Первая неделя после битвы обрушилась на Камчатку ледяными, пронизывающими до костей штормами, пришедшими с океана. Но нам было не до погоды. Мы вступили в гонку со временем, ставкой в которой была тысяча человеческих жизней.

Я потребовал у Завойко всё, что могло держаться на воде: от разбитых осколками матросских баркасов до весельных ительменских лодок-батников, выдолбленных из цельных стволов тополя. Две сотни солдат гарнизона, ещё вчера дравшихся в штыковую, были переброшены в мое распоряжение.

Мы вышли в устья рек Авача и Паратунка, впадающих в губу. То, что я увидел там, заставило даже бывалых амурских казаков снять шапки.

Реки кипели. Вода буквально состояла из сплошной, пульсирующей, рвущейся против течения красно-чёрной мышечной массы. На нерест из Тихого океана шёл могучий кижуч, горбоносая кета и багровая нерка. Рыбы было столько, что лодки скрежетали днищами по их спинам. Запах стоял одуряющий: отчего-то пахло свежим огурцом, йодом и смертью. Последнее потому, что тихоокеанский лосось идёт в реки лишь для того, чтобы оставить потомство и умереть, устилая берега своими тушками.

— Заводи невод! С правого фланга заходи, руби струю! — ревел я, по пояс стоя в ледяной воде, от которой мгновенно сводило судорогой бёдра.

Гришка и десяток крепких матросов с натужным криком тянули тяжелую, намокшую пеньковую сеть. Рыба билась в ячее с такой силой, что людей сбивало с ног. Когда мы выволокли первую мотню на галечный берег, сеть едва не лопнула. В ней билось не меньше трёхсот пудовых рыбин, истекающих серебряной чешуёй и рубиновой икрой.

Мы работали как одержимые механизмы, по шестнадцать часов в сутки. Мои руки сбились в кровавые мозоли от рукояти тесака. Я учил гарнизонных солдат, привыкших лишь к ружью, древней технологии северных народов.

Соли на складах Петропавловска после затопления почти не осталось, и классический посол был невозможен. Поэтому мы делали «юколу». Солдаты вспарывали рыбинам спины, ловким движением выдирали хребет вместе с костями, делали вдоль филе глубокие поперечные надрезы «шашечкой» и вешали распластанные тушки на длинные жерди.

Берега Авачи покрылись целыми городами из высоких деревянных острогов-сушилен, закрытых старой корабельной парусиной. Под жердями мы жгли костры из сырой ольхи и тальника. Ветер и густой дым делали свою работу: выдували из мяса влагу и убивали личинки мух, превращая кету в жёсткие, янтарные на просвет полосы чистейшего белка, которые могли храниться в сухом амбаре годами, не портясь.

Но океанские дары привлекали не только нас.

На четвертый день промысла, когда свинцовые тучи опустились прямо на сопки, мы с Федей отделились от основной артели, уйдя вверх по Паратунке проверить запруды.

Я стоял на коленях у кромки воды, вытаскивая из ловушки бьющуюся нерку, когда Федор вдруг резко выпрямился. Его рука плавно сняла с плеча заряженный штуцер.

— Тише, Митя… Хозяин пришёл, — одними губами выдохнул товарищ.

Я замер, медленно переводя взгляд на противоположный берег реки, усеянный выброшенной из-за нереста снулой рыбой. Из густого, пожелтевшего кустарника выросла гора тёмно-бурой шерсти.

Амурские медведи были крупными, но то, что стояло перед нами, казалось ожившим доисторическим монстром.

Огромный камчатский бурый самец, весом никак не меньше тридцати пудов, с холкой, возвышающейся на уровень моего лба. Нажравшийся икры и рыбы, он готовился к зимней спячке.

Зверь медленно повёл носом, почуяв незнакомые запахи человеческого пота и пороха, и глухо, утробно зарычал. Звук завибрировал в моей голове.

— Я так надеялся, что больше не встречу медведя, — попытался отшутиться я.

— Это уже второй, — кивнул Федя, тоже натягивая на лицо фальшивую улыбку.

— У меня третий, — усмехнулся я. — Когда ж это кончится…

Мы стояли на его пищевой территории. Медведь не стал пугать и вставать на задние лапы. Он просто перешёл в стремительный, размашистый галоп, бросившись прямо через мелководье на нас. Брызги ледяной воды поднялись стеной.

Я выхватил свой тяжелый револьвер. Расстояние стремительно сокращалось. Двадцать шагов. Десять.

Федя выстрелил первым. Тяжёлая пуля Минье ударила зверя в левую часть грудины, но лишь чуть развернула его огромную тушу. Медведь взревел от боли, клацнув жёлтыми, в два пальца толщиной, клыками, и продолжил бросок по инерции.

Я всадил ему две револьверные пули в массивную лобастую голову почти в упор. Кость хрустнула, но вряд ли пуля дошла до мозга. Ревущая плоть набросилась на нас, Федька выставил вперед штык, я успел схватиться за шашку. Лезвие штыка вошло точно в распахнутую пасть медведя.

Секунду казалось, что зверь просто снесёт Федьку своей массой. Но коренастый и мощный казак, казалось, был сам вытесан из гранита. Он напряг все мышцы, его сапоги заскребли по гальке, но медведя Федька удержал. Я успел подскочить и рубануть шашкой по глазам зверя.

Туша рухнула в воду, подняв волну, которая окатила нас с ног до головы. Мы тяжело дышали, глядя на убитого монстра.

— Господи, помилуй… — сглотнул Федя, вытирая мокрое от брызг лицо. — Едва не смял.

— Не жалей, Федя, — я убрал шашку и револьвер, вытащил разделочный тесак. — Этот зверь нам гарнизон спасёт. Медвежье сало на Камчатке перед зимой, я слышал, прям белое. Считай, что масло. Да и свежего мяса ребята на батареях месяц не видели.

К концу октября мы забили уцелевшие амбары Петропавловска до самых стропил. Сто пятьдесят тысяч рыбин, превращенных в юколу. Бочки были залиты вытопленным на кострах тюленьим и медвежьим жиром.

Икра, которую я настоял в слабом растворе вываренной морской соли, стояла в берестяных туесах. Генерал Завойко, пришедший с инспекцией на склады, долго молча стоял перед этими горами провианта, а затем просто снял передо мной фуражку.

А потом в наш край земли нежданно пришла зима.

Она ударила сразу, обрушив на Петропавловск многодневные, слепые бураны. Снега навалило столько, что избы засыпало по самые рамы, и по утрам из них приходилось прорывать узкие траншеи, как кротам.

Жизнь гарнизона изменилась до неузнаваемости, приобретя суровый, размеренный северный ритм. О лошадях забыли до весны, только отапливали конюшни да кормили верных скакунов. По узким улицам носились только длинные ительменские нарты, запряженные сворами косматых, полудиких ездовых собак, оглашавших порт волчьим воем.

Европейские суконные мундиры и шинели, в которых щеголяли англичане, здесь бы не спасли. Наши солдаты и казаки переоделись в «камлейки». Просторные, непродуваемые глухие рубахи с капюшонами, сшитые из оленьих шкур шерстью внутрь, или из выделанных нерпичьих кишок, которые не пропускали сырую океанскую метель. На ногах носили мягкие торбаса из камуса. Мы стали похожи на дикое племя, ощетинившееся штыками.

Окна изб вместо отсутствующего стекла затягивали медвежьими пузырями или вмораживали в рамы толстые льдины, дававшие тусклый, молочный свет. По вечерам Петропавловск пах топящимися печами, в которых потрескивал смолистый кедровый стланик, и густым духом варёной рыбы.

А на моей главной гарнизонной кухне кипела жизнь. В огромных закопченных котлах я не варил больше пустую водянистую баланду из гнилой солонины. Я делал настоящую поморскую толкашу.

Повара под моим началом деревянными пестами толкли сухую юколу в труху. Смешивали эту рыбную муку с кипятком, щедро сдабривали её кипенно-белым медвежьим жиром и добавляли припасенные сушеную черемшу и морошку. Получалась густая, обжигающе горячая и невероятно сытная масса.

Матросы с «Авроры» и солдаты уминали её с таким аппетитом, что я не мог сдержать довольной улыбки. К январю в гарнизоне не осталось ни одного человека с цингой, ни одного шатающегося от слабости. Мы были готовы встретить всю Британскую империю, если бы она сунулась в наши льды.

В канун Рождества выдался на удивление тихий, безветренный и ясный вечер. Черное небо над громадой Авачинского вулкана искрилось ярчайшей россыпью звёзд.

Я, Гаврила Семёнович и Фёдор, скинув снег с торбасов, шагнули в тяжёлую деревянную дверь гарнизонного лазарета. Внутри, в большой избе, жарко топилась русская печь. Воздух был густым, пропитанным резким запахом карболки, камфоры и завареной сосновой хвои, которой лечили легочных больных.

Мы прошли между рядами топчанов, на которых отлёживались после тяжёлых работ местные матросы, к самому дальнему углу.

Там, привалившись спиной к бревенчатой стене и укрывшись овечьим тулупом, сидел наш Иван Терентьев. Голова казака была туго стянута чистыми бинтами, лицо бледное, осунувшееся, но глаза смотрели ясно и осмысленно. Французский приклад едва не проломил ему череп в той рукопашной на сопке. Ванька лежал в горячке долго, но крепкое сибирское здоровье взяло своё.

— Здорово ночевали, служивый, — Гаврила Семёнович ухмыльнулся в прокуренные усы, опускаясь на чурбак рядом с топчаном. — Как башка? Китайских драконов больше не видишь?

— Здравия желаю, дядь Гаврил, — слабо, но искренне улыбнулся Иван, приподнимаясь. — Голова гудит, когда буран приходит, как церковный колокол. А так терпимо. Фельдшер сказал, к весне ружьё в руки возьму.

Я поставил на небольшой столик перед ним заботливо завернутый в чистую холстину глиняный лоток. Откинул ткань, и по лазарету немедленно поплыл одуряющий аромат горячей выпечки и свежего рыбьего жира.

— Держи, Ваня. Лично для тебя в печи запекал, — сказал я, отламывая ломоть. — Настоящий амурский рыбник, только заместо сома нерка, да с брюшками. Чтобы жирком по губам текло, да с диким лучком. Кушай, силы набирай. Нам еще весной англичан встречать.

Терентьев впился зубами в горячий пирог, промычав что-то нечленораздельное от удовольствия. Больничная братия вокруг сглотнула слюну, но для них я тоже принёс корзину сухарей, пропитанных тюленьим жиром.

Фёдор, тяжело вздохнув, сел прямо на пол, вытянув свои гудящие от дневной работы длинные ноги.

— Вкусно-то вкусно, Митька, — богатырь задумчиво почесал заросший рыжей бородой подбородок. — Только вот жую я эту икру, а сам об Амуре вспоминаю.

При упоминании Амура в углу повисла тяжелая тишина. Мы не говорили об этом вслух, чтобы не травить душу, но сейчас, в полумраке рождественского лазарета, тоска прорвалась наружу.

— Как богдойцы там?.. — тихо спросил Иван с набитым ртом. — Михаил Глебович-то сдюжил? Мы ведь лучших забрали. Лишь бы богдойцы на левый берег не сунулись, пока мы тут английскую корону в океан макаем.

Я прикрыл глаза. Перед моим мысленным взором с пугающей четкостью встал наш срубленный из свежей сосны Усть-Зейский пост. Золотые прииски на ключе. Запах прелой весенней тайги.

И Умка. Её внимательные, не по-здешнему глубокие голубые глаза. Как она штопала мою рубаху, сидя у остывающей печи. Как огромный Барс вваливался в землянку, отряхиваясь от снега. Живы ли они? Не сорвался ли тот хрупкий мир с манегирами? Отчаяние от того, что между нами были тысячи вёрст непроходимых льдов, гор и тайги, резануло по сердцу тупым ножом.

— Сдюжат, — твёрдо, как ударил, сказал Гаврила Семёнович. Урядник достал из кармана кисет, набил трубку крепчайшей махоркой, но раскуривать в лазарете не стал, просто зажав чубук в зубах. — Травин, он старый волк. Он этот пост зубами удержит. Архипка мужиков сплотит. Да и твой тигр, Митя, кому хошь глотку порвёт.

— Эх, занесло нас на край географии… — выдохнул Гришка, обхватив колени руками. Он посмотрел в затянутое льдом мутное окно, за которым выла метель. — Дальше только Америка. А мы тут, в снегах, порох нюхаем.

Григорий помолчал немного, слушая гул ветра в печной трубе. Затем он прикрыл глаза, откинул голову к бревенчатой стене и негромко, но невероятно чисто и протяжно, с какой-то пронзительной, отчаянной тоской затянул:

— Ой, да не вечер, да не ве-е-чер…

Его голос вплёлся в завывание камчатской вьюги. Это была древняя песня обреченных бунтарей армии Стеньки Разина, но здесь, на краю света, она звучала как гимн нашей собственной судьбе.

Фёдор, обладавший глубоким, бархатным басом, вступил на следующей строчке, подхватывая мелодию:

— Мне малым-мало спало-о-ось… Мне малым-мало спалось… Ох, да во сне привидело-о-ось…

Я не был рождён казаком в XIX веке, но в этот момент я чувствовал себя единым целым с этой суровой, мужской стаей. Мурашки побежали по спине. Матросы на соседних койках затихли. Пожилой боцман с отнятой ногой отвернулся к стенке, украдкой вытирая блеснувшую в свете лампады слезу.

— А привиделся мне сон… Что мой вороной ко-о-онь… Разыгрался, расплясался… Ох, да разбушевался-а…

Мы пели о зловещем предзнаменовании, о потере и о близкой смерти, которую видели в глазах британских солдат на залитом кровью песке перешейка.

Гришка вывел финальный куплет, и его голос дрогнул, но не сломался:

— А есаул догадлив был… Он сумел сон мой разгадать… Ох, пропадёт, он говори-и-ит… Твоя буйна голова…

Песня тихо растаяла под закопченными бревенчатыми сводами лазарета. Лишь треск поленьев в печи нарушал священную тишину.

— Выживем, братцы, — негромко сказал я, нарушив молчание, и моя рука инстинктивно легла на рукоять заткнутого за кушак тесака. — Мы их накормили свинцом. Я накормил вас рыбой и жиром. Мы дождёмся весны, мы встретим их корабли, дадим последний бой и пойдём домой. На Амур.

Святочное веселье поутихло к полуночи. Федор, наевшись рыбных леденцов и отогревшись ромом, похрапывал на лавке, привалившись спиной к печи. Гришка листал найденную где-то книгу, сидя на чурбаке у двери и изредка поглядывая на заиндевевшее окно. Гаврила Семёнович, уставший после колядок, покуривал трубку и лениво ворошил угли в очаге.

Я же все думал о том, как решить оставшиеся проблемы Петропавловска. Раненых было много, а работы так еще больше. Чинить избы, разбирать завалы, готовить новые позиции когда союзный флот вернется.

Я думал об ительменах и камчадалах, которые вместе с нами дрались на Никольской сопке. Тогда, в горячке боя, я не различал лиц, не видел, кто из них падает рядом. А ведь их было тридцать шесть человек по спискам гарнизона, и все они пришли защищать Петропавловск добровольцами.

Ительмены, это самое многочисленное из местных племен. Камчадалами же звали потомков смешанных браков, от первых поселенцев и коренных. Тех же ительменов, коряков, алеутов. Ну, как мы в Забайкалье детей от таких браков звали гуранами, так и тут, на Камчатке у них появилось свое название.

— Гриш, — позвал я.

— А? — он оторвал взгляд от потрепанной книжки.

Потом заложил палец между страниц и прикрыл книгу. Я успел мельком разглядеть обложку. Гриша читал «Тюфяка» Писемского, непонятно как сохранившегося в Петропавловске.

— Что ты знаешь про ительменов? — спросил я у товарища.

Гришка помолчал, потом отложил книгу в сторону.

— Немного. Сказывали, они на юге живут, рыбу ловят. В бою я их видел, знаешь, здоровые мужики такие мужики, в собачьих шкурах, с длинными ружьями. Лейтенант Максутов говорил, что без них на перешейке было бы туго.

— Они на лыжах ходят? — спросил я.

— На лыжах, — кивнул Гришка. — Да так, что наши солдаты за ними не поспевают. По сугробам как по ровному месту. И по горам лазают лучше любого охотника.

Я задумался. Зимой на Камчатке связь между поселениями почти прерывалась. Единственный транспорт, это собачьи упряжки да лыжи. Если ительмены могут передвигаться по тайге быстрее и легче, чем наши обмороженные матросы, почему бы не попросить их о помощи?

— Ты куда намылился? — спросил Гришка, когда я начал натягивать торбаса.

— К ительменам. Надо узнать, где их становище.

— В ночь глухую? — Гришка усмехнулся. — Жданов, ну тебе прям медом намазано у местных. Опять шамана искать пойдешь, «железный человек»?

— Пока просто пройдусь, поспрашиваю у тех, кто еще гуляет, — ответил я, затягивая ремни. — На звезды посмотрю, да обмозгую всё.

Наутро небо над вулканами было чистым, и последние звезды горели ярко, как в морозной Сибири. Я вышел из землянки, прихватив за пазуху несколько берестяных туесков с рыбными леденцами. Негоже в гости, да без гостинца. Гришка и Фёдор увязались следом, хотя я отговаривал.

— Одного не пустим, — буркнул Фёдор. — Еще замерзнешь где-нибудь в сугробе, а нам потом искать.

Мы двинулись к окраине Петропавловска, где, по слухам, стояли ительменские поселения. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки, но дорогу протоптали собачьи упряжки.

Ительмены жили не в городе, а чуть поодаль, на берегу замерзшей речки, в нескольких деревянных хижинах, крытых корьём и дёрном. Лишь над одной из них вился дымок. Другие строения казались пустыми, занесенными снегом по самую крышу. У входа в обитаемую хижину сидела на корточках старуха в меховой кухлянке и что-то мастерила из рыбьей кожи.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Старуха подняла голову. Лицо ее, смуглое, изрезанное морщинами, было спокойным и равнодушным. Она гортанно и быстро что-то ответила на своем языке.

— Мы из гарнизона, — я показал на свои погоны. — Хотим поговорить с вашими воинами. С теми, кто сражался на Никольской сопке.

Она поняла. Не говоря больше ничего, старуха пропустила нас внутрь.

В углу тлел очаг, дым выходил в отверстие в потолке. Вдоль стен стояли нары, покрытые шкурами. На нарах сидели несколько мужчин, все в потрепанной меховой одежде. У одного, самого старого, рука была перевязана тряпьем. У другого голова. Третий, молодой парень с живыми черными глазами, вообще казался здоровым, только похудевшим.

Я не узнал их. Но мне сказали, что эта троица стояла на левом фланге у перешейка, когда мы отступали к стланику.

— Здорово, братцы, — сказал я, опускаясь на свободное место.

Мужчины переглянулись. Потом тот, что с перевязанной головой, ответил по-русски с сильным акцентом:

— Здравствуй, казак. Ты тот, кто с поварешкой у котлов? Наш знахарь сказывал.

— Он самый, — усмехнулся я. — Жданов.

— Много говорят о тебе, — кивнул ительмен. — Меня зовут Тынэ. Это мой брат, это Кынэ.

Тынэ кивнул в сторону парня с черными глазами.

— А это старейшина наш, Шарах.

Старик, сидевший в углу на почетном месте, слегка приподнял голову. Лицо его было сплошь покрыто татуировками. Черными линиями, спиралями и кругами.

— Шарах не говорит по-русски, — пояснил Тынэ. — Но он понимает.

— Я почему-то ждал, что имена у ительменов будут посложнее, — бесхитростно заявил Фёдор.

Гриша кивнул. Тынэ и Кынэ переглянулись, потом улыбнулись. Заговорил младший брат:

— Племена смешиваются, казак, многих крестят. Почти всех уже. Наши имена, не старые. Ытльа-тэ наша, мама то есть, анкальын.

Мое сердце словно пронзили иглой. Воспоминания о моей родной анкальын, или дочери моря, оставшейся ждать на Амуре, обожгли душу. Хотя чего я ожидал? Чукчи жили и на Камчатке, да и путешествовать могли на большие расстояния. Я тряхнул головой и выложил на нары берестяные туески, развернул.

— Это вам, от нас. Угощайтесь.

Кынэ первым протянул руку, взял леденец. Его лицо расплылось в улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Как у коряков почти.

— Рыба с ягодой. Рад, что нравится.

Тынэ тоже взял, откусил, кивнул.

— Мы тоже так делаем, только без огня. Рыбу квасим в ямах, ягоду добавляем.

Мы помолчали. Гриша с интересом разглядывал татуировки Шараха.

— Я зачем пришел, — наконец прервал тишину я. — Мы с вами вместе бились. Вы много наших спасли. Я хочу знать, как вы живете, чем помочь можем.

Тынэ усмехнулся, покачал головой.

— Помочь? У нас все есть. Рыба, жир тюлений, шкуры. Собаки сыты. Мы не нуждаемся.

— А в городе нуждаются, — сказал я. — Работа есть, а рук не хватает. Мы хорошо заплатим. Мукой, крупой, солью.

— Нам ваша мука не нужна, — Тынэ покачал головой. — Мы к ней не привыкли. Без нее сыты.

— А что нужно? — спросил Фёдор.

Тынэ переглянулся с братом. Потом кивнул на старика.

— Шарах говорит, что духи моря сердятся. Мы много воинов потеряли в бою, не успели проводить их как следует. Духи требуют жертву.

Шарах, при этом, молчал. Может он раньше это обсуждал с братьями? Не мог же он с ними без слов переговариваться, в самом деле.

— Какую жертву? — спросил я.

— Не кровную, — поспешно добавил Кынэ. — Угощение, праздник. Чтобы души ушедших вспомнили, что они были людьми.

Старик в углу зашептал что-то быстро и неразборчиво. У меня немного отлегло. Я бы не хотел снова сталкиваться с шаманским колдовством, и тем более, стариком-телепатом! Тынэ выслушал, а потом перевел:

— Шарах говорит: вы, русские, тоже своих хороните и молитесь. Мы хотим сделать общий праздник. Поминальный. Чтобы духи не обернулись в свою злобу, как в это… вы им мертвых оборачиваете.

— Саван, — подсказал я. Старший брат кивнул.

Я подумал. Рождество только что прошло, но за две недели перед Великим Постом должна быть первая родительская суббота. Люди, русские и ительмены, пролили кровь вместе на одном берегу. Почему бы им не разделить и поминальную трапезу? Вот только, позволят ли православные на такой важный день пригласить местных, да с их ритуалами?

— Погоди-ка, — пришел на помощь Гриша. — А ты разве не сказал, что всех ваших крестили?

— Христос добрый, — пожал плечами старший брат Тынэ. — Разрешает живым Ему молиться, а мертвых по-старому убаюкивать.

— Бог же не Бог мертвых, а Бог живых, потому что все, принадлежащие Богу, живы, — процитировал Гришка Евангелие. — Всё равно, неправильно это.

— Может мы ваших мертвых по-православному обряду отпоём? — предложил я.

Шарах снова заговорил. Тынэ ответил следом:

— А если души в зверей обратятся, до этого? Сперва мы их должны усыпить, а потом в Царство Христа проводить.

— Мы их не переубедим, — вздохнул Фёдор.

— Я поговорю с генералом Завойко, — сказал я. — Давайте так сделаем. Души мертвых мы вам поможем убаюкать, но в вашем поселении. А потом все вместе пойдем отпевать их, на родительскую субботу. Сойдет?

— Сойдет, — немного подумав, ответил Тынэ.

— Только у нас мяса мало, рыба в основном.

— А нам рыба и нужна, — усмехнулся Тынэ. — И жир, с ягодами. А хлеб ваш мы не едим, он для нас чужой.

Мы ударили по рукам. На том и порешили.

Известие, принесённое Тынэ, разлетелось по Петропавловску быстрее, чем мне бы хотелось. Люди начали толпиться, собирая вещи и разбредаясь кто куда. В то время, как нам была нужна спланированная и чёткая эвакуация, в городе начались бестолковые шатания.

Генерал Завойко выслушал меня в своём кабинете, теребя эполет. Он долго молчал, а потом спросил:

— Старик этот когда-нибудь ошибался?

— Не знаю, Ваше Превосходительство. Но ительмены на этой земле живут дольше нас. Они видят то, чего мы не замечаем.

Завойко снова замолчал, потом велел адъютанту собирать офицеров на совет.

В просторной избе, где пахло махоркой и сыростью, собрались командиры батарей, капитан «Авроры», интенданты и несколько опытных камчатских промышленных. Генерал говорил сухо:

— Сведений точных нет. Но бережёного Бог бережёт. Приказываю: все пороховые погреба укрепить, бочки с порохом поднять на верхние ярусы, обложить мешками с песком. Пушки на батареях снять с лафетов, перевезти вглубь, подальше от воды. Оставить только сигнальные. Амбары с провиантом перенести на Сигнальную сопку. Госпиталь тоже туда же. Тех раненых, что к весне в бой вступить не смогут, перевозить в последнюю очередь. Корабли снарядить и увести в безопасное место, там на якорь встать.

Капитан «Авроры», седой моряк с обветренным лицом и красным носом, крякнул:

— Василий Степанович, а ежели тревога ложная? Люди за зиму и так измотаны. Такую работу поднимать, а вдруг ничего не случится?

— А ежели случится, капитан? — Завойко посмотрел на него в упор, и тот даже отодвинулся. — Вы готовы отвечать за каждую душу?

Капитан промолчал. Часть офицеров начала тихо переговариваться, но возражать не стала. Зато тут же встрял интендант, толстый майор с вечно потным лицом:

— Ваше Превосходительство, позвольте заметить. Ительмены, народ тёмный, суеверный. Мало ли что им померещится. А мы из-за этого весь гарнизон на уши поставим? Солдаты ропщут, бабы паникуют. Вы только посмотрите, что на улице творится!

— Значит, это вы, майор, готовы взять на себя ответственность? — спросил Завойко ледяным тоном.

— Я… я только к тому, что…

— Что вы готовы поставить на кон жизнь наших людей?

Майор замолчал, уткнувшись взглядом в стол. Тогда Завойко повернулся ко мне:

— Ты, Жданов, сам с ними говорил. Объясни господам офицерам, почему мы должны верить камчадалу.

Я шагнул вперёд, к столу, и оглядел собравшихся. Лица у всех были хмурыми и недоверчивыми. Капитан «Авроры» крутил в руках отсыревшую папиросу, артиллерийский полковник барабанил пальцами по столу, интендант пыхтел да раздувал щёки.

— Господа, — сказал я. — Я не шаман, не учёный и не пророк. Я просто казак, который три года прожил в тайге и видел, как местные народы чувствуют то, чего мы не замечаем. Ительмены не гадают на кофейной гуще. Они следят за приметами и эти приметы проверены веками.

Интендант хмыкнул, но я продолжал:

— За день до большой бури собаки начинают выть и прятаться. Перед сильным паводком вода в колодцах становится горькой, а из-под земли вылезают черви. Если долго не было дождя, а мох на камнях вдруг отсырел, жди перемены погоды. Это не суеверия, а наблюдения.

Капитан «Авроры» поднял голову:

— А что именно твои ительмены услышали? Старик сказал «земля говорит». Что это значит?

— Он мог услышать подземный гул, который наши уши не различают, — ответил я. — Или заметить, что вода в реке отступила от берега раньше обычного. Или увидел, как птицы улетели в глубь материка, а рыба ушла на глубину. Но он не умеет объяснить это так, как мы. Он говорит «земля сказала», потому что для него всё, что он видит и слышит, это голос земли.

Артиллерийский полковник крякнул:

— А что, и на Кавказе так было. Местные перед обвалами всегда предупреждали. Мы поначалу смеялись, а потом полк в ущелье завалило. С тех пор я таких вещей слушаю.

Интендант ещё попытался возразить:

— Ну, сравнили тоже, обвал и землетрясение…

— А разница? — спросил полковник. — И там, и там земля ходуном ходит. И там, и там люди гибнут.

Капитан «Авроры» помолчал, потом спросил:

— Казак, ты уверен?

— Я уверен, что если мы не подготовимся, а беда случится, — я посмотрел на капитана, — то отвечать нам будет не перед генералом, а перед Богом и теми, кого мы не спасли.

— А может, просто совпадение? — усомнился кто-то из младших офицеров.

— Может, — ответил Завойко. — А может, нет. Я не хочу рисковать, и не услышал пока ни одного разумного довода против.

— Казак дело говорит, — сказал наконец капитан «Авроры».

Артиллерийский полковник закивал и вскоре к ним присоединились и младшие офицеры. Возражений больше не последовало.

На следующее утро Петропавловск гудел, как потревоженный улей. Солдаты таскали мешки с мукой на сопку, матросы перекатывали пушечные ядра подальше от берега. Бабы выволакивали из изб узлы с тряпьём и посудой, ребятишки тащили кто ведро, кто кочергу.

Я подошёл к Третьей батарее, где лейтенант Максутов, ещё не оправившийся от раны, но уже вставший на костыли, лично руководил работами. Он хрипел, раздавая команды, и его голос то и дело срывался на петуха:

— Пушки в тыл! Лафеты разобрать! Брёвна перетащить к Никольской сопке, живо! Живо, я сказал!

