Arno Strobel
Toter Schrei
Арно Штробель
Мёртвый крик
Третий роман серии Макс Бишофф
(2019)
Оглавление
Пролог
Глава 01
Глава 02
Глава 03
Глава 04
Глава 05
Глава 06
Глава 07
Глава 08
Глава 09
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Глава 39
Глава 40
ПРОЛОГ
В помещении стоял промозглый холод. И царила грязь.
Смрад гнили и тления был таким плотным, таким въедливым, что даже спустя несколько часов от каждого вдоха к горлу подкатывала тошнота.
Говорят, человеку требуется около трёх минут, чтобы перестать замечать даже самый отвратительный запах. Именно столько времени нужно обонянию, чтобы приспособиться, — во всяком случае, так это называется на профессиональном языке.
Совсем недавно она прочла об этом в каком-то журнале.
В сотый раз она обвела взглядом помещение, снова скользя глазами по мусору, которым был завален почти весь пол вокруг неё.
Тусклый свет бессильно сочился сквозь крошечное подвальное оконце, сплошь затянутое грязью, и милосердно размывал очертания гниющих объедков, смятых пластиковых бутылок и полусгнивших крысиных тушек.
Всё это покрывал слой жирной, липкой пыли.
Она не знала, в каком районе находится дом, в подвале которого её заперли. Не знала даже, в каком городе оказалась.
Когда он стоял на пороге её квартиры, то выглядел как обычный курьер. Но стоило ей открыть дверь, как он метнулся к ней, точно злая тень.
Потом всё поглотила тьма.
Очнулась она уже здесь, в этой дыре.
Звук ключа, повернувшегося в замке, заставил её вздрогнуть.
Пульс мгновенно участился. Сердце гулко заколотилось, пока она, не отрываясь, смотрела на ржавую стальную дверь, с чудовищным скрипом поворачивавшуюся на петлях.
Этот звук походил на крик обезумевшей девочки.
Он вошёл.
Каждый его шаг сопровождался влажным чавканьем и сухим хрустом отбросов, которые тяжёлые ботинки размазывали и дробили подошвами.
Остановившись прямо перед ней, он посмотрел сверху вниз.
Неподвижный. Бесстрастный.
В тусклом свете его чёрные волосы казались неестественно тёмными, а лицо — восковым, как у куклы.
Но ей нужно было взять себя в руки.
— Прошу вас, — сказала она.
Собственный голос не показался ей ни истеричным, ни жалобным. Только едва уловимая дрожь могла выдать её страх — но для этого нужно было знать её очень хорошо.
— Поговорите со мной. Скажите, чего вы от меня хотите. Эти сообщения в Facebook… это ведь были вы, правда? У меня такое чувство, что вы что-то ищете. Я уверена: мы сможем найти решение и не разрушить жизнь ни вам, ни мне. Пожалуйста, просто поговорите со мной.
— Дело не в тебе.
Это были первые слова, которые он произнёс с тех пор, как похитил её из квартиры.
Холодные, лишённые всякого чувства, и всё же они зажгли в ней слабую искру надежды. Если удастся втянуть его в разговор, ему будет труднее причинить ей вред.
По крайней мере, ей хотелось в это верить.
— Тогда в ком? И в чём? — ей стоило огромных усилий, чтобы голос звучал так, будто это самый обыкновенный разговор. — Может быть, я смогу…
— Речь о твоём брате. Я проведу его через ад.
Он произнёс это так, словно она просто спросила, который час.
— Я заставлю его страдать так сильно, что он станет желать смерти. И если для этого потребуется, чтобы он знал, что страдаешь ты, значит, страдать будешь ты. Всё зависит от него.
Он по-прежнему говорил без малейшей интонации, почти как робот.
Она несколько раз сглотнула, пытаясь подавить подступающую панику.
Это монотонное, механическое нанизывание слов пугало её сильнее всего. Так не говорит ни один хотя бы наполовину нормальный человек.
— Но почему?.. — она почувствовала, как силы, с помощью которых ей до сих пор удавалось удерживать рассудок и не подпускать панику, стремительно покидают её. — Чего вы хотите от него?
— Он должен любить твою жизнь больше собственной. Больше, чем жизнь любого другого. Если он заколеблется, через ад ты пройдёшь ещё раньше него.
Она пыталась сосредоточиться на его словах, понять их вопреки жгучему страху, всё сильнее разгоравшемуся внутри, но не находила в них никакого смысла.
— Дай мне руку.
— Зачем? Я… я не могу встать, вы же знаете.
Внутренний голос подсказывал ей, что он собирается сделать с ней что-то ужасное. Что руку ему давать нельзя.
Паника неотвратимо сомкнула когти у неё на горле.
— Дай мне руку, — повторил он.
— Что вам нужно от моего брата? — она попыталась отвлечь его мягким, почти терапевтическим тоном. — Пожалуйста, скажите. Может быть…
Он двинулся так быстро, что она поняла, что произошло, лишь когда её левая рука уже оказалась в его ладони.
Он рванул её с такой силой, что она едва не рухнула на пол, затем слегка развернулся и зажал её предплечье между своей грудью и плечом.
Свободной рукой он полез в карман куртки.
Ей понадобилось мгновение, чтобы узнать предмет, который он вытащил.
Её глаза расширились. Одновременно она отчаянно попыталась высвободить руку.
— Что… что вы собираетесь этим сделать?
Он не ответил.
Когда он схватил её за мизинец, отвёл его в сторону и приставил садовые ножницы, она распахнула рот и закричала.
ГЛАВА 1
Макс застыл, не сводя глаз с письма.
Он прочитал его во второй раз, опустил руку с листком, уставился в пустоту и тут же снова поднял ее, пока разум лихорадочно искал другое объяснение — любое, кроме очевидного.
В третий раз взгляд неохотно пополз от слова к слову.
Только теперь разум перестал цепляться за мысль о злой шутке и искать другие объяснения. Он принял страшную, неотвратимую ясность послания.
Не владея собой, Макс судорожно сжал руки в кулаки, скомкал бумагу, и слова на ней превратились в нечитаемую кашу.
Имя вспыхнуло перед его внутренним взором, как сигнал тревоги, а за ним — лицо, искаженное ненавистью до безобразной маски.
Единственным человеком, которого Макс знал и кто был способен на такое из мести, был Александр Нойман. Бывший коллега. Психопат. Убийца.
Когда-то Макс не только дал решающую наводку, благодаря которой Ноймана разоблачили, но и в последний момент во время ареста помешал ему сунуть табельный пистолет в рот и нажать на спуск — чтобы уйти от того, что ждало его в тюрьме.
Полицейские за решеткой стояли даже ниже растлителей детей. Они были дичью: с ними каждый мог делать что угодно, и никто не пришел бы на помощь.
И хотя Нойман не просто убил проститутку, но затем еще долго и изобретательно глумился над ее телом, его отправили не в судебно-психиатрическую клинику, а в обычную тюрьму.
Этому поспособствовал эксперт, признавший его полностью вменяемым. И показания тех, кто его знал. В том числе — показания самого Макса.
Он снова увидел Ноймана перед собой: руки в наручниках за спиной, двое коллег держат его, выворачивая их сильнее, чем было нужно.
Свой, совершивший такое, мягкого обращения не заслуживал.
Макс вновь увидел взгляд, полный ненависти, которым Нойман буравил его, и безумный огонь, полыхавший в его глазах.
И снова услышал его голос:
— Что бы ни случилось дальше, я выживу. Как-нибудь. А потом вернусь и ударю тебя туда, где больнее всего. Я причиню тебе такую боль, что ты будешь мечтать о смерти.
— Проклятая тварь, — выдохнул Макс.
Он с размаху шлепнул скомканный лист на стол ладонью и выхватил из кобуры табельный пистолет.
Жест был совершенно бессмысленным. Но даже он давал хотя бы иллюзию опоры.
Взгляд упал на фотографию, стоявшую на буфете: он и Кирстен.
На снимке он сидел на корточках рядом с ее инвалидным креслом, и оба сияли, улыбаясь наперегонки, пока отец нажимал на затвор.
Это было два года назад. Один из редких семейных выездов с родителями.
Тогда мир еще не раскололся. Ни для нее, ни для него.
Их родители…
Если мать узнает, что происходит сейчас, она умрет от страха за Кирстен.
— Если ты ей что-нибудь сделаешь…
Сначала он прошептал это.
Потом, после короткой паузы, крикнул в стены квартиры Кирстен, словно похититель мог прятаться где-то здесь.
Но кричал он и в ту взрывную смесь ярости и ужаса, что бушевала внутри.
— Если ты тронешь ее, чертов псих, я тебя убью!
Он дышал прерывисто, когда обернулся и обвел комнату взглядом в поисках хоть какой-нибудь зацепки.
Но ничего не было. Все выглядело как обычно.
Макс убрал пистолет, сделал несколько шагов к входной двери, присел на корточки и внимательно осмотрел паркет.
Криминалисты прошлись бы здесь специальным пылесосом, в тонком фильтре которого осело бы все — даже волосы и мельчайшие частицы.
Никаких криминалистов.
Он выпрямился и потянулся за смартфоном.
Нет, в управление он звонить не станет. Если его начальник Горгес, узнает о случившемся, то немедленно отстранит Макса от дела — из-за личной вовлеченности.
После двух гудков Бёмер ответил:
— Что у тебя?
Голос у него был усталый, надтреснутый. Ничего удивительного: они только что завершили расследование особенно жестокой серии убийств, вымотавшей их до предела.
Но Макса сейчас это не интересовало. Его вообще не интересовало ничего, кроме одного: что этот безумец сделал с Кирстен — или еще сделает.
— Нужно срочно увидеться.
— Что случилось?
— Не по телефону.
— Хм… Ладно. У тебя?
По-видимому, Бёмер почувствовал, что произошло нечто серьезное, и не стал задавать лишних вопросов.
— Нет. Лучше не надо, — ответил Макс. — Возможно, этот тип следит за моей квартирой. Давай у тебя. Сможешь?
— Да.
— Уже еду.
Макс отключился, убрал в карман сначала телефон, потом измятый листок.
Это противоречило всему, чему его учили о работе с уликами. Но кто бы ни стоял за похищением, вряд ли он был настолько глуп, чтобы оставить на бумаге отпечатки пальцев.
До квартиры Бёмера в Вольмерсверте он добрался за четверть часа. Дважды водители из других машин показывали ему кулак — он игнорировал их преимущество на дороге.
Он этого даже не заметил.
Его мысли без конца возвращались к одной и той же фразе:
Похоже, Бёмер ждал его у самого входа: не прошло и двух секунд после звонка, как дверь распахнулась, и на пороге появился его старший напарник — плотный, коренастый, почти на полголовы ниже Макса.
На лице Бёмера так отчетливо проступала усталость, что не заметить ее было невозможно.
— Заходи, — сказал он, отступая в сторону.
Макс прошел мимо него по короткому коридору в гостиную — комнату, обставленную преимущественно в старомодных коричневых тонах; она с тем же успехом могла находиться и в доме его родителей.
Возможно, здесь еще чувствовалось присутствие пока еще жены Бёмера, съехавшей несколько месяцев назад.
Но Максу сейчас было не до того.
Он опустился в одно из мягких кресел и поднял взгляд на Бёмера, который подошел и остановился напротив, уперев руки в бока.
— Ну?
— Кирстен похитили.
Вся усталость вмиг слетела с лица напарника.
— Черт. Ты уверен?
Пока Бёмер опускался на диван, Макс достал письмо из кармана куртки и положил его на стол.
Бёмер молча взял листок и прочитал.
— Похоже на человека, у которого к тебе очень серьезный счет, — сказал он наконец, не выпуская письма из рук. — Думаешь, это тот самый, кто уже какое-то время доставал ее через Facebook?
Вот уже несколько месяцев Кирстен получала подозрительные сообщения по разным каналам в соцсетях, главным образом через Facebook.
Макс отнесся к этому серьезно, но, как теперь выяснилось, недооценил решимость этого ублюдка. Ошибка оказалась роковой.
— А кто еще? И я почти уверен, что знаю, кто за этим стоит.
Бёмер понимающе кивнул.
— Тот коллега, которого ты тогда взял? Тот самый, что поклялся тебе отомстить?
Макс кивнул.
— Он уже вышел?
— Не знаю. Но это можно выяснить. Поможешь?
Левая бровь Бёмера поползла вверх.
— Что за вопрос? Конечно. Я сейчас же позвоню Горгесу, соберу оперативную группу, и тогда…
— Нет.
— В смысле — нет?
— Ты разве не читал, что он написал?
— Читал. Никакой полиции, бла-бла-бла. Брось. Это же азбука любого похитителя.
— А вот это?
Резким движением Макс схватил листок, отыскал нужный абзац и вслух прочитал:
«
Он опустил лист и положил его обратно на стол.
— Если мы начнем официальное расследование, он ее убьет. И кто знает, что сделает с ней до этого.
Макс вспомнил фотографии с места преступления. Изуродованный, оскверненный женский труп.
Желудок свело так мучительно, что он едва не застонал.
— Нет, — сказал Бёмер. — Не убьет. И ты это знаешь. Он хочет отомстить тебе. Хочет сыграть с тобой в свою игру. А для этого Кирстен должна быть жива.
Макс ткнул пальцем в письмо.
— А это тогда что?
— Мне жаль. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, но… Макс, ты полицейский. Ты и сам все понимаешь.
Бёмер опустил голову, помолчал два-три вдоха, потом снова посмотрел на него.
— Это нужно понимать буквально. Что бы он ни задумал с ней сделать, он сделает это в любом случае. Даже если ты вообще ничего не предпримешь. Этого не изменить.
— Для тебя, может, и не изменить, — тихо ответил Макс. — А для меня есть разница. Огромная. Пощадит он ее, будет мучить или сразу убьет.
— Ты вообще обратил внимание на маленькую деталь, где он пишет, что ты убьешь человека?
— Да.
— И?
— Что — и?
— Что ты собираешься делать, если он поставит условие: либо ты соглашаешься, либо он убивает твою сестру?
— Я собираюсь найти этого ублюдка раньше, чем до этого дойдет, — ушел от ответа Макс.
Об этом он еще не думал. И сейчас думать не хотел.
Бёмер шумно выдохнул.
— Ты комиссар убойного отдела и уже прожужжал мне уши своими профилями преступников и рассуждениями о том, как мыслят эти ублюдки. Так подойди и к этому делу так же, как подходишь всегда. И сам ответь себе: действительно ли есть разница — действовать официально или нет? Кроме того, что с целой полицейской машиной за спиной шансов у нас несравнимо больше.
— Ты прав. Но есть и другое. Если мы дадим делу официальный ход, меня сразу отстранят — и ты это знаешь. И действовать сам я тоже не смогу, потому что Горгес приставит за мной наблюдение на каждом шагу, лишь бы не допустить именно этого.
— Да. И, судя по тому, что я сейчас от тебя слышу, он будет абсолютно прав. Я звоню шефу, и дальше запускается вся машина, чтобы найти Кирстен.
Макс вскочил.
— Нет. Не позвонишь. Во всяком случае, если тебе хоть сколько-нибудь дорого наше партнерство… и наша дружба.
Бёмер молча смотрел на него, не меняясь в лице.
Тогда Макс добавил тише:
— Хорст, если ты сейчас позвонишь Горгесу и этот тип что-то сделает с Кирстен, это будет на твоей совести.
Долгое мгновение они смотрели друг другу в глаза — почти как когда-то в школе, когда пытались понять, кто первым не выдержит и рассмеется. Только сейчас смеяться не хотелось никому.
Наконец Бёмер опустил взгляд и кивнул.
— Ладно. Попробуем по-твоему. Но ты должен понимать одну вещь.
Их взгляды снова встретились.
— Если он все-таки убьет ее, тебя до конца жизни будет мучить вопрос, можно ли было ее спасти, если бы у нас за спиной стоял весь полицейский аппарат.
— Если он ее убьет, — хрипло ответил Макс, — мне будет уже все равно, что станет с моей жизнью.
ГЛАВА 2
По дороге домой Макс лихорадочно перебирал в уме всё, что могло бы предотвратить то, о чём предупредил похититель: Кирстен предстояло страдать.
Но сколько он ни ломал голову, ничего, кроме одного, в голову не приходило: пока соглашаться на всё, чего потребует этот человек. По крайней мере сейчас. А значит, оставалось только ждать, когда эта сволочь снова выйдет на связь.
Хотя Макс почти не сомневался, что за всем стоит Нойман, он поймал себя на том, что и теперь думает о нём просто как о похитителе. Неужели принцип, по которому человек считается невиновным, пока его вина не доказана, и впрямь так глубоко въелся ему в плоть и кровь? Кто ещё мог быть способен на такую мерзость?
Несколькими нажатиями на кнопки рулевого управления он вывел на дисплей телефонную книгу и набрал номер Бёмера, но линия оказалась занята. Макс мог лишь надеяться, что напарник не успел сообщить ничего шефу.
Не прошло и двух минут, как Бёмер перезвонил.
— Ты уже пытался выяснить, выпустили ли Александера Ноймана? И если да, то когда? — без предисловий спросил Макс.
— Макс, ты только что от меня вышел…
— Пожалуйста, займись этим сейчас. Это важно. Если я начну расспрашивать сам, мне станут задавать лишние вопросы — из-за той его угрозы.
— А тебе не кажется, что тебя бы поставили в известность, если бы его освободили? Там ведь знают, что он тебе угрожал.
— В тюрьме? Не думаю. Тогда мы не стали поднимать шума.
— Ладно. Я проверю.
— Спасибо. Потом позвоню Горгесу и скажу, что мне нужно взять несколько дней отпуска.
— А я всё-таки думаю…
— Хорст, прошу. Я должен попробовать по-своему.
— И что ты собираешься делать?
— Ждать, пока он свяжется со мной и скажет, чего именно хочет. Может, позвонит. Если удастся с ним поговорить, вдруг появится шанс его переубедить.
Макс и сам понимал, что шанс этот ничтожен. Эта мразь зашла уже слишком далеко.
— Чего он от тебя хочет, он написал ещё в первом сообщении. Осталось понять детали.
— Посмотрим. И пожалуйста, сразу дай знать, как только что-нибудь выяснишь про Ноймана. Хорошо?
— Да. Конечно, — ответил Бёмер.
— Спасибо. До связи.
Закрыв за собой дверь квартиры, Макс бросил ключ в чашу на комоде и поднял с пола почту.
Два конверта: обычное письмо из страховой компании и коричневый мягкий пакет формата А5 без обратного адреса. Его имя было напечатано на вырезанной и наклеенной полоске бумаги. Ни адреса, ни марки.
Сердце глухо ударило в рёбра.
Едва он дрожащими руками надорвал пакет сверху, как сразу понял: внутри не письмо. Там лежало что-то ещё. Небольшое. Твёрдое.
Сначала он вытащил лист бумаги, и от одного его вида у Макса неприятно засосало под ложечкой. На лицевой стороне сложенного вдвое листа темнело пятно — словно зловещий глаз уставился прямо на него. Макс видел достаточно засохшей крови, чтобы безошибочно понять, что это такое.
Прежде чем развернуть лист и прочесть записку, он раздвинул края пакета, заглянул внутрь и едва не выронил его.
Там, зажатый между слоями внутренней плёнки в нижней части пакета, лежал палец.
Макс застонал и попятился, пока не ударился спиной о стену. Тяжело дыша, он прислонился к ней и замер, держа пакет на отлёте, как тикающую бомбу, заставляя себя собраться.
Он, чёрт возьми, полицейский.
Что бы ни происходило, Кирстен это не поможет, если он поддастся панике и перестанет ясно мыслить.
Сделав глубокий вдох, он снова заглянул в пакет. Судя по размеру, это был женский мизинец. Мизинец Кирстен.
С усилием оттолкнувшись от стены, Макс прошёл на кухню, держа в одной руке пакет, а в другой — сложенный лист.
Там он дрожащими руками вытащил из ящика новый пакет для заморозки, положил его на столешницу и наклонил над ним почтовый пакет так, чтобы палец выкатился наружу и остался лежать на пластике.
Макс знал: это палец его сестры, хотя кожа уже посерела, а ноготь потемнел. Он узнал его по форме.
От этой мысли к горлу подкатила тошнота, и ему пришлось сдерживать рвотный позыв.
Когда спазм немного отпустил, он внимательно осмотрел край раны: кожа была овально сплющена и местами вдавлена внутрь. Похоже на след от щипцов. Его снова замутило; он отвернулся и несколько раз судорожно сглотнул.
Больше не глядя на палец, Макс достал из навесного шкафчика стакан, налил воды из-под крана и сделал несколько больших глотков. Холодная вода немного привела его в чувство.
Поставив стакан, он понял, что готов прочесть записку.
Он развернул лист на столешнице и начал читать.
Строки поплыли у Макса перед глазами. На лбу выступил холодный пот.
Он тряхнул головой — жалкая попытка прогнать подступившее головокружение. Когда это не помогло, он опёрся предплечьями о столешницу и уронил лоб на сцепленные руки.
Так он стоял, пока не почувствовал, что может читать дальше.
Когда он выпрямился и снова заставил себя смотреть на слова, то не смог бы сказать, прошла минута или десять.
Макс отвернул голову.
Он больше не мог ни секунды смотреть на строки, написанные этим безумцем. Закрыв глаза, он сосредоточился на дыхании и попытался прогнать образы, которые настойчиво лезли в сознание и с невыносимой ясностью показывали, как этот псих подносит щипцы к пальцу Кирстен, как от безымянного ужаса и боли искажается её лицо.
Жизнь Кирстен могла зависеть от того, сохранит ли он ясность рассудка. Он должен был делать то, что велел похититель. И хотя Макс не понимал, почему именно Хильгер должна ему помочь, это всё же было лучше, чем остаться совсем одному.
Что до Бёмера… Макс не представлял, как теперь быть, но одного короткого взгляда на палец хватило, чтобы понять: от указаний лучше не отступать.
Откуда ему известно, что между старшим комиссаром Вереной Хильгер и Хорстом Бёмером за последние недели что-то начало завязываться? Либо он следил за Бёмером так же, как за Кирстен и самим Максом, либо получал по внутренним каналам сведения о том, что происходит в управлении.
Макс взглянул на кухонные часы. Немногим больше четырёх. До звонка Верене Хильгер оставалось ещё почти два часа. Вполне достаточно, чтобы поговорить с Горгесом.
Но прежде чем найти в адресной книге телефона номер начальника, он всё же заставил себя взять палец вместе с пакетом, на котором тот лежал, и убрать его в отделение на дверце холодильника.
По дороге в гостиную он думал только об одном: почему похититель требует, чтобы он позвонил именно Верене Хильгер?
Старший комиссар работала у них всего около трёх месяцев и приехала из Кёльна, где тоже служила следователем в убойном отделе.
Кёльн…
Сразу после окончания учёбы Макс работал с Нойманом в Кёльне — в то самое время, когда тот совершил убийство. Их обоих временно прикомандировали туда, потому что местному управлению несколько месяцев не хватало людей.
Вполне возможно, Хильгер и Нойман были знакомы ещё с тех времён.
А если так — насколько близко?
Что, если Нойман — если, конечно, именно он похитил Кирстен, — получал внутреннюю информацию из управления от Верены Хильгер?
Что, если всё это было частью его, их общего плана? Её перевод в Дюссельдорф, интрижка с Бёмером…
Макс несколько раз провёл ладонями по лицу.
Нет. Этого не может быть. Этого не должно быть.
Он считал, что неплохо разбирается в людях, и Верена Хильгер казалась ему открытым, честным человеком, неспособным на такую чудовищную игру.
И всё же…
Его рассуждения выглядели безупречно логичными. Если он сейчас обратится к ней за помощью, она сможет сообщать Нойману о каждом его шаге.
Что бы тот ни задумал.
ГЛАВА 3
Макс думал о Бёмере, который, вероятно, именно сейчас наводил справки о Ноймане. По его, Макса, настоянию.
Если Кирстен и в самом деле похитил Александр Нойман, а Верена Хильгер действительно с ним заодно, похититель очень скоро узнает, что Бёмер им интересуется. И тогда, возможно, решит, что Макс, вопреки запрету, по-прежнему поддерживает связь с напарником.
Слишком много «если». Слишком много «возможно». И все же этого могло хватить, чтобы Нойман продолжил калечить Кирстен.
От этой мысли Макс тихо застонал. Резким движением он схватил телефон, открыл список быстрого набора и нажал на имя напарника.
— Да, это снова я, — сказал он, когда Бёмер ответил.
— Есть новости?
— Я хотел сказать только одно: лучше тебе пока ничего не предпринимать, — уклончиво произнес Макс. — Я сам выясню, снова ли Нойман на свободе.
— Он выходил на связь. И велел тебе сказать именно это.
Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Отпираться не имело смысла.
— Да. Давай хотя бы на время так и поступим. Хорошо?
— Мне трудно выполнять указания психопатических ублюдков. Ты уверен, что хочешь именно этого?
— Я не хочу, Хорст. Я вынужден.
— Ладно. Но подумай как следует, что ты делаешь. В одиночку тебе с этим типом не справиться. У него твоя сестра. А значит, все козыри у него в руках. Он может потребовать от тебя что угодно.
— Я знаю. Но не могу рисковать тем, что он причинит ей вред. Поэтому пока буду делать все, что он скажет.
Бёмер промолчал. И лишь когда Макс уже собирался спросить, на линии ли он, произнес:
— Я могу действовать очень осторожно. Так, что никто посторонний ничего не заметит.
— Нет. Кто знает, какие у него еще остались каналы в полиции. Я не могу так рисковать. Пойми.
Снова повисла пауза. Бёмер, казалось, взвешивал его слова, прежде чем наконец сказать:
— Позвони, если передумаешь. Или если все-таки решишь, что я могу помочь.
— Позвоню. Спасибо.
Макс завершил разговор и еще несколько секунд смотрел на дисплей, где по-прежнему высвечивалось имя Бёмера.
Поначалу отношения у них складывались непросто. Бёмер не слишком одобрял метод Макса — подходить к расследованию убийств с учетом психологических факторов и опираясь на научные данные. Попытки младшего напарника проникнуть в логику преступника он считал пустой тратой времени.
Сам Макс, в свою очередь, полагал манеру Бёмера вести расследование безнадежно устаревшей.
Со временем, однако, оба поняли: разница в образе мышления не мешает им, а, напротив, идет на пользу. Она делала их сильнее. И именно теперь, когда речь шла не о постороннем человеке, а о его собственной сестре, Макс был вынужден отказаться от опыта напарника.
Разговор с Горгесом оказался коротким и прошел именно так, как Макс и ожидал. Начальник с пониманием отнесся к тому, что после последнего дела — с его чудовищной жестокостью и развязкой, потрясшей всех, — Максу необходимо немного передохнуть.
Они условились, что через несколько дней Макс сам выйдет на связь.
Он отложил телефон, откинулся на спинку дивана и, закрыв глаза, запрокинул голову.
Его младшая сестра.
Похищена психопатом, который истязал и калечил ее лишь затем, чтобы доказать ему, Максу, серьезность своих намерений.
Словно судьба и без того не испытала Кирстен достаточно жестоко — той аварией, когда пьяный водитель сбил ее с велосипеда и навсегда усадил в инвалидное кресло.
Перелом четвертого грудного позвонка. Повреждение спинного мозга. Паралич нижней части тела. Тогда ей было восемь лет.
Когда он впервые увидел сестру — худенькую девочку с печальными глазами — в огромной больничной коляске, где она казалась совсем крошечной и потерянной, у него едва не разорвалось сердце.
Но Кирстен быстро научилась жить по-новому. Более того — сумела сохранить такой светлый и мужественный взгляд на мир, что раз за разом поражала его своей жизнерадостностью. А когда плохо становилось ему самому, заражала этой силой и его.
Теперь же она оказалась в руках безумца и должна была страдать вместо брата — только потому, что ему когда-то вздумалось стать полицейским и защищать людей от таких тварей.
Макс поднял голову и невидящим взглядом уставился в стену напротив.
За последние два года он слишком многое увидел. И на собственной шкуре узнал, на что способны мужчины и женщины. Люди, которые не заслуживали называться людьми, потому что в них не было ни искры человечности. И то, что отличало их от животных, не делало их человечнее: ни одно животное не убивает другое просто из жажды убивать.
Да, им удалось поймать нескольких таких безумцев и положить конец их отвратительным деяниям. Но лишь затем, чтобы понять: они сражаются с гидрой, у которой на месте одной отсеченной головы вырастают две новые.
И какова цена, которую он уже заплатил — и продолжал платить сейчас? Стоило ли оно того?
Макс медленно опустился набок, положил голову на подлокотник дивана и закрыл глаза.
Почти сразу перед внутренним взором поплыли картины. Счастливые мгновения, прожитые с Кирстен. Вечера с вкусной едой и долгими разговорами.
Споры, в которых она не раз своим спокойным, рассудительным тоном убеждала его, что он ошибается. Он многому у нее научился, хотя и был старше. И снова возникали образы. Вереница прожитых вместе мгновений. Мгновений, в которых оба ежеминутно чувствовали, какое это счастье — быть друг у друга.
Он переживал их заново. Смеялся. Плакал…
Когда Макс снова открыл глаза и понял, что уснул, он резко вскинулся и посмотрел на часы. Без десяти шесть.
Едва успел.
Еще немного — и он пропустил бы звонок Верене Хильгер.
Он чувствовал себя разбитым и тряхнул головой, пытаясь стряхнуть свинцовую тяжесть, сковавшую тело, но безуспешно. Тогда поднялся и, слегка пошатываясь, пошел в ванную, где плеснул в лицо холодной водой.
Повторив это несколько раз и вытеревшись полотенцем, он немного пришел в себя.
Уперевшись руками в край раковины, Макс посмотрел на свое отражение. Если бы в ту минуту его хоть сколько-нибудь волновал собственный вид, он бы ужаснулся. Под глазами залегли серые полумесяцы, кожа стала тусклой, почти мертвенно-бледной. Даже коротко подстриженные темно-русые волосы казались безжизненными.
Он выглядел не на тридцать два, а скорее на шестьдесят.
Макс отвернулся.
Без четырех шесть.
Вернувшись в гостиную, он взял телефон, убедился, что Бёмер больше не звонил, и открыл адресную книгу.
Телефон Хильгер звонил до тех пор, пока не включилась голосовая почта, после чего Макс сбросил вызов. Возможно, она еще была в управлении и просто перевела мобильный в беззвучный режим.
На миг он подумал позвонить туда, но тут же отказался от этой мысли. Ему вовсе не хотелось объясняться с коллегами, если ее там не окажется. Он решил подождать несколько минут, а потом попробовать еще раз — снова на мобильный.
Понадобилось семь попыток и три четверти часа, прежде чем она наконец ответила.
— Макс! — Она говорила запыхавшись. — Я в студии, только что закончила часовую тренировку по джампингу. Видела, что ты уже несколько раз звонил, и как раз собиралась перезвонить. Это из-за последнего дела? Если тебе нужно с кем-то поговорить или я могу чем-то помочь…
Поток ее слов буквально обрушился на Макса, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы перебить ее.
— Нет, дело в другом. Мою сестру, Кирстен… похитили.
— Боже мой! — В ее голосе звучало такое потрясение, что либо оно было искренним, либо Верена Хильгер только что выдала игру, достойную «Оскара». — Когда? В управлении я еще ничего об этом не слышала. Господи, это ужасно.
— И не могла слышать, потому что там об этом не знают. Похититель пригрозил замучить ее до смерти, если я обращусь в участок.
— Но такие типы всегда так говорят. Ты правда думаешь, что он на это способен?
— Да. Думаю.
Макс рассказал ей о содержимом конверта и о письме, которое там лежало.
— Это чудовищно, — тихо сказала Хильгер.
— Да.
— Что говорит Хорст?
— Он принял мое решение.
— Но почему я? Откуда он знает обо мне? И почему ты должен звонить именно мне и просить помощи?
— Ты ведь из Кёльна. Тринадцать лет назад ты уже работала там в уголовной полиции? И тебе знакомо имя Александр Нойман?
— Да, тогда я уже была в убойном отделе. И, конечно, это имя мне знакомо. Тот самый подонок в полицейской форме, который убил молодую женщину, а потом надругался над ее телом. Я никогда нарочно не заводила об этом разговор, но знаю и то, что именно ты дал ключевые зацепки, которые привели к его аресту. И что ты… Постой… ты думаешь, за этим может стоять он? Тогда это, возможно, объясняет и…
— Подожди, — перебил ее Макс. — Не отключайся, тут кто-то звонит.
Он отнял телефон от уха и взглянул на экран. Анонимный номер. Макс переключился на новый вызов, оставив Хильгер на удержании.
— Похоже, ты все-таки дозвонился до своей коллеги.
Голос звучал глухо и неразборчиво, словно говоривший обернул телефон тканью. Но в одном Макс был уверен: это был тот самый ублюдок, который клещами изуродовал Кирстен палец. Сердце у него заколотилось так сильно, что пульс, казалось, отдавался в барабанных перепонках.
— Если вы еще хоть раз что-нибудь сделаете моей сестре…
— Заткнись! — резко оборвал его мужчина. — И брось эти детские угрозы. Слушай внимательно и не перебивай, если не хочешь завтра получить еще одну посылку. Сейчас ты скажешь своей коллеге, что собираешься к ней приехать. Скажем, через час. Этого времени ей хватит, чтобы добраться домой и принять душ.
Значит, он знал, что Хильгер на тренировке. Почему Макс должен был звонить ей именно в это время?
— Через час я снова выйду на связь. К тому времени ты должен быть у нее и включить громкую связь, потому что то, что я скажу, заинтересует ее не меньше, чем тебя. Обещаю, тебя ждет сюрприз. И если Бёмер окажется хоть где-то поблизости или хоть что-то об этом узнает, твоя сестра лишится еще двух пальцев.
В следующую секунду связь оборвалась.
Мысли Макса лихорадочно заметались. Вероятность того, что похититель — Нойман, становилась все выше. Хильгер тогда работала в убойном отделе. Если у этого ублюдка было сообщение для них обоих, это могло означать только одно: она тоже входит в круг его мести.
Глубоко вдохнув, Макс снял ее с удержания.
— Ты еще здесь?
— Да, конечно. Что-то случилось?
— Это был похититель, — сказал он. — Он велел мне приехать к тебе. Через час снова позвонит и скажет что-то, что ты тоже должна услышать.
— Я тоже?
— Да.
— Тогда, выходит, это и правда связано с тем давним делом.
— Я тоже так думаю. Ну что, я могу приехать?
— Конечно. У тебя есть мой адрес?
— Нет. Я знаю только, что ты живешь где-то в Лиренфельде.
Она продиктовала ему адрес.
— Какую роль ты тогда сыграла в аресте Ноймана? — спросил Макс, записав улицу и номер дома.
— Никакой особенной. Я была тогда совсем молодой сотрудницей и присутствовала только при том, как мы доставили его к следственному судье.
— Тогда почему он втягивает тебя в это?
— Скоро, наверное, узнаем, — предположила она. — Значит, увидимся у меня?
— Да. И еще… Он сказал, что если Хорст что-нибудь узнает или окажется поблизости, он причинит Кирстен вред. И я знаю, что это не пустые слова.
— Сволочь. Не волнуйся, я никому ничего не скажу.
— Спасибо. Тогда до скорого.
Макс отложил смартфон и уставился в одну точку на паркете.
Почему именно Верена Хильгер, если она почти не имела отношения к тому давнему делу? И что имел в виду похититель, обещая Максу сюрприз?
Пока за окнами мелькали яркие фасады домов на главной улице юго-востока Дюссельдорфа, Макс снова и снова пытался понять, какое отношение его коллега может иметь ко всему происходящему. Но всякий раз приходил к одному и тому же выводу: это должно быть связано с ее прошлой службой в кёльнской криминальной полиции. А значит, становилось ясно и то, кто похитил Кирстен.
Хорст рассказывал Максу, что Хильгер живет в квартире на третьем этаже красивого пятиэтажного старого дома в Лиренфельде. И, как теперь видел Макс, ничуть не преувеличивал. Фасад в стиле грюндерцайт сиял безупречной белизной и наводил на мысль, что его покрасили совсем недавно.
Макс припарковал свой VW CC на противоположной стороне улицы и вошел через незапертую дверь в чистый, ухоженный подъезд. Несмотря на заметную модернизацию внутри, лифта в доме не было, так что вскоре он уже стоял перед дверью Хильгер, тяжело дыша после подъема по лестнице.
Когда на его звонок никто не открыл, он отступил на шаг и проверил табличку на двери — не ошибся ли квартирой. Но на ней витиеватым почерком ясно значилось ее имя.
Он уже поднял руку, чтобы позвонить снова, как вдруг услышал ее приглушенный дверью голос:
— Входи, открыто.
Наверное, она только что вышла из душа. Макс открыл дверь и увидел небольшую прихожую, переходившую в просторную гостиную, обставленную светлой мебелью. В противоположной стене были два больших окна, из которых открывался вид на крыши соседних, более низких зданий.
Самой Хильгер нигде не было видно; вероятно, она еще была в ванной.
Макс закрыл за собой дверь и сделал два шага в квартиру.
А потом мир взорвался.
ГЛАВА 4
Во рту у него пересохло так, что, когда он машинально попытался сглотнуть, тело свело приступом кашля — хотя сглатывать было нечего. От затылка к темени простреливали огненные вспышки боли, и, похоже, именно они вернули ему память: ещё не успев толком разлепить налитые свинцовой тяжестью веки, он уже вспомнил, что произошло.
Он лежал на полу, потому что его оглушили, едва он вошёл в квартиру Хильгер. Хильгер… значит, она всё-таки была заодно с этим ублюдком. Заманила его к себе, чтобы ударить исподтишка и вывести из строя. Он попытался пошевелить руками. Получилось. Не связан.
Наконец ему удалось приоткрыть глаза. Первым, что он увидел, было психоделическое месиво из перетекающих друг в друга серых тонов. Он несколько раз моргнул, и расплывчатые пятна начали рассеиваться; взгляд постепенно обретал резкость, словно он наводил фокус на объективе камеры.
В этой серой мути начали проступать цвета, контуры… тело. В нескольких метрах перед ним кто-то лежал на спине, вытянув ноги в его сторону. Неподвижно. Без сомнения, женщина. Он различил тёмные волосы… Хильгер.
Издав звук, который даже ему самому показался чужим, Макс с усилием приподнялся, переходя в полусидячее положение. В затылке тут же взорвалась такая боль, что он едва снова не потерял сознание. Только не это. Ни в коем случае нельзя снова отключаться.
Там, перед ним, на полу лежала Хильгер. Без сознания.
Макс перенёс вес тела, подался вперёд — и тут же ощутил новую боль в правой руке. Несколько секунд он тупо смотрел на оружие, которое всё это время сжимал в ладони, опираясь ею о пол. Холодный металл так сильно врезался в костяшки, что кожа вокруг побелела. С первого взгляда было ясно: табельное оружие. И столь же ясно — не его. Эта модель была новее.
— Что за чёрт… — вырвалось у него. Это прозвучало скорее как хрип, чем как слова.
Пока он выпрямлялся, стараясь освободить руку от тяжести пистолета, внутри поднималось смутное предчувствие. Пока ещё глухое, бесформенное. Но, когда взгляд снова упал на неподвижное тело, оно стало обретать очертания. Свободной рукой он нащупал свою кобуру. Пистолет был на месте.
Макс оглядел комнату. Судя по всему, кроме него и Хильгер, здесь никого не было. Игнорируя жгучую боль в затылке, он пополз на четвереньках к неподвижному телу, по-прежнему не выпуская чужой пистолет из руки. Вот ступни. Ноги. Лицо.
Он замер.
Во лбу, над левой бровью, зияла дыра. Глаза были тусклыми, пустыми и смотрели мимо него.
Механически Макс поднял правую руку, поднёс ствол к лицу и втянул воздух — и в ту же секунду понял: пуля, пробившая голову его коллеги и вырвавшая из неё жизнь, почти наверняка была выпущена из этого пистолета. Потом он поднёс к носу руку — и понял ещё кое-что: он действительно держал это оружие. Пусть и не по собственной воле.
Макс, тяжело застонав, поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на пульсирующую в затылке боль.
Нужно было позвонить Бёмеру. Даже если…
Словно дождавшись этой мысли, в кармане зазвонил телефон. Но звонил не Бёмер.
— Ты очнулся. Хорошо, — раздался глухой, трудно различимый голос. — Значит, уже увидел, что убил свою коллегу.
— Я не убивал свою коллегу. И вы это прекрасно знаете. Что это за больная игра?
— Твои отпечатки на оружии. В её квартире найдут твою ДНК.
— Это вы ударили меня, когда я вошёл. Если вы всерьёз думаете, что меня сочтут убийцей, вы ещё безумнее, чем я думал.
— Посмотрим. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал с оружием.
Макс вспомнил то давнее убийство. Вспомнил, что Нойман сделал с телом проститутки. Вспомнил фотографии. Нойман использовал, помимо прочего, его оружие… Только огромным усилием воли Макс сдержал рвотный позыв.
— Что? — хрипло выдавил он.
— В каком смысле — что?
— Что я должен сделать с её оружием?
— Выбрось в кусты. Прямо напротив дома.
Облегчение оттого, что похититель требует всего лишь выбросить пистолет в кусты, вернуло Максу хоть немного сил.
— Чёрта с два.
— Хорошо. Как хочешь. Когда вернёшься домой, тебя будет ждать конверт. На этом разговор окончен.
— Нет. Подождите.
— Так что? Сделаешь?
Внутри Макса шла борьба, в которой он в любом случае оставался проигравшим. Важно было только одно: чтобы не проиграла Кирстен.
— Ладно.
— Что значит «ладно»?
— Ладно. Сделаю.
— Вот и хорошо. Я жду. Ровно одну минуту. Тебе и так пора убираться оттуда. Твои коллеги уже получили сообщение о выстреле. Думаю, через пару минут они будут на месте. Представь себе: коп — и в тюрьме. Не сахар, уж поверь.
Взгляд Макса снова упал на дыру во лбу Хильгер.
— Этого не будет.
— Кто знает… В любом случае сейчас ты уйдёшь и выбросишь оружие в кусты. Я наблюдаю за домом из безопасного места. Если через минуту тебя не будет на улице, я подготовлю для тебя новую посылку. Время пошло.
Внутри Макса будто что-то оборвалось. Что-то, до сих пор удерживавшее ярость в узде. Что-то, позволявшее разуму брать верх и снова и снова напоминать: Кирстен в руках этого безумца.
— Выходи! — заорал он в телефон. — Выходи, трусливая мразь! Покажись — и покончим с этим прямо сейчас. Я засуну тебе этот чёртов ствол в рот и спущу курок. Но на это у тебя кишка тонка, верно? Ты боишься посмотреть мне в глаза, я прав? Потому что ты трус. И если ты ещё хоть раз тронешь Кирстен, я тебя убью. Слышишь? Я оборву твою жалкую жизнь, клянусь.
— Ты закончил? — Голос по-прежнему звучал глухо и совершенно спокойно.
— Нет. С тобой я ещё не закончил.
— Очень жаль. Для твоей сестры.
Прежде чем Макс успел ответить, связь оборвалась.
Макс сунул телефон в карман джинсов и посмотрел вниз, на мёртвое тело Хильгер. Если он сейчас сбежит, то станет подозреваемым — даже для Бёмера. Но если останется… одна минута.
Макс резко развернулся и бросился из квартиры так быстро, как позволяло его состояние. На лестнице он перескакивал через две ступеньки и, выбежав из подъезда, остановился снаружи, тяжело дыша и озираясь по сторонам. Ничего. Но где-то вдали уже выли сирены по меньшей мере двух полицейских машин.
Коллеги ехали сюда. И у него не было никакой возможности объяснить им, что произошло, если он не хотел рисковать тем, что Кирстен продолжат мучить и калечить. И всё же Хорст знал бы: Макс никогда не убил бы Хильгер. К тому же позже он мог бы ему позвонить.
Но сейчас нужно было исчезнуть.
Бросив ещё один быстрый взгляд по сторонам, Макс побежал к кусту, росшему рядом с тем местом, где стояла его машина. Он швырнул пистолет в густую листву, и тот сразу исчез под листьями. Так вероятность того, что его быстро найдут, становилась значительно меньше.
Через несколько секунд Макс уже сидел за рулём своего CC. Тронувшись, он слишком резко отпустил сцепление, и машина дёрнулась вперёд с визгом шин, прежде чем он заставил себя сбавить скорость. Нельзя было привлекать внимание патрульных. Если его сейчас остановят, для Кирстен это может обернуться катастрофой.
Через квартал навстречу ему пронеслись две патрульные машины, но не замедлились и не развернулись. Макс, затаив дыхание, следил за ними в зеркало заднего вида.
Мысли лихорадочно метались. Как только патрульные найдут тело Хильгер, они вызовут убойный отдел. Если Бёмер узнает, кто жертва, сорвётся на место как одержимый. Макс слишком хорошо знал по собственному опыту, что в такие минуты творится в душе его напарника.
Бёмер наверняка ему позвонит. Даже если тот пока не знает, что Макс был на месте преступления, всё равно сложит два и два и поймёт, что убийство связано с тем давним делом в Кёльне. И с похищением Кирстен. Как Бёмер отреагирует на историю, которую услышит от него?
Для разнообразия Макс попытался поставить себя не на место убийцы, а на место напарника. Не вышло.
Когда квартира Хильгер и район Лиренфельд уже давно остались позади, Макс свернул в парковочный карман у правого края дороги и заглушил двигатель. Он положил дрожащие руки на руль и опустил на них голову.
Было чувство, будто его заставляют жить чужой жизнью. Жизнью человека, который вот-вот потеряет всё, что делало его самим собой. Но всё было ещё хуже — потому что это и была его собственная жизнь, летящая ко всем чертям. И жизнь его сестры, которой приходилось выносить невыразимое лишь потому, что он, Макс Бишофф, непременно захотел стать полицейским. И теперь из-за этого уже погиб человек.
Перед глазами снова встали глаза Хильгер — тусклые, устремлённые мимо него в пустоту, будто даже после смерти она презирала его за то, что с ней сделали из-за него.
Сколько ещё людей будут страдать, пока этот психопат не насытится своей местью? И сколько ещё умрёт?
Причина, по которой Макса заставили так поспешно покинуть место преступления, была очевидна. Теперь он выглядел подозрительно. Почему невиновный человек, да ещё и полицейский, станет бежать с места убийства? А тут ещё и исчезнувшее орудие преступления — табельный пистолет Хильгер…
С другой стороны, Бёмер, как бы ни был раздавлен её смертью, никогда всерьёз не поверит, что Макс действительно мог её убить.
Макс чувствовал: с каждой секундой сосредотачиваться становится всё труднее. Он отчаянно пытался думать, но мысли больше не складывались в связную цепь. В конце концов он сдался, отпустил контроль. Только на пару минут. Потом снова сможет рассуждать логически. Только на мгновение он позволил себе плыть по течению и ни о чём не думать.
Когда телефон снова зазвонил, он вздрогнул и резко выпрямился. Он не знал, сколько просидел так, уткнувшись лбом в руки на руле. Часы на панели показывали, что было без нескольких минут десять.
Уверенный, что сейчас услышит отчаянный голос Бёмера, он ответил на звонок, даже не обратив внимания на скрытый номер.
— Езжай в Старый город, — приказал глухой голос похитителя. — На подземную парковку «Альтштадт Райн-Уфер». Первый подземный уровень, последнее место справа. За колонной.
— Какого чёрта…
Продолжать было бессмысленно. В трубке уже звучали короткие гудки.
Макс уставился на дисплей, чувствуя, как внутри поднимается неукротимая ярость. Он превратился в игрушку этого психопатического убийцы и был вынужден плясать под его дудку, потому что эта тварь держала Кирстен у себя.
Вот и всё.
И какой теперь смысл в том, чтобы всю жизнь подчинять профессии, постоянно рисковать собой, изо дня в день сталкиваться с мерзостями, на которые способны люди, с извращённостью, снова и снова превосходящей пределы воображения всякого хоть сколько-нибудь нормального человека? Что толку во всём этом, если всё так легко перечеркнуть, просто наплевав на закон, — и тем самым получить подавляющее преимущество над теми, кто обязан этот закон соблюдать?
Решительным движением Макс набрал номер Бёмера.
По крайней мере это он выяснит сейчас же, наплевав на любой приказ этого ублюдка.
— Да? — ответил Бёмер.
Уже по одному этому слову Макс понял: его напарник знает о смерти Верены Хильгер.
— Это я, — сказал Макс, хотя и понимал, что это лишнее. — Ты уже знаешь?
— Я стою в квартире Верены.
Голос был Бёмера — и в то же время будто не его. В нём не было той силы, которой напарник обычно придавал вес каждому слову.
— Она мертва, Макс. Верена мертва. Её застрелили.
— Мне очень жаль.
— Какое ты имеешь к этому отношение?
