М. Джеймс Порочный грешник

ГЛАВА 1

БРИДЖИТ

Даже после двадцати семи лет жизни здесь закат в Майами по-прежнему остаётся самым красивым зрелищем, которое я когда-либо видела.

Я смотрю на него, лёжа на животе под машиной, пока заканчиваю замену тормозных колодок. Я ещё раз проверяю свою работу, прежде чем выбраться из-под машины, отдать ключи владельцу и оформить транзакцию. У меня болит шея, я вся в смазке, а на затылке засох пот, но я счастлива.

Я всегда радуюсь в конце рабочего дня, а мало кто в этом мире может сказать то же самое. Это заставляет меня чувствовать себя счастливой, даже несмотря на то, что запах машинного масла и выхлопных газов теперь навевает не только удовлетворение, но и грусть.

Завершив сделку и отдав ключи старику, который пригнал свою «Хонда Цивик», я убираю табличку «Открыто» и запираю офис рядом с гаражом. Уборка не занимает у меня много времени, а значит, я могу пойти в дом, чтобы принять столь необходимый мне душ и съесть бургер с картошкой фри, о которых я мечтала весь день.

Когда я захожу в дом, меня встречает приятный запах полироли для дерева и лёгкий солёный аромат с улицы. Сегодня я оставила окна приоткрытыми, на дворе октябрь, а значит, любому другому человеку было бы слишком жарко без кондиционера. Для человека, родившегося и выросшего во Флориде, температура в 25 градусов по Цельсию кажется прохладной после лета, когда температура поднималась выше 100 градусов по Фаренгейту.

Душ — это божественно, на мой взгляд, даже лучше, чем секс. Те немногие опыты, которые у меня были в этой сфере, не произвели на меня особого впечатления. А в последние несколько лет у меня просто не было на это времени. Мужчины были для меня наименее приоритетной сферой, и я не думаю, что в ближайшее время что-то изменится.

Смыв с себя машинное масло и пот, я заплетаю мокрые волосы в косу и занимаюсь своими обычными делами. В этом нет ничего захватывающего, но это успокаивает. Приняв душ, я готовлю простой ужин, ем его перед телевизором, а потом возвращаюсь в гараж.

Я вдыхаю солёный влажный воздух, выходя на улицу, и чувствую, как меня окутывает тёплая темнота.

Это моё любимое время суток. Здесь тихо, совершенно спокойно, слышен только стрекот цикад и далёкий шум волн. Мой отец точно не мог позволить себе построить дом и мастерскую рядом с пляжем, но когда здесь так тихо, я слышу шум воды.

Мы достаточно далеко от города, чтобы видеть звёзды, и в это время суток здесь никто не проезжает. Я открываю гараж, чтобы впустить ночной воздух, включаю радио на радиостанции классического рока и собираю инструменты, прежде чем направиться в самый дальний отсек, где стоит моя машина ожидающая ремонта. Ярко-синий Corvette Stingray 1967 года, который мы с отцом выбрали для совместной работы незадолго до того, как он заболел.

Теперь я восстанавливаю его самостоятельно. Каждый вечер, который я провожу здесь, работая над машиной и слушая его любимую музыку, мне кажется, что я провожу с ним время, даже несмотря на то, что он умер. Моё сердце все ещё болит от этого, но это приятная боль, такая боль, которая напоминает мне, что в моей жизни было что-то особенное.

Я до сих пор грущу, но по-другому.

Проходит, наверное, час. Я полностью погружена в работу над машиной, когда слышу хруст гравия снаружи, и это выводит меня из состояния спокойной задумчивости. Звук похож на скрип автомобильных шин, и я резко выскальзываю из-под машины, прищурившись и не выпуская из рук гаечный ключ. У входа в гараж есть монтировка, а в моём кабинете — пистолет, но до последнего я не успею добраться.

Монтировки достаточно. Я не уверена, что смогу одолеть взрослого мужчину в драке, но я точно не дам ему себя одолеть.

Я иду к въезду в гараж и смотрю на тёмную парковку, когда в меня светят фары. Я ожидаю либо неприятностей, либо встречи с пожилой дамой в потрёпанном седане, у которой посреди ночи сломалась машина. Такое случается редко, но не является чем-то неслыханным. Вместо этого у меня чуть не отвисает челюсть от шока, когда я вижу машину, которая подъезжает к правым воротам.