— Ваше благородие, — крикнул какой-то канонир, — а ежели мы лафеты разберём, а потом англичане приплывут? Чем палить?

— А ты, умник, из ружья пали! — рявкнул Максутов. — Или в штыки ходи! Пушки дело наживное, да и не проберутся англичане через лёд!

Я кивнул своим поварам, чтобы начинали уже скорее таскать да грузить мешки. Когда поднёс Максутову кружку сбитня, он отпил, поморщился и спросил:

— Жданов, а ты с кем из стариков камчадальских говорил?

— Это, ваше благородие, вроде ительмены, а не камчадалы…

— Да хоть греки, Жданов, ты ближе к сути.

— С Шарахом. Старейшиной их.

— Шарах… — Максутов покачал головой, глядя на море. — Помню, он ещё при обороне на перешейке с нами был. Его внука убили, царство небесное.

Ительмены, услышав о приказе генерала, сами пришли помогать. Тынэ привёл десяток своих родичей с длинными, низкими нартами. Их коренастые и косматые собаки казались злыми волками, но слушались хозяев без единого слова. Кынэ хлопотал с упряжкой, поправляя ремни, и всё приговаривал что-то. То ли ругался, то ли ласково уговаривал.

Мои амбары опустели наполовину. Муку, крупу, сушёную рыбу и юколу мы перетаскивали на Сигнальную сопку.

Семён Иванович, наш фельдшер, организовал перенос госпиталя. Раненых, которых после обороны осталось ещё много, перевозили на нартах, укрывая оленьими шкурами. Он подошёл ко мне, перевязывая на ходу какого-то матроса, и сказал:

— Митя, ты главное, чтобы вода была. Много воды. Если колодцы засолит, мы без неё пропадём.

— Уже готовлю, — ответил я. — Бочки наполняем, на сопку ставим. Сверху рогожей накрываем, чтобы пыль не летела.

— Смотри, — он кивнул и пошёл дальше, что-то бормоча про карболку и бинты.

— Вас же что-то ещё беспокоит, Семён Иванович? — догадался я.

Фельдшер устало вздохнул, оглядывая госпиталь.

— Раненных больно много, братец. Перевозить их сложно, там потревожишь, шов разойдётся. Уронишь, не дай Бог, ещё хуже станет. Да и не в приоритете они, сам понимаешь. Боюсь, можем и не успеть за несколько дней весь госпиталь перевезти.

Я покачал головой. К сожалению, именно здесь, я мало чем мог помочь. Даже баранины не было, чтобы наварить бухлера. Давно известного мне целебного бурятского супа, ускоряющего заживление ран.

Через три дня, уже после заката, собаки завыли. Сначала одна. Тоскливо и тонко, будто резали её. Потом другая, третья, а потом вся стая ительменов подняла такой вой, что мороз пошёл по коже. Люди повыскакивали из землянок, крестились, спрашивали друг у друга: «Что за напасть?» Тынэ выбежал ко мне, вглядываясь в сторону океана, и сказал очень тихо. Так, чтобы только я и мог его услышать:

— Земля поёт.

Я стоял рядом, сжимая в руке револьвер. Ничего не было слышно, только вой собак да ветер, посвистывающий в щелях. Но через минуту мне показалось, что под ногами дрожит земля. Едва заметно, как от проезжающей телеги. Или просто показалось?

Гаврила Семёнович выскочил из землянки, на ходу застёгивая портупею, и закричал:

— Уходите на сопку! Все на сопку! Живо, черти!

Мы бросились к Сигнальной. Солдаты хватали детей, женщины тащили оставшиеся узлы, матросы катили бочонки с порохом, ругаясь на чём свет стоит.

На сопке было тесно. Люди жались друг к другу, глядя вниз, на город, на бухту. Луна скрылась за тучами, и стало так темно, что я не видел своей руки. Вой собак стих, и наступила тишина.

Гришка тронул меня за плечо, прошептал:

— Мить, а если они ошиблись? Если ничего не будет?

— Тогда помолимся и пойдём спать, — попытался отшутиться я.

А потом земля ахнула.

Я не успел ни вскрикнуть, ни перекреститься. Просто в один миг мир перестал быть твёрдым. Сначала короткий и резкий толчок, будто великан ударил по земле кулаком. Я упал на колени, удержавшись за камень. Вокруг кричали. Кто-то молился, кто-то ругался. Фёдор рявкнул:

— Лежать, не вставать! — и сам же тут же сполз по склону, но его подхватили под руки.

Потом пошли толчки поменьше, и земля низко загудела, как живой зверь. Гул шёл не сверху, не снаружи, а из-под ног и казалось, что весь Петропавловск сейчас разверзнется и провалится в преисподнюю.

Над сопкой взметнулась пыль, посыпались мелкие камни. Где-то внизу, в городе, со звоном лопнули последние стёкла. Те немногие, что уцелели после бомбардировки. Затрещали брёвна, заскрипели нарытые крыши. Земля ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Я стоял на четвереньках, чувствуя, как вибрация поднимается от ладоней к локтям, к плечам, к зубам.

— Господи, спаси и сохрани! — запричитала какая-то баба.

— Молчать! — рявкнул Завойко, появившийся на гребне. — Стоять! Не бегать! Смотреть под ноги!

Толчки постепенно стихали, но земля не успокаивалась. Она дрожала мелкой, противной дрожью, как в лихорадке. И тут кто-то крикнул с нижней точки:

— Вода! Вода уходит!

Я поднял голову и посмотрел вниз. Бухта, ещё секунду назад полная чёрной воды, обнажала дно. Это было невероятно и противоестественно. Море отступало, как живое существо, сжимающееся перед прыжком. Песок, галька, ржавые якоря, обломки досок, всё это открылось нашим глазам.

— Вон! Вон она идёт! — закричал Гришка.

Чёрная стена, высотой с трёхэтажный дом, шла на Петропавловск. В темноте она казалась не водой, а движущейся горой, медленной и неумолимой. Моей единственной мыслью было: «Слава Богу, что детей генерал отправил на гребень самыми первыми и в город больше не пускал.»

— Все наверх! — заорал Завойко. — Выше! На самый гребень! Хватайте упавших, баб хоть на плечи закидывайте!

Мы бросились вверх по склону, цепляясь за камни, за корни чахлых берёз, за всё, что попадалось под руку. Кто-то упал, его подхватили, потащили дальше. Я услышал, как Фёдор крикнул: «Держись, мать!» и, судя по всему, выдернул из грязи какую-то бабу.

И тут я вспомнил.

— Семён Иванович! — закричал я, оглядываясь. — Где фельдшер?

Гришка, бежавший рядом, мотнул головой, тяжело дыша:

— В госпитале! Он сказал, что раненых не бросит! Там ещё двое, кого не успели вывезти!

— Двое⁈

— С одной ногой на всех! — как всегда не вовремя включилось мрачное чувство юмора Григория.

Я выругался сквозь зубы и рванул вниз, скользя по камням, сдирая ладони. Гришка что-то крикнул вслед, но я уже не разбирал слов.

Госпиталь стоял на пригорке, но слишком близко к берегу. Я влетел в дверь, когда пол уже ходил под ногами. Внутри было темно, пахло карболкой, кровью и ладаном, который отец Никодим оставил в прошлый раз. Семён Иванович, белый как мел, возился с двумя ранеными, которые не могли идти.

— Бросайте всё! — заорал я. — Уходим!

— Не брошу! — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Помогай!

Мы схватили одного раненого (того, что без обеих ног) и выволокли на крыльцо. Волна неумолимо приближалась. Второй раненный, тот, что без одной ноги, сидел на койке и тихо шептал «Отче наш».

— Неси его! — крикнул Семён Иванович, подхватывая безногого на спину.

Мой одноногий оказался лёгким, будто подросток. Раненый вцепился мне в плечи, зашептал:

— Спаси, Господи, спаси.

Мы побежали. Вода догоняла. Я слышал, как она обрушивается на город, как все тонет в гуле и грохоте. Навстречу нам из темноты выскочил Тынэ с верёвкой. Он что-то крикнул на своём языке, потом по-русски:

— За мной! На сопку! Быстро!

Мы карабкались по скользким камням, цепляясь за протянутую верёвку. Одногогий на моей спине тяжело дышал, вцепившись в плечи. Сзади шлёпал по грязи Семён Иванович, таща своего раненого.

Стена воды спешила за нами, даже не думая останавливаться.

— Давай! — заорал Тынэ. — Хватайся, казак!

Мы ввалились на гребень, когда волна ударила в основание сопки. Внизу всё хрустело, ломалось и тонуло. Брёвна, лодки, обломки заборов. Всё закружилось в чёрной кипящей массе. Я упал на колени и перекрестился.

Семён Иванович рухнул на землю, тяжело дыша, и даже не попытался встать. Его безногий всё никак не мог прийти в себя, и только дрожал от ужаса. Я опустил своего одноногого на шкуру, которую подстелили женщины. Раненый открыл глаза, прошептал:

— Живой…

— Живой, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Живой, брат. Хорошо пробежались, да?

Раненый, сквозь слёзы, рассмеялся. Ко мне подошёл Григорий. Хлопнул меня по плечу, но ничего не сказал.

Мы переглянулись. Гаврила Семёнович крякнул и сплюнул в сторону.

— Шпион, выходит? В форме своей, поди, не сунулся бы. А в нашем платье и не видать. Только сапоги подвели.

— Не только сапоги, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял Тынэ, опершись на длинный шест. Ительмены иногда ходили с такими шестами, чтобы мерять глубину и отталкиваться от камней. Он смотрел на сапоги, и в глазах его не было удивления. Разве что холодная, спокойная уверенность, как у охотника, который наконец-то выследил зверя.

— Что ты видел? — спросил я.

— Следы, — ответил он коротко. — Я ещё до Большой Воды на него наткнулся. Думал, свой. А потом присмотрелся.

Он опустился на корточки, провёл пальцем по краю подошвы, потом по каблуку.

— Наши торбаса мягкие, камусные. Они не оставляют такого следа. Даже ваши сапоги шире и подошва глаже, гвозди реже. А эти… они узкие, гвоздистые. И шаг у него другой. Тяжёлый, понимаешь, казак?

— И ты молчал? — спросил Гаврила Семёнович, нахмурившись.

— Я не был уверен, — Тынэ пожал плечами. — Я присматривался, а когда Большая Вода пошла, заметил, что он куда-то в город идёт.

— Мы могли бы шпиона живым взять, ты понимаешь? — вспылил урядник.

— Если бы могли, он бы жив остался, — невозмутимо пожал плечами Тынэ. Гришка сухо рассмеялся.

Тынэ помолчал, потом добавил:

— Я за ним приглядывал эти дни. Он по городу ходил, в порт заглядывал, на батареи глазел. Думал, купец может какой.

Гаврила Семёнович выругался, выпрямился и поправил фуражку.

— Надо Завойко докладывать. Жданов, бери Гришку, тащите этого… в управу. Да аккуратно, чтобы не развалился. А тебе, Тынэ, — он кивнул, — отдельное спасибо. Глазастый ты, однако.

Тынэ только с благодарностью кивнул и пошёл к своим собакам, которые уже начинали беспокоиться, чуя чужую кровь. Мы с Гришкой подхватили тяжёлое, окоченевшее уже тело и потащили вверх по склону. Тело передали Семёну Ивановичу, но на какое-то время о шпионе забыли. Город всё ещё предстояло восстановить.

Игра шла своим чередом. Рыбаков блефовал, Шестов осторожничал, Гуляев злился и пил. Я старался не выделяться, проигрывал понемногу, делал вид, что учусь.

— Жданов, — вдруг обратился ко мне бородач. — Вы же при штабе? А правда, что английского шпиона мертвым нашли?

— Врут, наверное, — сказал я. — У нас сейчас только и разговоров, что о весне да об англичанах. Вот люди и выдумывают.

Бородач лукаво улыбнулся, поправил очки.

— А я слышал, что у того мертвеца сапоги были особенные — с двумя рядами гвоздей. Такие у нас не шьют.

— Вы и в сапожном деле разбираетесь? — спросил я. — Или сами такие носили?

— Наблюдательный я, — ответил он.

Он выложил карту на стол, выиграл взятку, забрал деньги.

— Скажите, господа, — сказал он, — если бы вы были шпионом и знали бы, что вас раскрыли, чего ради вы стали бы задерживаться в городе?

Гуляев хмыкнул.

— А я бы сбежал, пока не поздно.

— Может, ждал бы сигнала от подельника? — предположил Рыбаков.

— Или есть какое дело неоконченное, которое обязательно надо сделать, — добавил Кузнецов.

Бородач кивнул, потом посмотрел на меня.

— А вы, казак, что думаете?

Я пожал плечами.

— Был бы я шпионом и знал бы, что меня раскроют, пошёл бы сдаваться. Может, жизнь бы себе спас.

Бородач рассмеялся.

— Наивный вы, казак. Шпиона сейчас брать без толку. Живым он не дастся, от всех улик и карт давно избавился. Ничего от него не получить.

— Кроме справедливости? — улыбнулся я.

— Справедливость это слишком громкое слово, — пожал плечами бородач. — Эти земли слишком далеки от Петербурга, защищать их почти некому, одни убытки от этих северных портов…

— А рыба? Да вы с ума сошли! — заговорил Гуляев. Бородач сверкнул глазами в его сторону.

— Да что рыба? Логистика же растянутая, дорогой мой, сколько денег теряется на пути одними только взятками.

— Вы говорите непозволительные вещи, — вздохнул Кузнецов.

— Простите, просто вжился в роль, — рассмеялся бородач. — Такой курьёз, господа. Но сути дела это не меняет, нет никакого повода уже ловить шпиона.

— Давайте изменим правила, — сказал я. — Если бы вы ловили шпиона, вы бы его просто отпустили, только потому, что он уничтожил улики? Не пристрелили бы его, не уволокли на пытки?

— Я думаю, казак, если это и впрямь шпион, то до пыток он не доживет. Пристрелить можно, но в чем выгода? Лучше договориться. Мне кажется, шпионы могут быть очень богаты.

— Люди Завойко, которых я знаю, не берут взяток.

— Кстати о них, — встрял снова Гуляев. — Слышали, поручик пропал? Тела не нашли, но в доме порядок такой… у меня юнкер знакомый также всё убрал, когда стреляться пошёл.

— Да, — кивнул я. — Слышал, он был очень благородным и умным человеком. Можем его помянуть, кажется, его фамилия Ковалёв.

Бородач вздрогнул. Он внимательно посмотрел на меня, потом спросил:

— Вы считаете его благородным человеком?

— И достойным уважения, — кивнул я серьёзно. — Но сами понимаете, жизнь сложная штука. Долги, обязательства. Даже благородные люди могут ошибиться. Жаль, что с ним не было родных, которые предложили бы другой путь.

Бородач спрятал глаза, опустив лицо к картам. Но я был уверен, что прямо сейчас его зубы скрипят от злости. Кузнецов сам вышел из-за стола и разлил всем водки, вместо уже привычного тут коньяка. Мы встали.

— Хотите, что-то сказать? — обратился я к бородачу, но тот лишь качнул головой.

— Давайте за Ковалёва, — произнёс Рыбаков. — Виделся с ним мельком. Достойный мальчишка, Бог его будет судить, а мы только помянем.

Мы выпили и снова сели за стол. Игра пошла куда жестче, бородач начал рисковать, и даже проиграл одну взятку.

Когда игра закончилась, все стали расходиться. Бородач задержался у буфета, делая вид, что выбирает закуску. Я подошёл к нему.

— Провожу вас, приятель. Темно на улице, мало ли что.

Он усмехнулся, но не отказался. Мы вышли из дома Кузнецова последними. Ночь была морозной и звёздной, как и почти все в этом краю. Снег скрипел под ногами. Бородач заговорил почти сразу.

— Сколько ты хочешь, казак?

— Меня не интересует взятка.

— Тогда чего ты хочешь?

— Ваш брат был человеком чести, и его смерть может купить жизнь вам.

Он только хмыкнул.

— Меня повесят, казак.

— Если вы сдадитесь добровольно, назовёте имена тех, кто вас завербовал. Покажете улики, которые, я уверен, вы ещё не все успели уничтожить. Завойко не палач. Он будет вас судить и если вы будете…

— Значит про тебя говорят правду, казак. Ты совсем со своими дикарями оторван от мира. Идёт война, я дворянин. Меня казнят, мою семью лишат титула. По-другому быть не может.

Я сжал губы. Кое в чем бородач был прав, я всё ещё держался за принципы XXI века. Но в Российской Империи для шпиона и впрямь не было никаких вариантов, кроме смерти.

— Я не предложу вам последовать за братом. Но если вы сдадите вербовщика и всё, что осталось от улик, я вас отпущу.

— Тогда казнят тебя, недоумок.

— Вы об этом не думали, когда предлагали взятку. Ваш брат не должен умереть напрасно.

— А если я откажусь?

Я посмотрел в глаза бородачу и последние остатки эмпатии ушли от меня. Шпион даже вздрогнул, когда встретился с моим ледяным, уставшим взглядом.

— Тогда я рискну поставить на то, что вы всё расскажете под пытками. Поверьте, это последнее, чего я хочу. Но дернётесь, и я сломаю вам ноги, и притащу к Завойко за волосы. Решайте.

А затем где-то рядом с нами залаяли собаки. Я сразу сообразил, что дело нечисто. Выхватил револьвер и успел крикнуть:

— Рожей в снег!

Но бородач не успел. Две стрелы одновременно вонзились ему в горло. Я успел разглядеть сани, запряженные собаками. Двух незнакомцев в оленьих шкурах и крупного белого человека. Камчадалы (или ительмены, или коряки) снова натянули тетивы, но я успел выстрелить из револьвера и броситься в сторону.

Один повалился в снег. Стрела второго рассекла мне щеку и вонзилась в снег. Тогда он бросил оружие и схватился за поводья. Я выстрелил снова, ранил его, но собаки уже рвались вперёд.

Гришка спал, когда я влетел в землянку.

— Вставай! Погоня!

Он вскочил мгновенно, даже не спросил, в чём дело. Только натянул тулуп, схватил штуцер и карабин.

— Фёдора с Ваней буди. Ительмены уже здесь!

Через десять минут мы были уже у трупа бородача. Кынэ запрягал собак, а те рвались вперёд, словно чуя чужой след. Фёдор забрался в сани, ещё сонный, но уже с заряженным штуцером.

— Кого ловим? — спросил он.

— Нашего шпиона. Я покажу откуда начинаются следы саней, слава Богу снег не пошёл.

— Далеко ушли? — спросил Григорий у Тынэ.

Тот осматривал следы, трогал рукой снег.

— У них лёгкие нарты, корякские и собаки сильные. Но один ранен, это может замедлить. Если белый его в снег не выбросит.

— С него станется, — сказал я. — Боливар не выдержит двоих.

Казаки переглянулись, ничего не понимая. «Дороги, которые мы выбираем» напишут лишь спустя шестьдесят лет.

Нарты взвизгнули полозьями и рванули в ночь. Собаки бежали быстро, снег скрипел под нами, а ветер свистел в ушах. Я сидел рядом с Тынэ, сжимая револьвер, и вглядывался в темноту.

Следы вели на север, вдоль замёрзшей реки. Местами они петляли, уходили в тайгу, потом снова выныривали на лёд. Шпион явно боялся погони, но собаки ительменов не сбивались.

— Они спешат, — сказал Тынэ. — Не берегут собак. К утру те выдохнутся, а наши нет.

Мы замолчали. Спустя пару часов погони, как я и предполагал, мы проехали мимо мёртвого коряка. В его лбу алела аккуратная дырочка.

Когда небо на востоке начало светлеть, а снег стал розовым, я уже начал терять надежду. Внезапно, Тынэ вдруг натянул поводья.

— Вон они, — сказал он, показывая вперёд.

На льду, у поворота реки, стояли осиротевшие нарты. Крупный белый человек хлопотал вокруг собак, пытаясь криком и пинками заставить их нести сани дальше. Но псы, выбившись из сил, только скулили и ложились на лёд.

— Да чтоб вы сдохли! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по замёрзшей реке.

Я придержал Тынэ за плечо и шепнул:

— Тише. Пока он занят, может подберемся поближе и так скрутим.

Тынэ кивнул, ослабил поводья, и наши собаки сбавили ход. Мы скользили по льду почти бесшумно. Стоящий к нам спиной шпион ничего не слышал. Он был так поглощён своими собаками, что дал нам подобраться на расстояние выстрела. Наша тень уже легла на лёд впереди него, когда он наконец снова забрался в свои нарты и обернулся.

Я увидел, как его лицо сначала вытянулось от неожиданности, а потом исказилось злобой.

— Стоять! — крикнул Гришка, вскидывая револьвер. — Бросай оружие!

Шпион замер. Я наконец разглядел, что оне столько большой и крупный, сколько толстый. На секунду мне показалось, что он подчинится. Он медленно поднял руки, разжал пальцы. Револьвер упал в снег. Глаза шпиона забегали.

— Слазь с нарт, — сказал я, спрыгивая на лёд. — Медленно. Руки за голову.

Он отступил на шаг, оставаясь в санях. Я нахмурился, тоже вскидывая револьвер.

— Стоять, я сказал!

— Хорошо, хорошо… — пробормотал он, но через мгновение нырнул назад.

Теперь между нами оказался борт его нарт. А через мгновение, шпион вдруг дико рассмеялся. Видимо шестое чувство сработало и я вдруг понял, что именно задумал негодяй.

— Тынэ, правь в сторону! — заорал я.

Уже через мгновение в нашу сторону полетела стеклянная бутыль. Она была забита чёрным порохом, а из горлышка её торчал дымящийся фитиль.

— Получайте, сукины дети! — взвизгнул толстяк.

Стеклянная граната полетела прямо под наших собак.

Тынэ и Кынэ, не сговариваясь, дёрнули поводья так, что псы взвизгнули и рванули в сторону. Нарты накренились, я едва удержался, ухватившись за борт одной рукой, а второй крепче сжимая револьвер.

Гришка выстрелил, но пуля просвистела мимо шпиона, сбив кусок льда у его ног. Фёдор тоже пальнул, но белый уже укрылся за своими санями. Ваня не тратил на это время. Лезвие его шашки уже поблескивало в рассветных лучах.

Взрыв вырвал кусок льда, в воздух взметнулись осколки стекла, пороховая гарь, ледяная крошка и комья грязного снега. Я пригнулся, чувствуя, как горячие осколки секут лицо, как что-то острое впивается в рукав тулупа. В ушах зазвенело, но слава Богу, ительмены успели увести собак из-под удара.

Ещё через мгновение под нашими санями треснул.

Сначала раздался тонкий хруст, будто кто-то ломал сухие кости. Потом глухой, утробный треск, и полозья провалились. Задняя часть нарт рухнула в ледяную воду, передняя ещё держалась на краю полыньи, безнадёжно скрипя деревом.

Собаки завыли и забились в постромках, пытаясь вырваться. Одна, самая крупная, передовая, рванулась так, что чуть не опрокинула сани окончательно. Тынэ крикнул что-то по-ительменски. Я не понял слов, но смысл был ясен: «Режь! Режь, не то утонем!».

Я спрыгнул в ледяную воду, оставив револьвер Гришке. Выхватил бурятский нож с кривым лезвием, хутагу. Держаться в такой холодной воде было сложно, и я должен был успеть до того, как ноги скрутит судорогой.

Следом за мной в воду прыгнул и Кынэ. Он перерубал постромки одну за другой, стараясь освободить собак как можно скорее.

— Вылезайте! — заорал Терентьев, хватая Гришку за шиворот и вытаскивая его на лёд.

В этот момент снова раздались выстрелы из револьвера. Пользуясь нашей уязвимостью, шпион пытался избавиться от всех преследователей разом. Одна из пуль попала в Тынэ и тот рухнул вниз.

— Я справлюсь с собаками! — крикнул Кынэ.

Я кивнул и нырнул глубже. Раненый Тынэ уже опускался вниз, оставляя за собой кровавый след в воде. Казаки продолжали отстреливаться. Я напряг все силы, нырнул глубже, подхватил Тынэ на руки. Ноги начало сводить.

Последним волевым рывком, я поднялся к поверхности. Сани рухнули в лёд, но все собаки были уже освобождены. Кынэ вытащил сперва брата, потом меня. Секунду выстрелов не было слышно. Я понадеялся, что мои друзья попросту пристрелили шпиона и растянулся на льду.

Ледяная вода пропитала тулуп и штаны. Как только спасительный адреналин ушёл, сразу же холод ударил в грудь и перехватил дыхание. Я всё лежал на льду, хватая ртом воздух, и чувствовал, как тело немеет.

— Вставай! — рявкнул Фёдор, дёргая меня за плечо. — Замёрзнешь!

Я поднялся на четвереньки, потом на ноги. Тулуп тянул вниз и, казалось, весил пуд, не меньше. Перед глазами плыло, но я успел осмотреть раненого Тынэ. Старший ительмен дрожал, но пуля попала ему в плечо. Если он умрёт, то от переохлаждения, а не выстрела.

Освобождённые собаки отряхивались и скулили. Те, что побывали в воде, жалобно повизгивая, прижимались к Кынэ. Тот, посиневший и дрожащий, гладил их по голове и что-то прошептал.

— Всё, вы его грохнули? — спросил я у казаков.

— Дай Бог, — ответил Терентьев. — Ранили точно, но нужно проверить.

Мы переглянулись. Гришка вернул мне мой револьвер, Фёдор поправил съехавшую шапку, Ваня крепче сжал шашку. Кынэ, пригнувшись и дрожа, держал лук наготове.

— Прикройте, — бросил я и направился вперёд.

— Жданов, не глупи, — сказал Гришка, — Давай я пойду. Ты только что из воды, тебя судорогой скрутит в любой момент.

— Не торгуйся, — ответил я. — Прикрывайте.

Я шагнул вперёд, держа револьвер на взводе. Лёд хрустел под ногами. Ветер стих, и в этой тишине каждый мой шаг звучал слишком громко.

Толстяк лежал за своими санями, не двигаясь. Рядом на снегу темнело пятно ещё не успевшей замерзнуть крови. Револьвер валялся в нескольких шагах, стволом в снег.

— Эй! — окрикнул я. — Живой?

Ни звука. Тогда я подошёл ближе. И в этот момент толстяк открыл глаза.

— Ты сдохнешь тут со мной, казак, — прохрипел шпион и дёрнулся, выхватывая из-за голенища нож.

Из-за ледяной ванны, моё тело слушалось не так хорошо. Гриша оказался прав, я не успел выстрелить. Толстяк полоснул меня по руке, лезвие распороло рукав, зацепило кожу. Я выронил револьвер, отшатнулся, поскользнулся на льду и упал на спину. Шпион навалился сверху, придавил коленом грудь и занёс нож.

— Гришка! — заорал я.

Грохнул выстрел. Шпион дёрнулся, но ножа не выпустил. Пуля сбила ему шапку, опалив волосы. Я успел ударить его снизу в челюсть. Голова толстяка дёрнулась в сторону, но он удержался и уже был готов занести нож для последнего удара.

— Бей! — крикнул кто-то.

Я ударил снова, на этот раз нос. Тот хрустнул и мне в лицо брызнула кровь. Я перехватил руку с ножом за запястье, рванул в сторону, сбросил с себя. Мы покатились по льду, обмениваясь всё новыми и новыми ударами.

— Стоять! — рявкнул Гришка, но стрелять уже не мог. Мы с толстяком сплелись в злобном клубке и уже не могли расцепиться.

Я ухватил шпиона за ухо, дёрнул на себя. Он взвизгнул и я врезал ему лбом в переносицу. Глаза негодяя закатились, хватка ослабла. Я вывернулся, навалился сверху, наконец-то выбил нож из его рук и прижал голову шпиона ко льду.

— Вяжи! — крикнул я.

Подбежал Терентьев, помог скрутить. Фёдор держал на прицеле. Кынэ на руках перенёс раненного старшего брата в сани, принадлежавшие шпиону.

Я сел на лёд, тяжело дыша. Рука горела, из разрезанного рукава сочилась кровь, но рана была неглубокая. Тулуп превратился в лохмотья.

— Живой? — спросил Гришка, кивая на пленника.

— Живой, — ответил я.

— Узнал его? — со смехом спросил Терентьев. — Или до сих пор не разглядел?

— Интендант Черемисинов, — сказал я.

— Тот самый, который на совещании… — прошептал Григорий.

— Тот самый, — я подмигнул Кынэ. — Который кричал, что ительменам верить нельзя.

Мы связали толстяка и обыскали. В карманах не было ничего, кроме кредитных билетов и запасного фитиля. В нартах тоже было пусто. Всё, что было ценного, он, видимо, выбросил или уничтожил. Но в сапоге, под стелькой, я нащупал что-то твёрдое.

— Глядите, — сказал я, вытаскивая свёрток.

Это была промасленная тряпица, внутри которой лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Я развернул. Это оказалась карта. Но не Петропавловска, а всего полуострова. С пометками, крестиками, стрелами. И подписями на английском.

— Это не его рука, — сказал Григорий. — Это писал кто-то другой.

— Кто-то, кто знает английский, — добавил я.

Мы переглянулись. В гарнизоне таких было немного. Один из них уже покойный поручик Ковалёв.

— Нужно в город, — сказал Кынэ и повалился на лёд.

