверью комнаты и жду. Тихо. Может, было слишком негромко? Опрокидываю кресло. От такого грохота они должны проснуться. Кто-то спускается. Но это не мужчина — женщина. Этого я не предусмотрел.
— Откуда ты знаешь, что спустится только один? Если пойдут оба — у тебя проблема.
— Хорст!
— Всё-всё, извини.
— Оглушаю женщину, привязываю к стулу. — Он посмотрел на Бёмера. — Её ведь ударили статуэткой, верно? Это было в отчёте криминалистов.
— Да, массивной деревянной. Сантиметров тридцать — предположительно танцовщица. Валялась там где-то на полу.
— Хорошо. Нужно спешить, пока он не пошёл искать жену. Значит, крадусь вверх. Это рискованно. Если Липперт попадётся навстречу — туго. Но я иду на этот риск. Почему? Почему не отступаю, а рискую тем, что ему хватит секунды дать отпор? Потому что должен его убить. Во что бы то ни стало.
Макс вышел из комнаты и медленно начал подниматься по лестнице. При первом же скрипе замер, потом двинулся дальше. Ступенька через одну отозвалась ещё протяжнее и громче.
— Надеюсь, он не проснётся. Звуки громкие. Почему же я всё-таки иду?
Поднявшись, Макс заметил смятое одеяло, брошенное на полу у верхней ступеньки, — и тут новый скрип заставил его резко обернуться. На середине лестницы, глядя на него с самым невинным видом, стоял Бёмер. — Извини. Снизу не слышно, что ты там бормочешь.
Макс отвернулся, стараясь не упустить нить. Он шагнул в спальню через настежь распахнутую дверь. — Липперт ещё в постели. Подкрадываюсь и бью.
— И чем же ты бьёшь?
— Хорст, чёрт бы тебя побрал.
В эту самую секунду взгляд Макса упал на настольную лампу. Массивный металлический цилиндр с ввинченной в торец лампочкой. Абажур, приглушавший свет, валялся у тумбочки на полу. Макс указал на лампу. — Вот этим. А теперь — молчи.
Он глубоко вдохнул и на миг прикрыл глаза. — Итак, я оглушаю Липперта. Затем стаскиваю с него одеяло, расстилаю на полу и перекатываю его на ткань. За одеяло волоку до лестницы. — Макс вышел из спальни и вернулся к пролёту. — Тащить такого грузного по ступенькам — дело изнурительное. Он без сознания. Я мог бы просто скатить его вниз, подталкивая ногой на каждой ступени. Какая, казалось бы, разница — убить я его всё равно собираюсь. Но я этого не делаю. Беру под мышки и стаскиваю вниз, ступеньку за ступенькой, затем в гостиную. Там привязываю к стулу и перерезаю горло.
Макс повернулся к Бёмеру, и тот одобрительно поджал губы.
— Недурно, коллега. Кое-что мне теперь видится яснее. Например, то, что убийца, возможно, был с Липпертом знаком — раз знал, что физически ему уступает. И эта история с оружием — над ней я до сих пор не задумывался. Одного только не возьму в толк: если я собираюсь убить нескольких, почему у меня нет ствола?
— Вопросов здесь хватает, и ответы есть на каждый. Почему он пошёл на риск быть побеждённым Липпертом? Полагаю, был настолько одержим идеей его убить, что пошёл бы на любой риск. Фанатизм — вот ключевое слово. Или: почему стащил Липперта по лестнице, а не попросту столкнул? Думаю, хотел избежать того, чтобы тот сломал шею или серьёзно покалечился. Ему было важно, чтобы Липперт умер именно так, как умер. И чтобы жена при этом смотрела — чтобы потом могла рассказать остальным. И здесь то же самое — фанатизм.
— Допустим. А если убийца всё-таки Липперта не знал и не подозревал, что тот такой здоровяк? Если это просто его почерк — выманить человека из постели и ударить из засады? Тогда, с его точки зрения, он и не рисковал, поднимаясь по лестнице.
— В этом и слабость любой теории. Варианты всегда остаются. Но кое-что — уже не теория, а непреложный факт.
— Да? И что же?
Ответить Макс не успел: в кармане Бёмера затрезвонил телефон. Тот принял вызов, коротко бросил: «Да, хорошо» — «я так и думал» — «ладно, проверьте, но спорю — это был просто какой-то пьяный», — и, убрав трубку, пояснил: — Коллеги с Калькумер-штрассе. Ничего, кроме показаний свидетеля, который видел, как некий пьяный пинал мусорные баки. Так. А теперь вернёмся к теории и непреложному факту. Что же достоверно?
— То, что в следующей моей попытке влезть в голову убийцы ты участвовать уже не будешь.
ГЛАВА 12
Неле не знает, что её разбудило. Быть может, сон — из тех, что тают в ту же секунду, когда открываешь глаза и узнаёшь в лунном полумраке привычные очертания комнаты. Она лежит на спине, чувствует, как дремота снова подбирается к ней мягкими ладонями, и смотрит, как Голиаф едва слышно перебирает на ветру ветвями.
Голиаф — это огромный дуб у неё под окном. Неле уже двенадцать, и она давно знает, что никаких духов — ни добрых, ни злых — не бывает, и всё же Голиафа она считает своим другом и заступником. Опустить жалюзи, отгородиться от него — такое ей и в голову не пришло бы. Его знакомый силуэт стоит за её окном всю её недолгую жизнь.
Прошлым летом папа вместе с нею и старшей на два года Сарой построил в одной из крепких развилок Голиафа домик. На это ушли все каникулы, и в ствол не вбили ни единого гвоздя: папа объяснил, что от ржавого железа дерево может заболеть.
Вышло на славу — прочная хижина в двух метрах над землёй, куда поднимаются по верёвочной лестнице. А захочется побыть одной — лестницу можно втянуть наверх, и ты отрезана от всего мира. Неле не раз так делала, воображая себя Тарзаном: будто смотрит с вершины лесного великана вниз, а там — её верные друзья: обезьяны, слоны, пёстрые птицы.
Неле счастлива и умеет ценить такие минуты. Когда смотрит на Голиафа и думает о том, как прекрасна жизнь…
Звуки выдёргивают её из задумчивости — совсем рядом, за дверью. Шаги, странный шорох, глухой удар. На миг сердце стучит быстрее, но она тут же себя одёргивает: глупо бояться.
Она косится на радиобудильник. Три часа семнадцать. Странное время — родители никогда не ложатся так поздно.
Крик раздаётся так внезапно, что Неле вздрагивает всем телом. Громкий, пронзительный. Она сползает глубже под одеяло, натягивает его до самого подбородка. Сердце заходится, будто готово выпрыгнуть из груди. Когда по дому прокатывается второй, ещё более страшный вопль, она начинает тихо скулить и звать маму. И тут же понимает: мама не поможет — у мамы, похоже, и самой беда.
— Нет, не надо! Отпустите! — голос Сары за дверью срывается от паники. — Мама! Папа! Что вы сделали с моими родителями?! Отпустите, мне больно!
Мысли Неле мчатся вскачь.
Она лихорадочно соображает. По щекам текут слёзы, дыхание рвётся, из горла вырываются всхлипы.
Осторожно спуская ноги с кровати, она вспоминает: мама всегда велит на ночь оставлять телефоны внизу, на кухне, на зарядке. Теперь и в полицию не позвонить.
Она сидит на краю постели, обводит взглядом залитую лунным светом комнату — в шкаф или под кровать? — и тут её взгляд падает сквозь окно на Голиафа.
Если выбраться на подоконник, можно дотянуться до одной из его крепких ветвей и перемахнуть на крышу домика. Летом она уже так делала. А оттуда — вниз и бегом к Фридрихам. Они сообразят, что делать.
Она поднимается, делает два шага к окну.
— Привет, малышка.
Неле содрогается. Такого голоса она не слышала никогда в жизни — он не человеческий. Рот её раскрывается словно в замедленной съёмке, она глубоко вдыхает; одна, две, три секунды тишины — и тогда она выплёскивает наружу весь свой ужас, пока в лёгких не остаётся ни глотка воздуха.
— Повернись ко мне, — холодно приказывает голос, пока она снова набирает в грудь воздух.
Всё внутри восстаёт, но Неле чувствует: надо подчиниться. Она нехотя пытается обернуться — и ноги вдруг отказывают. Как ни старается, тело не сдвигается ни на миллиметр. Будто окаменела.
— Ну же!
Электронный голос монотонен, каждое слово звучит ровно, и всё же ей чудится в нём нетерпение. Она думает о Саре, от которой уже не доносится ни звука, о маме, о папе. Страх становится таким огромным, что мочевой пузырь опорожняется сам собой, помимо её воли. По внутренней стороне бёдер разливается тепло и стекает вниз. Ей всё равно. Зато к телу возвращается власть над собой.
Боясь, что незнакомец потеряет терпение и сделает с ней что-то непоправимое, она резко оборачивается — и снова исторгает крик, такой долгий и громкий, что едва не лишается чувств. И в эту минуту желает только одного: рухнуть на пол и больше ничего не видеть.
В дверях её комнаты, освещённое луной, точно актёр на сцене, стоит самое чудовищное, самое омерзительное существо, какое ей доводилось видеть. Огромное, бесформенное — с головой мухи.
Неле кричит и кричит. Падает на колени, зажимает уши ладонями, зажмуривается — лишь бы не видеть, — и всё кричит, кричит…
Её подхватывает чья-то рука и рывком ставит на ноги. Мушиная голова теперь так близко, что в нос ударяет нестерпимая вонь. К горлу подкатывает тошнота. Толстый хоботок подрагивает, качаясь из стороны в сторону. Неле чувствует: рассудок вот-вот оставит её. Она снова исторгает пронзительный вопль — и тут же смолкает: чудовище поднимает руку и со звонким шлепком бьёт её по лицу.
— Вот так, умница, — скрипит жуткий голос. — А теперь пойдём. Я покажу тебе кое-что — ты это запомнишь навсегда.
Неле дрожит всем телом, пока мушиное чудище волочёт её за плечо из комнаты. На пороге она оглядывается в последний раз — на Голиафа, который теперь уже ничем ей не поможет. Где-то в дальнем уголке её смятого ужасом сознания отмечается: влага на бёдрах за несколько шагов успела стать холодной и липкой. Ей всё равно — она как загипнотизированная смотрит на мушиный затылок перед собой, откуда торчат пучки толстых щетинистых волос.
На лестнице к горлу вновь подкатывает тошнота. Её рвёт прямо на ходу.
На первом этаже они сворачивают за угол — к следующей лестнице, ведущей в подвал.
— Пожалуйста, не делайте мне больно, — молит она и не узнаёт собственного голоса. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо.
Чудовище неумолимо тянет её дальше — вниз по ступеням, а затем в просторную комнату, где стоит теннисный стол. Внутри душно и жарко. Сквозь единственное узкое зарешёченное окошко под самым потолком сочится скудный лунный свет — но и этого довольно, чтобы разглядеть картину, открывшуюся перед ней.
Теннисный стол сложен и придвинут к правой стене. У противоположной стены кто-то выставил в ряд три стула, и на них сидят мама, папа и Сара. Они связаны, во рту — кляпы. Лицо отца испачкано чем-то тёмным. Все трое глухо мычат сквозь кляпы и смотрят на неё округлившимися от ужаса глазами.
— Нет! — вскрикивает Неле и пытается вырваться; хватка тут же смыкается болезненно крепче. — Что вы сделали с моей семьёй?! Пожалуйста, развяжите их. Мы же ничего вам не сделали…
Чудовище указывает в сторону — на ещё один стул, которого она прежде не заметила. Он поставлен напротив тех трёх.
— Садись.
— Пожалуйста… — срывается с её ободранного горла лишь хриплый шёпот.
Её безжалостно подтаскивают к стулу и вдавливают вниз. Фигура поднимает с пола верёвку и принимается вязать её. Когда Неле оказывается опутана так, что едва может шевельнуться и сама уже не выпутается, чудовище всовывает ей в рот кляп и закрепляет его широкой клейкой лентой.
— Вы думали, я не вижу знаков? Вы так ослеплены… жалкие черви.
Мушиная голова резко поворачивается к Неле.
— Смотри внимательно. Потом расскажешь остальным, что здесь было. Пусть знают: их раскрыли. Передай им — я уничтожу всех, если они не остановятся. Я вижу знаки.
Фигура проходит мимо и исчезает у неё из виду. Неле и Сара переглядываются — широко распахнутыми, мокрыми от слёз глазами. И тут Неле ощущает толчок. Её стул двигают вперёд, к отцу, так близко, что колени почти соприкасаются.
— Что вы делаете?.. — выдавливает она сквозь кляп, и выходят лишь невнятные, обрывистые звуки.
— Смотри и запоминай. Расскажешь остальным.
Она не заметила, откуда он взялся, — но в правой руке мушиного чудовища уже блестит нож с длинным узким лезвием. Лезвие обходит отца и замирает у него за спиной.
— Ну, смотри…
Рука с ножом поднимается и плывёт вокруг головы отца. Остриё нацелено ему в лицо. Отец начинает бешено реветь в кляп, силится дёрнуться, отворачивает лицо — но чудовище свободной рукой держит его за волосы и рывком запрокидывает голову. Нож поднимается; остриё приближается к правому глазу.
Неле хочет закричать — но изо рта не вырывается ни звука. Остриё медленно опускается к глазу отца. Он стискивает веки, отчаянно пытается отвернуть голову, но рука в волосах держит крепко. Хватка смещается: двумя пальцами в перчатке мушиное существо приподнимает веко.
Неле перестаёт дышать, заворожённая кончиком ножа, застывшим в нескольких миллиметрах от отцовского глаза. Она видит, как он движется, касается роговицы. И вдруг всё вокруг сходится в чёрный туннель. Мрак поглощает комнату — только глаз папы, точно выхваченный лучом прожектора, горит в темноте.
С пугающей отчётливостью она видит, как остриё слегка продавливает поверхность глаза, а затем, словно сопротивление разом исчезло, входит в глазное яблоко. Видит, как голова отца дёргается из стороны в сторону, а из глазницы сочится студенистая жидкость и стекает по щеке. Её взгляд, будто окаменев, прикован к его лицу; в голове пусто, она больше ни о чём не думает и даже не знает, дышит ли ещё.
Видит, как нож переходит ко второму глазу и вонзается туда же. Слышит, как голос произносит:
— Тьма.
А затем смотрит, как лезвие перерезает отцу горло.
Неле видит всё это — и не чувствует ничего, кроме холодной, сосущей пустоты.
ГЛАВА 13
Последние два дня Бёмер и Макс провели за отчётами, кропотливой проверкой и опросами друзей и знакомых Липпертов. Порой это оборачивалось встречами самого причудливого свойства, но, как и в случае с семьёй Дариус, ни на шаг не приближало к разгадке.
В пятницу после обеда Макс прикидывал, не провести ли вечер с Кирстен, когда Бёмер вернулся от Горгеса с каменным лицом. Начальство требовало ответа прессе: газеты в голос попрекали следствие бессилием. Бёмер замер на пороге и посмотрел на напарника так, что у того ёкнуло сердце.
— Что случилось?
Голос Бёмера прозвучал глухо:
— Тройное убийство. Угадай где.
— На Калькумер-штрассе? Только не там.
— Именно там.
— Вот дерьмо, — вырвалось у Макса.
— Катастрофа. Отец, мать, дочь. Собирайся, едем.
— Сколько ей? — спросил Макс уже в коридоре, нагоняя Бёмера. — Дочери.
— Четырнадцать. Младшую, двенадцатилетнюю, он оставил в живых. Больше я и сам пока ничего не знаю.
— Значит, Фиссман не врал.
— Похоже. Но это подождёт — возьмёмся за него позже.
В дороге они почти не разговаривали. Макс упрямо заставлял себя думать о Фиссмане — лишь бы не представлять четырнадцатилетнюю девочку, которую только что убили. И уж тем более не гадать, как её убили. Он узнает это и сам. Слишком скоро.
Ломая голову над тем, откуда, чёрт возьми, Фиссман мог знать о следующем убийстве, Макс принял решение: он навестит одного человека, которого давно и глубоко уважает. Быть может, тот подскажет что-то по-настоящему важное.
До дома доехали за десять минут. Двухэтажный особняк стоял особняком: до соседних построек — метров по двадцать с каждой стороны. Судя по виду, здание было ещё совсем новым.
У ворот уже темнели две патрульные машины и гражданские автомобили криминалистов. Заметил Макс и машину доктора Райнхардта.
— Как они всегда умудряются нас опережать? — протянул он задумчиво.
Бёмер невесело хмыкнул:
— Чистый страх. Боятся, что мы им всё затопчем, если окажемся там первыми.
В прихожей навстречу им поднялся из подвала Патшетт — бледный как полотно.
— Ох, мужики, готовьтесь. Я многое повидал, но то, что там внизу… — Он оборвал фразу и махнул рукой. — Мне нужно на воздух.
Едва переступив порог просторного подвала, Макс понял, о чём говорил коллега. Омерзительно было не только зрелище, открывшееся глазам, — в лицо ударило тяжёлое, удушливое зловоние. Вдобавок в помещении стояла липкая жара.
В ряд на трёх стульях сидели женщина, мужчина и девочка-подросток. У всех троих были перерезаны глотки. Как и у Липперта, разрезы оказались так глубоки, что головы наполовину отделились от тел и запрокинулись назад. Мужчине вдобавок выкололи глаза. Левая тёмная глазница словно таращилась в потолок; правая являла зрелище поистине чудовищное: там, где полагалось быть глазному яблоку, торчал цветок. Белая лилия.
Макс перевёл взгляд на Бёмера — тот тоже не сводил глаз с цветка, отмахиваясь от мух, норовивших сесть на лицо. Мухи были везде. Воздух гудел; они облепили рассечённые шеи и пустую глазницу мужчины, сбиваясь в плотные чёрные комья.
Бёмер прижал платок ко рту, покосился на доктора Райнхардта и глухо проворчал:
— Мне кажется, или он входит во вкус?
— По крайней мере, судя по числу жертв, — отозвался Райнхардт. — Хотя, возможно, дело не в этом. Я, конечно, не сыщик, но одно бросается в глаза: он всегда оставляет свидетеля. Похоже, количество жертв ему безразлично — оно подгоняется под размер семьи. Главное, чтобы кто-то уцелел. Точнее — чтобы уцелела. До сих пор выживали только женщины. И вот теперь — девочка.
— Сколько они уже мертвы? — спросил Макс, стараясь дышать поверхностно, чтобы не стошнило.
— Судя по нашествию мух… раны кишат яйцами. Плюс жара — отопление выкручено до упора… Часов тридцать шесть, я бы сказал.
— То есть двенадцатилетняя просидела здесь тридцать шесть часов — и всё это время смотрела на мёртвую семью? На отца с цветком в глазнице? На мух, которые…
— Да.
— Господи… Где она?
— В глубочайшем шоке. Ни слова. С ней наверху врач и психолог, «скорая» будет с минуты на минуту.
— Я поднимусь, если не возражаешь, — сказал Макс.
Ему отчаянно хотелось покинуть этот подвал. Особенно невыносим был вид четырнадцатилетней. Бёмер пару секунд молча изучал его лицо и кивнул:
— Иди. Я следом.
Девочка лежала на втором этаже, в спальне, какую трудно было представить иной: стены увешаны постерами подростковых групп, на белом комоде выстроились фигурки лошадей всех цветов радуги, письменный стол завален пакетиками с разноцветным бисером, мотками нейлоновой лески и коробочками со стразами.
Над кроватью на штативе висела капельница; по прозрачной трубке раствор стекал в вену на тонкой детской руке. Врач складывал чемоданчик; на краю постели сидела молодая шатенка и что-то негромко, очень мягко говорила девочке.
Когда Макс тихо представился, женщина подняла на него печальный взгляд.
— Ни слова. Ни на что не реагирует. Тяжелейшая травма.
— Полное обезвоживание, — добавил врач. — Сейчас отвезём её в больницу. Состояние, на мой взгляд, угрожающее.
Девочка лежала неподвижно, точно кукла, уставив остекленевший взгляд в потолок. Длинные светлые волосы раскинулись вокруг головы широким веером. Не дрогнули даже веки. Она казалась такой хрупкой, что у Макса сжалось сердце: больше всего ему хотелось оградить её от каждого, кто подойдёт слишком близко.
— Совсем ничего не сказала? Ни слова?
— Ни звука. И боюсь, не скажет ещё долго. Это защитный механизм. Разум не в силах осмыслить увиденное — вот и замкнулся, отгораживаясь от всего, что приходит извне.
Макс кивнул и вышел.
Внизу он перехватил коллегу в форме:
— Кто её нашёл?
— Уборщица. Пришла — в доме никого. У неё свой ключ, она и принялась за работу. А у двери в подвал учуяла этот… запах. Спустилась, открыла — и наткнулась на всю семью.
— Она в состоянии говорить?
— Трудно сказать. Она в кухне.
Бёмер как раз поднялся из подвала и остановился рядом. Макс отвёл его в сторону.
— О девочке пока забудь. Ни слова, полностью отключилась. Врач говорит — критическое состояние. Пойду поговорю с той, что нашла тела.
— Я туда же. Внизу дольше пары минут не выдержать.
Женщина сидела за кухонным столом. На вид ей было лет шестьдесят; крашеные в чёрный волосы были кое-как собраны в неопрятный пучок, покрасневшие глаза смотрели исподлобья. Взгляд нервно метался между Бёмером и Максом. Напротив сидела врач «скорой». Бёмер встретился с ней глазами, и та едва заметно качнула головой: не уверена, что свидетельница сейчас в состоянии отвечать.
— Добрый день. Меня зовут Бёмер, я руковожу расследованием. Могу я узнать, как вас зовут?
— Это так ужасно… Бедный ребёнок. Какой кошмар.
— Её зовут… — начала врач, но женщина, робея, заговорила сама:
— Ройтер. — Она нервно сплела пальцы. — Мария Ройтер.
— Вы работаете у семьи…
Бёмер беспомощно взглянул на Макса — и тот лишь сейчас сообразил, что фамилии погибших они до сих пор не знают.
— Халльштайн, — подсказала Мария Ройтер и тут же разрыдалась. — Хорошие ведь были люди. И бедный ребёнок! Как она там сидела… и это зрелище. Господи, бедная, бедная девочка. Всё это так ужасно.
Всхлипы перешли в громкий плач, сотрясавший её полное тело. Они терпеливо ждали, пока женщина придёт в себя.
— Есть у вас предположения, кто мог такое сотворить? — спокойно продолжил Бёмер. — Кто-нибудь, с кем они ссорились? Вы замечали хоть что-то подобное?
Мария Ройтер посмотрела на него так, будто он только что сделал ей непристойное предложение; слёзы всё катились по мокрому лицу.
— Нет, их любили все. — Она снова уткнулась в платок. — Они ко всем были добры. Бедный ребёнок… какой кошмар.
— Фрау Ройтер, я задам вопрос, который может показаться странным, — но это необходимо. Были ли у супругов Халльштайн какие-нибудь… необычные увлечения? Что-то, что выходило из ряда вон? Состояли они, быть может, в каком-нибудь клубе?
Вопрошающие взгляды Бёмера и хозяйки дома одновременно обратились на Макса.
— Я не понимаю…
— Не замечали ли вы в этой семье чего-то такого, что назвали бы необычным?
— Нет. Я же сказала. Они со всеми были милы. Всегда. Можно мне теперь идти? У меня совсем сдали нервы. Эту картину я не забуду до конца своих дней. Я даже не знаю, что мне теперь делать.
— Предлагаю отвезти вас в больницу — там вы сможете прийти в себя, — мягко вмешалась врач, поднимаясь и протягивая руку.
— Я… но моя семья… — Мария Ройтер с мольбой посмотрела на Бёмера. — Я же должна… Господи, не могу поверить, что это случилось. Чудовищно.
— Ваших близких известят, они приедут к вам в больницу. Послушайтесь врача. Так будет лучше.
Когда они вышли из кухни, Бёмер преградил Максу путь:
— Скажи-ка, к чему был этот вопрос про необычные занятия? Я что-то упустил?
— Всё думаю о словах убийцы — про «остальных», которых нужно предостеречь. Вдруг у жертв и впрямь есть что-то общее, чего мы пока не нащупали. Необычное хобби, например. Решил попытать удачи.
— Ясно. Но меня куда больше занимает цветок — уже во второй раз. И не пытается ли он вместе с маской мухи что-то этим сказать. Поручу это ребятам.
По лестнице спускались двое санитаров, неся между собой носилки с девочкой. Когда её голова поравнялась с лицом Макса, он увидел: пустой взгляд по-прежнему упирался в потолок.
— Хорст? Макс? — окликнули их со второго этажа. — Поднимитесь-ка!
Макс проводил санитаров взглядом, пока те не скрылись за дверью, и двинулся следом за Бёмером наверх. В дверях самой дальней комнаты стоял Мартин Кауфман. Он кивнул им: — Сюда. Взгляните.
Это была родительская спальня — просторная, с широкой тёмной мягкой кроватью и пятистворчатым шкафом до потолка. Средняя дверца была распахнута и заслоняла собою то, на что указывал Кауфман.
— Единственная, что была заперта. Ключ лежал в прикроватной тумбочке.
Они сделали несколько шагов вглубь — и увидели, что лежит на полках средней секции.
— Видишь, — тихо проговорил Макс, и ему показалось, будто в живот ему ввинтился тугой кулак. — Вот именно о чём-то таком я и спрашивал.
ГЛАВА 14
Макс всё ещё стоял перед шкафом, но мысли его были уже далеко — за полгода отсюда. Перед внутренним взором непрошено вставала другая комната. Комната в доме на отшибе, в конце гравийной тропы, что вилась меж тесно сомкнутых деревьев и уводила в глубь леса. Та комната тоже была на втором этаже…
Они наткнулись на неё, когда вели другое дело — о зверских убийствах, в котором…
— Ничего себе, — выдохнул Бёмер.
Макс вздрогнул.
— Вот это я понимаю — коллекция.
Он стряхнул наваждение и заставил себя вернуться в настоящее. В шкафу было пять полок, и все они ломились от секс-игрушек на любой вкус: вибраторы всех мыслимых форм и расцветок, наручники, плётки, латексные маски, кожаные ремни с шипами — а рядом целый арсенал блестящих хромом или обтянутых резиной приспособлений, о назначении которых Макс не имел ни малейшего понятия.
Бёмер держал в руке несколько отполированных металлических стержней разной толщины и с любопытством разглядывал их со всех сторон.
— Похоже, у супругов Халльштайн было весьма необычное хобби.
Макс глубоко вздохнул.
— Возможно, это наша зацепка. Если окажется, что Липперты — а может, и Дариусы — разделяли те же пристрастия…
Бёмер вернул стержни на место.
— Вот и выясним. Поехали.
Сначала они заглянули к Рози Липперт: её дом — точнее, дом её соседки — лежал по пути к жилищу Беаты Дариус. Вечер был уже не за горами, и разговор обещал быть непростым. Рози успела так основательно приложиться к бутылке, что разобрать её речь стоило немалых усилий.
— Нам придётся задать вам один весьма личный вопрос, — Бёмер перешёл к делу без обиняков, после того как Рози излила душу по поводу убитого мужа и сообщила, что у этого идиота, как она его называла, обнаружились изрядные долги у букмекера, и тот теперь намеревался взыскать их с процентами. А значит, львиная доля денег, на которые она рассчитывала после продажи развалюхи, уплывёт из рук, не успев в них попасть.
— Каки-таки лишные вопросы? — она попыталась сфокусировать на Бёмере мутный взгляд.
— Вы с вашим покойным супругом…
— Идиотом!
— Вы… скажем так… практиковали что-нибудь необычное в постели?
— Чего?
— Мой коллега хочет знать, были ли вы связаны с практикой БДСМ, — пояснил Макс.
— Сессссуальные прак… БДСМ? Вы совсем, что ль, сдурели? Не тусовались мы ни в каких таких заведеньях. Йохн — идиот — и я… сессу… тьфу… мы этим уже сто лет как не занимались. Годами. Вообще. — Она нахмурилась. — Чё вы вообще за вопросы-то задаёте?
— Простите, что побеспокоили, — это важно. — Бёмер подал Максу знак: уходим. — Больше тревожить не будем.
— Сессуальные практики… только не с ним.
Они уже были у двери квартиры, когда вдогонку снова донёсся голос Рози:
— Только не с этим идиотом.
С Беатой Дариус на этот раз повезло больше — её застали дома. Когда она открыла дверь, у Макса сложилось впечатление, что она только что спала. Ему было неловко задавать ей этот вопрос: прошло всего несколько дней с тех пор, как она потеряла мужа и ребёнка.
В гостиной оба сыщика отказались от предложенных мест на диване. Какое-то время они молча стояли друг против друга, пока Бёмер требовательным кивком не дал Максу понять, что разговор — его.
— Фрау Дариус, — осторожно начал Макс, — мне придётся задать вам вопрос, который может показаться странным. Но для расследования он может оказаться важным. Вы позволите?
— Конечно. Спрашивайте.
— Он и в самом деле очень личный, и…
— Господин Бишофф. У меня на глазах убили мужа и ребёнка. Вы всерьёз думаете, что есть вопрос, на который я откажусь ответить, если это поможет поймать безумца?
— Вы правы, простите. Мы хотели узнать, практиковали ли вы с мужем БДСМ.
По её лицу Макс понял: несмотря на все предисловия, такого вопроса она не ждала.
Она глубоко вздохнула.
— Вопрос действительно очень интимный. Нет, к этому мы никогда не имели отношения. Наша интимная жизнь давно уже не была такой волнующей, как в начале отношений, и не такой насыщенной — но она была… гармоничной. Мы довольствовались друг другом. И не нуждались в излишествах, чтобы быть счастливыми вдвоём. Это отвечает на ваш вопрос?
С одной стороны, Макс был разочарован тем, что догадка не подтвердилась; с другой — он вовсе не был уверен, что после слов Беаты версию можно окончательно отбросить.
— Да, — ответил Бёмер. — Это всё. Благодарим за понимание.
Уже в машине Бёмер обронил:
— Вот тебе и общий знаменатель. Если, конечно, дамы не солгали.
— Не думаю. Но сбрасывать со счетов эту версию я бы пока не стал. Вспомни слова брата Липперта. Йохен спал с женой собственного сослуживца. Если так — что помешало бы ему помахать плёткой и без своей Рози? Клубов на любой вкус в городе хватает. А то, что нам только что рассказала фрау Дариус, в переводе означает одно: в постели у них давно стало скучно. Может, муж в какой-то момент решил наверстать упущенное за пределами домашней спальни?
— Хм… — проворчал Бёмер. — А может, и этот чёртов цветок, который оставляет ублюдок, тоже как-то вписывается в эту сцену? Возможно всё что угодно.
— И почему тогда в первый раз он не оставил лилии?
Бёмер вздохнул.
— Знаю, тебе это не понравится: ты в каждом жесте этих чокнутых мразей ищешь глубинный смысл. Но тебе не приходило в голову, что в первый раз он попросту до этого не додумался? Что сунуть жертве цветок — всего-навсего спонтанное озарение? А от мысли о том, как мы потом будем днями ломать головы над его посланием, он, может быть, получает почти плотское удовольствие?
— Нет. Такая мысль мне ещё не приходила.
Бёмер мрачно кивнул.
— Тогда позволь старому зубру подсказать: её стоит хотя бы принять во внимание. А сейчас я хочу ещё раз потолковать с нашим покупателем маски. Чем-то этот тип не внушает мне доверия. Любопытно, был ли он и в ночь последнего убийства у своего приятеля Дирка.
Как выяснилось — не был. Когда Бёмер ещё на пороге квартиры поинтересовался, чем Гелен занимался в ту ночь, тот покачал головой.
— В голове не укладывается. Можно подумать, этот псих нарочно подгадывает свои выходки к ночам, когда я один дома.
— То есть алиби у вас нет.
— Нет, — раздражённо огрызнулся Гелен. — Знай я, что оно мне понадобится, позаботился бы о свидетеле.
— Вашем приятеле Дирке Зайделе, к примеру, — подсказал Макс.
— Например. Послушайте, я ведь мог и вовсе к вам не являться. Я пришёл добровольно, потому что хотел помочь полиции.
— Или опасались, что вас узнает кто-то другой и сообщит нам. А это выставило бы вас в ещё более глупом свете.
Гелен с наигранной беспомощностью развёл руками и тут же уронил их.
— Что ж, вот как оно устроено. Если вы задумали кого-то подозревать, человек может делать всё что угодно — для вас всё равно всё будет подозрительно. Мне нанять адвоката?
Бёмер равнодушно повёл плечами.
— Не мне указывать, что вам делать. Но советую: в ближайшие дни никуда не уезжайте и оставайтесь в нашем распоряжении.
— Значит, я действительно под подозрением?
— Вы — часть нашего расследования серии убийств, — ответил Макс, которому наскучило словоблудие Гелена. — И нам важно иметь возможность связаться с вами в любую минуту.
По дороге к машине Бёмер взглянул на часы.
— Скоро семь. Заглянем ещё и к Фиссману.
— Непременно, — мрачно отозвался Макс. — Я, чёрт возьми, хочу знать, откуда у него эта информация.
По пути в Лангенфельд Макс заметил, что Бёмер искоса его разглядывает.
— Что? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.
— Или мне кажется, или ты сейчас готов на всех кидаться?
— Просто осточертело. Людей мучают, буквально разделывают, даже детей не щадят — а мы должны выслушивать болтовню всяких идиотов, которые предпочитают играть в игры, вместо того чтобы помочь нам поймать эту тварь.
— Поосторожнее с собой. — В голосе Бёмера зазвучали отеческие нотки. — И главное — следи за тем, как ведёшь себя на допросах. Я же знаю: по тебе всё это бьёт особенно больно… Просто будь чуть осмотрительнее, ладно?
Макс не ответил. Но спустя какое-то время всё же кивнул.
Здание судебно-психиатрической клиники казалось безлюдным. Несколько прожекторов заливали резким светом пятачок перед входом. Неприветливо. Холодно.
Прошло немало времени, прежде чем на их звонок по домофону жестяным голосом отозвался мужчина.
— Бёмер и Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа. Мы к одному из ваших пациентов. К Фиссману.
— Нельзя.
— Как это — нельзя? Вы не расслышали, кто мы? Мы ведём… Позовите профессора Лёйкена.
— Сожалею, господин профессор уже покинул клинику.
— Тогда, чёрт побери, впустите нас.
— На это у меня нет полномочий. Даже если вы из полиции.
— Послушайте…
Макс отодвинул Бёмера в сторону и наклонился к решётке домофона.
— Тогда дайте хотя бы номер вашего начальника. Может, до него мы дозвонимся…
— Сожалею, на это у меня тоже нет полномочий.
— Да чёрт возьми! — взорвался Бёмер. — Вы полагаете, нам в пятничный вечер нечем заняться, кроме как препираться с человеком без полномочий? Если у вас ни на что нет полномочий — какого лешего вы вообще там сидите? Шли бы домой. Или на это у вас полномочий тоже нет?
Щелчок возвестил о том, что домофон отключили.
Макс не сдержал ухмылки.
— «И главное — следи за тем, как ведёшь себя на допросах», — передразнил он.
Затем достал телефон и позвонил в управление. Через две минуты у него были и номер, и адрес профессора.
Макс дал аппарату прозвонить десять раз, сбросил и набрал снова — с тем же результатом. Наконец убрал мобильник в карман.
— Глухо. Похоже, его нет дома.
— Или попросту не берёт трубку, потому что у него, видите ли, уже наступили выходные. Поехали — убедимся. Этот Фиссман, скорее всего, ключ ко всему: его попадания в точку — явно не случайность. Если он пойдёт на сотрудничество, мы, возможно, сумеем спасти следующих. Я не отступлюсь только потому, что господин профессор не берёт трубку. — И, окинув взглядом высокое здание, добавил: — Или потому, что в ночные сторожа здесь посажен какой-то тип без полномочий.
До дома главврача они добирались двадцать минут. Роскошная вилла на окраине Меербуша стояла за высокой стеной. Сквозь двустворчатые кованые ворота виднелось, что в нескольких комнатах горит свет, — однако на настойчивые звонки никто не отозвался.
— Либо его и правда нет дома, и свет он оставил на случай воров, либо у него где-то спрятана камера, и сейчас он сидит с бокалом коньяка перед монитором, любуется нашими глупыми физиономиями и от души хохочет. Пошли. — Бёмер развернулся и зашагал к машине. — Выпьем хотя бы по пиву.
Макс замешкался, вспомнив о намерении навестить сестру, — впрочем, это можно было сделать и часом позже. Он кивнул и двинулся за напарником.
— Хорошая мысль.
Они остановили выбор на «Шаландере» — уютной двухэтажной пивной на Кёльнер-Ландштрассе, где к разнообразным сортам пива прилагалось небольшое, но отменное меню. С самого утра ни тот ни другой не ели и заказали к пиву фламмкухен.
— А как у тебя вообще дома? — спросил Макс. — Ты давно ничего не рассказывал, а я не хотел лезть с расспросами.
Последнее, что Макс слышал о личной жизни напарника, — у жены Бёмера роман с коллегой. И было это больше полугода назад.
Официантка поставила перед ними бокалы. Бёмер чокнулся с Максом и сделал большой глоток. Опустив бокал, вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ну, с тех пор как жена съехала, мы прекрасно ладим. Что, разумеется, может быть связано с тем, что мы попросту больше не видимся.
