© Андреевский Л., текст

© Башлачев А., текст стихотворения

© Рыбаков А., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Танька быстро хлебнула воды из остывшего с вечера чайника, цепко выломала из вчерашнего батона квелую корку и сунула ее в карман черного школьного фартука. О нормальном завтраке нечего было и думать: мать с утра ходила с белым лицом, что означало надвигающийся скандал. Повод для скандала лежал на продавленном родительском диване, плотно завернувшись в одеяло, и тихо постанывал в тяжелом похмельном сне. Отец вернулся домой часа в два ночи, мать к тому времени уже спала, и сейчас ярость, которой она не успела встретить его накануне, переполняла ее. Все это Танька тоже проспала, но общую канву событий считывала по опыту. Скорее всего, после ее ухода мать, доведенная до ручки безмятежностью спящего мужа, накинется на него и пропущенный вчера скандал будет с лихвой компенсирован сегодня. Пока еще длилось нервное затишье перед бурей. Мать стояла перед зеркалом в полумраке комнаты, готовая к выходу, и мазала губы помадой.

– Мама, я побежала. Мне сегодня пораньше, – робко сказала Танька от двери.

Мать вздрогнула от неожиданности, уронила помаду и заорала:

– Ах ты дрянь! Подкрадется, как вор… Что за девка тупая! Утром спокойно собраться не даст. Иди отсюда, бестолочь! Иди, чтоб глаза мои на тебя не смотрели…

Отец тоненько застонал во сне и глубже зарылся в одеяло. Таньку долго уговаривать не пришлось. Она схватила с вешалки куртку и выскочила в коридор. Дверь хлопнула, закрываясь, а она замерла в пустом коридоре и прислушалась. Погони с криками на весь подъезд сегодня не будет, по тишине за дверью поняла Танька и побежала к лестнице. Теперь перед ней до самого вечера расстилалась невероятно огромная и свободная даль жизни, где она была предоставлена самой себе. Если бы мать увидела в этот момент свою дочь, сияющую всей красотой позднего детства, она вряд ли узнала бы забитую, вечно испуганную бледную бестолочь, которая изредка тенью мелькала в дверях и послушно исчезала, когда матерью овладевал очередной приступ ярости.

Она работала главным бухгалтером в депо, с которого некогда, еще в Гражданскую войну, начинался крошечный городок Шахунья Нижегородской губернии. Изза стервозного характера бухгалтером она считалась хорошим. Муж, хоть и алкоголик, тоже занимал не последнее место в городской иерархии: какникак главный инженер молокозавода. Все это почти сразу после Танькиного рождения позволило им выбить нормальную квартиру.

Нормальной, правда, ее считали только жители бараков. У них сортиры стояли на улице, а заселение происходило по принципу «одна семья – одна комната». Уединиться в новой квартире получалось только в те счастливые моменты, когда мать была на работе. Но так как к семи часам каждого буднего вечера она неизменно оказывалась дома, тонкие стены квартиры немедленно становились проницаемы для ее присутствия. Страх перед материнскими скандалами висел здесь, как паутина по углам в деревенских сараюшках. Ни в одной из двух комнат нельзя было укрыться от ее гнева, который вспыхивал мгновенно и беспричинно. Страх превращал и отца, и дочь в пугливые привидения, скользившие по дому бесшумно и бесплотно. Как у существ не вполне человеческих, никаких прав у них не было. Мать же, единственный весомый человек в семье, имела право на всё. Она жаждала видеть обоих своих домочадцев всегда рядом, всегда с потупленными, испуганными глазами, всегда покорными, всегда безгласными.

Впрочем, Танька была рада даже этим скудным квартирным обстоятельствам. Она любила не столько квартиру, сколько дом, то есть кирпичную пятиэтажку, которая в паре со своим близнецом, домом через дорожку, украшала собой городской центр и была самым высоким зданием в городе. Дом стоял слов нет как удобно. Прямо через двор – Танькина школа. Сразу за школой – крошечный железнодорожный вокзал, а за путями, на той стороне железки, – мамкина работа, то бишь депо. Только отцу до его молокозавода, располагавшегося на самой окраине, было далековато. Пешком минут двадцать. Но его рабочий день начинался не раньше одиннадцати, так что не переломится, говорила мать, дотащится до своих жиробасов. Жиробасы – так она почемуто называла отцову работу, мрачные, вонючие цеха молокозавода.

Чтобы не длить минуты, проведенные дома с матерью, Танька давно уже придумала, что в школу ей надо пораньше: классная руководительница, математичка Регина Авдеевна, якобы требовала, чтобы Танька перед уроками проверяла домашку у троечника Витьки Гребешкова по прозвищу Гребень. Сочинять почти не пришлось. Регина действительно просила ее, отличницу, приглядеть за Витькой и помочь ему. Но первыми в расписании обычно шли история, биология или литература, которые Танька хладнокровно игнорировала, а уж Гребень и подавно. Таньке, чтобы иметь уверенную пять по биологии или уж тем более по истории и литре, надо было всего лишь восстановить в памяти предыдущий урок, который она запоминала с магнитофонной точностью, и пересказать в своей интерпретации, добавляя все, что хранилось у нее в голове по этой и смежным темам. А так как в голове у Таньки обычно хранилось много интересного, то и выходило, что ее интерпретация чаще всего оказывалась куда увлекательнее учебника. Таньке легко удавалось то, что в их школе умел редкий преподаватель, а именно превратить скучный предмет в интересный. Поэтому училки, не любившие конкуренции, ее почти никогда не спрашивали, а пятерки ставили автоматом. Гребня же оценки беспокоили мало. Жил он в старых железнодорожных бараках в самом конце длиннющей улицы Коминтерна. Отца нет, мать уборщица на вокзале, по лавкам еще двое меньших братьев сидят – что с него взять. Так что Танька, конечно, спешила в школу, но исключительно по собственному желанию. То был инстинкт, а с инстинктом шутки плохи. Как кошка бежит от собаки, так и Танька бежала из дома. Страх остаться наедине с матерью был вечным ее спутником с раннего детства.

Однако его парализующая сила действовала лишь в непосредственной близости от матери. Как только за Танькой захлопывалась дверь подъезда, память о доме мгновенно испарялась. Улица открывала перед ней ворота веселой свободы. Вот и теперь впереди лежала родная Шахунья и звонкая весенняя слякоть. Талый снег с дорожек успел соскрести дворник дядя Марат. Под ногами ничего не скрипело позимнему, зато бодро хлюпали тусклые мартовские лужи. Бледносерое небо затянули водянистые облака, которые неторопливо ползли с севера на юг, задевая брюхом крыши пятиэтажек, и грозили разразиться то ли первым дождем, то ли последним снегом. Танька вдохнула холодный, густой от влажности воздух – от угольного дыма со стороны железки на нее повеяло томительной далью и путешествиями – и побежала в школу.

Танькина мать, Оксана Зайцева, была родом из Горького, лежащего за синими лесами и зелеными полями в двухстах пятидесяти километрах на югозапад. Отец родился там же.

Мать с отцом познакомились еще студентами – случайно, в автобусе. Оксана со своим диковатым, плоским, слегка монгольским лицом никогда не была красавицей. Однако высоко и гордо поставленная ее голова с широкими скулами и миндалевидный разрез узких глаз действовали на молодых людей гипнотически. Откуда, из каких генетических закромов достались ей раскосые глаза, которые прежде ни у кого из родственников не наблюдались, неизвестно. Зарабатывали родители мало, жили в жалкой каморке в бараке. При этом у дочери был не только строптивый характер, но и некоторые начатки вкуса, кругозора и острая тяга к прекрасному. Оксана любила книжки, красивые платья, голливудское кино, похаживала на танцы в пристанционный ДК и даже одно время пела в заводской самодеятельности.

Но главное, что отличало ее от родителей, была неожиданная страсть: куда больше, чем шмотки и танцы, она обожала математику. Когда молодые люди начинали ей многозначительно подмигивать в общественных местах, она демонстративно доставала из сумки учебник математических задач повышенной сложности под редакцией профессора Арнольда и, насмешливо прищурившись, погружалась в чтение. В рабочем Горьком мало кто мог бы поддержать беседу со студенткой, читающей труды профессора Арнольда. Глеб Белоиван, второкурсник горьковского политеха, как раз мог. Чем он и воспользовался, увидев в автобусе восточную девушку, отгороженную от мира почтенным профессорским авторитетом.

Была весна, все горьковские набережные бушевали сиреневым цветом под вольным окским ветром. У Белоивана при виде поклонницы математики помутилось в глазах. Оксана была не столь романтична, но и ей глянулся высокий стройный брюнет хрупкого телосложения с модно зачесанной назад челкой.

Быстро выяснилось, что она готовится к поступлению в горьковский универ, разумеется, на математический факультет. Глеб же второй год изучал то, что он важно называл жировыми технологиями. До встречи с Оксаной он был влюблен в сложные цепочки органического синтеза. Цепочки отвечали Глебу взаимностью. Но Оксана затмила всё. Они начали встречаться. Девушка оказалась с характером и всем руководила сама. На первом же свидании она твердо заявила молодому человеку, что главное для нее экзамены, и точка.

В конце июля Оксана уже горько рыдала на плече у Глеба: на математический факультет она не поступила – не хватило всегото одного балла. Провал она восприняла трагически. Объявить бывшим одноклассницам, что провалилась, она позволить себе не могла и тут же отнесла документы в местный филиал Московского института советской торговли. Там экзамены были чистой формальностью. В общем, вместо высокой науки Оксана занималась теперь нехитрыми квартальными ведомостями. Надо было держать лицо, и она старательно делала вид, что увлечена экономикой. А между тем вся эта торговоэкономическая возня вызывала у нее глубокое отвращение.

Экономику им преподавали в весьма упрощенном виде. В институте и не скрывали, что готовят обычных бухгалтеров для торговых сетей. А им много теории не требовалось. Конечно, со своей университетской подготовкой и ответственностью Оксана тут же стала лучшей на курсе, где ни студенты, ни преподаватели звезд с неба не хватали. В большинстве своем ее соученики только и думали о том, как бы пристроиться к хорошей кормушке в приличном универмаге, что по умолчанию давало свободный доступ к дефициту и деньгам. Все это Оксане было противно.

А между тем у Глеба Белоивана в его политехе дела обстояли как нельзя лучше. С Оксаной он был застенчив и слегка неуклюж, зато жировые технологии высвобождали в нем какието могучие резервы характера и отчаянную дерзость первооткрывателя.

Родители, как часто бывает, гордились сыном невероятно, изо всех сил поддерживая его уверенность в себе. Сами они провели всю жизнь, обучая горьковских оболтусов литературе и русскому языку в автотехникуме при огромном ГАЗе. За плечами у старших Белоиванов было только девять классов школы и какието ускоренные педагогические курсы, оконченные сразу после войны, однако они не без гордости считали себя интеллигентами в первом поколении. Сын же первым в их исконно крестьянском роду получал настоящее высшее образование. Его успехи они простодушно принимали на свой счет. Они так и представляли себе историю своей славной фамилии – каждый следующий Белоиван будет все выше восходить по лестнице земной славы. Сначала они сами вырвались из бедного приволжского колхоза в город. Теперь вот растет сынотличник. А уж чего добьется их внук, даже подумать страшно.

Оксану они невзлюбили сразу. Она портила им всю взлелеянную годами перспективу. Во первых, она была старше их Глебушки на полгода. Вовторых, училась на обыкновенную торгашку. Ну и втретьих, в монгольском прищуре Оксаны они видели лишь хитрость и желание сесть на шею их сыну. С тех пор Глебу дома не давали прохода. Оксану полоскали и утром за завтраком, и вечером за ужином.

Родители Оксаны, у которых на шее висела еще и младшая дочь, были счастливы, когда старшая объявила о своем поступлении, – институт торговли предоставлял студентам общежитие. Как только Оксана перебралась в город, ее стали считать отрезанным ломтем. Ни о какой помощи и речи не было. Девочка выросла, съехала, а дальше уж как получится, они свой родительский долг отработали.

На четвертом курсе политеха Глеб предложил своей Шамаханской царице, как он ее ласково называл, выйти за него замуж. Оксана не то чтобы Глеба любила, но знала, что деваться ей некуда. В институте торговли учились в основном девушки. Две недели она думала, а потом согласилась. Глеб ей и в самом деле нравился. Во всем ее слушался, ухаживал красиво – с букетиками скромных цветов, маленькими подарками, купленными на скудную студенческую стипендию. Любовь же, как и всякая поэзия с романтикой, казалась ей привилегией людей богатых и нигде не работающих. А она со второго курса, хоть и получала повышенную стипендию, уже подрабатывала уборщицей, а потом и младшим бухгалтером в небольшом продмаге возле общаги. Какая любовь!..

Расписались постуденчески, без шума. Однако печати в паспортах еще не гарантировали создание новой ячейки общества. Жить молодым было негде. Старшие Белоиваны слышать не хотели о том, чтобы невестка обосновалась в их двушке от завода. Молодые продолжали ютиться по своим углам – Оксана в общаге, Глеб дома. Надо было думать, что делать дальше.

Глеб должен был окончить институт на год раньше жены. На этом Оксана и строила свои планы. Он будет работать, получит служебную квартиру, а она спокойно доучится, не надрываясь на подработках.

Так бы все и вышло, если бы не любовь Глеба к органическому синтезу. На пятом курсе политеха талантливый студент Белоиван почти случайно наткнулся на весьма интересный способ обеззараживания молока, которое было вечной головной болью любого молочного производства. Назывался способ красивым словом «кавитация». Явление уже было известно, но в молочном производстве не применялось. А между тем кавитация сулила те же блага, что и пастеризация, только на порядки дешевле. Институтское начальство тут же увидело в идее пятикурсника Государственную премию для него и для себя. Эти радужные перспективы по умолчанию предполагали, что молодое дарование останется на кафедре в качестве аспиранта, а там и кандидата наук.

Однако, когда речь зашла об аспирантуре, Оксана напряглась. Аспирантов, конечно, селили в общаге, где были даже комнаты для семейных, но ни о какой отдельной квартире в обозримом будущем мечтать не приходилось. Как опытный бухгалтер, она быстро подсчитала убытки и объявила, что так дело не пойдет. Научный сотрудник получал раза в два меньше, чем технолог на производстве, да и вообще наука – это для слабаков. Любой же завод для умного человека с дипломом – это возможность стремительного взлета по служебной лестнице, большие деньги и самые разнообразные блага, от квартиры до бесплатных профсоюзных путевок. На свой собственный путь в торговле она не рассчитывала – честных и принципиальных бухгалтеров недолюбливали, предпочитая иметь дело с теми, кто не боится испачкать рыльце в пушку.

Глеб поначалу принял рассуждения Оксаны за шутку. Он попытался объяснить ей свои планы. Но любимая жена требовала от него не журавлей в небе, а конкретную синицу в руке – высокую зарплату и карьеру производственника со всеми положенными льготами. И все же, когда после экзаменов и блестящей защиты диплома Глеб получил предложение остаться на кафедре, он его принял.

Оксана рвала и метала. Речь шла о настоящем предательстве. Жировая технология в ее глазах стала обретать черты коварной разлучницы. Отношения с мужем стремительно портились. Каждый день, проведенный им в лаборатории, Оксана воспринимала как супружескую измену. Она слегка утешалась большой комнатой в семейной общаге: стали жить вместе, что выходило дешевле. Однако ежедневная близость ученого мужа, к которому чуть ли не каждый вечер заваливались коллегиаспиранты, ее безумно раздражала. Онито вольные люди, а ей, извольте, пожалуйста, с утра к первой паре.

С переездом в аспирантскую общагу ее путь домой из магазина, где она подрабатывала, катастрофически удлинился. К мужу она приезжала усталая, злая и с порога начинала яростно его пилить. Это доставляло ей мстительное удовольствие. Глеб безропотно терпел и старался появляться дома как можно позже. Жену его отлучки скорее радовали. Она стала привыкать к тому, что без мужа отдыхает.

Все могло измениться в тот день, когда Оксана поняла, что беременна. Ее подташнивало, кружилась голова, мир вокруг сделался странно размытым. Было начало зимы, Горький радостно встречал первый настоящий снег, сыпавший с прошлого вечера. Оксана, вся в кружевах метели, шла от врача в институт и чувствовала, как снежная пыль стекает по щекам, точно слезы. Как все жестокие люди, она была сентиментальна. Под снежный плач решала, что делать. Ребенок для нее, пока еще студентки, был откровенно лишним. По ее подсчетам выходило, что диплом она получит на шестом месяце. На работу ее возьмут даже беременной – она отличница и получит, скорее всего, красный диплом. В деканате ей обещали не чтонибудь, а горьковский ГУМ. Однако беременная выпускница в любом случае вряд ли порадует тамошнее начальство. Со своим шестимесячным брюхом она станет обузой.

Будь она одна, рассуждала Оксана, она бы ни секунды не сомневалась и бесстрашно родила бы ребенка при любых обстоятельствах. Выбила бы и ясли, и квартиру, и все, что положено молодой матери. Но в томто и дело, что она была не одна. Мать Оксаны, женщина безгласная и робкая, всю жизнь жила с незыблемой верой: в семье все должен решать муж – стена, защитник и добытчик. Оксанин отец мало чем отличался от матери, был так же тих, безгласен, зарабатывал копейки. Но вся семья верила, что, если бы не он, они бы по миру пошли. И от своего Глеба она ждала того же самого – надежности и защиты. Его уход в аспирантуру казался ей изменой, предательством, противозаконным бунтом, ломавшим вековые устои.

Оксана шла под первым снегом и репетировала обличительную речь, которую вечером обрушит на мужа. Оскорбительные, жестокие слова опережали мысли и так ей нравились, что она быстро забывала, из какой точки начала свое восхождение к вершинам неутолимой женской обиды. Эта обида была так утешительна, что она и думать не думала о последствиях.

Дойдя до института, Оксана уже договорилась до четкого плана действий. Она ребенка родит. Но сразу поставит себя твердо – рожает она не для себя, а для него. Она будет содержать мужа и вместо него зарабатывать на квартиру. А он все равно ничего не делает, вот пусть делом и займется – посидит с ребенком с утра до вечера, пока не образумится и не устроится на нормальную работу. Усаживаясь на свое место в аудитории, она гордо улыбалась: теперь то Глеб у нее попляшет.

Много позже, слушая семейные скандалы, Танька усвоит, что мать родила ее исключительно, чтобы «отца образумить». Отец в этом процессе играл роль совершенно инструментальную. Сунулвынул, как говорила мать. Дочь должна была «поставить отца на место». Глеб вообще был против детей – для начала надо войти в жиры, занять в них подобающее место. Отцовство его пугало – уходить от проблем в работу станет сложнее. Но он и в страшном сне не мог представить, что жена уготовила ему будущее, где работы не было вовсе.

Когда Оксана объявила, что аборт она делать не собирается, а с ребенком дома останется он, Глеб снова не поверил. Но ближе к лету он вдруг с тоской понял, что попался в ловушку и это уже навсегда. Брак их, давно ставший несчастливым, превращался в настоящую казнь. Оксана все больше погружалась в изучение причин собственных несчастий. В том, что она несчастна, она была уверена на сто процентов. Корнем всех своих бед она считала семью – то есть Глеба и еще не рожденного младенца. К родам она подошла, пылая яростной ненавистью и к мужу, и к ребенку.

Родилась Танька первого августа, когда небо над Горьким шало и размашисто покачивало над головами горожан сиреневыми тучами последних в том году гроз. Отец приехал забирать ее из роддома с пыльными розами, наломанными накануне ночью в городском парке. Мать перехватила поудобнее кулек с Танькой и тут же выбросила розы в мусорное ведро. Поднимаясь на третий этаж общаги, Оксана четко обозначила условия игры. Через два месяца положенного отпуска она выходит на работу в универмаг, а Глеб пусть делает со «своим отродьем» что хочет.

Отродье почемуто назвали Танькой. Впрочем, и отцу, и матери было совершенно все равно. Танька и Танька. Крепкий материнский организм легко перенес роды и передал ребенку собственное богатырское здоровье. Неизвестно, от кого и по чьей линии Танька ухитрилась получить в наследство еще и покладистый характер, к которому прилагалось не только любопытство к миру, но и изрядная доля мужества. Так или иначе, но пока родители собачились с утра до вечера, Танька сладко спала, не просыпалась от звона битой посуды, не простужалась, когда ей часами не меняли пеленки, и даже о своем голоде сообщала лишь тихим деловитым покряхтыванием.

Молодая мать, как и обещала, на Таньку почти не обращала внимания. Оксана ходила по магазинам, готовила еду, убирала комнату, стирала и мыла полы, но все проблемы с кормлением, купанием и гулянием дочери категорично делегировала отцу. Глеб сразу понял, что прежней вольницы в его жизни больше не будет никогда. Он неумело суетился у детской кроватки, старался быть ласковым отцом, но любовь, задавленная истериками жены, к нему так и не пришла. Вся его нежность, вся забота и внимание были отданы работе. Сидя в родной лаборатории, он, как только что политый огурец на грядке, наполнялся свежестью. Хотелось жить, петь, плясать, бегать, прыгать и всех любить. Дома он чувствовал себя как тот же огурец, но который не поливали неделю. Приближаясь к домашнему порогу, он терял цвет, на глазах сдувался и делался безжизненно мягкотелым.

Когда двухмесячный отпуск жены истек и она, как и собиралась, вышла на работу в ГУМ, мечта о возвращении в лабораторию окончательно превратилась в призрачную фата моргану. Научный руководитель Глеба уже не посвящал его в ход исследований, понимая, что никакой наукой парню больше заниматься не дадут, и потихоньку забирал его кавитационные наработки себе. Тема молодого аспиранта в его руках могла стать блестящей докторской, а то и госпремией обернуться. Глеб все понимал, но поделать ничего не мог. Вскоре чуткий профессор всерьез озаботился тем, чтобы наладить Глебову жизнь ко всеобщему удовольствию. Было бы неплохо, прикидывал про себя этот мудрый человек, убрать его подальше от Горького. Профессор стал подыскивать аспиранту Белоивану место на производстве – исключительно в его интересах. Все вакансии на горьковских молокозаводах профессор отверг, но очень обрадовался, узнав, что в далекой Шахунье открывается новое предприятие, а тамошний директор срочно ищет главного технолога. Шахунья – это то, что нужно. От Горького почти триста километров. Город мелок и убог, всегото двадцать тысяч жителей. Там, полагал профессор, молодому технологу будет не до кавитации.

Когда профессор сообщил Глебу новость про шахунский молокозавод, тот только молча кивнул и отправился оформлять документы. Пусть будет Шахунья, главное, чтобы не эта ненавистная комната в общаге. Поездка на будущее место работы подтвердила то, что он знал и так: город наполовину состоял из бараков. Собрав в кулак остатки воли, Глеб потребовал квартиру для семьи немедленно, в противном случае он от места откажется. Директор был к этому готов и предложил ему шикарную по шахунским меркам двушку в пятиэтажке в центре. Глеб тут же все подписал.

Так в феврале 1971 года, к своему первому полугодию, Танька оказалась в славном городе Шахунья, Глеб на важной руководящей работе, а Оксана дома с ребенком.

Когда Оксана узнала, что муж покидает аспирантуру ради шахунского молокозавода, она испытала злую мстительную радость. Она победила! Теперь, полагала Оксана, все у них будет как у людей: она не работает и сидит с ребенком, а добытчикмуж обеспечивает семью. Жизнь вроде бы налаживалась. Оксана гуляла с дочерью по Шахунье, демонстрируя новую немецкую коляску, которую ей вручили коллеги в ГУМе. Такой в Шахунье не было ни у кого. Зарплата у мужа теперь была так высока, что в местном универмаге Оксана могла небрежно примерить шубу из настоящей цигейки. Танька росла покорной и тихой, увлеченно занимаясь погремушками и никому не мешая. В семье вотвот могло начаться чтото вроде пропущенного когдато медового месяца. Но не началось. Пока Оксана наслаждалась бездельем, Глеб мучился своим положением. В глазах супруги он вроде бы обрел мужскую состоятельность. Но сам он чувствовал себя примерно как котенок, попавший в лапы ко льву. Его некогда любимая жена и была этим львом. Привычка к унизительному замиранию в присутствии Оксаны, выработанная им за год совместной жизни, никуда не делась. Отсутствие скандалов ничего не меняло. Его душевные силы были подорваны, а характер сломлен.

Работа не радовала. Глеба угнетала примитивность заводских технологических задач, погружавших его в печальный сегодняшний день отрасли. Он видел нарушения, которые изначально вписывались в отсталую технологию производства. Нужна была модернизация, но масштабы страны требовали беспощадной жесткости отраслевых норм выработки. Любая модернизация ставила их под вопрос, а значит, была первой в списке неизбежных жертв валовой экономики. На этом месте Глеб впадал в уныние и шел в свой кабинет налить еще стопочку.

Стремительно теряя остатки воли и горестно обозревая руины собственной жизни, Глеб испытывал даже какоето удовольствие. Он больше ни за что не отвечал, ни к чему не стремился, ничего не хотел. Река остановилась, и вода медленно начала зацветать. Никаких чувств к жене и дочери Глеб более не питал. Он спокойно соглашался сидеть с Танькой в выходные, когда Оксана уезжала в соседнюю ЙошкарОлу за покупками. Танька плакала редко и не мешала ему тихо и любовно жалеть себя. Чаще всего его одинокие дни заканчивались тем, что он неторопливо опустошал бутылку дешевого и приятного портвейна. Вечером Оксана возвращалась, и он шел к заводскому слесарю дяде Грише, такому же тихому и непритязательному мужику, с которым уговаривал поллитра водки.

Когда Оксана обнаружила, что ее муж алкаш, было уже поздно чтото менять. Глеб больше не реагировал на скандалы. Он давно переселился в страну, где реки не текли, а цветы не пахли. В этой стране он был счастлив. Осознав произошедшее, Оксана пришла в ярость. Она рассчитывала на статус важной дамы при талантливом супруге, делающем стремительную карьеру на производстве. А получила безнадежного пьяницу. Она была замужем, но мужа у нее, считай, не было. Она была матерью, но дочь стала обузой. Она получила все, о чем мечтала, но золото обратилось в черепки.

Оксана возненавидела все и сразу: Шахунью, мужа, квартиру и, конечно, дочь. Она попробовала найти утешение в скандалах. На мужа орать было бесполезно, и она начала орать на дочь. Один вид Таньки, которая уже научилась ходить и тихим голоском умного ребенка осваивала человеческую речь, выводил ее из себя. Вот это сопливое существо в мокрых штанах будет мозолить ей глаза всю жизнь. Эта мысль приводила ее в ужас. Когда Таньке исполнился год, мать отдала ее в ясли, а сама устроилась старшим бухгалтером в шахунское депо. Ясли сменились детским садом. Отныне только в государственных учреждениях, компенсирующих недостаток родительской заботы, Танька чувствовала себя дома.

Таньку отдали в школу рано. Ей едва исполнилось шесть. К тому времени она уже бегло читала, считала до ста, освоила сложение и вычитание и часами могла сидеть у окна, бесконечно считая идущих мимо шахунцев, вычитая мужчин из женщин, пожилых из молодых, детей из родителей. Мать, застав ее пару раз у окна с отрешенным лицом, разоралась и стала звать полудуркой. Отцу было все равно. Родители Танькиных способностей не замечали. В школу ее запихнули потому, что она находилась рядом, во дворе, а по дороге в садик отец то и дело встречал приятелей с бутылкой и про дочь забывал. Дочь бодро топала в сад сама, но воспитатели усмотрели в этом непорядок и позвонили матери на работу. Мать, как водится, на воспитательницу наорала, вечером поколотила Таньку, погонялась за пьяным мужем, а потом упала на ковер и долго билась в истерике, вопя, как она их всех ненавидит.

Мать орала, что школа дочери в наказание. А что такое наказание, Танька давно знала не понаслышке. Но когда первого сентября она пришла в первый класс, сразу поняла, что школа место нужное. На первом же уроке надо было читать, и она тут же получила пятерку. На втором уроке надо было писать – она снова получила пятерку. А когда на третьем уроке Танька объяснила учительнице, что в классе мальчиков на восемь больше, чем девочек, девочек с бантами на пять больше, чем без, ранцев на одиннадцать больше, чем портфелей, а всего в их школу сегодня пришло пятьдесят три первоклассника, учительница Надежда Ивановна изменилась в лице и попросила ее остаться после урока.

На перемене Надежда Ивановна вызвала завуча и умильно спросила Таньку, сколько девочек в классе было в гольфах, а сколько в носочках. Танька подумала и сообщила, что носочки она не считала, а в гольфах было пятеро. Следовательно, если в классе всего двенадцать девочек, то остальные семеро были в носочках. Завуч села и закусила губу, Надежда Ивановна развела руками.

– Танечка, – спросила завуч, – как твою маму зовут?

– Оксана Петровна Зайцева, – отрапортовала Танька.

– А папу?

– Глеб Сергеевич Белоиван.

– А кем они работают? – продолжала допрос завуч.

Танька и тут отвечала бойко, не впадая в обычную детскую застенчивость перед старшими. Кроме матери, она не боялась никого. Дальше начались вопросы про то, когда Танька научилась читать, писать и считать, на что та искренне ответила, что давно. Тут училки опять переглянулись.

– А много с тобой родители занимаются? – пытала Таньку завуч.

– Они работают, – без подробностей отвечала та.

– Тебе, наверное, много читают?

– Иногда бывает, – ответила Танька, смутно припоминая, как когдато отец купил ей сказки Андерсена с красивыми картинками и вечером, дыша на нее перегаром, вместе с ней полистал книжку и прочитал оглавление.

По результатам допроса у учительницы и завуча создалось впечатление, что оба родителя в лепешку разбиваются, воспитывая дочь.

На все отклонения от нормы у детей должна быть причина – так учил педагогов опыт. За всю их долгую практику в школе № 2 города Шахунья они только и имели дело, что с отклонениями. Дети отклонялись чаще всего в худшую сторону. Не учились, не запоминали пройденного, не могли сосредоточиться, хамили, матерились и так далее. Причины этого обе училки неизменно находили в семье. Если родители пили, рассчитывать было почти не на что. Дети учиться не будут. Да и дети из благополучных семей в Шахунье могли проявлять усидчивость, но крайне редко способности. Домашние разговоры касались урожайности огородов, которыми здесь владели почти все, цен на гречку и сплетен.

Случай Белоиван выходил далеко за рамки типического. Эта шестилетняя сопля обладала: а) редкой памятью; б) уникальным математическим складом ума; в) покошачьи цепкой адаптивностью к новым условиям; г) покладистым характером и – главное – д) живейшим любопытством к окружающему миру. По всему выходило, что первоклассница Белоиван имела счастье родиться в одаренной семье, где все силы кладутся на воспитание ребенка в лучших традициях развивающей педагогики.

В тот же день матери на работу позвонили. Она уже готовилась по привычке наорать на завуча, но Елена Станиславовна говорила так, будто обращалась не к главному бухгалтеру и скандалистке Зайцевой, а по меньшей мере к секретарю горкома.

– Оксана Петровна, я вас хочу поблагодарить за такого талантливого ребенка. Ваша Танечка нас сегодня потрясла. Все уже умеет – и читать, и писать, и считать. Девочка очень развита. Я понимаю, как много вы в нее вложили.

Мать, услышав такое, на минуту впала в ступор. Елена Станиславовна решила, что ее молчание означает признание своих материнских заслуг, и продолжила:

– Я вот о чем хотела с вами поговорить. Не следует ли перевести Танечку сразу во второй класс? Ей ведь в первом нечего делать…

Тут мать смекнула, что от Таньки хотят избавиться, и для нее все встало на свои места:

– Да какой второй класс! – Она, конечно, не орала, но говорила, как всегда с посторонними, с начальственным хамством. – Девочка не в родителей. Я школу с серебряной медалью кончала. Отец вон диссертацию пишет, правда, без толку. А девочка вышла так… Бестолочь. С проблемами. Но если вы ее сразу с рук сбыть хотите, то не выйдет. У нас всеобуч. Я свои права знаю. Только попробуйте ее отчислить!

– А что с девочкой не так? – испугалась завуч.

– А то сами не видите? Вы вообще педагог или кто? – возмутилась мать. – Заторможенная, не соображает ничего, только шляется по двору, с хулиганьем всяким дружит. Вы еще с ней намучаетесь.

Завуч с трудом убедила мать, что дочь никуда не выгонят, и с облегчением положила трубку. Версия о заботливых родителях трещала по швам. А когда навели справки, то совсем растерялись. Семья неблагополучная, скандал на скандале, дочерью никто не занимается, отец пьет, мать все ненавидят.

Танька так и осталась в первом классе – отличница, активистка, хохотушка, с глазами узкими, как у монголки.

В классе Танька была младше всех, но ростом пошла в отца – высокая, тощая, нескладная. Так что малявкой ее никто обзывать не смел. Учились с Танькой дети как дети. В основном из семей работяг. Одноклас сников учеба интересовала мало. Но первая Танькина учительница Надежда Ивановна, дама крупная, статная, с парой золотых зубов во рту, не отчаивалась. Она твердо верила: в школе, как в армии, все упирается в дисциплину. Каждый новый первый класс она сразу брала в ежовые рукавицы и давала понять, что номера с несделанной домашкой, прогулами, опозданиями и прочими штучками здесь не пройдут. После уроков весь класс дружно оставался на продленку, и вариантов у первоклашек не было – юные хулиганы сидели за партами и, высунув синие от чернил языки, выводили прописи.

К Танькиным успехам Надежда Ивановна относилась с недоумением. Судя по тому, что ни мать, ни отец на родительские собрания не ходили, а Танька периодически являлась в школу с синяками на руках, жилось ей дома несладко. Все попытки поговорить по душам упирались в Танькин сияющий оптимизм, с каким та неизменно реагировала на вопросы типа: «А скажи, Танечка, тебя дома не обижают?» Победить эту солнечную улыбку было решительно невозможно. Чтото там было не так. Но что?

Между тем для самой Таньки мир обладал полной ясностью. Врать о происхождении своих синяков она зазорным не считала. Все представления о правильном и разумном, которые Танька вывела для себя очень рано, сводились к простой истине: ври, крутись, но выживи. Ее семья являла собой чистый и непреодолимый ужас. Танька привыкла к этому ужасу. Так был устроен мир. Танька и не подозревала, что он может быть устроен иначе. Она жила, как глубоководная рыба, приспособившаяся к страшному давлению водяной толщи, – подними ее ближе к поверхности, и рыбка не выживет. Как любой нормальный ребенок, она любила папу и маму. Любила их просто по факту своей неразрывной связи с ними. В конце концов, именно в дом родителей она каждый день возвращалась из школы. Она хотела любить сама и любила, не требуя, чтобы мать и отец отвечали ей тем же. Объясняя материнскую жестокость, она простодушно совершала ту самую ошибку, которая сломала немало детских жизней, – Танька во всем винила себя.

Дом Танькиной души состоял как бы из двух не связанных между собой этажей – верхнего, где жила сама Танька, и подвального, где располагалась семья. Так ей удавалось сохранить статускво между ужасом, собственной виной и любовью. Верхний этаж этого дома продувался ветром свободы и освещался солнцем распирающей ее радости. Там было чисто прибрано, все сияло золотом и цветистой парчой. Окна были открыты настежь, и ветер играл в догонялки с легкими белыми занавесками. В этих просторных залах жила девчонка, которая носилась по двору с толпой пацанов, вела их за собой в казакахразбойниках и придумывала новые игры по сюжетам Фенимора Купера и Александра Дюма. Двери в этот веселый мир распахивались сразу, как только за Танькой захлопывалась дверь ее квартиры. Но стоило ей вернуться домой, как она попадала в темный душный подвал, где надо было забиться в угол, затихнуть, и так, в безмолвии и страхе, пересидеть мрачные семейные вечера и утра. Танька вроде бы улыбалась, чтото говорила, мыла посуду, но все это было лишь полужизнью.

Она видела свою главную задачу в том, чтобы исключить любой контакт между верхним этажом и подвалом. Нужно было изолировать тьму нижнего мира, не дав ей распространиться и заразить собой парадные залы мира верхнего. Если бы сторонний наблюдатель увидел Таньку, скрюченную в своем подвале, он бы искренне не поверил, что это та самая девочка, которая с упоением скакала через веревочку во дворе. Собственно говоря, так и было: Танька с первых сознательных лет вела двойную жизнь. Дома в присутствии матери она чувствовала себя в состоянии хронического полуобморока. За пределами квартиры немедленно превращалась во всеобщую любимицу и заводилу. Завуч и мать обсуждали разных девочек. Танька существовала в двух лицах. Мать наблюдала задавленную страхом бестолочь. Завуч – огоньдевчонку, отличницу, бесстрашную и рисковую Таньку, сидеть с которой за одной партой мечтали все мальчишки ее класса. Танька никакой проблемы в этом двуличии не видела. Эти сосуды не сообщались. Обе Таньки включались и выключались простым поворотом ключа в замке.

С самого раннего детства, сколько себя помнила, Танька сопротивлялась, искала способ собственными силами притушить пожар истерической ярости, полыхавший в ее доме. Сначала она старалась во всем маму слушаться. Но быстро обнаружила, что ту послушание только раздражает. Потом Танька стала думать, что маме надо показать, как сильно дочь ее любит. Но и это приводило к тому же результату. Танька снова впадала в оцепенение и снова ощущала, как ядовитый воздух подвала парализует волю и стягивает горло удавкой. Она будто временно умирала, погружаясь в ледяное бесчувствие. Эта способность отключаться спасала, когда мать ее била. Таньке никогда не приходило в голову заплакать или хотя бы увернуться от ударов. Она просто исчезала. Танька даже боли почти не чувствовала. Та же способность исчезать из реальности счастливо избавляла ее и от жалости к себе, которую выбрали в качестве утешения оба ее родителя.

Отец обращал на дочь еще меньше внимания, чем мать. Он смотрел на нее пустыми глазами, вяло улыбался и при любом удобном случае старался уйти из дома. Водка дарила Глебу тихую радость умиротворения. Танька это понимала и не была в обиде. Страны, куда они с отцом уходили от страшных материнских скандалов, оказались разными. Без общей границы.

Теперь Танька, перескакивая через две ступеньки, неслась вниз. Было важно скрыться за школьной оградой прежде, чем мать отправится на работу и поймает ее в фокус своих монгольских глаз. Инстинкт самосохранения бился в Таньке, как серебристая форель в горном ручье.

На улице была слезная мокрая весна. Она легко пронеслась между лужами к школе, краснеющей кирпичными боками сквозь елки палисадника. Туда же, к школе, уже бежали первые ученики.

– Танька, когда хрестоматию отдашь? – послышался визгливый дискант.

В неопрятном толстячке, рассекающем прямо по лужам, она опознала Вовку Трошина из параллельного седьмого «Б».

– Контрольную сегодня напишу и отдам. Как жизнь? – отозвалась Танька.

– А у нас вчера контролка была. Я на четверку написал, прикинь? Вообще не готовился. – Вовка был доволен собой.

– А я и вовсе никогда не готовлюсь! – Танька засмеялась и покосилась на свой подъезд – не вышла ли мать.

От греха подальше она утянула неуклюжего Вовку внутрь школьного двора. Тот, пыхтя и довольно посмеиваясь, покорно зашлепал рядом.

– Ладно вратьто, Тань. У тебя домашка всегда лучше всех. Ты, поди, дома из учебников не вылезаешь?

Танька захохотала и пхнула локтем в толстый Вовкин бок:

– Учись, мой сын, наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни.

– Чё? – не понял Вовик, но Танька уже убежала дальше.

Сегодня у нее было дело. С неделю назад ее одноклассник важно рассказывал, что хочет на следующий год поступать в горьковский интернат с углубленным изучением языков. Танька тогда не без интереса прислушалась. Парнишка был из семьи станционных начальников, которые заставляли его ходить в городской ДК, где пожилая дама вела для детей занятия по английскому языку.

– Я сначала этот инглиш терпеть не мог, а после чёто мне так понравилось, – сказал он. – В общем, мать хочет, чтобы я ехал в Горький, в интернат. Там есть такой, специально по языкам. А чё? Прикольно. Один будут жить. Потом языки – это же заграница. Сечете?

Танька тогда отошла от компании в задумчивости. А сегодня к утру уже имела четкий план. Что, если в Горьком есть интернат и для математиков? Надо зайти в библиотеку и изу чить вопрос по городскому справочнику.

День был обычным. На втором уроке написали контрольную по литературе. Перед третьим, математикой, вся перемена ушла на то, чтобы заставить туповатого Витьку Гребня выучить схему решения квадратного уравнения. Гребень ворчал, но, получив пару подзатыльников, бойко отрапортовал все, что положено. Когда раздался звонок на урок, он уже дописывал ответ в последней задаче.

Танька давно перестала тянуть руку на математике. А учительница давно перестала ее спрашивать. Танька любила математику так, что всю программу седьмого класса изучила еще два года назад. Тогда же решила все задачи, повышенной сложности в том числе. Под Новый год математичка Регина Авдеевна в первый раз отправила Таньку на областную олимпиаду, где та легко заняла призовое место. Теперь на уроках математики Танька с чистой совестью дочитывала учебник для восьмого класса. С тем азартным любопытством, с каким читают детективы. Отличие состояло лишь в том, что в детективе по вине преступника упорядоченный мир оказывается под угрозой распада, а читая учебники, Танька, напротив, инстинктивно чувствовала, что миру, где есть математика, не грозит никакой распад. Математика даровала Таньке уверенность, что пока эта царица наук с ней, она спасена.

Алгебраические законы, формулы и цифры вызывали в ней горячую работу воображения. Все цифры были живыми, имели особые свойства и характеры. Единица виделась Таньке белым аистом с черными метинами на концах крыльев. Аист медленно взлетал с прибрежной полосы песка, кружился над озером и неторопливо опускался в гнездо, устроенное на шесте над деревенским домом. Когда некое число увеличивалось на единицу, Танька так и представляла себе: вот аист летит над полями, садится, и гнездо тяжелеет. Двойка напоминала хитрую рыжую лису, которая рыскала по окраинам деревень, ища возможность сократить вдвое численность местных кур. Курицей была безвольная, незнакомая с красотой полета четверка. Тройка – медведем, который всегда готов выкинуть нечто непредсказуемое. Пятерка – зеброй, наматывающей круги по саванне, шестерка – бегемотом с вредным характером. Цифры легко меняли маски, становились похожи то на людей, то на животных, то на цветы или деревья. То же самое происходило и со всеми математическими операциями. Сложение пахло костром и древесным жаром. От вычитания несло холодом. Умножение напоминало уличное движение, а деление – мигание светофоров.