— Хорст, я…
— Видели, как из дома вышел мужчина. По описанию — вылитый ты. Он что-то бросил в кусты. Оружие. Мы его нашли и скоро узнаем, оно ли было орудием убийства. Машина, на которой он поспешно уехал, тоже была похожа на твою. Макс… какое ты имеешь к этому отношение?
— Я был там. Должен был встретиться с Вереной, но, когда вошёл в квартиру, меня оглушили. Когда я очнулся, она уже была мертва, а у меня в руке был пистолет. Табельный, думаю, её. Вы установите, что пуля, убившая её, была выпущена из этого оружия. И найдёте на нём мои отпечатки. Но ты ведь знаешь: я бы никогда этого не сделал.
— Почему ты не остался? Почему не дождался меня?
От отчаяния, прозвучавшего в голосе Бёмера, Максу хотелось закричать.
— Почему, Макс? Я бы предпочёл услышать это от тебя, а не от какого-то коллеги, которого даже не знаю. Предпочёл бы, чтобы ты сам рассказал мне на месте, что произошло.
— Этот тип позвонил мне и сказал, что уже сообщил в полицию. И что, если я не уйду из квартиры в течение минуты и не выброшу пистолет в кусты, он причинит вред Кирстен. У меня не было выбора, Хорст.
— Выбор есть всегда.
— Что? О чём ты вообще говоришь? Ты же знаешь, на что способен этот тип. Я должен был рискнуть тем, что он отрежет Кирстен ещё два пальца, только чтобы дождаться тебя на месте? Постой… Что именно ты имеешь в виду, когда говоришь: «Выбор есть всегда»?
— Один палец в обмен на жизнь? Я сказал то, что сказал, Макс. Почему ты не позвонил мне?
— Но я же звоню тебе сейчас.
— Слишком поздно.
Они замолчали, и Макс попытался понять, что именно имел в виду напарник.
Наконец Бёмер произнёс так тихо, что Макс едва расслышал:
— Прости. Я знаю, в каком ты положении. Просто…
Голос у него сорвался.
— Да. Я знаю.
Бёмер снова помолчал несколько секунд, затем сказал:
— Мне нужны твои показания.
— Сейчас не могу. Он велел мне…
Паркинг в Старом городе. Он должен ехать.
— Хорст, мне нужно заканчивать. Он назначил мне встречу. Я не могу сказать где. Должен понять, что ему там нужно. Я ещё свяжусь с тобой, хорошо?
— Макс, мне срочно нужно…
Но Макс его уже не слышал.
Он отключился.
ГЛАВА 5
По дороге в Старый город Макс лихорадочно пытался представить, что ждет его в паркинге. Еще одно письмо с новыми указаниями? К чему ведет эта игра? Чего добивается этот ублюдок?
В следующую секунду он мысленно выругал себя: и так было ясно, что задумал Нойман. Он хотел, чтобы Макса осудили за убийство и отправили за решетку. Хотел, чтобы Макс, полицейский, прошел через то же, что когда-то выпало ему самому.
И все же Макс не мог понять: неужели Нойман и впрямь считает, будто все окажется так просто?
Эта мысль напомнила ему о другом: нужно выяснить, когда Ноймана освободили. В том, что тот уже на свободе, Макс больше не сомневался.
У въезда в паркинг цифровое табло зеленым светом сообщало: свободно 547 мест. Для глубокой ночи в этом не было ничего удивительного.
Макс опустил стекло и взял парковочный талон, торчавший из автомата, как высунутый язык. Затем съехал на первый подземный уровень и понял, что придется проехать его почти целиком, чтобы добраться до места, которое указал похититель.
Это было одно из немногих мест, где в такой час еще стояла машина, — видавший виды «Мерседес». В скудном свете ночного паркинга автомобили казались диковинными зверями, которых держали на привязи на почтительном расстоянии друг от друга.
Макс поставил свой CC наискосок, заняв два места рядом с «Мерседесом», и вышел. Судя по слою пыли на темном кузове, машина стояла здесь уже давно.
Он вынул пистолет из кобуры и посмотрел на круглый бетонный столб. Тот, как и многие другие — подпирающие потолок через каждые три парковочных места, — еще сильнее стеснял и без того узкое пространство. Между ним и задним левым крылом «Мерседеса» оставалось всего несколько сантиметров.
Чтобы обойти столб, Максу пришлось обогнуть машину. По другую его сторону, слабо освещенная одной из редких неоновых ламп, на полу лежала красная пластиковая коробочка. Из таких дети носят в школу бутерброды.
Только подойдя ближе, Макс заметил, что из-под нее выглядывает край конверта.
Механическим движением он убрал пистолет, присел на дрожащих ногах и потянулся к коробочке. Еще не подняв ее, он уже догадывался, что увидит внутри.
Глаза наполнились слезами. На миг тусклое пространство расплылось, а потом они перелились через край и влажными дорожками побежали по щекам.
С сухим щелчком Макс отстегнул пластиковую защелку, откинул крышку и, затаив дыхание, заглянул внутрь.
Из его горла вырвался странный, почти нечеловеческий звук. Он смотрел на два маленьких куска плоти и силился понять, что перед ним. Оглушенному сознанию понадобилось несколько секунд, чтобы подсказать: это не очередные пальцы его сестры.
Это были… пальцы ног.
Коробочка дрогнула в его руках и тяжело опустилась. Слезы хлынули снова. Он вытер глаза предплечьем, опустился на пол и прислонился спиной к двери «Мерседеса».
Он плакал и не мог остановиться.
Это не было ни рыданием, ни очищающим выплеском долго сдерживаемого горя. Немая боль тупым ножом входила в сердце. Он плакал о сестре.
Осторожно поставив коробочку на пол, он открыл конверт. Ему снова пришлось провести рукой по глазам и чуть повернуться к свету, чтобы разобрать слова.
Записка была короткой.
— Одну минуту я тебе дал. Тебе понадобилось больше двух. Я позволил себе изменить порядок и взял у нее не два пальца на руках, а два пальца на ее бесчувственных ногах. Надеюсь, ты способен оценить, что тем самым я избавил твою сестру от боли ампутации.
— Следующими будут четыре пальца. Я еще свяжусь с тобой.
— Проклятая тварь, — прошептал Макс и опустил листок. — Чего ты хочешь?
Его взгляд снова упал на содержимое коробочки.
—
Некоторое время он просто смотрел перед собой. В голове стояла пустота. Потом поднялся, взял коробочку и письмо и обошел «Мерседес».
Он двигался без спешки, твердым шагом.
Боль ушла. Больше не жгла внутренности — застыла во что-то иное, холодное.
Да. Именно так.
Внутри у Макса стало странно пусто и морозно.
Этот холод не толкал к истерическим, судорожным движениям. Напротив, он сдерживал резкие порывы, замедлял реакции, делал почти невосприимчивым к боли. И все же обжигал сильнее любого пламени.
Макс сел в машину, поставил коробочку на пассажирское сиденье и взглянул на экран телефона: пропущенный вызов. Звонил не аноним, а начальник управления Горгес.
Макс бросил телефон обратно в центральную консоль. Это могло подождать.
Он остановился у платежного автомата, заплатил один евро и вскоре выехал из паркинга. Не успел миновать следующий перекресток, как телефон снова зазвонил.
На этот раз это был не Горгес, решивший попытаться еще раз, несмотря на поздний час, и не похититель, желавший измучить его новой мерзостью. Звонил Бёмер.
— Нам нужно поговорить, — без предисловий сказал напарник.
Голос у него был таким же слабым, как прежде. Нет, не слабым, поправил себя Макс. Раненым.
— Сегодня. Ночью.
— Зачем?
— Ты еще спрашиваешь? Пуля, которой казнили Верену, была выпущена из ее табельного оружия. Мы нашли его в кустах перед домом. На нем твои отпечатки. Подтверждение я только что получил.
— Я уже все тебе объяснил, — устало ответил Макс.
Ему нужна была тишина. Нужно было подумать. Нужен был план.
Он хотел найти Александра Ноймана и заставить его заплатить за то, что тот делает с Кирстен.
— Мне нужны твои показания, черт тебя дери! — внезапно заорал Бёмер так резко, что Макс рванул руль и едва не врезался в припаркованную машину.
И в ту же секунду холод внутри — вязкий, замедляющий, притупляющий боль и почему-то почти утешительный — исчез. Жгучая боль вернулась.
— А мне нужно спасти сестру! — крикнул он в ответ. — Да пойми ты наконец: Верену уже не вернуть. А Кирстен еще можно.
— Да. Она мертва.
Макс не понял, кажется ли ему голос Бёмера таким тихим после их крика или напарник и вправду почти шепчет.
— Ее убили. И ты в этом замешан.
— Хорст, ты же не можешь всерьез думать, что это я ее застрелил.
— Я думаю одно: нам нужны твои показания.
— Я… Хорст, послушай. Я только что получил в коробке два пальца ноги моей сестры. Потому что на минуту опоздал сделать то, что велел этот ублюдок. Как ты думаешь, что он с ней сделает, если я позволю вам меня допрашивать?
— Мне правда жаль. Я могу представить, что ты сейчас чувствуешь, но… Господи, я ничего не могу с этим поделать. Для прокурора это не причина отменять допрос по делу об убийстве, где ты пока единственный подозреваемый. Нам нужны твои показания.
Бёмер шумно вздохнул.
— Я еду к тебе домой, Макс, — произнес он ровно. — И буду ждать тебя там. Если тебя не окажется, я прикажу взломать дверь и все обыскать. Не потому, что думаю, будто это ты застрелил Верену, а потому, что официально ты подозреваемый и уклоняешься от допроса. Значит, я обязан так поступить. Ты и сам это знаешь.
Макс задумался, пытаясь понять, что сказать, чтобы Бёмер наконец осознал: встречаться с ним нельзя.
— Я не убивал Верену, — ответил он, все еще надеясь, что Бёмер в конце концов поймет: выбора у него нет. — Я правда хочу встретиться с тобой и ответить на все вопросы, но сейчас не могу. Я свяжусь с тобой, как только это станет возможно и не поставит под угрозу жизнь Кирстен. Обещаю. Прошу, подожди.
С этими словами он повесил трубку, оборвав дальнейший спор.
Совершенно нелепо ему вдруг пришло в голову, что все их последние разговоры заканчивались именно так — резко, на полуслове, — хотя обычно он никогда бы так не поступил. Он отогнал эту ненужную мысль и снова сосредоточился на разговоре с напарником.
При всей боли, которую испытывал Бёмер, тот должен был понимать: Макс никогда не убьет невиновного. Тем более коллегу, к которой к тому же хорошо относился.
Он бросил взгляд на коробочку на пассажирском сиденье. Эта тварь отрезала Кирстен два пальца на ноге. Возможно, она ничего не почувствовала, но одна мысль о том, что ей пришлось смотреть, как этот псих клещами отрывает части ее тела…
Нет. Макс был уверен: даже ценой жизни Кирстен он не смог бы убить невиновного.
Но этому зверю в человеческом обличье он с величайшим удовольствием проломил бы череп.
На следующем перекрестке он повернул направо, к своей квартире. С одной стороны, все в нем требовало что-то делать, искать Кирстен, хоть за что-то ухватиться, хотя он не имел ни малейшего представления, с чего начать посреди ночи.
С другой — навалилась такая чудовищная усталость, что он боялся не удержаться в сознании и провалиться в почти коматозный сон.
Пока похититель — Нойман — снова не выйдет на связь, он ничего не мог предпринять.
Значит, разумнее всего было попытаться хоть немного поспать. Кто знает, что принесет следующий день.
О том, что Бёмер и в самом деле может приехать к нему домой, он подумал лишь мельком. По крайней мере, на эту ночь вопрос казался исчерпанным.
Несмотря на поздний час, улицы оставались довольно оживленными, так что прошло больше двадцати минут, прежде чем он свернул на улицу в Унтербильке, где находилась его квартира.
Метров за пятьдесят до дома он притормозил и остановился, не глуша двигатель.
Не веря своим глазам, он уставился на «Ауди» напарника, стоявший у обочины примерно в пятидесяти метрах впереди, прямо перед патрульной машиной и гражданским автомобилем убойного отдела.
Макс оцепенел.
Значит, напарник и правда не шутил — велел взломать его квартиру. Или как раз собирался это сделать. Может быть, если поторопиться, еще удастся помешать.
Макс провел ладонью по лбу.
Что сделает похититель, если увидит, как он входит в дом, возле которого стоит патрульная машина?
Этот подонок раздробил Кирстен два пальца на ноге лишь за то, что Макс потратил две минуты вместо одной, чтобы выйти из квартиры Верены.
Нет. Рисковать этим он не мог.
Он включил передачу и медленно проехал мимо дома.
Одного взгляда на окна четвертого этажа, где находилась его квартира, хватило, чтобы понять: решение было правильным. Они ярко светились.
В конце улицы Макс свернул налево, не зная, куда ехать дальше. Один из вариантов — родительский дом.
Но у матери был чрезвычайно чуткий сон, и она непременно проснулась бы, как бы тихо он ни отпер дверь. А потом начала бы расспрашивать, почему он посреди ночи явился к ним ночевать в свою бывшую комнату, которую она давно превратила в швейную, хотя кровать там все еще стояла.
Пришлось бы что-то выдумывать: рассказать ей о похищении Кирстен и о том, в какой ситуации он оказался, Макс не мог ни при каких обстоятельствах.
И к тому же почти наверняка вскоре туда заявится Бёмер и…
Нет. Этого его напарник не мог. Не должен был делать.
Макс съехал к обочине, заглушил двигатель и потянулся за телефоном.
— Хорошо, что ты звонишь, — без обиняков отозвался Бёмер.
Его голос изменился. Беспомощность и раненость, которые Макс слышал в нем совсем недавно, исчезли. Теперь в словах звучала агрессия.
Таким тоном Бёмер с ним еще никогда не разговаривал.
— Все становится только хуже, Макс.
— Что значит —
— Нет, Макс. Теперь ты послушаешь меня. Я нашел на полу в твоей квартире последнее письмо, которое ты получил от похитителя.
— Ты… что? — Макс лихорадочно пытался понять, как одно из писем могло оказаться на полу у него в квартире. — Этого не может быть.
— Может. Более того, так и есть. Судя по всему, ты еще раз перечитал инструкции, а потом небрежно уронил письмо, прежде чем уехать к Верене.
— Нет, черт возьми, этого не было, — резко ответил Макс. — Не тебе говорить мне, что я делал, а чего не делал.
— Как бы то ни было, это приказ убить Верену. И он окончательно делает тебя главным подозреваемым.
— Приказ?.. Хорст, я не получал никакого приказа на убийство. А если бы и получил, то уж точно не выполнил бы. Я не знаю, что ты там нашел, но это не может быть приказом убить Верену. Потому что такого письма не существует.
Вместо ответа Бёмер начал читать:
ГЛАВА 6
Макс не отрываясь смотрел через лобовое стекло на корму машины, стоявшей впереди.
— Хорст… — во рту у него внезапно пересохло. — Клянусь, я никогда не получал этого письма. И уж точно не читал его. Этот тип, должно быть, подбросил его ко мне в квартиру. Именно этого он и добивается — того, что ты сейчас, похоже, и делаешь. Он хочет, чтобы меня сочли убийцей Верены. Неужели ты этого не видишь? Хочет засадить меня за решётку, чтобы я прошёл через то же, через что прошёл он.
— После шести ты двенадцать раз звонил Верене.
— Да. Потому что ОН велел мне не прекращать, пока я не услышу её в трубке.
— Где это сказано?
— Нигде. Он сказал мне это по телефону.
— Странно. Всё остальное он сообщал письменно.
— Чёрт, Хорст… Неужели ты и правда так думаешь?
— В сущности, неважно, что думаю я. — На этот раз голос у него звучал мягче. — Пока всё действительно указывает на тебя. Никто из нас в это по-настоящему не верит, но… Господи, ты же знаешь, как всё устроено. Я не могу просто махнуть рукой и сказать: это не Макс — и точка. Мы обязаны всё проверить. И для этого крайне важно, чтобы ты сам пришёл и дал показания.
К оцепенению, сковавшему Макса с первых минут, примешалась злость — и очень быстро взяла верх.
— Ты вообще слышишь, что говоришь? Слышишь? Или, точнее, чего не говоришь? Ты ведь не сказал: «Нам надо встретиться и поговорить». Нет. Ты сказал: «Мы обязаны всё проверить. И для этого важно, чтобы ты сам пришёл и дал показания». Чувствуешь разницу, партнёр? «Пришёл» и «дал показания»? Ты разговариваешь со мной так, будто я преступник. А я не преступник, чёрт возьми.
— Макс! Подожди минуту. И только не вздумай снова бросить трубку.
— Нет. Не брошу.
Максу послышались глухие шаги, потом — щелчок двери.
— Так. Я в твоей спальне. Послушай меня. Я по-прежнему настоятельно советую тебе приехать в управление, но…
— Чтобы меня отправили в СИЗО? Я и сам понимаю, как это выглядит. Я убиваю свою коллегу, потому что иначе убьют мою сестру. Картина ясная. Ни один судья не станет долго колебаться — хотя бы из страха, что его обвинят в мягкотелости, потому что я полицейский. И что дальше? Как ты думаешь, что будет с Кирстен?
— Да, я всё это понимаю. И ты можешь представить, как сильно я сам хочу добраться до той мрази, что убила Верену. Потому я и сказал «но» — до того, как ты меня перебил. Если из-за Кирстен ты не хочешь прийти сам, тогда мой тебе совет: иди к ближайшему банкомату и сними столько наличных, сколько сможешь, чтобы какое-то время продержаться. Ты и сам знаешь процедуру, которую не позднее завтрашнего дня мы будем вынуждены запустить: контроль твоих счетов, наблюдение за твоей квартирой, квартирой твоих родителей и так далее…
— Потому я, собственно, тебе и позвонил. Пожалуйста, сделай так, чтобы хотя бы моих родителей в это не втягивали. Если мать узнает, что Кирстен похитили, а меня подозревают в убийстве, у неё случится нервный срыв.
— Сделаю всё, что смогу.
— Пообещай, Хорст.
— Я сказал: сделаю всё, что смогу. — Он ненадолго умолк. — И очень надеюсь, что коллеги при обыске твоей квартиры не найдут ничего, что утопит тебя ещё глубже.
— Я тоже на это надеюсь. Потому что там просто не может быть ничего компрометирующего. Разве что это подбросили.
— Достань другой телефон и завтра ещё раз со мной свяжись. Похоже, мы охотимся за одним и тем же человеком. Так ведь?
— Да, чёрт побери. Так. Но с другим телефоном не выйдет. Этот ублюдок звонит мне только на мобильный. Я отключу все службы геолокации, GPS и прочее. Тогда вы сможете определить только соты, к которым подключается телефон. Для точного определения местоположения этого недостаточно.
— Тогда звони только в самом крайнем случае. До завтра.
Бёмер повесил трубку. Ещё до того, как тронуться, Макс отключил геолокацию и отложил телефон в сторону.
Следом он остановился у отделения своего банка. Суточный лимит на снятие наличных составлял тысячу евро; деньги он убрал в бумажник.
Потом отправился искать гостиницу, где можно было снять номер без предъявления паспорта. Такая нашлась неподалёку от главного вокзала, и там он зарегистрировался под именем Клаус Дебусман — так звали его лучшего школьного друга.
Гостиница была невелика и снаружи выглядела непритязательно, зато номер оказался чистым, и на него не посмотрели косо, хотя уже перевалило за полночь, он пришёл без багажа и расплачивался наличными.
Бросив взгляд на крошечную ванную, он снял ботинки и со вздохом повалился на кровать. На миг задумался, не выключить ли смартфон, но риск пропустить звонок похитителя был слишком велик.
И, как вскоре выяснилось, решение оказалось верным: всего через несколько минут знакомая трель вырвала его из мыслей о Кирстен и о том, что он внезапно оказался подозреваемым по делу об убийстве. Макс приподнялся и ответил.
— По-моему, пока всё идёт вполне неплохо, — непринуждённо начал похититель.
— Зачем вы это сделали?
— О, я думал, правила ясны. Ты делаешь то, что я говорю, — и всё в порядке. Не делаешь — и твоя сестра лишается части тела. Забавно, но она вопила как резаная, когда я занялся её пальцами на ногах, хотя на самом деле ничего не чувствовала.
— Забавно? Что вы за извращённое чудовище?
— Я тот, кто покажет тебе несколько сторон жизни, до сих пор скрытых от тебя. Не потому, что ты не мог их увидеть, а потому, что такие, как ты, вечно обходят их стороной и закрывают глаза на то, что не вписывается в их картину мира. Ты называешь меня чудовищем. Что ж, возможно, с твоей точки зрения — точки зрения избалованного, оберегаемого мальчика, — так оно и есть. А я называю свиньёй тебя. Ты свинья, которая из служебного рвения и карьерной жадности отправила своего коллегу в ад — в такой ад, мук которого ты даже вообразить не можешь, потому что предпочитаешь отводить взгляд. Но я заставлю тебя увидеть. Добьюсь, чтобы ты смотрел. Потому что теперь это коснётся тебя самого.
— Ты, Макс Бишофф, не только помешал своему коллеге уйти из жизни по-человечески достойно и тем самым избежать тюремного ада, но и своими показаниями добился того, что ему отказали в терапии, которая, возможно, могла бы исправить то, что с ним сделали в детстве.
— Александр Нойман, — сказал Макс.
— Да. Александр Нойман.
— Ты и есть Александр Нойман, верно?
— Моё имя не имеет значения. И не имеет значения, кем я был. Важно только, кто я теперь. Я тот, кто отправит тебя в ад. Сейчас ты лишь начинаешь понимать, каково это — в глазах собственных коллег больше не быть на стороне добра. Но это только начало. Завтра мы начнём подготовку к наказанию ещё одной свиньи. И это будет первое убийство, которое ты совершишь собственными руками.
— Возможно, ты всё ещё думаешь, что как-нибудь вывернешься, как такие, как ты, всегда выворачиваются, когда речь заходит о по-настоящему неприятных вещах. Но поверь, ты ошибаешься. Ты, может, и повидал кое-что, но, уверяю тебя, не имеешь ни малейшего представления о бесконечных способах причинять людям боль — такую невообразимую боль, от которой теряют рассудок. И когда придёт время, я заставлю тебя в этом участвовать. Вживую.
Повинуясь внезапному наитию, Макс спросил:
— Откуда мне знать, что Кирстен вообще жива?
— Потому что я тебе это говорю.
— Нет. Этого мало. Если ты хочешь, чтобы я кого-то убил, докажи, что моя сестра жива. Я хочу с ней поговорить.
Мужчина, казалось, некоторое время размышлял, а потом произнёс:
— Нет.
— Тогда пошёл ты к чёрту, Нойман. Я не стану убивать человека, чтобы спасти сестру, если не буду уверен, что спасать ещё есть кого.
Желудок Макса судорожно сжался от страха. Он шёл ва-банк, и ставкой была жизнь Кирстен. Если Нойман сейчас просто отключится, он проиграл. И Кирстен — тоже.
— А ты смелый, Бишофф. Хорошо. Я перезвоню тебе через десять минут. Смотри, будь на связи.
Разговор оборвался.
Макс снова откинулся на кровать и закрыл глаза. Тошнотворное чувство в животе не проходило, хотя, судя по всему, Нойман всё же согласился выполнить его требование.
Что произойдёт сейчас, когда тот снова позвонит?
Услышит ли он голос Кирстен? И что она ему скажет?
Ответ он получил через несколько минут, когда телефон зазвонил вновь.
ГЛАВА 7
Она сидит в инвалидном кресле, ссутулившись, будто вся съёжившись внутри, и пустым взглядом смотрит перед собой. Она не плачет. Слёз больше нет. Снова и снова она проваливается в состояние между сном и явью и, очнувшись, всякий раз желает только одного: чтобы действительность оказалась дурным сном.
С пульсирующей болью в ране на левой руке она почти смирилась. Та словно стала частью её самой.
Это для неё ново — и прямо противоположно тому, что ей пришлось узнать ещё в детстве: к отсутствию чувств человек привыкает поразительно быстро.
И всё же…
То, что это чудовище сделало с её ногами, оказалось в каком-то извращённом смысле страшнее, чем когда ей отрезали палец. Хотя боли она не чувствовала.
Этот звук — когда садовые ножницы перекусывали кости пальцев на ногах…
Почему этот хруст так глубоко врезался ей в память, если тогда, с пальцем на руке, она его почти не заметила?
Она размышляет об этом, пытаясь найти объяснение. Не потому, что ответ так уж ей нужен, а потому, что само размышление отвлекает.
Это логично.
И всё же досадно. Досадно, что она нашла ответ.
Теперь нужно придумать что-то ещё, о чём можно думать. Если она хочет сохранить рассудок, ей необходимо отвлекаться — она это знает. Нельзя позволить себе угодить в замкнутый круг мыслей о том, что ещё способно сделать с ней это чудовище в человеческом облике. Такие мысли затянут в воронку, и рано или поздно всё кончится тем, что её разум капитулирует перед ужасом.
Нет, ей нужна задача для ума, никак не связанная с её положением. Она это знает. Но знание не помогает, и в следующую секунду она болезненно в этом убеждается: сцена снова прокручивается у неё в голове, как видеоклип.
Как он снимает с неё туфли и чулки.
Как левой рукой снизу подводит острие ножа к её горлу и заставляет смотреть, пока другой, в которой зажаты садовые ножницы, отрезает сначала мизинец на правой ноге, потом — на левой.
Этот невыносимый хруст…
Она думает о Максе. Он сказал, что её брат должен пройти через ад. После всего, что это чудовище уже сделало с ней, она изо всех оставшихся сил сопротивляется мысли о том, каким должен быть ад для Макса.
Она вздрагивает, когда щёлкает замок и почти сразу распахивается дверь — с этой безумной имитацией женского визга.
Он идёт.
И она ни секунды не сомневается: и на этот раз он причинит ей боль.
— Пожалуйста, не надо, — шепчет она.
Поняв, что сказала это слишком тихо и он не мог услышать, она повторяет, уже глядя на него:
— Пожалуйста, не делайте мне больше больно.
— Твой брат хочет с тобой поговорить.
Он снова говорит этим монотонным, механическим голосом. Но сейчас это неважно — если только она правильно его поняла.
Она сможет поговорить с Максом…
Жизнь словно снова шевельнулась в ней. Одна мысль о том, что она услышит голос брата, разжигает новую надежду. Поговорить с ним — значит хотя бы ненадолго перебросить мостик в её прежнюю, нормальную жизнь.
— Ты должна дать ему понять, что в следующий раз он услышит, как ты кричишь, если не сделает того, что я скажу.
— Чего вы от него хотите?
Лицо-маска искажается злобной усмешкой, хотя голос остаётся прежним.
— Это он тебе сам скажет.
Он поднимает руку с телефоном и что-то нажимает. Она следит за каждым его движением. Макс. Она сможет поговорить с Максом.
— Сейчас я дам её тебе, — говорит он в трубку и протягивает телефон ей.
Когда она тянется за аппаратом, руки у неё дрожат так сильно, что он едва не выскальзывает. В последний миг ей всё же удаётся его удержать, и она сразу прижимает его к уху.
— Макс! Макс, ты меня слышишь?
— Да, Кирстен. Я здесь. Как ты себя чувствуешь? Что эта сволочь с тобой делает?
— Я… — начинает она и осекается, не зная, что сказать. Что вообще можно сказать.
— Он прислал мне то, что… — Макс слышно сглатывает. — То, что он с тобой сделал.
Она этого боялась. Для чего ещё он мог бы это сделать?
— У тебя сильные боли?
— Нет, — лжёт она. — Терпимо.
Похититель протягивает руку.
— Хватит.
— Макс! — в панике вскрикивает она. — Чего он от тебя требует? Что ты должен сделать?
— Я ещё не знаю.
Она уверена, что он лжёт. Она знает своего брата. Незаметно солгать ей он не может.
— Всё, достаточно! — Похититель выхватывает у неё телефон.
— Ну вот, теперь у тебя есть доказательство, — говорит он в трубку. — Завтра утром я позвоню и дам тебе инструкции.
Его тёмные глаза останавливаются на ней. Единственное, что она может в них прочесть, — холод.
— А пока я подумаю, не поиграть ли мне ещё немного с твоей сестрой.
ГЛАВА 8
— Нет! Слушай! СЛУШАЙ МЕНЯ, ЧЁРТ ПОБЕРИ!
С яростным жестом Макс швырнул телефон в изголовье кровати, вскочил и заметался по тесной комнате, ища выход ярости, клокотавшей в нём. Ненависти. Страху за сестру.
Наконец он остановился у кровати.
— Убери от неё руки, ублюдок.
Он смотрел на телефон так, словно Нойман всё ещё мог его слышать.
— Клянусь всем, что для меня свято: ещё раз её тронешь — я выпущу тебе кишки и заставлю тебя же их жрать.
Обычно Макс не был способен на подобные угрозы, но сейчас они приносили облегчение: хотя бы немного глушили мучительное чувство беспомощности, сознание того, что эта свинья может делать с его сестрой всё, что захочет.
В следующее мгновение силы оставили его, и Макс опустился на кровать. С трудом подтянулся к изголовью, перевернулся на спину и замер, раскинув руки.
Его взгляд остановился на тёмном пятне на потолке.
Вне закона.
Он — старший комиссар уголовной полиции, сотрудник дюссельдорфского отдела убийств, полицейский по призванию — сам оказался в розыске по подозрению в убийстве коллеги.
Но.
Это
Тёмное пятно поплыло перед глазами. Веки налились тяжестью, и он уже не мог держать их открытыми.
Звонок вырвал его из тревожного сна ровно в восемь. Макс распахнул глаза и через несколько секунд уже прижимал телефон к уху.
Ещё не совсем очнувшись, он услышал знакомый голос.
— Вот твоё задание, Бишофф. Ты должен…
— Ты что-нибудь сделал моей сестре со вчерашнего вечера?
— Ты поедешь в Кёльн, — невозмутимо продолжил Нойман, будто не слышал вопроса, — и выйдешь на контакт…
— Я хочу знать, сделал ли ты что-нибудь Кирстен после нашего последнего разговора.
— Нет. А теперь заткнись, иначе я быстро это исправлю. Сейчас ты поедешь в Кёльн и выйдешь на Бургхарда Пальцера. Он старший комиссар дорожной полиции Кёльна и предательская свинья. Ты его убьёшь.
Разум Макса отказывался принять, что намёк, брошенный Нойманом ещё в первом сообщении, теперь должен стать явью.
— Можешь не тратить время на разговоры о том, что не станешь этого делать. Станешь. А если не веришь, я помогу тебе принять решение: посылки будут становиться больше.
Макс ни за что не убил бы невиновного, но сейчас благоразумнее было промолчать.
— Я не знаю, смогу ли, — сказал он вместо этого.
Притворяться даже не пришлось — голос и без того прозвучал слабо.
— Сможешь. Но сначала познакомишься с ним якобы случайно. Когда я позвоню снова ровно через два часа, ты должен быть в Кёльне. И если попытаешься меня обмануть… Сам знаешь.
Макс отложил телефон. Всё происходящее казалось кошмаром, который не просто не кончался — с каждым часом он делался всё страшнее и злее.
Двадцать минут спустя он уже выезжал из центра Дюссельдорфа в сторону Кёльна, когда мать позвонила в первый раз. Макс не ответил. Он не знал, что скажет ей, если она спросит о Кирстен.
Вместо этого он набрал номер Бёмера. Положение становилось всё безвыходнее. Ему нужна была помощь.
Тот ответил не сразу.
Его напарник — если он всё ещё оставался им.
Макс не стал тратить время на приветствия и сразу перешёл к делу.
— Ты на чьей стороне?
— Где ты?
— Хорст, мне нужно знать, как ты ко мне относишься. Я больше не справляюсь. Мне нужна твоя помощь.
Прошло несколько секунд, прежде чем Бёмер ответил:
— Макс, я должен знать: ты убил Верену? Я понимаю, что ты мог сделать это только потому, что тот ублюдок иначе убил бы твою сестру, но…
— Нет! Я не убивал Верену, — с отчаянием сказал Макс. — Ты должен мне поверить, Хорст. Я никогда не убью невиновного, чем бы эта сволочь мне ни угрожала. Он велел мне позвонить Хильгер и попросить у неё помощи. И поехать к ней. Это была ловушка. Когда я позвонил в дверь, она крикнула из квартиры, чтобы я входил, дверь открыта. Думаю, он заставил её это сказать. Как только я вошёл, меня оглушили. Должно быть, он убил её, пока я был без сознания. Я не знаю, откуда в моей квартире взялось то письмо, но, клянусь, я никогда его не видел. Нойман хочет, чтобы я попал в тюрьму и там пережил то же, что пережил он сам. В этом его месть. Пожалуйста, не дай ему добиться своего.
— Я тебе верю.
— Спасибо. Для меня это много значит. Ты мне поможешь?
— Да. Я хочу взять мразь, которая убила Верену.
— Хорошо. Тогда слушай.
Макс рассказал о звонке и о том, чего требует от него Нойман.
— И что ты собираешься делать? — спросил Бёмер.
— Еду в Кёльн. Пока буду делать то, что он велит. Для начала посмотрю, что за человек этот Пальцер.
— Хм… — протянул Бёмер. — Ладно, попробую кое-что разузнать. Чует моё нутро: он как-то связан с арестом Ноймана.
— Я тоже об этом думал. И ещё: можешь выяснить, когда Ноймана освободили? Мне сейчас самому это сделать трудно.
— Тринадцать месяцев назад.
— Значит, ты уже проверял.
— Да. Его освободили досрочно за примерное поведение, и психиатр дал благоприятный прогноз.
— Не ожидал.
— И очень сомнительно, что тот психиатр не ошибся. Едва господин Нойман вышел на свободу, как тут же исчез. Ни адреса, ни сведений о местонахождении — ничего.
— Хм… Почему же он так долго тянул с местью, если уже больше года на свободе?
Раздался новый сигнал вызова, и Макс перевернул телефон на центральной консоли экраном вверх. Мать.
— Может, всё дело в подготовке? — предположил Бёмер. — Кто знает, что он задумал. Но есть ещё кое-что. В его деле есть отметка. Похоже, в тюрьме Ноймана не раз жестоко избивали. Судя по тому, что я здесь читаю, там творились совершенно чудовищные вещи. Удивительно, что он вообще столько протянул. Он ни разу не дал отпор и молчал о случившемся, так что доказать вину нападавших не удалось.
— Чёрт.
— Да, но этого следовало ожидать. Если в тюрьму попадает бывший коп…
— Вот откуда эта безумная ненависть ко мне. Он считает меня виновным во всём, что с ним сделали.
— И теперь хочет, чтобы со мной случилось то же самое.
— Именно.
— И при этом напрочь забывает, что сел за убийство женщины и надругательство над её телом.
— Если бы у таких ублюдков в голове было хоть немного мозгов, чтобы об этом задумываться, они бы и не творили такого дерьма.
— Наверное, ты прав. Позвонишь, если что-нибудь узнаешь об этом Пальцере?
— Да. И тебе лучше поскорее где-нибудь бросить машину. Горгес собирается объявить тебя в розыск.
— Чёрт!
— Я рассказал ему о похищении Кирстен, но это ничего не меняет: ты был на месте преступления, мы нашли твои отпечатки на орудии убийства, и ты уклоняешься от допроса. Официально ты подозреваемый. Тем более у тебя есть мотив — спасти жизнь сестры.
— А что Горгес думает неофициально?
— Честно? Не знаю. Его слова были такие: «Доставьте его сюда, пока общественность не растерзала нас».
У Макса горячо запульсировало в висках.
— Общественность?
— Мы все хотели бы как можно дольше не раскрывать твоё имя, но ты и сам понимаешь: это невозможно.
— Да, понимаю…
В лучшем случае у них было два-три дня, прежде чем его имя пришлось бы назвать прессе, если Горгес не хотел рисковать обвинениями в сокрытии информации.
— Ещё раз спасибо. Я знаю, как много для тебя значила Верена. И хорошо помню, каково это — терять любимого человека.
— До связи.
И снова в голосе Бёмера прозвучала та ранимая, беспомощная нотка.
— Да. До связи.
Не прошло и двух минут, как мать позвонила снова. Сначала Макс хотел и этот звонок оставить без ответа, но вовремя вспомнил, какой настойчивой она становится, когда тревожится за одного из детей.
Вполне возможно, если он не ответит, она позвонит в управление. А если коллеги ещё не успели прийти к ней из-за похищения Кирстен, тогда ей наверняка сообщат и о том, что сына разыскивают по подозрению в убийстве.
Нажав кнопку на руле, он принял вызов.
Как обычно, она не спросила сперва, как у него дела. Сразу заговорила о сестре:
— Ты знаешь, что с Кирстен? Я не смогла дозвониться до неё утром домой, а на работе мне сказали, что она не появлялась ещё со вчерашнего дня.
Значит, коллеги к ней ещё не приходили. Но тревога в её голосе звучала слишком ясно.
— Она… в гостях у подруги. В Леверкузене.
Макс и сам не понимал, зачем лжёт. Всё равно скоро она узнает правду.
— Всё вышло внезапно. Но, насколько я знаю, она взяла отпуск. Наверное, тот человек, с которым ты говорила по телефону, просто этого не знал.
— Я говорила с её начальником. И он, по-твоему, не знает, что она взяла отпуск?
— Мама, послушай…
— Макс, я хочу знать, что происходит. Она ведь не у подруги, так? С ней что-то случилось? Она попала в аварию? Ну же, говори.
— Это… сложно.
Он и сам слышал, как жалко это прозвучало. И она тоже.
— Что за чушь ты говоришь? Сложно? Речь идёт о моей дочери. Если ты сейчас же не скажешь, что случилось с Кирстен, я обзвоню все инстанции, пока не узнаю. У неё была авария, да? Господи, конечно, была. Иначе зачем бы ты пытался меня обмануть? Я ведь всегда говорила, что ей опасно одной ездить на работу. Она серьёзно ранена? Она в больнице? Макс! Поговори со мной!
— Нет, аварии не было. Просто…
Он ненавидел и то, что должен был сказать ей это, и то, что вынужден был говорить по телефону.
— Кирстен похитили.
В следующую секунду он поспешно добавил:
— Но с ней всё в порядке!
— По… похитили?
В одном этом слове было столько непонимания и боли, что у Макса на глаза навернулись слёзы.
— Да. Но мы знаем, кто это сделал, и я с ним на связи. Я уверен: мы быстро освободим её, и она не пострадает.
Ложь легко сорвалась у него с губ, потому что именно этого он желал больше всего на свете.
— Но почему? Чего хочет похититель? Денег?
— Нет, дело в старом расследовании. Он хочет…
— Он хочет, чтобы я извинился перед ним и ещё перед несколькими людьми. Людьми из Леверкузена. Поэтому я сейчас и еду туда. После этого он её отпустит.
— Господи… Моя бедная девочка…
Она всхлипнула.
— Если он сделает ей что-нибудь…
— Не сделает, мама. Я этого не допущу. Забыла? Я полицейский.
— Но ведь именно поэтому её, наверное, и похитили, — простонала она, и в её голосе невозможно было не расслышать упрёк.
Его мать не могла знать, насколько она права.
ГЛАВА 9
Макс попытался хоть немного успокоить мать, но, разумеется, безуспешно. Какая мать позволит утешить себя словами, если её дочь похитили? Дочь с инвалидностью.
Тем временем трубку взял отец, и Максу снова пришлось повторить ту же историю. С тяжёлым сердцем он закончил разговор, пообещав, что делает всё что может и он свяжется с ними при первой же возможности. После этого сразу поехал к главному вокзалу Дюссельдорфа и поставил свой CC на парковке.
Даже если коллеги обнаружат машину, никто не поймёт, что сам он уже давно в Кёльне.
На вокзале он купил билет и меньше чем через четверть часа уже сидел в региональном экспрессе. С учётом нескольких остановок поезд шёл до главного вокзала Кёльна около получаса.
По пути к площади у собора Макс понял, что до звонка Ноймана остаётся ещё минут двадцать. Пока розыск официально не объявлен, он мог передвигаться свободно.
Он присел на низкую стену у широкой лестницы, ведущей на верхнюю площадку, и позвонил Бёмеру.
— Ты уже что-нибудь знаешь?
— Да. И немало. Я тут кое-кого обзвонил, покопался в базах. Мы не ошиблись. Когда Ноймана тогда взяли — благодаря тебе, — Бургхард Пальцер, ещё совсем молодой комиссар, входил в спецподразделение управления особых операций и участвовал в задержании.
— Значит, вот она, связь.
— Да. И есть ещё одна любопытная деталь. Ты ведь помнишь, что Ноймана, как и тебя, тогда временно прикомандировали к кёльнским коллегам. Вообще-то он служил в Нойсе. Когда только появился в Кёльне, сошёлся с одним местным коллегой и часто проводил с ним свободное время. Догадайся, кто это был.
После такого вступления ответ был очевиден.
— Бургхард Пальцер.
— Именно. А дальше сам понимаешь.
Макс не стал медлить.
— Нойман приезжает из Нойса в Кёльн и сближается там с коллегой, который потом участвует в его аресте. Для него это предательство. И Пальцер виноват в его глазах как минимум не меньше, чем Верена, которая, по её собственным словам, имела к тому делу ещё меньше отношения.
Он осёкся. Сказать можно было и мягче.
— Извини.
Повисла пауза. Слышно было лишь дыхание Бёмера, пока тот хрипло не произнёс:
— Продолжай.
— Уверен?
— Да.
— Ладно. Если он заставит меня убить Пальцера, то убьёт сразу двух зайцев: предатель будет мёртв, а главный виновник его тюремного срока — я — сам окажется за решёткой.
— Именно. Вопрос в другом: что ты собираешься делать?
Макс невольно восхитился тем, как профессионально держится Бёмер, хотя смерть Верены причиняла ему страшную боль.
— Пойму, только когда познакомлюсь с Пальцером. Он всё ещё в спецназе?
— Нет. Похоже, с иерархией у него не ладится. Он несколько раз сцепился с начальством, там были довольно неприятные сцены, и ему настоятельно порекомендовали перейти в дорожную полицию. Теперь он служит в отделе разбора ДТП второй транспортной инспекции.
— Понятно. Найду гостиницу и подумаю, как лучше выйти на Пальцера.
— Есть ещё кое-что. Твоя мать уже звонила сюда, не знаю сколько раз. Она сходит с ума от тревоги за Кирстен.
— Да, мне пришлось ей сказать. Можешь кого-нибудь к ней приставить?
— Я уже распорядился. К ним едут сотрудник службы психологической поддержки и наш коллега Хаук. Кроме того, мы создали следственную группу по делу о похищении Кирстен. Криминалисты сейчас работают в их квартире. Конечно, всё было бы проще, если бы ты…
— Не могу.
— Держи меня в курсе.
— Буду. И, Хорст…
— Что?
— Спасибо.
Бёмер молча повесил трубку.
Макс поднялся и пошёл вверх по лестнице, к площади у собора. При виде этого исполинского шедевра готической архитектуры он, как всегда, почувствовал себя крошечным и ничтожным перед символом Кёльна.
Но сегодня к этому ощущению примешивалось другое — глухое, тягостное сознание того, что его вырвало из привычной жизни. Что все эти люди в прекрасном расположении духа, гуляющие по площади, делающие селфи на фоне собора или неспешно проходящие мимо с пакетами из магазинов, живут в ином мире.
В мире, где проблемы, кажущиеся значительными, меркнут перед тем, что переживал сейчас он.
Звонок телефона только усилил это чувство.
— Ты стоишь перед собором. Это хорошо.
Макс быстро огляделся.
— Где ты?
— Всегда там, где и ты.
— Что с моей сестрой?
— А что с ней? Она в месте, откуда не сбежит и где её никто не найдёт, если только я сам туда не приведу. Но давай лучше о тебе.
— Оставь её в покое. Иначе я вообще ничего не стану делать.
— Я даю тебе весь сегодняшний день, чтобы познакомиться с Бургхардом Пальцером, — сказал Нойман, будто не услышав его. — И, поскольку я всё-таки не изверг, даже подскажу: он часто ходит обедать в пиццерию недалеко от управления. Может, встретишь его там.
Нойман назвал Максу название и адрес ресторана.
— Но прежде чем что-либо предпринимать, добудь себе другой телефон. Купи где-нибудь дешёвую звонилку. Не смартфон — обычный аппарат, без интернета, Bluetooth, приложений и прочего хлама. И найди кого-нибудь, кому заплатишь, чтобы он купил для тебя предоплаченную сим-карту. Через час я позвоню снова, и ты продиктуешь мне номер. И не забывай: в следующей посылке ты получишь оставшиеся четыре пальца её левой руки.
После этого он отключился.
— Не изверг, — с презрением процедил Макс и убрал телефон в карман.
Он посмотрел на часы: было чуть больше десяти.
Развернувшись, он снова спустился по лестнице и направился к переходу на вокзал, где теснились десятки мелких магазинов. Макс опасался, что найти телефон, с которого можно только звонить, будет непросто.
Однако он всё же отыскал Nokia 105 — с экраном 1,8 дюйма QQVGA, FM-радио и фонариком, без интернета и возможности пользоваться какими-либо приложениями, как с сочувственной улыбкой заверил его молодой продавец.
— Да с ним и ребёнок справится, — добавил тот, когда Макс расплатился, отдав девятнадцать евро девяносто пять центов.
Едва выйдя из магазина, он увидел входящий вызов от матери.
Макс ответил, потому что по этому номеру она всё равно больше не сможет ему дозвониться.
— Ты что-нибудь узнал о Кирстен? — начала она дрожащим голосом, в котором звучали и тревога, и отчаяние.
— Нет, мама, ничего нового. Но мы работаем. Мой коллега уже у вас?
— Да. И ещё милая молодая женщина, которая очень старается нас утешить. Но пока мой ребёнок в руках преступника… Я не понимаю, почему всё так долго. Ты уже в Леверкузене? Ты уже извинился перед теми людьми, перед которыми должен был извиниться? Тогда они ведь должны отпустить твою сестру, правда?
— Мама, всё, к сожалению, не так просто. Тут дело ещё и в мести. Этот тип совершил преступление и выставил всё так, будто это сделал я. Мои коллеги обязаны это проверить, поэтому им приходится искать и меня тоже. Но я должен позаботиться о Кирстен. Ты понимаешь?
— Не совсем.
Тянуть дальше не было смысла. Он должен был сказать ей правду прежде, чем она услышит её от кого-то другого. А Макс не сомневался, что это случится очень скоро.
— Мама, этот человек убил кое-кого и попытался свалить вину на меня. Он всё подстроил так ловко, что мои коллеги вынуждены считать меня подозреваемым, хотят они того или нет. Поэтому сейчас они ищут меня.
— Что? — в ужасе выдохнула она. — Они верят какому-то уличному преступнику и думают, что ты убил человека? Господи боже. Но ты ведь занимаешься своей сестрой, правда? Ты же добьёшься, чтобы её освобо… Макс?
— Да?
— Человек, который держит Кирстен, убил кого-то?
— Да.
— И кто сказал, что он не сделает этого снова?..
— Он ничего ей не сделает, пока я играю по его правилам, мама. Я ему нужен. Это и есть гарантия того, что Кирстен останется жива.
Он надеялся, что звучит увереннее, чем чувствует себя на самом деле.
Мать ничего не ответила. Но и плакать перестала.
Потом трубку взял кто-то другой, и Макс услышал голос Хаука, своего самого старшего по выслуге коллеги.
— Макс, мы позаботимся о твоих родителях.
— Спасибо.
— И ещё кое-что. Я знаю, что ты этого не делал.
— Спасибо, — повторил Макс и отключился.
Некоторое время он просто стоял и смотрел на суету вокруг. Как же ему хотелось обнять мать, посмотреть ей в глаза и сказать, что он освободит сестру. Сколько бед этот психопат уже успел навлечь на его семью.
Наконец Макс двинулся дальше и стал высматривать в переходе человека, который согласился бы купить для него предоплаченную сим-карту. Этот безумец и впрямь продумал всё.
И всё же Макс спрашивал себя, почему Нойман заговорил об этом именно сейчас — в тот самый момент, когда официальный розыск вот-вот должен был начаться. Значит, кто-то в управлении передал ему эту информацию.
Когда Макс остановился перед ними, они смерили его насторожённо-оценивающим взглядом с головы до ног.
— Эй, чё надо? — спросил тот, что был в кепке набекрень.
— Скажу коротко, — ответил Макс, сделал ещё шаг ближе и уже тише продолжил: — Мне нужна предоплаченная сим-карта, где не будет указан мой адрес. Если кто-то из вас оформит её на себя, я заплачу.
Парни переглянулись с ухмылкой, и крепыш спросил:
— Ты чё, типа преступник, что ли?