Это «Феррари». Элегантная, красная, новая машина, которая стоит таких денег, о которых я даже не мечтала. Я предпочитаю классику, но всё же не могу не восхищаться этой машиной.

Двигатель выключается, и водительская дверь открывается. Я пока не могу разглядеть фигуру, которая выходит из машины, но по росту и телосложению понимаю, что это мужчина, и отодвигаюсь туда, где у стены стоит монтировка. Я не знаю, что делает мужчина в такой машине в моей мастерской в десять часов вечера, но если он что-нибудь предпримет, я заставлю его пожалеть о том, что он остановился.

Он выходит на свет, и у меня замирает сердце.

Не думаю, что когда-либо видела более привлекательного мужчину. Признаюсь, мой опыт ограничен, но этот мужчина просто великолепен. Он высокий, наверное, чуть выше шести футов, и одет в чёрные джинсы и серую футболку, которая облегает его мускулистое тело, как подарочная упаковка рождественский подарок. На его руках видны рельефные мышцы, подбородок острый, с тёмной щетиной, а тёмные волосы средней длины выглядят растрёпанными, как будто он ехал с опущенным верхом и на большой скорости.

Я не вижу цвета его глаз с того места, где он стоит, но мне вдруг отчаянно хочется это узнать.

— Добрый вечер. — Его голос глубокий и культурный, с необычным акцентом. В его речи слышится что-то итальянское, но в то же время что-то британское, как будто он не из какого-то конкретного места. Почему-то это только добавляет ему загадочности, и от всего, что с ним связано, у меня в груди всё трепещет, а в животе разливается незнакомый жар, который, как я понимаю, через мгновение после того, как он охватывает меня, является возбуждением.

Такого возбуждения я никогда раньше не испытывала, даже когда мне удавалось возбудить себя самой. Это похоже на страсть, на то, что описывают в книгах, фильмах и песнях, и я с трудом сглатываю, напоминая себе, что не стоит вести себя как идиотка.

Я понятия не имею, кто этот мужчина и чего он хочет. Он явно здесь не для того, чтобы я на него пялилась, и, учитывая состояние моего испачканного смазкой комбинезона и полусухих заплетённых волос, я сомневаюсь, что он вообще обратит на меня внимание.

— Мы закрыты, — резко говорю я напряжённым голосом. — Извините, но вам придётся вернуться утром.

Он улыбается, и что-то в этой улыбке задевает меня. Это та самая улыбка, которой мужчины одаривают тех, кого они хотят заполучить, в ней есть что-то почти покровительственное.

— Я возвращаюсь в город. Машина новая, я не хочу ехать на ней дальше, чем нужно, вот так. Мне нужно, чтобы ты на неё посмотрела.

Он что, издевается? Мгновение назад у меня перехватило дыхание от его красоты, а теперь — от его чёртова высокомерия. Я пристально смотрю на него.

— Не уверена, что ты меня услышал. Я закрыта на ночь.

На его губах играет улыбка, от которой, я уверена, у женщин по всему миру в одно мгновение слетают трусики. Мне немного стыдно, что она действует и на меня. И всё же я стою на своём.

— Тебе нужно уйти.

Он не двигается, и у меня по спине пробегают мурашки от раздражения. Я наслаждалась спокойным вечером, слушала музыку и работала над машиной, а он мне мешает. Из радиоприёмника в другом конце гаража доносится песня The Rolling Stones, в которой поётся, что не всегда можно получить то, что хочешь, и эта ирония заставляет меня слегка рассмеяться.

— Что? — Мужчина с любопытством смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Может, тебе стоит прислушаться к музыке.

Он хмурится, глядя на меня так, будто я не в себе, и я машу ему рукой.

— Не обращай внимания. Мы закрыты, — повторяю я, кажется, уже в сотый раз. — Пожалуйста, уходи, иначе мне придётся вызвать полицию.

Мужчина фыркает, и я чувствую, как внутри всё сжимается от тревоги.

— Я Цезарь Дженовезе, — говорит он, и я моргаю, глядя на него.

— Круто. Приятно познакомиться и всё такое. Но мы всё ещё закрыты.

Он испускает страдальческий вздох, опуская руку в карман джинсов. Я вижу, как он достаёт блестящий металлический зажим для денег, и у меня слегка сжимается горло от толщины пачки банкнот, которую я вижу в нём.

Может, это просто пятёрки и десятки, но, глядя на этого человека и его машину, я в этом сомневаюсь.