В этом одушевленном мире шла напряженная, полная приключений жизнь, которая Таньке казалась очевидной. Так она и объясняла математику Гребню, а тот покатывался от хохота, узнав, что X влюбился в Y и теперь пристает к а и b, чтобы узнать ее номер телефона. Это делало математику не то чтобы понятной, но по крайней мере не такой скучной.

Когда в конце учебного дня ее дневник украсился еще одной пятеркой по истории, Танька пообедала в столовке и отправилась в библиотеку. Поболтав с милейшей Анной Аркадьевной про ужасную погоду, при которой у той болели суставы, она попросила достать справочник образовательных организаций Горького. И вот тут Танькины щеки вспыхнули жаром. Среди школ города числился и интернат № 5 с математическим уклоном. С этого момента ее мысли получили новое направление. Впереди замаячил робкий призрак возможной свободы.

Оксана не любила, когда дочь приходила поздно, но еще больше не любила, когда та сидела дома. Скандал ждал Таньку в любом случае. Она выбрала первый вариант. Уроки она уже сделала и решила зайти к отцу на работу – обсудить идею с интернатом. Отец никогда особенно не радовался ее появлениям. Он давно пребывал в том не вполне отчетливом состоянии легкого алкогольного забвения, когда никаких обязательств перед семьей у него не оставалось. Танька это знала. Но даже сквозь это безразличие он все же был способен порой дать ей совет или хотя бы выслушать.

На улице смеркалось. Танька шла по расхлябанным шахунским тротуарам, где вместо асфальта было одно название. Под ногами хрустел грязный весенний ледок. Идти ей предстояло минут двадцать, и Танька в своей жидкой курточке быстро замерзла. Наконец впереди показалась беленая строжка – заводская проходная. На краснокирпичном торце молочного цеха, выступавшем над глухим забором, красовался плакат «Слава труду». Танька вошла в проходную, где попивал чай вохровец дядя Женя.

– Здрасьте, дядь Жень, – попионерски звонко сказала Танька.

Дядя Женя засуетился и стал пристраивать к носу старые круглые очки.

– Тань, ты, что ли?

– Ага. На улицето холодает. Вы как, в ночь сегодня?

– Не, не. – Дядя Женя уже нацепил очки, и лицо его сияло удовольствием. Таньку на заводе знали все. Знали и любили. Веселая, милая девчонка, со всеми поздоровается, про детишек спросит, – тихому алкашу, ее папаше, с дочерью повезло.

– Через час уж смену сдам. Петька придет заместо меня. Ты Петькуто знаешь? – захрипел дядя Женя, прокашливаясь.

– А то я Петьку не знаю, – засмеялась Танька. – Как зыркнет, всю ночь потом не спишь. Зато всех бандитов вам переловит.

– Как же, переловит он. Глаза зальет и на боковую – вот и все бандиты, – добродушно заулыбался дядя Женя. – Ты к отцу?

– Ага.

– Проходи давай. В лаборатории он, у себя, – дядя Женя нахмурился. – С обеда уж принял. Видал его часа три назад. Строгий такой, идет как на параде. Ну все, думаю, начальник наш опять набрался. Мужику еще сорока нет, а он уж так… Приглядела бы ты за ним.

– Ох, дядя Женя, а то он меня слушает? – Танька умела с каждым говорить как своя. Ей самой нравилось чувствовать себя разной.

– Это да, – вздохнул дядя Женя, – уж если кто начал пить, ему всё нипочем. Ты иди, иди. Может, до дома его проводишь. А то не упал бы где по морозу…

Танька, проскользнув сквозь скрипучий турникет, направилась к двухэтажному зданию цеха. Дернула дверь, за которой раздавался звонкий девичий смех. Лаборантки, Люся и Рая, дружно обернулись. Рая стояла на стуле и, задрав юбку, демонстрировала новые сапоги.

– Стучаться надо, когда входишь, – грубо бросила Люся и снова принялась разглядывать подружкину обновку.

– Дорогие, Люсь, ужас, – жаловалась Рая, вертясь на стуле. – Но оно того стоит, а?

Танька, не обращая внимания на девиц, прошла к отцу в кабинет. Дядя Гриша, верный товарищ по пьянкам, уже был тут. Ополовиненная бутылка стояла на столе, на газетке были разложены мятые бутерброды с колбасой.

– О, Танечка пришла, – забормотал дядя Гриша, – здравствуй, детка. Мы тут, видишь, с папой празднуем. У нас сегодня что, Глеб? Мы что празднуем?

– Получку, – вздохнул отец. – Танечка, ты маме не говори, хорошо? Я вечером приду уже трезвый.

Таньке стало противно. Она закусила губу и молчала, соображая, есть ли смысл обсуждать с отцом свой план насчет интерната. И все же решилась.

– Пап, слушай, – она обошла стол и уселась перед отцом, как бы отодвигая дядю Гришу на второй план. – У меня мысль одна появилась. Хочу обсудить.

Отец с готовностью закивал.

– Конечно, Тань, ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.

Танька усмехнулась.

– Я тут узнала, в Горьком есть школаинтернат с математическим уклоном. Я хочу туда поступить на будущий год. Там все есть. Кормят, учат, в общем, все. Вам с мамой без меня тут лучше будет. А я учиться хочу.

Отец поднял на нее отекшие глаза и грустно улыбнулся.

– Математика… царица наук. А что у тебя по математике?

– Пятерка. Ну и вообще мне здесь уже неинтересно.

Отец глянул на Гришу, наливавшего очередной стопарик, хотел чтото сказать, но потерял нить и растерянно обернулся к Таньке.

– А? Что? Тебе математика неинтересна?

– Да нет, пап, – Танька уже понимала, что разговора не выйдет, – мне как раз математика очень интересна. А в Горьком школа сильнее, чем наша.

– Танечка, математика – это очень сложно. Я, конечно, рад, что она тебе нравится, но ведь это не для девочки, понимаешь? Хотя мать тоже любила математику. Когда мы с ней познакомились… Знаешь, тогда сирень цвела…

Отец опять поплыл и привычно потянулся к стакану.

– Так ты чего хочешь, я не понимаю? – сказал он с внезапным раздражением. Его тянуло выпить, но при дочери было както неудобно.

– Я хочу поступить в школуинтернат в Горьком, – настойчиво повторила Танька, не давая отцу забыться.

– А, в Горьком… Ну, я не против. Раз так, можно попробовать.

– Ты с мамой сможешь об этом поговорить?

– С мамой? Ну давай, да, сегодня же вечером приду и поговорю. – Отец уже нервничал и поглядывал на Гришу, который закусывал бутербродом.

– Ты дойтито сможешь? Ты уж и так хорош, – заметила Танька.

– Танька, дурадевка, ты как с отцом разговариваешь? – встрял дядя Гриша.

– Гриш, ты это… помолчи, – буркнул отец. – Я приду, Танечка, ты не думай, конечно, приду. Куда ж я денусь? Тань, ты иди, не волнуйся, уроки делай. А я часам к девяти… Обязательно…

– Может, вместе пойдем? – предложила Танька, понимая, что отец откажется.

– Нет, ты что? – совсем разнервничался он, – мне тут еще надо…

Танька вышла из кабинета, слушая, как за спиной звенят стаканы.

На проходной уже толпились рабочие. Только что пробило семь, смена кончилась, и народ потянулся домой. Молодые деревенские девки хохотали, и смех их легко отдавался в морозном воздухе. Бабы в платках, мужики в телогрейках – двор оживленно шумел, пересмеивался, и Танька вскоре забыла о спивающемся отце. Она давно приучила себя отстраняться, не переживать боль подолгу.

– Тетя Мань, как там свинка ваша? Зарезали? – крикнула Танька, увидев в толпе знакомую операторшу с заводской линии.

– Танька, ты, что ли? – отозвалась тетя Маня, мать троечника Генки Ухова. – Вот вспомнила чего. Да свинку еще к Покрову зарезали, уж все сало продала.

– Ой, прямо совсемсовсем не осталось? Отец ваше сало приносил. Вкусное!

– Конечно, вкусное, девка. Своето всегда вкусное. Давай ща по дороге ко мне завернем. Отрежу тебе кусок.

– Да ну, тетя Мань, у меня ж денег нету, вы чего…

– Ладно, деньги. Что, мы не люди, что ли? Ребенку сала не дам? Пошли, зайдем. Мой Генка вон у тебя все контрольные списывает.

Молокозавод стоял на самой окраине Шахуньи, где дымил трубами частный сектор. Тетка Маня жила неподалеку в большой избе с высоким каменным цоколем. Семья была непьющая, а значит, благополучная. На участке при доме был сад и огород, держали корову, свиней, курей и даже кроликов. Маня, кряхтя, слазила в подпол и вынесла здоровый шмат сала, завернутый в чистую тряпочку. Ушла на кухню и вернулась с кружкой молока, от которого в холодных сенях поднимался теплый душистый пар. Молоко было только что изпод коровы. Танька согрелась, пока пила, и на улицу выбежала почти счастливая.

Она быстро дошла до дома и включила радостную бестолочь и полудурку, чтобы матери было привычнее.

– Где шлялась? – тут же крикнула мать из комнаты, услышав, как в прихожей хлопнула дверь. – Давно дома должна быть, уроки делать.

По материному тону Танька поняла, что та сегодня в хорошем настроении.

– Да я все в школе сделала, мам, – сказала Танька голосом без интонаций.

– Что ты там сделала. Так, время провела, – ворчала мать.

– Мам, я с ребятами немножко прошлась. – Про визит к отцу Танька говорить не стала. – Тетю Маню с молокозавода встретила. Она сала кусок дала. Сделать тебе бутерброд?

– Маня Ухова, что ли? – Мать оторвалась от телевизора и пошла за Танькой на кухню. Физическая близость ее большого тела, ее плоского лица, которое с годами застыло в виде маски монгольского будды, заставляла Таньку инстинктивно вжимать голову в плечи и смотреть в пол.

– А чего это она тебя вдруг кормить взялась? Ты с ее Генкой не спуталась ли?

Танька вздрогнула от новой ее фантазии. Оксана частенько подозревала дочь во всех мыслимых грехах.

– Генка раньше домой ушел, – залепетала Танька, – его с нами и не было. Мы с Катей Горбуновой гуляли.

Катя, дочь директора депо, в котором мать работала, считалась хорошей подругой для Таньки. Оксана, впрочем, уже забыла про дочь и вернулась к телевизору, велев подогреть картошку на ужин и помыть посуду. Было около половины девятого, и Танька, волнуясь, ждала, что вотвот дверь откроется и войдет отец. Она поела, помыла посуду и ушла в маленькую комнату читать Рэя Брэдбери. Время шло, а отца все не было. В половине одиннадцатого она заглянула к матери.

– Мам, я спать, мне завтра в школу рано.

Та зло махнула рукой, и Танька исчезла за дверью. На сегодня угроза скандала почти отступила, если только у отца хватит ума не завалиться домой уж совсем ночью. С этой мыслью она заснула. Утром мать встретила ее на кухне с белым ненавидящим лицом.

– Ах ты стерва! – заорала она, как только дочь показалась в дверях. – Шлялась весь вечер неизвестно где, а отец вообще домой дорогу забыл. Ненавижу, сволочи поганые. Всю жизнь мне отравили!

Танька быстро прошмыгнула в ванную. Мать всегда встречала отца скандалом. Сейчас она обрушит на Таньку первую порцию, а когда отец всетаки вернется, будет кататься по полу и визжать. Мать, не умолкая, орала в комнате. Слышно было, с какой силой она рвет на себя ящики шкафа, хлопает дверцами, чтото кидает на пол, кроя дочь отборным матом. В этот момент в дверь позвонили.

– Вспомнил, сука, про семью! – взвизгнула мать. – Я тебе сейчас покажу!

Трясущимися руками она открыла дверь и внезапно притихла. За дверью был не отец. Их тесный коридор заполнился крепкими мужиками в милицейской форме.

– Вы Оксана Петровна Зайцева? – спросил один, похозяйски оглядываясь.

Мать растерянно отступала к кухне.

– Глеб Сергеевич Белоиван вам кем приходится?

Оксана тупо молчала. Танька выскочила в прихожую.

– Это муж моей мамы и мой отец, – быстро и четко выложила она.

Оксана наконец пришла в себя и запричитала:

– Что? Что эта сволочь сделала? Алкаш позорный. Посадите его, товарищи. Тюрьма по нему плачет. Пьет каждый день, с утра на работе начинает.

Трое милиционеров молча слушали. Выражение лиц у них было странное.

– Вы знаете, где вчера ночью был ваш муж? – спросил один.

– Я откуда знаю? С утра ушел на работу, ночевать не пришел.

– Скорее всего, папа у своего коллеги Григория Авдеева. Он живет на Советской, – тихо сказала Танька.

– На Советской? Адрес знаете? – оживились милиционеры.

– Советская, пять, квартира десять, – доложила Танька. – Что случилось?

Милиционеры переглянулись. Старший безразличным голосом ответил:

– Глеб Сергеевич Белоиван был найден сегодня утром на Советской улице. Гражданка Зайцева, одевайтесь. Поедете с нами на опознание.

– Опознание? – Танька не могла понять. – Кого? Дяди Гриши?

– Нет, вашего отца, – бестрепетно бросил милиционер и повторил: – Гражданка Зайцева, мы спешим.

Мать оторопело замолчала, а потом внезапно издала нечеловеческий визг, замахала руками и рухнула на пол. Милиционеры от неожиданности отступили и молча наблюдали, как она рвет на себе халат и голосит, выплевывая из раззявленного рта клочья пены.

– Что с ней? – брезгливо спросил милиционер у Таньки. – Может, скорую?

Танька пожала плечами:

– Сейчас пройдет.

– И часто у вас так?

– Бывает.

Между тем мать уже перевернулась на бок и устало бормотала:

– Ах ты сука, допился. Так тебе и надо. Доигрался, убили…

Мужики стали поднимать ее с пола.

– Гражданка, идти можете? – спрашивали милиционеры.

– Могу, да, наверное, – отвечала Оксана, с трудом вставая на ноги. Покачиваясь, она напялила на себя пальто.

– Мне тоже с вами? – спросила Танька.

– Оставайтесь дома, – буркнул один из мужиков, выводя мать на лестницу.

Танька села на табуретку в кухне и задумалась. Сейчас мать уедет в морг, вернется быстро и, скорее всего, на работу уже не пойдет. На часах было восемь пятнадцать. Танька поняла, что привычное чувство свободы, всегда приходившее к ней со звуком закрывающейся за матерью двери, никуда не делось. Однако сейчас ее охватило смутное беспокойство. Что произошло с отцом, ей было не важно. Такие смерти в Шахунье случались часто. Шел пьяный, пристали какието отморозки, слово за слово, подрались, ктото схватился за монтировку – вот и всё. Дочь должна чувствовать боль. Она же не чувствовала ничего. Танька сварила себе какао, нарезала бутербродов и минут пять стояла у окна. Погода выдалась солнечная.

Поезд протяжно и гулко скрипнул, судорожно дернулся и, наконец, тронулся. Безликий шахунский вокзал, похожий на невзрачное здание какогонибудь средней руки заводоуправления, медленно полз назад. Был август. Танька впервые ехала в Горький одна. Она все рассчитала. Заранее купила карту города, отметила на ней крестиком школуинтернат на улице Веры Фигнер. От вокзала туда ехал автобус. Не заблудится.

От Шахуньи до Горького на электричке три с половиной часа. Танька взяла билет на 9.15 утра. Мать как раз ушла на работу. О том, что она едет в Горький, Танька не сказала. После смерти отца, быстрого следствия, которое в итоге не обнаружило ничего, и торопливых, бестолковых похорон – за гробом шли только мать с Танькой и несколько отцовых сослуживцев – в доме надолго воцарилось гнетущее молчание. Мать шла на работу как робот, приходила вечером, усаживалась перед телевизором и до поздней ночи тупо смотрела все подряд, вряд ли понимая, что ей сообщают с голубого экрана. Танька сама готовила простой ужин, приносила его матери и считала день удачным, если та не швыряла в нее тарелку.

К маю мать отошла и стала, как обычно, орать по любому поводу. Про отца никто не вспоминал, будто его никогда и не было. Танька окончила седьмой класс на пятерки, получив заодно и грамоту за первое место в областной олимпиаде, и отправилась в пионерский лагерь сразу на два месяца. Она вернулась только 31 июля, в пятницу, а уже в понедельник, 3 августа, приступила к реализации своего плана. Август не лучшее время для поступления в новую школу. Но у Таньки вариантов не было. Она решила, что будет крутиться как может, но место в интернате получит любой ценой. С собой она везла дневники за три года, где в графе годовых оценок сияли сплошь пятерки, и учебник по алгебре за девятый класс, который она как раз дочитывала.

Налюбовавшись на скучные колхозные поля, изредка перемежаемые березовыми рощицами, Танька занялась математикой. Девятый класс начинался с неравенств, их она освоила еще в лагере. Теперь она остановилась на числовых последовательностях и прогрессиях. Это было чтото новенькое. За три часа она разобралась и с ними и вплотную подошла к разделу задач повышенной сложности. Их она оставила на обратный путь.

За окном уже мелькали городские улицы, и Танька с восторгом озирала город. На вокзальной площади пришлось понервничать, 36го автобуса долго не было, и пассажиров собралась целая толпа. Когда автобус наконец подошел, толпа внесла ее внутрь и вдавила в угол возле окна.

– Тетенька, а далеко до Кремля ехать? – пискнула она соседке, нависавшей над ней пышной грудью.

– Близко. Вместе выйдем, – буркнула тетка.

Ехали и в самом деле недолго. На мосту через Оку у Таньки перехватило дух. Она еще ни разу не видела настоящей большой среднерусской реки – две речушки, Черная и Кулепиха, протекавшие через Шахунью, летом превращались в жалкие ручейки с водой по колено. Но и Ока оказалась только началом. Из окна Танька видела, как за узким длинным мысом сверкает и переливается на солнце огромное бескрайнее море – место слияния Оки и Волги, и поклялась, что, переехав в Горький, тут же пойдет на стрелку – смотреть, как такое может быть: вода, одна вода до самого горизонта.

До интерната Танька добралась без пуговицы на парадной белой блузке: вылезая из автобуса, граждане не особенно церемонились. Учебный корпус, большое здание с барельефами русских писателей на фасаде, выглядел пустым и безжизненным. Танька решительно вошла в просторный холл. Славная старушкавахтерша тихо похрапывала в уголке. Танька не стала ее будить, сразу рванула на второй этаж. Коридоры в интернате были просторные и привольные. Огромные окна смотрели на внутренний двор, школьный стадион и спортивную площадку. Высоченные потолки наводили на мысль о старинных бальных залах. Таньке понравилось. «Директор Анна Петровна Каблукова» – прочитала Танька на двери кабинета. В небольшом предбаннике никого не было. Изза второй двери доносились голоса. Танька постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь, точно прыгнула в воду с вышки – бесповоротно.

– Добрый день. Я к Анне Петровне. Приехала поступать в вашу школу.

За столом сидела полная женщина с добрым лицом, а рядом с пачкой бумаг в руках стояла тощая нервная дама.

– Поступать? – удивилась полная дама. – Девочка, к нам уже все поступили. Мы закончили прием в июне. Приходи в будущем году.

– Я раньше не могла приехать, – отмахнулась Танька, – примите меня сейчас.

– Ты из Горького? – уточнила неприятная тетка.

– Нет, я из Шахуньи, – сказала Танька, – это три с половиной часа от Горького, на краю области, на границе с Кировской.

– Далеко, – покачала головой полная дама. – Танька уже поняла, что она и есть директор. – А где твои родители? Ты с кем приехала?

– Я одна, мама работает. – Танька не сдавалась, выкладывая свои козыри: самостоятельная, знает, чего хочет.

Директор вопросительно взглянула на тощую даму.

– А почему ты так хочешь к нам?

– Хочу учить математику. Я на областной олимпиаде первое место заняла.

– Областная олимпиада? Вон что… – задумчиво протянула директор.

– Это хорошо, – перебила ее тощая, – но у нас нет мест.

– Нет, я должна учиться здесь, – нахмурившись, заявила Танька. – Дайте мне любые задачи. Хоть из учебника восьмого, хоть из девятого класса. Я всё решу.

Директор испытующе глянула на Таньку. Та ответила ей твердым взглядом в упор. Момент был напряженным. Танька представила себе мяч, который закинули на вершину холма, где он замер на мгновение, словно решая, хватит ли у него сил перевалить на другую сторону, или придется скатиться обратно. Она мысленно подтолкнула мяч.

– Марья Никаноровна, – задумчиво сказала директор, – дайте ей вступительный тест. Для восьмого класса. Посмотрим.

– Для восьмого не надо. Это легко. Лучше для девятого, – повторила Танька.

Марья Никаноровна недовольно пожала плечами и повела Таньку вон из кабинета. Зашли в огромный класс, где парт было гораздо больше, чем в классах шахунской школы. «Сколько же у них народу учится?» – испуганно подумала Танька. Марья Никаноровна пошелестела бумажками и положила перед Танькой два листа с задачами. Танька поняла, что это все еще задачи за седьмой класс, только повышенной сложности. Такие она решала классе в пятом. Учительница направилась к двери, но Танька ее остановила.

– Давайте я вам прямо сейчас скажу ответы.

Марья Никаноровна снова скроила недовольную рожу, но вернулась.

– Первая задача – ответ тридцать два. Вторая – четыре. Третья – минус десять…

– Стой, стой, подожди! – Никаноровна замахала руками. – Объясняй, как решала.

Танька быстро объяснила. Учительница удивленно подняла брови и положила перед ней тест для девятого класса. На сей раз Танька стала быстро набрасывать ход решения письменно, тратя по минуте на каждый пример. Марья Никаноровна едва успевала сверять ответы.

– Достаточно, – сказала она и, испытующе прищурившись, достала задачи для поступления в десятый класс.

Танька усмехнулась. Этим утром в электричке ей как раз попалось нечто подобное. Через десять минут половина задач была решена. Училка собрала листочки и вышла.

Не было Никаноровны долго. Танька нервничала и ходила кругами по огромному классу, автоматически считая периметр и полезную площадь.

– Таня, пойдем к Анне Петровне, – вдруг раздалось за спиной.

Марья Никаноровна стояла в дверях, неожиданно ласково улыбаясь. Танька заволновалась и почти побежала за учительницей.

– Ну что я могу сказать, – Анна Петровна перекладывала исписанные Танькой листки. – Это серьезная заявка. Такое у нас редко бывает. Я тебя даже вспомнила, да, на областной олимпиаде ты отличилась. Помните, Марья Никаноровна, мы еще с вами обсуждали талантливую девочку. Она совершенно оригинальное решение предложила.

Марья Никаноровна кивнула, а директор вдруг улыбнулась.

– Ну что же, Татьяна Белоиван, ты нас убедила. Поздравляю! Нам будет приятно видеть здесь такую одаренную ученицу.

Танька вернулась домой выжатая как лимон, но совершенно счастливая. В тот же вечер она вошла в комнату, где сидела перед телевизором мать, и сказала, что уезжает учиться в Горький. Начала говорить и не узнала собственного голоса. Она вдруг увидела себя со стороны: затравленная, сгорбленная страхом девочка стоит на пороге комнаты, боясь войти, и униженно, робко лепечет чтото невнятное. Смутилась и замолчала. По телевизору шел балет «Спящая красавица». Мать уставилась на экран точно завороженная, на Таньку не обращала внимания. Наверное, надо было настоять, окликнуть ее, подойти ближе. Но Танька испугалась.

До сих пор ей казалось, что подвал семьи будет надежно изолирован от ее большой, настоящей и счастливой жизни. Но теперь, стоя поодаль от матери, она смутно поняла: страх был не снаружи, как она до сих пор полагала, а внутри нее, жил в клетках ее тела, холодной и равнодушной рукой сжимал ее душу. Танька вышла на кухню и вдруг заплакала, бесшумно и горько. Впервые в жизни она чувствовала себя не просто беспомощной, но именно такой, какой видела ее мать, – тупой бестолочью.

На следующее утро Танька проснулась, когда мать уже ушла на работу. Новый августовский день снова был солнечным и обещал счастье. Вчерашние слезы казались случайным сбоем в работе безупречного жизненного механизма. Пока она жарила яичницу, само собой придумалось, как уговорить мать отпустить ее в Горький. Для начала следовало рассказать все математичке Регине Авдеевне и попросить ее поговорить с матерью. Спорить с учительницей та не будет. Все равно ведь после смерти отца их семья както сама собой перестала существовать. Таньке казалось, что ее присутствие дома только мешает.

Регина не подвела. Идею учиться в математическом интернате одобрила, тут же позвонила матери на работу и, положив трубку, с удивлением заметила, что та легко согласилась на отъезд дочери. Так и решилась Танькина судьба.

В день отъезда Оксана ушла на работу, не простившись. Танька была счастлива. Стояла на перроне со старым отцовым рюкзаком за плечами, ждала электричку и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. До последнего она боялась, что мать передумает и явится на вокзал, чтобы устроить скандал. Мать не пришла. Танька села у окна. Она была свободна.

Девочки жили на втором этаже спального корпуса, на первом была столовка и спортзал. Новеньких оказалось довольно много. Ехали с самых окраин области, из деревень и военных городков.

– Господи, как ты тут будешь? – послышался тревожный голос чьейто мамы.

Некрасивая застенчивая девочка сидела на кровати и старательно раскладывала на тумбочке книжки и тетрадки. Рядом хлопотала ее мать. Свитера, блузки, туфельки – все было новеньким и нарядным. Танька заняла соседнюю свободную койку и быстро упихала в тумбочку все свое нехитрое, сильно ношенное барахло. Улучив момент, когда хлопотливая мамаша кудато убежала, она решительно протянула девочке руку:

– Привет, я Таня Белоиван.

– Настя Конторкина, – с готовностью улыбнулась девочка. – Ты откуда?

– Шахунья. А ты?

– Я здешняя. Из Горького.

– А разве горьковские тоже в интернате живут?

– Да, это условие. Домой разрешают на выходные. И то если родители заберут.

– Покажешь город? Я здесь ничего не знаю.

– Да тут на улицу одним нельзя, а так я с радостью. – Тяжеловатое лицо Насти засветилось улыбкой.

– Нас отсюда не выпускают? – изумилась Танька.

Этого она не ожидала. Шахунья с раннего детства была предоставлена ей в бессрочное владение. Никто за ней никогда не следил, не спрашивал отчета, куда ходила и что делала. Она шла на речку, когда хотела, когда хотела, лазила с мальчишками по стройкам. Быть запертой в четырех стенах – это ей было внове.

– Как же так? – пробормотала Танька.

– Только с родителями. – Настя попыталась ее утешить: – Школа за нас отвечает. Не дай бог что случится. Их закроют тут же. Ты не расстраивайся. У нас времени не будет гулять. Программато какая – страшно подумать.

Танька улыбнулась и пожала плечами. В конце концов, если за право учиться надо заплатить такую цену, она согласна.

– Ладно, проехали, – она беспечно махнула рукой. – Пойдем в учебный корпус? Надо расписание на завтра посмотреть.

Настя вздохнула.

– Тут мама, и это до вечера. Она не разрешит.

– Давай я спрошу? – засмеялась Танька.

Настя опасливо оглянулась на распахнутую дверь в коридор, откуда доносился громкий голос матери. Когда Конторкинастаршая ворвалась в комнату, Танька уже встречала ее сияющей улыбкой.

– Вы Настина мама? – защебетала она. – Я Таня, мы вместе будем учиться.

Танька протянула опешившей маме ладонь.

– Мы уже подружились. У вас очень хорошая дочка. Умница и прекрасно воспитана, – тараторила Танька. – Нам надо расписание на завтра узнать в учебном корпусе. Сбегаем и сразу вернемся. Ладно?

Пара вопросов, и стало ясно, что новая подруга дочери отличница и призер математической олимпиады. Это вполне удовлетворило Конторкинустаршую. Настя была милостиво отпущена.

Танька радовалась – она здесь не одна. Настя, как девочка домашняя, на все смотрела настороженно. Танька же упивалась свободой. Ни новое место, ни большой город, ни интернат – ничто ее не пугало. С первого часа в Горьком она пребывала в состоянии эйфории. Прошлого не существовало. Подвал домашнего ада захлопнулся, и ключ можно было выбросить. Новый мир, в благосклонность которого Танька свято верила, открывал ей свои объятия. Теперь все будет хорошо – эта мысль билась в голове с горячей, обжигающей силой. Она как будто оторвалась от земли и летела вперед, лавируя между препятствиями. Полет пьянил. Она была всесильна.

В первые же дни в новой школе стало очевидно, что Танька и здесь будет отличницей. Учились в интернате не по учебникам. Под диктовку математика, немолодого, неторопливого, обстоятельного Аркадия Фридриховича Фоша, Танькин 8 «А» старательно записал длинный перечень рекомендуемой литературы. Математика, настоящая большая математика, как солнце на рассвете, показалась изза горизонта. Танька со страстью начала заниматься. Полдня просидела в библиотеке, зачитавшись жэзээловской биографией Рене Декарта, имя которого впервые услышала здесь. Для практики решила десяток задач из нового сборника и уже под вечер сделала несложную домашку. В комнате для занятий она обнаружила насмерть напуганную Настю, у которой чтото не получалось. Она твердила, что ее выгонят, и поделом. Танька убила час на то, чтобы объяснить подруге сложную тему. Под конец Настя все решила и стала смотреть на Таньку с уважением.

Уже на второй день в Танькином дневнике появились первые пятерки. У остальных дела обстояли хуже, однако одноклассники Таньку искренне поразили. Гениями они, конечно, не были. Просто в ее родной школе хорошие оценки считались уделом слабаков. Старательным шахунским девочкам в опрятных фартуках остро не хватало сообразительности. Для самой Таньки, хулиганки и заводилы, делалось исключение, но оно лишь подтверждало правило. В новой школе все было подругому. Здесь собрали ребят, которые понимали суть настоящего знания. Здесь ценили тех, кто задачи решал не просто правильно, но и красиво. Репутация зависела именно от оценок, которые здешние учителя, скупые на похвалы, ставили безо всякого снисхождения. Пятерка была редкостью и заслуживала всеобщего уважения.

Танька, за первую неделю получившая шесть пятерок, это чувствовала. На нее смотрели с восторгом и завистью. Среди учителей распространялся слух о «талантливой Белоиван» из 8 «А». Это радовало, но и расстраивало. Таньке хотелось, чтобы в новой школе ее окружали те, с кем она могла бы соревноваться. Но соревнование явно откладывалось. И все же она стала замечать, что время почти утратило свою тягость и как будто исчезло. Она впервые переживала жизнь так полно, так остро. Шахунское прошлое казалось лишь долгим ожиданием настоящего, где все ее душевные силы, ее ум и ее талант были востребованы. Похоже, она дождалась.

– Слушай, давай в субботу на набережную сходим? – прошептала вечером Танька сонной Насте.

– Только маму надо уговорить. Мы вроде к бабушке на день рождения собирались.

– Ой, давай уговорим! – Танька уже завелась и говорила, азартно блестя глазами. – Хоть на полчасика. А потом к бабушке поедете. Деловто.

– Буду домой звонить, скажу. На набережной красота. Тебе понравится.

– Вы чего там? – Катя Филимонова из Кстова пихнула сзади Настю. – Сбежать собрались?

– Какой сбежать? Танька на набережной не была. Хочет на реку посмотреть. Кончай толкаться! – возмутилась Настя.

– Ой, девчонки, я с вами, я тоже хочу! – запищала Катька.

Тут уже со своих мест повскакали остальные.

– Э, чего там у вас? Мы тоже хотим, – шепот несся со всех сторон.

– Танька хочет ночью на набережную сбегать, – авторитетно объяснила Катька, – она там ни разу не была. Я с ними. Я там тоже ни разу не была.

– Ой, как здорово! И я не была, – подала голос Оля из Балахны.

– Ночью? Катька, что ты несешь? – Настя позевывала и готовилась спать. – Мы хотим в субботу с моей мамой сходить. Без взрослых не пускают.

– А, в субботу. Я думала сейчас, – недовольно протянула Катька.

– А чего не сейчасто? – подала голос Оля. – Все спят, смотаемся потихому и вернемся. Никто не заметит.

– Ты с дуба рухнула! – прошептала Лена из военного городка. – Выгонят тут же.

– Да ладно, прямо так и выгонят, – возразила Клава из Лыскова. – Если все вместе пойдем, никто нас не выгонит. Мы же вундеркинды.

– Девчонки, да вы чего? – сказала Танька. – Какие вундеркинды? Вы вообще про что? Мы с Настиной мамой хотим в субботу как люди погулять. А вы что предлагаете?

– Интересные дела, – обиделась Клава, – сама всех завела, а теперь в кусты!

– Кого я заводила? – возмутилась Танька. – Мы про совсем другое говорили.

– Да ну, – Филимонова была настроена решительно, – мы что, банк идем грабить, что ли? Подумаешь, на набережную смотаться. За что отчислять?

– А чё, правда, давайте сбежим! Всех не выгонят! Всех не выгонят! – Оля вскочила на постели и запрыгала на железной сетке.

Кровать жалобно заскрипела, и все тут же спрятались под одеялами.

Из коридора доносились глухие автоматные очереди: воспиталка Анна Матвеевна смотрела фильм про войну.

– Ну все, вы как хотите, а я на набережную, – увесистым басом подытожила Клава и стала натягивать спортивные штаны.

– Девчонки, вам тут учиться надоело? – тихо спросила Лена.

– Лена права, – настойчиво повторила Танька, – нельзя никуда сбегать. Мы правила подписывали.

– Так я не поняла, вы с нами или трусите? – Филимонова тоже стала одеваться. – Настя, ты идешь?

Та откинула одеяло и сладко потянулась.

– Тань, а чего такого? Давай сбегаем – в субботу мама может не согласиться. А тут всей толпой, ночью. Романтика!

– Настя, не надо! Нас же выгонят, – твердила Танька.

– Я лично пойду! – Настя внезапно проявила решительность. – Ты как хочешь.

– Да поймите вы, это самоубийство. – Танька была в растерянности. – Когда вся спальня сбегает, это для школы плохо. Нас накажут по полной программе. Показательно.

– Ой, да ладно пугатьто, – весело отвечала Филимонова, – еще не поймали.

Танька идти не хотела, но остаться было бы тоже некрасиво. Вслед за всеми она начала одеваться. По коридору пробирались на цыпочках. Из комнаты воспиталки неслись звуки боя. Весь этаж спал. Шли к библиотеке, там снаружи на стене висела пожарная лестница. Окна были открыты настежь, они вылезли, коекак сползли на землю. Теперь надо было перелезть через забор. Короткими перебежками в тени корпусов добрались до главного входа. На площадке перед воротами прохаживался сторож. Девчонки приуныли.

– Пошли вдоль забора, – шепотом скомандовала Клава, – тут гдето есть дырка.

В одном месте старая береза, росшая у самой ограды, так изогнулась, что толстый ствол почти лежал на железной ограде.

– Вот оно! За мной! – обрадовалась Клава.

Подсаживая друг друга, по очереди перебрались через забор. Отбежали за ближайший угол и наконец расхохотались в голос. Свобода свалилась на их головы, как запретный дар. Они неслись по ночному городу. Танька подставляла лицо прохладному ветру с набережной. Даже толстуха Клава, казалось, обрела крылья. Девчонки выскочили на улицу и помчались вниз. Мимо мелькали дома и запертые магазины, фонари выхватывали из тьмы девичьи фигуры. Редкие поздние прохожие с удивлением оглядывались на них. Впереди за линией фонарей замаячила тьма реки. Они выбежали на набережную и тут же задохнулись от распахнувшегося простора. Речная даль лежала перед ними, точно спина огромной рыбы, медленно ворочаясь и поблескивая серебряной чешуей в лунных лучах.

Обратно шли не торопясь. Маленькое преступление всех сблизило. С оханьями, подшучивая друг над другом, перебрались на территорию по старой березе. Им осталось незаметно подойти к спальному корпусу и по пожарной лестнице вернуться в библиотеку. Интернат был погружен в темноту, лишь в коридорах коегде горели тусклые лампочки. Часы показывали два ночи. На лестницу забирались не прячась, громко хихикая. В коридоре было тихо. Танька заметила, что телевизор в комнате воспиталки выключен. «Уже спит, наверное», – подумала она и вместе со всеми на цыпочках побежала к спальне. Когда они осторожно открывали дверь, петли даже не скрипнули. Первой шла Настя.

– Ну что, нагулялись? – Высокий визгливый голос Анны Матвеевны прорезал тишину, и в спальне вспыхнул свет.

Лена понуро сидела на своей кровати. Воспиталка стояла у стены, уперев руки в боки.

– Ну и кто это придумал? – сурово вопросила она.

Девчонки щурились от яркого света и подавленно молчали.

– Что ж вы молчите, а? Как сбегать, так веселые, а как поймали, невесело стало? И где ж вы шлялись? Барырестораны? Им математика неинтересная. Им по ночам шляться интересно.

Ктото из девочек сдавленно всхлипнул.

– Мы на набережную ходили, – твердым голосом прервала молчание Танька. – Мы в таком знаменитом месте живем, а никто на набережной не был. Я вот сегодня вообще первый раз в жизни Волгу увидела…

– А рестораны нам не нужны, – фыркнула Настя.

– Ух какие любознательные! – снова заверещала Анна Матвеевна, с каждой фразой повышая голос. – Волгу они пошли смотреть! Завтра вас что заинтересует? Начали с Волги, а чем закончим?

Воспиталка перевела дух.

– Так, ладно, завтра разберемся, – объявила она, – сейчас всем спать. Дверь закрою. Окна тоже. Утром к директору. Там решим, что с вами делать.

Она быстро закрыла окна, предусмотрительно выдернув из пазов ручки, потушила свет и вышла из спальни. В тишине раздался холодный металлический щелчок замка.

– Да чё такого? – Катя пыталась храбриться. – Ну поругают. Не выгонят же.

– Именно что выгонят. – Настя обессиленно опустилась на кровать. – Тут же правила.

У Таньки внутри все сжалось. Если ее выгонят, придется вернуться в Шахунью. Это было худшее, что она могла себе представить.

– Лен, что тут произошло? – спросила Клава.

– Ну чего… Она пришла примерно час назад. Я уже заснула. Она меня разбудила, глаза круглые, вся трясется. Орать начала.

– А ты чего?

– А чего я? – проворчала Лена. – Сказала, что вы на набережную пошли.

– А она?

– Кричала, почему не остановила, почему не предупредила. А что я? Вы все затеяли, вы и расхлебывайте. Я тут ни при чем.

– Ну да. Свалила все на нас, а сама белаяпушистая, – возмутилась Оля.

– А ято в чем виновата? – возмутилась уже Лена. – Это ж ваша идея была. Вы что, не знали, что она проверяет?

– Да когда она проверялато? – заметила Клава.

– Ладно, хватит базарить, – вступила Танька. – Что директору завтра скажем?

– Правду, – сразу отозвалась Настя. – Соврем – еще хуже будет. Да и чего тут скрывать? Ну собрались на набережную посмотреть. Ну да, нарушили. Извинимся, скажем, что больше не повторится.

– Не хочу извиняться, – пробурчала Танька и завернулась в одеяло. – Я спать.

Она быстро заснула и уже сквозь сон слышала, как Настя шепчет ей, что надо остаться в интернате во что бы то ни стало. С этим она была согласна.

На следующее утро Танька заставила себя вскочить сразу, как только Анна Матвеевна отперла дверь спальни. У директора их ждали после завтрака. В столовке подавали геркулесовую кашу, которую Танька обожала. Она быстро схомячила свою порцию, не понимая, почему Настя морщится и ругает «эту гадость».

Беглянки держались вместе. Слухи об их приключении уже разошлись, и одноклассники смотрели на них с любопытством. В кабинете директора шло совещание. Секретарша Лариса велела всем ждать. Прозвенел звонок на первый урок. По расписанию у 8 «А» был русский язык. Чем дольше они топтались в коридоре, тем страшнее им становилось. Скорее всего, в директорском кабинете сейчас решалась их судьба.

Наконец Лариса пригласила их войти. Диспозиция была Таньке знакома. Статная Анна Петровна сидела за столом, завуч Марья Никаноровна, как преданный адъютант, стояла рядом. Девчонки понуро столпились у дальнего края стола, приставленного к столу директрисы буквой «Т».

– Ну, разговор у нас с вами будет длинный, – негромко бросила Анна Петровна, – так что садитесь, чтоб вы у меня тут перед глазами не маячили.

Девочки сникли и, стараясь не греметь стульями, расселись.

– Давайте так, – начала Анна Петровна, откинувшись на спинку кресла, – я не буду распинаться, как вы плохо поступили. Это все понятно. Давайте к делу. Вы знаете, что у нас школа необычная. Мы даем лучшее образование в области. У нас конкурс пять человек на место. Когда вы сюда поступали, вы подписали документ, обязуясь соблюдать правила интерната. Иначе вас ждет исключение. Вы под этим подписались? Девочки, не слышу ответа.

– Подписались, – пробормотала Катя.

– Вот и отлично. Идем дальше…

Анна Петровна говорила, сколько труда им стоило поступить сюда, вспоминала родителей, описывала их гордость за дочерей. В общем, все то, что положено говорить в таких случаях.

– Анна Петровна, разрешите, я скажу, – тихо, но твердо сказала Танька и глянула прямо в глаза директору.

Девочки покосились на нее, а директор поптичьи склонила голову вбок.

– Вы правы. Мы нарушили правила. Но знаете, у нас в Шахунье, сбежав с уроков, ребята шли на старую лесопилку на окраине и там курили или в бутылочку играли. У нас город маленький, пойти некуда. Может, в Кстове или в Балахне не так, но у нас так. А сейчас мы сбежали, потому что хотели увидеть самое красивое место во всем Советском Союзе. Мы не преступницы. Мы хотели, ну, наверное, стать лучше. И мы в эту ночь были очень счастливы. Девочки, правда ведь?

