<p>Андрей Столяров</p> <p>КОПЕНГАГЕНСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ</p>

Ночью ему снится Зимайло. Квадратная, как неуклюжий скворечник, башка плавает над трибуной. Торчат в обе стороны хрящеватые уши. Разевается пасть с желтизной редких зубов. Просто какой-то Хэллоуин. Таким только детей пугать. Зимайло по обыкновению вещает что-то о Достоевском. Оказывается, Федор Михайлович совсем не умел писать: неряшливые громоздкие фразы, наползающие друг на друга, мутный язык, вялый сюжет, ни таланта у человека, ни литературного вкуса. И вот, его почему-то читают, непрерывно печатают, монографии о нем создают, а он, Зимайло, пишет нисколько не хуже, такие же детективы, но вынужден издавать книги за свой счет.

- Ну почему, почему?..

Стон отчаяния в дурном оцепенении зала.

Да потому, что ты дурак набитый! - хочется крикнуть Маревину. Потому что законченный идиот! Двух слов не можешь связать!..

Он, однако, молчит. Бессмысленно спорить с тем, на кого еще во младенчестве, уронили утюг. Надо просто перетерпеть. Тем более что за длинным столом президиума сияет напыщенный, самодовольный Мурсанов, отдуваясь, попыхивая от счастья: как же, на почетном месте сидит, далее - преисполненный собственной значимости Залепович, вздернувший надо всеми приплюснутую черепашью голову. Тут же подсовывается к нему приторно-услужливая мордочка Паши Лемехова, чуть ли не вылизывая щеку начальства, что-то нашептывает, наверное, зазывает к себе на рюмочку чая. Ну и, конечно, угнездился по центру Виталя, пардон, наш непотопляемый Виталий Григорьевич, - плоская, масляная физиономия, словно сковорода в комках застывшего жира.

От одного их вида Маревину становится дурно. Но одновременно и помогает: он выдирается из сонного оцепенения. Пошатываясь, выпрастывается из-под одеяла. Голова у него чугунная, как всегда после собраний в Союзе. Ирша однажды ему на это сказала: а вот не сиди на советах неправедных. Это же гумус, пахучий литературный компост, перепреет, тогда, может быть, сквозь него что-нибудь прорастет.

- Или не прорастет, - заметил Маревин.

- Или не прорастет. Там слишком много всяких ядовитых отходов.

И все-таки, с чего это вдруг Зимайло? Почему поднялся со дна подсознания темный удушливый ил? Или это такое предупреждение? Ведь Зимайло погиб... уже сколько?., дней десять назад. Схлопнулась очередная Проталина, не успел выбраться из своего занюханного... кажется... Сертопольска... Черт, не вспомнить, куда его там запихали!.. Бедный, бедный, вероятно, что-то такое предчувствовал, яростно требовал, чтобы его направили хотя бы в Ростов, по слухам, взбесился, устроил Зинаиде истерику, грандиозный скандал, чуть ли не разрыдался по бабьи. В Ростов, тем не менее, поехал Сева Клещук...

Тоже - нисколько не лучше.

Маревину не хочется думать об этом. У него сейчас совершенно другие проблемы. Он, умываясь, с силой растирает лицо. Он даже подрагивает от нетерпения, будто на старте, ожидая сигнального выстрела пистолета.

Включает электрочайник, который начинает низко, как шмель, натужно гудеть, всыпает в стакан три полных ложки растворимого кофе, добавляет туда же три ложки сахара, «белую смерть», заливает примерно до четверти горячей водой. Вкус и запах у этой бурды суррогатный. Зато действие термоядерное - жесткой щеткой проводят по извилинам мозга. Кажется, он начинает что-то соображать. Уже рассвело, сад, в неге от ночного дождя, тих и прозрачен. Окутывает его утреннее парная туманность. Из окон, сквозь невесомые стекла видно, как лохмами яростных солнц пылают на клумбе багрово-фиолетовые георгины.

Сразу три крупных цветка.

Видимо, распустились за ночь.

Умиротворяющая картина.

По ней не скажешь, что город покачивается на краю черной бездны.

Что жить ему осталось всего ничего.

Впрочем, это еще неизвестно.

Он просматривает местные новости. Марьяна, рыжая эта, которая бесчисленное количество раз пыталась взять у него интервью, приподнятым голосом извещает, что, согласно сведениям, полученным со станции аэронаблюдения, Проталина вокруг города фрагментировалась на изолированные отрезки. Говоря проще, распалась на части, общая протяженность ее уменьшилась примерно наполовину. Сейчас эти сведения проверяются. Вместе с тем, по сообщениям граждан, которые звонят к нам в студию, открылись дороги к вокзалу, по крайней мере с юго-западной его стороны и даже - к Никольскому с выходом на Сибирский тракт. Возможно, блокада завершена. Пока неизвестно, связано ли это со вчерашним ... э-э-э... культурным мероприятием, но администрация города просит всех соблюдать выдержку и спокойствие. В нашей студии мэр Красовска Терентий Иванович Елтух...

На экране всплывает помятая физиономия мэра, который обеими ладонями торопливо приглаживает встопорщенные гребни волос по бокам головы. Судя по виду, ввалился сюда в последний момент.

- Дорогие сограждане...

Ну, это можно не слушать. Тем более что, как бы Маревин ни сдерживался, но на него все же накатывается вчерашняя, обжигающая волна: звуки становятся громче, свет ярче, очертания предметов контрастнее, словно просачиваются они из той же вулканической кульминации, когда вспыхнула, соединившись с вечностью, космическая темнота, когда вдруг просияли звезды, окатив неземным бледным сполохом зрительный зал, когда замерли в обмороке сердца, и ангел, взмахивая полупрозрачными крыльями, взлетел над сценой, как призрак, рожденный небытием. Контрастный свет утра - это своего рода, знак. А распустившиеся свеженькие георгины - тем более. Значит, Проталина действительно начала фрагментироваться? Жизнь возрождается? Не до мэра ему сейчас. Сердце, будто анкер часов, постукивает внутри: быстрее, быстрее!

Вот, кстати, и сотовый телефон заработал. Ничего себе, с трех ночи накопилось почти четыре десятка звонков. Он сразу видит, что несколько, идущих подряд, это от Терентия Ивановича, то есть от мэра, парочка, что естественно, от Леонида, тоже, видимо, возбудился, прослушав последние новости, штук пять от Дарины, ну это понятно, а незнакомые, целая вереница, от журналистов, которые жаждут получить комментарии, - стирает их все, телефон вновь отключает.

Хорошо, что вчера перед сном он выдернул вилку стационарного гостиничного аппарата.

Замучили бы, спать бы не дали.

Но как, однако, стучит анкер внутри!

Через десять минут, выведя из хозяйственной пристройки велосипед, он неуверенно, давно, черт возьми, не садился в седло, едет по асфальтовому покрытию, именуемому Вязовой улицей. Вязы здесь мощные, раскидистые, посаженные бог знает когда, узорчатые их тени, перекрывают улицу на всю ее ширину. А между ними - кусты боярышника, осыпанные красными ягодами. От этого тихость утра кажется особенно напряженной. Слышен лишь шелест шин, поскрипывание толстой пружины, амортизатора под сиденьем, мерное, металлическое побрякивание педалей. Более ничего - ни звука, ни шороха, ни движения. И дело тут, конечно, не в вязах и не в боярышнике, просто дома, кремовые двухэтажные особнячки по обе стороны трассы стоят пустые: светлыми бельмами взирают отовсюду закругленные окна, на подъездных дорожках, в чашах иссохших фонтанчиков скопилась листва. Кругом - заброшенность, оцепенение. Маревин, возможно, единственный, кто сейчас на этой улице обитает. Остальные эвакуировались, говоря проще, сбежали. По ночам неприятно: его так же, как несколько дней назад, когда после очередного бестолкового совещания, он стоял, ослепленный солнцем заката, перед зданием мэрии, пронзает ясное ощущение, что вокруг нет вообще никого, что он - последний человек в этом городе, последний человек на земле.

Тем более что на проспекте, куда аллея сворачивает, ситуация примерно такая же. Прохожие, правда, здесь появляются: вторник, без четверти девять, торопятся на работу, но, даже специально не вглядываясь, он видит, что лица у многих по-прежнему бледные, словно вымоченные в воде, глаза - серые, почти без зрачков, как желток вываренного яйца. К счастью, не у всех, не у всех. Да и движутся они несколько оживленнее. Или ему только кажется? Вот наконец и кафе «У Лары». Желтую ленту полицейского ограждения с него уже сняли, но дверь заперта, внутри, судя по стеклам-витринам, сумеречная пустота. Или нет? Угадываются какие-то тени движений. У Маревина пробегают по позвоночнику вверх ледяные мурашки. Неужели еще один мерзкий паук выполз из тьмы, сейчас опутывает кафе паутиной - поджидает жертву, шевелит суставчатыми крючковатыми лапами? Паук-людоед в центре города. Он резко выворачивает голову, чтоб посмотреть. Велосипед тут же виляет, шаркает колесом о поребрик. Руки судорожно фиксируют руль. Не грохнуться бы на асфальт посередине проспекта.

Нет, все-таки показалось.

Или не показалось?

Слегка успокаивает его военный патруль: двое солдат, свесив ноги, дежурят, приткнувшись к башне пятнистого, серозеленого бэ-эм-пэ. Эти вроде нормальные, вон, как зыркают, настороженно, крутя бошками, по сторонам. Оба с автоматами, наверное, только что заступили. Полковник Беляш все-таки молодец. Пусть мир растрескивается, пусть расползается по всем швам, пусть рвется в клочья, пусть проваливается в тартарары, хрен с ним, у полковника, в пределах его компетенции, все под контролем. И супермаркет, который на днях разграбили, тоже уже относительно приведен в порядок: витрина еще зияет зубчатой пастью, но осколки стекла с тротуара выметены, желтые полицейские ленты как полагается, крест-накрест перегораживают пустоту. К тому же сам супермаркет в поле зрения солдат с бэ-эм-пэ.

Однако гораздо большее впечатление производит дерево в тесном скверике. Вчера от одного его вида бросало в дрожь - земляной кальмар, тоже хищный, подкарауливающий добычу: толстый бутылочный ствол с кожистыми наростами, на вершине - венчик щупалец, извивающихся, как удавы. Что-то полностью чужеродное, пришелец из нездешних миров. Не зря, видимо, ряд экспертов до сих пор считает все это Вторжением. Вторжением, неуклонным Возможно, но и не прямым целенаправленным просачиванием на Землю.

Инфильтрацией ксеноморфов, как, помнится, написала «Гардиан» в одной из своих статей. Удивительно, что удалось это дерево сохранить, несмотря на бурные и настойчивые протесты общественности, рекомендации, Комитетом несмотря даже на разработанные Особым ООН, недвусмысленно озаглавленные: «О локализации внеземных артефактов». Но Красовск - это вам все-таки не ООН. От лица Уральского федерального университета насмерть встал Леонид, потребовав оставить дерево как объект перспективных исследований. Кстати, и полковник Беляш его поддержал, вероятно, тоже имея виды на этот неожиданное явление. И вот поглядите сейчас - ствол вытянулся, постройнел, ветки, хоть и подрагивают, как живые, но распределяются по нему более-менее равномерно, отнюдь не щупальца, и даже проклевываются на них первые неуверенные листочки. Это уже никакой не пришелец, это обычный вяз, почти не отличающийся от тех, что растут вокруг кремовых особняков. И борщевик на Окраинной улице, смыкающийся зонтиками соцветий на уровне третьего этажа, тоже изменил внешний облик: стебли его подсохли, проступили на них твердые древесные жилы, а сами соцветия почернели - опалило их незримым огнем.

Загибается борщевик.

Нет сомнений, что загибается.

И значит, мелькает у Маревина мысль, вчерашнее представление все же подействовало. Значит, ощущение, возникшее у него на спектакле, было далеко не случайным. Значит, и в самом деле возник физический резонанс. Как бы сформулировал это Леонид, постукивая себя указательными пальцами по вискам, образовалось квантовое сопряжение с Логосом.

Ну, он физик, ему виднее.

И значит, надежда у них все-таки есть.

Все-таки есть.

Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Маревин энергичнее жмет на педали. Откатываются назад новостройки, похожие на вертикально поставленные спичечные коробки. Проплывают мимо сознания капустные и картофельные поля, уходящие расчесанными грядками в горизонт. Надвигается узкий клин леса, и сразу же дорогу перегораживает шлагбаум с табличкой: «Опасная зона! Проход категорически запрещен!». За ним дощатым домиком горбится навес от дождя. К счастью, сейчас он пустой, солдат, которые здесь поначалу торчали, Беляш три дня назад снял: все равно ни один нормальный человек сюда не пойдет.

- А если кто ненормальный? - помнится, спросил Терентий Иванович.

Беляш глазом в ответ не моргнул:

- Ну тогда - пусть идет. Ненормальный... Что, у нас других забот нет?

Забот у полковника Беляша, конечно, хватает. Маревин прислоняет велосипед к правой стойке шлагбаума. Можно не опасаться, никто его здесь не прихватит. Осторожно ступая, он движется по дороге, стиснутой с обеих сторон буйными зарослями черемухи. Начало августа, черемуха уже вызревает: гроздья черных ягод отягощают ветви, кое-где полностью скрывая листву. Какой-то необыкновенный в этом году урожай. Фаина утверждает, что нигде в области больше такой черемухи нет - крупная, сочная, от одного запаха кружится голова. Жаль, что собирать ее некому. Маревин невольно вслушивается в стиснутый ароматом воздух. Тишина здесь даже более плотная, чем на Вязовой улице - не слышно не только птиц, но не чувствуется ни надоедливых мошек, ни комаров. И это понятно - метров через сто цвет растительности меняется: листья на черемухе теперь пепельно-серые, обвисают, ягоды неприятно бурые, внутри них уже не мякоть, а слизь, трава при каждом шаге сминается в слякотную липкую муть, тянется за Маревиным отчетливая цепочка следов. Идти тут, к счастью, недолго. Клин леса заканчивается, распахивается знойное августовское пространство. Половину его заслоняют Крутояр и Могутка, предгорья Урала, вздымающиеся пологими склонами ввысь. На склоне Могутки раскинулся производственный комплекс: из чертовых пальцев труб, в безветрии, как продолжение их, тянутся к небу оранжевые струи дымов, а по Крутояру, там, где он, отступив, образует небольшое плато, разбросаны прямоугольнички заводского поселка. Причем слева от окраины их, отделенные редкой бахромкой елей, движутся, перенося грузы, ажурные стрелочки кранов, шебуршат под ними мелкие игрушечные грузовички - идет безостановочное лихорадочное строительство. Техники-то сколько сюда нагнали! И гораздо больше стало людей, он видит: копошатся, как муравьи, почти неразличимые крохотные фигурки. Вот и под кучерявыми облаками стрекочет, как грузное насекомое, очередной вертолет - эвакуация из города продолжается. Да, у полковника Беляша работы не прекращаются ни на секунду. Что с этим будет теперь, когда Проталина вроде бы испаряется? Остановятся? Вряд ли. Уже такие средства освоены. Скорее всего будет еще одна гигантская и бессмысленная стройка.

Да начихать, сейчас не это главное. Заслонясь ладонью от солнца, Маревин рассматривает длинное черное озеро, протянувшееся почти до железной дороги. То есть до того ее ответвления, которое проложено к заводскому комплексу. Озеро не слишком широкое, метров восемьдесят, казалось бы, всего ничего, но эти смертельные восемь десятков метров образуют непроходимый барьер. И чернота его тоже неземного происхождения: гладь абсолютно ровная, ни морщинки, ни всплеска, точно загустелая тушь, там даже небо не отражается. Портал, ведущий в пугающее иномирье, в другую Вселенную, а если выражаться метафорически - прямо в ад. Так, во всяком случае, недавно заявил патриарх. В физической сущности этого явления Маревин не разбирается, но интернет полон статей, где говорится, что Проталина поглощает свет, впрочем, как и любые электромагнитные излучения, и так же поглощает любой материальный объект: приборы, опускаемые внутрь нее, растворяются без следа. Там растворяется все вообще. Немцы на первых порах, пытаясь локализовать одну из своих Проталин, тупо закачивали туда бетон, тоже нагнали техники, вбухали около миллиона тонн, и что? И ничего; даром, что это не бездна, а пленочка, плоскостной мономер, согласно исследованиям, даже не имеющий физической толщины. А с другой стороны - именно бездна, дна в Проталине нет, такой вот физико-геометрический парадокс, легендарное «черное вещество» неизвестной природы. Кстати, и особо вглядываться в нее не стоит: «если ты смотришь в бездну, то и бездна тоже смотрит в тебя». Говорят - завораживает до потери сознания. Человек, как сомнамбула, шагает туда и проваливается в кромешную темноту. Маревин и не вглядывается особо, без того известно, что Проталина, изгибаясь, заключает Красовск в сплошное кольцо. Дня четыре назад город с Большой землей еще связывали две перемычки, одна здесь, колеблющаяся, ненадежная, по которой машина уже не пройдет, и вторая, выводящая к Бочагам, вся в колдобинах, прежде заброшенная, вот по ней и осуществлялось снабжение - шли, надсадно тужась моторами, колонны грузовиков.

Картина Рериха «Град обреченный»: гигантский огненный змей стискивает со всех сторон город, замерший в безнадежной тоске.

Но - точно ли он обреченный? Щурясь и проклиная солнце, которое бьет прямо в глаза, Маревин, тем не менее, замечает, что расстояние от черного языка озера до ветки железной дороги несколько увеличилось. Да-да, увеличилось, это не обман зрения, не знойный мираж! А сам язык явно стал уже и - вон там, точно, вон там! - разделился на две, нет, на три длинные лужицы, вроде бы даже подсыхающие по краям. Более того, на ближнем обнажившемся берегу он видит ковш экскаватора, торчащий из чуть просевшей земли, как лапа допотопного ящера, обглоданная до костей. Экскаватор, выходит, не полностью утонул, то есть структура почвы, бери выше - материи, на этом участке частично восстановилась.

И значит, Марьяна права?

Блокада прорвана?

Из очумелых загробных странствий мы возвращаемся в обычный человеческий мир?

Он невольно делает три шага вперед, и тут же ноги его по щиколотку погружаются в жидкую грязевую кашу. Вода прохладой затекает внутрь низких кроссовок.

Назад! Назад!

Нельзя расслабляться.

Бездна притягивает.

Так и провалиться недолго.

- С ума сошел? - негромко говорят у него за спиной.

Маревин вздрагивает. Ну конечно, это Дарина - стоит, в джинсах, в футболке своей дурацкой с надписью «Glaz!», чуть подается вперед, протягивает обе руки, готовясь схватить его и отдернуть.

Маревин пятится - тоже шага на три. Поворачивается, они чуть не сталкиваются друг с другом. Волосы у Дарины распущены, его обдает будоражащий запах духов.

- Фу-у-у... Напугала... Подкрадываешься... как... неизвестно кто... Ты что здесь делаешь?

- Я не подкрадываюсь, - немедленно возражает Дарина. - Это ты - лезешь, как сумасшедший, в самую топь... А я пришла - посмотреть. - И тут глаза ее расширяются, начинают сиять, словно отдавая скопившееся внутри солнечное тепло. - Ты видел, видел? Она уменьшается!..

Дарина опять называет его на ты. Опять, вероятно, надеясь преодолеть дистанцию между ними. Впрочем, Маревин чувствует, что, по крайней мере сейчас, никакой дистанции между ними не существует - дистанции больше нет, а есть горячечные, поспешные, из беспамятства вынырнувшие объятия. Происходит как бы само собой. Они в первый раз за все время знакомства обнимаются по-настоящему. До этого были лишь легкие малозначащие касания. А тут Дарина прижимается к нему всем жадным телом, тычется губами в губы, в нос, в щеки, черт знает куда. Шепчет, перемешивая в словах гласные и согласные, путается в них, лепечет, как младенец, едва-едва научившийся говорить: это все ты... я знала... все ты... разбудил... вытащил на свет... сделал меня другим человеком... Ты видел, что с ними со всеми было?.. во время спектакля?.. они сидели, как в обмороке... не шелохнулись... а у меня температура была градусов сорок... А дерево это ты видел?.. видел?.. А борщевик?.. он же на глазах высыхает...

Она прямо-таки светится от восторга. Она счастлива, хотя у нее осунувшееся, истаявшее тенями лицо, слабая синева под глазами, наверное, всю ночь переживала, ворочалась, выскальзывая из сна. И все-таки, она счастлива, и счастье это какой-то странной конвекцией передается Маревину. Его тоже прошибает температура, кружится голова. Он так же, как Дарина, в смятении, он так же, как она, пребывает во внезапном любовном беспамятстве. Это, несомненно, некий поворотный момент, некое мгновение, определяющее собой все дальнейшее: сделаешь еще шаг - и жизнь станет иной, не эпизодом, не текучим мгновением, а подлинным предназначением и судьбой.

Разве не этого он хотел?

Дарина между тем захлебывается словами: никогда еще... никогда ни с кем... чтобы - вот так... только с тобой... проснулась... как будто до этого вообще не жила... Она вся трепещет, она жаждет похвал, для нее это праздник, первый в ее жизни безоговорочный, настоящий, успех, она требует подтверждения чуду, которое свершилось вчера, на сцене, в чарующем перекрестье софитов. Она шепчет, что-то о перспективах, о настроении, о взаимности, о том, что у них еще вся жизнь впереди... годы, целые десятилетия... не расставаться ни на секунду... все получится... только - вместе... только - чтобы рядом был ты... Обещает, что дальше они возьмутся за «Свете тихий»... прямо просится... честное слово... проступает вся сценическая канва... лишь немного, совсем чуть-чуть прописать диалоги...

Выговаривает, торопясь:

- Я думала, ты меня прибьешь за то, что я перекроила твой текст... А оно вон как... неожиданно получилось...

У нее уже начинают пробиваться сквозь шепот какие-то перекрученные интонации, и Маревин, стараясь их приглушить, успокаивающе отвечает, что - да, да, да... было что-то подлинное... настоящее... что-то такое, чего обыденной речью не передашь... Один ангел над сценой чего стоит... Гениальная, потрясающая находка... Затем он в удивлении отстраняется: как это никакого ангела не было?.. Неужели никто не видел, кроме него?.. Вдруг пронзает: неужели только мираж?..

Спохватываясь, объясняет ей, что это просто такая метафора... А вообще, да, возьмемся... согласен... вместе пропишем... все сделаем... ты уже доказала: есть в тебе свет, который можно претворить в живые слова... Так он ей говорит. Немного выспренно, но для Дарины сойдет. И при этом он отчетливо понимает, что ничего подобного у них, конечно, не будет: ни «вместе пропишем», ни «десятилетий», ни «все получится» и - ни «на всю жизнь». Могло бы быть, но не будет, потому что свет в ней, разумеется, существует, но одновременно существует цена, которую следует за этот свет заплатить. Цена эта неизменна и высока. И потому они вновь по-настоящему обнимаются, еле дышат, ближе уже нельзя... И это в последний раз, о чем Дарина, естественно, не догадывается. Ей еще только предстоит об этом узнать.

Пока же он осторожно отодвигается от нее. Все-таки дистанция - великая вещь.

И голос у него становится сдержанно-отстраняющий:

- Насчет Проталины... не торопись... Это могут быть функциональные колебания. Есть работа Бернара Ксавье, ты читала? О пульсирующей прерывистости континуума?

Дарина фыркает:

- Слышала что-то такое...

- Ну - вот...

Кажется, что молчание длится вечность. Хотя - секунды четыре, не больше.

И Дарина, кажется, тоже кое-что понимает.

Понимает все то, что Маревин не решается ей сказать.

- По-моему, ты просто дурак. - с отчаянием говорит она. - Выдумал черт знает что, как будто очки для слепых надел... - Она встряхивает головой, так что разлетаются волосы. - На фиг!.. Ты меня подвезешь?

Ах да, она же без велосипеда.

Объясняла как-то, что принципиально на нем не ездит.

Вот еще незадача.

Принципы у нее!

- А пешком? - неловко спрашивает Маревин.

Дарина пожимает плечами:

- До города пять километров.

- Ну - по хорошей погоде...

- А призраки? - ядовито напоминает она.

Маревин морщится:

- Чушь! Никаких призраков нет.

Голосу его не хватает уверенности. После паука, убившего Лару, он готов поверить во что угодно. Тем более что слухи о призраках, которые похищают людей, ходят очень упорные. Люди ведь действительно пропадают. Он непроизвольно оглядывается, и сразу же, словно падает тень, начинает чувствоваться опасная тишина вокруг.

Иномирье.

Подступающая вплотную чужая земля.

Выхода у него нет:

- Ладно, пошли...

В молчании они торопливо добираются до шлагбаума. Дарина, опираясь о стойку, вскарабкивается на багажник.

Чуть подпрыгивает на нем:

- Подложить чего-нибудь мягкого у тебя не найдется? Я себе всю попу тут отобью.

Маревин лишь хмыкает. Слегка разворачивает велосипед и громоздится на него, мешковатым кулем, тоже цепляясь за брус шлагбаума.

- Давай держись!

Дарина тут же обхватывает его, прижимается, кладет голову на плечо.

- Кстати, прочла я эту твою... «Лолиту»... Ты был прав - скучная книга.

- Она не моя, а Набокова.

- Я это и имела в виду.

Маревин с силой отталкивается от земли. Перегруженный велосипед резко и опасно виляет. Дарина взвизгивает. Маревин в панике ловит ногой педаль, привставая, давит на нее всем телом, чтобы сохранить равновесие. К счастью, дорога здесь идет чуть-чуть под уклон. Велосипед, обретая устойчивость, катится все быстрее.

- Молодец!.. - Дарина чмокает его в шею. А потом горячими, тоскующими губами сжимает ему мочку уха.

Нашла время.

- Прекрати! - не оборачиваясь, кричит Маревин.

- А что такого? - невинно спрашивает Дарина.

- Чебултыхнемся из-за тебя!

- Если вместе, то я согласна...

Она прижимается к нему все сильнее. Молодец, не сдается, не считается ни с какими трудностями. Может быть, из нее что-то и прорастет. Маревин чувствует ее грудь, небольшую, но крепкую, девичью, которая елозит у него по спине. Лифчика Дарина, разумеется, не надела: откровенная близость, вскипающая обоюдным огнем. У Маревина из-за этого подрагивают и слабеют руки. Велосипед снова виляет и вздрагивает всеми частями на мелких камешках.

Чертова кукла!

Ведь навернемся сейчас.

Кое-как они все-таки добираются до окраины города. И когда впереди вырастают серые коробочки новостроек, Маревин аккуратно тормозит на обочине, упираясь в землю ногой.

- Слезай!

Дарина возмущенно фыркает:

- Тут еще километр идти...

Но Маревин неумолим:

- Кому говорю!

- Ну - пожалуйста...

- Еще не хватало, чтобы нас видели вместе!

- Ну и дурак, - опять говорит Дарина. Неохотно сползает с багажника, одергивает сбившуюся почти до груди футболку. - Кому какое дело, чем мы с тобой занимаемся. Вообще - мне двадцать четыре года, учти...

Маревин подхватывает:

- Я знаю, знаю. Ты свободная белая женщина и сама решаешь, как тебе жить... Пока!.. Да не по тракту тащись за мной, а в обход, дорога тебе известна, мимо домов.

- Иди ты к черту! - говорит Дарина.

Вот - попрощались.

Маревин вскакивает на велосипед и яростно жмет педали. Они разболтаны, отмечают бряканьем каждый круговой оборот: раз - два!., раз-два!.. Шуршит воздух в ушах. На выбоинах велосипед резко подбрасывает. Дарина, призрак из прошлого, проваливается в небытие. Ему хочется оглянуться, но на такой скорости лучше не рисковать.

Как бы и в самом деле не грохнуться.

Он знает, что больше никогда не увидит ее.

То есть, конечно, увидит, но это будет уже не то.

Всё, эта история завершена.

Любовный роман закончен.

Хотя, если честно, никакого романа и не было.

Так - слабенькие наброски, эскиз.

И непонятно: он умер или все же воскрес?

Ему так плохо, что он почти не различает дороги перед собой...

Четырнадцать миллиардов лет назад произошло событие, вероятно, самое значительное для мироздания. В слепом ничто, в небытии, где не было еще ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, не было вообще ничего, вспучился взрыв чудовищной силы, природа которого неясна до сих пор. Взорвалась материальная точка - космологическая сингулярность, имеющая лишь два парадоксальных параметра: бесконечную плотность и бесконечно малый размер.

Это не было похоже на взрыв бомбы, когда сгорающая начинка ее стремительно расширяется из небольшого объёма в окружающую пустоту, образуя облако с чётко выраженными границами. Такое популярное представление в корне ошибочно. Большой взрыв, как его в 1931 году назвал Жорж Леметр, происходил сразу во всех точках пространства, собственно, он это пространство и создавал, и потому нельзя выделить в нем какой-либо центр, какую-либо границу, отделяющую расширение от пустоты. Это за пределами человеческого воображения. Мы еще способны вообразить пустоту, но мы не способны вообразить ничто: нет зрительных аналогов, они даже в принципе не могут существовать.

Зато вместо границ пространства образовалась граница времени.

Затикал невидимый механизм часов, отсчитывающий эоны, эры, эпохи, периоды, тысячелетия и века...

Иными словами, возникла наша Вселенная - Космический Универсум, включающий в себя все и вся, что обладает онтологической определенностью.

Дальнейшие события разворачивались с фантастической быстротой. В ничтожный период времени, измеряемый отрицательными степенями секунд, сформировались основные физические константы, расчерчивающие структуру нашего мира, а сама Вселенная, расширяясь со скоростью, превышающей скорость света, увеличилась примерно в тысячу раз.

На этом бурный период рождения завершился - как эхо его осталось слабое реликтовое излучение, изотропное, пронизывающее собой всю Вселенную, равномерно распределяющееся по ней, и началась постепенная эволюция, исчисляемая в своих основных этапах уже миллиардами и сотнями миллионов лет.

Из кварк-глюонной плазмы (последствие Взрыва) образовались нейтроны, то есть электроны, протоны, собственно материя, первичное вещество. Примерно через 300 - 400 тысяч лет, когда из-за инфляции (стремительного расширения) температура Вселенной понизилась, они начали объединяться в атомы водорода и гелия, из которых, в свою очередь, сформировались громадные молекулярные облака, а в нуклеарных их зонах, уплотнившихся под действием гравитации, начались термоядерные процессы: вспыхнули первые звезды. В возрасте 100 миллионов лет Вселенная уже обладала многочисленными звездными популяциями - галактиками.

И, наконец, через девять миллиардов лет после Большого взрыва, в одном из боковых рукавов второстепенной галактики Млечный Путь, загорелась звезда, которую сейчас именуют Солнцем.

А еще через 500 миллионов лет на третьей планете, входящей в Солнечную систему, на Земле, - она к тому времени уже окуталась атмосферой - затрепетала крохотная зеленоватая искорка жизни.

И никому, разумеется, было не ведомо, что эту микроскопическую, почти неразличимую сущность ждет грандиозная, до мирозданческих масштабов судьба.

Судьба, которую она пока не в состоянии осознать.

Ей предстоит озарить собой всю Вселенную.

Поезд опаздывает с прибытием на сорок минут. Это немного, в нынешней ситуации сорок минут вообще не считаются опозданием. А на три или на четыре часа не хотите? А на сутки, когда была перекрыта магистраль Москва - Петербург, и двенадцать поездов тупо стояли на рельсах? Сейчас тормозят при первом же подозрении на провал. Недавно в Германии скоростной поезд влетел в только что образовавшуюся Проталину, естественно, ухнул в нее, вагоны только мелькнули. А незадолго до этого вляпались восемь машины на автобане у Кельна, тоже отреагировать не успели, хотя скорость там и была снижена до шестидесяти километров в час.

Так что сорок минут - пустяки.

Маревина беспокоит другое: встретят ли его, как было обещано. Очень не хочется звонить в местную администрацию, объяснять, кто он такой и зачем приехал.

Просить - хуже нет.

Однако едва он делает шаг на платформу, вырастает перед ним человек и представляется референтом мэра. Между прочим, и выглядит как истинный референт: безликий аккуратный костюм мышиного цвета, безликое, гладко-кукольное, лицо, будто из целлулоида, такое, что отвернешься и тут же расплывается в памяти. Все правильно. Референт и не должен ничем выделяться, он - лишь тень, подмалевка фона для впечатляющей фигуры начальника.

Имя его тут же выскальзывает у Маревина из головы.

Словно рыба плеснула хвостом и ушла в глубину.

Круги на воде.

Переспрашивать неудобно.

Ну и бог с ним.

В крайнем случае объясним это синдромом рассеянного профессора.

Правда, он не профессор, но не все ли равно.

Референт подхватывает дорожную сумку Маревина:

- Терентий Иванович просит его извинить. Не смог встретить вас лично, у него сейчас совещание с главами районных администраций. Он заедет к вам в пятнадцать часов. Если, конечно, вас это устраивает...

И голос у него тоже безликий - шелестит, впрочем, отчетливо выговаривая каждое слово.

Пока они едут, не торопясь, с Вокзальной площади в центр, референт посвящает Маревина в подробности местной истории. Красовск, оказывается, город старинный, упоминается в летописях аж с 1628 года. Извиняющаяся улыбка: на семьдесят пять лет старше, чем Петербург. В основном был купеческим, вон, видите, - легкий кивок вперед, - три дома, на забеленных фундаментах, палаты купца Скыржаева, застройка восемнадцатого столетия. Многое, к сожалению, не сохранилось, но, как можем, стараемся, бережем, кое-что сейчас восстанавливаем. Историческое население - главным образом русские, переселявшиеся несколькими волнами на Урал. Торговали хлебом, кожами, льном, пенькой. Тем более что через Красовск проходил знаменитый Сибирский тракт, протянувшийся на восток аж до Китая. Кстати, именно по нему арестанты еще со времен Екатерины Второй топали под конвоем на каторгу или в ссылку. Короленко сюда был сослан, Владимир Галактионович, написал потом о Красовске очерк «Ненастоящий город». Хотя город был самый что ни на есть настоящий. Даже императоры его посещали - и Александр Первый, и Александр Второй. Ольга Леонардовна Книппер здесь родилась, знаменитая актриса театров, жена Чехова, также - Павел Генрихович Ребров, инженер, создававший первые российские паровозы. В 1898 году рядом с Красовском прошла Транссибирская железнодорожная магистраль, город сразу же вырос, превратился в крупный губернский центр. Ну а после Великой Отечественной войны, в связи с обнаруженными залежами урана, здесь, точнее в его окрестностях, возвели соответствующие заводы. Теперь это конструкторско-производственный комплекс «Урал-один», тем более что в городе после войны осталось много эвакуированных специалистов. Да и сейчас чуть ли не половина населения там работает. Более подробнее вам об этом расскажет Терентий Иванович.

Маревин слушает все это вполуха. Он еще перед выездом, дома, просмотрел в Википедии статью о Красовске. А также собрал о нем разные сведения в интернете. И теперь ощущает, что здесь что-то не то - увиденное совершенно не соответствует ожидаемому. Он полагал, что в городе паника: все мечутся, все куда-то бегут, покрякивает сирена, прохаживаются военные патрули, все замусорено, состояние близкое к помешательству. Как это и должно было бы быть в ситуации, вдруг превратившейся в экстремальную... В действительности - ничего подобного: спокойные тихие улицы, работают магазины, неторопливо шествуют граждане, неторопливо, соблюдая все правила, движутся по проспекту машины. Никакой внешней нервозности. Как будто не распахнулся неподалеку от города темный провал. Как будто не грозит ему судьба града Китежа - кануть в безвозвратную глубину. Разве что в голосе референта, проскакивает иногда вибрация напряженности, хотя говорит он вроде бы о рутинных вещах. И в просветах на перекрестках ничего такого в глаза не бросается. Напрасно Маревин, стараясь при этом не особенно ерзать, крутит туда-сюда головой. Референт, тем не менее, его обеспокоенность замечает - тем же размеренным голосом поясняет, что отсюда, из города, Проталину увидеть нельзя. Если только с верха семиэтажек в Приречном районе. До нее еще километров пять, к тому же она в низине, прикрыта - ее заслоняет лес. Ну, Терентий Иванович вам тоже обо всем этом расскажет.

Короче - не суетись.

Что же... Не будем.

Машина сворачивает с проспекта на тенистую улицу и останавливается перед домом, похожем на те, что фигурируют в американских фильмах и сериалах. Наверное, он по тем же лекалам и создавался: двухэтажный особнячок, весь бело-сияющий, весь праздничный, легкий, воздушный, с овалами удлиненных окон, с кустами боярышника, густо окаймляющими участок, с фонтанчиком, правда, сейчас не работающим, с песчаной аккуратной дорожкой подъезда.

Тишина, умиротворенность, комфорт.

Но опять-таки - какая-то настораживающая тишина.

- Наши гостевые апартаменты, - говорит референт. - Мы предлагаем вам разместиться на втором этаже. Там окна в сад, вообще - полная изоляция, вход не через парадную дверь, а вот, здесь, смотрите, есть специальная лестница. - И в самом деле, с тыльной стороны здания поднимается ступенчатым горбылем причудливая застекленная галерея. Странный архитектурный каприз. - Вот, решили, что так вам будет спокойнее. Все условия для творчества, для вдохновения...

При последних словах Маревин лишь слабо кивает. Референт своим говорливым гостеприимством начинает его утомлять. Тот верхним чутьем, вероятно, опять же это осознает, наскоро показывает квартиру: кабинет, спальня, гостиная, кухонный отсек, отделенный от жилого пространства полированным деревянным барьером, сообщает, что дважды в неделю для уборки будет приходить наша сестра-хозяйка, Фаина Имельдовна, просто Фаина, мешать вам не станет, график с ней можно согласовать. На всякий случай вот холодильник, тут кое-какие продукты, также - электрочайник, сам чай, английский, классический, кофе - растворимый и молотый, все - приличных сортов. В вашем интервью мы прочли, что вы пьете кофе чашек по двадцать в день. Ой-ей-ей! Вот что значит творческий человек!.. А вот тут, на карточке, я написал адреса: ближайшие рестораны, магазины, кафе - тоже все очень приличные заведения. - Добавляет, немного поколебавшись. - Внизу, в пристройке, имеется велосипед. Можете пользоваться, у нас движение очень умеренное. Также оставляю вам свой телефон. Не стесняйтесь, звоните. Если будут какие-нибудь проблемы, решим...

Референт наконец испаряется - развоплотившись, как демон, выскальзывает из слуха и зрения. Шорох шин от его машины тонет в лиственной летаргии. Н-да... тишина все-таки какая-то ненормальная. В Петербурге, где Маревин живет, звуковой фон присутствует даже ночью: слабые голоса, шуршание транспорта, шаркающие шаги. А тут, как на дне океана - давит на барабанные перепонки. Воробьев вездесущих и то не слышно, и нет утомительного воркования голубей, которые пытаются обжить твой балкон. Судя по всему, птицы уже город покинули. А это, как Маревин усвоил из множества прочитанных в интернете статей, верный признак того, что Красовску осталось существовать считаные недели. Распахнуто всепожирающее жерло Проталины, бездонный ужас ждет всех, кто очутился в ее неумолимо стягивающихся объятиях.

Его не удивляет радушие местной администрации. После того как Роже Сариньи демонстративно, обнародовав это в сетях, переселился в Сюр Жен де Пре, за месяц написал там «Глиняную траву», ни много ни мало десять печатных листов, ого-го!.. четыреста тысяч знаков с пробелами, и Проталина рядом с городом, по размерам довольно приличная, заросла, точней - испарилась, оставив после себя безкорневую, чуть заглубленную в землю, ровную черную плешь, многие муниципалитеты, да и правительства отдельных стран тоже, реально свихнулись: гранты на писателей хлынули весенним дождем, как настоящий ливень, только подставляй под него, это уж кто как умеет, лицо, ладони или ведро. Приглашение сейчас следует за приглашением. Оплачивается теперь все - проезд, проживание, выписываются сумасшедшие гонорары. Джозефу Клейну за то, чтобы он прожил три месяца в Палламер-спрингс и закончил там свой роман «Бессмертный Маккой», предложили сто тысяч долларов, Оле Свенсону за проживание в Скьерегалле, кстати небольшой городок, - сто двадцать пять тысяч евро плюс специальную памятную медаль. А ведь Свенсон - это вообще детективщик, гонит цикл про своего инспектора Улисса Бьерни, набубырил уже двенадцать томов, четыре экранизации у него: две в Голливуде, одна в Англии, сериал, тянется четвертый сезон, и еще сняли полнометражный фильм сами шведы.

Ничего этого Маревин, разумеется, не смотрел.

Еще не хватало!

Тем не менее гипотеза о сопряжении с Логосом, которую выдвинула скандальная «Кембриджская четверка», в частности их неофициальный глава Фиц Зоммерфельд (между прочим, потомок известного физика Арнольда Зоммерфельда, в честь него назван кратер на обратной стороне Луны), и которая многим сперва казалась безумной, явно доминирует ныне в умах власть предержащих. Изменилась вся ситуация в литературе. На прозаиков и поэтов накинулись, как мухи на мед. По слухам, деятельное участие в этом приняли и спецслужбы различных стран. Писатели из клоунов, что лишь болтают и путаются под ногами, вдруг превратились в политически значимые фигуры. Как их ныне обхаживают! Какими немыслимыми благами прельщают любого хоть сколько-нибудь известного автора. Даже наш президент недавно торжественно провозгласил государственную программу «Литературу - в провинцию!». Вот и странствуют писатели, как менестрели Средневековья, по весям и городам. Объятия им открыты везде. Правда, когда знаменитый Пьер Маэльдук, автор «Грязных прислужников» и «Квантового безумия», с громадной помпой, в сопровождении журналистов и телевидения явился в свихнувшийся, полуокруженный Проталиной, вскипающий Деказвиль, во всеуслышание объявив, что намерен создать здесь свой очередной нетленный шедевр, то закончилось это полным провалом: через неделю Проталина увеличилась аж на тридцать процентов, а еще дней через пять начала сдавливать Деказвиль смертельным кольцом. Город пришлось срочно эвакуировать. Общую картину это, конечно, подпортило. Тем более что сам Маэльдук, благополучно вернувшись в Париж, заявил на пресс-конференции, что, рискуя жизнью и репутацией, опроверг лживую «Теорию Логоса», созданную исключительно для того, чтобы всякие бездари могли вытягивать безразмерные гранты из политических дураков. С другой стороны, а кто считает гениальным писателем самого Маэльдука? Разве что очумелые критики, полагающие, что чем больше в тексте вонючей грязи, чем больше в нем тщательно выписанной отвратительной физиологии, тем выше произведение стоит на литературной шкале. Тот же случай, что с нашим российским Морокиным, тем, который неутомимо закачивает в свои романы тонны дурно пахнущего дерьма. А гонорар, точнее аванс, за поездку Маэльдук оставил себе, объяснив, что это предусматривалось договором.

Маревин разбирает сумку с вещами, заваривает покрепче кофе с пенкой по ободку и неторопливо, смакуя, по глоточку выпивает его: без кофе ему действительно жизнь не в жизнь. Сидя в кресле, взирает на солнечный сад, где проблескивает, чуть вздрагивая, глянец кустов, где из клумбы, очерченной цепью камней, торчат пышные торжественные георгины. Его не отпускает тревога. Логос - не Логос, но кажется, что за солнечным великолепием лета проглядывает дремучая чернота, не прямо, на крайней периферии зрения, и вместе с тем очерчивая его топью небытия. Кстати, поэты это предчувствуют. «Даже в самом легком дне, / Самом тихом, незаметном, / Смерть, как зернышко на дне, / Светит блеском разноцветным».

Удивительно точно сказано.

Ладно, пока рано думать об этом.

Ровно в пятнадцать часов приезжает мэр. Вместе с ним поднимается на второй этаж мужчина в военной форме.

- Заочно мы с вами уже знакомы, Терентий Иванович, - представляется мэр. - Имечком родители наградили, не современное, понимаю, но ничего не поделаешь, дед был Терентий, ну - значит, и я. С другой стороны - сразу запоминается, что немаловажно для избирателей, хе... хе... хе... Имею честь, так сказать, быть главной этого города. Соответственно, получаю плюхи за все. - Он усмехается. - Знаете, как это бывает? Кошка бросила котят - наш Терентий виноват. - Рукопожатие у него энергичное, крепкое, такое может сплющить и даже расплющить ладонь: провинциальное представление о том, что есть настоящий мужик. - А это полковник Беляш, отвечает за безопасность всей нашей... агломерации.

У полковника, напротив, ладонь деревянная, с твердыми ребрами, не гнущаяся ни туда, ни сюда.

Он коротко кивает, не добавляя ни слова.

Странную они составляют пару. Мэр - коренастый, широковатый, почти без шеи, круглая с густым жестким волосом голова посажена прямо на плечи. Впечатление как от снеговика. Но не толстый, а как бы сгущение плотской энергии, которая не растрачивается на пустяки. В общем, крепкий хозяйственник. Сколько на него нагрузят, столько и тащит. Народу такие нравится - ответственный, солидный мужик, не обманет, не подведет. Однако за подчеркнутой его бодростью опять-таки, как и в случае с референтом, чувствуется тревожный напряг. Слишком уж он напирает. Слишком уж настойчиво уверяет Маревина, как они рады, что такой известный писатель, классик, можно сказать, переведенный на иностранные языки, лауреат множества премий и тэ дэ и тэ пэ, согласился жить и созидать в их скромном городе.

- К сожалению, у нас в магазинах ваших книг почему-то нет. - Мэр разводит руками, сокрушенно вздыхает. - Но я уже распорядился - скачали из интернета, сверстали, передали в типографию срочный заказ, через несколько дней будет тысяча экземпляров...

И слишком уж красочно расписывает он прелести города: и народ у них приветливый, обожающий литературу, вот увидите, как вас будут слушать на творческих вечерах... И климат у них мягкий, умеренный, ни сильных морозов, ни дождей затяжных, ни адской жары... И природа роскошная - леса нетронутые, реки, озера, грибов, ягод всяких не счесть... А черемухи - вы обратили внимание? - океан! Неофициально мы - черемуховая столица России. Снова долженствующее расположить собеседника, умиротворяющее хе., хе... хе...

- Вы пирог с черемухой когда-нибудь пробовали? Ну конечно, откуда? Я вас приглашаю, жена испечет - горячий, сладкий, уши отъешь...

И слишком уж акцентирует он заботу местной администрации о культуре: и два театра у них, оба, разумеется, на финансировании из городского бюджета, и книжные магазины очень приличные, недавно произвели в них полный ремонт, и концертный зал, новый, открыли, и краеведческий музей имеется, и прекрасная картинная галерея...

- Делаем, что в наших силах. Отдали Литературному клубу лучшее помещение в Доме культуры. Есть у нас объединения молодых поэтов, художников - недавно такие инсталляции показывали, у некоторых зрителей... хе... хе... хе... глаза повылезали на лоб. Ничего, постепенно привыкаем к искусству. Московские газеты об этом писали... А месяц назад проходил межрегиональный, общероссийской, можно сказать, фестиваль... Приезжала театральная группа из Петербурга, из Малого драматического, показывала, представьте себе, «Вишневый сад»... Выступал пермский «Анай», этнические зонги... хе... хе... волхвования, музыкальные, обработанные на современный лад...

Мэр никак не может остановиться. Он отчитывается перед Маревиным, как перед инспектором из Министерства культуры. И снова вспоминается референт: избыточное радушие так же мучительно, как и откровенная неприязнь. К тому же Маревину неловко от явных преувеличений, никакой он не знаменитый писатель, просто слегка известный, так будет точней, и премий у него только три, причем - мелкие, второстепенные, из тех, что лишь на миг выскакивают в топ новостей, не сравнить с прославленным Залеповичем, при каждом движении побрякивающим чешуей литературных наград. Да что там самоупоенный величием Залепович, ему, Маревину, по этому показателю даже до Витали Бобкова как до Луны. Тот на своем административном посту поднапрягся, собрал целый премиальный букет, растрепанный, уже сильно увядший, зато какой - руками не обхватить. И насчет переводов мэр тоже переборщил: всего-то вышли рассказ на чешском, повесть на польском... Прямо скажем, не впечатляет актив. Хотя, с другой стороны, у многих, многих, многих и этого нет.

Напряг между тем чувствуется отчетливо. Словесная пена, которую взбивает Терентий Иванович, не может скрыть рябь, пробегающую по голосу.

Вот тебе - и тишина, умиротворенность, комфорт.

Зато полковник Беляш - его полная противоположность: сухощавый, словно после длительной голодовки, с выпирающими отовсюду костями, похожий на одетый в мундир рыбий скелет. И лицо у него тоже из неровных костей, обтянутых кожей. Глаза - бесцветные, стылые, с нехорошей, как от бессонницы, крошащейся желтизной по краям. Какие-то неподвижные. Маревину кажется, что полковник ни разу за весь их разговор не моргнул. А еще ему кажется, что под мундиром у Беляша потикивает некий хорошо отрегулированный механизм, вот сейчас, отсчитав положенное количество оборотов, он тихо щелкнет - включится соответствующая программа.

И действительно полковник, дождавшись паузы, чуть поскрипывающим голосом говорит:

- Перейдем к делу. Вы должны оценивать ситуацию правильно, без прикрас.

Он достает из плоского портфельчика карту, разворачивает ее на столе. Карта представляет собой мешанину ломаных линий квадратов, треугольников, вытянутых овалов, кружков, цветных стрелок, над которыми что-то мелко-мелко написано. Похоже на план генерального наступления, Маревин видел такие схемы в книгах, посвященных войне.

- Объясняю на пальцах, - продолжает полковник. - Красный кружок, по центру - это Красовск, сто тридцать пять тысяч жителей, сейчас уже меньше. Люди уезжают, мы ничего сделать с этим не можем.

Мэр ощутимо крякает.

Но - молчит.

- И много уехало? - спрашивает Маревин, просто чтобы продемонстрировать интерес.

- В настоящее время процентов пять-семь. Уже ощущается нехватка рабочих рук... Вот здесь, желтый овал, - полковник постукивает по карте карандашом, - производственный комплекс «Урал-один». Левая часть - шахты и перерабатывающие заводы, правая производство... гм... неких изделий... Конечно, в эпоху военных спутников такое не скрыть, но все же имейте в виду, эти сведения являются государственной тайной.

Мэр неожиданно вклинивается:

- В детстве, помню, мой дед, был начальником цеха, и на вопрос, чем они там занимаются, отвечал: да табуретки сколачиваем, что же еще? А другой мой дед, его брат, инженер с полигона, то и дело мотался в Капустин Яр, добавлял: а мы эти табуретки испытываем, хе... хе... хе...

- Черным отмечена наша Проталина, - не обращая внимания на перебив, продолжает полковник. - Видите, она состоит из двух примерно равных долей, причем верхняя уже полностью перекрыла шоссе и вплотную подходит к заводской железнодорожной ветке. Мы сейчас возим рабочих по объездному проселку, это вот здесь, в щели между Проталинами, рискованно, разумеется, но выхода нет. Грунт ненадежен. Неизвестно, сколько этот проселок продержится. А если будут блокированы еще и рельсовые пути, производство вообще придется остановить. Этого, как вы понимаете, допустить нельзя. «Урал-один» - наш важнейший военно-промышленный агломерат. Он имеет стратегическое значение для обороны страны. Вот задача, которая перед нами стоит. Кроме того, если обе Проталины в итоге сомкнутся - а ведь, посмотрите, расстояние между ними уже с воробьиный скок - образуется целостная кольцевая структура, «мертвый захват», так это, кажется, сейчас называется, город будет в блокаде. Что в этом случае произойдет, надеюсь, можно не объяснять?

- Репортаж Деметроса? - неуверенно говорит Маревин.

Полковник кивает:

- Именно он.

- Но ведь уже доказано, что так называемые материалы Деметроса - это фейк. Их смонтировали два блогера, которые Проталин и в глаза-то не видели, разве не так?

Полковник без каких-либо интонаций в голосе говорит:

- Фейк - не фейк. Есть и противоположное мнение. - Он бросает на Маревина острый, мгновенный взгляд, давая понять, что эта нейтральная фраза скрывает в себе серьезный подтекст. - Скажу одно: из всех вариантов, которые предположительно возникают, обычно реализуется самый плохой. И вот это уже не фейк, а факт, фундаментальная закономерность. Это то, что, хотим мы этого или нет, необходимо учитывать.

Маревин ощущает легкую панику.

- С какой скоростью происходит рост? - хрипловато интересуется он.

- Около тридцати метров в день. Мы регулярно, с вертолетов, производим замеры. К счастью, скорость не увеличивается... пока... но, замечу, что и не уменьшается тоже. Тридцать метров ежедневно, как штык. В общем, если ничего принципиального не произойдет, то к концу месяца будет перерезано железнодорожное полотно, хотя движение составов, мы будем вынуждены прекратить еще раньше, когда начнет разрыхляться земля возле шпал.

Полковник аккуратно кладет карандаш.

Поперек всех стрелок, черточек и кружков.

Он закончил.

Задача сформулирована.

Следует ее выполнять.

Так же без каких-либо интонаций в голосе добавляет:

- Должен вас известить, что позавчера я направил рапорт в Москву - поставил вопрос о необходимости срочной эвакуации города. На первом этапе, может быть, не всего населения, сначала специалистов, иначе никак.

- Гм... Это... Ну да... - покряхтывает с явным несогласием мэр. - Конечно... Москва... Артем Богдасарович, мне кажется, что очень уж вы торопитесь...

- Не я тороплюсь - время торопит.

- Гм... Это... Ну да...

Мэр точно оцепенел.