Макс заговорщически огляделся по сторонам, прежде чем ответить:
— У меня интрижка с женой одного полицейского. Он что-то подозревает, а мне неохота, чтобы этот тип отслеживал мой телефон, когда я звоню его бабе.
Улыбки стали шире.
— Чувак… красиво живёшь. Ну и? Сколько дашь?
Макс сунул руку в карман брюк, где после покупки телефона у него оставалось пятьдесят евро, и показал купюру. После ещё одного обмена взглядами парни кивнули друг другу.
— Добавишь ещё на пару пивных смузи — и по рукам, — сказал худой, приподняв банку. Этого жеста было достаточно, чтобы не переспрашивать, что он имеет в виду.
— Ладно. Принесёте карту — сверху ещё десятка на упаковку пива.
Макс проводил их до того самого магазина, где купил телефон, и дал им две купюры по пятьдесят евро на сим-карту. Он хотел, чтобы на счёте точно было достаточно денег.
Пока оба заходили внутрь, Макс на мгновение подумал, что они вполне могут исчезнуть вместе с деньгами. Но этот риск приходилось принять.
Вся процедура заняла около десяти минут. Потом нераспечатанная сим-карта и шестьдесят евро сменили владельца, а Макс и двое молодых людей разошлись каждый своей дорогой.
Всё оказалось проще, чем он ожидал. Он снял упаковку с карты и вставил её в новый телефон. Через минуту аппарат поймал сеть и был готов к звонкам.
Было уже почти одиннадцать, так что до следующего звонка Ноймана оставалось ещё немного времени. Макс хотел воспользоваться этим, чтобы найти маршрут городской электрички в сторону Вальтер-Паули-Ринг, где находилось полицейское управление и неподалёку — пиццерия, о которой говорил Нойман.
Однако продвинуться он не успел: зазвонил телефон. Звонил полицейский советник Горгес.
— Бишофф, — энергично начал его начальник.
Макс живо представил, как тот проводит ладонью по своим коротким, стального цвета волосам.
— Мы прилагаем максимум усилий, чтобы расследовать похищение вашей сестры. Однако должен признать: пока мы продвинулись не слишком далеко. Розыск Ноймана уже объявлен. На данный момент у нас нет ни одной зацепки, где он находится после освобождения. Но теперь о вас. Немедленно прекратите этот вздор. Я настоятельно прошу вас явиться в управление, чтобы мы могли разобраться в ситуации. Если вы действительно не имеете отношения к смерти коллеги Хильгер, вам нечего опасаться.
— Простите, но я не могу, — ответил Макс, выходя из шумного перехода. — Эта мразь держит мою сестру и замучает её до смерти, если я приду в управление.
— Я вас понимаю, но, боже мой, попробуйте взглянуть на ситуацию с моей точки зрения. Я не верю, что вы действительно застрелили Хильгер. Здесь никто в это не верит. Но сейчас против вас говорит решительно всё. Это письмо, орудие убийства с вашими отпечатками, тот факт, что вы были на месте преступления… Я не могу делать вид, будто этих фактов не существует.
— Да ведь очевидно же, что на меня хотят повесить убийство. Неужели вы и правда думаете, что я был бы настолько глуп, чтобы оставить такие явные улики, если бы действительно кого-то убил?
— Хорошо. Тогда я скажу вам, как на это посмотрит прокурор. Он решит, что вы — и вполне объяснимо — смертельно боитесь за свою сестру. И страх этот оправдан, что похититель уже более чем убедительно доказал. Страх настолько всепоглощающий, что вам было не до рациональных расчётов вроде уничтожения улик, потому что весь ваш мир сейчас сосредоточен исключительно на спасении сестры. А если прибавить к этому уже перечисленные факты… Бишофф, приезжайте в управление и дайте нам возможность не просто верить, что вы не убийца, а доказать это.
— Простите.
Горгес шумно выдохнул.
— Тогда вы не оставляете мне выбора. Прокурор давит на меня, я должен действовать.
— Понимаю.
— Я сейчас официально объявлю вас в розыск. Прошу, подумайте ещё раз. Вы можете сдаться в любой момент. Кстати, параллельно ведётся розыск и Александра Ноймана.
Больше всего на свете Максу хотелось крикнуть Горгесу в трубку, что у него нет ни единой причины сдаваться, зато есть множество причин этого не делать. Что он отказывается верить в то, что коллеги, прекрасно его знающие, делают и без того чудовищную ситуацию ещё хуже, официально объявляя его в розыск.
Газеты тут же учуют сенсацию и раздуют её до предела. Следователь убойного отдела, сам ставший убийцей. От такой истории у бульварных журналистов наверняка забьются сердца быстрее.
И даже если потом всё выяснится, это пятно останется на нём навсегда. Отныне он будет тем самым полицейским, которого разыскивали по подозрению в убийстве коллеги.
Всё это Макс хотел бы сказать своему начальнику. Но знал, что это бессмысленно. К тому же Нойман мог позвонить в любую секунду.
Поэтому он промолчал и просто отключился.
Ещё некоторое время он стоял как оглушённый, не зная, куда идти и что делать дальше, кипя от злости на начальника и коллег. Потом наконец двинулся за билетом на городскую электричку.
ГЛАВА 10
Она слышит за спиной шаги мужчины. Ровные. Быстрые. Неотвратимые.
Он уже совсем близко: его хриплое дыхание касается её затылка, и по спине пробегает ледяная дрожь. Она не смеет обернуться, но и без того знает, кто её преследует.
Нужно бежать.
С трудом она поднимает ногу и, собрав остатки сил, переставляет её вперёд. Движение даётся будто в замедленной съёмке. Нереальное. Мучительное.
Словно она вязнет в невидимой студенистой толще, которая понемногу отнимает у неё воздух. Она борется, плачет. Ещё миг — и он её схватит.
Она вскрикивает от ужаса.
Дальше. Только дальше. Ещё шаг.
Всем телом, всей силой отчаяния она бросается на невидимую преграду. И всё же чувствует: от этого мужчины ей не уйти, как бы отчаянно она ни пыталась.
Но страшнее, чем ожидание его руки у себя на плече, — эти крики. Они несутся со всех сторон и снова и снова вонзаются в сердце, как раскалённые стрелы.
— Помоги мне! Почему ты мне не помогаешь? Неужели я заслужил, чтобы ты вот так меня бросила? Кирстен! Почему ты оставила меня в аду?
Голос ей знаком, хотя страх сорвал его в хрип.
Самый родной голос на свете.
Макс…
Сильный удар в спину заставляет её споткнуться. Она падает вперёд и в бесконечно медленном падении валится на землю.
Ещё в то мгновение, когда она переворачивается на спину, над ней нависает громадная тень. Лицо склоняется всё ниже, расплываясь в неестественно огромную, уродливую харю, которая мерзко скалится ей прямо в лицо.
Она знает этого мужчину. У него нет имени.
Она смотрит в его холодные глаза, борясь с их гипнотической силой, и наконец заставляет себя отвести взгляд.
Её взгляд останавливается на нити слюны, повисшей на отвисшей нижней губе и раскачивающейся всё ближе к её лицу.
К горлу подступает тошнота, в висках тяжело стучит кровь. Но в эту секунду её телом владеет не только страх. Есть и другое — жгучая, необузданная ненависть.
Когда лицо склоняется ещё ниже, когда её обдаёт дыханием, пропитанным холодным табачным дымом, она открывает рот и испускает долгий, не смолкающий крик.
И вдруг крик становится видимым. Он превращается в ленту, которая, извиваясь, как змея, выползает из её рта, обвивается вокруг тела и резким рывком уносит её прочь — от этой ухмыляющейся, слюнявой хари и от страшных криков о помощи.
Она распахивает глаза и рывком садится, жадно хватая воздух.
Несколько секунд она смотрит в темноту, плотную, как чёрная стена. Потом из мрака постепенно проступают очертания. Смутные формы мало-помалу складываются в знакомые предметы.
Тусклый свет фонаря, пробивающийся сквозь щели опущенной роллеты, ложится на всё вокруг серо-полосатым покровом. Шкаф, комод… Она сидит в своей постели, в своей комнате.
Сон. Просто страшный сон.
Но до чего же он был реальным, до чего живым. Она помнит каждую отвратительную подробность. Настоящими были и бешеное сердцебиение, и слёзы, и страх.
Она ощущает их до сих пор.
Затаив дыхание, она вслушивается в темноту, различая лишь собственное дыхание и удары сердца, которое постепенно успокаивается. Больше ничего.
Ни укоризненного зова брата. Ни единого шороха.
Тишина.
С тяжёлым вздохом она снова опускается на подушку, поворачивается на бок и подтягивает колени. Некоторое время лежит так, пытаясь уснуть, и одновременно панически боится, что кошмар продолжится.
Этот мужчина… Ей кажется, что прежде она никогда не видела его лица, и всё же она уверена: она его знает.
— Нет! — вырывается у неё.
Она резко откидывает одеяло и смотрит на радио-часы. Почти половина пятого. Слишком рано. Но оставаться в постели она больше не может, хотя устала до изнеможения. Она слишком ясно понимает, что будет, если не встанет сейчас, и страх перед этим сильнее любой сонливости.
Сначала она будет метаться в постели, разрываясь между свинцовой усталостью и паническим ужасом перед возвращением сна. Потом всё же задремлет — и тогда это чудовище в человеческом облике снова бросится за ней.
И она опять увязнет в вязкой жиже, сжимающей её лодыжки, как безжалостные костяные руки.
Она спускает ноги с кровати и включает лампу на тумбочке.
Некоторое время сидит на краю постели, не зная, что делать дальше. И тут, опустив взгляд, замечает: что-то не так.
Её ноги…
Но не успевает она додумать эту мысль, как лампа на тумбочке начинает мигать, словно свеча на ветру. В слабом, дрожащем свете тени мебели на стенах будто оживают.
Они движутся…
Заворожённая, она хочет смотреть дальше, но взгляд сам отрывается от стены, словно подчиняясь чужой воле.
Помимо её воли он опускается к коленям, выглядывающим из-под подола ночной рубашки, затем скользит ниже, по голеням.
И в тот миг, когда она смотрит на ступни, из-под кровати молниеносно вырывается сильная рука. Густо поросшая волосами ладонь хватает её за щиколотку.
Она кричит.
Появляется вторая рука. В ней — огромные садовые ножницы.
Она вопит что есть сил, отчаянно бьётся, пытаясь вырвать ногу, но хватка крепка, как железный зажим.
Потом показывается голова.
Его голова.
Она чувствует его зловонное дыхание.
Длинные лезвия ножниц смыкаются вокруг её ступни. Она ощущает нажим, слышит хрустящий рез — и в следующее мгновение пальцы ноги, точно маленькие кегли, падают на пол и остаются лежать в быстро растекающейся луже крови.
Голос срывается. Горло сводит судорожным кашлем.
Она видит, как ножницы приближаются ко второй ступне.
Она кричит и кричит…
Она распахивает глаза, судорожно озирается, пытаясь понять, где находится. Всё вокруг залито тусклым, мутным светом. Пол усеян мусором и грязью. Холодно, пахнет сыростью. Она смотрит на босые ступни, покоящиеся на подножке инвалидного кресла. Бесчувственные. Бесполезные.
На обеих ногах не хватает мизинцев.
ГЛАВА 11
Похититель позвонил в тот самый миг, когда Макс стоял у билетного автомата.
— Как я слышу, ты на вокзале.
— Я думал, ты всегда там, где я.
— Продиктуй номер.
Макс вытащил из кармана клочок бумаги с номером новой сим-карты и продиктовал его.
— Хорошо. А теперь избавься от старого телефона. Мы ведь не хотим, чтобы твои коллеги тебя отследили, верно? Достань сим-карту и выбрось ее в урну. Сам аппарат пока оставь при себе, а позже выброси в другом месте.
— Но зачем телефон? Разве недостаточно, если я…
— Замолчи, — рявкнул Нойман.
Впервые он повысил голос.
— С меня довольно твоих пререканий и требований. Похоже, ты начинаешь забывать, как здесь распределены роли и что ждет твою драгоценную сестру, если ты не сделаешь того, что я велю. Еще одно лишнее замечание — и в лучшем случае она сможет пользоваться левой рукой разве что как ракеткой для пинг-понга. Ясно?
Максу стоило огромных усилий сохранить хотя бы внешнее спокойствие и не выкрикнуть этому ублюдку, что он с ним сделает, когда доберется до него.
Но он все же сумел выдавить:
— Да.
— Вот и хорошо. Потом выбросишь телефон в другом месте, а после позаботишься о том, чтобы к обеду быть в пиццерии и завести разговор с Пальцером, если он там появится.
— Как я его узнаю?
— Ему слегка за сорок, высокий, подтянутый, с бритой головой. Увидишь — узнаешь.
— И зачем все это?
— Что именно?
— Зачем мне сначала с ним знакомиться, если потом я все равно должен его убить? Какой в этом смысл?
— Узнаешь в свое время. А теперь пошел.
Связь оборвалась.
Макс вынул сим-карту из смартфона и несколько раз провел стороной с крошечными золотистыми контактами по металлическому краю ближайшей урны, прежде чем бросить ее внутрь.
Он надеялся, что этим вывел ее из строя.
Телефон снова отправился в карман — чтобы позже, по совершенно бессмысленному распоряжению, быть выброшенным где-нибудь еще.
Затем Макс направился к десятому пути, откуда с интервалом в несколько минут отправлялись городские электрички, останавливавшиеся на Тримборнштрассе. Судя по схеме, которую он изучил в здании вокзала, оттуда до пиццерии было не больше пяти минут пешком.
Он как раз вышел к платформе, когда подошла S19.
Спустя всего пять минут поезд уже остановился на Тримборнштрассе.
Прежде чем выйти из вагона, Макс, улучив мгновение, когда за ним никто не наблюдал, сунул смартфон в мусорный контейнер, прикрепленный под окном.
Он не представлял, как именно Нойман мог бы проверить, действительно ли он избавился от телефона, но рисковать не имел права.
Дорога вела его по Вальтер-Паули-Ринг мимо полицейского управления. Когда он взглянул на большое здание с бирюзовой башней на противоположной стороне улицы, его охватило странное чувство.
Прежде вид полицейского управления неизменно вызывал у Макса ощущение, похожее на возвращение домой.
Теперь же полицейское управление излучало холодную, отталкивающую отчужденность — и что-то еще, от чего ему хотелось поскорее оставить это здание позади.
Он ускорил шаг и добрался до пиццерии без пяти двенадцать.
Занято было лишь несколько столиков.
Макс выбрал место у самого входа, чтобы видеть каждого, кто войдет в зал, и заказал воду. Меню он оставил нетронутым, за что удостоился вопросительного взгляда чернокудрого официанта.
— С едой я пока подожду, — пояснил Макс и демонстративно посмотрел мимо молодого человека.
По-видимому, хозяин заведения приложил немало стараний, чтобы создать в этом зале итальянскую атмосферу, но, по мнению Макса, слегка перестарался.
Красно-белые клетчатые скатерти еще можно было стерпеть — как и пузатые бутылки ламбруско в оплетках, служившие на столах подсвечниками.
Но огромная настенная роспись напротив — в кричащих красках, усыпанная россыпью мелких стразов и изображавшая венецианского гондольера, — была почти запредельным торжеством китча.
Похожая роспись — только меньше и куда сдержаннее — была и в одной пиццерии в Дюссельдорфе, куда он часто ходил с Кирстен.
Там подавали превосходный луганер и лучшую лазанью из всех, что Макс когда-либо ел в итальянском ресторане. Даже Кирстен всегда доедала свою порцию до конца, а для нее это было почти подвигом.
Наблюдая за компанией из четырех человек, вошедших в ресторан и занявших столик на шестерых в другом конце зала, он вдруг с испугом понял, что только что подумал о сестре в прошедшем времени.
Неужели угрозы Ноймана уже настолько проникли в его сознание, что где-то в самой глубине души Макс начал свыкаться с мыслью: сестра может не пережить эту историю?
Он сказал себе, что это полный вздор и что подобные идиотские мысли — лишь следствие тревоги за Кирстен и того, что эта ситуация требует от него слишком многого, доводя до предела.
Макс снова обвел взглядом зал, пытаясь уловить в мужских лицах хоть что-нибудь, что напомнило бы ему Ноймана.
Кто знает, насколько сильно изменили его годы в тюрьме?
Узнал бы Макс его вообще?
Он опустил взгляд, на мгновение закрыл глаза и попытался представить лицо Ноймана.
Но как ни старался, ничего не выходило.
Ни один из мужчин в зале не подходил. Они были либо слишком молоды, либо слишком стары, либо попросту ничем не напоминали Ноймана.
Дверь снова открылась, и в зал вошли двое полицейских в форме; следом показались еще двое.
Макса тотчас вновь охватило то самое чувство, которое он испытал, проходя мимо управления.
Он вдруг перестал быть частью этого мира.
Вид формы больше не казался привычным — теперь в нем было что-то угрожающее. Эти четверо молодых мужчин больше не были его коллегами; они принадлежали к тем, кто очень скоро начнет его искать.
Полицейские сели за стол у стены, примерно посреди зала.
На него они не обратили никакого внимания.
И хорошо.
Макс подумал о сведениях, которые Нойман получил из полиции: о зарождающемся романе Бёмер с Хильгером, о предстоящем розыске…
Это была внутренняя информация, узнать которую Нойман мог только от человека, свободно бывавшего не просто в управлении, а именно в их отделе.
Но кто это мог быть?
Кто стал бы снабжать такого психопата, как Нойман, подобными сведениями?
Возможно, искать зацепку следовало именно здесь. Он поговорит об этом с Бёмер — и как можно скорее.
Но не сейчас.
Когда дверь открылась снова и в зал вошел еще один полицейский в форме, Макс сразу понял: перед ним Бургхард Пальцер.
Высокий, спортивный, с бритой наголо головой… описание, которое дал Нойман, оказалось точным до мелочей.
Проходя мимо столика Макса, Пальцер бросил на него быстрый взгляд и дружелюбно кивнул.
Макс ответил тем же.
Он не верил, что Нойман за ним наблюдает, и все же…
Пальцер сел за двухместный столик неподалеку от Макса и оглядел зал.
Заметив коллег, он поднял руку в знак приветствия и улыбнулся им.
Потом его взгляд скользнул дальше и задержался на Максе.
Глупо.
Теперь нужно было действовать, если он не хотел упустить возможность познакомиться с Пальцером.
Макс решил, что лучшая защита — нападение, поднялся и с улыбкой подошел к его столику.
— Простите, если я на вас уставился. Это вышло случайно. Я коллега из Дюссельдорфа и удивился, что сюда приходит так много полицейских, но потом вспомнил: управление ведь совсем рядом.
— Да, верно, место удобное, — ответил Пальцер.
Улыбка у него была открытой, располагающей.
— Из Дюссельдорфа, вы сказали?
— Да, КК11.
— Уголовная полиция… Дайте угадаю. Убойный отдел?
— Да, верно. Не думал, что это так уж заметно.
— Нет, я просто ткнул пальцем в небо. Вообще-то я и сам когда-то собирался пойти в эту сторону.
— И почему не пошли?
Пальцер махнул рукой.
— Да это долгая история. Но прошу… — Он указал на свободное место напротив. — Если хотите, присаживайтесь.
Макс посмотрел в сторону своего столика, словно еще колебался, потом кивнул.
— С удовольствием. Только одну минуту, заберу свой стакан.
Все оказалось даже проще, чем он ожидал.
Этот Пальцер явно был человеком общительным.
Когда Макс вернулся и поставил стакан с водой на стол, он протянул Пальцеру руку.
— Макс Бишофф.
— Очень приятно, Макс. — Пальцер пожал ему руку. — Бургхард Пальцер.
Он дождался, пока Макс сядет, и с широкой улыбкой сказал:
— Ну что ж, займемся укреплением дружбы между коллегами из Кёльна и Дюссельдорфа. Что привело тебя сюда? По работе?
— Нет. Просто нужно было на несколько дней вырваться из привычной обстановки. У нас только что было очень тяжелое дело.
Это даже не было ложью.
— Погоди… та серия убийств с маской мухи?
— Да. По нервам ударило страшно.
— Точно, теперь я вспомнил и твою фамилию в связи с этим делом. Уф, охотно верю. Мы все за этим следили. Никто вам не завидовал. Вы ведь только что все раскрутили, верно? Нам сообщение пришло только вчера днем. Кто бы мог подумать, что под маской…
Макс поднял руку.
— Пожалуйста, давай не будем об этом. Я как раз пытаюсь выбросить все это из головы.
— О, конечно. Извини.
Макс кивнул и отпил воды.
— Ничего. А ты чем занимаешься?
Пальцер коротко, без тени веселья, усмехнулся.
— Дорожная полиция. Оформление аварий.
Это прозвучало почти пренебрежительно.
— Звучит не как работа мечты.
— Можно и так сказать.
— В чем проблема?
— Да ты и сам наверняка знаешь, как бывает, когда не слишком ладишь с начальством. Раньше я служил в спецподразделении.
Макс восхищенно поджал губы.
— Ничего себе. И как тебя занесло из спецподразделения в дорожную полицию? Надеюсь, я не слишком любопытен.
— Скажем так: я не всегда разделял мнение своего начальника. Ему это не нравилось.
Макс кивнул.
— Понимаю. И он убедил тебя перевестись?
— Можно сказать и так.
Пальцер откинулся на спинку стула, освобождая место официанту, который поставил перед ним стакан, до половины наполненный кубиками льда, и бутылку имбирного эля, а затем вопросительно взглянул на него.
— Как обычно?
Пальцер кивнул.
— Да, пожалуйста.
Когда молодой человек повернулся к Максу, тот вопросительно посмотрел на Бургхарда.
— Что посоветуешь?
— Saltimbocca alla romana. Телячий шницель с ветчиной и шалфеем. Лучше, чем здесь, его нигде не готовят.
— Отлично, тогда я возьму то же самое.
Когда официант отошел, Пальцер наполнил свой стакан.
И тут Макс заметил, что на его руке нет обручального кольца.
ГЛАВА 12
После того как Пальцер дал понять, что больше не намерен возвращаться к теме убийцы в маске мухи, разговор сам собой свернул на служебные пустяки. И все же недоумения он не скрывал: после бегства из Дюссельдорфа Макс почему-то подсел именно к нему.
— К коллеге в форме, да еще из дорожной полиции, — Макс кивнул на рубашку Пальцера. — Совсем другой мир.
Оба улыбнулись.
Когда им подали действительно превосходный обед, Пальцер отправил в рот кусок и спросил:
— На ночь останешься?
— Да. Надо еще подыскать номер.
— В гостинице?
— Скорее всего.
— И что у тебя на сегодня?
Макс отложил приборы на опустевшую тарелку и промокнул губы салфеткой.
— Наверное, спущусь к Рейну, немного пройдусь. Это помогает проветрить голову.
Пальцер кивнул.
— Хорошая мысль. А потом? Кёльн, как я понимаю, ты знаешь не слишком хорошо?
— Так себе.
Он чуть расширил глаза, будто мысль пришла ему только сейчас, и тут же подумал, что главное — не переиграть.
— Слушай… если это не слишком навязчиво… у тебя, случайно, не найдется вечером времени и желания выпить по паре бокалов?
Пальцер усмехнулся.
— Вообще-то я сам хотел это предложить. На вечер у меня ничего нет, так что с удовольствием. Не могу же я допустить, чтобы коллега из Дюссельдорфа в одиночку блуждал по большому городу. Я знаю здесь несколько вполне приятных мест.
Он сунул руку в нагрудный карман, достал визитку и положил перед Максом.
— Вот. Просто позвони, когда будешь готов. Часов в семь, в половине восьмого. Смотря где остановишься, я заеду за тобой в гостиницу.
Он поднял руку, посмотрел на часы и добавил:
— Но сейчас мне и правда пора. Аварии не ждут.
Вскоре Пальцер оплатил свою часть счета и ушел. Макс достал новый телефон и взглянул на экран. Пропущенных вызовов не было.
Это хорошо. Во всяком случае, хотелось так думать.
Он допил воду, тоже расплатился и вышел из ресторана. Теперь следовало заняться гостиницей; он надеялся, что все пройдет так же гладко, как накануне.
Но прежде надо было поговорить с Бёмером.
— Криминальная полиция Дюссельдорфа, Бёмер, — коротко и безлично отозвался напарник.
В первую секунду Макс даже растерялся, но тут же вспомнил, что звонит с нового номера.
— Это я, Макс. У меня другой телефон.
Бёмер понизил голос.
— Похоже, это было правильно. Тебя объявили в розыск. Ноймана, правда, тоже, но основные силы велено бросить на тебя. Прокурор сейчас рвет и мечет. Ему нужна твоя голова, Макс, хотя бы ради прессы. Такой случай он не упустит — показать всем, что и со своими умеет обходиться жестко, если те в чем-то провинились.
— Я ни в чем не провинился.
— Нет, провинился. Ты уклоняешься от допроса. Или, если без обиняков, ты подозреваемый в убийстве, который пустился в бега.
— Ладно, оставим это. Есть что-нибудь новое по Нойману?
— Нет. С тех пор как он исчез сразу после освобождения, никаких следов. Надо отдать ему должное: растворяться в воздухе он умеет.
— Но кто-то ведь должен ему помогать. Не мог же он после стольких лет в тюрьме просто выйти, залечь на дно и заодно похитить мою сестру, шантажировать меня и… убить человека.
— Я тоже так думаю. Мы этим занимаемся.
— Хорошо. Мне еще кое-что пришло в голову: у него чертовски точная информация из управления. Хотелось бы знать, откуда он ее берет.
— Я же сказал: мы в этом направлении копаем. А у тебя как?
— Я только что познакомился с Пальцером. Вроде нормальный мужик.
— Охотно верю. Иначе такая мразь, как Нойман, не захотела бы, чтобы его убрали.
— Тоже верно.
— Макс?
— Да?
— Проследи, чтобы с этим человеком ничего не случилось.
— Это еще что значит?
— Ты прекрасно понял. До связи.
По дороге к станции городской электрички Макс думал о том, что Пальцер пришел обедать один и, судя по всему, на вечер у него тоже ничего не было намечено. Это могло оказаться простой случайностью, но с тем же успехом означало, что друзей у него немного и живет он один.
Впрочем, это плохо вязалось с впечатлением Макса: Бургхард Пальцер казался человеком открытым, располагающим к себе.
Но вечером, вероятно, удастся узнать о нем больше. Куда важнее был другой вопрос: что, по замыслу Ноймана, должно случиться дальше?
Макс чувствовал, что очень скоро ему придется принять решение, которое так или иначе будет стоить кому-то жизни.
Именно так, как Нойман и предсказывал.
Если только не найдется способа этого избежать.
Он дошел до станции, прислонился к стальному столбу и стал наблюдать за двумя мужчинами, оживленно беседовавшими в нескольких шагах от него. Ни один не был похож на Ноймана.
Макс пытался понять, что делать дальше. Как там сейчас Кирстен? Ей, должно быть, страшно до ужаса.
«Она в таком месте, откуда не сможет сбежать и где ее никто не найдет, если только я сам туда не приведу», — сказал Нойман.
После всего, что Макс уже успел пережить с этим типом, считать эти слова преувеличением не приходилось.
До сих пор он лишь реагировал. Подчинялся приказам Ноймана, только бы избавить Кирстен от новых мучений.
Как долго он еще сможет так жить?
Как долго вообще выдержит?
Пора было что-то предпринять, чтобы положить конец этому кошмару.
Но что?
Ему вспомнился профессор Борман, преподаватель медицинского факультета Университета имени Генриха Гейне и со временем почти что второй отец. После обязательного административного обучения для службы в полиции Макс записался к нему вольнослушателем и посещал лекции по судебной психиатрии.
Уже не раз он обращался к Борману за советом, когда нужно было понять психику преступника, его мотивы, его взгляд на мир, сам ход его мыслей.
Последний раз Макс был у него совсем недавно. Тогда речь шла о деле убийцы в маске мухи.
С Пальцером они условились встретиться около половины восьмого. Сейчас было без десяти час, так что времени хватало: съездить в Дюссельдорф, поговорить с Борманом, вернуться и уже потом подыскать гостиницу.
Если только Нойман не смешает ему карты. Макса и без того удивляло, что этот ублюдок до сих пор не объявился. Он отчаянно надеялся, что тот не придумал нового способа мучить Кирстен.
От одной этой мысли Макс сжал кулаки. Он вдруг поймал себя на желании приставить Нойману пистолет к виску и нажать на спуск.
И сам испугался этой мысли.
Звонок раздался, когда Макс уже вернулся на главный вокзал и изучал расписание поездов до Дюссельдорфа — то, что обычно сделал бы прямо в телефоне.
— Ну как все прошло? — спросил знакомый глухой голос.
Почему он не спрашивает, пришел ли вообще Пальцер? — подумал Макс.
— Хорошо, — ответил он. — Мы поговорили и сегодня вечером снова увидимся.
— Тогда вечером ты узнаешь, что он обо мне думает и почему тогда помог сделать со мной то, что вы со мной сделали, вместо того чтобы помочь мне как друг.
— Это я и без тебя могу сказать, — процедил Макс сквозь зубы.
Извращенная картина мира этого безумца приводила его в бешенство.
— Потому что он полицейский, а ты убийца. И знаешь, ты прав. Ошибкой было помешать тебе тогда снести себе башку. Будь у меня сейчас тот же выбор, я бы еще и аплодировал, подбадривая: давай, жми.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Эта шлюха заслужила смерть. И потом, для предателя в твоем положении ты ведешь себя чересчур дерзко. Пожалуй, я сейчас навещу твою сестру и…
— Нет! — выкрикнул Макс и поспешно огляделся, не привлек ли к себе внимание.
Но до него никому не было дела.
— Прости, слышишь? Не трогай мою сестру, ладно? Я сделал все, что ты хотел. Значит, нет причин снова ее мучить.
— Слушай меня внимательно, Бишофф. Я тут кое-что придумал. Если ты еще хоть раз дашь мне повод, я пришлю тебе не только оставшиеся четыре пальца ее левой руки, но и небольшой довесок. Глаз.
У Макса закружилась голова. Он шагнул в сторону и прислонился к стене.
— Ты… — выдавил он и усилием воли заставил себя не произнести слово «свинья».
— Ты знаешь: я всегда выполняю свои обещания. Думаю, мы поняли друг друга. Я позвоню тебе сегодня в полночь и буду ждать отчета. Постарайся к этому времени быть один.
Прошло немало времени, прежде чем Макс почувствовал в себе силы позвонить профессору Борману.
Пятнадцать минут внутри него шла настоящая битва: неукротимая ярость на Ноймана боролась с глубоким страхом за Кирстен; упрямое нежелание сломаться под этой тварью — с отчаянием от понимания, что все козыри у Ноймана.
Разговор с бывшим преподавателем должен был помочь.
И только когда телефон уже оказался у него в руке, Макс вспомнил, что на новом аппарате номер Бормана не сохранен. Пришлось звонить в справочную и просить сразу соединить.
Профессор Борман явно обрадовался, услышав Макса, хотя тот был у него всего несколько дней назад. Он сказал, что весь день проведет в своем кабинете в университете — ему еще предстояло проверять экзаменационные работы.
Менее чем через час Макс вышел на станции Дюссельдорф-Бильк, сел на трамвай U73 и доехал до остановки «Уни Ост/Ботанический сад».
Оставшийся путь до медицинского факультета он проделал пешком.
Когда Макс вошел в маленький кабинет, Борман поднялся из-за стола и протянул ему руку.
— Полагаю, причина вашего визита не слишком радостная, но я все равно рад вас видеть, Бишофф. Знаете, вы были одним из моих любимых студентов. Ах да, простите, разумеется, одним из моих любимых обучающихся.
Макс знал, что размах дискуссии о гендерно-нейтральной речи в Германии изрядно раздражает Бормана: по его мнению, она без всякой нужды усложняла и устную, и в особенности письменную речь.
— Вы всегда занимались с таким интересом, что для меня, как для преподавателя, это было истинным удовольствием. И это при том, что вы были всего лишь вольнослушателем. Некоторым из моих штатных студентов стоило бы брать с вас пример. Но прошу, садитесь и скажите, что я могу для вас сделать.
Макс сел и подождал, пока профессор тоже устроится в кресле, после чего без обиняков перешел к сути:
— С сегодняшнего полудня меня объявили в розыск. По обвинению в убийстве моей коллеги.
Впервые в жизни Макс увидел профессора лишившимся дара речи.
Медленно, словно в замедленной съемке, на лбу Бормана обозначились глубокие складки, пока тот в немом изумлении смотрел на Макса.
— Что произошло?
Макс глубоко вздохнул и рассказал все. Начал с краткого напоминания о давнем преступлении Ноймана и его аресте, затем перешел к странным сообщениям в Facebook и письму, которое накануне нашел в квартире Кирстен, и закончил обедом, во время которого незадолго до этого познакомился с Бургхардом Пальцером.
Борман не перебивал и почти не вставлял замечаний.
Лишь в самом начале, услышав о похищении Кирстен, тихо произнес:
— Боже всемогущий, какой ужас.
Когда Макс закончил, он опустил взгляд на руки, сцепленные на коленях.
— Не могу поверить, что все это безумие началось только вчера утром. Такое чувство, будто этот псих уже неделю распоряжается моей жизнью.
— Чрезвычайно запутанная ситуация, — сказал Борман. — С одной стороны, вам следовало бы явиться и снять с себя это страшное подозрение. Но если вы это сделаете, невозможно предсказать, как этот… Нойман отреагирует и что он сделает с вашей сестрой.
— Нет, как раз возможно. Он очень наглядно показал, на что способен.
Борман взял со стола ручку и уставился на нее так, будто на ней можно было прочесть ответ.
— Его поведение… не вполне внутренне логично, — осторожно заметил Макс. — Вам так не кажется?
— Что именно вы имеете в виду? По-моему, как раз вполне логично. Он убивает вашу коллегу и подстраивает все так, будто убийца — вы. Это изолирует вас от сослуживцев и, вдобавок к тому, что ваша сестра у него в руках, делает вас еще более беспомощным.
— Но какой был смысл заставлять меня расспрашивать Пальцера, если потом его всё равно предстояло убрать?
— Возможно, Пальцер знает нечто такое, что похититель вашей сестры хотел бы выяснить до смерти этого человека. Нечто, чего, как ему кажется, Пальцер не сказал бы ему самому.
Макс слишком хорошо знал это выражение лица своего бывшего преподавателя. За ним скрывалось что-то еще.
— Хм… Что важного человек может рассказать почти незнакомцу? Но, думаю, у вас есть и другая версия, не так ли?
Борман кивнул, словно ожидал этого вопроса.
— Вы сказали, он хочет, чтобы вы убили этого человека.
— Не знаю когда, но да. Именно этого он и требует.
— А если вы откажетесь, он замучает вашу сестру до смерти.
Эта угроза и без того давила на Макса так сильно, что он едва выдерживал. Но, произнесенная вслух — вот так, прямо, — она отозвалась в сердце новым ударом.
— Да. И я убежден, что он действительно это сделает.
Борман подался вперед и положил предплечья на стол.
— Сейчас я задам вам самый важный вопрос, и прошу ответить предельно честно: вы это сделаете?
ГЛАВА 13
Взгляд Бормана был прикован к Максу.
— Вы сможете убить этого человека, зная, что произойдёт, если откажетесь?
Этот вопрос Макс задавал себе со вчерашнего дня снова и снова — и почти не сомневался, что знает ответ.
— Я не могу с полной уверенностью сказать, как поступлю, когда это действительно случится и передо мной встанет выбор: самому убить полицейского или косвенно стать убийцей собственной сестры. Но… на девяносто девять процентов мой ответ — нет. Я этого не сделаю. Пока не знаю, как буду жить с этим, если Нойман исполнит свою угрозу, но…
Борман снова кивнул.
— Я так и думал. И, по-моему, Нойман достаточно хорошо вас изучил, чтобы понимать это не хуже моего. Или, по крайней мере, рассчитывать на это. Однако он хочет, чтобы вас — как и его самого — осудили за убийство и отправили в тюрьму. Вы рассказали мне, как он сумел всё устроить в деле старшего комиссара Хильгер так, что даже ваши коллеги подозревают в убийстве вас. А теперь скажите: что, по-вашему, творится у этого человека в голове?
В ту же секунду Макс с предельной ясностью понял, к чему клонит Борман.
— Она должна была впустить меня в вашу квартиру. И могла сделать это только потому, что мы знакомы. Если он исходит из того, что я всё равно откажусь убивать, ему придётся снова сделать всё самому и обставить так, будто это был я. Но ему будет гораздо легче, если Пальцер меня знает и, возможно, впустит к себе.
Борман развёл руками и чуть пожал плечами. Жест говорил сам за себя:
— Значит, все эти расспросы Пальцера о Ноймане — просто предлог?
— Если, конечно, наша теория верна. Хотя наверняка мы этого не знаем.
— Потому что если известно наверняка, что теория верна, это уже не теория, а факт, — процитировал Макс одну из любимых фраз Бормана.
— Макс, вы можете связаться со мной в любое время, если вам понадобится помощь.
Он ненадолго умолк.
— Но сейчас, думаю, вам лучше вернуться в Кёльн. Если я правильно понимаю этого больного человека, он пришёл бы в ярость, узнай о нашей встрече. Как я уже говорил, я считаю его психически нездоровым, но при этом весьма умным.
Макс знал, что Борман прав, и поднялся.
— Спасибо, господин профессор. Я по-прежнему не знаю, что могу предпринять против этого типа, но, по крайней мере, теперь у меня есть ответы хотя бы на часть вопросов, которые не дают мне покоя со вчерашнего дня.
— Если хотите, оставьте мне ваш новый номер. Вдруг мне ещё что-то придёт в голову.
Макс записал номер на одном из множества листков, устилавших письменный стол Бормана, и простился с ним рукопожатием.
Минут десять спустя он уже сидел в вагоне открытого типа поезда, шедшего в сторону Кёльна, когда дверь распахнулась и внутрь вошли двое полицейских в бронежилетах и с пистолетами-пулемётами.
Медленно двигаясь по проходу, они внимательно оглядывали пассажиров по обе стороны. У Макса сразу участился пульс. Они кого-то искали. Его.
Он мысленно выругал себя за то, что оказался настолько наивен и сел в обычный поезд, уже зная, что его объявили в розыск. Разумеется, коллеги проверяли поезда, отправлявшиеся из Дюссельдорфа.
Полицейские были ещё как минимум в восьми рядах от него.
Пока они его не заметили. Но если он сейчас поднимется и выйдет из вагона, это неизбежно привлечёт внимание.
Семь рядов.
Женщина с девочкой лет пяти на коленях, улыбаясь, о чём-то спросила полицейских и кивнула на ребёнка. Те перевели взгляд на малышку, и один из них, тоже улыбнувшись, что-то ей сказал.
Макс понял: это шанс.
Он поднялся и вышел из вагона, ни разу не обернувшись.
Лишь пройдя уже следующий вагон, он рискнул быстро посмотреть через плечо. Ничего.
Нужно было как можно дальше оторваться от полицейских и выйти на ближайшей остановке.
К счастью, уже через две минуты поезд остановился в Нойсе.
Макс первым подошёл к двери и нажал кнопку, как только выход разблокировался. Сходя на платформу, он старался двигаться без лишней поспешности, чтобы не привлекать к себе внимания. Нелёгкая задача, когда всё тело настроено только на бегство.
Тремя вагонами дальше он заметил тех самых полицейских: они тоже выходили. Макс тут же отвернулся и зашагал в противоположную сторону.
Сердце глухо колотилось о рёбра. Затылок покалывало, будто он и вправду чувствовал на коже их взгляды.
Ещё двадцать метров до лестницы, потом через подземный переход — и прочь из здания.
Опустив голову, Макс добрался до верхней ступеньки, и его не остановил ни один окрик, не прозвучало ни одного голоса, приказывающего замереть.
До вокзала он дошёл, больше не встретив ни одного полицейского.
Ему нужно было как можно скорее вернуться в Кёльн, но поездами пользоваться уже было нельзя. Оставался только один выход.
Он вышел с вокзала и сел в первое из пяти такси, ждавших пассажиров.
— В Кёльн, пожалуйста. К главному вокзалу.
Водитель бросил на него через плечо недоумённый взгляд.
— То есть вы вышли с вокзала в Нойсе и хотите ехать на такси до главного вокзала в Кёльне?
— Да, — коротко ответил Макс. — В поезде было слишком людно.
Водитель понял, что пассажир не расположен к разговору, включил счётчик и тронулся.
Пока машина шла по A57 в сторону Кёльна, мысли Макса метались лихорадочно. Да, он знал, что Горгес объявил его в розыск, но лишь теперь, когда в его поисках проверяли даже поезда, уходившие из Кёльна, по-настоящему осознал, насколько серьёзно его положение. Пока он не докажет, что Хильгер убил этот психопат, он и вправду в беде. А розыск лишь ещё сильнее всё усложнял.
Макс ни секунды не сомневался: полицейские в поезде искали именно его.
Он пытался наметить следующие шаги. Снять гостиницу неподалёку от кёльнского вокзала, а вечером позвонить Пальцеру…
Пальцер.
Ну конечно. Сообщение о розыске наверняка уже дошло и до кёльнского управления. Пальцер служил в дорожной полиции, но всё равно узнает, что разыскивают коллегу из Дюссельдорфа по делу об убийстве женщины-полицейского. Коллегу, с которым он только сегодня познакомился за обедом.
Макс полез во внутренний карман куртки за визиткой Пальцера. Там был и мобильный номер, но по нему дозвониться не удалось. Тогда он набрал рабочий, надеясь, что Пальцер ответит сам.
Однако ответил не он, а комиссар по фамилии Герлинг. Судя по голосу, совсем молодая женщина.
Макс назвался Нильсом Бауманом и спросил, можно ли поговорить со старшим комиссаром Пальцером.
— Извините, он сейчас на совещании группы, — дружелюбно объяснила она. — А в чём дело? Может быть, я смогу вам помочь?
— Нет, спасибо. Я перезвоню позже.
— Хотите, чтобы он вам перезвонил? Тогда мне нужен ваш номер. Я, к сожалению, его не вижу — у вас скрыт определитель.
— Спасибо, я сам перезвоню, — коротко сказал Макс и повесил трубку.
— Вы полицейский? — спросил водитель, не оборачиваясь.
— Нет. Просто мой друг работает в полиции.
Макс надеялся, что поездка скоро закончится. Он попробует ещё раз дозвониться до Пальцера, когда выйдет из такси.
В глубине души он даже был рад, что разговор не состоялся прямо сейчас. Услышь водитель, что именно Макс собирался сказать Пальцеру — что обязан был ему сказать, — любопытные расспросы стали бы, вероятно, наименьшей из его проблем.
Оставшиеся полчаса прошли в молчании.
Для Макса — в тщетных попытках придумать, как перехитрить Ноймана и вызволить сестру.
Плата за поездку — восемьдесят шесть евро десять центов за сорок с небольшим километров — оказалась вполне ожидаемой. Макс дал водителю пятидесятиевровую и две двадцатиевровые купюры, поблагодарил и проигнорировал странный взгляд, которым тот его проводил.
Он отошёл от привокзальной площади, остановился в более тихом месте и снова попытался дозвониться до Бургхарда Пальцера в управление.
На этот раз трубку взял другой сотрудник и сообщил то же самое, что и молодая комиссар до него.
После того как Макс и ему объяснил, что должен поговорить со старшим комиссаром Пальцером лично, он убрал телефон и пошёл дальше.
Он направился к Хоймаркту, который помнил по прежним приездам в соборный город.
Неподалёку от Альтер Маркта он нашёл гостиницу, где его приветливо встретила уже немолодая женщина — вероятно, хозяйка. Она не спросила ни паспорта, ни кредитной карты.
Его номер находился на третьем этаже.
Макс бросил короткий взгляд в окно на неприглядный внутренний двор и без сил опустился на широкую кровать.
Нужно было дозвониться до Пальцера прежде, чем тому придёт в голову рассказать коллегам, что он только что познакомился именно с тем Максом Бишоффом, которого разыскивают за убийство, и что вечером должен был встретиться с ним снова.
Более простого способа арестовать Макса и придумать было невозможно.
Мысли вновь потянулись к Кирстен — и тут же попытались вернуть те мучительные картины, в которых Нойман делал с ней всё, что хотел. Но Макс заставил себя направить их в другую сторону.
К Бёмеру.
Он спрашивал себя, верит ли напарник по-прежнему в его невиновность. И готов ли по-прежнему ему помочь.
Он уже почти решился позвонить Бёмеру, но передумал: теперь, когда его официально разыскивали, это, вероятно, была плохая идея.
Горгес наверняка уже создал специальную следственную группу по делу об убийстве Хильгер, и Максу оставалось лишь надеяться, что коллеги сделают свою работу как следует. Возможно, криминалисты даже найдут на месте преступления ДНК Ноймана.
Теперь почти невозможно было где-либо побывать и не оставить следов, которые полиция смогла бы обнаружить и проследить. При условии, конечно, что существует образец для сравнения. А у Ноймана он, слава богу, был.
Внезапно перед внутренним взором Макса возникло лицо матери: покрасневшие глаза, бледность, измученный взгляд.
Тревога за дочь и сына, должно быть, едва её не убивала.
Он подумал, не позвонить ли ей, чтобы узнать, как она. Но… хватит ли у него сил убеждать её, что с сестрой ничего страшного не случится? И поверит ли она ему?
Да и сам он — всё ещё в это верит?
Если он сам перестанет верить, что сможет её спасти, значит, всё кончено.
Даже если выяснится, что Нойман действительно был на месте преступления и тем самым подтвердится версия Макса, всё равно никто не знает, где сейчас скрывается этот ублюдок.
Макс почувствовал, что начинает проваливаться в дремоту, и резко открыл глаза.
Это потребовало усилия, но он не имел права уснуть, пока не поговорит с Пальцером. Слишком многое зависело от того, поднимет ли тот тревогу.
Он посмотрел на часы. Без четверти пять.
Повинуясь внезапному порыву, Макс снова набрал мобильный номер — и на этот раз дозвонился.
— Привет, это я, Макс Бишофф. Я… должен тебе кое-что сказать и могу только надеяться, что ты мне поверишь. С сегодняшнего дня я официально в розыске.
Пальцер помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:
— Я знаю.
ГЛАВА 14
Макс весь подобрался. Сейчас решалось, остался ли у него хоть какой-то шанс. Всё зависело от того, как отреагирует Пальцер.
— Да, этого я и боялся. Сразу скажу: Верену Хильгер я не убивал. И мои коллеги это знают, хотя меня объявили в розыск. Я хочу всё объяснить. Мы познакомились сегодня днём не случайно.
— Это я уже понял. После обеда я немного покопался в материалах: твоё имя показалось мне знакомым не только по делу о масках мух. Тогда, в Кёльне, ты ведь сыграл ключевую роль в поимке Алекса, так?
— Так. И именно это меня теперь и догнало. И тебя тоже. Нойман связывался с тобой после освобождения?
— Да. Но не по телефону. В каком ты отеле?
Макс помедлил. Это вполне могло оказаться ловушкой. Назови он сейчас гостиницу — и не исключено, что через двадцать минут здание возьмёт штурмом спецназ.
Похоже, Пальцер без труда угадал, о чём он думает.
— Если хочешь, чтобы я тебе поверил, придётся и тебе поверить мне. Я никому не скажу, где ты скрываешься.
Он был прав. Да и выбора у Макса, по сути, не оставалось. Он назвал адрес гостиницы, и они условились встретиться в половине восьмого в фойе, а потом где-нибудь поужинать.
Было уже почти шесть. Значит, оставалось время ещё немного поспать. Макс чувствовал себя совершенно выжатым.
Поставив старомодный радиобудильник на семь, он закрыл глаза.
Незадолго до того, как сознание заволокла тёмная вата забытья, перед ним отчётливо возникло лицо. Короткие тёмные волосы, слегка смуглая кожа. Нос — почти римский, с благородной горбинкой; тёмные глаза придавали лицу южную резкость.
Это было лицо Александра Ноймана.
Будильник зазвонил с такой частотой, что звук показался Максу не просто неприятным — почти болезненным.
Он выключил его и сел на край кровати.
Час сна не принёс облегчения. Макс разделся, прошёл в ванную и встал под душ. Некоторое время он стоял с закрытыми глазами под горячими струями, потом перекрыл тёплую воду. Ледяной поток хотя бы немного привёл его в чувство.
Ровно в половине восьмого он уже сидел на одном из кожаных табуретов, расставленных по маленькому вестибюлю.
Нервы были натянуты до предела. Интуиция подсказывала, что Пальцер никому не рассказал об их встрече, и всё же Макс не исключал, что в любую секунду сюда ворвётся группа захвата.
В три минуты девятого в вестибюль вошёл Бургхард Пальцер. Один.
Макс поднялся и протянул ему руку.
— Привет. Спасибо, что ты…
— Всё в порядке, — перебил его Пальцер и едва заметно кивнул в сторону стойки, за которой теперь стояла молодая женщина и с любопытством им улыбалась. — Пойдём?