Никто не ответил. Таньку остановила странная догадка – девочки уже не на ее стороне. Она смутилась, побледнела и села на место. Директор с интересом разглядывала Таньку, потом обернулась к Марье Никаноровне. На ее лице читалось: ты смотри, как шпарит! Тощая завуч покачала головой: надо же, чего только не придумают. Директриса с насмешкой оглядела повинные головы девочек.

– Таня вас защищает, – сказала она, – что ж вы ее не поддержали?

Раздался едва слышный всхлип Филимоновой. И все остальные принялись размазывать слезы.

– Ну теперь мы плакать будем, – недовольно заметила директор. – Таня, ты, конечно, молодец, но ведь мы не звери. У нас через неделю экскурсия по городу. Музей, набережная. Так что хорошая попытка, но не зачет.

– Простите нас, мы так больше не будем, – хриплым басом сквозь слезы проговорила Клава.

– Начинается! – с раздражением воскликнула Анна Петровна. – Слезы, сопли. Кончайте этот детский сад. Мне все это противно, как и вам. Замять эту историю не получится. Вся школа гудит. Сделаем так. Назовите зачинщицу, и вы свободны. С ней будем разбираться отдельно. А остальные исключаются из всех экскурсий до Нового года. Я жду.

В тишину кабинета ворвался звонок с урока. За дверью загудели сотни голосов. Танька исподлобья оглядывалась, пытаясь поймать глаза подруг, но те упорно смотрели в стол.

– Это Таня Белоиван нас подговорила, – тихо сказала Катя Филимонова.

Танька изумленно подняла голову. В ее сторону никто не смотрел. Настя, сидевшая рядом, кивала, как китайский болванчик. Танька подалась вперед, чтобы возразить, но тут же сникла.

– Вот и всё, – холодно сказала Анна Петровна. – Белоиван остается, остальные на выход.

Девчонки повскакали с мест и рванули к двери. Комната опустела.

– Ну что, Таня, – заговорила директор, открывая перед собой какуюто папку. – Ты у нас отличница. Всякие поощрения у тебя имеются, и учеба, и спорт, и олимпиада. Честно признаюсь, нам будет жаль тебя потерять. Мы тобой до вчерашнего дня гордились. Математик тебя очень хвалит.

Марья Никаноровна чтото молча показывала директрисе в Танькином деле.

– Да, вижу, – пробормотала Анна Петровна. – Таня, у тебя несчастье с отцом?

– Он погиб, – выдавила Танька.

– Сочувствую. А мама где работает? – Голос директрисы заметно потеплел.

– Бухгалтером в депо, там, в Шахунье.

– Давай мы поступим так, – вздохнула Анна Петровна, – мы пригласим сюда твою маму. И вместе решим, что с тобой делать. Я обязана тебя отчислить. Но у вас такая трагедия в семье. И ты девочка не бесталанная. Но… мы должны понимать, чего от тебя ждать.

– Не надо маму вызывать, – пробормотала Танька, – пожалуйста…

– Тань, я понимаю. Она только что мужа потеряла. Может, мы с ней сумеем выработать какуюто стратегию другую. А сейчас иди, урок скоро начнется.

«Они не понимают, ничего не понимают», – стучало в голове у Таньки, когда она на одеревеневших ногах выходила от директора. Ее слегка пошатывало. У кабинета литературы к ней подошла Конторкина.

– Танька, бедная, что там было? – спросила она, беря ее за руку.

Таня рассеянно отняла руку. Больше подруги у нее нет. Дальше надо справляться самой. Но как? Если матери расскажут про их побег, она тут же объявит дочь сумасшедшей и заберет домой. Дома она ее сначала поколотит, а потом начнется привычное полуобморочное существование. На всю жизнь. Танька даже не заметила, как девочки мрачно косились на нее. Мальчики тоже глядели осуждающе. Прозвенел звонок. Молодая, лет тридцати, учительница литературы Наталья Владимировна вошла в класс. Все встали.

– Садитесь, – бросила учительница. – Вижу, девочки вернулись. Все уже знают про ваши приключения. Хочу коечто сказать для прояснения ситуации.

Она сурово обвела класс глазами.

– Интернаты в нашем Минобре ругают каждый год. Многие считают обучение детей отдельно от родителей ошибкой. Десятки таких школ уже закрылись. Достаточно любой мелочи. Ктото с кемто подрался, какаято инфекция – всё, гороно закрывает интернат. Никому не нужны проблемы. Нас пытались закрыть уже раз пять. Но каждый раз родители отказывались подавать жалобу. Я хочу спросить. Если бы вы были директором, как бы вы наказали девочку, которая поставила под удар всю школу?

Молчание класса нарушилось дружным хором: «Отчислить!» Танька ловила на себе полные ненависти взгляды.

– Отчислить! Без вопросов. Эта Танька слишком много на себя берет, – выкрикнул Сашка Денисов, красивый мальчик, сын большого начальника в горсовете.

– Она всех подставила. Отчислить, – ворчал Гоша Иваницкий.

– Отчислить, отчислить, отчислить, – звучало отовсюду.

Танька с ужасом оглядывала класс. Окружаю щий мир вдруг задышал ненавистью ей в лицо, осудил и вынес приговор – казнь, казнь, казнь… На ее глазах происходило нечто подлое. Признание вины за ней одной было спасением для остальных девочек. Танька могла бы встать и рассказать, как все произошло на самом деле. Но тогда предательницей станет она сама.

Наталья Владимировна окинула взглядом класс, и вдруг лицо ее скривилось в презрительной улыбке.

– Так вот какие вы… – проговорила она задумчиво и резко хлопнула рукой по парте: – Нука, замолчали все!

Общий хор «Отчислить!» нехотя смолк.

– У нас сегодня по плану самостоятельная работа – но мы ее напишем чуть позже. А теперь, девочки, давайте вы встанете и скажете, как дело было. Никто толком и не знает, что там у вас случилось.

Девочки, испуганно ссутулившись, встали из за парт, изредка бросая на Таньку злые взгляды.

– Что молчите? – Учительница села за свой стол и подперла голову ладонью. – Я, конечно, мало знаю Таню, но я точно знаю, что она не дура, а вы не беспомощные овечки. И мне почемуто кажется, что никто вас за волосы на набережную не тащил. Все было не совсем так.

В класс через высокие большие окна щедро просачивалось сияние ослепительного сентябрьского неба. Танька вглядывалась в это сияние, отражавшееся от парт и стен так, что казалось, угловатые грани предметов размываются солнечной водой, теряют вес и плотность, сливаясь в неразличимое марево. Таньке захотелось самой раствориться в этом мареве и превратиться в пыль, чтобы уже окончательно выйти изпод власти тяжкой земной реальности, где люди лгут и предают друг друга.

– Давайте я сама попробую, – вдруг раздался голос учительницы. – Таня дружит с Настей. Предложила ей сходить на набережную. Это услышали соседки и тоже решили сбежать. Так все было?

– Белоиван подбивала Настю, – тоненьким голоском отозвалась Филимонова.

– На что подбивала? – уточнила учительница. – Давайте конкретнее.

– А чего вы Белоиван защищаете? – мрачно высказался Сашка Денисов. – Идея ее, она и виновата.

– Я не защищаю, – покачала головой учительница, – хочу понять, с кем я имею дело. С овцами или с ловкачами, которые хотят выйти сухими из воды.

– Да, девчонки, выбор невелик, – хмыкнул Гоша.

Никто не засмеялся.

– Хватит уже, я больше не могу, – вдруг заявила Клава. – Что мы как… зачем мы так? Танька никого не подбивала. Она хотела в субботу с Настиной мамой пойти. Мы сами решили сбежать. Она нас, наоборот, отговаривала даже.

– Врешь ты всё! – крикнула Филимонова. – Это Танька придумала.

Класс зашумел. Вдруг у Таньки горло сжалось в рыданиях. Она закрыла лицо ладонями, чувствуя, что сейчас заплачет в голос, и кинулась вон из класса.

Мимо стенда с фотографиями выпускников, мимо железных рожек школьной раздевалки, мимо пожилой вахтерши тети Зины – Танька бежала и бежала. Надо было освободиться от этого морока и снова почувствовать вокруг простор сентября. Почти ничего не видя от слез, она бежала к старым березам у школьного забора, а добежав, прижалась к теплому древесному стволу и замерла. От слов Клавы ей легче не стало. Напротив, теперь она со всей отчетливостью поняла, что совершенно одна, что нет никого, кто мог бы закрыть ее своей спиной, спрятать, уберечь от разрушающего зла. Честность Клавы и справедливость Натальи Владимировны ничего не меняли. А если бы по расписанию у них шла не литература, а история, и училка ничего выяснять не стала бы? То, что сейчас произошло, – всего лишь счастливая случайность. С Таньки как будто содрали одежду, а заодно и кожу. Между ней и миром ничего не было. Она одна и будет одна всегда. Танька сползла по стволу на высохшую за лето пыльную траву. Чтото внутри нее сломалось. Этого было достаточно, чтобы разучиться летать.

Она попыталась собраться и подумать. Сейчас, когда правда открылась, директриса, возможно, пересмотрит свое решение. Тогда Танька останется в школе. Но директриса, скорее всего, уже позвонила матери. Та приедет завтра. И все полетит в тартарары. Мать устроит скандал, изобьет ее и, что самое страшное, убедит директрису, что дочери не место в Горьком. В Шахунье проклятия Оксаны Петровны в адрес Таньки никого не убеждали. Там всем был знаком истеричный нрав Зайцевой. Но то в Шахунье. Здесь мать – несчастная вдова, официальный представитель несовершеннолетней Татьяны Белоиван, которая знает своего ребенка лучше всех. К ней прислушаются. И тут Танька бессильна чтото изменить. Она ткнулась лбом в шершавый ствол и тихо заскулила.

На площадке перед корпусами раздались шаги. К ней шла Наталья Владимировна и приветливо улыбалась.

– Тань, а ты чего сразу не сказала, что все было не так? – спросила Наталья, усаживаясь рядом с ней на траву. – Никого не хотела подставлять? Уважаю. Теперь давай думать, что дальше.

Наталья попыталась погладить девочку по голове, но та испуганно дернулась.

– Я сейчас пойду к директору и все расскажу. Вопрос с твоим исключением сам собой отпадет. С девчонками разберутся. Твоя мама завтра приедет…

Танька вздрогнула и, точно переломившись пополам, упала на траву. Плечи ее истерически вздрагивали.

– Тань, ты чего? – растерялась учительница. – Все ж хорошо. Тебя не выгонят. Приедет мама, директор с вами поговорит, и все закончится…

Танька чувствовала, что уже не владеет собой. Ласковые речи русички не имели никакого отношения к реальности. Она ничего не знает о ее матери. Не директор будет обвинять Таньку, а мать оглушит ее откровениями о слабоумии дочери, о ее преступном поведении, боже мой, да что только Анна Петровна не услышит. Школьное наказание – ничто по сравнению с расправой, которую учинит ей мать. Танька надеялась, что, переехав в Горький, стала неуязвимой для материнской ненависти. Но мать появится и здесь. Танька вспомнила, как в комнату, где она сидела над книгами, врывалась Оксана Петровна, как книжные страницы летели к потолку. Мать визжала, вцеплялась дочери в волосы, таскала по полу. Ее трясло, лицо перекашивалось, жилы на руках вздувались. Повода для этого кошмара не требовалось. Просто мать пришла с работы в плохом настроении. Дочь была лишь подручным инструментом, при помощи которого Оксана могла освободиться от истерического приступа. Теперь этот инструмент выскользнул у нее из рук. Танька понимала, что мать во что бы то ни стало постарается ее забрать. Громоотвод должен вернуться домой. Танька будет, как прежде, встречать мать дома живым свидетельством ее разбитой и разрушенной жизни. Эту разрушенную жизнь Танька оплатит жизнью собственной.

До сих пор она не задумывалась о причине материнской ненависти, искренне считая себя виновной. Но за две недели в новой школе слегка приподнялось перед Танькой это покрывало майи. Причина ярости крылась не в ней. Матери просто нравилось всем показывать свое упоительное несчастье. В этой драме Танька играла роль слабоумной, никчемной идиотки, преступницы, которую только мать может удержать от окончательного падения. Признание Танькиного таланта мгновенно обрушило бы всю ее стройную, хоть и больную логику. Дочь была лишь бесправной жертвой ее безумия.

Солнечный свет вдруг померк, будто гдето в небесах Бог выключил лампочку. Танька снова зарыдала. Ужас, скопившийся в ней за двенадцать лет детства, все то, чему она до сих пор так яростно сопротивлялась, поглотило ее. Силы кончились. Ей хотелось исчезнуть, выключить себя.

– Что, что случилось? Почему ты плачешь? – волновалась русичка. – Ты боишься расстроить маму?

Танька застонала. Она впервые в жизни выплакивала все слезы, которым ни разу не дала волю в Шахунье. Чувствовала себя барахтающейся посреди океана слез и уже не могла плыть. Она выла, сжималась и корчилась. Наталья Владимировна не понимала, что с ней творится. Это были не обычные девчоночьи слезы, а чтото совсем другое, будто эта девочка носила внутри мучительную рану, которая наконец дала знать о себе.

– Ты боишься маму? – спрашивала Наталья Владимировна, прижимая к себе девочку. – Она будет тебя ругать?

За шесть лет работы в школе Наталья Владимировна успела многое понять. Среди ее учеников были талантливые дети алкоголиков и сумасшедших, попадались и несчастные, которых избивали отцы. Однако с таким отчаянным ужасом при упоминании родной матери Наталья Владимировна еще не сталкивалась. Таня всегда производила впечатление ребенка вполне благополучного. Веселая, щедро одаренная, начитанная девочка с развитой речью и строгим аналитическим умом – такие дети росли в крепких, обеспеченных семьях. Но эта истерика говорила о другом. Ее причиной могло быть только одно – Таню дома били.

– Танечка, ты мне скажи, тебя мама била? – спросила учительница.

Едва услышав это, Танька вскрикнула и потеряла сознание.

– Слушай, чтото надо делать, – с тревогой сказала Инна Аркадьевна, молодая красивая женщина с густой шапкой рыжих волос, – девчонкуто до истерики довели.

Таню на руках принесли в школьный медблок Наталья Владимировна и удачно подвернувшийся завхоз. Девочка быстро пришла в себя, но смотрела волком и вся тряслась. Врач вколола ей успокоительное, и теперь Таня спала, а доктор Инна и русичка прикидывали, что делать дальше. Наталья рассказала о событиях предшествующей ночи. Инна долго уточняла, как себя вела Таня, как училась, как общалась с одноклассниками, и наконец вынесла свое решение:

– Знаешь, на что это похоже? На очень сильный, причем многолетний стресс. Причина не только в том, что сегодня произошло. Так ведут себя при длительном негативном воздействии. Если ее дома били, это все объясняет.

– Это лечится? – испуганно спросила Наталья.

– Стресс – не психическое заболевание, а нормальная реакция психики на тяжелые события или длительное давление. Если тебя, например, привязать к батарее и долго избивать, у тебя начнется стресс. Будешь впадать в истерику, услышав шаги за дверью. Организм спасается от стресса, выделяя адреналин. Но если постоянно долбить организм адреналином, могут начаться другие неприятности. Пострадает сердце, иммунитет. Таня девочка крепкая. Но это не значит, что завтра она выйдет из стресса как ни в чем не бывало. Я ее, конечно, оставлю здесь – девочке нужно отдохнуть. Но это ничего не даст, если не убрать причину. И если причина в семье, девочку надо спасать.

– Слушай, а у тебя нет ее личного дела? – вдруг вспомнила Наталья. – Хочу посмотреть, что там за родители такие.

Они быстро нашли тонкую папку с документами Белоиван и выяснили, что прошлой весной она потеряла отца.

– Да, это стресс, – заметила врач, – но… получается, ее била мать, а не отец?

Девушки с ужасом переглянулись. Работа с детьми приучила их к мысли, что детство слишком часто бывает не безоблачным. Обе успели наглядеться на родительские причуды. Но чтобы вот так… В коридоре прозвенел звонок. Закончился четвертый урок. Пятого у Натальи в расписании не было.

– А знаешь что… – она вскочила, – дайка мне ее дело. Тут должен быть телефон ее старой школы. Ага, вот он. Там же чтото знают. Шахунья город маленький.

Трубку в Шахунье взяли почти сразу: там, как и в Горьком, только что кончился четвертый урок. Бывшая классная руководительница Тани Регина Авдеевна подошла к телефону через минуту.

– Танечку Белоиван, конечно, помню, – отозвалась Регина и тут же насторожилась: – А что случилось?

Наталья в двух словах рассказала о последних событиях.

– Как вы думаете, ее били в семье? Такое впечатление, что она панически боится матери.

Регина тяжело вздохнула.

– Я скажу так. Таня никогда ни на что не жаловалась. И не напоминала жертву домашнего насилия. Всегда была очень веселой, открытой. Дружила со всей Шахуньей. Ее тут все обожали. Со стороны казалось, что у нее идеальная семья. Так мы думали шесть лет назад, когда Таня пришла в первый класс. Сразу было понятно, что девочку надо переводить во второй, если не в третий. Но когда мы попытались познакомиться с ее матерью, та заявила, что Таня дурочка и не способна учиться. Говорила очень зло. Мы стали звонить ее отцу, Глебу Белоивану. Он относился к Тане лучше, но и там большой любви не было. Он сильно пил. То, что его убили, никого тут не удивило. Вечно пьяный ходил. А Таня этой потери как будто вообще не заметила.

Почти одновременно в трубке и в коридоре раздались звонки на урок.

– Ну вот, сейчас урок у меня начнется, – озабоченно сказала Регина. – Что касается побоев, то я часто видела у Тани синяки на руках и даже на лице. Кто, почему? Она смеялась в ответ. То упала, то с мальчишками подралась. Но я уверена, что ее били. И не отец, а именно мать. По городу ходили слухи, что Зайцева не вполне здорова психически. Я считаю так: Таня уехала из Шахуньи не только ради учебы. Она спасала себя, бежала от матери. Учеба в вашем интернате для нее счастье. Если ее вернут сюда, я не думаю, что она выдержит. Таня очень светлый человек. Психика у нее устойчивая. Но она ребенок. А ребенка легко сломать. Извините, опоздаю на урок.

Регина положила трубку.

Наталья вздохнула. Теперь все встало на свои места. Надо было поговорить с директором. Когда Наталья вошла в кабинет Анны Петровны, там уже сидела доктор Инна.

– Что ж, спасибо, что разобрались, – улыбнулась директриса, обращаясь к Наталье. – Конечно, мы Таню не отчислим. Будем лечить. А с девицами отдельно разберемся. Я думаю, там Филимонова воду мутила. Но это ладно. Завтра приедет Танина мать. Давайте думать, что делать. Я так понимаю, что эта дама нам попортит крови.

Наталья в двух словах рассказала о разговоре с Региной Авдеевной из Шахуньи. Анна Петровна глубоко вздохнула и сцепила руки перед собой. Повисла пауза.

– А какие у нас доказательства? У этой Регины есть медицинское освидетельствование побоев? Если мамаша потребует вернуть дочь домой, что ей предъявить?

– Мне кажется, – осторожно заметила Наталья, – нужно ей сказать, что, если она будет настаивать, мы привлечем милицию…

– Милицию не надо, а вот пригрозить, что сообщим ей на работу, в профком и парторганизацию, можно, – прикидывала директор.

– И приведем заключение врача о тяжелом стрессе у ребенка, – тихо сказала Наталья.

– И сошлемся на шахунских учителей, которые видели синяки… Ладно, идите уже. Вы меня озадачили. Я еще подумаю. И скажите Тане, что ее не отчислят. Девочку необходимо оградить от любых волнений.

Танька бродила в густом лесу. Вокруг росли незнакомые деревья со стволами, похожими на огромные пузатые бутылки. Их оплетала густая сеть лиан и плотная лиственная поросль. В лесу было тихо и почти совсем не страшно. Звуки здесь не отдавались эхом, как будто она шла по комнате, сверху донизу обитой бархатом. Вокруг, точно в аквариуме, царил зеленый таинственный полумрак. Сквозь зеленые тени проплывали мимо огромные причудливые цветы, то снежнобелые, то ядовитосиние, то солнечнооранжевые. Цветы источали аромат весенних незабудок и сирени. В глубине чащи летала большая птица с огромными алыми крыльями, которым не мешали ни густая листва, ни ветви. Птица издавала резкие неприятные крики. Таньке нужно было неотступно следовать за птицей. Но идти было тяжело, земля под ногами поболотному хлюпала, ноги проваливались в лужи и ямы, ей приходилось перелезать через огромные гниющие деревья, она то и дело спотыкалась об узловатые корни. Шла она почти вслепую, не смея оторвать взгляд от путеводной птицы. Но та летела быстро и была совершенно равнодушна к Танькиным трудностям. Иногда птица терялась из вида, и тогда лес погружался в тревожную темноту, а лесные твари начинали опасно шебуршать вокруг.

Танька торопилась, продиралась сквозь заросли, царапая лицо и руки, но алый промельк птицы в ветвях появлялся все реже и реже, а тьма вокруг становилась плотнее и плотнее. Танька уже задыхалась, металась между огромными древесными исполинами, натыкаясь на сплошную стену ветвей, и наконец, собрав последние силы, едва различая в наступившем мраке призрачные очертания деревьев, она закричала…

– Что, что случилось? – отозвался рядом голос Инны Аркадьевны. – Таня, что? Страшный сон приснился? Не бойся, ты в изоляторе, я с тобой.

Еще не совсем проснувшись, Танька посмотрела на врача, как на странное лесное явление, и снова закрыла глаза. Однако голос доктора Инны добавил света в лесу, а птица теперь летела совсем рядом. Танька улыбнулась и протянула птице руку. Та призывно махнула крыльями, и они снова двинулись через лес.

Так прошли вечер и ночь. Птица летела рядом. Из лесной чащи навстречу выходили удивительные звери с человеческими головами. От одних они с птицей тут же прятались, другие им улыбались и говорили чтото о погоде. Лес был не так уж и безопасен. Из зарослей выползали шипящие змеи, вокруг тревожно пахло валерьянкой. Таня обернулась и поняла, что за ней идут директор школы вместе с матерью. Они страшно шумели, на весь лес разносились их громкие неприятные голоса. Таня побежала вперед, но птица исчезла в кронах. Бежать было трудно, травы и лианы опутывали ноги, какието существа вцеплялись ей в одежду. Она боролась изо всех сил, но голоса матери и директора становились все ближе, и наконец она проснулась в слезах. Изза двери глухо доносился голос диктора из программы «Время». Часы на стене палаты показывали начало десятого.

– Таня, Таня, проснись, – говорила Инна и гладила ее по волосам. Из окон лился солнечный свет. Танька подтянула одеяло к подбородку, испуганно глядя на врача. – Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – прошептала она, – только слабость.

– Слава богу. Ты, главное, не бойся. Тебя не отчисляют, всё в порядке. Я тебя оставлю пока в медблоке. Тебе надо окрепнуть и успокоиться.

– Мама, – через силу проговорила Таня, – она меня заберет…

– Нет, – уверенно объявила Инна, – не заберет. Всё, в Шахунью ты не вернешься. Останешься здесь. Понимаешь?

Таня недоверчиво смотрела на нее. Инна нагнулась и поцеловала ее в лоб.

– Да у тебя температура! О господи!

Таблетку Таня выпила, а от завтрака отказалась. Лежала и смотрела в потолок. То, что говорила Инна, было здорово, но она уже ничему не верила. Тьма из подвала прорвала запоры и окутала прежде светлый этаж ее дома. Больше не развевались белые занавески на распахнутых окнах. Надо бежать, смутно забилось в голове. Таня закрыла глаза и провалилась в сон.

Всю дорогу до Горького Оксана Петровна готовила речь для директора. В окно она не смотрела, сосредоточившись на собственных пальцах, которые нервно теребили ремень сумки. Жаркая, неуправляемая волна ненависти душила ее. Один ее мучитель уже умер. Но Танька, эта тупая скотина Танька висела на шее как тяжелое ярмо. Зайцева знала, что покой к ней приходит, когда она бывает в полном одиночестве. Любое человеческое присутствие вызывало смутную тревогу. На службе от посторонних можно было уйти, запереться в собственном кабинете, в крайнем случае наорать и выгнать вон. Но от Таньки так просто не избавишься. Танька умела мучить ее даже на расстоянии. После отъезда дочери Оксана Петровна испытала некоторое облегчение. Но ненадолго. Мысли о том, что их семейная связь все еще не разорвана, постепенно разрушали ее. Танька не отпускала на волю, не позволяла окончательно погрузиться в темные и сладостные джунгли упоительного страдания.

Она чувствовала, что чтото должна Таньке, но не умела ни понять природу этого долга, ни уж тем более превратить его в источник любви. Неведомые гнетущие обязательства вызывали в ней страстную обиду на жестокость мира, приковавшего ее к дочери. За две недели Танькиного отсутствия Оксана Петровна проделала сложный маршрут от радости до страстного желания вернуть ее домой. Когда дочь была под рукой и она могла в любой момент обрушить на нее свою ярость, ярмо материнства казалось легче.

– Где? Где директор у вас? – крикнула Зайцева бабе Зине у школьной раздевалки.

Старушка испуганно отправила ее на второй этаж. Анна Петровна укладывала в сейф документы.

– Где она? – с порога крикнула Оксана Петровна. – Я мать Татьяны Белоиван. Где она?

– Рада, что вы приехали, – безмятежно отозвалась Анна Петровна, – присядьте, пожалуйста.

– Я не буду садиться! – повысила голос Оксана Петровна. – Где Танька? Я ей сейчас устрою. А вы готовьте документы. Я дочь забираю.

– Не надо командовать, – в голосе директора зазвучал легкий металлический оттенок, – вы в моем кабинете и в моей школе.

Оксана Петровна, привыкшая, что девочки на работе подчинялись немедленно, едва заслышав ее истерический фальцет, слегка опешила и села. Директор протянула ей классный журнал 8 «А».

– Посмотрите, вот оценки вашей дочери, – негромко заметила Анна Петровна. – У нас высокие требования. Дети, поступив к нам, обычно резко теряют успеваемость. А Белоиван редкое исключение. С первого дня одни пятерки.

– Да вы мне что показываете? – У Оксаны Петровны потемнело в глазах, заготовленная речь полилась из ее уст. – Вы педагог или кто? Танька умеет в душу влезть, она ж отличная гипнотизерша. Обмануть всех, прикинуться этакой овечкой невинной – это она умеет. Ах, какая талантливая девочка! – вы думаете, я этого в Шахунье не слышала? Но ято знаю: она волк в овечьей шкуре. Вы, когда ее в школу приняли, сели на бочку с порохом. Вы до сих пор не поняли? Она уже устроила побег. Вам мало? А что потом будет? Пожар? Бомбу подложит? Она на все способна…

Пока Зайцева плевалась проклятиями, директор изучала ее лицо. Сжатые злобной судорогой черты, выпученные глаза, расширенные зрачки – директор представляла себе ад, в котором жила ее лучшая ученица.

– Успокойтесь, – возвысила голос Анна Петровна, – мы приносим извинения за то, что вызвали вас. Пытались все отменить, но вы уже ехали в Горький. Мы разобрались и выяснили, что Таня, напротив, пыталась не допустить нарушения правил. Все обвинения с нее сняты. Теперь девочка лежит у нас в боксе. У нее стресс, она нуждается в лечении. Мы не намерены терять талантливого ребенка. Ваше право думать о дочери все что угодно. Но у нас другое мнение о Тане. На этом считаю наш разговор оконченным.

– Как это так?! – взвизгнула Зайцева. – Я за Таньку отвечаю. Это мой крест. Как мать скажет, так и будет. Думаете, я не понимаю, к чему вы клоните? Вы за репутацию боитесь. Вас в гороно за такую историю по головке не погладят. Ведите меня к Таньке. Я ее забираю! В гороно пойду. Напишу на вашу бандитскую лавочку. Сделали из бандитки больную!..

– Идемте в медблок, – бросила директор и поднялась изза стола.

Проходя мимо секретарши Ларисы, она быстро шепнула той, чтобы в бокс срочно вызвали завучей.

– Я вам тут устрою последний день Помпеи! – орала Оксана Петровна. – До обкома дойду.

В медблоке их встретили доктор Инна и испуганная медсестра Катенька.

– Таня спит, к ней нельзя, – залепетала она, но Оксана Петровна с силой оттолкнула девушку и ворвалась в палату.

Директор и врач торопливо вбежали следом.

– Спишь, стерва! – взвыла она. – Аааа! Ненавижу! Тварь! Вставай, гадина! Думаешь, воля тебе тут? Я тебе покажу волю!

Таня открыла глаза, но, увидев перед собой разъяренную мать, вскрикнула и забилась в угол кровати. Мать кинулась к ней и вцепилась в волосы. Парализованные ужасом учителя растерянно наблюдали, как она колотит дочь по голове. Таня не сопротивлялась и, зажмурившись, дергалась в руках матери, точно кукла. Первой пришла в себя Инна, бросилась вперед и закрыла собой Таню.

– Уберите ее! – крикнула она.

Оксана Петровна рычала позвериному и с истерической яростью рвалась к дочери. Молодой математик Нечипоренко с воинственным кличем бросился на беснующуюся мамашу и схватил ее за руки. Та отчаянно вырывалась, но потеряла равновесие и рухнула на пол. Нечипоренко прижал ее к земле. Зайцева извивалась и выкрикивала чтото невнятное. Инна укутала Таню в одеяло и на руках перенесла на кровать в дальнем углу палаты. Между тем директор принялась хлестать Оксану Петровну по щекам, пытаясь привести ее в чувство. Постепенно тело Зайцевой обмякло, в глазах появилось тупое безразличие. Анна Петровна поднялась с колен и спокойно сказала:

– Андрей Николаевич, тащите Оксану Петровну в приемную. Инна Аркадьевна, у вас найдется успокоительное для нее?

Пока Инна готовила инъекцию, Нечипоренко и завуч отволокли обессиленную Зайцеву в соседний кабинет и с трудом усадили на стул. Инна ловко сделала инъекцию. Оксана Петровна смотрела на них, словно не понимая, как сюда попала.

– Вы меня слышите? – терпеливо повторяла директор, усевшись напротив.

– Да, – наконец откликнулась Зайцева.

– Вот и прекрасно, – хладнокровно продолжала Анна Петровна. – Надеюсь, вы понимаете – мы все только что видели, как вы избивали свою дочь.

Оксана Петровна чтото замычала в ответ, но директор ее остановила.

– Сейчас врач снимет побои. Мы все подпишем свидетельские показания. У нас на руках будет документ, на основе которого мы можем потребовать лишить вас родительских прав. Давайте договоримся так. Вы сейчас едете домой и больше здесь не появитесь. Таня остается у нас. Попробуете ее забрать – мы дадим делу ход. Заодно будем требовать вашего психического освидетельствования. Вы опасны для дочери. Это ясно?

Танькина мать тупо смотрела на Анну Петровну.

– Я нормальная, – слабым голосом заговорила она, – это все вы… Я жалобу напишу. Я вам покажу…

– Пожалуйста, пишите, – кивнула директор. – Но я вас предупреждаю, мы без труда добьемся признания, что вы психически больной человек. Свидетелей достаточно. Вас отправят на лечение. Выбор у вас небольшой. Вы поняли? Решайте прямо сейчас. Я жду.

Оксана Петровна водила глазами вокруг и часто моргала. Наконец она всхлипнула и заныла, как маленькая:

– Отняли дочку! Ненавижу. Я одна ее держала. Вы еще с ней намучаетесь…

– Так, Инна, готовьте заключение о побоях, – распорядилась директор, – а вы, Марья Никаноровна, вызывайте милицию. Я вижу, мы пока не договорились.

Оксана Петровна испуганно махнула рукой.

– Не надо. Я уеду. – Она попробовала встать, но зашаталась и упала на стул.

– Ну вот, уже лучше, – удовлетворенно кивнула Анна Петровна. – Андрей Николаевич, вы здесь пока останьтесь. А мы, товарищи, давайте пройдем ко мне в кабинет. На всякий случай надо подготовить документы.

Оксана Петровна горестно всхлипнула.

1 августа 1983 года Таньке стукнуло тринадцать лет. После двух с половиной месяцев, проведенных прошлой осенью в тишине и покое медблока, она резко изменилась. Поначалу одноклассники пытались навещать ее, но она просила врача никого к ней не пускать. Ей не хотелось видеть людей. Только Инна Аркадьевна, Наталья Владимировна и пожилой учитель математики Аркадий Фридрихович Фош заходили к ней заниматься и просто поболтать. Пока шли уроки, она гуляла с Инной по школьному саду, наблюдая, как желтеют и облетают листья, и слушала, как падает в траву зеленоватожелтая тугая антоновка. Иногда врач выходила с Таней в город. Они брали такси и катались по старому центру. После пережитого срыва Таня быстро уставала и предпочитала подолгу молча сидеть рядом с Инной, прижавшись к ее плечу. Только так она чувствовала себя в безопасности.

Инна осторожно расспрашивала ее о семье. Сначала Танька молчала, но постепенно привыкла к заботе, которой теперь ее окружали, и к концу ноября рассказала доктору все. Странным образом ей стало легче. Подвал ее детского ужаса больше не мучил своим немым присутствием. Как только ее организм окреп, а страх отступил, Таня начала учиться, но не в классе, а в тишине и одиночестве палаты. Она быстро завершила программу восьмого класса. Инна в нарушение правил притащила в палату письменный стол, и Таня часами решала задачи, читала, иногда выбираясь в огромную школьную библиотеку и унося оттуда десятки томов: учебники по алгебре, сборники задач, институтские пособия. Школьная программа осталась позади уже к зиме. Весной Танька приступила к освоению высшей математики. Ее увлекали операции с интегралами, а ознакомившись с теорией вероятности, она упросила библиотекаршу оформить несколько запросов в областное книгохранилище на предмет последних теоретических работ. Читала она и романы. С подачи Натальи впервые в жизни заинтересовалась стихами. Больше всего ей нравились Маяковский и Вознесенский. Строгий силлабический ритм их лесенок, музыкальные созвучья слов, внезапно обнаруживающих тайные неочевидные переклички смыслов, – за этим Танька видела хрупкую математическую структуру.

Когда врач разрешила ей выйти на занятия, класс, не без страха ожидавший ее возвращения, этого почти не заметил. Она заняла пустую парту в заднем ряду, была со всеми приветлива, но вежливо избегала любого общения. Настя несколько раз пыталась возобновить дружбу, однако Танька лишь рассеянно улыбалась и после уроков ускользала. Она уходила в палату, которую теперь считала своим единственным убежищем. Учителя знали, что Таня сильно обогнала программу и, проинструктированные Инной, не вызывали к доске, составляя для нее самостоятельные работы, которые она молча выполняла на уроках. Мать больше не приезжала.

Новая свобода вызывала в ней уже не горячую лихорадочную радость, но покой и жажду учиться. Чем выше поднималась она по ступеням знания, тем лучше понимала безбрежность океана человеческого опыта. У нее появилось желание однажды дойти до края известного и заглянуть в бездну того, что располагалось по ту сторону. К концу зимы, когда она принялась за учебники десятого класса, директор собрала совещание и поставила вопрос ребром – Белоиван в интернате делать уже нечего. Тогдато неторопливый и меланхоличный Аркадий Фридрихович и предложил отправить ученицу Белоиван в Москву, в Колмогоровский интернат при МГУ, куда со всей страны съезжались самые одаренные дети.

– Я не знаю, чему еще могу ее научить, – грустно заметил старик Фош, – эта девочка другого полета. Ее должны учить звезды.

Когда о московском интернате рассказали Тане, она испугалась. Расстаться с родной палатой, книгами и тишиной пустых коридоров – это было опасно. Она решилась, только когда Инна пообещала поехать в Москву вместе с ней. Инна и Наталья, чувствовавшие себя кемто вроде приемных родителей девочки, перед поездкой в Москву устроили ей путешествие по городским универмагам.

– Поедешь в Москву звездой, а не серой мышью, – заявила Наталья.

К концу дня Таня с удивлением рассматривала в зеркале красивую высокую девушку с точеной фигурой и нежными миндалевидными глазами. Новых платьев накупили целый чемодан. С этим чемоданом Таня и приехала в Москву.

Поступление прошло легко. Когда девочку зачислили и Инна, расплакавшись на прощанье, уехала, только что поступившие интернатовцы отправились в школьный летний лагерь. Таня осторожно наблюдала, как вокруг бурлит пока еще малопонятная жизнь. Она снова ушла в себя и держалась в стороне от шумных компаний. Программа, которая для большинства новичков оказалась незнакомой, для нее никакой трудности не представляла. Почти все она уже знала. Но подход преподавателей был нестандартным, и Таня с головой погрузилась в математику иного качества. В сентябре, вернувшись в Москву на занятия, все одноклассники понимали – Белоиван решит любую задачу.

Учебный день колмогоровской школы лишь отдаленно напоминал занятия в Горьком. Уроки шли с восьми до трех часов дня. После этого начинались спецкурсы и семинары, заканчивавшиеся только к семи вечера. Дальше следовал ужин, а потом все разбредались по читальным залам делать домашку. Соученики стонали от нагрузки. Многие засыпали прямо на уроках. Но для Тани, которая весь прошлый год только и делала, что училась, привычный ритм стал источником радости. Она радовалась, что жесткий режим почти исключает лишнее общение. Ей казалось, что она живет в странном, огромном и пустом пространстве, высоко над землей. Она словно летела в корзине воздушного шара и не участвовала в земной суете. Спускаться она не спешила. Ей хотелось смотреть вперед, на далекую синюю ленту горизонта, и сохранять спокойное хладнокровие наблюдателя.

В конце девятого класса Танька влюбилась. Все первое полугодие она видела своих новых одноклассников както не совсем четко, словно не в фокусе. Но к началу ее первой московской весны чтото повернулось в ее зрительных настройках. Из тумана вдруг высветилось одноединственное лицо. Петя Великовский, высокий строгий мальчик из ее класса. Он не был отличником, но учился неплохо. Таньке, впрочем, казалось, что за Петиными пятерками стоит не жажда знания, а нечто другое. Он занимался математикой как будто в силу обстоятельств. Главное в Петиной жизни происходило не в школе и математики вовсе не касалось. У Таньки, кроме математики, не было ничего, а Петя представлялся ей богачом, который мог позволить себе роскошь жить отдельной, внематематической жизнью.

Великовский был сыном известного архитектора. Он жил гдето в центре, в квартире, занимавшей целый этаж старинного дома с колоннами и кариатидами над парадной дверью. Хотя прописка у него была областная, что позволяло поступить в интернат. В классе его не любили и почемуто за глаза звали Графом. Петя отвечал классу тем же – нелюбовью и высокомерным равнодушием. Держался особняком, всем своим видом демонстрируя не то чтобы презрение, но безразличие к любым проявлениям коллективизма. Голос у него был высоким, а речь немногословной, неторопливой и причудливо старорежимной. В школе Петя был единственным человеком, который обильно украшал свои ответы словечками вроде «отнюдь», «ничтоже сумняшеся», «притча во языцех». Кроме того, Петю отличало пренебрежение ко всему советскому. Когда зимой их класс принимали в комсомол, Петя, гадливо морщась, сообщил одноклассникам:

– Советские суки делают из нас волчат для будущей охоты.

Танька была поражена. Ни в Шахунье, ни в Горьком подобного не говорил никто. Она не сомневалась, что никто так и не думал. Свое пионерство она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Лагеря с их «зарницами», утренними линейками и концертами самодеятельности были частью ее жизни, за что она испытывала искреннюю благодарность. Ее страна, школа, учителя и вожатые сделали для нее куда больше, чем родная семья. Танька не считалась сиротой юридически, но всю жизнь полагалась только на общественную заботу. Эта забота спасла ее от матери. Петина откровенная неблагодарность к стране и ее людям убеждала Таньку, что он знает об этом чтото ей неизвестное. Эта посвященность Пети в некое доселе недоступное ей самой знание рождала в ней страстное любопытство. Очень быстро он оказался в эпицентре ее душевных переживаний.

Танька ходила вокруг Пети, как лисица вокруг курятника. К вниманию мальчиков она, высокая, стройная красотка, привыкла еще в Шахунье, неизменно отвечая им честным предложением дружбы. Она искренне не понимала, почему мальчишки в ее присутствии краснеют и смущаются. В Горьком, где она почти не участвовала в жизни класса, однокашники были ей безразличны даже как друзья. Чувство, которое пробуждал в ней Петя, для Таньки было совершенно новым. Оно делало с ней чтото такое, чему она не могла и не хотела противиться. Ее воображение, слегка заторможенное болезнью и долгим одиночеством, вдруг проснулось. Оно рисовало бесформенные и смутные картины Петиной красоты, доброты, ума и прочих достоинств. Все алые паруса мира мелькали в волшебном фонаре ее воображения, точно странное немое кино.

Петя был довольно красив, хотя и производил впечатление неспортивного парня. В нем начисто отсутствовала мальчишеская готовность кудато бежать, демонстрировать силу и ловкость. На уроки физкультуры он постоянно приносил какието справки, так что пока все прыгали через козла и играли в футбол, он читал или делал домашку. Тем не менее его строгое лицо с плотно сжатыми губами казалось Таньке образцом мужественности и какойто высшей формы избранности. Ктото из одноклассников однажды заметил, что Петя поляк и отличается чисто польским гонором и шляхетским высокомерием. Это было сказано без уважения, но Танька приняла новость о польских корнях как еще одно доказательство Петиной инаковости и особой печати судьбы.

Однажды в марте, когда со всех крыш лила весенняя капель, а школьный двор превратился в одну большую лужу, она решилась.

– Пойдешь кино смотреть после семинара? – стараясь сохранять достойнобезразличный вид, спросила она Петю по дороге в столовую.

Петя, не глядя в ее сторону, пожал плечами:

– Там обычно фигню советскую показывают. Не пойду.

– Сегодня «Зеркало» Тарковского, – не умея скрыть огорчения, сказала она и робко добавила: – Говорят, интересно.

– Так иди, кто мешает? – Петя недовольно фыркнул. – Я «Зеркало» смотрел. А Тарковский уже уехал. Он теперь в Италии, вряд ли вернется. И правильно сделал. Тут тупик для талантливого человека.

Танька, только сегодня услышавшая про Тарковского, смутилась.

– Расскажи про него, – попросила она, – я ничего не знаю. Думала, он поляк.

Петя презрительно усмехнулся:

– Да быдлу мало что рассказывают.