— Вы не живёте вместе?
— Нет. Она рассудила, что для меня было бы излишней пыткой, если бы она приходила поздно или не приходила вовсе, а я знал бы, что она у него.
— Сочувствую.
— Я тоже. Но она права. Теперь, когда я знаю, что она с ним не только по вечерам, а каждый день и каждую ночь, мне сразу стало гораздо легче.
— Дерьмовая история. А ты ведь ни словом не обмолвился.
— Да брось. Ты уже полгода бьёшься со своей историей и только пару недель как снова в строю. Мне ещё между твоими сеансами терапии лезть к тебе со своими мелкими дрязгами? К тому же этот разрыв — закономерный итог последних лет. Я должен был быть к нему готов.
— Должен был быть готов задним числом — или был готов?
— А, вот и господин профессор снова тут как тут. — Бёмер попытался ухмыльнуться, но вышло неубедительно. Он, похоже, и сам это заметил и в следующую секунду снова посерьёзнел. — Нет. Несмотря ни на что, я всё же не думал, что она действительно уйдёт. Застала врасплох.
Какое-то время они молчали.
— Слушай, а вы с Вереной… Я к тому, что это, конечно, не моё дело, но… у вас что-то есть?
Лицо Бёмера искривила косая усмешка.
— Ты прав. Не твоё дело.
Он взял бокал и одним глотком осушил его до дна.
ГЛАВА 15
В субботу, в семь утра, Макс не выдержал и набрал номер профессора Лёйкена. После долгих гудков в трубке послышался заспанный голос главврача. Перспектива быть поднятым в такую рань в выходной его явно не обрадовала, однако, услышав о тройном убийстве на Калькумер-штрассе, он без лишних слов согласился приехать в клинику.
Макс позвонил Бёмеру — тот, судя по голосу, уже успел выспаться. Ровно в восемь они переступили порог кабинета Лёйкена.
— Позвольте узнать, где вы были вчера вечером? — Бёмер, по обыкновению, сразу взял быка за рога. — Мы пытались связаться с вами после того, как ваш ночной сторож сообщил, что сам никакими полномочиями не располагает.
— Да, ночью я прослушал сообщение на автоответчике. Нас не было дома.
— Это мы заметили. Мы стояли у вашего дома — в окнах горел свет.
— Автоматика. В разных комнатах в разное время зажигаются и гаснут лампы. Защита от взломщиков.
Лёйкен взял со стола ручку, повертел её между пальцами и повернулся к Максу.
— То, что вы рассказали по телефону, — чудовищно. Я ещё ничего об этом не слышал. Вы сказали, погибли отец, мать и девочка?
— Нет. Я сказал, что их зверски убили.
— И это действительно произошло на той самой улице, которую называл Зигфрид?
— Именно. Мы можем теперь с ним поговорить?
— Разумеется. — Лёйкен едва ли не подскочил со стула и указал на дверь. — Прошу.
Фиссман сидел в комнате отдыха на том же месте, что и в прошлый раз. Газетные вырезки и листки с записями снова были разложены по всему столу. Однако сейчас он занимался не ими: торопливо строчил что-то в блокноте, то и дело заметно подаваясь влево — туда, где двое пациентов вели оживлённую беседу, — и снова принимался черкать. Судя по всему, он записывал их слова.
Завидев врача и обоих следователей, он прикрыл блокнот ладонями и захихикал.
— Уже, тут, они уже тут. Быстро. Хи-хи. Но они ничего не знают.
— Господин Фиссман, вы ведь понимаете, почему мы снова здесь? — Бёмер сунул руки в карманы и испытующе взглянул на него.
— Они ничего не знают. А я вижу знаки. Я знаю. Хи-хи.
По лицу Бёмера было видно, чего ему стоит сохранять самообладание.
— Убита целая семья. На Калькумер-штрассе. Вы предсказали, что там будет совершено преступление. И теперь мы хотим знать, откуда вам это стало известно.
Словно кто-то щёлкнул выключателем — безумное выражение вмиг сошло с лица Фиссмана.
— Я уже назвал свои условия. — Голос его теперь звучал по-человечески. — Свобода. Никаких разговоров без оплаты. Моя плата — свобода.
— Господин Фиссман. — Макс старался говорить ровно. — Прежде чем мы сможем о чём-либо договариваться, нам необходимо знать одно: будут ли ещё убийства?
Фиссман посмотрел ему в глаза, словно взвешивая, что можно сказать, не ослабив своих позиций в торге.
— Много.
— Много? А сколько именно?
— Много. Пока они не прекратят.
— Кто? И что именно?
По лицу Фиссмана Макс понял: минута ясности миновала. Голос снова сделался визгливым.
— Хи-хи. Вы не знаете. А я знаю знаки. Хи-хи. Я их распознаю. Только за плату.
— Господин Фиссман, мы требуем, чтобы вы рассказали всё, что вам известно. — Максу отчаянно хотелось схватить его за шиворот и как следует встряхнуть.
Но Фиссман уже не обращал на него внимания — всё его внимание снова принадлежало разговору за соседним столом. Лёйкен тронул Макса за плечо и тихо произнёс:
— Бесполезно. Так вы ничего не добьётесь.
Макс резким движением стряхнул его руку и снова повернулся к Фиссману.
— Господин Фиссман, мы можем сделать так, что вы лишитесь здесь всех послаблений, если сию же минуту не скажете, что вам известно.
— Но вы же ничего не знаете. Хи-хи.
После ещё одной попытки профессора уговорами вытянуть из Фиссмана источник его сведений они наконец сдались и вернулись в кабинет.
— Вы, пожалуй, знаете Фиссмана лучше, чем кто бы то ни было, — сказал Бёмер, пока Лёйкен усаживался за стол. — Есть у вас хоть какие-то соображения, как его разговорить?
— Зигфрид живёт в реальности, которая лишь едва соприкасается с нашей. Вы сами только что в этом убедились. В одну минуту он способен казаться совершенно нормальным, а в следующую уже снова проваливается в собственную вселенную. Если он вбил себе в голову, что без оплаты не произнесёт ни слова, переубедить его почти невозможно.
— А медикаменты? Гипноз? — предложил Макс.
Лицо Лёйкена окаменело.
— Вы всерьёз ожидаете, что я стану давать своему пациенту препараты, меняющие сознание? Препараты, способные вызвать необратимое расстройство?
— Простите, я, видимо, чего-то не понял. — Голос Макса стал жёстче. — Мне казалось, необратимое расстройство у него уже есть. И да, чёрт возьми, я действительно рассчитываю, что вы поможете нам раскрыть зверские убийства трёх семей и — что куда важнее — предотвратить новые. А если ради этого придётся накачать препаратами человека, который сам совершил подобное злодеяние, — то да, чёрт возьми, именно этого я от вас и жду, господин профессор.
Лёйкен поднялся.
— Что ж, в этом, пожалуй, и заключается одно из коренных различий наших профессий. Вы готовы на всё ради защиты возможных жертв; я же делаю всё, чтобы помогать больным и ограждать их от обращения, уместного скорее со скотом. Как врач, я связан определёнными этическими принципами; вам, казалось бы, это должно быть известно. А теперь прошу меня извинить: сегодня суббота, и я намеревался провести её с женой. Мои возможности быть вам полезным исчерпаны. До свидания.
— Высокомерный осёл, — буркнул Бёмер, когда они вышли на улицу. — Все эти психиатры на одно лицо. Мнят себя чуть ли не богами, а у самих, как правило, не все дома.
— Поговорим с шефом, — предложил Макс. — Может, он что-то сумеет через прокуратуру. Должен же быть способ выяснить, откуда у Фиссмана эти сведения.
Начальник управления Горгес был дома, но согласился встретиться с ними в управлении в десять.
Там он терпеливо выслушал доклад и задумчиво уставился в окно.
— С этим к прокурору мне и соваться незачем. Беда в том, что Лёйкен как руководитель судебно-психиатрической клиники единолично решает, что можно применять к его пациентам, а что нет. И если он сочтёт что-либо вредным и мешающим лечению, ни один прокурор на свете тут ничего не сделает.
Бёмер покачал головой.
— Тут что-то серьёзно не так. Мы, значит, оберегаем душевнобольных убийц от какого-то там ущерба — уму непостижимо — и сознательно идём на то, что ещё кого-то из невинных зарежут. И ради чего? Ради того, чтобы некий лопающийся от самомнения врач доказал всем, что козыри у него. Иной раз я готов…
— Я полностью с вами согласен. — В голосе Горгеса сквозило то же напряжение, под которым находились все. — Но это не меняет буквы закона. И ещё одно. — Его взгляд переместился с Бёмера на Макса. — Я хочу, чтобы ни единого слова не просочилось наружу. Если пресса пронюхает, что есть пациент психиатрической клиники, предсказавший эти преступления, они устроят нам такой ад, какого мы ещё не видывали. Прокурор звонит мне дважды в день и требует результатов: на него самого давит министерство внутренних дел. Дело уже получило международный резонанс. Если мы в ближайшее время ничего не предъявим, у всех нас будут крупные неприятности.
— Да, разумеется. Я ещё раз особо подчеркну это в следственной группе, — уже спокойнее заверил Бёмер.
— Хорошо. Что с выжившей девочкой?
— Травмирована. Не произносит ни слова. Только смотрит в потолок.
— Бедное дитя.
— Да, бедное. А ещё мёртвая четырнадцатилетняя и мёртвый двенадцатилетний. Невинные, беззащитные дети. За такое этого подонка следовало бы… — Макс оборвал фразу, заметив, что и Бёмер, и Горгес смотрят на него с удивлением. — Простите. Меня это и правда выводит из себя.
— У вас всё в порядке, Бишофф?
— В порядке. Это ведь нормально, когда эмоции иногда берут верх, разве нет? Даже если ты полицейский.
— Нормально. Пока вы держите их в узде и сохраняете трезвость суждений.
— Не беспокойтесь. И гнев, и всё остальное я держу в руках.
Покинув управление ближе к вечеру, Макс ненадолго заехал к сестре, убедился, что у неё всё в порядке, и лишь после этого отправился домой, где в изнеможении рухнул на диван.
В голове у него бушевал хаос: лихорадочные мысли о текущем деле, образ выжившей девочки и воспоминания о прошлой серии убийств вели между собой мучительное состязание за первенство.
Спустя какое-то время Макс поднялся, прошёл на кухню и смешал себе джин с тоником. Со стаканом в руке он отправился в ванную, открыл аптечку и уставился на упаковки таблеток на нижней полке.
Он и сам не знал, сколько простоял так, разрываясь между «взять» и «оставить», прежде чем наконец захлопнул дверцу и вернулся в гостиную.
Когда двумя стаканами джина позже он засыпал на диване, ему привиделась Дженни. Она сидела на краю кровати и ласково гладила по лбу израненную двенадцатилетнюю девочку. Дженни была обнажена.
Стоило ему приблизиться, как она поднялась, повернулась к нему и развела руки в стороны, словно хотела сказать:
То, что он увидел, едва не лишило его рассудка.
Тело Дженни было одной сплошной огромной раной.
ГЛАВА 16
В воскресенье утром, едва выйдя из лифта, Макс ощутил разлитую в воздухе лихорадочную суету. Навстречу торопливо шли Кауфман и Хильгер — явно направлялись в оперативный штаб. На вопрос, что стряслось, Верена Хильгер только закатила глаза и досадливо отмахнулась:
— Загляни к себе. Бёмер там рвёт и мечет.
— Нет, этого я сделать не могу, — рявкнул Бёмер в трубку, когда Макс переступил порог. — Сколько можно повторять? Всего доброго.
Он с грохотом швырнул трубку на рычаг и поднял глаза.
— Наконец-то. Телефоны трещат без умолку.
— Да что случилось?
— Пресса. — Бёмер уже снова тянулся к аппарату, надрывавшемуся новым звонком. — Бёмер слушает… Нет, ничего сказать вам не могу. Соображения следственной тактики… Этого я не знаю… Да, понимаю, как это выглядит со стороны, но сказать мне всё равно нечего… Поступайте как считаете нужным. Всего доброго.
Он шумно выдохнул и провёл ладонью по бороде.
— Пронюхали, что наши опрашивали жителей Калькумер-штрассе. Причём ещё до убийств. Теперь, понятное дело, газетчики жаждут узнать, что мы там забыли, было ли нам что-то известно заранее и почему мы не предотвратили преступление.
— Чёрт. Откуда слили?
— Понятия не имею, да сейчас и неважно. Главное — чтобы ничего не просочилось про Фиссмана. Иначе нас поджарят живьём.
— Можно вас на минуту? — В дверях возник Кауфман и мотнул головой в сторону коридора. — В штаб. По телевизору идёт экстренный выпуск — думаю, вам будет любопытно.
Они двинулись за ним в штаб спецгруппы, где коллеги уже столпились перед огромным плоским экраном, напряжённо следя за происходящим.
На полукруглом диване рядом с известной ведущей частного канала сидела супружеская пара — обоим на вид лет по пятьдесят. Плашка внизу экрана сообщала: Рудольф и Цецилия Крамер, — а курсивом было приписано: жители Калькумер-штрассе.
— …поговорил с соседями, — рассказывал мужчина, — но и они не понимали, к чему все эти расспросы. Во всяком случае, никто из нас в полицию не звонил, верно ведь.
Ведущая сочувственно кивнула, придав лицу подобающее случаю скорбное выражение.
— А полиция хотя бы объяснила, почему задаёт подобные вопросы?
— Нет. Сказали только, что волноваться не о чем. Ну вот и видно теперь, как нам не о чем волноваться, верно ведь?
— Я по ночам больше не сплю, — вмешалась его жена. — Три человека, убитые с такой жестокостью. А что делает полиция? Ничего!
— Верно ведь, — подтвердил Рудольф Крамер и энергично закивал прямо в камеру.
— Этого нам ещё не хватало, — буркнул Бёмер и покачал головой.
— Господин Бёмер! — Молодая сотрудница, всего пару недель как переведённая в одиннадцатый отдел, прислонилась к столу, сжимая в руке трубку. — На линии детский психолог. Та самая, что занимается девочкой. Говорит, малышка заговорила.
— Едем. — Бёмер тронул Макса за плечо и стремительно вышел из кабинета.
Палата, в которой лежала Неле Халльштайн, была светлой и приветливой, однако ни мебель в пастельных тонах, ни солнечный свет, лившийся в широкое окно, не могли развеять гнетущей атмосферы.
Психолог поднялась со стула и шагнула им навстречу, едва они открыли дверь.
— Хорошо, что вы так быстро приехали, — произнесла она вполголоса. — Неле сегодня утром внезапно заговорила. Спросила, почему она здесь и когда её навестят родители.
— Родители? — недоверчиво переспросил Бёмер.
— Да, в этом нет ничего необычного. Сознание полностью вытеснило пережитое. Она не знает, что её родители и сестра…
— Она сказала что-нибудь важное для нас?
Женщина пожала плечами.
— Насколько могу судить — нет. Но именно поэтому я и позвонила. Быть может, вы уловите в её словах то, что…
— Да оставьте же. Неужели не видите, что происходит? Он знает.
Слова прозвучали ясно и отчётливо — из уст девочки, обернувшей к ним голову.
— Что? — Бёмер шагнул к кровати. — Что ты сейчас сказала?
Глаза ребёнка обратились к нему, но взгляд, казалось, скользил сквозь Бёмера, куда-то дальше.
— Он знает.
Губы её продолжали шевелиться, но ни единого звука больше не слетало с них. Бёмер склонился над девочкой, почти прижав ухо к её губам, однако вскоре выпрямился — всё было тщетно. Неле снова отвернулась и уставилась в потолок с тем же отсутствующим видом, что и прежде.
— Ничего подобного она до сих пор не произносила, — тихо сказала психолог, скрестив руки на груди. — Похоже, она и вправду пытается вам что-то сообщить.
— Что ж, как знать. — Бёмер придвинул себе стул и жестом предложил Максу сделать то же самое. — Если не возражаете, мы побудем здесь. Позволите задать ей несколько вопросов?
Психолог покачала головой.
— Я считаю это рискованным.
— Но она свидетель. Возможно, именно она даст нам решающую зацепку.
— Она вытеснила ту ночь из памяти, потому что не в силах вынести воспоминаний. Начав её расспрашивать, вы рискуете разрушить защитный механизм. Последствия могут быть катастрофическими. Необратимые повреждения — вдобавок к травме, которая и так останется с Неле на всю жизнь.
— Неле, — вопреки предостережению психолога мягко начал Бёмер, — ты меня слышишь?
Она не шелохнулась — даже не моргнула.
— Неле, мы должны найти того, кто совершил страшные вещи.
Из уголка её глаза выкатилась слеза и медленно сбежала по виску.
— А теперь нам нужно…
— Хорст! — резко перебил Макс. — Прекрати. Ты что, не видишь, что только мучаешь её?
Он рывком поднялся со стула.
— Всё. Уходим.
Макс не понял, чему Бёмер поразился сильнее — командному тону или самому факту, что допрос оборвали. Впрочем, ему было всё равно. Как бы то ни было, Бёмер поднялся и вышел следом.
— Что это сейчас было? — Они бок о бок шагали по коридору. — Психолог же ясно сказала: такими вопросами в такой момент ты навредишь ребёнку. И ты пропускаешь это мимо ушей? Малышка совершенно беспомощна. Тебе безразлично, что с ней будет?
Бёмер в два шага обогнал Макса и преградил ему путь.
— Нет, не безразлично. Но мы, чёрт побери, полицейские. И у нас есть долг перед людьми — там, за этими стенами. Мы обязаны сделать так, чтобы они не стали следующими, кому выколют глаза и перережут горло. А тебе на это плевать?
Они смотрели друг другу в глаза — секунды четыре, пять, — пока Макс не отвёл взгляд.
— Нет, не плевать. И ты это знаешь. Но я не могу смотреть, как продолжают мучить жертву. Тем более — ребёнка. Пусть даже одними вопросами.
Он шагнул в сторону и прошёл мимо Бёмера.
Через несколько шагов тот снова поравнялся с ним.
— Хорошо. И что ты предлагаешь взамен?
— Фиссмана. — Макс сам услышал, с какой яростью произнёс это имя. — Возьмёмся за Фиссмана ещё раз. В отличие от той несчастной девочки, он и вправду знает нечто, способное сдвинуть нас с мёртвой точки. Если, конечно, соизволит открыть рот.
— Ладно, едем в клинику. Но при одном условии: разговор веду я. А ты держишь себя в руках. Договорились?
— Договорились, — отозвался Макс.
В клинике им впервые представилась возможность побеседовать с Фиссманом без профессора Лёйкена: в это воскресенье главврач отсутствовал.
В отличие от санитара в пятничный вечер, заместитель главврача — некая доктор Мойрер — без малейших возражений пропустила их к пациенту, причём без сопровождения.
Фиссман сидел на стуле в каких-нибудь двух метрах от телевизора, по которому шли новости. На коленях у него лежал блокнот, и он что-то старательно в нём чёркал.
— Господин Фиссман, — начал Бёмер, остановившись у него за спиной, — нам нужно ещё раз с вами побеседовать. Слушайте внимательно и отвечайте честно: от этого зависит, сумеем ли мы выхлопотать для вас награду. Вы меня поняли?
— Разумеется, — отчеканил Фиссман, не отрываясь от блокнота.
— Начнём с мух. Что вам о них известно?
Фиссман раздумывал недолго.
— Мухи поедают мёртвую плоть. И они шумные. — Он поднял глаза и облизнул губы. — А вы знаете, какими шумными могут быть мухи?
— В смысле? Что вы имеете в виду?
— А вы знаете, какими шумными могут быть мухи? — бесстрастно повторил Фиссман.
— Нет. Насколько же?
— Очень шумными! — С пугающим закатыванием глаз он снова повернулся к экрану.
— Хорошо. Значит, мухи шумные и поедают мёртвую плоть. А что ещё вы о них знаете?
— Вы не знаете. Нет. Ничего. Хи-хи.
Ярость вспыхнула в Максе так стремительно, что его будто окатило горячей волной.
— Прекратите наконец этот дурацкий…
— Макс!
Взгляд Бёмера не оставлял сомнений: при малейшей вспышке он тут же прервёт разговор. Макс поднял ладонь и отступил на шаг.
— Всё. Молчу.
— Хи-хи, — хихикнул Фиссман и снова заскрипел карандашом по бумаге.
Бёмер опять повернулся к нему.
— Вам известно, произойдёт ли ещё одно убийство?
— Разумеется, — отозвался Фиссман тем же тоном, что и прежде, — и у Макса мелькнуло отчётливое ощущение дежавю.
— Когда?
— Хи-хи.
— Господин Фиссман! Когда?
— Мухи очень шумные.
— Ладно. Не скажете — не будет и награды. Никакой свободы. На этом всё.
— А вы по-прежнему ничего не знаете. Совсем ничего. На этом всё. — И, помолчав, добавил: — Хи-хи.
ГЛАВА 17
Они ехали уже минут десять, когда Бёмер с недоумением завертел головой, поглядывая в окна по обе стороны.
— Ты куда? До управления отсюда порядочный крюк.
— Я не в управление. Домой.
— Хм… — буркнул Бёмер, и Макс счёл нужным пояснить:
— С меня на сегодня хватит. Мы не сдвинулись ни на шаг. Девочка больше ничем не поможет, а если я в ближайшие часы ещё раз услышу это Фиссмановское «хи-хи», вцеплюсь ему в глотку.
Он коротко взглянул на Бёмера и снова уставился на дорогу.
— Мне надо перевести дух. Хотя бы пару часов.
— Понимаю ли я? Ещё как. У самого всё внутри кипит. Возьму твою машину и тоже поеду домой. Если что — коллеги позвонят.
Поднявшись к себе, Макс бросил ключи на комод в прихожей, достал из холодильника бутылку пива и взобрался на кухонную столешницу. Обхватив ладонями холодное стекло, он уставился на маленький столик у противоположной стены.
Он чувствовал себя выжатым и подавленным: ничто в этом деле, казалось, не складывалось в единую картину. И всё же глубоко внутри клокотала неукротимая ярость — на безумца, совершившего эти убийства. И на всех прочих убийц этого мира.
Опытные коллеги ещё вскоре после выпуска предрекали ему, что однажды настанет час, когда он усомнится в смысле собственной профессии. Законы так сковывают полицию, что порой кажется, будто защита преступников важнее защиты жертв. А если убийцу и удавалось изобличить, это вовсе не означало, что он понесёт наказание: какой-нибудь ушлый адвокат непременно отыщет лазейку, через которую его подзащитный благополучно ускользнёт.
Он снова подумал о девочке — о Неле. Она так и стояла у него перед глазами: пустой взгляд, устремлённый в потолок, неподвижное тело — скорее оболочка, чем живой человек.
Потом всплыл тот сон — Дженни, обнажённая, сидящая у его кровати, с телом, изуродованным так же чудовищно, как в ту их последнюю встречу. И ярость нарастала, разрасталась, переполняла.
Он допил пиво, достал из шкафа стакан и смешал джин с тоником. Не для того, чтобы напиться, — просто нужно было хоть как-то приглушить ярость, распиравшую изнутри до того, что казалось: ещё немного — и разорвёт.
Не успел он сделать и первого глотка, как зазвонил телефон. Кирстен. Макс сразу уловил: что-то не так, — и все тревожные колокольчики в его голове зазвенели разом.
— Что у тебя, Кирстен?
— Ах, это просто… я… — Она всхлипнула. — Прости. Веду себя как девчонка. Мне так неудобно, я ведь знаю, что ты по уши в этом кошмарном деле, и у тебя совсем нет времени…
— Кирстен. Что случилось?
— Он… снова дал о себе знать.
Макс подобрался.
— Что написал?
— Ничего. В том-то и дело. Он прислал фотографию.
Макс тотчас представил, о каком снимке может идти речь: сталкеры нередко присылают своим жертвам крупные планы гениталий.
— Что на ней? — всё же спросил он.
— Я.
— Что?
— Я — в ту минуту, когда выхожу из подъезда. Он стоял у моего дома, Макс. И снимал меня. Хотел показать, что достанет меня когда угодно. Я опустила все жалюзи и теперь боюсь даже нос высунуть за дверь.
— Так. Сейчас соберу вещи и приеду.
— Макс…
— Я лягу на диване, для меня это совершенно не…
— Макс!
— Ну что?
— Не нужно. Помнишь Петру Швиринг? Мы вместе учились, дружили. И до сих пор общаемся.
— Нет, имя мне ничего не говорит. Но неважно. При чём здесь она?
— Она уже несколько лет живёт с мужем в Мюнхене. Держит там парикмахерскую. А завтра приезжает в Дюссельдорф на неделю — на курсы повышения квалификации. Пару дней назад позвонила, спросила, можно ли переночевать у меня. Так что с завтрашнего дня я буду не одна.
— Хм… а этой ночью?
— Я же сказала: всё заперто, жалюзи опущены. Никаких проблем. Я позвонила, потому что испугалась и захотелось с кем-нибудь поговорить. Теперь мне уже гораздо легче.
— Фотографию перешлёшь?
— Конечно. А что ты с ней будешь делать?
— Пока и сам толком не знаю. Завтра посмотрю — может, поможет выйти на этого типа. А если он мне попадётся, пусть пеняет на себя.
— Мой старший братишка. — В голосе Кирстен мелькнула едва уловимая весёлая нотка, и это нравилось Максу куда больше, чем её тон в начале разговора.
И всё же он твёрдо решил дела не оставлять и лично поговорить с айтишниками Бёмера.
Макс посмотрел на полный стакан, потянулся было — и передумал.
Взглянул на часы. Без десяти пять. После короткого колебания снова снял трубку, набрал номер и стал ждать.
— Борманн.
— Это Бишофф. Господин профессор, я знаю, сегодня воскресенье, но…
— Я читал об этом и, признаться, удивлялся, что вы до сих пор не объявились. Заезжайте, если вам удобно.
Борманн жил с женой в любовно отреставрированном крестьянском доме в районе Фольмерсверт, на большом участке. Макс знал, что у них есть взрослая дочь, но она с семьёй давно перебралась в Кёльн.
Поздоровавшись с хозяйкой, Макс прошёл за бывшим преподавателем в его кабинет — уютную комнату с толстыми, оставленными на виду деревянными балками под потолком.
— Прошу, присаживайтесь. — Борманн указал на одно из двух массивных коричневых кожаных кресел с высокими спинками.
Макс утонул в мягкой подушке; профессор остался стоять.
— Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Чай? Воды? Или, быть может, чудесного мягкого старого коньяку?
— Нет, благодарю. Вы очень любезны.
Тогда сел и Борманн — закинул ногу на ногу и посмотрел на Макса серьёзно.
— Что ж, рассказывайте. Всё, что считаете важным.
И Макс заговорил. Начал с того, что они обнаружили в доме семьи Дариус, — о маске мухи, о немногих фразах, произнесённых там преступником, — и дошёл до белой лилии, до Фиссмана и до травмированной двенадцатилетней девочки.
Борманн перебил его лишь однажды — когда Макс упомянул, что в последние два раза убийца говорил о «других», которых следует предупредить. Профессор осведомился, нет ли у Рози Липперт предположений, кто эти «другие»; Максу пришлось ответить отрицательно.
— Хм… — пробормотал Борманн, когда Макс умолк. — Я уже некоторое время мысленно занят этим делом — по тому, что писали в прессе. Первое, что бросается в глаза, — эта необычная маска. Муха, как правило, символизирует смерть и тление, что вполне согласуется с характером убийств. Но вам, несомненно, знакома и книга Уильяма Голдинга «Повелитель мух».
— Название говорит о чём-то, да. Но прочесть её, увы, не довелось.
— В ней речь идёт о социальном развитии группы подростков, оказавшихся на необитаемом острове — вдали от какого бы то ни было влияния взрослых. Голдинг обращается к теме врождённой склонности человека к насилию и заостряет её тем, что сделал главными героями ни в чём не повинных детей.
На острове образуются две группы, которые всё сильнее превращаются во врагов. Чем дольше дети отрезаны от мира, тем дальше уходят они от норм цивилизации и от той невинности, которую им неизменно приписывали взрослые, — пока не воцаряется единственный закон: право сильного. И доходит до того, что они начинают убивать друг друга.
Я вполне допускаю, что ваш преступник отсылает именно к этой книге и в своём безумии под «другими», которых следует предупредить, подразумевает некую якобы враждебную ему группу.
— В эту сторону я ещё и не смотрел.
Борманн позволил себе намёк на улыбку.
— Цель всякого обмена мнениями — узнать мысли собеседника и при необходимости усомниться в собственных.
— А как в эту картину вписывается белая лилия?
— Здесь возможны самые разные толкования. Хотя мне и представляется странным, что при первых убийствах её, как вы сказали, не было. Но если оставить это в стороне и обратиться к символике — лилия вполне укладывается в общий замысел.
Этому цветку приписывают приветливость, чистоту, любовь, плодородие и женственность. Большая часть толкований восходит к античности. Сравнительно недавно — хотя уже и не вчера — чистое сияние её лепестков стали связывать с похоронами; оттого лилия превратилась и в символ бренности.
Если исходить из этого, ваш преступник мог подчёркивать цветком своё предостережение «другим». Но… — Борманн поднял палец, и по лицу его скользнула тень улыбки.
Так он делал и на лекциях: выстроив вместе со студентами какую-нибудь сложную теорию, он поднимал палец — и двумя-тремя фразами сам же её опровергал.
— Разумеется, не исключено и другое: что за этим цветком не стоит ровным счётом никакого смысла и преступник просто оставил его как маленькую головоломку, о которую вам полагается обломать зубы.
ГЛАВА 18
В понедельник утром напарник показался Максу непривычно взвинченным. Не успел Макс и рта раскрыть, чтобы рассказать Бёмеру о разговоре со своим бывшим преподавателем, как тот уже выпалил:
— Доброе. Хорошо, что пришёл. Сейчас совещание, а потом выдвигаемся.
У Макса неприятно ёкнуло под ложечкой.
— Только не говори, что…
— Нет-нет, нового убийства пока нет. По крайней мере, на эту минуту. Но вчера я так и не поехал домой: одна мысль насчёт Фиссмана не отпускала. Пожалуй, единственная, какая вообще возможна при нынешних наших сведениях.
Макс опустился за стол.
— Ну и?
— Некий бывший пациент, недавно выписанный, методично отрабатывает список. По каким критериям он его составил — бог весть. Но именно он даёт Фиссману знать, когда и какое злодеяние намерен совершить.
— А зачем ему это?
Бёмер утрированно пожал плечами.
— Откуда мне знать? К этим свихнувшимся нельзя подходить с обычной логической меркой — уж кому-кому, а тебе это известно лучше всех. Как бы то ни было, я позволил себе позвонить господину профессору домой; жена сказала, что он уехал в клинику — там, видимо, не ладилось с одним из пациентов. Ну, я и отправился следом.
То, что Бёмер поехал один, показалось Максу необычным.
— Почему мне не позвонил?
Бёмер скривился.
— Погоди, как оно звучало… Цитирую коллегу Бишоффа: «Если я в ближайшие часы ещё раз услышу это фиссмановское „хи-хи“, то, чего доброго, вцеплюсь ему в глотку». Конец цитаты. Ещё вопросы?
— Ладно, ладно.
— В общем, Лёйкена я застал в клинике и расспросил о пациентах, выписанных за последние двадцать четыре месяца, — о тех, с кем Фиссман хоть как-то пересекался, пусть и мимоходом. Пока профессор копался в компьютере, вошла его заместительница и доложила, что пациент уже купирован. Угадай, кто устроил переполох.
— Фиссман, — тут же ответил Макс.
— В точку. Я надавил — и заметил, что говорить об этом ему явно не по душе. По его словам, у Фиссмана случился приступ бешенства: никто не пожелал заплатить ему за «наводки». Вот Лёйкен и распорядился ввести седативное.
— Вот тебе и «вы всерьёз ожидаете, что я посажу одного из своих пациентов на препараты, изменяющие сознание?» — Макс передразнил интонацию главврача.
— Вот-вот. Но это к слову. В итоге Лёйкен назвал четверых выписанных. Троих предстоит отработать. Четвёртый вычеркнул себя сам — на прошлую Пасху бросился под поезд. Адреса у меня. — Он взглянул на часы. — Но сперва совещание в оперативной. Пошли.
После того как Горгес с нажимом довёл до коллег из опергруппы «Муха», что теперь за спиной у него, помимо прокурора и бургомистра, маячит уже и представитель министра внутренних дел, слово взял Бёмер. Он ещё раз свёл воедино все собранные факты, рассказал о воскресном визите и назвал имена трёх бывших сопалатников Фиссмана.
— Мне нужна полная биография каждого. От веса при рождении до адреса, по которому он ночевал вчера. А теперь — за дело.
— Начнём с Эрнста Целлера, — пояснил Бёмер, спускаясь по лестнице. — Под пятьдесят. Убил родителей: по его мнению, их жизнь из-за скудоумия не стоила того, чтобы длиться долго. Четырнадцать лет в психиатрической лечебнице, выписан на основании заключения профессора. Живёт в поднадзорной коммуне.
Целлер сидел в своей комнате — унылой каморке с крохотным оконцем и обаянием камеры смертников. Когда они вошли, он лишь глубже вжался в потрёпанное кресло, не отрывая глаз от телевизора, где шёл какой-то сериал. Каждые несколько секунд с плёнки прокручивали один и тот же смех несуществующей публики.
Дверь открыл один из опекунов — округлый человек лет тридцати пяти по фамилии Бауэр. Коротко и неприветливо покосившись на Целлера, он ткнул его пальцем в плечо.
— К тебе гости, Эрнст, — произнёс он таким тоном, словно пройти до этой комнаты по коридору было непосильной ношей.
Макс обвёл глазами комнату: пятнистый ковёр с затхлым запахом, исцарапанный шкаф, голый деревянный стол — и задумался, действительно ли свобода для Целлера лучше клиники.
— Подобные передачи — отдохновение для души, — внезапно произнёс хозяин, так и не отрывая взгляда от экрана. Говорил он на безупречном литературном немецком, с приятной мелодикой голоса. — Разум в это время может покоиться: чтобы постичь банальность этих шуток, он не требуется.
Бёмер закатил глаза.
— Господин Целлер, мы хотели бы на минуту побеседовать с вами о вашем бывшем… больничном товарище. О Зигфриде Фиссмане.
— Фиссман, да… Он — ищущий.
— Господин Целлер, не будете ли вы так любезны повернуться к нам, пока мы разговариваем?
— О, прошу прощения, разумеется. — Он перевёл взгляд на Макса. — Порой я забываю, что люди вроде вас не способны усваивать сведения из нескольких источников разом. Мне искренне жаль.
Макс пропустил колкость мимо ушей.
— Вы сказали, Фиссман — ищущий. Что же он, по-вашему, ищет?
— Этим знанием я, увы, не располагаю. Спрашивал его неоднократно — ответа так и не получил.
— У вас был с ним тесный контакт? — поинтересовался Бёмер.
— Нет. Ни у кого нет тесного контакта с Зигфридом Фиссманом. Он — шизофренический социопат, не лишённый ума, но не способный ни на осмысленную беседу, ни тем более на поддержание отношений. И прежде чем вы подумаете, будто я не вправе о нём судить, поскольку сам провёл там четырнадцать лет… это совершенно иное. Фиссман убил жену без причины — из одной жажды убийства. Я же был вынужден избавиться от своих родителей в силу крайней необходимости. Своим скудоумием они отравили бы мой чистый дух. Очень надеюсь, вы видите вопиющую разницу и не станете равнять меня с Зигфридом Фиссманом.
— Не расскажете ли нам что-нибудь о мухах?
Макс отчётливо увидел, как лицо Целлера потемнело. Вопрос, впрочем, его не удивил.
— Значит, вам уже известно. Что ж, раз эти сведения, очевидно, в вашем распоряжении… Да, так и есть. Положив конец бесславной жизни моих родителей, я ещё две недели оставался с ними в одной комнате. Я разводил на них мух. Их разлагающиеся тела оказались идеальной питательной средой для личинок
Он перевёл взгляд с Бёмера на Макса — оба онемели от ужаса. И тут рот его растянулся в широкой улыбке.
— А вы ведь и впрямь поверили, не так ли? Вот оно — торжество возвышенного духа над заурядным. Первый направляет второй, куда ему заблагорассудится. Но дабы ответить на ваш вопрос правдиво и с подобающей серьёзностью: нет, ничего примечательного о мухах я сообщить вам не могу.
— Быть может, ваш возвышенный дух заметит заодно, что мы не разделяем вашего чувства юмора. Где вы провели ночь со среды на четверг на прошлой неделе?
По голосу Бёмера было отчётливо слышно, что он думает об этих играх.
— Разумеется. Я был здесь и читал, как почти каждый вечер. Вам это подтвердят. А теперь, — он указал на телевизор, — прошу меня извинить.
Они вышли и взяли в оборот Бауэра; тот подтвердил, что Целлер действительно провёл у себя в комнате все ночи, когда совершались убийства.
Прежде чем наведаться к следующему экс-пациенту, они сделали привал в пиццерии: Бёмер заявил, что с утра не завтракал и ему срочно нужно перекусить.