И вместе с тем между ним и полковником проскакивает незримая искра. Маревину даже кажется, что он слышит ее трескучий разряд. Ситуация в целом понятная: есть гражданская власть, у которой свой взгляд на то, как следует поступать, и есть военная власть, у которой взгляд тоже свой, но - диаметрально противоположный. Кошка и собака - вечный и неразрешимый конфликт.

Пауза повисает над ними поскрипывающей бетонной плитой.

Рухнуть она может в любой момент.

Только теперь Маревин начинает догадываться, во что вляпался. В какую тягучую, засасывающую трясину он влез. А еще удивлялся, с чего это вдруг Зинаида, их технических секретарь, позвонила ему и предложила творческую командировку. Даже, против обыкновения, уговаривала: прекрасный город, приятные люди, очень просили, прилично заплатят, всего-то на месяц, может быть, на пару недель... Вот интересно, с чего бы это, с чего? Следовало бы насторожиться: все, что попадает в кормушку Союза писателей, все эти жирные отруби мгновенно вычерпывают Залепович, Лемехов и Бобков. Ну и Мурсанову, который вьется поблизости, какие-то крохи перепадают. Неутомимо работают поршни карьерных локтей. А здесь, та же Зинаида сказала: Бобков стонет, что неожиданно приболел, поехал бы, с удовольствием, но вот - кашель, температура, никак. Залепович оказывается, начал новый роман, весь в пламени вдохновения, прерываться нельзя. Ну а Паша Лемехов, у которого на всякие вкусные отруби сверхъестественное чутье: едва плеснули в корытце, а он уже, возбужденно похрюкивая, тут как тут, проникновенно ответствовал, что в данном случае его личный творческий долг -это сохранить Петербург, выдающийся феномен нашей культуры, великий город с великой и необыкновенной судьбой: я не отделяю себя от него. По словам Зинаиды, так и сказал. Обычная лемеховская логорея, псевдофилософский парфюм, сиропчик для размягченных мозгов. Видите ли, не отделяет себя. Однако, на минуту, позвольте, при чем тут Лемехов? Ведь есть же Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Блок, Достоевский, Толстой... Васильевский остров «держит» Вадим Шефнер, его «Сестра печали» стоит всех Залеповичей вместе взятых. Канал Грибоедова «держит» Зощенко: жил там в писательском доме почти двадцать пять лет. Коломну и Сенную площадь - «Преступление и наказание», главную магистраль города - гоголевский «Невский проспект»... Эффект намоленной иконы: все это еще долго будет существовать. Как будет существовать Париж, где - Гюго, Бальзак, Марсель Пруст, как будет существовать Одесса, где начинали Бабель, Багрицкий, Катаев, как будет жить Псков, запечатленный в «Двух капитанах»... Это, вероятно, и есть копенгагенская интерпретация: мир таков, потому что, читая и перечитывая, мы воспринимаем его таким... Нет, понятно, что дело тут не в любви к Петербургу. У Лемехова, как и у прочей шушеры, действительно фантастическое чутье: как бы они щеки ни надували, как бы ни заседали в своих президиумах, сколько бы регалий ни навешивали на себя, но чувствуют, чувствуют, тараканы, что против Проталины они никто и ничто, сами себе не признаются, разве что в страшных снах, но ведь отдается что-то внутри, подсказывая: вкусных отрубей здесь не будет. Зато будет то, чего они боятся больше всего - беспощадный свет, как рентгеном, высвечивающий творческую тщету.

А вот у него, Маревина, такого острого чутья нет. Откуда? Оно дается десятилетиями вдумчивого и тщательного принюхивания. И интернет здесь ничем не поможет. Роскомнадзор бдит: никаких фейков, никаких панических сообщений. Ну - Проталина. Ну кого этим сейчас удивишь? Все под контролем. Тем более что она в пяти-семи километрах от города.

Маревин, надеясь, что незаметно, прикусывает губу. Да бог с ними, с этими угодливыми литературными лавочниками! Если честно, то он должен быть благодарен им всем. Сидел однажды в Союзе на очередном унылом мероприятии, презентовали сборник, куда каким-то чудом попал и его мелкий рассказ, слушал, как, оккупировав микрофон, мямлит что-то невразумительное Виталя Бобков, похлопывает себя по карманам: здесь ли выписанный самому себе гонорар, как разливается соловьем Паша Лемехов, подробно пересказывая свою тусклую повесть, неужели кто-то будет ее читать, как пухнет от счастья Санюля Мурсанов, ужас, перенапрягся весь, ведь просто лопнет сейчас, и вдруг пронзило, словно прикоснулся к обнаженному проводу: вот что главное - не быть таким, как они. Ни как Бобков, ни как Лемехов, ни как Мурсанов, ни как идиот, точнее придурок, Зимайло, ни как Левочка Борменталь, суетливый издатель, который уже лет десять изо всех сил подпрыгивает и кричит: вот он я!., вот он я!.. Не быть таким, не толочься у корытца с жиденькими отрубями, не толкаться локтями, не выпрашивать слезным голосом у начальства всякие преференции. Беспощадный вопрос: что я здесь делаю? Среди них? И - зачем? Разве этого я когда-то хотел?.. Помнится, тогда он кое-как отдышался, тихо встал и ушел, не оглядываясь, как отрезал - больше в Союзе писателей не появлялся.

А ведь, если метафорически, это была та же Проталина. И в ее черноту можно было также - нырнуть с головой.

Не всплыть оттуда уже никогда

Однако здесь он вляпался колоссально.

Маревин вздрагивает - откуда-то сбоку вновь вклинивается мэр:

- Что еще интересно. Я про строительство наших заводов в пятидесятых годах... Дед мне рассказывал, что урановую руду из шахт в ту пору возили просто на тачках. В смысле не на машинах, не на грузовиках, а на таких деревянных тележках, обитых жестью, с двумя ручками и колесом впереди. Нагрузят тебе - и кати. А когда тачка разваливалась, заметьте, ничего не выбрасывали: доски - на топливо, в печь, жестью, содранной, обивали крыши домов. Дефицит стройматериалов был тогда жуткий. А то, что жесть стала радиоактивная, - наплевать. Кто тогда о радиации что-нибудь знал? И ведь как? Целое поколение под этими крышами выросло. Вот ведь как. Сам в таком доме рос...

Маревин и полковник одновременно поворачиваются к нему. У обоих - недоумение: что мэр хочет этим сказать? Что были времена еще хуже? Что люди в них закалялись, как сталь? Что и эту нынешнюю катавасию сумеем преодолеть?

Однако мэр машет рукой.

- Я к тому, что, может быть, пронесет. Не все так страшно.... Извините, что перебил...

Полковник вновь переводит взгляд на Маревина.

- Москва - Москвой. Они там, конечно, решат. Но кое-что и от нас зависит.

Он умолкает.

В глазах - строгое ожидании

И тут же невысказанную мысль подхватывает, явно волнуясь, мэр:

- Андрей Петрович, мы очень рассчитываем на вас.

Опять молчание.

И опять оно поскрипывает как нависающая плита.

Маревину неловко сидеть в фокусе двух пар напряженных глаз.

Особенно у мэра - как у большой доброй собаки, которую наказали, а она не понимает за что.

Обиженное, почти детское недоумение.

За что? За что?

Они ждут ответа.

Но Маревин не знает, что им отвечать.

Разве что: вляпался - сам виноват.

В конце концов он неловко пожимает плечами:

- Сделаю все возможное, но... поймите меня... гарантировать не могу...

Позже Маревин не раз вспоминает это свое почти пророческое «гарантировать не могу», поскольку к концу недели становится ясно, что он находится в отчаянном, безнадежном ступоре. В творческом бессилии, расползающемся по телу как бледная немочь, как неощутимая, неведомая медицине болезнь, проникающая отравой в сердце и мозг. Именно что болезнь: он даже дышит с трудом, заставляя себя напрягать мышцы груди - дышит, но надышаться теплой августовской прелью не может, кислорода в ней нет, как ни растягивай до боли ячеистую ткань легких.

Собственно, обрушилось на него это еще весной, когда он закончил довольно странный роман, в котором Бог или Нечто, обладающее таким же могуществом, стало откликаться на молитвы людей, исполняя самые сокровенные их желания. И вот что из этого получилось: катастрофа, чуть ли не приведшая к гибели человечества - ведь человек в своих тайных страстях гораздо ближе к ненависти, чем к любви.

Девять месяцев он работал над этим романом как проклятый, знаменательный срок, получилось в итоге день в день, и все девять месяцев чувствовал себя, как на гребне волны, на хлипкой досочке, которая с сумасшедшей скоростью несется над водной стихией. Давно у него не было такого окрыляющего настроения, вкалывал ежедневно, по десять - двенадцать часов, вскакивал ночью, чтобы записать неожиданно вспыхнувший эпизод, или реплику, или характерный жест персонажа. Конечно, ел, пил, спал, с кем-то разговаривал, смотрел новости в интернете, сходил даже на пару каких-то вялых мероприятий. Но все это, как сквозь сон, - уже через час был не в состоянии вспомнить, с кем разговаривал, куда ходил. А когда написал последнюю фразу, о том, что облако, наползающее с горизонта, скрыло странную, мерцающую над кромкой леса, сиреневую звезду, не смог встать из-за головокружения - испугался, что сейчас упадет, как некогда Иннокентий Анненский на ступеньках Витебского вокзала: сердечный приступ, при жизни успел выпустить лишь небольшую книгу стихов под псевдонимом «Ник. Т-о». Правда, тогда вокзал назывался не Витебским, а Царскосельским...

В общем, обмяк на стуле медузой, слабость была чудовищная, до конца раскрутилась пружина, приводившая в движение механизм его личного бытия. И вместе с тем - ощущение, что наконец-то он написал нечто стоящее. Не шедевр, не бестселлер, не выдающееся произведение современной литературы, но нечто такое, что, возможно, пусть ненадолго, переживет его самого. Косвенным подтверждением послужило и то, что, когда после четырехдневных раздумий он послал рукопись в оборотистую «Астрею», Владику Тягодумову (хрен он моржовый, но работать умеет), то уже через неделю Владик сам ему позвонил и довольно кисло (автор должен знать свое место), кратенько сообщил, что роман ничего, приличный, жалко не в тренде, но рискнем, так уж и быть, в целом подходит, будем печатать, ориентировочный срок - на август.

Сначала казалось, что ничего страшного. В конце концов он же не Троллоп, который каждое утро, как заведенный, писал три часа и, если заканчивал книгу, а время от этих часов еще оставалось, не отдыхал, а начинал следующий роман. Маревин так не умел. Завершив какую-либо работу, он чувствовал себя как колодец, откуда вычерпали драгоценную влагу: обнажилось дно, проступил мелкий песок. И надо было не дергаться, не пытаться выдавить что-либо из него, а ждать, ждать, ждать, пока влага сама вновь накопится, просачиваясь по паутинным канальцам из запредельных глубин. Обычно так и происходило. Но здесь было нечто иное. Он это почувствовал к середине лета: песок на дне вычерпанного колодца стал мертво-сухим. Нечего было ждать. Не на что надеяться. Драгоценная влага более не проступала. Иссяк сам источник - на века, на тысячелетия воцарилась в душе Великая сушь...

Такое с ним уже было лет десять назад. Тогда, после целого рабочего дня, он, ни о чем подобном не подозревая, открыл только что вышедший из печати «Аркольский мост» Антоши Розальчука и точно в обморок провалился в кошмар бессмысленной и беспощадной войны, перемалывающей в кровавое месиво десятки, сотни тысяч людей. Сошло какое-то умопомрачение. Фразы пропитывали его темным воздухом чуть ли не до галлюцинаций: пучились взрывы, разметывая вокруг корку земли, метались и корчились персонажи, умирая неизвестно за что. Прочтя в три часа ночи строки финала, где последний солдат этой войны бросает в пропасть последний патрон, он включил компьютер (ведь тоже писал роман) и в оцепенении уставился на свой аккуратный, уже частично отредактированный текст. И тоже - жутковатым током ударило: это же не то, не то, совершенно не то! Даже близко не соотносится с тем, что он когда-то хотел. Где обжигающий подлинностью жизни рассказ? Где свечение магии, от которой при чтении прохватывает озноб? Цветаева однажды заметила: она всегда может определить, когда стихи ей продиктованы свыше, а когда она накалякала от себя. Так вот, все это, что на экране, все это он - от себя. Все эти буковки, сыпью покрывающие страницу. Все эти леденцами липнущие друг к другу, пресные, полуосмысленные слова. И предыдущий его роман был от себя, и три повести, выпущенные недавно как сборник - того же однообразного конвейерного пошива...

Короче, упало яблоко, звонко стукнув по темечку, разверзлись серые небеса, мир перевернулся с ног на голову. Тогда ему тоже стало трудно дышать: за грудиной неожиданно вырос булыжник размером с кулак, давил на нее изнутри. Из оцепенения его бросило в дрожь: ведь он же этим текстом своим ничего не сказал.

Прозрение вспыхнуло и превратило мозг в горячую кашу. Вероятно, совпало: до этого он через силу, позевывая, перелистал очередной роман Залеповича «Любовь к Элладе» - кстати, сразу же ему, роману этому, престижная премия, сразу тучи рецензий, критика захлебывается от похвал - а у Маревина в голове закрутилось: это просто ниочемизм! Термин выскочил быстрым чертиком и тут же прилип. Ниочемизм - это когда написано технически хорошо: и идея, и сюжет, и язык, все как надо, добросовестно, иначе не определишь, но за умело раскрашенной конструкцией - пустота. Аккуратно вылеплено из папье-маше. Нет того странного, восхитительного безумия, которое превращает литературу в искусство. Ремесло Залепович, как обычно, продемонстрировал: да, литературное мастерство несомненно, искусство - категорически нет. Этими четырьмястами ровненьких, отшлифованных редактурой страниц он, в сущности, ничего не сказал. Причем (ринулась, спотыкаясь, вдогонку вторая мысль), если автор все же что-нибудь говорит, то отнюдь не всегда удается определить, что именно он сказал - здесь возможны интерпретации. О чем сказал в «Войне и мире» Толстой? Да обо всем он сказал! То же - в «Братьях Карамазовых» или в «Бесах». Сразу чувствуется, что автор именно говорит. Зато если автору сказать нечего - в тексте тусклым колоколом гудит эта самая пустота. И ее никакими техническими ухищрениями не заглушить. Вон роман Саши Мурсанова, (тоже недавно прочел): «Дальновидящий» (так и чувствуется в названии горделивое надутие щек), открываешь - сплошные метафоры, по отдельности превосходные, и первая, и вторая, и третья, это вам не лемеховские талмуды, ворочающиеся унылым нытьем, но примерно на десятой метафоре начинаешь недоумевать - а где сам роман? Где он? Где? Покажите мне пальцем - где? И на двадцатой книгу с треском захлопываешь - ну его к богу в рай. Потому что роман - это не набор красивых метафор, не идея, как бы ни была она хороша, не фактура, не сюжет, не язык. Роман - это роман. Это энтелехия Аристотеля, сила жизни, объемлющая собой и цель, и окончательный результат, превращающая невзрачное семечко в роскошный цветок, это эмерджентность - свойство системы, не сводимое к сумме ее частей. Или проще - как заметил тот же Лев Николаевич, отличить подлинную литературу от ремесленничества можно так: если пересказать произведение во всех подробностях, до мельчайших деталей, вплоть до точек и запятых, и все равно нечто останется недосказанным, нечто такое, что невозможно пересказать, тогда - это роман.

Сказать, сказать! Существуют две точки зрения, и обе неверные. Первая: автор пишет исключительно для читателей. Так вот вам хрен - нет, нет и нет! Исключительно для читателей пишут только ремесленники. Отсюда - вся нынешняя сетература, извергающая на рынок дебильно-мутный поток. Вторая: автор пишет исключительно для себя. Тоже нет, исключительно для себя пишут лишь законченные идиоты. Отсюда - тягомотина так называемой «высокой прозы». Настоящий автор пишет и не для читателей, и не для себя. Вообще не ради какого-то малопонятного «для». Он пишет исключительно «потому что». Он пишет, потому что ему есть, что сказать. Потому что звучит с небес некий голос, потому что пульсируют и завораживают слова, потому что стучит молоточком безумная кровь в висках. Это теодицея автора, его онтологическое оправдание. Можно набубырить двадцать увесистых книг, три миллиона слов, издать их фантастическим тиражом и при этом не сказать ничего. Лемехов тому великолепный пример. А можно как Гаршин: всего-то с десяток рассказов, тонкая книжечка, сколько там печатных листов? - а ведь читают ее уже полторы сотни лет. И на самый страшный для любого пишущего человека вопрос: а что ты сделал, зачем пришел в этот мир? - можно выложить эту книжечку и скромно ответить: а вот.

Маревина тогда словно объял чумной липкий жар. Его корежило, по всему телу выступила испарина. Мир перед глазами пульсировал, точно прогорающая звезда. Как это было у классика: «Может статься так, может иначе, / Но в несчастный некий час / Духовенств душней, чернее иночеств / Постигает безумие нас»... Вот оно, это безумие, его и постигло. Был конец ноября, моросил мелкий дождь - зарядил неделю назад и не прекращался ни на минуту. Чернел асфальт, рябила в лужах листва. Тьма просачивалась из ночи в день, свет был серым, не могущим разогнать полумрак. Уже в три часа приходилось включать настольную лампу, а к пяти-шести вечера, когда на противоположной окраине сквера, сквозь листву, глазами глубоководных тварей, зажигались разноцветные окна в домах, Петербург вообще становился призрачным - сморгни и исчезнет. И Маревину в это время казалось, что вот так же - сморгни и исчезнет он сам...

Лишь чудом ему удалось выкарабкаться обратно в жизнь. Позже понял: это был типовой творческий кризис, сотрясающий каждого, кто пытается выбраться за границы ремесленничества. Выберешься - распустится, как в рассказе у Гаршина, чаша огненного цветка, а не хватит сил - увязнешь в толще литературного перегноя. Как это было с Эриком Манукяном: написал отличный роман, потрясающий постапокалипсис, ведьмы, магия, колдуны, громадные медведи-мутанты, новое Средневековье, сражения, арбалеты, мечи, заросшая диким бурьяном, всхолмленная, заброшенная Москва, темпераментный яркий язык, куча вкусных деталей, бестселлер, не меньше, хотя таковым почему-то не стал ... И, вероятно, поэтому качнуло его, устроился в некий солидный московский банк, в рекламную группу, сторителлинг - так это сейчас называется, ходил, поплевывая: зарплата там была ого-го! И что дальше? Где сейчас Эрик наш Манукян? За последние десять лет едва-едва сумел выдавить из себя что-то натужное. Маревин открыл эту книгу, «Сумрачная гора», и через тридцать страниц, морщась от несъедобности текста, закрыл. Нет больше Эрика Манукяна. Да и это его горделивое «ого-го!» по нынешним временам вовсе не такое уж «ого-го!»

Или как несколько позже увязла Ирша: получила отказ на цикл стихов из очередного журнала. А ведь очень приличные у нее тогда были стихи. Процедила, кривясь бледным ртом, что больше ничего никуда посылать не будет, провались они все, неслучайно ведь сказано: «Никогда ничего не просите... Сами предложат, сами дадут». Стрела в адрес Маревина, у которого месяц назад в том же журнале вышла короткая повесть, романтичная, такая молодежная вещь, и Арсений, ведущий там прозу, написал, утрируя олбанский язык: «Ты эта, знаиш, ваще, маладетс»...

Он на Иршу, естественно, вскинулся:

- Я ничего не прошу, я - лишь предлагаю. Не бегаю по тусовкам, как твоя Манечка Дольская, с высунутым языком, не обзваниваю по сто пятьдесят человек, чтобы пригласить на свой творческий вечер...

- Она не моя. Прекрасно знаешь - терпеть ее не могу...

- Не втискиваюсь, как Паша Лемехов в тусовки и кланы, не обхаживаю десятилетиями нужных людей, не расточаю им комплиментов, не пытаюсь оказать кучу мелких услуг...

Ирша пренебрежительно отмахнулась:

- Да ладно, ладно. Не напрягайся, не надо. И так все ясно. Чего уж там...

Маревин еле сдержался. Знал он эту всегда раздражавшую его интонацию: дескать, главное - написать. Остальное неважно. Гениальный текст сам проложит себе дорогу в литературу. Рукописи не горят. И все это с усмешечкой по отношению к тем, кто печатается.

Хотелось ответить:

- Да, рукописи не горят. Но они истлевают в том же литературном компосте. И вообще, кто это сказал? Мессир Воланд. А он, как известно, «отец лжи».

Но не ответил.

Тем все и кончилось.

Через неделю Ирша переехала на свою дачу в Вырицу:

- Я же говорила, что у нас ничего не получится. Я - не Айрис Мердок, а ты - не профессор Джон Бейли, чтобы меня лелеять. И альцгеймер мне пока не грозит.

Маревин ей поначалу звонил: спрашивал, как дела, что пишет, чем занимается. Даже встречались, когда Ирша добиралась до Петербурга. И она что-то такое невнятное ему отвечала. Но однажды вдруг понял, что каждый его звонок, каждая встреча режет ее, как нож.

Ничего Ирша не пишет.

И уже никогда ничего не будет писать.

Засохли точечки роста.

Слабенький стебелек улегся в литературный дерн.

Случай тот же самый, что с Эриком Манукяном: наткнулся на месторождение, подобрал сверху парочку самородков, дальше надо бить шахту, крепления ставить, жилу искать, а это тяжелый труд - копнул раз, другой, пустая порода, и отошел: ничего здесь нет.

Но это - Эрик, Ирша...

И это все в прошлом.

А сейчас-то ему как быть?

Он пытается разогреть себя разными хитростями. Опыт имеется, все же, как Зощенко, пишет уже двадцать пять лет. Он неделю пластом лежит на тахте, навзничь, не шевелясь, пытаясь впасть в нечто вроде нирваны - в таком полуобморочном состоянии иногда возникают идеи. Еще Блок дал совет: слушайте музыку революции. И «Двенадцать», кстати, неожиданная поэма, проступила именно из январской пурги. Музыку революции, симфонию времени, причудливые, как иероглифы, обертоны эпохи. Он мысленно перелистывает врезавшиеся в память страницы (Борис Лоренков, философ, как-то в разговоре сказал, что книги прорастают из книг), - от давних «Белых ночей» с их потрясающей «минутой блаженства»: «Боже мой! Да разве этого мало хоть и на всю жизнь человеческую?..» и до «Последнего солнца» Андрона Меркина, вышедшего в прошлом году, чудесный, необыкновенный роман!.. - впитывает их стилистику, вдыхает их интонацию, прикрыв веки, как на темном экране, рассматривает отдельные эпизоды. Тоже иногда помогает: зацепишься за какую-нибудь деталь и вдруг, перпендикуляром обычно, начинает прорастать что-то свое.

Свое, впрочем, он тоже не забывает. Уже лет десять брезжит у него на кромке сознания некий «петербургский ноктюрн», странное действо, объединяющее прошлое с настоящим, где сон внезапно превращается в явь, где фантастическое, «умышленное» становится неумолимой реальностью. Уже и отдельные сцены набросаны, уже и несколько довольно больших диалогов есть, но вот в сюжет это пока не сложить, чего-то там, внутри, главного, не хватает.

И потому он также мысленно бродит по реальному Петербургу - по Коломне, где время, казалось, застыло, не движется почти целый век, по извилистому Екатерининскому каналу, в темной воде которого отражается не нынешняя, а прошлая жизнь, перебирается на Васильевский остров, вдыхает тайны, скрытые в его тенистых линиях и дворах. Опять-таки иногда помогает. Главное тут - найти точку опоры. Архимед: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь земной шар». Или уже Шопен: «Как вы пишете? - Я сажусь за рояль, и ищу голубую ноту». Вот, что ему нужно сейчас, - голубая нота, волшебная фраза, внутри которой посверкивает целый словесный мир.

Время от времени он вскакивает, как подброшенный, идет к крану, в ванную, умывает лицо холодной водой, сдирая с глаз пленку, мешающую видеть подлинную реальность.

Все бесполезно.

Нота не звучит, волшебная фраза в сознании не всплывает.

Колодец сух, стенки его от жажды потрескались.

Обнажилось дно.

Из песка драгоценную влагу не выжмешь.

Да и не надо ничего выжимать. По тому же опыту двадцати пяти лет он знает, что лучше всего книга получается не тогда, когда пишешь ее изо всех сил, напрягаясь, кровью ногтей выцарапывая один абзац за другим, а тогда, когда она пишется как бы сама, а ты ей лишь помогаешь. Автор не роженица, он скорей акушер. Он принимает и воспитывает ребенка, который возник от его связи с жизнью. Не надо себя расчесывать, как выразилась однажды Ирша. Та же Цветаева: расчешет себя до боли, а потом от этой боли кричит. И получаются не стихи, а крик. У нее половина текстов таких...

Все правильно.

Но что делать, если само не идет?

От безнадежности он даже включает новости. Напрасно, конечно, будут потом порхать в сознании как надоедливая мошкара. И вот, разумеется, очередная сенсация, очередной горячий, свежевыпеченный новостными агентствами пирожок. Знаменитая «Кембриджская четверка» только что опубликовала доклад, где утверждается, что при нынешней скорости роста Проталин, всеобщий «банг!», тотальное схлопывание ждет нас примерно через семьдесят лет. Ну, семьдесят лет - это еще ничего, это не семьдесят месяцев и, слава богу, не семьдесят дней. Правда, в том же докладе указывается, что с нарастанием массы Проталин площадь схлопываний, вероятно, тоже будет расти - время жизни, отпущенное человечеству, может сократиться в несколько раз. Спасибо, обрадовали... И еще сенсация: китайцы, невзирая на все протесты, таки провели свой засекреченный «атомный эксперимент» - бомба малой мощности, около десяти килотонн, с часовым механизмом была опущена в Проталину неподалеку от города Тайюань, провинция Шаньси. НАСА опубликовала соответствующие спутниковые фотографии, на них, если честно, хрен что разберешь, но это же НАСА, отмолчаться уже нельзя. И вот заявление правительства КНР: проведено необходимое человечеству научно-технологическое исследование... под строгим наблюдением специалистов... со всеми предосторожностями... и убедительно доказало, что ядерные реакции в Проталинах не идут... Н-да, земной шар не раздробили на части - уже хорошо.

Что там еще?

А там многотысячный митинг вокруг ЦЕРНа, где расположен Большой адронный коллайдер: якобы Проталины возникли в результате этих экспериментов, расщепили материю, процесс стал самоподдерживающимся, мир из-за этого расползается в пух и прах; требования: прекратить работы, ставящие под угрозу жизнь на Земле!.. Представитель ЦЕРНа, вышедший к протестующим, не стесняясь в выражениях, заявил, что «расщепление материи» - это полный бред, исследования как раз ориентированы на то, чтобы спасти наш мир, формулы какие-то рисовал; тем не менее - столкновения с полицией, массовые беспорядки, Франция, по согласованию с правительством швейцарских кантонов, ввела в Мерен, где основной кампус ЦЕРНа, дополнительные войска... И дальше: Саудовская Аравия потеряла из-за Проталин уже более трети своих нефтяных полей, цены на нефть побили очередной рекорд... И дальше: те же китайцы, никак им не успокоиться, опустили уже в другую Проталину специально сконструированный батискаф, набитый аппаратурой, бронированный, окруженный вихрем электромагнитных полей, через час вытащили остатки цепей, титановых, с полурастворенных звеньев которых капала бурая слизь; хорошо еще, что людей в батискафе не было, или все-таки были, кто их, китайцев поймет... Ну и приправой - ужасы в лагерях для эвакуированных, без чего сейчас не обходится ни одна новостная лента: не хватает палаток, продовольствия, воды, элементарных лекарств, наркоторговля, банды, перестрелки фанатиков из религиозных групп, во все стороны хлещут фонтаны кровавых брызг... Это в Средней Азии, в Африке, даже в Европе, а у нас, разумеется, как обычно: ситуация под контролем, принимаются все необходимые меры. И для полного успокоения - вот вам портрет президента, вдохновенного, просветленного, окрыленного фотошопом. А за распространение панических сведений - до пяти лет заключения.

Дважды за эту неделю в особнячок заглядывает Фаина, дагестанка, полная, пожилая, но с удивительной легкостью плавных движений.

И с удивительной доброжелательностью.

Маревин, вываренный в кипящей эмоциями литературной среде, давно от такого отвык.

- Все сидишь-лежишь, мучаешься? Да? Ну у тебя и работа - смотреть в потолок! Иди прогуляйся, проветри голову хоть, я здесь пока уберусь.

Тогда Маревин отправляется в город. Красовск, особенно в центре, уютен провинциальной неторопливостью и тишиной. От прошлого здесь сохранилось гораздо больше, чем говорил референт: симпатичные каменные дома в два-три этажа, скверы, клумбы, сады с веселыми краснобокими яблоками. Кое-где, в боковых узких улицах, даже асфальта нет, в лучшем случае - кривоватые, сколоченный из досок, пружинящие мостки. Слегка запыленное, временем запорошенное, спокойствие. Крапива и лопухи у заборов, блики солнца от чистеньких витрин магазинов...

Впрочем, эта внешняя сонность обманчива. Культурная жизнь - мэр, Терентий Иванович, был прав - здесь просто кипит. Работают два театра, и оба уже прислали Маревину смс-приглашения на спектакли, есть поэтическое объединение «Крутояр» - тоже прислано приглашение на вечер поэтов, существует Клуб литераторов, который страстно жаждет встречи с Настоящим Писателем - и это не преувеличение, именно так, заглавными буквами, начертано в электронном письме, намечается какой-то гала-концерт из цикла «Симфонические вечера», «Могутка», местная радиостанция, буквально умоляет об интервью, местное телевидение в лице некой Марьяны Борток готово подъехать в любой момент: «когда вам будет удобно»... В одну из прогулок Маревин забредает в городскую картинную галерею и там Алла Борисовна, директриса, дама лет сорока, в элегантном костюме, представительная, с эмалевой висюлькой под горлом, обрадовавшись редкому посетителю, пытается прочесть ему лекцию о современной живописи. Суть ее сводится к одному: ну почему все преимущества сейчас отдаются литературе? Живопись, если талантливая, нисколько не хуже отображает реальность и тем самым способствует ее онтологическому упрочнению. Согласно копенгагенской интерпретации.

- Вы в нее верите? Да?... Ну вот: цвет, форма, линия, сочетание их обладают такой же метафизической силой, не меньшей, мне кажется, чем слова, и это доказывается тем, например, что рядом со знаменитыми галереями Уффици, Прадо, Пинакотеки Мюнхена, можно вспомнить с еще десяток названий, до сих пор не возникло ни единой Проталины. Андрей Петрович, вы представляете? Ни одной! Казалось бы, какие еще требуются доказательства? Нет, почему-то все гранты, все преференции идут исключительно в литературу.

Маревин мог бы на это многое возразить. Ему уже приходилось отвечать на такие вопросы. Живопись да и вообще изобразительное искусство как раз потому менее эффективна, что она дает полностью законченный, устойчивый образ. Фиксация слишком жесткая. Ни изменить, ни по-иному представить ее нельзя. Она относятся к прошлому, к моменту онтологического укоренения, к той реальности, которой фактически уже нет. Он мог бы и отличный пример привести. Правда, не с живописью, но мог бы напомнить, как известный немецкий фотохудожник, фамилия уже выветрилась, что-то такое на «...берг», тоже, как, вероятно, известный вам Пьер Маэльдук, явился в какую-то муниципию типа Бальштадт, опоясанную Проталиной, сделал целых четыреста ее прекрасных изображений, вывесил их в ангаре, который специально для этого возвели, весь город ежедневно на них смотрел. И что? Ничего. Проталина, как росла, так и продолжала расти. Никакого онтологического укоренения. Маленькая смерть - вот чем является фотография. То же самое и про живопись можно сказать. А чтение, в отличие от визуала, это своего рода сотворчество, миллионы людей достраивают прочитанное собственным воображением: пейзажи, события, персонажей - весь мир, который за ними стоит, - и тем самым вдыхают в него новую жизнь. Вот в чем тут дело. Согласен, это не вполне копенгагенская интерпретация, но в конце концов можно представить ее и так. Вспомните улыбку Джоконды: никто не замечал ее целых четыреста лет, пока Теофиль Готье не написал о ее загадочности в своей знаменитой статье. И все вдруг прозрели. Изобразительность еще нужно облечь в соответствующие слова. А если бы Готье об этом не написал? Так бы улыбку эту и не увидели? Мир - это тотальная конвенциональность. И вообще: какая картина так повлияла на человечество, как Библия или Коран? Или - какая скульптура? Или - какая симфония? Как дополнение к Слову - да! Но не как самостоятельная экзистенция...

Ничего этого Маревин, разумеется, не говорит. Еще не хватало втянуться в изнурительную дискуссию об искусстве. Он отделывается невнятным мычанием, которое вполне можно истолковать как согласие. Тем более что директриса, несмотря на весь свой напор, перед ним явно робеет: розовеет лицом, запинается, груди ее, как два бронебойных снаряда, вздрагивают в рискованном декольте. В городе его вообще узнают: местная газета напечатала о нем большую статью, украшенную портретом, местное телевидение выдало темпераментный, с роликами, надерганными из сети, репортаж. На улицах на него осторожно оглядываются, стоит присесть где-то в сквере, и кажется, что смотрят из окон всех соседних домов. От него ждут чуда: город живет надеждой. За спокойствием, почудившимся вначале, тлеет тревога. В кафе, куда Маревин по рекомендации референта заходит, едва он переступает порог, воцаряется напряженная тишина.

Что ж, надо к этому привыкать.

А кафе, между прочим, весьма симпатичное: небольшое, со столиками из светлого дерева, с деревянными плашками, разбросанными по стенам и создающими домашнюю, уютную атмосферу. Называется оно «У Лары», и официантка, которая мгновенно материализуется перед ним, в короткой юбке, в фирменной блузке, четко обрисовывающей фигуру, тоже Лара, так, во всяком случае, гласит ее цветной бедж. Интересно, а «Доктора Живаго» она читала? Внешне ей лет тридцать пять, значит, наверное, сорок, и во взгляде ее - горячем, ярком, прямом - Маревин мгновенно угадывает эротическую готовность. Конечно, этого следовало ожидать: что-то подобное брезжило и в галерее у Аллы Борисовны. Он такие вещи вообще чувствует хорошо. Правда, сейчас это интуитивное «хорошо» порождает смятение и неловкость. Его явно принимают не за того. Ну как же: въехал в город герой - весь из себя, в сверкающих светлых доспехах, на белом коне, спасет народ от безжалостного дракона. И пока никто не догадывается, что меч у героя тупой, бутафорский, что доспехи из жести, что сражаться он не умеет. И вообще, если честно, он никакой не герой.

Однако кофе, следует отметить, Лара подает превосходный, с щепоткой корицы, правильно сваренный, с парой крупинок соли. Это немаловажно: к качеству кофе Маревин очень чувствителен. Но успевает он сделать лишь первый мелкий глоток, к нему сразу же энергично подсаживается некий джинсовый юноша, тощий, вертлявый, похожий одуванчик, в ореоле пружинных, черных, будто у негра, волос, представляется как Эжен Смолокур, режиссер, и без предисловий, сразу же предлагает Маревину в качестве сценариста включиться в некий творческий марафон, синкретическое непрерывное действо, объединяющее собою стихи, музыку, прозу, живопись и театр. Короче говоря - карнавал, который охватит собой весь город. Начитался, видимо, Бахтина. По замыслу, днем это действо будет происходить на центральной площади, вечером - в театре и одновременно на сцене Дома культуры, ночью - опять на открытом воздухе, в парке, есть там удобная прогалина над рекой, и вот тут уже оно будет сопровождаться лазерно-музыкальным шоу. Двадцать четыре часа в сутки, непрерывно, неделю, семь дней, нон-стоп.

- Вы идею улавливаете? Стрельба из всех орудий по площадям. Ураганный огонь. Что-нибудь из этого да сработает. Деньги даст мэрия, пусть попробует отказать...

Отделаться от него нелегко. Режиссер, продвигающий свой проект, это что-то вроде стихийного бедствия. Маревин уже имел дело с такими. Не люди, а энергетические вампиры. Вот кто способен выжать деньги из любого песка.

Глаза у Смолокура горят. Пружинные волосы вздрагивают, словно живые. Руки в отчаянной жестикуляции над столом так и мелькают.

Не опрокинул бы чашку с кофе.

В конце концов Маревин дает согласие прийти на спектакль, и тем же вечером, сам не зная зачем, оказывается в театре со странным название «Гвадалквивир». Вот интересно! Какие здесь неожиданные аллюзии! Пушкин, вероятно, от этого бы очумел. «Ночной зефир струит эфир, бежит, шумит Гвадалквивир». Впрочем, не очень-то он и шумит: пустых мест в рядах, как сразу в глаза бросается, более чем достаточно. Что, в общем, понятно, пьеса из «современных»: бомжи, живущие под мостом, профессионально, хотя и очень пространно, рассуждают о смысле жизни, то Лакана на память цитируют, то Батая, то Бодрийяра, и, как положено, густо пересыпают все это обсценной лексикой. Такой модернизированный вариант «На дне», но у Горького это по-настоящему прозвучало, шокировало: босяки на сцене, попал в резонанс с эпохой, а тут - немощные потуги, копия копии, хотя драматург вроде известный, гремит по Москве.

Маревину становится скучно через пятнадцать минут. Но уходить неудобно, сам Смолокур уселся в зале, неподалеку, и время от времени тревожно поглядывает на него. А после спектакля устраивает еще и некое обсуждение. Народ, естественно, мнется: что тут можно сказать? Кто-то, смущаясь, лепечет о потрясающем впечатлении, которое произвел на него эмоциональный подтекст: настоящий катарсис, аж всю душу перевернул. Это скорее всего - из местных поклонников. Кто-то девчачьим самоуверенным голосом замечает, что сигнатура спектакля нарочито амбивалентна, причем страты смыслов поляризуются и конвергируются в финале, преобразуясь в художественный эксплозив. Ну это, конечно, здешняя критикесса.

А сам Смолокур поворачивается к Маревину:

- Давайте послушаем мнение нашего петербургского гостя.

Зал замирает, Маревин пытается уклониться: дескать, все это еще надо обдумать.

Но от Смолокура так просто не отвязаться.

Это уже не одуванчик - колючий репей.

- Одним словом хотя бы, цепляет или не цепляет?

- Одним не могу. Ну... двумя...

- Давайте двумя.

- Цепляет, но... как-то не светится... Вот так... Четырьмя словами... Даже - пятью...

Смолокур задумывается на секунду. А потом подскакивает на месте и тычет указательным пальцем вверх:

- Как радиация! Незримое, но сильное излучение! Его не видишь, но оно, тем не менее, жжет.

Делает таким образом себе комплимент.

А также - всей труппе.

Сразу чувствуется, что - профессионал.

Мгновенно соображает, как и что надо подать.

Маревин бормочет:

- Ну - может быть...

Домой он возвращается уже ближе к полуночи. Город пуст, на улицах - ни единого человека. Сияют мягкие натриевые фонари, и в их причудливых, синеватых тенях дома и деревья предстают сказочными декорациями. Горят в небе россыпи звезд, шуршит ветер в листве, нашептывая слова, которых не знает никто, мелькают в освещенных окнах странные многорукие силуэты. И кажется, что он попал в кукольный мир, где зло условно и в финале терпит крушение, где безраздельно властвует добрая магия, где счастье и любовь всегда побеждают. Где исполняются все желания, где каждый получает награду, которую заслужил.

Но он знает и то, что мир этот непрочен.

Сказка живет, пока веришь в нее.

Иллюзия есть иллюзия.

В полночь пробьют звонким боем часы, и она развеется как сновидение.

Зарождение жизни - величайшая тайна нашего мира. К объяснению этой тайны вплотную подошел американский физик Ли Смолин, высказавший догадку, что черные дыры, то есть прогоревшие и схлопнувшиеся гигантские звезды, в действительности не просто схлопываются в материальную точку с колоссальной массой и с таким притяжением, преодолеть которое не в состоянии даже свет - он так и остается заключенным внутри черной дыры - а как бы выворачиваются наизнанку, образуя с «другой стороны» пространство новой Вселенной. Причем дочерние Вселенные наследуют от материнской ее основные космологические константы - либо точно такие же, либо мутировавшие, слегка измененные.

В первом случае возникает так называемая антропная конфигурация - только в ней и возможно зарождение жизни, но главное - только в ней образуются новые черные дыры, которые дают начало новым Вселенным. А во втором случае, то есть при измененных константах, звезды либо прогорают излишне быстро, либо не образуются вообще - жизнь в итоге не зарождается, черные дыры с последующим их выворачиванием не образуются, Вселенная оказывается бесплодной, она не дает «потомства».

В общем, жизнь в череде бесконечных Вселенных возникает закономерно: больше «потомков» в ходе такого космологического отбора, напоминающего дарвиновский эволюционный отбор, имеют те Универсумы, параметры которых приводят к возникновению чёрных дыр, и эти же параметры (антропная конфигурация) благоприятствуют зарождению жизни.

И все-таки вопрос остается.

Каким образом из «звездного вещества», по сути, элементарного и распыленного в огромных пространствах, возникают сложнейшие биологические организованности - сначала первые химические соединения, затем - первые клетки, представляющие собой ансамбли взаимосогласованных органелл, потом - первые многоклеточные образования, первые растения, первые животные и наконец - человек.

Правда, основные этапы биогенеза (интегральной модели появления и развития жизни) сейчас более-менее установлены. В схематичном представлении, на примере Солнечной системы это выглядит так.

Сначала, как мы уже говорили, в кварк-глюонной плазме, образовавшейся после Большого взрыва, возникают атомы водорода, гелия, лития - идет первичный нуклеосинтез, в результате которого формируются гигантские молекулярные облака.

Далее гравитационный коллапс, сжатие материи внутри таких облаков, приводит к появлению первых звезд, а ядерные реакции в них - к образованию химических элементов со значительно большим атомным весом. Это уже звездный нуклеосинтез - формируется практически вся периодическая система химических элементов.

И в завершение, под воздействием ионизирующего излучения звезд, в облаках происходит синтез «кирпичиков жизни», простейших, но вслед за ними и достаточно сложных неорганических и органических соединений: появляются монооксид углерода, монооксид серы, окись азота, сероводород, хлористый водород, аммиак, формальдегид, ацетилен, метанол, муравьиная кислота, ацетатальдегид, этиловый спирт, ацетон.

Включается процесс химической эволюции.

Одновременно молекулярное облако, вращаясь вокруг новорожденной звезды, в данном случае Солнца, также под действием сил гравитации уплотняется, образуя протопланетный диск, а из него опять-таки за счет гравитационного уплотнения возникают планеты.

Весь процесс занимает от 10 до 100 миллионов лет.

Именно так сформировалась наша Земля.

Ну а получив локальную инсталляцию, будучи уже не распределенной по всей звездной системе, а сконцентрировавшись в пределах одной из конкретных планет, химическая эволюция существенно ускоряется. В первичной атмосфере Земли, насыщенной водным паром, аммиаком и углекислым газом, пронизываемой разрядами молний, ультрафиолетовым излучением, радиоактивностью горных пород, из простейших соединений начинают образовываться по-настоящему сложные органические вещества - сахара, липиды, десятки аминокислот, нуклеотиды и, как показали исследования, даже специфические рибозимы - молекулы рибонуклеиновой кислоты, РНК, способные к хранению и воспроизведению наследственной информации, собственных копий, то есть выполняющие функции ДНК.

Таким образом подготавливается почва для жизни.

Остается сделать лишь крохотный шаг, отделяющий живое от неживого.

И вот тут возникает интересный момент. Весь этот долгий и сложный процесс химической (пребиотической) эволюции, если обозреть его в самых общих чертах, становиться похожим на разворачивание гигантского по масштабам проекта, имеющего вполне определенную цель. Причем проекта продуманного и внутренне согласованного: каждый предыдущий его этап включает в себя последующий, а каждый последующий логично вытекает из предыдущего структурно-функционального состояния.

Словно исполняется космическая симфония, осмысленная и направляемая невидимым дирижером: тот взмахивает палочкой и начинают звучать струнные инструменты, еще один взмах - и мощным глубинным течением подхватывают их мелодию духовые. А вот сквозь музыкальный пейзаж прорастает тоненький голос флейты - сперва слабенький, практически неощутимый, но постепенно становящийся сильнее, сильнее, и наконец он заглушает собою все - как трубы Судного дня...

Однако где этот загадочный дирижер?

Почему мы не видим взмахов его указующей палочки?

Можно, конечно, считать, что данная космическая симфония есть, по сути своей, осуществление Промысла Божьего. Развертывается некое провиденциальное действо, эффектный спектакль, смысл которого выше нашего понимания.

Хорошо, предположим.

Но тут сразу же возникает очевидный вопрос: зачем Богу, если уж он существует, потребовалось идти таким долгим и трудоемким путем? Зачем ему были нужны все эти кварки, глюоны, громадные молекулярные облака, процесс химической эволюции, то есть возникновение органических соединений из неорганических, зачем ему понадобились цианеи, наполнившие кислородом атмосферу Земли, в конце концов зачем ему понадобились мейоз, репликация ДНК, спонтанные и непредсказуемые мутации - весь этот громоздкий, ненадежный, медленно работающий механизм уже биологической эволюции, все эти миллионы и миллиарды лет, когда искорка жизни, зародившаяся в космической пустоте, едва трепетала, готовая погаснуть в любую минуту? Если уж Бог, руководствуясь какими-то своими соображениями, решил создать жизнь и как венец ее - человечество, то пусть бы оно и возникло сразу, все, целиком, без промежуточных и в данном случае совершенно лишних этапов. При всемогуществе, коим Он обладает, тут нет никаких особых проблем. Или, если воспользоваться метафорой, зачем Бог вместо того, чтобы направиться к цели по прямой заасфальтированной дороге, двинулся через болото, узенькой, еле заметной тропой, с мучениями выдирая ноги из чавкающей трясины?

Нет, концепция Бога явно не является убедительной.

Вера слепа.

Она дает лишь иллюзию понимания.

Можно, правда, вернуться обратно, в координаты науки, и объяснить данный феномен все той же жизнетворящей антропной конфигурацией: набор абсолютно случайно возникших констант автоматически создает и приводит в действие этот удивительный механизм.

Происходит спонтанная самоорганизация сложных систем.

Так многие и считают.

Но что служит движущей причиной самоорганизации? Изначальная асимметрия Вселенной, вынуждающая материю как бы «сползать» - двигаться по указанной траектории? Или трансляция квантовых эффектов на макроуровень, неуклонно порождающая дифференциацию, внутреннюю неравновесность, а значит и развитие тех же сложных систем?

Или тут наличествует какой-то базовый скрытый фактор, выявить который науке пока что не удалось?

Ответов на эти вопросы у нас нет.

К концу недели он все же сдается. Попытки выжать воду из сухого песка ни к чему не приводят. Он и сам ощущает себя слепленным из глинистого песчаника - при движении слышит шорох трущихся друг о друга исцарапанных, мутных кристалликов. Ему нужна встряска, нужен кульбит, такой, чтобы вскипела загустевшая кровь, чтобы со звоном стукнуло яблоко по голове, чтобы песок в колодце тяжко осел и проступила бы сквозь него драгоценная влага.

Он перелистывает смс-ки, пришедшие к нему за последние дни, звонит в Клуб литераторов, тот самый, что жаждет пообщаться с Настоящим Писателем, и говорит, что готов провести у них мастер-класс - идиотское слово, но почему-то вытеснило привычное «встреча с читателями».

На том конце захлебываются от восторга:

- Когда угодно!.. В любой день!.. В любой час!.. Мы вас ждем!..

Договариваются они на завтра, на пятнадцать часов. Но уже в четырнадцать на другой день раздается звонок: референт сообщает, что Маревина внизу ждет машина.

- Да тут пешком дойти всего ничего.

- Это Терентий Иванович распорядился, так нам будет спокойнее...

И в самом деле перед Домом культуры уже скопилась толпа, человек триста-четыреста, машут флажками, приветственно вскидывают ладони, встречают как поп-звезду: выкрики, пищалки, аплодисменты, поднятые для съемки сотовые телефоны... Машина, издавая короткие предупреждающие гудки, медленно, упорным жуком, пробирается сквозь них к зданию.

- Не ожидали такого наплыва, - говорит референт. - Хотели перенести встречу в актовый зал, но воспротивился Биляков, руководитель Клуба, сказал, что это - только для членов его творческого объединения.

Вот тебе и спокойный город!

А на ступенях, ведущих к парадному входу, его уже ожидает мэр, лично Терентий Иванович, в джинсах, в клетчатой простецкой рубашке, похожий на американского фермера - наряд, подчеркивающей дружескую неофициальность. Приходится встать рядом с ним, на них тут же нацеливаются зрачками два монитора, и мэр говорит, явно для слушателей и зрителей, что он рад приветствовать выдающегося писателя, неутомимого деятеля культуры, автора многих замечательных книг, и от лица всех сограждан хочет выразить ему благодарность за то, что он согласился жить и творить в нашем городе!..

Стаей птиц вспархивают аплодисменты.

- А теперь хочу сообщить вам важную новость. Замеры, которые мы регулярно проводим, однозначно показывают, что расширение этих... наших... Проталин... резко замедлилось. Можно даже сказать, что оно практически остановлено. Да-да, дорогие сограждане, угроза, надвигавшаяся на нас,встретила решительное противодействие. И за это мы тоже должны быть благодарны нашему гостю!..

На площади перед ДК начинается сумасшествие. Кажется, что крики толпы звуковой силой своей раздвигают ширь неба. Цепь полицейских, предусмотрительно выстроенная перед ступенями, еле сдерживает напор сотен людей. Просовываются сквозь них штыри с микрофонами. Девушка, рыжая, явно крашеная, Марьяна, та самая, кажется, что уже писала ему, обозреватель местного телевидения, навалясь грудью на полицейского, выкрикивает вопросы. За гулом толпы их не разобрать. Да и не хочется разбирать, некогда: мэр крепко жмет руку Маревину, а затем, якобы от избытка чувств, обнимает его. Маревин настолько ошеломлен, что, будто рыба, выдернутая из воды, бестолково дергается в объятиях. Он не понимает, что происходит. Ведь он же еще ничего, вообще ничего не сделал. Он в тупике, он барахтается в хаосе мутных, тинистых слов, и, согласно гипотезе Зоммерфельда, кстати довольно спорной, сейчас не излучает творческую энергию, а, напротив, поглощает ее. Он чувствует себя самозванцем в короне, этаким неуклюжим Лжедмитрием в царских покоях, или, если точней, Хлестаковым, будоражащим своими фантазиями провинциальную глушь: курьеры, курьеры по улицам... тридцать пять тысяч одних курьеров!..

К счастью, времени на изматывающее самокопание нет. Его вежливо подхватывают под локти и влекут по коридору в аудиторию. Опеку над ним теперь принимает непосредственно Виляков, руководитель Клуба, Семен Сергеевич, как он шепотом представляется по дороге, лет шестьдесят, в костюме, благородная ухоженная седина. И, разумеется, тут же подсовывает Маревину свою книгу - глянцевый, в суперобложке альбом «Очерки Красовской земли»: вот, может быть, полистаете на досуге... Понятно, что это локфик, историко-краеведческая литература, оплачиваемая из городского бюджета - о том, вероятно, что Красовск основал непосредственно легендарный Рюрик, в крайнем случае, по его повелению, Дир или Аскольд...

Они поворачивают, услужливо открывается дверь, и Маревин оказывается в прицеле множества напряженных глаз. В комнате ни одного свободного места. И еще человек двадцать примерно теснятся, опираясь о стены. Тишина такая, что кажется: ее ничем не преодолеть. Все опять-таки ждут чуда: хождения по водам, сияния, раздачи рыб и хлебов. Вот сейчас Маревин скажет необыкновенные, в сердце проникающие слова и начнется для них, для всех новая жизнь. Мир волшебным образом преобразится. Исцелятся страждущие. Откроются небеси, где несть ни печали, ни воздыхания... И никто, кроме него, не знает, что ожидание это, как ни странно, взаимное. Он тоже ждет чуда, для того сюда и пришел. Жаждет спасения, хочет выбраться из мертвого сухого колодца. Он помнит, что однажды, расслабившись, рассказал ему знаменитый фантаст. Тот проводил встречу с читателями в петербургской физикоматематической школе, кстати места красивейшие: Мойка, как раз напротив Новой Голландии, есть в Петербурге, в Коломенской части его, такой таинственный закуток. Конец октября, сверкает во мраке дождь, мотаются от порывов ветра ветви деревьев. Все идет как обычно: разговор о литературе, о жизни, о творческих планах, о будущем, о том, как он, фантаст, начал писать, и вдруг, уже под конец, встал некий юноша и спросил: «Скажите, а какими вы хотите нас видеть?»...

- И тут я остолбенел, - рассказывал знаменитый фантаст. - Я вдруг понял, что передо мной именно будущее, вот эти мальчики, девочки скоро вырастут и создадут мир, который мы сейчас не в состоянии даже вообразить...

Так родился роман, переходящий теперь из поколения в поколение. Роман, который читают и, вне всяких сомнений, еще долго будут читать.