Перед гостиницей Пальцер остановился и, сжав губы, огляделся по сторонам.
— Я бы держался подальше от Хоймаркта. Не знаю, где именно они сейчас патрулируют, но пеших нарядов в округе хватает.
— Из-за меня?
— Не только. Но и из-за тебя тоже. Лучше не попадаться коллегам на глаза. Нам обоим.
— Ну да. Я же, как-никак, якобы застрелил коллегу, — с горечью сказал Макс.
— А я, между прочим, уже нарушаю закон, помогая тебе. Пошли. Я знаю одну дыру — туда мои коллеги точно не заглянут.
Макс двинулся следом за Пальцером по боковым улочкам. Всё время казалось, будто они нарочно делают крюк, обходя Хоймаркт стороной.
Минут через десять они свернули в переулок и вошли в заведение, из которого Макс при иных обстоятельствах вышел бы немедленно. Помещение напоминало короткий узкий пенал, почти целиком занятый барной стойкой и несколькими табуретами.
Немецкий шлягер, игравший в тот момент, Макс в последний раз слышал ещё тогда, когда с тоской ждал появления первых волос под мышками. В воздухе стоял запах холодного табачного дыма, смешанного с кислым, выдохшимся пивом.
Трое типов на дальнем конце стойки — все как один потрёпанного вида — скорее висели на табуретах, чем сидели, тупо уставившись в свои стаканы.
— Не «Ритц», конечно, — заметил Пальцер. — Зато здесь нас никто не потревожит.
— Уже неплохо.
Макс подтащил к себе табурет и сел. Когда он опёрся ладонью о стойку, то почти испугался, что уже не сможет отлепить руку от поверхности.
Они заказали два пива у официантки — молодой женщины с иссиня-чёрными крашеными волосами и слишком густо подведёнными глазами. Максу почудилось в ней отдалённое сходство с Эми Уайнхаус.
— Ну что ж, — сказал Пальцер, когда они чокнулись и отпили. — Ты хотел мне что-то рассказать. Давай.
Макс сделал ещё глоток и коротко изложил, как оказался в том положении, в котором теперь находился. Когда он закончил, Бургхард кивнул.
— Да, положение у тебя отчаянное. Особенно потому, что выбора почти нет: если не хочешь рисковать жизнью сестры, придётся делать то, что он велит. Но что ты делаешь в Кёльне? Это он тебя сюда направил? Или ты приехал потому, что мы с Алексом когда-то дружили — ещё до того, как он слетел с катушек?
— Я подумал, ты, может быть, сможешь мне помочь. Ты сказал, что после освобождения он с тобой связывался?
— Да. Я его не видел, но он мне звонил. Правда, прошло уже больше года. Помню только, что голос у него был страшный.
— Можно задать тебе очень личный вопрос?
Пальцер пожал плечами.
— Давай.
— Что ты к нему чувствуешь? Я имею в виду — после всего, что он сделал.
— Честно? Когда я понял, кто звонит, первой мыслью было сразу бросить трубку. Но… в его голосе было что-то такое, что меня остановило. Я вспомнил, как однажды, уже изрядно выпив, он рассказал мне, что с ним делали в детстве. Невыразимые вещи — так он это назвал. Наверное, поэтому и пошёл в полицию. А потом… прошлое, видно, всё-таки его догнало.
Пальцер допил пиво и знаком показал официантке принести ещё два. Потом уставился в какую-то точку за стойкой. Глаза у него влажно поблёскивали.
— Так что я к нему чувствую? Конечно, то, что он сделал, чудовищно. Этому нет оправдания. Но я до сих пор думаю, что ему нужна была терапия, а не тюрьма.
Он посмотрел Максу прямо в глаза.
— Только не пойми меня неправильно, но… в каком-то смысле мне его было жаль.
— Ты же понимаешь, что я на это смотрю иначе, — сказал Макс.
— Ещё бы. Как я уже сказал, это было год назад. Тогда я ещё не мог знать, что он… Сейчас ему, без вариантов, место за решёткой до конца жизни. И если я могу тебе чем-то помочь, я помогу.
— Ты ведь знаешь, что Верена Хильгер — та самая коллега, которую он застрелил, — тоже участвовала тогда в его аресте. Мне пришло в голову, что он может начать мстить всем, кто, по его мнению, его предал. И ты тоже можешь оказаться в этом списке.
Пальцер ненадолго задумался, потом на его лице появилась невесёлая усмешка.
— Нет. Не думаю, что он так поступит. Стал бы он тогда звонить мне?
— Не знаю, — солгал Макс.
— Он говорил, что в тюрьме пережил ужасные вещи. Но что именно, не уточнил.
— Он упоминал меня? Или Хильгер?
— Нет. То есть… не прямо. Сказал, что должен закончить одно срочное дело и что только это и удерживало его в живых. Кто знает, может, он имел в виду…
Пальцер не договорил, но Макс и так понял, к чему тот клонит.
— Хм… Но если под этим срочным делом он имел в виду месть, тебя он тоже вполне мог включить в свои планы.
— Не могу толком объяснить почему, но я почему-то уверен: меня он не ненавидит.
Макс по-прежнему не решался сказать Пальцеру, что по замыслу этого безумца именно его он и должен убить.
Вместо этого он лишь качнул головой.
— На твоём месте я бы всё равно был осторожнее. На всякий случай.
— Да, пожалуй. Я могу ошибаться. Мы ведь всего лишь говорили по телефону, и, как я уже сказал, это было год назад. Кто знает, что с ним теперь.
— Судя по нашим разговорам, он отлично понимает, что делает. Каждое его слово сочится ненавистью. А то, что он уже сделал с моей сестрой…
— Эй.
Пальцер положил руку Максу на плечо.
— Прости. Если тебе показалось, что я оправдываю его, то нет. Алекса нужно остановить, пока он не натворил ещё чего-нибудь.
— Всё нормально. Он не говорил, где живёт или чем занимается? Он ведь должен где-то спать, на что-то жить. И где-то же держит мою сестру.
— Нет. Он спросил, могу ли я дать ему денег. Я, разумеется, отказал. После этого он повесил трубку. С тех пор я больше ничего о нём не слышал.
Некоторое время они молча сидели рядом. На заднем плане звучала старая песня Петера Маффая.
— Ты знаешь, когда он снова тебе позвонит? — спросил Пальцер после паузы.
— Да. В полночь. К этому времени я должен уже вернуться в гостиницу.
— Понятно. Есть хоть какие-то догадки, чего он потребует от тебя дальше?
— Он хочет, чтобы я прошёл через то же, через что прошёл он. Чтобы меня осудили как убийцу. В первом письме он написал, что я убью человека. Не знаю, имел ли он в виду ту ловушку с Хильгер или ждёт, что я действительно кого-то убью.
— Можно и мне задать тебе очень личный вопрос?
— Да.
— Ты бы смог это сделать? Я имею в виду — убить человека.
— Нет, — ответил Макс без малейшего колебания.
Пальцер снова уставился в точку за стойкой.
— Хм… Похоже, ты в этом совершенно уверен. Это внушает уважение. Я, наверное, не смог бы ответить так сразу. Всё-таки речь идёт о жизни твоей сестры.
— Да. Но дело не только в этом. Я просто убеждён, что никто не имеет права лишать другого человека жизни. И не должно быть ни обстоятельств, ни доводов, которые могли бы дать человеку право это правило нарушить.
— Если бы я убил невиновного, чтобы спасти сестру, я стал бы убийцей. Даже если общество отнеслось бы к такому мотиву с большим пониманием, чем к банальной жадности, сути это не изменило бы. Я всё равно убил бы невиновного. А значит, стал бы убийцей.
Пальцер поджал губы и задумчиво кивнул.
— Конечно, ты прав. И да, скорее всего, тебя действительно судили бы как убийцу. Но даже так — для твоего положения это поразительно твёрдая позиция. Дай угадаю: ты стал полицейским по убеждению?
— Можно и так сказать.
Пальцер поднял стакан и слегка коснулся им стакана Макса.
— Это чувствуется.
Макс почувствовал голод, и Пальцер заказал у официантки два шницеля. Через пять минут она поставила их перед ними на стойку. Это были пласты размером с ракетку для настольного тенниса, на три четверти состоявшие из панировки и разогретые в микроволновке. В придачу к каждому полагался ломоть хлеба — на вид почти картонный.
Макс постарался не думать о том, как выглядит подсобка, откуда всё это принесли, и просто заставил себя есть.
Они ещё некоторое время говорили о Ноймане и о той поре, когда он ещё не «слетел с катушек», как выражался Пальцер, попутно выпив ещё несколько бокалов пива.
Макс узнал, что, по мнению Пальцера, Нойман был человеком, изъеденным комплексами, а его шумная, грубоватая манера держаться служила лишь щитом для глубоко израненной детством души.
Максу сочувствие Бургхарда к Нойману казалось чрезмерным, но и положение у Пальцера было иным.
Около одиннадцати они вышли из бара, после того как Пальцер полностью оплатил счёт.
— Оставь деньги себе, — сказал он, когда Макс попытался внести свою часть. — Они тебе ещё понадобятся.
В двадцать минут двенадцатого они простились у гостиницы и договорились созвониться утром, чтобы Макс рассказал Пальцеру о разговоре с Нойманом.
Поднимаясь по лестнице к себе в номер, Макс думал о том, что Пальцер — хороший союзник. Возможно, единственный, кто действительно способен помочь ему вырвать Кирстен из рук Ноймана.
ГЛАВА 15
Макс лежал на кровати и думал, что именно и в какой мере стоит рассказать Нойману о разговоре с Пальцером.
Возможно, правду и впрямь следовало открыть. Если Нойман узнает, что его старый приятель испытывает к нему нечто вроде жалости и даже пытается объяснить его чудовищное преступление кошмарами детства, он, быть может, откажется от своего замысла — заставить Макса убить Пальцера.
Но, с другой стороны, у Ноймана была цель, и отступать он явно не собирался. Если жертвой станет не Бургхард Пальцер, он найдёт другую. Для Макса от этого ровным счётом ничего не менялось.
Ровно в полночь зазвонил телефон.
— Ты у себя в номере? — без предисловий спросил Нойман.
— Да. Как моя сестра?
— Пока жива. Посмотрим, останется ли так после нашего разговора, или тебе снова придётся отправиться на поиски посылочки. Ну, я слушаю. Как ты объяснил Пальцеру, что делаешь в Кёльне?
Макс решил не лгать.
— Я сказал, что меня разыскивают за убийство Верены Хильгер. За убийство, которое совершил ты.
Нойман издал мерзкий козлиный смешок.
— Повезло тебе, Бишофф. В это я верю. Скажи ты что-нибудь другое, я бы уже шёл к твоей сестре.
— У меня не было выбора. Он и так знал, что меня ищут.
— Дальше.
— Я объяснил, что приехал в Кёльн, потому что он тоже был при твоём аресте. И надеюсь, что он сможет мне помочь.
— Да-да-да. Дальше. Что Бургхард Пальцер думает обо мне?
Похоже, ему не терпелось это услышать. Мнение Пальцера значило для него куда больше, чем можно было предположить.
— Он тебя жалеет, — сказал Макс, сам не зная почему.
— Вот как? Жалеет? С чего ты это взял?
— Он сам так сказал. И ещё рассказал, что ты звонил ему год назад. И при этом…
— Это ложь.
— Что?
— Я ему не звонил. Мы не разговаривали уже тринадцать лет. Эта свинья меня предала.
Макс растерялся. Неужели Пальцер солгал?
— Это звучало вполне правдоподобно.
— Звучит как дерьмо, потому что это и есть грязная ложь. А теперь наконец скажи, что он обо мне думает.
Максу было трудно собраться с мыслями. Его слишком занимал вопрос, не обманул ли его Пальцер.
— Он… он сказал, что ты ему звонил. Что ему тебя жаль, но то, что ты делаешь сейчас, он считает чудовищным и недопустимым. И думает, что тебя следует запереть до конца жизни.
— Значит, эта грязная сволочь предаёт меня уже во второй раз. Он врёт. Этот звонок — ложь.
Голос Ноймана по-прежнему звучал глухо, но теперь в нём уже не скрывалась ярость.
— И то, что он меня жалеет, тоже ложь. Он говорит так только затем, чтобы выставить себя благородным рыцарем, а на самом деле он подлая свинья.
— Он считает, что тебе следовало попасть не в тюрьму, а на терапию.
— Ложь! Он выступал на моём процессе. Так же, как и ты. И своими показаниями отправил меня в ад — точно так же, как и ты. Это можно прочитать в протоколах.
Смятение Макса нарастало. Он уже не понимал, чему верить.
Он снова спрашивал себя, зачем Пальцеру было ему лгать, и тут же задавался другим вопросом: а зачем лгал бы Нойман?
— Завтра ты снова с ним встретишься. Я хочу знать, какую ещё ложь он распускает. Он коварная, подлая свинья. Я позвоню тебе завтра днём в час и вечером в десять. Постарайся, чтобы рядом никого не было. И тогда ты расскажешь мне ещё о лживых побасёнках Бургхарда Пальцера. О, он будет страдать. И когда придёт время, ты убьёшь его так, чтобы он страдал.
Макс промолчал.
— Ты что, онемел?
— Я хочу ещё раз поговорить с Кирстен.
— Забудь.
— Нет, не забуду. Я хочу…
— Хочешь — так заткнись, понял? Ещё слово…
Макс осёкся. Таким он Ноймана ещё не слышал.
— Ладно. Я сделаю всё, что ты скажешь. Но хотя бы пообещай, что не тронешь Кирстен.
— Делай, что тебе велено, — глухо бросил Нойман и повесил трубку.
Макс ещё долго не мог уснуть. Мысли не унимались. Одна догадка цеплялась за другую, один вопрос тянул за собой следующий, и ни на один не находилось ответа.
И что делать с Бургхардом Пальцером? Если всё, что тот говорил, было правдой, то сочувствия к Нойману в нём, на взгляд Макса, было слишком много. Но если он всё-таки солгал? И главное — зачем?
Утром надо будет как-то прижать его к стенке. Возможно, Бёмер сумеет помочь.
Кстати, Бёмер…
Не обращая внимания на поздний час, Макс набрал номер напарника. Прошло несколько секунд, прежде чем тот ответил.
— Есть что-нибудь новое? — сразу спросил Макс, не тратя времени на любезности.
— Нет… разве что тебя теперь ищут по всей Германии.
Слова прозвучали смазанно, почти неразборчиво. Бёмер заплетался языком.
— Хорст? Ты пил?
— Да. И что?
— Ладно. Почему бы и нет. По Нойману тоже ничего? Где он может скрываться? Где держит Кирстен? Вы говорили с её соседями? Может, они что-то видели.
— Не поверишь, мы всё ещё умеем работать, даже если тебя рядом нет.
— Да, извини. Я просто… Слушай, ты можешь завтра с утра разузнать побольше об этом Бургхарде Пальцере? Тут что-то не сходится. Он сказал, что Нойман звонил ему после освобождения. А Нойман утверждает, что это неправда.
— И кому ты веришь больше? Опытному полицейскому или психопату-убийце?
— Боюсь, всё не так просто.
— Нет, Макс, именно так. Потому что ты ведь ждёшь того же от меня, разве нет? Ты говоришь, что не убивал Верену, и я должен верить тебе, а не версии, которую для нас разыграл Нойман. Так в чём разница?
Максу пришлось напрячься, чтобы разобрать его слова.
— Разница в том, что ты знаешь меня уже давно.
— Правда? А я и впрямь тебя знаю, Макс?
И снова — то самое тянущее чувство под ложечкой.
— Да чёрт возьми, знаешь. И я не могу поверить, что ты до сих пор не уверен: Верену убил не я.
— Я тебе верю. Просто хотел показать, что и словам Пальцера не стоит доверять безоговорочно… А, к чёрту.
— Ладно, хватит. Давай сменим тему. Мне всё труднее появляться на людях. Сегодня в поезде меня едва не узнали двое коллег.
— Ты мог бы быстро это прекратить — просто приехать сюда и дать показания.
— Хорст, ты можешь гарантировать, что после допроса я выйду из управления?
— Нет, конечно. Это зависит от твоих ответов.
— Есть какие-нибудь новые данные с места преступления? Или по Нойману?
— Нет. Я же только что сказал.
— Тогда что ещё я могу сообщить, кроме того, что уже десять раз тебе повторил? Спрошу ещё раз: при нынешних обстоятельствах ты можешь гарантировать, что после допроса я выйду из управления?
Ответ последовал не сразу.
— Нет.
— А это означало бы для Кирстен верную, мучительную смерть. Значит, эту тему закрыли.
— Ладно.
— Так ты сделаешь мне одолжение и проверишь Пальцера вдоль и поперёк? И ещё, пожалуйста, подними судебные материалы по тому старому делу. Я хочу знать, что именно Пальцер показал под протокол.
— Да, займусь этим завтра с утра.
— Спасибо. А что насчёт Горгеса? Как думаешь, он и правда допускает, что я… ну, ты понимаешь.
— Не знаю. Но вот что я знаю точно: прокурор с удовольствием объявил бы тебя врагом государства номер один. Он является сюда каждый час и требует доклад о ходе дела.
— Не понимаю. У меня с ним никогда не было проблем.
— Дело не в этом, Макс. Может, ты и умеешь влезать в головы убийц, но в политике не смыслишь ничего. Послушай старого сыщика. Ему плевать, кто ты такой и что успел сделать. Его интересует только одно: это дело может наделать ещё больше шума, чем история с «Мухомаской». А то, что один из следователей, раскрывших то дело, теперь сам подозревается в убийстве, — такой медийный подарок, какого не купишь ни за какие деньги.
— И совершенно неважно, выяснится потом, виновен ты или нет. Главное, чтобы его физиономия мелькала в газетах рядом с посылом: он беспощадно преследует любого подозреваемого в убийстве, даже если тот из своих.
— Понимаю.
— Вот и хорошо.
— Попробую поспать. Я валюсь с ног.
— Ладно… Макс?
— Да?
— Мне её ужасно не хватает.
— Я знаю. Очень хорошо знаю, что ты чувствуешь. Мне так жаль.
— Спокойной.
— Спокойной ночи.
Макс откинулся на подушку и закрыл глаза. Почти сразу мысли понесли его в прошлое. К прекрасной женщине, которую он любил…
Он резко сел на кровати.
Если эти образы вернутся, он сломается — в этом он был уверен.
Макс разделся до трусов, пошёл в ванную и умыл лицо холодной водой. Потом вдруг подумал, что утром надо бы купить зубную щётку, и тут же покачал головой, поражаясь самому себе.
Он вытерся, вернулся в постель и выключил свет. Он устал так сильно, что был уверен: уснёт в течение минуты.
Но ещё долго лежал без сна.
ГЛАВА 16
Несколько минут назад он снова вошёл.
Молча переступил порог, остановился перед ней и уставился в упор. Смотрел так долго, что она не выдержала и снова начала умолять.
— Пожалуйста, отпустите меня. И оставьте Макса в покое. Разве мы оба ещё не достаточно настрадались?
— Достаточно? Всё только начинается.
— Вы опять сделаете мне больно?
Она и сама слышала, каким тонким, почти бесплотным стал её голос.
Он завёл руку за спину, повозился с ремнём. Когда ладонь снова появилась, в ней поблёскивали садовые ножницы. Её тут же начало трясти, и она, уже не владея собой, жалобно всхлипнула:
— Нет, пожалуйста… пожалуйста, не надо больше. Это так больно. Умоляю вас.
Её мутило от страха.
Одна его бровь медленно поползла вверх.
— Больно? Ты ещё понятия не имеешь, что такое настоящая боль. Пока.
Он поднёс ножницы почти к самому её лицу и неторопливо повёл ими из стороны в сторону, словно раскачивал маятник перед загипнотизированной жертвой.
— Я сказал твоему брату: за следующую провинность он получит маленький дополнительный подарок — один твой глаз.
Она с усилием оторвала взгляд от лезвий и едва успела отвернуть голову, прежде чем её вывернуло.
Он стоял неподвижно и наблюдал за ней с холодным, отстранённым интересом — так, будто перед ним был не человек, а подопытное существо, — пока её, давящуюся и задыхающуюся, не оставили последние капли из желудка.
Когда спазмы наконец стихли, он опустился перед ней на корточки, взял её за правую ступню и кончиком ножниц провёл по подъёму. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Она закусила губы до крови.
— Не надо… пожалуйста.
Теперь это был уже почти не голос — один только хрип.
В последний раз ножницы скользнули по её ступне. Потом он выпрямился, отступил на шаг.
И посмотрел.
Она опустила глаза, но всё равно чувствовала на себе его взгляд.
Наконец он отвернулся, вышел из комнаты и с грохотом захлопнул за собой дверь.
Она услышала это, но уже не придала значения. Всё её внимание, всё сознание были прикованы к другому — к предмету, лежавшему на полу прямо перед ней.
Телефон.
Его телефон.
ГЛАВА 17
Макс распахнул глаза и в один миг перескочил из сна в явь: разум буквально кричал, что этот звонок, выдернувший его из забытья, нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах.
Он рывком сел, потёр глаза и схватил телефон с тумбочки.
Скрытый номер.
Значит, он.
— Да? — хрипло отозвался Макс и откашлялся.
— Макс?
Если в нём и теплилась ещё хоть искра сна, теперь она погасла окончательно.
— Кирстен?
— Да, это я. О боже… как же хорошо слышать твой голос.
— Но… где ты? Почему?..
— У меня его телефон. Он уронил его, а я сумела поднять с пола. Потом просто набрала последний номер, на который он звонил. Другого там всё равно не было.
— Я… господи, я даже не знаю, что сказать. Надо торопиться, пока он не заметил и не вернулся.
— Где ты, Кирстен?
— В каком-то грязном подвале. Не знаю где.
Макс прижал указательный и средний пальцы свободной руки к вискам, приказал себе успокоиться, думать ясно, действовать хладнокровно, не терять ни секунды.
— Там есть что-нибудь, что могло бы помочь? Какой-нибудь звук, запах, особая примета?
— Нет. Вокруг моего инвалидного кресла только мусор и грязь.
— Этот дом в Дюссельдорфе? Ты хоть что-то видела по дороге, пока он тебя вёз?
— Нет. Он усыпил меня прямо дома. Очнулась я уже здесь, в этой подвальной дыре. Дом может быть где угодно. Макс, мне так страшно. Если он вернётся и снова достанет эти ножницы…
— Я знаю, Кирстен. Он опять что-то тебе сделал? Я имею в виду… после пальцев на ногах.
— Нет. Но он сказал, что, если ты не сделаешь, как он велит, он… Макс, он сказал, что вырежет мне глаз.
— Этого не будет, обещаю. Но что насчёт него? Он в маске?
— Нет.
Этот ответ вошёл ему в сердце, как нож. Макс слишком долго прослужил в полиции, чтобы не понимать, что это обычно означает.
— Это плохо, да? Если он не скрывает лицо, значит…
— Нет, Кирстен. Послушай меня. Мы и так знаем, кто он. Ему незачем прятаться. Наоборот, он хочет, чтобы его узнали.
Макс надеялся, что голос звучит достаточно уверенно.
— Опиши его. Как он выглядит?
— Я почти никогда не вижу его толком — сюда попадает слишком мало света. Но он высокий, худой. Волосы чёрные, коротко стриженные.
— А лицо?
— Я же сказала, я почти его не вижу. Когда он стоит передо мной и смотрит на меня, я всё время смотрю только ему в глаза. Они очень тёмные, почти чёрные.
— Что-нибудь ещё? Подумай, Кирстен. Любая мелочь может оказаться важной. Осмотрись. В подвале есть хоть что-то необычное?
— Нет, я… о боже, он возвращается. Пожалуйста, помоги мне, Макс.
Послышался шорох — и связь оборвалась.
Макс откинулся на кровать и закрыл лицо руками.
Успела ли Кирстен положить телефон обратно на пол, прежде чем Нойман заметил, что она им воспользовалась? А если успела — увидит ли он это по списку вызовов? И как отреагирует, если поймёт сразу или лишь потом? Снова начнёт её мучить — в наказание?
Макс вспомнил угрозу Ноймана: в следующий раз он не просто отрежет Кирстен четыре пальца, а…
Додумать эту мысль до конца он не смог.
Скорчившись на кровати, он чувствовал себя так, словно проглотил мешок стеклянных осколков.
Он плакал и ругался. Ненавидел себя за то, что его сестре приходится через это проходить. Ненавидел собственное бессилие, на которое был обречён.
Спустя некоторое время он всё же заставил себя подняться. Он даже не знал, который час, и бросил взгляд на будильник.
Чуть позже половины восьмого.
Для звонка Пальцеру ещё было слишком рано. А вот Бёмер в такое время наверняка уже не спал. Если, конечно, не мучился тяжёлым похмельем. Макс прекрасно понимал, почему накануне вечером его напарник заливал алкоголем горе по Хильгер. Это не делало ситуацию лучше, но на короткий, обманчивый миг позволяло переносить её чуть легче. Макс слишком хорошо это знал.
И действительно, Бёмер уже проснулся, хотя голос у него всё ещё был слегка сонным.
— Это я. Мне только что звонила Кирстен.
— Как? Он её отпустил?
— Нет. Он потерял телефон. Она говорит, что заперта в грязном подвальном помещении. Где именно — не знает. Когда он привёз её туда, она была без сознания.
И тут Макс вспомнил ещё кое-что — деталь, которую уловил почти бессознательно во время разговора.
— И ещё. По-моему, во время похищения он забрал с собой её инвалидное кресло.
— Да, коллеги заметили, что его нет у неё в квартире.
— Возможно, он взял его, чтобы не нести её на руках. Но тогда у него должна быть более вместительная машина. Может, фургон.
— Да, вполне возможно. Она видела этого человека? Смогла его описать?
— Да. Он без маски.
— Чёрт. Но тогда она сможет его опознать?
— Да. Высокий, худой, короткие чёрные волосы, никаких особых примет. Это точно Нойман. Он и мне уже, по сути, это подтвердил. Он хочет, чтобы я знал, кто всё это со мной делает.
— Больше ничего?
— Нет, к сожалению.
— Ладно. Я сейчас соберусь и поеду в отдел. Если появится что-то новое, сообщу.
— Хорошо. И, пожалуйста, не забудь про показания Пальцера на процессе Ноймана. От этого зависит, как я буду действовать дальше. И могу ли я ему доверять.
— Да, сделаю. Ах да, я ещё не говорил тебе: ребята проверили прежнее окружение Ноймана в Нойсе. Были и у его родителей. Отец уже несколько лет как умер. Умер, пока сын сидел в тюрьме. А мать… ну, она, мягко говоря, та ещё особа. Без умолку твердила, как с ней плохо обращаются и до чего же несправедлив мир. Когда коллеги заговорили о её сыне, она сказала, что ей всё равно — пусть хоть сдохнет в тюрьме. Она даже не знала, что Нойман уже больше года как на свободе. Братьев и сестёр у него больше нет. Была сестра, но, по словам этой любящей женщины, она сперва всякой дрянью вышибла себе мозги, а потом и жизнь. Думаю, от неё мы уже ничего не узнаем — ничего такого, что могло бы нам помочь.
— Спасибо… А ты как?
Бёмер выдохнул в трубку; это прозвучало как короткий порыв ветра.
— Не очень. Тяжело. И меня это ужасно злит, потому что всё это чудовищно несправедливо. Она была такой… светлой. Никому не сделала ничего плохого. И умерла только потому, что тогда случайно оказалась рядом, когда этого ублюдка взяли.
Она оказалась там потому, что когда-то решила стать полицейской и бороться с такими психопатами. И должна была понимать, что вместе с этим навлечёт на себя и их ненависть. Это тоже часть профессии следователя. Он и сам теперь ощущал это на себе со всей силой. И ещё — с горечью добавил он про себя — то, что даже бывшие коллеги внезапно открыли на него охоту.
Вслух он сказал только:
— Понимаю.
— Знаю. Ладно, до связи.
— До связи.
Макс поднялся, пошёл в ванную и встал под душ.
Полчаса спустя он стоял у окна и смотрел наружу, не замечая ничего из того, что происходило за стеклом.
Мысли снова и снова возвращались к Пальцеру и к тому, что о нём говорил Нойман. Внутреннее чувство подсказывало Максу: Бургхард ему не лгал, а слова Ноймана были частью той изощрённой игры, которую он вёл. По крайней мере в том, что касалось Пальцера, Максу было более или менее ясно, что творится у Ноймана в голове.
С одной стороны, Нойман хотел, чтобы Макс поговорил с Пальцером и выяснил, как тот к нему относится. Почему это было для него так важно, Макс не знал. Возможно, от этого даже зависело, должен ли он на самом деле убить Пальцера.
Но одновременно Нойман подтачивал любое доверие, какое Макс ещё мог испытывать к коллеге, утверждая, будто тот его обманывает. Вероятно, он хотел не дать им объединиться против него. Может быть, Пальцер знал о Ноймане что-то такое, что помогло бы Максу найти и самого Ноймана, и Кирстен? Не потому ли этот ублюдок так старательно добивался, чтобы Макс перестал ему верить?
Или всё было иначе — и Пальцер действительно солгал ему по какой-то причине?
Наверняка Макс узнает это только тогда, когда Бёмер добудет из материалов дела показания Пальцера с процесса.
До тех пор с Пальцером придётся держаться настороже.
Было уже чуть больше восьми. От одной мысли, что Нойман мог обнаружить разговор Кирстен с ним, у Макса по спине пробежал ледяной холод. Кто знает, что придёт в голову этому психопату в качестве наказания.
Но если Нойман и правда что-то заметил, разве он не позвонит? Разве не получит удовольствия, дав Максу понять, что именно собирается сделать с Кирстен? Оставалось только ждать следующего звонка Ноймана. Тогда станет ясно больше.
Макс решил, что уже достаточно поздно, и набрал номер Пальцера.
Ждать пришлось недолго.
— Доброе утро, это Макс.
— Привет. Хорошо, что ты позвонил. Я тут ещё кое-что вспомнил.
Макс насторожился.
— Да? Что именно?
— У Алекса тогда здесь, в Кёльне, была девушка. Недолго, но, похоже, он был к ней очень привязан.
— Да? Я этого не знал.
— Хм… но вы ведь тоже время от времени ходили выпить после работы. Странно, что он тебе о ней ничего не рассказывал.
— До личных разговоров дело не доходило. Рядом всегда были другие коллеги. Может, иначе я бы раньше заметил, что с ним что-то неладно.
— Как бы то ни было, когда она его бросила, ему пришлось несладко. Это было незадолго до того, как он окончательно слетел с катушек.
— Хм… — Макс помолчал. — Не знаю, поможет ли мне это на самом деле.
— Возможно, поможет, если я скажу тебе, что, пока сидел в тюрьме, он регулярно с ней переписывался.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам мне сказал, когда позвонил после освобождения.
— Это уже интереснее. Ты знаешь, где она живёт?
— Пока нет. Но я знаю её имя и работаю в полиции. Это можно выяснить. Дай мне полчаса, хорошо?
— Спасибо.
Не прошло и двадцати минут, как Пальцер перезвонил.
— У меня есть адрес. Есть чем записать?
Макс записал улицу и номер дома в кёльнском районе Мариенбург на блокноте с логотипом отеля.
— Теперь её зовут Патриция Келлер. Во времена Алекса она ещё была Циммерман. Восемь лет назад вышла замуж, а полтора года назад развелась.
— Незадолго до того, как Нойман вышел из тюрьмы.
— Может, это связано, а может, просто совпадение. Во всяком случае, живёт она, похоже, неплохо. Не каждый может позволить себе жить в Мариенбурге.
— Понятно. Я к ней съезжу. Ты был с ней тогда знаком?
— Да, но только шапочно. Он как-то раз привёл её с собой. Весь вечер она почти не разговаривала. Казалось, он действует ей на нервы. Это было незадолго до их разрыва. Возможно, у них уже тогда всё шло не лучшим образом. Но, как я уже сказал, это лишь мимолётное впечатление. К тому же, когда рядом был Алекс, вставить слово было вообще непросто. Ты это наверняка и сам помнишь.
Макс хорошо помнил экстравертную, временами грубоватую манеру Ноймана. Он подумал о следующем звонке — в час.
— Может, снова встретимся? Только уже не в пиццерии. Там слишком много коллег, и кто-нибудь из них к этому времени наверняка уже видел мою фотографию в ориентировке.
— Верно. Я подберу другое место и пришлю тебе адрес по СМС. До встречи.
Макс убрал телефон и ещё раз прокрутил разговор в голове. С одной стороны, он не мог представить, что Пальцер действительно ему лжёт. С другой — его только что кольнуло странное чувство: какая-то мысль вспыхнула в одном из дальних уголков сознания так стремительно, что он не успел за неё ухватиться, хотя инстинктивно чувствовал: она важна.
Макс надеялся, что Бёмер скоро добудет показания Пальцера с процесса.
Тогда он будет точно знать, чего ждать от Бургхарда.
Он сунул руку под матрас, достал табельное оружие и заткнул его сзади за пояс брюк. От кобуры отказался: при некоторых движениях её могли заметить, а привлекать к себе чьё бы то ни было внимание ему сейчас совсем не хотелось.
Напоследок он ещё раз взглянул на листок с адресом Патриции Келлер, убрал его в карман и вышел из номера.
Он отчаянно на это надеялся, потому что до того момента, когда Нойман потребует от него совершить убийство, оставалось, вероятно, уже совсем немного.
Время уходило.
ГЛАВА 18
Патриция Келлер была примерно ровесницей Макса — на голову ниже, поджарая и спортивная. Каштановые волосы, стянутые в строгий пучок, ещё резче подчёркивали узкое лицо. Когда она открыла дверь квартиры на первом этаже и сухо обронила «Да?», Макс заставил себя улыбнуться.
— Доброе утро. Меня зовут Клаус, я старый друг Алекса Ноймана и разыскиваю его. Недавно узнал, что его выпустили, — но адреса нигде найти не могу.
Она смерила его взглядом с головы до ног — словно по фигуре и одежде можно было определить, действительно ли он из друзей Александра Ноймана.
— Значит, старый друг.
— Да. Насколько мне известно, всё время, пока он сидел, вы поддерживали с ним связь. Может быть, подскажете, где его искать?
Она скрестила руки на груди.
— Давайте начистоту. Вы ведь тоже из полиции, верно? Думаете, если назовётесь другом, я скажу вам больше, чем вашим коллегам?
Макс мысленно обозвал себя дураком: ему даже в голову не пришло, что Бёмер с остальными давно вышли на Патрицию Келлер. И, разумеется, успели её допросить.
«Скажи я ей правду — может, и появился бы шанс. Но именно этого я и не могу. Если она ещё связана с этим мерзавцем и расскажет о моём визите, для Кирстен последствия будут чудовищными».
— Нет, я не полицейский. Но… почему вы спрашиваете? У него снова неприятности?
Она пропустила вопрос мимо ушей.
— Откуда у вас мой адрес?
— Это было несложно. Алекс когда-то о вас рассказывал. Я запомнил имя, навёл справки. Узнать, что вы вышли замуж, развелись и живёте теперь здесь, оказалось делом нехитрым. Послушайте, я не знаю, что нужно от него полиции, но мне кажется, Алексу сейчас необходим друг. Я просто хочу его увидеть.
— Меня это не интересует. С этим извращенцем у меня больше нет ничего общего.
— О… а я думал, вы с ним по-прежнему близки. Вы ведь столько лет переписывались.
Циничная усмешка прорезала морщинами её гладкий лоб.
— Переписывались? Он бомбардировал меня идиотскими признаниями в любви и нытьём, что больше не выдержит. Что все к нему так жестоки. Ну ещё бы: если ты сначала убиваешь женщину, а потом её насилуешь, окружающие, как правило, не приходят в восторг. По крайней мере, те, у кого с головой более-менее в порядке. Этому животному я не ответила ни разу. Первые письма ещё пробегала глазами, прежде чем выбросить, — их можно было бы печатать в учебниках по психиатрии. А последние годы его писанина отправлялась в мусорное ведро нераспечатанной.
— И ни одного письма не сохранилось?
— Я же сказала: они отправились туда, где им и место. А теперь извините, у меня есть дела поважнее, чем целое утро рассуждать об Александре Ноймане. — Имя она буквально выплюнула.
— Один последний вопрос, прошу вас!
Она закатила глаза и упёрла руки в бока.
— Ну что ещё?
— Почему вы тогда расстались?
Она какое-то время молча его разглядывала — будто прикидывая, в своём ли он уме, чтобы задавать подобные вопросы.
— Я уже сказала: он извращенец и подонок. Сначала скрывал, но довольно быстро начал требовать в постели сначала странного, а потом и омерзительного. — Голос её стал тише, в нём прорезалась беззащитность. — Извращённого… настолько бесчеловечного, что я даже описать не смогу.
Краткий миг уязвимости тут же оборвался — она снова распрямилась.
— Достаточно?
«Нет», — хотелось ответить Максу, но он понимал: больше ничего не услышит. И только кивнул:
— Да, благодарю.
— Тогда удачи в поисках этого чокнутого ублюдка. Надеюсь, он навсегда сядет за решётку или попадёт в дурдом. По мне, пусть хоть сдохнет.
С этими словами она отвернулась, оставив Макса у порога.
Какое-то время он смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом развернулся, прошёл коротким коридором к распахнутой парадной и вышел на улицу. Мысли его кружили вокруг сказанного Патрицией Келлер. И вокруг того, как она это произнесла.
Сделав несколько шагов, он опустился, погружённый в раздумья, на невысокую каменную ограду, отделявшую узкий ухоженный палисадник от тротуара. Опустил голову, закрыл глаза — и ни на мгновение не подумал о том, что его могут видеть.
«Ты трус, изуродованный каким-то страшным детским потрясением. Скорее всего — побоями. По крайней мере, на это указывает твоя оргия с мёртвой проституткой. Тебе кажется, что все тебя предали; ты до кончиков волос пропитан жгучей ненавистью.
Есть женщина, которая хотя бы какое-то время была к тебе расположена. Ты пишешь ей регулярно — об унижениях и боли, что выпали на твою долю за решёткой. Эти письма для тебя — разговоры с терпеливой слушательницей: она не переспрашивает и не возражает. Хотя — или именно потому — ответа ты не получаешь. Ни единой просьбы перестать. И это тебя ободряет.
Потом тебя выпускают. Идти некуда. Возможно, у тебя нет никого, кроме матери. Но к ней ты не вернёшься: если в детстве она обращалась с тобой так дурно, значит, ты её ненавидишь. К кому же ты пойдёшь, прежде чем уйти на дно и осуществить план, над которым, должно быть, бьёшься уже годы?
Ты знаешь, что сам при этом погибнешь, и тебе всё равно. Но прежде ты хочешь ещё раз встретиться лицом к лицу с тем, кто тебя не отверг. Кто принимал каждое твоё письмо».
Макс открыл глаза и увидел маленькую девочку, склонившую набок голову.
— А ты совсем не мёртвый, — сказала она.
— Нет, — ответил он и поднялся. — Пока нет.
Он вернулся к дому и снова позвонил в квартиру Патриции Келлер. Зуммер домофона; Макс встал у её двери. Когда она открыла и закатила глаза, он сказал:
— Я полицейский. Но меня разыскивают за убийство, которое совершил Александр Нойман. Он похитил мою парализованную сестру. Прошу вас, помогите.
Пока она смотрела на него, Макс почувствовал, как её защитная стена дрогнула.
— Он был здесь. Около года назад. Сказал, что просто хочет поговорить. Я ответила: если немедленно не уберётся, вызову полицию. — Она на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла глаза. — Какое-то время ещё стоял у двери, пару раз позвонил. Потом ушёл. Больше я о нём ничего не слышала. Мне жаль. Но помочь вам нечем.
— Он ампутировал моей сестре пальцы на руках и ногах. Клещами. И она до сих пор у него. Если я его не найду, он будет мучить её и дальше.
— Мне… очень жаль. Пожалуйста, уходите.
Макс понял: сейчас он больше ничего не вытянет. И всё же ему показалось, что внутри неё ещё идёт борьба — и исход её не предрешён.
— Можно, я оставлю вам телефон? На случай, если что-нибудь вспомните?
Она медленно кивнула — будто сдаваясь в долгом споре, — обернулась и взяла блокнот и ручку с маленького комода у себя за спиной. Макс продиктовал номер и после короткой заминки добавил имя — Клаус Дебусманн, под которым был записан в гостинице, — а заодно её адрес и телефон.
— На всякий случай. Если не дозвонитесь до меня по мобильному.
Она снова кивнула и положила руку на дверную ручку.
— Пожалуйста… идите.
Дверь медленно скользнула в проём — осторожно, будто хозяйка боялась усугубить и без того тяжёлое положение Макса.
По дороге к трамвайной остановке, перебирая в памяти разговор, он опять ощутил то странное чувство — сродни тому, какое испытываешь, выйдя из дома и заподозрив, что забыл что-то важное. Включённый утюг. Не выключенную конфорку.
Что-то он уловил подсознательно. Что-то существенное. «Может, всплывёт само, если перестать судорожно искать».
Он переключился на мнимую переписку Ноймана с бывшей подругой и понял: вот и ещё одна ложь. Оставалось выяснить только, кто кому морочил голову — Нойман Пальцеру или Пальцер ему, Максу?
Ответ пришёл через десять минут, когда Макс уже сидел в трамвае.
— У меня протокол того процесса, — сообщил Бёмер. — В том числе и показания Пальцера. Похоже, он один тогда и настаивал, что Нойману срочно нужна терапия.
У Макса отлегло от сердца, хотя Пальцера он почти не знал. По крайней мере, Бургхард действительно пытался помочь. «А окажись, что и он лжёт…»
— Ну, слава богу. Я бы удивился, если бы Пальцер мне сказки рассказывал.
— Он указывал, что Нойман крайне неустойчив из-за перенесённых травм. Что в детстве с ним обращались чудовищно и он страдает от этого всю жизнь.
— Хм… об этом я тогда даже не слышал. И эксперт это не учёл?
— Нет. Нойман соглашался на терапию, но сам факт жестокого обращения категорически отрицал. Решили, видимо, что Пальцер просто выгораживает приятеля. — После короткой паузы Бёмер прибавил: — После этого никто не дал себе труда копать глубже. По каким бы то ни было причинам.
Макс, кажется, эти причины знал.
— Мы тогда все были потрясены, что подобное чудовищное преступление совершил коллега. Он нанёс нам колоссальный удар. Образ полиции в обществе и без того был не из лучших. Думаю, мы хотели, чтобы он отправился в тюрьму, а не в клинику. Я в том числе.
— А теперь Верена мертва.
— Хорст… я понимаю, как тебе тяжело, но… так связь не выстраивается. Иначе пришлось бы возложить ответственность и на каждый её последующий шаг — ведь он…
— Да, да, да, — раздражённо перебил Бёмер. — Избавь меня от продолжения. Надеюсь, я тебе помог.
— Помог. Спасибо.
— Что-то ещё?
— Нет.
В трубке остались только длинные гудки.
СМС от Пальцера пришло в половине одиннадцатого. Адрес ресторана и одна строчка: «Буду в двенадцать. Столик на моё имя».
Макс рассудил, что до этого времени лучше показываться на людях как можно меньше.
Сойдя с трамвая, он внимательно осмотрелся, прежде чем направиться к гостинице.
Ему повезло: номер уже убрали — можно было передохнуть до выхода. Он скинул ботинки, лёг на чуть слишком мягкую кровать и закрыл глаза.
Макс ждал, что разум вот-вот снова начнёт подсовывать образы Кирстен — сцены, где ему придётся в подробностях наблюдать, как Нойман истязает её в каком-нибудь тёмном подвале. Но этого не случилось.
Вместо этого вновь поднялось то отчётливое ощущение, что он что-то проглядел. Какая-то крошечная мелочь, уловленная подсознанием и утонувшая в потоке информации, ежесекундно обрушивающемся на него, — и теперь сознание не могло её вычленить. А ведь именно она была важна.
«Единственный шанс — как раз не ломать над этим голову», — знал Макс.
Он перевёл мысли на родителей. Прежде всего — на мать.
«Каково ей сейчас? Тем более что после несчастья с Кирстен она и без того изо дня в день тревожится за дочь. Что она чувствует, когда худшие её опасения не просто сбылись — Кирстен похитили, — а ко всему прочему и сына подозревают в убийстве? Собственные коллеги».
Подхваченный волной внезапной вины, Макс набрал номер родителей и терпеливо ждал; на восьмом гудке трубку сняли.
— Да, слушаю? — Он едва узнал голос матери — таким тонким и слабым тот звучал.
— Привет, мама. Это я, — осторожно проговорил он.
— Макс? — выдохнула она и тут же оживилась. — Есть новости? Ты что-то узнал?
— Нет, ничего нового. Просто хотел узнать, как вы.
— Ничего? До сих пор? — Разочарование прозвучало так явственно, что у Макса навернулись слёзы. — Как мы можем быть? Мы больны от тревоги за Кирстен. И за тебя тоже. Эти обвинения… Что вообще творится в нашем маленьком мире? Я его больше не узнаю.
— У меня то же самое. Кто-то, видимо, задумал расквитаться с нами всерьёз, и пока ему это удаётся. Но цели своей он не достигнет. Я иду по его следу, и коллеги работают над делом в полную силу.
— Да, тратят силы на то, чтобы из-за каких-то безумных подозрений разыскивать брата похищенной — вместо того чтобы заняться самим похитителем.
То, что и сам он смотрит на это похожим образом, Макс упоминать не стал. Вместо этого сказал:
— Они обязаны так поступать, того требует закон. Но в глубине души коллеги прекрасно знают: я никогда не смог бы застрелить невинного человека.
«Хотел бы я сам в это верить безоговорочно».
— Если закон приводит к тому, что одному из моих детей причиняют чудовищное зло только потому, что полиция занята клеветой на другого, — плевать я хотела на такой закон.
— Да, — только и ответил Макс. Он прекрасно понимал мать — сам думал так же.
— Что ты можешь сделать, Макс? — Вопрос такой простой и закономерный — и такой непосильный. — Что ты можешь сделать, чтобы вырвать сестру из рук этого мерзавца?
— У меня есть выходы на людей, знавших похитителя прежде. Через них и пытаюсь к нему подобраться. Коллеги создали специальную следственную группу — она занимается исключительно этим делом. Дело движется, мама. Но всё требует времени.
— А у Кирстен это время ещё есть?
— Не знаю, — честно ответил он. — Этого никто не знает.
— Прошу тебя, дай знать сразу, как только что-нибудь услышишь. Хорошо?
— Дам.
— Он ведь не убьёт Кирстен, правда?
— Нет, мама. Не убьёт. Она ему нужна.
— Обещай мне.
— Обещаю.
Будь Макс ещё ребёнком, в эту минуту он скрестил бы пальцы за спиной.
ГЛАВА 19
Через час, а может, и через два после того, как он поднял с пола мобильник и, бросив на неё странный взгляд, снова исчез, — он возвращается.
Всё это время она мучительно гадала: уловил ли он то стремительное движение, которым она вернула телефон на прежнее место — туда, откуда он каким-то непостижимым образом выпал у похитителя из кармана? И не заглянул ли в журнал вызовов, не увидел ли, что последний звонок был сделан считаные секунды назад?
Сейчас всё прояснится — в этом она не сомневается.
Он останавливается напротив и долго смотрит на неё своим обычным, леденящим взглядом.
— Грядут перемены, — роняет он монотонно.
— Что? — переспрашивает она тонким, ломким голосом, заставляя себя не выдать страха и не разрыдаться. — Какие ещё перемены?
— Перемены. Для твоего брата. И для тебя.
— Я… не понимаю. О чём вы?
Ответа не следует. И не последует — за эти дни она успела изучить своего похитителя. Хочешь его разговорить — меняй тему.
— Вы меня убьёте?
— Не сейчас.
— Но позже? Поэтому и не носите маску? Я ведь всё равно никому не смогу вас описать — потому что вы меня в любом случае убьёте. Так?
— Не сейчас.
Он отворачивается.
— Твой брат будет очень удивлён. Но сначала — ты.
Мусор хрустит и чавкает под его подошвами, когда он выходит.
— Я скоро вернусь. Скоро приду за тобой.
Она растеряна и напугана: она не понимает, что́ он имеет в виду. И всё же — испытывает облегчение.
Похоже, разговора с Максом он так и не заметил.
ГЛАВА 20
Отложив телефон, он увидел перед собой мать. Сгорбленную сильнее обычного, придавленную тревогой за детей; глаза покраснели от слёз, седые волосы — тусклые, спутанные.
Уголки губ Макса невольно дрогнули. С того дня, как мать обнаружила в зеркале первую серебряную нить — а это было лет двадцать назад, не меньше, — не проходило и дня, чтобы она не нашла повода обмолвиться: она, дескать, уже старуха, и это, мол, видно невооружённым глазом по «седому вороньему гнезду» у неё на голове.