Около часа спустя они отправились — всего в нескольких улицах отсюда — к Бернхарду Кутчеру, снимавшему комнату у пожилой дамы. Кутчеру было около пятидесяти, а двенадцать лет назад он угодил в судебную психиатрию после того, как убил двух проституток и двое суток издевался над их телами. Лёйкен выступил за его освобождение: тот согласился на химическую кастрацию, подавившую его причудливое влечение. С тех пор прошло восемь месяцев.
— Зигфрид Фиссман… — Глаза собеседника заблестели, стоило ему повторить это имя. — Хороший человек.
— У вас был с ним тесный контакт?
— Нет. — Кутчер несколько раз покачал головой. — Ни у кого его не было. Вообще ни у кого. Зигфрид этого не хотел. Но мне он помог. Показал, как избавляться от дурных мыслей без таблеток.
— И как же? — спросил Бёмер.
— Болью. — Кутчер задрал рукав синего свитшота и обнажил предплечье, усыпанное мелкими странными вмятинками. — Вот, видите? Когда приходили эти мысли, я брал ручку и вдавливал остриё в руку, пока они не исчезали. Это Зигфрид придумал.
— Что ещё вы можете о нём рассказать?
— Он много читал газет и много вырезал.
— Вот как. И что его занимало?
Кутчер пожал плечами.
— Не знаю. Статьи о политиках и прочих знаменитостях. Всё вырезал и делал какие-то пометки.
На дальнейшие расспросы Кутчер тоже заявил, что в ночи убийств был дома, однако подтвердить это было некому: старушка, у которой он жил, была туга на ухо и не замечала, когда он уходил и когда возвращался.
— А что, если всё наоборот? — задумчиво произнёс Макс вслух, пристёгиваясь на водительском сиденье.
— В каком смысле «наоборот»?
— А если Фиссман — тот, кто дёргает за ниточки, а убийства за него совершает кто-то вроде Кутчера? По его поручению.
— Кутчер? Ты же его только что видел. По-твоему, это он убивал людей и произносил те фразы? Правда?
— Я уже не знаю, во что верить. Знаю одно: мы не продвинулись ни на шаг — и, похоже, стоит взглянуть на дело с другой стороны.
— Давай сначала съездим к следующему экс-сидельцу. Послушаем, что скажет он.
Удо Финк, третий из мимолётных клинических знакомых Фиссмана, занимал полуподвальную квартиру в Гарате — всего в двух улицах от дома Липпертов. По словам профессора, за убийство он поначалу отбывал срок в обычной колонии. Сожительница ушла от него после того, как он несколько раз избил её до больницы. В отместку Финк всадил нож в грудь её новому ухажёру.
В тюрьме он прославился отменным садизмом. Разногласия улаживал просто: тушил горящие сигареты о тело противников или совал их головой в унитаз и спускал воду, пока те едва не захлёбывались. Когда он полночи пытал нового сокамерника, отпилив ему самодельным ножом все пальцы на одной руке, его перевели в судебную психиатрию, где он провёл одиннадцать лет. К моменту выхода ему исполнилось пятьдесят три.
Дома оказался и он. Открыв на звонок дверь, Финк смерил их взглядом с головы до ног.
— Менты, угадал? — рявкнул он, затянулся сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцами, и демонстративно выпустил дым им в лицо. — Чего надо?
— Мы хотели бы с вами побеседовать, — спокойно ответил Бёмер.
— Да ну? И о чём же?
— Позволите войти? — Макс кивнул за спину Финка, в сторону прихожей.
— Нет.
— Что ж, тогда прямо здесь. — Макс про себя восхитился спокойствием, с каким Бёмер говорил с этим типом. — Вы знаете Зигфрида Фиссмана?
По небритому лицу расплылась гадкая ухмылка.
— Ещё бы. Тот идиот, что всё записывал.
— Как бы вы описали ваш контакт с Фиссманом?
Ухмылка стала шире.
— Весело было. Пару раз помогал ему биться головой о стену. Когда он, скажем, подслушивал мои разговоры.
— И всё?
— В смысле «и всё»? А что ещё? Хотите знать, делал ли он мне минет? Нет, не делал — у него изо рта воняло.
— Что вы можете сказать о мухах?
Резкая смена темы сбила Финка с толку; лоб его прорезали глубокие складки.
— Вы что, издеваетесь? Мухи? Какие, к чёрту, мухи? А… дошло. Те убийства из новостей. Тип в маске мухи. Погодите-ка… Вы думаете, Фиссман к этому причастен? Серьёзно? — Финк расхохотался — да так, что впору было ждать: вот-вот распахнутся двери во всех соседских домах. — Фиссман — полоумный идиот, которого прёт вырезать и вклеивать газетные статейки. Какое он вообще может иметь к этому отношение? Он хоть уже вышел? Мужики, да вы ещё бестолковее, чем я всегда о вас думал.
— Где вы были в ночь со среды на четверг на прошлой неделе? — В голосе Бёмера наконец прорезалась жёсткость.
— А мне почём знать? Может, в борделе, может, тут. И вас это ни хрена не касается.
На мгновение в Максе поднялась горячая волна — и в следующий миг он уже схватил Финка обеими руками за футболку и впечатал в стену.
— Слушай сюда, мразь. Думаешь, можешь тут сколько угодно поливать нас помоями? Крупно ошибся. Нас двое, ты один. Как насчёт того, чтобы и я помог тебе биться головой о стену? Скажу, что это была самооборона, — ты на меня напал. С твоим прошлым мне поверит любой. А теперь — для тех, кто с первого раза не понимает: мы расследуем серию убийств и ждём, что ты ответишь на наши вопросы. Ясно?
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Макс с минуты на минуту ждал, что напарник оттащит его, — но этого не случилось.
В конце концов Финк отвернулся и плюнул на пол рядом с Максом.
— Пошёл ты, ублюдок.
И только теперь на плече Макса появилась рука Бёмера — и удержала его.
— Не надо…
Макс отвернулся и глубоко вдохнул. За спиной он услышал голос Бёмера:
— Вы оказали себе медвежью услугу — ещё поймёте. Алиби на время преступлений у вас нет, сотрудничать вы отказываетесь. Мы очень скоро увидимся вновь — уж будьте уверены.
— А ты мне можешь отсосать — уж будь уверен.
В следующий миг дверь с грохотом захлопнулась.
ГЛАВА 19
— Ладно, поехали, — буркнул Бёмер, протискиваясь мимо Макса.
Макс двинулся следом, но напоследок обернулся и посмотрел на дверь, за которой остался Финк.
— Чёрт, — выдохнул он, поравнявшись с напарником. — Как полицейский я и вслух сказать не могу, что сделал бы с этим подонком.
— И не надо. — Бёмер обогнул машину и взялся за ручку пассажирской дверцы. — Что бы там ни было, помог бы с удовольствием. Но лучше отправлю к нему ребят. Пусть допросят — хоть дома, хоть в управлении.
— Куда теперь?
— К Лёйкену в клинику. Надо ещё раз потолковать с ним об этой троице.
— Хм… может, сперва позвонить? А то мотаться в такую даль…
Мысль оказалась здравой: в клинике Бёмеру сообщили, что господин профессор уже дома. По понедельникам после обеда он появлялся редко.
Предупреждать о визите не стали — крюк выходил небольшой.
Дверь открыла жена Лёйкена. Выслушав, как Бёмер представил себя и Макса, она пригласила их войти. На глаз Макс дал бы ей лет на пятнадцать меньше, чем мужу. Стройная, очень недурна собой, но в уголках рта залегла жёсткая, почти брезгливая складка.
— О… — Лёйкен шагнул им навстречу из одной из дверей, выходивших в просторную прихожую. — Не ждал вас так скоро. — Упрёк в его голосе расслышал бы и глухой. — Да ещё и у меня дома… — Он указал на жену. — Супругу мою, Жанетт, представлять излишне — вы уже знакомы.
— Вообще-то мы собирались к вам в клинику, но там вас, увы, уже не застали, — елейно пропел Бёмер, улыбнувшись так же фальшиво, как сияли безупречные зубы профессора. — Зато какая удача — на этот раз вы дома. Ах да, раз уж к слову… — Он повернулся к Жанетт. — Позвольте узнать, где вы были в пятницу вечером, когда мы стояли перед вашим ярко освещённым домом?
По лицу женщины скользнула тень испуга — Макс это уловил.
— В пятницу? Ну, то есть…
— В театре, — подхватил профессор.
Взгляд, которым Жанетт наградила мужа, не оставил у Макса сомнений: Лёйкен только что солгал. И от Бёмера это, похоже, тоже не ускользнуло.
— В театре — чудесно. Обожаю театр. И что же давали?
Лицемерию его не было предела. Максу даже почудилось, что напарник получает удовольствие, наблюдая, как корчатся супруги.
— Не знаю. Все билеты разошлись, и мы поехали дальше. Мы часто так: отправляемся в театр, не зная заранее, что идёт.
Бёмер кивнул и задержал на Жанетт долгий взгляд.
— Понимаю. А потом? Чем занялись потом?
— Гуляли. По Старому городу, по набережной. Посидели, немного выпили. Но… к чему все эти вопросы?
— Ах, простите. — Бёмер небрежно махнул рукой. — Вы правы, разумеется. Профессиональное, знаете ли…
— Господин профессор, нам хотелось бы побольше узнать о тех троих бывших пациентах, которых вы назвали моему коллеге. Особенно о некоем Удо Финке.
— Не представляю, что ещё мог бы вам сообщить — такого, чего вы не знаете и что не нарушило бы врачебную тайну. Впрочем, за всех троих я ручаюсь — иначе не высказался бы за их освобождение.
— Вы могли бы, к примеру, показать нам заключение по Финку. То самое, на основании которого его и выпустили.
— Увы, здесь его у меня нет. К тому же оно подпадает под врачебную тайну и предназначено исключительно для суда.
— Мы, разумеется, можем добиться судебного постановления.
Лёйкен кивнул.
— Да, пожалуйста, именно так — всем будет спокойнее. Прошу понять меня правильно. Что же до Зигфрида… Знаю, вам позарез нужно выяснить, откуда у него эти сведения, и…
— Куда важнее, что́ именно ему известно, — перебил Бёмер. — Будут ли ещё убийства, где и когда.
— Уверяю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это из него вытянуть.
— А что вчера вечером стряслось с Фиссманом?
Лёйкен развёл руками.
— Простите…
— Да-да, врачебная тайна. — Бёмер повернулся к Максу. — Идём.
Они уже переступили порог, когда Лёйкен окликнул их:
— Ах да, я ведь так и не поинтересовался, что дали беседы с теми тремя.
Бёмер покачал головой и, не оборачиваясь, зашагал прочь.
— Простите. Тайна следствия.
Высадив Бёмера у дома, Макс поехал к себе. На миг мелькнула мысль заглянуть к Кирстен — но нет, слишком вымотан, чтобы ещё и поддерживать разговор с её подругой. Ограничился звонком: сталкер больше о себе не напоминал.
Дома он сел за компьютер, однако сдался уже через пять минут, всё это время вяло постукивая по клавишам. Включил телевизор, пролистал каналы, выключил и швырнул пульт на диван.
С одной стороны — валился с ног; с другой — его точило глухое беспокойство, из-за которого ни на чём не удавалось сосредоточиться. Повинуясь внезапному порыву, он снял трубку и набрал родителей. Мать ответила так быстро, будто караулила телефон под рукой.
— Привет, это я. Хотел узнать, как вы там.
— Ах, всё по-старому. — Голос её звучал бодро. — А ты как? Работаешь же над этим кошмарным делом?
— Да.
— Ох, Макс, я же всегда говорила: это не твоя профессия. Одни подонки общества, да ещё столько ужасов перед глазами…
— Но если бы никто не шёл в полицию, эта мразь терроризировала бы всех остальных. Просто потому, что останавливать её было бы некому. Давай о чём-нибудь другом, хорошо?
— Ну ладно. Когда ты в последний раз говорил с сестрой?
— Пару часов назад.
— А, хорошо. Значит, знаешь, что у неё гости.
— Да, рассказала.
— А не заметил, что она в последнее время уже не такая весёлая, как прежде? Убеждена: всё ещё тоскует по Яну.
— Может быть, — согласился Макс, хотя знал, что дело не в этом. — Зато хоть на несколько дней её отвлекут. Да и я звоню ей каждый день.
— Ей повезло с таким братом.
— По-моему, нам обоим повезло.
— С отцом поговорить не хочешь?
— Отчего бы и нет. Позови.
— Не выйдет. Его пока нет.
— Но… тогда зачем ты спросила?
— Ну, хотела выяснить — и заодно сказать, что его нет, если ты вдруг надумал. Странный вопрос. Вот я и говорю: эта работа скоро совсем сведёт тебя с ума.
Макс, улыбнувшись, покачал головой, хотя мать этого и не видела.
— Так, всё, мне пора заниматься ужином. Хорошо, что позвонил.
— Пока. Папе привет. Как только вернётся.
Всё ещё улыбаясь, он вытянулся на диване, разглядывая чёткие линии потолочного светильника и силясь удержать мысли на родителях — или хоть направить их на что-то, никак не связанное ни с нынешним делом, ни с прошлым.
Незаметно для себя он задремал. Вздрогнув, взглянул на часы: без малого половина девятого. Оглушённый, сел, выждал, пока окончательно не проснётся, и побрёл в ванную. Там разделся и встал под душ.
С закрытыми глазами подставлял лицо горячим струям и постепенно оживал. В конце концов решил сходить на кружку-другую пива в ближайшую пивную — благо до неё было рукой подать.
Около десяти он сделал первый глоток разливного «альта», поставил кружку на стойку и огляделся.
Женщина сидела у той же стойки, в нескольких шагах, и, судя по всему, давно за ним наблюдала. Когда их глаза встретились, она улыбнулась.
Макс попытался улыбнуться в ответ — и мысленно взмолился, чтобы улыбка вышла не такой жалкой, какой ощущалась.
Длинные светлые волосы, пышная, но подтянутая фигура, выгодно подчёркнутая облегающим голубым платьем, — по крайней мере, насколько он мог судить.
Она указала на соседний табурет и сопроводила жест немым вопросом: можно? Он кивнул, чувствуя себя при этом неуклюжим и скованным.
— Добрый вечер.
Голос у неё оказался бархатным и ниже, чем он ожидал; улыбка — обезоруживающей.
Она поставила коктейль на стойку и опустилась рядом, а Макс заворожённо следил за каждым её движением.
— Надеюсь, вас не отпугнёт, что я настолько прямолинейна.
— Нет. Хотя это и необычно.
— Меня зовут Мария. У меня сегодня здесь была встреча, и… — Она пожала плечами. — Не самое лестное для женщины признание: меня продинамили.
— С его стороны это было не слишком умно. — Макс улыбнулся, поднял кружку и чокнулся с её бокалом. — Макс.
— Сокращённо от Максимилиана?
Он покорно кивнул.
— Я уже наводил справки — иск к родителям, похоже, не выгорит.
— А по-моему, это мило.
— Что, в свою очередь, не самый лестный отзыв о мужчине.
Оба рассмеялись. Повисла пауза — всего на несколько секунд. Они смотрели друг на друга, отводили глаза, разглядывали стаканы. Макс лихорадочно искал, что сказать, но всё, что приходило на ум, было либо банальным, либо лишь усугубило бы неловкость.
Наконец он собрался с духом и прямо посмотрел на Марию.
— Послушайте… Мне жаль. Пожалуйста, поймите правильно: вы мне очень симпатичны, но…
— Разбитое сердце? — В её голосе не было ни тени обиды, хотя улыбка чуть дрогнула.
Макс кивнул.
— Что-то в этом роде. Похоже, я совсем разучился разговаривать с красивыми женщинами.
— Ещё совсем свежо?
— Да. — Вдруг потянуло поскорее закончить всё это и уйти. — Пожалуйста, не принимайте на свой счёт.
— Напротив, как раз принимаю. Но я вас понимаю. — Она поднялась, взяла бокал в левую руку, правую протянула ему. — Жаль всё же. Может, в другой раз.
Макс пожал её ладонь.
— Да. Может быть.
Он смотрел Марии вслед, пока она не вернулась на прежнее место, и только тогда повернулся к бармену.
— Счёт, пожалуйста.
ГЛАВА 20
После беспокойной ночи, распавшейся на короткие островки сна — ни один не продлился дольше часа, — Макс около шести утра сдался и, волоча ноги, побрёл в ванную. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, словно после тяжёлого похмелья, хотя накануне он почти не пил.
Душ немного привёл его в чувство. А когда, наскоро позавтракав яйцом, ломтиком цельнозернового хлеба и большим стаканом апельсинового сока, он вышел из дома, усталость и головная боль стали хотя бы переносимыми. Но до хорошего самочувствия было по-прежнему далеко.
К половине восьмого он оказался в оперативной комнате одним из первых. На местах уже сидели только две молодые сотрудницы и главный комиссар Манфред Хаук — самый старший по выслуге следователь КК11.
— Доброе утро, — коротко бросил Макс и направился к широкой доске, где в хронологическом порядке, с пометками и ключевыми словами, были закреплены сводки, протоколы допросов и свидетельские показания по серии убийств.
Он быстро пробежал глазами документы и фотографии, пытаясь понять, не появилось ли чего нового.
Когда Хаук вдруг оказался рядом — так бесшумно, что Макс не услышал ни шага, — Макс невольно вздрогнул.
— Можно задать тебе личный вопрос? — проговорил Хаук так тихо, что сотрудницы не могли его расслышать.
Макс обернулся.
— Да, конечно.
— У меня в кабинете? — Хаук едва заметно качнул головой в сторону коллег.
— Эм… да. Хорошо.
Макс вышел за ним из оперативной комнаты, гадая, что его ждёт. Как и все в КК11, он знал, что Хаук прошёл бесчисленное множество семинаров по ненасильственному общению и управлению конфликтами и придавал особое значение, как сам выражался, доброжелательной и уважительной манере общения.
До пенсии ему оставалось меньше года, и, похоже, остаток службы он решил посвятить именно этому. Впрочем, было у него и другое качество: редкая способность замечать связи, которые ускользали почти от всех остальных. Поэтому в любую следственную группу его брали без разговоров.
Когда за ними закрылась дверь кабинета, Хаук начал:
— Макс, я уже некоторое время замечаю, что ты не в ладу с собой. Поэтому порой ты говоришь слишком резко. Перестаёшь улавливать эмоциональные сигналы коллег и уже не можешь на них откликаться. Из-за этого с тобой трудно общаться, и вокруг возникает ненужное напряжение, которого вполне можно было бы избежать.
— Прости, Манфред, — ответил Макс, стараясь держать себя в руках, хотя больше всего ему хотелось поинтересоваться душевным состоянием самого Хаука. — Я знаю, что ты всерьёз увлечён всей этой коммуникацией, но, может быть, не стоит забывать, что где-то на свободе разгуливает психованный серийный убийца, а мы понятия не имеем ни кто он, ни что им движет. Так что, думаю, полицейскому можно простить, если его антенны, настроенные на эмоциональные колебания коллег, сейчас работают чуть хуже обычного.
Хаук несколько секунд молча смотрел ему в глаза, затем кивнул.
— Вот именно это я и имею в виду. Ты даже не чувствуешь, что я говорю с тобой из лучших побуждений. Ты сразу воспринимаешь мои слова как нападение, и мне это искренне жаль. И, кстати, я замечаю это не только с начала нынешнего дела.
Макс поднял руки.
— Возможно. Но я повторю: сейчас я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы поймать психопата.
— Тогда позволь дать тебе два коротких совета. Их не так уж трудно применить.
— Ладно.
Макс уступил. Он знал: Хаук не отстанет, пока не добьётся хотя бы того, чтобы его выслушали.
— Хорошо. Для начала — нечто общее: за любой агрессией стоит неудовлетворённая потребность. Но для тебя важнее другое: полезно брать на себя ответственность за себя и за собственные решения, но ответственность за поведение других оставлять им самим.
Макс помолчал, обдумывая услышанное.
— Что ты имеешь в виду?
Хаук улыбнулся.
— Сам поймёшь, если спокойно над этим подумаешь. А теперь нам стоит заняться тем, ради чего мы здесь, — попытаться найти этого больного человека.
Он открыл дверь и вышел из кабинета. Макс ещё несколько секунд стоял на месте, глядя в проём, а потом пошёл следом.
Он и правда догадывался, что хотел сказать коллега. Всё это касалось Дженни. Того, что с ней случилось. И вопроса, который Макс с тех пор задавал себе каждый день: мог ли он это предотвратить?
И хотя многое из того, что Манфред Хаук говорил на свою любимую тему, Макс обычно воспринимал с усмешкой, сейчас он не мог не отдать должное его чуткости.
Когда Макс вернулся в оперативную комнату, Бёмер уже сидел за своим столом. Верена Хильгер тоже пришла и теперь стояла рядом с ним, что-то объясняя.
Заметив напарника, Бёмер махнул ему рукой:
— Доброе утро. Иди сюда. Верена свела результаты криминалистики.
Хильгер дождалась, пока Макс подойдёт.
— Итак: сравнение ДНК-следов, обнаруженных на местах преступлений, пока не дало ни одного совпадения. Но это ещё не окончательно: материала слишком много, и до обработки последней пробы может пройти несколько дней.
— То есть ничего нового, — заметил Макс, опускаясь на стул.
— Пока нет. — Хильгер положила предварительный отчёт на стол Бёмера. — Но вчера вечером дома я ещё немного покопалась в материалах и наткнулась на параллель с одним делом в США.
Бёмер сразу выпрямился.
— Каким именно?
— Ну, полного совпадения нет, но сходство есть. Там один мужчина убил двенадцать человек — все жертвы были женщинами старше шестидесяти пяти. На нём была маска паука. После убийств он делал полароидные снимки — селфи с каждой жертвой — и оставлял их на месте преступления.
С тяжёлым вздохом Бёмер откинулся на спинку кресла.
— И что, его поймали?
— Нет. Тогда его так и не нашли. В какой-то момент он просто прекратил.
— Очень интересно, Верена. Только, к сожалению, нам это мало что даёт.
Она пожала плечами.
— Я просто решила упомянуть. И ещё: надевание маски, вероятно, равнозначно отказу от собственной личности. То есть убийство совершает как бы не подлинное «я».
— Надо же. Это ты подхватила у того «свободного психотерапевта», господина Кесслера? — спросил Макс, заставив себя улыбнуться.
— Нет, это теория ФБР. Но, кстати, этот тип вчера во второй половине дня снова объявился. Вам ещё не говорили?
— Нет, — буркнул Бёмер. — И, честно говоря, этот псих меня уже не интересует.
— Ну, возможно, зря. Он сказал, что считает наглостью с вашей стороны игнорировать его предложение помощи и по-прежнему не сообщать ему подробностей убийств, хотя он, по его словам, добровольно и бескорыстно нам помог. И теперь он подумывает дать несколько интервью, в которых расскажет, что передал следователям ценные сведения о преступнике, но полиция их игнорирует, потому что не желает признать, что нуждается в помощи со стороны. И что…
— Стоп, — резко оборвал её Бёмер. — Позвони ему и вызови сюда. Как можно скорее.
— Ладно… — Хильгер явно растерялась. — Сейчас сделаю. У тебя всё в порядке?
— Более чем. Я прямо-таки жду не дождусь беседы с господином Кесслером.
Когда Хильгер ушла, Макс спросил:
— Что ты задумал?
— Немного побеседую с этим господином, «свободным психотерапевтом».
То, как он это произнёс, заставило Макса подумать, что разговор вряд ли окажется для Кесслера приятным.
— Кстати, я ведь ещё не рассказал тебе о разговоре с профессором Борманом.
Бёмер закатил глаза.
— Господи. Сейчас на меня обрушится двойная порция психобреда, да? Ну давай, выкладывай. Что он сказал?
Макс пересказал разговор со своим бывшим преподавателем. Когда он закончил, Бёмер провёл ладонью по бороде.
— Хм…
— По крайней мере, это интересная версия, которую мы прежде не рассматривали. И совсем уж отмахиваться от неё не стоит.
Бёмер коротко усмехнулся.
— В этом деле вообще ни от одной версии отмахиваться не стоит.
Почти час спустя Бёмер и Макс вошли в комнату, где их уже ждал Кесслер.
Тот встретил их широкой улыбкой.
— Рад, что вы всё-таки решили взять меня в дело.
Бёмер без лишних слов сел напротив.
— Да неужели? Это ещё как посмотреть.
Макс невольно удивился Кесслеру. Одного взгляда на лицо Бёмера было бы достаточно, чтобы насторожиться, но тот по-прежнему улыбался во весь рот.
Макс сел рядом с напарником и внимательно посмотрел на Кесслера.
— Как я слышал, вы собираетесь раздавать интервью, если мы не поддадимся на ваш шантаж? — Бёмер буквально швырнул эти слова ему в лицо.
Улыбка Кесслера исчезла в долю секунды.
— Подождите, всё было не совсем так…
— Вы это сказали или нет?
— Я сказал, что подумываю, возможно, дать несколько интервью…
— Если мы не покажем вам подробности и фотографии с мест убийств.
После короткого колебания мужчина кивнул.
— Мне, конечно, не нравится, что вы не даёте мне договорить и вырываете отдельные фрагменты моих слов из контекста, сокращая и склеивая их по-своему… но если вам нужна именно такая формулировка, то да. Если вы не цените мою помощь, а это меня глубоко задевает, я считаю справедливым, чтобы общественность узнала об этом и составила собственное мнение. Особенно если окажется, что я был прав. И что новые убийства произойдут потому, что вы проигнорировали моё мнение.
— Откуда вы знаете, что будут новые убийства? — мгновенно спросил Бёмер.
— Это же очевидно. Почему серийный убийца должен остановиться посреди своей серии?
— Может быть, потому что считает свою задачу выполненной? — вставил Макс.
— Я в этом сомневаюсь.
Бёмер подался вперёд, так что его лицо оказалось меньше чем в метре от лица Кесслера.
— Спрошу ещё раз. Откуда вы можете это знать?
— Потому что я психотерапевт и разбираюсь в безднах человеческой души.
— Нет, не разбираетесь.
— Что?
Бёмер вдруг с такой силой ударил ладонью по столу, что по комнате прокатился оглушительный грохот, и Кесслер испуганно дёрнулся.
— Вы не психотерапевт, чёрт возьми. И ваши псевдо-психо-аналитические рассуждения — не более чем пустое, самодовольное словоблудие. А теперь слушайте очень внимательно, потому что сейчас начнётся действительно важное. Вы попытались шантажировать нас угрозой дать интервью. И если я узнаю, что вы дали хотя бы одно интервью, в котором каким угодно образом поливаете нас грязью или вообще нас упоминаете, я сам сообщу прессе, что вы закомплексованный извращенец, который устроил весь этот спектакль только затем, чтобы получить как можно более жуткие фотографии настоящих трупов с мест преступлений. И я даже не хочу знать, для чего они вам нужны. Кроме того, я устрою вам столько проблем — в том числе по делу о попытке шантажа сразу нескольких сотрудников полиции, — что до конца жизни вы будете жалеть о том, что вообще решили осчастливить нас своими «мудростями». Вам ясно?
Кесслер вскочил.
— Да как вы… Вы мне угрожаете?
— Нет. Это вы угрожали нам, господин Кесслер. А я лишь разъяснил вам последствия, если вы решите свои угрозы осуществить.
Бёмер тоже поднялся, и Макс последовал его примеру.
— А теперь можете снова сесть и подождать, пока один из сотрудников не проводит вас вниз.
Кесслер и впрямь снова опустился на стул и тихо, но твёрдо произнёс:
— Вы ещё увидите, чем это для вас обернётся.
ГЛАВА 21
Днём им позвонил профессор Лёйкен. Он сообщил, что Фиссман сегодня в прекрасном настроении и готов с ними поговорить. Более того, у него, по словам профессора, есть нечто, что наверняка их заинтересует.
Они выехали сразу.
По дороге Макс пообещал, что будет держать себя в руках и сделает всё, чтобы вытянуть из Фиссмана сведения, которыми тот якобы располагал.
Через сорок пять минут они вошли в кабинет профессора Лёйкена. Тот поднялся из-за стола и шагнул им навстречу.
— Хорошо, что вы так быстро приехали. С Зигфридом никогда не знаешь, когда у него снова переменится настроение.
— Вы сказали, у него есть для нас информация? — начал Бёмер. — Вы представляете, о чём может идти речь? Он вам что-нибудь намекнул?
— Нет. Сегодня он в необычайно приподнятом настроении и сказал только, что хочет вам кое-что сообщить. Больше мне ничего не известно.
Бёмер уже повернулся к двери, но на пороге остановился и снова обернулся.
— Ах да. Прежде чем мы пойдём к Фиссману, у меня к вам ещё один вопрос. Он касается той пятницы, когда вас не было дома. Помните? Вы сказали, что спектакль, на который вы собирались с женой, оказался распродан. Верно?
— Э-э… та пятница… да. Да, верно.
Макс сразу заметил, как неприятен профессору этот вопрос.
— Хм… странно. Я навёл справки в театре. Мне сказали, что в ту пятницу зал был далеко не полон.
— Я… я этого не понимаю… — лицо Лёйкена заметно покраснело. — В каком именно театре вы наводили справки?
— А в каком были вы?
— Позвольте. — Профессор уже овладел собой. — Что это, собственно, такое? Допрос? Игра? Это просто нелепо. Вы не говорите, в каком театре справлялись, однако требуете, чтобы я подтвердил, тот ли это театр, где были мы. Кроме того, насколько я понимаю, вы пришли сюда говорить с моим пациентом, а не допрашивать меня. Так мы идём к Зигфриду? Или мне вызвать адвоката, чтобы он присутствовал при этом… разговоре?
Бёмер долго смотрел на Лёйкена.
Потом коротко кивнул.
— Идёмте.
— Как вы себя сегодня чувствуете? — начал Макс ровным, доброжелательным голосом.
Фиссман снова сидел за столом и перекладывал газетные вырезки. Он смотрел на Макса лихорадочно блестящими глазами и криво ухмылялся, но не отвечал.
— Благодарим вас за готовность к сотрудничеству, — добавил Бёмер. — Мы ценим, что вы согласились поговорить с нами.
— Хи-хи, — захихикал Фиссман. — Готовность к сотрудничеству. Ну и смешные же вы. Я кое-что знаю.
Макс подошёл на шаг ближе.
— Именно поэтому мы здесь. Нам очень интересно, что именно вам известно.
— И что я за это получу?
Он вспомнил своё обещание Бёмеру и сохранил спокойный тон.
— Хорошо. Давайте договариваться. Что вы хотите за эту информацию?
— Хи-хи. Вы знаете. Не знаете, но знаете. Я сижу здесь уже четырнадцать лет. Хватит. Снаружи у меня ещё остались дела.
— Какие именно?
— Дела.
— Какие дела?
— Просто дела. Я хочу свободы.
— Это, к сожалению, исключено, господин Фиссман, — снова вступил Бёмер. — Здесь от нас ничего не зависит. Вы и сами знаете: такие решения принимает судья. Не мы. К тому же мы пока даже не знаем, пригодится ли нам та информация, которой вы располагаете.
— Вот как. — Фиссман отвернулся. — Тогда я ничего не скажу.
— Может быть, мы можем предложить вам что-то другое? — спросил Макс. — Лучшую еду? Двойную порцию десерта? Картины для комнаты?
Фиссман скрестил руки на груди и демонстративно уставился в сторону.
— Тогда предложите сами. Что-нибудь кроме свободы, — сказал Макс.
И в то же мгновение лицо Фиссмана изменилось.
Весёлость и детское упрямство исчезли без следа. На смену им пришла внезапная, тяжёлая серьёзность. Глаза потухли, утратив прежний блеск, и в них проступило что-то холодное, опасное. У Макса по спине пробежал озноб.
— Вы нашли что-нибудь у жертв? Что-нибудь необычное? То, чему там не место? Цветок, например? Белую… лилию?
У Макса будто лёд разлился по жилам. Краем глаза он увидел, как мгновенно подобрался напарник.
— С чего вы это взяли? — хрипло спросил Бёмер.
И в тот же миг безумная ухмылка снова вернулась на лицо Фиссмана.
— Я знаю. А вы — нет. Так что там с моей платой?
— Посмотрим, что можно сделать, — сказал Макс, с трудом удерживая голос твёрдым.
Если им ещё требовалось окончательное доказательство того, что этот человек посвящён в подробности убийств, то сейчас они его получили.
— Но об освобождении не может быть и речи. Подумайте о чём-нибудь другом. Наверняка есть и другие вещи, которые вы хотели бы получить.
— Тогда свободный выход. Утром — наружу, вечером — обратно. У меня осталось кое-что незавершённое. Наружу, обратно, наружу, обратно.
— Нет. Это невозможно.
Фиссман поднял взгляд к потолку и почесал указательным пальцем за ухом.
— Тогда компьютер с доступом в интернет.
— Компьютер — да. Но без интернета. Зато с играми и разными программами, — предложил Бёмер и взглянул на профессора Лёйкена, который всё это время молча стоял в стороне.
Тот нерешительно кивнул.
Фиссман опустил взгляд на столешницу и на несколько секунд задумался.
— Хм… ладно. — Он выровнял несколько газетных вырезок параллельно друг другу. — Я вам кое-что скажу. Но усложню задачу: дам два варианта. Когда кто-нибудь снова умрёт, вы найдёте либо хлев… либо фотографии голых женщин. Много фотографий.
— Что? Что это значит? — голос Бёмера стал жёстче и громче. — Что именно вы называете хлевом? Конюшню? Курятник? Свинарник?
— Хи-хи.
— Чёрт побери, это может означать всё что угодно. И что, по-вашему, мы должны делать с такой информацией?
— А что, по-вашему, я должен делать с компьютером без интернета?
— Господин Фиссман, мы пообещали вам компьютер лишь в том случае, если вы дадите сведения, которые действительно помогут следствию.
— Я знаю. Я вижу знаки, а вы не видите ничего. Немного информации — за немного награды. Всё увидеть можно только за полную плату.
С этими словами Фиссман снова занялся своими вырезками и перестал обращать на них внимание.
В конце концов следователи сдались и вслед за Лёйкеном вернулись в его кабинет. Там Бёмер объяснил, что компьютер доставит один из коллег, как только на него установят тщательно подобранный набор программ. В том числе текстовый редактор — возможно, Фиссман захочет что-нибудь записать, а потом они смогут это изучить.
По дороге назад Макс вслух сформулировал то, что не давало ему покоя с той минуты, как Фиссман предложил им этот странный выбор.
— Мне кажется, на этот раз он и сам не знает, что произойдёт дальше. Он умён и потому прячет неуверенность за упрямством — просто потому, что не получает желаемого.
— А мне кажется, этот тип просто морочит нам голову, — отрезал Бёмер. — То, что он прекрасно знает, какая мерзость творится, он уже доказал белой лилией. Это знание преступника. А теперь этот ублюдок показывает, что может держать нас впроголодь сколько угодно.
Некоторое время они ехали молча, потом Бёмер спросил:
— Что ты думаешь о Лёйкене?
— Ты о театре? Он врёт. Это было видно ещё у него дома. Когда он заговорил о спектакле, взгляд его жены сказал больше любых слов.
— Возможно, стоит проверить его алиби на время убийств.
— Обязательно. Но я всё думаю: зачем ему было звонить нам и указывать на Фиссмана, если он сам замешан? Без его наводки мы бы вообще не узнали о Фиссмане. Да и с самим профессором, скорее всего, никогда бы не познакомились. Зачем ему добровольно подставляться под подозрение — особенно если мы почти ежедневно с ним пересекаемся?
— Потому что, возможно, это часть его игры. Мы должны его знать, а он — быть вплетённым в расследование.
На несколько минут оба умолкли, погрузившись в собственные мысли.
Инстинкт подсказывал Максу, что Лёйкен что-то скрывает. И всё же он никак не мог представить профессора с мушиной маской на голове, хладнокровно кромсающего людей.
— Я всё думаю о той бедной девочке, Неле, — наконец сказал Макс. — Она сказала: «Да бросьте вы это. Вы же видите, что происходит. Он знает». Как думаешь, кого она имела в виду? Фиссмана? Похоже, он и правда что-то знает.
— Хм… — Бёмер провёл ладонью по бороде. — Но почему мы должны всё бросить? Тогда у него самого не осталось бы никаких шансов выторговать себе освобождение.
Они снова ненадолго замолчали, потом Бёмер предложил:
— Давай ещё раз попробуем поговорить с девочкой. Может, она всё-таки скажет что-нибудь, что сдвинет нас с места.
— Но ты же понимаешь… — начал Макс.
Бёмер примирительно поднял руку.
— Я целиком оставлю разговор тебе и буду держаться в стороне. Если ты решишь, что пора остановиться, мы сразу уйдём.
— Ладно.
Психолога они встретили в коридоре, ведущем к палате Неле. Она шла им навстречу с дымящейся кружкой кофе в руке.
— Добрый день, — сказал Макс, удивившись, что застал её здесь. — Вы находитесь при Неле круглосуточно?
— Нет, только днём. На ночные смены у меня есть коллега. По крайней мере, ещё несколько дней. А дальше будет видно, каково состояние Неле.
— Как вы считаете, можно попробовать с ней поговорить?
— Хм… — Они подошли к двери палаты и остановились. — Ей немного лучше. Но я не знаю, как она отреагирует на вопросы о той ночи.
— Это действительно очень важно, — сказал Бёмер.
— Хорошо. Но только если вы пообещаете быть предельно осторожными и немедленно остановитесь, как только я подам знак.