— Что нужно сделать, чтобы заставить тебя открыться, чтобы посмотреть мою машину? — Он приподнимает бровь. — Пять тысяч?

Я недоуменно моргаю.

— Что не так с твоей машиной? — Это не тот вопрос, который я должна задавать, если хочу, чтобы он ушёл, но я ничего не могу с собой поделать. Я не могу представить себе работу, которая стоила бы столько, чтобы просто взглянуть на машину.

— Я не знаю. — Он раздражённо выдыхает. — Вот почему я здесь. Загорелся индикатор включения двигателя, хотя этого не должно было быть. Машина совершенно новая, я купил её меньше суток назад.

Иисус Христос. Идея ввалиться в автосалон и купить «Феррари», как новую футболку, безумна. У меня в голове не укладывается.

— Наверное, тебе стоит хорошо подумать. Во Флориде действуют законы для дилерских компаний и ты можешь вернуть её.

— Может, я к ней привязался. — Он наклоняет голову, и я вижу длинную линию его шеи. Я представляю, как провожу по ней губами, и меня пронзает пугающе сильное возбуждение.

Возьми себя в руки, Бриджит.

— Мы всё ещё закрыты, — сухо говорю я, но не могу отвести взгляд от денег в его руке.

Может, у него просто перегорел предохранитель. За такую работу я бы, наверное, взяла максимум сорок баксов, тем более что у большинства моих клиентов не так много свободных денег, а часть работы местного механика заключается в том, чтобы позаботиться о своих постоянных клиентах. Он предлагает мне пять тысяч. Если я буду настаивать, он предложит больше.

Мне бы не помешали деньги. Мне бы не просто не помешали деньги, они мне просто необходимы. На столе в моём кабинете лежит пачка счетов, которая становится всё больше, и, хотя мой отец оставил мне мастерскую и дом после своей смерти, больше он мне ничего не оставил. Это не оплачено. Каждый месяц приходится туго, иногда так туго, что счета откладываются на следующий месяц. Поздние уведомления, просроченные платежи.

Цезарь, должно быть, заметил, что я всё ещё смотрю на деньги.

— Я могу выписать тебе чек ещё на пять тысяч, — спокойно говорит он. — Без проблем.

Я чуть не фыркаю вслух. Без проблем? Он приехал сюда на «Феррари», который купил вчера. Я могу представить, что пять тысяч, это для него всё равно что дать кому-то двадцатку. Может, даже меньше.

Я с трудом сглатываю.

С одной стороны, таким мужчинам, как он, нужно усвоить, что они не всегда получают то, что хотят. Размахивание деньгами и предъявление требований не означает, что они могут получить всё и в любое время.

С другой стороны, мне нужны эти деньги. Так что, возможно, в данном случае это так.

Эта мысль задевает меня за живое, но я думаю о том, что могу упустить десять тысяч долларов, чтобы потешить свою гордость, и вздыхаю.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Заезжай в гараж. Я посмотрю.

Он улыбается, и на его лице появляется довольное выражение, а мне хочется стереть эту улыбку с его лица. Но это также наводит на мысль о том, как бы он улыбался с таким же удовлетворением по другой причине, когда его рот был бы между моих бёдер, а я кончала бы ему на язык, пока он нависал надо мной, и удовольствие пронизывало бы нас обоих.

Я резко вздыхаю. Я понятия не имею, как долго он будет торчать здесь, пока я разбираюсь, что не так с его машиной, но мне нужно взять себя в руки.

Последнее, что мне нужно в жизни, — это такой мужчина, даже на одну ночь.

ГЛАВА 2

ЦЕЗАРЬ

Днём ранее:

Прошло двадцать лет с тех пор, как я в последний раз был в Майами, и, выходя из машины, которую я купил сегодня утром, и отдавая ключи парковщику, я понимаю, что больше не чувствую себя здесь как дома.

Это отрезвляет. Двадцать лет назад, когда мне было семнадцать, я хотел только одного — уехать. Убраться как можно дальше от этого места и всего, что оно олицетворяло. Затем, когда я захотел вернуться домой, когда я почувствовал тоску по месту, которое когда-то хотел оставить как можно дальше позади, мне отказали.

Теперь меня никто не останавливал. По крайней мере, пока никто не останавливал. Впереди меня ждёт множество конфликтов. Множество способов разрушить мои планы, потому что, хотя мой отец был богатым, влиятельным человеком с хорошими связями, он был далеко не самым влиятельным в Майами.