А краситься она наотрез отказывалась. Пустая трата денег — таков был её приговор. Даже подарочный сертификат на окраску у её парикмахера — подарок от Макса и Кирстен на день рождения несколько лет назад — она ухитрилась обменять на две стрижки.
Бережливой женщиной была его мать. Особенно когда речь шла о ней самой.
Корни этого уходили в первые годы её замужества — так однажды объяснил Максу отец. Денег едва хватало, чтобы обеспечить семью с двумя малыми детьми самым необходимым. Тогда-то она и научилась считать каждый пфенниг, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Привычка въелась в плоть и кровь.
И только когда речь шла о детях, мать, по мере сил, оставалась щедрой. Баловать их она не могла, и Макс слишком хорошо помнил то горькое чувство — когда у всех вокруг появляется новая модная игрушка, а у тебя нет. Но всё, что мать могла оторвать от себя, доставалось Кирстен и ему. Стаканчик мороженого — пусть и не в воскресенье. Пара новых ботинок — хотя старые ещё вполне можно было отдать в починку в третий раз.
Будни его детства складывались из вещей, на которые едва хватало, и тех, что были и вовсе недоступны. Последних было заметно больше. И всё же они были счастливы — пусть с годами многое и переменилось.
Макс хорошо помнил тот день, когда впервые осознал, что жизнь его меняется бесповоротно. Ему было лет одиннадцать, может, двенадцать. Однажды утром он стоял в ванной, посмотрел вниз — и вдруг обнаружил, что пол оказался заметно дальше, чем прежде. За короткое время он изрядно вытянулся.
И впервые в его ещё недолгой жизни у него явилась взрослая мысль: детство уйдёт от него с той же неумолимой быстротой, с какой удаляется пол под ногами. В последующие годы перемены посыпались одна за другой, и всякий раз Макс чувствовал: он теряет нечто, чего уже не вернуть.
Последний сочельник, когда они с сестрой сидели около шести вечера на лестничной площадке, не в силах унять дрожь в ногах, — пока наконец из-за закрытой двери гостиной не доносилось звяканье колокольчика: отец возвещал, что подарки уже лежат под украшенной ёлкой.
Последний раз, когда он играл с друзьями в безудержный «снежный бой», в котором не было на свете ничего важнее, чем угодить снежком в противника.
Последний раз, когда он, не задумываясь, во что превратятся брюки, прыгнул в грязную лужу.
Последний раз, когда он со слепой детской верой ещё был убеждён: в конце концов всё непременно будет хорошо.
И вот теперь, спустя долгие годы, он снова стоял на пороге, переступив который оставит позади ещё что-то важное. И Макс догадывался: на сей раз дело не ограничится одной лишь верой в собственные силы — в то, что он сумеет защитить сестру.
Он открыл глаза и попытался сообразить, размышлял ли всё это время или всё-таки задремал. Взгляд на будильник подсказал: пора в ресторан.
То, что Нойман до сих пор не вышел на связь, могло означать одно из двух: либо он и впрямь не заметил телефонного разговора Кирстен с братом и просто придерживался установленного им же графика, — либо именно сейчас наказывает её за этот звонок.
Макс отогнал эту мысль и поднялся.
Когда он вошёл в маленький ресторанчик, Пальцер уже сидел за столиком у окна. Заведение пряталось в переулке так укромно, что, не зная адреса, никто бы и не заподозрил здесь кафе. И всё же посетителей хватало — должно быть, всему виной уютная, почти деревенская атмосфера, которой зал был немало обязан тёмным деревянным балкам, делившим его на несколько ниш.
Пальцер кивнул и указал на стул напротив.
— Привет. Садись. Ну, как успехи?
Макс опустился на стул и пересказал свой визит к Патриции Келлер. Когда он закончил, Пальцер приподнял брови.
— Совсем не похоже на ту женщину, с которой я тогда познакомился. Разговорчивостью она, конечно, никогда не отличалась — это правда. Так она утверждает, что ни разу не отвечала на письма Алекса? Странно. Зачем тогда он рассказывает мне совсем другое?
— Потому что у него не всё в порядке с головой.
Макс заказал у официантки пиво и положил рядом меню, которое она сунула ему в руку.
— В отделе вовсю обсуждают: ты застрелил коллегу или нет.
Странное дело — эта новость задела его куда меньше, чем он ожидал.
— И как ставки?
Циничной нотки он сдержать не сумел.
— Понятия не имею почему… но кое-кто всерьёз верит, что это твоих рук дело.
— А чего от них ждать? Надеюсь, ты по-прежнему не в их числе?
Пальцер поднял ладони.
— Сидел бы я тогда здесь?
— Сегодня утром мне звонила Кирстен.
— Что? Алекс приказал ей с тобой поговорить?
— Нет. Он у неё обронил мобильник. Ей удалось поднять его с пола, и она нажала повторный набор. А это был мой номер.
— С ума сойти. И что? Удалось хоть какую-то зацепку дать?
— Нет, к сожалению. Её держат в каком-то подвале. Но похитителя она описала. Это Нойман.
— Без маски?
— Без.
— Чёрт.
Макс покачал головой.
— Это ещё ни о чём не говорит. Передо мной он лица и не скрывал — с какой стати ему прятать его от Кирстен?
— Тоже верно.
Официантка принесла пиво. Макс тут же осушил половину бокала.
— Знаешь, что сводит меня с ума? То, что я как подозреваемый в убийстве вынужден прятаться и не могу сделать ровным счётом ничего — только ждать, когда этот ублюдок позвонит и скажет, что мне делать дальше.
Пальцер задумчиво кивнул.
— Я этого, кстати, тоже не понимаю. Похищает твою сестру, мучает её, чтобы заставить тебя плясать под свою дудку, — а сам молчит. Мог бы, к примеру, потребовать, чтобы ты сдался полиции.
— Зачем? В бегах я выгляжу куда подозрительнее.
— И это верно.
Макс поймал себя на мысли, что Пальцер до сих пор не знает истинной причины его приезда в Кёльн. По отношению к человеку, который рисковал карьерой ради беглого подозреваемого в убийстве, это было, мягко говоря, нечестно.
Макс решил приоткрыть правду — но лишь настолько, насколько мог себе позволить, не рискуя тем, что Пальцер окончательно от него отвернётся. Эта игра в прятки была ему не по душе.
— Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Не совсем правда, что я приехал в Кёльн по своей воле. Меня заставил Нойман.
Пальцер удивлённо поднял на него глаза.
— И с какой целью?
Макс выдержал его взгляд.
— Выпытать у тебя информацию.
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза — пока Пальцер наконец не кивнул.
— Спасибо, что сказал. Поздновато — но всё же.
— Он пригрозил, что снова возьмётся за Кирстен, если я проговорюсь. Понимаешь, что выбора у меня не было?
Лицо Пальцера осталось непроницаемым.
— Понимаю. Но пойми и ты: я невольно задаюсь вопросом, что́ ещё ты мне не рассказываешь — из страха за сестру.
Макс знал: вот он, момент истины — самое время выложить всё. Но риск, что Пальцер после этого порвёт с ним, был слишком велик.
— Понимаю. Но это всё. Больше ничего нет.
— Ну хорошо. Так о чём ты должен меня выспросить?
— Он хочет знать, что ты о нём думаешь.
Пальцер коротко, лающе рассмеялся и прокашлялся.
— Извини, но это какой-то нелепый фарс. Он посылает тебя — человека, которого считает главным виновником своей посадки, — выпытывать у меня, единственного, кто хоть немного ему сочувствовал?
— Я уже говорил. По тому, как он отзывается о тебе, благодарности он не испытывает. Скорее считает виноватым наравне со мной.
Зазвонил мобильный. Макс выудил его из кармана и взглянул на номер. Бёмер.
Он указал на телефон и поднялся.
— Извини, это мой напарник.
Уже выходя из зала, он принял вызов.
— Алло. Есть новости?
— Ещё какие. — Тон, которым это было сказано, заставил Макса насторожиться. Что-то случилось.
— Что? Да говори же. Зацепка?
— Хуже.
Макс готов был закричать.
— Хорст, не тяни из себя каждое слово клещами. Что стряслось?
— Нам только что прислали запись. Анонимно — её получили «Кёльнер Рундшау» и «Кёльнер Экспресс».
— Запись?.. — У него возникло ощущение, будто кровь застывает в жилах. В голове замелькали самые безумные предположения. — Что на ней? Неужели… Кирстен?
— Нет. — Этот голос. Таким он напарника никогда не слышал. Таким… ледяным. Машинным. — Послушай сам.
— Хорошо.
Макс напряжённо вслушался. Сначала — шорох, затем щелчок, и наконец прозвучал голос. Нет, не просто голос — то самое глухое бормотание, которым Нойман уже два дня держал его в напряжении.
— Спрашиваю в последний раз — иначе возьмусь за твою сестру. Ты застрелишь Хильгер сейчас или нет?
Возникла пауза, и в ней, на заднем плане, послышался тихий всхлип.
— Хорошо.
Телефон едва не выскользнул у Макса из руки. Это, без всякого сомнения, был его собственный голос.
ГЛАВА 21
— Так что? — переспросил Нойман.
— Я сделаю это.
Макс прижал свободную ладонь ко лбу. К горлу подкатила дурнота, перед глазами поплыло.
— Вот и славно. Тогда приступай. Я жду.
Шорох. Шаги. И жалобный женский голос — голос Верены Хильгер:
— Нет, пожалуйста, не надо…
Выстрел грянул, словно прямо в ухе. Макс пошатнулся, опёрся о фасад здания. Следом — глухой стук падающего тела. Повисла пауза. Долгая, тягучая, и в ней кто-то на заднем плане надсадно, с присвистом, дышал. Макс чувствовал, как нервы потрескивают у него под кожей.
Снова шорох, а в следующий миг — его собственный голос:
— Что мне делать с оружием?
— Молодец. Ты только что спас сестре жизнь. Брось пистолет в кусты у дома напротив. И уходи. Появится Бёмер — тебе лучше быть подальше.
Щёлкнуло. Тишина.
— Хорст, я… — пробормотал Макс, не в силах собрать мысли. Колени подкосились, ноги отказали, и он осел прямо на тротуар. — Это… всё было не так, я не…
— Молчи.
— Хорст, чёрт возьми, это не я, он каким-то образом…
— Ты, проклятый ублюдок. Думаешь, я тебя пойму — потому что ты хотел спасти сестру? Не дождёшься. Ты убил Верену. А Кирстен умрёт так или иначе.
— Нет, нет! Я этого не делал. Ты должен мне поверить. Я бы никогда…
— В одном Нойман прав, Макс. —
Длинный гудок. Связь оборвалась.
Рука с телефоном бессильно упала. Внутри было пусто — гулко, бесповоротно пусто. Макс тупо глядел себе под ноги. Взгляд зацепился за муравья, суетливо прокладывавшего путь в полуметре от него.
В голове царила холодная пустота. Ни единой мысли… Один из учителей когда-то сказал ему, что думать «ни о чём» невозможно: человеческий мозг неспособен «выключиться». Видимо, прав был учитель — уже сам факт этого размышления служил тому подтверждением.
Макс упёрся ладонями в землю и поднялся. Наблюдает ли кто-нибудь? Есть ли вообще кто-то рядом? Всё равно. Ему вообще больше ни до чего не было дела.
Деревянными движениями он переставлял ноги, шёл, не зная куда и зачем.
Прочь. Просто прочь — от Пальцера, от людей в ресторане, от всего на свете. Желание забиться в нору, свернуться клубком и уйти в самую глубину себя было непреодолимым.
Он шагал по улицам, не различая домов, толкнул какую-то женщину и, не поднимая головы, побрёл дальше. В какой-то момент он очнулся на набережной Рейна, неподалёку от Старого города, не понимая, как его сюда занесло.
— Эй, мелочи не найдётся?
Макс вернулся в реальность и, ещё не успев поднять глаза, забыл, где только что блуждали его мысли.
— Эй, мужик, ты в порядке? — Парню перед ним было лет двадцать, и для уличного бродяги он выглядел слишком ухоженным: контуры трёхдневной щетины аккуратно подбриты, волосы подстрижены под андеркат и уложены гелем.
— Да, всё нормально, — отозвался голос, исходивший изо рта Макса, но как будто принадлежавший не ему.
— Ладно. Так что, подкинешь чего-нибудь? Пары евро? Поиздержался немного, а до дома ещё надо добраться.
Макс сунул руку в карман, выудил пятиевровую купюру и протянул парню.
— Круто. Спасибо, мужик. Точно с тобой всё в порядке?
— Да.
— Ну, хорошего дня. — Парень развернулся и тут же исчез из поля зрения.
Макс поднял голову. Сколько он уже здесь сидит? И что делать дальше? Он запрокинул лицо к небу, прислушался к собственному дыханию, проследил взглядом размытые контуры плотных облачных гряд.
Макс был на месте преступления, его отпечатки — на орудии убийства, он сбежал от своих, а теперь ещё и это. Что ещё нужно, чтобы изобличить убийцу? Убийцу полицейского. Убийцу коллеги.
Что там обронил Бёмер? Запись отправили в прессу? Значит, к этому часу она уже на онлайн-порталах газет. Каждый сможет услышать, как Макс Бишофф безжалостно казнил свою коллегу Верену Хильгер выстрелом в голову. Услышит и его мать. И отец.
Поимка — лишь вопрос времени. Если он вообще доведёт до этого дело. Вечно бегать не получится. И убить Бургхарда Пальцера он тоже не сможет. Кирстен умрёт.
Александр Нойман, психопат и убийца женщин, победил. Уничтожил его.
До Макса дошло, что у него звонит телефон. Выуживая мобильник из кармана, он гадал, как давно тот трезвонит.
Звонил Нойман.
— Ну, как прошёл обед с Бургхардом Пальцером? Что нового? — Тот же глухой голос, что и совсем недавно, во время омерзительной инсценировки.
— Ты грёбаная свинья, Нойман, — выдавил Макс.
— Похоже, мой маленький детективный радиоспектакль дошёл по адресу. Прекрасно. Значит, ты готов к выполнению задания.
— Пошёл ты.
— Не пойду. А вот твою сестру — с удовольствием, если тебе так хочется. Меня нисколько не смущает, что на её бесполезных ногах не хватает двух пальцев. Ну так что — приступать?
В Максе снова разлилась холодная пустота.
— Чего тебе ещё нужно? Ты ведь всё равно её убьёшь, разве нет?
— Видимо, убью. Вопрос лишь в том, просто ли застрелю — или сначала разделаю на филе. Иначе говоря: умрёт она через две секунды или через два дня.
— Я бы продал душу дьяволу за возможность убить тебя за это. И растягивал бы это куда дольше двух дней.
Лающий смех Ноймана, приглушённый тряпкой — или чем он там накрыл микрофон, — всё равно отзывался для Макса ударами кулака.
— Знаешь что, Бишофф? Это просто непередаваемо. Я чувствую, как сильно ты страдаешь. Я вдыхаю твою боль, словно букет изысканнейшего вина. Она веселит меня, делает счастливым. И, если уж совсем честно, немного возбуждает. Может, я и впрямь сейчас трахну твою сестру. — Он снова рассмеялся. — Но довольно болтовни. Что скажешь о Бургхарде Пальцере?
— Он считает тебя…
Макс осёкся в последний момент: маленький уцелевший островок здравомыслия, ещё не растерявший надежды, остановил его. Вместо этого он лишь подумал:
— Ну, договаривай — кем он меня считает?
— Психопатом, которого нужно остановить.
— Вот как? Тогда у меня для него сюрприз. И для тебя тоже. А что, если я остановлю себя сам?
— То есть?
— Подожди — увидишь. Только не радуйся раньше времени. Кто знает, обернётся ли это благом для тебя. И для твоей сестры.
— Что за бред? Что, чёрт возьми, ты хочешь этим сказать?
— Дождись и узнаешь. Ах да: завтра ты прикончишь Пальцера. Точные инструкции получишь позже.
Он бросил трубку, оставив Макса наедине с собой. Тот собрал волю в кулак — чтобы не запрокинуть голову и не заорать в облачные гряды, тем временем затянувшие и последние голубые просветы в небе, всю свою ярость, отчаяние, боль.
Но звонок Ноймана разбудил в нём и кое-что ещё. Вырвал из оцепенения, из безнадёжности. Не дал смириться с участью, что приготовил ему Александр Нойман.
Макс едва не набрал номер напарника, но удержался. Тот либо не возьмёт трубку вовсе, либо тут же её бросит.
Способ доказать невиновность оставался один. Найти Ноймана. И связаться с Пальцером — теперь определённо единственным человеком, который ещё мог и хотел ему помочь.
Набирая номер, Макс гадал, сидит ли Бургхард всё ещё в ресторане, — и тут же удивился, что Пальцер до сих пор не попытался дозвониться сам, узнать, куда он подевался.
— Да? — отозвался Пальцер непривычно сухо.
— Привет, это я. Я не смог…
— Стой. Замолчи. Я только что прослушал запись разговора.
— Она поддельная. Ты должен мне поверить.
— Чертовски качественная подделка. Интересно, что покажет анализ голоса? Это ведь твой голос?
— Да, чёрт возьми, мой. Но этого разговора в таком виде никогда не было. Этот ублюдок смонтировал его из кусков.
— Согласись, трудно представить, в каком ещё контексте ты мог произнести эти фразы — если не в том, в котором я их только что услышал.
— Я и сам сейчас не помню точно, но…
— Ты обманывал меня всё это время, а я тебе верил. Я пошёл на уголовное преступление, прикрывая тебя, — при том что на тебя уже выдан ордер на арест. А теперь выясняется, что я и впрямь помогал убийце. Если я ещё раз тебя увижу — задержу.
— Бургхард! Я только что говорил с Нойманом. Он хочет, чтобы завтра я тебя убил.
ГЛАВА 22
Пальцер ответил не сразу. Говорил он так тихо, что Максу пришлось зажать свободное ухо ладонью.
— Ну? Снова попробуешь? Чтобы спасти сестру?
— Нет, чёрт возьми. Я хочу положить конец делишкам этого мерзавца. Один не справлюсь — нужна твоя помощь. Больше у меня никого нет. Поверь. Клянусь жизнью: Хильгер убил не я.
То, что Пальцер не отрезал сразу, вселило слабую надежду. Макс молчал, давая Бургхарду столько времени, сколько тому требовалось.
— Ну хорошо, — наконец хрипло произнёс Пальцер. — Но у меня условие. Сам не знаю почему, но, вопреки всему, я склонен тебе верить. И всё же…
— И всё же не хочешь рисковать на случай, если я выполню задание Ноймана. Понимаю. Что от меня требуется?
— У тебя есть оружие?
— Да, табельное.
— Я заберу его.
— Мой пистолет?
— Да.
— Не могу. А если я выйду на Ноймана?
— Тогда позвонишь мне или своему напарнику, и мы предпримем всё необходимое. Носить оружие при себе ты всё равно не имеешь права. Тебя разыскивают. Так что?
Долго раздумывать не пришлось.
— Прости, нет. К тому же… если я и впрямь убийца, кто поручится, что это единственный мой ствол?
— Никто. — Снова повисла тишина. — Тогда мы больше не увидимся.
— Значит, ты всерьёз допускаешь, что я попытаюсь тебя убить?
— Я не хочу лишнего риска.
Макс покачал головой.
— Зачем бы я стал предупреждать тебя о замысле Ноймана, если бы и впрямь собирался его исполнить?
— Чтобы войти в доверие.
Макс понял: убедить Пальцера в своей невиновности шансов нет. В сущности, его можно было понять — всё говорило против Макса. На ум пришла поговорка, которую любил повторять профессор Борман.
— Ладно. Стало быть, придётся одному.
— Этого я не говорил. По телефону связь держать можем.
— И ты поможешь мне найти Ноймана? Прошу.
— Помогу. Но если выяснится, что ты невиновен, пообещай, что и ты мне поможешь. Я хочу вернуться в уголовный розыск.
— Даю слово, — заверил Макс.
И сам в это верил, хотя про себя прибавил:
То, что Пальцер не бросил его окончательно, вернуло ему решимость.
Уступить Нойману, провести следующие годы за решёткой — за убийство, совершённое этим безумцем? Оставить всех коллег, включая Бёмера, в уверенности, что он убийца? А родителей?
— Можешь раздобыть мне старый адрес Ноймана в Нойсе?
— Зачем?
— Пытаюсь нащупать хоть какой-то кончик нити.
— Хорошо. Свяжусь, — сказал Пальцер. — Пришлю эсэмэску. После этого вытащи сим-карту. Иначе тебя запеленгуют.
И повесил трубку.
Макс сунул телефон в карман и оглядел набережную Рейна. Ещё несколько минут назад это его не заботило, а теперь он жадно искал глазами, не мелькнёт ли где полиция. Если кёльнские коллеги слышали поддельную запись, они не меньше горят желанием его взять — своего же, который хладнокровно казнил сослуживицу выстрелом в голову.
Однако ни одного мундира он не заметил и двинулся дальше. Через несколько шагов спохватился: он же забыл спросить у Пальцера, успел ли тот назвать кому-нибудь отель.
Возвращаться в номер было не обязательно, но он ещё не расплатился; если хозяйка вызовет полицию и опишет его, та может насторожиться. Тогда, чего доброго, в их руки попадёт и описание Пальцера, забиравшего его из лобби. Макс отбросил эти опасения. Пальцер не из тех, кто упускает очевидное.
Он рискнёт и вернётся в отель.
С афишной тумбы ему улыбался огромный портрет хорошенькой молодой женщины с белоснежными зубами. Смартфон, нежно прижатый к щеке, окружало прямо-таки неземное сияние.
Это напомнило о другом: пора выключать мобильник. Бёмер наверняка передал новый номер коллегам, и те уже отслеживают, к какой соте подключается аппарат. Что Макс в Кёльне, известно наверняка; нужно лишь скрыть от них поездку в Нойс.
Хотя… если Бёмер пустил номер по инстанциям сразу после их разговора, добрые полчаса им известно не только о его пребывании в Кёльне, но и о районе. А значит, с минуты на минуту сюда нагонят солидный наряд и начнут прочёсывать улицу за улицей.
Этого уже не изменить. Главное — поскорее выключить телефон и вынуть сим-карту, как только Пальцер пришлёт адрес.
Сообщение пришло меньше чем через две минуты. Макс запомнил адрес и отключил аппарат. На секунду замер: пока телефон выключен, и Нойман до него не дозвонится.
Делать нечего. Придётся рискнуть.
Он вскрыл крышку, вынул крошечную карту и опустил её в карман брюк. Зашагал дальше.
В желудке было такое ощущение, будто кто-то ковыряется там зазубренным лезвием.
По дороге он размышлял, как Нойману удалось смонтировать тот мнимый разговор. Нужны были лишь обрывки с голосом Макса — собственные реплики Нойман мог записать и подклеить позже.
И, кажется, Макс даже знал, откуда взяты отдельные куски. Нет, не «кажется» — он был уверен. Тот разговор в квартире Хильгер он помнил отчётливо.
Затем Нойман потребовал бросить пистолет в кусты, а когда Макс заупрямился, пригрозил, что примется за Кирстен. И тот в конце концов сдался:
Нойман был сумасшедшим психопатом. И при этом умным.
Уже почти у самого отеля Макс прошёл мимо магазина одежды. Витрина напомнила: свежая смена не помешает, если в Нойсе предстоит беседовать с людьми, когда-то знавшими Ноймана и, возможно, в последнее время снова с ним общавшимися.
Минут за двадцать он подобрал бельё, носки, пару футболок и джинсы. На стойке у кассы выбрал чёрный рюкзак и, расплатившись, сложил туда обновки.
В отеле сначала осторожно заглянул в крохотное лобби. Убедившись, что там пусто, шагнул внутрь и, проходя мимо, приветливо кивнул пожилой женщине — судя по всему, хозяйке. Та ответила без малейшего намёка на подозрительность. Похоже, его ещё не выследили.
Макс уже добрался до двери на лестницу, когда женщина окликнула его — по тому имени, на которое он зарегистрировался. Он остановился, прикинул, не броситься ли наутёк, но решил, что коллеги вряд ли стали бы привлекать к задержанию пожилую даму.
Он обернулся и встретился с её улыбающимся взглядом.
— Простите, господин Дебусманн, у меня записано, что вы выезжаете сегодня. Но в таком случае номер должен быть освобождён до одиннадцати, и…
— Ах, простите, ради бога, — с облегчением сказал он, обворожительно улыбнувшись. — Совсем забыл предупредить: по работе придётся задержаться ещё на день. Если возможно, я с удовольствием оплачу всё вперёд.
— Да что вы, в этом нет нужды. Девиз нашего заведения: «Принимаем как гостя — провожаем как друга».
При этом она подмигнула ему так, что у Макса возникло сомнение: только ли в дружелюбии тут дело?
В номере он переоделся и через несколько минут снова покинул отель.
По пути к главному вокзалу успел пройти всего две улицы, когда из-за угла, метрах в ста, показался пеший патруль — двое полицейских в бронежилетах. Оба совсем молодые; на кожаных ремнях у них на груди висели автоматы.
Макс замер. Те были увлечены разговором и пока его не заметили. Он медленно попятился, пока спиной не упёрся в стену дома. Развернуться и уйти в обратную сторону он уже не мог: патруль подошёл слишком близко, такое движение сразу бросилось бы в глаза. Между ними оставалось не больше восьмидесяти метров.
Он огляделся в поисках укрытия и заметил проход во внутренний двор — но через четыре или пять домов. Слишком далеко.
Семьдесят метров.
Хоть полицейские и были поглощены беседой, их взгляды то и дело скользили по обеим сторонам улицы. Стоит сейчас рвануть с места — он неминуемо привлечёт внимание.
Шестьдесят. Сердце заколотилось о рёбра как бешеное.
Вдоль тротуара, бампер к бамперу, теснились припаркованные машины. Если присесть за одной из них, патруль не заметит. Но для этого нужно перейти тротуар.
Сорок. Он уже различал их голоса.
Положение становилось отчаянным. Что бы он ни решил — действовать предстояло в ближайшие секунды.
В двух шагах от него отворилась дверь подъезда, и оттуда вышел молодой человек. Захлопнув её за собой, он повернул направо.
Двадцать метров.
Макс шагнул к нему, негромко обронил:
— Привет.
И, не делая пауз, продолжил, идя бок о бок с парнем прямо навстречу патрулю:
— Я там недавно был — и должен сказать, мне страшно понравилось.
Десять метров.
Краем глаза Макс заметил: полицейские, проходя последние шаги, поглядывают в их сторону. Парень удивлённо посмотрел на него, хотел что-то сказать, но Макс невозмутимо продолжал, не давая ему вставить и слова:
— Хотя, конечно, всё зависит от того, зачем туда идти. Лично я не вижу смысла обходить место стороной только потому, что у других был неудачный опыт.
Они поравнялись с патрулём. От напряжения у Макса свело желудок.
— Возвращаясь к началу: в этом конкретном случае ты, безусловно, прав.
Уже метров десять. И расстояние увеличивалось.
Парень повернул голову, бросил короткий взгляд через плечо. Когда снова посмотрел на Макса, в уголках его губ заиграла усмешка.
— Чего ты их так боишься?
Макс пожал плечами.
— Чёрный афганец.
— Эй, у тебя что-то с собой?
— Нет, к сожалению. — Теперь и он рискнул оглянуться. Полицейские были уже метрах в пятидесяти. — Точнее, слава богу. Вчера я от них улизнул и подумал, что они меня узнают. Спасибо.
Собеседник подмигнул.
— Не за что.
Макс кивнул и направился к проезжей части.
Метрах в ста от него во втором ряду стоял белый малолитражный автомобиль и явно не собирался трогаться, поэтому Макс пересёк улицу.
На другой стороне ещё раз оглянулся в поисках патруля и, не обнаружив его, выдохнул. Это было на волоске. Как же быстро всё может оборваться. Действительно — всё.
И вдруг тревога за Кирстен снова навалилась на него — с такой силой, что подкосились колени. Последние часы он только и делал, что жалел самого себя да придумывал, как доказать невиновность; положение сестры почти отошло на второй план.
Нойс мог стать прорывом. Шанс, что после освобождения Нойман связался с кем-то из старых друзей — тем более после того, как бывшая подруга его отшила, — был не таким уж и малым. Конечно, рассчитывать, что он выдал давнему приятелю и место своего убежища, не приходилось, но попробовать стоило. Это был единственный способ хоть как-то выйти на след похитителя сестры.
Он дошёл до следующего поворота — и снова увидел полицейских. На этот раз их было четверо.
ГЛАВА 23
Они шли двумя парами по обеим сторонам улицы. В отличие от своих коллег, эти молчали и были предельно собранны.
Двое полицейских на противоположной стороне заметили Макса в ту же секунду, что и он их.
— Эй, стой! — крикнул один, и пока Макс разворачивался, тот же голос рявкнул: — Кажется, это он. Вперёд, вперёд, вперёд!
Макс рванул назад, туда, откуда только что пришёл, отчаянно ища лазейку. Оборачиваться не стал — это стоило бы драгоценных мгновений. Да и без того было ясно: они идут по пятам. Подтверждение прилетело тотчас:
— Бишофф! Стоять, иначе откроем огонь!
«Вот так, с ходу, стрелять не станут», — отмахнулся он про себя. К тому же громоздкое оружие и снаряжение сковывали преследователей.
Он не успел уйти далеко, когда метрах в трёхстах впереди те двое, с которыми он уже столкнулся, выскочили на проезжую часть и помчались навстречу.
«Конец». Впереди двое, сзади четверо. Никаких шансов.
«Кирстен, прости, — подумал он, замедляя шаг. — Прости… бесконечно прости…»
Машину он заметил, лишь когда она с визгом тормозов замерла рядом.
— Давай, садись! — Женский голос. — Быстро!
Макс резко обернулся. Белая малолитражка с опущенным боковым стеклом, женское лицо… Патриция Келлер.
— Ну же, чёрт возьми!
Одним отчаянным прыжком он бросился к машине. Пассажирская дверца распахнулась. Он метнулся на сиденье — и в следующий миг был вдавлен в спинку: автомобиль с рёвом сорвался с места, прежде чем он успел захлопнуть дверь. От рывка та закрылась сама.
Келлер неслась прямо на двух молодых полицейских в форме. Те, явно растерявшись, нервно возились с оружием и широко раскрытыми глазами провожали стремительно надвигающийся автомобиль.
— С дороги! — рявкнул Макс и быстро покосился на Келлер. Она вцепилась в руль обеими руками и с упрямо стиснутым лицом гнала прямо на полицейских. Ещё три-четыре секунды — и их собьёт.
— Ну отскакивайте же! — пробормотал Макс, хватаясь за поручень над дверью.
В последний миг оба прыгнули в стороны, и машина пронеслась между ними. В конце улицы Келлер свернула направо и сбавила ход.
— Откуда вы, чёрт побери, взялись? — выдохнул Макс, отпуская поручень.
Она пожала плечом.
— Я смотрела в окно — как вы сидели на ограде перед домом, прежде чем вернуться. Видела, как вам тяжело из-за этой истории с сестрой… И не смогла остаться в стороне. — На красном свете она снова повернулась к нему. — Я вспомнила, чего он от меня требовал. И что со мной делал.
Загорелся зелёный, и она тронулась. Похоже, она уводила его прочь из центра — что было весьма разумно.
— Когда ты ушёл, я какое-то время выждала, потом передумала и хотела позвонить. Но услышала автоответчик: абонент недоступен.
Она совершенно естественно перешла на «ты», и Макса это устраивало — ведь она только что спасла его, а возможно, и его сестру.
— Тогда я села в машину и поехала к твоему отелю. По дороге увидела целую кучу полицейских, потом ты попался мне навстречу, и я подумала: вдруг тебе нужна помощь. Развернулась и поехала следом. А когда почти догнала, тебе наперерез уже вышли двое в форме, и я остановилась у обочины — ждать.
«Та самая белая малолитражка во втором ряду…»
— Ого, — выдохнул Макс. — Если бы они меня схватили… страшно представить, что Нойман сделал бы с моей сестрой. Спасибо тебе.
— У меня есть кое-какое представление о том, на что он способен. Поэтому я здесь.
Макс снова перевёл взгляд вперёд.
— Нам нужно как можно скорее выбраться из Кёльна. Они объявят план «Перехват». Через несколько минут весь район будет оцеплен.
— Я знаю пару окольных путей. Прорвёмся.
— А как же твой номер? Они наверняка его записали.
— Мне всё равно. Пусть докажут, что за рулём была я.
— Хм… — отозвался Макс, придерживавшийся иного мнения, и она снова бросила на него короткий взгляд.
— Да и пусть… Ты ведь сказал, что невиновен. Я помогаю тебе найти Алекса и твою сестру, доказать твою невиновность. Это уж точно не преступление.
Макс отметил про себя, что Патриция Келлер, сидевшая рядом, мало напоминала ту женщину, с которой он разговаривал у двери её квартиры. Впрочем, неважно. Главное, что она вырвала его из почти неминуемого ареста и готова помочь.
— Куда ты сейчас едешь? — спросил он.
— Это ты мне скажи.
— Я как раз направлялся в Нойс.
— И как собирался туда добираться?
— Вообще-то поездом. Но после встречи с патрульными представляю, что сейчас творится на главном вокзале. Так что ты подобрала меня очень кстати. Правда, не исключено, что кое-кто из коллег уже в Нойсе. Они знают, что я охочусь на Ноймана, и понимают: рано или поздно я там объявлюсь.
— Значит, придётся быть осторожными.
Незадолго до Западного кладбища Келлер свернула на трассу B59 в сторону Пульхайма, но проехала по ней всего пару сотен метров и снова ушла на узкие окружные дороги.
— Расскажи мне о своей сестре, — неожиданно попросила она.
— Что именно ты хочешь знать? — отозвался Макс со смешанными чувствами.
С одной стороны, ему не хотелось говорить о Кирстен с посторонним человеком. Тем более сейчас, в её положении. Сама эта мысль странным образом ощущалась так, будто он выдаёт нечто глубоко личное.
С другой — это, возможно, был способ хоть мысленно побыть с Кирстен рядом, не погружаясь в боль и страх.
— Какая она?
— Это трудно описать, — уклончиво ответил он.
И в то же время в нём пробуждалась память, проецируя перед внутренним взором эпизоды их общей жизни. Сцены, прожитые вместе с ней и хранимые в душе, словно драгоценные сокровища.
— Она… мягкая. И при этом невероятно мужественная. Ближе человека у меня нет. — Глаза наполнились слезами; дорога впереди размылась, а проносящиеся ряды домов превратились в смазанные, перетекающие друг в друга очертания.
— После того страшного несчастного случая… когда врачи сказали, что ходить она больше никогда не сможет, именно она поддерживала меня. — Макс посмотрел на Келлер. — Можешь представить? Ей было восемь лет.
Патриция промолчала. Да и что тут скажешь?
— Когда я плакал у её больничной койки, она брала меня за руку и утешала. Она — меня. Говорила, что ей очень повезло: она жива и может разговаривать со мной. Что у неё впереди ещё столько планов, и если я немного помогу, она всего сможет добиться. Тогда я и пообещал, что всегда буду рядом. Что буду заботиться о ней и оберегать. Так оно и было. Всегда. А потом я вдруг её подвёл.
Указатель сообщил, что они только что миновали Пульхайм и едут в сторону Штоммельна. Значит, они уже достаточно далеко от центра, чтобы не угодить под проверки, которые теперь наверняка идут на всех крупных дорогах.
— Сколько она у него? Я имею в виду…
— Сегодня третий день. Он похитил её прямо из дома.
Макс посмотрел в окно. Поля за стеклом тянулись унылой серой полосой.
— Она любит свою квартиру. Мы провели там бессчётное множество вечеров — за вкусной едой и хорошим вином. Всегда за столом, накрытым с особой любовью, в окружении моря свечей. Она часами готовила и наводила порядок так, будто намечается какой-то особый повод. «В любой жизненной ситуации нужно показывать, что ты ей благодарен, — добывая из неё всё самое лучшее и красивое», — всегда говорит она.
Они подъехали к окраине Штоммельна.
— А ещё мы разговаривали. Не помню ни одной нашей встречи, на которой мы бы молчали. Тем всегда хватало. Иногда они превращались в жаркие споры — она бывает очень напористой, когда отстаивает свою позицию. — Он невольно усмехнулся. — Но в следующий миг берёт тебя за руку и говорит, что всё равно тебя понимает и что в каком-то смысле, со своей точки зрения, ты, конечно, тоже прав.
Пока они петляли по улочкам посёлка, Макс перебирал в памяти отдельные разговоры с сестрой. Сокровенные беседы, которыми он ни за что не поделился бы с Келлер.
— У неё есть муж? Или парень?
— Нет. Уже нет. Был один человек. По-настоящему хороший. Но жизнь с инвалидом, видимо, требует большего, чем простая влюблённость. В какой-то момент он сдался.
— И с тех пор ты — её опора.
— Да. Думал, что был. — Он глубоко вздохнул. — В последние недели у меня едва находилось для неё время. Дело, которое поглотило меня без остатка.
— Ты его раскрыл?
— Да. В ночь перед тем, как Кирстен похитили.
Макс осёкся. Ему вспомнились сообщения в фейсбуке, которые сестра получала в последние месяцы. Приходили они нерегулярно. Он попытался восстановить в памяти периоды, когда её почти ежедневно донимали наглыми, а под конец и пугающими текстами.
Краем глаза он уловил взгляд Келлер, но не подал виду.
— Что-то не так?
— Нет, мне нужно подумать.
Всё началось, когда они с головой ушли в дело о пропавшей актрисе. Затем у Макса какое-то время были психологические трудности, но, насколько он помнил, в тот период не приходило ничего. Поток возобновился, едва они взялись за дело о маске мухи.
Совпадение? Или Нойман намеренно выбирал именно эти периоды, чтобы добавить ему груза — поверх того, что и так ложился на плечи из-за расследований?
А потом — похищение Кирстен спустя считаные часы после того, как было раскрыто дело о маске мухи. В тот момент, когда общественность ещё не могла знать, что оно закрыто. Случайность? Или у Ноймана действительно есть доступ к внутренней информации? И какую роль играет в этой извращённой игре Пальцер? Кем он приходится Нойману?
— Ты ещё думаешь?
— Да… нет, всё в порядке.
— Ладно. Куда ты хотел в Нойсе? Если бы вообще туда добрался.
— У меня есть адрес его родителей.
— Вот как? — Келлер цокнула языком. — Там тебе не повезёт. Старик умер несколько лет назад, а мать его уже тогда была настоящей стервой.
— Откуда ты знаешь, что отец умер?
— Сам написал. В одном из своих идиотских писем из тюрьмы.
— А о побоях в детстве тебе что-нибудь известно?
Она посмотрела на Макса дольше, чем это позволительно водителю. Он заметил, что машина вот-вот сойдёт с дороги.
— Осторожно! — крикнул он, указывая вперёд.
Патриция едва успела вернуть автомобиль на узкую полосу, прежде чем тот ушёл бы в кювет.
— Прости. Нет, ничего об этом не знаю. Но меня бы это совсем не удивило. С его-то нравом.
— Ты только что говорила о его матери довольно пренебрежительно. Ты с ней встречалась?
— Да, один раз. Незадолго до того, как перестала его выносить. Бессердечная жирная клуша. Как она разговаривала с Алексом… это многое объясняло.
— А как именно?
— Как со слабоумным.
ГЛАВА 24
— Будто он слабоумный, — тихо повторил Макс, припоминая телефонные разговоры с Нойманом и то, что этот подонок сделал с Кирстен. — В этом она была права, верно?
— Пожалуй. Но у меня было ощущение, что именно она и сделала его таким.
— Значит, с ним всё-таки дурно обращались?
— Думаю, да. Но стоило мне завести об этом разговор, как Алекс сорвался и всё отрицал. Сказал, что боготворит мать, что она всегда была с ним нежна.
— Типичное поведение.
— А ты у нас кто? Психолог-любитель? — В её голосе скользнуло презрение.
— Нет, я полицейский, который изо дня в день имеет дело со всякими психами. — Помолчав, он добавил: — И которому эти больные ублюдки чертовски действуют на нервы — потому что из-за них раз за разом гибнут невинные люди. Взять хотя бы Александра Ноймана.
— Ладно, поняла, — смущённо отозвалась Келлер.
— Значит, сначала к матери — или у тебя есть идея получше?
— Можешь попробовать, но скажу сразу: толку не будет. Был ещё один — Марк или Марко. Не знаю, живёт ли он до сих пор в Нойсе. Зато с Алексом они знакомы с тех пор, как вместе ковырялись в песочнице. Я видела его всего пару минут, но он показался мне вполне вменяемым. Может, подскажет, где Алекс сейчас прячется. Или что у него в детстве пошло не так.
— Уже кое-что, — кивнул Макс. — Но сначала — к матери.
Полчаса спустя Патриция Келлер припарковалась у обочины. Макс перегнулся через сиденье и оглядел узкий, обветшалый таунхаус.
Грязно-коричневая штукатурка облупилась, оставив рваные островки, сквозь которые проступала голая кирпичная кладка. Пожелтевшая входная дверь когда-то, похоже, была белой, и явно немало лет минуло с тех пор, как у трёх ведущих к ней бетонных ступеней ещё сохранялись целые края.
— Не самый приветливый вид, — пробормотал Макс.
Келлер тоже окинула дом взглядом.
— Тогда он выглядел точно так же. Здесь ничего не меняется. Ну, удачи тебе с любезной фрау Нойман.
— Ты не пойдёшь?
С горьким смешком она покачала головой.
— О нет, одной встречи с этой дамой мне хватило с лихвой.
Макс ещё немного постоял у открытой пассажирской двери, осматриваясь и готовый в любой миг нырнуть обратно в салон, едва завидит полицейских. Наконец захлопнул дверцу и направился к дому.
Эльвира Нойман открыла лишь после второго звонка, когда он уже собирался уходить. На бесформенном теле висел замызганный халат в цветочек, голые ноги без чулок утопали в плюшевых тапочках, к которым Макс прикоснулся бы разве что в перчатках.
С её головы свисали жидкие пряди, а тёмно-коричневые пятна на коже черепа выдавали недавнюю и неудачную попытку покраски. Одутловатое, крупнопористое лицо красноречиво говорило о пристрастии к спиртному.
Она оглядела гостя так, словно тот явился с другой планеты, и рявкнула:
— Чего?
— Меня зовут Клаус, — начал он, но дальше продвинуться не успел.
— Да-да, и вы легавый. Чего опять надо? Не знаю я, где этот придурок. Если нет ордера на обыск, или как там оно у вас называется, — проваливайте и оставьте меня в покое.
Патриция Келлер не преувеличивала.
— Послушайте, — Макс попытался снова, на этот раз без долгих предисловий, — ваш сын похитил мою сестру и грозится её убить. Я должен найти его, пока он опять не стал убийцей.
О том, что Нойман уже расправился с очередной женщиной, а вину пытаются повесить на него самого, Макс умолчал.
— Если он что-нибудь сделает с моей сестрой, то больше никогда не выйдет из тюрьмы.
— Что вы за тряпка? — Её передёрнуло. — Говорите, сестра у него? И толкуете о тюрьме на случай, если он её прикончит? Если так — оторвите ему яйца и затолкайте в глотку. Вот что нужно сделать с этим неудачником, а не отправлять его в уютную камеру на полный пансион.
Макс уставился на неё. Понадобилось время, чтобы прийти в себя.
— Похоже, вы невысокого мнения о собственном сыне.
Она покачала головой, ухитрившись усилить и без того брезгливую гримасу.
— По мне, так пусть подыхает. Вы ничего не понимаете. Я надрывалась, чтобы вырастить из него приличного человека. И что устроил этот идиот? Сначала пошёл к легавым, а потом попался на том, что забавляется с мёртвой шлюхой.
— Которую перед этим сам и убил.
— А теперь винит меня — мол, вырос безмозглым неудачником. Потому что я не позволяла ему всё подряд. Потому что пыталась воспитывать.
— Это… как бы то ни было. — Макс при всём желании не нашёлся что ответить. — У вас есть хоть какие-то догадки, где он может удерживать мою сестру?
Она нахмурилась.
— Я же сказала: мне на это плевать.
— Сказали. Но как же моя сестра? Кирстен. — Отступать было нельзя; следовало пустить в ход всё, что осталось. — Она ещё совсем молода и парализована. С восьми лет — в инвалидном кресле. Её жизнь и без того не была лёгкой; не позвольте, чтобы случилось непоправимое. Прошу вас.
Нижняя губа женщины выдвинулась вперёд, словно она вот-вот расплачется, и на короткое мгновение Максу почудилось в её лице нечто похожее на сочувствие. Но в следующий миг она схватилась за дверную ручку и бросила:
— Проваливай, легавый.
Дверь с грохотом захлопнулась. Когда Макс снова сел в машину, Келлер вопросительно взглянула на него.
— Знаешь, где живёт этот Марк или Марко? — спросил он, пристёгиваясь.
— Кажется, дом найду. Но рассказывай, как всё прошло?
— Не хочу об этом говорить.
Несколько минут спустя они шагом ехали по узкой улочке. Патриция Келлер, склонив голову набок, разглядывала проплывающие мимо дома. Макс наблюдал за ней и недоумевал: почему ему кажется, будто он знает её давным-давно, а не каких-то два часа?
Возможно, потому что она помогла ему в крайней ситуации. И продолжала помогать.
— Где-то здесь, — пробормотала она. — Увижу — узнаю.
— Если только там ничего серьёзно не перестроили, — заметил Макс. — Ты не была здесь целую вечность.
— Нет, ничего не изменилось. Вот он.
Она указала на белый дом — тоже немолодой, но, в отличие от развалюхи Эльвиры Нойман, ухоженный.
На этот раз Патриция Келлер вышла из машины вместе с ним. Макс нажал на звонок; под кнопкой висела табличка с фамилией Фогт.
Дверь открыла девочка лет восьми и робко взглянула на гостей.
— Здравствуй, — приветливо сказал Макс. — Мы хотели бы поговорить с твоим папой. Он дома?
Она кивнула.
— А вы кто?
— Мы из Кёльна, хотим кое о чём его спросить.
— О чём же?
— Это уж мы скажем ему самому.
— А почему не мне?
— Просто позови его, хорошо? — нетерпеливо вмешалась Патриция Келлер, и Максу тотчас припомнилось, как она встретила его самого.
Это подействовало. Малышка развернулась и скрылась в глубине дома.
Вскоре к двери вышел мужчина — примерно Максов ровесник. Он критически оглядел сначала гостя, затем Патрицию Келлер — без малейшего проблеска узнавания.
— Да?
Келлер скрестила руки на груди.
— Ты что, не помнишь меня? Тебя ведь зовут Марко, верно?
— Нет. И с какой стати мне знать, кто ты? — Он явно был сбит с толку. — И зовут меня не Марко, а Маркус.
— Ну, или вроде того. Я Патриция. В девичестве — Циммерман. Я встречалась с Алексом. Мы как-то виделись. Незадолго до того, как он… ну, ты понимаешь.
Макс внимательно следил за ним и не упустил, как тот вздрогнул при имени Ноймана.
— Патриция… — повторил Маркус. — Ну да, теперь, когда ты сказала. Но это же сто лет назад. Что ты здесь делаешь? — Его взгляд переметнулся на Макса. — А вы кто? Её муж?
— Нет-нет, — заверил Макс, удержавшись от лишних слов. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов об Александре Ноймане.
— Вы из полиции?
— Да, но… всё не так, как вы думаете.
— Алекс похитил его сестру и грозится её убить, — без обиняков выпалила Патриция Келлер, и Маркус разинул рот, не издав ни звука.
— Это правда, — подтвердил Макс. — Я пытаюсь найти его и сестру, прежде чем он осуществит угрозу.
Маркус, казалось, боролся с собой. Наконец он отступил в сторону и кивнул в глубину дома.
— Прошу, заходите.
Гостиная оказалась довольно просторной, но путь до чёрного углового дивана напоминал бег с препятствиями. Пол был усеян куклами всех размеров и мастей, два розовых пластмассовых домика стояли в нескольких метрах друг от друга, соединённые дорожками из деревянных шпажек. В большую пастельного оттенка карету была впряжена четвёрка лошадей с ярко-розовыми гривами. Тут и там валялись скомканные полотенца и пледы.
— Извините. — Маркус ногой расчистил узкий проход среди кукол. — Дочка не любит убираться. — Он указал на диван. — Прошу, садитесь.
Макс гадал, чем вызвано смятение хозяина: только что услышанной новостью или появлением Патриции Келлер.
— Когда вы в последний раз видели Александра Ноймана? — спросил он, едва Маркус опустился в кресло напротив.
— Уже довольно давно. — Тот задумался. — Думаю, около года назад.
— Он был здесь?
— Да… нет, он позвонил, и мы встретились.