Возможно, под быдлом Петя имел в виду ее, но уточнять Таня не стала. Контакт был установлен, и она стремилась развить успех. Петя проявил терпение. Обедать они сели отдельно ото всех, и следующие полчаса Танька затаив дыхание слушала многословную лекцию о травле опального Тарковского, его режиссерской манере, фильмах и конфликте с властью. В Петиной версии режиссер выглядел надутым пингвином, но какая разница. Она была счастлива. Петя с ней заговорил! После обеда вместе пошли на семинар по интегралам. Сели рядом. Танька быстро сделала простенькие задачи и краем глаза заметила, что Петя застрял. Предложила помочь, но тот нервно дернул плечом и дождался объяснений учителя. Стало ясно: математикой Петю лучше не давить. Она давно догадалась, что легкость, с которой она решала задачки, отнюдь не общее для всех свойство. К похвалам учителей она привыкла, считая их чемто само собой разумеющимся. Теперь надо было привыкать к собственному математическому одиночеству. В глазах Пети ее ум достоинством не выглядел.

В актовый зал, где раз в неделю показывали кино, Петя всетаки пошел. С того дня он стал иногда позволять Таньке с ним говорить. Если она направлялась к нему на перемене, а он брезгливо отворачивался, в Таньке все замирало и она, без вины извиняясь, отходила. Если Петя разрешал ей проводить себя до метро, ее красивое, нежное лицо светилось от счастья. Но Пете куда больше нравилось, когда на нем отражалось болезненное огорчение. Тогда настроение у него улучшалось. Танька и не заметила, как стала для него самым удобным способом компенсации всех неудач, которых в школе у него было немало.

– Сегодня занят, – бросал ей Петя небрежно, и Танька, рассчитывавшая вместе пойти в столовую или посидеть в библиотеке, потухала на глазах.

– Чтото случилось? – с тревогой спрашивала она.

– Ну, это мое личное дело, тебе не кажется? – отвечал Петя и добавлял: – Не могу уделить тебе время. Хочу побыть один.

Он удалялся по коридору, неся в руке аккуратный портфель на стальных замочках. Со спины он больше всего походил на мелкого чиновника гороно – такой же важный, напыщенный, пустой. Но Танька этого не видела. Весь класс с изумлением наблюдал, как ослепительно талантливая, гордая красавица Белоиван бледнеет рядом с капризным московским инфантом.

– Ты чего в Графе нашла? Он же дурачок, – както раз насмешливо бросила Светка Комракова, с которой Таня сидела на литературе.

Танька вспыхнула и почувствовала, как у нее загораются уши.

– Не твое дело, – прошептала она и на уроке ни разу не обернулась к подруге.

Каникулы принесли Таньке сплошные разочарования. Перед летней школой, куда колмогоровцы отправлялись сразу после сдачи зачетов, Петя простыл. К своему здоровью он относился бережно, как, впрочем, и к своему питанию, режиму дня и всему прочему, что обеспечивало ему тепло, сытость и удовольствие. Так воспитывала его мать, Юлия Захаровна, редактор в какомто московском издательстве: сам не позаботишься, никто и не вспомнит. И Петя старательно заботился о себе. Танька с Юлией Захаровной уже была знакома: в мае Петя не без торжественности пригласил Таньку домой на свое шестнадцатилетие. Танька тогда весь день провела в мучительных мыслях о подарке. Мать каждый месяц переводила ей десять рублей, и она их почти не тратила. Но что купить своему герою, понятия не имела.

Дело кончилось тем, что она подарила Пете маленькую серебряную статуэтку мудреца, склоненного над книгой. Мудреца перед отъездом в Москву вручила ей учительница Наталья Владимировна, сказав, что тот достался ей от деда, служившего в Нижнем в чине полковника конной гвардии еще при царе. «Это тебе на удачу!» – сказала тогда Наталья. Танька мудреца никому не показывала и очень им дорожила. Вручая Пете статуэтку, она хотела сказать чтото важное о том, как дорога ей эта безделушка. Но Петя принял подарок равнодушно, не глядя сунул в карман и повел гостью к столу.

Танька исподволь разглядывала роскошную квартиру, уставленную антикварной мебелью. Под потолком сияли хрустальные люстры, вдоль стен громоздились огромные книжные шкафы со стеклянными дверцами. Дитя интернатов и рабочих слободок, Таня никогда не видела ничего подобного. Петин отец оказался крупным молчаливым человеком с застывшим на лице выражением высокомерного удивления. Мать – полная, темноволосая, красиво стареющая дама с тяжелыми серьгами в ушах, одетая во чтото алое и шелковое. Кроме Тани, гостей не было. Весь вечер говорили о Пете. Юлия Захаровна восхищалась сыном и его талантами, сетовала на его слабое здоровье, на то, как трудно мальчику найти хорошую компанию – в этих школах все так вульгарны. Танька помалкивала и только испуганно улыбалась, когда ей предлагали положить еще салата. Отец, правда, попытался заговорить с ней об учебе, оценках. Но Петя заявил, что не стоит поднимать эту тему. Создавалось впечатление, что Таня учится с трудом. Она подозревала, что не понравилась его родителям. Таких, как она, Юлия Захаровна снисходительно называла «простыми людьми». Как стать достаточно «сложной» для ее сына, Танька не знала.

Десятый класс в интернате начался с объявления: и без того большая нагрузка станет отныне еще больше. Ученикам следовало выбрать институт и факультет, куда они собираются поступать, и записаться на соответствующие семинары. Танька свой выбор сделала давно: она хотела учиться на механико математическом факультете МГУ и только на математике. Она уже участвовала в двух олимпиадах и на обеих заняла первое место. Выпускников интерната на мехмат принимали без экзаменов при наличии рекомендаций математических кафедр и самого интерната. А они у Таньки были.

У Пети все складывалось не так просто. Он разрывался между архитектурным институтом и тем же мехматом. Отец настаивал на первом, мать на втором. Выбор предстояло сделать самому Пете. Он страдал. Страдал так, что в конце сентября неожиданно позвал Таньку в гости.

– Хочу коечто тебе показать, – таинственно сообщил Петя.

К тому времени Таня успела понять, что, кроме нее, друзей у Пети нет. Поняла она и другое. Единственным условием дружбы с Петей было полное и непререкаемое признание его абсолютного превосходства. Только он один имел право чувствовать неудобства и хотеть есть. Только он один мог болеть. Только он один был талантлив. Только он получал пятерки и решал самые трудные задачи. Если ктото рядом с ним делал то же самое, Петя огорчался. Танька согласилась со всем этим сразу и бе зоглядно. Ей до слез хотелось заботиться о Пете, беречь его от сквозняков, ошибок и страшных «простых людей». Однако проблема была не в Тане. К началу десятого класса стало понятно, что Петя с трудом тянет программу. То, что Таньке давалось легко и естественно, Пете стоило долгих часов занятий.

Не замечать Танькино превосходство в математике было невозможно. Но Петя и тут не сдался. С сентября он по собственному почину перебрался за ее парту. Таня обрадовалась, но вскоре поняла, что Пете нужна не столько она, сколько ее знания. Теперь она просто диктовала ему решения, по ходу дела объясняя то, что он не смог уловить из слов учителя. В результате Петины тройки по математике превратились в пятерки. А учителя стали рассматривать их как пару лучших математиков класса. Петя расцвел, а Таня чуть успокоилась и общалась с ним бесстрашно, вплоть до того, что позволяла себе слегка подшутить над его капризами. Это, впрочем, обходилось ей дорого. Петя бледнел, лицо его кривилось. Он резко дергался, отстранялся и еще долго делал вид, что они не знакомы. Таня страдала и извинялась.

И вот Петя позвал ее в гости. Дома он сразу повел ее в свою комнату, где на столе были тщательно разложены учебники, ручки, карандаши и тетради. Уже само ее присутствие тут казалось нарушением симметрии. Петя, по всей видимости, испытывал схожие чувства, но терпел.

– Вот, смотри. Это для МАРХИ. К вступительным готовлюсь, – сказал он и распахнул перед ней огромную папку.

На стол легли знаменитые античные головы: Аполлон, Венера, Адонис. У Таньки, никогда не видавшей ничего подобного, перехватило дыхание. Гармония, универсальная, математически точная гармония золотого сечения лежала перед ней, воплощенная в точеных линиях греческой классики.

– Боже, как красиво, – прошептала она.

В коридоре послышались шаги, и в раскрытую дверь глянуло удивленное лицо Великовскогостаршего.

– А, Танечка пришла, – сказал он, оживившись, – чтото вы давно у нас не были. Как поживаете? Все хорошо? Сейчас чай будем пить.

– Спасибо, все в порядке, – смущенно пробормотала Танька. – Как вы?

– Да что нам, старикам, будет. Помрем, и деловто, – отвечал мэтр советского зодчества. – Сын вот у меня рисует… Петь, еще работать надо, это грубовато.

Петя нервно дернул плечом и попытался упихать рисунки в папку.

– Подождика, – остановил его отец, – вот это… да…

Он живо выхватил из пачки лик Венеры, взятый в три четверти.

– Смотрите, Танечка, вот в этом ракурсе она очень на вас похожа. – Он пожевал губами, причмокнул и добавил: – Только у вас скулы повыше и глаза… мда…

Танька испуганно поднесла руку к щеке. Для этой семьи вся она была недостаточной. Недостаточно сложной, недостаточно красивой.

– Таньку сравнить с Венерой, пап, чушь какая! – презрительно внес ясность Петя, и Танька смешалась окончательно.

Она брела обратно в интернат, недоумевая, зачем Петя позвал ее. Она, конечно, оценила его работы. Но не столько рисунки, которые были действительно слишком грубы, сколько их классические первообразы. От этих рисунков зависело ее будущее. Если Петр выберет МАРХИ, их дружба прекратится. Но если нет… тогда их ждал мехмат. А уж поступление туда она Пете обеспечит. Ей не трудно. Ведь даже без рекомендаций можно поступить, набрав десять баллов за письменную и устную математики.

Все два года в интернате Танька писала своим добрым феям – доктору Инне и русичке Наталье. Ни слова о своей страсти к Пете она им не сообщила. Однако в канун весны, когда Москву еще заметало последним февральским снегом, в интернате внезапно появилась Инна Аркадьевна. Время было послеобеденное. Ученики, как воробьи, сидели на подоконниках и готовились к семинарам. Инна заметила Таньку первая. Та шла по коридору в коротковатом форменном платье, черные волосы обрамляли ее нежное лицо. Инна залюбовалась и не сразу заметила, что рядом с девушкой идет молодой человек с выражением болезненного высокомерия на лице. Молодой человек чтото выговаривал Тане, отчего та кусала губы и заливалась краской. Инна хотела уже крикнуть «Танечка!», но он грубо схватил девушку за руку и повернул к себе, продолжая внушение. Таня поникла и молча слушала. Инна подошла ближе.

– Я же просил, – донесся возмущенный голос парня, – предупреждай, что будет в контрольной. Мне теперь что делать? Мне четверка светит. Какой мехмат? Мы же договорились: общаемся, пока ты мне помогаешь.

– Петя, но мы так не договаривались, зачем ты… – Таня покорно страдала. – Я сама не знала, что будет тригонометрия.

Петя выругался и пошел прочь.

Таня кинулась за ним, но тут перед ней появилась Инна.

– Танечка, дорогая, как я рада тебя видеть! – Доктор обняла девушку.

Та между тем провожала молодого человека глазами побитой собаки и встрече явно не обрадовалась.

– Кто этот мальчик? Почему он так с тобой разговаривает? – спросила Инна.

– Да неважно, вы надолго приехали? – Танька попыталась изобразить веселую девчонку из шахунского двора.

– Сегодня уезжаю. Таня, я все слышала. Почему ты ему позволяешь так с тобой обращаться? Он вообще кто?

– Это Петя, мой друг, – уклончиво ответила Танька.

– Друзья так себя не ведут. Прости, что спрашиваю, но я за тебя в какомто смысле отвечаю. Он твой парень?

Танька раздраженно пожала плечами.

– Это мое дело.

Инна испытующе ее разглядывала. Отличница, умница, красавица. Но чтото неуловимо изменилось. И это было явно связано с Петей.

– Таня, – тихо сказала доктор, – любовь не страдание, а радость. Если радости нет, это нечто другое. Очень далекое от любви.

– Да вы же ничего не знаете! – вскинулась Танька. – Вы понимаете, как это – быть все время одной? Петя меня любит. Я ему нужна. И он мне нужен. Люди разные, а вы всех под одну гребенку… И не лезьте ко мне с советами.

Она вырвала руку и убежала. Инна медленно пошла к выходу. Ей и в голову не пришло сердиться на Таню. От матери, главного человека в жизни, девочка ничего, кроме ненависти, не видела. Откуда бы у нее взяться представлениям о любви! Иннина любимая пациентка не имела никакого естественного иммунитета против зла. Она вполне могла впустить в свою жизнь человека, глубоко ее недостойного.

Если бы все это Инна высказала Таньке, та бы искренне удивилась. Петя умный, образованный, куда умнее ее – в этом она была уверена. Возможно, он не любил ее так, как ей хотелось, но это лишь значило, что она просто пока недостойна его. Она должна стать лучше и окружить Петю еще большей заботой. Странным образом она понимала любовь именно так: страдание, унижение, боль и неизбывная вина. Любовь надо «зарабатывать». Возлюбленному же достаточно просто быть.

В том же феврале в Танькиной жизни произошло еще одно важное событие. В интернате появился новый семинар по теории алгоритмов и вычислительных систем. Вел его Андрей Марков, которого учителя с придыханием именовали «звездой русской кибернетики». Тема алгоритмов стала модной. Электронновычислительные машины и их возможности давно перестали быть легендой, но до того, чтобы войти в обиход, им было еще далеко. В МГУ ЭВМ, и не одна, уже работали. Поначалу на семинар записался чуть ли не весь класс. Однако вскоре выяснилось, что заниматься у Маркова могут далеко не все.

Андрей Андреевич, высокий, худой как жердь, с впалыми глазами и щеками, имел вид такой, будто месяц ничего не ел. Иногда Танька думала, что так оно и было: земных радостей для Маркова практически не существовало. Учителем он был ужасным. В начале каждого занятия Андрей Андреич торопливо бросал в аудиторию несколько довольно несуразных реплик о теории и тут же переходил к практике. Задачи следовали одна за другой. Его мелок летал по доске с бешеной скоростью. Он проглатывал огромные куски объяснений, большая часть которых казалась ему очевидной, а значит, ненужной. Ученики путались, переспрашивали и быстро теряли логику. Только Танька чувствовала себя как рыба в воде. Скорость ее мышления идеально совпадала с темпом, заданным Марковым. На уроках она давно привыкла смиренно помалкивать, в сотый раз выслушивая повторения учителя. Зато у Маркова смиряться было не с чем. Они думали с одинаковой быстротой.

Через неделю на семинаре осталось два ученика – Танька и Петя. Последний не уходил только потому, что Танька вечерами тратила долгие часы на объяснения. Но в конце марта взбунтовался и Петя. Он требовал, чтобы подруга бросила «эту хрень» вместе с ним, но всегда послушная Танька неожиданно уперлась.

Профессор мехмата Марков возглавлял кафедру математической логики в МГУ, а кроме того, заведовал лабораторией в Вычислительном центре Академии наук. На интернат времени у него оставалось мало. Час в неделю, да и то не всегда. Каждый раз он приносил стопку замусоленных страничек с кибернетическими задачками, прошедшими через сотни студенческих рук. Большую часть задачек Танька после семинара забирала с собой и самозабвенно решала всю следующую неделю. Андрей Андреич ее не то чтобы хвалил, но вскоре стал воспринимать как коллегу. Палочки, элементы, буквы А и В, машины с конечным числом состояний, детерминированная и недетерминированная машина Тьюринга – все это Танька усвоила за пару занятий. Дальше начались головокружительные ментальные операции. Это был тот уровень абстракции, которого она ждала от математики. Заканчивая в мае последний семинар, Андрей Андреич выдал ей пачку задач.

– Это вам на лето. Вы же на мехмат собираетесь?

Танька горячо закивала головой.

– Ну, вам больше и некуда. Поступите легко. Это понятно. В сентябре найдите меня на кафедре. Принесите ваши решения. Я подобрал задачки посложнее, чтобы вы не скучали. Такая голова, как у вас, мало кому дана. Надеюсь, вы понимаете свою ответственность.

Танька покраснела. Впервые в жизни ее похвалил настоящий ученый. В июне сдали экзамены. Танька получила золотую медаль. Петя вышел на крепкие четверки. Только по математике у него было пять: на экзамене Танька решила его вариант раньше своего, и Петя с гордостью сдал ответы первым. После этого он неделю злился и по мелочам ругал Таньку. Она все понимала: дома у Пети шла битва титанов. Юлия Захаровна, последние два года боровшаяся за мехмат, внезапно изменила точку зрения и теперь отстаивала вариант МАРХИ. Она имела основания полагать, что успехи в математике Пете обеспечивает «эта простая девочка», а в МАРХИ за успеваемость сына будет отвечать лично папа. Отец же, напротив, теперь сражался за победу мехмата. Он видел, что Петя в МАРХИ не пройдет, а если и пройдет, то не потянет. Для поступления надо было «напрячь связи», а Великовскомустаршему претила мысль признаться в Петиной бездарности коллегам. Передача же сына Таньке на поруки не пугала: девочка влюблена, поможет, подскажет – ему нужна сильная женщина рядом.

Кончилось тем, что Петя выбрал сам – мехмат, и точка. Всетаки в Таньке он был уверен больше, чем в отце. К этому времени отношения в их паре окончательно определились. Петя упивался властью и демонстрировал свое превосходство. Танькина роль сводилась к обожанию. Изредка она решалась на невозможную дерзость – осторожно гладила Петю по щеке. Петя тут же брезгливо отворачивался. До сих пор они ни разу не поцеловались.

Как победительница олимпиад. Танька получила нужные рекомендации, и ее зачислили на мехмат без вступительных экзаменов. На этом все для нее закончилось. А Петю ждали экзамены. Но он коекак справился сам, набрав минимальный проходной балл.

Танька из общежития интерната перебралась в общежитие мехмата на Ломоносовском проспекте. В комнате было три койки, ее соседками оказались сестрыблизняшки Маша и Лена из Барнаула. Девочки были застенчивые и пугливые. Москва давила их своей огромностью. Обе жили в строгом треугольнике «лекции – библиотека – общага». Таньке, напротив, хотелось гулять по старой Москве, которую она совсем не знала, сходить, наконец, во МХАТ, а может, и в Большой. Она рассчитывала, что гулять будет с Петей. Но тот сразу заявил, что времени у него нет и вообще он не экскурсовод для провинциальных барышень. Танька проглотила и эту обиду.

Ее сосредоточенность на возлюбленном давно отдалила ее от сокурсников. Былая общительность исчезла. После лекций и семинаров, когда Петр отправлялся домой, Танька, у которой темнело в глазах от вида исчезающего в метро возлюбленного, шла прямиком в читальный зал и работала до закрытия. Тоску можно было утишить только занятиями.

Такой режим быстро дал свои плоды. Уже в конце сентября однокурсники знали, что высокая и красивая девушка со странной фамилией Белоиван в математике может всё. На мехмате учились в основном парни. Лохматые, не очень опрятные гении, съехавшиеся со всего Союза. По рукам ходили затертые самиздатовские копии переводов некоего Джона Толкиена. Серьезные очкастые мальчики, обсуждавшие эльфов и гоблинов, Таньку смешили. Девочки и вовсе ее не интересовали. Поглощенные учебой, стеснительные и неловкие, одетые с серое и коричневое, они держались стайками и всего боялись. Но одинокой Таня себя не чувствовала. Ее Петя, неуловимый, ускользающий, капризный Петя поглощал все ее мысли.

Раза два в неделю она ходила на кафедру матлогики к Маркову, который познакомил ее со своим аспирантом Сашей Молодилиным. Они вместе осваивали теорию вычислительных систем. Петя в этом не участвовал. Но Таня любила свои алгоритмы так сильно, что готова была жертвовать даже Петей. После занятий Марков убегал по делам, а Саша шел провожать ее до общаги, по дороге приглашал в пельменную и угощал порцией вкуснейших «останкинских». Говорили, конечно, о математике. Для Тани Саша стал частью той большой науки, в которую она хотела попасть. Он был на пять лет старше ее. Они быстро перешли на «ты», и оказалось, что дистанция между первокурсницей с Волги и столичным аспирантом может быть совсем не так велика, как она опасалась.

Между тем с Петей творилось чтото странное. Танька все чаще ловила его на вранье. Он врал ей, врал однокурсникам, врал преподавателям. Математику почти забросил. Интернат открывал своим ученикам математику, которую не проходили в обычных школах. Многое из того, что изучали на первом курсе мехмата, они уже знали. По крайней мере, Таня знала. Но Петина голова работала подругому. Воспоминания о пройденном становились все более смутными, а новые темы он как будто и вовсе отказывался воспринимать. Их занятия, которые раньше так радовали Таню, все чаще превращались в кошмар. Как только обнаруживалось, что Петя чегото не понимает, он обвинял подругу в желании его унизить. Таня терялась, пыталась объяснять проще, но кончалось все тем, что Петя делал оскорбленное лицо и уезжал домой. Сам он утверждал, что третий год постоянно помогает ей, ведь, кроме него, она никому не нужна. Его, говорил он, коробит ее неблагодарность. Таня не понимала, что с ним происходит.

Откуда ни возьмись, у Пети появилось множество знакомых с гуманитарных факультетов. Теперь в перерывах между лекциями его окружала весело щебечущая толпа юных филологинь и искусствоведок. Они забегали на мехмат, чтобы проконсультироваться с ним или просто поболтать. Петя принимал это как должное. Таня слышала – между собой филологини называют его выдающимся математиком.

– С чего ты взяла, что Петя отличник? – спросила она както у особенно восторженной его поклонницы.

Та удивленно пожала плечами:

– Да все это знают. Он же колмогоровский интернат окончил с золотой медалью. В девятом классе уже всю математику мехмата знал и задачи решал, как семечки щелкал.

Девица усмехнулась и добавила:

– А ты что, ревнуешь? Или завидуешь?

Таня потеряла дар речи: Петя не просто врал, он рассказывал подругам ее собственную биографию. Поймать его на вранье они все равно не могли.

Танины очевидные математические успехи вызывали у ее возлюбленного такую злую ревность, что она давно перестала сообщать ему о пятерках. Больше всего он раздражался, когда ктото просил Таню помочь с заданием.

– Давай посмотрю, – говорил он и выдергивал тетрадь из рук просителя.

Мельком посмотрев задачу, Петя объявлял, что она интересная, но несложная. Дальше следовали мучительные попытки ее решить, неизменно заканчивавшиеся утверждением, что в условии допущена ошибка. Он величественно удалялся, утаскивая с собой и Таню, у которой решение вертелось на языке. Очень скоро ответ на задачку, кто есть кто в паре Белоиван – Великовский, знал весь курс. На Петю смотрели с насмешкой. Его бахвальство высмеивали, а Таню уважали и жалели. Ее больной взгляд, вечно устремленный на Петю, видели все.

– Белоиван, пожалуйста, садитесь отдельно от Великовского, – однажды потребовала Нина Ивановна, доцент кафедры матана. – Он у вас списывает и, кажется, даже не понимает, что списывает.

Петя вскочил с видом оскорбленной невинности:

– Вы не так поняли! Это я Тане помогаю. Что плохого в том, чтобы помочь девушке? Она издалека, из обычной школы. Ей трудно в Москве…

Таня не верила своим ушам. Но Петя держался так уверенно, пылал таким благородным негодованием, что все на секунду опешили.

– Да ладно врать, Великовский, – нашлась староста курса Аня Кремер. – Ты – и порядочный человек? Не смеши.

– Так, Кремер, без оскорблений, – оборвала перепалку преподавательница. – Таня, сядьте вот здесь, передо мной. И давайте вернемся к нашим баранам…

Таня, сгорая от стыда, пересела. Вроде бы порядок восстановился. Внезапно Петя фыркнул, схватил тетради и сумку и тоже пересел – к Тане.

– Это что такое? – нахмурилась Нина Ивановна. – Я вам не разрешала сюда садиться. Вернитесь на свое место.

Петя встал, гордо закинув голову, и вышел из аудитории.

– Он у вас всегда такой? – изумилась преподавательница.

– Он у нас вообще странный, – послышался чейто голос.

– Да какой странный? Давай без эвфемизмов. Придурок конченый, – отозвался другой. – Танька за него пашет, а он только издевается над ней.

– Таня, чего вы этим добьетесь? – спросила Нина Ивановна. – Математика – жестокая наука. Или есть, или нет. У вас точно есть. А Великовский… Это, конечно, первый курс, но мне кажется, он не тянет.

– Это не так, – горячо вступилась за Петю Таня, – он талантливый. Вы его не знаете.

Нина Ивановна покачала головой, и занятие продолжилось. Возможно, любая другая девушка давно уже порвала бы с Петей. Но не Таня. Я никому не интересная провинциалка – это убеждение постепенно овладевало ею. Она старалась не обращать внимания на окружавших Петю девчонок, уговаривала себя, что должна быть выше этого, что не опустится до ревности. Но неизменно страдала, видя, как после лекций он отправляется кудато в компании гуманитарных подруг. Таня глотала обиду и шла в библиотеку. Математика попрежнему оставалась ее убежищем.

В конце декабря Евгений Робертович через Петю передал Тане приглашение провести новогодние праздники на семейной даче в Кратове. По традиции туда съезжались его коллеги по Моспроекту. Это ставило ребром вопросы о подарках, платье и макияже. Никакого представления о первом, втором и третьем у Тани не было. Зато теперь у нее были деньги. Мать, которую она не видела уже третий год, аккуратно переводила ей десять рублей в месяц. А повышенная стипендия делала ее и вовсе богачкой. Из нарядов, некогда купленных в Горьком, Таня давно выросла. Перспектива похода по магазинам пугала. Она знала: главный московский магазин – это ГУМ. Таня впервые отправилась на Красную площадь. За два с половиной года в Москве она сумела немного освоить только два района – ФилиДавыдково, где на Кременчугской улице стоял колмогоровский интернат, и окрестности МГУ. Ездила с классом на экскурсии по Москве – вот и всё.

Она давно уже жила в какомто душевном полумраке. Больная любовь второй год держала ее за горло, не давая глубоко вдохнуть и сно ва радоваться простым вещам. Приглашение Великовскогостаршего заставило ее встряхнуться. Дача, елка, гости, большой семейный стол – все это была какаято фантастическая, почти невероятная жизнь. И Таня отправилась в центр.

Был уже вечер, темнело. С неба сыпался легкий, пушистый снег. Столица, обычно мрачная и плохо освещенная по вечерам, светилась гирляндами. Москвичи тоже как будто выглядели повеселей. Таня миновала колонны библиотеки Ленина, Манеж и вышла к вечному огню. Над головой сияли звезды кремлевских башен. Огромные здания музея Ленина и гостиницы «Москва» заставляли выпрямить спину. Таня вышла на Красную площадь, не замечая, как улыбается. Дошла до середины, где черепаший горб брусчатки начинал клониться к собору Василия Блаженного, и долго крутилась на месте, вглядываясь в здания, стены и башни, которые до сих пор видела только на картинках.

– Таня, привет! Вот не ожидал…

Запыхавшийся Саша Молодилин стоял рядом и счастливо улыбался.

– Ты тоже за подарками? – Таня обрадовалась. – Меня вот в гости пригласили, а платья нет. – Уточнять, кто ее пригласил, она не стала.

– Могу выступить группой поддержки, – предложил Саша. – Правда, я в платьях ничего не понимаю…

Следующие четыре часа они носились по роскошным линиям ГУМа, лавируя между очередями. Занимали место в одном отделе и бежали в следующий. Чудовищная мода восьмидесятых годов предлагала девушкам рукава «летучая мышь» и блузки с люрексом. Таня все это отмела. Молодилин носил в примерочные груды блестящих, искрящих от синтетического электричества тряпок, но Таня отказывалась от всего. В конце концов она остановилась на бледнобежевом платье в пол из тонкой шерсти с легким цветочным с рисунком. На бирке значилось гордое «мейд ин Франс». Они купили знаменитое гумовское мороженое и без сил упали на скамейку. Едва отдышавшись, Саша вдруг протянул Тане руку. Она ахнула. На Сашиной ладони лежала серебряная цепочка с кулоном из янтаря.

– Я не возьму, это дорого, – полепетала Таня.

Саша молча завернул кулон и опустил ей в сумку. На улице падал тихий снег и призывно горели огни кафе.

– Зайдем? – спросил Саша.

Таня в кафе не бывала ни разу. В Шахунье они просто отсутствовали. А в Горьком и Москве она про них и не думала. Столовые и захудалые пельменные – этим ограничивались ее знания об общепите.

– Гуляем! – заявил Саша, и они отправились прожигать жизнь.

– Жаль, что тебя уже пригласили в гости, – сказал Молодилин, когда Таня устроилась на мягком диване кафе и испуганно оглядывала белые скатерти на столах и строгих официантов в форме. – Я тебя хотел позвать к нам домой. Мама будет и пара друзей. Да и Андрей Андреевич каждый Новый год собирает у себя компанию.

Таня развела руками. Вечер казался ей удивительным. Было легко и спокойно. Тревожил только грядущий визит к Пете.

– Ты прости, но я догадываюсь, к кому ты пойдешь, – помолчав, сказал Саша. – Это, конечно, не мое дело, но я видел, как он с тобой разговаривает. Понимаешь, он тебя недостоин.

Усталая Таня почти не слушала Сашу, но, когда до нее дошел смысл его слов, гневно подняла глаза.

– Ты ничего обо мне не знаешь! – задохнулась она. – Не смей лезть в мою жизнь!

Она встала и, прихватив сумки, вышла на улицу. Вечер был испорчен.

– Я тебя провожу до метро? – как всегда с надеждой в голосе, спросила Таня у Великовского, выходя с последней пары днем 31 декабря.

С утра у Пети было хорошее настроение. Они болтали и перекидывались записочками на истории КПСС, которую Петя за предмет не считал. Однако в перерыве на него налетели две назойливые филологини и кудато утащили. Он вернулся с сияющим лицом именинника. Всю вторую пару Петя почти не обращал на Таню внимания.

– Не надо. Я сейчас не в метро. Надо коекого проконсультировать по одной теме.

Консультировать Петя мог по чему угодно, но только не по математике. Его путь с мехмата домой теперь часто лежал через гуманитарный корпус.

– Зачем ты на филфак ходишь? – не сдержавшись, заговорила Таня. – Я все понимаю, но у нас же сессия. У тебя по матану долги, по линейной алгебре…

– У меня долги, потому что ты не удосужилась мне помочь! – оборвал ее Петя.

Однажды она действительно не смогла с ним заниматься – торопилась на кафедру к Маркову. Петя не упускал случая напомнить ей об этом.

– Я же давно тебя просил не бегать к Маркову! – кипятился Петя. – Это не я, а ты тратишь время впустую. Ты что, действительно считаешь, что найдешь работу в Москве после универа? Что Марков тебя на кафедре оставит? Ты провинциальная дурочка. Будешь в своей Шахунье школьной училкой. Хорошо, если куда подальше не пошлют. Я же понимаю, почему ты в меня вцепилась. Мечтаешь, что я помогу в Москве остаться. Так вот не рассчитывай! Ты мне надоела. Надоела, надоела!

Таня побледнела. Она схватила его за руку, но он с силой оттолкнул ее.

– Петя, ты что? На что я рассчитываю? Ты с ума сошел! – пролепетала Таня.

– Не надо за мой счет делать карьеру! – продолжал визжать Петя, наступая на нее. – Я для тебя невыгодный жених, запомни. Получше девушки есть.

Внезапно чьято рука перехватила Петино запястье. Между ним и Таней возник Саша Молодилин.

– Не смей так с ней разговаривать, – грозно прошептал он Пете в лицо.

Парни с курса тоже подошли ближе, окружая Петю мрачной толпой. Он оглянулся вокруг. На лице его мелькнул страх.

– Все нормально, ребята. Небольшое недоразумение…

– Таня не ЭВМ, чтобы за тебя домашку делать. Ты думаешь, никто не видит, как она за двоих пашет? – сказал Гриша Солодовников.

– Ты на мехмате только потому, что она тебе помогает, – добавил Красовский.

– Немедленно извинись, – потребовал Саша.

Петя затравленно озирался.

– Ладно, Таня, я не прав. Извини, пожалуйста…

Саша отпустил его руку. Петя тут же отскочил в сторону.

– Вы не поняли, я просто…

– Иди отсюда, мудила, – мрачно процедил Красовский, – достал уже.

Петя подхватил сумку и побежал к лестнице.

– Я вам еще покажу! – вдруг взвизгнул он с другого конца коридора.

– Тань, что ты с ним мучаешься? – Гриша хлопнул ее по плечу. – Он же тебе в подметки не годится…

– Отстаньте от меня! – Таня почти плакала. – Что вы заладили…

Она побежала следом за Петей, но Молодилин догнал ее.

– Таня, я за тобой пришел. Марков просит зайти. У него важный разговор.

На кафедре было шумно. Математики праздновали Новый год. Марков подхватил Таню и вывел на середину комнаты.

– Так, господа, прошу внимания! – крикнул он, перекрывая общий гомон. – Многие из вас уже знакомы с Татьяной Белоиван. Это сокровище я откопал в колмогоровском интернате. Вот, полюбуйтесь.

Таня смущенно оглядывала тех, кого считала богами.

– Эта красавица еще и блестящий математик, – продолжал Марков, – я сам таким был в ее возрасте. Но сравните меня, старого и облезлого, с этим юным созданием. Таня лучше. Разве нет? Кто посмеет возражать завкафедрой?

Вокруг захохотали и захлопали. Представление состоялось.

– Ребята, я это все к тому, что хочу взять Таню в Вычислительный центр, – продолжал Марков. – Программы она уже пишет. Таня, обещаю, лекциям это не помешает, мы не будем тебя слишком нагружать. Что скажешь?

– Конечно, – пробормотала Таня, – я согласна.

– Ну и отлично! Так выпьем же за нашу новую коллегу, товарищи!

В общагу Таня вернулась лишь к пяти вечера. Голова кружилась от вина, праздника и неожиданно свалившейся работы мечты. Все складывалось слишком хорошо. Однако мысли о Пете не давали покоя. Сегодня его прилюдно унизили – таких вещей Петя не прощал. Таня знала, что его обида падет на ее голову. Она так ждала этого вечера на даче. Новое платье одобрили соседки. Подарки и огромный торт она купила. Но теперь праздник отменяется. Заявиться в гости к оскорбленному Пете невозможно.

Таня пошла на кухню ставить чайник. Общага опустела. Студенты разъехались по домам. Гдето на другом этаже играла музыка. За окном темнело, на небе вспыхивали первые звезды. По заснеженной улице спешили прохожие. Только ей можно было не спешить. Ее праздник уже закончился.

– Белоиван, есть такая? – вдруг раздалось из коридора.

Таня вышла из кухни.

– Тебя на вахте спрашивают, – сказала незнакомая девочка и тут же убежала.

Таня спустилась на первый этаж, где на столе вахтерши Раисы Петровны стоял телефон.

– Белоиван? Звонят тебе, давно уже ждут, – Раиса Петровна протягивала трубку, игриво подмигивая, – мужчина в годах. Авторитетный такой.

– Алло. Кто это? – спросила Таня.

– Это Евгений Робертович, если помните такого. Имею честь быть отцом вашего коллеги Петра. – Вальяжный голос архитектора струился в трубке, точно мальвазия, густо и сладко. – Танечка, я надеюсь, мой отпрыск передал вам наше приглашение. Ждем вас сегодня на даче. Только, ради бога, не отказывайтесь! Наш Петр Евгеньич совершенно не умеет вести себя с женщинами. Это наше упущение. Будем над этим работать. Я вас приглашаю лично. От себя. Я, видите ли, эстет. Теперь это звучит почти ругательно, а что делать? Но тем не менее мне было бы очень приятно видеть за нашим скромным столом такую прекрасную девушку. Могу ли я надеяться?

Таня растерялась и обрадовалась.

– Евгений Робертович, рада слышать. Я с удовольствием приду. Спасибо.

– Ну и слава богу. Камень с души! – воскликнул Великовскийстарший. – А то, знаете, мой оболтус сегодня пришел с лекций какойто странный. Я подумал, грешным делом, что он имел глупость с вами поссориться. Надо бы, думаю, лично засвидетельствовать вам свое почтение. Рад, что вы столь любезны. Со своей стороны гарантирую прием по первому разряду. Накормим, напоим, обогреем. Да и мне постариковски будет приятно. Если серьезно, Танечка, хочу вас познакомить с интересными людьми.

Таня, сияя, кинулась к себе. В метро и на Казанском вокзале, откуда шла электричка на Кратово, царила предпраздничная суета: цветы, коробки с тортами, звенящие бутылками сумки. Таня, никогда прежде не принимавшая участия в новогодней лихорадке, улыбалась толкотне и чувствовала себя частью всемирного праздничного заговора. В Кратове ее обступила неожиданная тишина. Она шла через сосновый бор, где под кронами сосен высились огромные дачи. Почти везде горели гирлянды, в палисадниках стояли наряженные елки, бегали дети. Мимо проезжали черные крокодилы «Волг». Это была другая жизнь, не имеющая ничего общего с усталой сплоченностью рядовых семей на тридцати квадратных метрах жилой площади. Таня крепче перехватила подол французского платья и решительно направилась по адресу.

Дом Великовских стоял недалеко от станции. У ворот ее встретили Евгений Робертович и Петя. В глубине двора большими арочными окнами мерцала дача. Петя был холоден, старший Великовский – само радушие.

– Наконецто! – басил он, распахивая калитку. – Мы уж думали, что вас поймали по дороге враги. Проходите. Петя, возьми у дамы сумку. Чего вы накупили, наивный вы человек! Дома всего полно!

В коридоре на стульях и тумбочках лежали горы шуб и пальто. Из комнат доносилась музыка. Таня сняла куртку и оправила платье, у зеркала быстро забрала заколкой растрепавшиеся волосы, открыв шею и плечи.

– Королева, как, впрочем, я и ожидал, – негромко заметил Евгений Робертович. – Петя, помоему, тебе на редкость повезло с подругой.

Петя нервно дернул плечом.

– Господа! – возгласил Великовскийстарший, входя в тесный от гостей зал. – Хочу вам представить однокурсницу моего сына, прекрасную девушку и отличницу мехмата МГУ Татьяну Белоиван. Прошу любить и жаловать!

Комната была полна корифеев столичной архитектуры. Профессора, академики и руководители мастерских Моспроекта встретили Таню как истинные знатоки золотого сечения. Высокая, стройная девушка со слегка раскосыми монгольскими глазами и высоко убранными черными локонами вызвала одобрительный гул. Несколько почтенных мэтров куртуазно поцеловали ей руку, называя свои имена, которые, как понимала Таня, будут значиться на мемориальных досках и украшать учебники. Ее окружили, закидали вопросами. Она искала в толпе Петю, но его не было видно.

За огромным овальным столом ей досталось место между хозяином и Петей. Стол ломился. Красная и черная икра, балыки, колбасы, причудливые салаты и закуски – всего было попантагрюэлевски много. Звенели приборы, в бокалы лилось вино и дорогие коньяки. Мэтры поднимали пышные тосты, шутили, обсуждали какието проекты, пока не принялись дружно ругать новую станцию метро.

– Господа! – Хозяин постучал вилкой по своему бокалу, прося тишины. – Я, так сказать, пользуясь случаем, хочу прервать ваш новогодний худсовет. Предлагаю выпить за наших математиковотличников. Честно скажу, я очень сомневался, что сын потянет учебу на мехмате. Всетаки математика – это вам не домики рисовать. Но должен признать – был не прав. Сын меня скромно уведомляет о пятерках. И я его понимаю. Когда ты учишься рядом с такой красавицей, ничего не остается, как быть отличником. За Петю и Таню!

Таня покосилась на друга: Петя отличник? Впереди была первая сессия, и Таня всерьез опасалась, сможет ли он сдать хотя бы на тройки. Последние месяцы Петя все чаще скрывал неудачи в учебе за откровенным враньем. Но она полагала, что он распускает перья лишь перед гуманитарными подружками. Оказывается, он врал и родителям. Петя гордо улыбался и сдержанно принимал общие поздравления.

Никакого возмущения Таня не испытывала. Только жалость и сострадание. Математический ум порождал особое свойство сознания, где мир чисел и абстрактных понятий обретал плоть, вес и значение. Среди Петиных достоинств математический ум отсутствовал. Таня уже догадывалась, что научить Петю она ничему не способна. Его разум был устроен подругому. Она только видела, что ее друг, сознательно или нет, выбрал путь имитации математического мышления для тех, кто к математике не имел отношения. Все это погружало Таню в математическое одиночество, которое она так мечтала разделить с Петей.

– Таня, Петр! – через стол позвал лохматый бородач, чейто аспирант. – Вы с сопроматом знакомы? У нас проблема с расчетами в проекте. Не поможете?

– Ага, наши математики уже нарасхват! – довольно заметил Евгений Робертович. – Дима, давай завтра о делах. Сегодня гуляем!

Дима тут же извинился, но Петя уже взял след.

– Дим, конечно, поможем! – Его лицо изобразило деловитую любезность. – Буду рад. Не думаю, что ваш сопромат сложнее нашего матана.

Таня в общих чертах имела представление о сопромате еще со времен своей болезни в Горьком: учебник по этому предмету оказался в школьной библиотеке. Логика сопромата сильно отличалась от обычной математики. И она сомневалась, что Петя с ходу сможет разобраться в расчетах.

– Скажите свой телефон, я вам после праздников позвоню, – негромко сказала она Диме.

– Триста двадцать четыре – тридцать шесть – ноль девять, – с готовностью выпалил тот. – Вы не запомните. Я вам напишу.

– Все в порядке, запомнила, – улыбнулась Таня.

– Правда? Номер сложный, его никто не запоминает…

– Ничего сложного. Квадрат восемнадцати, квадрат шести, квадрат трех, – пробормотала Таня.

– Ничего себе, – воскликнул Евгений Робертович, – квадрат восемнадцати! Коллеги, мне интересно, ктото из вас помнит, сколько будет восемнадцать в квадрате?

Все взоры обратились на Таню. Снова посыпались комплименты и тосты.