Спасительное действие адреналина закончилось и переохлаждение наконец-то добралось до ительмена. Я хотел было что-то сказать, но и меня уже покидали последние силы. Я беспомощно осел на руках у товарищей.

— Разведи костёр, — едва шевеля губами, обратился я к Фёдору.

Терентьев наверняка решил, что я хочу согреться. Но Федя с Гришей должны были сообразить. Если я не приготовлю какое-то целебное блюдо, и я, и Кынэ не жильцы.

Я сидел на льду, привалившись спиной к саням, и смотрел, как из последних сил дрожит Кынэ. Гриша укутывал его в оленьи шкуры, но те промокли и только тянули вниз. Фёдор уже собирал сухие, мёрзлые коряги, единственное топливо в этом ледяном царстве. Ваня хлопотал с собаками, распутывая постромки, успокаивая их, оглаживая. Звери, перепуганные взрывом и ледяной водой, притихли, только изредка жалобно поскуливали.

— Федя, костёр не на льду, не на Байкале, — сказал я, когда тот подошёл с дровами. — Надо бы к берегу переползти. И подальше от деревьев, чтобы снег с веток не рухнул.

Пока Фёдор возился, выкладывая кострище камнями, я велел Гришке и Ване запрягать в сани всех собак. И наших, и тех уставших бедолаг, что почти загнал интендант. Бросать животных чёрт знает где одних не хотелось.

Казаки молча принялись за дело. Я же сосредоточился на главном.

Достав из сумки потерявшего сознание Тынэ нерпичий жир, я подошёл к уже собранному костру. Похлопав Фёдора по плечу я сказал:

— Не серчай, что утомил, но вон там, у кромки леса, шикша растёт. Нам нужны ягоды для толкуши, а я едва на ногах стою.

Фёдор молча кивнул и, прихватив пустой берестяной туесок, отправился собирать шикшу.

Я вытащил из-за пазухи свой последний запас юколы, которую всегда носил с собой. Я сорвал с пояса походный котелок, разломил юколу на куски и принялся толочь замёрзшими руками. Пальцы не слушались, но я продолжал.

В памяти всплыл рецепт камчатской толкуши, кылыкила. Юкола, нерпичий жир, ягоды варили в тюленьем жиру, пока не получалась густая, сытная масса.

Обычную толкушу мы готовили холодной, но я решил, что сейчас нужен более сложный рецепт.

Огонь скоро разгорелся. Я смешал получившуюся порсу с принесённой Федором шикшей. Гришка передал немного сушеной брусники, и я добавил её к блюду. Потом я вывалил замёрзший нерпичий жир из туеска в колеток.

— Мешай, — велел я Фёдору, протягивая ему деревянную ложку. — У меня уже руки сводит.

Я не знал, сработает ли это. Но технически, готовил всё равно я. Мне пришлось прикрыть глаза и сосредоточиться. Тепло, исходившее от костра, я пытался вложить в варево, мысленно направляя в него свои силы.

Я представлял, как горячая толкуша разливается по жилам, прогоняя ледяную стынь. Как нерпичий жир, словно мягкое одеяло, укутывает воспалённые лёгкие. Как юкола отдаёт последние силы, как брусника и шикша наполняют отвар целительной мощью.

Наконец меня накрыло видением танцующей в огне удаган.

— Готово, — сказал я.

Первым я накормил Тынэ. Он тяжело дышал, укрытый шкурами. Мне пришлось кормить его с ложки, но ительмен всё же мог глотать. Когда лицо его наконец порозовело, я накормил и его младшего брата.

Наконец, я разлил варево по кружкам и роздал казакам. Гришка, Фёдор и Терентьев ели своими ложками, не торопясь, наслаждаясь теплом, которое растекалось по телу. Я и сам уселся рядом с костром и принялся за еду.

Через полчаса мы уже были готовы в путь. Шпиона, связанного по рукам и ногам, уложили в сани, прикрыли брезентом. Кынэ, хоть и слабый, но уже способный сидеть, забрался в нарты к брату. Тынэ сидел позади, вместе со мной. Правил санями Терентьев.

— Трогай, — скомандовал я.

Но проехали мы едва ли с версту. Очень скоро нас настиг собачий лай. А следом показались и новые нарты.

— Коряки, — выдохнул Кынэ.

— А им то чего надо? — не понял я.

— Ну вот сейчас и выясним, — усмехнулся Гриша, проверяя, сколько пуль осталось в револьвере.

Коряки преследовали нас на двух санях. Собак у них было меньше, но они казались свежими и совсем не уставшими.

— Ты же знаешь язык, — обратился я к младшему ительмену. — Крикни, спроси, какого чёрта им нужно?

Кынэ встал в санях, сложил руки рупором и что-то прокричал. Когда ему ответили, он только грустно усмехнулся.

— Говорят, чтобы мы остановились, а там уже видно будет.

— А них ружья, — мрачно заметил Гриша. — И не абы какие.

Я едва удержался от шутки «Что видит твой эльфийский взор?», в самое неподходящее время во мне просыпался дурацкий юмор попаданца.

— Конкретнее, Гриш.

— Если я не ошибаюсь, английские. Энфилды.

— Человек пять на одни нарты, — добавил Фёдор, перезаряжая штуцер.

— Мы можем начать стрелять первыми, — предложил Терентьев.

Казаки уставились на меня, в ожидании решения. Я не хотел лишней крови, поэтому попросил Терентьева остановиться.

Нарты заскрежетали полозьями, уткнувшись в сугроб. Коряки тоже остановились, не доезжая десятка саженей. С их саней спрыгнул высокий, коренастый мужчина в богатой меховой кухлянке, отороченной соболем. Лицо его было изрезано глубокими шрамами, а на поясе висел новенький британский револьвер.

— Кто тут старший? — спросил он по-русски, с сильным акцентом.

— Я, — мне тоже пришлось вылезти из саней.

Благо эффект кылыкила уже работал и чувствовал я себя относительно сносно. Коряк окинул меня взглядом, усмехнулся.

— Казак. А звать как?

— Жданов. А ты кто будешь?

— Русские меня зовут тойон Чавчу, — он кивнул, и в его глазах мелькнула холодная, хищная усмешка. — Потому что я вождь чавчувенов, из рода каменцев.

— Не сердись, тойон, но я ни черта не понял.

— Он вождь оленных коряков, — пояснил Кынэ. — Чавчувенов. Вот ваши его Чавчу и прозвали. А почему вы наших вождей тойонами зовёте, я не знаю.

— Мне должно быть известно твоё имя? — спросил я.

Чавчу кивнул.

— Я объединил семь северных родов, и вернул то, что у моего народа забрали другие. Русских это не касается.

— Чего тебе надо? — спросил я.

Он расслабленно повел плечами и подошел ближе. Остановился в трёх шагах, положив руку на револьвер.

— Всё просто. Коряков грабили и вы нас не защищали. Ваши слова ложь. Если вы не можете поиметь что-то с племени, вы позволяете луораветлан угонять оленей и резать воинов.

Я вспомнил слово «луораветлан», его произносила при мне Умка. Так сами себя называли чукчи. Сами «луораветлан» делились на оленных, чаучу, и морских, анкальын. Пришлось напрячь память, чтобы выловить оттуда всё, что мой любимый человек рассказывала о хулиганствах её племени на Камчатке.

— Вы больше не воюеете с луораветлан, — возразил я. — Прошло больше ста лет.

— Нас вытеснили с наших стоянок, убили столько людей и угнали столько оленей, что тебе, русский, и не сосчитать…

— Да нет, я в целом хорошо считаю.

Чавчу схватился за револьвер и я прикусил язык.

— Мы возвращаем своё. Прогоняем с наших стоянок тех, кто занял их, пока мы истекали кровью. Забираем наши пастбища и наших оленей. Объединяем племена, обескровленные и поредевшие.

— Ты всерьёз считаешь, что тут здесь хороший парень, — догадался я.

— Звучит очень по-детски, — усмехнулся Чавчу. — Я тойон чавчувенов и я просто спасаю свой народ. Так что, казак, я предлагаю сделку. Вы смотрите в другую сторону, а мы берём своё. Ваши солдаты останутся живы, ваши бабы не будут плакать.

— А если я откажусь?

Чавчу усмехнулся и кивнул на свои сани, где засверкали стволы английских штуцеров.

— Тогда мы начнём стрелять. У нас хорошее оружие. Британское. У вас раненный, собаки уставшие. Вы умрёте здесь все.

— Вот только я успею забрать с собой тойона чавчувенов, — рыкнул Григорий.

— Как? — рассмеялся Чавчу. — Я выбран Кутхом, чтобы спасти свой народ. Твои пули упадут в снег, когда он закроет меня своим чёрным крылом.

— А давай проверим? — хмыкнул Гриша, но я качнул головой.

— Мы можем положить друг друга, — сказал я. — И никто от этого не выиграет. Твои люди тоже будут лежать в снегу. Не боишься за себя, ладно, но хороший вождь бережет своих людей.

Тойво задумался.

— Что ты предлагаешь, казак?

— Я передам твоё предложение генералу Завойко. Он решает такие дела. Я не уполномочен вести переговоры.

— Генерал пошлёт солдат.

— Может быть. Но ты будешь знать, что мы говорили. И что я передал. Это лучше, чем стреляться сейчас.

Кынэ вдруг прошипел по-ительменски что-то злое.

— Что он сказал? — спросил я.

— Он сказал, что ты предатель, — улыбнулся Чавчу. — Что ты боишься и продаёшь их.

— Сейчас мы ничего не можем сделать, — равнодушно сказал я. — Мы их не перестреляем. Но я уверен, что генерал Завойко не оставит вас в беде. Он защищал Петропавловск от англичан, защитит и от тех, кто берёт у англичан ружья.

Чавчу усмехнулся.

— Эти ительмены пойдут со мной, — сказал он. — Как заложники. Тогда я поверю, что ты говоришь правду.

— Зачем тебе заложники?

— Чтобы ты не забыл про наш разговор. И чтобы твои друзья не наделали глупостей, пока ты будешь передавать мои слова генералу.

— Бери лучше меня, я куда ценнее для генерала.

— Какое великодушие, — ответил тойон. — Меня устраивает.

Я посмотрел на Гришку, на Фёдора, на Терентьева. Те молчали, но глядели зверем. То на меня, то на коряков.

— Вот и ладушки, — сказал я. — Ты опускаешь сани с пленным, с раненым и с казаками.

— Договорились, — Чавчу кивнул.

— Жданов, не дури, — сказал Гришка. — Мы тебя не бросим.

— Всё будет хорошо, — ответил я. — Вы поедете к Завойко и расскажете, что здесь случилось. И привезёте ответ.

Я снял с себя револьвер, шашку, хутагу. Отдал всё Гришке.

— Держи. И скатертью дорога.

Казаки медлили, переглядывались. Потом Терентьев кивнул, хлестнул собак.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Держись.

— Один вопрос, тойон, если ты позволишь, — сказал я.

Чавчу кивнул. Тогда я жестом попросил друзей приподнять пленного интенданта и показать его корякам.

— Этот человек достал для вас британские ружья?

— Не совсем, — усмехнулся Чавчу. — Он договорился с большеносым капитаном, который и привез оружие. Но теперь мы можем обойтись и без его помощи.

— Большеносым?

— Ымыльын, — пояснил Чавчу. — Их ещё зовут рыжими, йийиньа. Морской народ, с которыми вы воюете.

Я улыбнулся и подмигнул казакам.

— Это всё, что я хотел узнать. Мои друзья всё передадут генералу.

Сани рванули вперёд. Я остался на льду, окружённый коряками. Чавчу подошёл, похлопал меня по плечу.

— Хороший казак, — сказал он. — Умный. Жаль, что ты не мой воин.

— Я русский воин, — ответил я. — А значит буду защищать всех, кто в беде.

— Теперь ты мой заложник, — усмехнулся Чавчу. — Пойдём.

Меня посадили в сани, связали руки за спиной. Собаки рванули на север, в сторону тайги.

Бежали они ровно, медленно набирая ход. Рядом со мной, нахмурившись, правил молодой коряк в рваной камлейке. Чавчу ехал впереди, на головных нартах, и его богатая соболья оторочка мелькала между стволами.

Тайга кончилась быстро. Потянулись голые заснеженные сопки с редкими пятнами кедрового стланика. Ветер дул с океана, холодный, сырой. Я продрог до костей, но молчал, не желая показывать слабость.

А потом я увидел оленей.

Сначала показался самец, огромный, с ветвистыми рогами. Он стоял на пригорке и смотрел на нас печальными, умными глазами. Потом другой, третий, и я вдруг осознал, что вся долина покрыта пятнами шерсти. Стадо корякских оленей, сотен в триста, а то и больше, отдыхало на снегу. Самки копытили наст в поисках ягеля, самцы стояли отдельно, важно поводя головами. Позади стада маячили пастухи — двое парней в кухлянках, на лыжах, с длинными шестами.

— Ваши? — спросил я у коряка, сидевшего на поводьях.

— Наши, — ответил он, не оборачиваясь. — Олень это наша жизнь. Он даёт мясо, шкуры, жилы для ниток, рога для амулетов. Без оленя чавчувен не воин.

Дальше, на склоне сопки, я разглядел стойбище. Яранги (корякские жилища) стояли не в кучу, а врассыпную. Каждая на своём пригорке, чтобы собаки не мешали друг другу и олени не пугались. С десяток покрытых серой парусиной и шкурами конусов, похожих на холмики.

Из верхушек торчали шесты, обмотанные тряпьём, чтобы ветер не задувал. Рядом с каждой ярангой обязательно были нарты, копья и сушила для рыбы.

Собаки, привязанные к кольям, завыли, завидев нас. Несколько щенков носились по снегу, кусали друг друга, пока взрослые псы не зарычали, утихомиривая их.

Чавчу закричал что-то на коряксом, останавливая нарты.

Из яранг начали выходить люди. Женщины в длинных меховых рубахах поверх чего-то, что можно сравнить с современными комбинезонами. Дети в смешных шапках, напоминавших ушанки да старики с костяными трубками. Все смотрели на меня с любопытством. Один мальчишка ткнул пальцем в мою сторону, что-то спросил у матери. Та шикнула, отвела его за спину.

Меня подтолкнули к большой яранге в центре стойбища. Вход был завешен оленьей шкурой, расшитой красным, синим и желтым бисером. Чавчу откинул полог, пропустил меня вперёд.

Внутри было тепло. Яранга оказалась больше, чем казалась снаружи. Высокие шесты сходились вверху, покрытые шкурами в несколько слоёв.

— Садись, — сказал Чавчу, кивнув на очаг.

В центре яранги горел жирник. Света он давал мало, но тепла достаточно. За пологом я разглядел спальные места: меховые пологи, каждый на одну семью. Там возились дети, кто-то кашлял, увешанный амулетами старик что-то монотонно напевал.

Я опустился на шкуры. Чавчу сел напротив, положив руки на колени.

— Ты голоден? — спросил он.

— Есть немного, — ответил я.

Он крикнул что-то на своём языке. Женщина (его жена, как я понял по тому, как она перешагнула через порог не глядя на мужчин) подала деревянное блюдо. В нём дымилась похлёбка из оленьей крови с кусочками жира и сушёной рыбой. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Хорошо готовят твои женщины, — сказал я.

Никогда в жизни не брезговал субпродуктами, кровяную колбасу наворачивал в XXI веке за обе щеки. Так что, блюдо из оленьей крови стало для меня настоящим деликатесом. В конце концов, даже в плену нужно искать какие-то плюсы.

— Моя женщина, — поправил Чавчу. — Она из каменцев. Её отец отдал её мне, когда я объединил роды.

Я кивнул. За пологом, в спальной части, старик с лицом, изрезанным морщинами, сидел на шкурах и точил костяной нож. На поясе у него висели амулеты в виде медведя, ворона и нерпы. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его внимание.

— Что будет дальше? — спросил я.

— Будем ждать, — Чавчу пожал плечами. — Твои люди передадут послание генералу. Генерал пришлёт ответ. Может, согласится. Может, нет.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь, — спокойно сказал Чавчу. — Не сразу. Сначала я отрежу тебе уши, потом нос. Потом руки. Потом ноги. А потом отвезу твоим друзьям.

Он улыбнулся, и я понял, что Чавчу не шутит.

— Зачем тебе это?

— Чтобы твои люди знали: мы не игрушки. Мы воины. Если они придут с войной, они будут умирать долго и страшно.

Я промолчал. За пологом старик зашептал что-то на своём языке, быстро и неразборчиво. Чавчу выслушал, кивнул.

— Отец говорит, что ты сильный, — перевёл он. — Что твоя душа не простая. Что тебя послали духи.

Господи, я надеялся, что хотя бы на Камчатке я отдохну от духов и волшебства.

— Я сам себя послал, — буркнул я в ответ.

— Духи посылают тех, кто не боится, — сказал старик вдруг по-русски. Я вздрогнул. — Ты не боишься, казак. Это значит, что духи хотели познакомить тебя с моим сыном.

Я не ответил.

Накормив, меня вывели из яранги и отвели в пустую, стоявшую на отшибе. Внутри было холодно и темно, к тому же сильно пахло псиной. Очага не было. На земляном полу лежала куча прелых шкур. Мне развязали руки, дали кружку горячей воды и ушли, приставив снаружи часового.

Я сидел в темноте, слушал, как за стенами воет ветер и перекликаются собаки. Где-то за ярангами ревели олени, кто-то рубил дрова, женщины переговаривались у костров.

Первые дни в плену слились в однообразную череду. Я сидел в своей яранге, слушал, как за стенами воет ветер, и считал дни до прихода ответа. Часовой сменялся каждые несколько часов, но никто не заходил внутрь, только изредка просовывали руку с деревянной миской, полной жирной похлёбки, и кружкой горячей воды.

На третий день я решил, что хватит сидеть сложа руки. Когда мне принесли еду, я попросил поговорить с Чавчу. Совсем молодой часовой понял меня с трудом, но кивнул.

Чавчу пришёл под вечер. Он откинул полог, вошёл, сел напротив, положив руки на колени.

— Скучаешь, казак?

— Скучаю, — ответил я. — Дай мне работу.

Он удивился.

— Ты мой заложник. Зачем тебе работа?

— Затем, что сидеть без дела с ума сойдёшь. И потом, — я усмехнулся, — я не привык даром есть чужой хлеб.

Чавчу посмотрел на меня долго, потом улыбнулся.

— Хорошо. Завтра пойдёшь со мной к оленям.

Штабс-капитан слез с саней и хлопнул меня по плечу, как старого знакомого. Я даже не знал, что сказать.

— Вы… как вы тут оказались, ваше благородие?

— «Тут», Жданов, это на Камчатке или в этом поселении? — он отряхнулся. — Если ты о последнем, то всё просто. Волновался за тебя.

— Я так понимаю, вы знакомы, — улыбнулся Чавчу. — Это хорошо. Я оставлю вас наедине до утра.

— Тебе тут так сильно доверяют, Жданов? — Алексей Алексеевич удивленно поднял бровь.

— Он заслужил хорошее обращение, — ответил тойон. — Но ради тебя я снова приставлю часового.

— Не смею возражать против такого гостеприимства, — сказал Алексей Алексеевич.

Мы прошли в выделенную для меня ярангу. Я уже давно обжился здесь, утеплился и даже соорудил жирник.

— Вы надолго? — спросил я, когда мы уселись на шкуры.

Часовой принёс нам по кружке с чаем и миске толкуши. Штабс-капитан спокойно и чинно принялся за еду. Я всё ждал от него ответа, но мой старый знакомый молчал до тех пор, пока не закончил с толкушей. Только принявшись за чай, он снова заговорил:

— Не знаю, — Алексей Алексеевич вытянул ноги. — Прибыл я на Камчатку неделю назад. С секретным поручением от генерал-губернатора Восточной Сибири. Деталей не спрашивай, не могу сказать.

— Ваши дела связаны с коряками?

— Нет. Я просто узнал, что ты здесь, — он усмехнулся. — Решил немного отложить свои дела. Ты, Жданов, имеешь привычку попадать в переделки.

— Не я один, — буркнул я.

— Знаю, — он помолчал, потом добавил: — Кстати, тебя в Петропавловске кое-кто ждёт. Достаточно безумный, чтобы совершить путешествие по льду, и достаточно нетерпеливый, чтобы не сидеть на месте.

У меня внутри всё похолодело.

— Не может быть.

— Может, — Алексей Алексеевич улыбнулся. — Меня с ней познакомил твой приятель Гордеев. Не удержался, чтобы не показать безумную чукчу. Правда, пришлось её уговаривать не ехать со мной сейчас.

Я закрыл глаза. Умка. Анкальын. Конечно, она не могла сидеть на месте. Конечно, она отправилась через всю Сибирь, через ледяные моря, чтобы найти меня. Истинная дочь «морского народа», путешествовавшего от Чукотки до Аляски и обратно.

— Она с ума сошла, — сказал я. — Её же могли убить.

— Я сказал то же самое, — ответил Алексей Алексеевич. — Она сказала, что её вел дух какой-то бабушки. Я подозреваю, Жданов, что чёртовой.

— Поверьте, вы так близко к правде, как только возможно.

После этого мы начали пересказывать друг друга наши приключения. Я рассказал обо всём, что случилось после Читы. Алексей Алексеевич о тех своих расследованиях в Петербурге (заносило его, впрочем, и в Пятигорск, и в Севастополь), о которых уже можно было знать общественности. Мы проговорили до самого утра, а потом улеглись спать на шкуры и продрыхли до самого вечера.

Нас разбудил Чавчу. Он был хмурым, усталым, но глаза его горели.

— Англичане, — сказал он, садясь к жирнику. — Они привезли ещё ружей. Но хотят, чтобы мы напали на русские поселения.

— И что ты ответил? — спросил я.

— Сказал, что подумаю, — он усмехнулся. — Они не любят, когда кто-то думает.

Он посмотрел на Алексея Алексеевича.

— Ты, белый человек, говоришь на их языке?

— Говорю, — ответил штабс-капитан.

— Значит, поедешь со мной. Нужно получить ружья. И поговорить с ними.

— Я тоже поеду, — сказал я.

Чавчу удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Затем, что британцы не ваши друзья, — ответил я. — Они хотят, чтобы вы воевали за них. А если вы не будете воевать, они повернутся против вас. Я должен быть там.

— Какую пакость вы двое задумали? — спросил Чавчу, глядя на меня.

— Никакой, — ответил я. — Я просто хочу убедиться, что они вас не пристрелят только за то, что ты не ползаешь перед ними на брюхе.

Чавчу посмотрел на меня долго, потом кивнул.

— Хорошо. Едем завтра на рассвете.

Мы сидели в просторной, пропахшей дымой и застарелым нерпичьим жиром, яранге Чавчу. Жирник отбрасывал на изогнутые жерди каркаса рваные, пляшущие тени. Мы перебирали оружие, пили обжигающий чай и в мрачном молчании ждали рассвета. Британцы не спешили. Может быть, берегли силы после стычки на берегу, а может, стягивали с парохода подкрепление, готовясь ударить наверняка.

На исходе долгой северной ночи полог яранги откинулся, выпуская клубы морозного пара. Разведчики вернулись и принесли новости: карательный отряд вышел из бухты и двинулся прямиком к нашему стойбищу. Британцы идут открыто и нагло, не пытаясь скрываться в тундре. Чувствуют за собой силу Империи.

— Сколько их? — Чавчу даже не поднял глаз от точильного камня, о который с мерным свистом правил длинный стальной нож. Один из множества его боевых трофеев, добытых у белых людей.

— Сотня, — тяжело дыша, ответил незнакомый мне юноша. Его лицо покраснело от мороза и бега. — Может, больше. Все в синем сукне, ружья при них длинные, прям как наши. Идут на лыжах, умело для белых. И быстро!

— Быстро, это хорошо, — хищно усмехнулся Чавчу, убирая нож за пояс. — Быстрые смотрят только вперёд. Быстрые не смотрят под ноги.

Тойон развернул на коленях карту, вычерченную сажей и охрой на выскобленной оленьей шкуре, и ткнул пальцем в извилистую линию, зажатую между двумя сопками.

— Вот здесь. Они пойдут через эту расщелину. Другой дороги сквозь кряж для такого большого отряда просто нет.

— Классическое бутылочное горлышко. Засада? — сухо уточнил Алексей Алексеевич.

— Засада, — твёрдо кивнул тойон. — Там узко. Они не смогут развернуть свой красивый европейский строй. А мы сможем взять их в клещи.

— Сколько у нас сейчас людей под рукой? — спросил я, застёгивая пуговицы на тёплой кухлянке.

— Восемьдесят копий и ружей. И вы двое.

— Восемьдесят? — я удивлённо вскинул брови. — Ты же говорил, твои лучшие воины разосланы охранять дальние стойбища.

— Так и есть, — спокойно ответил Чавчу, поднимаясь на ноги. — Семь родов — это не только моя личная дружина. Как только заговорили ружья на берегу, я послал гонцов по насту. К полуночи подошли люди с северных пастбищ, подтянулись с восточных стоянок. Те, кто мог бросить стада и прийти. Остальные там. — Он махнул рукой в сторону тёмной, бескрайней тундры. — Женщины, дети, старики. Олени. Если мы пропустим британцев через скалы, они вырежут стойбище. Нам нечего будет защищать и некуда возвращаться.

— Около восьмидесяти охотников против сотни тренированных регулярных войск, — задумчиво протянул Алексей Алексеевич, потирая подбородок.

— Мои люди воины, — поправил его тойон.

— Значит, шансы есть, — невозмутимо ответил штабс-капитан.

— Шансы, — фыркнул Чавчу, накидывая на плечи тяжёлый панцирь из костяных пластин. — Белый человек вечно считает шансы. Мы их не считаем. Мы делаем то, что должны.

Он перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на меня.

— Ты говорил, казак, что мы должны объединиться против носатых. Говорил правильные слова. Теперь пойдём и покажем духам этих скал, на что мы способны.

Я молча кивнул в ответ. Спорить перед боем — плохая примета.

Я прикрыл глаза от летящего в них снега и крикнул:

— Как долго тут может длиться пурга?

— Не дольше трёх дней, — ответил каюр. — Но может и раньше закончиться.

— Три дня мы себе позволить не можем! Генерал Завойко в порту каждую винтовку ждет! Идём! — проорал в ответ Алексей Алексеевич, сплёвывая набившийся в рот снег.

— Ваше благородие, я не в первый раз в пургу попадаю. Лучше переждать.

Штабс-капитан посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом из-под обледенелых бровей, затем качнул головой.

— Не хочу быть самодуром, Жданов, но ты и так просидел у коряков куда дольше положенного. Скоро пойдёт лед, а коряков ещё надо обучить успеть.

— Да вы ж сами их в деле видели, ваше благородие, чего их учить? Они готовы прямо сейчас в бой.

— В лесу или на сопках, конечно, но городской бой это другое. А если мы их в море возьмём.

— Не надо коряков в море брать, — встрял сидящий рядом со мной каюн.

— Давайте так, — решил я найти компромисс. — Идём, пока видно хотя бы в локте от нас. Потом пережидаем.

Штабс-капитан согласился и мы двинулись прямо в пасть снежного ада. Острый снег сёк по глазам, ветер валил с ног, если кто-то пытался слезть с нарт. Ну как «кто-то», это мне хватило глупости вылезти и подтолкнуть. К сожалению, нарты это не старый «Запорожец», так что не думаю, что я чем-то помог. Но просто сидеть и ничего не делать было выше моих сил.

Я шёл рядом с санями, вцепившись в деревянный борт и толкая его вперёд. Пальцы в меховых рукавицах задубели так, что я перестал их чувствовать. Собаки жалобно выли, проваливаясь в перемёты, рвались вперёд из последних сил, пока полозья вязли в глубоком сугробе.

Коряки тоже стали соскакивать один за другим. Они упирались плечами, ругаясь сквозь дрожащие от холода зубы, и толкали нарты.

Одна из передовых собак хрипнула, дёрнулась и плашмя рухнула в рыхлый снег. Вся упряжка тут же застопорилась. Каюн мгновенно подбежал к ней, упал на колени, приподнял тяжёлую голову пса и что-то зашептал в обмёрзшее ухо. Собака дёрнула лапами, с надрывом выдохнула, чудом встала и, скуля, снова натянула кожаную постромку.

К вечеру пурга усилилась настолько, что в шаге впереди не было видно хвоста собственных собак.

Проваливаясь по пояс, я подобрался к Алексею Алексеевичу и проревел ему в самое ухо:

— Как и договаривались, нужно останавливаться!

— Твоя правда, Дмитрий!

Я огляделся вокруг. Вокруг только вихрящаяся белая стена, и ни одного чёрного пятна скалы или дерева. Вспомнил, как в прошлый раз мы рыли траншею, когда попали в снежную ловушку еще на Амуре. Конечно, тамошнюю пургу с камчатской не сравнить, но всё равно, я ткнул каюра кулаком в плечо и жестами показал копать вниз.

Коряки повыхватывали железные лопаты и ножи. Мёрзлый снег резали крупными кирпичами, быстро возводя кольцевую оборону против ветра. Несколько человек, обмотавшись верёвками, настаскали неизвестно откуда кедрового стланика и бросили на дно. Собак спустили вспасительную яму, и те начали жаться друг к другу спинами, сохраняя тепло. Я достал огниво и в глубине траншеи сумел развести крошечный, чадящий пучок огня. Едва-едва хватило, чтобы сунуть к пламени обмороженные руки.