— Где?
— В деревянной хижине неподалёку, на опушке леса. Мы там играли ещё детьми. Правда, тогда на этом месте стояла маленькая полуразрушенная…
Пронзительный крик оборвал его и заставил всех испуганно обернуться к двери. На пороге стояла светловолосая женщина, прижимая ладонь ко рту.
— Кристина… что… что случилось?
Она застыла как вкопанная и не отрываясь смотрела на Макса. И ещё прежде, чем её рука опустилась, а губы разомкнулись, он догадался, что сейчас прозвучит, — и эта догадка вонзилась ему в живот, как кол.
ГЛАВА 25
Объяснила свой крик не женщина, а девочка, что стояла рядом с ней и торжествующе глядела на Макса.
— Видишь? Я же говорила: тот дядя из интернета пришёл к папе.
— Что? — Маркус Фогт перевёл взгляд с Кристины — судя по всему, его жены и матери девочки — на Макса, потом на Патрицию Келлер и снова на жену. — Какой ещё дядя? О ком она? Я не понимаю…
— Маркус… подойди сюда. Пожалуйста.
Лицо женщины побелело, а в глазах, прикованных к Максу, стоял неприкрытый страх.
Максу всё стало ясно. Его ориентировка наверняка разошлась по новостным порталам и газетам — фотография уже расползалась по Сети тысячами копий.
— Я могу всё объяснить. — Он повернулся к Фогту, который привставал из кресла, потом к женщине: — Прошу вас, выслушайте. Меня разыскивают по обвинению в убийстве коллеги. Но я этого не делал, клянусь. Её застрелил Александр Нойман — и обставил всё так, чтобы подозрение пало на меня. Когда за мной пришли, я бежал. Сдаться и доказать невиновность не могу: тогда Нойман замучает мою сестру до смерти. Меня уже объявили в розыск.
И только когда девочка испуганно потянулась к материнской руке, а в её глазах блеснули слёзы, он понял, как должны были прозвучать его слова для ребёнка. И не только для ребёнка.
— Неле, иди в свою комнату. — Кристина не сводила с Макса глаз.
Девочка вцепилась в материнское предплечье обеими руками.
— Нет. Не хочу.
— Делай, как я сказала.
Неле нехотя разжала пальцы, развернулась и убежала.
Кристина дождалась, когда где-то в глубине дома хлопнет дверь, и кивнула в сторону выхода:
— А теперь покиньте наш дом.
Прежде чем Макс успел ответить, Фогт поднялся и вскинул руку:
— Подожди. Ты ведь слышала, что он сказал.
Страх на её лице сменился упрямством.
— Ну и что? Мы не знаем этого человека. Мало ли что он наговорит. Раз полиция его ищет — значит, есть за что. Я хочу, чтобы он ушёл.
— Кристина… ты что, забыла, как Алекс вёл себя, когда был здесь год назад? Я же тебе рассказывал.
— Я и его-то знаю только по твоим рассказам. Маркус, я не желаю, чтобы…
— Я какое-то время встречалась с Алексом, — вмешалась Патриция Келлер. — И могу заверить: всё, что вы сейчас услышали от Макса, — целиком в духе Алекса. Я убеждена: убийство совершил он, а вину свалил на Макса.
Не удостоив её ответом, Кристина вышла в коридор и тут же вернулась с телефоном в руке.
— Если вы немедленно не уйдёте, я вызываю полицию. Номер набран — мне остаётся только нажать.
— Кристина, перестань…
— Нет, она права, — сказал Макс, поднимаясь. — Ваша жена напугана, я её понимаю. Мы уходим.
Кристина стояла между ним и входной дверью; пройти можно было только мимо неё. Когда он шагнул вперёд, она чуть отступила, но взгляда не отвела. Макс остановился и грустно улыбнулся.
— Вы смелая. Только, к сожалению, неблагоразумная. Радуйтесь, что во мне ошиблись. Вы правда думаете, что, будь я убийцей, я бы вот так просто вышел отсюда — и дал бы вам спокойно вызвать полицию?
Он выдержал паузу. Кристина на мгновение опустила глаза.
— Я ухожу. Только прошу: не звоните в полицию. Мне нужно как можно скорее найти сестру, иначе Нойман её убьёт. А найти её я смогу, лишь оставаясь на свободе. Прошу вас.
У двери он обернулся к Патриции и Маркусу, шедшим следом.
— Простите, — тихо сказал Фогт. — Я вам верю. Я знаю Алекса. Знаю, на что он способен.
— Хорошо. Но вы только что обмолвились кое о чём. Что произошло, когда Нойман был здесь год назад? Мне нужно это знать. Это может оказаться важным.
Фогт огляделся и понизил голос:
— Поезжайте к беседке для барбекю за стадионом фон Вальдтхаузена. Я подъеду.
Макс благодарно кивнул и в сопровождении Патриции вышел из дома.
— Знаешь, где это? — спросил он, пристёгиваясь.
Келлер завела мотор и тронулась с места.
— Понятия не имею. Но у меня есть навигатор.
— Любопытно, что он расскажет.
— Мне тоже. Либо он изменился, либо память меня подводит. Не думала, что он такой трус. Вместо того чтобы стукнуть кулаком по столу — поджал хвост.
— Я его понимаю. И жену его — тоже. Она боялась за дочь. У тебя есть дети?
Патриция шумно выдохнула.
— У меня? Дети? Нет уж, увольте. Не моё. А у тебя?
— Нет.
— Жена? Подруга?
— Нет.
— Понятно. Закоренелый холостяк. Хотя нет, погоди… дело в работе, верно? Женщины разбегаются от вас, копов, потому что дома вас не застать, да и работёнка опасная. Угадала? — Она скорчила гримасу, отчего лоб собрался во множество морщин, и нарочито низким голосом возвестила: — В городе новый шериф.
Очевидно, это должно было прозвучать смешно.
— Нет. Просто, как выяснилось, со мной лучше не связываться.
— Из-за сестры? Из-за того, что она в беде?
— Не только.
— Ага. Значит, что-то было…
— Я не хочу об этом говорить.
Он отвернулся к окну, силясь не пускать в себя мысли, которые уже тесно обступили его. Воспоминания.
— А если Алекс попытается тебе позвонить и обнаружит, что телефон выключен? Как он, по-твоему, отреагирует?
Макс не знал, нарочно ли Патриция сменила тему, но был ей благодарен. Хотя вопрос всё же кольнул.
— Не знаю, — честно ответил он. — Скоро придётся включить. Самое позднее — прежде чем мы покинем Нойс.
До стадиона ехали минут десять; ещё пять ушло на поиски беседки. Та представляла собой три глухих стены, открытые спереди. Внутри вдоль стен тянулись деревянные скамьи, посередине стоял массивный круглый стол.
Патриция припарковалась рядом, но выходить не торопилась. Когда Макс отстегнул ремень и распахнул дверцу, она бросила:
— Иди, не жди меня. Мне надо позвонить — предупредить подругу, что я в дороге и встреча отменяется.
— Прости, что из-за меня…
Келлер отмахнулась.
— Брось. Я сама за тобой увязалась.
Макс выбрался из машины, подошёл к беседке и заглянул внутрь. На бетонном полу валялись пустые обёртки и сигаретные пачки, тянуло мочой. Место не из располагающих. Он предпочёл устроиться чуть поодаль, на пеньке.
И вдруг подумал: ведь не только Нойман — и Бёмер не сможет до него дозвониться, если попытается. Впрочем, с чего бы напарнику звонить?
Напарнику… После их последнего разговора Макс сомневался, что они вообще останутся напарниками — чем бы ни закончилась эта история. Он был разочарован в человеке, с которым — по крайней мере, как ему казалось — за это время связало уже не только профессиональное партнёрство, но и своего рода дружба.
Не из тех, когда сидишь друг у друга на голове и всё делаешь сообща. Нет, время от времени после работы они выпивали по кружке-другой пива или ужинали вместе. И всё же Максу казалось, что между ним и Бёмером сложилось то самое доверие, которое исключает любые сомнения в верности. В конце концов, не раз и не два они вверяли друг другу собственные жизни.
Тем непостижимее было, что Бёмер всерьёз мог допустить — нет, поверить, — будто он, его напарник и друг, способен убить женщину, с которой только-только начал завязывать нежные отношения.
Да, Макс был разочарован. И теперь, когда впервые выдалась минута поразмыслить, он понял: эта мысль ранит его сильнее, чем он считал возможным. Сильнее, чем сам себе позволял признать.
Но всё это — потом. Когда Кирстен окажется в безопасности.
Маркус Фогт появился минут через десять. Он подъехал на стареньком «опеле»; машина, кряхтя и фыркая, замерла рядом с автомобилем Келлер — словно вот-вот испустит свой механический дух. Макс удивился: эта развалюха никак не вязалась с домом, в котором Фогт жил с семьёй.
Когда тот вышел и направился к нему, Патриция как раз закончила разговор и тоже покинула салон.
— Я не могу задерживаться, — сказал Фогт, не переставая потирать руки. — Кристина не вызвала полицию. Но если я не вернусь через полчаса — вызовет.
Действительно ли жена поставила такой ультиматум — или он хочет дать понять, что лучше его не трогать? — мелькнуло у Макса. Возможно, в моей невиновности он уверен вовсе не так твёрдо, как уверял.
— Хорошо. Тогда расскажите, что произошло на вашей встрече с Нойманом год назад.
— Я его едва узнал. — Фогт смотрел куда-то мимо Макса, словно за его спиной прокручивался фильм о той встрече. — Парень, что стоял тогда передо мной, не имел уже ничего общего с прежним Алексом Нойманом. Он… — Фогт надолго умолк, подбирая слова. — Алекс был лишь тенью себя прежнего. Отощал, сбросил никак не меньше десяти килограммов, кожа казалась серой бумагой. Но страшнее всего было даже не это. Его поведение. Он держался апатично, нёс какую-то околесицу. То и дело обрывал фразу на середине и смотрел сквозь меня отсутствующим взглядом. А потом не мог припомнить, о чём говорил. В общем, ему понадобились деньги. Чтобы залечь на дно — так он и сказал. Я спросил, зачем ему скрываться: он же освободился условно-досрочно, должен регулярно отмечаться, иначе угодит обратно за решётку. Тут он посмотрел на меня очень странно и глухо произнёс, что в тюрьму больше не вернётся. Ни за что.
Фогт снова замолк. Воспоминание явно давалось ему нелегко.
— Я объяснил, что денег у меня для него нет.
Макс невольно подумал об ухоженном доме и ржавом «опеле». Маркус, похоже, угадал его мысли.
— Дом принадлежит жене. У нас раздельное имущество — на этом настоял её отец. Денег для Алекса у меня и впрямь не было. Тогда он сказал, что должен спрятаться от «ублюдков».
— От кого? — переспросил Макс, решив, что ослышался.
— Да. Повторил несколько раз. Какие-то мерзкие ублюдки якобы охотятся за ним, и ему нужны деньги, чтобы укрыться. Я ещё раз сказал, что денег нет. Тогда он развернулся и ушёл, не проронив больше ни слова. Пешком. Я рассказал об этом Кристине. Она и тогда порывалась вызвать полицию, но мне удалось её отговорить. В тюрьме Алекс, похоже, превратился в зомби. Но… мне всё равно было его жаль.
— Понимаю, — кивнул Макс. — И это всё?
— Всё. А теперь мне пора, иначе Кристина и впрямь натравит на вас полицию.
Глядя вслед уезжающему «опелю», Макс прокручивал в голове услышанное — и приходил к одному выводу: то, что описал Фогт, не имело ничего общего с тем, как этот мерзавец ведёт себя сейчас. И невольно задавался вопросом: что же случилось с Александром Нойманом за минувший год?
ГЛАВА 26
Открыв глаза, она вскрикивает и испуганно вздрагивает. Он снова здесь. Сидит на корточках прямо перед ней и не сводит с неё глаз. Она не знает, давно ли он застыл вот так. И знать не хочет.
Сама мысль о том, что всё это время он разглядывал её спящую, точно насекомое под микроскопом, отвратительна.
— Что вы делаете? — выдыхает она. — Почему вы так на меня смотрите?
Он не реагирует — взгляд по-прежнему прикован к её лицу, словно она ещё спит. От этого становится только страшнее. От него резко тянет чем-то знакомым, но память упрямо отказывается подсказать чем. Слишком сильно её мысли заняты тем, что произойдёт через минуту. Слишком отчаянно разум твердит: он не убьёт — она ему пока нужна.
— Прошу вас, — пробует она снова, — поговорите со мной. Что вы задумали? Что с Максом? Умоляю!
Он чуть отступает, выпрямляется и холодно глядит на неё сверху вниз. Затем приходит в движение — медленно, точно в замедленной съёмке, обходит её кругом, всматриваясь так, будто старается запомнить каждую черту лица и линию тела.
— Прекратите! — кричит она. — Пожалуйста, перестаньте.
Он снова перед ней — вглядывается с непроницаемым лицом, не произнося ни звука.
Масло, — осеняет её. Особое масло. Оружейное. Этот запах ей знаком — от Макса. Иногда, почистив оружие перед визитом, он приходил к ней с руками, источавшими тот же аромат.
— Твой брат, — произносит он так неожиданно, что она снова вздрагивает. — Его время на исходе. И твоё тоже.
— Что с Максом? Вы и его заперли? Вы… убьёте меня?
Он молчит. Он убьёт меня, — теперь она в этом уверена.
Без предупреждения воспоминания о том дне — далёком, многолетней давности — проносятся перед ней чередой вспышек. Отблески, что мелькают лишь на доли секунды и всё же поднимают в ней лавину чувств, с грохотом прокладывающую путь сквозь самое её нутро.
Она идёт к подруге Ханне — та живёт с родителями в двух кварталах. На ней новое джинсовое платье, и не терпится покрасоваться. У Ханны такое уже давно. Кирстен неделями выпрашивала у мамы такое же — и наконец дождалась. Ладно, оно не совсем новое, а со школьной благотворительной ярмарки, но всё равно — джинсовое, и сидит чудесно.
Позади раздаётся шум. Привычный — играя на улице, его слышишь по сто раз на дню; и вместе с тем странный — слишком близкий, стремительно нарастающий. Слишком быстрый. Она успевает лишь полуобернуться — ровно настолько, чтобы увидеть огромное тёмное чудовище, несущееся прямо на неё и сбивающее с ног непостижимой силой.
Затем — этот странный толчок. Мир переворачивается, тело становится невесомым. Верх — это низ, лево — это право, всё перепутано. Пока перед ней снова не возникает что-то тёмное. А потом всё чернеет.
Ей удаётся вырваться из прошлого — назад, в подвальную каморку, где он по-прежнему сверлит её взглядом.
— Прошу, скажите. Вы меня убьёте?
— Я больше ничего не сделаю, — отвечает он. — Ровным счётом ничего.
— Что это значит? О чём вы?
Он снова опускается перед ней на корточки и впивается глазами.
— Зачем вы это делаете?
— Ещё раз внимательно тебя рассматриваю.
— Но зачем?
— Потому что вижу тебя в последний раз.
С этими словами он встаёт, идёт к двери и выходит.
Когда ключ поворачивается в замке, звук этот — как приговор.
ГЛАВА 27
Пока Макс пристёгивался, мысли его всё ещё возвращались к разительной перемене, что произошла с Нойманом со времени выхода из тюрьмы.
— Тебе стоит снова включить мобильник. — Патриция Келлер выдернула его из раздумий. — Не считаешь?
— Знаю. Поезжай, пожалуйста, в сторону Мёнхенгладбаха.
— Мёнхенгладбаха? А что тебе там понадобилось?
— Если включу телефон сейчас, он зарегистрируется в ближайшей соте — и коллеги довольно быстро меня вычислят. Если двинемся к Мёнхенгладбаху, засекут и это: аппарат будет последовательно отмечаться в сотах в том направлении. А как только я снова его выключу, развернёмся и поедем… пока не знаю куда. Но точно не туда.
— А ведь неглупо. — Келлер тут же принялась тыкать в навигатор.
Макс достал мобильник, указательным пальцем выудил SIM-карту из крошечного кармашка на джинсах. Вставил чип, включил аппарат.
Сознание того, что он снова делается видимым для полиции, изматывало нервы не меньше, чем мысль: пытался ли Нойман за это время дозвониться. И если да — как воспринял неудачу.
Приходилось признать и другое: в глубине души он надеялся увидеть уведомление о пропущенном звонке от Бёмера. Пропущенный вызов и впрямь обнаружился — но не от напарника. Номер был скрыт, а это означало, что, скорее всего, дозвониться пытался Нойман.
— Ну? — Келлер бросила быстрый взгляд на телефон в его руке.
— Один пропущенный. Похоже, он.
— Когда?
Макс снова взглянул на дисплей.
— Десять минут назад.
— Хм… Тогда наверняка перезвонит.
Макс очень на это надеялся. Страшно было подумать, что было бы, если бы выключенный телефон заставил Ноймана сорвать злость на Кирстен.
Прошло всего несколько минут — Патриция и Макс молча сидели рядом, — когда тот действительно позвонил. Прежде чем принять вызов, Макс успел подумать: либо у этого типа есть нечто вроде шестого чувства, либо после первой попытки он решил пробовать каждые пятнадцать минут.
— Ты должен быть для меня на связи, — глухо начал Нойман.
— Прежде всего мне нужно оставаться на свободе, чтобы выполнять твои указания. Разве не так? Пришлось выключить телефон, чтобы не запеленговали. Меня, как-никак, разыскивают по подозрению в убийстве — если ты вдруг забыл.
— Мы встретимся.
Максу почудилось, что он ослышался.
— Что?
— Мы встретимся. У меня для тебя кое-что есть.
Встреча… Мысли заметались. Вот он, шанс вывести мерзавца из строя. Можно позвонить Бёмеру. А лучше…
— Если ты подумываешь сообщить кому-то о встрече и явиться не один — слушай меня очень внимательно. Твоя сестра спрятана так, что без моей помощи вы её никогда не найдёте. У неё нет ни воды, ни еды. Но самое интересное другое: я закрепил под её креслом бомбу — такой мощности, что при детонации она сровняет здание с землёй. На нашей маленькой встрече при мне будет дистанционный взрыватель с кнопкой, которую нужно постоянно держать нажатой. Если я её отпущу — например, потому что меня подстрелят или скрутят, — твоя сестра в ту же секунду превратится в пазл из тысячи кусочков. Кроме того, есть таймер: я выставлю его так, чтобы спокойно отключить после нашей беседы. При условии, разумеется, что всё пройдёт по моему сценарию. Понял?
— Да, — процедил Макс сквозь зубы.
Патриция остановила машину и неотрывно смотрела на него.
— Хорошо. Ты знаешь — я не шучу. Встретимся ровно в двадцать два часа на старой заводской территории в Кёльне. Запоминай адрес.
Нойман назвал улицу на окраине Мюльхайма и подробно объяснил, где находится здание и куда Максу следует подойти.
— Ты сказал, у тебя для меня кое-что есть. Что именно? — Голос Макса прозвучал так, будто он только что пробежал пятисотметровку.
— Сам увидишь. Приходи один и не опаздывай. Когда мне приходится ждать, я от скуки начинаю разминать пальцы. А при этом в руке ничего не удержишь.
— Понял.
Макс отложил телефон.
— Ну? — нетерпеливо спросила Келлер.
— Хочет встретиться. Сегодня вечером. Один на один.
— Ого! И что ты будешь делать?
— Я… пока не знаю. Надо подумать.
Макс распахнул дверцу и вышел. Келлер остановила машину в кармане для автобусов. Он отошёл на несколько шагов, прислонился спиной к автомобилю и закрыл лицо ладонями.
Что делать? Что вообще можно сделать? Возможность встретиться с Нойманом лицом к лицу второй раз не выпадет — это наверняка. Но какие у него шансы против ублюдка? Если тот действительно заложил под кресло Кирстен бомбу с дистанционным управлением — а в этом не было ни малейших сомнений, — руки связаны. Не поможет даже спецназ, поджидающий на месте. Что бы ни предприняли бойцы, Нойман просто отпустит кнопку — и Кирстен разорвёт на куски. А если промолчать и явиться одному, в раскладе ничего не изменится — разве что его самого, скорее всего, арестуют.
Как ни крути, победителем неизменно оказывается Александр Нойман. Значит, иного выхода нет: придётся принять условия — если он хочет дать сестре хоть малейший шанс выжить.
Что же Нойман припас для него? Перед глазами всплыли отрезанные пальцы Кирстен — на руках и ногах. А что, если он явится со свёртком, в котором ещё какие-то части её тела?
— Чёртов ублюдок, — выдавил Макс и опустил руки.
Его окликнули, и он обернулся. Патриция стояла у машины и смотрела на него.
— Что, если ты снова выключишь мобильник? Или хотя бы поедем дальше? Не знаю, насколько шустрые у тебя коллеги, но торчать тут с включённым телефоном и ждать, пока они нагрянут, — затея, по-моему, не из лучших.
Макс знал: она права. Уже в машине, сжимая аппарат в руках, он на мгновение подумал позвонить Пальцеру — и тут же удивился, что Бургхард так и не попытался связаться сам. Передумал? Решил, что прикрывать подозреваемого в убийстве слишком рискованно? Но тут же одёрнул себя: вероятнее всего, дело просто в том, что новостей пока нет.
Он выключил телефон, вынул SIM-карту. Спрятав её, кивнул Патриции:
— Поехали.
— Куда?
— Понятия не имею. Надо как-то протянуть до вечера и не попасться коллегам.
— Хм… А если я тебя пока спрячу?
— Это очень мило с твоей стороны, но я и так втянул тебя в эту историю выше крыши. Если ты ещё и приютишь подозреваемого в убийстве, у тебя могут быть серьёзные неприятности.
— Да брось. Скажу тебе кое-что — и не принимай на свой счёт. Я не особо люблю ментов. Ты — настоящее исключение. Хотя и на мента, по-моему, не очень-то похож.
Я и сам сейчас себя таким не чувствую, — горько подумал Макс.
— К чему я: мне ничего не стоит помочь человеку, которого преследуют несправедливо. Наоборот — забавно поводить полицию за нос. — Уголок её рта дрогнул в кривой ухмылке. — Так что?
Макс был вынужден признать: вариантов у него немного, и из тех, что в принципе годились, предложение Патриции — безусловно, лучшее. Если бы не одно но.
— Спасибо. Только ты забываешь: полицейские вполне могли запомнить номер твоей машины, когда ты меня подобрала. А значит, уже ждут нас у тебя.
— Верно. Только я не о той квартире говорила. Есть ещё одна — в Линдентале. Там и пересидим до вечера.
— Что за другая?
Она махнула рукой:
— Досталась от бывшего мужа. Один из его прощальных подарков — чтобы я не подавала на алименты. У него в Кёльне столько квартир, что он, наверное, и сам уже не помнит сколько. Эту он переписал на меня давно, но я там не прописана. Сильно сомневаюсь, что твои коллеги станут возиться с поземельной книгой. Хотя тебе виднее.
— Нет, до этого они вряд ли дойдут.
— Ну вот. Поедем?
Макс попытался отыскать ещё какой-нибудь вариант — но как ни старался, ничего не приходило в голову.
— Хорошо.
— Договорились. Тогда вперёд.
Усмехаясь, Патриция завела мотор и взглянула в зеркало заднего вида. Прежде чем она тронулась с места, Макс окликнул её:
— Патриция?
— Да?
— Зачем ты это делаешь? Ради чужого человека, к тому же мента.
Она посмотрела на него — и от ухмылки не осталось и следа.
— Я знаю, на что способен этот подонок. Мне пришлось выслушивать его извращённые фантазии — и я уже тогда понимала: он бомба замедленного действия. Я обязана была сообщить в полицию. Но ты ведь знаешь — у меня сложные отношения с ментами. — На мгновение губы её снова дрогнули в усмешке, потом лицо опять стало серьёзным. — С тех самых пор эта история не идёт у меня из головы. Поступи я тогда как надо — наверное, была бы жива не только та шлюха, которую он убил; и сам он, может быть, попал бы на терапию и смог прожить более-менее достойную жизнь. А значит, и твоя сестра сейчас сидела бы где-нибудь за чашкой кофе, а не мучилась в лапах этого ублюдка. Я просто хочу хоть что-то исправить, ясно?
Они смотрели друг другу в глаза долгие секунды, прежде чем Макс наконец кивнул:
— Ладно. Поехали.
Макс ожидал, что по пути им встретятся полицейские машины, мчащиеся в зону той соты, где он на короткое время засветился. И не ошибся. Правда, это были не патрульные автомобили, а гражданские седаны спецназа: они шли в противоположном направлении, и на крышах со стороны водителя были закреплены съёмные мигалки.
— Едва успели, — заметила Келлер.
— Да. Разговоры были слишком короткими, чтобы засечь точное место, но район они хотя бы установили. В любом случае лучше сейчас здесь не задерживаться.
Макс откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Ощущение, что приходится бежать от собственных коллег именно тогда, когда их помощь нужнее всего; что вдруг очутился по другую сторону и больше не относишься как нечто само собой разумеющееся к «хорошим»… это было больше, чем чужое. Это было неправильно.
ГЛАВА 28
К половине седьмого они добрались до второй квартиры Патриции Келлер — крошечной двушки, отчаянно нуждавшейся в ремонте. В воздухе висел затхлый дух, комнаты тонули в полумраке: вид из окон уже в нескольких метрах упирался в тёмно-серый торец соседнего дома.
Обстановка была более чем скудной. Лишь в первой комнате, чуть просторнее второй, стоял старый диван — потёртая коричневая обивка красноречиво свидетельствовала, что повидал он на своём веку немало. Перевёрнутый пластиковый ящик перед ним играл роль стола. Бежевый ковёр был так густо испещрён пятнами, что Макс ни за что не ступил бы на него босиком.
Келлер бросила ключ на красное пластиковое дно ящика, рядом положила смартфон.
— Удобств, как я и говорила, немного. Зато безопасно.
— Ничего. Это всего на пару часов.
Она обернулась.
— Да. А потом?
— В смысле?
— Что ты будешь делать после встречи с Алексом?
Макс и сам хотел бы знать ответ.
— Понятия не имею. Всё зависит от того, как пройдёт встреча и чего Нойман от меня хочет.
Рассказывать ей, что Нойман потребовал убить полицейского, точно не стоило.
— И что он тебе даст, — добавила она.
— И что он мне даст.
Келлер кивнула на диван:
— Садись. Я ненадолго отлучусь — куплю нам перекусить и попить.
Макс осторожно опустился на диван.
— Не нужно. Я не голоден.
— Но хоть выпить чего-нибудь ты обязан, и не спорь. Я и сама умираю от жажды. Через пару минут вернусь.
Она взяла ключ и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Макс снова обвёл комнату взглядом — пятнистые обои, окно, снаружи затянутое мутной плёнкой. Должно быть, смесь пыли и дождевой воды.
Меньше чем через три с половиной часа ему предстояло встретиться лицом к лицу с похитителем сестры. Что его ждёт? Что задумал Нойман? И что приготовил для него? В памяти всплыла угроза — что Кирстен лишится глаза… нет, об этом думать нельзя.
Возможно, у Ноймана есть и вполне определённые соображения о том, как должен умереть Бургхард Пальцер, — и он принесёт орудие с собой? С другой стороны, этому ублюдку, пожалуй, всё равно, каким способом Макс расправится с коллегой. Главное для психа — чтобы Макс сел в тюрьму и пережил то же, что выпало ему самому. Гнусные ублюдки…
Макс содрогнулся, представив, что Нойман мог иметь в виду. Его насиловали. Снова и снова. А поскольку за бывшего полицейского в тюрьме никто не заступится, пользовался им, надо думать, всякий, кому вздумается.
Думать о масштабах этого кошмара не хотелось. Если такое продолжалось весь срок, неудивительно, что после освобождения Нойман оказался в том состоянии, которое описал Маркус Фогт.
Удивляло другое: как ему удалось всего за год — причём год, проведённый в подполье, — превратиться из сломленной развалины в того изощрённого мерзавца, чей голос Макс снова и снова слышал в трубке.
Видимо, его двигала ненависть. К тем, кого он считал виновниками своих бед. К Верене Хильгер, к Бургхарду Пальцеру и больше всего — к нему, Максу Бишоффу. К человеку, по чьей милости бывшего коллегу не просто поймали, но и упрятали за решётку.
Макс вспомнил последнее дело, которое они раскрыли вместе с Бёмером. Не верилось, что ещё несколько дней назад они слепо полагались друг на друга и доверяли безоговорочно.
Звонок мобильного выдернул его из раздумий. Макс инстинктивно потянулся к карману — и тут же спохватился: собственный аппарат выключен. Взгляд упал на красный пластиковый ящик: смартфон Келлер вибрировал и заливался настойчивыми трелями.
Он наклонился и взглянул на экран.
«Анонимный»… С нехорошим предчувствием Макс принял вызов. И, услышав голос, едва не задохнулся.
— Бишофф! — глухой, шепелявый голос. Нойман. — Ты опять не сдержал уговор. Кое-кому всё-таки рассказал о нашей сегодняшней встрече. Ты…
— Нет, постой! Это она подслушала разговор с…
— Заткнись! Ещё раз перебьёшь — тут же навещу твою сестру, ясно? Твоя помощница поведала мне о вашей поездке и о ваших беседах. С Фогтом, идиотом. И с этой бабой, из которой я в своё время выдавил признание, как комок соплей… Но успокойся: твоя новая подружка заговорила лишь после того, как я переломал ей все пальцы на одной руке. Не стану скрывать — мне это доставило некоторое удовольствие: шлюха в своё время не удосужилась ответить ни на одно из моих писем из тюрьмы.
Хорошая новость: на нашей встрече это никак не отразится. Не очень хорошая: за всё надо платить. Похоже, тебе придётся совершить ещё одно убийство. Хотя оно тут как нельзя кстати. Она помогает тебе скрываться от полиции, возит на машине. А когда понимает, что укрывает беглого убийцу, — хочет сбежать. Вот ты её и устраняешь, чтобы не разболтала то, что ты ей наговорил.
— Ах ты сволочь…
— На счету у тебя теперь два убийства, и всю работу за тебя сделал я. Признаюсь, первое доставило мне известное удовлетворение, а вот второе обещает стать настоящим праздником. Можно даже сказать — кровавым пиршеством. Но как бы то ни было, пора и тебе самому браться за дело. За Пальцера. Как и когда — узнаешь в десять. Не опаздывай. Иначе с твоей сестрой… ну, ты и сам понимаешь.
Телефон выскользнул из обессилевших пальцев и упал на грязный ковёр. Макс это заметил, но был не в силах хоть как-то отреагировать. Просто сидел, уставившись в пустоту, и пытался осмыслить безумие, которое разворачивалось прямо сейчас.
Нойман переломал пальцы своей бывшей подруге — той самой, кому все годы заключения слал пылкие письма, — и теперь с упоением предвкушает её убийство? Кровавое пиршество…
Как далеко это зайдёт? Сколько ещё ему суждено бездействовать, наблюдая за этим чудовищным произволом?
И сколько он вообще может оправдывать своё бездействие необходимостью защитить сестру? Не делает ли он себя соучастником, упуская первую же возможность обезвредить психопата — чего бы это ни стоило? Даже если Кирстен этого не переживёт?
«Твоя сестра спрятана так надёжно, что без моей помощи вы её ни за что не найдёте. У неё нет ни воды, ни еды. Но самое интересное для тебя: я закрепил под её инвалидным креслом бомбу…»
Стало быть, попытка одолеть Ноймана равносильна гибели Кирстен. И даже если каким-то чудом удастся завладеть пультом — остаётся таймер, который рано или поздно сработает. Так или иначе, любая попытка остановить эту бойню обернётся смертью сестры. Впрочем, об этом ясно говорилось ещё в первом сообщении Ноймана:
«Ты скоро убьёшь человека. Либо чужого, либо свою сестру. Решать тебе».
Решать ему. Новые жертвы неизбежны. И он должен выбрать — кто.
Щекочущее ощущение на щеках подсказало, что по лицу текут слёзы.
Он плакал. О сестре, о Верене Хильгер, о Патриции Келлер… о собственной жизни, окончательно летящей в тартарары. Да, возможно, ему удастся опровергнуть обвинения и доказать, что подозревали его несправедливо. А что потом?
Как ему когда-либо снова работать с Бёмером — с человеком, который всерьёз допустил, нет, поверил, что Макс способен застрелить их коллегу? Как с прежним рвением отдаваться общим расследованиям после того, как вся полиция несколько дней травила его, словно зверя?
Нет. Что бы ни случилось дальше, рисковать жизнью сестры он не станет. Ни ради торжества закона, ни ради обманчивой уверенности, что он на стороне «хороших».
И всё же одну попытку он решил предпринять. Достал мобильный, вставил SIM-карту, привёл аппарат в рабочее состояние, не обращая внимания на смартфон Келлер у ног. Часы показывали почти половину восьмого.
Не раздумывая, Макс включил телефон, дождался регистрации в сети и набрал номер Бёмера.
Ответ пришёл не сразу.
— Чего тебе?
— Нойман только что похитил Патрицию Келлер, — без обиняков сказал Макс. — Он её убьёт.
— Ту самую Патрицию Келлер, которая помешала задержать беглого подозреваемого в убийстве?
— Нет, чёрт возьми, — отрезал Макс. — Ту, что спасла жизнь моей сестре. На жизнь которой тебе, как видно, плевать.
— Сам знаешь, что это бред. Сдайся — обсудим всё спокойно.
— Не обсудим. Иначе уже бы давно обсуждали. Но речь сейчас не о том. Ты вообще меня слышал? Он её похитил. И сказал по телефону, что собирается её убить — и повесить это убийство тоже на меня.
— Уверен, что её похитил именно Нойман?
— Что?
— Ты прекрасно меня понял.
— Ты что, всерьёз… не могу поверить.
— Значит, не можешь поверить, — резко бросил Бёмер. — Тебе, выходит, проще влезть в голову убийцам и больным психопатам, чем полицейскому, мыслящему логично и последовательно. Учитывая события последних дней, напрашивается вывод: мысли этих ублюдков тебе попросту ближе. Так что подкину-ка я тебе пару фактов. Факт первый: он потребовал, чтобы ты застрелил Верену, и пригрозил замучить твою сестру до смерти, если ты этого не сделаешь.
Голос Бёмера снова зазвучал так безлично, что Макс едва ли узнал бы его, не знай он, с кем говорит.
— Уже одного этого хватает на более чем веский мотив. Факт второй: тебя видели и опознали на месте преступления. Факт третий: мы нашли орудие убийства с твоими отпечатками. И в довершение — у нас есть телефонная запись, на которой ты в прямом эфире хладнокровно убиваешь женщину, с которой я…
Голос его сорвался. Бёмер откашлялся и тихо добавил:
— В какой момент я должен начать тебе сочувствовать?
Макс почувствовал, как внутри поднимается ярость, которую он лишь с трудом удерживал.
— Чёрт побери, не строй из себя ограниченного идиота. Сам подумай: Нойману ничего не стоило обставить всё так, будто это сделал я. А подделанная запись? Вы её анализировали? Он смонтировал её из обрывков, вырванных из контекста. Я в точности помню тот разговор. Техники ведь должны это определить.
— Разумеется, проверили. Качество стабильно скверное, но это, без сомнения, твой голос в телефоне. Его голос идентифицировать не удалось — он искажён, — однако фоновые шумы в точности совпадают с теми, что слышны в твоих репликах. — Бёмер тоже всё больше повышал тон. — Перечисленного любому суду хватит для приговора. У тебя один-единственный шанс. Сдайся.
— Ты сам-то слышишь, что несёшь? Говоришь, что сфабрикованных улик хватит для приговора, — и тут же требуешь, чтобы я сдался? Чтобы меня осудили и я отправился за решётку за то, чего не совершал? То есть ровно за тем, чего и добивается Нойман? Тут впору задуматься: а не заодно ли ты с этим мерзавцем!
ГЛАВА 29
Тишина, прерываемая лишь его сбивчивым дыханием, натягивалась, как резиновая лента, готовая лопнуть. Когда Бёмер наконец заговорил, Макс вздрогнул так, что едва не выронил телефон.
— Не звони мне больше.
— Теперь ты чувствуешь то же, что и я? — успел крикнуть он, прежде чем на том конце положили трубку.
Макс прислушался к себе и с удивлением поймал странное удовлетворение. Низкое, уродливое — и всё же. Может, теперь Бёмер хоть отчасти поймёт, каково это — быть несправедливо обвинённым в чудовищном преступлении.
Он отключил телефон, вынул сим-карту, рассовал всё по карманам и поднялся. Пора убираться из квартиры и из этого района — полиция нагрянет с минуты на минуту.
Окинув жильё последним взглядом, он подумал, что сейчас Нойман делает с Патрицией Келлер, и попытался ухватиться за хрупкую надежду: вдруг мерзавец на этот раз только блефовал и пощадил бывшую подругу. Хотя в том, что она в его руках, сомнений не оставалось.
Он притворил за собой дверь и сбежал по лестнице, перемахивая через две ступеньки. На первом этаже навстречу попалась молодая женщина с младенцем на руках. Она скользнула по нему взглядом, но ничем не выдала, что узнала по фотографии в розыскной ориентировке. Макс кивнул ей и торопливо проскользнул мимо. Прежде чем выйти на улицу, осторожно осмотрелся. Пока было тихо.
Не зная, куда податься, он свернул налево и быстрым шагом удалился от дома.
До Мюльхайма оставалось километров одиннадцать-двенадцать. Общественный транспорт исключался. Такси — тоже риск: водители, как правило, прекрасно осведомлены о тех, кого ищет полиция. Едва ли найдётся хоть один, кто ещё не видел его фотографии.
Оставалось одно — пешком. Он регулярно бегал по утрам и был в неплохой форме; быстрым шагом можно уложиться часа в два — если повезёт обойтись без таких встреч, как днём. Однако уже через десять минут стало ясно: рассчитывать на это не приходится.
Кёльнские коллеги отреагировали молниеносно. Сначала навстречу один за другим пронеслись два патрульных автомобиля, секундой позже — ещё один. Свернув за угол, Макс отпрянул: невдалеке у края зоопарка остановился полицейский автобус и выплеснул из себя целую ораву бойцов в боевой экипировке. Здесь не пройти. Придётся возвращаться и искать обходной путь. Он взглянул на часы. Время утекало сквозь пальцы.
Макс свернул в узкий переулок — пусть и в неверном направлении, зато прочь от полицейских — и заставил себя не срываться на бег. За окном первого этажа дрогнули занавески. В проёме возникло бледное лицо очень старой женщины; взгляд её тусклых глаз на миг зацепился за Макса, прежде чем продолжить блуждать по улице в поисках хоть чего-нибудь, что оживило бы унылую пустоту дней.
Похоже, она его не узнала.
Чёрт его дёрнул ещё раз позвонить Бёмеру. Этого разговора и начавшейся облавы можно было избежать.
Макс понимал: теперь ему придётся туго во всех отношениях. Механизм, запускавшийся в подобных случаях, был ему отлично знаком. В район наверняка стянули крупные силы — ретивых служак, которым не терпелось защёлкнуть наручники на запястьях подлого убийцы из своих рядов. Сейчас они стягивали кольцо вокруг той самой соты сотовой связи. Окружат. Будут давить всё плотнее, пока не загонят его на пятачок, который можно прочесать. А потом перевернут каждый камень.
До этого нельзя доводить.
Где-то невдалеке завыли сирены, быстро приближаясь. Макс огляделся, пытаясь подавить накатывающую панику.
Не успею. Не успею, если силы будут уходить на игру в прятки с полицией.
Снова на скорости пронеслись два автомобиля — на этот раз гражданские седаны спецназа. Макс отступил на пару шагов и вжался в нишу возле гаража по соседству с домом старухи. Битком набитые машины промчались мимо, не сбавляя хода. Он подождал, пока они скроются за поворотом. Пронесло. По крайней мере, на этот короткий миг.
Снова затравленно огляделся, бросил взгляд на часы. К десяти он должен быть на территории фабрики. Час и три четверти. Нет, не успеть. Надо думать. Выход есть всегда — главное, дать себе на это время.
Позади снова нарастал шум приближающейся машины. Макс обернулся — и облегчённо выдохнул. Всего лишь такси.
Такси. И, кажется, свободное. Он боролся с собой. Стоит ли всё-таки рискнуть? Машина была уже совсем близко. А есть ли выбор? Спрятаться он, может, и сумеет, но к Нойману точно не успеет. А чем это обернётся — очевидно.
Оставались считаные метры. Несколькими широкими шагами он оказался на обочине и поднял руку. Водитель тотчас затормозил и остановился чуть впереди.
— Свободны? — спросил Макс, когда боковое стекло поползло вниз.
Мужчина лет пятидесяти кивнул:
— Да. Куда едем, шеф?
— На главный вокзал.
В ответ на новый кивок Макс распахнул заднюю дверь и забрался в салон.
— Спасибо. А что здесь, собственно, творится?
Водитель пожал плечами:
— Кто их разберёт. Перекрывают всё подряд. Может, банк ограбили.
— Вот же чёрт, — театрально выдохнул Макс, втайне радуясь, что таксист либо не знает о розыске, либо не связал происходящее с его персоной. — Я очень спешу. Опоздаю на поезд — потеряю работу. Есть шанс быстро добраться до вокзала, несмотря на всю эту суматоху? Накину двадцатку.
Их взгляды встретились в зеркале заднего вида. Три секунды, четыре.
— А если меня оштрафуют?
— Беру на себя. — Слишком долго. — Ладно, накину пятьдесят сверх счётчика, если тронемся прямо сейчас и доставите меня на вокзал как можно скорее.
Без лишних слов водитель развернул машину и резво рванул в обратном направлении. Макс чуть подался вперёд:
— Это самый короткий путь?
— Нет. Это путь, на котором ни одной формы не встретишь. Пристегнитесь-ка лучше.
Макс послушался и откинулся на спинку. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди; он нервно потирал ладони. Ближайшие минуты решат всё. Его будущее — и будущее сестры. Если водитель не сумеет объехать кордоны, наверняка уже выставленные на всех крупных магистралях, всё кончено. Его задержат, в кратчайший срок доставят к судье, и тот — Макс не сомневался ни секунды — отправит его под стражу. Нойман не станет долго ждать на старой фабрике — он сразу же отправится к Кирстен. О том, что произойдёт дальше, лучше не думать. Макс жёстко отсёк эту мысль.
— Дерьмо! — выругался водитель.
Между передними сиденьями Макс разглядел патрульный автомобиль, метрах в трёхстах перекрывавший половину дороги. Трое полицейских проверяли каждую машину; перед ними уже выстроилась небольшая очередь.
— Ладно, тогда по-другому, — пробормотал таксист и свернул направо в узкий проезд, который Макс заметил, лишь когда они оказались прямо перед ним. Только бы форменные не уловили манёвра.
— Думаете, проскочим?
Водитель чуть повернул голову, и Макс увидел его профиль — характерно приплюснутый нос, какой бывает у боксёров-профессионалов.
— А птицы умеют летать?
Прозвучало достаточно уверенно, чтобы немного успокоиться. Макс снова откинулся на спинку.
Ощущение, что он обречён сидеть и покорно ждать, не имея возможности повлиять на события, едва не сводило с ума. Но иного выбора не было.
Они пробирались жилыми кварталами, ползли по «жилым зонам» с ограничением скорости, объезжали кладбище неасфальтированной просёлочной дорогой. Вскоре Макс совсем потерял ориентацию и не понимал даже приблизительно, движутся ли они хотя бы в нужную сторону.
В конце узкой дороги они снова оказались среди жилых домов, прорезали квартал зигзагом и наконец выехали на широкую магистраль.
— Где мы?
Водитель ответил скрипучим смешком:
— Полагаю, за пределами кордонов. А значит — в моей пятидесятиевровой зоне. Это Эренфельд. Через десять минут будем на вокзале, шеф.
С плеч словно сняли пудовый груз. Положение по-прежнему оставалось почти безвыходным, но острая угроза остаться вообще без шансов на этот раз миновала.
Когда таксист спустя некоторое время остановился у вокзала, Макс протянул ему две пятидесятки и хлопнул по плечу:
— Сдачи не надо. Спасибо ещё раз.
Водитель широко ухмыльнулся и спрятал деньги:
— В любое время, шеф.
Макс подождал, пока машина скроется из виду, и двинулся в путь. Уже сгущались сумерки — через полчаса должно было стемнеть.
Он собирался перейти Рейн по мосту Гогенцоллернов, а дальше идти почти всё время прямо. Если знание Кёльна не подведёт и ничто не помешает, до названного Нойманом адреса он доберётся минут за тридцать-сорок пять.
Он посмотрел на часы. Без четверти девять. Время есть.
Скоро он окажется лицом к лицу с человеком, похитившим и зверски мучившим его сестру. Что будет потом, Макс не представлял.
До фабрики он добрался без происшествий. К территории, обнесённой высоким строительным забором, подошёл около половины десятого. Похоже, старые цеха и административные корпуса за оградой собирались в скором времени снести.
Макс быстро огляделся и двинулся вдоль забора, выискивая лазейку. Нашёл её метрах в пятидесяти: два столба были раздвинуты достаточно широко.
Оказавшись по ту сторону, он одёрнул рубашку и осмотрел мрачные кирпичные строения с почти повсеместно выбитыми стёклами. Тёмные проёмы окон таращились на него угрожающе. На миг мелькнула мысль, что Нойман, возможно, держит Кирстен в одном из этих корпусов, но тут же показалась слишком неправдоподобной. Не настолько мерзавец беспечен.
Макс отыскал здание, описанное Нойманом. Двухэтажное, оно стояло чуть в глубине, между двумя полуразрушенными цехами.
Он подумал, не войти ли сразу и не подождать ли внутри, но отказался от этой мысли. Если затаиться где-нибудь снаружи в пределах видимости от входа, можно засечь Ноймана, как только тот появится. А если он ещё не привёл в боевое состояние дистанционный взрыватель — появится шанс с ним справиться.
Макс и сам понимал, что такой расклад маловероятен, но ему нужна была хоть какая-то надежда на действие — иначе он бы окончательно сошёл с ума.
И он пригнулся за кучей строительного мусора метрах в тридцати от входа и стал ждать.
Нойман не появлялся. По крайней мере, в той части территории, что была видна Максу. Без пяти десять он распрямился. Либо Нойман всё это время уже в здании, либо ему удалось проникнуть с другой стороны. А может, не придёт вовсе.
Макс достал оружие и направился к зданию. С каждым шагом сердце колотилось всё быстрее.
Когда он переступил порог, миновав покосившуюся в петлях гнилую деревянную дверь, каждый удар отдавался в ушах.
Он стоял в коридоре, пол которого был усыпан мусором и щебнем, — насколько удавалось разглядеть, потому что уже через несколько метров проход поглощала гнетущая темнота. Макс полез за телефоном — и вспомнил, что в дешёвом аппарате есть функция фонарика. Светил он, правда, тоже слабо, но всё лучше, чем ничего.
Он включил аппарат, не вставив сим-карту, и тут же выскочило соответствующее предупреждение. Без карты в меню не пройти, но скудного свечения ему вполне хватало.
Опустив руку с фонариком, он медленно двинулся вперёд. Уже через несколько шагов он лишь смутно различал, куда ставит ноги.
— Нойман? — позвал он и сам испугался собственного голоса, прозвучавшего в темноте громче, чем хотелось бы. Замер, прислушался. Тишина.
Дальше — шаг за шагом, стараясь не наступать на камни и осколки. Справа из черноты выступил дверной проём. Сквозь крошечное окно без стекла снаружи пробивались отсветы луны, позволяя догадаться: комната пуста — если не считать неизменного мусора на полу.
Макс уже собирался отвернуться, когда сзади что-то мягкое прижалось к его рту, а сильная рука обвила грудь и беспощадно сжала. Он забился, упёрся ногами в пол наискось, пытаясь свалить противника, — но шансов не было. Силы стремительно покидали его. Последнее, что он почувствовал, — тошнотворно-сладкий запах. Затем мир провалился в чёрную трясину.
ГЛАВА 30
Первым, что почувствовал Макс, был привкус во рту — настолько резкий и тошнотворный, что на мгновение вытеснил всё остальное. Усилием воли он подавил рвотный позыв, выждал и осторожно сделал глубокий вдох.
Память вернулась не постепенно — обрушилась разом.
Старое здание. Заваленный мусором коридор. Потом — комната. Кто-то напал и усыпил его. Судя по привкусу — хлороформом.
Он чуть приподнял голову и огляделся. Темно. Нет, не так. Сумрачно — но не настолько, как должно было быть. Взгляд упал на оконце, не больше листа А4, через которое всё-таки сочился дневной свет. Дневной свет…
Макс сел и застонал. Кости ныли так, словно по ним прошлись молотком — тем самым, что засел теперь в черепе и колотил изнутри в темя. Когда он поднял руку, чтобы взглянуть на часы, в локтевом сгибе тоже отозвалась тупая боль.