– Петь, теперь ты блесни! – Евгений Робертович завелся и желал продолжать. – Нука скажи нам, невеждамархитекторам, сколько будет квадрат девятнадцати?

– Триста шестьдесят один, – прошептала Таня.

– Не подсказывать! – засмеялся хозяин.

– Ну, дело в том, – вальяжно откинулся на стуле Петя, – что значения таких выражений содержатся в справочниках и считать их, а уж тем более запоминать бессмысленно. Я бы сказал, для математика непрофессионально. Математика – это прежде всего логика, доказательство, а не простой счет.

– Незачет, сын! – возгласил отец. – Таня же помнит. А ты, выходит, нет. Я в юности слушал самого Щусева, так он десятки параметров в голове держал. Нормы прочности, коэффициенты запаса. Ни в какие справочники не лез.

– Ну, Таня это держит в памяти, потому что училась в глуши, – Петя снисходительно оглянулся на девушку, и та увидела, как в его глазах мелькнула ледяная мстительность. – Их там заставляли зубрить такие вещи. Но в Москве, конечно, никому это в голову не придет.

«Что он несет? Никто нас не заставлял!» Таня густо покраснела. Она не стеснялась своего происхождения, но Петя не упускал случая подчеркнуть ее провинциальность. Сейчас он явно перебарщивал, многие за столом понимающе хмыкнули. Первым нашелся лохматый Дима.

– Петь, да я сам из провинции, – засмеялся он. – Кстати, в моем родном Магнитогорске были просто изумительные учителя. А вы откуда, Таня?

– Она из Шахуньи. Рабочий поселок гдето под Горьким, кажется. – Петя ничего не замечал и не хотел терять общее внимание. – Тысяч двадцать жителей. Магнитогорск по сравнению с Шахуньей – это столица мира.

– Какое красивое название – Шахунья! Чтото восточное? Шах? Падишах? – Дима был явно на стороне Тани.

– Нет, как ни странно, – отозвалась Таня. – Есть две версии. По одной название идет от древнерусского слова «шах» – обман, коварство. Шахунья – значит обманщица. Там речка, у которой русло все время менялось. Вот ее называли обманщицей. По другой версии все тоже от реки пошло. Вроде как она такая узкая, что ее можно перешагнуть.

– Эй, коллеги, уже без минуты двенадцать! Давайтека наполним бокалы! – внезапно закричали с другого конца стола.

Все зашумели, задвигали стульями, вставая. Ктото включил телевизор, и сквозь гомон и смех раздались веские удары курантов. Начинался 1988 год.

Застолье длилось до утра. Молодежь танцевала, потом пошли гулять по Кратову, а потом, уже на рассвете, все заснули на полу и раскладушках. Встали только к полудню. Чтобы проветриться, решили сходить в лес на лыжах. Таню переодели в какието спортивные штаны и вручили старенькие лыжи Юлии Захаровны. День выдался солнечным. Долго со смехом и шуточками шли по лесу. Лыжню под соснами почти не замело, лыжи катились легко и весело. Таня смеялась вместе со всеми, но на душе было тяжело. Петя, кажется, до сих пор не мог простить ей вчерашней истории с квадратами. Впрочем, она давно уже отказалась от попыток понять причины его обид.

Когда вернулись на дачу, уже сгустились быстрые зимние сумерки. В гостиной горел камин, на столе ждал горячий чай. Таня, которой все в этом доме казалось необыкновенно уютным, уселась перед огнем и жадно ловила волны жара. Хозяева и гости были изрядно утомлены, многие разъехались по домам. Оставшиеся, как выражался Евгений Робертович, играли в тихие игры. Все разбрелись по комнатам и вели неторопливые разговоры. Петя Таню избегал, ничего из того, что она намечтала себе вчера по дороге в Кратово, так и не сбылось. Она взяла чашку с чаем и вернулась к огню. Лохматый Дима подсел к ней и предложил посмотреть расчеты для проекта. Таня согласилась: математика оставалась почти единственной территорией, где она чувствовала себя уверенной и защищенной. Любая попытка выйти за флажки, как в случае с ее любовью к Пете, грозила только страданиями.

Дима принес толстую тетрадку и принялся объяснять задачу. Таня быстро уловила суть и предложила вариант решения, который сильно ускорял расчет. Тут появился Петя.

– Дим, я думаю, не надо морочиться, можно просто взять калькулятор, – вторгся он в ее рассуждения.

– Дай дослушать, Таня интересный ход придумала, – раздраженно отозвался Дима.

Петя пожал плечами, сходил за калькулятором и принялся вычислять, объявив, что его ответ будет точнее. Дима с Таней между тем быстро набрасывали на бумажке новое решение. Через пять минут ответ был получен. Петя же только начал считать. Дима в знак благодарности предложил сводить Таню на выставку в Музей архитектуры. Ей было неловко, что Петю он не позвал, и она уклончиво ответила, что подумает.

В доме зажгли свет. Сумерки за окном перешли в ночную тьму. Напротив гостиной располагался кабинет хозяина дома, где Таня еще вчера заметила огромные шкафы с книгами. Она хотела зайти, но сквозь приоткрытую дверь до нее донесся голос пожилого профессора Саркисяна.

– Слушай, Жень, – закряхтел Арам Георгиевич, – я вчера не хотел говорить. Новый год, праздник, зачем портить? Но сегодня подумал и решил, надо сказать. Понимаешь, брат моей жены на мехмате работает, Коля Сергеев (Таня поняла, что речь идет о профессоре, который вел у них семинар по аналитической геометрии). Вы не знакомы, а он мужик хороший, умница, порядочный. Так вот я както упомянул, что твой сын там учится на первом курсе. И знаешь, он Петьку вспомнил…

– Интересно, – неохотно отозвался Евгений Робертович.

– Спросить хочу: Петя тебе сказал, что он отличник?

– Да, а что? Ты не томи.

– А то, Женя, что Петя с трудом тянет. Коля говорит, на семинарах рядом с ним всегда красивая девушка сидит, все за него решает. Эта девушка звезда курса, талант. А Петя неизвестно как зимнюю сессию будет сдавать. Сам ни одной задачи у Коли не решил…

В кабинете повисла пауза.

– Ты, Женя, на меня не обижайся, я не со зла, – снова раздалось кряхтение старого Арама. – Мы все родители. Про моего оболтуса ты все знаешь. А у твоего вроде все было хорошо. И я радовался, Женя. Если другу хорошо, мне тоже хорошо. Но время идет… Помню, как ты мне жаловался: у сына характер портится, врет как дышит. Я его нечасто вижу, конечно. Но коечто замечаю. Он изменился. Вот хотел тебя предупредить.

– Арам, мы старые друзья, – с усилием выговорил Великовский, – я тебя прошу, не надо никому об этом говорить. Это мой сын. Я сам многое замечаю. Но не хочу верить. Спасибо, что сказал. Видимо, надо будет чтото делать. Не знаю что. Наши дети – наша боль.

– Тигран на Запад хочет, – отозвался Арам. – Пятую работу сменил. Нигде не уживается. Скандалы, какието письма за свободу, демонстрации. А по сути… Я же понимаю – не хочет работать. Придумал, что все перед ним виноваты. Страна, родители, школа. Ай, не хочу! Взрослый мужик, тянет из нас деньги, со второй женой развелся…

Таня отошла от двери и вернулась к камину. Петины странности для нее давно не были секретом. Но онато считала, что сама виновата в них. Она легла на мягкий ковер перед камином. То ли потому, что пламя источало нежный жар, то ли потому, что она просто выдохлась, но ей вдруг стало легче. Отныне Петя – это не только ее головная боль. Евгений Робертович как будто взял на себя часть ее тревоги. Привычная тоска уступила место усталости. Рядом с ней присел Дима. Заговорили про работу в Моспроекте, и она сама не заметила, как развеселилась. Быстро выяснилось, что Таня совсем не знает Москвы. Дима тут же объявил, что берет над ней шефство, и обещал обойти с ней все столичные красоты. На том и порешили.

Ближе к ночи Таня собралась домой, и веселая компания молодых архитекторов с Димой во главе уговорила ее ехать с ними на чьейто «Волге». Петя собрался было проводить ее до Москвы, но его закружили, заболтали, так что Таня лишь издали бросила ему взгляд сожаления.

Зимняя сессия пролетела быстро. Даже Петя с Таниной помощью выполз почти на все четверки. Иногда в общагу по очереди звонили Саша Молодилин и Дима Шамир, тот самый молодой архитектор. Они уже познакомились и часто выбирались гулять втроем. Звонил и Евгений Робертович, любезный и ласковый. Настоятельно звал в гости, посвойски, без церемоний. Тане это было неожиданно приятно. Петя тоже позвонил, но, узнав, что Таня вечером приглашена Димой в театр, както растерялся и положил трубку. Таня было расстроилась – она попрежнему любила Петю и скучала, – но привычное страдание потеряло свою остроту.

Занятия начались в середине февраля. Таня вернулась под сень альмаматер. Одиночества в огромном городе больше не существовало. Саша и Дима всегда были рядом, да и семья Великовских уже не пугала. Таня слегка отошла от парализующей сосредоточенности на Пете. Нежность оставалась, но теперь ей хотелось вернуть себе утраченное достоинство. Петя не сразу осознал произошедшую перемену. Первые дни он, как прежде, устраивал сцены и капризничал. Но Таня больше не впадала в тоску, не шла за ним по пятам, а лишь недоуменно поднимала брови и пожимала плечом. На лекциях она садилась отдельно, что вызвало бурную радость у однокурсников, которые старались занять место рядом с ней: сидеть с всезнающей Танькой считалось почетным. Однако Петя сообразил, что к чему, и стал настойчивее. Он занимал ей место и брался нести ее сумку, когда она тяжелела от учебников. Таня загадочно улыбалась в ответ на его непривычную любезность.

В первые дни семестра она заехала в Вычислительный центр на Ленинском проспекте. Ее быстро оформили на четверть ставки. Работа требовала присутствия только во время загрузки программ в ЭВМ. Сами программы можно было писать и в общаге. Времени это отнимало не много, зато прибавляло к стипендии еще тридцать рублей, и Таня чувствовала себя богачкой.

К концу зимы 1988 года в МГУ появилась новая тема для обсуждений – международные студенческие обмены. Говорили про какието секретные списки, согласно которым после летней сессии несколько счастливчиков отправятся в университеты США. За лето все должны были подтянуть английский, а с сентября приступить к полноценным занятиям. Народ волновался, предполагая, что в Штаты поедут «одни блатные», но Таня была так занята, что к слухам отнеслась с полным безразличием. Она впервые чувствовала себя в своей стихии. Большая, трудная математика распахнула перед ней двери. Гдето там, в глубине гулких залов, в сплетении математических лабиринтов, ее ждала последняя комната, в которой хранилось еще не ведомое знание.

Путь по дворцу математики пролегал через теорию вычислительных систем. Увлечение программированием для Тани осталось в прошлом. Теперь ее интересовала сама теория алгоритмов. Она открыла для себя работы Курта Гёделя и, читая их, чувствовала волнение от красоты логических построений гениального австрийца.

К весне отношения с Петей как будто стали приближаться к идеалу. Капризы и резкость почти совсем исчезли, а во взглядах, которые Петя исподволь бросал на Таню, она замечала нечто напоминающее робость и страх расставания. Впрочем, она честно признавалась себе, что легко может принять желаемое за действительное. Филологические девушки попрежнему вились вокруг ее избранника, но теперь он общался с ними строго по делу. По крайней мере, так Тане казалось. Выбор между ее обществом и барышнями Петя неизменно делал в ее пользу.

Пару раз она по приглашению Евгения Робертовича отправлялась в старую квартиру в Гагаринском переулке, гордо шествуя под руку с Петей, как будто их связывала не ее больная влюбленность, а настоящие брачные узы. Мысль об узах так радовала ее, что она, опережая события, чувствовала себя замужем.

В конце февраля ее неожиданно вызвали к декану мехмата. В кабинете за длинным столом сидело несколько преподавателей.

– Белоиван, присаживайтесь, – приветливо обратился к ней декан. – Вот, любуюсь на ваши оценки. Очень вас коллеги хвалят.

– Спасибо. – Таня напряглась: она не помнила, чтобы когото из студентов вызывали в деканат, чтобы похвалить.

– Мы вот о чем думаем, Таня. – Декан оглядел присутствующих. – Хотим отправить вас в США в группе студенческого обмена. Как вам такая мысль?

Таня растерялась. Витавшие в воздухе всеобщие мечты о Западе были ей непонятны: математикой можно заниматься и здесь. Впрочем, в Штатах сильная кибернетическая школа. Это интересно.

– У вас как с английским? – поинтересовался завкафедрой аналитической геометрии Касымов.

– Нормально.

– У Белоиван с английским все обстоит не лучшим образом, – сурово заметила завкафедрой иностранных языков вредная старушка Зинаида Ефремовна Курц. – Да, у нее пятерка, она старательная, но лекции на языке не поймет. До этого далеко.

– Ну, когда еще те лекции начнутся, – миролюбиво отозвался декан. – У них же все лето языковая практика. С еето головой она заговорит к сентябрю как миленькая. Согласны, Белоиван?

Таня пожала плечами.

– Таня очень продвинулась в программировании, в теории алгоритмов, в матлогике, – заметил Марков, подмигнув Тане. – Работает у нас в ВЦ. Думаю, Таня достойно представит МГУ. Одна из самых талантливых студентов.

– Вот и хорошо, – подытожил декан. – Таня, это пока предварительные разговоры. Мы лишь подбираем кандидатуры. Пока не надо никому ничего рассказывать. В любом случае я очень рад.

Таня вышла из деканата и на вопросы однокурсников равнодушно отвечала, что ее вызывали уточнить анкетные данные. От нее отстали, а она забыла о разговоре уже на следующий день. И вспомнила только в разгар летней сессии, когда Петя гордо объявил всем, что единственный с мехмата летит в Вашингтон. Таню новость сразила. Не потому, что Петя, очевидно, занял ее место. Но потому, что учеба ее возлюбленному давалась все с большим трудом. В его отношении к МГУ стало проявляться странное высокомерие. Он на каждом углу говорил, что здешнюю программу освоил в интернате, что все это старо и мировая математика сейчас совсем другая. Такие заявления смущали разве что новичков. Однокурсники в ответ насмешливо пожимали плечами. Разоблачения Петя не боялся, просто перестав ходить на сложные семинары. На этом фоне его отъезд в Штаты выглядел некрасивой махинацией: Евгений Робертович подключил связи и выбил сыну место в группе обмена. Ребята с курса встретили новость с возмущением.

– Чего тебе там делать? – орал на Петю второй после Тани по успеваемости Юрка Ковальчук. – С твоим папой тебе эта математика вообще не нужна!

– Зависть – нехорошее чувство, ты в курсе? – бросал Петя. – Выбрали достойных и надежных. Ты, Юра, из Тюмени. Делаешь карьеру, можешь в Америке остаться. Таких никто никуда не пустит. А я точно вернусь. Вот и вся логика.

Времена были смутные, и логика в словах Пети действительно была. Сессию он сдал раньше всех, к экзаменам почти не готовился, но, к изумлению Тани, получил пятерки. И не успела Таня вдоволь настрадаться от предстоящего отъезда любимого, как любимый уехал.

Таня ждала, что будет мучиться от разлуки с Петей. Так и вышло. Длинные университетские коридоры, где теперь не маячила долговязая фигура Великовского, отзывались в ней острой болью. Но уже на следующий день после Петиного отъезда ее поймал забежавший в универ Шамир и потащил на премьеру «Бориса Годунова» на Таганке. Только что в Москву вернулся знаменитый Юрий Любимов, и спектакль, не дошедший до сцены шесть лет назад, прорвался к публике. Дима был так захвачен этими новостями, что Тане стало стыдно – мир на глазах менялся, а она жила в глупом любовном томлении. После спектакля они с Димой долго шли пешком с Таганки до Ломоносовского проспекта. Перестройка, Горбачев, осторожные намеки на возможность рыночных реформ – Дима объяснял Тане горизонты будущего. Тане все это казалось немножко нереальным, но увлекательным.

До общаги дошли, когда над Воробьевыми горами уже вовсю полыхал ранний июньский рассвет. Дима объявил, что будет воспитывать Таню в рыночном духе, и на этой бодрой ноте побежал к открывшемуся метро. А Таня предпочла вообще не ложиться – надо было готовиться к экзамену по матану.

Когда сессия осталась позади, она решила потратить лето на работу в ВЦ. Там у нее появился свой стол и время на ЭВМ. Марков давно понял, что программирование, которое Таня освоила стремительно, превратилось для девушки в рутину, и предложил ей самой выбрать тему. И Таня вместе с Сашей, писавшим диссертацию, утонула в институтской библиотеке. Теперь ее интерес полностью сосредоточился на Курте Гёделе, доказавшем в 1931 году две знаменитые теоремы о неполноте.

Гений из Австрии продемонстрировал, что кажущееся ослепительно ясным математическое знание не может достичь одновременно и полноты, и непротиворечивости. В любой математической теории, основанной на формальной арифметике, которая является разделом математической логики, в отличие от школьной арифметики, всегда можно сформулировать некое утверждение, которое будет истинно, но недоказуемо. Таким образом, или мы сумеем описать весь мир в математических терминах, утверждал Гёдель, но тогда это знание будет изобиловать необъяснимыми парадоксами, или будем стремиться к отсутствию противоречий, но тогда знание не будет полным.

Его первая теорема о неполноте гласит, что если арифметика непротиворечива, в ее основе лежит невыводимая формула, то есть нечто вроде веры в Бога. Даже самая простая арифметика работает только потому, что мы в нее верим, но доказать эту веру ее же, арифметики, методами невозможно.

Когда Таня осознала всю глубину этого утверждения, она в прямом смысле задохнулась от волнения. Математика, лежащая за гранью известных на сегодняшний день логических построений, – и есть та самая последняя грань познания, край освоенной человечеством ойкумены, за которым кроется таинственная тьма неведомого.

Однажды Молодилин показал ей старый журнал «Проблемы передачи информации» за 1973 год со статьей некоего Леонида Левина «Универсальные задачи перебора». Статья занимала всего несколько страниц и содержала много отсылок к работам, до сих пор Тане неизвестным. Она не поленилась, пошла в библиотеку и спустя неделю в общих чертах поняла, о чем речь. Левин показал, что существует класс задач, решаемых методом перебора, то есть поиском среди большого числа вариантов, и этот перебор является естественным методом их решения. Позже они получили название NPполных. То есть это задачи, решение которых легко проверить за относительно короткое, или так называемое полиномиальное, время, но трудно решить.

Решение задачи и проверка полученного решения суть две разные и в равной степени важные процедуры.

Фишка в том, что время и трудоемкость проверяющей процедуры может сильно отличаться от времени и трудоемкости самого процесса решения. Проверить решение иногда очень просто. А вот решить задачу алгоритмически, то есть найти точный пошаговый способ решения, который определен однозначно, завершается за конечное время и выдает правильный результат, может оказаться сложно. В 1930 году австриец Карл Менгер придумал знаменитую задачу коммивояжера, которая относится как раз к этому типу NPполных задач. Смысл задачи в том, что условный коммивояжер должен найти самый короткий маршрут между несколькими городами так, чтобы через каждый город он проезжал только один раз и в итоге вернулся в исходную точку. Если речь идет о трех – пяти городах, это проще простого. Но по мере увеличения числа городов решение будет усложняться в геометрической прогрессии. Для пятнадцати городов существует сорок три миллиарда маршрутов, а для восемнадцати их уже сто семьдесят семь триллионов. При этом, если решение уже найдено, проверить его корректность легко – достаточно убедиться, что все заданные точки пройдены по одному разу.

И вот тут математики приходят в отчаяние. Задачато примитивная! Но единственный возможный способ ее решения – старый добрый перебор. Слишком простой и слишком трудоемкий.

Этот факт приводит математиков в ярость уже пятьдесят лет и наводит на мысль, что для облегчения судьбы коммивояжера существует – должен существовать! – другой алгоритм, куда более эффективный. Благодаря скромному коммивояжеру наука обогатилась несколькими новыми направлениями, но к лету 1988го основным методом решения этой задачи так и остался все тот же перебор.

Задачи, которые решаются относительно быстро, математики относят к классу сложности P. Задачи же, решение которых, как в случае коммивояжера, проверяется за полиномиальное время, относят к классу NP. Понятно, что все задачи класса P войдут и в класс NP. Вопрос в другом. Пример с коммивояжером показывает, что существуют задачи, которые принадлежат к классу NP (легко проверить), но не принадлежат к классу P (легко решить). Выходит, что, если никакого иного алгоритма решения задачи коммивояжера, кроме перебора, нет в природе, классы P и NP не равны. Но именно в этом математики и не уверены. Отсутствие иного алгоритма все еще не доказано. Если такой алгоритм будет найден, значит, задача коммивояжера не только легко проверяется, но и легко решается. И классы P и NP равны. Короткая статья Леонида Левина была как раз об этом.

Вопрос о равенстве или неравенстве классов сложности для математиков сродни мечте о золотом ключике. Возможно, стоит только найти этот золотой ключик новых алгоритмов, как перед математикой, а значит, и перед всей мировой наукой откроются невероятные возможности.

Над поиском этих алгоритмов пока безрезультатно бьются лучшие умы мира, так что, вероятно, они лежат вне привычной математической логики.

На этом месте у Татьяны захватило дух. В тишине библиотеки перед ней разверзлось темное пространство неведомого. Она стояла у края человеческого знания. Дальше была территория прорыва, ошибок. Но именно туда ее и тянуло.

Прошлого больше не было. Не было воспоминаний, времени, обид, жалости к себе. С этой нулевой отметки жизнь начиналась заново. Дорога вела в пропасть. Если удастся отодвинуть край этой пропасти хотя бы немного, все будет оправдано. С этой мыслью она побежала к Маркову и вывалила перед ним на стол кипу журналов и собственных записей. Марков проглядел заголовки.

– О, Таня, вы наткнулись на интересную проблему! – воскликнул он. – Но нерешаемую.

– А если всетаки?..

– Тогда пан или пропал, – вздохнул Марков. – Или новый космос, или все попрежнему – потихоньку и помаленьку.

– Я тут прикинула пару вариантов, – пробормотала Таня, – но не выходит.

Марков захохотал:

– Не у вас одной, Танечка! Эту задачу решали великие умы, уж поверьте. И дело даже не в том, что она сложная. Сложных задач много, но это не значит, что они нерешаемы. А здесь все упирается в то, что мы не знаем, решаема она в принципе или нет. Но знаете, что тут важно?

Таня насторожилась.

– Важно понимать, что любой современный математик действует в определенной логике, которой его научили. Как говорят военные, мы всегда готовимся к прошлой войне. Мне кажется, у этой задачи есть решение. Но доказать это сможет только какойто очень молодой и очень смелый математический гений, которого еще не успели привести к общему знаменателю, понимаете?

Марков потрепал Таню по плечу и побежал по своим делам, а она осталась стоять над грудой журналов и листочков со своими выписками.

Она рассеянно тронула верхний журнал, раскрытый на статье Левина. Журнал слегка сдвинулся, пополз и шлепнулся на пол. За ним с шелестом обрушилась вся стопка. В тот момент, когда это движение только началось, с Таней случилось нечто странное. В ее ушах, постепенно нарастая, вдруг зазвучал низкий густой гул, будто в глубине земли просыпался давно заснувший вулкан и раскаленная, круто кипящая лава медленно приближалась к заросшему травой жерлу.

Свет в глазах померк. В невнятной полутьме она увидела огромные черные волны, с бешеной силой несущиеся ей навстречу. Волны настигнут ее рано или поздно. Настигнут и разрушат. Но эти страшные волны несли с собой то самое знание, в поисках которого некогда погиб Курт Гёдель. Волны накатывали, гул приближающейся катастрофы все нарастал. Она понимала, что, если сейчас не отшатнется, не уклонится от удара, ей не спастись. Надо бежать, кричать, чтобы возродить в себе ту детскую радость, которая неизменно переполняла ее летом в шахунском дворе и на берегу теплой и мелкой речки Чернушки, где над водой низко клонилась старая береза. Но стоит ей сделать всего лишь один шаг в сторону, стоит лишь подумать о спасении, и то страшное и ослепительное знание, которое таится во тьме, ускользнет навсегда. А вместе с ним ускользнет и шанс вернуть себе радость жить, но не тайком, как в детстве, когда жизнь разделена на две несвязанные половины, а спокойно, уверенно и без страха снова эту радость потерять.

Знание, которое она искала, лежало за границей возможного, там, где люди не ходят, там, куда не пускают. Надо отыскать путь в эту неведомую землю, схватить скрижаль и вернуться обратно живой. Возможно ли это, она не знала.

Гул в ушах становился громче, а черные волны ближе. Тьма в глазах сгущалась. В тот миг, когда гул превратился в оглушительный грохот, Татьяна очнулась. Она стояла у стола. На полу валялись раскрытые смятые журналы вперемешку с исписанными листами. За окном, там, где только что все сияло на солнце, резко потемнело. Она перешагнула через бумажный хаос и подошла к приоткрытому окну. С севера, со стороны центра, на главное здание МГУ надвигалась огромная грозовая туча. Солнце скрылось за передовым ее краем и теперь золотило сияющей бахромой кромку тьмы. С каждой минутой на улице становилось темнее. Воздух замер в напряженном ожидании. На верхушке тополя под окном листья едва заметно вибрировали, а ветки как будто изо всех сил тянулись к самым облакам – в страхе и вместе с тем с надеждой.

Туча стремительно приближалась. Золотая бахрома, еще минуту назад напоминавшая о близком солнце, осыпалась и исчезла. Весь университетский городок был укрыт черным плащом грозового облака. В этот момент слабый ветер коснулся тополиных веток. Листья ответили дрожью. Ветер усилился, потом еще и еще. И вот уже тополь не трепетал, а рвался всем стволом над землей, точно легкая былинка. На дорожки полетели листья и обломившиеся ветви. Прохожие сгибались пополам, пытаясь устоять под воздушным натиском, и бежали к подъездам прочь от стихии. В лицо брызнула первая капля, вторая, третья. Тугой, хлесткий ливень стегал по дорожкам и клумбам…

Таня, с трудом преодолевая сопротивление ветра, захлопнула окно. Дождь растекался по стеклу, как будто его поливали из брандспойта. Таня засмеялась и села на подоконник. Ей почемуто казалось, что теперь она знает, что делать. Страха не было. Не было робости и того чувства неопределенности будущего, которое всегда так мучает старательных учеников. Она уже не ученица. Она понимает, что ей нужно, куда идти, что и зачем ее ждет впереди. Именно эта уверенность делала ее бесстрашной. Дождь кончился. Туча скрылась из глаз так же быстро, как и появилась. Солнце вернулось почти сразу и теперь с удивлением вглядывалось в умытый и повеселевший мир.

Тоска по уехавшему Пете всетаки настигла Таню. Нет, она давно уже не была одинока. Архитектор Шамир и математик Молодилин составили отличную компанию для путешествий по старой Москве и походов в музеи, театры и на концерты, которых в столице было хоть отбавляй. Таня чувствовала человеческое тепло и была благодарна. С Димой и Сашей она готова была обсуждать все что угодно, кроме своих сердечных переживаний. Болтать с ними было так же легко, как делить и умножать в пределах тысячи. Таня могла предугадать логику их суждений и видела в этом общении чтото вроде работы простых весов – гирьку направо, гирьку налево, и равновесие достигнуто, все счастливы.

Петя по сравнению с ее друзьями был абсолютно непредсказуем. Он почти не излучал тепла, разговоры с ним сулили лишь боль. Но именно боль заставляла ее мозг искать новые и новые варианты контакта, изобретать неожиданные стратегии, чтобы обнаружить уязвимости в его обороне. Для Тани Петр был задачей высокого уровня сложности. Саша и Дима с их заботой и бережным вниманием выглядели простым квадратным уравнением.

Когдато доктор Инна сказала ей, что семейная драма не пройдет бесследно. Танин болевой порог слишком высок. Страдание ее не пугает. За минувший год она имела множество поводов убедиться в Инниной правоте. Да, дела обстояли именно так. Выходило, что настоящую, сильную любовь она могла испытать только там, где ни дружбы, ни тепла даже не предполагалось. Это свое свойство Таня приняла смиренно и почти безразлично. Все равно выхода из самой себя для нее не существовало. Как Вселенная в теореме Гёделя, она была обречена жить в изначально заданной системе координат.

Иногда Татьяну охватывало чувство, напоминающее невесомость. Ей казалось, что она в космосе и поблизости есть только одна планета по имени Петр Великовский. Все остальные космические тела были слишком малы. За считаные секунды ее сознание успевало пережить странную свободу. Так возникал калейдоскоп математических образов и неожиданные логические цепочки. Порой это предчувствие нового знания оказывалось таким сильным, что она отходила в сторону, вынимала из сумки первую попавшуюся бумажку и в спешке набрасывала обрывки доказательства. Все эти откровения так или иначе касались того самого таинственного равенства классов P и NP. Таня не то чтобы занималась решением этой проблемы, но магическое равенство само, без ее позволения, поселилось у нее в голове, обустроилось и зажило своей жизнью.

Оно не сделало Таню одержимой, но четко дало понять, что все попадающее в поле ее зрения отныне имеет смысл только в той части, в какой его, равенства, касается. Странным образом Петр попал в разряд важного, а Саша и Дима – нет.

И все же именно Саша и Дима уговорили ее пойти в Большой театр на «Вертера» Массне. Прежде Таня не бывала в Большом, а опера, как и вся музыкальная классика, доносилась до нее только по радио. Она пошла без охоты, просто за компанию. Но уже в конце первого акта обнаружила, что глаз не может отвести от сцены. Голоса солистов и чудесная музыка Массне – это самая высокая, сложная, трагическая и счастливая математика. Музыка, сплетенная с голосами, потрясла ее. Каждый такт был задачей, сложнейшим математическим рассуждением, где басы работали как константы, а ткань солирующей партии представляла головокружительно сложную функцию. Там, где зрители слышали всего лишь мелодии, Татьяна видела красивые математические формулы. Когда опера закончилась, она попыталась объяснить друзьям причину своего восторга. Дима пожимал плечами, а Саша в общих чертах все же понял, что Таня имела в виду.

– Знаешь, – сказал он наконец, – я понимаю, о чем ты, но не понимаю твоей логики. Она вроде бы про математику. Но она какая то… не математическая.

Изредка от Пети приходили письма. Он красочно рассказывал о Миддлбериколледже в штате Вермонт, куда советских студентов увезли сразу по прибытии. Там подтягивали английский и давали общее представление об Америке. Петя со скромностью короля, привыкшего к мысли «государство – это я», писал, как ему пришлось помогать с английским чуть ли не всей группе, как его уважают американцы и как наивны «эти русские». Все это Таню не коробило, она привыкла. Дальше Петю ждало обучение в Уитонколледже в Массачусетсе. Это страшная глушь, скорбно замечал он, но что делать – в Лигу плюща их не пустили.

Таня в ответ писала о своей работе в ВЦ и проблеме равенства классов. Петя небрежно отвечал, что в Штатах эту проблему не считают ни важной, ни интересной. Таня не обращала внимания на Петин снобизм и радовалась уже тому, что он о ней помнит. Его писем она очень ждала: в них ей слышалась та человеческая близость, которой так не хватало в их отношениях.

К весне, когда возвращение Пети в Союз уже замаячило на горизонте, в письмах ее стало настораживать полное отсутствие упоминаний об учебе. Петя вальяжно описывал свои поездки по Массачусетсу и продуктовое изобилие, жаловался на местную еду, но ни словом не упоминал о колледже. В каждом письме Таня повторяла один и тот же вопрос: готов ли он к экзаменам. На что Петя лишь однажды вскользь заметил, что здешняя математика куда проще московской. Таню, знавшую о невеликих Петиных возможностях, это не успокоило.

Автобус из аэропорта со счастливчиками, возвращавшимися из США, пришел к МГУ в конце июня, в последний день сессии. Таня только что получила законную пятерку по ма танализу. Перед главным зданием уже стояла толпа встречающих. Петя вышел из автобуса одним из первых. Таня бросилась ему на шею. От неожиданности или оттого, что и в самом деле соскучился, Петя обнял ее в ответ. Он отпустил бородку и теперь напоминал начинающего оперного певца, только что исполнившего первую сольную партию. Он и вел себя словно солист Большого театра, вернувшийся с зарубежных гастролей, – с усталым видом раскланивался во все стороны, точно вокруг были не свои же братьястуденты, а страстные поклонники его таланта. Он снисходительно смотрел на окружающих, не скрывая иронии. Впрочем, осознать произошедшие переме ны Таня не успела. Из ее объятий он быстро перешел в мамины и папины и тут же уехал с родителями на дачу. Евгений Робертович вроде бы совсем собрался пригласить и Таню, но Юлия Захаровна чтото шепнула ему на ухо, и семейство Великовских покинуло аллею МГУ без нее. Таня осталась наедине со своим лучшим товарищем – страданием.

Впрочем, страдать было некогда. В ВЦ по случаю конца сессии ее загрузили нудной и трудоемкой задачей, на которую ушел весь июль. С Петей за это время она успела повидаться всего однажды, после чего Великовские отбыли в Крым. Сквозь тоску она изредка вспоминала о некоторой странности Петиного возвращения. На следующий день по прибытии делегации деканат потребовал у «американцев» зачетки и документы о прослушанных курсах. Зачетки сдали все, кроме Пети. А знакомый парень с физфака, учившийся в том же Уитонколледже, удивился вопросу о Пете. Физик был уверен, что из естественников МГУ в Уитоне был только он.

Начались занятия четвертого курса, и си яющая своим скудным счастьем Таня снова сидела рядом с Петей. Ее друг стал как будто старше. Он уже не был смешным капризным мальчиком, имевшим дурную привычку обижаться на чужие шутки, но казался человеком, умудренным опытом: иронично парировал любые нападки, собирал вокруг себя большие компании и рассказывал о забавных американских приключениях, пользуясь неизменным успехом у публики. К Тане он относился даже как будто внимательнее, чем раньше, окружая ее слегка театрализованной рыцарской заботой. Теперь они и в самом деле производили впечатление настоящей пары. Ее, впрочем, не покидало ощущение, что с Петей чтото не так.

В канун зимней сессии Петю вызвали в деканат, откуда он вернулся, пылая благородным гневом. Речь шла о его отчислении. Таня растерялась. Да, учеба в Штатах не сильно обогатила Петину математику. Но когда на лекциях или семинарах выяснялось, что он не имеет даже отдаленного представления о целых математических разделах, пройденных на третьем курсе, он складывал губы в гузку, пожимал плечами и сообщал преподавателям, что занятия в Уитоне «оставляли желать», обещая освоить все самостоятельно. Таня видела, что это были просто слова. Петя ничего не осваивал, но говорил убедительно и держался с таким высокомерием, что его оставляли в покое. И вдруг – отчисление. На следующий день Таня сама пошла в деканат.

– А, вы по поводу этого… – нахмурилась секретарша Анна Львовна. – Да, мы его отчисляем. А как вы хотели? У него третий курс не зачтен. Ни одной оценки.

– Ну конечно, – горячо заговорила Таня, – он же был по обмену в Штатах. Это же засчитывается, даже если программы разные…

– Девушка, так вы ничего не знаете, – Анна Львовна сняла очки и внимательно взглянула на Таню. – Он что, вам не сказал? Ваш Великовский ни разу не явился на занятия в Уитоне. Уж не знаю, чем он там занимался, но на лекциях его никто не видел. Мы связались с американцами. Они сами поражены.

На ватных ногах Таня вышла в коридор. У двери аудитории группа математиков слушала очередные Петины байки. Она смотрела на него издали и вдруг поняла, что ее так смущало. Петя врал и сам искренне верил в то, что врал. Там, в годовом блуждании по Массачусетсу, Петя придумал себя. Возможно, его страх перед учебой был так велик, а сил так мало, что сочинить себе новую прекрасную и успешную биографию оказалось проще, чем ходить на лекции. Возможно, сначала он прятался по углам кампуса, бегал от тех, с кем приехал из Москвы, потом стал понемногу привирать. Возможно, сначала он удивился, что ему верят, но никто не проверял его слова. Врать оказалось легко. Гдето в середине запутанных лабиринтов сознания, в разгар своей опасной игры он сам поверил в то, что говорил. И жизнь его сразу обрела несказанную, неведомую доселе свободу. Больше не надо было корпеть над учебниками и слипающимися от недосыпа глазами вчитываться в скачущие демонические значки формул. Все это осталось в прошлом. Теперь Петю интересовала только игра, искусное лицедейство, где всегото и требовалось, что наблюдать за теми, кем он хотел и не мог быть – отличниками и учеными.

Когда прозвенел звонок и студенты потянулись в аудиторию, она задержала его в коридоре.

– Я была в деканате, я все знаю. Ты понимаешь, что это конец? Дальше ничего не будет… – потрясенным шепотом сказала Таня.

Лицо Пети дернулось и обрело неестественное, какоето потустороннее выражение. Она с ужасом вглядывалась в его глаза с расширенными зрачками. Это были глаза безумия. Таким она Петю еще не видела.

– Что ты несешь? – взвизгнул он. – Меня не посмеют отчислить! Из Уитона еще не пришли документы. Это чистая бюрократия.

– Петя, ты не был в колледже. Целый год. Что ты творишь?

Внезапно по его телу прошла судорога, глаза округлились. Петя развернулся, с размаху ударил Таню по лицу и бросился бежать по коридору, крича: «Не смей так говорить! Я математик!» Таня от неожиданности не удержалась на ногах и отлетела к противоположной стене. Лекции уже начались, и в коридоре никого не было. Она посидела на полу, глядя в потолок, и поняла, что ее глупая несчастная любовь прошла бесповоротно.

С этих пор Петя исчез из МГУ и из Таниной жизни. Недели через две она случайно встретила в коридоре Великовскогостаршего. Тот шел, ссутулившись и прижимая к груди личное дело сына. Он както опустился, стал ниже ростом, обрюзг.

– Евгений Робертович, как вы? – подбежала к нему Таня.

– А, Танечка, – проговорил тот, – вот, приехал за документами. Петя уверяет нас, что его не отчислили. Каждое утро делает вид, что собирается в университет. Я за ним следил. Он из дома едет в библиотеку и там сидит весь день…

– Я давно его не видела, – сказала Таня, подхватив пошатнувшегося старика.

– И не надо, Танечка, – забормотал тот. – Петя болен. Это психопатия, я уже узнавал. Я только не знаю, что теперь делать. Пробовал уговорить его лечиться, но, ты знаешь, он меня в ответ ударил. Мать приглашала домой психиатра. Петя с ним подрался. Мы делаем вид, что он продолжает учиться. Пусть так, пусть так…

Евгений Робертович посмотрел на Таню, точно побитая собака, и взял ее за руку.

– Ты его не вини. Он больной мальчик. Может, он тебя послушает…

Таня покачала головой. Великовскийстарший понимающе кивнул, еще сильнее ссутулился и, не прощаясь, медленно побрел к лифту. Тане было так больно, что казалось, боль изгнала ее из собственного тела. В этот момент она нашла первый способ решения задачи о равенстве классов P и NP.

Свое решение она положила на стол Маркову в конце четвертого курса. Марков просидел на кафедре до утра, изучая пять страниц Таниных выкладок. Утром, около шести часов, на вахте общежития мехмата раздался звонок. Разбуженная и злая вахтерша схватила трубку и обвинила звонившего во всех смертных грехах, полагая, что имеет дело с загулявшим студентом.

– Прошу прощения, с вами говорит профессор Марков, – оборвал ее звонивший. – Передайте, пожалуйста, Татьяне Белоиван из тридцать четвертой комнаты одно слово – нет.

Татьяна спала плохо и, едва успев наскоро умыться, кинулась вниз на вахту.

– Мне никто не звонил?

– Ты из тридцать четвертой, что ли? Звонил какойто профессор. Поди, врет, никакой он не профессор. Старик, а тоже клинья к студенткам подбивает…

– Что он сказал?!

– Да вот я записала – «нет». Нет, и всё.

Таня ждала именно этого. «Нет» Маркова означало, что задача не решена и остается с ней. За прошедшие полгода Таня успела сильно измениться. Раньше в ней действовал инстинкт отличницы. Она считала своим долгом быть на высоте во всем, чему ее учили. Однако, как только Таня задумалась о проблеме равенства классов, она перестала быть отличницей, учеба отошла на второй план.

Теперь ее зачетка выглядела печально: сплошные тройки с редким вкраплением пятерок по давно освоенным матлогике и матану.

Вечером того дня, когда Марков признал ее решение неверным, она, скучая, сидела в ВЦ и догружала последние перфокарты в ЭВМ. Надо было проверить программу, но Таня и так знала, что там все правильно. Тут в машинный зал позвонил Марков и велел срочно зайти к нему. Через полчаса Таня уже сидела у него в кабинете.

– Танечка, вы меня пугаете. – Марков был расстроен. – Я прочитал вашу работу. Там у вас ошибка в рассуждении. Но я не про это. Судя по этому тексту, вы занимались решением как минимум полгода. Таня, дорогая, погодите вы с этим! Я очень хочу оставить вас на кафедре. Но чтобы получить место в аспирантуре, вы должны быть круглой отличницей, понимаете? А у вас что с успеваемостью? Правильно, все плохо. Вы вообще перестали учиться…

Таня понурила голову и вздохнула. Онато ждала, что Марков позвал ее обсудить решение. А выходило, что ее ждет дежурная головомойка.

– Нет, я понимаю, что вам скучно, – Андрей Андреич был мудрым человеком, – но таково условие игры. Считайте, что это такая специфическая функция от математики. Вы докажете свое неравенство, только если по политэкономии у вас будет пятерка. Где вы будете это неравенство доказывать без аспирантуры? Вы же изпод Горького? Вот и уедете под свой Горький. Хорошо, если дальше не ушлют.

Таня вздрогнула и напряглась – Андрей Андреич дословно повторял то, что говорил ей Петя, требуя, чтобы она от него отстала: ты из глуши, в глушь и уедешь, и не надо ни на что рассчитывать. Теперь все уже было подругому, но совпадение ее покоробило и заставило встряхнуться. Тень Пети, внезапно возникшая перед ней, вызвала яростный протест.

– Танечка, я догадываюсь, что вы сейчас думаете, – засмеялся Марков. – Старый идиот портит вам удовольствие. Я знаю, как работает одержимость. И очень вас прошу – будьте осторожны. Сохраняйте здравый смысл. Пока он с вами, у вас есть шанс чтото решить. Как только он вас покинет, ваши рассуждения станут некорректными. Понимаете меня?