— Твои псы еле дышат. Голодные, — простуженно прохрипел я, обращаясь к каюну.

— Еды нет, — глухо ответил коряк, кутаясь в кухлянку. — Вчера рыбу доели. Остатки бережём только для воинов.

Я скрипнул зубами, развязал свой личный мешочек и достал оттуда увесистую горсть пропитанных тюленьим жиром сухарей, которые хранил на чёрный день. Раскрошил их мощным ударом рукояти позаимствованного у кого-то ножа и швырнул крошево прямо в собачью кучу.

Измождённые псы рванули к еде с диким рычанием, клацая зубами.

Только к утру пурга изволила стихнуть. Тяжёлые тучи разорвало, и над снежной пустыней высыпали яркие зимние звёзды.

Мы начали откапывать нарты, но собаки были вымотаны до предела. Мы решили не гнать их сильно, и нарты медленно посколькизили вперёд. К полудню наш измотанный отряд вышел к руслу широкой, замёрзшей реки. Лёд, сметённый ветром от снега, выглядел чёрным, как обсидиан и гладким. Кое-где торчали небольшие торосы. Каюн спрыгнул с нарт, с силой ударил по льду кованым концом какой-то корякской палки.

— Держит! — махнул он рукой. — Идём! По реке к вечеру срежем путь!

Собаки, почуяв гладкую дорогу, уже куда радостнее понеслись вперёд.

Вечером следующего дня тундра сжалилась над нами. Мы наткнулись на огромную стаю диких северных оленей. Крупные, упитанные хоры с раскидистыми ветвистыми рогами ковыряли копытами снег, добывая ягель у самой кромки редкого таёжного леса.

Каюн посмотрел на меня с немым вопросом.

— Мясо всегда нужно, — сухо процедил я, кивая ему на луки, чтобы не шуметь. — Пастухом не видно, значит дикие?

— Дикие, — усмехнулся коряк. — По ним же и так видно!

Мне вот ничего видно не было, но я решил довериться спутнику. Каюр растянулся на снегу, слившись с сугробом, и по-змеиному подполз к стаду. Затем он чуть приподнялся, натянул лук и тяжёлая стрела с костяным наконечником пробила сердце ближайшего самца. Олень пробежал два метра и рухнул замертво.

В тот вечер мы пировали. Я развёл огромный костёр, нарезал парную, истекающую кровью оленью печень, вывалял её в остатках тюленьего жира и бросил шкварчать в котелок.

На третий день этого бесконечного ледяного марафона мы наконец-то учуяли запах сгоревшего каменного угля и пороха. Вдали, из-за белых сопок, поднимались густые столбы чёрного дыма.

Петропавловск не спал. Он упрямо готовился к весенней обороне. На склонах Никольской сопки сотни солдат кайлами вгрызались в мёрзлый грунт, достраивая новые батареи, матросы надрываясь таскали неподъёмные ящики с пушечными ядрами.

У южных ворот порта, возле оружейной пирамиды, нас встретил Гришка. За последние месяцы он невероятно оброс, стал похож на лешего да лицо почернело от сажи.

Завидев нашу колонну, он бросил лопату и радостно рявкнул:

— Жданов! Живой, Сатана тебя забери, что ж так долго?

— Живой, Григорий, — выдохнул я, сползая с нарт на негнущихся ногах и обнимая старого товарища до хруста в рёбрах.

Гришка отстранился, его взгляд упал на молчаливую, вооружённую костяными копьями и британскими ружьями колонну коряков.

— Это ещё что за армия вторжения? — попытался пошутить казак, но вышло всё равно мрачно.

— Это союзники, — отвеил я, кивнув на коряков. — Тридцать обстрелянных воинов. И Чавчу обещал прислать ещё сотню, если генерал их примет.

Гришка крякнул, стянул шапку и с уважением поглядел на подкрепление.

— Ну, коли так… Добро пожаловать.

Штабс-капитан жил на отшибе, на бывшем складе, который сам привёл в порядок. Жилище его было больше моей землянки, но убожеством не уступало: глинобитные стены. На столе стоял свечной огарок да лежали карта полуострова и несколько книг на немецком и французском.

Гришка стряхнул снег с шапки, оглядел комнату и хмыкнул:

— У вас тут, ваше благородие, как в каземате.

— Ага, — усмехнулся я. — Сырость, холод, книг много. От книг одни мигрени.

— У тебя от книг мигрени, Жданов, а у меня от тебя, — беззлобно ответил штабс-капитан, не поднимая головы. — Шучу. Спасибо, что сразу пришли. Дело серьёзное.

Он сидел за столом и что-то писал, макая перо в походную чернильницу. Мы с Гришей переглянулись.

— Садитесь. Чайник на печи, кружки вон там.

Я налил нам троим крепкого чаю, уселся на лавку. Барс, увязавшийся за мной, сразу лёг у печи, прижался мордой к тёплым кирпичам и блаженно зажмурился.

— Зачем вы здесь, ваше благородие? — спросил я.

Штабс-капитан отложил перо, задумчиво посмотрел на огонь, потом перевёл взгляд на нас.

— Ищу одного человека. В последний раз его видели в Охотске, а оттуда путь только на Камчатку. Дорога одна. Значит, он здесь. Или был здесь.

— Беглый каторжник? — спросил я.

— Хуже, — штабс-капитан отхлебнул из своей кружки, поморщился. — Образованный. Из дворян. Умеет говорить красиво. Имел в Петербурге свой кружок, «Общество духовного единения» или что-то в этом роде. Мода нынче такая, на потустороннее. Баронессы скучают, офицеры деньги проматывают, а умные жулики на этом наживаются.

— Какой-нибудь граф Калиостро? — усмехнулся Гришка.

— Я скучал по Гордееву, — расплылся в улыбке Алексей Алексеевич. — Извини, в этот раз без журналов приехал.

Когда мы прощались со штабс-капитаном в Чите, будто бы в другой жизни, он подарил Гришке номер «Современника». Я тоже улыбнулся от этих воспоминаний. Штабс-капитан тем временем тряхнул головой, возвращая себе рабочий настрой.

— В общем, да, такой же шарлатан. Называл себя «великим магом Востока». А в полицейских бумагах он титулярный советник в отставке Пётр Иванович Семирадский. В молодости служил в Петербурге, увлекался химией, потом спиритизмом, потом окончательно из разума выжил. Или делает вид.

Я пододвинулся ближе. Барс заворочался во сне, задергал лапой. Наверное, медведя во сне гонял.

— И что он сделал?

— О, наш великий маг Востока успел нашкодить, — штабс-капитан понизил голос. — Как я и сказал, сперва организовал кружок «Эзотерическое общество» на Мойке. Собирал дам, показывал фокусы разные. Столы вертел, вызывал духов, предсказывал будущее. Деньги брал немалые. Но этого ему показалось мало. Он нашёл богатую вдову, Елизавету Андреевну Потапенко. Её муж, полковник, погиб на Кавказе. Осталась дурочка одна, с деньгами и без детей. Скучала, верила во всё необычное.

— И он её обобрал? — спросил Гришка.

— Если бы всё было так просто, меня бы по его следу не послали. Он убедил Елизавету Андреевну в том, что она реинкарнация египетской царицы, а он её жрец. Что она должна умереть, чтобы воссоединиться на полях Иару с мужем. И дал ей яд. Она выпила. Он забрал все драгоценности и попытался бежать.

— Полях Иару? — переспросил я.

— Что-то вроде Рая у египтян, — неожиданно объяснил Гришка.

— Да ты то это откуда знаешь⁈ — удивился я. Гордеев с довольной улыбкой развёл руками, а Алексей Алексеевич в голос рассмеялся.

— Я определённо по вам скучал, господа казаки.

Я вздохнул и потер пальцами виски.

— Ладно. Давайте к делу. И что, его поймали?

— Почти. В Москве, на вокзале, когда покупал билет до Варшавы. Деньги были при нём, вещи тоже. А в кармане флакончик с тем же ядом. Вот только на допрос приехал проводник поезда, уверенный в том, что его душа в кармане у великого мага. И что он обратится в волка, если сдаст его.

— Но вы ж его раскололи? — скорее предположил, чем спросил Гришка.

— Почти, — повторил Алексей Алексеевич. — Этот дурачок начал выть по звериному. Отправили в лечебницу.

— Самовнушение страшная вещь, — кивнул я. Гришка всё равно перекрестился. — И вы думаете, он здесь? На Камчатке?

— Есть сведения, что он уехал в Сибирь, потом в Охотск. А дальше только море. Но зимой море замёрзло, а пароходов нет. Значит, он либо в Петропавловске, либо в каком-нибудь стойбище, либо замёрз в тундре.

— Вам нужно знать точно, жив ли он, — понял я.

Штабс-капитан посмотрел на меня в упор.

— Если он жив, он где-то рядом. И он найдёт, чем заняться. Умеет втираться в доверие. Умеет играть на страхе. А на Камчатке сейчас много напуганных людей. Война, болезни, голод. Он может стать шаманом, целителем, пророком. И тогда мы получим не просто беглого авантюриста, а настоящего смутьяна, который тут совсем не ко двору. Сами понимаете, сколько проблем от такого в военное время.

— И вы хотите, чтобы мы его нашли? — спросил Гришка.

— Я хочу, чтобы вы узнали, не появлялся ли он у местных. У ительменов, у коряков. Белый человек, который выдает себя за шамана, который «колдует» и просит подношения. Ты, Жданов, для них свой. Ты с ними и воевал уже плечом к плечу, и ел с одного стола.

— Обычно с одного костра, — улыбнулся я.

— А если он у коряков? — спросил Гришка.

— Тогда надо съездить. Посмотреть. Без стрельбы, если получится. Я хочу взять его живым.

— А если он и впрямь маг? — усмехнулся Гришка. — Напустит порчу, заставит собак выть, барабаны бить. Мы ж такого насмотрелись уже…

— И всякий раз это были люди, — не слишком уверенно ответил я. Конечно, удаган и Хэнгэки и впрямь умели заглядывать в душу. Но я думаю, они просто были куда прозорливее, чем простые люди.

— Не бойся, Гордеев, — штабс-капитан налил себе ещё чаю. — Я в Петербурге таких «магов» перевидал. Все они или жулики, или душевнобольные. В худшем случае, и то, и другое сразу. Никакой магии нет. Есть ловкость рук, есть подслушанные разговоры, есть химические опыты. И главное человеческая глупость, которая всегда готова поверить в чудо, лишь бы человеку самому не пришлось за свои поступки отвечать.

Утро выдалось тихое. Звёзды ещё не погасли, когда восток уже затянуло бледной желтизной.

У ворот уже суетились Гришка и Кынэ. Хмурый Григорий проверял упряжь, всё дёргал ремни и оглядывал полозья. Кынэ стоял на лыжах, подбитых камусом, шкурой с оленьих голеней. Такой ворс позволял скользить вперёд, но не скатываться назад на подъёме.

От скуки Кынэ мерял шестом глубину снега. Я улыбнулся. Это хорошо, что казак сам вызвался проверять нарты, а не свалил всё на ительмена. Пусть учится.

— Собаки готовы? — спросил я, спускаясь.

— Готовы, — буркнул Гришка, не оборачиваясь. — Только их маловато.

— Четыре вытянут, — сказал Кынэ спокойно. — Я на лыжах впереди. Дорогу смотреть.

Из землянки вышла закутанная в шубу Умка, с большим мешком за спиной. Барс выскользнул следом, потянулся, зевнул и сел у моих нарт.

В этот момент со стороны казармы донесся скрип снега. Кто-то шёл быстрым, ровным шагом.

Я повернул голову. К нам приближался Иван Терентьев. Высокий казак, в ладно сидящем тулупе, с винтовкой за плечом. В одной руке он нёс котомку, в другой пару длинных лыж. Точно таких же, как у Кынэ.

— Слышал, вам нужны люди, — сказал он, останавливаясь. — Я здоров. Берёте?

Я посмотрел на него. Месяц назад он получил прикладом в голову, и я старался его беречь. Терентьев всегда был умным и хладнокровным, и я просил его о помощи только в критические моменты. Когда шпиона выслеживали, например.

— Ты недавно на ноги встал, — сказал я.

— Да какой там «недавно», Жданов! Месяц как. И я не на ноги встал, а на лыжи, — Иван негромко хохотнул от собственной шутки.

— Ну да, — Гришка окинул его взглядом, заметил что-то и показал пальцем. Я посмотрел в ту сторону и тоже увидел приготовленные нарты и собак. — А чего ж тогда спрашиваешь? Видно же, что давно собрался. Сидел бы уж в санях, ждал.

Терентьев усмехнулся, ничуть не смутившись:

— Порядок, Григорий. Казак без спроса не ходит. Спросил, вот теперь можно.

— С каких пор ты такой правильный?

— С тех пор, как понял, что без меня вы пропадёте.

Гришка хмыкнул, но возражать не стал.

Терентьев подошёл к моим нартам, достал из-за пазухи плоскую медную флягу. Открутил крышку, сделал глоток, крякнул, спрятал обратно.

— Для сугреву, — пояснил. — Завойко там ищет лазейку, чтобы вас повысить как-нибудь. Да только в обход атаманов не положено.

— Да он тут и так, считай урядник, — улыбнулся Гришка и похлопал меня по плечу. — Четыре человека и шесть собак в подчинении.

Я усмехнулся, но ничего не сказал. Барс, до этого лежавший неподвижно, вдруг поднял голову, потянул носом воздух и встал. Подошёл к Терентьеву, ткнулся мордой в ладонь. Ваня почесал тигра за ухом, не спеша, спокойно.

— Соскучился, полосатый? — сказал он негромко. — Ничего, погуляем.

Барс фыркнул, вильнул хвостом и отошёл, но недалеко. Молодой тигр устроился у его нарт.

— Привязался он к тебе, — заметил я.

— Так я ему на Амуре втихаря мяса подкидывал, — признался Терентьев. — Чтоб не сожрал, если ты сгинешь.

Умка подошла, молча кивнула Ване. Он кивнул в ответ. Значит про то, как там дела у Чуруны (жены Терентьева, оставшейся на Амуре) рассказала ещё когда я у коряков гостил.

— Выступаем, — сказал я, забираясь в нарты. — Кынэ, веди.

Ительмен оттолкнулся палкой, лыжи бесшумно заскользили по насту. Собаки уверенно пошли следом.

До гор мы добрались к полудню.

Сначала шли ровными пустошами. Здесь ещё ездили охотники, тропа была накатана, собаки бежали легко, нарты скользили без напряга. Я сидел в передних санях, Умка за спиной, Барс трусил рядом, высунув язык. Гришка и Терентьев ехали позади, переговаривались изредка, но ветер уносил их слова и я не слышал разговора.

Кынэ шёл на лыжах впереди. Он словно знал каждую кочку, каждый бугорок наперёд.

Потом пустоши кончились и начались сопки. Снег стал глубже, собаки пошли тяжелее, задышали чаще. Кынэ поднял руку. Колонна остановилась.

— Дальше так нельзя, — сказал он, подходя и опираясь на палку. — Собаки выбьются через час. Нужно идти змейкой, след в след.

— Как это? — спросил Гришка, слезая с нарт и разминая затёкшие ноги.

— Я пойду на лыжах, прокладывать тропу. Жданов за мной, на нартах. Потом Гордеев. Потом Терентьев. Умка в середине, с запасными мешками. Если кто провалится, кричите во всё горло, может услышим.

— Не пойдёт, — сказал я. — Чего это я в санях, а Умка пешком?

— Опять во мне сомневаешься? — усмехнулась анкальын. Я только покачал головой, посмотрел на девушку. Та улыбнулась, погладила меня рукой по плечу и не стала дальше спорить.

— Ладно, — махнул рукой Кынэ. — Бери у неё мешок и в середину.

— А почему я последний? — спросил Терентьев, спускаясь с нарт и проверяя крепления лыж.

— Ты самый тяжёлый, — спокойно ответил Кынэ.

Кынэ оттолкнулся палкой и пошёл вверх по склону, выбирая путь между каменными выступами и низкорослым кедровым стлаником.

Я вылез из саней, чмокнул Умку в щёку. Гриша картинно закатил глаза. Потом я схватил мешок и повесил себе на плечо.

Умка дернула поводья, крикнула собакам. Они рванули, увязли в рыхлом снегу по брюхо, но пошли след в след за лыжнёй.

— Девушка, не гони, — сказал Кынэ, не оборачиваясь. — Собаки не железные. Дай им дышать.

— Ты меня учить ещё будешь⁈ — рыкнула Умка. Кынэ промолчал.

Но Умка и впрямь осадила упряжку, перешла на шаг.

Склон становился круче. Снег под полозьями скрипел, но не звонко, как на морозе, а глухо, будто под ним пустота. Мне это не понравилось.

— Кынэ, — окликнул я.

Он остановился, обернулся. Следом остановилась Умка, а потом и Гордеев повернулся ко мне.

— Снег странный. Глухо идёт.

— Хорошо, что заметил, — кивнул ительмен. — Это значит, под ним лёд или камень. Плотный наст. Скользко будет. Девушка, смотри в оба.

Умка кивнула. Кынэ повернулся и пошёл дальше, чуть сместившись в сторону, где снег был белее и рыхлее.

Собаки выбивались из сил, дышали с надрывом. Умка слезла с нарт и пошла рядом, подталкивая полозья плечом. Гордеев сделал то же самое.

— Тяжело? — спросил он, глядя на неё.

— Нет, — ответила коротко.

Барс, до этого бежавший сбоку, вдруг рванул вперёд, обогнал Кынэ и скрылся за скальным выступом. Через минуту вернулся и, как ни в чем не бывало, снова занял свое место в колонне.

— Проверил? — спросил я.

Тигр чихнул и побежал дальше, только бросил на меня хитрый взгляд.

Кынэ остановился на небольшом ровном пятачке, подождал, пока подтянутся все.

— Хороший у тебя зверь, — сказал он, глядя на Барса. — Чует опасность раньше, чем я. И раньше, чем собаки.

— Знаю, — ответил я. — Что он нашел?

— Смотри, — Кынэ показал на склон слева. — Видишь, как снег лежит?

Я пригляделся. Снег там был не ровный, лежал крупными, застывшими волнами. Словно кто-то прошёлся гигантскими граблями и заморозил.

— Прошлой зимой здесь сошло, — пояснил ительмен. — Видишь, как переломало стланик? Вон те кусты, все ветки в одну сторону смотрят. Туда снег толкал.

Я посмотрел. Действительно, чахлые деревца кедрового стланика торчали из снега криво, все сучья были обломаны и смотрели вниз по склону.

— А вон там, — Кынэ показал выше, — новый карниз надуло.

Я поднял голову. Над нами, метрах в трёхстах, нависала белая шапка. Тяжёлая и рыхлая, с острым краем, как шляпка старого древесного гриба. Край карниза был ровный, чуть закрученный внутрь. Видно ветер постарался.

— Долго он продержится? — спросил Гришка, подходя ближе и тоже вглядываясь вверх.

— До первого громкого крика, — ответил Кынэ. — Или до весны. Никто не знает. Карниз, он как спящий зверь. Может проспать всю зиму, а может проснуться от твоего дыхания.

— Будем молчать, — улыбнулся я.

Мы двинулись дальше, обходя карниз по широкой дуге. Кынэ вёл нас по гребню, где снег был плотнее. Там идти было легче, но опасность была другая. Под плотным снегом могла быть трещина, и тогда полозья провалились бы мгновенно.

Кынэ каждые несколько шагов тыкал шестом. Шест у него был длинный, с кованым наконечником, чтобы пробивать корку.

— Слушайте, — сказал он, останавливаясь и поднимая шест. — Когда шест идёт глухо, там плотный слой. Когда звенит, лёд. Когда проваливается легко, совсем плохо, пустота. Если я пропаду, сами должны помнить.

— Типун тебе на язык, — шикнул Гриша. — Ты нас еще назад поведешь живым.

— Я на всякий случай, — слишком серьезно для такого молодого возраста ответил Кынэ.

Он ткнул шестом в снег в стороне от тропы. Шест ушёл по самую рукоять почти без звука.

— Вот. Это пустота. Трещина. Шириной в локоть, не больше. Но если нарта провалится, точно застрянет.

— А если человек провалится? — спросил Терентьев.

— Не хочу проверять.

Кынэ развернул лыжи и повёл нас дальше, чуть смещаясь в сторону от опасного места.

Солнце уже перевалило за полдень, но теплее не стало. Барс вдруг остановился, припал к снегу и низко, протяжно зарычал.

— Что он? — спросила Умка, положив руку на нож.

Я посмотрел туда, куда смотрел тигр. Ничего. Только снег и скалы вдали.

— Чует что-то, — сказал Кынэ. — Или кого-то.

— Медведь? — спросил Гришка, передёргивая затвор.

— Медведи спят, сейчас самый сон.

— Тогда что?

— Расщелина, — сказал Кынэ. — Большая. Он слышит пустоту под снегом. Звери слышат лучше нас.

Кынэ шагнул вперёд, ткнул шестом. Шест провалился по самую рукоять.

— Здесь, — сказал он. — Узкая, но длинная. Обойдём справа, по камням.

Он свернул с тропы и повёл нас по каменистому гребню, где снега было мало, зато торчали острые чёрные скалы. Собакам пришлось тяжелее, их лапы скользили по камням, полозья скрежетали.

— Терентьев, не отставай! — крикнул я, не поворачиваясь.

— Да здесь я, — ответил Ваня спокойно. — Провалиться не дадите.

Мы обошли расщелину и снова вышли на снег. Барс успокоился, перестал рычать, но уши держал торчком и всё время оглядывался.

— На сегодня хватит, — сказал Кынэ, когда солнце начало клониться к закату. — Здесь переночуем.

Он выбрал место за скальным выступом, с подветренной стороны, где ветер не доставал. Снег был неглубокий, а под ним ровная каменная плита.

Мы расчистили площадку, разбили лагерь. Я наломал кедрового стланика и мы развели костёр. Дым пошёл низкий, но огонь разгорелся быстро.

Потом я сложил на нарты мешки с провиантом, принялся готовить холодную толкушу. Кынэ сел в стороне. Терентьев у огня, протянув руки к пламени.

— Красиво здесь, — сказал он, глядя на первые звёзды.

— Ага, — согласился Гришка. — Только холодно.

— Я вот тоже думаю, мож в теплые края уже подать прошение? В Севастополе без нас скучно, — рассмеялся Иван.

— Я вообще не думал, что доживу до весны, — выдал внезапно Гордеев. Я отставил в сторону котелок с толкушей, посмотрел на друга. Умка тоже оторвалась от Барса.

— Доживёшь, — сказал Терентьев. — Я тебя лечить буду.

— Чем? Своей флягой?

— Ну фляга это вообще святое, ты не начинай мне тут.

Он достал флягу, отхлебнул, протянул Гришке. Гришка покачал головой.

— Чего загрустил казак? — спросила тогда Умка.

— Ничего я не загрустил, — Гриша явно пожалел уже, что брякнул лишнего. — Без дела просто маюсь.

— Он не без дела мается, — сообразил я. — Гриша, а давай мы у великого мага Востока спросим, где тебе жену искать?

— Я вот тебя зря ещё дома не прирезал, — буркнул Гордеев. Терентьев потрепал его по плечу, Умка только усмехнулась.

Барс лёг у моих ног, положил голову на лапы. Умка молча прижалась ко мне, не мешая готовить.

— Кынэ, — позвал я.

— Да?

— Ты много раз ходил в эти горы?

— Много, — ответил он, не поднимая головы от ножа. — С отцом, с братом. Один редко.

— И всегда возвращался?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Не всегда. Один раз возвращался без отца.

Повисла тишина. Только костёр потрескивал.

— Постой, — сказал я. — Я думал Шарах ваш с Тынэ отец.

— Он нас воспитал и научил всему. Но Шарах отец каждому.

— Прости.

— Не надо. Он умер не в горах. Он умер дома, от болезни. Но горы его забрали раньше, он там ноги отморозил, лёгкие продул. Так что горы убивают медленно, если не умеешь с ними жить.

— А ты умеешь?

— Учусь, — Кынэ наконец-то улыбнулся. — Каждый раз учусь. Вас бы научить.

Я оглядел общину. Тут было человек пятнадцать. Женщины в основном молодые, с потухшими глазами. Хотя, мельком я увидел одну старуху, но та быстро скрылась в шалаше. Подростки почти все худые и уставшие. Ни одного крепкого мужика. Здесь были лишь те, кого жизнь выбросила на обочину.

— А где остальные? — спросил я у Аркадия. — Где мужчины постарше? Где семьи?

— Не захотели идти, — ответил он. — Сказали, что мы дураки. Сказали, что Учитель обманщик. А нам всё равно терять.

— И вы не боитесь, что он вас обманет?

— А кто нас не обманывал? — усмехнулся Аркадий горько. — Чужие обманывали, свои обманывали, даже родня обманывала. А он… он хотя бы дал нам крышу над головой. Не сам, конечно, но советом помогал, говорил где лучше дома строить.

— Это по вашему дома? — буркнул Кынэ, обводя рукой шалаши.

— Духи не помогают тем, кто ропщет, — ответил Аркадий.

— Этому тебя научил шаман? — усмехнулся я. Но камчадал пропустил мою иронию мимо ушей. Только кивнул и сказал:

— Этому. Но не называй его «шаманом», он Учитель. Он говорит, что скоро придёт время, когда все народы объединятся, и мы будем первыми, кто встретит этот день.

— А чего он хочет от вас?

Аркадий пожал плечами.

— Чтобы верили и жили по-совести. И работали. Кто рыбу ловит, кто шкуры выделывает, кто за детьми смотрит.

— Вы ему молитесь? — спросил Григорий.

— Ему? — удивился Аркадий. — Зачем человеку молиться другому человеку. Он учит нас не молитве, а жизни.

Камчадал повёл нас к краю ложбины, где на камне была вырезана спираль, уходящая внутрь себя. Рядом лежали приношения: сушёная рыба, ржаной сухарь, кусок нерпичьего жира.

— Здесь мы говорим с духами, — сказал Аркадий. — Он научил. Надо смотреть на спираль и думать о хорошем. О том, что ты не одинок. Что кто-то тебя слышит.

— И вы слышите? — спросил Терентьев.

— Иногда. Не голос, а как будто… тепло. Будто мамка обнимает.

Ваня переглянулся со мной. Самовнушение. Люди, доведённые до отчаяния, готовы поверить во что угодно, лишь бы не чувствовать себя брошенными.

— А если он не вернётся? — спросил я. — Если мы его заберём. Что с вами будет?

Эльвель, стоявшая рядом, вдруг заплакала. Беззвучно, только слёзы покатились по бледным щекам.

— Не забирайте, — сказала она. — Он наше всё. Если вы его заберёте, мы… мы не знаем, куда нам идти. Нас же никто не ждет.

Я бросил долгий взгляд на ложбину, оглядел шалаши и собравшихся людей. Они не были злодеями или фанатиками из приключенческих фильмов. Не размахивали ножами, не требовали жертв. Это было всего лишь сборище жалких, замерзших, голодных люди, которые нашли себе кумира, потому что больше им не на кого было надеяться.

И никто кроме нас не знал, что этот кумир убийца и мошенник. Шарлатан, который дал им ровно столько, чтобы они не умерли, но и не ушли. Доил их как мог, забирал последнее, а взамен отдавал только красивые слова и лживые надежды. Я сжал кулаки, надеясь поскорее встретиться с великим магом Востока.

— Мы подождём, — сказал я. — До вечера. Обещаю, что мы никого не тронем.

— А если он не вернётся? — спросил с сомнением Гриша.

— Вернётся, — усмехнулся Терентьев. — Он же не дурак. Знает, что без паствы он никто. Да и не выживет он один в это время года.

Люди переглянулись. Кто-то вздохнул с облегчением, а кого-то наборот уязвили слова казака.

— Можете посидеть у костра, — сказала Эльвель, вытирая слёзы. — У нас мало еды, но мы поделимся.

— Спасибо, — ответил я. — Нет нужды, у нас своей еды хватит.

Мы сели на брёвна у костра. Люди постепенно разошлись по своим шалашам, но некоторые ещё околачивались рядом, да всё смотрели на нас и перешёптывались. Барс, которого Умка держала за ошейник, тихо рыкнул на одного из парней. Тот в ужасе отшатнулся и даже перекрестился.

— Тихо, — сказала Умка с улыбкой. Барс прижал уши, потёрся мордой о её ногу.

Кынэ присел на корточки, протянул руки к огню.

— Они не вернут его добром, — тихо сказал он. — Они будут его защищать, если увидят, что мы хотим увести твоего шамана.

— Знаю, — очень тихо, так, чтобы слышали только свои, тветил я. — Поэтому мы ждем, ведем цивилизованный диалог и делаем всё, чтобы нам не пришлось вырезать поселок с бабами и пацанами.

— А если не получится? — угрюмо спросил Гриша.

— Мы придумаем что-нибудь, обещаю.

Гришка замолчал, сжимая приклад ружья. Терентьев посмотрел на спираль, вырезанную на камне, и качал головой.

— Значит, умеет, подлец душу вынуть и положить обратно — сказал Ваня негромко. — Знает, как на ранку с гноем пальцем надавить.