Часов не было.
Голова закружилась, он мотнул ею — и тут же пожалел. Едва успел наклониться вбок: вырвало, но вышла одна желчь — желудок был пуст.
— Чёрт, — выдохнул он, утёр губы и выпрямился. — Нойман. Сволочь.
Подгоняемый внезапной, неукротимой яростью, он с трудом поднялся, не обращая внимания ни на головокружение, ни на дрожь в коленях. С минуту простоял, покачиваясь, потом побрёл к двери. Нажал на ручку, дёрнул — впустую. Попробовал ещё раз. Заперто.
Цилиндровый замок выглядел новым — судя по всему, врезали его недавно. Значит, и удар, и эта комната — не импровизация, а звенья продуманного плана.
Макс сжал кулаки и забарабанил по гладкому массивному полотну, которое глушило удары до смехотворно бессильного гула.
— Открой, тварь! — заорал он, обрушивая на дверь удар за ударом. — Слышишь? Я тебя из-под земли достану! Думаешь, тюрьма с тобой жестоко обошлась? Подожди, что я с тобой сделаю, если сейчас же не откроешь!
Он и сам слышал, как жалко звучат эти угрозы. В какой-то момент он сдался, развернулся и сполз по двери на пол.
— Полоумная мразь, — повторил он, но уже шёпотом.
Макс осмотрел саднящие кулаки, перевёл взгляд на окно. Слишком узкое, не пролезть. Дневной свет.
Снова кольнуло в левой руке. Он задрал рукав футболки. На сгибе локтя расплылся обширный синяк, а в его центре отчётливо проступали три точки от уколов.
Макс опустил руку.
Нойман вколол ему снотворное. Вот почему он так долго пролежал без сознания.
Одним рывком Макс снова оказался на ногах.
Он развернулся, обеими руками вцепился в ручку и принялся трясти её, как одержимый. Без толку. Тогда он шагнул вглубь комнаты и принялся обшаривать пол в поисках чего-нибудь, чем можно было бы выломать эту проклятую дверь. Но под ногами валялись лишь обломки кирпича, треснувшие доски, целлофановые пакеты, прочий хлам. Кое-где среди мусора — пустые пивные и водочные бутылки. Следы прежних жильцов, ночевавших в этой развалине. Ни одной полезной вещи.
Он подошёл к окну, поднялся на цыпочки, выглянул. Клочья тумана — предвестники осени — стелились по пустынной местности.
Макс отступил, оценил проём. Безнадёжно: слишком тесен.
Он подумал было позвать на помощь — и тут же отбросил эту мысль.
Можно позвонить Бёмеру. Описать положение и умолять наконец поверить. Или хотя бы помочь — ради Кирстен. Бёмер очень к ней привязан, это Макс знал точно. Её жизнь не может быть напарнику безразлична — что бы он ни думал о самом Максе.
Но если Бёмер решит искать Кирстен, а его, Макса, всё-таки задержать, на побег рассчитывать уже не придётся.
Макс решительно сунул руку в карман — и обмер. Телефона не было. Как и пистолета. Он попробовал ещё раз… ничего. Тремя быстрыми шагами он вернулся к месту, где пришёл в себя, обшарил пол, переворачивая камни и расшвыривая мусор, — но ни оружия, ни телефона так и не нашёл. Тогда он стал методично, сантиметр за сантиметром, ощупывать пол до самых стен. Тщетно.
Должно быть, Нойман забрал и то и другое, пока он лежал без сознания. В ярости Макс схватил обломок кирпича размером с сигарную коробку и со всей силой запустил в дверь — раздался лишь глухой стук.
— Извращенец! — Он нагнулся, схватил ещё один камень и метнул следом. — Сволочь! — И ещё один. И ещё.
Наконец он сдался. Согнулся, тяжело дыша, упёрся ладонями в бёдра.
Похоже, Нойман победил, а он, Макс, проиграл. По всем статьям. Сестра — в руках безумца, и тот её прикончит, в этом сомневаться не приходилось. Верена Хильгер хотела помочь — и поплатилась жизнью. Оставался ещё Бургхард Пальцер.
С момента похищения Кирстен этот тип играл с ним, и каждый его шаг был рассчитан на психологическую пытку. Заманить на встречу и просто запереть — в эту схему никак не укладывалось.
Макс снова подошёл к двери, оглядел пол вокруг входа. Этот участок и пол под окном оставались единственными, которых он ещё не обыскал тщательно. Он наклонился и принялся переворачивать камень за камнем, отодвигать пакеты, поднимать бутылки и относить в угол. Ничего. Тогда он перешёл к окну и повторил всё то же самое. С тем же результатом.
Убедившись, что ни один сантиметр не обойдён, он наконец сдался, опустился на камень и привалился к стене.
По телу прокатилась горячая волна.
Макс осмотрел потолок и стены — ничего подозрительного. Снова прислонился к стене у окна и сунул руки в карманы. Пальцы правой нащупали скомканный клочок бумаги. Он осторожно вытащил его и расправил уголок.
Едва он принялся разворачивать бумажку, оттуда что-то выпало, со звонким «дзынь» отскочило от обломка кирпича и приземлилось у пустого пакета.
Макс ошеломлённо уставился на предмет. Ключ. И он ни секунды не сомневался: именно с его помощью он отсюда и выберется.
Прежде чем заняться запиской, он подобрал его с пола.
Сжимая холодный металл в кулаке, Макс наконец расправил листок и повернулся к окну, чтобы разобрать несколько строк.
Макс машинально взглянул на запястье — часов по-прежнему не было.
— Чёрт, — выпалил он, сунул скомканную записку в карман и шагнул к двери. Понадобились две попытки, чтобы дрожащими пальцами вставить ключ в замок. Тот действительно подошёл. Провернув его дважды, Макс толкнул дверь. Из комнаты справа в коридор лился сумеречный свет.
Макс рванул туда — и замер на пороге. Помещение было примерно того же размера, что и его «спальня», но с окном побольше. И мусора меньше. Окинув пол взглядом и ничего не заметив, он вошёл и, не отрывая глаз от пола, метр за метром обошёл всю комнату. Кое-где наклонялся, отодвигал что-то в сторону, приподнимал крупный камень. Вскоре стало ясно: телефона здесь нет.
Чертыхнувшись, он вышел в коридор, который метров через пять сворачивал направо. Перед поворотом Макс остановился и напряжённо прислушался, но кроме свистящего ветра, врывавшегося сквозь выбитые окна, царила почти потусторонняя тишина. Он глубоко вдохнул, дошёл до угла и осторожно заглянул за него.
И забыл, как дышать.
Метрах в двух от него, лицом вниз, лежала фигура. Неподвижно. Судя по сложению — мужчина.
Посреди лба у лежавшего перед ним мужчины зияла идеально круглая пулевая дырка, мёртвые глаза невидяще смотрели куда-то мимо. Но ужаснуло Макса не это, а то, что убитого он узнал.
Это был Александер Нойман.
ГЛАВА 31
Ноги вдруг отказали. Макс начал оседать, ещё пытаясь за что-нибудь ухватиться, но руки лишь беспомощно молотили воздух — и он рухнул среди битого камня. Правое бедро врезалось в край бетонной глыбы; основание левой ладони, смягчая падение, напоролось на что-то острое. Он вскрикнул от боли.
Подняться удалось только со второй попытки. Макс осмотрел саднящую кисть. От запястья к пальцам тянулась алая полоса, доходившая почти до середины предплечья; с неё срывались редкие капли и пропадали в мусоре под ногами.
Вскоре кровь унялась. Рана была глубокой и жгла, но крупные сосуды, похоже, уцелели. Истечь кровью ему не грозило.
Он снова повернулся к мертвецу и положил ладонь ему на лоб, стараясь не задеть огнестрельную отметину. Кожа была холодной. Значит, тот пролежал здесь уже какое-то время.
— Чушь, — пробормотал он.
По телу прокатилась горячая волна.
9:12
Нойман пригрозил, что таймер бомбы под инвалидным креслом Кирстен будет отсчитывать секунды до тех пор, пока он сам не приведёт устройство в действие, — если только Макс не выйдет на связь к полудню.
9:12. Около трёх часов, в течение которых Кирстен бомба ещё не угрожает. Чертовски мало. И время утекало сквозь пальцы.
Макс выпрямился и в отчаянии огляделся. Свой телефон — вот что нужно было найти прежде всего. Он снова взглянул на чужой экран.
Угадать код можно трижды; после этого аппарат блокируется наглухо, и без PIN-кода его уже не оживить. Три попытки.
Он закрыл глаза и принялся ломать голову над тем, какую комбинацию мог выбрать Нойман. Дата выхода из тюрьмы? Когда именно — Макс не помнил. Дата рождения? Её он тоже не знал.
— Чёрт, — вырвалось у него, и смартфон отправился в карман.
Он огляделся. В нескольких шагах позади тела виднелась ещё одна приоткрытая дверь.
Эта комната оказалась примерно вдвое меньше двух предыдущих, и, помимо того что в ней почти ничего не валялось, у неё было одно решающее преимущество: посреди пола Макс увидел свой телефон.
Несколько быстрых шагов — он подхватил аппарат и нажал кнопку. Экран не отозвался. Уже при второй попытке он догадался, в чём дело. Маленький экран снова остался чёрным. Аккумулятор сел. А зарядка осталась в отеле, куда он ни в коем случае не мог вернуться.
Отчаяние нахлынуло с такой силой, что пришлось напрячь всю волю, чтобы не опуститься на пол и не сдаться. Но вскоре оно сменилось безудержной яростью — на то, что Нойман с ним сотворил и продолжал творить даже после смерти. В нём вскипело желание вернуться в коридор и обрушить кулаки на безжизненное тело; ещё немного — и он бы так и поступил. Но усилием воли удержался.
Он вытащил телефон мерзавца и снова взглянул на экран.
9:36
Макс рассовал оба аппарата по карманам и вышел. Когда он очнулся, при нём не было ничего, кроме записки Ноймана о завёрнутом ключе. И денег тоже.
Он склонился над трупом и принялся методично его обыскивать. Ничего. Карманы оказались пусты. Преступник, очевидно, забрал всё, кроме смартфона. То, что аппарат остался на месте, объяснялось просто: телефон отслеживается даже с другой SIM-картой по уникальному идентификатору — стоит лишь его включить.
Макс выпрямился. Оставалось обыскать остальную часть здания, словно нарочно созданного для того, чтобы прятать похищенных.
Он миновал тело и двинулся по коридору, в котором обнаружились ещё две пустые комнаты, а за ними — небольшая лестничная клетка. Отсюда можно было подняться наверх или спуститься в подвал. Макс не колебался: Кирстен говорила о подвальной каморке.
Чем ниже он спускался, тем гуще становилась тьма. После того как лестница повернула на сто восемьдесят градусов, он уже почти ничего не различал. Тогда достал мобильник Ноймана и нажал кнопку. Тусклой подсветки хватало, чтобы хотя бы смутно видеть, куда ставить ноги.
Ступени упирались в притворённую стальную дверь без ручки и замка. Он приложил ладонь к холодному металлу и надавил. Створка поддалась, со скрипом распахнулась внутрь и открыла взгляду чёрную стену.
Макс направил экран наискось вниз и шагнул в коридор. Уже после первых шагов на него повеяло сладковатой гнилью — таким едким смрадом, что желудок взбунтовался. Он медленно переставлял ноги. Пять шагов, шесть… Слева из темноты проступили очертания двери. Он замер, затаил дыхание, прислушался. Тишина.
Он уже потянулся к ручке, как вдруг застыл.
На мгновение Макс задумался, что может ждать его за дверью, — а потом увидел Кирстен: связанную, в инвалидном кресле, с тикающей бомбой под сиденьем.
Не колеблясь больше, он надавил на ручку и толкнул створку. В тот же миг на него с непонятным визгом метнулась тень. Макс вскрикнул; что-то болезненно полоснуло его по лицу и ударилось о плечо, а затем почти беззвучно приземлилось на пол и в следующую секунду исчезло.
Кошка. Он выпустил кошку.
Он выждал, пока пульс не успокоится, и шагнул в маленькое помещение. В отличие от первого этажа, пол здесь был устлан не камнями и мусором, а старыми, замызганными полиэтиленовыми плёнками. Это и объясняло шорохи, которые он слышал из коридора. Сквозь узкое оконце под самым потолком сочился скудный дневной свет. В углу стекла зиял пролом размером с грейпфрут, на зубчатых краях висели клочки шерсти.
Макс отвернулся и вернулся в коридор. Дверь оставил открытой, чтобы и проход не утопал в кромешной тьме.
В подвале здания было пять помещений. Все, если не считать разбросанного мусора, пустовали.
Удручённый, он снова поднялся по лестнице — на верхний этаж, но и там не нашёл ничего; так что минут через пятнадцать после начала обыска, разочарованный, вновь оказался на первом этаже.
Задерживаться здесь больше не имело смысла. Нужно было найти, чем зарядить телефон. И как можно скорее добраться до Мариенбурга, до квартиры Патриции Келлер.
Когда он вышел наружу, туман уже рассеялся, но небо было затянуто слоем размытых серых тонов.
Макс окинул взглядом большой заводской цех, начинавшийся в двадцати метрах.
— Нет, — решил он.
Быстрым шагом он направился к цеху размером примерно с половину футбольного поля и вошёл через распахнутые ворота — достаточно широкие, чтобы пропустить грузовик.
Цех представлял собой единое пространство, лишь в задней части отгороженное стеной. То тут, то там громоздились крупные машины — с засаленными, изъеденными ржавчиной поверхностями; из их разломанных распределительных шкафов свисали жгуты проводов, точно кишки из вспоротого тела.
Под крышей по обе стороны тянулись массивные железные балки — по ним, видимо, когда-то ходил мостовой кран.
Макс отвёл взгляд и пересёк помещение, чтобы заглянуть в дальние комнаты.
И там — ни следа Кирстен, ни малейшего намёка на то, что в последнее время сюда кто-то заходил.
Через несколько минут он снова стоял на улице. Пробежал по территории до того места у строительного забора, где накануне вечером пролез внутрь, и вскоре оказался на тротуаре. Теперь предстояло добраться до Мариенбурга, и для этого, если не ловить попутку, оставался один способ: трамвай. И ехать придётся «зайцем».
С противоположной стороны улицы навстречу шла пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Макс перешёл дорогу.
— Простите, не подскажете, где ближайшая трамвайная остановка?
Она смерила его взглядом с ног до головы, и он осознал, что вид у него отнюдь не располагающий: джинсы перепачканы, рубашка на спине, должно быть, выглядит не лучше.
— В Штегервальдзидлунг, — всё-таки ответила старушка — то ли её не смущала грязная одежда, то ли хотела поскорее от него отделаться.
— А как туда пройти?
Она объяснила дорогу, дважды сама себя поправив, и заключила, что идти всего несколько минут. С этим отвернулась и оставила Макса одного.
Он ещё мгновение смотрел ей вслед, потом отряхнул джинсы и рубашку и двинулся в путь.
У трамвайной остановки бросил взгляд на часы.
10:27
Прождав без малого пять минут, Макс сел в трамвай номер четыре и устроился на свободном месте в задней части вагона. Вскоре после половины одиннадцатого, на Шёнхаузер-штрассе, в вагон вошёл контролёр. Пульс участился.
Контролёр начал проверку с передних рядов и быстро приближался; до него оставалось минуты две, не больше.
Макс заставил себя сидеть спокойно, сохраняя как можно более безучастный вид, и краем глаза следил за его работой. Их разделяли всего три ряда, когда трамвай со скрипом тормозов остановился. Сочный голос из динамиков объявил остановку «Байенталь-Гюртель» в Мариенбурге. Прежде чем двери с шипением раздвинулись, Макс поднялся и не спеша, но целеустремлённо двинулся к выходу. Когда взгляд контролёра остановился на нём, Макс кивнул и сошёл на платформу — готовый сорваться на бег при первом же окрике. Лишь когда трамвай с грохотом тронулся, напряжение схлынуло.
Он огляделся. Эту часть Мариенбурга он не знал и спросил у прохожего дорогу до улицы, где жила Патриция Келлер. По словам мужчины, идти было около десяти минут.
А таймер всё тикал…
ГЛАВА 32
10:44
Когда Патриция Келлер открыла дверь, Макс ошарашенно замер на пороге.
— Ты почему здесь?
Келлер уперла руки в бока.
— Это я должна у тебя спросить. Или лучше так: где, чёрт возьми, тебя носило вчера, когда я вернулась?
— Погоди… — Макс с трудом собрался с мыслями. — Нойман позвонил на твой мобильный и заявил, что ты у него.
— Что? Как он мог… А, теперь ясно. Значит, шины — его рук дело.
— Какие ещё шины? Чёрт, я ни слова не понимаю.
Келлер скользнула взглядом по коридору и отступила в сторону.
— Заходи. Боюсь, Алекс провёл нас обоих.
Макс прошёл мимо неё прямо в гостиную. Большая подушка и два пледа на диване выдавали недавнего постояльца. Он обернулся к Келлер.
— Ну? И что теперь?
— Эй! — резко осадила она. — Ты как со мной разговариваешь? Я не виновата, что этот тип тебя облапошил.
Вымещать на ней отчаяние и злость было бессмысленно. Разумнее выслушать.
— Ты права. Извини.
— То-то же. Так вот: выхожу из магазина — а у машины два колеса спущены. И тут вспоминаю, что мобильный забыла в квартире. Восторгу моему, как ты понимаешь, не было предела. Конечно, я могла бы одолжить телефон и позвонить — только толку ноль: машины, на которой ты бы за мной приехал, тоже нет. Так что я отправилась пешком. Минут через двадцать наконец добралась — а тебя и след простыл. И связаться никак.
Тут я, естественно, и задумалась, что всё это значит. Я тебе помогаю, беру к себе, — а ты при первой же возможности делаешь ноги.
— Понимаю. Я ведь говорил: Нойман заявил, что ты у него. Поэтому я ушёл и отправился на встречу раньше времени — рассчитывал застать его врасплох. Вышло наоборот. Поначалу.
Она прищурилась.
— То есть?
— Он усыпил меня хлороформом и запер в одной из комнат.
— Вот ублюдок. И как ты выбрался?
— Сунул мне в карман ключ. А теперь он мёртв.
Глаза Келлер расширились.
— Что?!
— Лежал в коридоре. Застрелен.
Келлер опустилась в кресло.
— Вот это номер. Не то чтобы я по нему сильно горевала, и всё же…
— Главное другое: он закрепил под коляской моей сестры бомбу с часовым механизмом. Я должен найти её как можно скорее. Времени почти не осталось.
— Дерьмо.
— Не то слово. Подумай хорошенько. Есть хоть какие-то догадки, где он мог её держать? Она сказала, что сидит в грязном подвале.
— Нет. Когда он был в Кёльне, то жил в той самой полицейской казарме. Это ведь предполагалось всего на пару месяцев. Ни о какой другой квартире или доме я не слышала.
Макса это не удивило. Тупик. Без помощи у него не было ни малейшего шанса найти Кирстен.
— Можно воспользоваться твоим телефоном?
— Конечно.
Она вытащила смартфон из заднего кармана джинсов, разблокировала и протянула Максу. Тот набрал номер и напряжённо вслушивался в гудки.
— Бёмер, — отозвался напарник по обыкновению коротко.
— Хорст, это я.
— Чего тебе?
— Ещё один труп. На старой фабрике в Мюльхайме.
— Кто?
— Нойман.
Бёмер замешкался лишь на мгновение.
— Это ты его?
Спросил так, будто интересовался временем.
— Нет, чёрт возьми! Его застрелили — но не я.
— Подожди.
Макс услышал, как Бёмер передаёт коллегам сведения о Ноймане и месте, где его нашли. Потом снова взял трубку.
— Так. И что ты там делал?
Макс рассказал о запланированной встрече и о том, что произошло на территории фабрики. Патрицию Келлер не упомянул.
— И кто, кроме тебя, мог знать о встрече?
— Никто.
— Хорст, он сказал, что прикрепил под коляской Кирстен бомбу с часовым механизмом и собирался её обезвредить, как только в полдень даст мне новые указания. Теперь не даст. А значит, если я не найду Кирстен…
— Да, ясно.
— Так поможешь?
— Поиски идут полным ходом. Больше я ничего сделать не могу.
— Чёрт побери, Хорст! — Макс взорвался, и ему было плевать, что Келлер всё слышит. — Я не убивал ни твою Верену, ни кого бы то ни было ещё. Но клянусь: если Кирстен погибнет из-за того, что ты, чёртов мерзавец, веришь склейке из обрывков, состряпанной этим психопатом, больше, чем родному напарнику, — тогда тебе самому придётся бежать без оглядки. Потому что, добравшись до тебя, я, может, и перед убийством не остановлюсь.
— Возможно, запись подделана.
— Что? Я тебе об этом всё время и твержу.
— Я подключил нашего специалиста. Он обнаружил тонкие различия в фоновых шумах — в разных частях записи.
— Ну вот. Вот тебе и доказательство. Может, теперь поверишь, напарник?
— Это ещё ничего не доказывает, но…
— Стоп, погоди! — тихо перебил Макс, и Бёмер действительно умолк. — Ты говоришь, что явных признаков подделки и моей правоты тебе всё ещё мало, чтобы поверить, что я, твой напарник, не убийца? Так, что ли?
Рядом Келлер шумно втянула воздух.
— Не так, — возразил Бёмер. — И если бы ты не перебил, я бы всё объяснил. Просто остаётся достаточно других улик, указывающих на тебя. Ты это знаешь. И пока ты не сдашься и не явишься на допрос, версию о твоей виновности приходится рассматривать всерьёз. Мне правда нужно тебе это объяснять? Ты всё-таки следователь.
— Моя сестра сидит на тикающей бомбе. У меня нет времени на это дерьмо, Хорст. Меня не интересует, что думают другие или что приходится рассматривать. Меня интересует, что думаешь ты. Это я и хочу сейчас услышать.
— Это не имеет значения. Важны факты. А они указывают на тебя.
Макс понял: однозначного ответа от Бёмера он сейчас не добьётся.
— Кстати… кто помог тебе с машиной — скрыться от коллег?
Макс не мог поверить, что патрульные не запомнили номер машины Келлер. Но, похоже, так и было.
— Тот, кто не считает, что я застрелил коллегу.
— Бывай, — коротко бросил Бёмер и положил трубку.
Макс отодвинул в сторону и разочарование, и удивление от резкого финала. Сейчас он не мог позволить себе раздумывать о напарнике.
Он посмотрел на Патрицию, успевшую устроиться на подлокотнике кресла. Она пожала плечами.
— И?
Макс пропустил вопрос мимо ушей.
— А ты что делала вчера вечером, когда обнаружила, что меня нет?
— Заехала ненадолго домой, потом встретилась с подругой.
— Где?
— В пивной. — Она склонила голову набок. — Эй, что за дела? Это допрос? Уже забыл, кто вчера помешал ментам тебя сцапать?
— Не забыл. Но ты единственная, кто знал, что я собираюсь на фабрику, к Нойману. И из магазина ты не вернулась. Я обязан спросить — чтобы убедиться. С какого по какое время ты была с подругой и в какой пивной вы сидели?
Келлер встала, снова упёрла руки в бока.
— Ты неблагодарный ублюдок. Серьёзно думаешь, что я грохнула Алекса? Совсем крыша поехала?
— Нет, но пойми…
— Так же, как ты понимаешь своего напарника? Мне послышалось — или ты только что зверски возмущался, что он смеет верить, будто ты кого-то застрелил? Только потому, что куча всего на это указывает?
Макс прекрасно понимал, к чему она клонит. Это ничего не меняло. Ему нужно было знать, можно ли ей доверять.
— С какого по какое время? — невозмутимо повторил он.
Какое-то время они смотрели друг другу в глаза. Потом она кивнула.
— Ладно. Подыграю в твоей дурацкой игре. Но потом ты уберёшься. В пивной мы сидели примерно с десяти до половины второго. Потом она пошла со мной — у неё надоедливая соседка.
— Как с ней связаться?
Уголки губ Келлер скривились в усмешке. Она кивнула на дверь комнаты.
— Загляни в мою спальню.
Макс на мгновение задумался — не оставить ли всё как есть, — но решил проверить. Пренебрегать ни одной возможностью он не имел права.
Когда он открыл дверь, в нос ударил запах сна и пота. Едва он успел заметить два обнажённых тела в постели, как мужчина рявкнул:
— Эй! Это что за хрень?
Голова приподнялась, бородатое лицо повернулось к нему.
— Извините, мне нужно лишь кое о чём спросить вашу… подругу, — пояснил Макс.
Атлетически сложенный парень лет тридцати приподнялся и заморгал заспанными глазами. Женщина рядом не реагировала.
— Слушай, мужик, ты в своём уме?
— Уголовный розыск Дюссельдорфа, — отрезал Макс. Нервов на объяснения у него больше не осталось. — Либо я задам вопросы прямо здесь и сейчас, либо позже в участке — куда вам обоим придётся со мной проехать. Так что?
Впервые шевельнулась и женщина. Откинула с лица длинные светлые волосы, оперлась, бормоча, на локти и непонимающе уставилась на Макса. То, что при этом она выставила перед ним обнажённую грудь, её, похоже, ничуть не смущало.
— Чё такое?
— Говорит, мент, — буркнул бородач и снова откинулся на подушку. Поворачиваясь к Максу спиной, добавил: — Хочет тебе вопросы задать.
— Это правда, что вчера вечером вы были с фрау Келлер?
Она уставилась на Макса так, будто вопрос ставил её в безвыходное положение, — а потом вдруг звонко хихикнула.
— Фрау Келлер. Это ж надо, как круто звучит!
Макс старался сохранять спокойствие.
— Вы не могли бы ответить?
— Ну да, конечно, была. А что? Она по счёту не заплатила?
— С какого по какое время?
Она посмотрела мимо Макса — на Патрицию, стоявшую у него за спиной.
— Скажи ему, — велела та. Блондинка задумалась.
— Точно не знаю. Где-то с десяти. Когда ушли — не помню, у меня тут лапушка под боком был. Но было уже довольно поздно. Часа два, может? Кто-нибудь объяснит, что вообще происходит?
— Спасибо, можете спать дальше. Или чем там ещё.
Макс вышел и подождал в коридоре Келлер, которая прикрывала за собой дверь спальни.
— Ну что, доволен?
— Да. Прости, но… — начал он, но осёкся: Келлер прошла мимо, открыла входную дверь и отступила в сторону.
— Тогда вон отсюда. Проваливай.
ГЛАВА 33
11:17
Отойдя от дома на приличное расстояние, Макс остановился. Патриция Келлер так и не бросила ему ни единого слова. Что ж, теперь он умудрился оттолкнуть и одного из тех двоих, кто ещё соглашался помогать.
Так и тянуло с размаху приложиться лбом о стену. Нужно было срочно звонить Пальцеру, но аккумулятор по-прежнему был мёртв. Значит, прежде всего — найти место, где можно подзарядить телефон.
Минут через пятнадцать Макс набрёл на крохотную лавку с аксессуарами для мобильников. Других посетителей не было. Хозяин — мужчина лет шестидесяти, с залысинами и усами — встретил его за прилавком приветливой улыбкой.
Макс показал телефон и спросил, не найдётся ли подходящего зарядного кабеля. И тут же заметил, как меняется взгляд продавца: тот хмурился, словно силился вспомнить, где видел гостя, и никак не мог.
Положив на прилавок свёрнутый шнур, хозяин проговорил:
— Простите… вас, наверное, часто об этом спрашивают, но вы случайно не с телевидения или вроде того? Никак не отделаюсь от ощущения, что мы знакомы.
Макса это не удивило. Должно быть, его фото уже во всех газетах и наверняка облетело Facebook и Instagram.
Несмотря на горячее покалывание во лбу, он заставил себя улыбнуться.
— Нет, но меня и правда часто об этом спрашивают. Только до сих пор так и не выяснил, на кого же я похож.
— Хм… — Продавец пожал плечами. — Может, ещё вспомню. Чем-то ещё могу быть полезен?
— Да, видите ли… вам это покажется странным, но не позволите ли мне ненадолго подключить телефон к этому кабелю?
— Прямо здесь? — изумился хозяин.
— Если можно… У меня дома таких шнуров несколько, мне бы только минут на пять.
— То есть кабель вы покупать не намерены — лишь воспользуетесь?
— Да, простите. Я… вышел без денег.
По лицу продавца было видно: он колеблется — то ли посмеяться над посетителем, то ли счесть сумасшедшим. Однако, к удивлению Макса, тот вдруг расплылся в улыбке.
— За все годы, что я держу эту лавку, ничего подобного не случалось. Но знаете что? Заряжайте на здоровье. Розетка прямо у вас за спиной.
— Спасибо! — с облегчением выдохнул Макс и подхватил кабель. — Я непременно отблагодарю вас. Обещаю.
Хозяин, покачав головой, отмахнулся:
— Да полно вам.
Стоя у розетки в ожидании, пока заряда хватит хотя бы на пару разговоров, Макс ощущал на себе пристальный взгляд. Через несколько минут он отсоединил кабель, вернул его на прилавок, ещё раз поблагодарил и поспешил убраться, пока хозяину не стукнуло в голову, что лицо клиента он видел на полицейской ориентировке.
На улице Макс включил аппарат.
Часы показывали 11:48.
На какое время выставлен таймер бомбы — неизвестно, но времени оставалось чертовски мало.
Сим-карта подключилась к сети, и на экране выскочило уведомление о шести пропущенных вызовах. Два — с мобильного Бургхарда Пальцера, остальные четыре — с незнакомого номера.
Макс нажал «перезвонить», гадая, кто ответит. Это оказался Маркус Фогт, бывший приятель Ноймана из Нойса.
— А, хорошо, что перезваниваете, — заговорил тот. — Я уже несколько раз пытался дозвониться.
— Аккумулятор сел. Вспомнили о Ноймане что-то ещё?
— Ну да… не знаю, важно ли это, но… вам известно, что у Алекса была сестра?
— Слышал. Насколько мне известно, она умерла от передозировки.
— Верно. Когда Алекс ещё сидел. Почти четыре года назад. Но вы вряд ли в курсе, что прежде она вообще не употребляла.
Макс на мгновение задумался, не сообщить ли Фогту о смерти Ноймана, но решил повременить.
— Откуда мне знать? И чем это поможет?
— Лена начала колоться лишь после того, как узнала, что́ с Алексом творили в тюрьме. Она…
— А как она об этом проведала? Он писал ей?
— Писал, но ни словом не обмолвился, как ему на самом деле приходится. Видимо, понимал, насколько её это подкосит. А открылось всё позже, когда один из заключённых начал передавать Лене записки на волю — через своего адвоката.
— А вам-то откуда всё это известно?
— Она сама рассказала. Даже одно из писем показала. То, что было там написано… омерзительно. В ту пору я был её лучшим другом. По крайней мере, до того дня — примерно за год до её смерти, — когда она вдруг отдалилась. В одночасье перестала отвечать на звонки. Если случалось пересечься на улице — убегала. Думаю, она с кем-то сошлась. С тем, кто оказывал на неё дурное влияние.
— А имени того сокамерника, что писал Лене, вы случайно не знаете?
— Увы, нет.
— Но вы же говорили, что она показывала вам письмо. Неужели там не было подписи?
— Честно говоря, не помню. Не обратил внимания. Да и вы не обратили бы, прочитав описания этих мерзостей. У меня от одного представления желудок выворачивало…
— Хорошо. Но я всё ещё не понимаю, как это поможет мне найти сестру.
— Лена, по сути, вырастила Алекса, — продолжал Фогт, словно не слыша вопроса. — Старше брата на шесть лет, она нянчилась с ним, будучи сама ещё ребёнком. Если бы не она, Алекс не дожил бы и до года. Мать только пила да гуляла, а отец, этот идиот, всё видел и каждый день заливал глаза шнапсом. Словом, у брата с сестрой была особенная связь, не разлей вода.
— А о его… особенностях она знала?
— Знала. Но вытесняла из сознания. С ней он, разумеется, был совсем другим. Думаю, в какой-то момент она просто не вынесла вестей из тюрьмы и вколола себе смертельную дозу. Страшно даже представить, что́ стало с Алексом, когда он узнал.
Макс представлял это вполне отчётливо. Зная склад ума Ноймана, нетрудно было догадаться: вину за смерть сестры тот повесил и на него. Ненависть, которую Нойман и без того питал к Максу, должна была разрастись до бесконечности. В таком свете похищение Кирстен обретало совершенно иной смысл.
— И вы не знаете, с кем она тогда сошлась?
— Нет. Я же говорю: она вдруг полностью отвернулась от меня.
— Хм… ладно. Что-нибудь ещё?
— Нет, я просто подумал, что вам это может быть любопытно.
— Ещё один вопрос. Что вы почувствовали, узнав о смерти бывшей лучшей подруги?
— Я… ну… мне было тяжело.
— Вы её любили?
— Э-э… нет. Мы были добрыми друзьями, не более.
— Вы винили в её смерти Александра Ноймана?
— Нет! — Голос Фогта дрогнул. — Он же не виноват, что его так истязали за решёткой.
— Тут наши мнения определённо расходятся. Он очень даже виноват в том, что туда угодил. Он был психованным убийцей.
— «Был»? Это что-то означает, что вы говорите о нём в прошедшем времени?
— Да, был. Александра Ноймана вчера застрелили.
— О! — Пауза. — Что ж… в общем-то, чего-то подобного и стоило ожидать.
Такой реакции Макс никак не предвидел.
— Вы так считаете?
— Он же говорил, что хочет залечь на дно, спрятаться. От тех… мерзких ублюдков, ну, вы понимаете.
— Да, кто его знает.
Всё это ни к чему не ведёт. Только время утекает.
— Ладно, спасибо за информацию.
— Пожалуйста. Если ещё что-нибудь вспомню…
— Да, благодарю.
Макс отключился и взглянул на экран.
12:09
Кирстен.
Он надеялся, что бомба ещё не взорвалась. Но раз Нойман собирался позвонить ему лишь в полдень, а потом — откуда бы то ни было — вернуться в укрытие, велика была вероятность, что таймер он выставил соответственно.
Макс набрал номер Пальцера. Прошло несколько мгновений, прежде чем Бургхард взял трубку.
— А, ну вот и ты. Куда же ты запропастился?
— Долгая история. Нойман мёртв.
— Что? Что произошло?
Макс изложил события в нескольких фразах и закончил рассказом о звонке Бёмеру.
— Похоже, твой напарник — крепкий орешек.
— Это как посмотреть. По мне, ему больше подходит слово «идиот». Может, ты ещё…
Сбоку метнулась тень, чья-то рука схватила телефон и вырвала его из ладони Макса.
Кто-то крикнул:
— Стоять!
Перед ним возник боец в полном спецназовском снаряжении, целясь из пистолета.
Руки Макса рванули назад — резкая боль; в следующее мгновение тонкий пластик стяжек впился в запястья. Прежде чем он успел осознать происходящее, его уже окружили четверо полицейских. Чьи-то ладони — отнюдь не деликатно — обыскали его с головы до ног.
— Чисто! — коротко бросил один.
— Не дёргайся, коллега, — рыкнул другой и грубо стиснул ему плечо.
— Вы что, с ума сошли? — возмутился Макс. — Чёрт возьми, мне нужно искать сестру. Если я не найду её в ближайшее время, она погибнет.
Спецназовец встал перед ним вплотную — лица разделяло несколько сантиметров.
— Макс Бишофф, вы арестованы. Вам предъявляется обвинение в убийстве старшего комиссара Верены Хильгер выстрелом в голову.
Он наклонился ещё ближе и прошипел:
— Если не пойдёшь по-хорошему, придётся сделать тебе больно. Терпеть не могу полицейских, которые убивают своих.
Затем чуть отстранился и продолжил уже обычным тоном:
— Вы имеете право давать показания или хранить молчание. В любой момент, в том числе до начала допроса, вы вправе проконсультироваться с защитником по вашему выбору, а также ходатайствовать о проведении отдельных следственных действий.
Полицейский, выхвативший у Макса телефон, протянул ему аппарат.
— Вызов сброшен. С кем ты только что говорил?
— С бывшим приятелем Александра Ноймана. Нойман похитил мою сестру. Теперь он мёртв, а я…
— Звони! — приказал тот, что недавно угрожал Максу, и сделал ещё шаг назад.
— Да, здравствуйте, с кем я говорю?.. Какое отделение?.. Ага. Вы только что разговаривали с Максом Бишоффом. Что он от вас хотел?.. Главный комиссар Петерс, спецподразделение… Да. Вы знаете Бишоффа?.. Ага… Хорошо. К вам подъедет коллега и побеседует. Спасибо.
Опустив руку с телефоном, он кивнул главному комиссару.
— Похоже, всё, что он сказал, — правда.
Пальцер сориентировался безупречно.
— Ладно, поехали.
Макса потянули за руку, и тут он заметил, что вокруг собралось немало прохожих, во все глаза наблюдавших за сценой. Кое-кто поднял смартфоны, снимая разворачивающийся спектакль.
Они успели пройти всего несколько метров, когда сзади раздалось:
— Стойте!
Голос, который Макс знал слишком хорошо. Голос Хорста Бёмера.
ГЛАВА 34
12:24
— Отпустите его. Я этим займусь.
Бёмера сопровождали двое полицейских в форме и бронежилетах, державшихся, впрочем, на почтительном расстоянии. Бойцы спецназа явно внушали им робость.
Бёмер остановился перед командиром группы и предъявил служебное удостоверение.
— Главный комиссар Бёмер, уголовная полиция Дюссельдорфа. С кем имею честь?
Спецназовец придирчиво изучил документ.
— Главный комиссар Петерс. Что значит «займётесь»? Бишофф едет с нами в управление. Можете сопровождать, если угодно.
В последние дни Бёмер вёл себя по отношению к нему отнюдь не лояльно, и всё же при виде напарника Макс почувствовал облегчение. Хотя тут же одёрнул себя: разумнее пока придержать язык.
— Да, в управление. Но в Дюссельдорф. Преступление, в котором его подозревают, совершено именно там.
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом Петерс кивнул в ту сторону, куда они направлялись, и перевёл взгляд на двоих своих подчинённых, удерживавших Макса под руки.
— Везём его в управление. Шагом марш.
Бёмер поднял руку.
— Ещё минуту, прошу вас.
Он достал телефон, отвернулся и принялся набирать номер.
— Идём, — повторил Петерс и двинулся вперёд.
Макс успел бросить взгляд на спину напарника — и тут конвоиры грубо потащили его за собой.
— Эй, что вы делаете? — возмутился он. — Хорст?!
Бёмер с протянутым телефоном уже шагал к Петерсу.
— Прокурор хочет с вами поговорить.
Главный комиссар с раздражением взял трубку.
— Петерс на связи… Да, понимаю. Но он у нас… Да. Это можно. Но сначала мы доставим Бишоффа в управление… Нет, с какой стати?.. Да, понял… Да, чёрт возьми.
Он вернул телефон Бёмеру и досадливо покачал головой.
— Передайте его дюссельдорфским коллегам. Теперь он ваша головная боль.
Двое полицейских из сопровождения Бёмера подошли к Максу, дождались, пока спецназовцы его отпустят, и заняли их место.
— Идёмте, — бросил Бёмер и развернулся, не удостоив больше ни Макса, ни группу спецназа единым взглядом.
Тем временем вокруг собралась толпа зевак. Целая армада мобильных телефонов фиксировала каждый их шаг.
Бёмер шагнул к зрителям и несколькими резкими словами их рассеял.
— Это же тот самый полицейский, что застрелил свою напарницу, — произнёс кто-то совсем рядом. — Я видел его фото в интернете.
— Слава богу, что так быстро поймали, — отозвался женский голос. — Подумать страшно — такой разгуливает на свободе. И ведь полицейский!
«Ауди» Бёмера и патрульная машина стояли неподалёку.
— Ты откуда вдруг взялся? — спросил Макс по дороге к автомобилям.
Бёмер обернулся.
— Осматривал тело Ноймана, когда мне сообщили, что владелец одного магазина тебя опознал.
— Хорст, мне нужно найти Кирстен. Если я…
— Сажайте его ко мне. Я повезу. — Бёмер обращался к двоим в форме, тащившим Макса к патрульной машине.
Те остановились и через голову задержанного обменялись недоумёнными взглядами.
— Но… — начал было один.
— Это мой напарник, — оборвал его Бёмер. — Я знаю, что делаю. Усадите его в мою машину.
— Может, хотя бы один из нас поедет с вами?
— Нет, спасибо. Справлюсь.
Полицейские всё ещё медлили. Бёмер закатил глаза, распахнул переднюю пассажирскую дверь и кивнул на сиденье.
— Ну же, чего вы ждёте?
Те нехотя поволокли Макса к машине и попытались усадить, несмотря на скованные за спиной руки. Бёмер тем временем обогнул автомобиль с водительской стороны.
— Ай, чёрт! — вскрикнул Макс, когда плечо пронзила острая боль. — Так ничего не выйдет.
— Освободите его, — приказал Бёмер.
— Уверены?
— Да, чёрт подери. Мне что, всё повторять дважды?
Один из конвоиров отступил на шаг, выхватил табельное оружие и направил его в землю у ног задержанного.
— Без глупостей, — предупредил он.
Макс почувствовал, как тонкая пластиковая лента на мгновение глубже впилась в кожу — а затем её одним движением рассекли. Руки оказались свободны.
Полицейский обошёл его и встал рядом.
— Руки вперёд.
— Послушайте, я…
— Делай, — поторопил Бёмер.
Макс понял: выбора нет. Он вытянул руки, сложив запястья. На них снова затянули хомут — на этот раз чуть свободнее. Затем Макса усадили на пассажирское сиденье, пристегнули, и конвоир кивнул Бёмеру.
— Спасибо.
Тот устроился за рулём, захлопнул дверцу и пристегнулся сам.
— Хорст, я должен найти Кирстен. Если с ней что-нибудь случится, ты будешь соучастником.
— Заткнись.
Бёмер завёл двигатель и медленно тронулся.
— Проклятье. Я не убивал Верену.
— Ты был в Нойсе?
— Да.
— И с Маркусом Фогтом разговаривал?
— Разговаривал. Хорст, что всё это значит? Прошу тебя! Мы должны сделать всё возможное, чтобы найти Кирстен.
— Стало быть, ты в курсе, что у него была связь с сестрой Ноймана? — невозмутимо продолжал Бёмер.
— Нет. Я спрашивал, но он уверял, что они были просто хорошими друзьями.
Бёмер вывел машину со стоянки и влился в поток.
— Меня это не удивляет. Его дочери на тот момент было года четыре.
— А ты откуда знаешь?
— Прочитал в протоколе беседы коллег с матерью Ноймана. Дословно: «Эти двое наверху, в её комнате, трахались как кролики».
— Ох, — вырвалось у Макса. — Не уверен, что её словам вообще стоит доверять. Особого доверия она у меня не вызвала. Можем мы наконец поговорить о Кирстен?
— Бабёнка — то ещё лакомство, согласен. Но мозги, похоже, ещё не до конца пропила. Тогда она на всякий случай быстренько сделала несколько снимков. Видно, рассчитывала при случае выклянчить у Маркуса Фогта мелкие услуги.
— Ты их видел?
— Копии. И судя по всему, эти двое и впрямь трахались как кролики.
— Ладно, и даже если так…
— Знаю, что ты хочешь сказать. Но за тридцать с лишним лет работы я усвоил одно: моё чутьё не шепчет, что вся эта дрянь связана с Нойсом и разгадка ждёт там, — оно об этом орёт.
Бёмер, видимо, почувствовал на себе его взгляд.
— Что такое?
— Я тебя больше не понимаю. Сначала ты готов мне помочь. Потом всплывают подброшенные улики — и ты ведёшь себя так, будто мечтаешь собственноручно захлопнуть за мной дверь камеры. А теперь…
Бёмер включил поворотник, заехал двумя колёсами на тротуар безлюдной улицы и остановился.
— Эта история с Вереной выбила меня из колеи. Я… был дико зол. Нет, я и сейчас дико зол, потому что это до чёрта несправедливо.
— Я прекрасно знаю, каково это.
— Не сомневаюсь. И тут не просто всё указывает на тебя — у тебя ещё и более чем убедительный мотив: спасти сестру.
— Но я…
— Подожди! Я поддался ярости, потому что мне позарез нужен был выход — а ты, можно сказать, сам подвернулся. Чище подать преступника на блюдечке и не получится. По сути, в глубине души я всё это время знал: ты на такое не способен, а улики слишком простые и слишком явные. Но… как бы там ни было. После твоего последнего звонка я сегодня поговорил с Манфредом.
Главный комиссар Манфред Хаук был не только их самым опытным коллегой, но и самым рассудительным.
— Он раскрыл мне глаза. Посоветовал больше прислушиваться к внутреннему голосу, чем к тому, что лежит на поверхности. Обычно я так и делаю — только в этот раз…
— И что теперь?
Они посмотрели друг другу в глаза.
— Я не верю, что ты убил Верену.
— Спасибо!
И только теперь Макс по-настоящему понял: всё это время он злился на Бёмера, но куда мучительнее было сознавать, что напарник считает его способным на убийство.
— И что ты намерен делать? Для Кирстен сейчас на счету каждая минута.
— Ну… — Бёмер положил руку на руль и уставился перед собой. — Думаю, мы поедем в Нойс.
— Что? Ты же понимаешь, чем это обернётся. Петерс и без того не в восторге — ты увёл у него из-под носа добычу. А если ты теперь ещё и поможешь мне, вместо того чтобы прямиком отвезти в управление…
— Мне всё равно нужно в Нойс. Задать матери Ноймана пару вопросов, которые кёльнские коллеги ей наверняка уже задавали. А неприятности у меня начнутся самое позднее тогда, когда Петерс выяснит, что вставший ему поперёк дороги прокурор на самом деле зовётся Хауком.
Макс вытаращил глаза.
— Ты… Манфред притворился прокурором? Манфред — и вдруг такое?
— Да. Он с самого начала был убеждён в твоей невиновности. Обещай, что не сбежишь — что бы ни случилось.
— Похоже, ты всё-таки не до конца мне доверяешь.
— Обещай.
— Ладно, обещаю. А теперь, пожалуйста, можешь срезать с меня эту дрянь? Я уже не чувствую рук.
— С удовольствием бы. Но ножа у меня нет.
— Господи, возьми что-нибудь другое. Плоскогубцы, ножницы… что-нибудь из бортового инструмента.
— В новых машинах такого больше нет. Запаски ведь тоже нет.
— Тогда перегрызи зубами, чёрт возьми. Уж как-нибудь ты сумеешь перерезать этот треклятый хомут.
Бёмер перевёл рычаг автоматической коробки и тронулся.
— В Нойсе разберёмся.
ГЛАВА 35
13:31
Макс утешался лишь одним: Бёмеру до сих пор не сообщили о взрыве. И всё же с каждой минутой нервы натягивались туже. До дома Маркуса Фогта в Нойсе оставалось минут десять езды. Часовой механизм тикал и тикал. Когда же он сработает — и оборвёт жизнь Кирстен?
Каково ей сейчас, когда рядом ни души? Должно быть, сходит с ума от страха.
— Что-нибудь известно о смерти Ноймана? — спросил Макс.
— Кёльнский док считает, что он мёртв с позднего вечера. Точнее — после вскрытия. Сам знаешь.
— Сходится. Думаю, его пристрелили сразу после того, как он запер меня.
— А если убили раньше? А тебя усыпил и запер кто-то другой?
— Хм… — Макс помедлил. — В принципе, возможно. Только зачем? И зачем подсовывать ключ мне в карман?
— Чтобы ты, очнувшись, нашёл Ноймана.
— И всё-таки — зачем? Какая в этом выгода?
— Вот это и есть главный вопрос. Так, мысль вслух.
— Любопытно, как поведёт себя Фогт, когда узнает о фотографиях.
Макс долго раздумывать не стал.
— Если я в нём не ошибся — наложит в штаны. Похоже, он крепко сидит у жены под каблуком.
— Те, кто с ним беседовал, тоже отметили: держался сдержанно, едва ли не робко.
— Посмотрим, надолго ли его хватит.
К дому Фогтов они подъехали в
13:44.
На сей раз дверь открыла не дочь, а жена — Кристина. Узнав Макса, она широко распахнула глаза и отступила.
— Что вам здесь нужно? Я вызову полицию!
— Полиция уже здесь. — Бёмер протянул удостоверение. Кристина уставилась на корочку с явным замешательством.
— Но я думала, его разыскивают?
— Перед вами старший комиссар уголовной полиции Макс Бишофф. Подозревали несправедливо — улики были сфабрикованы.
Только теперь Кристина заметила, что запястья Макса стянуты пластиковой стяжкой.
— Тогда почему он связан?
— Потому что у меня в машине нет ножа. Будете так любезны принести — я его наконец освобожу.
Она прищурилась.