Сошлись на том, что Марков продолжит заниматься с Таней только в том случае, если она пересдаст все тройки. Остаток вечера они провели, работая с Таниным решением. Ошибку она сделала примерно в середине рассуждения. Ошибку глупую и стыдную. Когда ее исправили, вся логика тут же рассыпалась…

Весной и летом 1990 года три прибалтийские республики, Белоруссия и Украина объявили о своем суверенитете. Газет Таня не читала, а телевизора в общаге не было. Все новости им с Сашей поставлял Шамир, который со страстью участвовал в политическом бурлении страны. Он один 4 февраля отправился на демонстрацию, требуя отмены 6й статьи Конституции о руководящей роли КПСС. Правда, в толпе у него вытащили кошелек, а пальто лишилось всех пуговиц, но на его веру в демократию это не повлияло.

Тане политические пертурбации последних лет казались странными и малоинтересными. Ее не покидало стойкое ощущение, что народ волнуется зря. Судьбоносные решения о будущем будет принимать кто угодно, но не толпа. Между тем выглядело все именно так: толпа москвичей стояла на площадях и чегото требовала. Власти делали вид, что пугаются и слушаются.

Както они втроем сидели в кафе, которые во множестве появились в Москве, и обсуждали мхатовского «Тартюфа». Внезапно немолодая женщина изза соседнего столика вскочила и подбежала к ним. Судя по ее виду, хамоватому и неухоженному, она принадлежала к тому разряду женщин, которых Саша с некоторым испугом называл тетками.

– Я тут сижу, слушаю, как вы про театр рассуждаете, и мне это вот здесь, – тетка картинно перерезала себе горло воображаемой бритвой. – Вы мне лучше скажите, какое у вас мнение по поводу отмены Коммунистической партии? Вы против или за? Вы за СССР или за победу Запада? Сейчас не про театры надо думать. Надо мнение свое иметь.

И тут Таня не выдержала.

– Простите, но я бы хотела узнать ваше мнение о равенстве классов сложности P и NP, – быстро и с напором сказала она.

– Я… Классы сложности… Я не понимаю, – опешила тетка.

– Классы сложности – это очень важно, – настаивала Таня. – Если классы равны, мы будем жить в другой реальности. Если нет, все останется попрежнему. Это касается всего мира и гораздо важнее коммунизма, партии, СССР, Америки. От этого зависит, сможем ли мы обрести божественное могущество или нет. Вы за что голосуете? Обрести или нет?

– При чем тут это? – Тетка пошла в наступление. – Сейчас судьба страны решается. А вам всё хиханьки! Вы предатели, изменщики, народ вас проклянет!

– Ошибаетесь, – повысила голос Таня, – это вас народ проклянет. Решается судьба мира, а вы даже не знаете. Прошу вас оставить нас в покое!

Тетка испуганно попятилась и, продолжая чтото бубнить, выскочила вон.

– Таня, что это было? – изумленно проговорил Молодилин.

– Достало! – засмеялась та. – У меня есть работа. Она придает моей жизни смысл. Эта несчастная женщина всю жизнь гдето бумажки перекладывала. Ничего не читала, ни о чем не думала. Честное слово, я не понимаю, как эта страна будет жить, если ответственность за нее несет лично вот такая тетушка.

– Таня, но ведь, по сути, она твоя сторонница! – воскликнул Дима.

– Ты не понял! – удивилась Таня. – Все дело в методах! Если у тебя есть цель построить дом, ты будешь придумывать проект и обсчитывать смету, а не нападать на окружающих.

Куда больше, нежели политические грозы, Таню волновало соотношение музыки и голоса в опере. Она брала самые дешевые билеты на верхние ярусы Большого, оттуда сцена виднелась только разрозненными кусочками далеко внизу, и слушала «Паяцев» Леонкавалло. Едва занавес поднимался, она просто исчезала из мира людей, уходя в пространство звука.

Сюжеты опер ее интересовали мало. Только музыка, только голоса. Она изучала полифонию звуков, расплетая туго свитые ленты арий на мелодические линии. Действие оперы разворачивалось для нее не в драме Паяца и Коломбины, а в полифоническом развитии множества наложенных друг на друга действий. Музыка и глубокая тьма зала позволяли ей надеть шапкуневидимку и войти, наконец, в область чистой математики. На три часа она переставала быть человеком, превращаясь в некую функцию самой себя.

Для Тани это было чемто вроде охоты на невидимые сущности математических миров. Каждое такое погружение приносило добычу – одну или две новые идеи. Она сосредоточивалась на ослепительной реальности логики. После спектакля ей больше всего хотелось остаться в одиночестве, окончательно выпасть из шумной и безалаберной студенческой жизни.

На лекциях Таня давно уже скучала, поскольку всю университетскую математику освоила к концу третьего курса. Теперь в универе она только присутствовала, голова же была занята задачей равенства классов. Преподаватели знали, что математические знания Тани выходят далеко за рамки программы. Их отношение к ней варьировалось в широком диапазоне от чисто спортивного желания завалить на экзамене до молчаливого уважения. Она это понимала, и постепенно ее единственным способом защиты становилось смиренное и молчаливое одиночество. Она избегала и студентов, и преподавателей. Только Маркова она считала своим учителем. Но когда мозг начинал бунтовать от усталости, Таня находила в коридорах ВЦ Молодилина, они звонили Диме и отправлялись на свои традиционные прогулки по Москве.

Летом 1991 года она сдала последний экзамен и получила красный диплом мехмата. В стране действовала карточная система, магазинные полки опустели, а в воздухе витало предчувствие конца эпохи. Но Таню все это мало беспокоило. Она жила в счастливом кармане времени, куда почти не проникали внешние бури. С окончанием универа для нее ничего не изменилось: Марков оставил ее в аспирантуре, а ВЦ повысил до научного сотрудника. Зарплаты и аспирантской стипендии вполне хватало на жизнь. Единственной переменой стал переезд из студенческого общежития в аспирантское, в главном здании.

Осенью того же года Тане позвонили из деканата. Молоденькая секретарша напряженным голосом попросила забрать телеграмму на ее имя. Таня пришла в деканат и приняла из ее рук сообщение о том, что ее мать, Зайцева Оксана Петровна, скончалась в Шахунье от сердечного приступа. Похороны состоятся через два дня.

Вся боль и ужас ее детства эхом отозвались в памяти. Страшный подвал, где ее некогда пыталась запереть мать, давно забылся. Возможно, надо было заплакать, но слезы не текли. Она вернулась в общагу, кинула в сумку зубную щетку и отправилась на Казанский вокзал.

Шахунья почти не изменилась. На дворе стоял теплый октябрь. Деревья едва начали желтеть, в садах и по пыльным обочинам доцветали поздние астры. В палисадниках клонили звездные головы георгины и потрепанные за лето солнечные шары. Таня достала старый ключ от квартиры, в которой не была уже почти десять лет. Ключ вошел в замочную скважину легко, как будто она заперла обитую рваным дерматином дверь только этим утром. Все в квартире осталось попрежнему. Только еще сильнее протерся диван, а обивка кресла, в котором мать обычно смотрела телевизор, и вовсе порвалась. По углам комнат, в шкафах и на антресолях громоздились огромные неопрятные тюки со старым барахлом. Мать, совершенно одинокая, заразилась мелочным скопидомством и ничего не выбрасывала. Тусклые, давно не мытые окна, скудный быт, наваленное повсюду тряпье – Таня оглядывалась вокруг и понимала, что это не ее дом, не ее жизнь. Мать изгнала отсюда и дочь, и отца и заблудилась окончательно в непроходимой жалости к самой себе.

Бледное лицо матери в гробу не выражало ничего: ни покоя, ни злобы, ни предсмертного просветления, как будто это было лицо не человека, а пластиковой куклы. Глядя на нее, Таня почувствовала, как внутри зашевелился старый, почти забытый страх. Теперь он был похож на сдутый воздушный шарик с опавшими боками. Похороны прошли быстро и тихо. От морга до кладбища доехали на автобусе. Провожали мать только двое – Таня и какойто невысокий остроносый человечек, пришедший из депо по поручению месткома.

– Примите соболезнования от коллег вашей мамы, – неловко, не глядя ей в глаза, пробормотал работник депо.

Таня кивнула.

– Вы с ней в бухгалтерии работали?

Тот испуганно покосился, как будто она требовала выдать государственную тайну.

– Нет. Я из цеха, контролер.

– А что же из бухгалтерии никто не пришел?

Остроносый смутился.

– Да знаете, както… конец месяца, отчеты…

– Она до последнего дня работала?

– А как же, ушла вечером домой, а по дороге ее инфаркт и прихватил. Ей многие завидуют даже – быстрая смерть, ничего и не почувствовала.

– Чему ж завидовать? – усмехнулась Таня. – Она не старая была.

– Ой, вы меня извините, сболтнул, не подумав, – засуетился месткомовец, – я не то хотел сказать… Ну, вы понимаете… Я вот, знаете, очень боли боюсь.

Тане стало противно, и она отвернулась. За окном мелькали старые шахунские избы и новенькие кирпичные коттеджи. Девчонки с мятыми бантами в косичках шли из школы, размахивая портфелями. Вот эти грязные деревенские улочки, покосившиеся заборы с разлапистыми купами золотых шаров, веники золотарника, пожухлая лебеда в придорожных канавах, крик петухов со дворов – вот что она любила горячей нежной любовью детства.

На кладбище с его разномастными могильными оградами, неполотой травой и разноцветными искусственными венками на свежих могилах на нее повеяло какойто простодушной торжественностью, словно в деревенской церкви. У выкопанной ямы ждали мужики с лопатами. Гроб быстро закрыли и опустили в могилу.

– Надо бы сказать пару слов, – внезапно засуетился остроносый.

– Не надо, – резко ответила Таня и бросила на крышку гроба ком земли.

Могильщики заработали лопатами. Через десять минут у Таниных ног возвышался свежий земляной холмик. Табличка с именем и датами жизни была воткнута у изголовья. Месткомовец положил сверху венок от депо и заторопилсяся:

– Ну, я пойду. Мне на работу бы успеть…

– Да, конечно, – отозвалась Таня.

– Вы, если что помочь там, ну, я не знаю, вы обращайтесь, – пробормотал он и убежал.

Ушли и могильщики. Таня присела на покосившуюся скамеечку у соседней могилы. Пахло свежей землей и прелыми осенними листьями. Внезапно ветер принес запах поздних флоксов, и Таня заплакала. В ее детстве было столько боли, страха, отчаяния, а теперь от всего этого не осталось ничего. Только щебет воробьев в редких кладбищенских березках да вот грустный аромат цветов. Несчастная больная мать наконец смешалась с землей, которая ее, конечно, простила.

Таня хотела понять, зачем все это было в ее жизни. Она подняла голову и сквозь слезы увидела над собой бледное, наполненное рассеянным солнечным светом небо Шахуньи. Мир уже все сказал. Настала ее очередь. Надо было отвечать.

По дороге домой ее ктото окликнул.

– Танька, ты, что ли? – Высокий молодой мужик в замурзанной спецовке шел навстречу и широко улыбался.

Таня с трудом узнала Витьку Гребня, которому в школе упорно объясняла математику на переменах.

– Здорово! – Гребень с размаху хлопнул ее по плечу. – А я смотрю, ты, не ты? А потом вспомнил. Оксана Петровна померла ж на днях. Хоронить приехала?

– Вот только с кладбища. Как ты? Работаешь?

Оказалось, Витька не подвел. Окончил училище, стал хорошим сварщиком, отслужил, вернулся и сразу на стройку. Теперь подумывал ехать в Горький. Скоро женится на Ленке Гуськовой из параллельного класса.

– А тыто как? Уехала, никого не предупредила. Без тебя в классе скучно стало. Но математику я с тех пор всегда на пятерки сдавал. Меня в училище математичка обожала. Благодаря тебе. Я ждал, ты вернешься. Вдруг, думаю…

Таня пожала плечами.

– Училась, теперь работаю. Много всего.

– Да я, в общем, знал, что не вернешься, – вздохнул Витька, – про Оксану Петровнуто все понимал. И синяки у тебя я видел. Тяжелая была женщина. Девки в депо ее сильно не любили.

– Давай не будем об этом.

– А знаешь, у меня телефон старый остался. Не забыла еще? Я для тебя – всё. Ты, можно сказать, из меня человека сделала. Если бы не ты, не знаю, как бы сложилось…

Таня улыбнулась и вдруг обхватила лохматую Витькину голову и, прижавшись к его шершавой небритой щеке, снова заплакала. Витька долго стоял молча и совершенно неподвижно, будто боясь спугнуть бабочку у себя на плече. Наконец Танька отстранилась и, не прощаясь, ушла. Витька долго смотрел ей вслед, тихо матерился и ломал в пальцах одну сигарету за другой.

С января 1992 года началась либерализация цен. Жили уже не в СССР, а в России. Продукты в Москве покупали по талонам. Таню это пугало. Она и раньше не особенно заморачивалась с хозяйством. Нынче же, когда возле каждого магазина выстраивались очереди, и вовсе перешла на кефир и хлеб. Впрочем, даже это трудно было купить. В ВЦ еще работала столовая, но ее со дня на день грозились закрыть. Цены росли с невероятной скоростью. Аспирантской стипендии и зарплаты младшего научного хватало в обрез.

Новый год Таня встречала дома у Маркова. Разумеется, заботливая Вера Михайловна при помощи коллег и аспирантов накрыла роскошный стол, но всю новогоднюю ночь математики обсуждали одну тему – как жить дальше. Никто не строил иллюзий. Больше всего Марков переживал за аспирантов.

– У нас всетаки корни, – повторял он, – МГУ, Москва, квартиры, родня. Какнибудь выкрутимся. А ребята… Ох…

К весне Таня уже понимала, о чем его многозначительное «ох». Целые отделы в Вычислительном центре превращались в кооперативы и малые предприятия, которые торговали ксероксами и болгарскими персональными компьютерами. Весь первый этаж представлял собой огромный склад. По коридорам шныряли странные люди в спортивных костюмах, с хорошо развитой мускулатурой. Научные сотрудники, ушедшие в частный сектор, поменяли старенькие клетчатые рубашки на замшевые пиджаки и джинсы. В курилках бычки дешевой «Астры» мешались в пепельницах с солидным «Мальборо».

В Таниной лаборатории половина старших научных появлялись теперь только изредка. Все ушли в бизнес. Марков разражался обличительными речами в их адрес, но поделать ничего не мог: зарплаты стремительно обесценивались, а у всех были семьи. Самих новоявленных бизнесменов нисколько не смущал их статус.

– Мы строим новый мир. Кто сейчас не сядет за этот стол, тот окажется в меню, – повторял Серж Файзуллин, возглавлявший компанию по продаже оргтехники.

До этого Файзуллин считался неплохим программистом и работал за соседним с Таней столом. Иногда они вместе ходили обедать. Файзуллин был не самым приятным человеком на свете, но Тане даже нравились его показное рыцарство и острый ум, балансировавший на грани иронии и цинизма. Начитан, неглуп, говорил причудливо, умел рассмешить и строго держал дистанцию. Таня считала Сержа хорошим парнем.

По сравнению с нуворишами из соседних отделов Серж действительно мог произвести впечатление. Свои первые серьезные деньги его кооператив «ОргТекнолоджи», созданный в конце 1990 года, заработал только в марте 1992го. Серж тут же накрыл для бывших коллег роскошный стол, поил всех дорогим виски и широким жестом приглашал работать на него. «Озолочу!» – призывно шептал он. Марков на этот праздник частного капитала демонстративно не пришел. Да и остальные сотрудники смотрели на виски косо, впрочем, от водки не отказывались. Файзуллин не обижался. Он быстро набрал нужный градус. Но и это ему скорее шло.

Сержу было под сорок. К началу реформ он выглядел как заводской бухгалтер: широкая плешь на макушке, стыдливо прикрытая редкой черной зачесанной прядью, мелкие черты лица, в глазах угадывалось наивное удивление, смешанное со страхом. Пьяненький Файзуллин, облаченный в замшевый пиджак песочного цвета, сидел на краю стола в окружении грустных сослуживцев и вещал:

– Мужики, времена изменились, да? Вопросов нет. Вся эта наука… – Серж брезгливо ткнул пальцем в клавиатуру, – ну, это уже не для нас, понимаете? Сейчас время первоначального накопления, да? Вот накопим, тогда будем заниматься наукой. А пока не накопили, пардон…

Таня сидела в соседней комнате и дописывала очередную прогу. Слушать пьяного Сержа не хотелось. Она посматривала на часы и торопилась закончить, чтобы тихо сбежать в библиотеку и поработать. Файзуллин возник перед ней как черт из табакерки – всклокоченный, возбужденный, с красным лицом и яркорозовой лысиной.

– Танечка, разговор есть, только ты выпей сначала, – конспиративным шепотом начал Серж, ставя на стол ополовиненную бутылку виски и уже полную чашку. – Нене, не отказывайся, я выпил, и тебе тоже надо.

Таня знала, он не отстанет, и осторожно сделала глоток.

– Тань, ты понимаешь, что происходит вообще, или как? – Серж уселся на пол, привалился спиной к ножке стола и смотрел на нее снизу глазами, в которых мелькал вовсе не пьяный, а умный и жесткий блеск.

– Цены растут каждый месяц. Никто ничего не контролирует. Понимаешь? Дальше, как говорил Шекспир, тишина. Только зелень, понимаешь? Доллары! Доллары! Рубли – труха, – шептал он.

– Серж, ты извини, мне закончить надо, – терпеливо объяснила Таня.

– Нене, я мешать не буду! – Серж замахал руками. – Я ж понимаю, ты ученый, а я тля, негоциант, купипродай. Но я тебе хочу сказать по секрету – мне нужен маркетолог. Понимаешь? Нормальный маркетолог, который мне сможет посчитать риски, маржу, ну и вот это всё, понимаешь?

Таня не понимала. Серж завозился на полу, привстал и вдруг бухнулся на одно колено.

– Таня, – проговорил он строго, – я прошу тебя перейти ко мне. С полным сохранением работы в лаборатории. Клянусь!

Она опешила. Да, с деньгами делалось все хуже, но заняться мутным бизнесом с Файзуллиным? Маркетолог? Да она и слова такого не знала.

– Таня, я все понимаю, – вскинул розовые ладошки Серж, – ты не знаешь, что такое маркетинг. Но поверь мне, старой прожженной лисе, с твоей головой хватит недели. И оляля! Ты профессионал! Ты, главное, не менжуйся. Не умеешь – научим, споткнешься – подымем. Мне человек нужен, которому я доверяю, понимаешь? А тебе как не доверять? Я ж влюблен в тебя, Танька!

Файзуллин горестно вздохнул и потянулся поцеловать ручку.

– Ты не смейся, а подумай, глупая девочка, – назидательно поднял палец Серж. – Всё, я исчезаю. Но завтра, Таня, уже завтра, я задам тебе вопрос: согласна ли ты, душадевица, на карьеру маркетолога. И не рассчитывай, что завтра я забуду. Я не забуду.

Слегка покачиваясь, Файзуллин ушел. Таня наконец закончила прогу и ускользнула в библиотеку. Про работу у Сержа она и не думала – пьяная болтовня, не более того.

А с утра следующего дня у Тани начались неприятности. Ее прописка в общаге оказалась просрочена, и комендант потребовал к вечеру освободить комнату. Зарплата, которую нетерпеливо ждала вся лаборатория, не пришла, и в кассе грустно сообщили, что деньги появятся нескоро. Стипендия уже давно кончилась, а следующая была под вопросом. Со времен ее отъезда из Шахуньи Таня жила в границах отлаженной государством системы: интернаты, МГУ, аспирантура – все эти организации полностью обеспечивали своих питомцев жильем и средствами к существованию. За кусок хлеба она никогда не боролась. Этот кусок, густо намазанный маслом, всегда сам падал ей в руки. Система работала четко и без сбоев. Она понятия не имела, куда надо идти и что следует предпринять, когда система работать отказывалась. Марков, который для своих сотрудников в последний год успел стать единственной палочкойвыручалочкой, услышав про Танино выселение, побежал ругаться в деканат. Выяснилось, что мехмат заключил какойто коммерческий договор об аренде аспирантской общаги и все жильцы срочно выселяются в студенческое общежитие – если там хватит мест. Но мест не оказалось. Выходило, что Тане срочно надо искать жилье, на съем которого не было денег.

– Надо идти к Файзуллину, – грустно подытожил Андрей Андреевич. – Он, может, и не самый приятный человек, но не подлец. Будете совмещать науку и бизнес. В конце концов, это тоже неплохо. Вы молодая, вам пригодится. Возврата назад не будет. Как там у Толстого? Решилась Расея. Мосты сожжены. Теперь только вперед.

Таню временно пристроили в Дом студента на Вернадского. Но тут грянула беда у Молодилина. У его мамы, которая вырастила сына одна, обнаружили опухоль мозга. На операцию в Германии денег, конечно, не хватало. Саша в отчаянии искал заработок. Уже на следующий день Таня с Сашей пришли на поклон к Файзуллину, чей офис располагался на свежеотремонтированном третьем этаже Вычислительного центра. Серж тут же взял на работу обоих, оставив Таню при себе, а Сашу услал на другой конец Москвы, на склад оргтехники. Так Таня стала маркетологом.

А через месяц, когда срок ее проживания в Доме студента подходил к концу и она судорожно искала новое жилье, подвыпивший Серж поздним апрельским вечером, после того как все разошлись по домам, завел Таню в подсобку на первом этаже и изнасиловал. Таня кричала, но никто не отозвался. Серж дышал ей в лицо перегаром и твердил одно и то же: «Я тебя обожаю! Переезжай ко мне! Я тебя обожаю! Переезжай…» Когда все кончилось, Серж увез онемевшую Таню к себе в Барвиху, где недавно купил огромный двухэтажный дом сталинского наркома. Так Таня поселилась в наркомовском кабинете на втором этаже в окружении шкафов из карельской березы и собраний сочинений Маркса, Энгельса и Ленина.

Первое время она жила как во сне. Она была так растеряна, что и сама не понимала – то ли ее пленили, как персидскую княжну, то ли так выглядит настоящая мужская любовь. Файзуллин представлял ее всем както неопределенно: моя спутница. Таня чувствовала себя дорогим охотничьим трофеем, чемто вроде медвежьей шкуры. Серж, впрочем, вел себя элегантно. На следующий день после похищения Тани он привез в Барвиху целый багажник цветов и шампанское. Снова были объяснения в любви и просьбы простить его. Таня поставила только одно условие: она пишет диссертацию, и, если она работает у себя в кабинете, Серж не должен ей мешать. Файзуллин заржал и заявил, что первый раз видит женщину, которая требует от мужчины, чтобы он не мешал ей работать.

Таней овладело какоето смутное бессилие. Возможно, надо было хлопнуть дверью и уехать в Москву. Но куда? Из общежития ее выписали, скудные пожитки в двух коробках стояли в лаборатории. Она пыталась понять, какое чувство связывает ее с Сержем, но видела внутри себя нечто бесформенное и прохладное. Иногда ей доставляла удовольствие ироничная вечерняя болтовня с ним, но, когда, выпив, он бросался на нее в приступе страсти, ей казалось, что он искренне забывает, как ее зовут. Она подозревала, что Серж остановил свой выбор на ней вовсе не изза любви именно к ней, Тане Белоиван, а просто потому, что она считалась звездой лаборатории. Она искала в его глазах хотя бы тень теплоты, но не находила ничего. Этот чингизид с виртуальным ятаганом у пояса жил, в сущности, совершенно отдельной от нее жизнью. Хотя, рассуждала она, что она вообще знала о мужской любви? Ничего. Вполне вероятно, что она именно такая – грубое соитие и холод.

Новая жизнь Тани не была лишена приятности. Огромный дом и кабинет, уютно и удобно. Она так долго жила в тесноте общежитий, что необъятные пространства наркомовского особняка давали ей чувство свободы. У нее появилось больше времени для работы. Хозяйством у Сержа занималась пожилая татарка тетя Рая, трижды в неделю она убирала дом и набивала холодильник разными вкусностями. Не особенно обременяли Таню и маркетинговые обязанности, которые свелись к нехитрым расчетам пару раз в неделю. На работу в ВЦ уходило примерно столько же. Остальное время она отдавала математике. Задача равенства классов заслоняла все. На устройство своей судьбы не хватало сил. И Таня остановилась гдето между небом и землей, безразличием и отвращением, одиночеством и Сержем, решив пока ничего не менять.

Она увлеклась работами американца Ричарда Карпа о проблеме полноты задач класса NP. Полнота – это свойство задачи, которое означает, что она «представляет» весь класс задач. Если удастся быстро решить такую задачу, то можно будет быстро решать и все остальные задачи из этого класса. В 1971 году Карп предложил список из двадцати одной NPполной задачи. Сейчас их было уже куда больше, и проблема определения NPполноты для математиков становилась массовой. Карп задался вопросом: можно ли поставить некие ограничения в условия NPполной задачи так, чтобы получившаяся подзадача сохраняла свойство NPполноты. Например, в задаче коммивояжера искать не единственно возможный маршрут, а маршрут не длиннее определенной величины. Оптимизированная таким образом задача коммивояжера сохраняет полноту, то есть ее решение легко проверить.

Карп доказал NPполноту двадцати одной задачи и предположил, что вопрос о сохранении NPполноты при четких правилах оптимизации разрешим. Однако доказать этого не смог. И вот за дело взялась Таня.

Серж мало интересовался тем, что она делает в его отсутствие. Иногда ей казалось, что, мотаясь по делам, он и вовсе забывает, что дома его ждет женщина, считающаяся его возлюбленной. Первое время она еще пыталась объяснить ему, чем занимается, установить с ним какоето профессиональное общение, но быстро поняла, что за два года в бизнесе Серж просто стер из памяти все, что касалось математики. Теперь он с трудом вспоминал, что такое интеграл. Куда больше Сержа волновали ее маркетинговые достижения. Все Танины расчеты неизменно доказывали одно и то же: Москва и – шире – вся Россия остро нуждаются в персональных компьютерах и ксероксах. Спрос не просто превышал предложение, но рос в геометрической прогрессии. Краткие реляции Тани Серж слушал, как музыку, радуясь несказанно. Таня тоже была довольна. Ей казалось, что чем меньше он сосредоточивается на их отношениях, тем спокойнее ей жить.

Больше всего она любила дни, когда Файзуллин улетал в командировки. Тогда весь дом и сосновый лес вокруг оставался в ее распоряжении. Шли месяцы, и весна с купами цветущей черемухи и сирени сменилась нежным дождливым июнем. Она бродила под старыми соснами, собирала маленькие, мокрые, как собачьи носы, маслята и думала. Густые запахи земли и грибной свежести действовали на нее странно. Она как будто отключалась от реальности, переносясь в мир, где ее мысль свободно и уверенно чертила в душном воздухе подмосковного лета бесконечные ряды формул. Жизнь этих формул была настолько причудлива, полна таких коварных ловушек и открытий, что больше всего напоминала сюжет хорошего детектива. Все самое главное происходило не между ней и Сержем, не в «ОргТекнолоджи», а там, где формулы торопливо бежали за ее мыслью.

Полной идиллии мешал только Серж. После скудной зарплаты старшего научного его бизнес и легкое богатство стали для него источником небывалых желаний. Он хотел всего и сразу. В просторном наркомовском гараже уже стояли один «ниссан» и два «мерседеса». Бар ломился от коньяков, а в комнатах громоздились экзотические, дорогие и совершенно ненужные вещи: золоченые канделябры «из особняка князя Юсупова», какието антикварные столики, картины «кисти Айвазовского». Каждая новая покупка означала праздник и бурные пьянки. Часто он привозил за собой целый выводок шикарных авто, из которых выгружались одетые в спортивные костюмы «коллеги». Они напивались на веранде, пели блатные песни и приставали к Тане с мокрыми гадкими поцелуями. Она убегала к себе, но Серж ломился в дверь и требовал, чтобы она «украшала собой» праздник нового русского бизнеса.

Осенью 1993 года Таня доказала гипотезу Ричарда Карпа о некоторых самых распространенных ограничениях для NPполных задач. Марков от Таниной логики пришел в восторг. Три дня он изучал десять страниц ее доказательства, пока не подтвердил – все верно, надо публиковать. Он тут же усадил ее за статью для принстонского Annals of Mathematics, лучшего математического журнала с самым высоким рейтингом.

Статью надо было перевести на английский, но отдавать текст переводчикам не хотелось – те, конечно, знали язык лучше Тани, но математику не знали совсем. Целую неделю она с утра мчалась в библиотеку и, обложившись словарями и статьями по смежным темам, сидела там до самого закрытия, выискивая красивые английские соответствия русскому оригиналу.

В тот день, когда перевод был закончен, она почувствовала себя странно. Ее тошнило, голова кружилась, по телу разливалась томительная слабость. Марков вместе с Таней сел вычитывать статью. Но она едва слышала, что он говорит. В конце концов Марков погнал ее в ближайшую поликлинику в сопровождении Молодилина. Дежурный врач отправила ее к гинекологу, а та объявила, что Таня беременна.

– Третий месяц кончается. Родите в начале марта, – подвела итог врач, мрачная тетка лет семидесяти.

– Третий месяц? Но я… как же так? – опешила Таня.

– А вы и не заметили? – Тетушка осуждающе покачала головой. – Вот жизнь пошла. Бабы не понимают, как дети заводятся.

Саша ждал в коридоре.

– Ну что? Ты беременна? – прямо спросил он.

Тане стало неловко.

– Всё в порядке, – уклончиво ответила она.

– Так ты беременна? – настаивал Саша.

– Это временно, – пробормотала Таня.

– Аборт?

– Не знаю. Саш, давай не будем об этом.

Из больницы вышли молча. Теоретически Таня хотела стать мамой. Она пыталась представить себе материнство. Да, ребенок прикует ее к дому, но она может решать свои задачки где угодно. Ребенок нарушит ее одиночество. Но она и не хотела быть одинокой. Беспокоила ее только зависимость от Сержа. Он никогда не говорил о детях и семье. Таня присутствовала в его жизни как очередное дорогое антикварное кресло, не более того. Никакие обязательства их не связывали. А у нее самой нет ничего – ни денег, ни дома, ни родни, на которую она могла бы рассчитывать.

– Ты еле на ногах стоишь, – заметил Саша.

– Да ничего, – рассеянно отозвалась Таня, – Серж меня довезет до дома.

– Таня, давно хотел спросить, у вас с Файзуллиным все хорошо?

Таня испуганно глянула на Сашу. Она никому не рассказывала про тот вечер в подсобке. И сейчас не хотела пускаться в откровения.

– Да, прекрасно, – пробормотала она и сменила тему: – Посмотришь статью? Там английский надо проверить.

Войдя в ВЦ, Таня поднялась на третий этаж. Ее еще мутило, но голова прояснилась. Надо было обсудить ситуацию с Сержем – всетаки он отец. Приближаясь к его кабинету, Таня еще в коридоре услышала, как он орет на секретаршу Леночку.

– Я сказал, если позвонит Митя Большой, умри, но найди меня. Почему я последний узнаю? Ты совсем дура, Лена? Мне тебя уволить?

– Сергей Могамедович, вас не было в офисе, – лепетала Леночка.

– Я уже час в офисе, дура! Ты почему молчала?

– Простите меня, я документы оформляла, я забыла…

– Твою ж мать! – Таня услышала, как Серж хлопнул дверью предбанника.

Кто такой Митя Большой, она знала. Несколько раз в окружении крепких братков он появлялся у них в Барвихе. Митя Большой большим не был. Суетливый, рано полысевший толстячок с вечной улыбкой до ушей, Митя Большой сновал среди своих рослых братков, как мышь между колоннами Парфенона. Но Серж боялся Митю до дрожи. Говорил, что он рэкетир из Люблино, может отжать бизнес и вообще способен на все. Когда Митя приезжал в Барвиху, Серж просил Таню запираться у себя – от греха подальше. После отъезда люблинских Сержа охватывала бурная веселость, из чего Таня заключала, что пока ему удается держать удар.

Она прошла мимо хнычущей Лены и постучалась к Сержу – тот не любил, когда к нему входили без стука.

– Я занят, – раздался нервный голос Файзуллина.

Таня открыла дверь.

– Серж, это я. Разговор есть.

– У меня командировка, уезжаю, – отрывисто бросил Серж.

Он стоял у распахнутого сейфа и набивал сумку пачками наличных.

– Надо поговорить. Срочно, – повторила Таня.

– Вернусь, поговорим, не сейчас.

– Куда ты едешь? Надолго?

– Таня, я не знаю! – внезапно заорал Серж. – Выйди вон! Я занят!

Таня закусила губу и вышла. Если Серж решил вывезти наличные, значит, дело плохо.

Вечером того же дня она сидела на диване в гостиной на первом этаже наркомовской дачи и, обложившись журналами, в который раз изучала гамильтоновские циклы – серьезный прорыв в решении задачи коммивояжера. В этот момент в прихожей послышался легкий скрежет и звук открывающейся двери. «Это не Серж», – успела подумать Таня, а в зал уже входили братки Мити Большого. Сам Митя, быстро проскочив между мощными торсами своих мальчиков, плюхнулся в кресло напротив нее.

– Вас ведь Таня зовут? – со светской любезностью начал он, как будто не было ничего странного в том, чтобы взломать дверь в чужой дом. – Мне Серж про вас рассказывал. Но про то, какая вы красавица, умолчал. И знаете, Танечка, правильно сделал. Мои друзья плохо воспитаны. Рабочие и крестьяне, ничего не поделаешь. Могут и обидеть.

– Сержа дома нет, – глухим голосом сказала Таня.

– А я знаю, – расплылся в улыбке Митя, – он нам и не нужен. Понимаете, Танечка, у нас к нему есть вопросы. А Серж, представьте себе, на них не отвечает. Нам надо както донести до Сержа наши аргументы, понимаете. Мы сейчас, тут их немного… изложим. А вы скажите Сереже, что я с мальчиками заходил. Так даже лучше будет. Знаете, както доходчивее.

Мальчики молча стояли вокруг.

– Ну что ж, приступим, – театрально взмахнул рукой Митя.

Братки легкими движениями профессионалов выхватили биты и начали крушить мебель. Комната наполнилась звоном и грохотом. Вот опрокинулся на пол огромный книжный шкаф, осколки вазы взлетели к потолку. Братки работали методично и спокойно. Таня сидела на диване и только вздрагивала, когда чтото особенно громко падало. Митя вальяжно откинулся на спинку кресла и с удовольствием наблюдал за погромом.

– Танечка, вы, главное, не беспокойтесь, – повторял он, – мальчики вас не тронут. Это наши с Сережей дела. Я даже не буду спрашивать, куда он уехал. Вернется же когданибудь к такой красивой женщине. Я вас уверяю, он вернется другим человеком. Я бы сказал, мудрым человеком.

Когда в комнате не осталось ни одной целой вещи, братки с битами снова окружили Митю молчаливой колоннадой. Тот вскочил и пробежался по разгромленной гостиной.

– Вот молодцы, просто молодцы, – восклицал он, – на сем позвольте откланяться, дорогая Татьяна.

Он отвесил витиеватый поклон, сделал знак рукой, и вся люблинская бригада, похрустывая осколками, утекла из комнаты. Хлопнула входная дверь, и все стихло. Таня растерянно оглядывала разоренное гнездо.

Сержа не было почти два месяца. Он не звонил ни домой, ни в офис. Секретарша Леночка горестно вздыхала и смотрела на Таню, когда та заходила, глазами побитой собаки. Жизнь в «ОргТекнолоджи» остановилась. Техника со складов разошлось по заказчикам, а новые контракты заключать было некому – все висело на Серже. Таню бизнес Файзуллина не интересовал. Куда больше беспокоила беременность. Идея с абортом ей не нравилась, да и решаться на это без Сержа было както неловко. Время шло, Серж не звонил, а срок перевалил за четыре месяца. Аборт отпал сам собой. Тошнота прошла, и Таня чувствовала себя так, будто ее поместили в какуюто специальную колбу, где с ней не может произойти ничего плохого. Растущая внутри жизнь наполняла ее радостью. Все вокруг казалось красивым, жизнь изо всех сил пыталась показать себя с лучшей стороны. Таня радовалась солнцу, прогулкам в тишине, просто стакану воды. Мозг сбросил с себя бремя тревог. Математический процессор в ее голове попрежнему работал не останавливаясь. Цифры и формулы окрасились в легкий солнечный цвет. Новые повороты логики подсвечивались теплым сиянием. Ошибки и тупики погружались в темноту. По этим солнечным следам Таня и шла.

Тетя Рая после отъезда Сержа не появлялась. Таня сама как могла прибралась в гостиной, отвоевав для себя пятачок у камина. На улице уже холодало. Каждый вечер она разжигала огонь и сидела со своими тетрадями, закутавшись в теплый плед. Както вечером к ней заехал Саша. На зарплату у Файзуллина он успел свозить маму в Германию, операция прошла успешно. Они вернулись, как раз когда Серж исчез. Теперь не было ни зарплаты, ни работы. Саша снова сидел на бобах, но мама быстро поправлялась. Он с изумлением оглядывал обломки мебели, аккуратно сваленные в кучу у стены, и слушал историю про Митю Большого. Таня старалась обойтись без мрачных красок.

– Что ты решила с ребенком? – наконец перебил ее Саша.

Таня улыбнулась:

– Подумала, что лучше рожать. Дом, ребенок, семья. Я этого хочу.

Саша покачал головой, явно сомневаясь в успехе Таниного предприятия.

– Саш, ты же не просто так приехал о детях поговорить?

Тот помялся и рассказал, что получил приглашение в Колумбийский университет. Ехать надо через месяц.

– Это круто! – Таня запрыгала на диване. – Там же Гамильтон!..

– Я потому и приехал, – строго оборвал ее Саша. – Хочу показать ему твою статью про оптимизацию NPполноты. Уверен, он захочет тебя пригласить. Поработать в Штатах, повидаться с Гамильтоном – это тебе необходимо.

Таня задумалась. Марков уже заводил с ней разговоры о работе на Западе, но она считала, что все это не всерьез. Отъезд из России казался ей немыслимым. Здесь все родное, а там… Да и имени у нее нет. Ни степени, ни статей.

– Наверное, надо защититься сначала, – пожала она плечами.

– Наша степень для них ничего не значит, – парировал Саша. – Ты математический гений. Надо ехать.

– У меня ребенок родится в марте. Куда я поеду?

Разговора не получалось. Молодилин заметно расстроился и заторопился домой. Таня пошла его проводить. Был октябрь, после резких холодов неожиданно потеплело. На улице свежо пахло хвоей и осенней прелью. На середине двора Саша остановился и потянул Таню за рукав куртки.

– Таня, меня не будет год, – сказал он тихо. – Я… я…

– Ты напишешь? – рассеянно спросила Таня.

– Да, но… мне будет тяжело без тебя. – Саша поежился, хотя было тепло, и пробормотал: – Хотелось бы верить, что ты тоже будешь скучать…

– Конечно, буду, ты чего, – отозвалась Таня. – Пойдем, а то автобус уйдет. Когда еще следующий…

Саша вскочил в автобус последним. Когда двери захлопнулись, Таня увидела в пыльном окне его тоскливые собачьи глаза. И вдруг поняла, что точно так же она сама смотрела на Великовского. Ее передернуло. Воспоминания о больной влюбленности вызывали острые приступы стыда и чувство надвигающегося хаоса. Никогда! Больше никогда! – твердо сказала она себе и пошла домой.

Серж вернулся только к концу октября, когда дни стали короткими и мрачными. Осень выдалась нескладной, несколько раз выпадал и таял снег. На улице то подмораживало, то лило как из ведра. Таня не умела включать газовый котел, стоящий в подвале, и окончательно переселилась в гостиную, где палила в камине остатки сломанной мебели.

– Мда, – сказал Серж, оглядев опустевшую комнату, – больше не приходили?

– Нет, но мне хватило, – засмеялась Таня.

Серж был небрит, както запущен и раздражен. На вопросы, где был, что делал, отвечать не стал. Радости от встречи не выразил. Таня решила завести разговор о ребенке после ужина. Она научилась готовить и теперь с удовольствием кормила Сержа макаронами пофлотски. Глядя, как жадно он ест, Таня поймала себя на мысли, что за время его отсутствия привыкла думать о нем как о муже. Вот таком грязном, небритом муже, чье дитя она родит к весне.

– Знаешь, хотела сообщить тебе перед отъездом, но ты спешил, – Таня застенчиво улыбалась. – У нас будет ребенок.

Серж застыл с вилкой в руке.

– Это шутка такая? – спросил он, сглотнув.

– Уже пятый месяц. – Таня все еще ждала, когда он обрадуется.

– И ты мне только сейчас об этом говоришь?

– Я узнала в день твоего отъезда. Сразу собиралась сказать, но ты нервничал. Вот, теперь говорю.

– Ты решила не делать аборт? Я правильно понимаю?

– Я не хотела без тебя решать, ждала, когда ты приедешь…

– Что тут решать?! – Серж швырнул вилку и с силой отбросил от себя тарелку. Недоеденные макароны широкой волной устлали стол. – Ты что, дура? Я понятия не имею, с кем ты спала, чей это ребенок. И ты реально решила меня вот так развести?

Таня опешила.

– Сережа, ты с ума сошел? Ты правда думаешь, что…

– Таня, ты красивая баба. Где ты там ходишь, с кем спишь, меня не волновало. Взрослые люди. Сегодня ты мне нравишься – мы вместе. Завтра ты мне надоела – пошла вон. Всё!

Она сжалась, как в детстве, когда мать принималась ее бить.

– Сережа, я не понимаю… Я думала… – пролепетала она.

– Мне плевать, что ты думала! – заорал Серж. – Сейчас важно, что думаю я. Я понятия не имею, откуда взялся этот ребенок. Он точно не мой, я следил за этим. Это твои проблемы. Честно говоря, я сегодня хотел тебе сказать, что ты свободна. Мне сейчас вообще не до тебя. Надо серьезные вопросы решать, а не херней страдать, понимаешь?

Таня склонилась над столом и зажала уши руками – он так кричал, что ей казалось, у нее вотвот лопнут барабанные перепонки. Серж выскочил изза стола и забегал по кухне. «Блядь! Блядь!» – повторял он как заведенный. Наконец подбежал к Тане вплотную:

– Что ты сидишь, дура? Иди собирай вещи. Ты больше здесь не живешь.