— Обещаю, — ответил Макс.
Когда они вошли в палату, Неле никак не отреагировала.
В отличие от их прошлого визита, она не смотрела в потолок. Девочка лежала на боку, лицом к двери, но взгляд её скользил мимо них, пока они медленно подходили к кровати.
— Здравствуй, Неле, — мягко произнёс Макс.
Он взял стул, поставил рядом с кроватью и сел.
— Мы решили заглянуть к тебе и посмотреть, как ты себя чувствуешь. Ты помнишь, кто мы?
Глаза девочки остановились на Максе, на несколько секунд задержались на его лице и снова ушли в сторону. У него не возникло ощущения, что она действительно его видит.
— Меня зовут Макс. А это мой коллега Хорст. Я хотел бы немного с тобой поговорить, если ты не против. Можно, я задам тебе несколько вопросов?
Никакой реакции.
— Я всё же попробую, хорошо? Когда мы приходили к тебе в прошлый раз, ты сказала: «Он знает». Ты можешь сказать, кого имела в виду?
Неле снова посмотрела на Макса, но теперь, похоже, действительно его заметила. Её глаза чуть сузились, однако она по-прежнему молчала.
— Ты помнишь, что сказала нам это?
Макс снова немного подождал, пока Неле молча смотрела на него.
— Тот, кто знает… его, случайно, не Фиссман зовут?
Прошло три или четыре секунды. Потом губы девочки дрогнули, и она что-то произнесла, но Макс не расслышал.
— Что ты сказала? Я не понял, Неле.
Когда её губы шевельнулись вновь, Макс наклонился так низко, что его ухо оказалось почти у самого её рта.
И тогда он разобрал:
— Человек-муха.
ГЛАВА 22
Когда они вернулись в управление, Бёмер сразу созвал экстренное совещание следственной группы «Муха» и пересказал коллегам разговор с Фиссманом. Начальник тоже присутствовал, но, как обычно, предпочёл оставаться в тени.
— Если рассмотреть оба варианта, которые предложил нам Фиссман, придётся признать: предупредить всех владельцев ферм и конюшен будет чрезвычайно трудно — даже если ограничиться только крупными хозяйствами. А найти всех мужчин — потому что речь, скорее всего, идёт именно о мужчине, — у которых хранятся десятки или сотни обнажённых фотографий женщин, и вовсе невозможно. Для этого пришлось бы заняться едва ли не половиной мужского населения Дюссельдорфа.
Бёмер медленно обвёл взглядом собравшихся.
— Итак, Фиссман в очередной раз показал, что может выставить нас дураками, когда ему вздумается. Об этом забывать нельзя. Но есть и другая сторона: до сих пор все его предсказания сбывались. А значит, сидеть сложа руки мы не можем. Придётся заняться той частью его сведений, где у нас есть хотя бы мизерный шанс на результат: владельцами ферм и конюшен.
По комнате прокатился глухой ропот. Несколько голосов слились в невнятное бормотание, которое становилось всё громче, пока Бёмер не хлопнул в ладони.
— Так, внимание. Я прекрасно понимаю, о чём вы сейчас думаете. И согласен: работа предстоит сизифова. Но выбора у нас нет. Верена и Манфред садятся за компьютеры и составляют списки всех объектов, где держат скот или лошадей, и их владельцев. Фермы, конюшни — всё, что подпадает под это определение. Скорее всего, большинство таких мест находится на окраинах. Остальные разбиваются на пары и, как только появятся первые адреса, сразу выезжают. Верена и Манфред остаются здесь, координируют работу и пересылают вам следующие точки. Макс и я тоже поедем. Вопросы?
Молодой комиссар поднял руку.
— Что именно мы должны говорить людям?
— С тактом. Посоветуйте им в ближайшие ночи как следует запирать двери и окна, но без паники. Можете сказать, что у нас есть информация о возможной серии краж со взломом в их районе. Всем ясно? Тогда за дело. Пара часов у нас ещё есть, а утром продолжим. Удачи всем.
Пока сотрудники сбивались в небольшие группы, Бёмер и Макс подошли к Горгесу. Тот ждал у двери и едва заметным кивком показал, чтобы они шли за ним. В коридоре он остановился и обернулся.
— Вам не кажется, что эта мера несколько… чрезмерна?
Бёмер пожал плечами.
— Возможно. Но это всё, что у нас есть. А если в одну из ближайших ночей на какой-нибудь ферме вырежут целую семью, а мы знали об угрозе и ничего не сделали, чтобы предупредить людей или попытаться их защитить? После истории на Калькумер-штрассе пресса и без того разорвёт нас на части. И в таком случае — вполне заслуженно.
— Я понимаю, о чём вы. Но эта операция всё равно не пройдёт мимо прессы. Что мы скажем, когда начнут спрашивать, зачем полиция объезжает всех владельцев ферм и конюшен?
Бёмер кивнул.
— Придумаю, когда начнут спрашивать. Это всё?
— Да. Но постарайтесь, пожалуйста, не привлекать к операции лишнего внимания.
— Само собой.
Макс был уверен: по тону Бёмера не он один понял, что на самом деле тот думает на этот счёт.
Первый адрес привёл их в Рат, на северо-восток города. Там стояли три здания, образующие букву П: жилой дом посередине и два длинных строения по сторонам. Одно оказалось коровником, другое — сараем для техники, инвентаря и сена.
Хозяин, как сообщила им жена, когда они позвонили в дверь дома, был в коровнике.
Едва переступив порог, Макс чуть не развернулся обратно.
Запах навоза от сорока с лишним коров был, конечно, тяжёлым и резким, но по-настоящему душили его кучи сена. Сильная аллергия на него обнаружилась у Макса ещё в детстве, когда он ездил к дяде под Нойс — у того тоже была ферма.
Он старался не обращать внимания на резь в глазах, раздражение в горле и подступающую одышку и сосредоточиться на мужчине, который примерно посередине прохода между стойлами сгребал корм из тачки в длинный желоб.
Не успел Макс сделать и нескольких шагов, как на лицо и руки ему сели первые мясные мухи.
Отмахиваясь от них, он невольно вспомнил маску из мух — и от этого отвращение к насекомым стало почти невыносимым.
Гюнтер Коммлингер был ещё молод — вряд ли старше тридцати пяти. Когда Бёмер представился сам и представил Макса, фермер внимательно, с заметным недоверием изучил оба служебных удостоверения и только потом сказал:
— Ага. И что вам от меня надо?
— Мы просим вас в ближайшие ночи быть особенно осторожным и всё тщательно запирать. Прежде всего дом.
— Ага. А с какой стати?
— Это чисто профилактическая мера. У нас есть сведения, что в округе может орудовать банда домушников.
— И что, по-вашему, они тут найдут? Думаете, у меня в подвале сейф, набитый деньгами?
— Мы этого не знаем. Но и они тоже. Фермы обычно стоят на отшибе, туда проще забраться незаметно.
— Ага. Только мы дома. Они не полезут в дом, если хозяева внутри. А если полезут…
Он ударил сжатым правым кулаком в левую ладонь и ухмыльнулся.
— Я десять лет в бокс ходил. Пусть только сунутся.
Бёмер кивнул.
— Возможно. Но всё-таки не стоит недооценивать риск. Просто в ближайшее время запирайтесь как следует и сразу сообщайте нам, если заметите что-то необычное.
Макс каждую секунду отмахивался от мух, роившихся вокруг лица. К одышке, вызванной аллергией на сено, прибавлялось удушающее отвращение к этим толстым, отливающим синевой тварям.
— Я выйду.
Говорить было трудно. Не дожидаясь реакции напарника, Макс отвернулся и быстро вышел из коровника. Снаружи он жадно втянул воздух, который показался ему почти горным, хотя запах навоза чувствовался и здесь.
Через минуту появился и Бёмер.
— Что с тобой?
— Аллергия на сено. И эти мухи…
— Да, мне они тоже осточертели. Полагаю, ассоциация у тебя была та же, что и у меня?
— Да. Меня до сих пор мутит.
— Может, мы и правда идём по верному следу. Может, загадка этой маски из мух понемногу начинает проясняться.
Они объехали ещё две фермы, и там Макс пережил примерно то же самое, что у Коммлингера.
Потом в списке появилась конюшня, адрес которой Хильгер прислал по электронной почте.
Её хозяйкой оказалась чрезвычайно полная женщина лет сорока с небольшим. При одном взгляде на неё Макс невольно подумал, не должно ли общество защиты животных вмешаться уже в тот момент, когда она пытается сесть на лошадь. И всё же куда сильнее его занимал другой вопрос: как ей вообще удаётся взобраться на спину такого крупного животного?
Бернадетта Райнерт была крашеной блондинкой с волосами до плеч и, как почти все женщины, которых они уже видели в этой конюшне, носила обтягивающие бриджи для верховой езды. Они так плотно облегали её тяжёлые бёдра, что Максу невольно вспомнилась колбасная оболочка.
Она привязала серую лошадь, которую вела в поводу, к кольцу на внешней стене конюшни, затем повернулась к ним, ослепительно улыбнулась и показала два ряда безупречно ровных зубов.
— Добро пожаловать. Я одинокая женщина, так что радуюсь любому визиту двух привлекательных мужчин — даже если они из полиции.
С этими словами она подмигнула Бёмеру и с явным расчётом выставила вперёд внушительную грудь.
Увидев выражение лица напарника, Макс стиснул зубы, чтобы не расхохотаться.
— Э-э… да… в общем… мы хотели бы посоветовать вам в ближайшее время быть особенно осторожной и всё как следует запирать. Особенно дом.
— Да? И почему же?
— Неужели по округе рыщут разбойники? — спросила она низким, хрипловатым голосом.
Бёмер дважды подряд прокашлялся и провёл рукой по бороде. Макс уже чувствовал, что ещё немного — и ему придётся отвернуться.
— Именно так. Мы… — Бёмер снова кашлянул. — Мы получили информацию, что в этих местах может действовать банда взломщиков.
— Хм…
Бернадетта Райнерт чуть выпятила нижнюю губу.
— А вы из отдела по борьбе с грабежами?
— Нет. Но мы помогаем коллегам.
— Понимаю. А если я завтра пойду в бутик, украду там облегающее платье с глубоким декольте, вы приедете меня арестовывать?
— Нет, вряд ли. Этим, скорее всего, займутся патрульные.
— Какая жалость.
Она тяжело вздохнула.
— Значит, придётся оставить двери открытыми и надеяться на визит грабителей.
— Вам… кхм… всё же стоит отнестись к предупреждению серьёзно.
Никогда ещё, подумал Макс, Бёмер не выглядел таким беспомощным.
И тут её улыбка стала лукавой.
— Разумеется, я так и сделаю. И спасибо за предупреждение. Я вас смутила? Простите. Но когда ещё представится шанс пообщаться при исполнении сразу с двумя настоящими криминалистами? Устоять было невозможно. Но выражение вашего лица стоило всех усилий.
Макс понял, что она водила за нос не только Бёмера, но и его самого. Бернадетта Райнерт оказалась на удивление приятной женщиной, с отличным чувством юмора и редкой самоиронией, и среди мрачной вязкости этого расследования встреча с ней подействовала на него почти освежающе.
Впрочем, как именно ей всё-таки удаётся забираться на лошадь, он по-прежнему не понимал.
Когда около восьми вечера Бёмер наконец решил, что на сегодня хватит, Макс с нетерпением думал о горячем душе. Хотелось смыть с себя запахи, усталость и прежде всего ощущение, будто он с головы до ног вымазан мушиным помётом.
ГЛАВА 23
Ночью Макс несколько раз вскакивал в испуге и, затаив дыхание, вслушивался в темноту: ему всё казалось, что он пропустил звонок от напарника — тот самый звонок, после которого выясняется, что где-то снова убили целую семью.
Всю среду они объезжали владельцев конюшен, советуя им покрепче запирать дома. Большинство благодарило за предупреждение, но находились и те, кто встречал их неприветливо.
Лишь в четверг, под вечер, они закончили обход по списку и вернулись в управление.
— Надеюсь, от всего этого был хоть какой-то толк, — проворчал Бёмер, когда машина свернула на парковку перед президиумом.
— Для себя я, по крайней мере, кое-что понял: отдыхать на ферме не поеду никогда в жизни. И куплю целый ящик мухобоек. Похоже, теперь я не выдержу у себя дома ни одной из этих мерзких тварей.
В оперативной комнате следственной группы стояла непривычная тишина: большинство команд всё ещё работало на выезде. Хильгер и Хаук, не вставая из-за столов, продолжали координировать маршруты коллег.
— Восемь дней, коллеги.
И Бёмер, и Макс вопросительно посмотрели на Верену Хильгер, стоявшую у их столов.
— Уже восемь дней ничего не произошло. Может, всё это всё-таки было не зря.
— А может, где-нибудь уже лежат трупы, просто их ещё не нашли.
Хильгер отмахнулась.
— Ну перестань. Хоть немного оптимизма. По-моему, это в любом случае хороший знак.
— Я всё ещё думаю, что Фиссман перечислил нам эти варианты, потому что сам не уверен. Кто знает, может, и убийца тоже?
Бёмер взглянул на Макса так, словно тот только что сморозил глупость.
— То есть убийца не знает, кого убить следующим?
— Да. Фиссман ведь без конца твердит о каких-то знаках, которые видит он, но не видим мы. А если убийца видит те же знаки — и на этот раз они для него недостаточно ясны?
— Хм… Я по-прежнему считаю, что Фиссман просто хотел показать, что может держать нас на расстоянии и морить голодом до информации. Но ладно. Всё возможно. Давай ещё раз съездим к нему, поговорим. Вдруг проговорится, если его немного запутать. Заодно и господина профессора ещё раз прощупаем.
О разговоре с Лёйкеном пришлось забыть: его не оказалось на месте — заместительница объяснила, что он уехал по делам. По её словам, несколько дней назад он распорядился, чтобы в его отсутствие никто не разговаривал с Зигфридом Фиссманом, однако, на её взгляд, ничего страшного не случится, если к пациенту их проводит она.
Макс её уверенности не разделял, но предпочёл промолчать.
Доктор Мойрер повела их другим путём, не тем, которым раньше водил Лёйкен. Когда Бёмер это заметил, она объяснила, что с тех пор, как у Фиссмана появился компьютер, он почти всё время сидит у себя в комнате, где аппарат и установили.
Даже любимые газетные вырезки он теперь разбирал там, а не в общей комнате, как прежде. Туда он выходил разве что посмотреть новости или подслушать разговоры других пациентов, чтобы потом сделать пометки.
Комната Фиссмана была около трёх метров в ширину и пяти в длину, так что место для дополнительного стола с монитором там нашлось без труда.
Когда они вошли, Фиссман раскладывал пасьянс, сопровождая игру громкими междометиями и руганью.
— Зигфрид, — окликнула его доктор Мойрер, когда он никак не отреагировал. — К тебе пришли.
— Нет времени, — отрезал Фиссман, не отрывая взгляда от монитора.
— Но у господ к тебе остались вопросы. — Она кивнула в сторону полицейских. — Я вам нужна?
Бёмер покачал головой.
— Нет, спасибо.
Фиссман дождался, пока врач выйдет, и только тогда заговорил:
— Да-да, вопросы. Нет времени на вопросы, нет времени ни на что. — Говорил он так быстро, что слова почти сливались. — Ничего не видел, ничего не слышал, уходите, до свидания.
Макс почувствовал, как в нём мгновенно поднимается злость. В ту же секунду он приказал себе сдержаться. И всё же в два шага оказался у Фиссмана за спиной и прошипел:
— Одного звонка хватит — и компьютера у тебя больше не будет.
Это подействовало сразу. Фиссман отдёрнул руки так, будто клавиатура вдруг оказалась под током, и так резко развернулся на стуле, что Макс невольно отшатнулся.
Фиссман заметил это и явно получил удовольствие.
— Упс, — ухмыльнулся он, но в следующую секунду лицо его снова стало серьёзным. — Плохой стиль. Очень плохой стиль.
— Что? — Макс уже снова овладел собой.
— Плохой стиль. Дать компьютер как плату, а потом забрать. Это плохой стиль. Я видел знаки, вы — нет. Теперь у меня есть компьютер. Без интернета бесполезный. Но всё равно мой. Забрать — плохой стиль.
—
— Хи-хи. — На лице Фиссмана снова проступила безумная ухмылка. — Конюшня или нагота, нагота или конюшня. Кто знает, кто знает. Хотя нет, минутку — тут есть ответ. Я знаю. Вы — нет. Хи-хи.
— Вы ведь не можете с уверенностью сказать, кто будет следующим, верно? — Макс пытался вывести его из равновесия. — Вы кичитесь своим якобы знанием, красуетесь, а на этот раз сами не уверены. С таким подходом вам отсюда никогда не выйти.
Фиссман посмотрел Максу в глаза, и в его взгляде снова мелькнуло то жуткое, хищное выражение — холод, от которого сразу становилось ясно, на что способен этот человек.
— Всё, что я говорил, сбылось, — тихо и монотонно произнёс Фиссман. — Всё. Или нет? Хотите, я сейчас скажу, что ваша семья скоро умрёт?
Ледяной холод в одно мгновение разлился по телу Макса. Но за это короткое мгновение в его голове словно прокрутились сразу несколько плёнок.
Он увидел расчленённые тела, небрежно выброшенные, как мусор. Увидел истерзанное тело Дженни, её взгляд. С новой силой ощутил всю боль последних месяцев. И увидел лицо чудовища, виновного во всём этом.
И в то же время он смотрел в холодные глаза напротив, а реальный образ уже начинал сливаться с образом из памяти — будто в жутком морфинге.
В какой-то момент перед ним сидел уже не Зигфрид Фиссман, а…
— Сволочь! — услышал Макс собственный крик и бросился вперёд, врезавшись в Фиссмана.
Всё вокруг закружилось, мысли вспыхнули и тут же схлопнулись. Казалось, рассудок отступил, уступая место чему-то другому — тому, что уже не было способно на разумную реакцию. Макс почувствовал, как вцепился в противника, а потом чьи-то руки рванули его назад, соскользнули, снова ухватили и оттащили от Фиссмана.
— Прекрати немедленно! Ты что, с ума сошёл?
Бёмер. Да, это был голос напарника. Сознание Макса уцепилось за него, как за канат, по которому ещё можно было выбраться обратно к здравому смыслу.
И это сработало.
Макс сидел на полу в двух метрах от Фиссмана, который как раз поднимался. Бёмер присел перед ним на корточки и положил руку ему на плечо. Это прикосновение показалось правильным. Тёплым.
— Всё в порядке?
— Да… Думаю, да.
Бёмер выпрямился и протянул ему руку.
Макс ухватился за неё и с помощью напарника поднялся на ноги.
Фиссман снова сел и уставился на Макса, как змея на кролика.
— Что это было? — тихо спросил Бёмер.
Макс посмотрел на него.
— Пойдём отсюда.
— Всё в порядке?
В дверях стоял санитар и переводил взгляд с одного на другого.
— Что здесь за шум?
Макс покосился на Фиссмана, но тот по-прежнему молча сверлил его взглядом, даже не думая отвечать санитару.
— Ничего, — натянуто улыбнулся Бёмер. — Мой молодой напарник просто споткнулся о собственные ноги. Вот и всё.
По лицу санитара было видно, что он не слишком поверил, но в конце концов всё же кивнул и ушёл.
Бёмер выждал ещё мгновение, затем встал перед Фиссманом.
— Предлагаю считать, что этого разговора не было. Потому что если я передам, что вы только что угрожали убить — или велели убить — семью моего напарника, о выходе отсюда можете забыть окончательно. Ясно?
Наконец Фиссман отвёл взгляд от Макса и перевёл его на Бёмера.
— Ясно. Вы придёте снова. Конюшня или нагота, нагота или конюшня. Вы придёте снова. Тогда и поговорим о моей награде. До свидания.
И в следующее мгновение всё его внимание снова поглотил пасьянс.
Бёмер и Макс ещё попрощались с доктором Мойрер, разумеется, ни словом не обмолвившись о происшествии, и покинули здание.
— Похоже, ты очень хочешь, чтобы Горгес отстранил тебя от дела, да?
Макс непонимающе покачал головой.
— Ты разве не слышал, что сейчас сказал Фиссман?
— Слышал. Но ты всё равно не имеешь права, даже будучи вне себя, бросаться на пациента. И считай, тебе ещё повезёт, если Фиссман будет держать рот на замке. К тому же этот тип сидит в судебной психиатрии. Пусть угрожает сколько угодно — сам он никому ничего не сделает.
— Он угрожал не мне, хотя это было бы логично, а моей семье.
— Потому что понял: так он заденет тебя сильнее. Что, как видишь, и вышло.
Макс остановился.
— А если где-то на воле есть человек, который убивает по указке Фиссмана?
Бёмер тоже остановился и повернулся к нему.
— И как, по-твоему, этот человек получает от него указания?
— Не знаю.
Они уже добрались до управления и припарковали машину, когда у Макса зазвонил телефон. На дисплее высветился незнакомый номер.
— Бишофф, — ответил он.
— Привет, Макс, это Петра.
Поначалу это имя ничего ему не сказало, но в следующую секунду он вспомнил, кто это, и сразу насторожился.
— Привет, Петра. У вас всё в порядке? С Кирстен всё хорошо?
— Поэтому я и звоню. Нет, ей совсем нехорошо. Мне кажется, ты даже приблизительно не представляешь, насколько ей тяжело. И как сильно она боится.
Максу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного Петрой Швиринг.
— Почему? Случилось что-то ещё? Она дома?
— Да. И мне скоро надо возвращаться, она не знает, что мы с тобой говорим. Мы можем встретиться позже?
— Конечно. Где и когда?
— Вчера днём мы с Кирстен были в маленьком парке в конце улицы.
— Да, я знаю это место.
— Почти в самом начале, справа, там есть скамейка. Через час?
— Хорошо. До встречи.
Бёмер не выходил из машины и слышал разговор. Теперь он выжидательно посмотрел на Макса.
— Ну? Что случилось?
— Это была подруга, которая сейчас живёт у Кирстен. Я не знаю точно, в чём дело, но по голосу ясно: всё серьёзно. Я за неё очень беспокоюсь.
Петра уже ждала в условленном месте, когда Макс подошёл. Машину он оставил у обочины неподалёку от дома Кирстен, а дальше дошёл до парка пешком.
Он надеялся, что, увидев Петру Швиринг, вспомнит её, но этого не произошло.
Хрупкая симпатичная брюнетка, сидевшая на скамейке, показалась ему совершенно незнакомой. Когда он подошёл, она поднялась и улыбнулась.
— Привет, Макс. Ты точно такой же, как на фотографиях у Кирстен.
Он пожал ей руку.
— Привет, Петра. Что случилось? Что с Кирстен?
Ему было не до вежливых вступлений — он слишком тревожился за сестру.
Петра указала на посыпанную песком дорожку, уходившую через несколько метров в сторону.
— Пройдёмся немного?
Макс кивнул.
— Из-за этого типа Кирстен совсем на пределе, — начала Петра. — Она почти не спит, вздрагивает от каждого шороха и почти ничего не ест.
— Но почему она мне ничего не сказала? Я же каждый день с ней созваниваюсь.
— Потому что знает: у тебя сейчас очень тяжёлое дело. Она рассказала мне, что ты расследуешь серию этих ужасных убийств. Должно быть, это настоящий кошмар, и она, конечно, понимает, как тебе тяжело.
— Да, но всё равно должна была сказать, если ей плохо. Он снова объявился?
— Да.
Петра вытащила из заднего кармана джинсов сложенный лист бумаги и протянула его ему.
— Это просто распечатка на обычной бумаге, но всё равно ясно, что это.
Макс развернул лист, остановился и уставился на снимок. Фотография была довольно зернистой, но Кирстен он узнал сразу: она сидела за столиком в ресторане, перед ней стояла тарелка, чуть дальше — блюдо с суши. Напротив сидел он сам.
Под снимком простым компьютерным шрифтом было напечатано:
— Думаю, он хочет дать ей понять, что всё время рядом, да? — предположила Петра.
— Когда это пришло?
— Сегодня утром. Она сказала, что покажет тебе при случае, но я не знаю… Мне показалось, ты должен увидеть это сразу.
Решительным движением Макс сложил листок и убрал во внутренний карман куртки.
— Идём. Пойдём к ней.
— Она рассердится. Я сказала, что хочу немного погулять одна.
— Не рассердится. Пошли.
Когда Кирстен открыла дверь и увидела рядом с Петрой Макса, ей, очевидно, сразу стало ясно, что это значит.
— Значит,
— Именно, — сказал Макс и, пройдя мимо сестры, вошёл в квартиру. — Петра позвонила мне, хотя знала, что ты, скорее всего, рассердишься. Потому что переживает за тебя. И, по-моему, именно это и называется настоящей дружбой. А теперь — о тебе.
Он дождался, пока все трое окажутся в гостиной.
— Я не стану говорить, что думаю о том, что ты скрыла от меня, насколько тебе плохо. Но сейчас я сделаю несколько звонков, а завтра утром ты поедешь со мной в управление, и мы подадим заявление на неизвестного за систематическое преследование. Этой второй фотографии должно хватить.
На глазах Кирстен выступили слёзы.
— Не знаю, хочу ли я этого. Мне ведь придётся отвечать на тысячу вопросов. И наверняка очень личных, да?
— Кирстен, я не знаю, о чём именно тебя будут спрашивать коллеги. Но сейчас это не главное. Мы наконец начнём что-то делать с этим ублюдком. Ребята там отличные, и я совсем не удивлюсь, если они возьмут его очень быстро.
— Кирстен, Макс прав. Так дальше нельзя. Ты боишься, не спишь…
— Да ладно, хорошо, — отмахнулась Кирстен. — Я пойду.
— Кроме этой фотографии, он присылал тебе что-нибудь ещё, о чём я не знаю?
По тому, как сестра посмотрела на него, Макс сразу понял: да, что-то ещё было.
— Кирстен?
— Да… Вчера пришло ещё одно сообщение. Короткое. И, наверное, не такое уж важное.
— Что там было?
Она помедлила.
— Там было: «Передавай привет брату».
ГЛАВА 24
С тяжёлым вздохом Герда выпрямилась, спустила ноги с кровати и на мгновение застыла на её краю. Она всматривалась в темноту спальни, различая расплывчатые очертания комода, словно сквозь плотную, но не совсем непрозрачную ткань.
Сон не шёл. Мысли снова и снова возвращались к брату. К Ульфу.
Она тревожилась за него и спрашивала себя, что с ним станет, когда её не будет.
Несколько месяцев, сказал врач. Если повезёт. Сначала болел желудок, потом рак дал метастазы. Теперь уже поздно.
Ульфу сорок два, и живёт он у неё. Не потому, что расстался с женой и на время остался без крыши над головой. И не потому, что его выставили из квартиры. Нет — собственной квартиры у Ульфа не было никогда. Как и женщины. Ни одной.
Хотя внешне он вполне обычный. И не настолько грузный, чтобы едва передвигаться. Да, не Адонис: неспортивный, бледноватый, с несколькими лишними килограммами. Но, по мнению Герды, мужчина он вполне сносный. И не такие находили себе пару.
И человек он не дурной. Просто зажатый.
Когда ему приходилось иметь дело с людьми — особенно со взрослыми женщинами, — он начинал потеть и заикаться. А потом и вовсе немел, как рыба, и только таращился своими большими, коровьими глазами.
Поэтому женщин он избегал при любой возможности.
И, наверное, именно поэтому однажды начал исподтишка их фотографировать, а потом часами разглядывать снимки. Он словно ставил камеру между собой и всем женским, что его притягивало. Будто объектив избавлял его от страха.
Поначалу на фотографиях были женщины в самых обычных обстоятельствах: в магазине, на прогулке, в уличном кафе, с детьми на детской площадке… Таких снимков Ульф сделал тысячи.
Но со временем фотографии становились всё более специфическими.
Женщины в коротких платьях или юбках — сидящие так, что подол задирался и можно было увидеть чуть больше, иногда даже бельё.
Потом появилась целая серия особенно полных женщин с глубокими декольте.
После этого его, по-видимому, начали завораживать женские ступни.
А потом женщины на снимках становились всё моложе и моложе. Не маленькие девочки — в таком случае Герда немедленно и всерьёз поговорила бы с братом, — но некоторые были всё же совсем юными. Она ещё поговорит с ним об этом.
Горячая волна захлестнула её тело и оборвала мысль. Боль вдруг сделалась такой сильной, что Герда громко застонала. Действие сильных таблеток уже давно сошло на нет, и теперь это стало мучительно ясно.
Она нащупала выключатель ночника и зажгла свет. Опиаты лежали рядом с будильником.
Десять минут четвёртого.
Дрожащими руками Герда потянулась к блистеру, стала искать полную ячейку — и разочарованно уронила руку.
Пусто.
А рак свирепствовал в её теле, точно размахивая огненным мечом.
Герда поднялась с кровати и едва не вскрикнула. Боль была такой острой, что почти лишала её чувств. Но выбора не было — нужно было спуститься вниз, на кухню.
Там оставался пакет с таблетками, который Ульф наконец забрал сегодня из аптеки. Четыре дня он носил рецепт в кармане и всякий раз забывал о нём.
Она подошла к двери спальни, открыла её и прислушалась к темноте. Она всегда так делала, когда ночью ходила по дому.
В последнее время — всё реже.
А скоро уже не будет вовсе.
Шестнадцать ступеней вниз дались ей не сразу. Ощупью пробираясь по тёмному коридору, Герда добралась до кухни и включила свет. На столешнице лежали таблетки.
Она сразу взяла две, запила водой из-под крана, потом прислонилась к краю мойки и глубоко вдохнула.
Она знала: подействуют они лишь через десять-пятнадцать минут.
Она думала о предстоящих неделях. С каждым днём будет всё хуже — это она понимала ясно. Сколько ещё сможет выдержать, не знала.
Её взгляд упал на коробку с таблетками.
Опиаты.
Лучше всего было бы отложить несколько штук на тот день, когда терпеть уже не останется сил. Шести или восьми должно хватить.
Тут её взгляд скользнул к большой стеклянной двери, ведущей на террасу.
Там, снаружи, в темноте, прямо перед дверью что-то шевельнулось — в этом она была уверена. Первая мысль была об Ульфе, но что ему делать в саду в такой час? Да ещё без света?
Нет, глупости. Брат внизу, в своей комнате, спит. Наверняка.
Герда чуть сощурилась, пытаясь пробиться взглядом сквозь тьму за дверью, но кухонный свет превращал ночь в чёрную плёнку на стекле.
Она подошла ближе. В двери было что-то не так, хотя она не сразу поняла, что именно. Но этим можно заняться потом. Сейчас всё её внимание было приковано к тому, что лишь смутно угадывалось снаружи.
Выключателя террасного света на кухне не было — он находился в соседней гостиной. Зато рядом с дверью располагался ещё один выключатель кухонного освещения.
Она дошла до двери, до выключателя и погасила свет.
Темнота.
Она уставилась в стекло. Глаза привыкали медленно, и лишь постепенно из мрака начали проступать очертания садовой мебели, а за ней — кустов.
Герда положила ладонь на стекло.
Оно поддалось.
В тот миг, когда она поняла, что дверь не заперта, а лишь притворена, из темноты выступила большая тень — и за какую-то секунду обрела облик того, чего попросту не могло существовать.
В следующее мгновение существо уже стояло у двери и смотрело на неё сквозь стекло.
Герда закричала — высоким, пронзительным криком, от которого у неё самой всё похолодело внутри.
Прямо перед дверью стояло существо с человеческим телом и головой мухи и смотрело на неё фасетчатыми глазами размером с футбольный мяч.
У Герды перехватило дыхание. Она схватилась за грудь, испугавшись, что сердце вот-вот остановится.
Появились две синие руки, легли на стекло, надавили.
Вместо того чтобы удержать дверь и не дать чудовищу войти, Герда попятилась.
Шаг за шагом.
Дверь медленно распахнулась.
Когда она открылась настежь, фигура голосом, словно пришедшим прямо из кошмара, произнесла:
— Я знаю, что вы делаете. Я пришёл положить этому конец.
Тёмные очертания кухни поплыли перед глазами. Герда опёрлась рукой о столешницу и уставилась на того, кто теперь стоял перед ней посреди кухни.
Какая-то часть её сознания, затуманенного ужасом, подсказывала: это человек в комбинезоне и резиновой маске. Но легче от этого не становилось.
— Иди вниз, — монотонно проскрежетал жуткий голос. — К нему.
Ульф.
Кто бы ни стоял перед ней, он знал, что комната Ульфа находится в подвале.
Но откуда?
— Живо.
Ульф.
Ужас перед этой неестественной сценой мгновенно уступил место страху за брата. Так быстро, как только позволяло её истощённое тело, Герда двинулась с места, спотыкаясь вышла в коридор, добралась до лестницы и начала спускаться — ступенька за ступенькой.
Наконец она сошла вниз. На миг остановилась: боль почти лишала её сознания. И тут услышала тихое, странно приглушённое мычание.
Собрав последние силы, Герда оттолкнулась от стены, подошла к двери комнаты Ульфа, распахнула её и замерла.
Ульф сидел посреди комнаты на стуле. Верхняя часть тела была туго обмотана верёвкой. Во рту — кляп.
На нём не было ни брюк, ни белья. Ноги были раздвинуты, открывая вид на его гениталии, которые освещала желтоватым светом лампа с прикроватной тумбочки, поставленная на пол всего в метре перед ним.
Голени были так туго привязаны к передним ножкам стула, что более тонкие верёвки глубоко врезались в кожу.
При виде этого Герда застонала.
Это стоило ей огромного усилия, но она заставила себя перевести взгляд на жуткую фигуру, вошедшую в комнату следом за ней и теперь стоявшую рядом с её братом.
— Вот так ты на них и пялишься.
Толстый хобот дрожал при каждом слове.
Герда ясно это видела — желтоватый свет снизу освещал и голову насекомого.
Хотя теперь она уже понимала, что это всего лишь маска, ей казалось, будто взгляд фасетчатых глаз прожигает её кожу насквозь.
— Сядь.
Рука в резиновой перчатке указала на другой стул, стоявший в двух метрах от Ульфа, который глухо мычал.
Герда подчинилась.
Когда она снова посмотрела на брата, то увидела широкую тёмно-красную полосу, тянувшуюся от линии волос через лоб и щёку. Должно быть, у него была глубокая рана на голове.
Герде хотелось подойти к нему, помочь, но её сковывали не только боли, сжигавшие тело изнутри, но и страх перед этим чудовищным гостем.
Она заставила себя смотреть Ульфу только в лицо и не опускать взгляд ниже.
— Я знаю, — монотонно проскрежетал механический голос. — Скажи им это. И скажи, что я не успокоюсь, пока не уничтожу вас всех. Вам не достичь своей цели. Никому из вас. Смотри сюда и скажи им, что ты видел.
Герда не поняла, откуда в руке фигуры вдруг появился нож.
Ей было всё равно.
Весь её мир в это мгновение сузился до длинного лезвия, которое медленно опускалось и в следующий миг легло Ульфу на горло.
Прежде чем острая сталь глубоко вошла в его плоть, жёсткий голос произнёс ещё одно слово.
Всего одно.
Герда его услышала.
И поняла.
Но осмыслить не смогла.
ГЛАВА 25
— Хорошо. Тогда расскажите, пожалуйста, подробно, когда и как всё началось.
— Ну, первые сообщения она… — начал Макс, но старший комиссар Келлер поднял руку, останавливая его.
— Нет. Рассказывать будешь не ты, а твоя сестра. — Он снова посмотрел на Кирстен. — Договорились?
— Да, конечно. Только я уже не помню, когда именно всё началось. Думаю, первое сообщение от него пришло мне примерно семь или восемь месяцев назад.
— Они у вас сохранились?
— Нет, я всё удаляла. Только несколько недель назад Макс сказал, что такие вещи лучше не стирать.
— Хм. Жаль. А вы хотя бы примерно помните, что там было написано?..
Телефонный звонок оборвал его на полуслове. Келлер виновато развёл руками и снял трубку.
— Да, он здесь. Одну минуту…
Он протянул телефон Максу.
— Тебя.
Макс взял трубку с тяжёлым предчувствием и поднёс к уху.
— Да?
— Снова началось, — сказал Бёмер. — Поднимайся. Нужно ехать.
— Чёрт.
Макс вернул трубку, поднялся и посмотрел на сестру.
— Кирстен, прости, но мне надо… У нас срочный вызов.
— Всё в порядке. Иди.
— Но ты точно справишься здесь одна?
— Эй, она не одна, — заметил Келлер, кивнув в сторону двери. — Иди уже. Когда мы закончим, я сам отвезу её домой. Обещаю.
Макс шагнул к выходу, но на пороге снова обернулся.
— Я могу прислать к тебе одну коллегу. Она…
Кирстен закатила глаза.
— Я уже не маленькая. Иди наконец и занимайся делом.
Пока Макс спешил к лестнице, чтобы попасть в отдел убийств двумя этажами ниже, мысли мчались, перебивая друг друга.
Это могло означать одного мертвеца. Двух. А то и больше. Но в любом случае значило одно: безумец снова нанёс удар. Их предупреждения владельцам конюшен, выходит, ничего не дали.
— Наконец-то, — бросил Бёмер, уже ждавший у лестничной клетки и придерживавший ногой дверь лифта. — Поехали.