Вот для чего Маревин сюда пришел. Он тоже ждет чуда, пусть крохотного, пускай с ноготок, но ведь конце концов должно же оно воссиять. Его не пугает эта напряженная тишина. Он знает, что, выступая, может держать во внимании почти любую аудиторию. Конечно, не так, как известный всему Петербургу Борис Арефьев - тот вообще поет, словно райская птица Сирин, буквально завораживает слушателей, с первых же слов, способен говорить час, другой, третий, - никто в зале не шелохнется. Когда Арефьев объявляет открытую лекцию, у него на люстрах висят. Но и он, Маревин, тоже кое-чему научился. Он знает, как приручить это стоглазое, многоухое, капризное, будто ребенок, алчущее развлечений чудовище, готовое в любую минуту, если станет неинтересно, начать переглядываться, покашливать, потягиваться, откровенно зевать, превращая тем самым оратора в скучного клоуна. Аудиторию надо сразу же ошеломить, впрыснуть в их дряблые мозги пары обжигающего эфира. Пробудить от ленивой дремы, в которую они вечно погружены. Превратить из сомнамбул в бодрствующих, изумленных людей. И он преподносит им хорошую плюху, без всяких вступительных слов рассказывая историю, обкатанную им множество раз. Как однажды популярный ирландский прозаик Брендан Биэн читал в Дублинском университете лекцию о писательском мастерстве. Аудитория тоже была до отказа заполнена, слушатели стояли в проходах, сидели вокруг кафедры на полу. Так вот, Биэн взгромоздился на кафедру и предложил: «Поднимите руки те, кто действительно хочет писать?». Поднялся, естественно, лес рук. И тогда Биэн сказал: «Вы и в самом деле намереваетесь стать писателями? Я вас правильно понял? Да?.. Так какого черта вы тут расселись? Идите домой и пишите!»

В аудитории - оживление. По рядам даже прокатывается легкий смешок. Ну вот, кажется, он их зацепил. И чтобы они, эти молодые чучундры, не сорвались с крючка, Маревин, будучи опытным рыбаком, сходу засаживает еще один, тоже многократно проверенный. Он говорит, что выбранный ими путь почти безнадежен. Это вам не зачеты в техникуме сдавать. И дело тут не в трудностях публикаций, хотя да, поломаться можно, пока пробьешься в авторитетный журнал, очереди там, откровенно скажу: ой-ей-ей... и не в нежелании современных издательств, сугубо коммерческих, рисковать, печатая неизвестных авторов, хотя все они декларируют, что новые авторы им позарез нужны. Нет, все значительно хуже. Против вас будет работать неумолимая закономерность, даже хуже - суровый закон, состоящий в том, что литература относится в сегменту масштабируемой экономики.

- Объясняю простыми словами, - говорит Маревин, впитывая забрезживший в аудитории интерес. - Когда дантист ставит пломбу на зуб, то он не может делать это десяти пациентам одновременно. Он делает это последовательно, в порядке очереди, сначала одному, потом другому будет сверлить. Это немасштабируемая экономика. А вот писатель не пишет отдельную книгу каждому своему читателю, он пишет одну, но - как бы сразу для всех. И если книга оказывается талантливой, если ей повезет с судьбой, то ее прочтут сотни тысяч, может быть, даже миллионы людей. Вот это и есть масштабируемая экономика. А суровый закон ее заключается в следующем: в масштабируемой экономике девяносто процентов прибыли забирает верхний дециль, то есть верхние десять процентов топовых авторов. А оставшиеся десять процентов прибыли делят между собой оставшиеся девяносто процентов - те, кто по каким-то причинам в верхний дециль не попал. Причем это касается не только коммерческой литературы, но и художественной, распространяется вообще на любой деятельностный формат.

- Я понимаю, - продолжает Маревин, - что литература сейчас полна бенгальских огней. Разноцветными искрами полыхает премиальный процесс. Гремит по радио и по телевидению: премия - триста тысяч рублей!.. Премия - пятьсот тысяч рублей!.. Премия - три миллиона рублей!.. Звенят фанфары, болбочут критики, прокатывается буря восторгов... От этого всего меркнет сознание и кружится голова. Многим начинает казаться, что ведь это же так легко - быстренько забацать роман и проснуться знаменитым уже на следующий день!.. Морок, от которого прошибает озноб: вот они - слава, успех, признание - всего в трех шагах!... В определенной мере оно так и есть, но не забывайте, пожалуйста, что все это получит лишь верхний дециль, и даже не дециль целиком, а скорее - дециль дециля, более того - одна сотая, один процент от него. Здесь работает ошибка выжившего, слышали о такой? - помнят победителя, вскарабкавшегося на Эверест, но забыты сотни, тысячи тех, кто, приложив чудовищные усилия, потерпел неудачу при восхождении. Да и что такое успех? Не надо путать его с талантом. Эдвард Олби, американский драматург, прекрасно сказал: популярность не равна таланту, но и непопулярность тоже ему не равна. Это просто разные категории.

Он переводит дух.

В комнате - обездвиженная тишина.

Маревин понижает голос, придавая последующему особый вес и значение.

- На что может рассчитывать начинающий автор? Вы мне не поверите, вероятно, но рассчитывать он может на чудо. Да-да, не надо скептически улыбаться. Чудеса в литературе иногда происходят. Можно написать книгу и стать знаменитым писателем. Можно оказаться на авансцене в фокусе театральных прожекторов. Можно просиять новой звездой. Можно вознестись к небу на гребне волны...

Он, не торопясь, обводит аудиторию взглядом. Вот наконец и произнесено ясно, вслух то, чего все с таким нетерпением ждут.

То, чего ждет он сам.

Чудо.

Апофеоз литературного счастья.

Он на мгновение замирает.

Пусть оно свершится здесь и сейчас.

- Однако следует помнить, что у чуда тоже имеются закономерности. Слышали, быть может, такой анекдот - один человек обратился с жалобой к Богу: «Ну почему, Господи, ты ко мне так упорно немилосерд? Вон мой сосед: пьет, сквернословит, гуляет на стороне, в церковь не ходит, и живет прекрасно, все у него есть. А я соблюдаю все твои заповеди и молитвы, посты, поклоны тысячами кладу и ничего у меня нет, даже в лотерею ни разу не выиграл»... И тут разверзаются небеса, появляется Бог и спрашивает: «А ты, чуня, хоть раз купил лотерейный билет?» - Маревин делает короткую паузу. - Правда, у этого анекдота есть и другой финал. Бог выглядывает с небес, кривится: «Ну не ндравишься ты мне, чуня. Ну - не ндравишься, вот и все...»

Он пережидает очередные сдержанные смешки.

- Вторую версию давайте сейчас оставим. Будем считать, что она пока не для нас. А вот первая содержит в себе принципиальный момент: чтобы выиграть, чтобы обрести чудо, надо именно купить лотерейный билет. Вопрос один: как это сделать? И вот тут я могу дать вам реальный совет. Только имейте в виду, он для тех, кто действительно хочет писать - подчеркиваю: писать, а не бубырить, как на конвейере, бесчисленные коммерческие поделки. Совет самый элементарный. В мировой литературе существует всего пятьсот книг прозы, которые стоит прочесть. Пятьсот книг, если на бумаге, это примерно двадцать книжных полок средней длины. - Маревин поднимает указательный палец. - Так вот, эти книги надо прочесть. Повторяю, чтобы усвоилось: их надо прочесть. И еще раз скажу: надо прочесть. Из этих пятисот следует отобрать триста книг, которые вам понравились, и прочесть их по второму разу. Из этих трехсот отобрать где-то сто - те, что произвели на вас самое сильное впечатление, и прочесть - уже в третий раз. Замечу, труд не такой уж большой. Причем сразу предупреждаю: вы не станете после этого выдающимися писателями, более того, это даже не значит, что вы научитесь писать хорошо. Не надейтесь, так легко не прокатит. Зато вы обретете нечто более ценное - литературный вкус, который не позволит вам малякать всякую хрень. Вы уже не сможете писать плохо. Вот мой первый совет.

Он снова обводит взглядом ошарашенный зал. Девушка в первом ряду, ухоженная, симпатичная, в испуге даже прикрыла ладонью рот. В глазах ее светлая влага недоумения. Как это - прочесть пятьсот книг? Жизни не хватит... Да, это вам не ролики про кошечек на телефоне листать. И не пережевывать в полусонных мечтаниях сериал про Академию магии с героиней необыкновенной красоты, обаяния и ума.

- И вот вам второй совет, - говорит Маревин. - Бывает, конечно, что уже первая книга автора обретает успех. Но я вас разочарую: такое случается исключительно редко. Настоящий автор, как правило, начинается со второй тысячи написанных им страниц, а вся первая тысяча обычно идет на выброс. Иногда это называют «правилом десяти тысяч часов»: лишь проработав десять тысяч часов, автор достигает подлинных вершин мастерства. Мало иметь талант. Ведь что такое талант - алмаз, камешек, грязноватый, тусклый, невзрачный, выковырянный из земли. Его еще надо отмыть, огранить, выявить его естественный блеск, то есть превратить в сверкающий бриллиант. Да и не талант это еще, как правило, а только способности. Реализованные способности - вот что такое талант. Кстати, десять тысяч часов - не так уж и много. По четыре часа ежедневной работы - это примерно семь лет. Библию открывали? Я имею в виду Ветхий Завет. Иаков проработал семь лет, чтобы получить в жены Рахиль. Интересное совпадение. «И промелькнули они как семь дней, потому что любил он ее». Вот что я хочу вам сказать. Литература - это непрерывный тяжелый труд. Талант - это реализованные способности. Не вспашешь поле - ничего на нем не взойдет. Советую вам, прикиньте: а вы готовы работать семь долгих лет, чтобы получить алмаз, величиной с отель «Риц»?

Последней фразой он их добил. Вряд ли кто-нибудь в аудитории читал этот рассказ Фицджеральда. Ничего, запомнят, потом найдут в интернете. Зато как звучит: алмаз величиной с отель «Риц»!

Он, чтобы у них отложилось, выдерживает паузу.

Что бы еще такое сказать?

Маревин в раздумье.

Можно было бы привести, например, интересное рассуждение Карен Армстронг о том, что музыка трансцендентна, поскольку она воспринимается не разумом, а душой: ее нельзя пересказать словами, она не поддается концептуализации. Квартет Бетховена, скажем, не изображает скорбь, а пробуждает ее. А потому представляет скорбь не просто как личное переживание, а как собственно скорбь - нечто высшее, с чем мы через музыку соприкасаемся. Тем более это относится к языку, который имеет четко выраженные границы, и, следовательно, по этим границам тоже соприкасается с трансцендентным. А потому автор должен не описывать, а пробуждать. Эта трансценденция должна обязательно присутствовать в тексте, чтобы сквозь время сквозила вечность, сквозь быт-бытие, а сквозь слова - Логос. Иначе ни актуальная тема, ни изощренный сюжет не спасут, произведение все равно будет фанерой. Или как у Залеповича - аккуратно раскрашенным, пустотелым папье-маше.

Но нет, рано. Этого они пока не поймут.

И вообще: он их ошеломил, возможно пробудил от ленивой дремы, возможно, заставил задуматься.

Все, достаточно.

Пора переходит к вопросам.

И первый же, как Маревин и ожидал:

- А с вами самим происходили какие-нибудь чудеса?

Ну, разумеется, про чудеса им интересней. А про десять тысяч часов пропустили мимо ушей. Будем надеяться, что позже все-таки вспомнят.

А пока Маревин рассказывает, как попал в затяжной финансовый кризис: одно издательство, название и вспоминать не хочу, таких издательств, мотыльков суматошных, тогда было не счесть, выпустило его книгу, причем довольно большим тиражом, а с оплатой - тянуло, тянуло, кормило клятвенными обещаниями: буквально через неделю, буквально вот-вот... И тут - дефолт 1998 года, мотылек сразу же сдох, даже сотрудникам зарплаты не выплатили, директор исчез, года через четыре обнаружился где-то в Германии, о гонораре за книгу можно было забыть, накатывались тогда на страну такие цунами: волна схлынет - кругом обломки, битые стекла, грязь. Как жить, на что? Денег у Маревина в тот момент оставалось ноль рублей, хрен копеек. Работу себе искать? Так все везде закрывается. Помнится, вышел тогда из метро на Сенной, народу - жуть, все галдят, скапливаются у пластиковых ларьков: как покупать, чем торговать, по какой цене?... И вдруг из журнала, из электронного, что еще было редкостью, приходит письмо: не могли бы вы нам что-нибудь предложить? Послал им повесть, законченную неделю назад, напечатали дней через пять, тут же перечислили гонорар, причем раза в три больше, чем в бумажных журналах. А через пару дней свалилось второе письмо: поздравляем, вы стали победителем нашего конкурса на лучший рассказ о будущем. Он об этом конкурсе уже напрочь забыл, случайно набрел на него в интернете, что-то сдуру послал. И вот тоже - очень приличная премия. Жить стало можно. Ну как, конечно, не жить, хотя бы какое-то время существовать. Что для писателя, замечу в скобках, немаловажно.

- Повторяю: чудеса в литературе иногда происходят, и, что интересно, как правило, в ту минуту, когда меньше всего этого ждешь. Вспомните историю с «Гарри Поттером». Рукопись этой книги сходу отвергли двенадцать издательств. Роулинг пребывала в отчаянии, ведь как ей приходилось писать: урывками, гуляя с ребенком, на скамейке в садике или в кафе, даже письменного стола у нее не было, так же как и работы, жила на пособие. Наконец рискнул Барри Каннингем, из издательства «Блумсберри», и только лишь потому, что его восьмилетняя дочь случайно прочла две главы и потребовала продолжения. Тираж книги составил всего тысячу экземпляров, причем пятьсот, вы не поверите, просто раздали по библиотекам. Фактически - подарили. При этом Каннингем, добрый был человек, искренне посоветовал Роулинг все же найти какую-нибудь работу, поскольку шансов зарабатывать литературой у нее просто нет. Сейчас тираж книг о Гарри Поттере достиг пятисот миллионов, по ним снята серия фильмов, также имевших феноменальный успех...

В аудитории - почтительное молчание.

Глаза - горят.

Кто-то то ли кашляет от волнения, то ли сдавленно всхлипывает.

Тираж в пятьсот миллионов - это же не вообразить.

А Маревин, пока они не опомнились, напоминает, что знаменитый роман «Повелитель мух», рекомендую прочесть, получил от издательств двадцать один отказ. Вообразите - двадцать один! А позже именно за этот роман Голдинг стал лауреатом Нобелевской премии. Что Джон Гришэм получил шестнадцать отказов на свой роман «Время убивать», который к удивлению его самого стал всемирным бестселлером. И фильм по нему был поставлен очень приличный. Что Джон Ле Карре - надеюсь, слышали о таком? - на своего «Шпиона, который вернулся с холода» получил ответ из издательства: «безнадежно», а Урсула Ле Гуин на свой первый роман из другого издательства: «это невозможно читать». Да что там Ле Гуин! В конце концов это фантастика. Набоков, ныне признанный классик, нигде не мог напечатать свою «Лолиту», вышла крохотным тиражом в какой-то шарашке, специализирующейся на эротической литературе. И если бы «Лолиту» вдруг не заметил Грэм Грин, судьба Набокова могла бы сложиться иначе...

Этим он их опять ошарашивает.

А в завершение добавляет, что сам, прежде чем его стали печатать, получил двести отказов.

В аудитории кто-то ахает: двести отказов!

Всеобщее оживление.

Маревин сдерживает себя.

Хватит о чудесах.

Пусть лучше помнят про десять тысяч часов.

Он ждет: ну, кто задаст главный вопрос. Типа того, что когда-то, полвека назад, услышал в школе на Мойке знаменитый фантаст.

И тут девушка из задних рядов, не вставая, спрашивает:

- А как вы поняли, что должны стать писателем? Что вас к этому подтолкнуло?

Маревин даже слегка вздрагивает.

Вот это уже почти то.

Сколько ему тогда было лет - двенадцать, тринадцать? Или ближе к четырнадцати? Уже не вспомнить, был совсем мальчик. И вот этот мальчик лежит в пустой гулкой квартире, окна во двор, разгар лета, мать куда-то ушла, солнечная застойная тишина, он болеет, у него высокая температура, скарлатина или ангина, ему кажется, что по всему телу у него струится горячий электрический ток, из-за этого дневной свет тоже, как электричество, пожелтел. Мальчику скучно, он босиком шлепает к книжному шкафу, хотя вставать ему категорически запрещено, вытаскивает оттуда одну книгу, другую, и вдруг на обложке -женщина в лунном кисейном платье, мужчина в развевающемся плаще, ночное небо со стрелочками игольчатых звезд. И дальше (он, так и стоя у шкафа, начинает читать) - Затерянное Поместье, куда главный герой романа случайно попал, странный праздник со множеством по сказочному одетых детей, замок с башенкой, гладь озера, где отражается огненный фейерверк, музыка, наполняющая воздух томительным волшебством, и девушка, как бы сотканная из этого волшебства, берет его за руку, смотрит прямо в глаза... Это «Большой Мольн» Анри Алена-Фурнье. Трагически сложилась судьба у автора: написал один короткий роман, пропал без вести во время битвы на Марне, миллионы жизней сожрала Первая мировая война. Но вот роман, в отличие от автора, жив до сих пор, критики сопоставляют его с «Великим Гэтсби» Фицджеральда, кстати и в названии, обратите внимание, чувствуется параллель, а Джон Фаулз в одном из своих интервью сказал, что фантастическим сплетением грез и реальности «Большой Мольн» повлиял на его «Волхва».

Но это все позже. Это он узнает лет через пять, когда по-настоящему начинает читать. А пока мальчик заканчивает обычную школу, далее - университет, устраивается на работу в «ящик», то есть в закрытое, в режиме секретности, заведение, нормирует там предельно допустимые концентрации различных ядовитых веществ, не очень-то весело, но это девяностые годы, все вверх тормашками, работу найти нелегко. И вот однажды, подойдя к криостату (изготовить срезы, десять - двенадцать микрон из свежезамороженных образцов), видит на подоконнике забытую кем-то книгу: женщина в лунном кисейном платье, мужчина в черном развевающемся плаще... Взрывается в небе ослепительный фейерверк, зажигаются звезды, звучит прямо из воздуха музыка того же словесного волшебства. С недоумением смотрит он на подготовленный криостат: что я здесь делаю, разве этого я в жизни хотел? Тогда этот вопрос вспыхивает у него в первый раз. Через час он кладет на стол заявление об уходе, вспучивается мелкий скандал: молодой перспективный сотрудник, тянули его, помогали, все условия для него - и вот-те раз. Ученый секретарь изумляется: как же так? У вас же диссертация наполовину готова. Ну да, диссертация - «Влияние фосфорилированного альфа-прим цитразина на транспортные механизмы мембран».

И на это потратить жизнь?

В общем - шагнул в пустоту.

Ничего этого он сейчас не рассказывает: поворот интересный, можно самому его где-то использовать. Вместо этого приводит пример с Мураками - японский писатель: «Охота на овец», «Кафка на пляже», «Норвежский лес»... Так вот однажды, в юности, Мураками на стадионе «Дзингу» смотрел бейсбол. Ну какой стадион, чисто сельский, одно название, там даже скамеек не было оборудовано: простой склон холма, лежал, облокотившись, на пыльной траве. Играли «Карпы» и «Ласточки», обе - хиленькие, неудачливые команды, причем «Ласточки», за которую Мураками болел, вообще была из слабейших. Народа, естественно, никого, зрителей - он один. Кому интересна игра двух провинциальных команд? Тем более что «Ласточки» проигрывали с разгромным счетом. Казалось бы - все. Звенели в траве кузнечики. И вдруг один из ласточкиных игроков отбил тяжелейший мяч. И не просто отбил - совершил неожиданно длинный пробег, набрав за это кучу важных очков. И вот, потом Мураками вспоминал данный момент, будто что-то мягко спустилось к нему с небес, и он принял это спустившееся в ладони. Он не знал, что это было и почему - откровение, прозрение, внезапное проникновение в сущность вещей? Неважно. Главное, что это произошло. Явилось нечто, полностью преображающее обыденность. Как только резкий удар по мячу эхом прокатился над стадионом, жизнь Мураками перевернулась с ног на голову. Сразу после матча он пошел в магазин, купил пачку бумаги и ручку «Сейлор» за две тысячи йен: компьютеров тогда еще практически не было, а потом сел за кухонный стол и начал писать - не останавливаясь, работал всю ночь до рассвета. Через полгода его первый роман «Слушайте песню ветра» был завершен. И в тот же день - вот поразительное совпадение! - завершился бейсбольный сезон: провинциальная, задрипанная команда «Ласточки» вопреки всем прогнозам стала чемпионом Центральной лиги.

- И, извините, еще анекдот, - говорит Маревин. Он чувствует, что аудитория устает, пора закругляться. - Один человек в конце жизни начал изводить Бога. Твердил ежечасно: «Скажи, Господи, ну вот зачем я жил? Зачем вставал по утрам, давился в транспорте, сидел как проклятый на обрыдлой работе, зачем женился, воспитывал никчемных детей? Зачем вообще пришел в этот мир? Было ли у меня какое-то предназначение?» И сказал ему Бог: «А помнишь, лет двадцать назад ты ездил отдыхать к теплому морю? Разнежился за ужином в ресторане, и женщина с соседнего столика попросила тебя передать ей солонку?» - «Да, вроде бы что-то такое было...» -«Ты передал?» - «Передал» - «Ну - вот»... Что я имею в виду? Знаете, есть такая американская литературная идеологема: каждый американец, берущий в руки перо, мечтает написать Великий американский роман. Вот разница: можно передать даме солонку, а можно написать Великий роман. Можно протоптать скучную узенькую тропинку, а можно почувствовать, что есть нечто большее, чем ты сам, - стать демиургом, сотворить мир, который прежде не существовал. Во всяком случае попытаться. Или, как однажды заметил Рэй Брэдбери: каждый человек хоть раз в жизни должен попробовать броситься в пропасть, чтобы в падении отрастить крылья...

Ну вот, теперь действительно все.

Надо заканчивать.

Эта метафора наверняка врежется им в память надолго.

Нет, кто-то еще тянет руку.

- А вы сами верите, что литература может спасти наш мир? Я имею в виду - эту вашу копенгагенскую интерпретацию. Статистика здесь очень противоречивая...

Вот теперь - осторожно.

Вопрос этот задает режиссер, тот самый Эжен Смолокур, которому Маревин сказал про его спектакль, что «не светится». Обиделся, вероятно, явился специально, чтобы врезать в ответ. Да, осторожно, ни в коем случае не ввязываться в бессмысленную дискуссию.

И Маревин, аккуратно подбирая слова, скучноватым голосом повторяет то, что уже говорил в галерее Алле Борисовне. Это - про Библию и Коран. Разве что добавляет сюда Махабхарату, Авесту, Дао дэ цзин и даже Старшую Эдду - все они сформировали свои собственные реальности и зафиксировали их иногда на целые тысячелетия.

- Это священные книги! - выкрикивает взлохмаченный Смолокур.

- Да, священные. И вместе с тем - это книги. Древние мудрецы были ничуть не глупее нас. Но если хотите, есть и другие примеры. В свое время президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди прочел книгу Барбары Такман «Августовские пушки» - монографию о сползании мира в Первую мировую войну: как амбиции, самонадеянность и упрямство политиков привели к колоссальной бойне, унесшей жизни почти двадцати миллионов людей. Особенно его поразил необратимый процесс погружения в хаос в условиях острого международного кризиса. И по свидетельствам современников, Кеннеди в период уже Карибского кризиса, когда советские ракеты с ядерными боеголовками появились на Кубе, постоянно ссылался на книгу Такман, говорил: давайте не будем спешить, давайте не будем совершать рискованных и необратимых действий - сдерживал горячие головы в своем окружении, военных в частности, требовавших Кубу немедленно разбомбить и одновременно - нанести упреждающий ракетный удар по СССР. Как вы знаете, ядерной катастрофы тогда удалось избежать, кризис был разрешен мирным путем. И, быть может, мы все живы сейчас благодаря именно этой книге... Или можно вспомнить, это уже несколько позже, как президент Рейган прочел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, не по собственной инициативе, конечно, советники вынудили, и книга произвела на него такое сильное впечатление, что возник проект «Звездных войн»: Советский Союз был втянут в разорительную гонку вооружений. Чем это для него кончилось, вам известно.

Вот так - фактурой его задавить.

Чтобы даже писка не было слышно.

Смолокур, тем не менее, хочет сказать что-то еще. Однако Маревин, пользуясь прерогативами выступающего, останавливает его, резко повысив голос:

- А что касается нынешней ситуации, то вам никто окончательного ответа не даст. Есть факты, свидетельствующие о том, что всплеск творчества парализует Проталину и даже может ее ликвидировать, она испаряется почти без следа. Есть факты, их тоже много, свидетельствующие об обратном. Мое личное мнение таково. Создавая книгу, если это настоящая книга, автор как бы выходит за пределы реальности - в слепое ничто, в пространство, неосвоенное никем, даже богом. И он принимает вызов этого слепого ничто, создавая собственный мир, собственную пусть крохотную, но наполненную жизнью Вселенную. В этом смысле творчество становится аналогом Логоса, созидающим словом, перформативной речью, актуализирующей конкретный текст, и тем самым противостоит энтропии Проталин.

Жестковатой интонацией Маревин ставит здесь точку. Он доволен собой: неплохо он забабахал насчет перформативного текста. Не специалист фиг поймет. Смолокур все же пытается возразить, даже привскакивает, упираясь пальцами в стол. Но тут девушка, сидящая рядом, та самая, которая спрашивала, что Маревина подтолкнуло на писательский путь, хватает его за рубашку. Она и раньше выделялась в аудитории: другие лихорадочно конспектировали, записывая в блокноты, или, что чаще, - выставляя перед собой сотовые телефоны, а она просто смотрела, чуть подавшись вперед, но таким пристальным взглядом, как будто каждое его слово заучивала наизусть, даже губы у нее шевелились. Сейчас она дергает за рукав Смолокура, усаживая обратно. И одновременно, приходит на помощь Семен Сергеевич. Почуяв назревающий, словно нарыв, скандал, он встает и примиряющим жестом растопыривает ладони:

- Ну что же... Давайте поблагодарим нашего гостя за прекрасное выступление.

В зале - аплодисменты.

Смолокуру их не перекричать.

Семен Сергеевич поворачивается к Маревину:

- И, если позволите, небольшая просьба от нас. - Принимает поданную ему кем-то из-за спины прямоугольную папку. - Узнав о вашем приезде, мы объявили общегородской конкурс рассказов. Из ста десяти поданных произведений наше жюри, председателем коего я имею честь состоять, отобрало двадцать пять самых достойных. А лучшей наградой этим молодым финалистам станет то, что их рукописи прочтет Настоящий Писатель. И, открою секрет, не только прочтет, но - соберемся потом специально - выскажет свое мнение.

Маревин мысленно стонет. Куда бы тут спрятаться? Он знает, что такое читать рукописи начинающих авторов. Изматывающее занятие. Тем более что и папка, кожаная, с вытесненной эмблемой Красовска, устрашает своей толщиной.

Однако выхода нет.

- Прочту с удовольствием, - говорит он, надеясь, что фальшь в голосе не слышна. - Но заранее предупреждаю, что как рецензент я довольно суров.

Сергей Семенович энергично кивает:

- Тут как раз такой случай, когда строгость только на пользу пойдет. - Он весь расплывается, улыбка шире лица, машет кому-то в дверях. - И еще небольшой сюрприз. Заноси!..

Пятеро подростков торжественно, чуть ли не чеканя шаги, вносят и водружают на стол пачки книг.

Замирают, как в карауле.

Только литавров завывающих не хватает.

- Мэрия нашего города напечатала один из ваших романов, - говорит Биляков. - Завтра тираж поступит в книжные магазины. Не сомневаюсь, что его мгновенно раскупят. А для участников нашего творческого объединения - особый презент: пятьдесят экземпляров бесплатно. Надеюсь, Андрей Петрович не откажется их подписать.

- С удовольствием, - несколько уныло повторяет Маревин.

Пятьдесят экземпляров - это еще ничего. Ему приходилось подписывать и по триста, и по четыреста книг.

Пальцы немели.

Ну что же.

Взялся за гуж...

Он неслышно вздыхает и берет протянутую ему авторучку.

Проходит еще пара дней, наполненных солнцем, легких, пустых, призрачными тенями соскальзывающих в небытие. Прикосновение их совершенно неощутимо. За это время Маревин неторопливо просматривает произведения из конкурсной папки. Правда, сначала он все же, вдыхая запах свежей бумаги, крутит в руках изданную по распоряжению мэра свою «Маленькую Луну». И хоть это уже тринадцатая его книга, а все равно - чем-то таким шибает: сердце пропускает неровный нервный удар. Надо сказать, неплохо оформили. На обложке - темный, как будто вымороченный, потусторонний, полуночный Петербург: силуэты домов, ребра крыш, тяжелый, придавливающий реальность купол Исаакиевского собора, реденькие желтые окна тех, кто почему-то не спит. И над всем этим - в просвете вспученных облаков - нарывом, маленькая луна зловеще-красноватого цвета, зрачок иномирья из невообразимой дали наблюдающий за Землей.

Саму книгу Маревин даже не открывает И не потому, что зальет вдруг щеки краска стыда, не потому, что боится увидеть там полную чушь, нет, там не чушь, по ощущениям, вполне приличный роман, а потому, что хлынет и сомнет изумление: как он это вообще сумел написать?

Не в таком он сейчас состоянии, чтобы получить удар в лоб.

Зато в рассказах из папки, как и следовало ожидать, ничего интересного не обнаруживается. Сколько он уже таких папок перечитал! Все какое-то натужное, блеклое, бессодержательное, все какое-то сто раз жеванное-пережеванное, все - тщета, беспомощные потуги, мешанина слов, цепляющихся, как утопающие, друг за друга. К тому же у половины авторов проблемы с элементарной грамотностью. Особенно его умиляет девушка, пишущая под псевдонимом Риона Тэй: «Я ложила руки ему на плечи и шептала: ты - моя единственная любовь...» Впрочем, у остальных дело не лучше: рассогласование частей речи, неуклюжие, тупым топором вырубленные сравнения, вообще - словарный запас ниже плинтуса, а у двоих-троих попадаются фразы, над которыми еще Чехов иронизировал сто пятьдесят лет назад: подъезжая к станции, у меня слетела шляпа.

А ведь писалось искренне, от души.

Ну что же.

Такие, значит, у них теперь души.

Он сталкивался с этим и помимо Красовска. Явление, вероятно, повальное, охватывающее целые поколения. Он вспоминает, как Борис Арефьев однажды ему сказал, что за последние десятилетия массовая культура претерпела любопытный метаморфоз. В Античности наличествовали два четких статуса: народная культура, она же массовая - песни, пляски, сказания, ее создавал сам народ и сам же ее потреблял, а на противоположном полюсе - культура элит, составлявших тогда ничтожное меньшинство, ее создавали уже профессиональные художники, скульпторы, музыканты... Разделение произошло во времена Реформации. Католическая церковь, пытаясь вернуть к «истинной вере» людей, отпадающих в «ересь» (возникающий в Северной Европе протестантизм), создала мощный пласт аудиовизуала: церковную архитектуру, церковную скульптуру, церковную живопись, церковную музыку, имеющий индоктринальный характер. Народная культура при этом осталась прежней, самодеятельной, спонтанной, а вот в культуре массовой с тех пор начали работать профессионалы, необязательно гении и таланты, но мастера, привычно владеющие ремеслом. Продолжалось это до конца XX века. Даже с приходом всеобщей грамотности и, соответственно, расцвета литературы легкие, коммерческие жанры ее - детективы, фантастику, приключения и т.д. (что и есть массовая культура) - создавали именно профессиональные литераторы. Фаддея Булгарина, Евгения Салиаса, Валентина Пикуля вряд ли можно назвать выдающимися писателями своих эпох, но их профессиональный уровень сомнений не вызывает...

- Все изменил интернет, - сказал Борис Валентинович. Теперь каждый, необязательно профессионал, имеет возможность свободно размещать свои тексты в сетях. Народная культура получила грандиозный технологический базис, благодаря которому она, преобладая в численности носителей, заполонила собою все. Примером этого является нынешняя сетература, романы о попаданцах, вампирах, магах имеют десятки и даже сотни тысяч подписчиков. Произошла обратная трансформация, массовая культура снова стала народной: ее опять создает сам народ, и сам же с громадным удовольствием ее потребляет.

Впрочем, в боллитре, как теперь принято называть художественную литературу, ситуация нисколько не лучше. Тот же Борис Арефьев как-то сказал про одного известного автора:

- Человек он хороший, замечательный человек, человек образованный, умный, воспитанный, интеллигентный... - И сплел пальцы, со стоном подняв их к лицу. - Вот только зачем он пишет?

Здесь - это уже об авторах папки - возникал тот же самый вопрос: ну вот зачем они пишут, зачем?

А затем, это ежу понятно, что хочется чего-то такого, чего в их жизни заведомо нет: сняться в кино, стать знаменитым писателем, выйти перед тысячным залом на авансцену в цветном свете прожекторов. Тоска по несбыточному. Жажда признания, которую Платон считал главной причиной, определяющей действия человека: посмотрите на меня, услышьте меня, вот он я, неповторимый, единственный, я существую!.. Страстная погоня за лайками... Через три-пять лет у них это пройдет, утонет в тусклых повседневных заботах, в тягостях быта, в проблемах работы, жизнь замкнется, как моллюск в створках раковины.

Пробуровив папку насквозь, он в итоге обнаруживает всего пару рассказов, где вроде бы (или это ему просто кажется) что-то такое полуживое все-таки брезжит. Слабенько, правда, на уровне художественной погрешности, но он, так уж и быть, отмечает эти рассказы карандашом. Ладно, скажет о них пару ободряющих слов. И только уже ближе к концу, когда Маревин, позевывая, чисто механически перелистывает страницы, его вдруг что-то цепляет - будто прореха в той самой пленке, мешающей видеть реальность. Он поначалу чуть было не проскакивает этот рассказ, но возвращается, вздрогнув, и уже внимательно перечитывает его. Скромное название «На качелях»: две девочки взлетают вверх-вниз на доске, подвешенной к турнику. Городской летний дворик, стеклянный блеск солнца в окнах, запах горячей пыли, шелестящие, перешептывающиеся между собой тополя. Девочки раскачиваются все сильнее, сильнее, им и страшно, и одновременно их прохватывает восторг: выше тополей, выше крыш, выше всего, к облакам, к самому небу! Счастье отзывается в них суматошным всплеском сердец. Все в жизни прекрасно, но автор, в отличие от них и от читателя, знает, что с ними дальше произойдет. Одна сопьется, пойдет по рукам, и то ли ее убьют, то ли сама вывалится из окошка загаженного чердака, другая превратится в клушу с тремя детьми, больные ноги, свиноподобный муж, который, чуть ли не ежедневно наваливаясь, сопит над ней в потной постели, бухгалтер в какой-то задрипанной фирме, где сотрудники, офисные идиоты, не разговаривают друг с другом, а злобно шипят... Такой вот финал... Но девочки ни о чем подобном не подозревают. Они раскачиваются - все выше, все выше, все сильнее, сильнее... кренятся разлохмаченные деревья, перехватывается и рвется дыхание, вспыхивает в глазах изумительная небесная синь...

Маревин энергично растирает лицо. У него никаких сомнений, это, конечно, рассказ. Экспозиция немного затянута, половину, ну треть, прилагательных он бы тоже убрал, ни к чему, размывают повествование. И заодно поправить несколько деревянных фраз, торчащих из текста буквально остриями заноз. Автор - Дарина Грай, тоже, видимо, псевдоним. Ах, да!.. Он вспоминает: на конкурс все произведения подавались под псевдонимами. Вылетело из головы.

И все же - это рассказ.

Удивительно.

«Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно»...

Маревин вскакивает с тахты, несколько минут бессмысленно топчется по квартире. Ему хочется немедленно найти эту Дарину, обнять, чмокнуть в щеку, поздравить, наговорить всяческих комплиментов. Пеной поднимается нетерпение. Так некогда Некрасов и Григорович, прочтя «Бедных людей», в четыре часа утра прибежали домой к Достоевскому, захлебываясь от эмоций: новый Гоголь пришел!.. Он даже хватается за телефон, чтобы позвонить Семену Сергеевичу, узнать, узнать, кто такая Дарина, но тут же, сдержав себя, нажимает кнопку отбоя. Нет, минуточку, не надо пока этой восторженной суеты. Ведь известно, еще от неистового Виссариона: Гоголи, как грибы, не растут. В конце концов, он в этой гниловатой литературной среде уже достаточно долго - сколько таких мальчиков, девочек, наивных, подающих надежды, на его глазах были погребены под осыпью торопливых похвал. Проклюнувшийся талант, чтоб не зачах, конечно, нужно подкармливать, но если тем же компостом завалить его с головой, если залить слабый росточек питательным, но слишком концентрированным раствором, корни будут обожжены, свеженькие листочки увянут. И все, сливай воду, выключай свет: был автор - осталась пластиковая, но амбициозная кукла, бессмысленно трущаяся в тусовках. К тому же мелькает мысль, что, может быть, именно этот рассказ притормозил расширение тьмы - ведь что-то же, черт побери, подействовало на Проталину.

Возможно такое?

Вполне возможно.

А как же он сам? Так и будет пребывать в бесплодных мучениях? Перебирать внутри себя шелуху, оставшуюся от слов, пытаясь обнаружить в ней живое зерно?

А оно вообще там есть?

Он неожиданно замечает, что стоит вплотную к стене, опираясь ладонями и как бы отталкивая бежевую, ровно окрашенную поверхность, осторожно стучит по ней лбом - раз, другой, третий, стена подрагивает, это не бетонное перекрытие, скорее - тонкая, как картон, древесно-стружечная плита. И такая же точно стена, если пользоваться данной метафорой, отделяет его сейчас от мира словесных грез, воплощающихся в текст на бумаге. Тоже - тонкая, подрагивающая, ненадежная. Кажется, что стоит поплотней приложить к ней ладони, развести их, бормоча при этом соответствующее заклинание, и стена, прозвенев фэнтезийной магией, разойдется, открыв тот мир, в котором он только и может существовать.

«Качели», что ли, на него так подействовали?

Или вопрос, неточный, но все же затронувший суть, который кто-то из Литературного клуба задал ему два дня назад?

Или, быть может, и это, и то.

«Гарри, что нужно, чтобы написать книгу? - Это зависит.

- Зависит от чего? - От всего».

Вот именно - от всего.

Толстой прочел у Александра Сергеевича «Гости съезжались на дачу»... и начал писать «Анну Каренину», тоже со слов «Гости после оперы съезжались к княгине Врасской».

Фраза чудом каким-то вдруг стронула текст.

Так что - от всего, от всего!..

«Аркольский кризис» у него продолжался три года. Три года, подумать только, он обламывался, как проклятый, чтобы выбраться из этого удручающего тупика. Начинал что-то писать - тут же бросал. Начинал другое, вроде бы более интересное, снова бросал, усеивая квартиру скомканными листами бумаги. Переносил текст в компьютер и через минуту стирал, пытался его распечатывать - строки выползали убогие и слепые. Что-то вроде и брезжило в непроницаемой доречевой глубине, что-то вроде стремилось проклюнуться - билось всем телом о твердую пересохшую скорлупу. Но когда он пробовал выразить это брезжащее в словах, те тут же таяли, оставляя после себя, как от снега весной, отвердевающие грязью разводы.

У Ирши в отношениях с ним уже стали появляться снисходительные интонации:

- Да не мучайся ты так, не напрягайся - просто пиши.

Сама тогда печаталась непрерывно, причем сходу, с колес, без проблем, в одном, в другом, в третьем журнале; рецензии, в основном положительные, появлялись автоматически. Выдавала в то время чуть ли не по стихотворению в день, часто даже по два, усмехалась:

- Учись, вот как надо!

А чему там было учиться? Двигалась она по пути жизнерадостной Манечки Дольской, та тоже наматывала строчки целыми километрами, вроде бы и неплохо, но если читать не по отдельности, а подряд, сразу чувствовался самоповтор: одно и то же, словопомол с незначительными вариациями.

Маревин, стиснув зубы, молчал.

И ладно бы только Ирша. Но ведь и Зимайло, пень пнем, надувался в те дни, словно индюк: издал очередной детектив, как некая банда похищала молодых россиян, разбирала на органы и продавала на Запад. Тираж дюдика был несусветный. Какая-то критикесса, дура набитая, назвала этот опус метафорой современности. Ну разумеется, литература никому не нужна - нужна жвачка, которую можно жевать без усилий. И если бы на встрече в Литклубе он поинтересовался, кто читал Андрея Зимайло, поднялось бы, вероятно, как минимум пять-шесть рук. Все же фильм в свое время прошел. А назови он Меркина или Розальчука - хлопали бы глазами. Это - молодость. Маревин помнит, как он сам в их возрасте, прибегая домой из университета, не умывшись, не переодевшись, накалывал со сковородки холодные слипшиеся макароны и целыми пластами запихивал в рот. Мать кричала: «Дай хоть я разогрею, положу мясо, овощи, соусом их полью!» - Нет, некогда, он хотел есть. Молодость - это голод. «Каждый молод молод молод / В животе чертовский голод / Будем лопать пустоту / Глубину и высоту»... Вот они и лопают пустоту. Правда, спросим, а где сейчас Андрюнчик Зимайло? А так же, как Эрик наш Манукян, за последние десять лет выпустил лишь одну тощую книжечку писательских анекдотов, хиленькую такую брошюрку, за свой счет, микроскопическим тиражом. Долго впаривал ее всем, кого знал, в надежде на отзывы, в ответ - угнетающая тишина. По слухам, кто-то рассказывал, подрабатывает ныне Андрюнчик охранником в универсаме.

А ведь тогда изрекал без тени сомнений:

- Большая литература - это литература больших тиражей.

Не сам, конечно, придумал. У кого-то стащил.

И Лемехов, лепила услужливый, тискал тогда книгу за книгой, каждая минимум на двадцать печатных листов. А в промежутках обхаживал критиков на их страницах в сетях: какие они все умные, талантливые, чутко понимающие литературу - выжимал рецензии, нарабатывал связи в премиальных жюри. Примитивный, но действенный метод: хвали всех - в ответ похвалят тебя. При встречах участливо спрашивал:

- Как дела?

В глазах - плохо скрываемое торжество.

Как же - настоящий писатель.

Даром, что тот же Борис Арефьев, который за тридцать лет их знакомства слова дурного ни о ком не сказал, перелистав очередной опус Лемехова, заметил:

- Пишет, как сухое бревно пилит: туда - сюда, туда-сюда...

Непонятно, как он тогда выжил. Настоящее чудо, какие, напомним, изредка в литературе случаются. Тут он, выступая в Клубе, не преувеличивал. Однажды они с Иршей, спустившись по ступенькам к воде, сидели, свесив ноги, на набережной канала. Как раз в центре загадочного петербургского Семимостья, где из одной точки можно увидеть одновременно аж семь мостов. А если там встать в седьмой месяц года, седьмого дня месяца да еще в семь часов и загадать желание, то оно непременно исполнится - нужно лишь четко его представлять. Он, правда, тогда ничего особенного не представлял. Был точно такой же долгий, изнемогающий от света август, город, погруженный в тягостную каменную жару, россыпь солнечных бликов на мелких зеркальцах волн. Отмечали очередную иршину публикацию, пили сухое вино из бумажных стаканчиков, и Маревину тогда тоже казалось, что он смотрит на все это как бы со стороны. Стена не стена, но что-то отделяло его от реальности. Так смотрят на этот мир души, навечно заключенные в рай.

Даже Ирша это заметила:

- Что с тобой?

- Не знаю... Точно умер уже, но все еще жив...

- Не говори глупостей.

Толкнула его плечом.

Они равнодушно поцеловались.

- Фу-у-у... - протянула Ирша. - Ты в самом деле как неживой...

Ну - неживой.

И, кстати, почему такое имечко - Ирша?

А потому что - сама рассказывала - в детстве не могла произнести Ириша, как ее называли родители.

Средняя гласная пропадала.

Так и осталось.

Маревину это нравилось.

- Ну давай перецелуемся, - предложил он.

И тут вдруг послышалась бодрая музыка, выплыл из-под моста прогулочный длинный кораблик с флажками и лентами, трепещущими на ветру. На палубе под аплодисменты гостей кружилась невеста в фате. Маревин на них как-то очумело уставился: надо же, а люди - живут. Кораблик прошествовал мимо и скрылся за следующим мостом, свернул в русло Фонтанки, исчез в светлом мареве дня. И уволок с собой пелену, отделяющую их друг от друга. Мир неожиданно затрепетал. Ирша вдруг откровенно и горячо прижалась к нему. Теперь поцелуй их был полон обоюдного нетерпения. Обжег ухо шепот: идем, скорее, идем!.. А Маревин, уже поздно вечером, вернувшись домой, отключил телефон, интернет, чтоб было меньше соблазнов, и за неделю, почти не вставая из-за стола, написал одну из лучших своих повестей - свадьбы там не было, как-то она не понадобилось, зато мельком, именно мельком, упоминалось о том, что в одном из крохотных греческих монастырей уже полторы тысячи лет ежевечерне поют гимн «Свете тихий», приносящий успокоение в мир, и поэтому сам мир существует.

Существует, пока плывет этот кораблик.

Существует, пока монахи, внося зажжённые свечи, поют этот гимн.

Но ведь они его до сих пор поют.

И этот кораблик ведь до сих пор весело скользит по воде.

И они с Иршей все так же сидят на набережной, прислонясь друг к другу плечами.

Ничто не земле не проходит бесследно.

Простая мысль, а почему-то раньше ему в голову не приходило.

Так вот кораблик плывет!

Маревин быстренько приводит себя в порядок, переодевается, скатывается по лестнице, чуть было не уткнувшись в Фаину, которая как раз в этот момент взялась за перила.

Ах, да!

Сегодня же день уборки.

Опять-таки вылетело из головы.

- Здравствуйте, Фаина Имельдовна!

Называть просто по имени пожилую женщину, как рекомендовал референт, ему все же неловко.

- Здравствуй, здравствуй, писатель!.. Вижу, куда-то торопишься? Ну и правильно, а то совсем уж закис.

Она медленно, с одышкой, поднимается по ступеням.

Маревин же нетерпеливым шагом минует тени под вязами, поворачивает на проспект, по которому ползет сонный троллейбус, - солнце просвечивает его насквозь, внутри ни одного пассажира, - и минут через пять оказывается перед дверями кафе, прикрытыми матерчатым тентом. Время около четырех, мертвый период - внутри его встречает светлая пустота. Лишь две девушки, склонившись над чашечками с латте, щебечут о своих девичьих проблемах. Тут же из этой пустоты образовывается Лара - свеженькая, энергичная, как будто утро сейчас, а не середина душного дня.

Умеет себя подать.

- Вам как всегда?

Взгляд - откровенно горячий.

Такой же, как у Ирши на набережной канала.

И сегодня Маревин отвечает ей тем же.

Откровенно горячим взглядом.

Вот так.

Впервые, с тех пор как зашел в это кафе.

У Лары чуть вздергиваются вверх брови. Скатывается секунда и растворяется в бесконечности времени. Обмен невербальными сообщениями завершен. Согласие достигнуто, говорить уже ничего не надо, разве что обозначить необходимые технические подробности. И Лара, принеся, как обычно, кофе с ломтиком лимонного пирога, расставляя тарелочки на столе, не глядя, на пределе слышимости шелестит:

- С той стороны... дверь рядом с парадной... Через десять минут... - И, вернувшись за стойку, кричит в проем служебного хода: - Веруня, подмени меня до пяти, есть кое-какие дела...

Через десять минут, допив кофе и кивнув, как бы прощаясь, Веруне, Маревин огибает здание и оказывается во дворе перед указанной дверью. Она приоткрыта, за ней - сумрачный коридор, уставленный вдоль стены коробками чуть ли не до потолка. Далее - еще одна дверь, свет из нее яично-желтой панелью перечеркивает темноту. Ну что же, понятно, куда идти. Кабинет у Лары довольно просторный: письменный стол с перекидным бумажным календарем, офисного вида диван, пара стульев, холодильник, слегка посапывающий мотором. Лара стоит у зарешеченного окна: силуэт гитары на фоне солнца, пробивающегося снаружи.

- Долго же ты раздумывал, - говорит она.

Маревин пожимает плечами:

- Не был уверен, прости...

- Почти две недели ждала... - Лара делает шаг вперед.

Сами собой, до страстной близости тел, смыкаются лихорадочные объятия. Летят на стол, на пол блузка, юбка, рубашка, звякают выпавшие из кармана джинсов ключи. Обнажение сущности происходит с кинематографической быстротой. Первые прикосновения - до вздрагиваний - обжигают. Чуть не падает стул, на который они натыкаются. В тишине слышно их мятущееся, порывистое дыхание. Начинает скрипеть диван, продавливаемый мерными возвратно-поступательными движениями. Лара чуть выгибается, приподнимая грудь, и запрокидывает назад лицо. Веки у нее опущены. Из горла, нет, прямо из сердца выпархивают невесомые вскрики. В каких мирах она сейчас пребывает? Где вообще пребывают женщины в моменты, когда они не помнят самих себя? Маревин, например, точно знает, что он пребывает сейчас в феврале одна тысяча девятьсот сорок шестого года, пригород Москвы, дачи, укутанные пластами снега: «На озаренный потолок / Ложились тени, / Скрещенья рук, скрещенья ног; / Судьбы скрещенья»... Пастернак приехал тогда в гости к какой-то приятельнице и, забыв адрес, бродя по ночному поселку, увидел в одном из окон колеблющийся огонек.

Некстати мелькает мысль: а где должна находиться свеча, чтобы тени от нее «скрещеньями» ложились на потолок? Даже если на пол поставить, все равно не получится. Это физически невозможно. Но ведь стихи (это он понимает в следующую секунду), стихи - это и есть утверждение невозможного.

Иначе это уже не стихи.

- Не о том ты думаешь, - внезапно говорит Лара.

Они уже лежат на диване, бессильные, словно выброшенные на берег кораблекрушением.

- А ты знаешь, о чем я думаю?

- Ну... у тебя... такая... расплывчатая... пелена в глазах...

Пелена у него, оказывается, расплывчатая. Маревин хочет спросить, не пора ли ей обратно в кафе. Ему хочется побыть одному, вслушаться в себя: не расползлась ли стена, отделяющая его от мира. Но он понимает, что это было бы крайне невежливо. И с чего бы эта стена расползлась: он сейчас не в загадочном Семимостье, не на набережной, мимо которой проплывает кораблик. Он вспоминает, как однажды Борис Поренков (старый приятель, завкафедрой, занимается антропологией современности) сказал ему, что любовь превратилась ныне во «взаимный обмен опциями наслаждений»: ты мне так, а я тебе в ответ - вот этак. Прав был Борис Васильевич. Хотя не совсем: это не любовь, это секс, именно то, что у них с Ларой и происходит..

- Ну что ты молчишь?

А вот это уже из Хемингуэя: «Если бы еще не нужно было разговаривать с ними».

Он нехотя отвечает:

- Нет слов.

- Как это нет? Я тебя разве не вдохновила?

В голосе ощутима ирония.

- Еще как вдохновила! - с той же иронией восклицает Маревин. - Только знаешь, слова... их надо беречь... Как деньги, не тратить на пустяки...

Лара, скосив глаза, смотрит на него сбоку:

- Не умеешь ты врать, а еще писатель.

- Писатель не врет, он фантазирует, - возражает Маревин. - И даже не фантазирует, а... как бы это сказать... превращает черновик в чистовик, чувства - в текст, переплавляет фрагменты быта, этот затхлый металлолом, в новую жизнь. Это и есть копенгагенская интерпретация. Слышала о такой?

- Как-то слишком уж умно... - говорит Лара. - А ты попроще не можешь? Так, чтобы даже я поняла?..

Снова ирония. К счастью, ответа Лара не ждет, рассказывает, что закончила сдуру технико-механический колледж. А что? Другого в городе нет, разве что - филиал института легкой промышленности, «тряпка», как его у нас называют. Париться потом на заводе, естественно, не захотела, также сдуру, честно тебе признаюсь, открыла кафе: взяла кредит в банке, родители помогли, и вдруг - пошло, пошло и пошло... уже почти десять лет, как она в этом крутится. Что еще? О муже она умалчивает, и, как догадывается Маревин, на то есть причины, имеется дочь, окончила колледж, сейчас она у родственников в Ижевске, знаешь, тут все-таки Проталина эта, ну и отправила: береженого бог бережет. Роман Пастернака она, разумеется, не читала, зато видела старый фильм с Омаром Шарифом, какая там фантастическая ледяная церковь, изумительная красота...

Ну и так далее, не слишком обременительно, но и особого интереса у Маревина не вызывает. Ясно, что ей надо выговориться. Тем более что рядом - известный писатель. Есть чем гордиться. «Сколько их, женщин, на руках которых умер Шопен». Опосредованный, но древний инстинкт: статус самки в обезьяньей стае зависит от статуса самца, при котором она «состоит». Маревин украдкой посматривает на часы.

Пора это заканчивать.

Только - чем?

Слов действительно нет.

Или, быть может, повторить акт любви?

Он колеблется.

И тут как спасение раздается откуда-то с пола писклявое мяуканье телефона...

На выезде из города джип слегка притормаживает, к ним присоединяется военный пикап серо-зеленого цвета, с четырьмя автоматчиками на борту. Все четверо - в шлемах, в бронежилетах, у каждого над левым плечом - штырек полевой рации. Теперь они возглавляют процессию.

На вопросительный взгляд Маревина мэр объясняет, что лично он ни в каких призраков, выходящих из бездны, не верит, в косматых инопланетных монстров - тем более, это все лабуда, но вот, - кивок на полковника Беляша, - Артем Богдасарович распорядился.

Полковник, не поворачивая головы, говорит:

- Есть приказ министра обороны от третьего августа о мерах безопасности в районах появления Аномалий. И есть инструкция министерства обороны от того же числа о порядке действий в этих районах при возникновении критических ситуаций.