Таня с трудом встала и медленно пошла к лестнице на второй этаж. Серж кинулся к брошенной на стуле куртке. Трясущимися руками он вывернул карманы и швырнул на стол несколько бумажек.

– Вот, возьми, вызови такси и уматывай отсюда! И не вздумай потом со мной судиться за алименты. Я тебя знать не знаю.

Таня отвернулась и пошла наверх, в кабинет наркома, где провела несколько почти счастливых месяцев наедине с Гёделем и Гамильтоном. Она быстро побросала в сумку одежду и книги, вызвала такси и, не прощаясь, вышла на улицу. Серж остался на кухне, на столе перед ним стояла початая бутылка виски. Когда машина приехала, Таня назвала адрес Вычислительного центра – больше ей деваться было некуда.

Всю следующую неделю она прожила у Маркова, его жена окружила ее трогательной заботой. Уже на третий день милейшая Вера Михайловна объявила, что Таня может не искать жилье, а поселиться у них навсегда.

– Андрюша целый день на работе, я дома, на пенсии. Детей не завели. Вот сижу тут одна как сыч и обмираю от страха – вдруг с Андрюшей что случится? – говорила она, не глядя на Таню, и разминала на столе тесто для пирожков с капустой. В ее голосе слышались близкие старческие слезы.

– Ну что же с ним может случиться? – пыталась утешать ее Таня. – Мы его очень любим, в обиду не дадим.

– А вот была бы ты со мной, я бы так не боялась, – продолжала Вера Михайловна. – Я тебе мешать не буду, но всё лучше, когда живой человек рядом.

Тане было хорошо в просторной квартире профессора, но беременность вотвот должна была стать заметной, а сообщить о ней Маркову она не решалась. Как сказал Серж, это ее проблемы. Проблем у нее теперь было много. Зарплату в «ОргТекнолоджи» Тане не платили. Зарплата же младшего научного в ВЦ составляла всего пятнадцать условных единиц, как теперь принято было говорить. На эти скудные у. е. можно с трудом прокормиться месяц. У нее оставалось немного долларов, но их она берегла на аренду квартиры.

Таня, привыкшая с детства во всем полагаться на мудрую государственную заботу, видела, как вокруг рушатся невидимые стены, служившие опорой огромной стране. На улицах Москвы появились роскошные черные автомобили, в которых сидели мужчины в синих наколках и с золотыми цепями на бычьих шеях. В глухих тупиках и переулках шла какая то своя страшная жизнь. По ночам там жгли покрышки. Подозрительные люди в растянутых тренировочных штанах у подъездов на корточках (теперь говорили «на кортанах») курили и нагло рассматривали входящих. Едва отпустили цены, как улицы украсились рядами импровизированных прилавков. Продавали все подряд: хлеб, ношеные носки, чашки, кастрюли. Вся прежняя жизнь, как подбитый корабль, кренилась набок, скрипела, разваливалась и медленно уходила под мутную, взбаламученную воду истории. Таней овладевал страх. Случись ее беременность еще пять лет назад, она была бы уверена, что государство придумает выход. Сегодня она стояла посреди хаоса совсем одна.

Вскоре нашлась квартира – разбитая однокомнатная халупа в районе метро «ЮгоЗападная». Засиженные мухами обои в цветочек, рыжие от грязи окна, тараканы по углам и устойчивый запах перегара – так выглядело новое Танино жилье. Его главными достоинствами были цена и телефон – старый треснувший аппарат стоял в прихожей и обещал связь с внешним миром. С Марковыми она прощалась, едва сдерживая слезы. Будущее было туманно и не особенно надежно. Она поняла, что надо искать работу, которую можно делать дома с ребенком на руках.

Источник информации существовал один – объявления в газетах вроде «СПИДИнфо» или «Работа и зарплата». Серьезные работодатели не искали маркетологов через газеты, но вариантов не было. Знакомые математики сами сидели без работы, помочь не мог никто. Газеты предлагали трудоустройство в мутных конторах, распиханных по квартирам, наскоро переделанным в офисы. Странного вида мальчики встречали кандидатов и задавали дурацкие вопросы. Таня чувствовала, что случайно попала не туда, не в то место и не в то время.

К тому моменту в лаборатории матлогики, которой руководил Марков, кроме него и Тани осталось только трое – молоденькая и бестолковая аспирантка Света, дочка старого друга Андрея Андреевича, Миша Кушнир, сидевший на чемоданах в ожидании отъезда в Израиль, и Арсений Иванович Головин, старший научный, замкнутый, молчаливый человек лет сорока, который примерно раз в год сдержанно представлял на лабораторных семинарах свою новую работу. Ни с кем из этих людей Таня близко не сходилась. У Миши – четверо детей и вечно больная жена. Он был неприятно ехиден и ненавидел «совок». Таня побаивалась его недоброй иронии, а он подозревал ее в «совковом менталитете». У Светочки случился роман с какимто женатым математиком из питерского института Стеклова, и все разговоры с ней неизменно заканчивались подробными описаниями ее страданий. С Арсением Ивановичем все было еще проще. Этот высокий сухощавый человек с крупной головой и коротко стриженными, рано поседевшими волосами практически ни с кем не общался, ограничиваясь прохладной вежливостью.

Марков, которому пришлось рассказать про Танину беременность, долго всплескивал руками и охал. Он оборвал телефоны своих коллегпрофессоров в поисках работы для нее – увы, безрезультатно. Таня, наблюдая за этой суетой, твердо решила, что не будет капризничать и согласится на первое же предложение.

Ждать было нельзя. Живот рос, и она понимала, что, когда скрывать его будет невозможно, на работу ее никто не возьмет. Она скупала газеты, сидела у своего треснувшего телефона, набирала номера и ездила на собеседования. Через неделю она вышла на работу. Новая контора чемто торговала. Крошечный офис располагался в полуподвале в Чистом переулке. Кабинетов было всего два – отдел маркетинга и бухгалтерия, где сидел Николай Иванович, неразговорчивый тощий человек. Все остальные двери были закрыты и, похоже, никогда не отпирались. Десятка два пыльных коробок с ксероксами загромождали узкий коридор. В первый рабочий день Таня взяла ключ у Николая Ивановича и прошла к себе. В кабинете стоял письменный стол с пишущей машинкой и стул. Больше там ничего не помещалось. Никаких бумаг, отчетов и исследований она не обнаружила. Фронт работ и исходные данные ей тоже никто не предоставил. Делать, в сущности, было нечего.

– Татьяна эээ… Глебовна, – строго ответствовал Николай Иванович на все ее вопросы, – вас приняли на работу, вам платят зарплату, у вас есть свой кабинет. Что вам еще надо? Не верю, что вам нечем заняться.

– Но… чем? – удивилась Таня. – Мне бы хотелось понимать…

– Вас ктото просил понимать? – Николай Иванович мрачно смотрел на нее, как будто на чтото намекая, но на что, Таня понять не могла. – Не просили, и не надо. Если вам здесь скучно, оставьте свой номер и езжайте домой. Когда понадобитесь, я вас приглашу.

Пару дней Таня просидела в кабинете, а потом послушалась совета бухгалтера и перестала ездить в офис. Так она вернулась к своему обычному распорядку – утренние поездки в ВЦ, программы, загрузка в ЭВМ и по вечерам, дома, ее любимая математика. Прошел месяц, и Николай Иванович выдал ей зарплату, даже больше обещанной.

– Хотелось бы мне знать, – Таня еще раз попыталась вступить в контакт с таинственным бухгалтером, – чем тут люди занимаются? Откуда эти деньги?

– Татьяна Глебовна, я не в курсе, так же, как и вы, – Николай Иванович опять многозначительно сверлил ее глазами. – Люди тут делают очень серьезные дела. Если нам с вами ничего не говорят, значит, нам и знать не нужно.

Спустя еще две недели Николай Иванович позвонил Тане домой и нервным голосом пригласил на встречу. Но не в офис, а у метро.

– Больше не приходите и вообще забудьте, что вы тут работали, – шептал бухгалтер, засовывая Тане в сумку трудовую книжку и конверт.

– Да что случилось? – тоже шепотом спрашивала Таня.

– Чточто… их всех забрали.

– Кого?

– Начальство.

– За что?

– Вы наивный человек, – сказал Николай Иванович. – Они обналичивали деньги, как вы не понимаете! Сейчас многие этим занимаются. Вы что, не видите, что происходит? Главное, чтобы теперь нас не замели. Там обыск идет, но я все документы с нашими фамилиями давно оттуда вынес. Так что мотаем удочки и больше там не появляемся.

Бухгалтер тут же исчез в толпе. В конверте обнаружилось две зарплаты в долларах. Это было хорошо, но она опять осталась без работы. Подходил к концу шестой месяц беременности. Искать работу в таком положении было бессмысленно. Таня отправилась в ВЦ, где ей все еще полагались пятнадцать ежемесячных долларов как младшему научному сотруднику. Андрей Андреевич обрадовался, но, выслушав историю ее трудовых подвигов, схватился за голову.

Таня устало улыбнулась и ушла за свой стол писать прогу.

Все это время она пребывала в странном состоянии. Сознание как будто разделилось. Одна его часть решала задачу о равенстве классов, другая – насущные проблемы жизнеустройства. Обе мыслительные машины работали одновременно. Только вопросы работы и денег ехали в маленьком стареньком автомобиле, математика же перемещалась на реактивном самолете, который Тане все равно казался слишком медленным. Старый автомобиль жизни сжигал, казалось, не бензин, а Танину кровь. А вот реактивный самолет математики из каждого полета возвращался с хорошей порцией адреналина. Цепочки формул, которыми она часами покрывала страницы толстых тетрадей, были землей обетованной, где любая неудача – лишь часть блистательного пути мысли. Все прочее уходило в какойто призрачный болотный туман, куда Тане и заглядывать не хотелось. Люди казались до отвращения бессмысленными существами. Она наблюдала за их ужимками, хвастовством, и ей делалось стыдно, что она принадлежит к одной с ними породе. Математика с ее хрустальной чистотой и благородством выглядела единственной реальностью мира.

Она перечитывала Гёделя и все, что касалось истории появления его знаменитых теорем. Перед ней разыгрывались такие страсти, что Таня чувствовала себя не столько прилежной ученицей, сколько зрителем в античном театре. Рядом с высокой драмой науки современный русский бизнес выглядел жалкой возней.

Все началось с того, что в середине XIX века немец Георг Кантор предложил математическому сообществу рассматривать бесконечные множества как полноправные математические объекты и показал, что не все бесконечности одинаковы.

Современники подход Кантора сочли полным бредом. Как бесконечность может быть объектом, если она бесконечность?! Сам Кантор испугался того, что обнаружил. Он был так осторожен в своих публикациях, что обращался скорее к чувствам читателей, нежели к логике.

Теория множеств Кантора тем не менее многим показалась полезной. Ученые разделились на ее сторонников и противников. В процессе обсуждения все чаще звучал вопрос: что мы вообще изучаем? Где граница применимости математической логики? Одним из лидеров этой дискуссии был немец Готлоб Фреге, поклонник теории множеств, убежденный, что все интуиции Кантора должны быть четко формализованы. Так как подходящего языка для работы с множествами не существовало, Фреге его выдумал. Работа Фреге легла в основу его главного труда «Основные законы арифметики», первый том которого вышел в 1893 году.

Пока Фреге дописывал второй том, произошло еще одно событие. В 1900 году на Втором Международном математическом конгрессе в Париже немец Давид Гильберт, тоже сторонник Кантора, представил список из двадцати трех математических задач, которые, по его убеждению, определят развитие научной мысли на ближайшие десятилетия. Автор списка не сомневался, что со временем все эти задачи будут решены.

Список Гильберта немедленно стал знаменитым. И снова вызвал споры. Теперь спорили о том, что, собственно, значит решить задачу?

Надо было, наконец, установить четкие критерии верности доказательства. Эти правила должны были быть сформулированы во втором томе «Основных законов арифметики». Фреге завершил главный труд своей жизни в 1902 году. Все шло к тому, что его «Основные законы» навсегда избавят математический мир от любых сомнений. Получалось просто: вот законы, вот доказательства, все, что этому не соответствует, беззаконно и бездоказательно.

Отдав книгу в типографию, он получил неожиданное письмо от своего молодого и никому не известного английского коллеги Бертрана Рассела. Письмо было коротким. Всего в одну страничку. Рассел начал с восхищения работой Фреге и выразил полнейшую поддержку его начинанию. Однако, признавался Рассел, он столкнулся с «небольшой сложностью». Среди аксиом Фреге была так называемая аксиома выделения. Она гласила, что каждому свойству соответствует множество объектов, носителей этого свойства. Например, свойством «четности» обладает множество четных чисел, свойство «женщины со светлыми волосами» соответствует множеству блондинок и так далее. Вроде бы все очевидно. Но Рассел предложил Фреге новое свойство: быть множеством, которое не является элементом самого себя.

И тут теория Фреге дала сбой. Ведь «множество, образованное лошадьми, – не лошадь», рассуждал Рассел. Можно оседлать конкретную лошадь, но не множество. Эта конкретная лошадь будет членом множества, но само множество членом самого себя не будет. Для Фреге это был удар. Стройная концепция, с которой он намеревался войти в историю математики, полетела коту под хвост.

Рассел между тем рассуждал дальше. Он установил, что множества делятся на те, которые являются членами самих себя, и на те, которые не являются. Допустим, есть множество множеств, которые «не являются членом самих себя». Назовем его множеством А. Но является ли А членом самого себя? И тут возникает логическое противоречие: множество А не может существовать, но его существование вполне соответствует аксиоме выделения Фреге. Невинная аксиома оказывается внутренне противоречивой.

В 1904 году Рассел выпустил книгу с описанием ставшего знаменитым парадокса брадобрея. Представим себе деревню, писал Рассел, где живет только один брадобрей. Он бреет всех мужчин, которые не бреются сами. Вопрос: бреет ли брадобрей сам себя? Парадокс Рассела привел к тому, что математический мир сотряс кризис. Теория Кантора, поддержанная Фреге, уже успела проникнуть в фундаментальные области математики. Но после вмешательства Рассела она оказалась под огромным сомнением. Теперь ученые не верили ни во что. В любом рассуждении, которое ранее казалось очевидным, подозревали возможность противоречия. Сомнению подвергались основания математики.

Хуже всего пришлось несчастному Фреге. Парадокс Рассела ставил крест на всех его рассуждениях. Второй том «Основных законов математики» всетаки вышел, но Фреге добавил к нему горькое признание: «Трудно вообразить нечто более ужасное для ученого, чем зрелище того, как подрывается фундамент, когда работа заканчивается. Таково положение, в которое меня поставило письмо господина Бертрана Рассела».

Теория множеств Кантора снова была почти отринута. Однако Давид Гильберт был глубоко убежден, что прав именно Кантор и будущее за бесконечностями. К 1920 году Гильберт ринулся в бой под лозунгом «Никто не сможет изгнать нас из рая, который создал для нас Кантор».

Гильберт считал, что при правильном подходе математик может работать с любым объектом, в том числе и с бесконечностью. Любая математическая теория должна быть основана на аксиомах, то есть некоторых базовых утверждениях, принятых в качестве истинных. Любое утверждение должно быть доказано на основе этих аксиом с помощью утверждений, чья справедливость проверяется алгоритмически. Начать Гильберт предлагал с арифметики.

Десять лет Гильберт занимался разработкой арифметической аксиоматики. Он сумел доказать три ее ключевых пункта. Вопервых, математика является полной, то есть любое математическое утверждение можно доказать или опровергнуть, основываясь на правилах самой дисциплины. Вовторых, математика является непротиворечивой, то есть нельзя одновременно доказать и опровергнуть некое утверждение, не нарушая принятых правил. И втретьих, математика является разрешимой, то есть, пользуясь правилами, про любое утверждение можно сказать, доказуемо оно или нет. Гильберт настаивал, что и другие науки при создании соответствующей аксиоматики станут такими же ослепительно прекрасными – полными, непротиворечивыми и разрешимыми.

5 сентября 1930 года в родном городе Гильберта Кенигсберге открылся очередной Международный математический конгресс. Он продолжался три дня – с пятницы 5 сентября по воскресенье 7 сентября. Конгресс должен был завершиться торжественным чествованием Гильберта, который наконецто убедил всех в своей теории и помирил, казалось бы, непримиримых противников.

Во время воскресного пленарного заседания математик Арен Гейтинг, бывший противник Кантора, заявил: «Если бы проект Гильберта удалось реализовать, то классическая математика была бы оправдана и тогда все приняли бы бесконечность с распростертыми объятиями». Казалось, истина и дружба победили.

Когда счастливые ученые уже собирались покинуть зал, неизвестный худощавый молодой человек в очках поднял руку и попросил слова. Курту Гёделю в тот момент было всего двадцать четыре года. Он страшно нервничал. Он только что защитил докторскую диссертацию, и его имя никому ничего не говорило. Гёдель объявил, что, если соблюдать условие Гильберта о проверяемости доказательств, не получится создать такую систему аксиом арифметики, в которой можно было бы доказать все утверждения ее теории. Всегда будут существовать утверждения истинные, но недоказуемые на основе аксиом – такова была первая теорема о неполноте. Даже если предложенные аксиомы позволяют доказать некую часть арифметических истин, то проверить их непротиворечивость алгоритмически невозможно. Опасность парадокса будет сохраняться. Такова вторая теорема о неполноте. Выходило, что юный Гёдель полностью опроверг программу Гильберта, чествовать победу которой собрались все ведущие математики мира.

Логика Гёделя была настолько ясной, что ученые, и даже сам Гильберт, приняли ее тут же. Такого почти не бывает. Обычно любая новая математическая теория встречается яростным недоверием, как то было, например, с теорией Кантора. Но тут у математиков возражений не нашлось. Гёдель использовал знаменитый парадокс лжеца – античный аналог парадокса Рассела о брадобрее. «Критяне всегда лгут», – сказал философ Эпименид. Однако сам он был критянином, поэтому фраза оказалась замкнута на саму себя: если он говорит правду, то лжет, но если он лжет, значит, говорит правду.

Программа Гильберта предполагала, что математические утверждения можно доказать, опираясь на фиксированный набор аксиом. А для того, чтобы доказать прежде недоказуемое утверждение, достаточно добавить одну новую аксиому. Так вот Гёдель показал, что этого все равно недостаточно, – как бы вы ни дополняли систему новыми аксиомами, всегда останутся утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Татьяна читала все изданные работы Гёделя. Их было немного. Она проследила все повороты его мысли в доказательстве знаменитых теорем. Ее не покидало ощущение, что она идет по своим же следам – логика Гёделя была ей знакома. Самое сильное впечатление на нее произвела его лекция, прочитанная 26 декабря 1951 года в Провиденсе на ежегодной встрече членов Американского математического общества. В тот день коллеги встретили его бурными овациями. Гёдель, впрочем, уже был болен и с трудом выносил человеческое общество. Он быстро прочитал лекцию по бумажке и тут же скрылся, даже не дав публике задать вопросы.

Лекция в Провиденсе, текст которой Гёдель совершенствовал до самой смерти, посвящалась природе математического знания, современному платонизму и формализму. Платоники считали, что объекты математики существуют объективно. Ученые только открывают то, что уже есть. Формалисты, напротив, считают, что математика – это чистая игра ума и разум может создавать любые реальности, независимо от того, имеются ли они в природе.

Сам Гёдель был страстным платоником. Обе его теоремы описывают мир, где математические объекты существуют объективно. Это приравнивает математику к физике. Но в физике мы никогда не сможем описать все объекты. Как и в математике.

Ограничение, которое наложил Гёдель на математическое знание, действует вечно: или полнота знания без уверенности в его истинности, или истинность, но без полноты. Как говорил ближайший друг Гёделя Альберт Эйнштейн: «В случае если математические предложения имеют отношение к действительности, они неточны, и наоборот, если они точные, они не имеют отношения к действительности».

Именно эта магия научного знания всегда завораживала Таню. Образы, в которых математика являлась ей, всегда были настолько яркими и полными жизни, что она инстинктивно дополняла ими наличную реальность. Это был мир стремительной рефлексии, в которой эмоции освобождались от гнета страха, превращаясь в идеальное топливо мысли. Жизнь за пределами этого мира казалась ей просто скучной.

Работы Гёделя действовали на Таню ровно так же, как теннисная ракетка на мяч, придавая новое направление и ускоряя мысли. Несколько соображений она изложила Маркову. Он тут же предложил ей оформить их в диссертацию. И, читая ее заметки, все чаще поднимал на нее испуганные глаза и говорил шепотом:

– Таня, это потрясающе…

Застав Таню в лаборатории, девушка Света, влюбленная в женатого сотрудника Стекловки, щедро делилась с ней душевными терзаниями и то плакала на Танином плече, то грозно сообщала, что покончит жизнь самоубийством, если любимый не решит развестись. Таня скучала, но оборвать тягостные отношения было както неловко. В конце концов, Света с неизменной готовностью выслушивала Танины рассуждения о последних научных изысканиях.

Все кончилось в один прекрасный день, когда Света положила на стол Маркову заявление об уходе: Светин папа выбил дочери место в той самой питерской Стекловке, и барышня уже сидела на чемоданах. Марков выразил сожаление, но заявление тут же подписал и втайне обрадовался – толку от Светы было мало, а ее страдания надоели всем. В последний день она закатила пышную отходную с огромным количеством выпивки и толпой народа из соседних отделов. Таня, застигнутая врасплох малознакомой и быстро пьянеющей компанией, сбежала, когда веселье только начиналось.

На следующий день она пришла на работу первая. В лаборатории царил хаос. Столы были залиты вином, бумаги разбросаны. На полу валялись пустые бутылки и смятые черновики с расчетами. Судя по всему, вечеринка продолжалась далеко за полночь. Таня коекак распихала мусор по пакетам, но своих набросков для диссертации не нашла. Это было не страшно, но досадно.

Тихо скрипнула входная дверь, и в лабораторию вошел Головин, бывавший на работе хорошо если два раза в месяц. Он был, как всегда, чисто выбрит, одет во чтото скромное, но опрятное, сдержан и аккуратен.

– Таня, добрый день, – негромко сказал он. – Не помешал?

– Что вы! Рада вас видеть. Вчера Свету провожали. Оставили бардак. Я тут прибралась немного, но все равно грязно, – отозвалась Таня.

Присутствие Головина ее успокаивало. За годы совместной работы они едва ли обменялись десятком фраз, но почемуто, когда он находился в одной с ней комнате, Таня чувствовала себя так, будто за спиной у нее незыблемый базальтовый монолит, и ее привычный страх немного отступал. Слышать его осторожный, тихий голос было приятно. В глазах Арсения Ивановича читалось некое знание, полученное не из книг, а из какогото большого и не всегда счастливого опыта. Коренному москвичу Головину нищета, беззащитность, бездомность не грозили. И все же откудато он знал, как устроено человеческое страдание.

– Бог с ней, со Светой, – усмехнулся Головин. – Я бы не хотел вмешиваться не в свое дело, но слышал, что вы ищете работу. Так ли это?

Таня кивнула.

– Мне кажется, я могу вам коечто посоветовать, – Головин крутил в руках ручку и не смотрел на Таню. – Вот номер, – на столе появился листок из записной книжки, – это компания моего старого друга из ВИНИТИ, доктора Козинцева. Он математик, системщик и программист. Год назад с коллегами создал компанию по разработке внутрикорпоративных сетей. Они много работают с Западом, известны в своей нише. У вас же есть опыт в программировании? Я думаю, вы с Аркашей найдете общий язык. Люди у него неглупые, интеллигентные. Вам будет приятно с ними иметь дело. Свяжитесь с Козинцевым. Он ждет звонка. Мне кажется, вам должно понравиться. Кстати, я и сам там немного работаю.

– Но я… на шестом месяце, – пробормотала Таня.

– Я вижу, – заметил Головин. – Козинцева я предупредил. Он не возражает против того, что вы будете работать дома или возьмете оплачиваемый отпуск.

Таня глубоко вздохнула. Слова Головина звучали фантастикой.

– Таня, – добавил Арсений Иванович, – люди не звери и не идиоты. Иногда кажется, что это так. Но они не звери. Уж точно не все.

Таня схватила бумажку и, прокричав на бегу торопливое «спасибо!», кинулась звонить Козинцеву. Через десять минут она ехала на Пречистенку, где в одном из переулков в маленьком уютном особнячке располагалась компания «Инфосистема». Козинцев оказался высоким, крупным, рано поседевшим человеком с постоянным выражением усталости на лице. Компания была небольшой и, судя по неумолкавшему телефону, едва успевала разгребать заказы. На столах сотрудников громоздились большие мониторы последней модели APPLE 2 – мечта всех программистов. Когда Козинцев назвал Тане размер ее оклада, она смогла только потрясенно вздохнуть – зарплата в долларах позволяла снять нормальную квартиру и забыть о финансовых проблемах.

– Только я… – начала Таня.

– Я в курсе, – перебил ее Козинцев. – Думаю, мы поставим вам компьютер дома, и вы будете работать там. Впрочем, мы могли бы оформить вам отпуск…

– Нетнет, я хочу работать! – заторопилась Таня.

– Я так и думал, – улыбнулся Козинцев. – Вас сейчас проводят, покажут рабочее место. Рад, что вы с нами.

Так Таня оказалась в «Инфосистеме». С этого момента ее жизнь изменилась. С утра она ехала на Пречистенку и весь день как подорванная писала программы. Новые коллеги были любезны и ненавязчивы. Работали у Козинцева высококлассные специалисты и делали это на совесть. Высокая зарплата здесь не была благотворительностью. Каждый имел свою задачу. Так как заказы сыпались один за другим, работы было море. Обычно каждым проектом занималась целая группа, которая внутри себя решала вопросы со сроками. Все всегда надо было сделать еще вчера. Изза бешеного темпа никто ни за кем не следил. График был свободным, многие работали из дома и только два раза в неделю собирались на то, что Козинцев называл штурмом. Тане нравились и место, и люди. Нравился жесткий ритм, который не давал расслабляться. Она получала удовольствие и старалась выложиться по полной. Вскоре она стала в «Инфосистеме» ведущим программистом, совершенно незаменимым.

Если хватало сил, после работы Таня ехала в лабораторию Маркова, чтобы добавить несколько страниц к диссертации. С Головиным она пересекалась редко, но при встрече он всегда справлялся о ее делах. Она была глубоко ему признательна, но вечная занятость, по счастью, избавляла от необходимости както это демонстрировать. В устах же самого Головина вопрос о ее делах звучал не столько заботливо, сколько просто вежливо. Когда они на минуту встречались гдето в коридорах Пречистенки или ВЦ, казалось, что ее лба касается чьято сухая нежная ладонь, а в ушах звучал тихий голос: «Все хорошо, не волнуйся, ты молодец!» Таня так боялась новых ударов, внимания к себе и любого проявления чувств, что эта мимолетная вежливость вызывала у нее благодарность.

Молчаливый Головин оказался идеальным собеседником или, что еще лучше, сомолчальником. Именно он дал Тане адрес квартиры на Шаболовке, куда она переехала в самый канун Нового года. Новая квартира была светлой и уютной. После недавнего ремонта там слегка пахло краской и деревом. Единственная комната смотрела на Шуховскую башню и двор, усаженный сиренью. По утрам Таня выглядывала в этот занесенный снегом двор и представляла, как весной будет гулять там с коляской. Постепенно размеренность и отдельность такого существования освободили ее мысль от панической судороги. Она снова стала ходить в Большой театр и слушать оперу.

Иногда в гости заезжал Дима Шамир, который был по уши занят проектом станции метро «Алтуфьево». После осеннего противостояния Ельцина и Белого дома его реформаторский энтузиазм утих, и он был счастлив уйти с головой в работу. Изредка из США приходили письма от Саши Молодилина. Он писал, что Тане в Вашингтоне будет легче добиться успеха. Таня читала его письма рассеянно и отвечала редко.

Людей она старалась избегать. Их мелочность, нежелание работать, жажда денег действовали на нее угнетающе. С ними ей как будто не хватало воздуха. Только одиночество освобождало ее от тревоги. Ребенок, который вскоре должен был родиться, казался ей не отдельным существом, а продолжением ее самой, возможно, куда лучшим продолжением. Она твердо знала, как будет растить его, разговаривать с ним, как покажет ему первые цифры и буквы, как будет гулять и рассказывать о незнакомом мире, чтобы он полюбил его красоту и совершенство. Похоже, ктото в небесной канцелярии решил, что Таня уже достаточно настрадалась и черную полосу пора сменить на светлую.

Как-то вечером позвонил Головин и своим вкрадчивым голосом поинтересовался, не нужны ли ей детская кроватка и коляска. Через полчаса он собирал у нее в комнате красивую деревянную кроватку.

– В ней спали ваши дети? – спросила Таня, но Головин странно глянул на нее:

– У меня нет детей.

Таня осеклась. Напрасно она влезла человеку в душу. Арсений Иванович был напрочь лишен склонности рассказывать о себе. Тане хотелось, чтобы этот человек подольше побыл гдето рядом, пусть даже молча. Но теперь она поняла, что расстояние между ними Головин будет определять сам. Закрутив последнюю гайку, он внезапно улыбнулся.

– Не нальете ли вы мне чаю? Я, кстати, захватил шоколад. Надеюсь, вы его любите.

Два часа они говорили о математике. До сих пор у Тани никогда не было подобного собеседника. Даже Марков и Саша Молодилин не могли думать в заданном Таней ритме. Она узнала наконец, над чем сейчас работает Головин. Это была физика калибровочных полей, о которой она почти ничего не знала. Головин, со своей стороны, не знал историю с Гёделем и неравенством классов. Однако его ум оказался настолько цепким, что Таня за несколько минут объяснила ему суть проблемы. В ответ Головин в общих чертах изложил математические проблемы физики. Весь XX век ученые пытались разработать общую теорию поля, которая могла бы описать все существующие в природе взаимодействия между телами, частицами и волнами: гравитационное и электромагнитное, сильное и слабое. Такая теория была создана – это так называемая Стандартная модель Вселенной. Она имеет огромную предсказательную силу, но все равно многого не объясняет. Для математиков в этой области самой интересной задачей является доказательство теории Янга – Миллса. Как и Танины классы сложности, она охватывает такое множество вопросов, что само присутствие ученого в зоне притяжения этой задачи требует от него качественно иной работы.

Таня поймала себя на том, что впервые за много лет ей не надо мучительно подстраиваться под собеседника и подчиняться чужим правилам игры. Наоборот, разговор с Головиным вернул ей право оставаться самой собой. Таня была ему благодарна, но странным образом совсем не думала о нем. Он как будто вступал в резонанс с ее собственным мышлением, усиливая его и выводя на новый уровень. Когда Арсений ушел, она обложилась черновиками и принялась за работу. В новом физическом сюжете мелькнуло нечто, что показалось ей важным.

С тех пор, незаметно для себя, она включила Головина в свои рассуждения. Она мысленно продолжала вести с ним диалог, спорила, уточняла формулировки, прикидывала, как ее очередная идея впишется в его логику. Головин не забыл об их разговоре. Они редко пересекались на работе, но он оставлял на ее столе журналы и наброски расчетов. Таня отвечала тем же. Так продолжалось почти месяц. А както утром Головин позвонил ей и предложил довезти до работы. Это было кстати. На седьмом месяце Тане все тяжелее становилось перемещаться по переполненной утренней Москве. С тех пор Головин заезжал за ней каждое утро. День, начавшийся с такого путешествия, неизменно оказывался для нее удачным.

Вечером 10 марта 1994 года скорая помощь увезла Таню в роддом прямо из лаборатории Маркова. В тот день стало известно, что ее статья вышла в зарубежном математическом журнале. Порадоваться этому она не успела.

Она рожала долго и мучительно. Только в шесть утра 11 марта на свет появился ее мальчик. Обессиленная Таня сказала акушерке, что его зовут Андреем. Ребенка унесли в детское отделение, а Тане наложили множество швов и увезли в палату. Она тут же провалилась в сон. Ее разбудили через несколько часов и принесли малыша на первое кормление. Андрей тихо покряхтывал и морщился. Таня чувствовала, как крошечное тельце шевелится у нее на руках, и плакала. Казалось, что новая рожденная ею жизнь требует от нее такого же нового усилия. Самоотречения. Надо было уступить место чемуто другому, гораздо большему, чем она сама.

На третий день ребенка Тане не принесли. Медсестра сказала, что беспокоиться нечего, идут обычные медосмотры. На четвертый день Таня заметила, что соседки по палате както странно на нее смотрят. Она заставила себя встать и пошла в ординаторскую. Там на нее накричали и отвели обратно в палату: пока она ходила, швы разошлись. Про ребенка ничего не сказали. Вечером в роддом приехал Шамир, которого медсестры приняли за счастливого отца. Вставать Тане категорически запретили, а посетителей в отделение не пускали. Нянечка передала ей пакет с фруктами и смешную записку от него. Но Таня могла думать только о сыне. Другие матери выписывались и уходили из роддома с белоснежными кулечками. Все радовались, но вокруг Тани установилось мрачное молчание. На пятый день заведующая отделением Галина Петровна, высокая строгая женщина лет сорока, пришла в палату сама:

– Татьяна Глебовна, у меня плохая новость. У вашего ребенка во время родов произошло обвитие пуповиной. Это бывает. Мозг мальчика не получал достаточно кислорода. Сейчас он в коме, мы пытаемся ему помочь.

Таня почувствовала, что сознание покидает ее.

– Что… Что значит в коме? – пробормотала она.

Таня вглядывалась в лицо Галины Петровны и видела в ее глазах ту разновидность сочувствия, с каким сообщают о смерти близких.

– Мы делаем все возможное, но… – врач отвела глаза, – есть большая вероятность, что произошло глубокое угнетение головного мозга.

– Что?.. Все же было нормально. Мальчик пил молоко… Я не понимаю.

Галина Петровна тяжело вздохнула.

– Возможно, мозг вашего ребенка уже умер.

Таня снова хотела чтото спросить, но осеклась.

– Есть надежда? – наконец выдавила она.

– Есть. Посмотрим на динамику. Но, – твердо добавила Галина Петровна, – вам надо готовиться к худшему.

Она еще чтото говорила, но Таня уже не понимала. Она погрузилась в забытье, где не было ни звуков, ни чувств. Ребенок, ее маленький Андрюша, был чемто вроде ниточки, которая все минувшие месяцы накрепко привязывала ее к миру и к жизни. Если ниточка оборвется, эта связь пропадет. Нет, Таня не хотела умереть. Она лишь понимала, что без Андрюши ее ждет полное и абсолютное одиночество.

Прошел день. Потом еще один. Тане давали какието лекарства. Она пила таблетки и погружалась в тяжелый сон без сновидений, который больше походил на обморок. Через три дня ей сказали, что ее мальчик умер.

Таня вышла из больницы только на десятый день. У дверей роддома ее ждали Шамир, Козинцев и Марков. Они уже все знали, но все равно зачемто принесли цветы. Таня видела все вокруг точно изпод толщи глубокой стоячей воды. Она едва узнала знакомые лица. Поднимаясь на лифте, Таня почти теряла сознание. Дома ее тут же уложили на диван. Возвращение в пустую квартиру означало, что дверь захлопнулась, она снова оказалась в ловушке жизни. Невыносимая тяжесть давила на нее. Казалось, что встать и выпрямиться уже невозможно.

Шамир остался, остальные уехали. Две недели Дима спал на кухне, готовил еду и кормил Таню с ложечки. Постепенно к ней стала возвращаться жизнь или хотя бы ее видимость. Она вставала с постели, добредала до книжного шкафа и уносила на диван книги по физике и теории поля. Присутствие Шамира ее тяготило. Она упорно молчала. К концу второй недели она стала выходить на кухню и готовить сама, хотя холодильник был забит кулинарными шедеврами от Шамира. Только тогда Дима решился оставить ее наедине с самой собой.

Таня читала «Квантовую механику» Ландау и плакала. Слезы заливали страницы с формулами, но она почти не замечала этого. Печаль, прораставшая в ней с детства, распускалась внутри огромным черным цветком – прекрасным и безнадежным. В ней жила только мысль, ее математика, хрустальная и совершенная. Эта математика быстро скинула пелену седативных препаратов и снова заработала с безупречной точностью машины Тьюринга. Более того, в безвоздушном пространстве окружающей Таню смерти мысль как будто освободилась от всего, что прежде сковывало ее. Вокруг был лишь холодный космос математической логики.

Через три месяца Таня снова стала приезжать в «Инфосистему» и в родную лабораторию. Она выглядела странно, а для тех, кто знал ее раньше, и страшно. Щеки ввалились, глаза запали, одежда висела мешком, а волосы она обрезала дома ножницами, и ее красивое лицо обрамляли теперь неровные пряди. Она избегала людей, а если ктото обращался к ней, молча отворачивалась и уходила.

Однажды Арсений Головин положил на стол Маркова свежий номер «Журнала вычислительной математики». На 77й странице была опубликована статья некоего Михаила Кречинского из Математического института Стеклова, в которой автор от своего имени излагал результаты Таниной диссертации. Статья в точности повторяла логику ее рассуждений годовой давности. С тех пор Танин подход сильно изменился, но статья Кречинского явно опиралась на наброски ее работы, пропавшие после отъезда Светланы. Марков был вне себя, но Таня дописывала последние страницы диссертации и, казалось, просто не услышала новость про украденную у нее работу. Однако Марков решил бороться и написал в редколлегию журнала обличительное письмо, где настаивал на авторстве Тани. В математических кругах разыгрался скандал. В пользу Белоиван говорил тот факт, что Кречинский никогда прежде не занимался этими проблемами, а подписанная его именем статья выдавала не случайное увлечение, а многолетнюю системную работу. Институт Стеклова тем не менее стал на сторону своего сотрудника, который, как выяснилось, готовился к защите докторской по той же теме.

Марков настоял, чтобы Таня написала статью для того же журнала, предложив другой, куда более глубокий вариант разработки темы. Публикация нужна для защиты, и Таня не стала спорить. Статью Кречинского она не упоминала, но математическое сообщество признало: рассуждения Белоиван куда убедительнее. Так имя Тани внезапно вышло за пределы лаборатории Маркова. Она уже была автором двух статей: в крупном зарубежном и российском журналах.

Между тем Таня с трудом заставляла себя выйти из дома и старалась поскорее вернуться обратно. Работа в «Инфосистеме» и подготовка к защите превратились в тяжелую обязанность. Мозг жил как будто отдельно от нее, производя необходимые операции. Только когда она усаживалась на кухне и погружалась в свою собственную, личную математику, она понимала, что свободна. Ни прошлого, ни будущего не существовало. Воспоминания были ампутированы. Та же участь постигла и чувства. Люди и вовсе исчезли с горизонта. Ее завтраки, обеды и ужины состояли из бутылки кефира и хлеба. Вкусы, запахи, желания – ничего этого не было. Вместе с ними пропал и страх. Однако даже математика не приносила покоя. Мысль, заключенная в клетку логического космоса, стала острее, но потеряла головокружительную непредсказуемость, которую так любила Таня.

Теперь эта мысль действовала как компьютерная программа: бесконечная лента с битами информации монотонно раскручивалась в Таниной голове. Считался один бит – машина перешла в новое состояние, считался другой – состояние изменилось, и так до бесконечности. Таня понимала, что к прорывам нолики и единицы в ее голове не приведут. Но любой шаг в сторону казался источником разрушающего хаоса. Впрочем, выход из тупика был. С тех пор как в ее рассуждения ворвалась физика, математика настойчиво требовала смены вектора. Этим Таня и занялась – меняла вектор, добавляя в привычную логику физические сущности, осваивая новые формы реальности.

Осенью, когда со смерти маленького Андрея прошло уже больше полугода, на пороге Таниной квартиры появился Головин. Было утро. Таня открыла дверь и равнодушно глянула на Арсения Ивановича, который стоял, прислонившись к косяку, и смущенно крутил в руках ключ от машины.

– Могу предложить доставку до работы, если не возражаете, – неловко пошутил он.

Таня молча натянула старые кеды и спустилась к «Волге» Головина.

– У меня есть одна идея. Подумал, вам может быть интересно, – сказал Арсений Иванович, заводя мотор.

Таня не ответила, а он в своей отстраненной манере всю дорогу неторопливо объяснял ей новую теорию. Идея сводилась к тому, что если построить математическую модель спектра возбуждений в кристалле – например, в сверхпроводнике, – то можно установить наличие или отсутствие в этом спектре энергетической щели; понятие щели как фундаментального свойства спектра играет важную роль как в теории сверхпроводимости, так и в неабелевых калибровочных теориях типа Янга – Миллса. Если модель будет сделана по принципу машины Тьюринга, у них есть шанс.

Таня молчала. Говорить она отвыкла. Однако мысль Головина показалась ей интересной. Тем же вечером она начала прикидывать технологию энергетического моделирования. Для этого, очевидно, требовалась мощная ЭВМ. На следующий день Головин снова заехал за ней, и вскоре эти совместные утренние поездки стали привычными. Таня обложилась работами Гинзбурга и Джона Бардина о сверхпроводимости.

В начале декабря она впервые заговорила с Головиным, чей голос до сей поры одиноко звучал в салоне автомобиля.

– Набросала программу, – сказала Таня, – сегодня вечером загружу в машину.

Головин хладнокровно кивнул. Вечером Таня приехала в ВЦ. Арсений Иванович был еще на работе. Когда на экране возникли столбики кода, Головин быстро нашел в программе проблемы. Весь следующий месяц ушел на доработку.

К тому времени Таня уже прошла предзащиту. Доклад она механически прочитала по бумажке. Вопросов было много, но Таня слышала в них лишь простое любопытство к героине скандалов. Профессора из ученого совета провожали Таню недовольными взглядами. Одетая в нечто бесформенное, она выгля дела гораздо старше своих двадцати пяти лет. Впрочем, цель этой публичной экзекуции была достигнута. Защиту назначили на конец августа, и Таня с облегчением покинула зал заседаний.

Все лето Таня и Головин доводили до ума новую прогу, которая должна была помочь разобраться с проблемой остановки, которая ставит вопрос о том, завершит ли программа свою работу по выполнении входных данных или будет выполнять бесконечно. Тьюринг доказывал, что эта проблема неразрешима. Однако в 1990 году канадцы пришли к другому выводу: если речь идет о конкретных физических явлениях, «проблема остановки» поддается решению.