Пока лифт спускался, Бёмер коротко ввёл его в курс дела:
— Похоже, на этот раз только один убитый. Ульф Борнхофен. Сорок с небольшим, холостяк. Жил со старшей сестрой, тоже незамужней. Она выжила, в какой-то момент сумела освободиться. Похоже, её связали не слишком туго.
Макс кивнул.
— Да. Ему всегда нужен свидетель.
Жертва снова сидела на стуле — связанная. И снова горло было рассечено глубоким, страшным разрезом. Белая лилия тоже никуда не делась: она торчала за правым ухом убитого, будто мужчина сам приколол её туда как нелепое украшение.
Но на этот раз было и нечто новое — то, чему Макс пока не находил объяснения.
Борнхофен был раздет ниже пояса. Голени были примотаны к ножкам стула так, что ноги оказались широко разведены и открывали вид на большую окровавленную рану между ними. Во всяком случае — на ту её часть, которую не заслонял выпирающий дряблый живот.
— Он полностью его кастрировал, — сказал доктор Райнхардт, заметив взгляд Макса. — И яички, и половой член отрезаны.
Он указал на стеклянную чашу под стулом. Макс не разглядел её содержимого толком, но и увиденного хватило с избытком.
— Он ещё был жив? — Бёмер смотрел на рану с нескрываемым отвращением.
— Судя по обильной кровопотере, да. Полагаю, убийца сначала перерезал ему горло, а потом, пока тот захлёбывался собственной кровью… чик — и всё.
— Похоже, он хотел унизить его даже после смерти.
— Возможно. — Макс наконец заставил себя отвести взгляд от жуткого увечья. — Но зачем тогда класть отрезанные гениталии в стеклянную чашу и ставить её под стул? Если рассматривать этот случай отдельно, я бы решил, что перед нами ритуальное убийство.
— Проблема в том, что это часть серии, а до сих пор мы не нашли никаких признаков ритуала.
— Кроме крови Липперта. Её убийца тоже оставил в миске на полу. Почти как здесь.
Макс повернулся к одному из сотрудников криминалистической группы, которого прежде не видел.
— Есть ещё что-нибудь необычное?
Молодой комиссар скривил рот в ухмылке.
— Вы имеете в виду, кроме того, что он остался без яиц?
Макс посмотрел на него в упор.
— Вам, видимо, кажется, что это делает вас очень невозмутимым?
Улыбка у того мгновенно исчезла.
— Нет, извините, я…
— Пойдёмте со мной, — сказал Патшетт. — Тут есть кое-что. Возможно, это многое объясняет.
Он указал в сторону промежности убитого и пошёл прочь.
Макс последовал за ним по короткому подвальному коридору к соседней двери. Патшетт открыл её и вошёл внутрь.
Комната была небольшой и полутёмной. Через единственное подвальное окошко сюда проникало совсем немного дневного света.
У дальней стены стоял письменный стол из тёмного дерева с компьютером; перед ним — неудобный на вид стул; рядом — металлический шкафчик. Но внимание Макса привлекло вовсе не это.
Стены.
Они были сплошь заклеены фотографиями, и на всех были женщины. В основном совсем юные — местами почти ещё девочки. И именно самые молодые были либо полураздеты, либо почти совсем без одежды.
— Если опять кто-нибудь погибнет, вы либо найдёте стойло, либо фотографии голых женщин. Много фотографий.
Макс резко обернулся к Бёмеру. Он и не заметил, что напарник вошёл следом.
— Этот чокнутый ублюдок снова оказался прав.
— Кажется, я догадываюсь, что мы обнаружим, когда доберёмся до жёсткого диска.
Макс посмотрел на один из снимков. На нём позировала девочка лет тринадцати, максимум четырнадцати, в красном фантазийном костюме: с очень короткой юбочкой, корсажем с глубоким декольте, белыми гольфами, туфлями на высоком каблуке и приклеенными ушками гоблина.
Он почувствовал, как внутри поднимается глухая ярость к Ульфу Борнхофену.
— Если бы отец такого ребёнка увидел эти фотографии, я бы вполне понял желание отрезать этому типу яйца.
Бёмер шумно выдохнул.
— Это да. Только наш серийный убийца — уж точно не разъярённый отец девочки, которую Борнхофен снимал полуголой.
— Кто знает. — Макс отвернулся. — Я лучше поднимусь наверх. От такого меня мутит.
В коридоре первого этажа ему навстречу попалась коллега, у которой он хотел спросить о сестре убитого. Но в следующую секунду вопрос отпал сам собой: женщину, пристёгнутую к носилкам, как раз вывозили из гостиной.
— Она всё это время была там? — удивился Макс. — Когда я приехал, я заглядывал в гостиную.
Коллега покачала головой.
— Нет. Мы вынесли её на воздух, усадили в кресло. Ей очень плохо. Рак. Последняя стадия.
Макс подошёл к носилкам и посмотрел на женщину. Она была бледна, щёки ввалились. Её возраст он определить не мог, но в нынешнем состоянии она казалась куда старше брата.
Он чуть наклонился к ней.
— Госпожа Борнхофен, вы меня понимаете?
Она кивнула.
— Как вы думаете, сможете ответить на несколько вопросов?
— Да… думаю, да.
— Хорошо. Что вы можете сказать о человеке, который сделал это с вашим братом?
— Маска… мухи. На нём была большая маска мухи. И комбинезон. И резиновые перчатки.
— Он что-нибудь говорил?
— Да. И голос у него был очень странный. Как будто компьютерный. Он сказал, что мы не достигнем нашей цели. И что я должна смотреть, что он делает с Ульфом…
Она заплакала, и врач, до сих пор молча слушавший разговор, поднял руку.
— Пожалуйста, женщину нужно немедленно доставить в больницу. Вы же видите, в каком она состоянии.
— Но я хочу рассказать всё, что знаю. Таблетки уже начинают действовать.
Голос её звучал слабо, почти бескровно.
Макс на мгновение задумался.
— Подождите, пожалуйста. Только минуту.
Он быстро спустился вниз и нашёл Бёмера в комнате с телом. Тот как раз поручал одному из сотрудников упаковать компьютер из соседнего помещения и отвезти его в штаб следственной группы.
— Хорст, я поеду в машине скорой. Сможешь потом забрать меня у клиники?
Бёмер кивнул.
— Конечно. Я ещё тут осмотрюсь. До встречи.
Врач не пришёл в восторг от идеи Макса продолжить разговор с Гердой Борнхофен прямо в машине скорой помощи, но сама женщина согласилась. Макс невольно восхищался её стойкостью: после всего, что ей довелось пережить и увидеть, она держалась с поразительным мужеством.
— Что это за фотографии, которыми увешаны стены в большой комнате в подвале? — без обиняков спросил он, когда машина тронулась.
— Ах, это было увлечение Ульфа.
— Фотографировать полураздетых или вовсе голых детей? — резко перебил Макс, но тут же понял, что таким тоном ничего не добьётся. — Я хочу сказать, — продолжил он уже мягче, — там внизу я видел фотографии девочек, которым было не больше четырнадцати.
— Но они все соглашались добровольно.
Макс на секунду опустил глаза и глубоко вдохнул. Либо эта женщина была безгранично наивна, либо сознательно смягчала происходящее, стараясь защитить брата. Но раздражение было бесполезно: если он хотел узнать больше, нужно было держать себя в руках.
— Как он находил этих девочек? Не поймите меня неправильно, но ваш брат не производит впечатления человека, перед которым совсем юные девочки стали бы позировать просто так.
— Он им платил.
— Понятно. А неприятности из-за этого у него бывали? С кем-нибудь?
— Да. Однажды одна женщина увидела, как Ульф фотографирует её дочь. Должно быть, очень решительная особа. Она набросилась на него, и ему пришлось спасаться бегством.
— Где это было?
— В Лейпциге, на книжной ярмарке. Последние два года Ульф ездил туда, потому что там много подростков ходят в таких костюмах из комиксов. Ему так нравились эти яркие наряды…
Макс вспомнил снимок, который видел в подвале.
Ему стоило большого труда не сказать больной женщине прямо, что именно так нравилось её брату.
— Давайте ещё раз вернёмся к убийце. Кроме маски и компьютерного голоса, вы не заметили в нём ничего особенного?
Герда Борнхофен смотрела на белый лакированный потолок машины скорой помощи.
— Должно быть, это очень больной человек, — тихо сказала она. — Нормальный человек не смог бы перерезать кому-то горло, а потом ещё и…
Макс мог лишь догадываться, каких усилий ей стоил этот разговор.
— И мне пришлось на всё это смотреть. Чтобы передать другим.
— У вас есть хоть какое-то предположение, кого он мог иметь в виду под «другими»?
— Нет. Но было ещё кое-что, что показалось мне в нём странным. Только я никак не могу вспомнить, что именно.
Макс насторожился.
— Что вы имеете в виду?
— В нём было что-то необычное. Я не про одежду. Не про маску и всё остальное. Что-то другое показалось мне странным, но я не могу понять, что именно.
Машина сбавила ход и остановилась. Затем двигатель заглушили.
— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Это может оказаться для нас очень важным. Мы скоро к вам придём.
— Ах да… И ещё он сказал кое-что перед тем, как… Одно слово.
— Какое?
— Он сказал: «Жертва».
ГЛАВА 26
Пока Макс ждал Бёмера у больницы, он снова и снова перебирал в уме всё, что могло бы наконец сдвинуть расследование с мёртвой точки.
Уже больше двух недель этот безумец орудовал в Дюссельдорфе, а у них по-прежнему не было ничего, за что можно было бы зацепиться.
Единственной ниточкой, связывавшей их с преступлениями, оставался Зигфрид Фиссман. Но тот не собирался помогать, пока его не выпустят. А этого допустить было нельзя.
Когда машина Бёмера свернула на подъездную дорогу к больнице, Макса осенило.
— А что, если дать Фиссману доступ в интернет? — спросил он, едва сев в машину.
Бёмер бросил на него выразительный взгляд.
— Ты серьёзно? Это не просто глупость — на такое ещё и никто не даст разрешения.
— А если это наш шанс выйти на его источник? — Макс повернулся к нему. — Ребята из IT установят на его компьютер программу слежения, мы получим доступ и увидим всё, что он делает. Каждый клик, каждый сайт, каждый контакт на любой платформе… всё. И не только в записи — мы сможем наблюдать за ним в реальном времени. Раз уж он сам молчит, это хотя бы зацепка.
Бёмер хмыкнул.
— Об этом я, признаться, не подумал. Но сначала нужно получить санкцию. И обставить всё так, будто это награда за что-то. Иначе Фиссман сразу учует подвох.
— Я позвоню Горгесу. Пусть выбьет разрешение у прокуратуры, а там посмотрим.
По пути к палате Фиссмана профессор Лёйкен сказал:
— С тех пор как у него появился компьютер, он почти перестал выходить из комнаты. Боюсь, с терапевтической точки зрения это было ошибкой. Социальные контакты Зигфрида и без того были скудными, а теперь почти сошли на нет.
— Можете отобрать у него эту игрушку обратно, когда дело будет закрыто, — буркнул Бёмер. — Сейчас главное — любым способом добиться, чтобы он рассказал, что знает.
— И вот мы снова к этому возвращаемся. Вы, как и прежде, без колебаний готовы поставить под угрозу психическое здоровье моего пациента ради своего расследования. Признаться, такая позиция представляется мне глубоко тревожной.
Бёмер остановился и посмотрел на директора клиники так, словно перед ним стояло существо с другой планеты.
— Скажите, с вами вообще всё в порядке? У нас уже семь трупов. Среди них дети. Их пытали и разделывали, как скот. Ваш пациент — единственный, кто знает больше остальных, и, возможно, только с его помощью мы ещё можем остановить эту серию. Но он нам не помогает. Он сидит и тихо злорадствует, пока один за другим гибнут люди.
Бёмер шагнул ближе.
— Так что да, профессор, вы правы. Психическое здоровье вашего и без того душевнобольного пациента в рамках этого дела и правда стоит у меня далеко не на первом месте. И скажу вам ещё кое-что: ваша роль во всей этой истории мне тоже пока неясна.
— Что вы хотите этим сказать?
— Хотя бы то, что я не верю в ту театральную сказку, которой вы нас накормили. А значит, у меня возникает очень простой вопрос: где вы на самом деле были в тот пятничный вечер?
— Вы хотите сказать, что я вам солгал?
— Именно это мне и подсказывает инстинкт.
Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза, как боксёры перед первым раундом. Потом Лёйкен резко отвернулся.
— Мне больше нечего вам сказать. Пойдёмте к Зигфриду.
Когда они вошли в палату, Фиссман, как и прежде, сидел за компьютером.
На столике в углу громоздились растрёпанные газеты. Рядом стояла обувная коробка, до половины набитая вырезками.
Макс наугад взял несколько. Скидка на газонокосилки. Короткая заметка о ДТП с грузовиком на трассе А3. Объявление о помолвке — Харальд Грибер и Джессика Ланг, с фотографией. Оба в очках. Объявление о пропаже кошки: «Мэрилин, наша ласковая любимица, пропала 23 марта». Тоже с фото. Короткая заметка о новой йога-студии во Фридрихштадте.
Макс положил вырезки обратно. Если судить по тому, чем Фиссман прежде коротал время, неудивительно, что теперь он почти не отходил от компьютера.
Как и в прошлый раз, никакого внимания на них он не обратил.
Лёйкен остался в стороне, скрестив руки на груди и мрачно поджав губы. Заговаривать со своим пациентом он явно не собирался.
— Добрый день, господин Фиссман, — сказал Макс, остановившись рядом и глядя на монитор, где шла какая-то игра на ловкость. — Произошло ещё одно убийство. Вы уже слышали?
— Кто знает, кто знает.
— Вы назвали нам два варианта: сарай… или человек, у которого дома хранятся фотографии голых женщин. Это был сарай.
Голова Фиссмана дёрнулась. Глаза опасно блеснули.
— Какой ещё сарай?
— Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, — ответил Макс, стараясь удержать блеф.
Фиссман расплылся в широкой ухмылке и снова уставился в монитор.
— А что насчёт второго варианта, о котором вы говорили? Он тоже ещё впереди?
— Какой сарай? — повторил Фиссман, не отрывая взгляда от экрана.
Макс понял: если не ответить, дальше дело не сдвинется.
— Коровник.
— Хи-хи.
— Да говорите же наконец, чёрт вас возьми, — вмешался Бёмер, подходя ближе. — Нам ждать ещё одного убийства?
— Никаких разговоров без награды.
— Компьютер вы уже получили. Считайте, это и есть награда.
— Утром вышел, вечером вернулся.
Бёмер покачал головой.
— Нет. Об этом забудьте.
— Я знаю. Вы ничего не знаете.
Макс уже сбился со счёта, сколько раз слышал эту фразу. И всякий раз она задевала всё сильнее.
— Вы получите полный доступ в интернет, если поможете нам, — сказал он, решив больше не тянуть.
— Что? — вырвалось у Лёйкена за их спинами. — Ни в коем случае. Это со мной не согласовано.
— Зато согласовано с прокурором, — сухо заметил Бёмер. — Если вас это не устраивает, обращайтесь к нему.
Фиссман осклабился.
— Больше клетки, меньше коровника.
— Что? — почти одновременно переспросили Макс и Бёмер.
Фиссман взглянул на них с кривой ухмылкой.
— Сарай. Скоро.
И снова отвернулся к монитору.
Значит, блеф он раскусил и уже понял, что убийца выбрал Борнхофен.
— Теперь — награду.
— Для награды этого маловато, — сказал Бёмер.
— Нет награды — не будет и разговора. До свидания.
К этому времени они уже достаточно хорошо знали Фиссмана, чтобы понять: больше сейчас из него не вытянуть ни слова. Пришлось отступить.
По дороге к кабинету Лёйкен кипел от возмущения:
— Это безответственно. Неограниченный доступ в интернет может отбросить Зигфрида на годы назад и перечеркнуть всю мою терапию. Вы сами прекрасно знаете, что можно найти в сети. Там нет такой мерзости, нет такой бездны человеческого падения, которую нельзя было бы отыскать. Достаточно одной-единственной фотографии, чтобы сработал триггер и Зигфрид вернулся к прежним моделям поведения. Тринадцать лет работы будут уничтожены. О чём вы вообще думали? И главное — на что рассчитываете? Вы всерьёз полагаете, что после этого он выложит вам всё, что знает?
— Посмотрим, — коротко бросил Бёмер.
Они дошли до кабинета и остановились у двери.
— Я позвоню в прокуратуру и изложу свои опасения как врач. И, кроме того, подам на вас жалобу.
— Подавайте, — буркнул Бёмер. — С точки зрения следствия мы считаем необходимым дать Фиссману этот доступ. И, к вашему сведению, прокурор считает точно так же.
— Тогда я распоряжусь, чтобы наш администратор ограничил Зигфриду доступ к клиническому Wi‑Fi, — упрямо заявил Лёйкен. — Он сможет заходить на пару игровых сайтов, и не более.
— Сегодня днём к вам приедут двое наших IT-специалистов и всё настроят. Сеть вашей клиники им для этого не понадобится.
Прежде чем Лёйкен успел снова вспылить, оба следователя уже направились к выходу.
— Что это вообще было с сараем? — спросил Бёмер, когда они оказались снаружи.
Макс пожал плечами.
— Я хотел понять, знает ли Фиссман, какое убийство будет следующим. Или и сам не уверен.
— Что ж, я бы сказал, он тебя красиво провёл. Парень, как ни крути, совсем не дурак.
Вернувшись в управление, Макс первым делом взялся за телефон и спросил о Кирстен. Коллега сообщил, что её показания уже запротоколированы и ими займутся.
Потом Макс коротко поговорил с сестрой. Та заверила его, что справится. Тем более что её подруга Петра так трогательно о ней заботится и даже пропустила последний день своих курсов повышения квалификации.
Во второй половине дня сотрудники IT-отдела отправились в Лангенфельд, чтобы заняться компьютером Фиссмана.
Одновременно на нескольких компьютерах в оперативном штабе установили программу наблюдения, позволявшую отслеживать действия Фиссмана в интернете.
— Кроме того, они встроят в его компьютер бэкдор, через который мы в любой момент сможем вытягивать лог-файлы, — объяснил молодой сотрудник. — В них фиксируется всё: каждый сайт, который он посещает, каждый клик по ссылке, каждая фотография, которую он открывает. Словом, абсолютно всё.
Сказав это, он поднялся из-за стола Макса.
— Всё, готово.
Он указал на новый значок в правом верхнем углу рабочего стола.
— Как только программу установят на нужный компьютер, вам останется нажать сюда и ввести логин с паролем, которые я вам дал. И тогда вы в буквальном смысле будете смотреть этому типу через плечо.
Меньше чем через час им позвонили: компьютер Фиссмана был подготовлен.
Бёмер стоял у Макса за спиной и наблюдал, как тот вводит имя пользователя и пароль в окно, открывшееся после щелчка по значку.
Почти на весь экран развернулось новое окно. Несколько секунд по чёрному фону с бешеной скоростью неслись непонятные системные сообщения. Затем изображение сменилось, и перед ними появился другой рабочий стол — с уже открытым окном браузера.
— Работает, — выдохнул Макс. — Мы у Фиссмана.
— Ещё как, — подтвердил Бёмер, указывая на экран. — И, похоже, господин Фиссман совершенно уверен, что скоро выйдет из клиники.
Только теперь Макс как следует вгляделся в содержимое браузера.
На экране был открыт туристический портал. Курсор метался по странице, словно ведомый невидимой рукой, открывая всё новые ссылки. В этот момент как раз загрузилось окно с фотографиями роскошного отеля в Таиланде.
Пока Макс наблюдал, как Фиссман сперва просматривает курорты и гостиницы, а потом дорогие автомобили, Бёмер распорядился организовать за компьютером круглосуточное наблюдение.
Коллеги должны были сменять друг друга каждые два часа и всякий раз составлять протокол наблюдений.
— А теперь я хочу ещё раз поговорить с этим Геленом, — сказал Бёмер, усаживаясь на место и берясь за телефон.
Макс взял наушник, лежавший рядом на столе, надел его и вставил штекер. В оперативной комнате, где не стихал постоянный шум, это было удобнее, чем слушать через громкую связь.
— Бёмер, — рявкнул его напарник в трубку, когда Гелен ответил.
— Ах, — сухо отозвался тот, — а я уж было решил, что вы, возможно, наконец вышли на след убийцы. Но, судя по всему, нет, раз вы снова меня беспокоите.
— Где вы были прошлой ночью?
— А что, что-то случилось?
— Будьте любезны ответить на мой вопрос.
— У меня были гости.
— Ваш приятель Дирк?
— Нет, несколько друзей, — в голосе Гелена отчётливо звучало самодовольство. — У меня есть четыре свидетеля того, что вчера вечером я был дома.
— Вот как. И до которого часа эти друзья у вас были?
— Примерно до двенадцати с небольшим.
— Значит, на время убийства алиби у вас нет. Убийство произошло позже.
— Сожалею, если вынужден вас разочаровать, господин комиссар, но алиби у меня как раз есть. У меня были не только мужчины. Была ещё женщина, Тина. Она осталась.
— И она может подтвердить, что вы всю ночь были дома?
— Ещё как может, — по голосу Макс понял, что Гелен ухмыляется. — Мы почти всю ночь не спали.
Бёмер записал имя Тины и номер её телефона, закончил разговор и передал данные одному из коллег с поручением проверить слова Гелена.
Макс снял наушник. Было уже немного после пяти, и он как раз подумал, не заехать ли к сестре, когда заметил, что Бёмер звонит в клинику и спрашивает у профессора Лёйкена, не отправились ли их сотрудники обратно.
Но прежде чем Макс успел снова потянуться к наушнику, разговор уже закончился.
— Это ещё зачем? Ты же знаешь, что…
— Я теперь знаю главное: господин профессор всё ещё сидит у себя в кабинете. А значит, мы можем спокойно поговорить с его женой. Поехали.
ГЛАВА 27
Жанетт Лёйкен удивлённо посмотрела на них, когда открыла дверь.
— Мой муж ещё в клинике, — ровно сказала она. — Позвонить ему?
— Нет, не нужно. — Бёмер улыбнулся. — Мы хотели бы поговорить с вами. Можно войти?
— Со мной? — Она слегка приподняла бровь, но всё же отступила в сторону, пропуская их.
Когда за следователями закрылась дверь, Жанетт даже не попыталась провести их в гостиную. Она осталась стоять в просторной прихожей.
— Чем я могу помочь?
— Например, рассказать, где вы на самом деле были в тот вечер, когда якобы собирались в театр.
Она подняла руки.
— Что тут рассказывать? Всё было именно так, как сказал вам мой муж.
Бёмер продолжал улыбаться.
— Хорошо. Тогда расскажите это ещё раз.
— Что? Но… это нелепо. — В её голосе впервые прозвучала растерянность. — Мой муж уже всё вам объяснил. Если у вас больше нет вопросов… у меня ещё много дел.
— Госпожа Лёйкен, — сказал Макс, до сих пор молчавший, — не знаю, понимаете ли вы это, но сейчас вы выглядите крайне подозрительно. Мы считаем, что история с театром не соответствует действительности. У вас есть возможность всё прояснить, но вы отказываетесь сотрудничать. Вы ведь понимаете, какой вывод мы из этого делаем. Вы боитесь, что ваша версия и версия вашего мужа разойдутся.
— А может, это значит только то, что мне надоело повторять одно и то же. Будьте добры, уходите.
Она отвернулась и распахнула дверь.
Бёмер не двинулся с места.
— Где вы с мужем были прошлой ночью?
— Здесь. Выпили по бокалу вина, посмотрели фильм. Около полуночи легли спать.
— Какой фильм?
— Детектив. По Первому.
— И как?
— Ничего. Полицейские там, правда, были на редкость бездарными, но в целом фильм был захватывающий.
Когда они отъехали, Макс задумчиво проговорил:
— Почему они оба врут про тот вечер?
— Потому что им есть что скрывать. Или господину профессору есть что скрывать, а она его прикрывает. Вопрос — что именно. Надо проверить, нет ли у Лёйкена какой-то связи с жертвами.
— Я подумал о том же. Куда сначала?
— К Рози Липперт. Потом к Беате Дариус.
Немного погодя они, как ни в чём не бывало, позвонили соседке. К их удивлению, та сообщила, что Рози снова живёт у себя дома. Теперь у неё кошка, а у самой Фриды, как выяснилось, аллергия.
Рози открыла дверь с кошкой на руках.
Та была ещё совсем молодой — маленькой, гибкой, насторожённой. С чёрной мордочки на них с любопытством смотрели янтарные глаза.
— По-моему, хорошо, что вы завели себе компаньона, — сказал Бёмер. — Животные умеют утешать.
— Да бросьте. Мой муж — идиот — незадолго до смерти ещё успел дать объявление. Ему, видите ли, позарез понадобилась кошка.
Она отвернулась и пошла в дом. Бёмер и Макс восприняли это как молчаливое приглашение следовать за ней.
— И хозяевам вот этой, похоже, он уже пообещал, что возьмёт её. Вчера они приволокли мне эту зверюгу и ни в какую не хотели забирать обратно. — Она посмотрела на кошку. — Ну да ладно. Не изверг же я, в самом деле. Оставила.
Похоже, кошка и правда помогала Рози не искать утешения в алкоголе так отчаянно, как прежде. Во всяком случае, на этот раз от неё не тянуло привычным винным духом.
— Так зачем вы пришли?
— Мы хотели спросить, знаком ли вам этот человек.
Бёмер протянул ей телефон. На экране была фотография профессора Лёйкена, скачанная по дороге с сайта клиники.
Рози чуть подалась вперёд и сощурилась.
— Хм… не-а. Не знаю. Это ещё кто такой?
— Профессор Лёйкен, руководитель судебно-психиатрической клиники в Лангенфельде.
— Психиатрической? Вы что же, думаете, я в психушке лежала?
— Нет, мы так не думаем, — быстро сказал Бёмер.
В ответ она коротко, зло шикнула.
— Иногда я и сама думала, что туда угожу, когда мой Йохен опять доводил меня до ручки.
— Вы уверены, что не знаете человека на фотографии? Посмотрите ещё раз, пожалуйста.
Она снова вгляделась в экран и покачала головой.
— Не-а. Точно нет.
— Хорошо. Это всё. Спасибо за помощь.
Бёмер в последний раз взглянул на кошку и отвернулся.
Беата Дариус, к которой они тоже заехали, оказалась не так уверена, как Рози, что не знает Лёйкена.
— Не знаю, — пробормотала она, долго всматриваясь в фотографию. — Мне кажется, я его где-то видела. Но никак не могу вспомнить где.
Она подняла взгляд на Макса, стоявшего рядом с её креслом.
— Кто этот человек? И почему вы спрашиваете, знаю ли я его? Он как-то связан с убийствами?
— Он руководит судебно-психиатрической клиникой в Лангенфельде.
— Из Лангенфельда? Нет… тогда, наверное, всё-таки не знаю. Я там почти не бываю.
Макс покачал головой.
— Нет-нет. Профессор Лёйкен живёт с женой здесь, в Дюссельдорфе. Постарайтесь вспомнить.
Пока она вновь разглядывала фотографию, взгляд Макса скользнул на стену за её спиной. Несколько светлых прямоугольников на обоях выдавали места, где долго висели фотографии в рамках.
— Там были снимки моего мужа и сына, — тихо сказала Беата Дариус, заметив, куда он смотрит. — Я больше не могла этого выносить: видеть их каждый день и всякий раз вспоминать, что произошло. Стоило мне посмотреть на лицо Мануэля, как перед глазами вставало другое. То, как он лежал на кухне…
Голос у неё сорвался.
Она провела тыльной стороной ладони по глазам и глубоко вздохнула.
— Нет. Думаю, я всё-таки не знаю этого человека. Почему вы вообще о нём спрашиваете?
Бёмер отмахнулся и впервые вмешался в разговор:
— Это не так важно. На этом всё. Простите, что побеспокоили вас.
Выйдя на улицу, Макс остановился у машины и оглянулся на дом Беаты Дариус.
— Пусто. Хотя сначала ей и показалось, что она знает Лёйкена.
— Ну и что, — буркнул Бёмер. — Я всё равно уверен: Лёйкен и его жена нам лгут. И я, чёрт возьми, хочу понять почему. А теперь поехали обратно. На сегодня хватит. С меня довольно.
Из управления Макс поехал прямо к Кирстен.
Она уже не выглядела такой испуганной, как раньше, но теперь в её лице появилось другое выражение — и оно Максу тоже совсем не понравилось.
— Почему ты так на меня смотришь?
Когда он сел на диван, Кирстен подъехала к нему и остановила инвалидное кресло рядом.
— Он опять что-то тебе прислал? — вместо ответа спросил Макс.
Кирстен покачала головой.
— Нет. То есть… не совсем напрямую.
— Что это значит?
— Ах, может, я всё себе напридумывала, но… есть один человек, которого я знаю ещё со школы. Йенс. Кажется, он был в меня влюблён.
— Кажется?
— Да. Подруги и друзья не раз мне об этом говорили. Йенс был ужасно застенчивый. Или, если честно, просто зажатый. Ну, знаешь, из тех парней, у которых никогда никого нет.
— Когда это было?
— В выпускном классе. Последние полгода перед абитуром.
— Понятно. И какое отношение этот Йенс имеет к тому, что происходит? Ты думаешь, это может быть он?
— Я правда не знаю. Мы иногда переписываемся в Facebook. И когда он опять мне написал, я вдруг подумала: а вдруг это он… ну, ты понимаешь.
— Хм… можно посмотреть?
Кирстен кивнула, подъехала к столу, где стоял ноутбук, и раскрыла его. Макс подошёл ближе и молча наблюдал, как она открывает Facebook.
— Вот. Здесь.
Она подвинула ноутбук к нему.
Перед ним тянулась длинная цепочка сообщений, отправленных с промежутками в несколько недель. Последний обмен был накануне.
— Йенс Ку?.. — Макс вскинул глаза на Кирстен.
— Курман. Его фамилия Курман.
Макс открыл переписку.
— «Привет, Кирстен. Решил снова тебе написать. Просто хотел ещё раз сказать, что меня совершенно не смущает то, что ты в инвалидном кресле. Твой Йенс».
— Тонкая душевная организация, — пробормотал Макс.
Следующее сообщение, судя по времени, пришло десять минут спустя.
— «Я же вижу, что ты в сети. Ответь, пожалуйста. Я хочу тебе помочь, и я могу тебе помочь. А ты снова меня игнорируешь, как тогда в школе. Это выглядит довольно высокомерно. Йенс».
Ниже шёл ответ Кирстен:
— «Привет, Йенс. Извини, что не ответила сразу, но это никак не связано с высокомерием. Мне сейчас нехорошо, и я не хочу ни с кем встречаться. Может быть, позже. Не обижайся, ладно? Кирстен».
В тот же день, незадолго до полуночи, пришло ещё одно сообщение:
— «Кирстен, прости меня. Давай начнём сначала, хорошо? Я мог бы возить тебя куда захочешь. И вообще помогать с тем, чего ты сама не можешь сделать. Пожалуйста, ответь. Да? Твой Йенс».
Макс откинулся на спинку стула.
— Тебе не кажется, что этот тип не вполне нормален?
— Да, с ним непросто. После последнего сообщения я его заблокировала.
Макс прокрутил переписку ниже, к самой свежей записи.
— «Кирстен, я предлагал тебе помощь снова и снова. А ты даже больше не считаешь нужным мне отвечать. Что ж. Я всё понял. Но тебе стоило бы быть осторожнее, чтобы однажды не столкнуться с тем, кто такого не стерпит. Подумай об этом. Йенс».
Макс резким движением оттолкнул ноутбук.
— Да он просто не в себе. Очень похоже на твоего сталкера. Почему ты показываешь мне это только сейчас?
Она пожала плечами.
— Потому что знала, как ты отреагируешь. Может быть, я ошибаюсь. Скорее всего, так и есть. Йенс всегда был очень застенчивым и немного странным, но на такое… на эти фотографии… нет, не верю, что это он.
— Когда ты видела его в последний раз?
— На выпускном балу.
Макс поднялся.
— Это было давно. Ты знаешь, где он живёт?
— Нет. Вряд ли он до сих пор живёт с родителями. А что?
Одним движением Макс уже вытащил смартфон.
— Потому что я собираюсь нанести этому типу визит. Прямо сейчас.
ГЛАВА 28
Выяснить адрес Йенса Курмана оказалось нетрудно: во всём Дюссельдорфе и его окрестностях значился лишь один человек с таким именем.
Макс пропустил мимо ушей вопрос коллеги о том, зачем ему понадобилась эта информация, закончил разговор и поцеловал Кирстен в лоб.
— До скорого. Позвоню, когда разберусь с этим типом.
— Я правда не знаю… — начала она, но он уже шагнул к двери, и через мгновение замок щёлкнул за его спиной.
Машину пришлось оставить примерно в сотне метров от трёхэтажного дома, где жил Курман: поблизости не нашлось ни одного свободного места.
Мужчина, открывший дверь квартиры на первом этаже, был на полголовы ниже Макса, весил от силы килограммов семьдесят и носил — по крайней мере дома — и брюки, и футболку как минимум на два размера больше нужного. Из-за этого он казался ещё более щуплым и нескладным.
— Да? — спросил он, не в силах выдержать взгляд собеседника дольше пары секунд.
— Макс Бишофф. Это имя тебе что-нибудь говорит?
Максу даже не пришлось стараться, чтобы в голосе проступила злость. Курман узнал его сразу — это отчётливо читалось по вытянутому, осунувшемуся лицу.
— Эм… нет, — солгал он тонким голосом.
— Я брат Кирстен. А это тебе о чём-нибудь говорит? И хорошенько подумай, прежде чем отвечать.
— А… да. Чего вы хотите?
— Не тот вопрос. Чего ты хочешь от моей сестры?
— Ничего. Мы знакомы с прежних времён. И почему вы вообще мне тыкаете? Я просто предложил ей…
— Я читал сообщения, которые ты ей писал. Думаю, нам стоит это обсудить.
В Курмане словно что-то дёрнулось. Он резко попытался захлопнуть дверь, но Макс оказался быстрее и без труда распахнул её обратно.
К счастью для Курмана, на площадке других квартир не было. Иначе шум наверняка выманил бы в подъезд любопытных соседей.
— Что это значит? — выдохнул Курман, тяжело дыша. — Я вызову полицию.
— Отличная мысль.
Макс нарочно повысил голос, почти передразнивая визгливые интонации собеседника.
— Тебе бы поосторожнее. А то однажды нарвёшься на человека, который такого не спустит. Подумай об этом… Давай посмотрим, что скажет полиция. По-моему, это очень похоже на угрозу.
— Нет, я совсем не это имел в виду, — теперь голос у него стал почти плаксивым. — Я просто хотел ей помочь.
— А не может быть, что ты писал ей и раньше? Под другими именами?
Курман распахнул глаза так широко, что его худое лицо на миг стало почти гротескным.
— Что? Нет, никогда. Зачем мне это?
— Например, потому что ты жалкий, закомплексованный ублюдок, которому хватает смелости только сидеть дома за компьютером.
Словно в одну секунду его тщедушное тело лишилось последних сил. Плечи обмякли, и Курман вцепился в дверную ручку, будто без неё не удержался бы на ногах.
— Вы не понимаете. У меня нет девушки. И никогда не было. Думаете, это приятно? Я так давно переписываюсь с Кирстен… Я подумал, может, смогу с ней встретиться, потому что она ведь… потому что она… ну, вы понимаете.
— Потому что она, по-твоему, калека в инвалидном кресле?
— Я думал, если предложу ей помощь, она, может быть…
— А когда помощь ей не понадобилась, ты разозлился, так? Или злился на неё ещё раньше? Ещё со школы, когда она и тогда тебя не замечала. И начал писать ей под чужим именем, понемногу запугивая. Разве не так?
— Нет, чёрт возьми, — с внезапной обидой ответил Курман. — Я никогда не писал Кирстен под другим именем. Это правда.
Макс посмотрел ему в глаза и снова заметил, какого труда Курману стоит не отвести взгляд. Но на этот раз тот всё же выдержал его несколько секунд.
И как бы Максу ни было противно это признавать, в этом почти отчаянном взгляде он не увидел ничего, что подтверждало бы его подозрения.
— Ладно. Тогда слушай внимательно, Йенс Курман. Больше ты моей сестре не пишешь. Ни от своего имени, ни от какого-либо другого. Если напишешь ещё раз, мы снова увидимся. И эта встреча будет для тебя крайне неприятной. Мы поняли друг друга?
Глаза Курмана и вправду наполнились слезами.
— Да, конечно. Всё как всегда. Заткнись, Курман. Проваливай, Курман. Сделай то, сделай это, а не то получишь по морде, Курман. Я это знаю. У меня вся жизнь такой была.
Макс ещё мгновение смотрел на него с невольной жалостью, потом отвернулся и начал спускаться по лестнице.
Нет, Курман был не из тех, у кого хватило бы решимости караулить кого-то у дома или у ресторана и делать снимки. Для такого у него попросту не достало бы духу.
В субботу утром Макс появился в офисе уже в половине восьмого. Из постоянного состава на месте была только Верена Хильгер.
Он подошёл к её столу и опёрся о край.
— Доброе утро. Ты что, здесь ночуешь?
Она улыбнулась.