- Значит, у нас критическая ситуация? - осторожно спрашивает Маревин.

Полковник молчит, лицо у него отрешенное, а мэр после неловкой паузы говорит:

- Сейчас подъедем, все сами увидите. Тут, в общем, недалеко. Лучше посмотреть собственными глазами...

В голосе и вообще в атмосфере салона чувствуется напряженность: вот-вот начнут проскакивать по всему джипу грозовые разряды.

Что случилось?

Маревин не понимает.

Впереди показывается блокпост. Двое караульных всматриваются в их кортеж и без разговоров, откозыряв, поднимают шлагбаум. Маревину так и хочется поинтересоваться: зачем эта очевидная показуха? Ведь сплошного оцепления Проталины нет, блокпост можно запросто обойти стороной. Вон тут какой лес кругом. Но он не спрашивает, потому что знает ответ: есть приказ министра от третьего августа, есть непререкаемая инструкция военного министерства, вообще - есть головы, сделанные из мореного дуба, и никакой здравый смысл их не пробьет. Хорошо еще, что паника насчет Вторжения улеглась. Он отчетливо помнит те панические, оголтелые месяцы, когда «Кембриджская четверка», тогда, собственно, она и заявила о себе в первый раз, в манифесте, озаглавленном ни много ни мало как «Час “Ч” наступил», возвестила, что Проталины являются особыми подпространственными червоточинами, иными словами - порталами, ведущими в иные миры, а несколько популярных сайтов, подхватив эту мысль, как по команде, закричали о межзвездной экспансии. Сумасшествие охватило тогда, казалось, весь мир: ждали, что вот-вот из непроницаемой тьмы хлынут на Землю полчища инопланетных чудовищ - на грозной технике, которую ни один земной снаряд не пробьет, паля из бластеров, сверкая несокрушимой броней... К Проталинам стягивались войска, двигались в клубах выхлопов танковые колонны, из ближайших пунктов эвакуировалось гражданское население, срочно перенацеливались ракеты с ядерными боеголовками...

Странно, что никто тогда не нажал на кнопку «пуск».

А что сейчас?

Джип тормозит на границе живого леса. Дальше тянутся мертвые, бледно-пепельные, осевшие книзу стволы - ветви обвисшие, с листьев покапывает тягучая слизь. Это так называемая «серая зона», вроде бы безопасная, анализы производились не раз, но и долго в ней находиться все же не рекомендуется. Солдаты, попрыгав из кузова, тут же развертываются охранным полукольцом: двое впереди, оружие наготове, один справа, другой слева - настороженно зыркают по сторонам. Идти, к счастью, всего метров сто. Лес расступается, открываются на той стороне долины Могутка и Крутояр - громадное пространство, наполненное солнечным воздухом.

- Ну вот, смотрите, - несколько сдавленным голосом произносит мэр.

- Могу дать бинокль, если надо, - в свою очередь, суховато предлагает полковник Беляш.

Все хорошо видно и без бинокля: черный язык Проталины вплотную подошел к железной дороге. Он еще не слишком широкий, но уже очень отчетливый, словно пролили на траву и кустарники загустелую тушь. Причем основание языка разбухает и лагуной неземной черноты протягивается в сторону города.

- Прыгнула, сволочь, сразу метров на двести, - говорит Терентий Иванович. - Это буквально за последние двадцать четыре часа. Представляете? Если она и дальше будет продвигаться с такой же скоростью, то к нам, извините, придет пушной зверь песец. Через неделю будем в полной блокаде. Выходит, рано обрадовались. - Он поворачивается к Маревину. - Что скажете? Вы же у нас главный эксперт.

Маревин смотрит как зачарованный. Он впервые видит Проталину не по фотографиям, не по телевизору, не по роликам, которых в сетях пруд пруди, а воочию, непосредственно, прямо глаза в глаза. Эффект совершенно иной. Тут уже не загустелая тушь, не черная краска, выплеснутая на землю, или как еще ее можно было бы охарактеризовать, тут, несмотря на спокойную, тяжеловесную, почти зеркальную гладь, нечто отвратительно-чужеродное, неестественное, абсолютно несовместимое ни с чем, что он знал до сих пор - будущая могила Земли, беспредельное зло, пленкой растекающееся по миру. Она даже чувствует слабенький химический запах, едва уловимый, но неприятно впитывающийся в сознание. И пусть сотни анализов, пусть тысячи взятых из воздуха проб не обнаружили до сих пор никаких посторонних веществ, многие, живущие рядом с Проталинами, также жаловались на него. Возможно, чисто психологическое явление. А возможно, и не чисто психологическое. Вон Яков Границкий на недавнем симпозиуме в Локарно прямо сказал, что Проталины - это не «квантовая деградация материального», как полагают эксперты ЦЕРНа, не «второе поколение кварк-глюонных, редуцирующихся до виртуальности черных дыр», а другая жизнь, принципиально иная форма ее, которая тоже присутствует в нашей Вселенной, и как всякая жизнь проявляющая себя в неудержимом распространении. То есть это все же Вторжение, но не агрессивной техногенной цивилизации, чего поначалу мы боялись больше всего, а некой «плесени», бактериального мата, колоний простейших, не обладающих ни разумом, ни сознанием. И если эти колонии победят, если они нас сожрут, а ни на что иное простейшие не способны, жизнь во Вселенной отнюдь не исчезнет, она лишь переродится в нечто совершенно иное.

Из-за запаха, вероятно, он пребывает в каком-то странном оцепенении и не сразу улавливает, что вокруг него разгорается серьезный административный конфликт. Начинается он, как Маревин соображает, с какого-то экскаватора. Какой еще, ради бога, там экскаватор? Экскаватор-то, объясните, пожалуйста, здесь при чем?.. Ах, да!.. Прищурившись, он наконец замечает неподалеку от ближнего края Проталины зубастый вздернутый ковш с комками грязи на нем и массивную ярко-желтую громодень с гусеницами почти утопленными в земле. Понятно, пытались отсечь Проталину рвом с водой, была одно время достаточно популярна такая гипотеза: поскольку Проталины не образуются на дне морей, рек, озер, что-то там, как считают физики, связанное с поверхностным натяжением, сложнейшие математические расчеты, аналитическая топология, Маревину ее не понять, Созой де Камп, кажется, это установил, то их расширение можно предотвратить водной преградой. Где только тогда, как проклятые, не копали! И ладно бы там Париж - Париж, и так устоит, но вот Пуатье, например, окружили специально прорытым водным каналом. А уж трехсоткилометровый, глубиною в шесть метров, титанический ров, протянувшийся по границе Саудовской Аравии с Йеменом, вообще своего рода рекорд. Но затем - и довольно быстро - выяснилось, что это все ерунда, водная преграда не помогает, Проталины запросто образуются на другой ее стороне.

И вот, пожалуйста, работяги, которым было поручено огородить рвом Красовск, бросили ценную технику.

Попробуй теперь ее оттуда достать.

Неудивительно, что мэр возмущен.

Однако экскаватор послужил лишь запалом. Уже через пару минут оппоненты, схлестнувшись, сползают с него на совершенно иную тему. Полковник, тыча пальцем в склон Крутояра, говорит, что там - посмотрите - начали возводить общежития для переселенцев:

- Рассчитываем принять минимум три тысячи человек. Но можем и больше, тысяч пять-шесть - в крайнем случае палатки для них поставим...

А мэр, энергично жестикулируя, перебивая его, утверждает, что ни о каком переселении речи не может быть. Стоит заикнуться об эвакуации, и город в три дня опустеет.

- Представляете, какая начнется паника? Уедут не только обычные граждане, между прочим, имеющие на это полное право, но и специалисты, которые вам так нужны. Ничем их будет не удержать!..

Столкновение у них яростное, как неуправляемая ядерная реакция. Слова так и брызжут, ладони острыми взмахами режут воздух на части. Причем тлеет во всем этом некий едкий подтекст, который ни Терентий Иванович, ни полковник Беляш предпочитают наружу не выводить, он и поддерживает огонь разногласий.

В конце концов оба поворачиваются к Маревину. Звучит требовательный вопрос, смысла которого он в первую секунду не понимает.

Мэр повторяет каким-то клокочущим голосом.

Видимо, с середины:

- ... во многом, Андрей Петрович, зависит от вас... Что мы еще можем для вас сделать?

Это уже почти крик.

Маревин от неожиданности отступает на шаг.

Смысла вопроса он все равно не улавливает.

Зато скомканным и разгоряченным сознанием воспринимает нечто иное.

Нечто уже совсем запредельное.

Он вдруг начинает отчетливо чувствовать зыбкость земли, на которой стоит...

Самое странное, что сразу же привлекает внимание в жизни, зародившейся на Земле, это ее необыкновенная стойкость. Какие бы катаклизмы ни обрушивались на планету, какие бы ни проносились по ней всесокрушающие ураганы, как бы ни растрескивались, с грохотом обламываясь, материковая твердь, трепетный огонек жизни, казалось бы, уже погребенный завалами, неутомимо пробивался сквозь них и начинал светить вроде бы даже с обновленной энергией.

Характерным примером здесь может служить циановый кризис, «кислородная катастрофа», разразившаяся еще в начале протерозоя, около 2,5 миллиардов лет назад. Жизнь тогда чуть не погубила сама себя. Дело в том, что одними из первых биологических образований, появившихся на Земле, были сине-зелёные водоросли, точнее - цианобактерии (цианеи), вдыхающие углекислый газ и выдыхающие кислород. Естественных врагов у них не было и потому цианеи быстро - в геологическом смысле, конечно, - заполонили собой практически весь мировой океан, сделали атмосферу Земли кислородной и тут же начали массово гибнуть, поскольку именно кислород был для них самих ядовит. Фактически они задохнулись в собственных экскрементах. Все, пьеса жизни, на первый взгляд, завершилась, упал занавес, погасли софиты, сцена опустела, здание земного театра погрузилось во мрак. Объяла его вселенская тишина... И вдруг произошло настоящее чудо: резко активировались аэробы, то есть организмы, потребляющие кислород, возникшие в результате случайных, «слепых» мутаций и до того разрозненные, еле тлеющие в мелких «кислородных карманах». Биосфера Земли вывернулась наизнанку. Доминирующее положение в ней теперь заняли эволюционные маргиналы. Кроме того выяснилось, что аэробное дыхание энергетически более выгодно, чем анаэробное, а кислород, накопившись в ощутимых количествах, сформировал в стратосфере озоновый слой, который начал защищать все живое от опасного ультрафиолетового излучения.

Жизнь не погибла, напротив, она двинулась вверх во эволюционной шкале, разворачивая один драматургический акт за другим.

Вместе с тем кислородная катастрофа или кислородная революция, это как посмотреть, явилась, отнюдь не единственной и, судя по дальнейшим эксцессам, не самой масштабной угрозой. Даже утвердившись на всей планете, как бы прочно освоив и заполонив все ее сферы: сушу, воздух и океан, обретя необыкновенное разнообразие форм, жизнь то и дело колебалась на грани тотального исчезновения. В истории Земли, по крайней мере в той ее геологической длительности, в том эоне, который носит многозначительное название фанерозой, известны минимум пять катастрофических вымираний, каждое из которых вполне могло оказаться последним. Наибольшие потрясения вызвало Великое пермское вымирание, случившееся около 250 миллионов лет назад и порожденное падением гигантского метеорита, от которого сохранился кратер диаметром в 500 километров, скрытый ныне под ледяным щитом Антарктиды. Удар был сравним со взрывом тысяч атомных бомб. Волны землетрясений прокатились по всем континентам. Произошел резкий всплеск деятельности вулканов. В атмосферу было выброшено колоссальное количество углекислого газа, а также метана и серы, скачком выросла глобальная температура, началось закисление океанических вод. Тогда с лица Земли исчезло около 90% биологического разнообразия. Для восстановления биосферы потребовалось около тридцати миллионов лет. Правда, все было не так однозначно. Эта катастрофа имела не только негативные следствия: тотальное пермское вымирание как бы «открыло дорогу» для становления архозавров, то есть предков динозавров и птиц, а кроме того тогда же появились и первые примитивные млекопитающие, которым, в свою очередь, «открыло дорогу» последующее, тоже катастрофическое, мел-палеогеновое вымирание.

Словно и в самом деле какая-то незримая сила подпитывала энергетику жизни, оберегала ее, не позволяя совершенно угаснуть даже во времена глобальных космических катаклизмов. И не просто подпитывала и оберегала, а буквально принуждала ее к обновлению, обращая на пользу самые тяжелые ситуации, упорно, ступенька за ступенькой проталкивая ее вперед - от беспозвоночных существ к позвоночным животным, от амфибий к рептилиям, от рептилий к млекопитающим, а далее - к приматам и человеку. Причем процесс шел с нарастающим ускорением: интервалы спокойствия между большими биологическими и далее социальными трансформациями становились ощутимо короче - от сотен миллионов к десяткам миллионов лет, от них - к сотням тысяч и даже просто к тысячелетиям. От гигантских эонов - к эрам, от эр - к вполне обозримым, локальным периодам, от периодов - к эпохам, которые знаменовали собой уже чисто человеческую историю. Как будто незримая сила эта предчувствовала, что время, отпущенное ей, вовсе не безгранично и торопилась достигнуть цели, пока не исчерпала себя.

И вот тут возникает еще один странный момент.

Имеется в виду возникновение разума.

Странность же его заключается в том, что хотя разум и давал роду хомо стратегические преимущества: благодаря ему хомо сапиенс стал видом, безраздельно доминирующим на Земле, царем природы, создав цивилизацию и культуру, но тактические преимущества разума далеко не столь очевидны. Выживание хомо эректус, человека прямоходящего, непосредственного предшественника человека разумного, вполне могли обеспечить и развитые инстинкты: стайная охота, которая существовала уже в мире животных, использование примитивных орудий, что освоили еще австралопитеки.

Судя по всему, разум не являлся эволюционной необходимостью.

Более того, образование второго канала наследственности, то есть передача навыков жизни не через инстинкты, автоматически, а через процесс образования и воспитания, отягощало вид хомо сапиенс большими дополнительными усилиями. А увеличение размеров мозга, тоже связанное с разумностью, сделало роды у женщин трудными и опасными, к тому же ребенок, по сравнению с потомством животных, появлялся на свет недоношенным, совершенно беспомощным, он требовал долгого детства, непрерывной заботы со стороны матери, таким образом женщины в значительной мере выключались из хозяйственной деятельности племени.

То есть нагрузка в связи с появлением разума была очевидной, а преимущества - эвентуальными, сугубо предположительными. Тяжелое обременение им ощущалось уже сейчас, а позитивный эффект должен был обнаружиться лишь в отдаленном будущем.

И если рассматривать данный процесс в рамках классической теории эволюции, то совершенно неясно, как такой признак, не дающий немедленных преимуществ для выживания, мог вообще закрепиться в результате естественного отбора.

Невольно приходится вновь обращаться к идее провиденциализма: некая Сила, стоящая вне всяких материально-физических категорий, буквально проталкивала человечество по предначертанному пути, конечная цель которого пока скрыта от нас или, быть может, вообще - выше нашего понимания.

- Ты что тут делаешь?

Вопрос - глупей не придумаешь. Но Маревин растерян. Вот уж не ожидал гостей.

Тем более - гостьи.

Тем более - бог знает какой.

Девушка поднимается на ноги - с площадки лестницы перед дверью, на которой расположилась.

- Жду вас...

Это - испуганным шепотом.

Она стоит на ступеньку выше него, лица их сейчас примерно на одном уровне. Маревин машинально щелкает клавишей, желтым маревом загорается лампочка под потолком. Он поспешно выключает ее. Уже смеркается, накрапывает мелкий дождь, в стеклянной галерее, при свете они будут видны, как внутри фонаря. И все же у него отпечатывается на сетчатке глаз: прямые волосы, вроде каштановые, вроде чуть ниже плеч, темный блеск глаз в щелях прищуренных век, невесомое, на бретельках, платье сильно выше колен, предназначенное подчеркнуть, а не скрыть телесный ландшафт.

Вечно акцентированный, бессознательный женский призыв.

- Зачем? - спрашивает он.

Хотя немедленно понимает зачем. Есть такой сорт девушек, мотыльков, в беспамятстве летящих на соблазнительное сияние литературы. Восторженные идиотки, считающие, что этот огонь их подхватит, что он их высветит, вознесет. Что благодаря ему они тоже начнут сиять. Ясно, что и гостья, нежданная, скорее всего из таких. Уже осознавшая, но по молодости переоценивающая силу девичьих чар. Думает, что если она обольстительно улыбнется, если предложит ему то немногое, что девушка может дать, он торжественно возьмет ее за руку и введет в сверкающий Храм Искусства.

Идиотка, как есть.

А вот тебе - хрен!

Все будет наоборот.

Он сейчас возьмет ее за ухо и выведет отсюда - сразу и навсегда.

Маревин мысленно стонет. Как это ужасно не вовремя! Он измотан напряженной долгой поездкой к Проталине, где на обратном пути полковник Беляш, пощелкивая плотно сложенными в скелете костями, безостановочно наседал на мэра, требуя объявить в городе чрезвычайное положение, а Терентий Иванович всячески от этого уклонялся, не отказывая напрямую, но и не давая согласия, напоминая своими увертками резиновый мяч: нажмешь на него - вмятина, отпустишь - восстанавливает ту же форму. Дело тут, как Маревин в конце концов догадался, заключалось в чисто бюрократических хитросплетениях. Полковник не мог объявить чрезвычайное положение сам: город, в отличие от заводского поселка, в его юрисдикцию не входил, а без формального объявления, без согласия гражданских властей нельзя было начать принудительную эвакуацию.

- Я вам предлагаю реальный план: и людей спасем, и производство не остановится, - повторял он мерно и ровно, будто с силой вворачивая в стену шуруп. - А так что? Заводы - ёк, гигнутся, страна останется без огневого щита. Думаете, нас за это поблагодарят?

- Насчет щита вы преувеличиваете, - отвечал ему Терентий Иванович, вроде мягко и вежливо, но давая понять, что за этой внешней податливостью - металл. - Дело ведь не только в нашей стране. Вон, послушайте, что сообщают в дневных новостях: рост Проталин ускорился по всему миру. Ненамного, всего на три десятых процента, и тем не менее - установленный факт. Ученые утверждают, что это закономерность: чем больше масса Проталин, тем они быстрее растут. Тонет весь мир, с кем вы собираетесь воевать?

- Меня не интересует весь мир, - настаивал полковник Беляш. - Мы отвечаем не за него, а за вполне конкретный участок. Солдат на передовой не обязан знать, что происходит на всей линии фронта. Его долг - до конца защищать свой окоп. И, может быть, именно на этом окопе, на этом отчаянном рубеже наступление противника удастся остановить.

Оба они время от времени апеллировали к Маревину - чисто условно, поглядывая лишь вскользь, не ожидая поддержки. Тот в ответ неопределенно кивал: слышу, слышу, но своего мнения не имею.

Меня тут нет вообще.

А после того как полковник Беляш, так ничего толком и не добившись, уехал к себе, Терентий Иванович, потоптавшись у входа в мэрию, неохотно сказал - выдавил, странно озираясь по сторонам:

- У вас могло сложиться превратное впечатление. Но тут не борьба амбиций, тут дело сложнее. Если Беляш получит в городе власть, а в случае чрезвычайного положения он таки получит ее, то выгребет Красовск подчистую, оставит одни руины, в переносном смысле, конечно, а копошиться на этих руинах придется нам. - И добавил, вздохнув глубоко, чуть ли не простонав. - Надежда, Андрей Петрович, только на вас.

Ну что тут можно было сказать? Маревин вообще не хочет вдаваться этот административный конфликт. Он всю дорогу, как раз для того, чтобы не встрять меж двух жерновов, листает свой телефон, и у него голова распухает от хлещущего из сети кипения новостей. Оказывается, на первом плане сейчас отнюдь не Проталина, не новое расширение бездны и не судьба нашей Земли. На первом плане сейчас уникальная операция, которую для спасению десятка жирафов проводит в Восточной Африке французский спецназ. Вся сеть, сто миллионов в прямом эфире, ахая, стеная от умиления и пуская слезу, наблюдает, как перепуганных длинношеек, поднимают в громадных неводах на вертолетах и, буквально вырвав из пасти Проталины, перевозят в ближайший национальный парк. Спасены! Всеобщий вздох облегчения, всеобщий безграничный восторг. Президент Маркой, комкая белоснежный платочек, обещает, что этот день навсегда останется во французской истории. «День жирафа» - так он предлагает его назвать. И уже мельком, в подбор, не более чем на десять секунд о менее важных событиях: колонны беженцев на дорогах, бредущих неизвестно откуда неизвестно куда, внезапный прорыв Проталины к самому центру Бордо, столкновения полиции со студентами в Нанте, баррикады в Сорбонне, очередной двухсоттысячный марш «Черных американцев» на Вашингтон, войска перед Белым домом приведены в состояние боевой готовности... И как вишенка на сливочном торте - выступление Генерального секретаря ООН: «Не стоит впадать в растерянность. Не стоит в этой ситуации выяснять, кто прав, а кто виноват. Нам следует объединить усилия. У современного человечества достаточно и научных знаний, и производственных мощностей, чтобы предотвратить катастрофу»... Дружные аплодисменты в зале. Ну да, конечно, сейчас объединятся и быстренько предотвратят. Только вот - жирафов сначала спасут...

А поясняющим комментарием к речи Генерального секретаря звучит статья в «Гардиан», озаглавленная «Ковчег не для всех», где сообщается, что ЮНЕСКО намерено вынести на утверждение Генеральной Ассамблеей ООН вопрос о создании Международной космической станции на три тысячи человек - с громадной оранжереей, там будут выращиваться фрукты и овощи, с колоссальными биореакторами для хлореллы и криля (они станут основой питания), с атомными реакторами, рассчитанными на работу в течение минимум ста лет, с солнечными подстанциями (тоже источник энергии), с генетическими банками земных растений, животных, полезных бактерий. Своеобразный цивилизационный архив. «Мы обязаны сохранить основы земной культуры, земного многообразия, это наш долг». Часть СМИ мгновенно переосмыслила данный проект, назвав его планом по спасению не Земли, а очень узких элитных групп. То есть им, по-видимому, понятно, что все человечество уже не спасти. Спастись бы самим. Ну конечно, а чего еще можно было от них ожидать?

Не лучше вести и из родимых осин. Откликаясь на призыв президента РФ «принять все меры для подъема российской культуры, особенно художественной литературы, считать это национальной задачей номер один», в Петербурге начинает вещать новый телеканал «Просвет», «целью которого будет знакомить читателей с лучшими образцами современных стихов и прозы». Вот и ссылка на пресс-конференцию организаторов. Ну, посмотрим, кто там. Боже мой! Весь обезьянник наш сюда набежал. Унылый Виталя Бобков, как всегда, жует что-то невнятное, но вместе с тем ясно, что президента он всецело поддерживает и одобряет. Затем, естественно, господин Залепович, как и подобает живому классику, изрекает нечто туманно-возвышенное, взгляд при этом - в необозримые дали: вижу то, чего не видит никто. Ну и, разумеется, наш Паша Лемехов, куда ж без него, долдонит что-то о духовной аристократии, уши вянут: уже тридцать лет проворачивает через мясорубку этот протухший фарш. Разбуди среди ночи - так и поползет из него. Прочел когда-то «Философию неравенства» Бердяева, главу восьмую, и теперь пересказывает ее своими словами. Самого Николая Александровича, впрочем, ни звуком не упоминает, зачем?.. Н-да, нашелся аристократ!.. И по обыкновению жмется сбоку Санчик Мурсанов, слова ему тут не дают, молодой еще, но в свою тесно спаянную компанию уже принят: недавно получил премию «Созидатель». Квадратно-гнездовое название. Впрочем, выражает тенденцию: в жюри там все тот же неутомимый Бобков. А в плане издательства «Помпус», где Саша Мурсанов главный редактор, стоит очередная книга Витали. Вот как это делается у нас: Бобков вручает Мурсанову премию, Мурсанов издает книгу Бобкова. Называется это тусовка, и главный принцип ее можно сформулировать так: свой в тусовке не тот, кто хорошо пишет, а лишь тот хорошо пишет, кто свой. И телеканал они будут вести соответственно.

Ну их всех к богу в рай!

Маревину неприятно на это смотреть. Он даже чувствует тупое плотное давление за грудиной. Воздух как будто сгущается. Его больно глотать. Стенокардия, что ли? Впрочем, это быстро проходит. Но остается след в виде тревожной неопределенности. Неужели все-таки прав Фиц Зоммерфельд, не побоявшийся написать в своей скандальной статье, что псевдотворчество, которое порождает современная псевдокультура, не резонирует с Логосом, поддерживая его и тем самым порождая онтологическую витальность, а, напротив, истощает и глушит конвекцию Космоса, вычерпывая оттуда энергию. Если так, то и новый телеканал будет делать все то же самое, но, благодаря охвату аудитории, вдвое-втрое сильнее.

Или Зоммерфельд все-таки ошибается?

Логос как феномен полумифический здесь ни при чем?

Черт бы побрал эту копенгагенскую интерпретацию - каждый толкует ее по-своему.

Он уже собирается убрать телефон: хватит, и так двадцать минут потратил на эту тягомотную опупень, но тут вновь тяжеловато поднимается Виталя Бобков и скорбным голосом предлагает вспомнить всех тех, кто отдал жизнь за нашу культуру, за нашу литературу, за наше существование на Земле... И сообщает: пришло трагическое известие... Андрей Зимайло... прекрасный петербургский писатель... прозаик... автор многочисленных книг... наш коллега... наш приятель... наш друг...

Виталя сваливает башку на грудь, словно висельник.

У Маревина сквозь все тело продергивается болезненная тонкая ниточка.

Андрюнчик Зимайло?

Не может быть!

В новостной ленте, в топе сообщений агентств, этого пока нет.

Он поспешно набирает в поисковике название города. Да, действительно... сегодня в четыре утра... совершенно внезапно... никто этого не ожидал... в очередь на эвакуацию Сертопольск даже не был внесен... кольцо Проталины сформировалось возле него едва ли наполовину...

И вдруг - буквально за пятнадцать минут.

Хлоп!.. и вместо Сертопольска - черное бездонное озеро.

Ничего себе!

Значит, нет больше Андрюни Зимайло.

И хоть Маревин этого чморика презирал - за его глупость, за его крикливую необразованность, энтропию тот, например, произносил, исключительно как энтрОпия, за его вечное напыщенное хвастовство, дескать, вот-вот, уже завтра, напишет гениальный роман, даже кличку ему прилепил капитан Лебядкин, так его с тех пор, за глаза, разумеется, и называли, но все же ниточка дергается, грозя порвать что-то внутри.

Какая все-таки литература жестокая вещь! Зимайло, конечно, беспросветный дурак, но ведь как он, несчастный, мучился в последние годы: книг нет, денег, соответственно, тоже нет, никто, кроме узкого круга таких же обмылков, его за писателя не считает, на мероприятия не приглашают, вообще не зовут никуда, и - страшная зависть-ненависть к тем, кто обладает хоть какой-то известностью. Забвение для писателя - это ад. Ирша как-то по секрету рассказывала: сидели у него теплой компанией, выпивали, закусывали, телевизор еще зачем-то врубили, и вдруг, надо же, - оп, ты, выступаешь на каком-то круглом столе; Андрюнчик прямо-таки закричал, замахал руками: переключите!.. Ну что, переключили на соседний канал, а там - оп, снова ты, беседуешь с некой критикессой о литературе. Так Ирша клялась, что Андрюнчик прижал ладони к лицу, раскачивается на стуле, слезы сквозь пальцы текут, бормочет, всхлипывает, ни слова не разобрать... Зависть - она, как проказа, выедает человека до мозга костей.

А ведь когда-то даже у Андрюни Зимайло что-то приличное брезжило.

Первые две-три повести были вполне ничего.

Куда это все потом испарилось?..

В общем, сил у Маревина нет совсем.

Вместо голоса - хрип:

- Ну так и что?

У девушки слова подпрыгивают от волнения:

- Я просто... хотела узнать... ну... как мой рассказ?

Какой еще к черту рассказ? Ему не до рассказов сейчас.

- Ну - «На качелях».

Маревин вздрагивает:

- Что-что?

Она повторяет:

- Рассказ называется «На качелях».

- Так ты... это... м... м... м... извини... сейчас вспомню... Дарина Грай?.. Псевдоним? А как настоящее имя?

- Пока пускай будет Дарина.

Понятно.

Хочет быть загадочной и красивой.

Дело ее.

Маревин секунду колеблется.

Быстро, ладонью, смахивает пыль со ступенек:

- Садись.

- А вы разве... не пригласите меня... к себе?

Еще чего! Разбежалась! Чтобы весь город потом судачил об этом. Пусть даже сейчас их не видит никто, но ведь по воздуху полетит, уже завтра будет обсуждаться в том же кафе. И это вам не кувыркание с Ларой, которое, несомненно, тоже вниманием не обойдут, но по поводу Лары скорей одобрительно: дескать, слышали, этот-то наш - какой молодец!

Значит, настоящий писатель.

Везде успел.

Нет, с Дариной будет иначе, скажут: закружил наивной девочке голову.

На молодняк его потянуло.

- Тебе сколько лет?

- Двадцать четыре.

Ну вот.

Он опускается рядом с ней на ступеньку. Оставляя на всякий случай между собой и Дариной отчетливую дистанцию. И все равно ощущает доносящийся от нее запах духов - весенний, тревожащий, невольно пробуждающий жизнь.

Это - мешает. Маревин не сразу находит подходящие к моменту слова. Но все же, зацепившись за то, что уже само возникло при чтении, говорит, что рассказ у нее очень приличный, интересный, живой, с сильным эмоциональным накалом...

- То есть литературные способности у тебя, безусловно, имеются, теперь надо превратить их в настоящий талант: огранить и отшлифовать, чтоб засверкало до яркой боли в глазах...

- Да, я слышала ваше выступление в Клубе.

Ну конечно! Маревин теперь припоминает ее - та девушка, которая ничего не записывала, лишь смотрела, а потом дергала Смолокура, чтобы тот уселся на место и не мешал.

Так она из театра?

Вот оно что.

Это ничего не меняет.

Пусть хоть из оперы и балета.

- Если слышала, то тем лучше, - говорит он, устраиваясь поудобнее. И, не теряя времени, переходит к затянутой экспозиции. Что вообще характерно для начинающих авторов: ты топчешься, мнешься, точно пробуя воду ногой. Все это лишнее, читателя сразу же надо окунуть в сюжет с головой. Сразу же, сразу! Чтобы он опомниться не успел. И в качестве иллюстрации рассказывает ей о Юрии Трифонове. Тот как-то опубликовал повесть в журнале, две части, в двух последовательных номерах, и один из его приятелей, не разобравшись в чем дело, первую часть пропустил, прочел сразу вторую - позвонил, захлебываясь от восторга: вот так, старик, поздравляю тебя, и надо писать, начинать не с начала, а именно с середины, ничего не разжевывать, лупить прямо в лоб, ошарашивая читателя, обрушивая на него текст, как ливень!.. У Юрия Валентиновича тогда аж что-то щелкнуло в голове: ведь и правда, не надо ничего объяснять. Читатель не идиот, без того все поймет. А если не поймет, не сможет, значит, написано не для него.

Хороший пример.

- Не читала, - несколько обиженно говорит Дарина.

- Прочти обязательно. Собственно, это знаменитый принцип Хемингуэя: в тексте можно опускать все что угодно, но при одном условии - сам автор должен это опущенное хорошо себе представлять.. И даже больше - следует опустить, оно все равно будет там чувствоваться, придавая повествованию глубину. Чем меньше прямых объяснений, тем лучше. Ты меня понимаешь?

- Да-да...

Дарина мелко-мелко кивает.

Похожая на игрушку, у которой, чуть тронешь, и на пружинке закачается голова.

Впрочем, это не означает, что она таки поняла: слушать и слышать - принципиально разные вещи.

Так же как чувство и порожденный им письменный текст.

Расстояние часто - как до Луны.

Уж кому-кому, а Маревину это известно.

- Это твой первый рассказ?

- Нет, были еще.

- Сколько?

- Штук пять...

Н-да... Если бы пятьдесят. Ну не пятьдесят, хотя бы пятнадцать, можно было бы оценить художественный потенциал. А пять рассказов -это почти ничего. Значит, по-настоящему она до сих пор не писала, так - пописывала время от времени, как и десятки тысяч других.

У Дарины между тем влажно поблескивают глаза.

- Я когда про конкурс услышала, когда узнала, что вы приедете к нам... Меня что-то торкнуло... Села и за восемь часов написала этот рассказ, с начала и до конца. Не вставая из-за компьютера - спину не могла потом разогнуть...

Маревин поднимает указательный палец, чтобы ее прервать.

- Говоришь - торкнуло?

- Да...

- А ты это состояние помнишь, когда тебя торкнуло? Восстановить его можешь?

- Наверное...

Однако в голосе - заметная трещинка.

Дарина не убеждена.

- «Торкнуло» - это очень важно, - не опуская палец, медленно говорит Маревин. - Скажу даже: важнее этого для писателя нет ничего. Это Голос Неба, пожалуйста, извини за выспренность, это музыка Сфер, то, что выше, лучше и интересней тебя, то, чем ты, раз уж взялась за перо, обязана стать, демиургом, превращающим в нечто слепое ничто, создающим из пространства небытия свою маленькую мерцающую галактику, искру жизни, который не было бы без тебя. Вот, что важно. Если уж торкнуло, если тебя торкнуло по-настоящему, значит можно писать.

Маревин чувствует, что его слишком несет.

Это уже не объяснения никакие, а косноязычные глоссолалии. Но он также чувствует, что проваливается в далекое прошлое. В те необыкновенные, чудотворные дни, когда, шагнув в пустоту, положив на стол заявление об уходе с работы, он вернулся домой, включил равнодушный компьютер и, ошалелый, вдыхая искрящийся воздух, благодаря буковкам на экране, волшебным образом обретающим плоть, за два месяца, как выразилась Дарина, не разгибаясь, нафурычил странную повесть о человеке, тоже писателе, а еще и самодеятельном философе, который, вероятно, слегка свихнувшись, сумел создать некий магический «абсолютный текст», то есть текст, который обращает грезы в реальность. Кстати - та же копенгагенская интерпретация. Но тогда Маревин о ней понятия не имел. И была в этой повести городская каменная жара, тополиный пух, целыми облаками взметывавшийся с асфальта, пустынные петербургские улочки, безумный дворник, бродящий по ним с топором, призраки, являющиеся герою и настойчиво требующие, чтобы он этим своим абсолютным текстом их немедленно воплотил. Слегка корявая получилась повесть, слегка неуклюжая, местами надуманная, особенно в тех эпизодах, где автор гнал «от себя», но, несомненно, несомненно, живая. Впервые тогда он почувствовал, что значит трепещущий жизнью текст. Позже Маревин, даже видя очевидные недостатки, все-таки не пытался в нем ничего дорабатывать - боялся, что, пусть чисто технически, повесть и станет лучше, но живость ее, эта самая, будет утрачена.

А далее, практически без перерыва, - разве что дня три слонялся по комнате, словно по неведомому ранее краю земли, - точно так же, залпом, не разгибаясь, написал еще одну повесть - снова о Петербурге, где из его метафизической сущности начали проступать все прежние времена: и бушующая эпоха Петра, и застылая эпоха Николая Первого, Незабвенного, и советская сталинская эпоха периода кошмарного «ленинградского дела»... И все это вклинивалось в современность, и разламывало ее, и превращало в фантасмагорический хаос, где метался главный герой... И сразу же, теперь уже без всякого перерыва, сама собой начала возникать у него третья повесть - о древнем, из мифологического прошлого Звере, более тысячи лет дремлющем под Петербургом: медленно течет его белесая кровь, редко бьется его земляное холодное сердце, но каждый такой удар прокатывается по городу бурями или наводнениями, и видит этот Зверь страшные сны, и они овеществляются в истории Петербурга.

Практически целый год он пребывал в каком-то сомнамбулическом состоянии - ни сон, ни явь, одно сплошное литературное наваждение. Падал за окнами неправдоподобно пушистый снег, нарастали бесшумно, неотвратимо фантастические сугробы, отсыревал воздух весной, свежей зеленой опушью одевались в сквере деревья, тени белых ночей фосфоресцировали в квартире, хлестали дожди, барабаня по стеклам крупными, тяжелыми каплями, и вновь смыкались черные петербургские дни, когда целые сутки озарялись лишь желтым электрическим светом. Сложилась в результате целая книга, «петербургский текст», как классифицировал это известный московский филолог: дескать, существует некий вечный «петербургский роман», и каждый автор, прикоснувшийся к магии города, вписывает в него собственную главу. Книгу, к его удивлению, удалось довольно быстро издать, и тираж был хороший, и последовали в дальнейшем несколько внезапных переизданий. Чем-то она аудиторию зацепила. Появился даже десяток-другой весьма положительных отзывов. Но главное - Маревин это до сих пор ощущал - ему этой книгой удалось что-то сказать. И это он также в те необыкновенные дни впервые почувствовал. Причем сам бы не мог объяснить, что именно он сказал, но ведь сказал, сказал, в этом никаких сомнений у него не было. Сказал то, что сказал. А что конкретно сказал, - пусть этим занимаются время и критики.

Он возвращается обратно, в реальность:

- Не понял...

- Я говорю: разве вы верите в бога? - удивленно переспрашивает Дарина.

Маревин, в свою очередь, удивлен: это еще здесь при чем? Ах да, он же упоминал Голос Неба. Но ведь для него - это просто метафора. Хотя, если вдуматься, есть, вероятно, некая опережающая реальность, то, чего еще в мире не существует, но что может осуществиться, если облечь это в соответствующие слова.

Черт бы ее побрал!

Опять копенгагенская интерпретация!

Как это все объяснить девушке, которая закончила обычную среднюю школу?

Нет, не стоит, он и так чересчур увлекся.

К тому же он замечает, что и первоначальной четкой дистанции между ними уже практически нет. Дарина как-то незаметно, по миллиметру, к нему придвинулась. Они теперь сидят, соприкасаясь плечами, он чувствует жар и дрожь, которые она источает. Мельком фиксирует, что это можно где-то использовать, картинка так прямо и просится в какой-нибудь романтический эпизод. Или даже лучше в кино, кульминация отношений героя и героини: сумерки, в которых мир расплывается, как чернила в воде, стеклянная галерея, вкрадчивый шорох дождя по крыше, они будто отгорожены от всего - есть вещи, которые не придумаешь, не сочинишь, девичий голос, прерывающийся от волнения...

Да, расстояние между ними исчезло. Дарина обнимает его, тычется в ухо, прижимает к щеке пылающее лицо, бессвязно и торопливо шепчет, что внутри у нее все горит, клубится, не может спать, лежит полночи, ворочаясь, подергиваясь как в лихорадке, открыв глаза, уставившись непонятно куда; не знает, как превратить эту лихорадку в слова, ничего у нее не выходит, все перепутывается, слипается в ком, но чувствует вместе с тем, что просто обязана эти слова сказать. И ради этого она готова на все... все что угодно... она согласна... сразу же поняла, как только его увидела... как только услышала... с первых же фраз...

Тихое и настойчивое сумасшествие. С девушками иногда такое случается, особенно в периоды возрастных гормональных бурь. Сознание взбудоражено. Сами не соображают, что говорят. Борис Арефьев, который двадцать лет преподает на филфаке, рассказывал, что практически каждый год, после первого же семестра, где он читал вводный курс, его подкарауливала в коридора какая-нибудь юница и сбивчивым голосом, рдея щеками, признавалась ему в любви. Он даже выработал по такому случаю специальный метод: отвечал, что для него это чудесный и драгоценный дар, он благодарен безмерно, он высоко ценит его, но, знаете что, давайте не будет спешить, у вас впереди сессия, испытание, подготовьтесь как следует, сдайте ее, а потом мы с вами обо всем серьезно поговорим... Ну а пока сессия, пока экзаменационная суматоха, пока горы учебников, пока ошалелая студенческая толкотня, пока то да се, она себе уже кого-то находит... И - пронесло. Известный синдром Учителя. Об этом, кажется, еще Фрейд писал.

Гораздо хуже дело обстоит в литературной среде, здесь может, как обвал, обрушиться на тебя настоящая, почти истерическая одержимость: считает, например, что если она переспит с писателем, то обретет тем самым часть его дарований. Провал в архаическое сознание: что-то знахарское, языческое, древний колдовской ритуал. Маревин с этим уже дважды сталкивался. Особенно врезалась в память некая Инночка, светловолосая, симпатичная, какая-то даже прозрачная, тревожно хрупкая будто ранне-весенний цветок, призывные губы, огромные сияющие глаза, и абсолютно уверенная в своей художественной гениальности, хотя на самом деле калякала так, что хотелось ей пинков надавать; заваливала его километрами своей прозы, нечто чудовищное по выспренности, приторный безнадежный парфюм, никакая редактура здесь помочь не могла; выставилась на каком-то маркетплейсе для авторов, и вдруг - полный облом, обида, которую не превозмочь: она всю душу, все свое сердце вложила в этот роман, а читать его почему-то никто не хочет, четыре жалких просмотра за месяц, и все. Маревин тогда не рискнул спросить: а у тебя, моя радость, было что вкладывать? Ты уверена? Душа-то у тебя есть? Хорошо еще, не спросил, и без того мороки с ней было более чем достаточно, звонила ему по три раза в день, отчаяние, бессмысленный речитатив, прерываемый всхлипами: как же так?., неужели они все не видят?., жить, жить не хочу... Ирша, которая тогда уже появились, от нее прямо-таки сатанела: да пошли ты ее сам знаешь куда - в долгое эротическое путешествие.

Вот тебе и весенний цветочек.

Прививка была на всю жизнь.

Сейчас Маревин пытается отгородиться от Дарины литературой. Поспешно ей объясняет, какое это мучительное состояние - быть писателем. Ежедневно, несмотря ни на что, усаживаться за письменный стол. Никаких оправданий: ни снег, ни град, ни потопы, ни египетская жара, ни безденежье, ни болезнь, ни семейные неурядицы, да хоть треснет весь мир пополам, все равно - одна, две, три, четыре страницы должны быть набраны или написаны от руки. Тащишь груз на вершину горы: шаг за шагом, задыхаясь, надрывая сердце, пошатываясь, изо дня в день, с утра до вечера, из месяца в месяц, из года в год... Услышал интересную фразу - немедленно зафиксировал. Всплыл ни с того ни с сего, за обедом, крохотный эпизод - бросаешь вилку, ложку, так что брызги летят, выскакиваешь из-за стола, несешься в комнату тоже, хоть вчерне, набросать... Знаешь, как приветствовали друг друга «Серапионовы братья»? Конечно, не слышала о таких. Ну ладно. Самый из них известный - Михаил Зощенко... Так вот при встречах они говорили: «Здравствуй, брат, писать очень трудно»... Постоянное внутреннее напряжение... Творчество - это как бы управляемая шизофрения, которая так и норовит выйти из-под контроля. На тебе писательский анекдот: дочь за ужином, вытаращив глаза, спрашивает, а что это с папой? Он на мебель натыкается, застывает как манекен. Мать, она же жена: т-с-с-с... тихо... он пишет... Отсюда - странности поведения авторов: они живут в воображаемых, перпендикулярно ориентированных мирах, отсюда их обостренная, будто без кожи, эмоциональная восприимчивость, «художника всякий может обидеть». Трудно выдержать это длящееся десятилетиями горение, эту непрерывную иномирность, чуждость и отстраненность от привычной обыденности. Посмотри обязательно книгу о самоубийствах писателей. Потому и семьи у реально пишущих авторов, как правило, распадаются. А что в результате, в итоге - что? Фолкнер однажды очень точно сказал: любой роман - это сокрушительное поражение. Победить не дано человеку, и даже вступить в сражение ему не дано. Дано лишь выйти на поля боя...

Маревин, разумеется, преувеличивает. Он всего-то хочет дать ей понять, что - куда она, дурочка, лезет. В реальности все далеко не так: радость от того, что из танца пальцев по клавиатуре вдруг рождаются люди, звуки, удивительные цвета, перевешивает несчастья, которые обрушивает на писателя мир. И у Фолкнера - это тоже просто метафора, относящаяся не столько к литературе, сколько к тому, что есть наша жизнь вообще. И все равно это сейчас свистит у нее мимо ушей. Дарина, прильнув, обнимая его, бормочет что-то уже совсем несуразное, о встрече в Клубе, на которой она чуть в обморок не упала, о том, что после каждого его слова ей хотелось кричать: да!., да!., да!., о том, что ей безумно нравится, как он пишет: «Наука расставаний» (есть у Маревина такая давняя повесть) пробила ее до слез. Она перечитывала ее сто раз... Честное слово!.. Если бы она могла так же писать!., так же невыносимо больно... так же прекрасно, чтобы сердце разламывалось на части... Больше ей ничего от жизни не надо... ничего, ничего...

- Ты слышишь меня?

Ого!..

Они, оказывается, уже на «ты».

Дарина таким образом, чисто инстинктивно, наверное, стремится сделать их как можно ближе друг к другу. Маревин, дыша ей сквозь волосы, тоже в ухо, путаясь в грамматике, все-таки замечает, что вот так вот, на «ты», помимо родственников и друзей, обращаются только к богу.

- А я не бог.

- Но ты же - человек, человек!..

Трудность в том, что у него очень сильное зрительное воображение. Маревин много лет специально его развивал, и теперь, среди сумрака, среди лепета обволакивающего галерею дождя в сознании у него загорается яркая кинематографическая картинка: Дарина стягивает через голову невесомое платье, расстегивает паутинный лифчик, сбрасывает босоножки, махнув правой, потом левой ногой, и далее - ослепительная нагота на постели, распахнутая готовность, прерывистое, как сердце, дыхание, пристанывание, пунцовые губы, прозрачные от беспамятства и нахлынувшего счастья глаза... Крайне соблазнительная картинка. И вместе с тем: а вдруг это подтолкнет его собственный текст? Вдруг пересохший колодец неожиданно оживет? Вдруг это тот странный кораблик, вынырнувший когда-то из-за моста? Вдруг это предначертание, рок: судьба, которая, как известно, индейка, распахивает ему дверь в новую жизнь? Как у Петрарки, когда в пятницу, на пасхальной мессе, в Санта-Кьяра (церковь не сохранилась) тот вдруг увидел среди прихожан Лауру де Нов? Или как это было с Ивлином Во, когда тот, стремясь доказать родителям невесты свою финансовую состоятельность, написал «Упадок и разрушение»?

И все-таки Маревин размыкает ее объятия. Это непросто, Дарина упорно сопротивляется. И вообще она уже переросла тот подростковый предел, когда девочка, неуклюжий утенок, состоит исключительно из острых коленок и угловатых локтей.

Это уже настоящая женская плоть.

В том-то и трудность.

Он выдавливает из себя:

- Нне-на-до!..

Единым словом, сомкнутым из трех слитнонапряженных слогов.

У Дарины в глазах - искренняя обида.

Судя по всему, не привыкла, что ей отказывают.

Небось, парни так и крутятся возле нее.

- Ну почему, почему?

Голос бабочкой бьется ему в лицо.

Не отгонишь.

И все же надо провести разделительную черту.

- Потому что ты не Лолита, а я тебе, знаешь, не Гумберт Гумберт.

- Это еще кто такой?

- Н-да... «Лолиту» ты не читала тоже.

- Ну и что же, что не читала. Подумаешь, подловил... Завтра прочту...

- Кстати, довольно скучная книга. Набоков классик, конечно, но вообще-то он именно скучноват. И прежде всего из-за своего «лабораторного языка». Выдумал искусственную стилистику и потом всю жизнь как раб следовал ей. Или нет, пожалуй, все же - прочти. Набокова можно не любить, но его следует знать.

Он опять пытается заслониться от Дарины литературой. Поднимается и, чуть не оступившись на мелких ступеньках, хватается за перила.

- Все! Давай на этом закончим! Тебе пора.

- Никуда я от тебя не уйду!

Маревин пожимает плечами.

И с показным равнодушием:

- Что ж... Сиди сколько хочешь.

Он отпирает дверь и мгновенно оказывается внутри. Облегченно вздыхает: хорошо, что она не попыталась войти вслед за ним. В окно он видит, как Дарина медленно берет через сад - мимо клумбы с громадными, чуть покачивающимися георгинами, мимо шиповника, темным колючим облаком окутывающего тропу. Дважды она оглядывается, поднимает руку, слабо машет ему, рассчитывая, вероятно, на такой же ответ. Света Маревин не зажигает, так что вряд ли она видит его в окне. Все же он невольно отступает на шаг. Дождь по-прежнему почти неслышно накрапывает, вдруг расплывчатыми туманными ореолами зажигаются на улице фонари, и Маревин вновь думает, что эта картинка хорошо выглядела бы в кино, да пожалуй, что и в романе тоже будет неплохо: шорох капель в листве, вереница помаргивающих фонарей, легкая дождевая завеса и едва различимая в ней, одинокая человеческая фигура...

Он быстро, согнувшись к блокноту, набрасывает почти наугад несколько фраз.

Он почти счастлив.

Жизнь ценна только тем, что из нее можно сделать роман.

Автор вовсе не живет, чтобы писать.

Настоящий автор пишет, для того чтобы жить.

Пока ничего страшного вроде бы не происходит. Нет никакой катастрофы, никакого грохочущего обвала. Городская реальность сдвигается не более, чем на миллиметр, но этот миллиметр, будто смертельная трещинка, удлиняется, незаметно ветвится, пронизывает жизнь все глубже и глубже, раскалывая ее на фрагменты, впуская сквозь них нечто пугающее, потустороннее.

Вдруг сразу в нескольких районах Красовска образуются на газонах пятна белесой травы, причем, если тронуть ее, разумеется, не руками, а граблями или палкой, то она сминается в липкую слизь, на солнце почему-то не высыхающую, напротив - как бы подкипающую мелкими пузырьками. Многие убеждены, что под слизью постепенно образуются крохотные Проталины, которые через какое-то время проступят и начнут расширяться. Ходят также упорные слухи, что кое-где, в скверах, можно заметить, как диковато подрагивают кусты - в полном безветрии, точно живые, движут гибкими веточками, ощупывают воздух вокруг себя. К ним лучше не подходить: веточки опутывают, цепляются, листики их прилипают, как пластырь, высасывая из живой ткани все соки. Через пару дней такие кусты оказываются окружены каймой сухих мух и ос. Своими глазами Маревин этого не наблюдал, зато однажды утром, мельком глянув в окно, вздрогнул, увидев, что на клумбе внизу дружно осыпались георгины - только что пылали роскошными огненными шарами и вдруг - бац, торчит частокол голых хлыстов, земля под ними, сплошь покрытая лепестками, превратилась в разноцветный ковер.

Даже воздух теперь становится каким-то влажноватым и прелым - льется в горло, словно кисель, утяжеляя легкие болезненной густотой.

Ну и, разумеется, еще то, что покинули город птицы. Фаина, домохозяйка его, сказала, что сбивались они целыми стаями, жутковатыми колеблющимися простынями, и, как по команде, в полном безмолвии утягивались куда-то за горизонт.

А ныне вдруг начали исчезать кошки. Маревину сообщает об этом та же растерянная Фаина, пропал ее Балобай:

- Зову его, зову покормить, Балобайчик, ты где, чик-чик-чик... Вчера сразу бежал, хвост трубой, а тут - нет его, нет и нет... Пошла по соседям поспрашивать - то же самое: у Надежды Пампушка пропала, у Катерины - Марселий, белый пушистый такой... А нам что, тоже уезжать или как?..

Ответа она не ждет. Понимает, что у Маревина его нет. Вдруг со шмяканьем бросает влажную тряпку на пол, упирает пухлые руки в бока:

- Никуда не уеду, и все!

А вот собаки в городе пока остаются. Однако, как догадывается Маревин, остаются лишь те, что на привязи или комнатные, которых из дома выводят на поводке. Но и им тоже ой как не сладко: по ночам ни с того ни с сего прорезает тьму вой дикой тоски, болезненно высверливающий воздух. И тут же за ним - второй, третий, четвертый... Нескончаемый адский концерт. Спать невозможно. Не только Маревин - все горожане, наверное, ворочаются в постелях. И на другой день лица у прохожих невыспавшиеся, помятые. Тем более что и закаты над городом становятся теперь тревожно-багровыми, какими-то комковатыми, странно густыми, выплескивающими на край неба кровяные ошметки - то ли это от выхлопов заводского комплекса, где сдохли, по слухам, все очистные фильтры (а новых, по тем же слухам, не завезли), то ли - более популярная версия - от опасного излучений окружающих город Проталин.

Правда, мэр, Терентий Иванович, выступая по радио, заверяет сограждан, что никаких излучений, ни газов, вообще ничего Проталины из себя не выбрасывают. Вот у меня в руках (шорох бумаг) заключение экспертизы. Прямая и непосредственная угроза отсутствует, расширение Проталин в последние дни явно замедлилось... Соблюдайте спокойствие... проявляйте благоразумие, сдержанность... не слушайте паникеров... Полиция переведена в режим усиленного наблюдения за порядком. Все хулиганские проявления будут немедленно пресечены.

- Сограждане, друзья, красовцы дорогие мои, мы, администрация города, рассчитываем на ваш здравый смысл...

А сразу после него, эфир заполняет физик из Уральского федерального университета, судя по голосу, еще молодой, но уже профессор, доктор наук, командированный в Красовск специально для наблюдения за Аномалией, и, пересыпая речь невразумительной терминологией, авторитетно свидетельствует, что да, опасности для людей Проталины не представляют.