Сейчас Головин предлагал проскочить в зазор между двумя низшими энергетическими уровнями электронного спектра. При наличии такого зазора и происходит знаменитый квантовый переход, когда физические свойства материала полностью меняются. В этот момент и появляется сверхпроводимость. Когда щель схлопывается, материал возвращается в свое обычное состояние. До сих пор считалось, что предсказать, в какой момент и где в энергетическом спектре возникнет зазор квантового перехода, невозможно. А значит, невозможно предсказать и свойства нового материала, возникающего в его результате. Но Таня с Головиным видели, что в этой категоричности есть пробел. По крайней мере, шанс у них был. Таня и не заметила, как в ее глазах загорелся прежний огонь.

Головин ненавязчиво ввел в обыкновение по пути на работу завтракать в кафе. Сначала Таня просто терпеливо ждала, пока он позавтракает, но потом стала съедать миску некогда любимой геркулесовой каши. Постепенно к каше добавилась яичница, потом кофе, а потом и пирожное. К весне высокие Танины скулы окрасились робким румянцем. А к лету она впервые за год убрала в квартире.

Както, заехав к ней утром, Головин осторожно заметил, что надо вынести из комнаты кроватку и коляску. Таня молча удалилась на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Арсений Иванович неловко потоптался в прихожей и ушел, а Таня полдня просидела у пустой кроватки погибшего сына.

В августе она защитила диссертацию. В лаборатории Маркова она уже была старшим научным. Головин и Андрей Андреич по своим темам летали в Европу довольно часто. Таня – никогда. Самым продуктивным временем для нее попрежнему оставалось утро, когда по пути к Пречистенке они с Головиным обсуждали рабочие планы. В это время информационная лента в ее голове как будто оживала. Ее монотонное движение нарушалось, откуда ни возьмись появлялись какието новые источники света, лента окрашивалась в разные цвета, причудливо вилась, а Таня чувствовала, как стремительно растет в ней кристалл сильной и ясной мысли. Совместная статья Белоиван и Головина, которую нетерпеливо ждал Марков, предчувствуя серьезный научный прорыв, постоянно откладывалась. Таня и Арсений Иванович все глубже погружались в квантовую физику, порой ощущая свою беспомощность перед величиной неразрешимых проблем. Вопросы множились. Для их разрешения требовалось расширять поле осваиваемых теоретических концепций. Таня тонула в работе, сокращая любые контакты с внешним миром, делая исключение только для ежеутренних встреч с Головиным. В «Инфосистеме» она давно не говорила ни с кем. В лаборатории Маркова было спокойнее, но и там неделями Таня не здоровалась с коллегами.

К началу 1998 года Таня и вовсе перестала появляться в ВЦ. Утром Головин вез ее в «Инфосистему», где она проводила не больше двухтрех часов. Все остальное время она лихорадочно работала над статьей. Огромное поле их совместных изысканий, охватывавшее и теории Тьюринга, и теоремы Гёделя, и квантовую физику, постепенно начинало обретать черты стройной теории. Работа над статьей подходила к концу. Впереди уже маячил окончательный вывод. В трехмерной модели вопрос о наличии энергетической щели оказывался неразрешим. Но для конечной двумерной решетки вычисления приводили к решению.

Таня снова вспомнила Гёделеву лекцию в Провиденсе. Теперь она ясно видела, что в логике Гёделя мог быть определенный изъян. Даже реальность Вселенной вовсе не абсолютна. Законы физики не ставят перед материей непреодолимых преград. Так или иначе, но во всех законах таятся странные, непредсказуемые и неочевидные лабиринты, бродя по которым в итоге можно выйти в совершенно другую физику. Получается, что физическая Вселенная, как и математика, не устроена по принципу редукционизма. Никакую область науки нельзя свести к действию нескольких простых законов. Стандартная модель Вселенной предполагает как раз редукционистское толкование мира. До сих пор чисто теоретические следствия из Стандартной модели удавалось подтвердить и в эксперименте. Но Таня уже понимала, что ресурс модели почти исчерпан. За ее пределами лежит вообще другая физика.

В конце весны 1998 года статья была закончена. То, что они с Головиным обнаружили, казалось почти невероятным. Принципы Стандартной модели, впервые сформулированные лет сорок назад, до сих пор воспринимались как последнее слово в науке о Вселенной. Ученым свойственно нечто вроде мистического восторга перед этой теорией. Вычисления Тани и Головина подрывали главную теоретическую основу современной науки. Это был открытый вызов редукционизму. Фактически Таня и Головин повторили то, что в свое время сделали для математики Рассел и Гёдель, – на пике славы общепризнанных теорий обрушили величие их основных положений.

Когда Таня поняла, к чему идет дело, задача перестала ее интересовать. Так с ней бывало всегда. Чтобы сохранить ритм и продуктивный режим мышления, она как бы раздваивалась. Руки делали простую вычислительную работу, а голова была занята другой задачей, решения которой она еще не знала. Такой задачей для Тани попрежнему оставалось равенство классов P и NP. За девять лет размышлений она исписала несколько десятков толстых канцелярских тетрадей сотнями доказательств, большую часть которых в конце концов отвергла. Однако увлечение квантовой физикой и представление о физических реалиях математических понятий заставило ее сильно расширить логический инструментарий. Она попробовала соединить логику квантовой физики и гёделевский способ репрезентации доказательства первой теоремы о неполноте. И вдруг картина начала складываться.

Осторожно и неторопливо Таня стала приближаться к финальному выводу. Он звучал еще более безумно, нежели заключение в их с Головиным работе о квантовых переходах. Классы сложности не константы. Математика отчасти повторяет принцип квантовой физики – задача класса P при определенных условиях превращается в задачу класса NP. И в этом нет противоречия. Искать надо было не ответ на вопрос, равны они или не равны, но пути перехода классов в разные качества. Математика, доказывала Таня, это не одна вселенная, а несколько. Их связывают некоторые функции, которые более всего походят на квантовый переход в физике: сработала функция – и ты уже в другой математике с другой аксиоматикой.

Между тем Головин перевел их работу на хороший научный английский и отправил в Annals of Mathematics. Несколько месяцев у Головина ушло на переписку с редакцией журнала, и в начале 1999 года статья наконецто была опубликована. С этого момента имена авторов, похоже, обрели чтото вроде мировой славы. Уже в марте они получили приглашение на Международную математическую конференцию. Таня по привычке собралась отказаться, но Марков уговорил ее ехать. Работы такого уровня вызывают множество вопросов. И долг авторов – объяснять и защищать свою тему.

В августе Таня впервые в жизни вылетела за границу России – в Лондон. Когда самолет побежал по взлетной полосе и она физически почувствовала, как в корпус и крылья вливается энергия взлета, ей показалось, что вся эта металлическая махина вместе с пассажирами сейчас переживет тот самый квантовый переход, и тогда… Но все обошлось.

Лондон встретил дождем и туманом. В гостинице было холодно. В первый день конференции Таня с Головиным с утра отправились в зал заседаний пешком, заблудились и пришли в разгар обсуждения докладов. Выступали математические звезды Ричард Гамильтон из Колумбийского университета и патриарх английской математической школы Майкл Атья. Доклады были интересными, а работы ученых понастоящему сильными. Аудитория щедро аплодировала и задавала много вопросов. В зале царила мирная атмосфера добродушного любопытства. Таня немного успокоилась. Она боялась, что конференция – это место столкновения научных тщеславий, где все становятся конкурентами всех.

Выступление Белоиван назначили на второй день в конце утренней сессии, перед самым обедом. Головин настоял, чтобы доклад делала именно Таня, которую он считал основным автором их работы. Она впервые в жизни выступала на английском языке. И хотя текст десятки раз исправлялся и переписывался, это ее тревожило. За математику Таня не волновалась – там все было четко, логично и ясно.

Вот объявили ее имя. Она пошла к трибуне. Краем глаза она заметила, что публика, до сей поры расслабленная, вдруг оживилась, задвигалась и зашепталась. Микрофон оказался слишком высок для нее. Она попробовала опустить его змеиную головку ниже, но чтото хрустнуло, и змея выскочила из гибкой стойки, жалобно повиснув на проводе. Таня беспомощно развела руками. В зале раздался смех. К трибуне подбежал ктото из организаторов и попытался вернуть микрофон на место. Звук был включен, и зал огласился скрежетом и тихим fuck в исполнении организатора. В зале засмеялись громче. Наконец змеиную голову пристроили к стойке, но опустить ее решительно не получалось. Тане пришлось подниматься на цыпочки. В зале установилась нервная чуткая тишина, и она заговорила.

До нее многие выступающие начинали свои доклады с импровизированных шуток, что сразу вызывало всеобщее расположение. Но Таня просто читала текст голосом без интонаций. Сначала зал внимательно слушал. Но ближе к концу с задних рядов, нарастая, к трибуне двинулась невнятная волна шума и какихто нечленораздельных возгласов. Таня закончила доклад и поблагодарила за внимание, однако ее вежливые фразы потонули в криках. Она не могла понять, что происходит, и только сейчас увидела, как к трибуне торопливо пробирается Головин. Организаторы носились по залу и раздавали микрофоны для вопросов.

– Позвольте узнать, кто вы такая? – расслышала Таня.

– Мы с соавтором научные сотрудники Вычислительного центра Российской академии наук, – отвечала Таня.

– Назовите ваши предыдущие работы, – потребовали из зала.

Головин уже стоял рядом.

– Все в бешенстве, – успел шепнуть он. – Говорят, неизвестные русские приехали делать революцию. Они заранее готовились нас освистать. Сейчас начнется. Садитесь, я буду отвечать. Вы молодец. Прекрасный доклад.

– Не пойду, только вместе, – прошипела в ответ Таня и осталась.

– Татьяна Белоиван – молодой пиэйчди из России, – начал Головин сдержанно, – в Annals of Mathematics вышла ее статья с доказательством гипотезы Ричарда Карпа о полиномиальной разрешимости. Мои работы также публиковались в ведущих международных журналах.

– Вы говорите о вещах, которые выходят за рамки математики. Это физика.

– Многое в физике начинается именно с теории, – отбивался Головин.

В задних рядах ктото засвистел. Его поддержали, и через минуту часть публики уже топала ногами, свистела, улюлюкала. Мэтры, сидящие в первых рядах, откинулись на спинки кресел и с интересом наблюдали за происходящим. Многие смеялись, ктото махал руками, пытаясь получить микрофон, ктото пробовал пробраться к выходу. Таня не могла поверить, что перед ней те самые математики, которые полчаса назад так чинно вели научные дискуссии и обменивались любезными замечаниями. Теперь это был зал второсортного кафешантана, где публика освистывает не угодившую ей старлетку.

– Мне кажется, что серьезно обсуждать научную работу в такой обстановке невозможно, – перекрикивая шум, сказала Таня в микрофон.

– А теперь уходим, – шепнул ей Головин и в зал добавил: – Коллеги, которые хотят серьезно поговорить о науке, могут обратиться к организаторам и получить наши контакты. Спасибо за внимание!

Пробиваясь к выходу, Таня с Головиным ловили на себе насмешливые взгляды. Им что то кричали вслед, но Таня ничего не слышала. На обед они не пошли, а вместо этого выскочили на улицу и побежали прочь от Королевского института Великобритании. Конференция проходила в его старом здании в Мейфэре на Олбемарлстрит.

После дождя и тумана показалось солнце. Лужи высохли, и к полудню стало жарко. Они вышли на шумную Пикадилли, и вдруг Таню захватила суета лондонской толпы. Имперская Пикадилли, великий памятник человеческой жадности и тщеславию, окружила их роскошью старых особняков и благолепием скверов.

– Бог с ними, Арсений Иванович, пойдемте гулять! – воскликнула она и потянула Головина в ближайший сквер.

Тот внимательно заглянул ей в глаза.

– Таня, как вы?

– Давно не было так хорошо, – засмеялась она.

Головин осторожно улыбнулся. Его замкнутая и ранимая коллега менялась на глазах. Но Таня никакой катастрофы не ощущала. Работу они сделали и доложили как полагается. Их выводы абсолютно корректны. Шум по этому поводу означал либо политическую игру, либо ревнивое желание сорвать успех малоизвестных авторов. В любом случае сцена в зале Королевского института их совершенно не касалась. Кулак скандала, направленный на них, просвистел мимо. Таня со стороны увидела, что место жертвы, которое до сих пор неизменно было уготовано ей и только ей, на сей раз совершенно и ослепительно пустует. Сама же Таня как будто сидела в партере театра тщеславия и смеялась над уморительной комедией положений, разыгранной математиками. Перепрыгивая через лужи в центре Лондона, она смеялась над актерами этого театра, смеялась и над собой, вечно склоненной в ожидании удара. Как она могла потратить столько лет на это странное существование без воздуха, без свободы, с вечным страхом будущего в сердце? Зачем это было? Почему? Почему она внезапно проснулась здесь, на роскошной аляповатой Пикадилли в этот солнечный день? Почему ей так легко? Сейчас ей совершенно не хотелось отвечать на эти вопросы. Она освободилась от тяжести в груди и ликовала от небывалой легкости своего шага.

Таня с Головиным гуляли по Лондону до самого вечера, сидели в арабских кафе и английских пабах, ругали местные сосиски и вечные бутерброды, заказывали красное вино, отказывались от пива и вели себя как настоящие варварыиностранцы.

– Арсений Иванович, я сегодня впервые увидела живое лицо математики, – сказала Таня с задумчивой улыбкой. – Она всю жизнь была моей прекрасной дамой. Я живу ею, как верный паладин. Я ждала, что когданибудь мы вот так, как сегодня, посмотрим друг другу в глаза и, как в романе, упадем друг другу в объятья…

– Первое свидание не удалось, – усмехнулся Головин.

– Да нет, нормально повидались, познакомились, – покачала головой Таня, – просто моя прекрасная дама оказалась другим человеком. Реальная математика – это не мои фантазии. К реальной математике у меня нет никаких чувств. А та, что живет во мне, она, наверное, просто живет во мне. В нашей реальности ее не существует.

Арсений молча поднял бокал. Они чокнулись и выпили.

Вечером в отеле их ждали три записки. От Гамильтона, Стивена Кука и Майкла Атьи[1]. Все трое, не сговариваясь, писали примерно одно и то же: извинялись за коллег, выражали уважение их мужеству и предлагали встретиться завтра после окончания конференции в укромном ресторанчике, чтобы серьезно поговорить. Таня с Головиным переглянулись и расхохотались. Еще в Москве они обсуждали, что из всех участников конференции их больше всего интересуют именно эти три человека: Гамильтон, Атья и Кук. Мечты сбывались.

Договорились встретиться впятером. Атье, как единственному британцу в их компании, предоставили выбор места. Он предложил роскошный ресторан на Мейденлейн. У Тани и Головина, увидевших официантов в униформе и свежие розы на столах, вытянулись лица – им тут было не по карману. Но Атья тут же объявил, что угощает всю компанию, ибо считает своим долгом загладить вину коллег.

– Вы вслух сказали то, о чем я сам давно думал, – после долгого ужина и обсуждения деталей доказательства подытожил Гамильтон. – Мы все об этом думаем. Вы очень помогли науке своей работой.

Таня исподволь разглядывала Стивена Кука. Это был тот самый человек, который в 1971 году почти одновременно с Леонидом Левиным поставил проблему равенства классов. Его работу о выполнимости булевых формул Таня знала едва ли не наизусть. Весь вечер она искала возможность поговорить с ним. Но Гамильтона и Атью куда больше интересовал редукционизм в физике. В итоге, в самом конце вечера, когда пожилой Атья задремал, откинувшись на спинку дивана, Таня задала свой главный вопрос:

– Мистер Кук, вы продолжаете работать с темой неравенства классов?

– О, прекрасная леди, вы мне льстите! – отозвался Кук. – Как я понимаю, вы читали мою работу семьдесят первого года. Да, это интересный сюжет. Но он породил такое множество дилетантских измышлений! Всем хочется доказать, что они равны, и посмотреть, что будет. А теперь давайте представим, что по этому поводу думает мир. Большая часть практического применения всего компьютерного софта в финансовом секторе основана на том, что эти классы не равны. Математики простодушно ищут ответ на свои глупые математические вопросы, но весь мир уже проголосовал и решил – классы не равны. Нет, я не хочу мешать миру быть самим собой.

Тут Кук прищурился и внимательно глянул на Таню.

– Танья, неужели вы тоже пали жертвой? – наклонился он к ней. – Да бог с вами! Не тратьте свою жизнь на такие глупости! Вы молоды и совершенно гениальны. Я прочитал перед конференцией вашу первую работу. Она очень сильная. А вчерашнее выступление еще сильнее. Проблема неравенства классов, скорее всего, вообще нерешаема. Нечего и пытаться. В свое время я наткнулся на нее как на интересный факт, но никогда не пытался ее решить. Этим занимаются толпы сумасшедших профанов. Мне иногда приходят письма с решениями. Это смешно. Я выбрасываю их в мусор, не читая. Ни один серьезный математик даже не подступается к этой проблеме.

– И все же я бы хотела вам показать коекакие мои наработки.

Кук засмеялся.

– Хорошо, позвоните мне завтра.

Таня позвонила Стивену Куку на следующее утро. Номер не отвечал. В отеле любезно сообщили, что мистер Кук уехал в аэропорт вчера поздно вечером.

Они улетели в Москву, не дождавшись закрытия конференции. После встречи с тремя классиками математики их здесь больше ничего не держало.

В Москве все быстро вернулось на круги своя. Андрей Андреич Марков, Дима Шамир, вернувшийся из Америки Саша Молодилин и коллега Головин. К Арсению Ивановичу Таня, как и прежде, обращалась на «вы», по имениотчеству. Он отвечал ей тем же, но звал Таней. Он был старше ее на двенадцать лет. В последний год второго тысячелетия ему исполнился сорок один год, Тане – двадцать девять. Семьи у Головина не было. Он жил один на Чистых прудах в большой квартире, доставшейся ему от деда, физика и соратника Королева. В этой квартире Таня никогда не бывала, не стремясь сокращать дистанцию между ее хозяином и собой. Ктото в лаборатории рассказывал, что родители Головина эмигрировали в Штаты, когда ему было всего восемнадцать лет, а Арсений остался. В ВЦ поговаривали, что Таня уже давно стала любовницей Головина, но он убежденный холостяк и категорически против женитьбы. Таню все это не касалось. Она была благодарна Головину за его неизменную отстраненную вежливость и считала недостойным лезть ему в душу.

Испытывая устойчивый ужас перед любыми человеческими контактами, кроме рабочих, она всегда держалась настороже. Если бы Головин хоть раз нарушил невидимую границу ее одиночества, она бы немедленно изгнала его из своей жизни. Но Арсений Иванович чужих границ не нарушал и строго охранял свои. Таня ловила себя на том, что скучает, когда Головин подолгу не появлялся. Может быть, она хотела, чтобы граница была нарушена? Впрочем, дойдя до этой точки, Таня тут же останавливалась.

Между тем ее работа была почти завершена. Она ушла из «Инфосистемы» Козинцева и теперь смиренно выполняла грантовые задачи в лаборатории Маркова. Для оплаты съемной квартиры этого хватало, а большего ей не требовалось. Ее домашний компьютер уже давно подключили к Сети, и последние пару лет она работала из дома. Только изредка звонила Головину и предлагала совершить некогда традиционное утреннее путешествие. Тот приезжал немедленно. Он был единственным человеком, которому она доверила свой путь к решению задачи неравенства классов. Они гово рили на одном языке, и Таня знала, что Арсений Иванович попрежнему легко включается в ритм ее мысли. Недавно он защитил докторскую и теперь вел курс матлогики на мехмате МГУ. Таня же большую часть недели проводила дома, оттачивая доказательство. Оно получалось довольно громоздким. Опираясь на опыт Гёделя, Таня выстроила систему соответствий между понятиями, что позволяло ей выйти на простор чистой логики.

Настал момент, когда она поставила точку. Можно было готовить публикацию. Первым текст статьи получил Головин. Он молчал неделю. Потом всетаки позвонил, но не для того, чтобы обсудить Танино доказательство, а чтобы сообщить неожиданную новость: только что Математический институт Клэя, возникший всего два года назад как частная некоммерческая организация, выступил со списком Проблем тысячелетия из семи задач. Как и проблемы Гильберта 1900 года, эта семерка должна была определить развитие математической мысли на ближайшее столетие. За решение каждой из них институт обещал премию в размере одного миллиона долларов. Первой в списке стояла задача о равенстве классов.

– Миллион долларов? Но зачем? – растерялась Таня.

– Ну, допустим, вы захотите обрести полную и окончательную независимость от всего, что вам мешает, – осторожно заметил Головин.

– Независимость? – задумалась Таня. – Да, пожалуй. Но при чем тут миллион долларов?

– Вероятно, в Институте Клэя так понимают счастье, – сказал Головин. – Своего рецепта у меня нет.

– Что вы думаете о моей работе?

Арсений Иванович помолчал и ответил:

– Не знаю, насколько вас это обрадует, но я думаю, как только вы ее опубликуете, вы получите свой законный миллион.

Следующий месяц Таня безжалостно резала текст статьи. Ей хотелось сделать ее короче, а аргументы прозрачнее. Выбрасывая целые куски, которые казались ей слишком очевидными, она сократила работу до ста десяти страниц, чем вызвала протест Арсения Ивановича. Он настаивал на максимальной полноте рассуждений. Любой пропуск в логике делал работу уязвимой.

– Почему все сразу признали правоту Гёделя? – повторял он. – Потому что его рассуждения были очевидны. Вам нужно стремиться к тому же.

– Но есть вещи, которые каждый математик понимает интуитивно. Зачем объяснять? – возражала Таня.

Марков, целую неделю изучавший и полный, и краткий варианты, положил конец спорам, настояв на возвращении важных пояснений. В итоге число страниц выросло до ста двадцати трех. На том и остановились. Но тут снова возник спор. Марков требовал публиковать статью в «Математических анналах». Но Таня категорически отказывалась вступать в переписку с редакциями. Вечером 11 августа 2000 года она выложила работу в электронный архив научных статей Массачусетского университета. Теперь оставалось ждать реакции.

И она последовала. Поначалу на всех серьезных математических форумах мира прошла волна обсуждений. Тут же вспомнили скандальное выступление Белоиван и Головина на конференции в Лондоне. После той истории их совместная работа была единогласно признана и даже получила какуюто премию. Но теперь все говорили только о скандале, почемуто обвиняя в нем лично Таню. Научная молодежь обсуждала ее внешность, намекая, что с такими ногами в математике делать нечего. Многие открыто потешались над «русской мисс» и над тем, как популярны попытки решить задачу равенства классов среди дилетантов. Выходило, сам факт того, что «мисс Белоиван» взялась за это доказательство, автоматически делает ее дилетантом. Другие намекали на список задач тысячелетия от Института Клэя: стоит только бедных русских поманить миллионом долларов, и они тут как тут.

Таня не верила своим глазам. Любой профессионал видел, что работа такого объема делается не один год и была начата задолго до того, как составили этот список. Однако многих математиков обуял приступ неуместного остроумия. Казалось, никто всерьез не изучал ее доказательство.

Первым из крупных математиков высказался профессор Джон Миядзаки из Беркли. Он объявил, что доказательство не соответствует классическим правилам логики. Что, по мнению японца, сразу делает рассуждение если и не ошибочным, то по крайней мере труднопроверяемым. Доктор математики Майкл Джефферсон из Принстона подошел к делу тщательнее и уже через месяц опубликовал статью, где высказывал отдельные замечания по поводу ее работы. Сути доказательства они тоже не касались. Тем не менее Джефферсон заключил, что рассуждения Белоиван неверны.

Масла в огонь подлил доктор Питер Чесс из Колумбийского университета. Он опубликовал небольшую заметку, где честно признавался, что работу Белоиван еще не читал. Но, добавлял он, если доказательство верно, он готов доплатить этой смелой русской девушке еще двести тысяч долларов из своего кармана сверх миллиона Института Клэя. Тут же на форумах посыпались комментарии: ставки растут, эта русская может обогатиться.

Только через полгода выступил Майкл Атья. Атья осторожно замечал, что согласен со всеми высказанными формальными замечаниями, но его анализ позволяет предположить, что доказательство Белоиван верно. Вскоре отозвался и Институт Клэя, объявив, что собирает группу квалифицированных экспертов, которые займутся проверкой тезисов статьи. Таня вздохнула с облегчением, но не тутто было. Время шло, вроде бы группа работала, но никаких результатов в печати не появлялось. А математики продолжали упражняться в остроумии. Кончилось тем, что Таня просто перестала заходить на форумы и читать комментарии.

Подходил к концу первый год с момента публикации, когда появилась огромная статья профессора Георгиу Попандопулоса из Мичиганского университета. В статье Попандопулос заявлял, что инициированная им проверка доказательства Белоиван выявила множество ошибок. На основе этого анализа он и его ученики предлагают свое собственное доказательство, полностью верное. Таня неделю изучала статьи грека, пока не убедилась, что он только заполнил очевидные пробелы в ее рассуждениях. Попандопулос почти дословно восстановил первый вариант ее статьи и пытался выдать его за собственную работу.

Легкость и свобода, которые Таня испытала в Лондоне, быстро забылись. Она была в отчаянии. Задача неравенства классов, которой она занималась последние лет пятнадцать, слишком много для нее значила, чтобы равнодушно смотреть, как научное сообщество втаптывает в грязь ее результаты, даже не удосужившись в них разобраться. Дело осложнялось тем, что новой задачи у Тани не было. Она жила только ожиданием – когда можно будет наконец рассказать о доказательстве с трибуны и ответить на вопросы. Ей казалось, что не статья, не формальная публикация, а именно ее живое выступление должно поставить точку в этой изрядно затянувшейся истории.

Кончилось тем, что Таня снова легла на диван, перестала есть, смотрела в потолок и изредка плакала. Каждый день заезжал Головин, стучал, звонил, но она не отзывалась. Математика, прекрасная, совершенная, страстная в утверждении истины, та самая математика, которой она служила столько лет, оказалась страной, населенной не людьми чести, а глупыми самодовольными пингвинами. Тогда зачем это всё, думала Таня. Наука – не концерт самодеятельности, где всем положена грамота за участие. В математике важно не участие, а истина. Увы, пока эту истину мировое научное сообщество не искало. За полгода никто не обнаружил в работе ни одной ошибки. Обсуждение свелось к сплетням и домыслам. Девушка из России, которая смогла решить задачу тысячелетия, очевидно, никого не устраивала. Для большой европейской математики она, не учившаяся и не работавшая у мэтров, всего один раз покинувшая пределы своей родины, оказалась слишком молода, слишком неопытна, слишком непрофессиональна и вообще никто. Таких, читала она между строк ироничных комментариев, в большую математику не берут. Путь туда лежит только через международное признание и авторитет в глазах вершителей математических судеб.

Таня с ужасом понимала, что ее мозг, всю жизнь находивший вдохновение и свободу только в формулах, больше не хочет никакой математики.

Спустя неделю похудевшая и осунувшаяся Таня встала с дивана. И тут же позвонила Головину. Услышав ее голос в трубке, тот, неизменно сдержанный, внезапно закричал:

– Что с тобой случилось? Я с ума сходил. Как ты?

Таня и не заметила, как стремительно они перешли на «ты».

– Поплакала, подумала, в общем, оттолкнулась ото дна и всплыла. Можешь приехать?

– Выезжаю. Привезу еду. Я так понимаю, что кефир прокис, а кофе кончился.

– Вези еду. Будем пировать и веселиться.

Через сорок минут Головин звонил в Танину дверь. Она открыла и обдала его брызгами с только что помытых волос. Таня, все последние годы жившая как монахиня, теперь напоминала валькирию: мокрые волосы черными змеями падали на белый махровый халат, глаза сияли, легкая стремительная фигура плясала в солнечных лучах, льющихся из окна. На дворе стояло лето 2001 года. Весь прошедший год Таня, казалось, несла на себе тяжкий груз. Теперь она выпрямилась, точно отпущенная на свободу пружина.

Ветчина, сыр, салаты из коробок были немедленно раскиданы по тарелкам. Из бездонной сумки Головина осторожно выглянуло горлышко «Алазанской долины». Таня выставила на стол чайные чашки – бокалов не было. Веселье Тани быстро передалось Арсению. Так, хохоча и поглощая пищу, они придумали план действий. Решили, что надо писать вторую статью и разнести в пух и прах все сомнительные возражения коллег, а также поставить на место заигравшегося грека. За год ни одна экспертная группа, а их насчитывалось уже четыре, не смогла предъявить ни одного здравого аргумента, опровергающего Танину логику.

Когда Головин собрался уходить, Таня вышла с ним. Было начало июня. Доцветала поздняя сирень, вотвот должен был распуститься чубушник, откудато тянуло безумным ароматом акации. Таня и Арсений, не сговариваясь, неожиданно почувствовали, что в цветах к ним приближается какаято неведомая новая жизнь.

Таня закончила статью с анализом предъявленных возражений и сразу выложила ее в архив МТИ. Не успела она отправить текст, как одна из экспертных групп сделала официальное заявление – в доказательстве Белоиван принципиальных ошибок нет.

Впрочем, это была еще не победа. Разобравшись с формальностями, математики кинулись опровергать квантовую подоплеку Таниной логики.

Таня до неузнаваемости изменилась. Страх, всегда так или иначе осенявший ее мрачной тенью, внезапно исчез. Она как будто выполнила какойто старый договор с жизнью, и жизнь щедро возвращала то, что когдато отняла. Таня дошла до конца пути. Прорвалась сквозь детский ужас, унижение любви, нищету и беспомощность. Доказав проблему неравенства классов, она как будто доказала самой себе собственное право жить.

Таня полюбила долгие прогулки и маленькие ресторанчики, где она часто заказывала кофе и чтото вкусное. В июне оперный сезон заканчивался, и она, хватая с рук билеты, чуть ли не каждый день ходила в Большой слушать, как сплетаются и расплетаются человеческие голоса и мелодии скрипок и флейт. Хаос жизни больше не мучил ее. На рабочую почту приходили приглашения выступить с лекциями в разных университетах мира. Она выбрала Принстон и Кембридж и ждала осени, чтобы улететь на пару месяцев в Штаты и Англию. В лабораторию звонили журналисты с просьбой дать интервью. Математика их не интересовала. Ее спрашивали, что она сделает с милли оном долларов, обещанным Институтом Клэя. Таня мягко улыбалась и вежливо отвечала, что этот вопрос лучше задавать тем, кто представляет себе жизнь как бизнес. Наука устроена иначе, а значит, и этот миллион для нее чистая метафора. Сбитые с толку журналисты настаивали, но она спрашивала, понимают ли они суть задачи о равенстве классов, – и, не дожидаясь ответа, начинала объяснять природу вычислительной математики. Обескураженные журналисты кивали, и Таня видела, как на их лицах все явственнее проступает замешательство – как же это продать читателю?

Вместо привычных оскорблений от коллег в прессе появились пафосные панегирики в адрес Белоиван. Российские авторы обычно нажимали на мощь полученного ею отечественного образования, западные – на уникальность личности гения. Ее фотографии появились на обложках глянцевых журналов. Тане звонили из интернатов, где она училась, поздравляли, приглашали выступить перед старшеклассниками, и она ехала и выступала. Люди, которые до сих пор не обращали внимания на эту плохо одетую серую мышь, теперь рвались знакомиться. Все это вызывало у нее лишь сдержанную улыбку. Никакого удовлетворения от обрушившейся на нее славы она не чувствовала. Чувствовала она другое: пелена, на многие годы окутавшая ее душу, внезапно спала. Математика, державшая ее в плену столько лет, распахнула перед ней двери, сказав: иди, ты свободна. Мир, который столько лет представлялся ей источником хаоса и беспощадности, казался простодушным наивным ребенком, чья голова набита множеством глупостей. Вдохновенные глаза старшеклассников из нижегородского и московского интернатов искупили и сплетни, и мелкие страсти большой математики. Пока дети смотрят на мир такими глазами, он будет незыблем, думала Таня и улыбалась про себя. В конце концов ее детские подозрения, что мир глубоко прекрасен, оказались чистой правдой. А мелочи и недоразумения можно и простить.

Она стала часто заходить к стареющему Маркову, у которого тяжело болела жена. Приносила цветы и продукты, набивая вечно пустой холодильник стариков, готовила им французские блюда, с удовольствием погружаясь в мир женских кухонных хлопот. Марков с женой были всегда рады ее видеть. Они давно привыкли относиться к этой девочке с тяжелым чувством сострадания, настолько беспомощной и пугливой казалась она со своего первого появления у них в гостях много лет назад. Теперь же, закрыв за Таней дверь, они переглядывались и качали головами – бедная сирота превратилась в прекрасную сильную женщину с добрыми глазами.

– Танечка, почему вы не наша дочка, – говорила Вера Михайловна.

– А я и есть ваша дочка, – обнимала ее Таня и с облегчением понимала, что рана, нанесенная ей собственной семьей, наконец затянулась.

И все же самым близким Тане человеком после ее внезапного пробуждения стал Арсений Головин. Между ними возникло нечто вроде безмолвной договоренности – вся научная работа делалась только вместе.

Головин, попрежнему работавший с калибровочными полями Янга – Миллса, все новые повороты логики привычно обсуждал с Таней. Сама Таня приносила ему на проверку конспекты лекций, которые готовилась читать на Западе. Обо всем этом они говорили во время долгих прогулок по Москве или поездок по маленьким тихим городам вроде Коломны или Зарайска, где Таня никогда не бывала. Подолгу засиживались в кафе, вели бесконечные разговоры о квантовых эффектах и суперпозиции, которая почемуто не работала для нелинейных уравнений Янга – Миллса.

Они так сблизились, что их мысли, казалось, продолжали одна другую. Точно теннисисты на корте, они посылали друг другу мячи. Пока мяч находился в воздухе, игра, наука и жизнь могли продолжаться.

Однажды в конце теплого московского сентября они сидели в кафе на Маросейке. Таня только что вернулась из Принстона, где ее лекции имели бешеный успех. Ее снова мучили журналисты, но она привычно сводила все личные вопросы к чисто математическим рассуждениям.

– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – я уйду из науки.

Головин поднял на нее глаза.

– Я читала лекции и вдруг поймала себя на том, что во мне больше нет математики, – объяснила Таня. – Я ее понимаю, да. Но… как это объяснить, во мне уже нет новой математики. Дверь закрылась. Я ничего не могу и уже не хочу.

– Что же ты будешь делать? Что, если не математика? – спросил Головин.

Таня в ответ пожала плечами и улыбнулась.

– Мне кажется, я по природе не про математику, по крайней мере, не только про нее. Она была моим спасением. Но теперь мне не надо спасаться. Скажем, я перескочила в другую квантовую реальность. А там простая человеческая жизнь. Я больше не хочу быть ученым.

– Ты не сможешь! – покачал головой Арсений.

– Если я останусь в науке и каждый день буду мучиться оттого, что ничего не могу, будет хуже, – рассмеялась Таня. – Если Институт Клэя не соврет и заплатит мне этот миллион, я его возьму. Считай меня меркантильной, но я его возьму. Куплю под Москвой дом с садом, буду сажать цветы, ухаживать за яблонями. Ну и еще возиться с твоей квантовой физикой. Но математика для меня кончилась. И мне не жаль.

– Не загадывай, – улыбнулся Головин, – ты гениальный математический инструмент.

– Хочешь сказать, что молотку не стать отверткой? Но все не так просто. Я давно об этом думаю. Уйти из науки – это я не сейчас придумала. Я летела в Штаты и както очень ясно увидела свое будущее: лаборатория, все работают, думают, а я сижу свадебным генералом и отвечаю на вопросы журналистов. И вот тут мне стало смешно. Будем считать, что инструмент сломался. Свадебный генерал разводит укроп.

– Давай сначала с суперпозицией разберемся. У меня есть одно подозрение…

И они снова утонули в калибровочных полях. Вышли из ресторана около десяти вечера, изрядно измученные долгим погружением в математический космос. Вокруг была осенняя Москва, заваленная опавшей листвой и полная тонкого запаха прели. Откудато тянуло дымом костра. Они переглянулись и отправились на поиски живого огня, который ктото развел в центре столицы.

Костер обнаружился по соседству, в глубине квартала старых купеческих лабазов и низких приземистых домиков, лепившихся друг к другу в вечном страхе перед близящимся сносом. Посреди дворика, скрытого в сложном лабиринте дряхлых строений, обшарпанных, но крепко укорененных в столичной земле, приютился пересохший фонтанчик. Гипсовая девушка с кувшином сидела на камне у парадного крыльца старой городской усадьбы. Скромный одноэтажный дом в классическом стиле не ремонтировали лет сто. Ступени крыльца совсем обветшали, четыре коренастые колонны у входа были исписаны граффити. Сам дом немного осел с одного края и выглядел сейчас точно офицерская фуражка, лихо сдвинутая набекрень. Два старых фонаря у крыльца давно разбили. Чугунные литые столбы с изысканным ажурным навершием, где когдато висели стеклянные светильники, тускло чернели в свете костра, словно монашеские фигуры в низко надвинутых клобуках.

У огня сидели два парня и девушка; ее волосы, покрашенные в зеленый цвет, странно мерцали в темноте. Когда Головин с Таней подошли ближе, их встретили три пары настороженных глаз.

– Можно мы тут постоим? – спросил Головин. – Хочется посмотреть на огонь.

Один из парней, бритый наголо, с вытатуированной на щеке кровожадной мордой дракона, молча поднялся, вынес из темноты два ящика и поставил перед Таней с Арсением.

– Присаживайтесь. – Несмотря на зверский вид тату, его голос звучал вполне гостеприимно.

Внезапно девушка с зелеными волосами достала изза спины гитару, перебрала струны и запела высоким чистым голосом:

Таня чувствовала на лице жар огня. Костер, разложенный возле облупленного бортика старого фонтана, выхватывал из темноты профиль девушки с кувшином, из которого когдато струилась вода. Густая безлунная ночь обступала со всех сторон, и казалось, что там, во тьме, кроется тот самый прекрасный мир, полный красоты, тепла и счастья. Да, стоит солнцу подняться утром, как станут видны все незаживающие раны человеческой жизни. Но Таня уже не боялась. А зло питается только страхом.

Пела девушка. Ее спутники курили и щурились от пламени. Таня, глядя в огонь и ни к кому не обращаясь, сказала шепотом:

– Все будет хорошо.

Голос девушки отозвался эхом:

Арсений обернулся к Тане, и она увидела, как в его зрачках мечется огонь. Он молча притянул ее руку к себе и прижался губами к ладони. Таня не вырвала руку, только вопросительно посмотрела на Головина.

Девушка пела отстраненно, как будто и не нуждалась в слушателях, а звук ее голоса создавал собственную вселенную для жизни. Таня была благодарна ей за это молчаливое разрешение быть совсем другой. Она сидела неподвижно, боясь спугнуть незнакомую певицу, лысого парня с сигаретой в зубах и старшего научного сотрудника Вычислительного центра Российской академии наук Арсения Головина, который прижал ее ладонь к своему лицу.

Бархат ночи был теплым и нежным на ощупь. Вселенная как будто спрятала свой гремучий ржавый хвост бесконечности, уютно, по кошачьи свернувшись на теплых коленях Земли. Фрактальность, вечное повторение большого в малом, целого в части, любовь Вселенной к кольцам, сферам и возвращениям, где смерть не решает ничего, потому что снова тут же становится жизнью, – вот о чем пела девушка. Ну или Тане так казалось. Она осторожно повернулась к Арсению, обняла его и на мгновение прижала к себе его голову.

Девушка закончила песню. Все зааплодировали.

– Красивая песня! – сказал Головин. – Чьи это стихи?

– Башлачева, – отозвался второй парень, у которого в носу поблескивало маленькое серебряное колечко, – он лучший. Слышали?

Таня с Арсением покачали головой.

– Я Таня, – сказала зеленоволосая девушка, привстав.

– Я тоже, – улыбнулась Таня, пожимая ей руку.

Парней звали Сережей и Славой. Верхушка старой липы над ними зашумела от порыва ветра, но пламя костра едва дрогнуло: крепкостенные домики не давали прорваться во двор ветреному хаосу.

– Мне кажется, сейчас Вселенная хочет, чтобы нам всем было хорошо. Нас ктото бережет, – сказала Таня.

– Вы имеете в виду антропный принцип? – деловито уточнил Слава, лысый парень с мордой дракона на щеке. – Факт существования человека обусловлен строго ограниченным набором физических параметров. Шаг вправовлево – и человек не мог бы появиться.

Таня с Арсением переглянулись.

– Я думала о другом, но да, согласна с мистером Картером, который ввел понятие антропного принципа, – сказала Таня.

– Я вообщето физик, – заметил Слава.

– Славка, не пугай людей, – сказала Таня с гитарой и, повернувшись к Арсению, добавила жалобно: – Он во всем видит физику. Мы для него лишь интересная комбинация атомов.

– Ты преувеличиваешь, – хмыкнул Слава, протягивая подруге зажженную сигарету. – Современная физика – это новая форма богословия.

Певунья затянулась и внимательно глянула на Таню с Арсением.

– Вы очень хорошая пара, – вдруг сказала она, – от вас свет идет. Я вижу. Если вы расстанетесь, свет потухнет.

Таня с Головиным снова переглянулись и тихо засмеялись.

– Вы ей верьте, у нее бабушка ведьма, – серьезно сказал Сергей с кольцом в носу.

Вторая Таня докурила и снова положила на колени гитару:

Таня прижалась головой к плечу Головина и вдруг заплакала.

– Все будет хорошо, – прошептал Арсений, охватывая ее плечи, – вот видишь, что ведьма говорит, – нам нельзя расставаться.

– Ага, – подевчоночьи всхлипнула в ответ девушка.

– пела зеленоволосая.

– Только ты не уходи, – плакала Таня.

– И ты тоже не уходи.

– Нам еще статью писать, – заулыбалась Таня сквозь слезы.

Песня рассыпалась в ночи. Высоко в темных небесах шумела липа, потрескивал огонь. Таня впервые за много лет почувствовала себя совершенно счастливой.

Ричард Гамильтон (1943–2024) – американский математик, специалист в области дифференциальной геометрии и топологии; Стивен Кук (р. 1939) – американский ученый в области вычислительных систем; Майкл Атья (1929–2019) – британский математик, известный работами в области алгебраической геометрии и топологии.