— Нет, до такого мой служебный пыл всё-таки не доходит. Я просто жаворонок. После шести уже не могу лежать. И что мне делать дома, если здесь полно работы? А ты?
— Ну, вообще-то я не из ранних пташек, но сейчас…
— Да, понимаю. С ума можно сойти. Я слышала, ты ходил к своему бывшему преподавателю. Говорят, он специалист по анализу дел. Но, похоже, и он не особенно помог, да?
Макс неопределённо качнул головой.
— Его мысли были небезынтересны.
— Например?
Макс пересказал ей разговор и рассуждения профессора Бормана о книге
Когда он закончил, Хильгер откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди — жест, скорее свойственный кому-нибудь из их коллег-мужчин.
— А тебе не приходила в голову религиозная подоплёка
— Одно из имён дьявола?
— Именно. Но знаешь ли ты буквальный перевод с древнееврейского? Бааль-Зевув?
— Нет. И что это значит?
— Повелитель мух. На старинных гравюрах Вельзевула часто изображали в виде гигантской мухи.
— Хм… — пробормотал Макс, машинально пытаясь соотнести эту мысль с тем, что им уже удалось установить.
— Кто знает, — продолжила Хильгер с видом человека, между прочим зачитывающего гороскоп, — может, этот псих разыгрывает убийства как некое подобие чёрной мессы?
— Тогда сюда хотя бы отчасти укладывается кровь, которую он собирал, и, возможно, отрезанные гениталии. Но как быть с выколотыми глазами? Разве это не указывает скорее на то, что он всё время повторяет — как и Фиссман:
— Может быть. Но одно не исключает другого.
— Доброе утро, коллеги.
В комнату вошёл Бёмер, бросил кожаную сумку на стул и направился к ним.
— Ну что, есть новости?
Макс кивнул и оттолкнулся от столешницы.
— Есть одна любопытная теория. Но лучше пусть Верена сама тебе её изложит.
Проходя мимо, он подмигнул напарнику, на что тот ответил недоумённым взглядом.
Пока Бёмер с интересом слушал объяснения Хильгер, Макс сел за свой стол, открыл вчерашние отчёты коллег и постарался сосредоточиться, не отвлекаясь на сотрудников, которые постепенно подтягивались в отдел.
Опросы соседей. Протоколы телефонных разговоров с людьми, уверенными, будто они заметили что-то важное, хотя всякий раз это оказывалось ложным следом.
Схемы, выстроенные наподобие организационных диаграмм, где были перечислены семьи жертв до третьего колена. Для каждого члена семьи — отдельная ячейка, и от каждой тянулись красные линии, обозначавшие связь с жертвой.
На второй такой схеме Макс вспомнил о Фиссмане и запустил программу наблюдения за его компьютером.
После входа в систему и привычной череды уведомлений на экране появилось окно: Фиссман открыл Google и просматривал результаты поиска.
Макс насторожился уже при виде заголовков ссылок. Но когда заметил сам поисковый запрос, который ввёл Фиссман, по телу у него словно прошёл разряд.
— Хорст, — позвал он, не отрывая взгляда от монитора. — Подойди-ка.
Не услышав ответа, Макс поднял голову и увидел, что Бёмер и Хильгер, склонившись друг к другу, о чём-то тихо переговариваются.
— Хорст!
Бёмер вздрогнул.
— Что?
— Иди сюда. Это тебе надо увидеть.
— А ты не можешь просто сказать, в чём дело?
— Нет. Я сейчас смотрю, чем Фиссман занимается за компьютером. На это лучше взглянуть самому.
Теперь Бёмер и впрямь заинтересовался. Он кивнул Хильгер и подошёл к столам. Остановившись у Макса за спиной, наклонился вперёд, чтобы лучше видеть экран.
Макс указал на строку поиска.
— Посмотри, что ищет наш господин Фиссман. Ничего не напоминает?
Прошло несколько секунд. Бёмер хмуро смотрел на монитор, потом вдруг широко раскрыл глаза и провёл ладонью по лбу.
— Он ищет мини-пига… свинью… сарай!
Последнее слово он почти прошептал, не сводя взгляда с экрана.
Макс кивнул.
— Именно. Больше клетки, меньше коровника — так ведь он сказал? Всё сходится.
— Но что, чёрт возьми, такое мини-пиг? Поросёнок?
— Понятия не имею. Но, похоже, сейчас выясним.
Макс кивком указал на экран, где как раз открылось окно браузера с информационной страницей о мини-пигах и несколькими фотографиями. Животные и впрямь выглядели как уменьшенная копия обычной домашней свиньи.
Быстро пробежав глазами текст, Бёмер выпрямился и хлопнул в ладони.
— Так, внимание все! Сегодня снова работаем парами и едем по владельцам сараев.
По комнате тут же прокатился недовольный гул, но Бёмер пресёк его взмахом руки.
— Благодаря наблюдению за компьютером Фиссмана мы только что получили, возможно, очень важную зацепку относительно животного, которое содержится в разыскиваемом сарае. Это мини-пиг.
Снова послышался ропот, но теперь в нём то и дело проскальзывали смешки.
— Верена, Манфред, как обычно. Немедленно займитесь поиском владельцев мини-пигов в Дюссельдорфе и окрестностях. Проверьте клубы, выясните, нужно ли таких животных где-то регистрировать или платить за них налог, и свяжитесь с соответствующими инстанциями. Остальные разбиваются по двое. За работу.
Первой — и одновременно единственной — владелицей мини-пига, к которой отправились Бёмер и Макс, оказалась Инге Крупп, женщина около шестидесяти, жившая одна в уединённом доме рядом с кладбищем Герресхайм.
Когда на звонок никто не открыл, они обошли дом и в конце концов нашли её в огороде, среди овощных грядок.
Инге Крупп была очень худой, коротко стриженной, седой, и во всём её облике чувствовалась жёсткая, почти мужская прямота.
— Добрый день, — окликнул её Бёмер через забор.
Женщина выпрямилась, сперва окинула их настороженным взглядом, потом направилась навстречу. Подходя, она вытирала руки о джинсы.
— Вы фрау Инге Крупп?
— Да, это я. А кто спрашивает?
— Бёмер. Уголовная полиция Дюссельдорфа.
— Уголовная полиция?
Она громко расхохоталась.
— И что же уголовной полиции понадобилось от меня? Я не закапывала в саду никакого трупа.
— Речь о вашей свинье, — сказал Бёмер.
Даже Максу эта фраза резанула слух.
Снова раздался её короткий, лающий смех.
— Пять лет назад она укатила в закат с тридцатилетней.
Бёмер быстро переглянулся с Максом и снова повернулся к женщине.
— Мы просто хотели попросить вас в ближайшие дни быть поосторожнее и как следует запирать двери и окна. У нас есть сведения, что в этих местах орудует шайка домушников.
В тот самый миг, когда Макс подумал, что напарник окончательно заблудился в собственном объяснении, Инге Крупп приподняла бровь.
— И они крадут мини-пигов?
— Эм…
— Нет, — поспешно вмешался Макс, приходя ему на выручку. — Но в нескольких домах, где держали мини-пигов, уже были кражи со взломом. Мы пока не понимаем, есть ли здесь связь, и, возможно, это простое совпадение. Но осторожность ещё никому не вредила.
Крупп некоторое время молча смотрела на него серьёзным взглядом, потом уголок её рта дрогнул в кривоватой усмешке.
— И ради этого сюда лично приезжают двое сотрудников уголовной полиции. И, надо думать, к каждому владельцу мини-пига тоже.
— Мы хотели…
— Я скажу вам, что думаю, — перебила Инге Крупп Бёмера. — Думаю, это связано с серией убийств, которая уже несколько дней не сходит с первых полос. По какой-то причине вы либо предполагаете, либо знаете, что следующей целью убийцы станет владелец мини-пига — как бы дико это ни звучало. Я права?
— Да, — признал Макс.
У него возникло ощущение, что с этой женщиной можно говорить без обиняков.
— Просто мы не хотели сразу выкладывать всё, чтобы не сеять панику.
— Понимаю. Но со мной можно говорить прямо. Я не из тех пугливых мышек.
Бёмер кивнул.
— И всё же мы просим вас никому об этом не рассказывать.
— И кому, по-вашему, я должна это рассказывать?
— Ну, например, соседям?
Это был уже второй раз, когда Бёмер сам подставился под её язвительность. Инге Крупп немедленно воспользовалась случаем и бросила взгляд в сторону кладбища, отделённого живой изгородью всего в полусотне метров от дома.
— Не беспокойтесь. Соседи у меня благодарные слушатели. Но дальше точно ничего не разболтают.
ГЛАВА 29
В воскресенье, без пяти десять утра, Бёмеру позвонил Горгес — и велел ему вместе с Максом немедленно зайти к себе.
— Вы уже дважды подняли на ноги почти всю следственную группу по Большому Дюссельдорфу и отправили людей беседовать с владельцами конюшен, — начал Горгес, когда они сели напротив его стола. — И что это дало? Мне уже чуть ли не каждый час звонят из прокуратуры. Там все на взводе. Пресс-служба работает на износ, телефоны не умолкают. Нам нужны результаты, и как можно скорее. Иначе полетят первые головы.
— Мы это понимаем, поверьте, — ответил Бёмер. — Но сейчас трудно сказать, был ли от этого реальный толк. Мы предупредили людей, велели им как следует всё запирать. Помогло ли это, станет ясно только в ближайшие дни.
— И всё это вы затеяли лишь потому, что этот психопат упомянул конюшню?
— Не только поэтому, — возразил Макс. — Как вам известно, мы можем наблюдать за Фиссманом, когда он работает за компьютером. Мы видели, что он искал информацию о мини-пигах. Если сопоставить это с его предсказанием, что следующее убийство произойдёт в хлеву или конюшне, картина складывается вполне убедительная.
Горгес перевёл взгляд на Макса.
— Признаться, вы меня несколько озадачиваете.
— Чем именно?
Горгес ненадолго замолчал, подбирая слова.
— Вами, Бишофф. В последнее время у меня всё чаще возникает ощущение, что вы сами не свой.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я пытаюсь понять, что стало с вашим чутьём. С вашей способностью проникать в голову преступника. Когда вы пришли в КК11, ваша репутация уже опережала вас. Тот случай сразу после выпуска. Тогда вы ещё были патрульным и дали решающую зацепку, благодаря которой убийцу удалось взять. Потому что доверились инстинкту.
— Но чтобы довериться инстинкту, нужна хотя бы какая-то точка опоры, — возразил Макс, хотя прекрасно понимал, куда клонит Горгес.
— А может, инстинкт как раз и заключается в том, чтобы видеть опору там, где остальные не замечают ничего? Незначительные, на первый взгляд, детали — как тогда. В этом ваша сила. Или мне следует сказать: была? Вас до сих пор не отпускает история полугодовой давности?
— Нет. Не отпускает.
— Я могу подтвердить, что Макс… — начал Бёмер, но Горгес коротким жестом оборвал его.
— Вам не нужно защищать напарника, Бёмер. Я на него не нападаю.
Он снова повернулся к Максу.
— Просто подумайте об этом. А теперь возвращайтесь к работе и найдите наконец этого психа.
Едва они вышли из кабинета и дверь за их спиной закрылась, Бёмер сразу спросил:
— Что это был за случай, о котором говорил Горгес?
— Да просто мне тогда повезло, — коротко ответил Макс.
Но мыслями он всё ещё оставался в кабинете начальника. Слова Горгеса не отпускали.
— Макс!
Бёмер ухватил его за плечо, заставляя остановиться.
— Да что такое?
Макс резко высвободился.
— Я спросил, что значит это твоё «повезло». И ещё — что это было за дело.
По лицу напарника Макс понял: тот не отстанет. Впрочем, возможно, и правда пришло время снова перебрать в памяти ту историю.
— Расскажу в кабинете.
— Ну вот, уже лучше, — проворчал Бёмер и зашагал следом.
Едва они устроились за своими столами, Бёмер откинулся на спинку кресла и сцепил руки на затылке.
— Ну, давай. Я слушаю.
— На самом деле рассказывать тут не так уж много. Сразу после выпуска меня на полгода отправили в Кёльн. У них тогда остро не хватало людей, и у нас искали добровольцев, готовых на несколько месяцев поработать у них. Я решил, что будет полезно посмотреть, как всё устроено в другом месте.
Он ненадолго умолк, потом продолжил:
— Вскоре после моего приезда убили проститутку. Может, помнишь тот случай?
Бёмер опустил руки.
— То самое убийство, которое совершил полицейский?
— Да. К сожалению. Александр Нойман. Он был из Нойса и, как и я, на полгода оказался прикомандирован к Кёльну. Нас обоих включили в следственную группу, которая вела это дело.
— И именно ты дал зацепку, которая привела к его аресту? Что это было?
— Оригами.
— Оригами? Да при чём тут, чёрт возьми… Макс, не тяни. Не вытаскивать же из тебя каждое слово.
— Женщина принимала клиентов у себя дома. Сам понимаешь, сколько там нашли отпечатков и ДНК. Выделить убийцу по этим следам было невозможно. В тайнике у неё в ванной обнаружили несколько сотен евро наличными. Две купюры были почти новыми и покрыты странными заломами — крест-накрест, во все стороны. Следователи из уголовной полиции не придали этому значения. Я тоже. До одного вечера.
Макс на миг умолк, будто заново увидел всё перед собой.
— После работы мы пошли в бар с несколькими временно прикомандированными коллегами. Алекс тоже был с нами. Вечер вышел долгим, шумным, даже весёлым. Под конец принесли счёт. Мы скинулись, каждый положил на стол по нескольку купюр. И среди них оказался почти новый десятиевровый билет. Алекс сразу заменил его другой, более старой купюрой. Я это заметил и спросил, что он делает.
Некоторое время Макс смотрел на тёмный монитор. Экран был выключен, но прошлое вдруг встало перед ним с такой ясностью, словно всё это случилось совсем недавно.
— Алекс усмехнулся, снова взял ту купюру и начал складывать её — вдоль, поперёк, по диагонали. Через две-три минуты из десятки получилась маленькая бумажная лошадка. Оригами было его хобби. Он сказал, что лучше всего складывать из новых купюр — они ещё не такие мягкие. Я спросил, что он собирается с ней делать. А он развернул купюру, ухмыльнулся и сказал: «Пустить в ход».
— Кажется, я понял, — тихо сказал Бёмер.
— Да. У меня в ту секунду мелькнула та же мысль. Когда он развернул купюру, она выглядела точь-в-точь как те, что нашли у жертвы. Видимо, она взяла у него деньги и спрятала в ванной — ещё до того, как он её убил. Я сразу позвонил ведущему следователю и всё рассказал. Ещё той же ночью он добился ордера на обыск. Часа в три мы приехали к Алексу домой.
— А дальше коллеги уже смогли привязать к делу его отпечатки и, наверное, ДНК, — сказал Бёмер. — И всё, дело закрыто. Неплохо. Но вот что странно: я, как и все, слышал, что этого типа взяли. А о том, что ты сыграл в этом ключевую роль, не знал. Почему твоё имя не гремело на всю прессу? Молодой новичок выводит на убийцу, да ещё и на коллегу. Для газетчиков это же подарок.
— Я сам попросил начальство не поднимать шума.
Бёмер усмехнулся.
— Не думал, что ты такой скромный.
— Дело было не в скромности, — тихо сказал Макс. — Всё пошло не совсем гладко. Алекс сразу понял, зачем мы пришли. Метнулся обратно в квартиру, схватил табельное оружие и хотел застрелиться.
— Что? Этого я тоже не знал.
— Но ты ведь понимаешь, что значит оказаться в тюрьме, будучи полицейским? Думаю, в тюремной иерархии копы стоят ещё ниже, чем растлители детей. Алекс это тоже понимал.
— И кто его остановил?.. Это был ты, да?
— Да. Я бросился за ним и вырвал пистолет, прежде чем он успел нажать на спуск.
Бёмер медленно кивнул, не скрывая уважения.
— Горгес был прав. Для новичка — серьёзный поступок. Но всё-таки почему ты хотел, чтобы об этом никто не узнал?
Макс глубоко вздохнул.
— Он сорвался. Окончательно. Потому что понимал, что его ждёт в тюрьме. Поклялся, что отомстит мне за то, что я с ним сделал. Сказал, что ударит туда, где больнее всего, и причинит мне такую боль, что я сам захочу умереть.
Он отвёл взгляд.
— Я просто не хотел, чтобы об этом знали все. Особенно семья. Мать бы с ума сошла и звонила мне по десять раз на дню, лишь бы убедиться, что со мной всё в порядке.
— Ладно, это я понимаю. А потом ты что-нибудь о нём слышал?
— Нет, к счастью. Но то, что он обещал насчёт боли… полгода назад за него это сделал кто-то другой.
Повисла долгая пауза. Оба молчали, каждый думая о своём.
Макс и сам не знал, сколько времени просидел, глядя в одну точку, прежде чем снова посмотрел на Бёмера.
— Как думаешь, Горгес прав?
— В чём именно?
— В том, что я, возможно, потерял чутьё. После истории с Дженни.
Бёмер помедлил.
— Думаю, Горгес — хитрый лис. Голова у него работает отлично, и наблюдатель он первоклассный.
— То есть да.
— Дай договорить, Макс. Но есть одна вещь, которой Горгес не является: он не твой напарник. Он не проводит с тобой каждый день и не видит тебя так, как вижу я. Значит, и о твоём инстинкте он знает меньше, чем ему кажется.
Бёмер чуть подался вперёд.
— Да, после истории с Дженни ты изменился. Стал серьёзнее. Иногда тише, иногда — злее. Но то, что мы до сих пор не сдвинулись с места в этом проклятом деле, объясняется не тобой. Всё упирается в кажущуюся случайность, с которой выбирают жертв, и в осторожность убийцы. Твоё чутьё, дорогой мой Макс, никуда не делось. И я готов поспорить: скоро ему ещё представится случай себя показать.
Макс не был в этом так уж уверен, но слова напарника всё же немного его успокоили.
— Очень на это надеюсь.
— В конце концов, всё решает сочетание инстинкта и опыта. Если кто и сможет взять эту мразь, так это мы с тобой. В прошлый раз ведь тоже смогли.
И снова вернулось это чувство — словно нож медленно входит ему в грудь.
— Слишком поздно.
ГЛАВА 30
Следующие пять дней складывались из множества крошечных шагов. Расследование двигалось вперёд, но ощутимых результатов по-прежнему не приносило.
Газеты ежедневно выносили это дело на первые полосы. Одни захлёбывались в догадках, другие ссылались на якобы инсайдерские сведения из полицейских кругов.
По Горгесу было видно, как сильно давит на него напряжение, идущее со всех сторон. От его обычной спокойной, взвешенной манеры почти ничего не осталось. Он выглядел измотанным, натянутым до предела и вспыхивал по малейшему поводу.
Макс и Бёмер по очереди следили за тем, чем Фиссман занимается за компьютером. Но тот, похоже, не имел иных намерений, кроме как часами смотреть ролики на YouTube и мультфильмы.
В пятницу, ближе к полудню, Макс поймал себя на мысли, что с последнего убийства прошла уже неделя. Фиссман тоже больше не давал о себе знать — ни мрачными пророчествами, ни требованиями свободы.
Может быть, этот безумец уже пытался снова куда-нибудь влезть, но потерпел неудачу: дом оказался слишком хорошо защищён.
Макс понимал, что это всего лишь слабая надежда. Но другой у них сейчас не было.
— Кто-то замечтался?
Макс вздрогнул и поднял глаза на Верену Хильгер, остановившуюся у его стола.
— А где твой напарник?
— У него встреча с адвокатом. Вместе с пока ещё женой.
Максу показалось, что по её лицу на миг скользнула тень, но уже в следующую секунду она снова улыбнулась.
— Точно. Он вчера что-то об этом говорил.
Повинуясь внезапному порыву, Макс чуть повернулся к ней и понизил голос так, чтобы никто из коллег не услышал:
— Слушай… а что у вас, собственно, с Хорстом?
Улыбка Хильгер стала чуть шире.
— Что ты имеешь в виду под «у вас с Хорстом»? Что, по-твоему, между нами должно быть?
— Ну… если со стороны посмотреть…
— Мы просто хорошие коллеги. Или ты боишься, что я уведу у тебя напарника?
— Да брось. Ты же понимаешь, о чём я. Хорст уже какое-то время живёт отдельно, ты, насколько я знаю, тоже одна…
— И коллега Бишофф тут же сочиняет маленькую пикантную историю, — Хильгер тихо рассмеялась и покачала головой. — Теперь я, кажется, понимаю, о чём были твои грёзы, из которых я тебя так бесцеремонно выдернула.
— Ну так? Скажи уже.
— В твоём гороскопе на эту неделю написано, что тебе не стоит быть слишком любопытным. Потому что есть только два вида любопытства: одно — из корысти, когда мы хотим узнать то, что может нам пригодиться; другое — из желания выяснить то, чего не знают остальные.
Она подмигнула ему, отвернулась и оставила Макса в полном недоумении.
Словно по заказу, в этот момент в кабинет вошёл Бёмер и устало опустился на стул.
— Ну как прошло?
— Скажем так: я буду счастлив, когда весь этот цирк наконец закончится.
Макс вспомнил слова Хильгер о любопытстве и решил больше не расспрашивать.
Он снова перевёл взгляд на компьютер, но сосредоточиться толком не успел. Кауфман, который в этот момент наблюдал за действиями Фиссмана в сети, вдруг громко крикнул:
— Он ищет имя!
Макс и Бёмер одновременно вскочили и поспешили к столу Кауфмана. В окне, позволявшем видеть монитор в клинике, был открыт интернет-портал с путевыми заметками. В ту секунду Фиссман открыл отчёт о поездке в Ирландию, автором которого значился некий Бернд Юрген Хайманн.
— Это то имя, которое он искал? — спросил Макс, торопливо пробегая глазами текст, состоявший в основном из описаний пейзажей.
— Да. Ему выдало целый список результатов, и теперь он просматривает их один за другим.
Окно снова закрылось, и на экране появилась страница с результатами поиска. Макс торопливо вчитывался в заголовки, но уже через несколько секунд открылась следующая страница — сайт компании Siemens.
В PDF-документе пятнадцатилетней давности, содержавшем технический чертёж, снова встретилось это имя. Возможно, тот человек был инженером.
Макс записал имя на листке, который взял со стола Кауфмана.
— Что ж, посмотрим, с кем мы имеем дело.
Пока он возвращался на своё место, Бёмер повысил голос:
— Так, коллеги, у нас есть имя. Бернд Юрген Хайманн, с двумя «н». Я хочу знать о нём всё. Полную биографию — от рождения и до сегодняшнего дня. Найдите друзей, знакомых, расспросите их. Что он за человек? Пользуется ли симпатией? Есть ли странности? В общем, всё.
Он на мгновение умолк.
— Но к этим разговорам вы приступите не раньше чем через час. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из друзей успел ему позвонить и спросить, почему полиция им интересуется, прежде чем мы сами окажемся у него на пороге. До тех пор вам и без того хватит работы с его биографией.
Он повернулся к Хильгер.
— Верена, добудь адрес этого господина и сразу пришли мне на телефон. А потом постарайся выяснить, есть ли или была какая-нибудь связь между ним и Фиссманом. Это может оказаться нашей первой настоящей зацепкой. А мы с Максом пока навестим господина Хайманна.
Хайманн жил с женой в аккуратно отреставрированном фермерском доме на окраине небольшого поселения в Феннхаузене.
Когда следователи представились Гизеле Хайманн, она, явно растерявшись, впустила их в дом.
Её муж сидел в зимнем саду, пристроенном к гостиной, и листал журнал. Ему было хорошо за шестьдесят. Высокий, сухощавый, с широким венцом седых волос вокруг лысеющей макушки, он производил впечатление человека собранного и аккуратного.
— Бернд? — голос женщины заметно дрожал. — Эти господа из уголовной полиции. Они хотят с тобой поговорить.
— Добрый день, господин Хайманн, — Бёмер подошёл к мужчине и показал ему служебное удостоверение.
Хайманн взглянул на него живыми голубыми глазами.
— Бёмер. А это мой коллега Бишофф. Мы хотели бы с вами побеседовать.
Хайманн закрыл журнал, который читал, и отложил его в сторону. Одного взгляда на обложку Максу хватило, чтобы понять: это туристический журнал.
— Уголовная полиция? У нас по соседству что-то случилось?
— Нет, но речь идёт о человеке, которого вы, возможно, знаете, — сказал Макс. — Зигфрид Фиссман. Вам знакомо это имя?
Хайманн ненадолго задумался, нахмурившись, потом покачал головой.
— Нет, сходу это имя мне ни о чём не говорит. Может быть, позже что-то и вспомню, но… могу я спросить, почему вы решили, что я могу знать этого человека?
— Позвольте сперва задать вам ещё один вопрос: вы когда-нибудь бывали в психиатрической клинике в Лангенфельде? Возможно, навещали там кого-то?
— Нет, там я совершенно точно никогда не был.
Было видно, что его растерянность усиливается. Или он очень старался именно так выглядеть.
— Теперь вы можете сказать, кто такой этот Зигфрид Фиссман и почему вы вышли именно на меня?
— Мы нашли ваше имя в его документах, — солгал Бёмер. — Но там не был указан город, так что это вполне может быть и другой человек с таким же именем из совсем другого места. Мы решили сначала проверить самый простой вариант.
Хайманн кивнул.
— Понимаю. Но кто такой этот господин Фиссман, вы мне так и не сказали.
— Мы не можем сообщать вам подробности о его личности. Но полагаем, что он, возможно, знает нечто о преступлении, которое мы пытаемся раскрыть.
— Это преступление — те убийства, что произошли здесь за последние недели?
— Извините, но и на это я тоже не могу ответить. У меня остался ещё один вопрос, а потом мы вас оставим: можете сказать, что вы делали в ночь с четверга на пятницу на прошлой неделе?
Хайманн ещё только собирался ответить, когда его жена сказала:
— Мы были дома. Как почти каждый вечер.
Бёмер повернулся к ней.
— А вы помните, чем именно занимались в тот вечер?
Она обменялась с мужем почти испуганным взглядом, потом опёрлась рукой о спинку стоявшего рядом стула.
— Эти вопросы… Нас в чём-то подозревают?
— Нет, — голос Бёмера звучал спокойно и участливо. — Это стандартные вопросы. Мы задаём их каждому, с кем беседуем.
— Я знаю, что мы делали в тот вечер, — Хайманн поднялся, подошёл к жене и обнял её за тонкую талию. — Я был в мастерской и разбирал газонокосилку.
Глаза его жены расширились.
— Точно. Это было в четверг вечером. У меня скопилась огромная корзина белья, и всё это время я гладила.
Пока Макс делал заметки по ходу разговора, Бёмер сказал:
— Хорошо, на сегодня пока всё. Большое спасибо за помощь. Возможно, нам ещё придётся к вам вернуться.
Хайманн протянул ему руку.
— Если мы можем вам помочь, мы охотно это сделаем. Даже если нам не говорят, в чём именно дело. Приходите в любое время — мы почти всегда дома.
Два часа спустя вся оперативная группа «Муха» собралась в комнате для совещаний. Горгес тоже присутствовал.
Бёмер стоял перед рядами стульев, держа в руках несколько разрозненных листов, и ждал, пока все рассядутся и в комнате установится тишина. Затем ещё раз обвёл взглядом собравшихся.
— Думаю, теперь все на месте.
Он громко прочистил горло.
— Прежде всего спасибо вам всем. Вы отлично поработали. Мы не только просветили всю жизнь господина Хайманна, но и опросили его друзей и знакомых, собрав на редкость подробную и объёмную картину. Поразительно, сколько некоторым из вас удалось вытянуть из людей в самых обычных разговорах. Но послушайте сами — я кратко подытожу.
Он опустил взгляд в бумаги.
— Бернд Юрген Ханс Хайманн родился семнадцатого августа 1948 года в Дуйсбурге. В этом городе, сильно разрушенном войной, он никогда не чувствовал себя уютно: среди руин, как ему казалось, повсюду таились опасности.
— В двенадцать лет, не поставив родителей в известность, он отправился в ратушу, чтобы добиться небольшой перемены в своём имени: убрать дефис между Берндом и Юргеном. Изначально его должны были звать Бернд-Юрген, плюс имя крёстного. Но в Рурской области Юрген быстро превращался в «Юрьена», а этого он терпеть не мог. Правда, в столь юном возрасте в ратуше его и слушать не стали. Позднее ему пришлось добиваться этого через суд.
— Первой его профессией была профессия слесаря-механика. Затем он выучился на коммерсанта в промышленной сфере, после чего окончил факультет экономики предприятия и получил диплом. Кроме того, он был лейтенантом бундесвера.
Бёмер поднял глаза от листа.
— Боже мой, на таком фоне сам чувствуешь себя неудачником.
По комнате прокатился сдержанный смешок. Он подождал, пока снова воцарится тишина, и продолжил:
— Потом он устроился в Siemens и работал на компанию по всей Германии и за рубежом. Те города и страны, с которыми не сталкивался по работе, он изучал в свободное время. По словам тех, кто его знает, он способен за считаные секунды определить по телефильму, в каком месте происходит действие.
— Его любимая страна — Ирландия. Он восхищается тамошними приветливыми и надёжными людьми. То же можно сказать и о России, к которой он тоже питает слабость. Америка ему не по вкусу — кажется слишком бескультурной. Итальянцы тоже не особенно ему близки: на его взгляд, они слишком поверхностны.
Бёмер перевернул лист.
— Теперь о его личных качествах — о том, каким его видят друзья и знакомые. Хайманн надёжен, щедр и корректен почти до педантичности. Его отец ушёл из семьи, когда Бернду было четырнадцать. С тех пор он больше ничего о нём не слышал. Это разочарование сопровождало его всю жизнь и, по мнению его друзей, могло стать причиной его обострённой потребности в безопасности. Во всяком случае, он всегда стремился к устойчивости и прочному жизненному укладу.
— Со своей женой он двадцать лет прожил на уединённом хуторе в Баварии, где в качестве хобби разводил собак, прежде чем переехать сюда. У Хайманна есть взрослая дочь, живущая со своей семьёй где-то на севере.
— Говорят, у него очень тонкое чувство юмора, и с языком он обращается весьма изобретательно. Он любит кошек и, как и они, не жалует воду. А ещё у него есть любимое изречение, которое кажется мне весьма любопытным:
Бёмер опустил руку с листами.
— Вот, в общем, всё о господине Хайманне. Я ничего важного не упустил?
Никто не отозвался.
— Хорошо. Тогда первую группу прошу немедленно выдвигаться на наружное наблюдение. Я хочу, чтобы этот человек не сделал ни шагу, о котором мы бы не знали. Не знаю, имеет ли он какое-то отношение к убийствам, но если да — мы его возьмём.
ГЛАВА 31
Сердце гулко колотится. Пауль откидывает одеяло и спускает ноги с кровати. Биркенштоки, как всегда, стоят рядом — так, чтобы он мог сразу в них влезть.
От звука, который только что вырвал его из сна, у него все стынет внутри. Этот жуткий крик, ворвавшийся в приоткрытое окно и пробравший до костей… Это Флокке. Сомнений нет. Случилось что-то страшное.
Перепрыгивая через две ступеньки, Пауль мчится вниз по лестнице, едва не летит кубарем и в последний миг успевает ухватиться за перила.
Он несется по длинному узкому коридору к задней двери, на ходу хватает фонарик с полки слева и дважды поворачивает ключ. Рывком распахивает дверь и сразу сворачивает направо.
До хлева всего несколько метров. Он добегает до двери, распахивает ее, включает фонарь, вонзает луч в темноту — и хрипло вскрикивает.
Флокке висит посреди хлева.
Кто-то стянул ей задние ноги веревкой, перекинул ее через потолочную балку и вздернул вверх. А потом перерезал ей горло.
Тело медленно раскачивается. Кровь тонкой струйкой сбегает из страшной раны по голове и высунутому языку, чертит новые полосы на уже потемневшей соломе и впитывается между стеблями.
От острой, внезапной боли утраты у Пауля судорожно сжимается желудок. Не сводя глаз с мертвой козы, он подходит ближе и хватается за веревку, чтобы остановить раскачивание. Пальцы только смыкаются на жестком, колючем канате, как мир взрывается.
Когда Пауль открывает глаза, он не сразу понимает, где находится. В голове глухо, почти нестерпимо пульсирует боль, а то, что он будто бы видит перед собой, не может быть реальностью. Сознание отказывается складывать увиденное в сколько-нибудь цельную картину.
Какая-то психоделическая, бессмысленно собранная мозаика — и… черные резиновые сапоги. Прямо перед ним. У низкого потолка из соломы, который вовсе не потолок, а пол.
В следующее мгновение до него доходит: он не умер. И все это реально. Просто мир перевернут.
Это он висит вниз головой.
Теперь он замечает и мерное покачивание вокруг. Поворачивает голову и видит правую руку, уходящую вверх… нет, вниз. И левую тоже. Кончики пальцев отделяют от соломы, устилающей пол хлева, всего несколько сантиметров.
Прямо под ним темно поблескивают соломины. В метре от него лежит неподвижное тело Флокке, освещенное так, словно выставлено на сцене. Пауль смотрит в другую сторону и, ослепленный, щурится. Его фонарик лежит на полу так, что луч падает прямо на мертвую козу.
Сапоги исчезают из поля зрения. Из-за спины появляются синие руки — сначала одна, потом другая. Они хватают его за предплечья, выворачивают назад и вверх. Пауль вскрикивает от боли; кажется, будто этот крик выбивает пробку, засевшую в горле и запиравшую голос.
— Мне больно! —
Его запястья сжимают. Что-то больно впивается в кожу, следует рывок, еще один — и руки оказываются связанными за спиной.
Пауль слышит шорох соломы. Резиновые сапоги снова появляются сбоку и замирают перед ним.
— Ты здесь один?
От этого голоса по жилам словно прокатывается ледяная волна, и он невольно стонет. Голос не человеческий — электронный.
— Что? — хрипит он. — Пожалуйста… опустите меня. Что бы вам ни было нужно, вы это получите. Только прошу…
— Ты здесь один?
— Да, — честно отвечает Пауль и впервые поднимает голову. — Пожалуйста…
Он замирает, пытаясь понять, что видит, но проходит несколько секунд, прежде чем разум подсказывает: огромная голова насекомого — всего лишь резиновая маска.
Фигура в комбинезоне наклоняется к нему так низко, что конец странно подрагивающего хоботка оказывается в считаных сантиметрах от его лица. Пауль чувствует резкий, навязчивый запах резины. Синие руки снова возникают перед ним, прижимают к его рту что-то — кусок ткани или, может быть, шарф — и завязывают узлом на затылке.
Потом фигура выпрямляется, отворачивается и выходит из хлева.
Пауль хочет крикнуть ей вслед, чтобы она не уходила, чтобы освободила его… Но из горла вырываются лишь глухие звуки, почти полностью заглушенные тканью.
Наконец он оставляет бесплодные попытки и старается сосредоточиться, хоть как-то привести мысли в порядок, чтобы осмыслить свое положение.
Кто-то пробрался в хлев Флокке, подвесил ее за задние ноги и перерезал горло. Он даже не пытался заставить ее замолчать. Скорее всего, это было ему на руку: так он мог выманить хозяина наружу.
Надеяться, что крик Флокке услышал кто-то еще, Паулю не приходится. До ближайшего соседа добрых триста метров.
С яростным рывком он выгибается и дергает веревку, которой стянуты запястья. Та лишь глубже врезается в кожу. Боль адская, но Пауль не обращает на нее внимания и продолжает. Ему нужно освободиться, пока человек в маске не вернулся.
Движения становятся все лихорадочнее. Чем сильнее он рвет и тянет, чем глубже веревка режет кожу и плоть, чем мучительнее боль, тем отчаяннее, тем безумнее он пытается вырваться.
В конце концов он сдается.
Словно кто-то разом вынул из него всю силу, мышцы обмякают, и движения замирают. Теперь и он, как до него Флокке, медленно качается из стороны в сторону, пока сердце колотится как безумное, а кровь несется по жилам и, вероятно, сочится из горящих ран на запястьях.
Ему все равно.
Глаза устремлены в пол. Тело Флокке вплывает в поле зрения, замирает на миг, снова уходит, затем появляется опять.
Из уголков глаз выкатываются слезы, текут по вискам и оставляют холодные следы на коже головы. Он плачет. Впервые с тех пор, как стоял у могилы Луизы.
Он был уверен, что больше никогда в жизни не сможет плакать. Он знал: не бывает боли сильнее той, что пронзила его, когда светлый деревянный гроб опускали в землю.
Еще год назад он был бы благодарен человеку в маске, если бы тот его убил. Тогда он был раздавлен настолько, что принял бы смерть как избавление. Как возможность снова быть рядом с Луизой.
Но именно теперь?
Теперь, когда он наконец начал выкарабкиваться? Когда жизнь снова стала казаться ему стоящей?
Шорох. Пауль поворачивает голову. Фигура вернулась. Подходит к нему и останавливается рядом.
— Один, — без всякого выражения хрипит электронный голос.
Через несколько секунд добавляет еще одно слово:
— Жертва.
Пауль еще пытается понять, что это значит, когда перед его лицом стремительно мелькает тень. Обжигающе горячая боль полосует горло. Все внезапно краснеет, расплывается. Потом приходит тьма.