- Всякие психогенные излучения - это полная чушь, болтовня обывателей, не имеющих представления о сути проблемы. Она давно опровергнута серьезными научными исследованиями. В том числе и целым рядом экспериментов, проведенных нашим университетом.

Интонации у физика академические, солидные, как наркоз, незаметно обволакивающие сознание - то, что надо для охлаждения возбужденных умов. Ему так и хочется верить. Но эффект обоих выступлений, и мэра, и физика, смазывается, к сожалению, тем, что на другой день, с утра, в городе на стенах домов, на дверях парадных, на остановках появляются объявления, подписанные военным комендантом Особого промышленного района полковником Беляшом, в которых тот извещает, что всем рабочим и специалистам научно-производственного объединения «Урал-один» предлагается переехать в заводской поселок на территории комплекса, где они смогут спокойно жить и работать. Релокантам предоставляется общежитие квартирного типа, выплачивается аванс для обустройства на новом месте, все городские квартиры будут за ними, естественно, сохранены. А безопасность заводского поселка гарантируется расположенными в нем воинскими частями.

Так что же, начинается эвакуация?

Мгновенно пустеют особнячки на Вязовой улице. Выстраиваются очереди машин на бензозаправках. В магазинах начинают раскупать крупы, консервы, сахар и соль. Билеты на поезда «Пермь - Москва» и «Пермь - Петербург», в том числе плацкартные и даже общие, оказываются забронированными на месяц вперед. То же самое и с автобусными билетами до Ижевска, хотя рядом с Ижевском, как шепотом сообщает Фаина, образовался уже целый кластер Проталин.

Все равно: лучше там, где нас нет.

Мэр в бешенстве. Маревин сталкивается с ним на проспекте Воинской славы - взвизгнув шинами, тормозит у тротуара серо-стальная «ауди», вываливается оттуда грузный Терентий Иванович и - ни здрасьте вам, ни рад видеть - тычет пальцем в белеющую на стене листовку:

- Рехнулся Беляш!.. Специалистов, рабочих ему отдай!.. А что с городом после этого будет, ему наплевать!.. - Пытается содрать прямоугольный листок, безуспешно, скребет ногтями, шипит, бумага приклеена намертво. - Черт!.. Кто ему позволил распоряжаться!..

Ответа он, как и Фаина, не ждет - хлопает дверца, машина чуть ли не прыжком срывается с места.

Накал страстей взвинчивает и упоминание о Красовске на главном федеральном телеканале. Ничего особенного: небольшая Проталина появилась в районе еще одного уральского города. Пострадавших среди жителей нет, местные власти принимают все необходимые меры, президент в курсе, Специальная правительственная комиссия следит за развитием ситуации...

Дикторша приветливо улыбается.

«Все хорошо, прекрасная маркиза!»

«Спите спокойно, жители славного Багдада!»

В противовес этому местные чаты демонстрируют карту, скопированную якобы из источников Комитета ООН по изучению Аномалии: Красовск на ней окружен зловещим черным кольцом, оно уже практически замкнуто, проходы в Большой мир есть лишь на западе (это к железной дороге) и в северной его части, по окружной, по проселку, к «Уралу-один». Да и то оба - в виде узеньких коридоров, готовых вот-вот исчезнуть.

Мгновенно происходит размежевание. Незначительное меньшинство рабочих и специалистов, примерно три - пять процентов, как сообщает портал «Ежедневный Красовск», действительно переселяется в общежитие заводского поселка, но подавляющее большинство переезжать отказывается наотрез: две оставшихся без хозяев квартиры были тут же ограблены, двери взломаны, вынесено все ценное. На митинге, стихийно образовавшемся у здания мэрии, Терентию Ивановичу слова не позволяют сказать, кричат: «Почему полиция не может нас защитить?»... К тому же на следующий день происходит ограбление продуктового универсама. Неизвестным остается, кто высадил там витрину и почему не сработала сигнализация (по версии правоохранительных органов, она вообще не была включена), но половина микрорайона, пока не приехал полицейский патруль, выносит оттуда сумки, катит тележки, набитые под завязку всем тем, что можно долго хранить. С продуктами вообще начинаются перебои. Несмотря на увещевания мэра: дескать, не надо паники, снабжение идет как обычно, просто, дорогие мои сограждане, не следует затовариваться на годы вперед, все равно испортится, выбросите потом, горожане сметают с полок все, что можно купить.

На срочно собранном совещании Терентий Иванович, нервно барабаня пальцами по столу, требует, чтобы городу была передана часть армейских запасов:

- Мы это вам все компенсируем, возместим, взаимообразно, деньгами или поставками, как только ситуация нормализуется. Сейчас главное - сбить волну, не дать панике захлестнуть нас с головой.

Полковник Беляш с этим категорически не согласен. Он считает, что главное - это поддержание промышленно-оборонного комплекса. Ни в коем случае не допустить его остановки. Все как-нибудь образуется, и к этому решающему моменту мы должны быть готовы как штык...

- К чему готовы? - немедленно вскипает мэр.

- Готовы ко всему, что прикажет Родина, - железным голосом отвечает Беляш.

И далее коротко извещает, что со своей стороны делает все возможное. Рабочих и специалистов по-прежнему доставляют в комплекс заводскими автобусами. Причем их сопровождает охрана. Дорогу ежедневно, дважды, утром и вечером, проверяет специальный саперный наряд. Но поскольку прямое сообщение с «Уралом-один» заблокировано, возим по окружной, это лишние тридцать-сорок минут пути. И поезда по боковой ветке тоже еще идут, с пониженной скоростью, разумеется, загруженные только наполовину, а возле Проталины вообще еле ползут, железнодорожным бригадам доплачиваем за риск. Одновременно мы пробиваем расширенную грунтовку на Торопец, там одиннадцать тысяч жителей, надеемся таким образом покрыть дефицит неквалифицированной рабочей силы. Ведь уезжают же из Красовска, чего скрывать, массово уезжают. Проще сказать, бегут, вы же не станете этого отрицать.

Он выставляет вперед костяной подбородок.

За ним чувствуется сила, которой у мэра нет.

- И я по-прежнему настаиваю на объявлении в городе чрезвычайного положения. На принудительной мобилизации специалистов, на мобилизации всех военнообязанных вообще, особенно молодежи, не понимающей, что такой ответственность перед страной, патриотический долг. В конце концов мы готовы и ваш Технический колледж на Могутку перевезти, освободим для него часть административных строений...

Мэр резко перебивает его:

- То есть разграбить город, опустошить его, как Мамай, пусть сгинет, черт с ним!..

У мэра багровеет лицо, проступают как на рельефной карте, ветвления вен.

Вид устрашающий.

Полковника этим не сбить:

- За вами - город, за нами - страна!

- Не страна, а конкретный военно-промышленный комплекс!

- Это одно и то же сейчас.

Они упираются друг в друга напряженными взглядами. Кажется, что вот-вот между ними вспыхнет ослепительная, как молния, выгнутая плазменная дуга. У Маревина начинает звенеть в ушах. Он думает: ну почему у нас так всегда, обязательно сшибаемся лбами, стенка на стенку, так что вокруг все трещит...

И ведь трещит.

По крайней мере потрескивает.

- А если Проталина схлопнется? - сухо спрашивает полковник. - Через неделю, завтра, может быть, через час? Что тогда останется от вашего города? Ничего.

Этот вопрос - как будто рушится потолок.

Все вздрагивают.

Потом замирают.

Из-за стены, из приемной доносится глуховатый телефонный звонок.

- Нет, я все-таки не понимаю, - неожиданно подает голос начальник полиции. Он в течение всего разговора глухо молчал, отдувался, довольно шумно сопел, утирал лоб платком, печенкой чувствовал, что все шишки вот-вот посыплются на него. И теперь решил быстренько передернуть рычаг. - Эта, ядрена вошь, извините, копенгагенская интерпретация. Эта, ядрена вошь, что она собой представляет? Я, извините, что-то ни хрена не пойму. Вот я смотрю, - он поводит туда-сюда светлыми, слегка выпученными глазами, - и оно все есть, так сказать, на своих на местах. А вот закрою глаза, - он крепко зажмуривается, - и что? Выходит, ничего этого уже нет?

Взоры обращаются к физику, который сидит рядом с Маревиным. Это и в самом деле сравнительно молодой человек, лет тридцати пяти, в тонких, явно недешевых очках, в легком джемпере, в джинсах, с волосами до плеч. Такой эталон современного преуспевающего ученого.

Хоть на плакат.

Ну он сейчас им всем вмажет.

Однако вопреки ожиданиям физик ничего никому не вмазывает, а несколько смущенно, поперхнувшись, откашливается, потряхивая головой, приглаживает ладонями свою гриву, пропуская волосы между пальцев, без надобности открывает и тут же закрывает крышку тоненького ноутбука с серебряным изображением яблока наверху и лишь после этого неуверенно выдавливает из себя несколько фраз, сводящихся в целом к тому, что общепринятая формулировка «мир такой, каким мы хотим его видеть» - это не совсем копенгагенская интерпретация. Это скорее ближе к интерпретации Марвина Мински - американский ученый, специалист в области искусственного интеллекта, который считает, что наше сознание представляет собой лишь условное отражение квантовомеханической функции выбора. Соответственно «элементарное восприятие», то есть конкретное, в каждый данный момент ограниченное, а в целом выражающееся через фейнмановский интеграл по путям, ответственно за выбор результата эксперимента. Это можно охарактеризовать как объективированный солипсизм. И суть его в том, что нет никакого классической, привычной нам «твердой» реальности. Объективная реальность - исключительно квантовая. Иначе говоря, вероятностная. А «классический мир», макрокосмос, обыденный материальный пейзаж, - это иллюзия, создаваемая нашим сознанием. Это флер, в который мы, как невесту, окутываем квантовую неопределенность...

Нет, все-таки вмазал.

И-как красиво!

Все слегка ошарашены.

- Ну вот опять ни хрена, извините, не понимаю, - бормочет начальник полиции.

Он так и сидит, крепко зажмурившись.

Боится, что если откроет глаза, то вдруг увидит бог знает какую жуткую жуть.

- Я тоже не понимаю, - вежливо соглашается физик.

Мэр как-то весь вскидывается:

- Но вы же специалист.

- Вот потому и не понимаю. И, если честно, мало кто понимает его вообще. Квантовая механика - это такой концепт... Как сказал один из ее основателей, данный феномен во всем мире понимают пять человек, включая меня. Причем четверо понимают неправильно. Эйнштейн, кстати, принял его не сразу. А я ведь, прошу прощения, отнюдь не Эйнштейн. - Он вежливо улыбается мэру. - И вы, вероятно, тоже?

- Упаси бог, - Терентий Иванович машет рукой.

- Позвольте, - медленно соображая, произносит Маревин. - Но, по-моему, эта гипотеза... Мински... вовсе не противоречит копенгагенской интерпретации. Делая, согласно ему, некий выбор, устанавливая, в соответствии с правилом Шредингера, кот жив или мертв, мы тем самым, хотим того или нет, форматируем мир: онтологические траектории фиксируются, укрупняются, образуется именно макрокосмос, то есть привычная нам, объективная, обыденная реальность.

Физик (Маревин припоминает, что зовут его Леонид, фамилия - Коренков, представляли же, а вот отчество вылетело из головы) смотрит на Маревина с некоторым уважением.

- Да, возможно и так. Но ключевой момент копенгагенской интерпретации заключается в том, что объективно реален только классический эксперимент, а квантовомеханическое описание - есть лишь удобная модель для расчета его результатов. Более того, если распространить на данную ситуацию принцип неопределенности, помните Гейзенберга: импульс и локализацию электрона одномоментно измерить нельзя, то, как заметил уже Роджер Пенроуз, мы оказываемся в статусе суперпозиции. Мы получаем именно ситуацию Шредингера с котом. Тот же вопрос: кот жив или мертв? Принято полагать, что ощущения наблюдателя здесь якобы «разделяются», причем - на два суверенных и сосуществующих восприятия. То есть в классическом толковании они друг другу противопоставлены. Вот это-то и сомнительно, утверждает Пенроуз. Ниоткуда не следует, что сам наблюдатель не является также элементом суперпозиции. Мы просто недостаточно хорошо представляем себе природу человеческого сознания. - Физик, средними пальцами, словно бы пытаясь уплотнить мысль, трет виски. - Частично я тут с вами, пожалуй, могу согласиться, такое восприятие из координат надуровнего сверх-Я, как бы «с точки зрения Бога», является для нас непривычным, но - почему бы и нет? И тогда «физическая объективность» предстает перед нами как волновая функция вероятностей, а корпускулярность мира, его иллюзорная материальность достраивается нашим сознанием поверх нее. Помните, я сказал о фате? В любом случае наличествует принципиальный разрыв между собственно реальностью и нашими представлениями о ней. Причем разрыв имманентный, включенный в физику мироздания, который пока - в рамках современной науки - ничем не может быть преодолен, и потому наши действия могут привести к непредсказуемым результатам.

- Приехали, - открывая глаза, говорит начальник полиции. - Суперпозиция, коты какие-то... ядрена вошь, извините. А делать-то что?

- Действительно, - говорит Терентий Иванович. - Леонид... э... э... э... - чувствуется, что отчество он тоже забыл. - Нельзя ли конкретнее.

Физик кивает.

- Вас, конечно, интересует прогноз. Что тут сказать? Проталины в самом деле иногда быстро схлопываются. Происходит это, как сейчас принято полагать, при накоплении некой критической массы. Своего рода взрывная аттракция, аналогично образованию черных дыр. Подчеркиваю, это очень отдаленная аналогия: гравитация вокруг Проталин отнюдь не растет, горизонт событий, как в настоящих черных дырах, тоже не формируется. С другой стороны, мы знаем достаточно много случаев, когда Проталина, сомкнувшись кольцом, пребывает в таком состоянии неопределенно долгое время. Примеры: Проталина вокруг Райнингена в Германии, вокруг Сент-Джеймс-Гейта в Великобритании. Жители в обоих случаях эвакуированы, тем не менее оба населенных пункта уже более трех лет стоят в целости и сохранности. Это подтверждается наблюдениями со спутников. Короче, систематические исследования Проталин только еще начались. Наши знания приблизительны, фрагментарны. Никакой конкретики я в данном случае предложить не могу. Проталины очень часто ведут себя совершенно непредсказуемо.

- А что говорит статистика? - интересуется мэр.

Физик пожимает плечами:

- Сейчас в России полностью окружены Проталинами около восьмидесяти небольших городов, примерно шестьдесят из них эвакуированы, в двадцати случаях жители от эвакуации массово отказались. Причины, надеюсь, вам объяснять не надо? Так вот, в течение трех месяцев после формирования сплошного кольца схлопнулись, то есть исчезли в Проталинах, четыре города, имеющих население, и двадцать восемь, откуда граждане были вывезены целиком. Примерно такая же статистика по всему миру. Не считая Африки, разумеется.

- А что там, в Африке?

- По ней точных цифр нет.

Терентий Иванович поднимает ладони и сильно, подобно физику, трет ими лоб с обеих сторон.

- В первом случае двадцать процентов, во втором... э... э... э... - он шевелит губами, пробуя сосчитать.

- Сорок семь, округленно, - подсказывает Леонид.

- Сорок семь, - задумчиво повторяет мэр. - Разница ощутимая. Больше чем вдвое. А как там с этими... ингибиторами аттракции... так вы их называете?

- Во всех пунктах, имеющих население, остались писатели, прозаики или поэты, или мелкие музыкальные группы, или художники, в трех-даже театральные коллективы...

- Значит, действует?

- Четкого мнения по этому вопросу не существует. В схлопнувшихся городах тоже присутствовала... э... э... э... творческая эманация... Правда, насколько она была творческой - это уже другой вопрос. Скажем, «Нотарикон», очень популярная группа, трое суток подряд исполнял в Кортрейке, это на западе Бельгии, свои лучшие произведения, ни на секунду не прерываясь, и днем, и ночью, держались на стимуляторах. Результат: Проталина росла даже быстрей, чем без них, Схлопнулась, еле успели выбраться... Так что творческая компонента... понимаете, у нас нет регистратора, нет мензуры Зоили, чтобы измерить ее.

- Это еще что за хрень?

- Мензура Зоили? Прошу прощения, это из рассказа Акутагавы, японский классик, упомянул фантастическое изобретение, позволяющее точно определить уровень талантливости произведения.

- Но в реальности ее все же нет?

- В реальности ее нет.

Физик вновь поднимает крышку своего ноутбука и, сгорбясь, утыкается лицом в бледный экран, как бы отгораживаясь им ото всех.

В общем, как говорил один персонаж, кажется, у Тынянова, «вгладь ничего-с...»

- А если - того... городской крестный ход провести, - неожиданно низким, словно в водопроводе труба загудела, косматым голосом предлагает отец Ягупий. Маревин видит его здесь в первый раз. Священник в черной рясе, с большим, поверх нее, серебряным крестом на груди, с раскидистой, слегка раздвоенной бородой. - Как возвестил при стоянии во храме Христа Спасителя святейший наш патриарх: «Молитесь, братья, Тому, Кто хранит нас всех, ибо безграничны любовь и милость Его... Ищите и обрящете... толцыте и отверзится вам»...

Он размашисто крестится, за ним, помешкав, щепотями осеняют себя мэр и полковник, а затем, спохватившись, через секунду, начальник полиции.

- Паства за этот месяц выросла у меня аж в двадцать раз, - со скромной гордостью сообщает отец Ягупий. - Люди чувствуют, что наступают Божьи последние дни. Так давайте соберемся, как братья и сестры любящие, пройдем семьями по проспекту Ленина, смиренно и соборно помолимся всей душой, Бог милостив, окажет снисхождение к нашим грехам... Я вот тут и заявочку на мероприятие написал. - Он извлекает откуда-то сложенный вчетверо лист бумаги, разворачивает, с умильной улыбкой протягивает его мэру. - Терентий Иванович, проявите добросердечие. На Бога и на вас уповаем, на кого нам еще уповать? Опять же слышали, наверное, как после молитвы старца Феофилакта, это в Ферапонтовом ставропигиальном монастыре, исчезла дьявольская дыра возле Бродянов. Испарилась якоже смрадное наваждение. И сколько еще отмечено подобных случаев. Где вера истинная, туда дьяволу хода нет.

- Статистика этого не подтверждает, - невнятно бурчит физик из-за экрана.

Отец Ягупий, ничуть не сбившись, тут же подхватывает:

- Так что статистика? Статистика, она, извините, человеком произведена. А милость - она от Бога... Соблаговолите, Терентий Иванович, подписать...

Мэр вроде бы приходит в себя.

Берет бумагу, размашисто вычерчивает что-то в нижнем правом углу. Толкает листок обратно отцу Ягупию:

- Печать поставьте у секретарши...

- Вот и славненько... - отец Ягупий плавной походкой удаляется из кабинета, неся обеими руками бумагу - торжественно, как царский указ.

- Ох, напрасно вы, Терентий Иванович, - негромко говорит начальник полиции. Вытирает лысину большим цветастым платком. - Нутром чую, как бы оно не того...

Мэр вскидывается:

- А какие у меня основания, чтоб запретить? Вообще отец Ягупий - человек мирный...

- Мирный-то мирный... Пока в силу настоящую не вошел...

Мэр хлопает по столу пятерней:

- Все!.. Закончили!.. Ты, Иван, лучше порядок в городе наведи!..

Кажется, что вздрагивают даже лампы на потолке.

Физик, повернувшись к Маревину, шепчет:

- Как ни странно, в этом есть некий... смысл. Молитву тоже можно рассматривать как своего рода творческий акт... Если, конечно, правильно ее исполнять...

Маревин еле заметно кивает. Спорить ему не хочется. Он старается быть как можно более незаметным. Исчезнуть из поля зрения. Его покалывают изнутри тоненькие иголки стыда: ничего не смог, не оправдал возложенных на него надежд, не сотворил чуда, которого так трепетно ждали. Ему хочется провалиться сквозь землю. Или уехать, кто ему запретит? Но это вообще будет тягучий позор.

К счастью, совещание на этом заканчивается. То есть, мэр по инерции еще что-то бурчит на тему: собраться... сконцентрироваться... приложить все силы... но это уже обязательный руководствующий аккомпанемент. Так это всеми и воспринимается. Физик по-прежнему отгораживается своим ноутбуком, полковник Беляш тоже пролистывает что-то на экране айфона, выложенном на стол. Только начальник полиции, фамилию которого Маревин опять-таки подзабыл, изображая внимание, упирается оловянным взглядом в лицо начальства.

Маревин здесь никому не нужен. Он тихонечко поднимается и вслед за отцом Ягупием выскальзывает в приоткрытую дверь.

На улице, впрочем, не лучше. День жаркий, солнце, очистившись от тумана, пытается заполнить собой безжизненную пустоту. Город пребывает в оцепенении, редкие прохожие косятся на Маревина как на негра, свалившего им на голову из какой-то там богом забытой африканской страны.

Он по-прежнему чувствует под ногами зыбкость земли.

Уже никто ничего от него не ждет.

Он здесь чужой.

Он из параллельного мира.

Лучше бы его не было вообще.

Звякает извещение телефона.

Хорошо еще, что телефоны сегодня работают: последнее время случаются какие-то внезапные сбои.

Это Лара:

«Ты где?»

«Недалеко от тебя»

«Отлично! Приходи. Надо поговорить».

Что случилось?

Торопливым шагом он пересекает знакомый безжизненный двор и по коридору, все такому же полутемному, заставленному коробками, добирается до кабинета.

Лара его уже ждет. Сегодня она в легкой блузке, сквозь которую просвечивает бюстгальтер, и в короткой юбке, туго обтягивающей бедра.

Одежда официантки.

В лице - легкое отчуждение.

Или ему просто кажется?

- Привет!

- Привет.

Нет, точно, голос тоже холодноватый.

И все-таки сначала они совершают привычный эротический ритуал, почти без слов, лишь дыхание, лишь ноги, руки, лишь разгоряченные дозволенностью всего движения тел. И только после глубокого вздоха, свидетельствующего о наступившей расслабленности, Лара, уткнувшись носом ему в плечо, негромко спрашивает:

- Ну так как? Что вы там, у себя, решили? Будет эвакуация или нет?

Маревин чуть фыркает.

Вот, что значит провинция. Совещание еще, можно сказать, не закончилось, а уже всем все известно.

Мгновенная беспроволочная связь.

Лара приподнимает голову:

- Я - серьезно.

- Ничего не решили, - осторожно произносит Маревин. -Беляш и Елтух снова, как бараны, уперлись рогами.

- И кто победил?

- Никто.

- А ты сам что думаешь?

Маревин трется плечом о нее теплый нос.

Успокаивая:

- А я уже давно ни о чем не думаю. Честное слово. Ни одной мысли в башке.

Лара резко садится:

- Я тебя - спрашиваю!

- А я тебе - отвечаю...

Лара пронзает его непонятным взглядом и вдруг, как подброшенная, буквально через секунду, оказывается у письменного стола, с грохотом выдвигает один из ящиков, запускает руку глубоко внутрь него, что-то там поспешно нашаривает, а когда распрямляется, у нее - направленный на Маревина пистолет.

Ничего себе!

Маревин, в свою очередь, приподнимается на локтях.

- Где взяла?

- Где, где... Купила...

Она стоит без всего, обнаженная, с пистолетом в вытянутых руках, сжимая его ладонями, - скрин-кадр из американского боевика.

Или как на обложке низкопробного детектива.

Хотя - нет, сейчас обнаженка на книжных обложках запрещена.

- Зачем тебе пистолет?

- Оглянись вокруг - что происходит. Думаешь, полиция нас защитит? Слышал, ночью бензоколонку ограбили?

- Какую бензоколонку?

- На Самохвалова. Ввалились четверо, хозяина ткнули ножом... И в «Иван-чай», к Бусе, это приятельница моя, травами торгует, отсюда три минуты ходьбы, тоже перед закрытием ввалились какие-то отморозки, парочка в поросячьих масках, с обрезками труб, шарахнули ими по стойке, выгребли кассу, Буся пискнула что-то, так ей - кулаком в лицо, губа у нее теперь - вот такая, треснула губа, зашивать в больнице пришлось... Думаешь, их нашли? А еще поросята эти предупредили, что теперь Буся, будет каждый день половину выручки им сдавать.

- И к тебе приходили?

- Пока нет. Но жду. - Она ощерилась по-кошачьи и прошипела. - Я не для того ставила свое дело, чтобы всякие чмошники доили меня, как козу.

Тряхнула пистолетом.

Маревин кивнул:

- Пользоваться умеешь?

- Надо на курок нажимать.

- Не на курок, а на спусковой крючок, если уж правильно... И вообще: никогда не наводи оружие на человека, если не собираешься в него стрелять.

- Какие познания!

- В университете у нас была военная кафедра.

- Научишь меня?

- Ты в полицию обращалась?

- Ой, не смеши! Ты Буракова нашего видел? Это у которого через слово «ядрена вошь». Да он хрен у себя не найдет. Знаешь, что он по поводу бензоколонки сказал? «Никогда такого не было, и вот - опять»... Процитировал, значит... Так что? Научишь меня стрелять?

- А ты уверена, что готова убить? Я имею в виду - убить человека, по-настоящему? Увидеть, как у него мозги во все стороны полетят? Или как у него хлынет кровь из груди? Как он будет корчиться и кричать?.. Кстати, пистолет ты все-таки опусти.

Лара бросает пистолет обратно в ящик.

С грохотом задвигает его.

- Жаль, думала, что научишь. А я тебе позвонила чего: хотела предупредить, будь осторожней. Начали поговаривать, будто это ты во всем виноват.

- Что за чушь!

- Не знаю, чушь или нет. А только вот говорят... И так, учти... очень нехорошо говорят...

Маревина слегка прошибает. Он вспоминает, косые неприятные взгляды, которые скользили по нему сегодня на улице. Как женщина, попавшаяся навстречу, вдруг вздрогнула и испуганно от него отшатнулась. Как двое парней, вывалившихся из магазина, синхронно повернули к нему маски застывших лиц. Однако как быстро все изменилось. Что, впрочем, естественно и даже закономерно. Великие надежды, как правило, превращаются в великие разочарования. А великие разочарования быстро перерастают в ненависть к тому, кто разочаровал. Так было с Керенским, которого сперва называли «светлым ликом России», так было с Горбачевым, которому поначалу бешено и безоговорочно рукоплескали, так было с Ельциным, а если обратиться к древней истории, так было и с самим Иисусом Христом. От спасителя и пророка до «распни его!» - всего один шаг. Конечно, он, Маревин, не Иисус Христос и даже не Ельцин, не Горбачев, но типология, сюжетное развитие ситуации - один к одному. Если уж гибнет мир, то кто-то в этом должен быть виноват.

Мелькает у него мысль, что на данную тему можно было бы написать, пожалуй, вполне приличный роман. Провинциальный город, который гибнет по каким-то причинам и из которого горожанам выхода нет. Эпидемия там, например, чума, загадочный вирус, жесткий санитарный кордон. Ой, нет-нет, он спохватывается, чума уже была у Камю. Неважно, причину можно будет придумать потом. И вот главного героя выдвигают на роль спасителя, чудо он там, вроде бы, какое-то совершил, хотя сам вполне обыденный человек и прекрасно знает, что не было у него никаких чудес, просто так получилось, совпадение обстоятельств. Он отказывается, он сам разоблачает себя, он кричит отчаянным криком: я не тот, за кого вы меня принимаете!.. Однако все жаждут чуда. Голос его тонет в истерических воплях: спаси нас, спаси!.. Его буквально водружают на пьедестал... Ну а потом неизбежное разочарование: город по-прежнему вымирает, всем ясно, что главный герой не бог, он их обманул. Никакие оправдания не помогают. Волна ненависти обрушивается, погребая его с головой... Эффектное может получиться повествование. Тут нужен только какой-то незамысловатый, но яркий финал. Скажем, главного героя сжигают на главной площади города, на костре, приносят в жертву, как требует тут же появившийся антагонист. И сразу после этого все заканчивается. Безумие выдыхается, горожане постепенно приходят в себя, оглядываются вокруг, изумляются: что это мы тут такого наворотили? Ну и потом типовая реакция - жизнь продолжается, ничего этого не было, скорее - забыть, забыть...

- Ты слышишь?

Кажется, Лара спрашивает не в первый раз. Хватает его за плечо.

Маревин вздрагивает:

- Что такое?

- Крики... на улице... Ты что, оглох?

И в самом деле сквозь открытую форточку доносится пронзительный вопль. Что-то вроде прерывистого «о-о-о!.. о-о-о!.. о-о-р!..» - кошмарно, от нестерпимого ужаса, как будто человека затягивает в мясорубку.

Фоном к нему - возбужденные голоса:

- Полицию вызовите!..

- Да что же это такое?..

- Ох ты, боже ты мой!..

- Пожарных!..

- Скорую помощь!..

Маревин вскакивает.

Они с Ларой на мгновение замирают.

- О-о-о!.. О-о-о!.. О-о-о!..

Кажется, что еще болезненней и сильней.

А затем Лара хватает со стола юбку и трусики. Рявкает:

- Так. Одеваемся, быстро!.. Говорю тебе: одевайся! Ну-давай, давай, шевелись!.. Что ты сидишь?..

Ричард Фейнман, американский физик, родился в мае 1918 года в округе Квинс (Нью-Йорк) в семье мигрантов из Восточной Европы. Семья его отца эмигрировали в США из Минска, семья матери - из Польши, входившей тогда в состав Российской империи. Отец Ричарда Фейнмана сразу решил, что если у него родится сын, то непременно станет ученым, и потому целенаправленно развивал интерес мальчика к познанию мира, очень подробно отвечая на все его ребяческие вопросы и приучая работать со справочными материалами.

Образование Фейнман получил в Массачусетском технологическом институте, а затем в Принстонском университете и, еще не закончив его, был приглашен принять участие в сверхсекретном Манхэттенском проекте - создании американской атомной бомбы. В это же время он женился на Арлин Гринбаум, в которую был влюблён с тринадцати лет. Брак этот был непростой: Арлин уже к моменту свадьбы была обречена на смерть от туберкулеза. Родители Фейнмана были против, но Ричард настоял на своем, и, работая в секретной Лос-Аламоской лаборатории, каждые выходные проводил с женой, находившейся в больнице города Альбукерке, расположенного неподалеку.

В послевоенное время Фейнман разработал метод интегрирования по траекториям в квантовой механике, а также метод диаграмм, названных диаграммами Фейнмана, в квантовой теории поля, с помощью которых можно было объяснить превращения элементарных частиц; также он предложил партонную модель нуклона, обосновал теорию квантованных вихрей, исследовал феномен сверхтекучести, применив к этому явлению уравнение Шредингера, высказал идею квантовых вычислений и, соответственно, идею квантового компьютера. В 1965 году он вместе с двумя коллегами стал лауреатом Нобелевской премии по физике.

Однако наиболее интересные следствия имела поразительная по смелости догадка Фейнмана, связанная с базовой природой материи.

К тому времени в физике света четко обозначило себя фундаментальное противоречие, на первый взгляд, абсолютно неразрешимое. С одной стороны еще Ньютон в XVII веке обосновал корпускулярную теорию света, которая утверждала, что свет состоит из мелких частиц (корпускул, названных позже фотонами), испускаемых светящимися телами. С другой стороны, в 1803 году Томас Юнг, пропуская свет через две параллельные щели, получил картину интерференции, что вроде бы однозначно свидетельствовало о его волновой природе. Долгое время преимущество было за корпускулярной теорией, тем более что в 1897 году Томсон экспериментально доказал существование электрона, а в 1911 году Резерфорд открыл атомное ядро, после чего Нильс Бор предложил красивую модель атома, в которой электрон являлся точечной, очень малой, но все же материальной частицей, вращающейся вокруг атомного ядра подобно тому, как планеты вращаются вокруг Солнца.

И все было бы в полном порядке, но уже были сформулированы и экспериментально подтверждены принцип Гюйгенса - Френеля, а вслед за ним - уравнения Максвелла, которые прекрасно описывали свет как волну, состоящую из колебаний электромагнитного поля.

Так все же частица или волна? Мир изначально материален или он представляет собой «сплошную среду», то есть поле с бесконечным числом степеней свободы, и тогда основы его расплываются в зыбкой неопределенности?

Прорыв за границы бинарной логики, за пределы триггерного мышления, находящегося в оппозиции либо да, либо нет, совершил Луи де Бройль, выдвинувший гипотезу об универсальности корпускулярно-волнового дуализма. Согласно ей, не только фотоны и электроны, но и любые другие элементарные частицы материи наряду с корпускулярными обладают также и волновыми свойствами. А затем Эрвин Шредингер и другие исследователи превратили эту гипотезу в современную квантовую механику.

Оказалось, что свет (впрочем, как и другие частицы, даже такие крупные как молекулы) имеет двойственную природу и может, в зависимости от конкретных условий, проявлять как корпускулярные, так и волновые свойства, что было довольно быстро подтверждено соответствующими экспериментами.

И вот тут Фейнман высказал парадоксальную мысль. Если в знаменитом опыте Юнга с прохождением света через две параллельные щели и образующем на экране картину интерференции, что, безусловно, подтверждало волновую теорию, поставить перед каждой щелью детектор, регистрирующий фотоны, то это приведет к исчезновению интерференции. То есть волна превратится в частицу, поле - в материю, из «ничего» возникнет вещественный мир. И действительно дальнейшие опыты, именно с постановкой детекторов, показали, что каждый обнаруженный (зарегистрированный) фотон проходит только через одну щель (как классическая частица), а не через обе щели (как следовало бы делать волне). А Карло Ровелли, итало-американский физик, создатель теории петлевой квантовой гравитации, объяснил подобные результаты не абсолютными свойствами элементарных частиц, а взаимодействием наблюдателя (измерительного устройства) и наблюдаемого объекта.

Или короче: наблюдение схлопывает волновую функцию.

Или совсем простыми словами: мир в виде материи существует, лишь потому что мы его наблюдаем.

Данный тезис был назван копенгагенской интерпретацией, поскольку его сформулировали, правда, сугубо предположительно и на академическом языке, Нильс Бор и Вернер Гейзенберг, оба Нобелевские лауреаты, во время совместной работы в Копенгагене в 1927 году.

Это было потрясающее открытие.

Не такое эффектное, разумеется, как взрыв испепеляющей все атомной бомбы, но имеющее гораздо большую ценность для наших представлений о мироздании.

Собственно, оно подтверждало мысль, высказанную еще Протагором (в пятом веке до нашей эры!), о том, что мерой всех вещей является человек.

Или на языке современности:

Человек является онтологическим фактором, стабилизирующим материю.

Материальный мир существует, потому что в нем существуем мы.

Человечество, которое этот мир постепенно осознает.

И, возможно, именно в этом заключается наше вселенское предназначение.

Итак, Проталина начинает их поглощать. Процесс медленный, постепенный, но теперь он заметен даже невооруженным глазом. Преображается дерево через улицу, наискосок от лариного кафе: ствол его чуть оседает, утолщается книзу, обретая форму бутылки, при этом ощутимо подрагивает, пульсирует, расталкиваемый изнутри бешеными упругими соками. А ветви, напротив, концентрируются на вершине - венчиком, изгибаются, как щупальца чудовищного кальмара. Крики, которые слышат Маревин и Лара, объясняются тем, что одно из щупалец обхватило некоего прохожего двумя плотными, мускулистыми кольцами. Вероятно, тот, полюбопытствовав, подошел слишком близко. Теперь дерево пытается закинуть его наверх, там, в центре чаши, колышется многогубый кожистый венчик, обрамляющий пасть, но сил на это у дерева не хватает, оно дергается, подбрасывая добычу примерно на метр, человек бьется, дико вопит, размахивает свободной рукой, другая прижата к телу. Никто не понимает, как его можно освободить. Толпа собралась изрядная, но опасливо держится на расстоянии. Многие крестятся, другие снимают происходящее на телефоны, и ролики, судя по всему, тут же уходят в сеть. Наконец сразу на трех машинах приезжает полиция, с нею - мэр, который тут же начинает распоряжаться, появляется откуда-то пожарный багор с крюком на конце, полицейский сержант неловко тычет им в щупальце, оно конвульсивно выкручивается, разворачивается, схваченный человек кулем шмякается на асфальт, ползет, как гусеница, извиваясь, его подтягивают за руки и несут, укладывают в «скорую помощь».

Тут же разражается громкий скандал: в толпе кричат, что дерево нужно облить бензином и сжечь, пока оно еще кого-нибудь не покалечило, тут же у нас дети играют, но физик, Леонид, появившийся сразу же вслед за мэром, требует, чтобы данный феномен просто огородили: необходимо провести исследования, могут быть получены ценные научные результаты. Толпа возмущенно рычит. Физик, не дрогнув, ссылается на свои полномочия. Мэр, попавший между двух огней, дипломатично ответствует, что немедленно запросит указания из Москвы.

- Это дело государственной значимости... Вне моей компетенции... Пусть думают там...

Он тычет пальцем в небесные выси. А пока по его распоряжению дерево, отступя метров на десять, обносят сцепленным металлическим заграждением, и перед ним выставляется полицейский пост.

Мэр, успокаивая толпу, обещает:

- Вопрос будет решен в ближайшие дни!

В сроках мэр ошибается: не проходит и суток, как обнаруживается, что все уже решено. Ночью Маревина пробуждает гул накатывающихся моторов, по потолку гостиной, окна которой выходят не в сад, а на улицу, проскальзывают синеватые отблески фар. Разбужен и взбудоражен весь город. А утром оказывается, что на основных его перекрестках замерли угловатые серооливковые бронетранспортеры, и солдаты, свесив ноги с брони, цепко озирают окрестности. Выясняется также, что полковник Беляш, обратившись в Москву и получив соответствующую резолюцию, все-таки объявил в Красовске чрезвычайное положение. Власть в городе теперь принадлежит Особому Комитету, в состав которого входят военные и представители гражданской администрации. По радио и местным телеканалам каждые полчаса повторяется обращение к гражданам, где подчеркивается, что Комитет твердо намерен поддерживать в городе порядок и дисциплину. Объявлен комендантский час с девяти вечера до шести утра, распоряжением того же Особого Комитета запрещены любые митинги, шествия, общественные мероприятия. Временно запрещен выезд из города. Запрещено распространение панических фейков в сетях - нарушители будут привлечены к административной и уголовной ответственности. Тем более - это в обращении подчеркивается особо - что никаких оснований для паники нет: Проталина стабилизировалась, по мнению научных экспертов, она перешла в состояние «квантовой летаргии», наблюдения и замеры производятся ежедневно.

Частично это подтверждает и физик, с которым Маревин неожиданно сталкивается в кафе. Здесь Леонид оказывается значительно более разговорчивым, чем в обстановке официального совещания. По его словам, Проталина действительно замерла, и хотя термин «квантовая летаргия» - это, извините, дикая чушь, смысловая абракадабра, изобретенная журналистами, такое «оцепенелое» ее состояние может продолжаться неопределенно долгое время.

- А как же схлопывание? - спрашивает Маревин. - Судя по «Репортажу Деметроса», по признакам, которые он описал, коллапс может начаться в любой момент. Одно это... дерево... чего стоит. ... Или, по-вашему, это все-таки фейк?

Леонид негромко вздыхает:

- «Репортаж Деметроса» - наша общая головная боль. С одной стороны, в ролике есть явные признаки монтажа, доказано экспертизой: квалифицированная, частичная, но все же подделка. И вообще - светящиеся призраки, обволакивающие людей... монстры, выползающие из потусторонних щелей и пожирающие все живое... голоса, вещающие на неведомом языке, от которых у человека вскипает мозг... Несерьезно это, никаких доказательств... С другой стороны, Никос Деметрос - известный физик, это я вам со всей ответственностью говорю, его статьи в «Acta Phaenomena» и других научных журналах никакого отношения к фейкам блогеров не имеют. А с третьей... В Сан-Мормоз он был отправлен Национальной академией наук США, наблюдателем, так же как я сюда от Уральского университета, но не является секретом и то, что его поездку одновременно финансировало и Агентство национальной безопасности Соединенных Штатов. Часть материалов ролика, по заключению тех же экспертов, явно подлинная... Во всяком случае не монтаж. Понимаете?.. В этой истории вообще много загадочного. До сих пор непонятно даже, как ролик мог попасть в прессу, если связи с Сан-Мормозом не было никакой: ни по радио, ни по кабелям, ни через спутник, специально для этого предназначенный, и, по сведениям американских спецслужб, оттуда живым не выбрался ни один человек... Что же до Красовска, меня тут другое пугает...

Он осторожно оглядывается, хотя в кафе, кроме них, нет ни одного посетителя. Солнечная пустота аж звенит. Маревин мельком припоминает, как Лара еще вчера пожаловалась, что к ней никто не заходит:

- За весь день - шесть человек. Это с тобой. А у меня, между прочим, кредит до конца не выплачен.

Вот так!

Мир гибнет, планета проваливается в тартарары, а ее, видите ли, кредит беспокоит.

Впрочем, это естественно.

Наполеона однажды спросили: что делать человеку во времена больших исторических потрясений? Наполеон ответил: заниматься своими собственными делами.

Вроде все верно.

Жизнь должна продолжаться несмотря ни на что.

Однако занимаешься своими собственными делами, а тебя вдруг хватают, вручают ружье и отправляют на край света умирать за империю. Или хуже: занимаешься своими собственными делами, и вдруг - бац! - схлопывается Проталина.

- И большой долг? - как бы мельком поинтересовался Маревин.

Мы ведь чувствуем ответственность за тех, кого приручили.

Лариса фыркнула:

- Наплевать!

Вот это абсолютно правильное отношение.

- Вы тут к людям присматривались? - между тем придвинувшись и понизив голос, говорит Леонид. - Не заметили, что у некоторых глаза - серые, плотные, без зрачков, как вываренный яичный желток?

- Нет, не видел, - почему-то тоже оглядываясь, отвечает Маревин.

У него вдруг словно мелкие муравьи пробегают по позвоночнику.

- А вы присмотритесь. Не у всех, разумеется, не у всех, но их не так уж и мало...

- И что же это, по-вашему?

Леонид пожимает плечами:

- Бог его знает. Можно предположить, что Проталина, перед тем как схлопнуться, особым образом переваривает реальность - вместе со всем, что в ней есть. Вот вы дерево это упомянули. Но мутации такого масштаба не происходят мгновенно. Они осуществляются путем мелких фенотипических изменений, почти всегда можно найти серию промежуточных форм. А тут - раз, и одним махом возникла нездешняя фауна. Может быть, неземная. Или не фауна, флора, хрен ее разберет.

Маревин вздрагивает:

- Почему неземная?

- А где вы такую видели на Земле? Кстати, это не первый случай. В городах, заблокированных Проталинами, если жители не эвакуировались, происходит нечто подобное. Сведения об этом пока закрытые. Прессе не сообщается, но доминирующая гипотеза в экспертных кругах такова: это все-таки не Вторжение, а перерождение в те формы биологического бытия, которые есть и не жизнь, и не смерть.

Леонид залпом допивает свой кофе.

Лара, поглядывающая на них, делает шаг из-за стойки, намереваясь, видимо, подойти, узнать, не надо ли им чего. Маревин ей машет: нет, ничего не надо!

- Значит, город все же на грани схлопывания?

Леонид какое-то время молчит, а потом уже совершенно беззвучно спрашивает:

- Скажите, вы когда собираетесь уезжать?

- Уезжать?.. - Вопрос неожиданный. - Да я... пока... в общем... не собираюсь...

И это чистая правда.

Ему мысли такой в голову не приходило. Разве можно взять и просто уехать? А как же Лара? А как же Дарина? А как же город, который надеется на спасение? Бросить все и сбежать? Пусть они себе загибаются, зато он, Маревин, увидит, как выйдет его новый роман. В руки его возьмет, вдохнет запах страниц. Как это опять же у классика: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».

Можно, конечно, уехать.

Можно, конечно.

Но тогда останется лишь податься к Лемехову в духовные аристократы.

Снова наступает молчание.

- А пора? - наконец, не выдержав, из горловой тесноты выдавливает Маревин.

И вновь - молчание.

Физик явно чего-то не договаривает.

- Леонид!

Тот энергично встряхивает головой:

- Ладно! Это считается страшной государственной тайной, я перед поездкой сюда подписку давал, но какая там тайна, весь город знает.

И он объясняет, что смысл всех последних событий не в поддержании рабочего цикла комплекса «Урал-один», а в том, что на базе этого комплекса сейчас строится громадный подземный резервуар, секретный город, убежище, где можно будет укрыться в случае катастрофы. Место выбрано не случайно, в горах Проталины практически не образуются. Почему? - это вопрос не ко мне. Тут что-то связанное с динамической топологией. К тому же здесь налаженное атомное производство, оно обеспечит убежище реакторами и горючим. Подчеркиваю: все - сверхсекретно. Вот почему Беляш выгребает из города рабочих и специалистов. На сам Красовск им, естественно, начихать.

- Позвольте, - несколько ошеломленно говорит Маревин. - Но ведь существует проект Международной космической станции... Утвержденный ООН...

Леонид машет рукой:

- Ну да, на три тысячи человек. Какую квоту там выделят россиянам? Ходят слухи, что квоты будут пропорциональны вложенным средствам, а Россия, в отличие от Америки, например, в эту эм-ка-эс вкладывает копейки.

Любопытно, что, по косвенным сведениям, - а если умеешь работать с сетями, их можно найти - два аналогичных убежища сейчас строит Китай, также - Франция в своем Центральном горном массиве, Австрия и Германия - в Альпах, Штаты - в Скалистых горах... Элиты пытаются выжить любой ценой. Не зря же Европейский Союз недавно принял решение о региональной автономизации - вы об этом читали? Фактически открыто сказали народу: нам до вас дела нет, теперь каждый - сам за себя...

- Как-то я сомневаюсь насчет убежища. - говорит Маревин.

- Да, разумеется, полный бред, типичное для политиков примитивно-бункерное мышление: вот засядем под бетонными сводами, наберем продуктов, водки, лекарств, женской обслуги - как-нибудь проживем... Законченные идиоты... Ну протянут там шесть месяцев, может быть, год, переживут и кислородное голодание, и новый ледниковый период, грядет он, грядет, из-за Проталин растительный покров Земли сокращается. А дальше-то что? Расчеты показывают, что как только Проталины, соединившись, оплетут своей сетью весь земной шар, произойдет тотальное схлопывание. Никакие бункеры не помогут. Но ведь попробуй это им объяснить. У них лагерный принцип: ты сдохни сегодня, а я - завтра.

Леонид выпрямляется.

И как-то опустошенно:

- В общем, я все сказал. Сами решайте. ...

А что тут решать? Дарина теперь приходит к нему почти каждый вечер. Иногда забегает и днем, чтобы занести новую рукопись: в интернете начались перебои, да и обсуждать текст удобнее не с экрана, а на бумаге, где его можно почеркать, внести правку ручкой или карандашом. Но в основном она является в сумерках и не с улицы - проскальзывает через сад, с задней части особняка, тенью среди сгущенных теней.

Кстати - пешком, велосипеда не признает.

- На великах гоняет одна малышня. Да еще задроченная шпана, у кого не хватает денег на мотоцикл.

Дарина иногда в выражениях не стесняется.

Чихала она на комендантский час:

- Я - переулками, переулками, солдаты туда не заглядывают...

- А если та же шпана? - спрашивает Маревин.

Дарина усмехается:

- Какая еще шпана? Я этих придурков всех знаю. Васька из четвертого дома на Малобатина, Петчик-лысун из девятого дома, с бельмом, кривобокий такой. Подумаешь, чмошники... Если что - убегу. Знаешь, как я могу бегать? У меня серебряная медаль на областных соревнованиях по легкой атлетике.

- Н-да... И как это тебя родители отпускают?

- А они и не отпускают. У нас первый этаж. Я им говорю, что пошла спать, еще почитаю, окно тихонечко открываю, выскальзываю, и привет...

О себе она почти не рассказывает. По обмолвкам Маревин догадывается, что отец у нее инженер, работает на заводе, мать - врач, в поликлинике, кажется терапевт, сама Дарина - где-то что-то унылое, офисное копошение, распечатка и перекладывание бумаг, но тут она без подробностей. Да и какое это имеет значение? Каждый вечер Дарина притаскивает ему то новый рассказ, то набросок, эскиз предполагаемой повести или романа. К себе в квартиру он ее по-прежнему не приглашает, сидят на лестнице, в сближающей тесноте, на ступеньках. Лампочку Маревин включает лишь для того, чтобы мельком взглянуть на текст, а так - подсвечивает отдельные страницы фонариком. Как следствие - тревожное чувство доступности: и запах духов, и жар близкого тела, и трепетные касания, размывающие все выставленные запреты.

И каждый вечер Маревин надеется, что она принесет ему наконец долгожданное нечто - что-то такое же, неожиданное, как «На качелях», опрокидывающее, обжигающее, дергающее за сердце.

Но - нет, нет и нет.

Ничего, даже близко.

Конечно, и бездарностью эти лихорадочные наброски не назовешь: то вдруг сверкнет эмоциональной точностью фраза, ему бы такую, прямо зависть берет, то внезапно задышит, оживая сквозь буквы, целый абзац, то слабым уколом проскочит некая искорка в натужно-пустом и непомерно затянутом диалоге. Но мало этого, мало, ничтожно мало! Просверки гаснут в вязкой словесной каше, дыхание текста, едва наметившись, прекращается уже через несколько строк, а искорка, промелькнув, не в силах осветить диалог. И потому каждый вечер вместе с неизбежным разочарованием все отчетливее просачивается ему в сердце остренький пугающий холодок: а что если он поставил не на того игрока, что если, выступая в Клубе, он разбудил кого-то другого? И этот другой, ему неизвестный, пишет сейчас очень приличный роман, и, бог знает, закончит ли, может быть, бросит, остынув, на середине? Ведь что-то же сдерживает рост Проталины.

И это тоже - как приступ стенокардии.

Маревин физически задыхается.

Его настроением заражается и Дарина. Вдруг вспыхивает, хватает его за руку чуть выше запястья, бесцеремонно поворачивает к себе:

- Ну что, что здесь не так?.. Ведь я же чувствую, что не так - какая-то тупая невнятица... Внутри полыхает, а на бумаге - будто тряпки чадят... Что сделать, скажи, чтоб был не чад, а огонь?..

Шепот совершенно безумный.

И вот тут действительно - обжигает.

Глаза у нее дико расширены. Она трясет выставленными перед собой ладонями, сжимает и разжимает пальцы, словно вычерчивая древнее жестокое заклинание. Противопоставить ему можно лишь такую же по напору жестокость. И Маревин, сам мучаясь, ее не щадит: демонстративно комкает одну страницу, другую третью... на четвертой, подсвечивая себе телефоном, отчеркивает абзац, на пятой, поколебавшись, единственную короткую фразу:

- Вот это - оставить, остальное - на выброс.

И далее, отталкивая ее от себя, объясняет, что одно из главных умений писателя - это умение уничтожать написанное. Конечно хочется, чтоб сразу же вокруг зазвенели фанфары, чтоб как у Гаршина: всего-то рассказ напечатал, эпизод из русско-турецкой войны, и тут же узнала о нем вся читающая Россия. Или как прогремел по всему миру роман «На Западном фронте без перемен», или как стала классиком Харпер Ли буквально на следующий день после выхода «Убить пересмешника»... Но ведь это редчайшие исключения. Как правило, происходит наоборот. Помнишь закон десяти тысяч часов? Я вам в Клубе об этом рассказывал... Блок уничтожил все, с чего начинал. Ахматова уничтожила практически всю свою раннюю лирику, вспоминала потом: «Боже, какие позорно плохие стихи я писала!». Пушкин уничтожил поэму «Разбойники», счел ее неудачной. Булгаков сжег первую версию «Мастера и Маргариты», которую, кстати, назвал «Черный маг». Стивенсон сжег рукопись «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», но в тот же день, заметь, начал писать ее заново. А Гоголь, легкомысленно напечатав, «Ганца Кюхельгартена», поэму, видите ли, родил, потом всю жизнь разыскивал эту книгу по магазинам, скупал и уничтожал экземпляры. Зато через двенадцать лет написал другую поэму. Какую?..

Он упирает в Дарину указательный палец.

- Ну уж это-то я знаю. - язвительно отвечает она. - В школе проходили, еще не забыла.

- Голдинг, тот вообще выбросил первые свои четыре романа. Четыре романа! Четыре! Ты только представь! И лишь пятый - понимаешь, лишь пятый - у него зазвучал. Но ты о Голдинге, конечно, не слышала...

- Ну - не слышала. - Дарина по-прежнему шепчет, однако яростно, как будто кричит. - Мне двадцать четыре года! Чего ты от меня хочешь? Ну прочту я твоего Голдинга!.. Ну - прочту!.. И «Лолиту» твою, уже задолбал, тоже прочту!

- Я хочу от тебя невозможного, - говорит Маревин. - Я хочу, чтобы ты написала еще один хороший рассказ. Хотя бы рассказ. Просто рассказ. А заодно прочти уж и «Черного принца», Айрис Мердок, может быть, тогда что-то поймешь...

Он давит на нее великими именами, как давят - совершенно безжалостно - виноград, получая сок, который далее превратится в вино. А чтобы уже совсем спрессовать вялый жмых, отделить влагу хмеля от сплющенных, идущих на выброс семечек и кожуры, поворачивает винт пресса еще несколько раз.