Я промолчал.

Ждали мы долго. Солнце уже перевалило за середину неба и начало клониться к закату, когда за спиной раздался хруст снега. Я обернулся.

Из-за скального выступа, ведущего в глубь гор, вышел человек. Невысокий, сутуловатый, в длинном чёрном сюртуке, поверх которого накинута потёртая медвежья шуба. Явно местная, дарёная. На ногах у него были добротные унты из нерпичьей кожи. Шёл великий маг Востока неторопливо, опираясь на высокий посох из корявого кедрового стланика.

Когда он нас увидел, его бледное аристократическое лицо, обрамлённое жидкой русой бородкой, расплылось в приветливой улыбке. Вот только светлые, цепкие глаза смотрели внимательно и спокойно.

Он не спешил и не прятался. Тем более, не выхватывал оружие. Просто шёл к нам, как гость к хозяевам, с лёгкой полуулыбкой на тонких губах.

— Гости в моей скромной обители, — сказал он, остановившись в нескольких шагах от костра. Голос его не был громким, но при этом оставался очень звучным. — Какая неожиданная радость. И кто же вы, странники?

— Казаки из Петропавловска, — ответил я, не вставая. — А ты, полагаю, Пётр Иванович Семирадский?

Он слегка склонил голову, ничуть не изменившись в лице.

— Когда-то меня так звали. Но здесь, среди этих простых и чистых сердцем людей, я просто Учитель. Даже своё прошлое имя, великий маг Востока, я отбросил прочь, вместе с ненужной гордыней. — Он усмехнулся уголком губ.

Гришка медленно поднялся, положив руку на рукоять револьвера. Терентьев тоже встал, но оружия не касался. Менее страшным это его не делало. Я заглянул Семирадскому в глаза, мы несколько долгих секунд играли в гляделки. Наконец, я холодно сказал:

— Вы арестованы. По обвинению в убийстве.

Семирадский не вздрогнул и не побледнел. Даже взгляда не отвёл.

— Молодой человек, я понимаю ваш пыл. Но давайте не будем пугать этих бедных людей. — Он кивнул в сторону общины, которая замерла, наблюдая за происходящим. — Они и так натерпелись. Давайте поговорим спокойно. У вас есть какие-то документы? Предписание?

— Есть письмо генерала Завойко, — сказал я, доставая из-за пазухи сложенный лист.

— Прекрасно, — кивнул Семирадский. — Я с удовольствием ознакомлюсь. Но, может быть, сначала зайдём в тепло? Дорога была долгой, вы замёрзли и устали. Я, признаться, тоже продрог. Горы есть горы.

Он сделал шаг в сторону большой землянки под скалой, той, что с дверью из досок и дымоходом. Я заметил, что обитатели поселения начали выходить из своих жилищ на звук голоса Учителя. Это ещё сильнее осложняло ситуацию.

— Прошу ко мне. Я разделю с вами кров и пищу. Не как арестант с конвоирами, а как хозяин с гостями. У нас, кажется, есть о чём поговорить.

— Никуда мы с тобой не пойдём, — вмешался Гришка. — Ты арестован. Собирайся, поехали.

Семирадский удивлённо поднял бровь.

— Прямо сейчас? На морозе? Связанного меня повезёте через перевалы? — Он покачал головом. — Молодой человек, я не собираюсь бежать. Куда мне бежать? Кругом горы, тундра, чужие стойбища. Да и незачем мне бежать, я не совершал того, в чём меня обвиняют. Но если вы настаиваете на грубой силе… что ж.

Он слегка повернул голову в сторону общины.

— Люди мои, — сказал он негромко, но так, чтобы все слышали. — Не вмешивайтесь. Не надо крови. Пусть гости делают то, что считают нужным. Мы не враги им.

Ительмены и камчадалы, до этого стоявшие в стороне, вдруг зашевелились. Женщины поднялись с земли. Подростки и несколько молодых мужчин (слава Богу, что безоружные) шагнули вперёд.

Они молча встали полукругом за спиной Семирадского. Аркадий вышел в первый ряд. Эльвель с ребёнком на руках оказалась чуть поодаль, но тоже встала, прижав младенца к груди и глядя на нас с вызовом и отчаянием.

— Видите? — тихо сказал Семирадский. — Они не дадут меня в обиду. И не потому, что я их учу плохому. А потому, что я дал им то, чего у них никогда не было.

— Ты их обманываешь, — сказал я, глядя ему в глаза.

— Обманываю? — он усмехнулся. — Вы не хуже меня знаете, что голодный человек не слушает доводов разума. Он слушает того, кто даёт ему еду. Только став сытым, человек начинает думать. Я дал им не только еду. Я дал им веру в себя и, что куда важнее, друг в друга. Если это обман, то пускай. А что такого ценного дали вы, что они сбежали сюда?

Я промолчал. Гришка сжал револьвер, посмотрел на меня. Терентьев переглянулся с Кынэ. Умка придержала Барса за загривок, но тигр и без того казался странно спокойным и раслабленным.

— Жданов, — тихо сказал Терентьев, подходя ко мне вплотную. — Мы всё ещё можем прорваться. Это тяжело, я понимаю, но.

— Знаю, — ответил я так же тихо. — Но если мы устроим бойню здесь, Завойко нас не похвалит. Да я себя не прощу.

— И что ты предлагаешь? Уйти? Оставить его здесь?

— Нет. Но брать его силой, значит перестрелять пол-общины. Я придумаю что-нибудь, дай мне минуту.

Я посмотрел на Семирадского. Он стоял спокойно, сложив руки на посохе, и ждал. В глазах его не было и намёка на страх, только лёгкое любопытство, как у человека, который смотрит спектакль и заранее знает развязку.

— Ну что, господа казаки? — спросил он. — Идёмте ко мне? Поговорим. А завтра, пусть духи укажут нам путь. Может, передумаете. Может, я передумаю. Может, вместе найдём решение, как разумные люди.

— Мы не останемся у тебя в гостях, — сказал я твердо.

— Как хотите, — он пожал плечами. — Тогда, может, вы позволите мне остаться с моими людьми? А вы переночуете у костра. Утром продолжим разговор. Я никуда не уйду. Даю слово.

— Слово убийцы? — хмыкнул Гришка.

— На моих руках в разы меньше крови, чем на твоих, казак, но я никого не осуждаю, — спокойно ответил Семирадский. — Мы совершаем плохие поступки, чтобы защитить хороших людей.

— И кого ты защитил, отравив женщину в Петербурге? — спросил Гриша.

Семирадский не удостоил нас ответа. Он повернулся и пошёл к своей землянке. Изгои расступились, пропуская его, а потом сомкнулись снова, словно живая стена между нами и ним.

— Завтра, — бросил Семирадский через плечо. — Отдыхайте. Вы заслужили.

И скрылся в темноте дверного проёма.

Эльвель посмотрела на нас, помедлила, потом опустила глаза и пошла следом. Аркадий остался стоять, скрестив руки на груди.

— Не надо с ним ссориться, — сказал он негромко. — Он хороший человек. Если бы вы его узнали…

— Ох, поверь, мы его хорошенько узнаем, — злобно выдохнул Григорий. — Обязательно.

Аркадий печально кивнул, развернулся и тоже ушёл.

Мы остались у костра одни. Люди разошлись по шалашам, только изредка из-за шкур выглядывали настороженные лица. Гришка выругался сквозь зубы, сел на бревно, уронил голову в руки.

— Что теперь? — спросил он.

— Нужно, чтобы они сами перестали в него верить. Или чтобы он остался без их защиты. Выкрасть его тайно? Подкупить кого-то из них?

Кынэ, до этого молчавший, поднял голову.

— Я, кажется, знаю Эльвель, — сказал он. — Она не из нашего поселения, но мы встречались года три назад. Её муж был хорошим охотником. Слухи доходили, что ее выгнала родня… многие про это говорили. Всё дело в имени.

— Каком ещё имени?

— Ну, из сказки, — словно объясняя что-то известное каждое, произнёс Кынэ. — Про дочь шамана по имени Эльвель, которую злой колдун обратил в вулкан. Все решили, что родители виноваты в её судьбе, дав такое имя.

— Ладно, я понял. Ты думаешь, её можно переубедить?

— Не знаю. Но можно попробовать поговорить без шамана, наедине. Мы всё же оба ительмены.

— А Аркадий? — спросил Терентьев. — Этот парень явно пользуется уважением у тутошних, а сам заглядывает этому шаманчику в рот. С ним точно возникнут проблемы.

— Аркадий камчадал, — начал вслух рассуждать я. — Если он не прибился к русским, значит что-то серьёзное натворил. Или его племя как-то сильно пострадало от нас. Но Семирадский дал ему место. Аркадий будет биться до конца. Хотя даже у него есть слабость.

— Какая? — спросила Умка.

— Он верит, что Учитель бессмертен. Что пули его не берут, что духи защищают. Если показать, что это не так…

— Как? Выстрелить в него? — спросил Гришка.

— Нет, Боже, Гриша. Пальнем в него, придется и в местных стрелять. Но можно найти способ заставить его ошибиться, проявить страх. Тогда их вера может рухнуть.

Умка молча кивнула и придвинулась ближе к огню. Барс положил голову ей на колени. Кынэ смотрел на звёзды. Терентьев достал флягу, глотнул, протянул Гришке. Тот на этот раз взял, отхлебнул и вернул.

Мы просидели у костра до глубокой ночи. Семирадский ушёл в свою землянку, пожелав нам спокойной ночи. Община разбрелась по шалашам.

— Он такой спокойный, — сказал Гришка. — Аж зубы от злости сводит.

— Это его оружие, — ответил Терентьев. — Чем спокойнее он, тем больше люди ему верят.

— Нужно его проверить, — сказал я. — При всех. Пусть община увидит, что он не маг.

— Как? — спросил Кынэ.

— Есть старый способ, — ответил я. — У нас же осталась бумага. Один из нас напишет букву, передаст другому. Пусть великий маг Востока догадывается. Кынэ, ты по русски читать умеешь или только говоришь?

— Только говорю, грамоты не знаю, — признался ительмен.

— Вот и отлично, значит мимикой не выдашь.

— Чем?

— Не важно. Я напишу букву, сложу листочек и отдам Кынэ. Только я буду знать, что написано и во время проверки буду играть с Барсом. Чтобы наш «маг» не смог ничего прочитать по моему лицу.

— Такие могут всё понять, если ты просто плечами поведешь, — напрягся Терентьев.

— Я буду осторожен. Если он попадёт в цель, постараюсь держать лицо.

Семирадский вышел из землянки отдохнувшим и румянным, даже надел белоснежную чистую рубахку. Община уже собралась, чувствовалось, что Аркадий разбудил их пораньше. Все ждали представления.

— Доброе утро, — с улыбкой сказал Семирадский, оглядывая нас. — Выспались?

— Да, — ответил я. — Пётр Иванович, мы придумали испытание. Простое и честное.

— Какое же?

Я кивнул Кынэ. Тот достал из-за пазухи сложенный вдвое листочек. Покрутил его в воздухе, потом убрал обратно.

— Здесь внутри буква, всего одна. Кынэ не знает русской грамоты и не подскажет вам, что за буква, — сказал я. — Если вы нам её назовёте, мы признаём вашу силу.

Улыбка шарлатана стала только шире. Он смотрел на нас как на неразумных детей, которых ему было жалко. От этого ещё сильнее выбешивал, но я держал себя в руках. Подозвал к себе Барса, опустился рядом с ним на корточки, потрепал по загривку.

— Не буду, — сказал вдруг Семирадской.

— Почему? — спросил Гришка. — Боитесь?

— Не боюсь, молодой человек, — спокойно ответил Семирадский. — А потому что это бессмысленно. Духи не читают буквы. Буквы, это изобретение людей для людей. В мире духов нет плоскостей и нет чернил. Там только, звуки, запахи и прикосновения.

Он повернулся к общине и повысил голос:

— Прикосновения! Вы знаете, как наши предки передавали мысли? Не слепыми буквами, а узелковым письмом. Узел завязывали и смысл переходил от одного к другому. Духи чувствуют узел, его тепло, его тяжесть. Но буквы на бумаге полны лжи. Это мёртвый знак для мёртвого мира.

Аркадий закивал. Эльвель слушала, раскрыв рот.

— Вы хотите заставить меня читать мёртвые знаки, — продолжал Семирадский, глядя на меня. — Это не магия. Это гадание. Цыгане на ярмарках так развлекают публику. Я не цыган.

— А что вы предлагаете? — спросил Терентьев, скрестив руки на груди.

— Живой разговор, — ответил Семирадский. — Я сяду с вашим проводником лицом к лицу. Он будет думать о чём-то сокровенном.

— Вы просто будете подглядывать и угадывать, — сказал Гришка.

— Вы будете смотреть. В упор. И сами решите, угадал я или нет.

Община загудела. Аркадий выступил вперёд:

— Это честно! Пусть Учитель покажет свою силу!

— Учитель! Учитель! — подхватили несколько голосов.

Я посмотрел на Гришку, на Терентьева. Ситуация была патовая. Если мы откажемся, община решит, что мы струсили. Если согласимся, то придётся играть на его поле.

— Соглашайся, — тихо вздохнул я, глядя на Кынэ. — Другого выхода нет.

Кынэ побледнел, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Сядете лицом к лицу.

— Тогда начнём, — улыбнулся Семирадский и указал на бревно у костра. — Прошу.

Кынэ сел на бревно напротив Семирадского. Мы с Барсом остались чуть поодаль, но так, чтобы иметь хороший обзор и наблюдать за нашим проводником. Гришка встал за спиной у Кынэ и не отрывал глаз от шарлатана. Терентьев отошёл в сторону, наблюдать за общиной.

— Расслабься, мальчик, — сказал Семирадский. — Закрой глаза. Вспомни что-то важное. То, о чём ты никому не рассказывал.

Кынэ закрыл глаза. Лицо его вдруг сделалось напряжённым.

— Хорошо, — сказал он через минуту. — Я загадал.

— Открой глаза и смотри на меня, — сказал Семирадский. — Не отводи взгляда.

Кынэ послушался. Семирадский наклонил голову, чуть прищурился.

— Ты думаешь о человеке, — сказал он негромко. — О близком. О том, кого уже нет.

Кынэ не шелохнулся, но я заметил, как его зрачки чуть расширились.

— Не правда, — выдохнул он.

— Это был мужчина, — спокойно продолжал Семирадский. — Старше тебя. Ты уважал его. Может, боялся.

Кынэ молчал. Но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты винишь себя, — сказал Семирадский. — Думаешь, если бы ты поступил иначе, он был бы жив.

Кынэ вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я увидел. И, конечно же, куда более опытный в этом деле Семирадский просто обязан был распознать нужную ему реакцию.

— Он ушёл, — продолжал шарлатан. — Ушёл туда, откуда не возвращаются. И ты не попрощался. Это мучает тебя. Каждую ночь.

Кынэ побелел. Губы его задрожали.

— В горах? — сказал Семирадский, и стоило губам Кынэ лишь чуть разжаться, как вопрос превратился в утверждение. — Это случилось в горах. Снег… может трещина, или лавина. Нет, постой, духи говорят, что-то другое.

Сейчас Семирадский уже просто бомбардировал бедного мальчика предположениями и стоило тому хотя бы чуть выдать себя, останавливался на нём.

— Хватит, — твёрдо сказал я. Но шарлатан не обратил на меня внимание.

— Его дух шепчет мне, что гордится тобой, мальчик, — Семирадский наклонился ближе. — Что он всегда будет гордиться тобой и твоим братом.

Я бросил короткий взгляд на Кынэ. Лицо юноше было мокрым от слёз.

— Хватит! — я подскочил к Семирадскому.

— Откуда ты… откуда ты знаешь?

Семирадский развёл руками, в его глазах читалось вся доступная человеку забота и доброта. Я мало кого так сильно хотел ударить в своей жизни, как его. Даже в бою ярости и гнева было меньше. Но нельзя было поддаваться эмоциям, надо было работать над новым планом.

— Я же сказал, духи приходят ко мне, потому что я от них не отворачиваюсь.

Община замерла. Аркадий смотрел на Семирадского с благоговением. Эльвель прижала ребёнка к груди. Гришка шагнул к Кынэ, взял его за плечо.

Мы отошли в сторону, подальше от местных. Никто не пытался нас остановить. Проклятый шарлатан всё с таким же сочувствием и тоской смотрел на Кынэ, как будто бы это не он был виновен в его состоянии!

— Ты в порядке? — спросил Гришка.

— Я… — Кынэ вытер лицо рукавом. — Простите, простите меня. Надо было Дмитрию с ним говорить.

— Было поздно. Если с листочком уж тебя посадили, а то потом менять человека нельзя, — покачал головой Терентьев.

— Верно, — я кивнул. — Эту неудачу мы сгладим, а смену человека на ходу нам бы не простили.

— Откуда… откуда он знает про отца? Я никому не говорил.

— Ты не говорил, — ответил я, глядя на Семирадского. — Но он сказал не так много, как тебе кажется.

— Что? — Кынэ посмотрел на меня.

— Он сказал: «близкий человек, мужчина, старше тебя, ушёл в горах, ты винишь себя». Это подходит к любой трагедии. Начать с трагедии проще всего, каждый кого-то терял в жизни.

— Но он… я же сперва не про отца думал, — вдруг вздохнул Кынэ. — Я сказал «неправда», я думал о большой рыбе, что мы ловили с братом, когда я был совсем маленьким.

— Но он отвлёк тебя, потому что он настоящий шарлатан.

— Не понимаю, — Кынэ с непонятной надеждой посмотрел мне в глаза. — Он же всё равно сказал про отца. Про снег и про трещину. Как будто его дух пришел и нашептал.

— Он мог знать это от Эльвель, — почесал щетину Гриша. — Ты ж сам сказал, что вы как-то виделись.

Кынэ посмотрел на Эльвель. Девушка поймала его взгляд и неуверенно подошла к нам.

— Тебе нужна помощь? — спросила она у Кынэ.

— Ответь, — набравшись смелости, спросил ительмен. — Ты рассказывала про меня шаману?

— Я… — начала девушка. — Я не хотела. Он спросил, кто вы. Я сказала, что ты из нашего рода. Что твой отец погиб. Это всё. Я не знала, что он…

— Ну разве сама не понимаешь? — голос Кынэ дрогнул. — Ты рассказала ему про отца. Я же даже почти поверил, что его дух…

— Прости, — прошептала Эльвель. — Но я уверена, что дух твоего отца и впрямь пришел к Учителю, он же узнал от него детали.

Кынэ отвернулся, сел на снег и обхватив голову руками.

— Простите, — снова сказал он глухо. — Я подвёл. Я должен был молчать. Должен был держать лицо. А я…

— Ты живой человек, — сказал я, присаживаясь рядом. — Он профессионал. Он давит на больное. Ты ни в чем не виноват.

— Я должен был быть сильнее.

— Быть сильнее, значит признать ошибку и идти дальше, — сказал Терентьев. — Слабые позволяют ошибке себя подчинить и растоптать. Чем больше ты об этом думаешь, тем хуже.

Он протянул Кынэ руку. Тот помедлил, потом принял её и поднялся. В этот момент к нам и подошел Семирадский.

— Ну что, господа казаки? — спросил он. — Испытание пройдено. Надеюсь, теперь у вас не осталось сомнений.

— Не пройдено, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты использовал информацию, которую получил заранее от Эльвель. И холодное чтение. Никакой магии.

— Я даже не знаю, что такое «холодное чтение», казак, — усмехнулся он. А потом шагнул ко мне, так близко, чтобы услышать мог только я один и зашептал. — Но скажи, что плохого в том, что мальчик услышал, как его покойный отец им гордиться?

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — холодно отрезал я.

— Буду ждать, — ответил Семирадский. — А пока присаживайтесь к костру. Завтрак скоро.

Он поднялся и ушёл к своей землянке. Мы вернулись к костру. Гришка выругался. Терентьев сперва отпил из свеой фляги, потом закурил трубку. Молчавшая всё это время Умка прижалась ко мне. Мы провели целый день в поселении, ели свою пищу, угощади ею изгоев. Болтали с местными, медленно входя к ним в доверие. Говорить дурное про Учителя я своим товарищам запретил.

После обеда, подростки подходить к Барсу, и тот с удовольствием играл с ними. Если бы не присутствие запудрившего мозги людям Семирадского, можно было бы представить, что мы просто приехали на отдых.

К вечеру второго дня нашего пребывания в поселении изгоев у Эльвель заболел ребёнок. Мы сидели у костра, обсуждали, что делать дальше, когда из землянки донёсся надрывный, хриплый плач. Умка первая насторожилась, подняла голову.

— Ребёнок плохо дышит, — сказала она.

Эльвель выбежала из землянки, прижимая младенца к груди. Лицо её было белым, а глаза расширены от ужаса. Она подбежала к странному идолу, возле которого стоял и о чём-то размышлял наш «маг» и упала на колени перед Семирадским.

— Учитель, — закричала она. — Он горит! Он не дышит! Сделай что-нибудь!

Великий маг Востока посмотрел на ребёнка спокойно, даже отстранённо. Потом кивнул.

— Давай его сюда.

Он взял младенца на руки, приложил ладонь к лбу. Закрыл глаза. Зашептал что-то тихо и монотонно, на казавшемся изгоям магическом языке. На французском. Община замерла.

Я подошёл ближе и посмотрел на ребёнка. Личико красное, дыхание частое, поверхностное. Если у грудничка в таких условиях жар, он может и не выжить.

Семирадский шептал минуту, другую. Потом открыл глаза, покачал головой.

— Духи сердиты, — сказал он. — Они не слышат меня. Кто-то здесь принёс злую энергию.

Он обвёл взглядом общину, потом остановился на нас.

— Я надеялся, что мы сможем принять вас, друзья, — печально произнёс он. — Но, кажется, ваши души отравлены и эта отрава уже перекидывается на самым слабых и беззащитных.

— Что за чушь? — не выдержал Гришка. — Ребёнок заболел, потому что холодно, сыро, и кормят его непонятно чем!

— Молодой человек, — Семирадский посмотрел на него с лёгкой укоризной, — вы в праве мне не верить. Но я должен вылечить несчастного ребенка.

— Ты не лечишь, ты только болтаешь, — рыкнул Гриша. Я покачал головой, лишние эмоции нам бы сейчас не помогли.

— Ты говоришь на языке лжи, потому что тебя развратили злые духи, — спокойно ответил Семирадский. Потом оглядел свою паству. — Но поверьте мне, мои ученики, я знаю, что нужно духам. В этот раз, чтобы ослабить болезнь, мне нужна будет жертва.

Он передал ребёнка Эльвель. Бедная девушка дрожала и слёзы катились по щекам.

— Какая жертва? — спросил я.

— Духи пребывают в сильных зверях, — сказал Семирадский, глядя прямо на меня. — Конечно, никто не станет причинять таким зверям вред. Но через может пройти целебная сила, если я успею всё сделать правильно.

Я понял, куда он клонит.

— Ты про Барса.

— Да. Твой тигр сильный зверь. Половина его ходит по миру духов, половина остаётся в мире людей. Если ты отдашь его мне на день, я смогу провести через него силу. Ребёнок выживет.

Тут Барс отделился от нашей группы и пошёл к Семирадскому. Тот лишь улыбнулся. Мой тигр, всегда такой умный и спокойный, вдруг остановился перед шарлатаном. Великий маг Востока спокойно погладил его по голове. Умка с ужасом посмотрела на меня, я только сжал губы.

— Нет, — сказал я.

Семирадский вздохнул, развёл руками.

— Я ведь прошу не для себя, казак, я пытаюсь поскорее спасти ребёнка.

Эльвель зарыдала громче, прижимая к себе младенца.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Он же умрёт, я не переживу этого.

— Ты лжёшь, — сказал я Семирадскому. — Ты просто хочешь забрать Барса, чтобы ослабить нас. Если ты такой великий маг, зачем тебе мой тигр? Используй свою силу. Или у тебя её нет?

Семирадский улыбнулся, и я понял по выражению его лица, что он думает о чём-то. Такой умелый шарлатан как он должен быстро соображать и уметь делать лимонад, если жизнь приносит ему лимоны. Его лицо вдруг засияло.

— Ты прав, казак, но я хотел дать тебе шанс показать этим несчастным людям, что ты беспокоишься о них. Если это не так… что ж, духи примут мою жертву, — громко сказал он, чтобы слышали все. — Дайте мне несколько минут, ученики. Я должен подготовить жертву.

Семирадский направился к своей хижине. Готовить очередной фокус. Вот только от меня зависело слишком много, и какие-бы карты не сдала мне Судьба, я должен был их разыгрывать самым лучшим способом. Трагедия несчастной ительменки, это козырь, который могли разыграть оба игрока.

Я тут же ухватил Эльвель за локоть и зашептал ей на ухо:

— Ты должна пойти за ним, поверь мне. Ради твоего ребёнка.

— Что? Я не…

— Быстрее, ради Бога, не мешай ему, просто будь рядом. Ты даже не должна мне ни о чём говорить, просто смотри сама.

— Я не понимаю, если вы не хотите, чтобы я доносила…

— Хороший человек никогда не попросит другого запятнать свою совесть. Я просто прошу тебя быть рядом с Учителем.

Эльвель несколько секунд смотрела на меня, потом перевела взгляд на Кынэ. Личная трагедия и чувство вины перед соплеменником сделали её податливой. Но это ради её же блага. Кынэ закусил губу и тихо прошептал:

— Пожалуйста, я доверяю Дмитрию как своему отцу.

Эльвель кивнула и скрылась в жилище Семирадского. Мы переглянулись. Терентьев похлопал меня по плечу, а Умка сжала мою руку.

Через какое-то время великий маг Востока снова вышел к своей пастве. Он поднял над головой длинный посох из корявого кедрового стланика, с набалдашником из оленьего рога.

— Этот посох со мной много лет, вы все видели, как он мне дорог. Он впитал силу. Если я отдам его духам, они услышат меня.

Он подошёл к костру и община замерла.

— Смотрите, — сказал Семирадский громко. — Я жертвую своей силой. Ради этого ребёнка и ради вас всех.

Он размахнулся и бросил посох прямо в огонь. Секунду ничего не происходило. А потом пламя полыхнуло то ли белым, то ли жёлтым неестественным светом. Посох загорелся с шипением, разбрасывая искры. Следом повалил густой белый дым.

Община ахнула. Женщины упали на колени, Аркадий перекрестился. Эльвель, вышедшая следом из жилища Семирадского, только крепче прижала к себе плачущего от жара ребёнка и посмотрела на меня. Я улыбнулся девушке.

— Смотрите, — повторил Семирадский, когда пламя погасло. — Духи приняли жертву. Теперь ребёнок выздоровеет.

Он подошёл к Эльвель и положил руку ей на плечо.

— Верь. И всё будет хорошо.

По лицу девушки покатились слёзы. Она покачала головой, но ничего не сказала. Тогда Семирадский посмотрел на меня и усмехнулся. Качнул головой и вернулся к себе. Эльвель неуверенно подошла к нам.

— Ты был прав, — прошептала она. — Он натёр чем-то посох.

— Ты должна рассказать остальным! — выдохнул Гришка.

— Кажется, у меня есть план получше, — сказал я.

Настал мой черед действовать. Среди умкиных трав нашлись несколько полос высушенной ивовой коры, у общинников сыскали маленький березовый туесок с засахарившимся по стенкам медом. Я принялся готовить отвар.

Я развёл маленький костёр ближе к нашим нартам, поставил котелок, бросил кору, дождавшись нужного цвета, отколол и опустил в кипяток несколько крохотных кусочков меда, чтобы убрать горечь.

Глядя в костёр и дожидаясь появления пляшущей в огне удаган, я думал о том, как снять жар и восстановить хрупкое здоровье ребёнка. Когда видение наконец-то пришло ко мне, я почувствовал облегчение. Пусть я уже использовал свой дар для приготовления отваров, а не блюд, всё равно боялся, что не сработает.

Получившуюся жижу я процедил через чистую тряпицу и направился к Эльвель, которая смотрела на меня с тревожной надеждой.

— Это настоящее лекарство, — я попытался успокоить волнение женщины. — Но я усилил его как смог. Ребенок выздровеет, я обещаю.

— А если Учитель увидит? — вдруг спросила Эльвель. — Он же в свою правду перевернет, что помогла его жертва, а не твой отвар.

Я улыбнулся.

— Вот ты уже сама понимаешь, что он и тебя, и остальных дурит. Но это не важно, давай спасём ребёнка, а потом уже будем думать о твоём Учителе.

Эльвель медлила, потом взяла кружку с отваром. Дрожащими руками поднесла к губам младенца. Тот сначала плакал, но потом, почувствовав тёплую жидкость, стал пить.

— Молодец он, — сказал я. — Теперь неси в тепло, пусть спит. Завтра утром все увидим.

Я проходил мимо большого костра в центре поселения. Семирадский смотрел на меня из-за огня. Смотрел без злобы и очень внимательно. И ничего не говорил. Он все видел, а чего не видел, о том догадался. Но этот раунд был за мной.

Ночью я почти не спал, да и никто из наших не мог сомкнуть глаз дольше, чем на пару часов. Но когда поутру я заметил, как Эльвель выходила из землянки с ребёнком на руках, я понял, что отвар помог.