ГЛАВА 32
Когда в субботу после полудня позвонил начальник, Бёмер как раз вышел в туалет. Макс просматривал отчеты групп наружного наблюдения, следивших за Хайманом по пятам. Пока ничего необычного выявить не удалось. Только ближе к полудню Хайман вышел из дома вместе с женой и отправился с ней за покупками.
— Продолжение следует, — рявкнул в трубку Горгес, едва Макс ответил.
— Обербильк. Одинокий мужчина. Горло перерезано.
Он продиктовал адрес, и Макс быстро записал его на клочке бумаги.
— И еще… его убили в козьем хлеву.
Обербильк. Почти рядом. Козий хлев. Хлев.
Макс поднялся и обвел взглядом оперативную комнату.
— Все внимание. Похоже, убийца сделал лишь короткую передышку. У нас еще один труп. На этот раз — в Обербильке.
— Едем, — раздался за его спиной голос Бёмера.
Макс обернулся и удивленно посмотрел на него.
— Я только что встретил шефа в коридоре, — пояснил Бёмер и уже громче добавил: — Мартин, Манфред, берите по человеку и с нами. Остальные остаются здесь и ждут распоряжений.
Смрад в хлеву стоял такой, что перехватывало дыхание. Но еще хуже Максу казались мухи — бесчисленные, жирные, они ползали по мертвой козе и телу убитого, роились вокруг, лезли в раны. При виде металлически поблескивающих хитиновых спинок, забившихся в рассеченную плоть, ему стоило немалых усилий сдержать рвотный позыв.
— Дьявольщина, — процедил Бёмер, несколько секунд разглядывая мужчину, подвешенного вниз головой к потолочной балке. — Эта мразь меня уже по-настоящему бесит. Кто-нибудь снимет беднягу оттуда?
— Минуту, — возразил Патшетт из криминалистической лаборатории, помахав фотоаппаратом. — Мне нужно еще несколько кадров.
— Да ради бога.
Бёмер отвернулся и поверх тела посмотрел на Макса, который внимательно разглядывал белую лилию, вложенную в связанные руки убитого.
— Хлев. Как и предсказывал Фиссман.
— Да, козий хлев. Но зачем тогда ему понадобился мини-пиг?
— У меня есть одна догадка, — ответил Бёмер.
Макс сразу понял, о чем тот думает: та же догадка пришла и ему самому. И насчет мини-пига, и насчет Хаймана.
— На этот раз выжившей нет?
— Нет. Похоже, он отступил от своей схемы.
Макс медленно качнул головой.
— Не обязательно. Возможно, он не знал, что мужчина жил здесь один. Пойдешь со мной в дом? Хочу осмотреться.
Вместо ответа Бёмер еще на мгновение задержал взгляд на мертвеце, потом развернулся и первым вышел из хлева.
Дом был обставлен старомодно, но с теплом и вкусом. Дерево царило повсюду — в мебели, потолках, полах. Все дышало чистотой, порядком, обжитым уютом.
— Документы уже нашли? — спросил Макс у сотрудника криминалистической лаборатории, снимавшего отпечатки с ручек шкафов в гостиной.
— Да. Лежат вон там, на обеденном столе. Я нашел их в шкафу. Удостоверение — в бумажнике.
Макс подошел к столу, достал из кармана пиджака латексные перчатки и натянул их.
В удостоверении значилось: Пауль Фукс, дата рождения — семнадцатое апреля. В коричневом кожаном бумажнике, помимо паспорта, водительских прав и страховой карты, лежали банковская карта и несколько квитанций.
Он аккуратно положил бумажник на место и перевел взгляд на свидетельство о смерти, лежавшее рядом. Документ был выписан на имя Луизы Фукс и датировался тремя годами ранее. Женщина умерла в сорок четыре года.
В комнату вошел Бёмер и мельком взглянул на стол.
— Ну что, есть что-нибудь интересное? На кухне ничего подозрительного. Да и вообще везде образцовый порядок. Похоже, этот ублюдок в дом даже не заходил.
Макс указал на стол.
— Посмотри. А я пока поднимусь наверх. Или ты уже был?
— Нет. Иди.
Прямо напротив лестницы находилась маленькая ванная. Макс вошел, осмотрел содержимое зеркального шкафчика, затем скользнул взглядом по флаконам и тюбикам на полке под ним. Дезодорант, лосьон после бритья, крем — обычный набор, какой встретишь почти в любой ванной.
Он заглянул в душевую кабину, вышел из комнаты, выложенной бежевой плиткой, и вошел в соседнюю спальню.
Обе половины двуспальной кровати были застелены, но пользовались, судя по всему, только левой. Правая оставалась нетронутой. Взгляд Макса задержался на тонкой белой ночной сорочке с цветочным узором, аккуратно сложенной на подушке справа. Должно быть, Пауль Фукс очень любил жену.
Макс открыл четырехстворчатый шкаф. Одну половину занимали мужская одежда и белье, другую — женские вещи. Он снова закрыл дверцы. Коллеги все равно осмотрят каждую полку, каждое отделение.
На прикроватной тумбочке со стороны убитого лежала начатая упаковка аспирина на сложенной газете. Макс уже собирался отвернуться, но вдруг заметил, что на видимом участке страницы что-то обведено. Он подошел ближе, сдвинул таблетки в сторону и прочел объявление, заключенное в овал, нарисованный шариковой ручкой.
Всего три строки — но от них газета едва не выскользнула у него из рук:
— Ищу маленькую козу, желательно молодую, в компанию к уже имеющемуся животному для загородного дома. Хлев имеется.
Ниже был указан номер мобильного телефона.
Мысли у Макса понеслись с бешеной скоростью. Он резко развернулся, выбежал из комнаты и почти кубарем скатился по лестнице. В коридоре он столкнулся с Бёмером, который как раз выходил из гостиной.
— Посмотри.
Он протянул ему сложенную газету, но Бёмер не сразу взял ее, а лишь вопросительно нахмурился. Тогда Макс ткнул газетой ему в грудь.
— Смотри.
Бёмер неохотно взял газету и прочел обведенное объявление. Потом посмотрел на Макса так, будто у того вдруг проступила на лице какая-то подозрительная сыпь.
— И что? Искал компанию для своей козы. Что тебя так завело?
Макс не мог поверить, что напарник не увидел очевидного.
— Здесь написано: «Хлев имеется». Не заметил?
— Заметил. И что? У него ведь и правда есть…
Глаза Бёмера расширились. До него наконец дошло.
— Черт. Хлев.
— Именно. — Макс и сам слышал, как звенит его голос. — Фиссман говорил о хлеве. Но на этот раз не назвал ни улицу, ни место. Теперь ясно почему. Чем он занимался большую часть времени — по крайней мере, пока не получил компьютер? Читал газеты строчка за строчкой. Вырезал заметки. Делал пометки. Такие газеты, как эта. С такими объявлениями.
Бёмер поднял руку и снова посмотрел на газету — теперь уже так, словно она была сделана из золота.
— Невероятно. Значит, он строит свои предсказания по газетам. По объявлениям. Я и не думал, что в эпоху интернета кто-то еще подает их в печать.
— Наверняка хватает людей, которые пользуются и тем и другим. И готов спорить: выяснится, что другие жертвы тоже… Рози. Черт, ну конечно.
— Что? Я за твоими скачками не поспеваю.
— Когда мы были у нее в прошлый раз, у Рози вдруг появилась маленькая черная кошка. Помнишь, что она сказала? Ее муж перед смертью подал объявление.
— Господи…
— Поехали. Надо проверить.
Уже в машине Макс заметил, что Бёмер не сводит с него глаз. Покосившись, он увидел ухмылку на лице напарника.
— Что такое?
— Горгес насчет твоего чутья ошибся. И еще как. Сейчас я ему это и скажу.
Они оба рассмеялись. Недолго, но в этом коротком смехе было облегчение. Впервые за долгое время у них появилась настоящая зацепка.
Чуть позже Бёмер в нескольких коротких фразах доложил начальнику об открытии Макса. Закончив разговор, он мрачно кивнул.
— Ну вот. Горгес велел передать, что рад твоему возвращению.
Когда Рози открыла им дверь, Макс сразу понял: он ошибался, надеясь, что кошка удержит ее от пьянства.
— А-а… мои дру-ужки из полиции, — пробормотала она заплетающимся языком и так широко махнула рукой в глубь дома, что едва не рухнула. — Заходьте.
Маленькая темная комната, служившая Йохену и Рози гостиной, была до отказа забита коробками и ящиками. Между ними валялись мусор, пустые бутылки и сломанный стеллаж.
— Ну вот. — Она тяжело плюхнулась на коробку. — Что от жизни остается. Садитесь.
Бёмер пропустил приглашение мимо ушей. Макс — тоже.
— Госпожа Липперт, у нас только один вопрос, и мы сразу уйдем.
— Да бросьте. Выпьете чего-нибудь?
— Нет, спасибо, — сказал Макс. — Во время нашего прошлого визита вы упомянули, что ваш муж перед смертью подал объявление из-за кошки. Где она теперь?
— Нету.
— Нету? — Бёмер нахмурился. — Вы ее отдали?
— Не-а. Машина. Выскочила на дорогу, дура.
— Мне жаль.
Рози презрительно махнула рукой.
— Да ну. Глупая тварь.
— Мы хотели спросить вот что, — снова начал Макс. — Ваш муж подал это объявление в газету?
Несколько секунд женщина смотрела на него так, будто сомневалась в его рассудке.
— А куда еще? В церковный листок, что ли?
— Например, в интернет?
— В интернет? Тц… для этого он слишком тупой был. Идиот.
Бёмер фыркнул.
— Значит, в газету. А эта газета случайно не сохранилась?
Теперь и Бёмер удостоился того же взгляда, каким прежде был награжден Макс.
— Вы это серьезно? На кой мне старые газеты хранить? Подтираться у меня и туалетная бумага есть.
Бёмер закатил глаза.
— Это все, госпожа Липперт. Спасибо.
— Точно не хотите по глоточку? — крикнула она им вслед, когда они уже выходили.
Следом они навестили Беату Дариус. Она ничего не знала ни о каком объявлении, но и не могла исключить, что ее покойный муж действительно его подавал. Такое случалось: если он хотел что-то продать или, наоборот, что-то искал. Правда, чаще пользовался интернетом. Но подобные мелочи они никогда не обсуждали.
Когда они спросили об объявлениях, Герда Борнхофен провела их в подвальную комнату брата. Там она достала из шкафа скоросшиватель и протянула его Бёмеру.
— Здесь собраны все объявления, которые Ульф давал в газеты. В интернете было еще больше, но я не знаю, сохранились ли от них какие-нибудь подтверждения.
Бёмер положил папку на стол и открыл первую страницу. Объявление было совсем крошечным. Борнхофен вырезал его из газеты и наклеил на белый лист формата А4.
— Фотограф-любитель ищет юную модель. Оплата возможна.
Рядом стояла дата прошлого года, а ниже было приклеено фото девочки — ей едва ли можно было дать больше четырнадцати или пятнадцати. Она томно выгибалась на столе в узком бикини и держала палец во рту — очевидно, именно так Борнхофен представлял себе порочность. Под фото корявым почерком было выведено: «Дениз. Супер!»
На следующей странице текст оказался тем же, а девочка на снимке — еще моложе. Ее звали Лиза. На ней были только трусики, и она выставляла вперед маленькие выпуклости, которым лишь предстояло однажды стать женской грудью.
— Боже мой, неужели коллеги не видят такие объявления? — хрипло от ярости спросил Макс. — «Юная модель». «Оплата». Да тут все тревожные колокола должны бить разом. Такое невозможно пропустить. Переверни дальше.
Решительным движением Бёмер открыл последнюю страницу. Здесь тоже было наклеено объявление, но текст немного отличался от двух предыдущих.
— Фотограф-любитель ищет юную модель с невинной внешностью. Хорошая оплата.
Фото и имени не было, но дата стояла. Они быстро сопоставили числа и поняли: объявление вышло ровно в день прогноза Фиссмана.
— Бинго, — сказал Бёмер, закрывая скоросшиватель. — Мы можем это забрать?
— Да, конечно, — ответила Герда Борнхофен.
Макс отчетливо видел, как ей стыдно.
Выяснять, подавала ли объявление семья Халльштайн, им пришлось самостоятельно. Неле по-прежнему почти не шла на контакт и произносила лишь странные, бессвязные фразы.
Вернувшись в управление, они потратили меньше часа и через бухгалтерию рекламного отдела крупнейшей ежедневной газеты Дюссельдорфа нашли объявление этой семьи. Когда текст оказался у них перед глазами, Бёмер хлопнул ладонью по бедру.
— Вот почему в этом случае Фиссман сумел назвать нам улицу.
— Пара снимет подвал с отдельным входом на Калькумер-штрассе, желательно сводчатый. Предложения по шифру: …
— Интересно, зачем кому-то сводчатый подвал не в собственном доме, — задумчиво произнес Макс. — Особенно если у тебя и так есть подвал.
Бёмер с усмешкой посмотрел на него.
— Забираю обратно все, что говорил о твоем чутье.
— Это еще почему?
— Потому что сейчас ты демонстрируешь поразительную недогадливость. Вспомни, что мы нашли в хозяйской спальне.
— Ты о том шкафу с милыми игрушками?
Лишь произнеся это вслух, Макс все понял.
— Точно. У них же двое детей. Значит, свои сексуальные пристрастия они не могли реализовывать дома.
— Именно. Итак, теперь мы знаем, откуда Фиссман берет информацию. Это важный шаг. Но главный вопрос по-прежнему остается открытым.
Макс кивнул.
— Как он определяет, какое именно объявление предвещает убийство?
ГЛАВА 33
— Нам нужно добиться, чтобы Фиссман снова дал нам наводку на следующее убийство.
Бёмер сам сел за руль — решил лично ехать в Лангенфельд — и теперь с мрачной сосредоточенностью следил за плотным потоком машин впереди.
— Тогда мы просмотрим газеты и найдём объявление, которое совпадёт с его сведениями.
Он с силой ударил ладонью по рулю.
— Чёрт, Макс, у нас наконец появилась настоящая зацепка. Мы возьмём этого ублюдка, вот увидишь.
С тех пор как Макс нашёл газету в спальне Пауля Фукса, его самого не отпускало возбуждение, почти похожее на эйфорию.
— Проблема в том, что сначала надо заставить его снова нас подтолкнуть. Ты же знаешь, чего он хочет.
— Выход найдётся, — сказал Бёмер. — Видел, как это делают в американских фильмах? Хороший полицейский, плохой полицейский.
— Видел.
— Отлично. Хороший — я. Всё остальное было бы идиотизмом, особенно после того, как ты на него полез. А теперь позвони в клинику и узнай, на месте ли профессор. Я хочу, чтобы он при этом присутствовал.
Он ненадолго замолчал, потом добавил:
— Именно он разрешил, чтобы Фиссман каждый день получал газеты. И мне до сих пор непонятно, какую роль Лёйкен играет во всей этой истории. Тем более что я по-прежнему уверен: байкой про театр он нас просто надул. Но я его дожму.
Им повезло: Лёйкен оказался в отделении и принял их у себя в кабинете с вымученной учтивой улыбкой.
— Господа Бёмер и Бишофф. Чем могу быть полезен?
— Мы хотели бы ещё раз поговорить с Фиссманом, — сказал Бёмер. — Произошло ещё одно убийство. В сарае. Как он и предсказал.
— О…
Улыбка исчезла. На её месте появилось выражение потрясения, которое Максу показалось не менее фальшивым.
— Сколько жертв на этот раз?
— Один мужчина, живший в одиночестве, — ответил Бёмер. И после короткой паузы добавил: — И коза.
К их удивлению, Фиссман сидел не у себя в палате за компьютером, а в общей комнате и снова раскладывал газетные вырезки.
— Вы видели сарай, — сказал он, не прерывая занятия и даже не поднимая глаз, когда они остановились у его стола.
— Да, видели. И вы снова оказались правы.
В голосе Бёмера звучала подчёркнутая уступчивость, какой Макс прежде за напарником не замечал.
Фиссман отодвинул вырезку, поднял голову и посмотрел на Бёмера. На губах у него заиграла дьявольская усмешка.
— Искали свинью, а нашли козу.
Значит, они с Бёмером не ошиблись. Фиссман знал, что за его действиями за компьютером следят, и всё это время просто водил их за нос.
— Кто такой Бернд Юрген Хайман?
Похоже, Бёмер больше не видел смысла в притворстве. Усмешка сошла с лица Фиссмана, но в глазах остался тот же бесовской блеск.
— Разговоров без награды не бывает.
— Да. Это я понимаю.
Максу показалось, что Бёмеру стоит быть осторожнее: ещё немного — и его угодливость станет слишком явной. Фиссман уже не раз доказывал, что провести его нелегко.
И в самом деле: он чуть склонил голову набок и посмотрел на Бёмера так, словно пытался прочесть его мысли.
— Ну, говорите. Чего вы хотите? — резко спросил Бёмер.
Он и сам, видимо, почувствовал, что начал перегибать.
— Свободы.
— Это невозможно, и вы сами это знаете, — вмешался Макс и снова с почти болезненным интересом отметил, как стремительно Фиссман меняется.
В одно мгновение вся серьёзность сошла с его лица. Глаза, ещё секунду назад живые и блестящие, затянула тусклая муть.
— Я вижу то, чего не видишь ты, — тихо пропел он себе под нос.
Он снова подтянул к себе газетную вырезку, нащупал ручку и принялся подчёркивать отдельные слова.
— Дум-ди-дум-ди-дум…
— Он закрылся, — тихо сказал у них за спиной Лёйкен. — Теперь до него не достучаться.
Бёмер словно не услышал. Он подался вперёд и упёрся ладонями в стол. Теперь его лицо было всего в полуметре от головы Фиссмана.
— У меня есть для вас предложение.
Прозвучало это почти заговорщически.
Он подождал, но ответа не последовало.
— Вы скажете нам, кто такой этот Хайман и будет ли ещё одно убийство, а я обещаю, что поговорю с прокурором и судьёй и попытаюсь добиться, чтобы вас хотя бы на несколько часов выпустили отсюда.
— Что? — вскинулся Макс. — Этот человек — осуждённый убийца. Ты не можешь…
— Не тебе это решать, — холодно перебил его Бёмер. — Я веду это расследование. И я решаю, что нужно делать.
— Но один, — сказал Фиссман, проводя корявую линию под целым предложением в статье о военных расходах.
Бёмер метнул в Макса торжествующий взгляд.
— Я попробую. Обещаю.
— Хорст, ты не можешь… — снова начал Макс с напускным возмущением.
— Замолчи.
Это прозвучало с такой яростью, что Макс едва не принял его тон за искренний.
— Итак. Кто такой Хайман?
Когда Фиссман на этот раз поднял глаза, вид у него был совершенно обычный.
— Нет. Сначала я выйду отсюда. Потом скажу.
Бёмер энергично покачал головой.
— На это я пойти не могу. Если мы вас выпустим, а вы потом всё равно промолчите, я лишусь работы.
— Если вы не остановите убийства, вы и так её лишитесь. А другие люди — жизни. Сначала выход. Потом информация. Всё.
Бёмер выпрямился, повернулся к Лёйкену и сказал:
— Вот теперь он закрылся.
Фиссман отозвался едва слышным смешком:
— Хи-хи.
Они шли молча, бок о бок, пока не вернулись в кабинет. Там Лёйкен прислонился к подоконнику зарешеченного окна и скрестил руки на груди.
— Что это сейчас было за представление?
Бёмер подошёл к нему почти вплотную.
— Отличное слово. Вот именно это я и пытаюсь понять: что за представление разыгрываете вы?
— Я? Что вы хотите этим сказать? Что, по-вашему, я разыгрываю?
— То, что мы имеем дело с историей настолько отвратительной, что вы не можете быть к ней непричастны. Иначе у вас не было бы причин нам лгать.
Он не сводил с профессора взгляда.
— Я хочу прямо сейчас услышать, почему вы солгали нам насчёт того пятничного вечера и где были на самом деле. И если вы снова заведёте свою чепуху про театр, то через два часа я подъеду к вашей вилле с целой оравой людей в форме, с несколькими очень заметными патрульными машинами и с ордером на обыск в кармане. И ваш дом перевернут вверх дном.
Голос его стал ещё жёстче.
— Дело уже настолько серьёзно и настолько скверно пахнет для всех причастных, что я без труда это пробью, если выскажу подозрение в ваш адрес. Итак: где вы были в тот вечер, почему солгали нам и какова ваша роль в этой извращённой игре?
Они стояли друг напротив друга, разделённые считаными сантиметрами, и смотрели друг на друга, как два боксёра перед гонгом.
Несколько секунд в кабинете стояла тяжёлая, зловещая тишина. Потом Лёйкен опустил голову.
— Если я скажу, вы сохраните это в тайне?
— Это зависит от того, имеет ли сказанное отношение к делу. И от того, насколько я разозлюсь, когда окончательно выяснится, что вы не раз мне лгали. Ну?
Профессор глубоко вдохнул и резко выдохнул.
— Свингер-клуб.
— Что?
Бёмер недоверчиво покосился на Макса.
— Мы с женой… иногда посещаем свингер-клуб. В сексуальных вопросах мы люди современных взглядов. В тот пятничный вечер мы тоже были там.
Он запнулся и уже тише добавил:
— Вы же понимаете, что мне совсем не хотелось выкладывать вам это. Так вы сохраните это в тайне?
Бёмер сделал два шага в сторону, опустился на стул и провёл ладонью по бороде.
— Мне нужны название и адрес этого клуба.
— Я дам и то и другое, но, пожалуйста… это может стоить мне работы. Здесь до сих пор смотрят на такие вещи довольно консервативно.
— Хорошо. Если ваши слова подтвердятся, мы постараемся действовать как можно деликатнее.
Он немного помолчал, потом спросил:
— И ещё. Сколько разных газет Фиссман получает ежедневно?
— Три. А почему вы спрашиваете?
— Просто так.
На обратном пути в управление Бёмер снова уступил руль Максу. Сам он собирался звонить.
Сначала он передал на проверку адрес свингер-клуба, где Лёйкен якобы был с женой. Потом попросил соединить его с Горгесом.
Он коротко изложил суть дела и попросил связаться с прокурором, чтобы немедленно добиться встречи.
— Не думаю, что прокурор согласится на такую игру, — услышал Макс голос начальника по громкой связи. — К тому же разрешение на выход должен дать судья. Ни один судья не станет заниматься этим на дежурстве в выходные.
— Если прокурор даст нам зелёный свет, мы всё равно можем рискнуть и провернуть это за два часа. Речь идёт о человеческих жизнях, чёрт возьми. Я возьму всё на себя.
— Вы переоцениваете свои полномочия, Бёмер. Вы не можете взять это на себя. По крайней мере, уже не можете — с той минуты, как об этом узнал я.
— Но…
— Возвращайтесь. Я посмотрю, что можно сделать.
На этом разговор оборвался.
До управления они добирались ещё около получаса. Судя по всему, Горгес распорядился этим временем с толком: когда они вошли в его кабинет, прокурор уже ждал их с суровым, собранным лицом.
— Садитесь, — сказал Горгес. — Я уже вкратце ввёл доктора Гайссмана в курс дела.
— Вы и правда полагаете, что таким образом сможете взять убийцу? — спросил прокурор.
— По крайней мере, это реальный шанс, — ответил Бёмер. — Первый и пока единственный.
— А вы как считаете?
Гайссман повернулся к Максу, и тот лишь пожал плечами.
— До сих пор все сведения Фиссмана подтверждались. Теперь мы знаем, откуда он получает информацию, но по-прежнему не понимаем, по какому признаку можно выбрать нужное объявление — то самое, на которое откликается убийца. А Фиссман это знает.
— И вы полагаете, он расскажет вам это после того, как получит возможность выйти?
— Нет, этого он наверняка не сделает, — снова перехватил инициативу Бёмер. — Но он не знает, что мы уже разгадали схему с объявлениями, и снова даст нам наводку. Таковы условия сделки.
Теперь он говорил всё увереннее, почти жёстко:
— И он их выполнит, потому что его настоящая цель — продать нам источник своей информации в обмен на освобождение. А когда мы поймём, что именно искать, найдём нужное объявление в одной из трёх газет, которые он получает. И тогда будем ждать эту мразь в том доме.
— И как вы собираетесь гарантировать, что во время этой прогулки он не сбежит? — спросил прокурор.
— Я задействую для наблюдения всю оперативную группу «Муха». Пятнадцать человек. Он всё время будет у нас в кольце.
Взгляд Гайссмана скользнул от Бёмера к Максу, затем к Горгесу. Наконец он поднялся.
— Хорошо. Два часа. Если что-то пойдёт не так, полетят головы. И можете не сомневаться: моя среди них не окажется. Мы друг друга поняли?
Бёмер тоже поднялся.
— Да. Поняли. Но ничего не пойдёт не так.
ГЛАВА 34
Подготовка и планирование наблюдения за Фиссманом заняли остаток дня и половину ночи. Кроме того, решили обыскать его комнату, пока он будет отсутствовать.
Около трёх часов Макс наконец добрался до постели и уже через минуту провалился в тяжёлый, свинцовый сон.
В воскресенье, чуть позже десяти утра, всё началось. Бёмер и Макс уже почти пятнадцать минут ждали у выхода из клиники, когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Зигфрид Фиссман в сопровождении профессора Лёйкена.
На нём были джинсы, клетчатая рубашка и синий блузон — из тех, что однажды выходят из моды и больше уже не возвращаются.
— Доброе утро, — сказал Бёмер. — Как вам, вероятно, уже сообщил вчера вечером профессор Лёйкен, в вашем распоряжении два часа свободного времени. Предлагаю отвезти вас в Старый город, на набережную Рейна. Место прекрасное, почти в центре, там есть на что посмотреть.
— Хорошо, — отозвался Фиссман, с любопытством оглядываясь по сторонам.
Лёйкен с подчеркнутым негодованием покачал головой.
— Я по-прежнему считаю безответственным, что мне, как его терапевту, не позволяют сопровождать Зигфрида.
— Такова была договорённость. Он хотел остаться один. Поехали.
Макс дождался, пока Фиссман устроится на заднем сиденье, и закрыл дверь. Детский замок не позволял открыть её изнутри.
Когда машина тронулась, Бёмер обернулся к пассажиру.
— Надеюсь, вы не попытаетесь сбежать. Мы вас, конечно, поймаем, но тогда о свободе можно будет забыть окончательно. Вы меня поняли?
Фиссман почти прижался носом к боковому стеклу и, не отрываясь, смотрел наружу.
— Да.
Бёмер уже отвернулся, когда с заднего сиденья донеслось тихое:
— Хи-хи.
В условленном месте на набережной Рейна Макс остановил машину, вышел и открыл заднюю дверь.
Фиссман почти выпрыгнул наружу, широко раскинул руки и несколько раз повернулся вокруг своей оси.
— Свободен.
— Нет. Пока ещё нет, — Бёмер протянул ему наручные часы. — Наденьте. Ровно через два часа встречаемся здесь. Не опаздывайте.
Они условились, что Бёмер и Макс будут держаться в стороне, но останутся на постоянной связи со всей группой через миниатюрные микрофоны и наушники, которыми снабдили всех участников операции. Так они в любую минуту могли получать информацию о передвижениях и действиях Фиссмана.
Потерять его было невозможно: часы были оснащены GPS, и в случае необходимости его можно было сразу отследить. Разумеется, если он их не снимет.
Минут десять Фиссман шёл вдоль набережной, затем свернул обратно в Старый город и зашагал по узким улочкам. То и дело останавливался у витрин, разглядывал товары или провожал взглядом красивых женщин.
Через двадцать пять минут одна из сотрудниц доложила, что он вытащил из-под рубашки стопку листов.
— Ничего не предпринимать, — приказал Бёмер. — Продолжать наблюдение.
— Он положил один лист на стол перед пивной. Она ещё закрыта. Что делать?
— Подожди, пока он уйдёт из виду, потом посмотри, что там написано. Остальные продолжают вести его.
Фиссман перешёл на другую сторону улицы и направился из Старого города в сторону Кёнигсаллее. Через минуту снова раздался голос коллеги:
— Это просто безумие. Здесь написано: «Берегитесь. Мы точно знаем, что вы делаете. Мы увидели первый знак — так же, как и вы. И мы видим ваши знаки. Вы потерпите неудачу».
— Очень похоже на тот бред, который обычно несёт этот псих, — заметил Макс. — Кто знает, может, Фиссман и правда заодно с убийцей.
— Лена, положи листок обратно, — распорядился Бёмер. — Потом укройся где-нибудь и наблюдай, что будет дальше. Всем остальным — повышенное внимание. Он не должен оставаться без присмотра ни на секунду. Если он с кем-то заговорит или хотя бы к кому-то подойдёт, я хочу знать об этом сразу.
Но Фиссман ни с кем не заговаривал. Он прошёл по Кёнигсаллее в одну сторону, затем вернулся по противоположной стороне и по пути разложил свои исписанные от руки листки в пятнадцати разных местах. На всех был один и тот же текст.
Ровно через два часа он, к немалому облегчению Бёмера и Макса, в прекрасном расположении духа вернулся туда, где его высадили. Коллегам велели не спускать глаз с листков и, если ими никто не заинтересуется, через полчаса собрать их.
— Ну и как вы распорядились своим временем на свободе? — спросил Бёмер.
Фиссман сел в машину и взялся за дверцу. Прежде чем захлопнуть её, он сказал:
— Занимался делами.
Макс и Бёмер тоже сели в машину. Пристегнувшись, Бёмер повернулся к нему.
— Мы выполнили свою часть соглашения. Теперь ваша очередь. Начнём с Бернда Юргена Хайманна. Кто это?
— Не знаю.
Это была одна из тех фаз, когда Фиссман казался почти совершенно нормальным.
— Вы искали его в интернете, просматривали сайты, где упоминалось его имя. Должна же быть причина.
Фиссман скривил губы в лукавой усмешке.
— Я ещё искал мини-поросят. Просто так. Имею право, разве нет?
У Макса было твёрдое ощущение, что на этот раз Фиссман не лгал. Он просто наказал их за слежку, пустив по ложному следу.
— То есть вы морочили нам голову.
— Нет. Я просто искал разные вещи.
— Как вы вообще вышли на Хайманна?
— Google. Объединение в Дюссельдорфе. Первая ссылка — «Друзья Ирландии в Дюссельдорфе». Первый председатель — Бернд Юрген Хайманн.
— Хорошо. Вы знаете, будет ли ещё одно убийство?
— Нет.
— Это тоже было частью нашей договорённости.
— Но я не знаю.
— Если вы что-то узнаете, вы сообщите нам? — спросил Макс, не отрывая взгляда от дороги.
— Но я не знаю, — с тем же упрямым спокойствием повторил Фиссман.
— Чёрт возьми, — внезапно вскипел Бёмер, — если вы не намерены соблюдать наши договорённости, о свободе можете забыть. Навсегда. И запомните это.
— Конец, — сказал Фиссман и снова отвернулся к окну.
Обыск комнаты Фиссмана ничего не дал. Кроме сотен газетных вырезок и нескольких тетрадей с почти неразборчивыми записями, у Зигфрида Фиссмана почти ничего не оказалось.
Несколько предметов одежды, фотография, на которой он стоит под руку с полной женщиной, старый, потёртый розарий…
Содержимое тетрадей коллеги скопировали и отправили в управление на анализ. Там обнаружился бессвязный набор заметок о теориях заговора, сценариях конца света и посадках НЛО.
В понедельник, чуть позже часу дня, профессор Лёйкен позвонил Бёмеру.
— Ошибкой было позволить Зигфриду гулять без моего присмотра, — его голос искажённо доносился из динамика. — Он совершенно выбит из равновесия и твердит только о том, что скоро окажется на свободе.
— Мне всё равно. Речь идёт о спасении человеческих жизней. Сколько раз я должен это повторять?
— Но дело ещё и в моей…
— Вы ради этого позвонили? — перебил его Бёмер.
— Нет. Но я всё равно должен был это сказать.
— Тогда зачем вы звоните?
— Зигфрид сейчас не хочет вас видеть, — ответил Лёйкен. — Он сказал, что, пока гулял по Дюссельдорфу, кто-то побывал в его комнате. Но велел передать вам кое-что.
— Что именно?
— Одну минуту, я записал. Вот. Он сказал: «Вы найдёте старые вещи. Книги. Одно яйцо или два…»
Бёмер помолчал.
— И это всё?
— Всё. Больше ничего.
— Вы уверены?
— Да. До свидания.
Бёмер положил трубку, поднялся и громко сказал:
— Так, коллеги, началось. У нас новая зацепка, и теперь мы знаем, где искать. У всех есть три сегодняшние газеты. Речь об объявлении, в котором кто-то, скорее всего, ищет или предлагает антиквариат. В тексте должны упоминаться старые книги и какое-то яйцо. Распределение вы знаете. За работу. И не забывайте: это может случиться уже сегодня ночью. У нас, возможно, всего несколько часов до того, как преступник нанесёт новый удар. На этот раз мы можем его остановить, но, скорее всего, это наш единственный шанс. Так что не теряйте времени.
Почти час в оперативном центре особой группы «Муха» слышались лишь приглушённые обсуждения — той или иной формулировки, того или иного варианта. И вдруг Верена Хильгер воскликнула:
— Кажется, я что-то нашла.
Бёмер и Макс вскочили и поспешили к её столу. Это и в самом деле было объявление из рубрики «Искусство и антиквариат». Текст гласил:
— Страстный коллекционер старинных предметов ищет ценный сосуд — кубок, желательно из драгоценного металла. Максимальная цена при взаимной заинтересованности — 1000 евро. Возможен также обмен на другие антикварные вещи, например на ценную старинную Библию или яйцо Фаберже. Тел.: …
— Это оно, — хрипло сказал Бёмер.
Макс сразу почувствовал, как тот напряжён.
Бёмер выпрямился и обратился к коллегам:
— Продолжайте работу. Возможно, это не единственное подходящее объявление. Не расслабляйтесь. Просматривайте каждую строчку в разделах частных объявлений с предельной тщательностью. Слишком многое от этого зависит.
Через двадцать минут через оператора мобильной связи они получили адрес, а ещё через десять уже сидели в машине. Объявление подал мужчина из района Лиренфельд.
Построенный в стиле Баухаус дом с его чёткими линиями и кубическими формами излучал сдержанную, почти холодную элегантность.
За высокими кустами тянулся ухоженный палисадник, который плавно изгибающаяся дорожка из тёмного гранита делила надвое. Широкий въезд справа вёл к двойному гаражу.
— Держу пари, хозяин этой хоромины вполне может заплатить наличными за «ценный сосуд», — заметил Бёмер, пока они шли к входу.
Вольфгангу Крюттену было около пятидесяти. Он вполне мог бы работать моделью: стройный, подтянутый, примерно одного роста с Максом.
Его слегка загорелое, правильное лицо выделялось водянисто-голубыми глазами, а обрамляли его тёмные волосы, тронутые серебром.
С дружелюбным любопытством он посмотрел на Бёмера и Макса.
— Да, слушаю вас?
— Меня зовут Бёмер, это мой коллега Бишофф. Уголовная полиция Дюссельдорфа. Вы Вольфганг Крюттен?
Улыбка исчезла.
— Да. А что случилось? Что-то с моим сыном?
Макс успокаивающе поднял руку.
— Нет-нет, ничего не произошло. Нам просто нужно с вами поговорить.
— Пожалуйста, проходите.
Гостиная открыто примыкала к просторному холлу и была такой большой, что в ней вполне можно было бы устроить турнир по настольному теннису. Центром комнаты служил большой открытый камин, перед которым располагалась современная мягкая мебель. Напротив камина стеклянная стена открывала вид на террасу и просторный, безупречно ухоженный сад.
— Моей жены, к сожалению, нет дома. Надеюсь, я смогу помочь вам и один, — Крюттен указал на места перед камином. — Пожалуйста, садитесь. Хотите что-нибудь выпить?
— Нет, спасибо, — отказался Бёмер. — Где ваша жена? Она скоро вернётся?
— Нет, — Крюттен выглядел всё более озадаченным. — Вчера она улетела с подругами на Канары на неделю. А почему вы спрашиваете?
— Сейчас объясню. Вы упомянули сына. Где он?
— Учится в Баварии и бывает дома только раз в три-четыре недели, на несколько дней.
Значит, он был один.
Бёмер обвёл взглядом современно обставленную комнату.
— Красиво вы живёте. Но, признаться, я ожидал здесь совсем другой обстановки.
На лбу Крюттена проступили морщины.
— Не понимаю…
— Вы ведь дали объявление, что ищете ценный сосуд, а взамен предлагаете старые книги или яйцо Фаберже. Я думал, увижу дом, набитый антиквариатом.
— А-а… нет. Я действительно коллекционирую некоторые антикварные вещи, но для этого у меня есть отдельная комната. Но скажите… откуда вам известно, что это объявление подал я? Я ровным счётом ничего не понимаю.
Бёмер едва заметно кивнул Максу, давая понять, что объяснять должен он.
— Вы слышали о серии убийств здесь, в Дюссельдорфе?
— Господи, да, конечно. Кто о ней не слышал? Но при чём здесь я?
— У нас есть основания полагать, что ваш дом может стать следующим, в который проникнет преступник.
— Что? Из-за моего антиквариата?
— Нет, господин Крюттен. Если вы читали газеты, то знаете: преступник ничего не крадёт из домов. Его интересует другое.