Он говорит, что литература - это не спринт с коротким дыханием: вскочил на жердочку, прокукарекал, и все вокруг рассвело. Литература - это изнурительный марафон, это дистанция бега длинной в целую жизнь. Причем, учти, это марафон в одиночку: никто не поможет тебе, не поддержит за локоть, не подсадит к себе в машину, не подвезет. Потому что творчество - это непрерывное трансцендирование, извини за термин, то есть выход за пределы реальности. Автор поднимается в пространство, где еще нет ничего, ни времени, ни материи, ни жизни, ни смерти, ни бога, ни человека, и из этого ничего сотворяет странное нечто - целый мир, который до сего момента не существовал. Вот в чем разница между литератором и писателем, между коммерческой литературой и литературой художественной. Это разница между фокусником и магом. Фокусник может под восторженные аплодисменты зала вытащить кролика из цилиндра, но он этого кролика уже должен иметь. А у мага никакого кролика нет - он его создает, он его именно сотворяет, непосредственно, сам, на глазах изумленной публики. Вот что такое творчество - это когда нечто создается из ничего. Все остальное - ловкость рук, ремесло.

- И запомни еще одно, - как бы уже не ей, а себе самому говорит Маревин. - Автор - маг, но не бог; демиург, но отнюдь не самодурствующий вседержитель. Создав мир, он и сам должен следовать законам этого мира. Автор в тексте не абсолютный властитель, но сюзерен, и персонажи его - не рабы, но вассалы, обладающие суверенностью. У них есть собственная воля, собственные права. Помнишь, Пушкин сказал: «Представь, какую штуку удрала моя Татьяна - она замуж вышла!..» Вот, даже Пушкин этого не ожидал. А ты, присмотрись, водишь своих персонажей, как на веревочках, для тебя они куклы, у них нет ни своих желаний, ни характеров, ни капризов. Они как пупсы из целлулоида, если неодетые, то друг от друга не отличить. У твоих персонажей нет судеб. И это не они разговаривают - это ты говоришь вместо них. Ты еще не пишешь, извини за профессиональную прямоту, ты пока всего лишь описываешь то, что хотела бы написать.

Так ее - прямо в лоб.

- И знаешь, почему это происходит?

- Нет, но ты мне сейчас объяснишь, - это жарким шепотом на ухо.

Она даже трогает мочку кончиком языка.

- Подожди, - Маревин снова отстраняет ее. - Потому что главное в произведении не идея, не композиция, не сюжет,- это все сугубо технические, инструментальные навыки, именно ремесло. Главное для автора - это умение рассказать историю. И не просто историю, а такую, которая сама потребовала бы ее написать, которая теребила бы автора изнутри: давай, давай, не отстану, пока не расскажешь меня. А что такое история? Об этом отлично сказал Джон Ле Карре. Понятно, понятно, что ты не слышала о таком. Так вот Джон Ле Карре сказал: кот сел на подстилку -это не история, это сюжет. Он констатацией данного факта исчерпывается. А вот кот сел на собачью подстилку - это уже история. Потому что с чего это кот и вдруг - на собачью подстилку? Возникает тайна, пространство, в котором зарождается жизнь. Здесь уже образуется материал для письма. Вот в чем отличие истории от сюжета: сюжет можно придумать, историю надо прозреть. Сюжет можно собрать чисто технически, а история - она либо есть, либо нет. И если ее у автора нет, никакой сюжет ему не поможет. Зато если подлинная история появилась - можешь ее смело писать. Все что угодно - роман, повесть, рассказ, об обмене квартиры, как у Юрия Трифонова, о вторжении монструозных пришельцев на Землю, это уже Уэллс, о несчастной любви, о гибели, о спасении, о любых пертурбациях - в подлинной истории любой материал будет жить.

Маревин слегка захлебывается. Сад, распахнутый перед ними, дышит настороженной таинственной темнотой. Кажется, что он тоже прислушивается к его словам. И в темноте этой, в сумерках, объявших сейчас весь мир, не отражением, но светом, рождающимся где-то внутри, поблескивают у Дарины влажные искры глаз.

- Главное - история порождает магию, интонацию, которой читателя можно заворожить, чтобы он, как в омут, нырнул в твой текст, чтобы он им дышал, чтоб не опомнился, пока не прочтет последний абзац. Почувствовать интонацию, которую история требует от тебя - это уже половина дела. Нет, не половина - три четверти, пять шестых... Существует в литературе миф, что читателя следует зацепить уже первой фразой, первым же предложением, тогда он и дальше будет читать. Есть даже книга, авторесса одна набубырила, как написать такую первую фразу, чтобы посадить читателя на крючок. Это, поверь мне, полная лабуда. Если первая фраза отличная, а вторая и третья тупые, читатель все равно книгу бросит, он же не безнадежный дурак. Писать надо не фразами, даже не страницами, а целыми эпизодами. Не по капле цедить - так сюжет быстрей высохнет, чем наполнится, а дать хлынуть течению, которое само тебя понесет. - Он встряхивает головой. - И тем не менее есть в этом мифе определенная правота. Первая фраза - это важный зачин, начало мистерии, первые такты нарождающейся симфонии. И от того, как они прозвучат, зависит все остальное.

Маревин, прикрыв веки, цитирует:

- «Был ясный холодный апрельский день, и часы били тринадцать»... Чувствуешь тайну? Разве часы могут пробить тринадцать раз?.. Или: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов, и медленно, как бы в нерешимости, отправился к Кокушкину мосту»... Или, может быть, так. - Он, как физик, прижимает с обеих сторон указательные пальцы к вискам. -«Сторонний наблюдатель из какого-нибудь заросшего липами захолустного переулка, попадая в Петербург, испытывал в минуты внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Бродя по прямым и туманным улицам, мимо мрачных домов с темными окнами, с дремлющими дворниками у ворот, глядя подолгу на многоводный и хмурый простор Невы, на голубоватые линии мостов с зажженными еще до темноты фонарями, с колоннадами нерадостных и неуютных дворцов, с нерусской, пронзительной высотой Петропавловского собора, с бедными лодочками, ныряющими в темной воде, с бесчисленными барками сырых дров вдоль гранитных набережных, заглядывая в лица прохожих - озабоченные и бледные, с глазами, как городская муть, - видя и внимая всему этому, сторонний наблюдатель - благонамеренный - прятал голову поглубже в воротник, а неблагонамеренный начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее очарование».

Он так и замирает с оттопыренными локтями.

Что-то вроде забрезжило, но - туманно, туманно, туманно и далеко.

Нет, уже расплылось, безнадежно, не удержать.

Тем более что Дарина уже опять успела к нему прильнуть. Сегодня она не в платье, а в дурацкой желтой футболке с черной надписью «Glaz!», которая оттопыриваясь, так и притягивает взгляд к груди.

И в голосе ее настоящий ужас:

- Неужели наизусть помнишь? Ну ты даешь!..

- А что здесь сложного? И ты будешь помнить, когда писать станешь не абы как.

Она вздыхает:

- Если бы я жила в Петербурге...

Маревин выпрямляется.

- Никаких если, - он жестковатым тоном как бы перечеркивает ее слова. - Знаешь, есть у нас в писательской организации один идиот, который при каждом удобном случае заявляет, что если бы в России была демократия, то он бы уже давно написал гениальный роман. Лично президент ему, видите ли, мешает. Как мешает? Толкает под руку? Колет иголкой в зад?.. Или есть у нас другой идиот, тот много лет стонет, что тоже написал бы гениальный роман, если бы у него было пять тысяч долларов. Дескать, мог бы бросить работу и только творить...

Маревин не говорит, что фамилия первого идиота - Зимайло, а второго... м-да... а ведь уже не вспомнить сейчас, весь такой из себя, животом вперед, с цепочкой часов на пузе, как у купца... да хрен с ними обоими, в конце концов.

- Так вот, оба этих идиота не понимают: роман пишут не потому что есть демократия или пять тысяч долларов, а потому что есть сам роман. И роман пишут не потому что Красовск, Москва или Петербург, а потому что есть история, которую ты не можешь не рассказать. - Он снова цитирует: - «Столица там, где живет поэт», подцепил эту фразу в одном из журналов. И пока Виктор Астафьев жил в деревне Овсянка - это неподалеку от Красноярска - столица российской прозы была именно там. И пока Иосиф Бродский отбывал ссылку в Норинской, столица российской поэзии находилась в Коношском районе Архангельской области. Между прочим, изучал там творчество Одена. А все эти «Представь себе, я здесь одна, никто меня не понимает»... все эти томления чеховских волооких сестер: «В Москву!.. В Москву!..» - просто свидетельство творческого бессилия.

Маревин спохватывается. Что он, черт возьми, делает? Он вспоминает легенду о Гауссе, выдающемся математике, который перед чтением своей первой лекции в Геттингенском университете жутко переживал, как все это пройдет, опыта преподавания у него не было, а выйдя через час из аудитории с выпученными глазами, сказал ожидающим его друзьям: «Господа, я прочел сразу весь курс!» Вот и он, Маревин, сейчас - то же самое. Сколько слов, сколько рекомендаций обрушил на бедную девочку, сколько эмоций, сколько непонятных ей литературных аллюзий. Что она усвоит из этого? У нее в голове, вероятно, уже бешеный винегрет. Однако иначе нельзя. Дарина сейчас пребывает как бы в коробочке: семейное воспитание, школьная дисциплинарность, въевшиеся в подкорку социально одобряемые правила поведения - переходите улицу только на разрешающий сигнал светофора. Надо эту коробочку разломать, взрыхлить почву, позволить зерну дышать. Конечно, прорастать сквозь жесткий дерн трудно и больно, но, что делать, по-другому никак... Хотя в действительности тут настоящая трудность в ином. Настоящая трудность тут заключается в том, что Дарина, пользуясь его отвлеченностью, вновь прижимается, обхватывает его за плечи, тычется, словно котенок, в шею, в скулы, в щеку, чуть ли не в нос, наконец уже прямо в губы, облизывает их карамельно-приторным языком. Жвачку, что ли, какую-то прожевала? И вновь тот же безумный шепот, что как только глянула на него, сразу же поняла... ей не нужен никто, никто, только он... точно молнией обожгло... она на все согласна... слышишь?., на все, на все... Это дьявольское искушение. Чем-то она напоминает ему прежнюю Иршу - та тоже в минуты близости впадала в беспамятство: не помнила потом, что делала, что говорила, иногда проскакивало такое, что сладкой судорогой выплескивался из него сгусток огня. И тогда сама Ирша начинала хрипловато стонать...

Он мельком думает, что ситуация эта имеет некий литературный потенциал. Можно написать роман, где главный герой, странствуя по жизни, как Одиссей по загадочным островам Эгеи, то и дело встречает девушку, причем как бы предназначенную ему судьбой, и каждый раз та же судьба безнадежно их разлучает.

Грустный это будет роман.

Однако, если высветлить языковую палитру, это будет высокая грусть.

Тем не менее искушение пока очень сильное, порождающее иллюзию, что можно встряхнуться, начать жизнь заново, сбросить, точнее сжечь на этом костре весь накопившийся в предыдущих странствиях пыльный, обременительный хлам, отплыть в неведомое, где грезится за сияющим горизонтом Итака. Но в том-то и дело, он тоже хорошо это знает, что никакая новая жизнь его за горизонтом не ждет, мираж развеется, иллюзии выцветут, откроется тот же самый, однообразный бытийный пейзаж, через год новизна ощущений схлынет - и для него, но, что хуже, и для нее. И что тогда им останется? Убийственное разочарование, которое будет не превозмочь?.. Ему хочется ей сказать: «Куда летишь, дурочка? Ведь сгоришь» - или как там в повести у Льва Николаевича? - взять мотылька за крылышки и мягко выпустить в ночь, подальше от смертельного, но заманчивого огня.

Поэтому он раз в десятый уже аккуратно отстраняет Дарину. Ну не совсем аккуратно, поскольку она упорно и яростно сопротивляется. Ей совершенно сносит башку. Кольцо рук ему удается разъять, лишь прилагая немалые силы. Дарина и в самом деле бьется, как мотылек, чуть не плачет:

- Ну почему, почему?..

- Да потому, - так же яростно объясняет Маревин, - что ты видишь во мне не меня, а некий миф, видишь выдуманного тобой человека, - писателя, умного, талантливого, до хрена благородного, до хрена чуткого, полного возвышенных чувств. А это совершенно не так. Я верю, что тебе нравятся, как я пишу, как я думаю, особенно как я говорю. Ты, вероятно, никогда ничего такого вживую не слышала. Но в том-то и дело: автор, тем более талантливый автор, обычно намного хуже собственных произведений, высот личности он достигает не в жизни, а в книгах, куда вкладывает лучшее, что в нем есть. А в жизни это, как правило, совершенно другой человек, обремененный множеством комплексов, которые превращают его в раздражительное, вечно недовольное существо. Я ведь тебе об этом рассказывал. Жить с писателем - это не рай. И не ад, разумеется, не преисподняя семейных конфликтов, но и не вечное творческое горение, скорее - медленная катастрофа как результат его изматывающей битвы с самим собой.

- Мне все равно!.. - шепотом кричит Дарина.

- Ну конечно!.. «Если тебе нужна моя жизнь, приди и возьми ее».

Дарина на мгновение замирает.

- Как ты красиво сказал.

Вот, даже не знает, что это из чеховской «Чайки». Чему их сейчас в школе учат?

Наверное, на уроках сидела, тупо уткнувшись в айфон.

Маревин не уточняет, откуда цитата. Он вместо этого очень спокойным, намеренно отчуждающим голосом говорит, что у них слишком большая разница в возрасте, почти тридцать лет, огромная, запредельная величина. Такой океан времени не переплыть. Даже если иметь в виду только эротические отношения, то многое здесь приходит исключительно с опытом: тебе покажется странным то, к чему я привык, и попросту невозможным то, без чего я уже не в состоянии обойтись. Понимаешь, мы разминулись во времени. У нас с тобой разные языки любви.

Дарина мгновенно интересуется:

- А к чему ты привык?

Ну разумеется, тут же вообразила себе море эротических грез.

Маревин хмыкает:

- Так я тебе и сказал. Ну если по аналогии с литературой, то тебя пока привлекает исключительно кульминация, главное - побыстрее, главное - бурный эмоциональный финал, а мне требуется весь этот сюжет, со всеми его поворотами, подробностями, перипетиями, со всеми его обертонами, рождающими симфонию чувств, и только потом, очень не сразу - умопомрачительный свободный полет.

- Не понимаю, - озадаченно мямлит Дарина.

- Вот, а я о чем говорю?

- Но ты же меня научишь!.. Я буду стараться!.. Ты мне все, все, все объяснишь!..

Маревин хочет ответить ей, что не надо иллюзий. Дескать, любовь преодолеет любые препятствия. Опомнись, не любые и не всегда. К тому же это у нее не любовь, скорее влюбленность: юность, порыв, нетерпение, умноженное на острый гормональный подъем, яркое, но эфемерное, как все чувства в молодости, тоска о несбыточном, сияние идеала, который недостижим. Все это, поверь, быстро развеется. Ответить он однако не успевает. Дарина снова тесно обхватывает его, сцепляя пальцы, так что руки, будто сросшиеся, не разъединить. Маревин и не пытается. Он чувствует, что искушение поднимается выше всех запретных границ. Оно размывает их волной на песке. Ну так и что? В конце концов, это ведь жизнь и есть.

Он тоже обнимает ее.

Дарина порывисто всхлипывает.

И в этот момент раздается звон бьющегося стекла и одновременно - удар, будто у них за спиной, в кабинете, хватили по стене молотком.

Их обоих подбрасывает.

- Что это? - вскрикивает Дарина.

Маревин соображает быстрее ее.

- Тихо!..

Он прислушивается к звуку торопливых шагов, к матерку, невнятному, но все же отчетливому, которым бегущий подбадривает себя.

Поворачивается.

Они встречаются взглядами.

У Дарины в глазах - темный испуг.

Он подталкивает ее:

- Ну-ка давай - быстро отсюда!.. Давай, давай, говорю: уходи!..

В саду - тихо.

Воздух неподвижен и густ.

Сумерки тут же скрывают фигуру, скользнувшую к дальним, подрагивающим огням фонарей.

Полиция приезжает через пятнадцать минут, и тут же обнаруживается, что на парадных дверях, не у галереи, а со стороны Вязовой улицы багровой краской намалевано «УБИРАЙСЯ!». Буквы громадной величины, сделанные явно наспех, кривоватые, в подтеках, в наплывах, захватывают не только дверь, но и часть бледно-серой стены.

В лучах фар - как загустелая кровь.

- Ни хрена себе! - заключает начальник полиции, обозревая эту картину, которую дополняет выбитое окно гостиной на втором этаже. И двумя минутами позже, уже поднявшись наверх, пройдя по хрустящим осколкам стекла, потрогав носком сапога увесистый округлый булыжник. - Откуда же он такой взял? С реки, с того берега приволок, ядрена вошь! Значит, тут не аффект, а заранее обдуманные намерения. Это уже другая статья. - Вздыхает, виновато оглядываясь на Маревина. - Честно скажу: вряд ли мы сумеем его найти. Конечно, следовало бы здесь пост поставить, но где я людей возьму? Сами знаете, что в городе происходит, уже четыре магазина ограблены, сторожа на автостоянке убили, зачем? А от этих, - кивок за спину, где застыл привлеченный шумом военный патруль, - помощи никакой. У них самих вчера бэтээр угнали. Представляете, ядрена вошь, угнать бэтээр? Между прочим, с пулеметом, с боезапасом... - Следует еще один вздох. - Может быть, вам пока в гостиницу переехать? Там, по крайней мере, своя охрана.

Начальник полиции то и дело моргает. Веки его, словно у механической куклы, нервно смыкаются и размыкаются. В глазах - недоумение и обида: за что все это вдруг на него навалилось? И хотя он полковник по званию, грузноватый начальственный человек, с двумя крупными звездами на погонах, вид у него по-детски растерянный: куда бежать, что делать, где бы укрыться, под одеялом, так чтобы никто не нашел?..

Маревин, чувствуя внутри еще не осевшую дрожь, машет ладонью:

- Да ладно... Останусь тут... И не надо поста, только раздражать будет людей...

- Это верно, - соглашается начальник полиции. - Я прикажу, чтобы дежурные группы заглядывали сюда каждый час. На всякий случай. Вот - все, что могу.

Полиция наконец убирается. Вслед за ней, а может быть, даже чуть раньше исчезает и военный патруль. Маревин заметает осколки, ссыпает их в мусорное ведро. На часах - уже четверть первого, полночь - самое подходящее время для нечисти. Дрожь внутри и не думает утихать. Напротив, поднимается, наполняет все тело, до хрипоты дыхания стискивает гортань. Понятно, что в ближайшее время заснуть ему не удастся. Ночь глазами полными ужаса смотрит в окна слабо освещенной квартиры. Сквозь колыхание синеватой листвы доносится шум моторов, перемещающихся по улицам, размытые невнятные оклики, тупой гулкий стук, точно ударили палкой по деревянному брусу.

Неужели стреляют?

От реальности его не может отгородить даже компьютер. Та безумная панорама, которая распахивается на экране, лишь подчеркивает безнадежность здешнего провинциального апокалипсиса. Лесным пожаром полыхает в сетях очередная сенсация: двенадцатилетний мальчик из Португалии, школьник, Тейшейра Ферру написал поэму, причем белым стихом, и Проталина рядом с его родным городком, всего две тысячи жителей, немедленно испарилась. Поэма повествует об ангеле, сошедшем на землю и ведущем с мальчиком диалог о том, что такое праведная и чистая жизнь. Поэму уже переводят на пять языков, тираж, по крайней мере в Европе, предполагается сумасшедший, соответственно ему будет и гонорар. Маревин кивает. Ну, теперь все литературные коекакеры ринутся писать про ангелов, сходящих с небес, и, разумеется, все - белым стихом.

Впрочем, эту сенсацию уже вытесняет следующая: ночью из своего дома в Любеке похищен был Дюнтер Брасс, известнейший немецкий прозаик, нобелевский лауреат, набуровивший когда-то шумный роман тоже про мальчика, который, правда, не беседует с ангелами хрен знает о чем, а непрерывно, изо всех сил лупит в игрушечный жестяной барабан. Дескать, пробуждает таким образом сознание бюргеров. Роман, говоря откровенно, скучнейший, Маревин дважды пытался его осилить, не смог. Похитители уже заявили, что никакого вреда они классику немецкой литературы не причинят, просто он, находясь в условиях изоляции, должен будет написать еще один гениальный роман. Журналисты наперебой вспоминают «Мизери» Стивена Кинга (тоже - скучновато, для бюргеров) и гадают, будут ли отрезать Брассу пальцы, чтобы стимулировать его творческие усилия?.. Ну и конечно, оглушительными петардами бабахают вокруг различные конспирологические самоделки. Австрийская «Битте» опубликовала список двенадцати известных европейских писателей, таинственно исчезнувших за последние месяцы. Связаться с ними никакими способами не удается, никто, даже близкие родственники, понятия не имеет, где они пребывают. Обозреватель «Битте» предполагает, что с этими авторами заключены секретные правительственные соглашения: находясь в стратегически важных пунктах и прикрытые колпаками спецслужб, они безостановочно, днем и ночью, буровят «шедевры», долженствующие вдохнуть жизнь в умирающую реальность. В связи с этим депутат Государственной Думы РФ Мирон Дулдыгин предлагает присвоить лучшим российским писателям статус национального достояния: обеспечить их безопасность, создать все условия для творческой деятельности.

Зубодробительная идея.

Можно себе представить, какая начнется вокруг этого статуса дикая кутерьма. Как забегает, засуетится с масляной улыбочкой Паша Лемехов, как бочком-бочком, втягивая живот, осторожненько начнет протискиваться туда Виталя Бобков, как, подняв черепашью голову, прошествует в первый ряд Залепович, как жалобно запищит Санюля Мурсанов: и меня... возьмите, пожалуйста... и меня!..

Кстати, насчет Бобкова.

Интернет работает все хуже и хуже, но сейчас, кажется, ничего: в почте выскакивает еще вчерашнее сообщение. Тот же Владик из той же неблагословенной «Астреи» уже не звонит, а кратенько пишет, что роман Маревина, который был вроде бы поставлен на август, теперь передвинули, ё-ка-лэ-мэ-нэ, на декабрь, а может быть, суховато уведомляет Владик (все же хрен он моржовый), и на первый квартал следующего года: сначала будем печатать восемь томов Собрания сочинений Виталия Григорьевича Бобкова, на это получен грант министерства культуры, ничего не поделаешь, извини!..

У Маревина обрывается сердце.

Ведь, черт побери, он же написал очень приличный роман. Не шедевр, не замахивался на такое, не выдающееся произведение современной литературы, но, честное слово, очень, очень приличный. Ведь, черт побери, действительно написал! И вот на тебе, получи: немедленно вылез Виталя Бобков и тушей своей запечатал единственную отдушину. Понятно, кому ж давать государственный грант как не бессменному и верноподданному руководителю крупнейшей писательской организации?

Вдогонку всплывает воспоминание. Лет семь-восемь назад, после очередного отчетно-перевыборного собрания в Союзе писателей, куда Маревин, разумеется, не пошел, он вдруг ни с того ни с сего провел любопытный эксперимент: как бы невзначай, мельком, не напрягаясь, поспрашивал у знакомых авторов, человек сорок тогда опросил, а что, собственно, написал наш многократно заслуженный Виталий Бобков? И ожидаемый результат: никто ничего толком вспомнить не смог - ни единой книги, хотя Виталя бубырит их каждый год, ни одного романа, хотя половина из них получила какие-то премии. Кое-кто неуверенно отвечал, что несколько ранних рассказов у него вроде бы были вполне. Ну да, наверное, были, Маревин их даже не открывал. А далее, после этих своих первых рассказов, Виталя как-то сразу же, глазом не успели моргнуть, стал секретарем писательской организации, затем через пару лет - ее председателем, одновременно вошел в общероссийское большое правление, и вот, представьте себе, сидит в этом кресле, задницей врос, охренеть можно, аж двадцать пять лет. Выжал из него все, что мог, вплоть до ордена «За заслуги перед Отечеством четвертой степени», вплоть до Государственной премии по литературе. Каждые четыре года его аккуратно переизбирают. И каждый раз Маревин, случайно узнав об этом, искренне изумляется: ну с чего, скажите мне, растолкуйте, это с чего? Ведь, казалось бы, весь наш Виталя - как на ладони, если видит где-то что-нибудь подходящее - берет и без шума кладет в карман. А когда ему говорят: Виталий Григорьевич, это не ваше, отвечает: да? а я и не знал... - поворачивается и спокойно уходит. Этакий голубоглазый Альхен из «Двенадцати стульев». Правда, Альхен при этом все же смущался, тырил и краснел от стыда, а Виталя наш, многократно заслуженный, как смущаются и краснеют уже давно позабыл. И все равно регулярно переизбирают. Лозунг нынешней эпохи - стабильность: не надо нам лучше, лишь бы хуже не стало, а потому - никаких перемен.

Наконец около трех Маревин все же ложится, голова тупая, он, сомкнув веки, проваливается в мутное забытье: то ли спит, то ему грезится, что он спит, волны полусна-полуяви накатываются одна за другой. Комната мучительно расплывается, потолок кренится, как при качке на корабле, влажная простыня плотным саваном наматывается на тело... Из страданий его вырывает телефонный звонок - это мэр, у него к Маревину какое-то неотложное дело. Оказывается, что уже начало одиннадцатого, пыльные солнечные лучи пронизывают квартиру насквозь. Заваривая кофе покрепче, Маревин то и дело прикрывает глаза.

Зато мэр, в отличие от него, энергичен и бодр. От лица администрации города он приносит «глубочайшие извинения за безобразный хулиганский эксцесс, произошедший сегодня ночью».

- Поверьте, он не характеризует отношение к вам наших граждан. Прискорбный, но единичный случай... какой-то урод... Не сомневайтесь, мы эти ксенофобские выпады пресечем. Так сказать, по всей строгости и законности... - Приказывает Фаине, которую привез с собой. - Вызовите мастера, пусть вставит стекло. И чтобы немедленно, никаких отговорок, да!.. И пусть надпись... там... с улицы... тоже закрасит. Черт знает что!.. Андрей Петрович, - это уже к Маревину. - Простите за вторжение, время найдется? Хочу пригласить вас тут... в одно место, неподалеку. Есть разговор...

Однако бодрость мэр, как выясняется, только изображает. В машине же, без свидетелей, он отдувается, оседает всем телом, оглядывая пустынную, как при чуме, уличную глухоту: вязы, кусты боярышника, особнячки, погруженные в лиственное безмолвие.

Ни шороха, ни шевеления.

В окнах эркеров - тот же неподвижный солнечный блеск.

- Сбежали, крысы... Наш, так сказать, местный бомонд... Половину администрации будто корова слизнула. А те, что еще остались, тоже - зырк, зырк - смотрят по сторонам... Референта моего, Валентина, помните, он вас встречал? Ну вот, исчез Валентин, позавчера, без звука, в воздухе растворился, оставил на столе заявление - по собственному желанию. А ведь - семь лет вместе, как верный пес на меня смотрел, хвостом повиливал, вот уж не ожидал...

Он не говорит, а как кислятину цедит скупые слова. Оказывается, Комитет, который образовался на днях, только называется Комитетом, на деле это просто фикция, все решения там принимает полковник Беляш, он, мэр, присутствует исключительно для драпировки... Население из города по-прежнему уезжает, сами видите, никакими силами не удержать... Беляшу начихать, если Красовск схлопнется... Вообще подготавливается указ о гражданской мобилизации: все специалисты и квалифицированные рабочие будут объявлены военнообязанными, тогда Беляш просто прикажет вывезти их на Могутку, уже потихоньку вывозит группами по пять-шесть человек...

Машина поворачивает в стиснутый заборами переулок. Шаркают по крыше корявые ветви яблонь.

- Объедем тут, - коротко объясняет мэр, - а то по Ленинскому проспекту сейчас - крестный ход. - Он вдруг усмехается. - Извините за выражение.

Маревин удивлен:

- А разве вам как мэру не положено шествовать, так сказать, в первых рядах?

Мэр морщится:

- Да бросьте вы... Сейчас не до политических игр. Помните, что Черчилль сказал о разнице между государственным деятелем и политиком? Государственный деятель думает о будущем своей страны, а политик - только о следующих выборах.

- Вот Черчилля после войны и вынесли на руках.

Терентий Иванович щурится:

- Ну не переизберут, подумаешь. Жалко будет, жалко, не скрою, ведь столько сюда вложено сил. Вон, посмотрите на тот дом справа - я там родился. И отец мой там жил, и дед, и прадед, двести лет дом стоит. Я там на задворках с приятелями играл. А протока вон та, почти речка, называлась раньше Кошачья Моча. Не смейтесь, даже на карте города так была обозначена. А теперь переименовали в Светлый ручей, не поверите, но даже воду из него можно пить. А парк наш имени Сергея Павловича Королева видели: клумбы, дорожки асфальтовые, аттракционы? Игровой городок для детей? Еще лет пятнадцать назад там было Козье болото, после дождей ноги вязли по щиколотку... И это все - черту под хвост?.. - Он шумно вздыхает. - Можете иронически улыбаться, но есть сведения, есть документы, что я - потомок тех самых Демидовых. Из крепостных, из приписанных; баловались с девками хозяева Уральской земли. Конечно, у нас таких потомков треть города, и все же чувствую - да, да, оно так и есть... - Еще один шумный вздох. - А вот откровенно скажите, Андрей Петрович, вы сами верите в эту, драть ее кочерыжкой, копенгагенскую интерпретацию? Что литература, значит, может остановить эту... хренову пробендень?

Маревин неопределенно пожимает плечами:

- Зафиксированы впечатляющие совпадения.

- Да-да, я про мальчика из Португалии сегодня читал. Но ведь и провалов, извините, тоже хватает. Вот как с этим французом, уже не помню фамилию...

- Маэльдук, может быть?

- Точно! Помнится, что на «дук»...

- Ну - тут весь вопрос: а есть ли у Маэльдука литературный талант?

Терентий Иванович немного сбавляет скорость.

- Тогда скажите, а как реально определить, есть он у писателя или нет? Это книга хорошая или плохая? Помните, Леонид, физик наш, кстати мы сейчас едем к нему, упоминал... эту... как ее там... мензурку...

- Мензуру Зоили.

- Ее ведь не существует. И как тогда?

- Никак, - сдержанно отвечает Маревин. - В искусстве формальных критериев, в отличии от физики, нет. Литература - это не научное, а гуманитарное знание, оно аналитическим определениям в принципе не поддается. Здесь возможно только экспертное мнение.

- А кто эксперты? Я имею в виду - судьи-то кто?

- В основном - квалифицированные читатели и профессионалы. Те, кто много и постоянно читает, и не муру всякую фэнтезийную, не про драконов, не про героических попаданцев в Советский Союз, не про возвышенную до хрена и больше любовь, а классику, российскую и мировую, устоявшийся литературный канон.

Мэр, не соглашаясь, покачивает головой:

- Так ведь вкусы у всех разные.

Маревин аж передергивается, словно дунуло из окна машины чем-то гнилым.

До чего же навяз в зубах этот якобы убийственный аргумент.

- Нет, это миф, - говорит он холодновато. - У большинства, у преобладающего большинства никакого вкуса не имеется вообще. Народный вкус - это отсутствие вкуса. Там вкуса в принципе не существует, есть лишь определенные предпочтения. Одному нравится, как он, отождествляя себя с героем, без особых проблем рубит в сечку своих врагов, другой - как она, вся из себя такая, вдруг обретает магические способности и вместе с ними опять-таки до хрена возвышенную любовь... Не путайте литературный вкус с музыкальным, тот дается с рождения, это анатомическая особенность, так устроены у человека барабанные перепонки, главное - его можно проверить, взяв камертон. А с литературным вкусом отнюдь не рождаются - его следует ставить, его следует развивать. Помните, на выступлении в Клубе, вы же присутствовали, я говорил про пятьсот книг, которые надо прочесть? Имейте в виду, их действительно надо прочесть... А что касается квалифицированной аудитории, тех, кто уже не один раз все это прочел, то - да, вы правы: расхождения есть, но общего, как ни странно, гораздо больше, процентов девяносто, я думаю, и потому время расставляет всех по своим местам, не сразу и не всегда справедливо, но расставляет... Конечно, ничего не поделаешь, тех, кому нравится Пикуль, - помните, вероятно, такого, лет двадцать назад гремел? - всегда будет больше, чем тех, кто предпочитает Тынянова или Трифонова. К счастью, литературные границы канона определяет не пассивное большинство, а творческое меньшинство.

- И все же сколько случаев было, когда писателя при жизни не признавали, а потом, через много лет, вдруг...

Маревин тут же перебивает его:

- Каких-таких случаев? Назовите хотя бы один!.. Непризнанные при жизни гении - это тоже народный миф, утешение графоманов, бьющихся как рыба о лед. Дескать, современники мною пренебрегают, зато непременно оценят потомки. И, пожалуйста, не надо про Кафку - он оба свои знаменитые романы не завершил, потому они и не были напечатаны. И не надо про Андрея Платонова, его не читатели отвергали, а советская власть, это очень специфическое явление. В литературе не было непризнанных гениев, учтите, я проверял. В живописи - сколько угодно. В музыке - вероятно, тоже; не знаю, не могу утверждать. В литературе - категорически нет. Все, кто потом стали классиками, получали признание уже при жизни: больше - меньше, но практически все!

Он слишком горячится и задыхается. Он даже начинает жестикулировать, от чего долгое время себя отучал. Перехватывает удивленный взгляд мэра. Понимает, что надо бы поспокойней, но ведь как: ведь в тысячный раз выслушивает эту непроходимую чушь.

Сколько можно?

Выручает его телефонный звонок.

- Да!.. Что?.. Здравствуйте!.. Извините, не понимаю, вы это о чем?

Наконец соображает, что звонит Эжен Смолокур, режиссер из театра, одуванчик, вертлявый такой. Они хотели бы инсценировать его повесть.

- «Науку расставаний»? Да ради бога, - отвечает Маревин. - Да пожалуйста. Но должен честно предупредить, что это не лучшая моя вещь.

Неосторожное замечание. Поскольку на него сразу же обрушивается горячечный монолог: и как его, Смолокура, до глубины души потряс этот текст, и сколько там смыслов, эмоций, скрытых когнитивных слоев, и как восторженно приняла его вся их труппа, и какой, вы только представьте, там можно сделать изумительный антураж - никаких вещественных декораций, просто на стенах-экранах черно-белые фотографии Петербурга, такая камерная феерия, метафора современности: мы живем в искаженной реальности...

- Да-да, я понял, - прерывает его Маревин. - Ну что ж... Желаю успеха.

Мэр, уловивший суть разговора, покачивает тяжелой башкой:

- Опять денег будет просить. Марафон провалил, теперь задумал спектакль. И ведь не откажешь ему... учитывая ситуацию... Ах, да не в деньгах тут дело! Я бы все деньги отдал, и бюджетные, и даже свои, и пост мэра в придачу, лишь бы это остановить. Вон - посмотрите.

Он кивает на длинные, метра три высотой, хлысты странных тяжеловесных цветов, нетерпеливо, будто живые, подрагивающих зонтичными соцветиями. Они мертвенно-белесого цвета, впечатление неприятное.

- Что это?

- Борщевик Сосновского, - поясняет Терентий Иванович. - Или «месть Сталина», еще так его называют. Вывели в свое время такую кормовую фигню, целыми полями высаживали. А потом выяснилось, что молоко у коров от него горчит. Ну и превратился в сорняк. Теперь вот у нас вдруг проклюнулся, растет - сантиметров по десять в день, кое-где уже целые джунгли. Имейте в виду: ядовитый, трогать не рекомендуется. Пожалуйста - вот нам еще, будто мало, напасть. Да пусть хоть по десять спектаклей ставят! Да пусть хоть по двадцать, да ради бога, пожалуйста! Да пусть хоть сальто-мортале делают на ушах!..

Машина поворачивает на улицу явно производственного района, вдоль которой тянется унылый бетонный забор, и тормозит у невзрачного одноэтажного здания из серого кирпича. Дверь в здании просела, обшарпанная, пыльные окна забраны железной решеткой. Судя по виду, какая-то среднего ранга контора. Внутри однако чистый линолеум, вполне опрятные стены, и комната, куда они следуют, полностью оборудована для работы: компьютер, факс, принтер, громоздящиеся на столе, далее - вычурный, с круглым экранчиком агрегат, на трех панелях которого перемигиваются разноцветные огоньки, а рядом с ним - рация, по всей видимости, военная, с длинной антенной-штырем. И еще у окна - телескоп, раздвижной, с надраенным медным тубусом, с зубчатым поворотным кольцом на боку, исключительно для понта, конечно, что-то из позапрошлого века.

Нет, оказывается, не для понта: от телескопа навстречу им поднимается физик. Он сегодня в белом халате и потому гораздо больше похож на исследователя.

Делает приглашающий жест:

- Прошу, прошу...

- А мы тут с гостинцем, - говорит мэр, Терентий Иванович. -Извлекает из портфеля бутылку - плоскую, треугольником, но широкую с длинным и тонким горлышком. Оттуда же возникают три пузатые рюмки, морщинистая палка салями, пакетик каких-то продолговатых орешков.

- Не рановато ли? - неуверенно спрашивает Маревин. - Еще двенадцати нет.

- Так по чуть-чуть. Снять напряжение. - Терентий Иванович сжимает рюмку, утонувшую в широкой ладони. - Ну! Чтобы не задело и пронесло!.. - Вкусно крякает, усаживается на тяжело скрипнувший стул. - Давай, Леонид, чем порадуешь? Что там у тебя? Ну - не томи, не томи!..

- В общем так, - говорит Леонид, отламывая от салями кусок. Весь профессорский лоск с него куда-то съезжает. - Появилась статья в британском «Астрономическом обозрении». Собственно, не статья, предварительное сообщение: Дэниель Крид, Шон Макгрегор, кто-то еще... По их данным, резко снизилась светимость двух сотен звезд, происходит вырождение спектров и яркости, пары других параметров, и еще около сотни объектов пропали, словно их не было никогда. Говоря проще, дело не в нашем Красовске, идет колоссальный, по масштабам - вселенский процесс, Проталины на Земле - ничтожная его часть...

- Ого! И что это значит для нас?

Недрогнувшей рукой физик разливает еще на один заход.

- А это значит капец, - сообщает он хладнокровно. - Деградация универсума, кауза финалис, как выразился один из отцов квантовой физики.

Мэр поднимает обе ладони.

- Знаешь что, Леонид. Я тебя умоляю: давай простыми словами!

Физик, не дожидаясь общего тоста, опрокидывает в себя коньяк, коротко выдыхает, морщится, с усилием прожевывает твердую колбасу.

- Две тысячи лет назад Луций Сенека, древнеримский философ, сказал: ничто не вечно, все, что имело начало, имеет конец. А потом это же самое повторил уже наш, российский философ, Лев Шестов: все, что рождается - должно умереть, таков непреложный закон бытия. И о том же говорят современные космологические концепты: наша Вселенная, сколь бы велика она ни была, имеет определенные временные границы. Вот с чем мы, скорее всего, столкнулись - с пределом нашего бытия. Причем данный предел - это я уже своими словами - представляет собой не остывание звезд, не энтропийную смерть, не схлопывание вселенского мироздания, не выворачивание его наизнанку - такие гипотезы, естественно, выдвигались, - но деградацию вещественности, распад материи, превращение Универсума даже не в разреженный газ рассеянных в пространстве элементарных частиц, а в истинное Ничто, возвращение к первичному небытию.

Мэр откидывается на стуле и отдувается, как паровоз, сбрасывающий из котлов избыточное давление.

Морщит лоб:

- Леонид, я ведь и в самом деле человек очень простой. Я хозяйственник. У меня - транспорт, строительство, водопровод... Вон - трубы лопнули, просел асфальт на проспекте Энгельса... Я этих ваших... универсумов... не понимаю. Ты мне лучше скажи, что делать?

«Делать-то что?» - спрашивал на днях начальник полиции Бураков.

Добавляя при этом «ядрена вошь».

- А ничего, - спокойно говорит Леонид, в отличие от него ни слова не добавляя.

- Ничего?!

- А что мы можем сделать против Метагалактического процесса? Тут не нажмешь на тормоз, чтобы остановиться. И подушки безопасности у нас нет. И из машины, распахнув дверцу, тоже не выскочишь...

Мэр отчетливо постукивает костяшками кулака по столу.

- Тогда скажи, чем вы занимаетесь там, в ваших университетах? Бошки вон отрастили какие... Учили вас, учили на народные деньги!.. Степени всякие вам присваивали, и что?..

Физик, в свою очередь, вскидывает ладони:

- Терентий Иванович! Вот этого, прошу вас, не надо.

- Чего не надо?

- Не надо политической демагогии! - Жестом он прерывает мэра, который пытается сказать что-то еще. - Ну ладно, ладно... Есть тут одна заковыка. Проталины, как уже установлено, чаще образуются в безлюдных местах, чем около человеческих поселений. Разница довольно существенная. В мегаполисах, например, их практически нет. Причем в безлюдье они образуют сплошное покрытие, расширяются равномерно, во все стороны, как на промокашке капля чернил, а возле поселений возникают почему-то кольцевые и полукольцевые структуры: наращивание площади идет в основном в длину. «Кольца», конечно, тоже в итоге схлопываются, но, как мы знаем, не сразу и далеко не всегда. Эксперты постепенно склоняются к мысли, что здесь действительно присутствует некий фактор, связанный именно с человеком, - фактор, который влияет на них.

- И что? - спрашивает мэр.

- Прошу прощения, речь идет о той же копенгагенской интерпретации.

- Простыми словами!..

У мэра уже не голос - тигриный рев.

- Куда уж проще!.. Терентий Иванович, я вас прошу!.. Объясняю на пальцах: мир существует, поскольку мы его наблюдаем. Неужели не слышали? Журналисты об этом долбили стопитсот раз...

Маревин напоминает:

- Мы тоже только что говорили об этом.

Мэр, подумав, кивает:

- Ну, предположим.

- И вот тут возникает интересный вопрос. Правда, чисто эвентуальный и тем не менее...

- Леонид! Я тебя предупреждаю в последний раз!

- Эвентуальный - значит предполагаемый, - быстро говорит Леонид. - А вопрос следующий: как это происходило в тот ранний период, когда сознательного наблюдения еще не было? Что порождало в материи свойство самоорганизации? Почему из элементарных частиц вдруг возникли устойчивые атомы и молекулы? Почему из них образовались первые химические соединения? С какой стати сформировали они белковые и генетические структуры? Каким образом из мутного протобульона, из смеси черт знает чего, возникли живые клетки с четкими мембранами и органеллами? Никаким наблюдением мира это не объяснить. Потому, повторяю, что в тот период - а длился он миллиарды лет - никакого наблюдателя не было вообще. Говоря проще, что заставляет материю развиваться? Что неуклонно подталкивает ее вверх, ступенька за ступенькой по лестнице эволюции? Что наконец поднимает ее до разума, до субъектности, способной наблюдать и это наблюдение осознавать?

Маревин иронически говорит:

- Если вы, Леонид, о Творце, то есть о Боге, то в этих координатах можно объяснить все что угодно.

Физик поднимает кверху указательный палец.

- Вот! Андрей Петрович! Вы почти в точку попали. Да, действительно, речь идет о Творце, но, разумеется, не о Боге, предвечном и всемогущем, намерений которого нам не понять. Речь тут о Логосе. На мой взгляд, Фиц Зоммерфельд предложил очень удачный термин. Но о Логосе, не как об ипостаси божественности, не как о Духе Святом, что, по сути, есть тот же Бог, а как о реально существующем факторе эволюции. Вы, надеюсь, слышали про концепцию космогенеза Ли Смолина? Пресса тоже писала о ней раз стопитсот...

Мэр берет бутылку за тонкое горло и приподнимает ее над столом:

- Логос... шмогос... Смолин... Шмолин какой-то... Леонид, учти, если ты еще раз что-нибудь такое произнесешь, я тебе вот этой штукой - по голове...

А ведь это игра, неожиданно понимает Маревин. Они друзья, нет, точнее - они союзники. Но союз этот против кого? Впрочем, тоже понятно - против полковника Беляша. И сейчас они аккуратно втягивают в этот союз и меня.

Он говорит:

- Это идея естественного космологического отбора: образование новых Вселенных из черных дыр, как бы выворачивающихся наизнанку, причем часть дочерних Вселенных имеет антропную конфигурацию, в них зарождается жизнь, а часть так и остаются пустыми.

Леонид кивает:

- Все верно. Хорошо сформулировали. Вот, Терентий Иванович, гляньте, сразу чувствуется - образованный человек... Причем, пустые, как вы их назвали, Вселенные деградируют - в соответствие со вторым началом термодинамики, их пожирает неумолимая энтропия, они растворяются в ней, бесследно, уходят в Ничто, а в антропных конфигурациях зарождается жизнь, начинается негэнтропийный процесс, разворачивая - это свойство всех сложных систем - безудержную экспансию, заполняя собой сначала всю Землю, что мы наблюдаем сейчас, а в перспективе - Солнечную систему, Галактику и наконец всю Вселенную...

- Ноосфера Вернадского, Сверхразум, о котором писал Тейяр де Шарден, - продолжает Маревин, показывая, что он не совсем уж тупой.

- Именно так! - восклицает, повернувшись к нему, Леонид. - Причем, синтезируя эти концепты, что на основе копенгагенской интерпретации и осуществил все тот же Фиц Зоммерфельд, можно предполагать, что Сверхразум, возникнув и осознав свое космическое одиночество, уткнувшись в пределы, за которые ему физически выйти нельзя, начинает способствовать возникновению антропных Вселенных, воздействуя каким-то образом на трансформацию черных дыр, то есть конфигурируя сам Большой взрыв. Вот это воздействие и есть Логос. Он превращает хаос Большого взрыва в структурно-функциональный Космос, он упорядочивает динамику Галактик, звезд и планет, он представляет собой движитель самоорганизации, результатом которой являются жизнь, разум и сам человек. - Леонид прикладывает указательные пальцы к вискам. - Но здесь следует понимать один важный момент. Логос - это не постоянное и неизменное излучение, это импульс, длительный, сильный, и все же подверженный размыванию той же самой безжалостной энтропией. Он ограничен, со временем он начинает ослабевать. И если разум не успевает его подхватить, если не успевает взять всю Вселенную под контроль, она тоже начинает деградировать, погружаясь в небытие, что мы и наблюдаем сейчас.

Леонид останавливается:

- Андрей Петрович, вы хотите что-то сказать?

- Да... - медленно произносит Маревин. - Мне кажется, что здесь присутствует противоречие. Вселенная однородна: существует множество звезд, подобных нашему Солнцу, множество планет, подобных нашей Земле. Логос пронизывает ее всю - значит, жизнь должна была зародиться во множестве мест...

Физик кивает - он подобного возражения ожидал.

- Я вас понимаю. Но учитывать следует еще и тот факт, что жизнь возникает все таки не везде и далеко не всегда. Вы о «Поясе Златовраски» слышали? Об узком пространственно-временном коридоре, где только и наличествуют трансформации звездного условия для абиотического химизма в закономерный планетарный биологизм. Одно это уже сильно ограничивает жизнеобразующий ареал. Кстати, отсюда следствие: все иные цивилизации, если, конечно, они существуют, возникли практически одновременно с земной и находятся сейчас примерно на той же стадии технологического развития. У них примерно те же проблемы. И вообще жизнь - субстанция хрупкая. А если глобальная эпидемия, приведшая к вымиранию разумных существ? А если гигантское вулканическое извержение, которые на Земле происходили не раз? А если упадет невообразимых размеров метеорит? Шестьдесят шесть миллионов лет назад, в конце мезозоя, из-за падения такого метеорита вымерли динозавры. Но пыльно-огненным смерчем могла бы быть сметена и вся жизнь на Земле. И любопытно вот еще что: а если бы динозавры не вымерли? Появился бы тогда хомо сапиенс, тотально доминирующий сейчас биологический вид, или по земле до сих пор бродили бы, пережевывая траву и листья, всякие диплодоки и стегоцефалы? И разум начали бы обретать именно динозавры: хватательные конечности, наподобие рук, у них уже появились. Вот от каких случайностей все зависело... Нет, хотим мы этого или не хотим, а следует признать, пусть тревожный, но факт. Мы во Вселенной, скорее всего, одни. И рассчитывать мы можем лишь на себя. На свой разум, на свой творческий потенциал, который представляет собой кульминацию разума. Нам передана своеобразная эстафета жизни. У нас в руках находится судьба всей нашей Вселенной. От нас зависит - умрет она или будет существовать. Или вот, если хотите, интересная аналогия, сформулированная, между прочим, Иоахимом Флорским почти тысячу лет назад. Бог-отец, Иегова, даровал нам Ветхий завет, правила, по которым следует жить. Бог-Сын, Иисус Христос, даровал нам Новый завет, тоже правила, но уже обновленные, соответствующие новому цивилизационному бытию И теперь Логос, метафорически - Дух Святой, дарует нам Третий Завет, пока еще чисто словесный, не оформленный, к счастью, в догматический церковный канон. Причем этот Третий Завет, судя по всему, будет последним. Видите, догадки о нашем предназначении вспыхивали уже тогда.

Мэр по привычке, обретенной на совещаниях, барабанит пальцами по столу.

- Скажи, Леонид, я правильно понимаю, что творчество - это и есть Логос?

- Да, видимо, та же субстанция, хотя природа ее нам неясна. Творчество как бы подпитывает Логос своей энергией, подзаряжает его словно сотовый телефон, и тем самым противостоит инволюции, деградации мира, распаду материи, непредставимому слепому Ничто. И особенно - литературное творчество, которое в силу своей специфики стабилизирует нашу реальность...

Он секунду колеблется, но потом все-таки уточняет:

- Согласно копенгагенской интерпретации.

Мэр поворачивается к Маревину:

- Это так?

Тот пожимает плечами:

- Я не физик... Но вполне может быть...

Мэр смотрит на него - неподвижно, как на инопланетное существо.

Глаза навыкате.

Лицо багровеет.

Вздувшимися ручьями проступают под кожей ветвления артерий и вен.

- Так что же вы... что же ты... - он уже не говорит, а хрипит в каком-то инфразвуковом диапазоне. - Так что же ты тут расселся? Иди к себе и пиши!..

В конце XX века, когда квантовая механика, законы Ньютона и теория относительности Эйнштейна, соответствующие микромиру, макромиру и мегамиру, уже даже частично объединенные, нарисовали, как представлялось, целостную картину всеобъемлющего физического бытия, вдруг обнаружился удивительный факт: скорость расширения нашей Вселенной, а также скорость вращения дальних галактик «оказалась слишком большой, чтобы её можно было уравновесить гравитацией видимых звёзд». Непонятно было, с одной стороны, почему Вселенная ускоренно расширяется, а с другой, что удерживает внутри галактик миллиарды и миллиарды светил? «Почему они не разлетаются во все стороны, как камни, выпущенные из пращи?» Какая таинственная сила препятствует этому, сохраняя асимметричное «звездное равновесие»?

Попытки объяснить данный феномен, просто модернизируя уже существующие теории, оказались бесплодными, и тогда в космологию вошли представления о темной материи и темной энергии. Причем темная энергия, как предположительно стали считать, являясь «гравитацией с отрицательной величиной», расталкивает Вселенную, заставляя ее ускоренно расширяться, а темная материя, напротив, являясь источником уже «классической гравитации», удерживает звездные констелляции, не позволяя им разбегаться.

Таким образом архитектоника Вселенной оказывается сбалансированной.

Однако парадоксальность и даже научная иллюзорность этих чисто математических представлений заключалась в том, что реальная природа темной материи оставалась абсолютной загадкой. Она проявляла себя лишь в гравитационном взаимодействии с обычной материей и не обладала никакими другими традиционными физическими характеристиками. То есть она была принципиально ненаблюдаема, а потому порождала множество умозрительных спекуляций. Согласно одной гипотезе, темная материя должна была состоять из сверхмассивных частиц особой природы, но обнаружить такие частицы пока что не удалось. Согласно другой гипотезе, она, напротив, состояла из сверхлегких нейтральных частиц, получивших название «аксионы», которые громадной волной перемещаются по всему Космосу. Но и существование аксионов не было реально подтверждено. Согласно третьей гипотезе, темная материя была образована скоплениями тахионов - частиц, которые движутся быстрей скорости света, но при этом в обратном направлении по вектору времени - то есть из будущего в прошлое. Кстати контрамоция не противоречила законам квантовой механики - они как раз по времени являются инвариантными и допускают такую возможность. Причем масса тахиона, как предположил еще в 1904 году уже Арнольд Зоммерфельд, должна быть равна квадратному корню из минус единицы - «невозможному» математическому значению, которое в математике называется «мнимым». И наконец, согласно наиболее оригинальной гипотезе, темная материя представляет собой «втиснутую в Универсум» Вселенную, аналогичную нашей: с галактиками, звездными системами и планетами, на которых возможна жизнь, - это некий параллельный, инореальный мир, населенный, вполне вероятно, разумными существами.

Гипотез было не счесть - верный признак, что ни одна из них не является правильной. Что же касается уже темной энергии, то здесь даже безумных гипотез никто выдвигать не рискнул. Обсуждалось разве что вскользь высказанное соображение, что темная энергия может перетекать по множественным «червоточинам», тоже гипотетическим туннелям в ткани пространства-времени, и тем самым создавать эффект ускорения.

То есть сплошные загадки.

И это при том, что, согласно новейшим исследованиям, наша Вселенная лишь на 4% состоит из традиционной материи, а все остальное, 95% ее - это «темное вещество».

Впервые в научных преставлениях о Вселенной был обозначен фактор, не имеющий физических характеристик и тем не менее воздействующий на физику мира.

И теоретики, и экспериментаторы пребывали в растерянности.

Как быть?

Как изучать то, что никак и ничем не проявляет себя?