Я подошел ближе: младенец дышал ровно, щёки розовели, ребенок вертел головой и хватался за волосы матери.

— Ему лучше, — сказала Эльвель, поплотнее закутывая дитя. — Спасибо, казак.

— Не мне спасибо говори — ответил я, кивнув в сторону только что пришедшего Семирадского. — Ему.

Она глянула на меня с недоумением, потом поняла и опустила глаза.

Семирадский грел руки над огнем и негромко подзывал остальных жителей. Он ждал, пока соберутся все.

— Смотрите, — провозгласил он громко, обращаясь к общине. — Ребёнок здоров! Духи приняли мою жертву!

Община пришла в движение. Женщины одновременно подошли к Эльвель, смотрели на ребёнка и чуть ли не плакали от радости. Аркадий же встал перед Семирадским и до земли поклонился.

— Твоя сила велика, Учитель, — сказал он.

— Я всего лишь слуга, — с притворной скромностью ответил Семирадский. — Но я служу великим духам.

Гришка, издали наблюдавший такое идолопоклонство, сплюнул сквозь зубы.

— Он присвоил твою славу, — сказал он мне.

— Ага, — улыбнулся я. — И Эльвель это понимает. Более того, сам Семирадский это понимает.

Терентьев, всё утро провозившийся у наших упряжек, тихо сказал:

— Ты же не надеешься на то, что у такого негодяя вдруг проснётся совесть?

— Как бы она уже не проснулась, — я подмигнул казаку. — Просто ждите. Наслаждайтесь гостеприимством и отдыхайте.

Через пару часов, ко мне действительно подошёл Семирадский, как я и ожидал. Мы вдвоем отошли подальше ото всех, хотя и ловили на себе любопытные взгляды. Как изгоев, так и моих друзей. Великий маг Востока поглядел в сторону, а потом сказал:

— Спасибо, что спас малыша, казак.

— Если бы ты знал, что делать, ты бы тоже его спас, — ответил я.

— С чего ты так решил? Я же шарлатан и негодяй, наживающийся на чужом горе?

— Шарлатан, это точно. Но что-то не много ты нажил среди этих изгоев. Я сперва подумал, что ты так упиваешься властью, что даже вяленая рыба тебе деликатесом кажется. А потом ты сказал про отца Кынэ, про гордость и всё такое. И я стал наблюдать и думать.

— И что надумал?

— Как умерла Елизавета Андревна? Только будь честен, потому что если соврёшь, я тебе уже не смогу помочь.

— Ты знаешь, как умирают от яда? Особенно, если хотя бы чуть-чуть ошибиться в пропорциях? Грязно, с рвотой или ещё чем. Бывает ещё и долго. Лизонька… любила мужа больше всего на свете.

— Ты всё равно убийца? — вздохнул я. Часть меня ещё надеялась на то, что Семирадский вляпался в эту историю случайно. Но мужчина серьёзно кивнул.

— И сделал бы тоже самое, потому что она бы всё равно нашла способ. Я лишь убедился в том, что она ушла без мучений и с надеждой.

— Это не делает тебя меньшим чудовищем, — вздохнул я.

— И теперь у тебя есть свидетель, — с улыбкой ответил великий маг Востока. — Я сам виноват, что не сообразил. Эльвель у тебя на крючке, и если ты надавишь, она выдаст меня. Некоторые могут и поверить. А я не хочу, чтобы эти люди погибли, защищая меня.

— Необязательно доводить до боя. Сдайся и мы поедем вместе.

— У меня есть предложение. Вы признаете меня как шамана и я обещаю отправиться с вами. Скажем, что в Петропавловске нужна моя помощь. У этих людей останется надежда, а вы выполните приказ.

Я покачал головой. Соблазнительное предложение, но я не могу пойти на сделку с совестью.

— Твои люди должны знать правду.

— Правда в том, что мир очень поганое место, казак. Нет смысла торговаться, или я покидаю этих людей на своих условиях, или тебе придётся брать меня с боем. Сколько людей ты готов уложить, чтобы выполнить приказ из Петербурга?

— Ох, поверь мне, я ещё могу торговаться. У меня кое-что для тебя есть, — улыбнулся я.

— Удиви меня.

— Место для твоих людей. Меня послушают в Петропавловске, у этих изгоев будет крыша над головой, горячая еда и работа.

— Петропавловск разве не собираются атаковать? — рассмеялся Семирадский. — Ты не хочешь убивать этих людей своими руками, но хочешь отправить их под ядра? Здесь они в безопасности, казак.

— Они вымрут. Это не лучшее место для жизни, сам подумай. Я же вижу, что они для тебя не просто прислуга или паства. Если бы ты мог и впрямь творить чудеса, ты бы пытался их спасти. Но ты не умеешь ничего, кроме как обманывать других. И всё равно пытаешься использовать это умение на благо.

— Чего ты хочешь? — устало ответил Семирадский. — Чтобы я сказал им правду и мы поехали в город, который ждёт морская осада? В этом нет смысла.

— Посмотри на Эльвель и подумай ещё раз.

Семирадский закрыл глаза.

— Внутри тебя есть что-то благородное. Что-то, что заставило тебя осесть здесь. Что-то, что не позволило тебе приказать своим людям нас просто перерезать ночью, сказав, что мы одержимы злыми духами. Давай, черт тебя дери, у тебя есть шанс наконец-то поступить правильно.

— И что дальше?

— Я попрошу Алексея Алексеевича оставить тебя в Петропавловске. Ничего не обещаю, но лучше так. Зато я обещаю кров, пищу и работы твоим людям. Боже, Семирадский, ты же их не бросил до сих пор, хотя сколько раз мог сбежать. Для них будет лучше в Петропавловске.

Семирадский отвернулся.

— Знаешь, — глухо сказал он. — А эта идея с тем, что вы одержимы злыми духами, не так уж и плоха.

Я напрягся. В этот момент, к нам подошёл Барс. Он ткнулся лбом в ногу Семирадского, потом уселся рядом и зевнул. Я улыбнулся.

— Кстати, вот моя главная причина в тебя непутёвого поверить, — улыбнулся я.

— Чёрт с тобой, — вздохнул Семирадский. А потом пошёл к костру, собирать паству. — Надо было из Петропавловска в Америку плыть.

Я только рассмеялся.

Семирадский смотрел на свою паству всё так же спокойно, но теперь в его взгляде виделась и очень большая усталость. Какое-то время шарлатан собирался с мыслями и смотрел на общину. Переводил взгляд со старухи, на женщин и подростков, потом на Аркадия, который стоял, вцепившись пальцами в собственные локти. Наконец, Семирадский посмотрел на Эльвель и печально улыбнулся.

— Все правда, — сказал он. Голос его звучал как обычно, но тишина стояла такая, что слышно было лишь треск костра. — Я использовал химию и свое знание человеческой природы. Я не могу слышать духов, но я могу слышать вас.

Тишина затрещала по швам, словно старое одеяло. Эльвель тихо заплакала, слезы беззвучно катились по щекам. Старуха опустилась на снег прямо там, где стояла, и закрыла лицо руками. Подростки смотрели на Семирадского с таким выражением, будто у них отняли что-то очень важное.

Аркадий застыл как статуя. Только медленно и тяжело ходили желваки на его скулах. Потом он шагнул вперед, остановился в шаге от Семирадского. Посмотрел на него сверху вниз, Аркадий был выше, и сейчас это казалось символичным.

— Зачем? — свистящим и одновременно хриплым голосом, будто и не похожим на человеческий, спросил он.

— Чтобы вы не умерли, — ответил Семирадский. Он не отводил взгляда, смотрел Аркадию прямо в глаза. — Чтобы вы поверили, что можете справиться со всем. От вас отвернулись те, в ком вы нуждались больше всего. Оставили вас несчастными, больными и брошенными. Я дал вам все, что мог. Надежду.

— Ты нас обманывал! — Аркадий впервые за всё время, что я был с ним знаком, закричал. Крик его разнёсся по ложбине, ударился в скалы, вернулся эхом. Женщины вздрогнули, к плачущей Эльвель присоединились и другие.

— Я дал вам цель, — Семирадский не повышал голоса, говорил так же спокойно, даже тише. — Вы живы, вы не замёрзли, вы не голодаете и не скитаетесь в одиночестве. И у вас теперь есть семья.

— Семья? — подала голос зареванная Эльвель.

— Вы все, — Семирадский обвёл рукой собравшихся изгоев.

Аркадий занёс кулак. Я перехватил его руку. Юноша зло рванулся с неожиданной силой, но я держал его крепко.

— Не надо, — сказал я. — Ты должен думать не о своей обиде, а о своих людях. Они на тебя рассчитывают.

Аркадий стоял, почти не двигаясь, только плечи его вздрагивали. Потом он медленно повернулся, посмотрел на собравшихся вокруг него людей. Те и впрямь теперь глядели не на Семирадского, а на юношу.

— На этот раз Семирадский сказал правду. — попытался ободрить я парня. — Здесь вы смогли выжить.

— Что с нами будет? — спросила Эльвель. Голос её дрожал, но она старалась держаться.

— Вы можете пойти с нами в Петропавловск, — сказал я. — Первое время определим вас в казарму у причала. Город примет вас, даст работу и накормит. Женщины будут шить, чинить сети и готовить. Мужчины работать в порту, заготавливать дрова, ловить рыбу.

— А если не пойдём? — спросил один из подростков.

— Насильно вас не поведут, — ответил я, обращаясь к потерянным людям. — Но вас мало, до весны не дотяните.

Семирадский кивнул. Он и сам же это понимал, но, наверное, надеялся на какое-то чудо, раз до сих пор не бросил поселение изгоев.

Женщины переглянулись. Кто-то всхлипнул, кто-то отвернулся. Старуха запричитала громче, закачалась, как маятник. Тогда рядом с Аркадием встала Эльвель, прижимая к себе спящего ребёнка.

— Я иду с ними, — сказала она, и в голосе, горьком от сильных переживаний, почудилась мне железная решимость. — Это они вылечили моего сына. Казаки не врут.

Эльвель положила свободную руку на плечо Аркадия. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Иди с нами, — сказала она тихо. — Чудес не бывает. Великие духи не помогут. Пора верить только в себя.

Новый лидер общинников стоял и не двигался. Потом медленно кивнул.

— Иду. Но не потому, что эти позвали, — Он кивнул в нашу сторону. — Мне подачки и милости не нужны. Если у русских не будет работы, проживём как-нибудь без них. Мы и сами можем о себе позаботиться.

От меня не укрылось, как тепло посмотрел на него Семирадский и едва успел спрятать довольную улыбку.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя как тяжелый груз покидает мою душу. — Собирайтесь. Выходим с рассветом.

Я повернулся к костру, подбросил веток. Пламя взметнулось, осветило ложбину. Собравшиеся начали расходиться по шалашам, собирать узлы. Кто-то пошел кормить собак и те загремели цепями. Старуха поднялась со снега, опираясь на клюку, и медленно побрела к своему жилищу, бормоча что-то на ительменском.

Семирадский сидел на бревне, своим особым взглядом смотря в огонь. Я подошёл к нему.

— Признаться, часть меня не верила, что ты скажешь правду, — сказал я, внимательно глядя в глубоко посаженные глаза. — Люди, которые постоянно врут, обычно не могут остановиться и начинают врать себе во вред.

— И какой у тебя был план на случай, если я начну уверять их в том, что вы одержимы злыми духами?

— Эльвель украла для меня немного фосфора, — признался я.

— Что⁈

— Видишь ли, великий маг Востока, я же сам подсказал тебе идею с демонами. Это и был мой запасной план. Если бы ты уцепился за эту мысль, мы бы бросили фосфор в костёр, Барс бы начал страшно рычать, а моя жена запела бы на своём языке.

— Ительмены ещё помнят чукчей, — кивнул Семирадский. — Если бы вы начали ещё шипеть и сами признали, что демоны… да, вы бы их напугали. И смогли бы меня увезти, раз непогрешимый Учитель сказал, что вы страшные злые духи.

— Ну что, рад, что наконец-то поступил правильно? — улыбнулся я.

— Рад, что догадался, что у тебя есть козырь в рукаве, — с уважением посмотрел на меня Семирадский. — Но то, что ты сам мне подложил проигрышную карту. Казак, не думал заняться оккультизмом? С твоим пониманием людской природы.

Я покачал головой.

— Община всё слышала своими ушами, но вера не исчезнет в одночасье, — сказал я. — В глубине души, они все еще верят Учителю. И надеются, что это какой-то хитрый план.

— Ну и пусть верят, — Семирадский отвёл глаза. — Главное, что они поверили в себя.

На этот разговор затих. Несколько минут мы простояли у костра, и я всё думал о том, нет ли здесь какого-то коварного плана внутри плана. Семирадский разгадал, что у меня есть план Б, так может быть он готовит какую-то пакость по дороге в Петропавловск? А может быть и в самом городе. Я уже поднимался вести его к собачьей упряжке, но Семирадский внезапно сказал:

— У тебя вид человека, который только что принял важное решение и теперь сомневается, правильно ли он поступил.

— Я не сомневаюсь.

— Вижу, что сомневаешься. У тебя складочка над левой бровью появляется, когда о плохом думаешь. Не хмуришься, но вот совсем чуть-чуть…

Я невольно коснулся брови.

— Вот видишь. Люди передо мной, как открытая книга, — улыбнулся Семирадский.

— Умение полезное, — согласился я. — В Петропавловске бы пригодилось, конечно.

— Ты всё ещё думаешь, что меня не посадят?

— Есть один штабс-капитан, который за тобой на край света приехал. Будешь ли жить и как жить, уже ему решать.

— А сам ты что думаешь?

— Я думаю, что ты убийца, — сказал я.

— Я помог умереть женщине, которая сама просила об этом.

— Иди к чёрту, — сказал я без злобы. — Прям в котелок.

— Можно сказать, что я там бывал, — он посмотрел вдаль, словно вспомнил что-то. — Ничего интересного. В Петербурге пострашнее бывает.

Я подвёл его к нашим нартам и усадил. Рядом положил мешок с припасами. Барс сидел рядом и чего-то ждал. Увидел Семирадского, тигр очень неожиданно лизнул того в щеку. Семирадский улыбнулся тепло и грустно.

— Зверь меня любит, — сказал он.

— Поэтому ты и не связанный, — усмехнулся я.

Перед дверьми управы горел фонарь. Часовой, молодой парень с обмороженными щеками, узнал меня и козырнул. Я прошёл дальше, не совсем понимая уже своё положение в местной иерархии. Меня всё ещё не могли официально повысить, минуя атамана, но относились уже как к офицеру.

Штабс-капитан сидел за столом, при свете свечи. Перед ним лежала карта, а в неё было воткнуто несколько флажков, чёрных и красных, совсем как в кино. Он поднял голову, кивнул мне, не здороваясь. Затем положил перед собой лист плотной бумаги. Я разглядел взломанную сургучную печать, догадался.

— Чаю нам налей, Жданов, — сказал он задумчиво. — Разговор серьезный.

Он кивнул на котелок на печи. Я налил по кружке для нас обоих, сел напротив.

— Ты спросил, зачем я на Камчатке, — сказал штабс-капитан. — Я ответил, что у меня особое поручение. Но дело не только в Семирадском.

Он пододвинул ко мне лист.

«Алексею Алексеевичу Шаповалову. Предписываю вам прибыть в Петропавловский порт для оценки его обороноспособности и снабжения. В случае невозможности длительной обороны — ходатайствовать перед командованием об эвакуации гарнизона и флота в устье Амура.».

— Обычно, в таких письмах, упоминают звание, — сказал я. — Вы вообще штабс-капитан?

— Для тебя да.

— Откуда у вас такие полномочия вообще? Решение о…

Алексей Алексеевич приложил палец к губам.

— Решения о таких вещах принимают в Петербурге, — шепотом продолжил я.

Алексей Алексеевич отхлебнул чаю и улыбнулся. Я поскреб щетину, тоже сделал глоток.

— Откуда вообще у вас такие полномочия, кто вы такой? — спросил я.

— Жданов, — вздохнул Алексей Алексеевич. — У тебя есть повод мне не доверять?

— Никак нет, ваше благородие.

— Тогда слушай. Я приехал оценить состояние города.

— И какова ваша оценка?

Штабс-капитан помолчал, постучал пальцами по столу.

— Снабжение, ты и сам знаешь, просто ужасное. Дорог нет, зимой только на собаках, летом морем, но союзный флот попытается блокировать все поставки. Провианта в обрез, хорошо, что регулярно отбиваем трофейное оружие и пули. Людей мало. Если бы тебя не поставили организовать припасы и готовку, до весны могли бы и не дотянуть.

— А обороноспособность?

— Батареи дрянные, орудия старые, но люди готовы драться.

— Значит, будем драться, — сказал я.

— Не так быстро, — он поднял руку. — В Петербурге понимают, что если мы потеряем корабли, Амур останется без защиты. А корабли мы можем увести, в отличие от города.

— А людей? — спросил я. — Алексей Алексеевич, вы бы меня не позвали, если бы уже приняли решение.

— Ты хочешь, чтобы я доложил: «Город можно оборонять»? Хотя сам знаешь, что шансов мало?

— Я знаю, что мы уже один раз отстояли Петропавловск, а самое главное, пережили зиму. И отстоим снова.

— В прошлый раз у врага было шесть кораблей. В этот раз может быть больше.

— И что? — я не отводил взгляда. — Мы укрепили батареи, поставили под ружьё местных, регулярно их муштруем. Федя скоро привезёт ещё коряков, у нас хватит и живой силы и огневой мощи для штурма. И припасов хватит для осады, вы же сами хвалили, как я всё организовал.

Штабс-капитан усмехнулся, покачал головой.

— Ладно. Допустим, я поверю. Что ты предлагаешь?

— Вы поедете в Петербург. Лично доложите перед кем бы вы не отчитывались, мне даже думать об этом страшно, что город можно и нужно оборонять. Может быть даже о подкреплении удастся попросить.

— Подкрепление нужно в Крыму.

— Тогда будем держаться своими силами.

Штабс-капитан взял новый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Буду писать в Петербург, — сказал он. — Завтра же отправлю депешу с оказией. А послезавтра я сам выезжаю.

— Туда же?

— Да. Через Охотск, Иркутск, Москву. Дорога дальняя, но к лету надо успеть. Город остаётся под командованием Завойко. Ты будешь ему помогать, если так уверен в том, что вы сможете отстоять Петропавловск.

— А Семирадский?

Штабс-капитан расплылся в довольной улыбке.

— А Семирадский остаётся с тобой, как мы и договаривались.

— Со мной? — я удивился. — Но я думал вы останетесь в Петропавловске.

— Ещё чего. Нет, Жданов, ты за ним присмотришь во время осады, найдешь ему дело. И вот если он хорошо себя проявит, у нашего великого мага появится шанс начать новую жизнь.

— Вы его завербуете?

Алексей Алексеевич пожал плечами.

— Ладно, — сказал я. — Пусть остаётся.

— Береги себя, — сказал он. — И город береги. Община этих изгоев тоже на тебе.

— Да я уж понимаю.

Алексей Алексеевич поднялся из-за стола, я тоже встал с лавки. Штабс-капитан сердечно меня обнял, похлопал по плечу.

— Я верю в тебя Жданов.

— Однажды вам придётся объяснить, кто вы такой и в каком звании на самом деле.

— Не придётся, — он улыбнулся. — Иначе у тебя будут серьезные неприятности.--

Коряки начали вытаскивать штыки и насаживать их на стволы английских ружей. За моей спиной что-то лязгало. Рядом уже бежали, держа штуцеры в руках, Гришка, Терентьев да остальные амурские казаки. Аркадий появился в локте от меня, уверенный и собранный. Ительмены достали ножи и копья, а кто-то из них натянули луки. Ими руководил Тынэ, а вот его младшего брата нигде не было видно.

В воздух тут же поднялась чёрная туча из стрел и рухнула шагах в трёхста перед нами. Несколько десантников, не ожидавших такого приёма, упало. Остальные только припустились шибче.

У нас была только короткая пауза, чтобы остановиться и выстрелить, а потом забросить ружья на плечи и понестись в рукопашную. От залпа амурцев упала ещё одна шеренга врага, а потом время словно замедлилось.

Я обогнал Гаврилу Семёновича и первым бросился вперед, сшибая одного британца плечом и рубя второго шашкой. Барс вылетел из-за камня, прыгнул, сбил с ног французского зуава, вцепился ему в горло. Зуав захрипел и замолк.

Передо мной оказались сразу двое, матрос с тесаком и солдат со штыком. Я отбил удар штыка, крутанулся, рубанул шашкой по руке матроса. Тот взвыл и выронил оружие. Солдат снова ткнул штыком, но я ушел в сторону и разрубил череп бедолаги надвое. Развернулся, чтобы покончить со вторым врагом, но матроса уже добил Гришка.

Рядом рубился Гаврила Семенович. Он размашисто работал шашкой, оставляя за собой широкую кровавую просеку. Три британца бросились на него одновременно. Он увернулся, полоснул одного по шее, другого по ключице, третьему снес пол-лица.

— Держись, казаки! — заорал урядник. — За нами Россия!

Крики смешались с лязгом металла. Я рубил шашкой, отбивался и бил снова. Не считал убитых, но видел, как редеют вражеские цепи. Ительмены луки выкашивали офицеров с какой-то снайперской точностью, правда я не уверен, что сражавшиеся со мной люди уже знали слово «снайпер». Коряки методично обрабатывали всё подступающие новые баркасы. Камчадалы рубились тесаками, не уступая казакам.

Терентьев не стал вынимать шашку и бился в штыковой сразу с двумя французскими зуавами. Его штык лязгал по их штыкам, временами высекая искры. Один из зуавов упал, сраженный ительменской стрелой. Второй замешкался и Терентьев всадил острие ему в грудь по самую мушку.

Аркадий и Гришка дрались спина к спине. Аркадий, хоть и камчадал, но дрался лихо, рубил размашисто и без промаха. Гришка прикрывал его с фланга, отбивая удары, которые тот не замечал. Я сразу понял, что Гордеев чувствует какую-то ответственность за юношу. Наверное, если бы Гришки не было рядом, Аркадию пришлось бы куда хуже. Я пробился к ним, встал рядом. Втроем стало легче.

Враги начали отступать. Передние ряды, те, кто еще мог держать оружие, сохраняя хладнокровие и строй, медленно шли к берегу. Задние ряды остановились, зажатые между отступающими и офицерами, посылающими солдат вперед.

Казаки и союзники вдавились в неприятелей, рубя и коля без пощады. Красные и синие мундиры падали рядами. Кровь текла по камням, смешиваясь с песком и пороховой гарью.

Я выдохся, но не останавливался. Шашка стала тяжелой, рука болела, но я работал ею как на разделке, с размаху дробя черепа и разрубая ключицы. Барс метался рядом, готовый броситься на любого, кто приблизится.

— Врежь им, ребята! — заорал Аркадий, вырываясь вперед. Его тесак опускался на британских матросов, как кузнечный молот. Одного он разрубил от плеча до пояса, другого сбил с ног, но этот…

чересчур уж молодой юноша оторвался от нас с Гришей!

Я чертыхнулся, посмотрел на товарища. Тот сжал губы, качнул головой. Если выживет, будет наукой, конечно. Но я не хотел, чтобы юноша получил такой урок, и чтобы его первый бой стал последним.

Прорвался вперёд, уложил пару французов шашкой, добрался до Аркадия.

— Не отрывайся от своих, умник! — выпалил я.

Аркадий глянул на меня, пропустил выпад штыком. Лезвие прорезало ему предплечье, юноша дёрнулся. Я вонзил шашку в лицо англичанина, вставая между врагами и Аркадием.

— Живой? — только и спросил я.

— Угу, — буркнул камчадал и перехватил тесак левой рукой. Не зажимая раны, он всё равно продолжал рубить противников.

Но, к счастью, догадался отступить вместе со мной к Грише и остальным. Впрочем, прямо сейчас это уже значения не имело. Первая волна десанта дрогнула.

Британцы прекратили отступать и просто побежали, откидывая ружья и побросав ранцы. Люди в синих и красных мундирах покатились вниз к берегу, под защиту баркасов и корабельных пушек. Те, впрочем, были слишком заняты нашими батареями и «Авророй».

Ительмены всё равно вырвались вперёд, догнали отставшую кучку солдат, не щадя добили копьями и столкнули с высокой скалы. Вода у берега покраснела, а прибрежный туман стал розовым.

Мы остановились недалеко от подножья сопки. Внизу лежали тела в синих и красных мундирах. Наших полегло совсем немного, четверо ительменов, двое коряков да один камчадал. Еще несколько были ранены, но живы.

— Отходим, — скомандовал урядник.

— Гаврила Семёнович, не говорите только, что это была разведка, — устало улыбнулся я.

— Да нет, это был настоящий десант, просто наглый, — ответил тот.

— Вот только зубы они обломали, и сейчас будут действовать умнее, — вздохнул Терентьев.

Как и предсказывал Ваня, спустя час, англичане и французы вдруг вспомнили, что были профессионалами. Сперва они организовали нормальное, человеческое отступление. Всё это время не стихал шум орудий, но и вражеские корабли и немногочисленные наши, старались бить осторожно и не подставляться.

Затем союзный флот решил сменить тактику. Во второй раз, враги не стали переть в лоб под огонь батарей. Они попытались подавить нашу сопку плотным артиллерийским огнем с фрегатов, а затем высадить десант в «мертвой зоне», куда наши пушки достать не могли.

Вот только нам это дало достаточно времени, чтобы перегруппироваться, отправить тяжело ранненых в госпиталь, а остальных быстро перевязать. Но что важнее всего, я успел сварить свой горячо любимый и не раз уже пригождавшийся мне гуранский чай. Крепкий забайкальский чай с молоком, солью и яйцом.

В условиях боя, именно этот рецепт был полезнее всего, ведь он позволял человеку оставаться в сознании несмотря на раны. Конечно, когда его действие заканчивалось, чуда не случалось и смертельно раненный человек отправился бы на встречу с Господом. Но это было лучше чем ничего.

Как раз, когда я напоил всех амурцев и нескольких особенно смелых ительменов и камчадалов, пушки союзного флота решили взяться за нашу сопку особенно плотно.

— Хитрые твари, — прохрипел Гаврила Семёнович. — Бьют по гребню, чтоб мы головы не подняли. Эй, а этого кто выпустил?

Я проследил за взглядом урядника. Великий маг Востока полз вдоль каменистой гряды, почти не поднимаясь над землей. Завидев нас, он указал пальцем на позиции баркасов.

— Батарея Максутова их не видит! — крикнул он, перекрывая гул разрывов. — Они нашли слепое пятно и заходят с востока, вдоль скального отрога! Если они закрепятся там, ваша сопка будет простреливаться насквозь!

— Ты как тут оказался? — изумился я.

— Я его послал к батарее, — вдруг сказал Аркадий. — Не сидеть же ему с бабами!

— Гордеев, Терентьев, с людьми на карниз! — скомандовал Гаврила Семёнович. — Юродивый дело говорит!

Они рванули, пригибаясь к земле. В этот момент небо над нами раскололось, когда французские пароходы начали утюжить сопку разрывными снарядами. Это был ад. Воздух стал плотным от дыма, осколков и каменной крошки.

— Смотри, казак! — появившийся из ниоткуда ительмен Тынэ потрогал меня за плечо.

Он указывал на баркас, который почти дошел до берега в самой «слепой» зоне. Англичане начали выпрыгивать в воду. Вода была ледяной, но они шли стеной, держа ружья над головой.

— Они не знают про осыпь, — сказал ительмен с улыбкой. — Если мы спустим на них пару пудов камней.

— У нас нет времени долбить породу!

— Я не предлагал долбить! Там подмоет нижний слой, и все потечет!

Я понял его идею. Если вбить рычаги в основание гряды, можно устроить обвал. Примерно также коряки расправились с карательной группой британцев. Всё-таки местные, вне зависимости от племени, хорошо знали родные места и могли использовать их как оружие.

— Кто из вас с копьями покрепче? Тынэ, возьми ребят и расшатайте гряду. Мы вас прикроем.

Ительмены отправились выполнять приказ. Для этого многим пришлось показать головы из-за камней, и британцы с французами сразу же открыли огонь. Амурцы поднялись чуть выше и принялись подавлять находившегося на побережье врага. Пару минут мы просто мешали друг другу вести прицельный огонь.

А затем раздался оглушительный треск. Вся восточная часть склона, усыпанная валунами размером с бочку, пришла в движение. Поток камней и грунта обрушился прямо на высаживающийся десант. Англичане, только-только нашедшие опору в гальке, во второй раз за день были сметены. Баркасы разбивало, как скорлупки, солдаты кувыркались в ледяной воде, тонули, погребенные под собственным снаряжением.

— Красиво, — выдохнул Семирадский, вытирая кровь с разбитого о камень лба.

— Не расслабляться! — рявкнул Гаврила Семёнович. — Их ещё до чёрта и они так просто не отступят!

На берегу творилась неразбериха, но флот врага среагировал мгновенно. Они перенесли огонь с сопки прямо в точку обвала, пытаясь расчистить путь своим.

— Они бьют по своим, лишь бы открыть проход! — крикнул Гаврила Семёнович. — Вот так англичане «ценят» солдат!