Лицо Крюттена заметно побледнело.
— Он… убивает хозяев.
ГЛАВА 35
Тишина, повисшая в комнате на несколько секунд, была почти полной.
— Судя по всему, преступник выбирает жертв по газетным объявлениям, — медленно, с нажимом проговорил Макс. — И вполне возможно, что он обратил внимание именно на ваше.
— То есть вы всерьёз допускаете, что кто-то попытается пробраться сюда и… убить меня?
— Да, такая вероятность есть. На ваше объявление уже откликались?
— Да, и немало. Часть предложений отпала сразу, но некоторые выглядели вполне многообещающе.
— Вы сообщили этим людям свой адрес?
— Разумеется. Иначе как бы они показали мне объект?
— Скольким? — спросил Бёмер.
Крюттен поджал губы.
— Пятерым или шестерым. Точнее не скажу.
— Их имена вам известны?
— Нет. Узнаю, когда кто-нибудь действительно сюда приедет. Я даю объявления не впервые и давно заметил: в лучшем случае является половина из тех, кто уверяет, что заинтересован.
— Мы хотим, чтобы вы на время уехали из дома, — сказал Бёмер.
Крюттен задумчиво кивнул.
— Понимаю. Хотя всё это звучит так дико, что поверить почти невозможно.
— Да. Но, к сожалению, это не вымысел.
Несколько секунд Крюттен молчал, словно взвешивая услышанное. Потом лицо его заметно отвердело.
— Хорошо. Каков план?
— Позвольте спросить, кем вы работаете? — сказал Макс. Ему импонировало, с какой собранностью этот человек принимал удар.
— Я врач. Возглавляю отделение внутренней медицины в евангелической больнице.
Это вполне совпадало с тем образом, который за последние минуты сложился у Макса о Вольфганге Крюттене.
— У вас есть где провести две-три ночи? Мы хотим занять ваше место в доме.
— В больнице у меня есть комната с кроватью. Без особого комфорта, но на пару ночей сойдёт.
— Отлично. — Бёмер поднялся. — Тогда соберите самое необходимое и сразу поезжайте в больницу. Мы будем ждать вас там. Вашу машину возьмём мы и вернёмся сюда на ней. Насколько я понял, гаражные ворота у вас автоматические?
— Да.
— Прекрасно. — Бёмер взглянул на часы. — Сейчас почти четыре. Встретимся в шесть у вас в отделении. А до тех пор заприте всё как следует и никому не открывайте. Договорились?
— Да, конечно.
— Невероятно, — сказал Крюттен, провожая их к двери. — Читаешь о таком в газетах, видишь по телевизору — и воспринимаешь это как нечто далёкое, происходящее где-то с другими. Но когда всё вдруг касается тебя самого, поверить в это почти невозможно. Во всяком случае, сейчас со мной именно так.
Макс его понимал.
— Это естественная реакция. Не тревожьтесь. Увидимся в шесть.
Они вернулись в управление и сразу занялись подготовкой наблюдения за домом.
По плану Бёмера внутри должны были остаться он сам, Макс и двое вооружённых бойцов спецназа. Ещё десять сотрудников спецподразделения в штатском должны были рассредоточиться вокруг дома, перекрыть подступы и вести скрытое наблюдение.
— Главное, чтобы вас ни в коем случае не заметили, — жёстко предупредил Бёмер. — Если этот тип что-то учует, всё сорвётся. Он исчезнет, сменит тактику, и мы снова вернёмся в исходную точку.
Крюттен, как и условились, ждал их в своём отделении. Встретились в маленькой комнате отдыха при сестринской. Кабинет Крюттена был заперт, а дежурную сестру так и не удалось уговорить открыть его.
Свою машину Крюттен оставил на стоянке для персонала. Усевшись за руль S-класса, Макс скользнул взглядом по элегантному салону, отделанному кожей и палисандром.
— Да уж. Кто-то знает толк в комфорте.
— Поехали, — буркнул Бёмер.
— Нервничаешь?
— Нет. Напряжён. И очень жду минуты, когда наконец смогу защёлкнуть наручники на этом ублюдке.
Макс завёл двигатель, откликнувшийся едва слышным гулом.
— Если только мы не ошиблись с объявлением.
Они заехали в управление, где к ним присоединились двое бойцов спецназа, и оттуда направились к дому Крюттена.
Когда Макс свернул на улицу, где стоял особняк, Бёмер и спецназовцы пригнулись, чтобы со стороны казалось, будто в машине едет один человек.
Едва гаражные ворота опустились, все выбрались наружу и тщательно осмотрели дом. Нужно было освоиться на месте и понять, какими путями преступник может проникнуть внутрь.
Хотя им было известно, что прежде взломщик ни разу не появлялся раньше двух часов ночи, около одиннадцати все уже заняли оговорённые позиции.
Бёмер и Макс устроились в спальне: сели рядом на широкой двуспальной кровати и откинулись на мягкое изголовье. Один из бойцов спецназа спрятался в кладовой на первом этаже, второй — в ванной на втором.
— Всем постам, — тихо произнёс Бёмер в маленький микрофон, закреплённый на внутренней стороне воротника. — Доложить обстановку.
— Вход в порядке, — почти сразу донеслось в наушнике.
— Сад в порядке.
— Левая сторона улицы в порядке.
— Правая сторона улицы в порядке.
— Хорошо. Доклады — каждые тридцать минут, без дополнительного запроса. Пусть ловушка захлопнется.
Он щёлкнул переключателем на проводе рядом с микрофоном. Наушник остался включённым.
Некоторое время они сидели молча. Потом Бёмер неожиданно спросил:
— Ты как?
Макс повернул голову.
— С чего вдруг?
— Возможно, мы у самой развязки. Возможно, уже этой ночью возьмём эту мразь. Что ты чувствуешь, когда думаешь об этом?
— Жду не дождусь, — ответил Макс.
Даже он сам услышал в собственном голосе жёсткий, тёмный оттенок.
— Если он появится, будь осторожен. И не переходи черту.
— О чём ты?
— Ты понимаешь, о чём, Макс. Кто бы это ни был, я хочу увидеть его в зале суда.
— Боишься, что я его застрелю?
— Да.
Снова воцарилось молчание.
Макс задумался, так ли уж беспочвенны опасения напарника. Он вспомнил Дженни и вынужден был признать: основания для тревоги у Бёмера есть.
Около половины третьего их заставил встрепенуться какой-то звук снаружи, но вскоре выяснилось, что это всего лишь кошка спрыгнула с края крыши на крышку мусорного бака.
Они пытались по очереди хоть немного задремать, но сон не шёл ни к Бёмеру, ни к Максу.
К четырём утра они уже вполголоса обсуждали, не ошиблись ли всё-таки с объявлением. К половине шестого стало ясно: этой ночью ничего не произойдёт.
И всё же они оставались на местах до шести, и лишь после этого Бёмер объявил операцию завершённой и распорядился отходить незаметно.
После короткого совещания в оперативной комнате следственной группы и Бёмер, и Макс около восьми утра разъехались по домам, чтобы урвать хотя бы несколько часов сна перед следующей ночью, которую им предстояло снова провести в доме Крюттена в ожидании преступника.
Прежде чем ехать домой, Макс решил заехать к Кирстен. Он не был до конца уверен, но, кажется, помнил, что на этой неделе она в отпуске. Кирстен говорила ему, что оформила его ещё до того, как узнала о визите Петры Швиринг, и с досадой добавляла, что в последний момент уже ничего нельзя было изменить.
И всё же он позвонил, чтобы убедиться, что она действительно дома. Так и оказалось. Более того, сестра обрадовалась возможности выпить с братом по чашке кофе.
— Ну, рассказывай, как ты? — спросил Макс, когда они сидели друг напротив друга на кухне. — Тот тип больше не объявлялся?
— Нет. И от Йенса я тоже больше ничего не слышала. Не знаю, что именно ты ему сказал, но, похоже, это подействовало.
— Да ничего особенного. Просто немного поговорили — вот и всё. Может, он решил, что не слишком мне симпатичен. Кто его знает.
По лицу Кирстен скользнула улыбка.
— Да, кто его знает.
— А насчёт второго… возможно, помогло то, что мы подали заявление. Если он понял, что ребята взялись за дело и уже задают вопросы по всем возможным форумам, то, может быть, просто испугался.
— Надеюсь. И, честно говоря, сейчас мне уже спокойнее. — Она положила руку поверх его ладони. — Спасибо, что нашёл для меня время, несмотря на всё это ужасное дело.
— Эй… — Макс отнял руку, а затем сам накрыл ею её пальцы. — Ты моя сестра. Что может быть важнее?
Допив кофе, Макс почувствовал, что веки у него буквально слипаются. Он попрощался с сестрой, взял с неё обещание и дальше быть осторожной и вышел из квартиры.
Вернувшись домой, он с трудом удержался от того, чтобы не встать под душ: боялся, что после этого окончательно взбодрится. Ему необходимо было поспать, чтобы к следующей ночи остаться в форме.
Поэтому он разделся, лёг в постель и стал ждать сна.
Но мысли, теснившиеся в голове, не давали ему покоя. С одной стороны, после прошедшей ночи он уже не был уверен, что они верно определили Крюттена как следующую жертву.
С другой — нельзя было сбрасывать со счетов и то, что Фиссман вновь затеял с ними свою грязную игру, пытаясь усилить давление и всё-таки добиться освобождения шантажом.
Но было и ещё кое-что. Другое чувство — более тягостное и в то же время более сильное.
ГЛАВА 36
К трем часам дня Макс вернулся в бюро. Бёмер появился на сорок пять минут позже.
Почти весь день коллеги из следственной группы заново, строчка за строчкой, просматривали три ежедневные газеты, которые получал и Фиссман. Нужно было убедиться, что они ничего не упустили и что не существует еще одного объявления, где упоминались бы старые книги или яйца.
Бёмер долго говорил по телефону с Крюттеном. Ему пришлось убеждать его, что сыну ничто не угрожает: преступник выбирал жертв не по их личностям, а по объявлениям, которые те подавали, и, кроме того, действовал исключительно в районе Дюссельдорфа.
Жене Крюттен ничего не рассказал. Поэтому особенно настойчиво просил Бёмера ни в коем случае не брать трубку.
Около семи вечера они решили еще раз зайти в греческий ресторан за углом. Час спустя забрали бойцов спецназа, сели в машину и вернулись к дому семьи Крюттен, где после контрольного обхода устроились на ночь.
— Что будем делать, если он и сегодня не появится? — спросил Макс, когда около десяти вечера они сидели друг напротив друга в гостиной.
— Приедем завтра.
— Если к тому времени в этом еще будет смысл.
— О чем ты?
— Пытаюсь понять, что творится у этого психа в голове. Хотя это почти невозможно. До сих пор он всякий раз убивал в течение двух дней после выхода объявления.
— Кроме случая с «козлиным человеком». То объявление было недельной давности.
— Да. Но там был особый случай: одновременно объявление подал и фотограф-любитель. Ему пришлось идти по очереди. Нет, если мы правильно вычислили объявление, этой ночью он придет сюда.
Макс оказался прав.
В два часа двадцать три минуты двое сотрудников спецназа, наблюдавших за садом, сообщили, что к дому приближается какая-то фигура. Через несколько секунд последовало новое сообщение:
— Это он. Я видел в лунном свете мушиную голову.
Макс почувствовал, как по телу хлынул адреналин. Сонливость исчезла в одно мгновение, уступив место предельной собранности.
Как и Бёмер, он бесшумно соскользнул с кровати и выхватил оружие. Оба заняли позиции так, чтобы распахивающаяся дверь могла послужить им укрытием.
— Он возится с дверью на террасу, — прошептал голос у Макса в правом ухе.
Почти в ту же секунду снизу донесся звук, которого он не узнал.
— Стеклорез. Вырезает круглое отверстие рядом с ручкой. Можем брать его прямо сейчас.
— Нет, — так же тихо ответил Бёмер. — Ждем, пока войдет в дом.
Снизу послышался сухой щелчок.
— Он открыл дверь. Внимание, идет к вам.
Максу было трудно разбирать тихий голос: в ушах тяжело стучал пульс.
Потянулись секунды, в течение которых ничего не происходило. Максу они показались вечностью. Он невольно затаил дыхание.
Нервы Макса натянулись до предела. Казалось, все тело пронизано током.
И вдруг снизу донесся грохот. За ним — странный хриплый звук и чей-то крик, слов которого Макс не разобрал.
— Пошли, — бросил Бёмер и рванул вперед с такой скоростью, какой трудно было ожидать от человека его плотного сложения.
У лестницы он на миг замер, властным движением руки велел Максу молчать и прислушался.
— Лежать. Не двигаться, — донеслись снизу отрывистые команды.
Потом:
— Все в порядке. Обезврежен. Держу его под прицелом.
— Спускаемся, — крикнул Бёмер и кивнул Максу.
Внизу у лестницы был выключатель. Бёмер щелкнул им.
Макс на миг зажмурился, но вскоре глаза привыкли к свету. Сцена, открывшаяся перед ним, словно была вырвана из кошмара.
На полу, скорчившись, лежала фигура в белом комбинезоне и с головой мухи. Маска выглядела до ужаса правдоподобно, и Макс теперь мог хотя бы приблизительно представить, что чувствовали жертвы, когда внезапно сталкивались с этим чудовищным образом.
Особенно Неле…
От увиденного его затопила ярость — глухая, неописуемая.
Перед фигурой стоял сотрудник спецназа в полном снаряжении, с оружием на изготовку. Прибор ночного видения придавал и ему самому облик какого-то инопланетного существа.
— Хорошая работа, — сказал Бёмер, подходя к лежащему с пистолетом в руке.
— Только попробуйте пошевелить хоть пальцем, — процедил он.
Макс сделал шаг в сторону: Бёмер заслонял ему обзор.
Он навел ствол пистолета на уродливую мушиную голову и шагнул ближе. Когда Бёмер подошел к лежащей фигуре вплотную, Макс сместился вбок, чтобы в случае необходимости иметь свободный сектор для выстрела.
И вдруг картина перед его глазами поплыла, словно взгляд заволокло пеленой. На первый план вышла другая сцена: подвал, обнаженная женщина с раздвинутыми ногами, покрытая страшными ранами.
Дженни…
Кровь. Повсюду кровь.
Макс тряхнул головой, отгоняя наваждение, и заставил себя сосредоточиться на происходящем.
Какая-то темная часть его существа жаждала, чтобы этот ублюдок оказал сопротивление. Нет, это было не просто желание — мучительная, жгучая потребность.
Макс почувствовал, как палец на спусковом крючке дрогнул, будто зажил собственной жизнью. Он должен был…
— Макс, черт тебя подери!
Он снова резко мотнул головой и взглянул на Бёмера. Тот смотрел на него в упор — зло, настороженно.
— Ты в порядке?
Максу понадобилась еще секунда, чтобы окончательно вернуться в реальность.
— Да. Все нормально.
— Хорошо. Сейчас я сниму с него эту проклятую маску.
Пока Бёмер медленно наклонялся, чтобы ухватиться за маску, в холл вошли несколько бойцов спецназа и полукольцом окружили эту гротескную сцену. Бёмер вцепился в пучок толстых резиновых жгутов, поразительно похожих на жесткую щетину, и потянул маску вверх — сперва осторожно, потом все решительнее.
Фигура не сопротивлялась и не шевельнулась ни на миллиметр.
Наконец мушиная голова начала медленно, сантиметр за сантиметром, ползти вверх. Сначала открылось тонкое горло, у которого было закреплено маленькое металлическое устройство. Потом — волосы. Рот. Нос…
Макс нащупал за спиной хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, коснулся стены и бессильно привалился к ней.
Последним рывком Бёмер сорвал маску.
Макс уставился в открывшееся лицо, пытаясь осмыслить увиденное, но не был способен ни думать, ни действовать.
И только услышал, как Бёмер потрясенно выдохнул: — Черт… Этого не может быть.
ГЛАВА 37
Все в Максе восставало против мысли, что увиденное реально. И все же…
Там, на полу, в белом комбинезоне, в резиновых сапогах, с маленьким устройством у горла, лежала Беата Дариус.
— Черт… — только и смог выговорить он.
Пока он, как и Бёмер, ошеломленно смотрел на женщину, она подняла руку. Сотрудник спецназа мгновенно напрягся.
Не обращая на него внимания, Дариус взялась за коробочку у горла, легким поворотом освободила крепление и отложила устройство в сторону. Потом перевела взгляд сначала на Макса, затем на Бёмера.
— Вы не понимаете, что наделали.
Этот голос…
Да, он принадлежал Беате Дариус — и в то же время будто не ей. Интонация изменилась. Стала жестче. И звучала на несколько оттенков ниже.
— Я пыталась спасти нас всех. А теперь его приспешникам открыт путь. Их больше никто не остановит, потому что никто не видит знаков.
— Мотив до странности знакомый, — сухо заметил Бёмер.
Эти слова словно вывели Макса из оцепенения. И все же он смог произнести лишь одно:
— Почему? Почему все эти люди должны были умереть?
Дариус посмотрела на него так, будто не могла поверить, что он и впрямь задал этот вопрос.
— Безумец. Вы не понимаете, что наделали.
— Уведите ее отсюда, — приказал Бёмер.
Потом отвернулся, прошел несколько шагов по коридору и провел ладонями по лицу.
Макс еще успел увидеть, как двое сотрудников спецназа подняли Беату Дариус на ноги и надели на нее наручники, а затем пошел за напарником.
Тот уже пересек гостиную и стоял у огромного стеклянного окна, всматриваясь в темноту.
— Я всегда думал, что в моей работе осталось не так уж много вещей, способных меня удивить, — сказал он, заметив, что Макс встал рядом. — Но, похоже, у бездны, в которую нам раз за разом приходится заглядывать, не одно двойное дно.
— Я пока ничего не понимаю. И, думаю, этой ночью уже не пойму. Но я должен хотя бы попытаться разобраться, как эта женщина могла превратиться в чудовище, которое закололо собственного ребенка. Я еду в управление и поговорю с ней. Ты со мной?
Бёмер повернулся к нему и положил руку ему на плечо. Макс впервые видел у напарника такой жест.
Во взгляде Бёмера смешались жалость и почти отцовская мягкость.
— Это бессмысленно, Макс. Мы ее остановили — и это главное. Завтра разберемся.
— Может быть, ты и прав. Но я не найду себе покоя, если не попытаюсь.
Бёмер убрал руку с его плеча и внимательно посмотрел на Макса, словно хотел понять, всерьез ли тот говорит. Наконец кивнул.
— Ладно. Поехали.
Когда двое следователей вошли в комнату для допросов, Беата Дариус посмотрела на них, как испуганный ребенок.
— Слава богу, вы пришли. Я не понимаю, что здесь происходит.
Бёмер переглянулся с Максом, и тот обратился к женщине:
— Вы здесь потому, что убили нескольких человек. В том числе своего мужа и сына.
Ее глаза широко распахнулись.
— Нет… Это была не я. Это был он.
Она указала на резиновую маску, лежавшую перед ней на столе.
— Он? — Макс сел напротив и краем глаза заметил, что Бёмер сделал то же самое. — Кто он?
— Он их сдерживает.
Ее глаза наполнились слезами.
— Ради этого он даже убил Мануэля…
Голос ее сорвался.
Макс и Бёмер снова переглянулись. Либо женщина разыгрывала перед ними представление, достойное «Оскара», либо была тяжело психически больна.
— Кого именно он сдерживает? — спросил Бёмер.
— Его последователей. Они увидели знак. Они знают, что его пришествие уже близко.
— Чье пришествие?
— Вельзевула. Повелителя мух. Антихриста…
Макс тихо застонал.
— Я еще раз спрашиваю: кто…
Дверь комнаты для допросов открылась, и вошел Горгес. С ним был профессор Лёйкен.
— Доброе утро, — серьезно произнес Горгес, не сводя глаз с Беаты Дариус. — Я сразу сообщил профессору Лёйкену, как только коллеги доставили ее сюда и она начала нести бессвязный бред.
Лёйкен кивнул им и указал на стул, на котором сидел Макс.
— Можно?
С явной неохотой Макс поднялся и уступил место психиатру. Присутствие Лёйкена раздражало его. Он жаждал сам допросить Дариус, но после всего, что она уже наговорила, было ясно: без специалиста тут не обойтись.
— Доброе утро, — начал Лёйкен мягким голосом, слегка склонив голову и глядя Беате Дариус прямо в глаза. — Можете сказать, кто вы?
— Меня зовут Беата Дариус. Но господа и так это знают.
Лёйкен кивнул.
— Вы знаете, почему вы здесь?
— Да. Потому что он пытался их остановить.
Выражение ее лица изменилось.
— Пожалуйста, скажите полицейским, что ему необходимо продолжать, — взмолилась она. — Первый знак. Он был совершенно недвусмысленным. Вы даже не представляете, что произойдет, если их не удастся остановить. Тогда он придет. Его рождение уже совсем близко, знаки ясны. Они собирают все, что им нужно.
— Кто именно должен продолжать? И чье рождение близится?
Беата Дариус непонимающе перевела взгляд с одного на другого.
— Я же уже сказала. Повелитель мух. Вельзевул.
— Дьявол? — уточнил Лёйкен.
Макс увидел, как в лице женщины что-то переменилось. Исчезли и страх, и мягкость. Скулы резко обозначились, а в глазах проступил холодный блеск.
— Да, — прошипела она внезапно жестким голосом, — его сын, в котором он продолжает жить и в чьем облике придет на землю. Оставьте их наконец в покое, невежды. Если хотите что-то узнать — спрашивайте меня.
— Почему… — начал Бёмер, но Лёйкен тут же его перебил:
— Вы правы, мы действительно не понимаем, что происходит. Но очень хотели бы понять. Хорошо, что можем поговорить с вами. Возможно, мы даже сумеем помочь вам в вашей борьбе. Но для этого нам важно узнать, откуда вам известно о перерождении.
Максу вся эта ситуация казалась настолько дикой, что слушать этот разговор было почти невыносимо. И все же в нем была жуткая, болезненная притягательность, которой он не мог противиться.
— Отпустите меня. Я должна довести дело до конца. Они все еще там, снаружи. Они собираются вместе. Я должна их остановить.
— Еще раз, — невозмутимо повторил Лёйкен, — откуда вы все это знаете?
— Потому что она меня этому научила, — ледяным тоном прошипела Дариус.
— Она? Кто она?
Дариус наклонилась вперед, положила скованные наручниками руки на стол и холодно посмотрела Лёйкену в глаза.
— Хорошо. Слушай и учись…
ГЛАВА 38
Беате было пять лет, когда за ней домой пришли мужчина и женщина.
Мать она не помнила и не смела спрашивать о ней отца.
Когда тот прочитал листок, который протянул ему мужчина, в доме поднялся крик. Потом отец бросился на них обоих и принялся молотить кулаками. Точно так же, как бил и её, когда впадал в ярость.
Беате знала, как больно бьют отцовские руки. Она часто делала что-нибудь не так, а сердился он на неё почти всегда.
Потом появились полицейские. Они скрутили отца, а женщина тем временем вывела Беате на улицу.
Следующие три года она провела в приюте. Худшего времени и представить было нельзя.
Там её тоже били. Но не было никого, кто хотя бы изредка прижимал её к себе, как это порой делал отец. Поэтому, когда ей сказали, что теперь у неё будет приёмная мама, Беате обрадовалась. Пусть и не настоящая — всё равно больше, чем у неё когда-либо было.
Сестра Беатрикс объяснила, что отныне она будет жить на ферме. Там много животных. Это звучало так чудесно, что Беате едва могла поверить.
Но за эти годы она слишком хорошо усвоила: слова сестры Беатрикс не ставят под сомнение.
Ферма стояла далеко. Беате не знала, сколько времени за боковым стеклом тянулись деревья и поля, прежде чем машина наконец остановилась.
Во дворе было два старых строения. Но ей было всё равно.
Едва она вышла из машины, как к ней подбежали две кошки и дали себя погладить. И женщина, направившаяся к ней и окинувшая её взглядом с головы до ног, хоть и не улыбалась, всё же не казалась страшной.
Беате поверила, что теперь всё станет лучше.
Что это не так, она начала понимать, едва сестра Беатрикс и мужчина, который вёл машину, скрылись из виду.
— Мы живём здесь по строгим правилам. Тебе лучше хорошенько их запомнить, — сказала женщина.
Голос у неё был такой, что Беате стало по-настоящему страшно.
— Пойдём в дом. Будешь учиться.
К своему удивлению, в доме Беате увидела другую девочку — на год или два старше её. Та стояла на коленях в углу кухни лицом к стене и держала в сложенных руках чётки.
Беате знала, что такое чётки: в приюте у неё тоже были.
Не обратив на вторую девочку никакого внимания, женщина подошла к ящику, достала ещё одни чётки и протянула Беате. Серебряный крестик покачивался из стороны в сторону.
— Первое правило: мы молимся Богу, Господу нашему, пять раз в день, чтобы Он держал зло вдали от нас. Это твои чётки. Береги их.
В приюте ей хотя бы приходилось молиться только трижды в день.
— Ты меня поняла?
— Да, — едва слышно прошептала Беате.
— Да, мама, — ледяным голосом поправила женщина.
Беате протянула раскрытую ладонь, но на миг замешкалась. Когда женщина отпустила цепочку, та скользнула мимо пальцев и упала на пол.
Женщина бросила сердитый взгляд на чётки, затем вцепилась Беате в шею сзади и стиснула так сильно, что девочка вскрикнула от боли.
— Правило второе: «Кто навлекает на себя вину, будет каяться в царстве Вельзевула».
С силой, не допускавшей сопротивления, женщина вытолкала Беате тем же путём обратно на улицу, а затем повела через двор ко второму строению.
— Повелитель мух вернётся в облике ребёнка, — монотонно бормотала она на ходу, совсем как монахини в приюте во время молитвы. — Он принесёт людям тьму и погибель.
Они вошли в хлев. Когда женщина распахнула дверь, Беате услышала хрюканье свиней, и ей в лицо ударил отвратительный смрад.
— Когда вы увидите знаки, вы станете Божьим оплотом. Вы будете преследовать дьявольское отродье и не дадите зверю излиться из женского чрева и завладеть властью над людьми.
За дверью женщина направила Беате налево, туда, где вниз вели стёртые ступени узкой каменной лестницы.
С каждой ступенью вонь становилась всё гуще, всё нестерпимее. Когда они остановились перед ещё одной дверью внизу, запах был уже таким сильным, что Беате вырвало.
Пока её снова и снова выворачивало, женщина невозмутимо продолжала:
— Первым знаком будет уродец, какого человечество ещё не видело. Полу-человек, полу-зверь. Тогда они поймут, что он идёт, и начнут приготовления.
Ключом, висевшим у неё на шее на кожаном шнурке, женщина отперла замок и распахнула дверь.
То, что ринулось из тёмного помещения навстречу Беате, было самым ужасным из всего, что ей доводилось переживать. С громким жужжанием её облепили тысячи толстых блестящих мух. Они садились ей на лицо, на руки, на ноги.
И в ту же секунду смрад стал таким едким и звериным, что, казалось, выжигал ей дыхание.
Она почувствовала, что сейчас закричит, изо всех сил старалась не открывать рот — и всё же не смогла сдержаться. В следующее мгновение она ощутила на нёбе мясистое тельце, потом — в горле.
Её снова скрутило, но в ней уже ничего не осталось.
Беате хотела отвернуться, броситься прочь, но железная хватка женщины заставила её смотреть вглубь помещения, погружённого в тусклый полумрак.
— Смотри и учись, — приказала женщина.
Поначалу Беате не поняла, что именно видит. Весь пол был усеян неподвижными, по большей части покрытыми шерстью телами.
Животные.
Мёртвые животные.
Тут и там шерсть была разодрана, и из тел выпирала тёмная масса, облепленная тысячами жирных падальных мух. Между тушами валялись трубчатые обрубки, бесформенные комья, похожие на куски мяса, и более крупные гладкие тела, местами покрытые желтоватой массой миллионов личинок.
Когда Беате различила несколько голов с пустыми глазницами, когда поняла, что перед ней среди мёртвых крыс, собак и кошек лежат ещё и поросята, и внутренности крупных животных, разум её, не выдержав ужаса, отступил.
И она потеряла сознание.
Когда Беате пришла в себя, она лежала на спине перед сараем и смотрела в затянутое тучами небо.
— Теперь ты увидела царство Вельзевула, — сказала женщина, стоя рядом и безжалостно глядя на неё сверху вниз. — Вот что он сделает с землёй, если такие дети, как ты, будут навлекать на себя вину, а непрощённые человеческие грехи накопятся настолько, что станут для него мостом из царства тьмы в наш мир. Смотри и запоминай: отныне ты будешь каяться там, внизу, всякий раз, когда согрешишь. Там ты станешь молиться Господу Богу, чтобы Он простил тебе твои грехи. Ты поняла? И будешь ли ты отныне жить в смирении и чистоте?
— Да, — ответила Беате.
В ту же секунду женщина с силой ударила её носком туфли в бок.
— Да, мама! Ты поняла?
— Да… мама.
От Пии, которая жила у мамы уже больше года, Беате узнала, каким правилам должна подчиняться.
И всё же в последующие годы она провела много часов, а порой и целые дни, в подвале, доверху набитом трупами животных. И всякий раз, выходя оттуда, должна была целовать одну из белых лилий, которые мама выращивала в теплице.
В знак того, что снова стала чистой.
Иногда ей приходилось самой относить в подвал мёртвых животных: умерших поросят, крыс, которых мама забивала насмерть, или бродячих собак и кошек, попавшихся ей в руки.
Несколько раз Беате пыталась покончить с собой, лишь бы только избавиться от муки подвала, но у неё ничего не вышло.
В конце концов она покорилась судьбе и стала выполнять поручения мамы, не позволяя себе о них думать.
Вместе с Пией она убирала дом; каждый день на это уходили долгие часы, потому что дом Господа должен быть чист. Ещё в её обязанности входило кормить свиней, а из каждого кошачьего помёта — отбирать чёрных котят и топить их в бочке с дождевой водой.
Если она навлекала на себя вину и не могла отправиться в царство Вельзевула, потому что там в этот момент каялась Пия, мама освобождала её от грехов очищающей болью розги.
Кроме того, мама ежедневно заставляла её повторять список знаков, который дала ей в самом начале.
Всё происходило одинаково. После чистки зубов Беате ложилась в постель. Мама входила в комнату, останавливалась у кровати и строго смотрела на неё.
— Ты молилась?
— Да, мама.
— Просила Бога простить твою вину и отпустить тебе грехи?
— Да, мама.
— Что ты сделаешь, когда увидишь знаки?
— Я уничтожу последователей Вельзевула, чтобы он не смог установить на земле царство тьмы.
— Назови мне знаки.
— Первым знаком будет уродец, какого человечество ещё не видело. Полу-человек, полу-зверь. Тогда они поймут, что он идёт, и начнут приготовления.
Я узнаю их, когда они начнут искать то, что нужно для их чёрного обряда:
— мрачный сводчатый подвал, где антихрист должен увидеть свет нашего мира;
— чёрных кошек, трущихся о разведённые ноги его матери и выманивающих его из её порочного чрева;
— девственницу, которую принесут в жертву; её кровь они соберут, чтобы после первого вдоха он мог ею упиться;
— козу, чьё мясо должно придать ему силу;
— благородный кубок, из которого он выпьет козью кровь;
— чёрного петуха в жертву, чтобы порадовать его отца, князя тьмы;
— христианского священника, которого осквернят и принесут в жертву в знак того, что настало время чёрных месс.
Все в оцепенении смотрели на Беате Дариус.
Первым вновь обрёл дар речи Бёмер.
— Почему ваш муж и ваш сын? Почему они должны были умереть?
— Чтобы освободиться для великой задачи, — ответила Беате Дариус так же бесстрастно, как рассказывала всю свою историю.
Макс оттолкнулся от стены, у которой всё это время стоял, и, пошатываясь, направился к двери.
— Хватит. Мне нужно выйти. Увидимся завтра.
Не дав остальным вставить ни слова, он покинул комнату для допросов.
Позже он уже не мог вспомнить, каким путём спустился вниз. И дорога домой прошла словно в тумане.
Лишь когда он рухнул на кровать, пустота внутри него лопнула, и он заплакал.
ГЛАВА 39
В девять часов они собрались в кабинете Горгеса. Бёмер поднял Макса телефонным звонком в половине восьмого, хотя добиться этого смог лишь после нескольких попыток.
Кроме Горгеса и прокурора, там снова присутствовал профессор Лёйкен.
— Господа, — Горгес кивнул всем, — профессор Лёйкен использовал остаток ночи, чтобы прояснить для нас несколько важных вопросов, на которые у нас до сих пор не было ответа. Прошу вас, профессор.
Лёйкен прокашлялся.
— Начнём с клинической картины Беате Дариус. Это, к сожалению, не такая уж редкая форма шизофрении. Сам термин «шизофрения» приблизительно означает «расщепление души», и это довольно точно описывает её состояние. Нередко у больного словно существуют рядом два мира: реальный — такой, каков он есть, — и параллельный, сформированный внутренней, субъективной истиной.
— В отличие от диссоциативного расстройства идентичности, которое прежде ошибочно называли множественной личностью, в человеке, страдающем шизофренией, не живут несколько независимых друг от друга личностей, ничего не знающих одна о другой.
— Хотя в данном случае тоже проявляется совершенно иной характер — с иными чертами, иной манерой, иной внутренней логикой. Но он не вытесняет основную личность так, как это происходит при ДРИ.
— Простите, но я не понимаю, — перебил профессора Бёмер.
Тот кивнул.
— Да, человеку неподготовленному это и впрямь непросто понять. Представьте себе так: когда наружу выходит личность, совершившая убийства, — та самая, с которой мы столкнулись прошлой ночью, — Беате Дариус переживает это как наблюдатель. Для неё всё выглядит так, будто она стоит в стороне и смотрит, что делает её другое «я». Она даже может общаться с этой вымышленной фигурой.
— И она ничего не может с этим поделать? — спросил Бёмер.
— Нет. Потому что её подсознание внушает ей: попытайся она воспротивиться — и навредит самой себе.
Некоторое время в кабинете стояла тишина. Потом Бёмер сказал:
— И эта другая личность называет себя Лукасом.
Горгес приподнял бровь.
— С чего вы взяли?
— По её словам, именно так ей ответил убийца её мужа и сына. Подождите… дословно это было…
— Она спросила убийцу, кто он, — вставил Макс, всё ещё слишком хорошо это помнивший. — А он ответил: «Лукас. Тебе это ни о чём не говорит?»
Горгес покачал головой.
— Думаю, так она сама оставила себе подсказку. Потому что в Евангелии от Луки дьявол назван Вельзевулом.
Макс удивился, что их начальник так хорошо разбирается в Библии, но промолчал.
— Остаётся главный вопрос, — Бёмер поднялся, подошёл к окну и опёрся о подоконник. — Откуда Зигфрид Фиссман так много знал?
— Тут может быть только одно объяснение, — произнёс Макс вслух то, о чём думал, пока слушал Лёйкена. — У него была та же самая мама. Значит, и знаки он тоже знал.
Не прошло и часа, как выяснилось: Макс оказался совершенно прав.
Женщину звали Мария Кремер. Она жила одна на обветшавшей ферме и брала к себе приёмных детей. Зигфрид Фиссман, как и Беате Дариус, был у неё приёмным ребёнком, но его вернули в приют ещё до того, как Беате попала на ферму.
Тогда ему было четырнадцать. Дольше этого возраста Мария Кремер детей у себя не держала. По официальным данным, никто не знал, что она творила с ними на своей ферме.
Когда Беате Дариус было тринадцать, Мария Кремер погибла в результате несчастного случая, подробности которого в материалах дела не приводились. После этого Беате тоже вернули в приют.
— Что теперь будет с Беате Дариус? — спросил Макс, когда они вернулись в свой кабинет.
— В основном это зависит от заключения, которое подготовит профессор Лёйкен. Сейчас её как раз переводят в его отделение.
— Понятно. А знаешь, что я сейчас сделаю? — Макс поднялся и взял сумку.
— Скажи.
— Возьму остаток дня выходным и проведу его с сестрой. Мне это сейчас нужно.
— Понимаю. Я ещё немного разгребу бумаги, а потом тоже уйду.
Макс уже был у двери, когда Бёмер сказал:
— Это была по-настоящему хорошая работа, партнёр.
— Спасибо, — ответил он и вышел.
Но настоящей радости от успеха он не испытывал. Слишком сильно в нём ещё отдавалось всё услышанное прошлой ночью. Возможно, станет легче, если он с кем-нибудь об этом поговорит.
Он ждал встречи с сестрой.
Когда Кирстен не открыла после первого звонка, Макс позвонил ещё раз, а потом достал ключ от её квартиры, который она дала ему на всякий случай. Он решил, что она вышла за покупками, и захотел подождать её дома.
Закрыв за собой дверь, он прошёл через гостиную на кухню, чтобы сварить кофе. Листок, лежавший на столешнице рядом с кофемашиной, он заметил лишь краем глаза.
Только поставив чашку под носик и нажав кнопку, он перевёл взгляд на напечатанные строчки.
Записка была не от Кирстен.
И то, что Макс прочитал, мгновенно выжгло в нём все чувства — кроме одного: холодного страха.
КОНЕЦ КНИГИ