То, что и существует, и не существует одновременно?

То, что имеющимся научным инструментарием невозможно определить?

Никогда еще мысль науки не упиралась в такой странный тупик.

В действительности же ситуация была еще интересней.

В тумане неопределенности начали расплываться не только физические, но и гуманитарные основания мира - базовые константы его восприятия. Во второй половине XX века сформировалась философия постмодернизма, главной своей идеей провозгласившая тотальную деконструкцию, в том числе - всех онтологических первооснов: сначала - «смерть Бога», о чем писал еще Ницше, затем - «смерть автора», это уже Ролан Барт, и далее - «смерть человека», из суверенной личности превратившегося в ничтожный атом, бессмысленно мечущийся в сутолоке бытия. Произошла разборка моноцентричных моделей культуры (ценностных иерархий) и переход к полицентричному состоянию (гетерархиям), результатом чего явилась так называемая «ризома» - среда тотальной равнозначности, наглядно демонстрирующая, что все равно всему и ничто не имеет приоритета. Или, иными словами, что не существует единой «истины», зато есть множество равнозначных и самостоятельных «правд».

Собственно, это был естественный и закономерный процесс - глобальный вектор, начавший формироваться еще с древних времен.

Схематично его можно представить так.

Сначала - Пустота или «Ничто», затем - Дао или «Нечто», то есть сущность, даже в принципе неопределимая, далее - Хаос, «чистая жизненность», энтелехия (по Аристотелю), следующий этап - Космос, динамичное структурное бытие, жизнь, обретшая конкретные формы, потом - Хтонос, это уже структурность, лишенная жизненности, вследствие чего она превращается в симулякр, и наконец - Ризома, вырожденное бытие, полный распад (та самая тотальная постмодернистская деконструкция), реальность, утратившая не только жизненность, но и способность к какому-либо развитию.

А технологической поддержкой ризомы ныне является Сеть, образовавшаяся после компьютерной революции, где любое смысловое высказывание мгновенно тонет в какофонии бессмысленных воплей и комментариев.

Причем не следует путать Ризому с Хаосом. Хаос - это непрерывный источник витальности, он порождает множество виртуальных «фигур», множество бытийных конфигураций, часть которых вполне может утвердиться в реальности. А Ризома никаких конфигураций не создает, напротив, она поглощает любую содержательную структуру, преобразуя ее в набор случайных фрагментов, никак не связанных между собой.

Итак, современный мир превратился в Ризому.

Он стал болотом, где невозможен никакой иерархический смысл.

Никто не знает, как это болото преодолеть.

Никто не знает, как его замостить - нет соответствующего материала.

Мы бредем неизвестно куда по чавкающей трясине.

А теперь в этом болоте начали появляться Проталины.

Иди к себе и пиши!

Ах, если бы все было так просто. Если бы можно было усесться за письменный стол, включить компьютер, положить напряженные пальцы на клавиатуру и чтобы текст непроизвольно потек на бледный экран, заполняя его персонажами, красками, звуками, неожиданными подробностями, разворачивая действие, которое прорастало бы само из себя.

Маревин предпринимает еще одну отчаянную попытку. Ровно неделю, от среды до среды, он, практически не поднимаясь, лежит на тахте, то уткнувшись лицом в подушку, погруженный в сумерки подсознания, где, как в аквариуме, тенями экзотических рыб плавают расплывчатые пятна идей, то, наоборот, опрокидывается навзничь, сцепив на груди пальцы рук, прищурясь, взглядом куда-то за потолок, в сферы неясных предчувствий и озарений. Иногда, правда, он вскакивает и в полуобморочном состоянии шатается по квартире, натыкаясь на выступы и углы, которые вылезают непонятно откуда. Включает свет в ванной. Смотрит в зеркало на свое анемичное отражение, готовое раствориться в потустороннем безмолвии Зазеркалья. Опять протирает лицо холодной водой. Щиплет до боли мочки ушей, стучит друг о друга сжатыми кулаками. Все это напрасно. В голове - мутный хаос, который не складывается ни во что упорядоченное. Идеи наслаиваются и слипаются. Слова и фразы, отдельно от них, пляшут, будто ошалевшая мошкара вокруг лампы. Не хватает какой-то сцепки, чтобы выстроилась осмысленная картинка, какого-то толчка, какой-то оживляющей встряски. Нет голубой ноты. Нет даже эха того, как «гости съезжались на дачу». Призраком без плоти, без памяти бродит он по некрополю замыслов - некоторые из их уже лет десять ждут воплощения. Ни одна из заготовок, имеющихся в его архиве, не оживает, ни один из набросков, казавшихся когда-то заманчивыми, не желает разворачиваться в связное повествование.

В воскресенье, на пятый день, совершенно измучившись, он даже начинает подумывать: не напиться ли ему до поросячьего опупения - перемешать мозги столовой ложкой, чтобы потом мысли и чувства, осев, образовали совершенно новый узор. В конце концов Фолкнер пил, как безумная лошадь, и ничего - написал девятнадцать романов. То же самое - Хемингуэй и Куприн. А Маргарет Митчел, которая «унесенная ветром», по слухам, непрерывно пребывала в таком «приподнятом» состоянии. Правда, ей повезло: имелся грамотный муж, который, редактируя тексты, превращал хаос в стройный сюжет. В общем, это еще вопрос - кто создал Великий Американский Роман. И точно так же редакторы вынимали фрагменты из безудержного потока сознания - без абзацев, без точек, без запятых, - который, барабаня по клавишам печатной машинки, день за днем извергал Томас Вулф, а потом монтировали из них его знаменитые книги. Грэм Грин, Хью Оден, Айн Рэнд сидели на бензедрине. Оден с тому же употреблял еще и амфетамин. Как, кстати, и Жан-Поль Сартр, наворачивая свои философские экзерсисы, которые нормальному человеку невозможно читать. Бальзак за ночь сумасшедшей работы выпивал пятьдесят чашек кофе, а в дополнение - кофейные зерна жевал, так что с губ стекала коричневая слюна. Шиллер нюхал гнилые яблоки, которые держал в ящике письменного стола. Сименон перед как сесть за пишущую машинку, слушал определенную мелодию на проигрывателе. Трумэн Капоте заправлялся хересом и мартини. Каждый встряхивался, как мог, чтобы воспарить в горние выси. Самоубийственное горение - невысокая плата за необыкновенный словесный узор. Казалось бы - вот, но Маревин знает, что ему это не подойдет. Наркотиками он, упаси бог, не баловался, хватило ума понять, что с этой лестницы потом будет не соскочить, но и кофе, и алкоголь пробовал в чудовищных дозах. И - ничего. То самое туповатое «вгладь ничего-с...» Утром, на трезвую голову, обнаруживал на бумаге именно поросячий, вкривь и вкось, бред, из которого изредка удавалось извлечь две-три пристойные фразы. Нет, химическое трансцендирование не для него. Ему ближе Флобер: «Веди упорядоченную жизнь, как буржуа, и ты сможешь быть неистовым и оригинальным в своем творчестве».

Но и флоберовская рекомендация не помогает. Он и так уже много лет придерживается жестких дисциплинарных ограничений. Пять часов по утрам - священное время прозы: никаких новостей, истерикой своей засоряющих мозг, никакого серфинга по сетям, из которого выныриваешь, как из омута, с гудящей башкой. Телефоны он, естественно, отключает - и сотовый, испускающий вкрадчивое кошачье мяуканье, и местный, стационарный, на столике в кабинете, который иначе каждые пятнадцать минут выбрасывает из себя панический вопль: то интервью у него просят на телевидении, то приглашают на какие-то малопонятные мероприятия. Особенно неистовствует Марьяна - двадцать шесть вызовов за день плюс десяток, судя по оглавлению, текстовых сообщений. Дикий темперамент у девушки! Ничего этого Маревин, конечно, не открывает. Да провались к черту эти бессмысленные интервью! Да провались туда же все эти унылые, как под копирку, бесчисленные литературные мероприятия! Разговаривать ему ни с кем ни о чем не хочется. Глушь безмолвия - единственное, в чем он сейчас может существовать. И потому вечером третьего дня, когда раздается знакомый, коротенький, осторожный дверной звонок, он решительно отворяет дверь и, не дав Дарине слова сказать, произносит:

- Извини, сегодня беседы не будет.

Даже в сумерках лестничной галереи, чувствуется, как вспыхивает ее лицо:

- Я - не для этого... Просто... мне кое-что... необходимо согласовать...

И далее сдавленным от обиды голосом сообщает, что сейчас они в театре «Гвадалквивир» репетирует пьесу по его повести, «Наука расставаний», Эжен Артурович говорит, что он вам звонил... Там надо кое-что изменить, приспособить для сцены, вот, я пришла посоветоваться...

От волнения она даже переходит на «вы».

Переступает с ноги на ногу.

Танец смущения.

Маревин удивлен:

- А ты тут при чем?

Лицо Дарины вспыхивает еще сильнее.

В голосе - слезный надрыв:

- Я отвечаю за инсценировку.

- Ну - поздравляю...

Ясно, что это была инициатива самой Дарины. Так вот почему обратился к нему Смолокур. Наверное, обрушилась на него, как тайфун.

Молодая еще.

Мечется то туда, то сюда.

Он машет ладонью:

- Делайте, что хотите. Изменяйте текст, сокращайте, переписывайте его, добавляйте, хоть километрами, от себя. Считайте, что получили официальное авторское согласие. - И после натужной паузы добавляет. - А ты... знаешь... пока... больше не приходи... У меня тут тоже... кое-какие... дела...

Вновь натужная пауза.

И через секунду:

- Я принесла вам рассказ.

Маревин даже отшатывается:

- Не надо!.. Давай, сделаем, так: напиши десять штук. Лучший из них я посмотрю.

Снова пауза.

И потом в ответ:

- Хорошо...

Еле слышным, из тоненьких паутинок, голосом.

Шаркают по лестнице каблучки.

Дарина спускается, обеими руками, судорожно, перехватывая перила.

Чуть сгибаясь.

Словно ей выстрелили в живот.

Маревин морщится. Блин, как-то неловко вышло. Ему и жалко Дарину, и одновременно становится легче: если уж рвать, так рвать надо сразу, без вариантов, он и так потратил на нее чертову уйму времени. И вообще: чем он ей может помочь? Чем он может помочь им всем - очумелым, балансирующим сейчас на краю темной бездны?

Они ждут чуда?

Чуда не произойдет.

Во всяком случае не по его магическому велению...

Не помогает Флобер, не помогает Лара, у которой он после утренней изматывающей тщеты бывает теперь практически каждый день. Она, несмотря ни на что, упорно открывает свое кафе. И пусть туда почти никто не заходит, но:

- Что ж я, как та лягушка, попавшая в молоко, должна сложить лапки и утонуть?

Лара пребывает в состоянии тихой ярости. Любовью она теперь занимается так, что температура в кабинете поднимается на несколько градусов. И Маревин думает, что если бы такая любовь, чисто физическая, была бы творческим актом, то все Проталины возле Красовска испарились бы без следа.

Эвакуироваться на Могутку она тоже не собирается.

- Кем я там буду, посудомойкой в столовой? По десять часов объедки с тарелок сгребать? Лучше уж застрелиться. Тем более что пистолет у меня теперь есть...

- Ну это ты уже чересчур.

Лара хмыкает:

- Так ты что, до сих пор не понял: у нас вся жизнь - чересчур. Вся наша страна - чересчур. Уже ничем никого, хоть с крыши прыгай, не удивишь... - Она вдруг прижимается к нему разгоряченным телом. - Разве что ты действительно удивил: остался, хотя мог бы уехать, тебе бы слова никто не сказал... Герой!.. Ну иди же ко мне, иди! Вон как все оборачивается. Может быть, ты мне еще жизнь спасешь...

Поощрительное спаривание, перекатываясь на спину, припоминает Маревин. Он недавно об этом читал в какой-то объемистой научной статье. Принес пару бананов - получи эротическую награду. Притащил в пещеру окорок мамонта - получи награду вдвойне. Что-то вроде реципрокного альтруизма. На этой основе у хомо сапиенс возникла семья.

Вслух он этого не говорит.

Однажды брякнул что-то такое, и Лара откинулась от него на локтях:

- Слушай, ты такой умный... Вах!... С кем ты спишь?

- Тебе мешает?

- Нет, но все же что-то одно: либо образованность свою выпячивать, либо любить.

У нас не любовь, у нас - просто секс, мог бы сказать Маревин.

Но опять-таки вслух этого не говорит.

Как скажешь такое, когда все вокруг погружается в хтонический мрак.

Да, Красовск медленно погибает. К исходу его штурмовой недели это становится окончательно ясным. Действительно, уже дважды по вечерам появлялись в небе над городом какие-то лиловые полосы, не облака, а что-то вроде интерференции - мерцали, окутывались бледными искорками по краям, причем, как тот же Леонид утверждал, снаружи их наблюдать было нельзя, только пребывая в самом Красовске. И действительно (Терентий Иванович не зря говорил) окрестности, да и город тоже, быстро зарастают чем-то вроде борщевика, однако гигантских размеров и с такими же лиловыми крапинками в мертвенно-белых соцветиях. Одновременно начинаются перебои связи с Большой землей, то на пару часов вдруг отключаются сотовые телефоны, и ремонтные бригады при этом не находят на базовых станциях никаких повреждений, то глючит, будто наевшись наркотиков, интернет, то на экранах телевизоров ни с того ни с сего возникает сплошной «снегопад», сразу на всех каналах, можно не переключать. А то и намного хуже, тревожнее: по стационарному радио вместо знакомых дикторов звучат вибрирующие голоса - не мужские, не женские, точно пластмассовые, выговаривающие слова на неведомом языке и, как многие ощущают, с нечеловеческими интонациями.

Так, вероятно, могли бы говорить рептилоиды.

Вот будет забавно, если окажется, что оно так и есть.

Версия о Вторжении обретает реальные очертания. Правда, монстры, которые фигурировали в «репортаже Деметроса», пока из Проталин не выползают, но все чаще попадаются на улицах люди с вываренными желтками глаз: серыми, выпукло-замшевыми, без зрачков - Маревин после слов Леонида тоже обратил на это внимание. Ходят они как-то карикатурно - движениями, раздробленными на мелкие самостоятельные отрезки, и говорят как бы сами с собой - такими же вибрирующими голосами, которые исторгает радио.

Обстановка вообще накаляется. В прессе, в бумажной, которая в связи с коллапсом интернета вновь стала востребованной, развертывается настоящая атака на мэра: его обвиняют в пассивности, в параличе управления, в непринятии срочных и нужных населению мер, а также в том, что он, предвидя эти трагические события, заранее вывез из города дочь и жену, а остальных красовцев обрек на страдания. Никакие объяснения мэра не принимаются. Никакие его оправдания, что дочь перебралась в Москву давно, еще в мае, в связи с поступлением в институт, слышать никто не желает. Вспыхивает очередной митинг у здания мэрии, собравшиеся, примерно сто пятьдесят человек, требуют отставки «самозваного Комитета». Шум продолжается около четырех часов. Мэр, видимо, разобиженный, даже из окна не выглядывает. Зато вход в здание перегораживают бойцы ОМОНа, в своих черных доспехах похожие на марсианский десант.

И также не радуют новости из внешнего мира. Количество населенных пунктов, окруженных или соседствующих с Проталинами, уже уверенно переваливает за сотню. Интернет-канал «Текущий момент» неожиданно вывешивает «Больничную карту России»: территория страны, как чумой, испещрена на ней точками красной сыпи. Кое-где они, сливаясь, образовывают озера, кое-где набухшими ранами вклиниваются в окраины мегаполисов. Канал по распоряжению Надзорного комитета тут же блокируют, на учредителей за распространении ложной и панической информации накладывают очень приличный штраф, но скрины карты уже разлетаются по сетям. Замолчать тревожные факты не удается. Тем более что несколько ощутимых Проталин внезапно проступают даже в Москве, пока исключительно в новостройках, в отдаленных от центра, практически автономных районах, но примечательно то, что в одной из них «зависают» сразу двое известных писателей, непременных гостей радио, телевидения, всяких бестолковых круглых столов, лауреатов многих литературных премий, неутомимых говорунов. В связи с этим видеоблог «Боллитра», созданный «альтер-критиками» и стремительно набирающий популярность, замечает, что здесь должно быть что-то одно: либо неверна гипотеза о литературе, спасающей мир, то есть, в сущности, неверна знаменитая копенгагенская интерпретация, либо книги этих «лауреатов» не обладают никакими художественными достоинствами, а все позументы, коими они с ног до головы изукрашены, присуждены, как обычно, по сугубо карьерным, тусовочным соображениям.

Впрочем, новости просачиваются сюда, как сквозь влажный туман. И Москва, и весь мир пребывают сейчас совершенно в другом измерении. За миллионы и миллионы километров отсюда. А реальностью является этот жутковатый Красовск, постепенно мутнеющий, погружающийся в пучину небытия: мерцающие лиловые полосы в небе, шуршание тихой смерти в соцветиях борщевика, длинные неприятные тени, выползающие к вечеру из-под фасадов домов, - кажется, ступишь в такую и провалишься в нее с головой. Реальностью является тусклый свет фонарей, застойная тишина по ночам, прерываемая то выстрелами, то истеричным взвоем собак, бормочущие по радио гортанные нечеловеческие голоса...

А еще тревожной реальностью являются массивные, темно-оливковые «уазики», непрерывно шныряющие по городу: полковник Беляш, согласно Указу президента о расширении полномочий военного командования округов, осуществляет принудительную мобилизацию специалистов. Работает неумолимая механическая мясорубка - втягивает в жерло людей и, проворачивая их, выпускает безвольный армейский фарш.

В эту воронку неожиданно затягивает и Маревина. Когда он в очередной раз выходит от Лары, его задерживает патруль: лейтенант и двое рядовых в мешковатых комбинезонах.

- Андрей Петрович Маревин?

- Э... э... Он самый...

- Поедете с нами. Вас ждет военный комендант города, полковник Беляш.

- Что, прямо сейчас?

- Да, сейчас.

Возражать бесполезно, рядовые, каждый размером со шкаф, напирая, теснят его к открытой дверце машины.

Через десять минут он оказывается в кабинете полковника - в той же мэрии, только в левом, закрытом для граждан, чисто служебном ее крыле, где Беляш, пользуясь своими новыми полномочиями, вытребовал себе помещение. Не бог весть что: окно пыльное, еще не протертое, выходит во внутренний хозяйственный двор, как-то сумрачно, теневые пологи по углам, но над канцелярским столом уже висят два портрета, слева - Дзержинский, в гимнастерке, вполоборота, справа - нынешний президент, анфас, в костюме, при галстуке. Оба хмурые, государственно-озабоченные. Оба, как дулами револьверов, пронзительными зрачками выцеливают Маревина.

Под стать им и сегодняшний полковник Беляш - по-прежнему такой же костистый, весь высохший, болезненно-желтоватый, не человек, а выеденный, хоть и в мундире, рыбий скелет, острый, выпирающий подбородок, твердые скобки скул, глаза - бесцветные, обметанные крошкой бессонницы. И вместе с тем ощущается исходящая от него какая-то упертая сила. Как груз, ложится она на плечи, пригибая тело к земле. Маревин невольно сутулится. Он чувствует, неприятно, что ситуация коренным образом изменилась. Он более здесь не почетный гость, вокруг которого пританцовывают со сладенькими улыбочками, он - инструмент, извлеченный по надобности из пыльного закутка. А с инструментом можно не церемониться. И полковник Беляш без предисловий сухо извещает его, что с этой минут вы, гражданин Маревин, являетесь призванным на военную службу, в качестве рядового, особое «литературное» подразделение, сейчас вас перевезут в комплекс «Урал-один», комната в общежитии уже подготовлена, немедленно приступайте к выполнению своих обязанностей.

- На каком основании? - все-таки выдавливает из себя Маревин.

Голос у него - как писк комара.

Но - охрипшего, одеревеневшего от неожиданности.

- На основании Указа о мобилизации творческой интеллигенции, - поясняет полковник Беляш. - Дата, номер Указа вам требуется?

Это уже - с насмешкой.

- А если я откажусь?

Маревин сам не понимает, зачем он это сказал. Ведь ясно же, что все уже решено.

Никакое трепыхание не поможет.

Беляш, обдумывая ответ, почти тридцать секунд, а может быть, и целую минуту молчит, и от этого молчания в кабинете становится еще сумрачнее.

Словно наползла на солнце плотная туча.

Наконец губы его шевелятся:

- Не советую. Вы слышали, как зайца учат спички, так сказать, зажигать? В армии не служили? Упадешь - поднимем, не хочешь - заставим, опять не хочешь, ну - повторим... - Он чуть повышает голос. - Корзун, загляни!

Топая, как свинцовый, вваливается в кабинет человек, будто краб - шире, чем выше, с отставленными от тела клешнями полусогнутых рук.

Морда - в шершавых наростах.

- Вот этот. - кивает полковник Беляш.

- Ага!.. - Краб, скрипя продавливаемым паркетом, неторопливо обходит замершего на стуле Маревина. Цепко осматривает его, как плотник деревянную заготовку, из которой сейчас начнет что-то полезное вырубать.

Это уже не сумрак, это полная тьма.

Это страх, который горячим гноем заполняет сознание.

Маревин, как может, стискивает себя, чтобы не закричать.

Все равно звучит внутри мозга жалкая, мятущаяся мольба: не надо!..

И одновременно - искрой поверх всего: слишком богатая у меня фантазия...

Он боится, что повалится со стула лицом вперед.

В этот момент подпрыгивает от звонка телефон на столе полковника. Беляш берет трубку: да? Полковник Беляш!.. Слушает какое-то время и вдруг костяное лицо его как бы расслаивается на отдельности.

Кажется, что сейчас осыплется.

- Так точно, товарищ командующий! Будет исполнено...

Медленно опускает трубку - думает о чем-то, застыв. Явно переоценивает ситуацию, которая, видимо, коренным образом изменилась. Мельком, не поворачивая головы, приказывает Корзуну:

- Сядь!

Взвизгивает стул под неимоверной тяжестью тела.

И уже Маревину, совсем другим тоном:

- Я вас, Андрей Петрович, предупредил, дальше думайте сами...

О чем это он?

Маревин не понимает.

А полковник Беляш еле заметно кивает:

- Все, вы свободны. Идите. Но имейте в виду: наш разговор еще не окончен...

Он приходит в себя только на улице.

Кто-то берет его под руку.

Это - Леонид, физик, встрепанный, губы его беззвучно шевелятся.

Слова доходят не сразу:

- ...связался с Госкомитетом по Аномалии... Самоуправство... Срывается важный эксперимент...

Маревин со всхлипом втягивает в себя воздух.

Покалывает в онемевших легких. Целую вечность, пока спускался по лестнице, он не дышал.

Фактически умер.

Теперь воскресает.

Выныривает на поверхность из омута.

- А вам откуда стало известно?

- Позвонил... женский голос... незнакомый... сказал...

Ну да - это Лара. Конечно - Лара. Видела, как его заталкивают в машину.

Маревин понемногу начинает соображать.

О чем это там Леонид?

А Леонид, как всегда, о своем:

- Понимаете, в чем тут дело - мы опоздали. С точки зрения тех, неведомых, кто отправил это Послание, человечество уже должно было бы стать универсальным вселенским субъектом, из подсознания Вселенной превратиться в ее сознание, рефлектирующее, по-новому, именно во вселенских координатах осмысляющее себя, и само начать продуцировать Логос, продолжая таким образом эстафету жизни. Но мы опоздали. Мы сожгли этот жизнеутверждающий потенциал в бесконечных и бессмысленных распрях, в тщете национальных амбиций, в кровавых конфликтах, в сокрушительном эгоизме больших и малых держав. Логос выдохся раньше, чем мы поняли свое истинное предназначение. Хотя, возможно, что мы уже с самого начала были обречены. Ставка эволюции была сделана вовсе не на вид хомо сапиенс. Помните, мы говорили о динозаврах? Если бы не упал Юкатанский метеорит, то за шестьдесят миллионов лет, они, вероятно, успели бы пересечь критический звездный рубеж. Правда, это была бы совсем иная цивилизация.

Ну вот, уже съехали до динозавров.

Однако Леонида не остановить.

- На меня давит другое, - говорит он, постукивая себя указательными пальцами по вискам. - Наша Вселенная деградирует, ее шаг за шагом поглощает упорно распространяющееся Ничто. Чем для нас все это закончится? Если умирает человек, остаются родственники, коллеги, друзья - они его помнят. В конце концов остается то, что он в жизни сумел совершить. Если погибает цивилизация - а такое в нашей истории тоже было не раз - остаются пирамиды, руины, мозаики, загадочные письмена. И, что важней, остается само человечество, которое может это исследовать, расшифровать и прочесть. Как Шампольон прочел египетские иероглифы. А вот если погибнет Вселенная, то не останется ничего... Андрей Петрович!.. Ни пирамид, ни Версаля, ни Мохенджо-Даро, ни Парфенона, ни росписей Микеланджело, ни прозрений Леонардо да Винчи, ни сороковой симфонии Моцарта, ни Лунной сонаты... Вообще ничего, даже мелкого завихрения какого-нибудь... даже шороха, даже всплеска в однообразной, неживой пустоте... Нас просто не будет, и хуже - как будто не было никогда. Словно стерли мел со школьной доски. Это невозможно вообразить... Вот вы в состоянии?..

- Нет, - честно отвечает Маревин.

- Я - тоже нет...

Вечереет, солнце, уже склоняющееся к закату, ковровыми малиновыми дорожками выстилает площадь насквозь. Дома, окружающие ее, стоят беззвучно и бездвижно, как под водой, кажется, что в них никто не живет. Плазменным прямоугольником сразу за ограждением, оставшимся после митинга, пылает биллборд: театр «Гвадалквивир» извещает о премьере спектакля.

- Н-да... - взирая на него, говорит Леонид. - Умирать собирайся, а рожь сей... Так, значит, Андрей Петрович, вы все-таки остаетесь? Ну-ну, я вас понимаю. Увидеть, что там, за смертной чертой, это великий соблазн. - Он опускает веки, проскальзывает по его лицу неловкая, до сих пор скрываемая улыбка. - А вы знаете, что лиловые полосы - видели их? - уже называют «интерференцией Коренкова»? Я первый их описал. А в «Анналах» моя статья с анализом деструкции мира внутри Проталин, мало того что напечатали вне всякой очереди, так еще и вызвала потрясающий резонанс. Сотни откликов, индекс цитирования зашкаливает. И ведь это «Анналы», солидный международный журнал, это вам не полумифический «репортаж Деметроса».

- Поздравляю, - вяло произносит Маревин.

Он удивлен.

Что это, тщеславие, готовое ради сиюминутной известности пожертвовать всем? Или страстное желание познать первым то, чего еще не знает никто? Хотя бы на мгновение заглянуть за завесу небытия?

Улыбка меркнет.

- Спасибо! Жаль, что Нобелевскую премию посмертно не присуждают, да, судя по всему, и некому будет ее присуждать. С другой стороны, кто сказал, что мы обязательно должны умереть? Рожь может и раньше взойти.

Он кивает на прощание и пересекает проспект.

Маревин, стоя у биллборда, видит, как машина его, в створе улицы, растворяясь, уходит в багровый закат. Тоже - великолепный кадр для кино. Кстати, и для романа, для промежуточного финала сойдет. А потом еще какой-нибудь эпизод, как бы совершенно нейтральный, как бы со стороны, но именно за счет этого делающий рельефным весь смысл.

Сам он, щурясь от солнца, сейчас ни о чем не думает. Какие могут быть мысли, когда неуклонно гибнет весь мир?

Он просто стоит.

Ему кажется, что теперь он остался - последний человек на Земле.

Нет, все-таки не последний! Иллюзия эта быстро развеивается. Еще когда Леонид со смущенной улыбкой бормочет насчет Нобелевской премии, - неужели и в самом деле рассчитывает ее получить? - у Маревина в глубине сознания возникает какой-то шорох, что-то невнятное, на пределе, не могущее пока оформиться ни в ощущения, ни в слова. А теперь, на площади, окрашенной сумеречным багрянцем, в ее асфальтовой пустоте, в безлюдье, какое бывает лишь в покинутых городах, он слышит этот шорох гораздо отчетливее, будто приемник подстроился автоматически на соответствующую волну. Слова все равно - будто слипшиеся согласные, но голос - женский, умоляющий, задыхающийся в передавленном горле, сквозь которое может проползти только хрип. Единственно, что удается понять, это отчаяние, и еще, что захлебывается в нем Лара - Лара, Лара, никаких сомнений, это ее искаженные, но знакомые интонации.

Маревин хватается за сотовый телефон, сеть, как назло, в нулях, отключилась, да и кому звонить: мэру, в полицию - что он им может сказать? О каких-то невнятных галлюцинациях? И дежурный бронетранспортер с площади тоже, как назло, куда-то исчез. И вообще: зовет-то Лара не их, а его.

Все это прокручивается у него в сознании как бы задним числом. В действительности он уже торопится через площадь, стараясь не наступать на появившиеся откуда-то мрачные угловатые трещины, ему кажется, что не асфальт у него под ногами, а ненадежный лед на реке, - опрометчиво сделав шаг, ухнешь в мокрый смертельный холод. Чушь, конечно, нелепости, фантазии, вздор, но что-то внутри подсказывает: на трещины лучше не наступать.

Он пробегает метров четыреста по какой-то невзрачной улице, поворачивает с нее, и оказывается на проспекте Ленина. Останавливается - что за черт? Ему же в противоположную сторону!

Проклятие!

Видимо, совсем ошалел.

Сориентировавшись, он устремляется на Крейнгольда. Кто такой этот самый Крейнгольд - революционер, ученый, забытый исследователь Урала, сподвижник Петра? Уж точно, что не писатель. Писателя с подобной фамилией он бы знал. Ну что же, пусть будет Крейнгольд...

Улица загибается по плавной дуге, все вроде бы правильно, но дома, понижаясь в этажности, почему-то сменяются длинными промышленными заборами. Вместо асфальта теперь комки твердой грязи, вместо строений - бетонные ограждения с остатками колючей проволоки наверху. Опять - что за черт! Куда его занесло? Он совершенно не знает этой части Красовска. Внезапный географический кретинизм? Или Проталина, переваривая его, начинает, как тряпку, комкать сознание? Сминается морщинами само время-пространство? Начинается схлопывание, проваливание Красовска в это самое слепое Ничто?..

Так, командует он сам себе, глубоко вдохнул-выдохнул, успокоился, подумал, остыл. Крепко зажмуривается - голос, зовущий его, становится гораздо отчетливее. Теперь ясно, по крайней мере, с какой стороны он звучит. Маревин дальше так и идет, прикрыв веки, практически наугад, изредка, сквозь узкую щелку поглядывая вперед, чтобы не натолкнуться на что-нибудь. Бетонные ограждения постепенно отодвигаются, сменяют их улицы с разбросанными по стенам домов зажженными вечерними окнами. Фонари, однако, еще не горят: распоряжение мэрии, режим экономии электричества. Но нет сомнений, что он уже в центре города. Ну, слава богу, вот наконец и кафе, вывеска «У Лары», матерчатый, полукругом, навес при входе. Маревин как-то затейливо, но все же вывернул на него. И вроде даже работает, внутри - свет, желтоватая болезненная пустота.

Через приоткрытую дверь он осторожно просачивается в помещение. И ведь - да, пустота, пустота: замерли, как во сне, полированные деревянные столики, поблескивают со стен гравюры с силуэтами города. Время еще не позднее, но в кафе ни одного посетителя, и до Маревина вдруг доходит, что точно так же и на пути от площади, во всей путанице проспектов и улиц, он тоже не видел ни единого человека.

Что с городом?

Куда они все подевались?

Люди, где вы?..

Ладно, это потом.

Голос Лары, мучительный, задыхающийся, звучит совсем рядом. Он вворачивается теперь уже не только в сознание, но отчетливо накатывается из служебного хода - пульсацией боли, содроганиями телесной агонии. Кажется, что жизни в нем остается всего на пару минут. Маревин откидывает плотную, на металлических прищепочках, занавеску. За ней - небольшое, квадратное, по виду хозяйственное помещение: сервант с чашками за стеклом, стопки чистых тарелок, несколько разноцветных полотенец на вешалке. Далее - коридор, который выводит на задний двор, оттуда Маревин обычно и заходил на свидание в кабинет. И вот тут - картина, полная ужаса. Слева, по свободной стене, точно бабочка в нелепой коллекции, распластана Лара. Она стоит, чуть раскинув в стороны руки, и все тело ее, как канатом, со смертельной отчетливостью прижато оранжевой паутиной. Нити толщиной в палец, липкие, видимо, клейкие: Лара в них дергается и хрипит, но даже на миллиметр не может оторвать от стены. Причем одна из нитей проходит у нее по горлу, очевидно душит, и Лара с чахоточным мелким кашлем втягивает воздух в себя: кха... кха... кха... Она уже почти задохнулась, лицо у нее синюшное, глаза, прозрачные, от напряжения выдавливаются из орбит, под ними - пленчатые дорожки полупросохших слез. Маревин хватается за одну из нитей, отчаянно дергает, она действительно клейкая, и нет, никак, ее от бетонной поверхности не оторвать. К счастью, он замечает на серванте кухонный нож. Лезвие острое, недавно заточенное, но и оно с трудом рассекает оранжевую тугую жилу. Хуже, чем резать пластик. Жила наконец распадается, оба конца ее, как живые, вздергиваются усами вверх. Лара всхлипывает - втягивая в себя спасительный воздух. Нож входит в следующий, чуть пульсирующий жильный сегмент. Еще полминуты, меньше, и все нити вдоль тела разрезаны. Лара с тряпичной беспомощностью валится на линолеум. Маревин едва-едва успевает ее подхватить. Она сквозь бурные хрипы - никак не может по-настоящему продышаться - выдавливает, указывая рукой в коридор.

Трясет-плещет ладонью:

- Оно... там...

Коридор безнадежно темен. Свет из хозяйственного помещения, впрочем, довольно тусклый, растворяется в сумраке где-то через пару шагов. Тьма как будто поглощает его. Еле угадывается серая, неясная щель - на дальнем конце, в силуэте двери, приоткрытой во двор. Проступают углами небрежно составленные друг на друга коробки. Ничего пугающего. Он все это уже, приходя к Ларе, имел удовольствие лицезреть. Разве что, коробки сейчас как-то странно шевелятся, дергаясь вверх и вниз, словно насаженные на коленвал, и через мгновение Маревин догадывается, что это вовсе не коленвал - это суставы какого-то членистоногого существа.

Вероятно - с шипами, с зазубринами.

Вероятно, вздувается между ними жаждущее свежей пищи брюшко.

Маревин торопливо оглядывается.

Лара уже не рукой, а, сидя, качнувшись всем телом, указывая, хрипит:

- Пистолет...

Пистолет - игрушкой - валяется у стены. Лара, вероятно, выронила его, когда сеть, хлыстами ударив по телу, прижала ее к бетону. Маревин быстро передергивает затвор, досылает патрон: все же кое-что помнит из практики давней военной кафедры с университете.

Существо тем временем делает шумный рывок вперед - коробки валятся, шуршит прокалываемый, раздираемый шипами картон.

Через секунду оно будет здесь.

Оно уже рядом.

Вот!..

Шипастая паучья нога, высунувшись из темноты, скребет изогнутым когтем по полу.

- Стреляй!.. - надсадно хрипит Лара.

Стиснув обеими ладонями пистолет, Маревин, давит на спусковой крючок. Звуковым плотным ударом прокатывается выстрел, больно бьет по ушам, подбрасывает руки отдачей.

Промахнуться в узком коридоре нельзя.

Паук громко шипит.

Его отбрасывает назад.

И все равно - две когтистые лапы, чуть не дотянувшись до Лары, вспарывают линолеум.

Тут решают мгновения.

Маревин, оглушенный, невнятно соображающий, стоя на коленях, жмет и жмет на крючок. Он на него жмет и жмет, как свихнувшийся, это единственное, что он может сделать сейчас. Он жмет на него и жмет. Он жмет, жмет, жмет - пока до сознания наконец не доходит тупой, металлический стук бесцельно ударяющего бойка.

Лара живет еще целые сутки. Главный врач больницы, куда ее помещают, профессионально-скорбным голосом объясняет Маревину, что физических повреждений у нее, в общем, нет, ерунда, пара ушибов, тут беспокоиться не о чем, но вот в крови обнаружено ядовитое вещество, судя по характеру действия, какой-то нейротоксин, парализует нервные центры. Что-то новенькое, мы с таким раньше не сталкивались. Непонятно, чем его можно нейтрализовать. Переливание крови не помогает: токсин уже осел в нервных узлах и сейчас медленно их разрушает.

- Мы, конечно, можем продержать ее какое-то время на искусственной вентиляции легких, но это паллиативы... - Он кратко вздыхает. - Пока отправили образцы крови в Москву, в Институт экспериментальной токсикологии...

Короче, все ясно.

Маревин навещает ее. Лара - в отдельной палате, подключенная к капельнице и прибору, по экрану которого ползут пики редких сердцебиений. Лицо у нее осунулось, из него вытекла жизнь, а дыхание - легкое, частое, неглубокое, могущее прекратиться в любую минуту.

Тем не менее она в полном сознании, даже пытается улыбаться.

- Вот видишь, ты меня все-таки спас...

Голос тоже слабый, почти неслышный, как и дыхание.

- Разве спас? - говорит Маревин. - Я же опоздал... Поздно услышал... Прости...

- Но ведь услышал, примчался... Не дал этому... гаду... меня сожрать...

Гримаса отвращения морщит ее лицо. Руки, вытянутые вдоль тела, на простыне, вдруг начинают мелко-мелко подергиваться. Причем каждый палец, как бы по отдельности, исполняет самостоятельный танец.

Выглядит жутковато.

- Не пугайся, - говорит Лара. - Это ненадолго, скоро пройдет...

Так и происходит.

Конвульсия прекращается буквально через семь - восемь секунд.

Лара снова пытается улыбнуться:

- Хорошо, что пришел... Хотела на тебя посмотреть... И еще попросить хотела: ты хоть иногда меня вспоминай...

Маревин старательно возмущается:

- Ну знаешь!.. Ты себя заранее не отпевай. Поправишься... Еще ничего неизвестно.

Но он и сам слышит в своем голосе фальшь.

- Да все уже известно, - спокойно возражает Лара. - Я же не дура... И не так уж о многом прошу. Вспоминай иногда. Обещаешь?

Маревин кивает.

- Нет, ты словами скажи.

Что тут поделаешь?

- Обещаю, - произносит Маревин.

Честно, клятвенным взглядом, смотрит в затянутые смертельной дымкой глаза.

Лара часто-часто моргает:

- Теперь иди. Иди, иди, не задерживайся... Я не хочу, чтобы ты помнил меня такой...

Прибор с экранчиком вдруг начинает попискивать.

В палату врывается сестра в белом халате:

- Все-все! Свидание окончено!..

Лара, не отрываясь, вглядывается в него:

- Прощай...

По дороге домой Маревин думает, что надо бы записать этот неожиданный диалог: может пригодиться, такие простенькие, такие незамысловатые диалоги, как ни странно, очень хорошо держат текст. Это чистая энергетика, просвечивающая сквозь оболочку слов. Как там в «Прощай, оружие»: «Я не хочу умирать. - Не бойся, ты не умрешь. - Я не боюсь, я просто не хочу, не хочу!»... И надо бы запомнить еще, как по ее рукам, всплеском хореомании, прокатилась мелкая дрожь, как дергались пальцы, исполняя ужасный потусторонний танец, неслышную музыку смерти, жестикуляционный макабр. Такие детали создают достоверность повествования. Их не выдумаешь, их надо видеть и знать. Был, помнится, такой польский фильм «Все на продажу» - один из персонажей его, кинорежиссер, которого Вайда, вероятно, делал с себя, попав в аварию на шоссе, выкарабкивается из помятой машины и сразу же, лихорадочно, не вызвав ни полицию, ни врачей, начинает снимать на камеру свое залитое кровью лицо: эти эффектные кадры можно будет потом использовать. А Микеланджело или - уже не вспомнить - может быть, Леонардо да Винчи, «универсальный гений», титан Возрождения, гуманист, прокрадывался по ночам на кладбище, выкапывал из могил покойников, изучал, как конкретно устроен скелет, чтобы потом, живописуя человека на полотне, можно было его правильно изобразить.

Так что не на продажу.

Искусство вырастает из жизни и само становится жизнью именно потому, что берет все, что в ней, в жизни, есть.

Он впадает в некий муторный транс. Странно, вроде бы и знакомы с Ларой они были недолго, и нельзя сказать, чтобы у них была какая-то особенная любовь, скорее - так, действительно, быстрый секс, необременительное времяпрепровождение, и это, конечно, не Ирша, хотя, если честно, он теперь видит Иршу во всех - во всех женщинах, постоянно, везде, безнадёжно пытаясь вернуть ее через них. Казалось бы, что ему Лара: «сюжет для небольшого рассказа», и тем не менее возникает в груди ноющая пустота, сквозит холод, неизвестно когда зарастет. Он воспринимает все, как сквозь мутнеющее стекло, звуки глохнут, само существование кажется призрачным. Набором звуков доходит до него сообщение в новостях (местное телевидение несмотря ни на что продолжает работать): Проталина вокруг них наконец сомкнулась, Красовск теперь в плотном кольце, в блокаде, погружается в небытие. Его это совершенно не трогает, в кольце - так в кольце, погружается - ну пусть себе погружается. Бесцельно бродя по городу, он равнодушно взирает на молчаливые окна в домах, на пустые дворы, еще недавно звеневшие детскими голосами, на пятна белесой травы, расползающейся по газонам. Все это как сон, как морок, от которого не очнуться. С тем же равнодушием он слышит ночью стрельбу: какая-то «Группа спасения города», опять-таки по сообщениям в новостях, пыталась пробиться к мэрии на захваченном бэтээре. Что за «Группа спасения»? Чего эти идиоты хотят? Так это они угнали у Беляша бэтээр? И так же мимо сознания проскакивает инцидент, когда отец Ягупий, объявив общегородскую молитву, выйдя перед толпой прихожан на амвон, вдруг начал вещать о чем-то на неведомом языке - таком же вибрирующем, с нечеловеческими интонациями, какой уже прорывался на радио и телеканалах.

Бог мой, при чем тут отец Ягупий?

При чем тут рыбий язык?

Да пусть вещает, что хочет.

Несколько удивляет его лишь то, что основная жизнь города вопреки всему продолжается: неторопливо ползут по улицам автобусы и троллейбусы, граждане, те, которые не уехали, спокойно, без паники утром спешат на работу, торгуют магазины и рынки, мэр, Терентий Иванович, выступая по радио, как ни в чем ни бывало обещает вопрошающим горожанам, что ремонт улицы Инженеров, который создает неудобства, будет завершен в ближайшие дни. Расклеиваются по городу афиши «ПРЕМЬЕРА!!!» - театр «Гвадалквивир» настойчиво извещает, что покажет новый спектакль по повести Андрея Маревина. Открывается даже кафе «У Лары»: от той же Фаины он узнает, что приехала Ларина дочь, кажется, Юлия, едва-едва проскочила сюда, буквально в последний момент, деловая такая, окончила где-то экономический колледж, сразу же объявила, что берет кафе на себя.

Если бы не борщевик, покачивающий над головой густыми соцветиями, если бы не дерево на проспекте, неторопливо, как осьминог, шевелящее щупальцами, если бы не бронетранспортеры на перекрестках, если бы не люди с вываренными желтками глаз, неожиданно останавливающиеся и что-то бормочущие в пространство, если бы не лиловые полосы в небе, проступающие по вечерам, наконец, если бы не сама Проталина, удавкой сдавливающая гортань, то казалось бы, что ничего особенного в городе не происходит. Подумаешь - борщевик! Подумаешь - пятна блеклой травы! Подумаешь - мерцают полосы в небе! Мы и не такое видали. Ко всему можно привыкнуть, все пережить. И вместе с тем чувствуется в этом размеренная апатия, придавленность, заторможенность, бездушная механистичность действий, тупо и бессмысленно имитирующих реальную жизнь.

Из-за этого Маревин внезапно просыпается ночью, вздрогнув, всхлипнув, будто выныривая со дна, и в первую секунду, таращась, не может понять, где он и что с ним.

В каком мире он сейчас пребывает?

Он здесь, по сю сторону бытия, или уже там, в бескрайности, где нет ничего?

Так он воскрес или еще не воскрес?

И, может быть, ему действительно сначала следует умереть - не физически, ни в коем случае, разумеется, а в иносказательном, метафорическом смысле?

Он вспоминает, что лет десять назад, задумав книгу о пророках и мессиях в истории, которую, кстати, как ни обдумывал, так и не написал, начитывал материалы по саббатианству. Это середина семнадцатого столетия. Европа тогда еще не опомнилась от опустошительных религиозных войн. Все в ней бурлит, все меняется, порождая нечто невиданное, все со страхом и трепетом вглядывается в приближающийся тысяча шестьсот шестьдесят шестой год - три шестерки, кошмар! - многими прорицателями объявленный Концом Света. Возбуждение охватывает и евреев, изгнанных к тому времени из Испании, Португалии, Франции, с германских земель, переселяющихся на восток, в Польшу, на юг, в пределы Османской империи. Кто избавит от страданий бедный народ? Кто вернет им избранность, изначально завещанную самим Богом? Кто укажет путь к возрождению потерянного Израиля?.. И вот появляется некий Шабтай Цви из Смирны, каббалист, по происхождению - греческий романист, который провозглашает себя мессией. Судя по всему, серьезно больной человек, эпилептик, страдающий маниакально-депрессивным психозом: периоды глубокой депрессии, когда он совершает немыслимые поступки, сменяются у него периодами экзальтации и пророческих видений реальности - они гипнотически действуют на окружающих. В темных своих речах он возвещает то, что евреи давно жаждут услышать: народ Израиля наконец будет спасен, другие народы покорно склонят головы перед ним, возникнет Царство Божие на земле, будет восстановлен в Иерусалиме сияющий Третий Храм... Вспыхивает как пожар в сухостое: десятки, сотни тысяч евреев охватывает религиозный экстаз, у Шабтая Цви появляется множество истовых учеников, восторженные толпы следуют за ним из города в город. В Смирне (ныне турецкий Измир), где он ненадолго обосновался, устраивают в его честь пышные торжества, каждое слово пророка воспринимается как священное, каждое его действие рассматривается как настоящее чудо; торговцы внезапно бросают торговлю, ремесленники оставляют свои мастерские, богатые в приступе милосердия раздают имущество беднякам - все они празднуют и ликуют при виде мессии. Письма Шабтая Цви, которые он во множестве рассылает, читаются в синагогах по всей Европе, крупнейшие города шлют своих посланников в Смирну, приветствуя его как царя. Он и сам без тени сомнения объявляет себя царем, затем - наместником Бога, чью волю олицетворяет, и наконец - собственно Богом, так и подписываясь: «Я Господь ваш Бог Шабтай-Цви». У него возникает поистине гениальный план - он лично явится к османскому султану в Константинополь, и тот, услышав Глас Божий, добровольно уступит ему свой трон - власть над империей. Шабтай Цви настолько уверен в своей божественной правоте, что из числа сподвижников, наиболее разумных и верных, назначает в двадцать шесть частей света двадцать шесть королей, которые теперь вместе с ним будут управлять всем миром.

Однако османский султан Мехмед IV вовсе не жаждет расстаться с троном. Он видит в еврейском пророке опасного политического безумца, претендующего на власть. В итоге он просто-напросто приказывает арестовать Шабтая Цви и сначала заключает его в крепость Абидос, а потом предлагает выбор - либо Шабтая казнят, либо он примет ислам. И тут происходит нечто невероятное: в сентябре тысяча шестьсот шестьдесят шестого года Шабтай Цви без раздумий и колебаний становится мусульманином. Начинается грандиозное крушение саббатианства, большинство евреев не в состоянии осознать, как это мессия, посланник Бога, пророк, мог изменить истинной вере. Фактически на этом саббатианство заканчивается. А Шабтай Цви живет еще десять лет, будучи заключенным в крепость Дульчиньо (город Улцинь в нынешней Черногории), и умирает в день Йом-кипур - день отпущения грехов, покаяния и поста.

И вот тут возникает интересный момент. Натан из Газы, один из ярых последователей Шабтая Цви, выдвигает версию, что на самом деле никакого вероотступничества не было - не было отречения от божественной истины, мессию не за что проклинать. Поскольку целью пророка является спасение падших душ, то для этого он должен спуститься в мрачные низы бытия, в мир крокодилов и змей, где они обретаются, он должен спуститься в ад, обречься в грехи, коснуться самого дна, метафизически умереть, чтобы потом возродиться в новом сиянии.

Потрясающая была идея!

Маревина она тогда пронзила, как сердце огненная стрела: чтобы возродиться в новом качестве следует умереть. Христос умер, чтобы появилось всепобеждающее христианство, посаженное зерно умирает, чтобы пророс из него звенящий зрелостью колос. Это Евангелие от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то одно и останется, а если умрет, то принесет много плодов»... Достоевский взял это эпиграфом к последнему своему роману из великого Пятикнижия, ведь и сам как бы умер, когда в холщовом мешке, облегающем голову, стоя перед расстрельной командой, услышал, что осужден на смертную казнь: мерзлый петербургский январь, дробь барабанов, снег порхает над Семеновским плацем... а потом - на каторгу, в ад, на самое дно... Вернулся оттуда совершенно другим. «Пришел час и прославился Сын Человеческий»... И Солженицын из ада, из сталинских лагерей, вернулся совершенно другим. И даже Чехов, уже известный писатель, интеллигент, с чего это вдруг сорвался и поехал на Сахалин? Тоже хотел коснуться смертного дна? И ведь вернулся другим; сколько потом всего написал. А для него, Маревина, сейчас «путь зерна», ад, дно бытия - это Красовск. После Красовска он тоже будет совершенно иным.

Если, конечно, удастся отсюда выбраться.

Зимайло, несчастный, ведь так и ушел - навсегда, в черный ил.

На глаза ему попадается папка с рукописями из Литературного клуба. Боже мой, он ведь обещал дать отзывы на этот подростковый, словотворческий бред! Надо же! Напрочь вылетело из головы! Да и бог с ним, кому сейчас нужны эти отзывы? Что они могут изменить в мире, который исчерпал самого себя? Который вот-вот переступит через границу небытия. Он аккуратно кладет папку на мусорную корзину.

Самое подходящее место, Фаина потом ее выбросит. Пусть эти потуги тоже умрут, тогда, может быть, из них что-нибудь прорастет.

А затем он с шумом распахивает окно. Врывается в квартиру цветочный, сладкий, густой запах из сада. Вплотную, будто давно дожидаясь этого, надвигается звездное небо. Маревин ошеломлен его сверкающим великолепием. Да, это не в Петербурге, над которым всю ночь висит мгла электрических фонарей. Тут - россыпи переливающихся бриллиантов. Тут - пажити светил и галактик, раскинувшиеся на миллиарды и миллиарды парсеков. «Открылась бездна, звезд полна; / Звездам числа нет, бездне дна»... Или как там у Иммануила нашего Канта: «Две вещи наполняют душу благоговением - звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Мы, вероятно, потому и перестали следовать нравственному закону, что маемся в мегаполисах, где напрочь не видно звезд...

Маревин щурится, но невооруженным глазом не определить, стало ли их меньше, чем раньше.

Неужели они в самом деле погаснут?

Неужели охватит Вселенную всепоглощающая безликая чернота?

Он не в силах этого вообразить.

И вообще: можно ли из такой черноты воскреснуть - к новому бытию?

Как по дурному мареву, бредет он на следующий день к Дому культуры. Ему страшно не хочется, позарез, присутствовать ни на каком премьерном показе. Уже был случай, когда некий самодеятельный петербургский театр поставил пьесу по одному из его ранних произведений, и это был, как выражается Ирша, кошмарный ужас. Маревин притащился на премьеру в жуткие новостройки - то ли в здании бывшего гастронома они играли, то ли выцарапали себе первый этаж какого-то ателье, - сдуру, подталкиваемый режиссером, даже вступительное слово перед полупустым залом сказал. А потом высыпались на площадку актеры, и в атмосферу ожидания, как фосген, переливаясь в ядовитых клубах, поплыла немыслимая - фальшь, фальшь, фальшь...

Рассказ Маревина был о короткой любви, которая мелькнула, как сон, и утонула в забвении, навеки, оставив паутину воспоминаний - и все это на полутонах, на репликах, как бы случайных, на обмолвках, на смысловых недоговоренностях... Такая полупрозрачная акварелька, зыбкий мираж... Актеры же на сцене почему-то кричали, сталкивались бедрами и кружились, размахивали руками, точно изображая хоккей, царапались, повизгивали, кукарекали, один скуластый и низколобый мордоворот, бил себя кулаками в грудь, как самец-бабуин, красующийся перед стадом, другой тихо плакал в углу, размазывая по щекам глицерин. А далее они вдруг всем скопом устроили чехарду, с воплями, с неприличными жестами перепрыгивая друг через друга. Что этим хотел сказать режиссер? Что вся наша жизнь - бессмысленная истерика и кульбиты? Что она - столпотворение идиотов? Танцы слепых, спотыкающихся на каждом шагу? Хорошо еще порнографию сюда не включил: штаны никто не спускал, актрисы обнаженные груди не демонстрировали. Правда, кто знает, чем там закончилось. На чехарде, примерно на середине спектакля Маревин тихо встал и выскользнул из зала на улицу: горели щеки, не в силах был выдержать этот позор. Режиссер в итоге смертельно обиделся, больше ни с какими предложениями не обращался, отписался от его страницы в сетях.