Я увидел Максутова. Отсюда его батарея казалась игрушечной, но я видел, как лейтенант, опираясь на один костыль, лично наводил орудие. Он дождался, пока вражеский фрегат развернется бортом, готовя залп по нашему склону, и скомандовал огонь.

Наш снаряд попал аккурат в корму фрегата. Тот дернулся, крен стал расти.

— Попал! — в восторге заорал Аркадий, чуть не выскочивший в полный рост под пули.

— Держим линию! — рыкнул урядник.

А я перехватил шашку, проверяя, легко ли она выходит из ножен. Баркасы теперь подошли организованно, точно определив точку, где их могла обстреливать только наша пехота, без поддержки Максутова. Гаврила Семёнович закусил рыжий ус.

Я прекрасно понимал, о чём он думает. Можно снова попытаться столкнуть врага прямо в воду, вот только делать это мы будем бесконечно. У британцев людей больше, и, что страшнее всего, своих они не жалеют.

— Пусть выйдут на берег, — скомандовал он, наконец.

Еще несколько минут мы спокойно наблюдали, готовые к новому раунду. Когда ряды врага сформировались, по команде урядника, мы снова открыли огонь. Уж не знаю, сколько человек мы положили, но казалось, за каждым мёртвецом встают двое новых.

Тогда противник пошёл на штыковой прорыв. Снизу, из тумана и порохового дыма, как из преисподней, начали появляться первые синие и красные мундиры. Они лезли вверх, цепляясь за выступы, не обращая внимания на потери.

— Слушай, казак, — Семирадский заговорил с каким-то странным весельем в голосе. — Сейчас они накроют левый фланг. Если пропустим, то нам конец. Я пойду к карнизу, у меня появилась одна идейка.

— Ты предашь нас, — грубо ответил Аркадий.

— Хотел бы предать, уже был на британском фрегате, — невозмутимо пожал плечами шарлатан. — Давай, казак, я под твоим присмотром, отпусти на карниз поколдовать.

— Умрешь там, домой не приходи, — наконец сказал я.

Семирадский улыбнулся, погладил неизвестно откуда взявшуюся поясную сумку.

— Ты кого обнести успел?

— Твой штабс-капитан решил мне мои пожитки отдать перед отъездом, — улыбнулся Семирадский и пополз к карнизу.

Враг был уже в пятидесяти шагах. Я поднял ружье. Стук сердец заглушал даже канонаду кораблей. Мы стояли на самом краю. И в этот момент я понял: тактика тактикой, но сейчас начнется именно то, ради чего мы сюда пришли.

Англичане и французы двинулись в новую в атаку плотной, широкой линией. Их офицеры выли от ярости, заставляя солдат идти прямо на наши стволы.

— Не стрелять до команды! — прохрипел Гаврила Семёнович.

Мы лежали, вжавшись в камни. Я уже видел лица первого ряда противника: розовые, обветренные, с расширенными от страха и адреналина зрачками. Они не знали, куда яростнее смотреть, на нас или на падающие сверху снаряды своих же кораблей.

— Сейчас! — урядник вскочил первым.

Мы ударили в упор. Залп был таким плотным, что передний ряд врага просто сдуло, как сухую листву. Солдаты падали, сцепляясь друг с другом, кричали, пытаясь перезарядиться, но тут на них обрушились мы.

Барс сорвался с места опередив и меня и Гаврилу Семёновича. Его рык перекрыл даже отдаленный гул пушек, это был звук, от которого человек инстинктивно цепенеет. Тигр врезался в самую гущу нападавших, сбивая людей с ног мощными ударами лап.

Я побежал следом, чувствуя, как в руках оживает шашка. Первый встречный в синем мундире замахнулся штыком, я привычно уже отвёл его клинок в сторону и коротко рубанул по шее. Он осел, хватаясь за горло.

Второй, третий… Вокруг нас образовалась кровавая купель.

Вдруг боковым зрением я увидел, как слева, со стороны карниза, где был Семирадский, раздался истошный вопль. Только не ужаса, это было что-то… неправильное и страшно знакомое. Идиот размахивал руками и надрывным, хорошо поставленным голосом, распевал что-то на латыни. Хотя и эта латынь казалась какой-то странной, неправильной. Но я не знал языка и скорее угадывал.

Семирадский стоял там, в самой узкой расщелине, как будто не боялся пуль. Англичане, которые перли на левый фланг, вдруг сбивались с шага, спотыкались, били наотмашь по пустоте, как будто перед ними была невидимая стена.

— Что он делает? — спросил Гаврила Семёнович, пробиваясь ко мне через толпу врагов.

— Работает! — рявкнул я. — Не смотри, бей!

Урядник был весь в крови, с рассеченным лбом, но шашка его работала как безупречный механизм.

— Жданов! Они перегруппировываются! Сейчас ударят резервом! — он указал на баркас, который только что причалил к берегу. Там сидели британские морские пехотинцы, элита эскадры.

Они шли молча, не стреляя. Тяжелые, приземистые, они явно были подготовлены к рукопашной лучше прочих. На их фоне наши уставшие, запыленные воины смотрелись проигрышно.

— Аркадий! Ительмены! — я переключился на своих. — В центр! Не дайте соединиться!

Мы захлебывались. Каждый шаг давался с трудом. Земля под ногами превратилась в скользкое месиво из камней, глины и крови.

Слева двое ительменов копьями сдерживали трех британцев. Один из местных получил штыком в плечо, но не упал, перехватил копье другой рукой и продолжил бить. Я прорубился к ним, размахнулся и ударил рукоятью шашки, один из врагов упал с раскроенным черепом. Второй отшатнулся и тут же оказался нанизанным на копье ительмена.

— Держим строй! — орал Гаврила Семенович. — Не рассыпаться! Держись, братцы!

Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, а мы не имели права отступать. Британцы наседали, давили массой. Я видел, как упал один из камчадалов, штык попал ему в грудь. Рядом кто-то закричал по-ительменски, потом затих.

И тут внизу, от южного склона, раздался дробный топот сотен ног вперемешку с лаем собак и гортанными криками на корякском, а может на другом, незнакомом мне языке.

Из тумана вылетели десятки фигур в меховых кухлянках с гарпунами и отличными английскими ружьями. Впереди, размахивая шашкой, несся кряжистый Федор. Он как будто не устал с долгой дороги, а только сильнее раззадорился. Оружие его с хрустом опускалось на британские головы, отбрасывая штыки и снося черепа.

Коряки ударили во фланг. Выстрелили разом и откинули ружья за спины. Им некогда было перезаряжаться. Они рубились копьями, кололи гарпунами, били топорами. Британцы, уже было готовые растоптать измотанного врага, совсем не ожидали внезапной мощной атаки. Красные мундиры замешкались, их строй посыпался.

Теперь численное преимущество было за нами. И мы, ни слова ни говоря друг другу, контратаковали. Коряки теснили врагов, казаки рубили отступающих, ительмены стреляли в бегущих. Британцы и французы начали отступать к берегу. Теперь это был настоящий, полный разгром английского десанта.

Я остановился, когда рядом со мной не осталось ни одного живого противника, на расстоянии добрых пяти шагов. Внизу, у воды, сотни людей в синих и красных мундирах давили друг друга, пытаясь забраться в баркасы. Ительмены стреляли по ним из луков, не давая уйти. Вода у берега едва успела очиститься после первого штурма, и уже вновь наполнилась кровью.

Федор подошел ко мне.

— Опоздал? — спросил он.

— В самый раз, — ответил я. — Сколько привел?

— Чавчу дал сколько обещал, сотню. Остальные стерегут оленей.

— Спасибо ему и тебе.

— Не за что, — буркнул богатырь. — Устал я, Митя. Спать хочу.

— Отоспимся на том свете.

Позади застонали. Я обернулся. Молодой ительмен лежал на камнях. Осколок пропорол плечо, рука висела плетью, гимнастерка пропитывалась кровью. Терентьев и Гордеев, вернувшиеся со своего карниза, уже возились рядом, разрывали собственную рубаху на полосы.

— Жить будет? — спросил я, присаживаясь на корточки.

— Будет, — буркнул Ваня, не поднимая головы. Пальцы его дрожали, но работали быстро. — Если не загноится.

Я помог затянуть узел, придержал руку ительмена. Тот закусил губу до крови, схватил меня за рукав здоровой рукой, сжал и отпустил. Выдохнул. Откинулся на камни.

— Молодец, — сказал я и похлопал его по здоровому плечу.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Языка бы взять из офицеров — сказал Гаврила Семенович, подходя.

— Левый фланг проверим, — ответил я. — Если я прав, там офицеров можно голыми руками брать.

Урядник выдал мне с десяток амурцев и ещё столько же ительменов и мы отправились к нашему фокуснику. Большая часть врагов всё же смогла удрать, но с десяток осталось лежать на камнях. Кого-то зарубили свои, а кто-то просто тяжело дышал и расширенными от ужаса глазами пялился в небо. Я отрядил ребят связать всех, и особенно бережно отнестись к офицерам.

Семирадский вышел из расщелины. Вид у него был такой, будто он только что выпил чашку яда.

— Что это было? — спросил я, кивнув на то место, где англичане бились с пустотой. — Ты что, реально их заговорил?

Великий маг Востока поднял на меня взгляд. В глазах его не было ни капли гордости, только болезненный блеск переутомления.

— Заговорил? — он усмехнулся одними губами. — Ты веришь в это больше, чем я, Жданов.

Он пошарил в своей поясной сумке и вытащил оттуда два небольших, странно пахнущих предмета. Это были трубки из бересты. Я внимательно осмотрел их. Внутри они были набиты смесью селитры, размолотого табака и едких эфирных масел.

— Уловка, Жданов, — выдохнул он. — Просто скверная, удушливая уловка. Я оставил их заранее в расщелине, где ветер завихряется. Когда они подошли близко, их накрыло облако этой дряни. В дыму, на склоне, в грохоте боя, когда у каждого нервы на пределе, человек начинает видеть то, чего нет. А если какой-то жуткий тип, стоит прямо под пулями и читать им Библию задом наперёд…

— Ты просто напугал их дымом и вонью? — я смотрел на него с недоверием.

— Но ведь получилось, — улыбнулся Семирадский и начал медленно разминать уставшие руки. — В каждой армии есть суеверия. Англичане, люди рациональные, но в бою, когда их товарищи гибнут десятками, они становятся детьми, верящими в домовых. Я лишь помог им поверить в то, что у русских есть настоящий колдун на службе у Царя.

— Свой камчатский Распутин, — усмехнулся я.

— Кто? — не понял Семирадский. Я сообразил, что «святой чёрт» ещё даже не родился.

— Да неважно.

Я посмотрел в расщелину. Действительно, там, где Семирадский «колдовал», воздух был чуть мутнее, чем вокруг.

— Неплохо, — признал я. — Я не зря в тебя поверил.

Я покрутил медальон в руках, подумал немного. Кажется, у нас открываются новые интересные возможности.

— Ты в британских званиях разбираешься? — спросил я.

— Не больше твоего. — Фёдор мотнул головой. — Надо Терентьева звать, или Гаврилу Семёновича. Но, сдаётся мне, что лейтенант.

Я повертел медальон, поднёс к глазам, ловя последние лучи заката. Хорошая работа, ручная. Не штамповка точно и не дешёвая побрякушка. Эмаль не треснула, замок целый, внутренняя гравировка тонкая и аккуратная.

Офицер, которому она принадлежала, был не простым служакой, он был посвящённым в какие-то тайные игры.

— Очень хорошо, — сказал я, зажимая медальон в кулаке. — Семирадскому покажу. Он в таких вещах понимает.

— Думаешь, поможет?

— О, ещё как, — Я поднялся, хрустнув коленями, и пошёл к костру.

Семирадский сидел у огня, перевязывал ногу кому-то из камчадалов. Осколок задел икру, неглубоко, но крови бедняга много. Штанина пропиталась и на ней темнело бурое пятно, расползающееся с каждым движением раненного.

Семирадский перевязывал раненного без помощи, зубами затягивал узел, морщился, иногда чертыхал сквозь зубы.

— Садись, казак, — сказал он, кивнув на чурбак. — Выглядишь так, будто черта встретил.

— Да ты пострашнее чёрт будешь, — ответил я, опускаясь на чурбак. Ноги благодарно заныли. — Как он?

Камчадал с трудом, но поднялся, опираясь на длинную сухую ветку.

— Жить будет, — ответил Семирадский.

Я дождался пока раненый поковыляет прочь, и бросил медальон Семирадскому. Он ловко поймал его на лету, повертел в пальцах. Взглянул сперва на лицевую сторону, потом на обратную, потом снова на лицевую. Поднёс к глазам, сощурился. Лицо его изменилось, на губах появилась лёгкая усмешка, потом что-то похожее на охотничий азарт зажглось в глубине зрачков.

— Откуда у тебя это?

— Один британский лейтенантик об нас убился случайно. При нём и нашли.

— Лейтенант? — он покрутил медальон, постучал ногтем по эмали, послушал звук, прямо как я недавно. — Не простой лейтенант. Это знак «Общества Меркурия». В Лондоне их ложа до сих пор собирается в тайне, ещё с тридцатых годов, и в Петербурге о них ходили слухи. Когда перевели их журнал.

— У тайного общества был свой журнал? — изумился я.

— Ну а как ты ещё будешь новых людей привлекать? — улыбнулся Семирадский. — Но вышло всего два номера, потом они где-то видать нашкодили и стали и впрямь тайной ложей. Уже два десятилетия о них знают только посвященные.

— Вроде тебя?

— Ну конечно. И, как я и подозревал, теперь работают с военными. Неплохая ниша, если закрепиться. Они проводят тайные собрания и спиритические сеансы, но их главный… как бы тебе объяснить.

— Товар? — подсказал я.

— Зришь в корень, казак. Да, их главный товар это астрология и предсказывание будущего. Офицеры, даже кое-кто из аристократии, все хотят знать, что следующий морской поход принесет только горы золота и ни одной царапины. Но, у них и впрямь богатая история. Даже владеют Liber Officiorum Spirituum, настоящим гримуаром позапрошлого века.

— И ты в такое веришь? — спросил я, подкинув сухой ветки в костёр. Пламя лизнуло дерево, вспыхнуло, осветило бледное, уставшее, но заинтересованное лицо Семирадского. Глаза блестели.

— Я верю в глупость человеческую, казак. — Он сунул медальон во внутренний карман, похлопал по нему ладонью. — А вот это, её материальное воплощение. Хорошая работа, дорогая. Такую игрушку не носят для красоты. Этот офицер был не просто любителем, он был посвященным. Возможно, даже пытался выведать для командования «волю небес». Такие люди консультируют адмиралов, когда те сомневаются или боятся принимать решения.

— Вот это слово мне особенно интересно. Что значит «консультируют»? — спросил я.

— Очень просто. Адмирал, ну хотя в нашем случае, скорее коммодор…

— Я в британских чинах до сих пор не разобрался.

— Капитан, которого временно повышают, чтобы командовал эскадрой. Не знаю, кто у англичан главный в этой осаде, но или коммодор или контр-адмирал.

— Спасибо за справку, запомнить бы их ещё всех. Так, продолжай.

— В общем, этот контр-адмирал созывает совет, если не знает, атаковать или отступать. И спрашивает: «Джентльмены, что говорят звёзды о благоприятном дне для атаки?» А они смотрят на небо, сверяют с картами, делают вид, что вычисляют, и торжественно изрекают: «Звёзды говорят атаковать послезавтра». Или «Звёзды говорят отступить». И все успокаиваются. Ответственность снята, решение принято не людьми, а небом.

Я покачал головой. Конечно же, именно на этот ответ я в глубине души и рассчитывал, когда у вражеского офицера нашелся такой медальон. Но всё равно не укладывалось в голове, что умные, образованные люди могут верить в такую чушь.

Но я ведь и сам видел в Забайкалье и на Амуре шаманов, которым верили не хуже, чем священникам. Вера не требует логики, она требует лишь потребности в самой вере.

— Давай подытожим, — я посмотрел на Семирадского в упор. — Есть шанс, что среди командиров вражеской эскадры есть люди, которых можно напугать магией? Заставить отступить словами и знаками?

— Можно, — кивнул он, не отводя взгляда.

— Даже после того, как мы побили их десант и они злы и хотят мести?

— Тем более, — хмыкнул Семирадский. — Это ты, казак, думал бы о мести. Британец, ты уж pardonnez-moi cette liberté, не думает о наживе только тогда, когда думает о спасении своей шкуры. Они сейчас в замешательстве. Потери большие, очередной штурм провалился. Они ищут объяснение, как так, почему не удалось? Может, потому, что высшие силы были не на их стороне?

— И в это они поверят с куда большей охотой, чем в то, что мы воюем лучше, — сказал я.

Мы замолчали. Костер трещал, угли проваливались, взметая снопы искр. Где-то на сопке перекликались часовые. Раздался русский оклик «Стой!», потом отклик ительмена на своём языке. В порту звякнуло железо, кто-то выругался матерно, скрипнула телега.

Я смотрел на огонь, и мысль крутилась во мне, наматывалась на невидимую верёвку, искала выход.

— А если им показать не просто знак, — сказал я медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — А целое представление? Сказать, что их ждёт гибель, если они останутся. Что море восстанет и смоет их корабли. Что звёзды против них.

Семирадский размял шею, поглядел по сторонам. Никого не было. Тогда он подмигнул мне и сказал:

— А я всё ждал, когда ты меня об этом попросишь, казак. У тебя есть чёткий план?

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Потом заговорил, чеканя каждое слово:

— О, я думаю тебе понравится. Мы создадим пророчество. Красивое и страшное, с намеками, с символами, которые поймут только посвящённые. Что город охраняют местные духи, что море вздыбится и сметет союзный флот и только тот, кто уйдёт до заката спасётся.

— А потом? — спросил Семирадский.

— А потом покажем им знамение. — Я обвел рукой бухту. — У нас есть корабли. Если «Аврора» выйдет в море неожиданно, без боя, будто бы спасаясь от чего-то, англичане это увидят. И спросят себя: почему они уходят? Они знают что-то, чего не знаем мы.

— И что же они увидят?

— Отлив. Сильный отлив. Такой, как бывает раз в несколько лет. — Я посмотрел на Семирадского. — Вода здесь может уходить далеко, нужно только узнать точное время. Мы спросим у ительменов…

Семирадский побледнел. Хотя, может, это отблеск костра сыграл на его лице.

— Да зачем спрашивать, казак, я же этим трюком не раз пользовался. Послезавтра, — ответил он не сразу, помедлив. — Послезавтра, к полудню, вода уйдёт дальше обычного.

— Вот и подгадаем, — сказал я. — Они увидят отлив. Увидят, что наши корабли в море. И свяжут одно с другим.

Он помолчал. Долго. Костер тем временем прогорел, и я подбросил новых веток. Пламя взметнулось снова, осветило наши уставшие лица.

— Жданов, — сказал он наконец тихо. — Этого может быть недостаточно. И как ты собрался передавать англичанам пророчество.

— Благодаря тебе, у нас есть пленники, — ответил я. — Ты хорошо знаешь английский, и мне кажется, не только его.

Семирадский хмыкнул, но ничего не сказал, только почесал русую бородку и посмотрел на огонь.

— Так что? — спросил я. — Великий маг Востока готов снова выйти на сцену?

— С превеликим удовольствием, — кивнул Семирадский.

Я вернулся в своё жилище. Умка сидела у печи, кормила Барса сухой рыбой. Тигр довольно урчал, но завидев меня отвлёкся от пищи и подошёл, чтобы облизать руку.

— Устал? — с улыбкой спросила Умка.

— Да не особо, просто… не люблю терять контроль.

— Слово то какое, — Умка подошла ко мне и положила руку мне на грудь. — Ложись. Я разбужу к полудню.

— Хотел провести с тобой побольше времени, — признался я.

— Половина тебя всё равно думает только о войне, — пожала плечами Умка. — Ничего, я подожду, железный человек.

Я поцеловал анкальын и рухнул на шкуры, даже не раздеваясь. Только сапоги сбросил, и на том спасибо. Закрыл глаза. Барс привалился к моим ногам, заурчал.

— Спи, — сказала Умка.

Я хотел было что-то ответить остроумное, но тут же провалился в сон.

— Так тебя люблю, сумасшедшая, — произнёс я, но не знаю, во сне или наяву.

И как будто прошло мгновение. Вот только с моих губ сорвались слова нежности, я моргнул, и Гришка пришёл меня будить.

— Вставай, — сказал он. — Корабли скоро уйдут.

— Они и без меня уйдут, — буркнул я.

— Не расслабляйся, казак, — рассмеялся Гордеев. — Победу свою проспишь.

Я сел, осоловело покрутил головой. За дверью серело, но небо было мутным, будто тоже не выспалось. Надев сапоги, я вышел на улицу. Остатки тумана висели над водой рваными клочьями.

Мы спустились к причалу. «Аврора» и «Двина» уже гасили огни, матросы бегали по палубам, готовясь к отплытию. Капитаны стояли на мостиках, всматривались в горизонт.

Я подошёл к пирсу, встал на край. Вода тихо плескалась о сваи.

— Ты называешь меня сумасшедней, а сам надеешься на суеверия и шарлатанов, — сказала Умка, подойдя сзади.

— Знаю, — вздохнул я. — Но это лучший шанс закончить осаду.

С моря донёсся гудок парохода. Я посмотрел в сторону вражеской эскадры. Там, в серой дымке, что-то менялось. Корабли шевелились.

— Кажется, начинается, — сказала Умка.

— Ненавижу просто стоять и ждать, — признался я.

Следующим утром снова стоял густой туман. Молочная, непроглядная пелена затянула Авачинскую губу, съела берега, спрятала сопки, растворила корабли. Мы стояли на батарее у Никольской сопки. Я, Гришка, Фёдор, Ваня Терентьев, Аркадий. Все всматривались в белую муть, надеясь увидеть хоть что-то. Максутов и его люди привычно несли свою службу и не задавали нам вопросов.

— Не вижу, — сказал Гришка, опуская позолоченную подзорную трубу.

— Ты где её взял? — удивился я.

— С французика, Жданов, с французика.

— Ого, мы и капитанов успели положить? — усмехнулся я. Волнение из-за нашего авантюрного плана совершенно вытеснило из моей головы такие прозаические мысли.

— Нашли о чём болтать, — хмыкнул Фёдор. — Я тоже ни зги не вижу.

— И не увидишь, — ответил я. — Туман не рассеется до полудня.

— А вдруг они нападут, пока мы не видим? — по-простому спросил Аркадий.

— Да как они нападут? — улыбнулся Терентьев и похлопал камчадала по спине. — Они ж сами ни черта не видят.

Мы ждали. Часы тянулись медленно, как патока. Ваня курил, Аркадий молился, я просто сидел, уставившись в одну точку. Гришка ходил вдоль бруствера, считал шаги. Фёдор натирал лезвие шашки тряпицей, насвистывая какую-то мелодию.

Около десяти туман начал редеть. Сначала показались очертания черных угловатых скал. Потом проступила кромка серой, неподвижной воды. Потом, на горизонте, мы увидели тёмные пятна. Это были корабли вражеской эскадры.

— Стоят, — сказал Гришка, поднимая трубу. — Стоят на месте.

— Ждут, — ответил я.

— Чего?

— Знамения. Хватит зря волноваться, ребята, или уйдут или не уйдут. Лучше б на кухне помогли, — попытался пошутить я. Собравшиеся вокруг меня казаки только злобно зыркнули, как по команде и остались на сопке.

Солнце поднялось выше и висело бледным пятном, закрытым дымкой. Вода в бухте казалась свинцовой и тяжёлой. Я вспомнил слова Семирадского о том, что отлив будет достаточно сильным, чтобы впечатлить врага. Мы ждали.

Ровно в одиннадцать часов на вражеских кораблях подняли сигналы. Флажки взлетели на мачты, замелькали в воздухе. Это была пёстрая, но совершенная бессмысленная для нас, сухопутных крыс, азбука. Я прильнул к гришкиной трубе. Корабли медленно и неохотно шевелились, будто просыпались после долгой спячки. Но не уходили. Перестраивались, меняли позиции, но держались на месте.

— Не уходят, — сказал Гришка.

— Ещё рано, — ответил я, сжимая кулаки.

Господи, как я ненавидел просто стоять и ждать, зная, что всё сделано и ни на что уже не повлияешь!

А потом вода пошла назад.

Сначала это было лишь легкое движение да рябь у берега. Но через несколько минут обнажились камни, покрытые слизью и водорослями. Потом показались ржавые якоря, обрывки канатов, днища разбитых баркасов, которые мы не успели убрать после боя. Вода уходила куда быстрее, чем я мог предположить.

— Смотрите! — крикнул Аркадий.

Я поднял трубу. Враг зашевелился. Британские корабли медленно разворачивались. Дым из труб пароходов повалил гуще, чёрные клубы заволокли горизонт.

— Уходят, — закричал Гришка.

Крик подхватили на батарее. Солдаты вылезали из укрытий, смотрели на море, ничего не понимая. Кто-то начал стрелять в воздух, то ли от радости, то ли от гнева. Я стоял, прижав трубу к глазам, и не верил. Они уходили. Вражеская эскадра, которая ещё утром стояла на рейде, готовая к штурму, разворачивалась и уходила в открытое море.

— Ох, чёрт тебя дери, — выдохнул Терентьев, отобрав у меня подзорную трубу.

— Мы и не рассчитывали на полный успех, — ответил я, следя за направлением, в котором смотрел Ваня.

— Вы о чём? — спросил Аркадий.

— Французики-то и ухом не повели, — объяснил Григорий. — А я уже понадеялся, что всё.

— В любом случае, теперь будет проще, — сказал я.

К вечеру наши корабли вернулись, спокойно пройдя на безопасном расстоянии от французских судов. «Аврора» и «Двина» встали на якоря, матросы высыпали на палубы. Поздравив друг друга с частичной, но всё же победой, солдаты, казаки, местные и матросы начали медленно расползаться по городу. Завойко разрешил мне и другим амурцам день отдыха, сняв нас со всех постов. Этого уже было более чем достаточно.

Уже ближе к ночи, мы сидели в землянке. Умка нарезала вяленую нерпу тонкими, прозрачными ломтиками. Барс лежал у печи и счастливо жмурился, прекрасно понимая что сегодня ему перепадёт много вкусного мяса. Гришка чистил револьвер. Терентьев дремал, прислонившись к стене. Фёдор сидел в углу, перебирал трофейные патроны. Даже Гаврила Семёнович был с нами, поглаживал рыжие усы и всё пытался рассказать о какой-то камчадальской вдовушке, что строила ему глазки. Только Аркадий решил не принимать моего приглашения, а остался со своими.

Семирадский пришёл позже всех. Он уселся у огня, протянул руки к пламени.

— Жданов, а ты веришь в знаки?

— Не начинай.

— Я просто подумал, что ты родился под счастливой звездой. И, если хочешь, я могу рассчитать для тебя…

— Я тебя пристрелю, — сквозь сон протянул Терентьев.

— Эх, — Семирадский усмехнулся. — Ну попробовать стоило.

— Тебя точно помилуют за сегодняшнее, — успокоил я великого мага Востока. — Постарайся не испортить себе репутацию.

— Боюсь, что уже поздно, — вздохнул шарлатан.

Мы все уставились на него.

— Я говорил с Завойко. На случай, если я хорошо себя проявлю, твой штабс-капитан оставил особые указания.

— Ты плывешь в Петербург и работаешь на него? — сказал я.

— И, боюсь, поводок у меня будет чертовски коротким, — с грустью кивнул Семирадский.

— Поверь, работать на Алексея Алексеевича это то, чем ты сможешь гордиться, — Гриша отложил револьвер в сторону. — Даже если это будет бессрочная служба, тебя бы многие от зависти придушили, если бы узнали.

— Боюсь, казак, что работая на вашего штабс-капитана, я буду регулярно встречать благородных господ, желающих меня придушить.

Мы рассмеялись, что правда, то правда. Я похлопал шарлатана по спине, налил ему водки в железную кружку. После этого вечер пошёл как-то веселее.

Туман сгущался с каждой минутой. Он поднимался из воды, плотный и липкий, как кисель. Если раньше ещё угадывались огни на мачтах «Форда», то через час пропали и они.

— Самое время, — сказал я, опуская подзорную трубу. — Семирадский, получил сигнал от наших?

— Они пока на рейде, но ударят вместе с нами.

— Значит пора предупредить «Форд», что мы сближаемся.

Он встал на корме, поднял флажки, начал передавать. На фрегате зажглись ответные огни.

Бриг медленно, осторожно, пошёл вперёд. Вёсла не использовали и шли под парусом, очень медленно, почти бесшумно. Только вода чуть слышно плескалась у форштевня, да изредка скрипели блоки на мачтах. Туман заглушал эти звуки, делал их призрачными и нереальными.

— Скоро рассвет, — сказал Семирадский.

— Вижу.

На востоке, за туманом, начала проступать бледная полоса. Сначала серая, потом желтоватая, потом розовая.

— Фрегат! — крикнул Кынэ.

Из тумана выплывала чёрная громада. Три мачты, две палубы, орудийные порты в три ряда.

— Остановиться, — скомандовал я. — Готовить картечь.

— Пушки заряжены, — доложил доброволец с «Двины».

— Ждать моего приказа.