— Покажите-ка ещё раз ваше удостоверение.
Бёмер снова протянул документ. Кристина чуть подалась вперёд и принялась изучать его так дотошно, будто и впрямь могла отличить поддельное от настоящего.
— Мы хотели бы поговорить с вашим мужем. Он дома?
— Нет. А что? Что вам от него нужно?
Лгунья из неё была никудышная.
— А это кто? — рядом с матерью возникла дочь Фогта. Неле, припомнил Макс.
— Это не для тебя, — отрезала Кристина. — Иди к себе.
— Но это же тот мужчина из интернета. Убийца. И он связан.
— Нет, солнышко, он не убийца. Это было…
— Но он связан.
— Да, это… ты не поймёшь.
— Сказать папе, что этот мужчина опять к нему пришёл?
Кристина побледнела.
— А ну марш в дом.
Неле надула губки, развернулась и скрылась в глубине коридора. Макс и Бёмер молча ждали.
— Ладно, он дома. Я просто хотела, чтобы его оставили в покое. Он только что узнал, что Алекса, его старого приятеля, убили. Этот психопат…
— А откуда он, собственно, об этом знает? — лицемерно поинтересовался Макс. — В газетах и в сети — ни слова.
— Понятия не имею.
— Так мы можем с ним поговорить? — вмешался Бёмер.
— А он обязан с вами разговаривать?
— Нет. Но я могу вызвать его повесткой как свидетеля. И вас заодно.
Эта перспектива понравилась ей куда меньше.
— Ладно уж, проходите.
Они вошли, но Бёмер задержался в прихожей.
— А теперь — нож, будьте добры.
Минуту спустя Макс уже растирал ноющие запястья. Гостиная выглядела точь-в-точь как в его прошлый визит. Фогт лежал на диване и торопливо приподнялся, едва они показались в дверях.
Макс пробирался через хаос из кукол и пластмассовых игрушек, разбросанных по полу. Наконец они с Бёмером преодолели препятствие и встали плечом к плечу перед поднявшимся им навстречу хозяином.
— Господин Фогт, у нас несколько вопросов о Лене Нойман, — начал Бёмер и покосился в сторону входа, где плечом к плечу замерли Кристина и Неле. — Полагаю, лучше говорить с глазу на глаз.
— Неле, иди к себе, — велела Кристина.
Сама с места не двинулась — даже когда дочь скрылась.
Бёмер вопросительно взглянул на хозяина дома. Тот пробормотал:
— Всё в порядке. У меня от жены секретов нет.
— Уверены? — переспросил Макс. — И всё же — лучше наедине.
Кристина двинулась по той же узкой тропинке между игрушками, которую только что одолели гости.
— Есть вопросы — задавайте. Иначе уходите.
Бёмер примирительно поднял ладони.
— Хорошо. В прошлый раз мать Александра Ноймана сказала нам, что вы, господин Фогт, около четырёх лет назад состояли в связи с Леной Нойман.
Воцарившаяся тишина легла на уши густой, вязкой кашей. Макс и сам не заметил, сколько прошло, прежде чем Кристина процедила:
— И что? Я в курсе. Муж рассказал.
Лжёт скверно, отметил про себя Макс.
— Тогда почему вы соврали мне, когда я задал тот же вопрос? — обратился он к Маркусу.
По лицу Фогта было видно, чего стоит оторвать взгляд от жены. Так, должно быть, мышь смотрит на змею.
— Ах, я… это потому, что…
— Потому что ему было стыдно, — снова вмешалась Кристина. На лбу у мужа выступили капли пота. — Кто же добровольно признается, что трахал последнюю шлюху, пока его жена сидела дома с дочерью? Об этом не любят рассказывать — потому что понимают: тем самым выставляют себя свиньёй.
— Вы, кажется, забыли, — резко перебил Макс, — что речь по-прежнему идёт о жизни моей сестры. Нойман похитил её, и сейчас она, вероятно, сходит с ума от страха — потому что сидит на тикающей бомбе. На бомбе, которую он уже не сможет обезвредить, потому что мёртв.
— И при чём здесь мой муж?
— Охотно объясню. Он был приятелем Ноймана. К нему Нойман и пришёл, выйдя из тюрьмы. И именно с сестрой Ноймана развлекался ваш супруг, пока вы сидели дома, — как вы сами только что столь метко выразились.
Макс перевёл взгляд на Фогта.
— Я жду от вас всей правды. Это понятно? Вы свидетель, а свидетель — в отличие от обвиняемого — обязан говорить правду. Иначе вас ждут юридические последствия.
— Да, я понял.
— Хорошо. Начнём с Ноймана. Вы видели его хоть раз после той встречи — год назад?
— Нет.
— Вы говорили, что Лена Нойман примерно за год до смерти внезапно перестала желать иметь с вами что-либо общее. Что убегала, едва завидев. Это так?
— Да, всё так. Всё, что я говорил, — правда. Кроме этого одного.
— Где вы были вчера вечером? Напоминаю ещё раз: ложь может обернуться для вас серьёзными последствиями.
— Он был здесь, со мной, — выпалила Кристина.
На вкус Макса — чересчур поспешно. Бёмер не выдержал:
— А вы, чёрт побери, помолчите. Мы разговариваем с вашим мужем — и, полагаю, он достаточно взрослый, чтобы отвечать сам.
В её глазах сверкнули молнии. Но если ответ и вертелся на языке — Кристина сумела его сдержать.
— Итак, господин Фогт, — повторил Макс, — где вы были вчера вечером и ночью?
— Это правда. Я был дома.
Макса насторожило одно: тот взгляд, которым Фогт обменялся с женой, прежде чем ответить.
13:56
— Когда смотрю на часы, мне дурно становится, — признался Макс, едва они снова сели в машину. — Если бы где-нибудь в Дюссельдорфе или Кёльне рвануло — ты бы знал, верно?
— Знал бы. Сообщат сразу.
— Хорошо. Ты веришь Фогту насчёт вчерашнего вечера?
Бёмер с сомнением покачал головой.
— Трудно сказать. Жена имеет на него огромное влияние — он лишь повторил её слова. С другой стороны… если бы он действительно убил Ноймана — откуда бы ему знать, где того искать?
— А вдруг всё-таки связался с ним ещё раз?
— И сообщил, что собирается встретиться с тобой на той фабрике? Не знаю… Послушаем лучше, что скажет о смерти сына мать.
Эльвира Нойман не выказала ни малейшей радости при виде комиссаров. Если Макс не ошибся, на ней был тот же замызганный халат, что и накануне.
— Опять менты? — заверещала она, едва распахнув дверь.
Язык у неё заметно заплетался.
— Что у вас тут, чёрт возьми, творится? Этот неудачник будет действовать мне на нервы, даже когда уже коньки отбросил? Что вы за дурацкая контора такая? Не знаете, что ваши коллеги-идиоты уже приходили и с натянутыми сочувственными мордами поведали мне, что я наконец-то от этого болвана избавилась? От наигранного горя чуть штаны не намочили.
— Мы знаем, госпожа Нойман, — начал было Бёмер.
— Так на кой чёрт вам ещё что-то нужно? Я ничего не знаю и знать не хочу — так что катитесь подобру-поздорову.
— Прошу вас, госпожа Нойман, — попытался Макс, — это и впрямь очень важно. Моя сестра в большой опасности — она погибнет, если мы её не найдём.
Эльвира прищурила глубоко запавшие в морщинистых впадинах глаза.
— Ты ведь уже был здесь, мент, я права?
Макс кивнул.
— Да, вчера.
— И? Что я тебе тогда наговорила?
— Немного.
— А с чего ты взял, что сегодня будет иначе?
— С того, что мы надеемся: вы поможете нам найти убийцу вашего сына.
— А с какой стати? Знала бы, кто это, — выпила бы с ним рюмку шнапса. Но я ничего не знаю. А теперь — проваливайте. Вспомню что — позвоню.
— У вас же нет наших номеров, — возразил Бёмер.
В ответ раздался блеющий смешок.
— Вот именно.
С этими словами Эльвира отвернулась и захлопнула дверь у них перед носом.
— Вот стерва, — вырвалось у Бёмера.
Макс счёл, что иного слова и не подобрать.
Уже на пути к машине его снова посетило то странное ощущение: в последние дни он упустил нечто важное. И теперь Макс понимал отчётливо — намёк прозвучал именно в разговоре с матерью Ноймана.
ГЛАВА 36
Они не успели далеко отъехать, как зазвонил мобильный Бёмера.
— Шеф! — растерянно выдохнул он, приняв вызов. — Я… да, всё верно… Прокурор? Это сложно… да… он рядом со мной… Нет, я заскочил в Нойс, потому что… Знаю, но мне нужно было ещё раз поговорить с матерью Ноймана… Да, я понял, но… Чёрт побери!
Последнее он выпалил так резко, что Макс вздрогнул.
— А теперь дайте же мне сказать. Да, я знаю, что обязан был немедленно доставить Макса в управление. Но он по-прежнему мой напарник, и я убеждён: Верену убил не он. Вы это и сами прекрасно понимаете. К чему тогда весь балаган?.. Да, да, инструкции. Простите, шеф, но мне до смерти осточертело крючкотворство, когда на кону жизнь его сестры. Хотите повесить на меня дисциплинарку — извольте… Хорошо. Везу его в управление. Конец связи.
— Ты что, и правда собираешься меня сдать? — недоверчиво спросил Макс, едва Бёмер опустил телефон. — Ты же знаешь, я должен…
— Я сказал, что отвезу тебя туда. А если на каком-нибудь перекрёстке ты выпрыгнешь и пустишься наутёк — это уже моё невезение. Я слишком стар, чтобы за тобой бегать.
Макс кивнул. Снова оказаться предоставленным самому себе было досадно, но он понимал: Бёмер и без того нажил из-за него уйму неприятностей.
— Где тебя выса… то есть, где ты сбежишь?
Макс снова вспомнил разговор с матерью Ноймана — то цепкое, навязчивое чувство, что в её словах проскользнуло нечто важное.
— Если не в тягость — отвези меня немного назад. Надо ещё раз потолковать со старухой.
— Хорошо. Только на что ты рассчитываешь? Ты же видел, что она за фрукт.
Макс пожал плечом.
— Сам не знаю. Просто чувство.
— Ну ладно. — Бёмер остановился, заглянул в боковое зеркало и развернул машину. — Высажу тебя на перекрёстке перед её улицей. Ей вовсе не обязательно видеть, как ты преспокойно выбираешься из моей машины.
— Договорились.
Макс смотрел в окно. Дома проплывали мимо, нанизанные друг на друга, словно бусины.
Нужно было понять, что́ всё это время не давало ему покоя. Какая-то мелочь, обронённое кем-то на днях слово — и оно могло оказаться решающим.
— Чем-нибудь ещё помочь? Здесь и сейчас. Позвонить мне ты, разумеется, можешь когда угодно.
Макс коротко, безрадостно усмехнулся.
— В том-то и беда. Телефона у меня больше нет. Спецназовцы отобрали.
— Ладно, держи мой. Будем считать, ты успел его выхватить, прежде чем дал дёру.
Бёмер вытащил смартфон из внутреннего кармана куртки и протянул напарнику.
— Спасибо. И если найдётся ещё немного наличных…
— Эх, тут скверно. В кармане, кажется, чуть больше двадцати евро. Но забирай.
— Всё-таки лучше, чем ничего.
— Кстати, код — моя дата рождения. Не вспомнишь — пеняй на себя.
Макс выдавил короткую улыбку.
— Помню.
Через десять минут он вышел из машины и, прежде чем захлопнуть дверцу, наклонился к окну.
— Спасибо тебе, Хорст. За всё.
— Брось. Звони, если что прояснится. Я тоже буду на связи.
Макс направился к дому матери Ноймана.
По-хорошему, следовало бы найти укромный уголок и в тишине обдумать, чего именно он надеется добиться от старухи. Но времени не было. И без того казалось чудом, что бомба, на которой сидела Кирстен, до сих пор не взорвалась.
По крайней мере, он на это надеялся.
Прежде чем нажать на звонок, Макс глубоко вдохнул и приказал себе ловить каждое слово.
Узнав его, Эльвира Нойман недоверчиво качнула головой.
— Ну, мать честна́я, обделаться можно. Слушай, мент, ты совсем умом тронулся? И где дружка своего оставил?
— Хватит оскорблений, фрау Нойман, — произнёс Макс, призвав на помощь всё своё самообладание. — Если вам кажется, будто вы вольны говорить что вздумается, — это далеко не так. Извольте сдерживаться.
Она попыталась скрестить дряблые руки на необъятной груди — не вышло. Получилось попросту смехотворно.
— Что-нибудь ещё? Желаете штраф мне выписать? Валяйте. Сами и заплатите. У меня всё равно ни гроша. Ну и что теперь, сынок?
Макс понял, что в таком тоне ничего не добьётся.
— Послушайте, фрау Нойман. Мне просто не верится, что человеческая жизнь вам и впрямь настолько безразлична. У вас ведь тоже была дочь. Помните, что вы чувствовали, когда она умерла?
— Она не умерла, господин полицейский. Она вышибла себе мозги какой-то дрянью. Дура набитая.
Значит, и взывать к её совести бесполезно. Оставалось одно — повторить прежний разговор и надеяться, что искомое всплывёт само.
— Фрау Нойман, моя сестра погибнет, если я не разыщу её в ближайшее время. Вы знаете хоть что-нибудь, что могло бы помочь?
Она закатила глаза.
— Нет, не знаю. Достал уже.
Макс попытался припомнить, как тогда поворачивался разговор.
— Тогда хотя бы помогите мне найти убийцу вашего сына.
— А он мне до сих пор до лампочки. Ещё раз спрашиваю: ты совсем тупой или прикидываешься?
Пока что ничто в её словах не задевало слуха. Но и в прошлый раз они говорили ненамного дольше. От этого можно было сойти с ума. Макс отчётливо чувствовал: разгадка совсем рядом — и всё же не имел ни малейшего представления, где её искать.
— Я ухожу. Ещё раз припрёшься — не открою, так что не утруждайся. И дружкам своим полицейским передай.
Какое-то время Макс ещё стоял, уставившись на закрытую дверь, и прислушивался к себе. Внутри было пусто.
Он сжал кулаки и отвернулся. Хотелось взвыть от ярости и бессилия. Где-то Кирстен сидела в подвале на бомбе, и ей не оставалось ничего, кроме как ждать конца — от взрыва или от жажды. Быстрого или мучительного.
Так или иначе, его сестра погибнет, если ему наконец не удастся выяснить об Александере Ноймане что-то ещё.
Макс ломал голову. Над этим проклятым словом, фразой, ситуацией — над чем бы то ни было, что упорно ускользало.
Всё сводилось к одному: что делать, что вообще можно сделать? Он ходил по кругу так долго, что закружилась голова.
Макс остановился.
Ему повезло — старший комиссар ответил сразу.
— Ты? — изумлённо выдохнул Пальцер. — Но… как ты можешь мне звонить?
Макс рассказал, что произошло, и спросил, нет ли новостей по Нойману.
— Нет, ничего. Я тут, конечно, не всё знаю, но в отделе убийств у меня есть пара знакомых. Случись что-то прорывное — я бы услышал.
— Чёрт. Я в Нойсе, хожу по кругу. Никак не сдвинусь с мёртвой точки. А Кирстен где-то на бомбе, которая в любую минуту может взлететь на воздух.
— А что с розыском? Подозреваю, твоему напарнику крепко влетит.
— Возможно. Но что касается меня — думаю, скоро поймут, что всё это инсценировка. С записью что-то не так, они уже выяснили. Уже одно это меня сильно оправдывает.
— Что ж, обнадёживает. И что дальше?
Вопрос, который Макс задавал себе чуть ли не ежеминутно.
— Не знаю. Честно говоря, я в тупике.
— Хм… — протянул Пальцер.
— Что?
— Да так, мысль одна. Не пойми превратно — я просто пытаюсь рассмотреть все варианты.
— Говори.
— Твой напарник, Бёмер… Тебе не кажется странным, что он вдруг так круто переменился? Если вспомнить, как он держался с тобой все эти дни.
Макс внутренне противился признанию: где-то на задворках сознания тот же вопрос уже мелькал.
— Смерть Хильгер выбила его из колеи, а в таком состоянии не всегда мыслишь трезво. Уж кому-кому, а мне ли не знать. Но он по-прежнему мой напарник.
— Да, наверное, ты прав. Просто странно: именно после гибели Ноймана он внезапно делает разворот на сто восемьдесят градусов — и оказывается рядом ровно в ту минуту, когда тебя берут.
Под ложечкой у Макса неприятно засосало.
— Так вышло, потому что он и без того был в Кёльне.
— Действительно, счастливое совпадение. И что он там делал?
— Был на территории фабрики.
— Ага. Кёльнские коллеги из убойного, конечно, тоже там работали, и это не его участок, но, наверное, он появился, потому что ты замешан в деле.
— Я тоже так думаю.
После короткой паузы Пальцер сказал:
— Чёрт, прости. Я просто пытаюсь учесть всё.
— Брось, мысль и впрямь напрашивается. Но я не могу представить, чтобы Хорст сделал что-то мне во вред.
— Да, ты наверняка прав. Я ведь его и не знаю. Какие планы?
— Никаких. Я в отчаянии, а отсчёт для Кирстен идёт. Тебе чем-нибудь поможет, если я приеду?
— Не знаю…
— Спасибо, но здесь ты вряд ли пригодишься.
— Хорошо. Просто пришло в голову.
— Я перезвоню попозже. Может, наконец нащупаю что-нибудь стоящее.
— Ладно, телефон всегда при мне. До связи.
Макс закончил разговор и сунул аппарат в карман — но тут же снова достал и пристальнее всмотрелся.
Макс остановился и обозвал себя дураком.
Он зашагал дальше, заставляя себя сосредоточиться на предстоящей беседе с Фогтом.
И всё же тревожный осадок остался.
Макс как раз сворачивал на улицу, где стоял дом семьи Фогт, когда в кармане ожил телефон Бёмера. Звонил сам Бёмер — с незнакомого номера.
— Я в университетской клинике в Кёльне. Я…
— Что ты там забыл? — удивлённо перебил Макс.
— Я попросил дока, учитывая, в какой опасности Кирстен, ускорить вскрытие Ноймана. Зашёл узнать, как продвигается. Своего телефона у меня сейчас нет, но… да это и неважно. Важнее то, что док нащупал при гистологии — её делали, чтобы исключить сопутствующую причину смерти.
— И?
— Вся ткань пронизана необычными полостями.
— Слушай, не тяни. Что это значит?
— Такие полости образуются, когда кристаллы льда сначала возникают, а потом оттаивают. Макс, тело Ноймана было заморожено.
ГЛАВА 37
Прошло несколько мгновений, прежде чем услышанное дошло до Макса во всей полноте, и он сделал неизбежные выводы.
— Он был… заморожен? Но ведь только вчера вечером он говорил со мной по телефону. А утром я нашёл его. Полностью оттаявшим.
Память услужливо подсунула основы судебной медицины — те самые, что когда-то приходилось зубрить.
— Это попросту невозможно. Допустим, его застрелили вскоре после нашего разговора, заморозили и тут же разморозили — что само по себе бессмыслица… Нет, исключено. При восемнадцати градусах телу нужно не меньше двенадцати часов, чтобы оттаять.
— Верно. И если вчера вечером с тобой говорил не он, значит, и раньше всё это время трубку брал кто-то другой.
— Это значит… — Макс задохнулся. Догадка была настолько чудовищной, что у него закружилась голова. — Это значит, Александр Нойман к похищению Кирстен непричастен. Он мёртв. И уже давно.
— Именно. Его специально заморозили, чтобы сегодня утром выдать за свежий труп. Кто бы за этим ни стоял, он постарался на славу, но упустил мелочь: при вскрытии обман неизбежно вылезет наружу.
— Значит, со мной играют куда более извращённую игру, чем я полагал.
— Похоже на то. Вопрос — зачем? С Нойманом всё было ясно. А теперь…
— И всё-таки это связано с Нойманом. За этим стоит человек, знавший не только его. Но и меня. И Верену.
— Так и есть.
— Я перезвоню. — Мысли неслись вскачь. — Я и без того собирался ещё раз поговорить с Маркусом Фогтом. Теперь этот разговор приобретает совсем иной смысл.
— Есть ещё кое-что, Макс.
— Что?
— Одна мысль. Кто бы это ни был, он скоро поймёт, что план провалился. Как думаешь, что он тогда предпримет?
Гадать не пришлось.
— Полагаю, попытается меня убить.
— И я того же мнения. Береги себя как никогда.
— Постараюсь. До скорого.
Макс убрал телефон и зашагал прочь, всё ещё сбитый с толку.
Значит, Нойман мёртв. И давно. Но кто его убил? И кому понадобилось разыгрывать весь этот спектакль?
«Алекс говорил, ему нужно прятаться от ублюдков», — рассказывал Фогт при первой встрече. Те якобы охотились за ним, и Алексу нужны были деньги, чтобы укрыться.
Не один ли из этих ублюдков с ним и расправился? Но если он понял всё верно, под «ублюдками» Нойман подразумевал тех, кто раз за разом насиловал его в тюрьме. Какой смысл кому-то из них затевать подобную игру?
Ему вспомнился звонок Кирстен из подвала. Похитителя она описывала так: высокий, стройный, коротко стриженные чёрные волосы. Описание подходило Нойману точь-в-точь.
Макс добрался до дома Фогта и нажал кнопку звонка.
Открыла, как и в прошлый раз, Кристина Фогт. При виде него она поморщилась и покачала головой.
— Глазам не верю. Вы вообще в своём уме? Знаете что? Сейчас же звоню в полицию. То, что вы творите, уже граничит со сталкингом.
Макс примирительно поднял руки.
— Прошу вас, фрау Фогт. Понимаю, что вы раздражены, и прекрасно вас понимаю. Но появились новые сведения, и мне необходимо поговорить с вашим мужем. Я пытаюсь спасти жизнь сестры. Не может же это быть вам безразлично.
Какое-то время она оценивающе разглядывала его. Потом кивнула.
— Хорошо. В последний раз. Заходите.
Фогт вышел навстречу с чашкой кофе в руке.
— О, — вырвалось у него, — снова вы. Что-то забыли?
— Я пришёл узнать, не забыли ли чего вы. И сообщить кое-что — то, о чём сам узнал лишь только что. Александра Ноймана убили не вчера. Его тело было заморожено. А значит, он мёртв уже давно. Возможно, целый год.
Смысл сказанного, казалось, доходил до Фогта медленно, по частям. Лишь спустя долгую паузу глаза его расширились, а губы приоткрылись.
— Уже… год? Вы хотите сказать, его могли убить вскоре после того, как он был у меня?
— Совершенно верно.
— И на чём это основано? — вмешалась Кристина.
— Прямых доказательств нет. Но это возможно. И это, разумеется, существенно расширяет круг подозреваемых. Главное в другом: узнав, кто убил Ноймана, я почти наверняка узнаю и того, кто похитил мою сестру.
— Но вы же не думаете всерьёз, что мой муж к этому причастен?
— Я пока ничего не думаю. Эта новость для меня так же неожиданна, как и для вас. Я лишь надеюсь на вашу помощь.
Фогт пожал плечами.
— Я уже рассказал всё, что знаю. Чем я могу помочь?
— Теперь вопрос звучит иначе. Не доводилось ли вам — пусть и мельком — видеть мужчину, с которым Лена Нойман была в последний год перед смертью?
— Нет. Никогда.
— Точно? — разочарованно переспросил Макс.
— Совершенно точно.
— Вы помните, о чём было письмо от сокамерника её брата?
— Какое письмо? — обратилась Кристина к мужу, но тот, к удивлению Макса, оставил её вопрос без внимания.
— В подробностях нет. Но это было нечто чудовищное. Там говорилось, что… — Он мельком взглянул на жену, прежде чем продолжить. — Что один из заключённых был его сутенёром и сдавал Алекса в аренду. Для самых извращённых забав. Что его насиловали всевозможными предметами и…
Он осёкся. Покачал головой.
— И? — настаивал Макс.
— Они… ну… использовали его как уборную. Если вы понимаете, о чём я.
Кристина прижала ладонь ко рту и глухо простонала:
— О боже…
К горлу у Макса подкатила тошнота. И впервые в жизни он ощутил нечто вроде сострадания к Нойману. И к его сестре.
— И всё это пришлось читать Лене.
— Да. Это её сломило.
— Кто бы сомневался.
— Таких писем, должно быть, целая стопка. Возможно, они до сих пор у её матери. — Глаза Фогта расширились. — Её мать… не знаю наверняка, но она должна была видеть того типа, с которым встречалась Лена.
В этом что-то есть, признал Макс, хотя и понимал: новый разговор со старухой обещает быть нелёгким.
— Я ещё раз с ней поговорю. По крайней мере, попытаюсь. У вас не найдётся листка и ручки? Оставлю свой новый номер. На всякий случай.
Кристина указала на маленькую полку у стены за их спинами. Рядом с чашей, в которой лежала связка ключей, нашлись блокнот и карандаш.
Макс записал номер Бёмера и снова повернулся к Фогту.
— Прошу вас, продолжайте думать. Любая мелочь может оказаться важной. Звоните.
И отправился к матери Ноймана.
15:42
Прежде чем явиться к Эльвире Нойман, Макс хотел ещё раз связаться с Бёмером. Он набрал номер, с которого напарник звонил из университетской клиники. Ответившая женщина сообщила: главный комиссар Бёмер уже какое-то время как покинул отделение судебной медицины.
Тогда он набрал служебный кабинет — но трубку взял Манфред Хаук. Впрочем, было бы странно, если бы Бёмер уже добрался до Дюссельдорфа.
— Хорст, что у тебя?
— Нет, это я, Макс. Телефон Хорста сейчас у меня.
— Макс! Рад тебя слышать. Так вот почему он звонил с аппарата судмедэкспертизы. Правда, что мобильник у тебя — об этом ни слова. Как ты? Есть новости о Кирстен?
— Нет. И было бы куда легче, если бы за мной не охотился весь полицейский аппарат, — отозвался Макс. — Хорст ещё не вернулся?
— Нет, в пути. Горгес, похоже, отменит твой розыск. У нас на руках детальный анализ записи — совершенно очевидно, что её склеили.
— Я с самого начала это говорил. Но меня вдруг предпочли считать убийцей.
— Ах, Макс, ты должен…
— С этим я разберусь, когда найду Кирстен. И пусть Горгес молится, чтобы к тому времени она была ещё жива.
Он сам слышал горечь в собственном голосе — и ему было всё равно.
— Передай Хорсту: пусть перезвонит, как вернётся. И пусть наконец обзаведётся мобильником.
Эльвира Нойман не открыла и после второго звонка, но Макса это не остановило. Большим пальцем он вдавил кнопку, свободной рукой колотя в дверь. Вскоре отворилась дверь соседнего дома: на пороге появился мужчина в перепачканной майке, туго обтягивавшей шарообразный живот, и с укором уставился на Макса.
— Полиция, — бросил Макс и продолжал барабанить, пока дверь наконец не распахнулась рывком.
— Чёрт возьми, что за цирк? Долго мне ещё всё это от вас, ментов, терпеть?
— Мне нужно ещё раз с вами поговорить, — произнёс Макс настолько спокойно, насколько мог.
— Я уже сказала: мы закончили. И точка. А теперь проваливай, пока я не позвала пару парней — морду тебе начистить.
— Хватит, — оборвал её Макс. — Возьмите себя в руки. Даже если вам это безразлично, скажу прямо: ваш сын мёртв уже давно. Сейчас вы ответите на мои вопросы. Или, клянусь, отправитесь за решётку. Я обрушу на вас столько обвинений — пособничество убийству, препятствие правосудию и ещё пара статей сверху, — что ближайшие годы проведёте в камере. Там и будете браниться сколько душе угодно.
Эльвира умолкла и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Максу оставалось только надеяться, что блеф сработает.
— Если думаешь, что меня этим запугаешь, просчитался, сынок, — ответила она, заметно сбавив тон. — Но что значит — этот неудачник давно мёртв? Я думала, это он похитил твою сестру.
— Я и сам так думал. Но, очевидно, это сделал кто-то другой. Фрау Нойман, я знаю: ваша дочь получала письма из тюрьмы.
— Ну да. Её придурок-братец писал ей время от времени.
— Я не о том. Она получала письма и от его сокамерника.
Она покачала головой.
— Понятия не имею. Думаешь, она со мной хоть о чём-нибудь говорила? Забудь.
Любопытно, с чего бы это, мелькнуло у Макса.
— А не могло так случиться, что эти письма ещё сохранились? Вы ведь наверняка где-то храните вещи Лены.
Не в первый раз она посмотрела на него так, словно перед ней стоял пришелец с другой планеты.
— Чего ещё? Что было хоть мало-мальски годное — загнала. Остальное на свалку. На кой мне это барахло?
— Совсем ничего не осталось?
— Сынок, ты, похоже, и впрямь тугодум. Нет! Ничего! Ну что, мы закончили?
— Не совсем. В последний год перед смертью у вашей дочери был друг. Вы его когда-нибудь видели?
Похоже, на мгновение она всё-таки задумалась.
— Понятия не имею. Тут то один заходил, то другой. Откуда мне знать, кто из них был её парнем?
— Может, заметили: в то время её стал чаще навещать кто-то один?
— Может, и так. Но если и было — не запомнила. У меня и своих забот хватает, знаешь ли. Обо мне ведь тоже никто, чёрт возьми, не заботится. Ну что, наконец-то всё?
Это было поистине невыносимо. Макс не сомневался: эта женщина могла бы помочь по-настоящему. Но толку не было. Он лишь напрасно тратил время.
— Да, всё. И чтобы вы и впрямь смогли позвонить, если что-то ещё придёт в голову, оставлю свой номер. Найдётся чем писать?
— Не утруждайся. Я не позвоню.
— Прошу вас. Просто на всякий случай.
Она покачала головой и шипяще выдохнула.
— Я же говорю — тугодум.
С этими словами развернулась и захлопнула за собой дверь.
ГЛАВА 38
16:03
Макс брёл по улице, не разбирая дороги, и в который раз прокручивал в голове разговоры с Маркусом Фогтом и Эльвирой Нойман. Ни одно слово не цеплялось.
Это угнетало. Он перебирал имена — кто ещё мог хоть что-то знать о Ноймане? — и в следующий миг хлопнул себя по лбу. Патриция Келлер. Как он мог о ней забыть?
С ней нужно было поговорить ещё раз, пусть даже она и злилась на него до сих пор. Она всё-таки знала Ноймана, пусть и поверхностно, а значит — лучше, чем его собственная мать. Макс снова подумал, какая всё-таки несносная женщина эта мать, — и вдруг замер на полушаге, словно налетел на стену.
То, что он искал всё это время, проступило перед ним с такой ясностью, что было попросту немыслимо, как он не разглядел этого раньше.
— Не может быть, — произнёс он вслух.
Он напряжённо перебирал детали — не упустил ли чего, не ошибся ли? Но мысль упрямо возвращалась к одному и тому же. Теперь он почти не сомневался: он знает, кто за всем этим стоит.
И это знание пугало по-настоящему. Вспомнились слова Бёмера: преступник может попытаться его убить. Похоже, напарник не ошибся. Но в этом и крылся шанс.
Макс выудил смартфон из кармана. Пальцы дрожали. Он нажал на повторный набор. Снова ответил Хаук.
— Манфред, — разочарованно протянул Макс. — Хорст так и не объявился? Мне срочно нужно с ним поговорить.
— Нет, к сожалению. Но он вот-вот должен подойти. Может, я чем-то помогу?
— Передай ему: пусть немедленно перезвонит. Спасибо.
Не дожидаясь ответа, Макс сбросил вызов и тут же набрал следующий номер. Любая помощь сейчас была бы кстати — и всё же действовать приходилось с предельной осторожностью.
— Пальцер, — отозвался Бургхард.
— Привет, это Макс. Мне нужна твоя помощь. Всё рушится одно за другим, я уже не понимаю, за что хвататься. Розыск с меня снимут — наши техники выяснили, что запись смонтирована, — но я больше не знаю, кому могу доверять. Боюсь, Патриция Келлер замешана в этом деле. И не она одна. Слушай внимательно и, прошу, никому ни слова…
Через три минуты Макс закончил разговор, но телефон из руки не выпустил. Он отчаянно надеялся, что Бёмер вот-вот перезвонит. От этого зависело всё.
Аппарат и впрямь зазвонил. Макс поднёс трубку к уху.
— Манфред сказал, ты хотел, чтобы…
— Хорст, мне нужна твоя помощь. Слушай и, прошу, никому ни слова…
16:28
Когда такси свернуло на улицу, Макс шагнул на проезжую часть и махнул водителю. Машина остановилась рядом, стекло пассажирской двери опустилось.
— Меня сюда направили. Это вас я должен забрать? Карстен Маурер?
— Да, это я.
Макс открыл заднюю дверцу, опустился на сиденье и назвал адрес на окраине Кёльна. Затем взглянул на часы.
Ровно через тридцать восемь минут он вышел из машины с бешено колотящимся сердцем.
Он нажал на кнопку звонка у изрядно постаревшего отдельно стоящего дома. Часы показывали 17:27.
Пальцер открыл дверь и, узнав гостя, тут же отступил в сторону.
— Заходи.
Макс шагнул в тёмную прихожую и подождал, пока хозяин закроет дверь и пройдёт вперёд.
Комната, в которую его привели, оказалась тесной: угловой диван, стол и массивная дубовая стенка занимали её почти без остатка.
— Присаживайся. — Пальцер указал на потёртое сиденье.
Макс качнул головой.
— Нет, лучше постою. Слишком взвинчен.
— Понимаю. Но давай-ка ещё раз: ты всерьёз считаешь, что Патриция Келлер заодно с твоим напарником?
— Да. К сожалению. Сукин сын… Я всё это время не мог взять в толк: как же так — человек, с которым я бок о бок работаю столько лет, вдруг с ходу поверил, что я убийца? А потом дошло: он всё спланировал заранее. Даже роман с Вереной Хильгер затеял потому, что это входило в его расчёты. Всё это так… омерзительно.
Пальцер серьёзно кивнул.
— Тут не возразишь.
— Знаешь, что бесит сильнее всего? Что я сам до этого не додумался. Что, несмотря ни на что, продолжал ему верить. Если бы ты не открыл мне глаза, я бы и сейчас доверял ему. Эта мразь была в курсе каждого моего шага — я ведь сам всё ему выкладывал по горячим следам. Должно быть, каждый раз помирал со смеху. А напоследок попытался выставить в дурном свете и тебя — чтобы у меня вообще никого, кроме него, не осталось. Подлее уже некуда. Но я заманю его в ловушку.
— Меня — в дурном свете? Это как же?
— Давно началось. Едва я с тобой познакомился, он принялся тебя поливать. У тебя, мол, проблемы с начальством, и чего только ещё не плёл. А под конец и вовсе превзошёл сам себя. Когда я задал ему пару неудобных вопросов, он заявил, будто это ты всё подстроил, похитил Кирстен и запер у себя в подвале.
— Что? Я?
— Бред, правда?
Пальцер кивнул.
— Действительно. Ну и ну. И что теперь? Бёмер знает, где ты сейчас?
— Нет, упаси боже.
Макс пристально посмотрел Пальцеру в глаза.
— Тебе-то я хотя бы могу верить?
— Вспомни последние дни. Конечно.
— И ты в самом деле не похищал мою сестру? Не запирал её в подвале?
— Разумеется, нет, — возмутился Пальцер.
— Хорошо. У дома есть подвал?
На лбу Бургхарда пролегли морщины.
— Есть. К чему этот вопрос?
— Я… мне сейчас трудно вообще кому-либо доверять, понимаешь? Покажешь?
— Слушай, ты что, рехнулся? Ты же не всерьёз думаешь…
— Конечно, не всерьёз. И всё же. Сделай одолжение.
Пальцер коротко рассмеялся — смех не коснулся его глаз.
— Давай-ка подытожим. Ты знаешь, что напарник ведёт с тобой грязную игру, — и при этом всё равно хочешь… Ну ладно. Раз уж так важно — изволь.
Он кивнул в сторону прихожей.
— После тебя. Налево.
Макс вышел из комнатки и свернул в коридор. В его конце справа располагалась кухня, напротив темнела ветхая деревянная дверь.
— В ту, слева, — раздалось за спиной.
Макс потянул дверь на себя. За ней открылись голые, истёртые бетонные ступени, круто уходящие вниз, в темноту. У косяка по штукатурке тянулся белый кабель, обрывавшийся выключателем — кое-как прикрученным к стене. Макс щёлкнул им; неоновая лампа залила пролёт холодным светом.
— Ну, спускайся. Убедись сам, — поторопил Пальцер.
Едва Макс поставил ногу на первую ступеньку, ему почудился звук снизу. Он замер.
— Что такое?
— Да ничего. Показалось.
— Наверное, мышь. Тут всё уже порядком обветшало.
Лестница заканчивалась в помещении метров на пятнадцать. Вдоль стен теснилась старая мебель и стеллажи, заваленные инструментом, банками, бутылками и прочим хламом. В левой стене виднелись две серые двери, по виду металлические; местами краска вспучилась рыжими крупитчатыми буграми ржавчины.
— Можно туда заглянуть?
Пальцер снова покачал головой.
— Это смешно. Но как угодно.
Макс подошёл к правой двери и распахнул её. Тёплое облако, ударившее в лицо, напомнило заправочную станцию. Он окинул взглядом котельную и прикрыл створку.
Вторая дверь не поддавалась — но в замке торчал ключ. Не раздумывая, Макс повернул его, опустил руку на ручку и толкнул.
В следующий миг на него метнулась тень — и обрушилась всей тяжестью.
ГЛАВА 39
Макса отбросило назад, и он тяжело рухнул на пол. Воздух вышибло из лёгких, что-то тяжёлое сдавило ему грудную клетку. На мгновение мир потерял очертания, но тут тяжесть исчезла. Жадно глотнув воздуха, Макс огляделся и упёрся взглядом в чьи-то ноги.
— Ну, давай, поднимайся.
Голос был знаком. Патриция Келлер.
Со стоном приподнявшись, Макс увидел дуло пистолета, направленное ему в лицо. Рядом, ухмыляясь, стоял Пальцер.
— Что ж, ты был прав: никому нельзя доверять.
— Ты? — выдохнул Макс. — А я-то думал…
— Думал, что злодей — твой напарник. Ты не учёл одного: у напарника нет повода заставлять тебя страдать. В отличие от меня.
— От нас, — поправила Келлер.
— Но… что я тебе сделал? Или вам?
— Сейчас расскажу. Прежде чем заставлю смотреть, как я по кусочку отрезаю конечности твоей сестре. Считай это небольшой компенсацией за то, что упрятать тебя за решётку у меня не вышло.
— Что бы ты ни имел против меня, Кирстен ни при чём. Мучай меня, её не трогай.
Короткий злорадный смешок.
— Вот в этом ты как раз и ошибаешься.
Макс повернул голову, силясь заглянуть в соседнее помещение подвала.
— Да, она там. И пока что жива.
Пальцер прислонился к верстаку у стены и холодно посмотрел на Макса.
— Когда-то была женщина, которую я любил больше собственной жизни. У нас были большие планы: мы хотели завести детей и вырастить их в той защищённости, которой она сама никогда не знала. Ни она, ни её брат.
Макс уже догадывался, о ком идёт речь, и с этой догадкой ему вдруг стало понятно всё.
— В отличие от брата из неё всё-таки вышел человек. А он натворил серьёзных бед. Потому что у него были тяжёлые психические проблемы, потому что вся его жизнь состояла из боли и жестокости. Он рос без любви и сочувствия и сам не был способен на эти чувства. Страдал всю жизнь. Когда ты его поймал, он хотел только одного: умереть. Но ты ведь сумел этому помешать. И этого тебе оказалось мало. Ему срочно нужна была терапия, но нашлись люди, которые и этому помешали. Среди них Верена Хильгер, ещё кое-кто из коллег и снова ты. Ты так вгрызся в свои параграфы, так увяз в чёрно-белом делении на добро и зло, ты так влюбился в роль праведника, что тебе было плевать, что сделало его таким и что в итоге толкнуло на преступление.
— Но я… — начал было Макс, однако Пальцер с побагровевшим лицом заорал:
— Заткни пасть, лицемерный ублюдок! Теперь говорю я.
Он глубоко вдохнул и продолжил:
— В тюрьме его мучили так, что он готов был умолять их прикончить его. Но не умолял. Потому что было то, что удерживало его в живых и давало силы выдержать любые мерзости: ненависть к тебе.
В какой-то момент один из его «покровителей» позволил себе особое развлечение — приобщил Лену к тем «играм», что они устраивали с Алексом. Сама она ни о чём не знала: Алекс ей не писал. Понимал, как сильно её это будет терзать.
Так или иначе, этот тип передавал ей письма, тайком вынесенные из тюрьмы. В них до мельчайших подробностей описывалось, что творится с её братом. Лена сделала всё, чтобы Алекса перевели, впустую. А я был вынужден всё это видеть и не мог помочь ни ей, ни ему. Возвращаясь от неё домой, я орал в машине от отчаяния, останавливался и в ярости что-нибудь крушил, потому что должен был наблюдать, как женщина, которую я любил больше всего на свете, идёт ко дну.
Однажды, после особенно мерзкого письма, Лена не выдержала и приготовила себе коктейль, который должен был ненадолго вырвать её из этого мира мучений. Но она ошиблась с дозой.
Тогда я поклялся, что ты заплатишь. И собирался помочь Алексу отомстить, когда он выйдет.
Макс покосился на Патрицию Келлер, всё ещё державшую его на мушке.
— Она помогла мне, потому что когда-то любила Алекса.
— И не задумаюсь ни на секунду — вышибу тебе мозги, если шевельнёшься, — процедила Келлер. — Так что сделай одолжение, сиди тихо.
— И вот наконец Алекс вышел, — продолжал Пальцер. — Но смотреть на него было невыносимо. Полная развалина — и душевно, и телесно. Он едва мог двигаться от боли. Сокамерники устроили ему «прощальную вечеринку», где он был главным аттракционом. Насиловали, пока он не потерял сознание, и даже тогда не остановились. Тюремное начальство на пару дней отправило его в лазарет, а потом выпустило.
За все эти годы Алекс никого не выдал и обо всём молчал, бог знает почему.
И вот он стоял передо мной, и вся та ненависть, что годами держала его в живых, уже не могла ничего изменить: он хотел только одного — умереть.
Он умолял меня поклясться, что я заставлю тебя заплатить за то, что ты сделал ему и Лене, и я с радостью дал слово. А потом он попросил меня убить его и рассказал план, выношенный в последние месяцы заключения, когда он понял, что сам уже не в силах с тобой расквитаться. Его труп играл в этом замысле свою роль, как ты знаешь. Он хотел, чтобы ты впал в полную панику, осознав, что он мёртв, а твоя сестра заперта где-то, где ты её не найдёшь. А потом ты как мент отправишься за решётку и переживёшь то же, что выпало ему.
— Этот план так же болен, как был болен Нойман и как болен ты, — тихо сказал Макс. — И, как у всех помешанных, он был обречён с самого начала.
— Слишком ты распустил язык, учитывая представление, которое тебе скоро устроят с твоей сестрой. Кстати, как тебе мой маленький фокус со звонком от Кирстен? Я придумал его, чтобы ты был уверен: за всем стоит сам Алекс. Чёрный парик, телефон, оброненный в нужном месте, и вот у тебя описание, идеально подходящее под Алекса.
Пальцер мерзко ухмыльнулся.
— И ты заглотил наживку. Вот тебе и «помешанный», господин старший комиссар.
— И всё же ты допустил позорный, прямо-таки ученический промах, — заставил себя усмехнуться Макс. — Он-то и вывел меня на твой след.
— Да ну?
— Помнишь, как ты позвонил мне, чтобы сообщить адрес Келлер?
— Конечно. Так и было задумано.
— Вот только моего номера у тебя быть не могло. У меня тогда был новый телефон, и его номер знал лишь один человек — похититель. — Макс выдержал паузу. — Болван.
Пальцер в бешенстве рванулся вперёд, и тут события понеслись лавиной.
— Бросить оружие! Полиция! — гаркнул кто-то.
Келлер и Пальцер заметались, грянул выстрел, следом ещё несколько. Макс почувствовал удар в плечо, его отшвырнуло назад, и всё померкло. Густой туман накрыл мир, звуки доходили глухо, словно из-за стены. Чьи-то крики. Тело двигалось будто само по себе, будто оно уже ему не принадлежало.
— Макс! — Голос был знаком. — Макс, ты меня слышишь?
— Макс, эй, скажи что-нибудь.
Туман редел. Над ним расплывалось большое светлое пятно. Лицо. Огромное, бородатое…
— Ты урод, — пробормотал Макс, не уверенный, разобрал ли Бёмер хоть слово.
Он попытался приподняться, но в плечо тут же впились раскалённые иглы. Макс застонал.
— Она зацепила тебя в плечо, — сказал Бёмер; голос у него звучал странно сдавленно. — Похоже, мягкие ткани, сквозное. Ничего страшного.
Не обращая внимания на боль, Макс с трудом сел.
— Что с Кирстен?
— Внутри. По обстоятельствам — нормально. Коллеги уже с ней.
Макс посмотрел на напарника, скрюченно сидевшего рядом на полу, пока вокруг царила суматоха.
— Когда Келлер сбила меня с ног, я уж подумал: всё, сейчас найдут микрофон. Вы его не очень-то хорошо закрепили.
— У нас и было всего десять минут, прежде чем ты позвонил Пальцеру в дверь.
Взгляд Макса скользнул к ногам Бёмера, и стало понятно, отчего тот так скорчился.
— Тебя тоже зацепило.
— Да, бедро. Ничего серьёзного.
Макс обвёл глазами комнату и остановился на Пальцере. Тот лежал на спине, неподвижный. Над правым глазом зияла круглая дыра, из которой сочилась тонкая струйка крови. Рот был открыт — нет, скорее казалось, что он распахнул его уже в смерти, в немом крике.
Рядом сидела на корточках Патриция Келлер со скованными за спиной руками. Похоже, невредимая. Когда их глаза встретились, она посмотрела на него с ненавистью.
Бёмер положил Максу руку на плечо.
— Чёрт, как же я рад видеть вас с Кирстен живыми.
Макс кивнул.
— Я тоже. — Он поднял голову. — Поможет кто-нибудь встать? Я хочу к сестре.
Через две минуты они с Кирстен, плача, обнимали друг друга.
ГЛАВА 40
— Как выйду отсюда — сразу на пенсию, — сказал Бёмер, разглядывая свою ногу: толсто перебинтованная, она лежала поверх одеяла больничной койки.
Макс пытался устроиться так, чтобы пульсирующая боль в плече хоть немного отступила. Прежде чем он успел ответить, Бёмер спросил:
— Как Кирстен?
— У моих. Мама ни на минуту от неё не отходит. Понадобится время, чтобы это пережить. Но Кирстен сильная, не раз доказывала. Когда выйду, постараюсь помочь ей всё забыть. Но ты — серьёзно? Уходишь?
— Серьёзно. Врач говорит — никаких препятствий. Нога, конечно, кое-как восстановится, но прихрамывать буду, видимо, всегда. На досрочную хватает. Тебе придётся привыкать к новому напарнику.
Макс посмотрел на него.
— Не придётся.
— Что?
— Я тоже ухожу.
— Да брось, тебе так только кажется…
— Уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным. Я много думал. О праве и законе, о предписаниях, о лояльности и доверии. О многом. И пришёл к выводу: служить в полиции я больше не хочу.
Бёмер поджал губы.
— Может, оно и не идеально, но дело-то нужное. Без него у нас быстро воцарилась бы анархия… а потом — право сильного. Ты ведь не этого хочешь.
— Не этого. И я согласен: полиция важна. Но для себя я решил — больше я в этом не участвую. Слишком много людей пострадало из-за того, что я полицейский. Мы всегда будем в проигрыше, и эти ублюдки там, снаружи, будут ржать над нами до упаду, пока мы вынуждены соблюдать правила, которые они в грош не ставят. Это даёт им преимущество, которое нам нечем покрыть.
— То есть полицейским, по-твоему, надо разгуливать как героям вестернов и палить во всё, что движется? И это говоришь ты — тот, кто так любит копаться в головах убийц?
— Нет. Я о другом: если на нас мочатся — мы должны иметь право мочиться в ответ. Просто я больше не хочу.
— Ладно. И чем займёшься? Страховки продавать?
— Точно не страховки. Но одна задумка у меня есть.
— Ага. И какая же?
Макс улыбнулся.
— Скажу, когда придёт время. А сейчас мне надо немного поспать.
Он повернул голову набок и закрыл глаза. И почти сразу перед ним снова возник Пальцер: распростёртый на спине посреди подвала, с дырой в голове и распахнутым в мёртвом крике ртом.
КОНЕЦ КНИГИ