Тут, однако, отвертеться не получилось. Уже трижды ему звонил Смолокур, благо, в отличие от мобильников, городская телефонная сеть более-менее функционировала, и не просто кричал, а прямо-таки, как помешанный, вопил в трубку:

- Это - нечто!.. Нечто!.. Это невероятный Спектакль!.. Андрей Петрович, я на коленях вас умоляю!.. Это непременно, непременно нужно увидеть!..

И параллельно, после почти недельного перерыва, позвонила Дарина:

- Ты обязательно, обязательно должен прийти!.. Поклянись, что придешь! Или я приеду сейчас, сама тебя приведу!..

Голос был звонкий, всепобеждающий. Вот-те раз: они снова были «на ты», как будто между ними ничего не случилось. Как будто не получила она пулю в живот.

И ведь прискачет, вцепится в локоть, потащит с энергией одержимости.

Просто по улице поволочет.

Лучше не надо.

В общем, без трех минут семь, специально впритык, Маревин протискивается ко входу - сквозь небольшую, но плотно скученную толпу, которую сдерживает цепь полицейских. Отмахивается от протянутых к нему микрофонов. Отмахивается от Марьяны, огненно-рыжей, которая ему что-то кричит. Удивляется мельком: надо же, у них тут даже аншлаг. Вестибюль Дома Культуры гудит ульем бешеных пчел. Фаина за столиком контролера - оказывается, она и здесь подрабатывает - влажными сливами вытаращив на него глаза, машет ладонью над головой:

- Галочка!.. Галочка!.. Ты там где?..

Образуется девушка в лукошке приглаженных платиновых волос.

Неужели своих?

Выглядит как парик.

- Андрей Петрович!.. Ой, как замечательно, что вы к нам пришли!.. Мы так рады, так рады!.. Я сейчас Эжена Рудольфовича позову!..

Вот еще не хватало! Маревин, решительно пресекает этот ажиотаж. Никого звать не требуется. У Эжена Рудольфовича и так забот полон рот. И также он наотрез отказывается садиться перед горизонтальным проходом, на почетное место, оставленное для него:

- Я лучше где-нибудь там, наверху.

Галочка ошарашена и огорчена. Как же так, знаменитый, заслуженный автор, свадебный генерал, должен быть виден публике. Для этого его сюда и вытаскивали. Тем не менее она перешептывается с какой-то дамой в верхнем ряду, и та, поглядывая на Маревина, освобождает крайнее боковое кресло. Наконец-то он может укрыться от любопытных глаз. Соседи все равно на него осторожно косятся. Но уже меркнет свет, зал погружается в отстраненную теневую реальность. Загораются сиреневые и оранжевые софиты, выхватывая из небытия плоский полукруг авансцены. Появляется Эжен Смолокур - в тех же джинсах, джинсовой курточке, темнеет под ней охватывающий горло бадлон. И - одуванчик пружинных волос вокруг головы. Кстати, Эжен Рудольфович, мелко переступая, еще и все время покачивается - тоже как одуванчик, пританцовывающий на ветру, не солидно, в контраст с вечерними платьями и костюмами зрителей.

Маревин опять удивлен: зал - битком, атмосфера приподнято-праздничная. А ведь Проталина уже замкнула кольцо вокруг города. Что это такое? Жажда забыться? Отстранить хотя бы на час-другой невыносимую, пугающую реальность? Экзальтированное радение, как у хлыстов? Пир во время чумы?.. Впрочем, именно в разгар Великой чумы, когда-то опустошившей Европу, был написан «Декамерон». И то, что зал полон, еще ничего не значит. На первом «Творческом марафоне», который проводил этот же Смолокур, по слухам, тоже было битком, стояли в проходах, у стен, толпились в дверях, выглядывали даже из-за кулис, а уже на втором представлении, всего через день, кариесными дуплами зияли в рядах пустые места. На третий, завершающий «Марафон» вообще пришли пять-семь человек.

Маревин сейчас - как комок обнаженных нервов. Он старается дышать равномерно, чтобы волнения его не чувствовала соседка справа, которая и так перевозбуждена от близости столичного гостя. Он горбится, он зажимает ладони между колен. Он бросает быстрые взгляды в зал, одновременно не останавливая их ни на чем. Так же, наверное, стиснув себя, сидел Чехов в Александрийском театре, на премьере «Чайки», предчувствуя неизбежный провал. Или как там в рассказе у Гофмана: композитор Кристоф фон Глюк, между прочим, уже широко известный Европе, стоя под окнами оперного театра в Берлине, заламывал руки, впитывая мелодическую последовательность своей «Армиды» - вот сейчас литавры вместо одиннадцати раз по инерции ударят двенадцать и превратят ликующий марш в похоронную музыку. Маревин даже не катастрофического провала боится, хрен с ним, с провалом, как-нибудь переживет, он до обморока боится, что это будет самая обыденная среднестатистическая постановка, грамотная, но скучноватая, как романы у Залеповича, склеенные из папье-маше, - уже к середине действия в зале начнут покашливать, поскрипывать креслами, недоуменно переговариваться, а затем которые посмелее поодиночке и парами, пригибаясь, потянутся к дежурному выходу.

Он совершенно не разбирает, что там говорит Смолокур. Тот, к счастью, недолго, - бархатный складчатый занавес торжественно поднимается, раздаются первые звуки музыкального сопровождения. Маревин вздрагивает, настолько неожиданными они оказываются: не мелодия, но отдельные ноты, одинокие, длительные, холодные, плывущие откуда-то, как астероиды, через вечность, и, обессилев, растворяющиеся в слабо дышащей темноте. Какая-то музыка сфер, узор пространства и времени, созданный не человеком, но тем, что выше него. Если бы звезды умели звучать, то они, вероятно, пели бы такими же хрустальными голосами. Вроде бы похоже на терменвокс - Маревин однажды слышал игру на этом загадочном инструменте. Странно, откуда терменвокс в провинциальном театре? Не имеет значения, рассеивается сумрак на сцене, возникает сотворенный из светотени, призрачный декоративный пейзаж. Маревин сразу же узнает Львиный мостик у Театральной площади: гривастые львы, тросы, которые они сжимают в клыках. Это чернобелая фотография - во всю стену, от пола до потолка, огромная, но при этом совершенно отчетливая, а на боковых панелях, поставленных немного наискосок, изгибы Екатерининского канала. Графика - до мельчайших деталей: чугунная вязь перил, шершавый гранит парапета, чернильная рябь воды, нанесенная порывистыми мазками ветра, - полное впечатление, что находишься там, внутри. И на этом изобразительном фоне - два человеческих силуэта. Тоже находка сценографа или, может быть, режиссера - именно силуэты, непроницаемые, лиц не видно, словно вырезаны из картона, но как только они начинают неспешно двигаться, сразу же становится ясно, что один из них женщина, причем это Ирша: очертания, пластика, характерная жестикуляция - все один к одному. Вот мужчина, который пока без имени, берет ее за руку, пытаясь, видимо, притянуть, и она не вздрагивает, не отшатывается, просто свободной рукой, один за другим разгибая чужие пальцы, спокойно освобождает ладонь. И это сильнее, чем если бы она отшатнулась. Прекрасный жест, точный, как слепок, обычно так Ирша и делала. Собственно, ведь и повесть была о ней - уехала в Вырицу, но окончательно еще не расстались, появлялась, внезапно, время от времени в городе, они часами гуляли по Петербургу: мистическое Семимостье, сквозной, от Фонтанки до Мойки, узкий Крюков канал, тот же Львиный мостик у Малой Подьяческой, где львов почему-то недавно покрасили в слащавый кремовый цвет... Маревин ощущает горячий озноб. А ведь женский персонаж - это, несомненно, Дарина. Как она угадала все эти движения, все эти индивидуальные жесты, все повороты лица, когда Ирша и слушает, и не слушает одновременно? Точнее - слушает, но не слышит, воспринимая его напряженный голос как уличный шум... Повесть он написал лет через десять после того, как все уже полностью прогорело. Встретились тогда случайно на набережной Фонтанки, зима, почему-то солнце, тихий сказочный снегопад, сдержанно кивнули друг другу, хотя у Ирши, он краем глаза заметил, был вроде бы намек на порыв. Из-за этого Маревин немного ускорил шаги. Разминулись будто корабли в океане. Без всякого: как живешь?., где ты... что ты?.. - это все лишнее. В самом деле - как полузнакомые корабли. Несколько минут Маревин потом шагал, ничего не чувствуя, кругом пурга... солнце куда-то скрылось... ни неба, ни земли... дома в снежном мороке... густая белая неизбежность... обречен в ней на вечные странствия... Пришел в себя уже где-то на Невском. Зато через неделю у него внезапным сердцебиением вспыхнула повесть. Текст выплеснулся, будто существовал в нем всегда.

Ну и - достаточно.

Как сказала некая экзальтированная поэтесса: об одном любовнике надо писать лишь одну книгу стихов. Ну, а об одной приятельнице - одну повесть или один рассказ.

Маревин слушает горячечный монолог мужчины. Играет некто Сергей Балагин, он вспомнил, так было указано на афише. И именно так это было первоначально задумано: говорит только он, непрерывно, распираемый эмоциями и словами, оно же молчит - ее реплики, неслышимые для зрителя, невидимые для читателя, угадываются только через его интонации. Неплохая в свое время была находка. Композиция эта, неожиданная, необычная, тоже выплеснулась как бы сама собой. Правда, трудность театрального исполнения - передать несказанное через игру. Но как ни странно, актеры с этим неплохо справляются: то расходятся, словно все порвано в клочья, то, напротив, сближаются, чуть ли не сливаясь темными, скульптурными силуэтами. Кажется, что у них вот-вот начнутся объятия, однако нет: он смотрит в одну сторону, она - в противоположную, резкий, с неестественностью древнеегипетских фресок, плоский поворот головы. А то - ходят, ходят по кругу, кто за кем, непонятно, дистанция между ними не уменьшается и не растет, скованы невидимым притяжением: планеты вокруг солнца любви, которым со своих орбит не сойти. Что-то вроде балета, странного, разложенного на составляющие, но одновременно и связанного пластическим единством движений. Синкретизм, как назвал бы это Борис Арефьев, что-то из первобытных, невообразимо далеких времен, когда слово, танец и музыка еще не были разделены. Тонкие длинные звуки. Шаманские глоссолалии у ночного костра. Потому и захватывает: бьет, минуя сознание, в то, что беззащитно и мякотно, где-то внутри. Вместе с тем и без слов понятно, что он твердит: да-да-да... она: нет-нет-нет... Или, может быть, наоборот. Смотря что понимать под «да» и что - под категорическим «нет»... И все это - в звездном эфире музыки, все - в магических, медленно сменяющихся декорациях Петербурга. Одна из удивительных находок спектакля: не открыточные пейзажи, залакированные до глянцевой немоты, а истинный город, скрытый от глаз посторонних. Петербург, который не видит по-настоящему ни один турист - блеск темной воды в каналах, колеблющиеся, будто нафантазированные, отражения зданий, выгнутые мосты, переулки, ведущие в иную реальность, дворы-колодцы, обдернутые по периметру влажным зеленоватым мхом, где застоялся воздух еще девятнадцатого столетия, «умышленный город», в котором может произойти все что угодно. В сетях, среди бесчисленных фотографий, разумеется, такого хватает, но ведь их еще надо было найти, нырнуть туда, в самую глубину, разгрести тину, сумеречные водоросли, раскопать, отобрать перекликающиеся изображения, и главное - соединить их в завораживающую кинематографическую феерию.

Да, недооценил он Смолокура как режиссера.

Хотя, возможно, что это вовсе не Смолокур. Это Дарина воспламенила его своей неистовостью.

И чем дольше Маревин впитывает в себя внешне сумбурный, но по партитуре эмоций тщательно выстроенный, почти песенный монолог, чем сильней погружается в действо, мерцающее сквозь фантасмагорические петербургские декорации, тем с большей отчетливостью понимает, что это вовсе не та, кстати, вполне приличная повесть, которую он когда-то, казалось бы, на одном дыхании написал. Нет, не его этот текст, разве что созданный, как и в афише указано, «по мотивам произведения». Но мотивы здесь так - до неузнаваемости - трансформированы, так насыщены привнесенной извне интересной, однако абсолютно чужой интонацией, что совершенно затмевают исходник.

Что Дарина с его повестью сделала?

Каким образом превратила она графику слов в небольшую сценическую симфонию?

Вроде бы ничего особенного: слегка темперировала ее, подтянула хвосты, вычистила все лишнее, чуть сконцентрировала, переставила некоторые акценты, спрямила ее, изложила более внятно, так что смысл, изначальный смысл, осветил собой весь сюжет. Изменения микроскопические, на уровне обертонов, совсем чуть-чуть, даже на его пристрастный авторский взгляд, почти незаметные. Откуда же такое полыхание слов, как жаровня, разогревающих воздух в зале? Откуда морозный озноб, мурашками торопливо взбирающийся по позвоночнику? А вот оттуда, что это «чуть-чуть», по сути, есть разница между мастерством и искусством. Как гениальные переводные картинки когда-то в детстве: вырезаешь ножницами квадратик, в котором угадываются смутный, неразборчивый силуэт, смачиваешь теплой водой, лепишь на лист бумаги, осторожно, подушечками мягких пальцев, стираешь серую муть, и вдруг - невозможное сияние красок, распахивается окно в великолепный, яркий, радостный мир. Вот и Дарина сняла с его текста серую муть. Сбрызнула волшебной влагой, освободила то, что он пытался, но, будем откровенны, по-настоящему сказать не сумел. Совсем чуть-чуть, да, конечно, чуть-чуть, но ведь именно это «чуть-чуть» в искусстве решает все. Сразу становится видно: там ремесленное мастерство, здесь - настоящий талант.

Не он один это чувствует. В зале с магическим совершенством воцаряется та особенная тишина, когда у множества зрителей останавливается дыхание. Они в обмороке изумления: на их глазах, в их бренном присутствии происходит сотворение мира - сквозь время начинает просвечивать вечность, из ничего, из воздуха слов, из звуковых колебаний рождается нечто живое. Они, наверное, сами перерождаются - нисходит на них дух святой. Тем более что и сумрак сцены начинает в этот момент мягко светиться, словно помимо софитов в нем пробуждается некий дополнительный люминофор. Причем свет этот не солнечный, не небесно-дневной, и не лунный, окутывающий мир обманчивыми тенями, а идущий как бы изнутри мироздания, присутствующий повсюду, везде, третье состояние света, эманация, порожденная именно музыкой сфер.

Будто, соединившись, светятся вечность и темнота.

Если только вечность и темнота, соединившись друг с другом, могут светиться.

И выплеском этого света, его новорожденной душой всплывает над сценой ангел, похожий на бледную полупрозрачную стрекозу, - бесшумный, крохотный в пространстве затемненного зала, на мгновение замирает и взмахами мягких крыльев уносится куда-то под потолок.

Маревин ошеломлен.

Как они это сделали?

Отличная голограмма.

Но опять же: откуда такая современная техника в провинциальном театре?

Он не помнит, как оказывается на улице. Картинка сдергивается, и в следующую секунду он уже бредет по проспекту под желтушными пятнами натриевых фонарей. Спектакль еще далеко не закончился, но Маревин чувствует, что ему больше не выдержать: нечто внесущностное, нечто, превосходящее силой своею и жизнь и смерть, касается сердца и распирает его болезненными толчками.

Клокочут в нем и зависть, и восхищение, вскипают в нем и радость чуда, и горечь обиды, что сотворил это великолепное чудо не он.

Ему и хорошо, и плохо одновременно.

Он движется по эху своих шагов и вместе с тем точно парит в бескрайней галактической пустоте.

Сверкают звезды.

Распахивается Вселенная.

Летит сквозь нее нечеловеческая музыка терменвокса.

Он един со всем этим.

Един.

Давно уже не было с ним ничего подобного.

С трудом поднимается он по своей лестнице-галерее и в квартире, оглохшей от тишины, сразу же, обездвиженной куклой, валится на тахту.

Веки его смыкаются сами собой.

Он не спит и не бодрствует - непонятно что.

Наконец легко, как призрак, вздохнув, отдается этой галактической бесконечности.

Плывет в ней, как тот ангел в театре, на прозрачных крыльях неизвестно куда.

Не все ли равно?

Куда-нибудь приплывет.

Главное, что несет его упругий космический ветер.

Главное - что он летит и летит...

Главное, что он вроде бы начинает понимать язык звезд.

А уже под утро ему неожиданно снится Зимайло.

Книга Бытия, открывающая Ветхий Завет, гласит: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна, пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день первый».

Это самое ранее упоминание о Духе Святом, сохранившееся в европейской истории. Причем ни в буквальном, ни в анагогическом толковании непонятно, является ли здесь Дух Святой именно Богом, верховной и суверенной сущностью, обладающей намерениями и созидающей волей, или он представляет собой просто одно из явленных качеств Бога, наподобие слуха и зрения у человека.

Несколько иначе говорит об этом Иоанн Богослов, «возлюбленный ученик» Иисуса Христа, в четвертом Евангелии, кстати, несиноптическом, то есть сильно отличающемся от трех остальных.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Правда, это перевод Кирилла и Мефодия с древнегреческого на древнерусский (церковнославянский) язык. В оригинале же используется термин «Логос», который значительно объемней по смыслу. Логос - это и собственно слово, но одновременно это еще и смысл, и понятие. А также - и высказывание, и закон, и причина, и структура вселенского бытия, и творческое начало Слова Божьего, и сущность Высшего Разума, и сила, управляющая Вселенной, и душа Космоса, обладающая совокупностью создающих форму потенций, и эманация умопостигаемых сфер, которая воплощается в чувственную реальность...

Гераклит, который ввел в философию данный термин, считал, что Логос образует всеобъемлющее, гармоничное и целостное мироздание: вне него ничто не может существовать. И хотя внутри Логоса все непрерывно течет, все меняется, возникая и исчезая, преобразуя тем самым природу вещей, но сам Логос как изначальная неизменность остается равным только себе и этим поддерживает онтологическую стабильность. Причем, выступая в качестве «Слова», он непосредственно обращен к людям, которые в силу ограниченности человеческого сознания не способны воспринять его целиком. Они могут услышать лишь слабый отзвук его, увидеть лишь проблески света в той слепоте, которой исполнена жизнь. В этом отношении учение Гераклита о Логосе сходно и с тенью истинности на стенах пещеры, о чем чуть позже писал Платон, и с учением Лао-цзы о Великом Дао - неизреченном, невидимом, вечном и неизменном начале вещей, постижение которого, как считали уже последователи Конфуция, есть духовный и нравственный путь человека.

Однако и теологи, и философы соглашались в одном: Логос, пусть частично, неполно, но может быть выражен через Слово, и чем больше носитель Слова сопряжен с самим Логосом, тем проникновенней и ярче это Слово звучит, тем сильнее оно воздействует на реальность. Неслучайно творцы всех мировых религий утверждали, что Истина, которую они несут в мир, создана не ими, не от себя, но то веление Бога, а сами они - не более чем посредники, доносящие до людей Божественный Глас. Потому, вероятно, Слово, сказанное Иисусом Христом, и породило громадную христианскую цивилизацию. Слово, сказанное Буддой, - великий буддийский мир. Слово Конфуция - конфигурацию китайской Поднебесной империи. Слово, зафиксированное в Коране пророком Мухаммедом, - Праведный халифат, распространившийся на значительную часть Ойкумены. Причем религиозная форма здесь вовсе не была обязательной. Великая Хартия вольностей, тоже запечатленное Слово, сделала Англию центром грандиозной Британской империи. Декларация прав человека и гражданина - внедрила в сознание человечества преставления о равенстве и свободе. За Словом «революция», прозвучавшем в феврале - октябре 1917 года в России и обещающим Новый прекрасный мир, пошли миллионы людей.

Словом можно победить даже смерть. Словом можно вдохнуть жизнь в слепую материю. Словом «Лазарь, иди вон!», сказанным перед погребальной пещерой, Иисус воскресил человека, который уже четыре дня был мертв. Тетраграмматоном, специфически начертанным именем Бога, пражский раввин Лев Бен Бецалель оживил Голема, сделанного из глины.

Последнее, скорее всего, легенда.

Но кто знает, как там было на самом деле.

Уже не проверишь.

В конце концов мир был создан и до сих пор создается именно Словом. Хотя бы в том смысле, что все неназванное как бы не существует.

Лишь через Слово мир проявляет себя.

Есть в Слове что-то такое, с чем резонирует скрытая сущность Вселенной. Что-то такое, что позволяет сотворить нечто из ничего.

Нужно только его правильно произнести.

На том языке, который предвещается будущим.

И, возможно, время для нового Слова настало.

Возможно, Иоахим Флорский был прав: нас ждет Третий Завет, который принесет людям Бог-Дух Святой.

Другое его наименование - Логос.

Это, конечно, чистая теология.

Чистая метафора, но такая, в которой дремлет самосбывающийся прогноз.

Мир, в котором мы существуем, действительно ждет обновления.

Онтологически он исчерпан.

Он истощил свой бытийный потенциал.

Он ждет нового Слова.

Неважно, в каком виде оно к нам придет - в виде откровения, социальной доктрины, научной формулы.

Важно, что приход его неизбежен.

Оно еще не явлено, но уже тихо звучит. Оно ощутимо в вибрациях нашей распадающейся реальности. Оно окликает нас из той вечности, которая предшествовала всему.

Оно вновь готово зажечь «свет человеков».

Оно никуда не исчезло.

И можно надеяться, что в конце концов оно будет произнесено.

Спектакль играют три раза в неделю. Вечерами по вторникам, четвергам и субботам Дом культуры, точно елка, украшенная игрушками, озаряется перемигиванием разноцветных огней: триста счастливцев, больше зал не вмещает, под надзором усиленного наряда полиции, под прозрачную струнную музыку, льющуюся изнутри, проходят в открытые двери.

Разумеется, три раза в неделю - это меньше, чем ничего. Билеты, в том числе по заказам из других городов, раскуплены уже на полгода вперед. По слухам, их перепродают за сумасшедшие деньги. Но Эжен Смолокур в выступлении по местному телевидению объясняет, что актеры да и технический персонал на каждом представлении настолько выкладываются, буквально до дна, происходит у них такое эмоциональное выгорание, что на восстановление сил уходит не менее суток. Видеозапись премьеры, причем весьма качественная, выложена в сетях, просмотры платные, стоят не дешево, и тем не менее число подписчиков исчисляется уже сотнями тысяч. Фрагменты спектакля показываются на федеральных телеканалах, критика безумствует в диапазоне от ругани до безудержного, чуть ли не истерического восторга. «Науку расставаний» сравнивают то с «Вишневым садом», поставленным еще в начале прошлого века Московским Художественным театром, то с «Принцессой Турандот» Вахтангова, то с пьесами Артура Миллера, Юджина О’Нила, Жана Ануя, что, по мнению Маревина, вообще полная ерунда. Во всяком случае, ясно теперь, кто будет безоговорочным претендентом на главную театральную премию года «Бриллиантовая Личина». Приходят запросы на постановку из двух десятков российских театров, а также из-за рубежа - из Швеции, из Франции, из Италии. Еще бы, такая сенсация: писатель не только испаряет Проталину, но и своими руками убивает монстра, выползшего в наш мир «с той стороны». Новость распространяют крупнейшие мировые агентства. Все просят прислать заверенный авторский текст. Маревин однообразно и коротко отвечает, что исключительное право на инсценировку переданы Красовскому городскому театру «Гвадалквивир» (так и есть, это была его собственная инициатива), а Смолокур, как он знает, не менее однообразно отвечает на все запросы отказом: хочет, чтобы уникальное действо выставлял на рынок только его театр.

Не обходится, конечно, без ложки дегтя. Некий Османов на своей литературной странице разносит и постановку, и саму повесть Маревина в пух и прах: и занудливо это все, и банально, и автор отсталый, откуда-то из дремучих годов, и в теме, которую поднимает, совершенно не разбирается... Маревин, прочтя это, лишь пожимает плечами. Все же критики - несчастные люди, как бы щеки ни надували, а чувствуют, что в отличие от писателей их ждет мгновенное забытье. Скабического, например, только потому иногда вспоминают, что Чехов его где-то в частных письмах упомянул. Да и бог с ним, с этим визгливым Османовым, пусть подпрыгивает, пусть кривляется, пусть надрывается в надежде на то, что его кто-то заметит - караван литературы равнодушно идет мимо него.

Ну а в целом это, конечно, триумф. Вполне ожидаемо, благо интернет заработал, сыплются отовсюду бесчисленные просьбы об интервью, приглашения на разные литературные конференции, симпозиумы, форумы, творческие семинары и вечера. Будто ливень хлынул из треснувших пополам небес. Местные телевизионщики тоже не отстают: как проклятые, три дня караулят, не выйдет ли Маревин из дома, пока их вежливо, но непреклонно не вытесняет с Вязовой улицы специально посланный мэром полицейский патруль.

С самим мэром, впрочем, тоже непросто. Терентий Иванович, окрыленный нежданной победой (ведь кто настоял, чтобы пригласить в Красовск какого-нибудь писателя? - он настоял!), жаждет организовать по этому поводу всенародное торжество и на специальной церемонии, под оркестр, присвоить Маревину звание почетного гражданина города.

Маревин аккуратно, но безоговорочно уклоняется:

- Извините, но, честное слово, поверьте, никак не могу. Работаю сейчас над одним... перспективным сюжетом... Очень нежелательно отвлекаться, чем-то перебивать...

Хорошо еще, что Терентий Иванович - человек понимающий:

- Да-да, прошу прощения, не будем вас беспокоить.

Хотя тень обиды в голосе все же звучит.

Гораздо труднее обстоит дело с «Астреей». Владик, бодренький как всегда, энергичный, связывается с Маревиным сразу после премьеры. Во-первых, сообщает, что роман Маревина теперь переставлен с января на сентябрь, на первые числа, макет уже в типографии, через неделю сможешь получить авторские экземпляры...

Вот это презент!

- А как же выдающийся наш писатель Виталя Бобков? - не удержавшись, ядовито напоминает Маревин. - Как же его восьмитомник, могучий, которого ждет не дождется российский читатель? Опять же - за грант надо отчитываться. Тебя там на части не разорвут?

- Перебьется Бобков, - непринужденно отвечает Владик. - Забудь ты о нем, ёр-тыр-тыть!.. Мы и предыдущий его кирпич, тоже грантовый, до сих пор не продали. Ты что, не знаешь, что такое Бобков?

- Я, предположим, знаю, а вот знаешь ли ты?

Вопрос праздный.

Конечно, Владик знает это не хуже него.

А во-вторых, он не просит, а требует и приказывает, чтобы из «Науки расставаний», повести, в общем-то, небольшой, Маревин быстренько - быстренько! - соорудил одноименный роман. Хотя бы на десять печатных листов - это четыреста тысяч знаков с пробелами.

- За месяц успеешь? А мы соответствующую рекламу дадим. Влет пойдет! Я с одной студией уже начал переговоры об экранизации.

Тут надо быть осторожным.

Владик, как издатель, вершитель писательских судеб, страшно обидчив.

Гораздо сильнее, чем мэр.

Маревин нехотя говорит, что попробует.

- Нет, ты не попробуй, а сделай. Не валяй дурака. Ёр-тыр-тыть!.. Не упусти уникальный шанс!

- Я попробую, - с нажимом повторяет Маревин.

Хотя ничего подобного он делать не собирается. С какой стати! Разбавить флакон духов ведром водопроводной воды? Он даже от предложения мэра издать «Науку расставаний» в подарочном исполнении - в суперобложке, на хорошей бумаге, с иллюстрациями, цветными, художника вам подберем, с автографом автора, ограниченным, строго пронумерованным тиражом - вежливо, но твердо отказывается. Да ни за что на свете! Прошу прощения, Терентий Иванович, но нет, нет и нет! После спектакля в «Гвадалквивире» он не в состоянии видеть свой враз помутневший, дряблый, как тряпка, неряшливый, невразумительный текст. Если бы можно было уничтожить его, так чтобы и следа не осталось! Если бы можно было его стереть, вычеркнуть отовсюду, сжечь дотла, пепел развеять!.. Нельзя, к сожалению, проклятый интернет хранит все. И даже в версии, которую создала Дарина, сценированной, переработанной, его не стоит публиковать: атмосферу театрального действа ни словами, ни видеозаписью не передашь. Он дважды, найдя ролик в сети, просмотрел тот фрагмент, где ангел, помахивая стрекозиными крыльями, взлетает над залом, и не поверил своим глазам. Не было на видеозаписи никакого ангела - лишь слабое помутнение воздуха: пятнышко, расплывчатое, еле заметное, беззвучно проскальзывало к потолку. Дефект съемки, никто внимания не обратил.

Вот тут и гадай: то ли он видел что-то реальное, то ли ему почудилось.

Маревин поэтому морщится, получив по почте коротенькую записку от Ирши:

«Рада за тебя. Стал звездой. Молодец. Только не зазнайся теперь».

Какой там зазнайся? Какая еще там такая звезда? Пятнадцать минут известности, как напророчил когда-то Эндичка Уорхолл, и все. Схлынет мгновенно. Пройдет пара месяцев, и будут с недоумением вопрошать: Маревин? А кто это такой?.. Характерные признаки уже налицо. В Европе гремит китайский блокбастер «Последние дни Земли»: полувымершее человечество на остатке планеты, к которому приделали ракетные двигатели, отправляется в глубины Галактики, надеясь укрыться там. Полный бред, лапша на ушах, но потрясающие компьютерные эффекты, зрители пристанывают от восторга, особенно молодежь.

И так же, морщась, он отмахивается от поздравлений физика, который заглянул попрощаться. Проталина испаряется, делать ему здесь больше нечего, и вообще, говорит Леонид, задумал он поставить интересный эксперимент.

- Знаете, если честно, я не очень-то верил в эту копенгагенскую интерпретацию: якобы наблюдение фиксирует текущую материальность, якобы творчество резонирует с Логосом и потому позволяет миру существовать, якобы исчерпание творческого начала, литературы в частности, приводит к деградации Универсума. Как-то очень уж абстрактно звучит. Но когда увидел все это собственными глазами... Благодаря вам, Андрей Петрович, благодаря именно вам...

В общем, он решил поехать в Моршанск. Население сорок тысяч, правда, половина его уже спешно перебралась в Тамбов, сам Моршанск на три четверти окружен Проталиной, и она упорно растет, угрожая сомкнуться, до полной блокады остается не более двух недель.

- Так вот, собственно эксперимент, - говорит Леонид. - Научное творчество, как вы понимаете, это ведь тоже творчество: внесение в мир нового знания аналогично художественным экзерсисам, оно имеет такой же онтологизирующий потенциал. Пример -тот же ЦЕРН с его адронным коллайдером, пример - Пущино с его комплексом научно-исследовательских институтов, пример - Саров с его ядерным производством, пример - Новосибирский академгородок. Десятки научных центров и ни единой Проталины рядом... - Он смущенно покашливает. - Так вот, есть у меня идея, которая давно просится в разработку. Проклюнулась неожиданно лет семь-восемь назад, с тех пор теребит сознание, жить не дает. Как на крючке у нее: подергивает, подергивает изнутри. К сожалению, там требуется математика, причем на уровне, где я чувствую себя не очень уверенно. Но ничего, думаю, математику подтянуть, тем более, что есть с кем на эту тему проконсультироваться. Вот - творчество, в чистом виде. Идея сугубо теоретическая, ни мощные телескопы, ни коллайдеры там не нужны. Просто - компьютер, бумага и карандаш. Запрусь в гостинице, поработаю сколько удастся, без суеты. Посмотрим, должно дать какой-то эффект.

- Пауков не боитесь? - осторожно спрашивает Маревин.

В сознании его всплывает картинка - Лара, прижатая оранжевой паутиной к стене.

- Боюсь, - честно говорит Леонид. - Еще как боюсь. Вы правы, тут так: на одной чаше - жизнь, на другой чаше - смерть. Но знаете, что меня обнадеживает?

Он, как на сцене, ждет реплики, и Маревин несколько иронически ее подает:

- Так и что?

Леонид, не замечая иронии, говорит:

- «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил»... «Бытие», глава первая, стих двадцать седьмой. А через полторы тысячи лет Афанасий Великий, архиепископ Александрийский, скажет: «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился», что означает для каждого человека возможность ещё при жизни, обрести единение с Богом. А еще через тысячу лет возникает Лурианская каббала, утверждающая, что предназначением человечества является исправление мира, утратившего гармонию. Причем исполнителем данного действия служит мессия, а побудителем, драйвером, движителем - Божественный Свет, проистекающий из абсолютной целостности мироздания. Искры этого Света присутствуют в людях и стремятся воссоединиться, образовав вселенский субъект, обладающий самосознанием. И, заметьте, аналогичную идею проповедует индуизм: Атман, духовная сущность, пробуждающаяся в человеке, тоже стремится отождествиться с Брахманом - вселенским онтологическим абсолютом...

Леонид указательными пальцами, осторожно трогает себя за виски, поглаживает по ним, словно прислушиваясь к голосу изнутри.

- Извините, излагаю немного сумбурно... Так вот, если Логос, этот самый Божественный Свет, представляет собой не просто драйвер развития, но действительно - послание некоего сверхсущества, точнее иновселенской сущности, стремящейся воплотиться, то воплощается она по изначальному образу и подобию своему. Понимаете? Универсальная матрица, которую нам транслируют, антропоморфна. Все же не динозавры должны были наследовать Землю, но - человек. То есть эволюция человечества, скорее всего, идет верным путем. И, возможно, мы даже не опоздали: нынешний кризис есть изначально запланированный толчок к очередному преображению. Мы в итоге должны стать другими. Мы должны преодолеть ограниченность чисто биологического естества. Мыслящий тростник, колеблемый ветром, должен превратиться в гигантское дерево Иггдрасиль, объемлющее собой небо, землю и уходящее корнями в иные миры.

У него как-то опасно сверкают глаза. Маревину хочется отодвинуться. Однако отодвигается сам Леонид.

Откидывается в кресле и успокаивающим жестом поднимает ладони.

- Это, конечно, метафора. - говорит он на тон ниже. - Но метафора, выражающая смысл вселенского мегапроцесса. Я изложил ее на языке теологии, так будет проще, вектор становится очевидным, но то же самое утверждает и нынешняя копенгагенская формулировка. - Он прищуривается. - Андрей Петрович... Что здесь не так?

Маревин осторожно подбирает слова:

- Если по образу и подобию, то... пауки в антропоморфную матрицу как-то не вписываются.

Леонид оживляется.

- Аргумент интересный. Но, видите ли, Андрей Петрович, уже более-менее очевидно, что пауки, как, видимо, и другие инобытийные существа, если мы их впоследствии обнаружим, вообще пребывают вне матрицы. Это не традиционная биология, это некая псевдожизнь, зарождающаяся в интервале между жизнью и смертью. И не бактериальные маты, как полагает Яков Границкий. Скорее подобие тараканов, селящихся в наших домах, укрывающихся в щелях, в перекрытиях, питающихся объедками, - загробный мир, который иногда прозревают визионеры. И не столько они, «тараканы», вторгаются к нам, сколько мы, постепенно погружаясь в Ничто, сами становимся псевдожизнью. Вот граница, которую следует отодвинуть.

Пора заканчивать разговор.

Слишком уж возбужден Леонид, и Маревин чувствует, что заражается этим его возбуждением.

- Да, - соглашается он, стараясь, чтобы голос звучал примирительно. - Наука, литература, творчество... создать нечто из ничего... противостояние энтропии... Выглядит, не буду спорить, красиво, и придает нашему существованию смысл. Но, Леонид... э... э... э... давайте сравним масштабы: личность и мироздание. Капелька воды из пипетки и мировой океан. Костер в бескрайней степи, видимый, конечно, издалека, но освещающий лишь круг ближней травы. Извините, я тоже буду пользоваться метафорами. Что в этой ситуации может сделать один человек? Ладно, пусть даже нас будет двое... трое, пятеро, ну - не знаю... Ладно, в конце концов пусть нас будет даже несколько тысяч. Соотношение все равно остается: бесконечно малое и бесконечно большое. Может ли тысяча муравьев сдвинуть Монблан?

Леонид слегка обмякает.

- Все верно... это проблема. Знание и псевдознание, творчество и псевдотворчество, которое сейчас заполняет мир. Вот вы, поскольку писатель, скажите, каково в современной литературе соотношение творчества и имитации оного, наверное, один к десяти?

- Навскидку?

- Ну - приблизительно.

- Точнее было бы - один к ста.

Он вспоминает: Лемехов, Бобков, Залепович... Мурсанов... Манечка Дольская... и прочая литературная хтонь... Короеды, выедающие дерево Иггдрасиль изнутри, от чего оно сохнет, превращаясь в страшноватый скелет.

- Ну вот - удовлетворенно говорит Леонид. - И у нас, в науке, ситуация нисколько не лучше. Не исследования, а - презентации, не поиск истины, а гонка за финансированием... Индекс Хирша, наукометрия, черт бы ее побрал!.. Простенький результат, с гулькин нос, размазывается тонким слоем по толстому ломтю псевдонаучной риторики. Читаешь очередную статью - однообразное бла-бла-бла... Имитация, симулякр, как бы это назвал Бодрийяр. Ну а псевдотворчество уже не поддерживает созидающий импульс Логоса, напротив, ослабляет его, вычерпывает из него витальность, чтобы создать некий псевдопродукт. Тут, как хотите, но все же прав Фиц Зоммерфельд. Псевдотворчество кислотой проедает в реальности лакуны несуществования, поглощает, впитывает ее, преобразуя в Ничто. Причем масштаб этого поглощения непрерывно растет. Новости смотрите? Проталины появились уже и в Москве... - Леонид переводит дыхание. - Не беспокойтесь, Андрей Петрович, я еще не сошел с ума. Но мне нравится мнение, которое однажды высказал Нильс Бор: гипотеза должна быть безумной, только тогда есть шанс, что она окажется истинной. А по соотношению человеческих и вселенских масштабов... - Он задумывается, щелкает пальцами, легкий звук, как теннисный мячик, отскакивает к потолку. - Вы об Илье Пригожине что-нибудь слышали, о его теории неравновесных систем? Между прочим, нобелевский лауреат. Так вот Пригожин считает, что сложная динамическая система по мере развития становится все более неравновесной, неустойчивой, если говорить простым языком, а потому даже микроскопическое воздействие на нее может привести к грандиозным последствиям. Толкните камешек с вершины горы, и если он ударит в неустойчивую массу камней, та с грохотом лавины покатится вниз.

Маревин кивает:

- Это сильный пример.

- Я имею в виду, что даже один человек при всей его малости способен многое изменить. Короче, я -е ду.

И он изображает ладонью поезд: чух-чух-чух... ту-ту-ту...

Вдруг - подмигивает:

- Если человеку не за что умирать, то ему и незачем жить.

- Ну что ж, - говорит Маревин. - Совершенно искренне: желаю успеха...

Если честно, ему сейчас не до высокоумных концептов. Сразу же после физика ему опять - в который раз за эту неделю - звонит Дарина и дрожащим голосом сообщает, что написала очередной рассказ.

- Вы не могли бы его посмотреть?

Она снова переходит с ним на отстраненное «вы».

И Маревин опять уклоняется:

- Я тебе что сказал, помнишь? Напиши десять рассказов, лучший из них я прочту. У тебя сколько сейчас?

- Четыре...

- Вот, садись за стол и пиши.

- Я не знаю, о чем писать. - В горле у нее слезный комок, сквозь который еле-еле протискиваются слова.

Сейчас разрыдается.

Этого еще не хватало!

Однако Маревин тверд:

- Тут я тебе ничем помочь не могу.

У него в горле тоже комок - не слезный, но судорожный, плотно перехватывающий дыхание. Голос от этого идет с астматическим раздражением. Но, вероятно, так даже лучше: Дарине незачем знать о его собственных переживаниях. Ведь каждый раз, когда она вот так, надеясь на что-то, звонит - а приходить к нему Маревин ей категорически запретил - он вспоминает, как они ранним утром ехали на велосипеде. Как она всем телом, так что чувствовалась упругая грудь, отчаянно прижималась к нему, как дышала в ухо, какой лихорадочный жар от нее исходил. И как он напрягался от этой доступной близости, и как шуршали шины в проплешинах сухого песка, и как потрескивали под колесами ломкие веточки, и как брызгали прямо в глаза ослепительные солнечные промельки сквозь листву. И как его внутри скрючивало и корежило: ведь Лара, Лара, боже ты мой, только что умерла, пять дней назад, или шесть? - а он, опомниться не успел, уже с ума сходит по какой-то шалой девчонке. Но ведь жалко ее, жалко, невыносимо, тоже до слез. Свои пятнадцать минут известности Дарина, разумеется, получила, и по местному радио выступила, и на телевидении помелькала, и «Красовск сегодня» напечатал ее, кстати, не слишком удачный портрет. Но почему-то эти пятнадцать минут у нее превратились в немощные пятнадцать секунд. Критики, наряду с журналистами, поначалу ее, конечно, упоминали, отмечали особенности игры «талантливой молодой актрисы», но как-то очень уж снисходительно, через губу, и, словно сговорившись, подчеркивали, что тут и играть-то, в сущности, было нечего: поворачивайся, ходи по сцене, как того требует режиссер. Ну а потом, примерно через неделю, ее и вовсе за ненадобностью списали: в фокусе внимания, естественно, пребывал Маревин. Ну еще Смолокур расцвел пышно, как георгин, трепеща всеми яркими лепесточками. Одних интервью, между весьма пространных, дал, наверное, штук сто пятьдесят. Тут, правда, чувствовалась слабина: выдыхается, повторяет одно и тоже, скоро осыплется. Ну и Балагина тоже расхваливали за его «красочный, изумительно точный, эмоционально насыщенный монолог». А вот Дарину, если где-то и вспоминали, то в примечаниях, кратенько, дескать, такая в спектакле тоже была.

Несправедливо?

Несправедливо!

Она звонила ему в полном отчаянии, маялась детской обидой, спрашивала, захлебываясь, что происходит, они как будто слепые, с ума можно сойти! Ведь я тоже, тоже, ты видел, выложилась до дна! Словно тыкала Маревину в сердце тупой иглой. Одно время он даже хотел напечатать где-нибудь соответствующий материал - воздать должное «поразительному таланту сценирования, неожиданной редактуре Дарьи Карелиной (настоящее ее имя, наконец-то узнал), которые фактически и создали гипнотизирующий зрителя, специфически театральный текст», уже и отдельные фразы начал набрасывать, но потом, поразмыслив, остынув, решил, что с этим лучше бы пока подождать: ничто так не стимулирует творческие порывы, как явная несправедливость. И вообще ей надо понять, что творчество - это радость, настоянная на мучениях. Одно от другого, как ни старайся, не отделить. У Юрия Трифонова, помнится, он где-то читал, сказано, что для счастья требуется столько же несчастья, сколько и счастья. Или это еще Достоевский сказал?.. Так что пусть немного помучается, ей на пользу пойдет. За счет негатива расширится диапазон эмоций. А чистое, незамутненное счастье - это смерть для творческого человека. Счастье, как ни странно, эгоистично, оно, подобно наркотику, вытесняет собою все. Счастье - это такое бытийное состояние, когда уже ничего больше не надо - только именно счастья, еще больше счастья, сладкого морока, застилающего глаза. Счастливые люди ни стихов, ни прозы не пишут. И вообще: автор пишет не потому что ему хорошо, а потому что невыносимо и нескончаемо плохо. Есть боль, которую требуется изжить, отделить от себя в виде книги, дав ей самостоятельное существование. Тогда она несколько утихает. Настоящий писатель не живет, чтобы писать. Настоящий писатель пишет для того, чтобы жить. И если Дарина сумеет превозмочь нынешнюю несправедливость, если сможет, вопреки всем и всему, как сквозь преющий дерн, прорасти сквозь нее, то, возможно, она напишет хороший рассказ, или повесть, или даже, если повезет, приличный роман. Ну а если все-таки не сумеет, если зерно засохнет, если помутнеют зрачки, что ж, не его, Маревина, будет в этом вина. Он сделал для нее все, что мог.

Наконец, превозмогая себя, он выбирается из квартиры. Сколько можно лежать на тахте, без движения, тупо уставясь в расплывчатую белизну потолка. Его неудержимо тянет в кафе «У Лары», в мимолетное прошлое, которое удивительным образом никуда не исчезло. Ему кажется, что стоит туда войти, и он снова увидит ее саму, как ни в чем не бывало хлопочущую за стойкой бара. В фирменной передничке с беджем, в коротком тесноватом платье, облегающем тело. Он отчетливо понимает, что это иллюзия, так не будет, время не повернуть назад, но в Красовске за полтора месяца, которые он здесь пропыхтел, было уже столько разных чудес, что почему бы не случиться еще одному.

Он довольно уныло шагает по Вязовой улице, мимо кремовых, как взбитые сливки, особнячков, пустых и молчаливых по-прежнему: хозяева их не спешат сюда возвращаться, механически поворачивает на проспект, не очень понимая, а стоит ли? - распахивает глаза, и его, словно новорожденного, вдруг окатывает волной внезапно пробудившейся жизни. Оказывается, здесь все движется, все закипает, все пенится и бурлит, все полно красок и перекликающихся голосов, все мельтешит, все непрерывно меняется, словно во встряхиваемой тубе калейдоскопа. Бригада рабочих в комбинезонах, в марлевых повязках на лицах, осторожно, двуручной пилой вжикает по стволу пересохшего борщевика: двое пилят, двое в перчатках поддерживают, чтобы ствол не сыграл, а потом толкают его с криком: «Поберегись!..» - и борщевик, похрустывая, сминая соцветия, заваливается вдоль тротуара. Тут же его, подрубив, ломают на части, а образовавшиеся поленья и сучья забрасывают в самосвал.

- За город отвезут и сожгут, - переговариваются женщины, остановившиеся возле Маревина.

Другая бригада сгребает и заметает мусор - опилки, обломки, веточки - ссыпают их в пластиковые мешки. А еще одна, эти в синих халатах, вооружившись швабрами, моет витрины универсама, окатывает их водой, протирает тряпками насухо, жесткими щетками вычищает пыль из щелей. И дальше по проспекту не бригады уже, видимо, просто жители ближайших домов, яростно вонзая лопаты в землю, перекапывают газоны - те пятна, где превратилась в слизь умершая трава. А сверху из динамиков, прикрепленных к фонарным столбам, задавая ритм и рабочий настрой, грибным, веселым, посверкивающим на солнце дождем льется на них песенное вдохновение: «Мы с чудесным конем / Все поля обойдем, / Соберем, и посеем, и вспашем. / Наша поступь тверда, / И врагу никогда / Не гулять по республикам нашим!»

Поразительная картина.

А еще он замечает группу людей, отдельно от всех сомкнувшуюся на середине проспекта. Они странно перетаптываются на месте, будто не зная куда идти, карикатурно движутся: каждый жест состоит как бы из отдельных фрагментов, как куклы, поворачивают туда-сюда головы, и, даже не видя лиц, Маревин догадывается, что глаза у них из вываренного желтка. Но вот один из них делает шаг вперед, путаной походкой приближается к тем, кто перекапывает газон, ему сразу же, не спрашивая ни о чем, суют в руки лопату, и он, постояв немного, постепенно что-то припоминая, начинает тыкать ей в землю - сначала неловко, а потом все увереннее и увереннее.

Так ведь это субботник, соображает Маревин. Мэр вчера объявил общегородское мероприятие по очистке улиц. «Все вместе возродим наш прежний Красовск!» - так он сказал. В вечерних новостях это было, и повторяли утром - Маревин как-то не обратил внимания. Дойдя до кафе, он видит, что тротуар перед ним тоже уже подметен, стекла протерты до зеркального темноватого блеска, внутри несколько посетителей, все как прежде, только Лары нет за длинной продолговатой стойкой.

Впрочем, почему нет?

Вот же она!

Лара и в самом деле как ни в чем не бывало склонилась у кассы, нажимая на клавиши, вглядываясь в экран и черкая что-то карандашом на бумажном листочке.

Маревин потрясен.

Он не верит своим глазам.

Он буквально замирает в дверях, не решаясь шагнуть внутрь помещения.

Это что-то невероятное.

Чудеса в жизни, конечно, случаются, но ведь не до такой же степени, чтобы как обухом по башке.

Однако, уже в следующую секунду, когда девушка за стойкой поднимает лицо, он осознает, что это никакая не Лара. Сходство несомненное, но - намного моложе. И стройнее, и чуть выше ростом, и прическа другая. Нет, это не Лара. Это ее дочь... как там... кажется, Юлия... Та, что из колледжа, прорвалась сюда, чудом, дня три назад...

Потрясение тем не менее сильное. Маревин даже не помнит, как он берет кофе и усаживается за столик. Все это вываливается у него из сознания. Лишь минут через десять он начинает немного соображать и лишь тогда замечает, что посетители - с десяток, не больше - его старательно игнорируют. Так старательно, что он оказывается как бы в горячем фокусе, как бы под толстой лупой, которая сконцентрировала на нем солнечные лучи, - прожигает насквозь, того и гляди задымится. Ощущение не слишком приятное. Особенно когда он случайно пересекается с Юлией взглядом и вдруг вместо нее вновь видит Лару - именно в том же передничке, в блузке, с беджем, где отчетливым шрифтом начертано ее имя, невозможно живую, невозможно веселую, с тем же откровенным, нетерпеливым взглядом, напоминающим, что она будет ждать его в своем кабинете.

Правда, картинка эта тут же подергивается туманом, становится мутноватой, пересекают ее какие-то белесые полосы. Нет, не полосы, рыхлая паутина, она опутывает кафе от пола до потолка - лежит на столиках, свисает лохмами со светильников, колышется от сквозняка из дверей ажурными полотнищами. А справа, перед провалом служебного коридора, беспомощным мотыльком распята на стене Лара-Юлия: прижата оранжевой сетью, дергается, открывает рот в беззвучном и бесполезном крике.

Это опять потрясение. Маревин снова на какое-то время вываливается из реальности. Смутно, кадрами призрачной киносъемки, перетекает мимо него все тот же оживленный, полный солнца проспект... тот же ползущий по его осевой линии самосвал, груженный мешками, раздутыми трухой и обломками... те же люди, перекапывающие газоны... рядом с ними - пустоватый, лазурный, с открытыми дверями троллейбус... та же Вязовая улица с особнячками, с боярышником, осыпанным кровавыми ягодами...

Что-то соображать он начинает уже только в квартире: окна распахнуты, через гостиную, промывая сознание, струится упругий воздух из сада, колышется штора, вспархивает с письменного стола исполосованная каракулями четвертинка бумаги.

Что это было - прошлое или будущее?

Сон наяву, исковерканный смятенным сознанием?

Или какой-то вариант параллельного мира, который, быть может, пытается осуществиться?

Он машинально опирается о подоконник. День в разгаре, все заполняет голубизна раннего осеннего неба. Звезд не видно, но он знает, что они смотрят сейчас на него из невообразимых для человека черных космических далей.

Они - сияют.

Они призывают его.

Маревин вроде бы даже слышит их голоса - магические, умытые холодом, мелодичные, из горного хрусталя, как неземное, ангельское пение терменвокса.

Так звучит голос Логоса.

Вселенная вовсе не умирает, она живет, и жизнь ее не будет исчерпана, пока этот голос летит, преодолевая пространство и время. Пока исполняется космическая симфония сотворения. Слабенькие обертоны Маревина - то, что он видит, то, что он чувствует, - естественно встраиваются в ее музыкальный лад. Он ощущает несомненную причастность к нему. В нем тоже начинает что-то понемногу звучать. Нет больше отдельности Вселенной и человека. Мы - нечто единое, мы созданы из праха сгоревших звезд. Собственно, мы все причастны к сотворению мира. Каждый наш шаг, каждое слово, каждая написанная нами строка. И пока мы его творим, он существует. Более того, пока есть мы, он будет существовать. В этом подлинный смысл копенгагенской интерпретации: мир станет таким, каким мы его сотворим.

Он до боли сжимает жесткие ребра окна. Тихо приоткрывается дверь, за которой брезжит что-то неведомое. Неясные какие-то, заманчивые очертания. Маревин слегка дрожит, ему эта дрожь хорошо знакома: так начинался у него предыдущий роман.

И, вероятно, так уже начинается нынешний.

«Идет ветер к югу, и переходит к северу, и возвращается ветер на круги свои. Восходит солнце и солнце заходит и спешит к месту своему, где оно снова взойдет»

Да, все именно так.

Он умер, но теперь он воскрес.

Солнце восходит.

Из рассыпчатого сухого песка наконец проступает драгоценная влага.

Он пока не видит никаких конкретных реалий. Он еще не знает, каким будет этот новый, едва брезжащий, смутно зарождающийся сюжет и какие персонажи наполнят его хором своих страстей. Он не знает, будет ли это полифония или простое линейное повествование. Он не знает ни композиции, ни интонации, ни бытийной фактуры.

Ни одного имени.

Вообще ничего.

Ничего, ничего этого он не знает.

Однако он уже знает, скорее предчувствует, о чем будет писать.

Это будет роман о том, что все в мире связано: жизнь отдельного человека и жизнь Вселенной, тонкий свет звезд и смысл нашего существования, рождение и умирание, холод Космоса и эстафета творения, которую мы должны нести сквозь него.

У него от нетерпения начинают подрагивать пальцы.

И он уже знает, неизвестно откуда, какой здесь будет первая фраза.

Энергичная, движущая весь текст строка.

Можно не записывать.

Она всплывает и сразу же оседает в сознании.

Маревин уже видит ее на экране, напечатанную иероглифами отчетливых букв.

Именно такой, какой она и должна быть: «Ночью ему снится Зимайло».