Мы замерли. Бриг покачивался на лёгкой волне. С фрегата донеслись звуки горна, наверняка это была побудка. Французы просыпались. Они были уверены в своей безопасности, в своей силе, в своей победе. Они не знали, что смерть уже стоит у их борта.

— Сигнал? — спросил Семирадский.

— Погоди.

Я прильнул к трубе. На фрегате забегали матросы, замелькали офицеры. С мостика кто-то смотрел в нашу сторону, но туман скрывал детали. Я мог определить только то, что они не понимали, что происходит. У них не было причин для тревоги, и всё же, что-то было не так.

— Жданов, — шепнул Гришка, стоявший за моей спиной. — Они нас заметили.

— Всегда поражался твоей наблюдательности, — усмехнулся я.

— Если сейчас не начнём, они начнут первыми.

— Ага. Но чем спокойнее мы себя будем вести, тем ближе сможем подобраться.

Я передал трубу Семирадскому.

— Видишь плотного месье в треуголке? — спросил он.

— Ну сейчас то нет, но вообще видел.

— Это контр-адмирал Депуант. Судя по позе, интуиция ему что-то подсказывает. Благородный мореплаватель явно напряжён.

— Что-то предпринимает?

— Пока советуется с кем-то.

— Семирадский, — сказал я. — Подай сигнал: «У нас проблемы, пожар на борту. Ждём помощи».

— Это опасно, — ответил он, возвращая мне трубу. — Они могут прислать ещё одну шлюпку. И точно поймут, что корабль больше не французский, когда увидят бой на палубе.

— Я понятия не имею, как работает корабельный бой, — признался я. — Но что-то мне подсказывает, что чем ближе мы будем, тем разрушительнее будет наш первый внезапный удар.

— Не забывай, что их ответный удар наш бриг размажет.

— Поэтому я хочу подобраться так близко, как только можно. Чтобы снести столько пушек по борту, сколько сможем.

— У тебя еще что-то в голове, — вдруг сообразил Семирадский. — Иначе ты бы не был таким спокойным.

— Они не вступали в прямой морской бой уже давно, наши корабли ушли, — ответил я. — У них заряжены снаряды для бомбардировки города. Мы нанесем достаточно урона до того, как они успеют сообразить и зарядить картечь.

Семирадский кивнул, взял флажки, замахал. На фрегате зашевелились. У меня по спине скатилась капелька пота, я снова прильнул к трубе. Французские офицеры подошли к борту и, судя по всему, у них завязался жаркий спор. Адмирал что-то сказал, но команды не последовало. Французы медлили.

— Гришка, где там наши матросы? Смогут поднять паруса?

— Смогут, а зачем? Мы идём ближе?

— Так близко, как только сможем. Медленно, чтобы не создавать волнения.

Мы двинулись вперёд, прямо на фрегат. Расстояние сокращалось с каждой секундой. Я видел в подзорную трубу напряжённые и удивлённые лица французов. Кто-то указывал на нас пальцем, кто-то замер в оцепенении, но кто-то всё-таки побежал к пушкам.

— Сейчас они поймут, — сказал Семирадский, но я промолчал.

Мы подошли на «полкабельтова», как объяснил мне парнишка с «Авроры». Это меньше ста метров. Я видел каждую пушечную порту, каждую пушку, каждую пряжку на мундирах. Видел лица людей, которые смотрели на нас с Семирадским, пытаясь понять, почему на палубе всего два офицера.

— Сейчас, — сказал я. — Разворачиваемся и огонь!

Усечённая команда с «Двины» и «Авроры» всё равно прекрасно справилась с задачей. Даже ительменов нагрузили работой, чтобы выполнить манёвр быстро и чётко. Легкое судно повернулось бортом к «Форду».

Грохнул залп. Картечь ударила по фрегату, вонзаясь в палубу и сметая матросов у орудий. Первый залп накрыл повёрнутый к нам левый борт. Четыре ближайшие к носу пушки развернуло, их расчёты полегли. Утро наполнилось криками, звоном разбитого стекла да треском ломающегося дерева.

Стоящие на верхней палубе пушки, если я успел что-то запомнить про морское военное дело, назывались карронадами и предназначены они были специально для ближнего боя. Они были для нас наиболее опасны, потому что их попадание можно было сравнить с ударом тарана. Нашу палубу бы смяло и безо всякой картечи, а разлетающиеся во все стороны щепки можно было бы сравнить с осколками.

Казалось, что команда фрегата на миг замешкалась, но через несколько секунд из портов показались дымки ответных выстрелов. Французы всё же успели дать залп. Ядра засвистели над головой. Тем не менее, это был залп «нормальных» длинных пушек, которым на таком расстоянии просто снесли нам мачту, да проделали несколько аккуратных отверстий в борту.

Из-за высокой скорости и энергии, они просто не могли нанести столько разрушений, сколько карронада.

— Ещё! — крикнул я, пригибаясь. — Течь есть?

— Устраним! — ответили мне. — Надо будет, пленных привлечем, им же вместе с нами тонуть!

Следующий наш залп пришёлся в центр батарейной палубы. Сквозь разбитые порты было видно, как картечь косит канониров, как взрываются ящики с порохом. Ещё две-три пушки замолчали. Но из почти тридцати бортовых орудий фрегата мы вывели из строя не больше восьми. Остальные продолжали стрелять, хоть и не так слаженно. Хуже всего было то, что к верхним пушкам бежали новые матросы, готовые занять место погибших товарищей.

— Ещё раз и отходим! — крикнул я. — Парни, на весла!

Новая порция картечи врезалась в фрегат, круша всё на своём пути. Я видел, как мостик разлетелся в щепки, как адмирал упал, схватившись за плечо, как мачта накренилась, готовая рухнуть.

После этого, бриг рванул назад, разворачиваясь. Амурцы и камчадалы ударили вёслами по воде, и судно заскользило в сторону, уходя от ответного залпа. С фрегата всё равно пытались огрызаться ядра засвистели над головой, одно ударило в воду рядом с бортом, обдав нас фонтаном брызг и ледяной крошки. Второе пробило парус, оставив рваную дыру.

— Ещё залп с кормовых! — крикнул я.

— «Аврора»! — заорал Аркадий, показывая в сторону губы.

Из тумана вынырнули русские корабли. «Аврора» и «Двина» шли полным ходом, паруса надуты, пушки нацелены. Я улыбнулся.

«Аврора» дала залп. Тяжёлые ядра ударили в корму фрегата, разнесли шканцы, сбили флаг. «Двина» взяла под обстрел другой борт, всаживая снаряд за снарядом в деревянные борта.

Фрегат кренился и горел. Я видел, как оставшиеся в живых люди прыгали за борт, как мачты ломались, как паруса вспыхивали и как вода вокруг окрашивалась в красный цвет. Запах пороха и горелого дерева доносился даже до нас.

— Ещё раз, — сказал я, поднимая руку. — Кормовые, не спать!

Я сам побежал на корму, вместе с подзорной трубой, чтобы видеть, что происходит. Бриг выстрелил снова, покачнулся. Я едва успел ухватиться за какой-то канат.

Кормовые пушки ударили прямо в штурвал, разметав офицеров в разные стороны. Адмирал Депуант, раненый осколком, упал и больше не поднялся. Капитан пытался взять управление, но его смыло волной вместе с обломками.

— Сдаются! — крикнул Гришка. — Белый флаг!

Действительно, на фрегате подняли то ли простыню, то ли рубаху, то ли чью-то сорочку. Кто-то махал ею с кормы, кто-то кричал, умолял прекратить огонь.

— Прекратить огонь! — скомандовал я.

Орудия замолчали. Тишина опустилась на бухту. Слышно было только, как потрескивает горящий фрегат. Вот только это был ещё не конец. Я поплёлся обратно к штурвалу.

— Что дальше? — спросил Григорий, спокойно следовавший за мной.

— Если Господь любит французов, то на корвете поймут, что остались в меньшинстве и сдадутся, — пожал плечами я. — Не хотелось бы ещё больше кровопролития.

— Они сами сюда пришли, — ответил Гришка. — И сами виноваты во всём, что с ними случилось.

Слева, из тумана, донёсся новый звук. Пронзительный, леденящий душу свист, от которого волосы встали дыбом.

— Корвет! — закричал Гриша, указывая рукой. — «Эвридика»! Она идёт на нас!

— Ну вот зачем, — устало прошептал я. — И так сколько людей погибло.

— На борту офицеры, — ответил Григорий. — Лучше умереть с честью, чем жить потом с позором.

Из белой пелены вынырнул второй корабль. Поменьше фрегата, но тоже опасный для нашего брига. Две палубы, три мачты, орудийные порты в два ряда. Он шёл прямо на нас, разрезая воду, и с его носа летели не ядра, а какие-то чёрные, шипящие шары.

— Бомбы! — заорал доброволец с «Двины». — Ложись!

Я не успел. Первая бомба упала в воду в двадцати саженях от брига, взметнув столб воды и грязи. Вторая ударила в борт и дерево треснуло, осколки полетели в лица.

— Парни! — закричал я. — Разворачиваемся и встречаем!

— А как же «Аврора»? — крикнул доброволец, стоявший у штурвала.

— Пока она подойдёт, нас сметут!

Корвет шёл быстро, на всех парусах, и его пушки извергали огонь без остановки. Я не знал, сколько бомб они выпустили, даже считать было страшно. Вода вокруг брига кипела, взрывы сотрясали воздух, осколки секли палубу.

— Носовые орудия к бою! — крикнул я. — Заряжай картечь!

— У нас их нет!

— Что⁈ — опешил я.

— Это бриг, ваше благородие! — ответил мне рулевой с «Двины», явно считающий меня каким-то офицером. — Британцы иногда ставят на нос пушки у бригов, но это лёгкое французское судно! Не предусмотрено-с!

— За «благородие», спасибо, — усмехнулся я. — А почему на корме есть, а на носу нету?

— Так чтобы удирать сподручнее, ваше благородие.

— Понял. Ну, значит вариант у нас не… постой, а ветер же в их сторону?

— Так потому и не догнали ещё, — хмыкнул доброволец.

— Тогда слушайте сюда! — заорал я. — Разворачиваемся и поднимаем паруса! Полный вперёд, идём на таран!

— Ты с ума сошёл⁈ — заорал Семирадский, вцепившись в поручни. Его лицо было белым, как мел

— Мы легче и быстрее, — с улыбкой ответил доброволец у штурвала и с уважением посмотрел на меня. — Если ударим под углом, то не разобьёмся, а они потеряют ход!

Он, не мешкая, крутанул штурвал. Бриг вздрогнул, накренился, и паруса наполнились ветром. Снасти заскрипели, палуба заходила ходуном под ногами. Я ухватился за мачту, чтобы не упасть.

Корвет «Эвридика» нёсся прямо на нас, разрезая воду. Я видел в подзорную трубу лица французских матросов на носу. Сперва удивлённые, потом испуганные. Они не ожидали такого безумия.

— Команде остаться на бриге! — заорал я, срывая уже связки. — Все остальные за мной, на абордаж!

Удар был страшным и сокрушительным, как горный обвал. Бриг накренился, палуба ушла из-под ног. Меня швырнуло вперёд и я ударился плечом о борт, но не выпустил револьвера из рук. Корабли вцепились друг в друга, как два раненых зверя. Я услышал душераздирающий треск. Это ломались не только наши шпангоуты. Мы пробили борт корвета.

— Абордаж! — повторил я.

Первым на палубу корвета прыгнул Гришка. Он просто перелетел через фальшборт, молниеносно рубанул шашкой первого попавшегося француза и сразу принялся за второго.

За ним хлынули остальные. Фёдор с тесаком в одной руке и шашкой в другой проломил строй французов, словно таран. Рядом, правее, методично и хладнокровно рубился Терентьев. Я прыгнул следом.

— Куда поперёк батьки-то лезете, — выругался я себе под нос и выстрелил в ближайшего французского офицера.

Палуба корвета была скользкой от крови и морской воды. Ноги разъезжались, приходилось широко ставить ступни, но это не мешало рубить и стрелять. Я выхватил левой рукой шашку, но скорее, чтобы отражать удары врагов.

Новый француз, матрос в синей робе, с оторванным рукавом, бросился на меня со штыком. Я ушёл влево, отбил штык шашкой и выстрелил ему в грудь. С такого расстояния, даже несмотря на уходящую из-под ног палубу, промахнуться было невозможно.

— Держитесь вместе! — крикнул я, оглядываясь. — Не рассыпаться!

Амурские казаки, ительмены, коряки, камчадалы, все мы перемешались в этой кровавой каше, но били в одну сторону, прикрывая спины друг друга.

Ительмены, вооружённые длинными ножами и короткими копьями, работали в паре. Один отвлекал, второй колол. Их движения были быстрыми и отточенными. Недаром они выросли в тайге, где каждый миг это борьба за жизнь.

Коряки действовали молча. Они не кричали, не матерились, только зло усмехались, всаживая штыки трофейных английский ружей в тела врагов, а потом резко выдёргивая, поливая палубу кровью.

Французы не сдавались. Матросы, вооружённые тесаками и прикладами, лезли отовсюду. Офицеры, сверкая саблями, пытались организовать оборону. Один из них, молодой лейтенант с чёрными усиками, собрал вокруг себя десяток матросов и начал теснить наших назад к фальшборту.

— Ко мне! — закричал я, пробиваясь к ним. — Гришка, заходи слева! Фёдор справа!

Гришка, услышав команду, мгновенно перерубил очередного француза, развернулся и бросился влево, чтобы охватить вражескую группу с фланга. Фёдор, сокрушая всё на своём пути, пошёл справа.

Я, как обычно, прямо в лоб.

Лейтенант увидел меня, выхватил револьвер. Я надеялся на переговоры и капитуляцию, потому что слишком уж молодым был вражеский офицер, но если стреляют в тебя, уже не до болтовни. Пришлось стрелять самому до того, как противник успеет сделать это первым. Лейтенант повалился на палубу. Матросы замешкались, и тут в них врезались с флангов Гришка и Фёдор.

Ительмены, оттеснённые к корме, дрались отчаянно. Кынэ где-то пропустил удар в руку, и теперь она висела плетью. Но он всё продолжал колоть копьём, не замечая боли. Его старший брат Тынэ прикрывал его своим телом, отбиваясь от трёх матросов сразу. Я подгадал момент, когда Федя и Гриша оттеснили меня на миг от матросов. Развернулся и всадил две последние пули в спины французов, что наседали на братьев-ительменов.

Перезаряжаться уже времени не было.

Коряки ощерились, стали бить ещё злее, ещё яростнее. Их штыки вонзались во французские тела, как в тюленьи туши.

Терентьев, словно чёрт из табакерки, вдруг оказался рядом. Не смотря на то, что на его залитом кровью лица блуждала спокойная улыбка, он рубился, как бешеный. Его шашка не знала покоя, обрушиваясь на головы, плечи, ключицы.

— Ура! — закричали он, и этот клич, казалось, придал нам новые силы.

Французы дрогнули. Их ряды смешались, офицеры падали один за другим. Матросы, оставшись без команд, начали сдаваться.

— Rendez-vous! — кричали они, бросая ружья и тесаки. — Nous nous rendons!

— Сдаются! — почесал нос Терентьев.

Я огляделся. Палуба корвета была завалена телами. Благодаря гуранскому чаю, наши все стояли на ногах, несмотря на раны. А вот от раненных и мертвых французов было некуда деться.

— Сложите оружие! — скомандовал я хрипло. — Принимаем сдачу!

Французы опустили оружие, но держали его наготове. Наши тогда отступили, тяжело дыша, вытирая окровавленные лица.

К нам подошёл французский офицер в разодранном мундире. Он говорил что-то по-французски, быстро, отрывисто. Семирадский, очевидно не собиравшийся принимать участия в абордаже, возник словно из ниоткуда и перевёл:

— Он говорит, что сдаётся. Просит не убивать пленных.

— Скажи ему, что казаки пленных не обижают, — ответил я.

Семирадский перевёл. Офицер кивнул, отдал честь и отошёл к своим, чтобы объявить об окончании боя.

Из тумана подошли «Аврора» и «Двина». Капитан Изыльметьев, разглядев сквозь дым и туман, что бриг и корвет сцепились в абордажной схватке, приказал спустить шлюпки.

— Жданов! — крикнул он, поднимаясь на борт. — Ты жив?

— Жив, ваше благородие! — ответил я, обтирая шашку о борт.

— А это кто? — он кивнул на связанных французов.

— Пленные, ваше благородие. Корвет сдался.

Изыльметьев оглядел поле боя, покачал головой.

— Ты не казак, Жданов. Ты чёрт.

— Служу России, ваше благородие, — усмехнулся я и качнул головой в сторону Семирадского. — Но без него бы ничего не вышло.

Великий маг Востока стоял на палубе брига, бледный, с кровью на руках. Я глянул ему за спину. Ну точно, наш бессердечный шарлатан помогал раненным, перевязывал их как мог. Я не смог сдержать улыбку, не зря всё-таки поверил в него.

— Не каждый день захватывают два французских корабля за один бой, — сказал он.

Тишина опустилась на бухту. Горел фрегат, но тишина была такой густой, что слышно было, как потрескивают угли в его разбитых палубах. Вода вокруг была чёрной от копоти и красной от крови.

— Команду бы с фрегата забрать, — сказал я.

Мы начали спасать французов. Раненных было очень много. Они не сопротивлялись, смотрели на нас с ужасом и облегчением.

— Сколько? — спросил я у Семирадского.

— Сто двадцать, — ответил он. — Тридцать убитых, остальные — пленные.

— А наши потери?

— Ни одного, — улыбнулся великий маг Востока. — И я бы хотел узнать почему, Жданов.

— Бог нас любит, — пожал плечами я.

— Чем ты угощал команду? — холодно спросил Семирадский.

— Просто чай. Могу дать рецепт, там ничего волшебного, — я поглядел на шарлатана в упор.

— Не говори мне, что я всю жизнь, хотя бы маленькой частичкой души надеялся на то, что мои сказки окажутся правдой, только затем, чтобы встретить…

— Не скажу, Господи, — я засмеялся и махнул рукой. — Просто повезло и хорошо всё рассчитали. Ну сам посуди, Семирадский, умел бы я волшебные чаи варить, ходил бы в простых казаках?

— Ты бы ходил, — кивнул великий маг Востока. — А вот кто-то, кто богатство ценит больше чем людей, нашёл бы как этим воспользоваться.

— Ты знаешь такого человека? — спросил я, уже куда серьёзнее и холоднее.

Семирадский молчал несколько секунд. Потом покачал головой.

— Знал, когда-то. Но он умер где-то на Камчатке.

«Форт» затонул на глазах у всего гарнизона, «Эвридика» и «Облигадо» стояли в бухте под русскими флагами, ожидая призовых команд. Но праздновать было некогда. Рана, которую нанёс враг, требовала лечения.

Медленно тянулись недели, во время которых мы гадали, когда союзный флот вернётся с новыми силами. Снег сошёл, сопки покрылись первой зеленью, по Авачинской губе зашныряли рыбацкие лодки. Петропавловск медленно, с натугой, возвращался к жизни.

Мы чинили батареи. На самом деле, мы чинили вообще всё, потому что рук не хватало, но батареи были задачей первостепенной. Артиллеристы с «Авроры» и «Двины» каждый день таскали ядра, меняли подгнившие лафеты, продували замки.

Кирки и лопаты звенели с утра до вечера, сооружались всё новые укрепления, хотя казалось бы, окопаться ещё сильнее просто невозможно. Казаки помогали, кто чем мог. Фёдор таскал брёвна, Терентьев руководил восстановлением брустверов, Гаврила Семёнович учил новобранцев стрелять из трофейных французских ружей. Казалось, что с его опытом службы, старый урядник испробовал всё, что резало, рубило и особенно стреляло.

Я же кормил людей. Провиант подходил к концу, но ительмены поставляли свежую рыбу, а охотники из камчадалов приносили нерпичье мясо. Мои котлы дымились от зари и дотемна. Теперь я варил не только толкушу и бухлер, но и французские супы, из трофейных продуктов. Это стало для меня своеобразным отпуском, к тому же французский пленный судовой кок оказался мужиком незлобливым и весьма приятным. Помогал, подсказывал, не без помощи Семирадского. Конечно, столько блюд из лука, я ещё не готовил.

Аркадий со своими изгоями окончательно влился в гарнизон. Они уже не держались особняком. Жили в казарме у причала, работали в порту, помогали на батареях. Старуха с клюкой стала притчей во языцех, она знала все местные приметы и предсказывала погоду точнее капитана «Авроры».

Эльвель жила с ними, и Гришка пропадал в их казарме всё чаще. Ребёнок её, Илья, уже сидел на руках не только у матери, но и у казаков. У Терентьева с его мягкой улыбкой, у Фёдора, который опасался брать младенца своими огромными лапами, будто боялся раздавить.

Однажды я спросил Гришку, сидя у костра:

— Что, нравится тебе ительменская кухня?

Гришка хмуро покосился на меня.

— Это у тебя, Жданов, всё на уме еда да еда.

— А что у тебя?

Он не ответил, только глянул куда-то в сторону и уткнулся носом в читаный-перечитанный журнал. Но я заметил, как на его лице на мгновение появилась совсем не казачья, а почти детская улыбка. Он смотрел в ту сторону, где в дверях казармы показалась Эльвель с малышом.

— Ладно, — сказал я. — Твоё дело.

В середине июня, когда в бухту уже начали приходить наши корабли, Завойко позвал меня и Гришу в свой кабинет.

— Жданов, это тебе, — он протянул плотный лист с гербовой нитью. — От твоего штабс-капитана. Вслух читай, чтобы вы тут как два истукана друг дружке письмо не передавали.

Я улыбнулся Григорию и заглянул в письмо. Почерк действительно принадлежал Алексею Алексеевичу, быстрый, размашистый, но разборчивый. Я читал, а внутри нарастало тепло, смешанное с тревогой. Голос мой дрогнул, когда я начал читать вслух.

— Жданов, пишу тебе из Иркутска. Новости есть и радостные, и тревожные.

Григорий хмыкнул, очевидно уязвлённый, что штабс-капитан обращался ко мне, а не к нему.

— Первое, — продолжал я. — Генерал-губернатор Муравьёв заключил с Цинской империей договор, по которому земли к северу от Амура отходят России на вечные времена. Теперь у нас свободные руки, и он может выдохнуть.

Я задумался, пытаясь вспомнить когда в моём времени заключили такой договор. Учил же в школе, но столько лет прошло. Неужели, мы ускорили этот процесс, нашими действиями на Амуре?

В любом случае, Гриша довольно усмехнулся и явно обрадовался. Это была новость, которой мы ждали слишком долго. Наша земля становилась нашей по закону.

— Второе: вдохновлённый нашей победой под Петропавловском, — я отвлёкся от письма. — То, что в скобках тоже читать?

— Господи, Жданов, ну конечно читай, — улыбнулся Завойко.

— Далее в скобках: «и особенно захватом французского брига», — я сделал паузу. — Муравьёв отправляет вам подкрепление. В ближайшее время ждите корвет «Оливуца», транспорты «Иртыш» и «Байкал» с солдатами, порохом, ядрами и провиантом. Также, возможно, винтовую шхуну «Восток». Держитесь, помощь идёт.

Григорий присвистнул, Завойко строго на него поглядел.

— Корвет, два транспорта, шхуна… — Гордеев покачал головой. — Муравьёв не шутит.

— Дальше, — уже с улыбкой сказал Завойко.

— Третье и главное: Муравьёв уже отправил бумаги атаману Травину с настоятельной рекомендацией произвести тебя и Гордеева в урядники. Завойко, со своей стороны, тоже написал ходатайство. Так что ждите повышения.

Гришка вдруг покраснел. Я впервые видел его таким смущённым и растерянным, будто не знал, куда деть руки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог выдавить из себя только:

— Спасибо, ваше превосходительство.

Я тоже поблагодарил Завойко, и потом дочитал последние строки:

— Сам я, как только закончу дела в Иркутске, отправлюсь в Петропавловск. Вероятно, к осени. Держитесь. А. А.

«Двина» шла вдоль берега, и я не мог оторвать взгляд. Амурские земли не были похожи на Камчатку. Больше никакой чёрной воды с её вечными штормовыми прибоями, а только мутная зелень, крутые повороты рек и топляки, торчащие из воды. Да бесчисленные острова, поросшие ивняком и тополем.

Гришка сидел на перевёрнутой бочке, точил нож о ремень, мерно, со свистом. Терентьев проверял ружья, продувал замки. Фёдор спал, раскинувшись на мешках с мукой, похрапывал так, что матросы крестились. Умка и Эльвель возились с ребёнком в тени парусинового тента. Перепелёнывали, кормили с ложечки болтушкой из сухарей. Барс лежал на носу, свесив большие лапы за борт, щурился на чаек, лениво щёлкал зубами на пролетающую рыбу.

Капитан, коренастый помор с лицом, выдубленным солёными ветрами, стоял у штурвала, покрикивал на рулевого.

— Скоро? — спросил я у него.

Вообще, мы старались не сильно доставать экипаж с дурацкими вопросами. Но увидев материк, я как-то особенно сильно захотел домой. Странно даже, что домом я теперь считал не родную станицу, где остались мать, братишка и сёстры. А наш пост, который должен был уже скоро превратиться в настоящий город. Мы слишком много пережили и слишком много отдали амурской земле, чтобы относиться к ней как-то иначе.

— Да дня два, казак, — ответил капитан, не отрывая взгляда от берега. — Если ничего не случится.

— Что может случиться?

— А ты не болтай под руку, беду не кличь, ничего не и не случится, — хмыкнул помор. Я кивнул и отошёл к своим казакам.

Все были заняты делом и мне просто некуда было себя приткнуть. Я уселся рядом с Терентьевым, взял одно из ружей, повертел в руках.

— Вот ты-то чего маешься? — не выдержал Ваня. — Ладно, мы с Федей, у нас жёны дома, а Умка-то здесь.

— Тоже по дому скучаю, — ответил я.

— Скучает он, — вздохнул Терентьев, но больше ничего не ответил. Нас прервал окрик капитана:

— Гребни по правому борту! Лодки! К оружию!

Я привстал, щурясь от солнца. Из-за лесистого мыса вылетели шесть узких, стремительных джонок. На носу каждой торчала деревянная пушка фальконет. Вёсла взлетали и падали в унисон, вода кипела за кормой. Люди с бронзовой кожей, в тёмных халатах, с кривыми саблями на боку да со старыми ружьями, уже стояли на палубах и готовились к бою. Старшего я сразу приметил, по шапке с красной лентой и лицу перетянутому чёрным платком.

— Хунхузы! — я подхватил первое же ружье, принялся его заряжать.

Мой родной штуцер остался в каюте, а все добытые на Камчатке ружья мы решили оставить местному гарнизону. Им нужнее.

«Двина» принялась разворачиваться боком, команда побежала к пушкам. Вот только она всё ещё была транспортным судном, переоборудованным для войны. На каждом её борту сейчас было по пять пушек, всё остальное оставили для обороны Петропавловска. Пушек на носу и корме и вовсе не было.

Но с хунхузами в переговоры не вступали, они бы попросту воспользовались этим, чтобы хотя бы пара джонок смогла подобраться поближе для абордажа. Так что, капитан скомандовал:

— Левый борт, пли!

Грохнул залп. Ядра ударили в воду, взметнув фонтаны брызг. Первая джонка, шедшая впереди, накренилась, развернулась бортом. Одно из ядер попало прямо в неё, разнеся хрупкое дерево в щепки. Люди полетели за борт, вода окрасилась в красный.

— Есть! — заорал кто-то из матросов.

— Не отвлекаться! — рявкнул капитан. — Заряжай!

Вторая джонка попыталась уйти в сторону, но наша картечь накрыла и её. Вёсла переломились, корпус дал течь, судно медленно погружалось.

Остальные четыре лодки развернулись, пошли врассыпную. Две из них, более осторожные, начали отступать. Но третья и четвёртая, наоборот, прибавили ходу. Они шли прямо на нас, их кормовые фальконеты плевались дымом и железом, но дрянные богдойские ядра ложились с недолётом.

— Абордаж готовят, — сказал Гришка, откладывая нож и хватаясь за ружьё.

— Да это мы с радостью, добро пожаловать, — пожал плечами я.

Мы выстроились у борта, все амурцы. Даже Умка взялась за лук.

Первая джонка подошла на полсотни саженей. Хунхузы начали вести огонь, но их допотопные ружья били куда угодно, только не в нас. После долгой борьбы с британцами, это уже казалось нам шуткой. Гаврила Семёнович махнул рукой:

— Огонь!

Слаженный залп ружей, а потом ещё и несколько точных стрел, остудили пыл хунхузов. Выжившие налегли на вёсла, стараясь отойти подальше. Вторая джонка, тоже стремившаяся сократить расстояние, попала под новый залп наших немногочисленных, но куда более современных и точных пушек.

Картечь снесла полпалубы. Одно из орудий ударило в мачту и та рухнула, накрывая гребцов. Джонка замерла, закачалась на волне, и мы дали новый залп из ружей.

Оставшиеся развернулись, взбили воду, и через минуту скрылись за поворотом. Только пена осталась.

Капитан вытер пот.

— Империя Цин их сама не любит, но раз теперь левый берег Амура наш…

— То и проблемы с оставшимися тут хунхузами тоже наши, — кивнул я.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.