И он навлёк на себя гнев человека, который воплощает в себе всё это. Константина Абрамова.

При упоминании его имени у меня внутри всё сжимается от волнения, а руки сжимаются в кулаки. Я вхожу в прохладный вестибюль высотного здания и направляюсь прямиком к лифту, не говоря никому ни слова. Я вставляю ключ-карту в слот для пентхауса и делаю вдох, пытаясь успокоиться.

Это моё по праву рождения. Что бы ни говорил мой отец, что бы он ни пытался мне запретить, всё, чем владел мой отец, и всё, что он представлял в этом городе, должно быть и будет моим.

Я не приму отказ. Не после того, как я проделал весь этот путь, спустя столько времени.

Тихий сигнал лифта отвлекает меня от мыслей, и я выхожу из лифта в идеально чистый интерьер моего нового пентхауса. Открытая планировка, окна от пола до потолка, из которых открывается потрясающий вид на залив Бискейн, два этажа, полностью обставленные и оформленные первоклассным дизайнером, здесь есть всё, что мне может понадобиться. Меньше всего мне хотелось возвращаться в душный особняк, в котором я вырос. Воспоминания могут подождать, я не спешу к ним возвращаться.

Я поднимаюсь наверх, чтобы принять душ, и сбрасываю с себя одежду, в которой летел международным рейсом. Первым делом я поехал в дилерский центр «Феррари», а потом забрал ключи от этого места и отправился сюда. Теперь, когда я «дома» и могу провести вечер за ужином из доставки и хорошим напитком из моего бара, я всё равно чувствую себя не в своей тарелке. Нервничаю. Как будто не могу усидеть на месте.

Может, дело в перелёте из Англии в Майами — мучительном путешествии коммерческими рейсами, которое я больше никогда не собираюсь совершать. Частный самолёт моего отца теперь принадлежит мне, как и всё остальное, что у него было. Его деньги и имущество Константин не сможет так просто у меня отобрать, хотя я не совсем уверен, что он не попытается. И Константин может помешать мне занять место моего отца в качестве одного из главных боссов преступного мира Майами.

Я глубоко вздыхаю и подставляю голову под струи горячей воды, которые стекают по моему телу, разбрызгивая капли по плитке. Завтра я встречаюсь с Константином и Тристаном О'Мэлли — ирландцем, который сменил Джованни Руссо на посту главы другой крупной семьи. Тогда я и узнаю, какой они хотят видеть мою судьбу. Но сегодня вечером... Сегодня вечером мне нечего делать, кроме как думать. И я потратил двадцать лет на то, чтобы обогнать свои мысли.

Почему бы не сделать это сегодня вечером? Я намыливаю тело, провожу рукой вниз, к члену, и провожу рукой по всей его длине, размышляя о возможности другого вида разрядки, но в данный момент это меня не особо привлекает. И я в Майами, у меня нет причин дрочить, когда я могу зайти в любой клуб или бар в этом городе и выйти с женщиной через пять минут. Чёрт, если бы я хотел, чтобы всё было обезличено, я мог бы пойти в секс-клуб и заплатить за это, хотя я редко так поступаю.

Я хочу быть в движении. Чувствовать, как кровь пульсирует в моих венах, ощущать прилив адреналина, который заглушает всё остальное. Со всеми моими проблемами можно разобраться завтра, сегодня я вернулся в город, который когда-то покинул, и хотя огни и вечеринки в центре города меня не манят, есть кое-что другое.

Я купил эту чёртову спортивную тачку сегодня, так что могу и покататься на ней.

Я вытираюсь полотенцем, надеваю джинсы и футболку и вызываю парковщика, направляясь к месту, где должна ждать моя машина. Через пять минут я уже сижу за рулём своего новенького «Феррари», вдыхаю аромат новой кожи, выезжаю на улицы Майами и направляюсь на окраину города.

Я до сих пор помню просёлочные дороги за городом, где я подростком гонял на машине, пока отец не застукал меня за общением с «отребьем». Там я был не Цезарем Дженовезе, наследником империи, я был просто Цезарем. Просто парнем на быстрой машине, который не задумывался о собственной смертности.

Я хочу снова почувствовать себя таким сегодня вечером. Безрассудным, молодым, перед которым весь мир открыт без каких-либо последствий.

Нажав на кнопку, чтобы опустить верх, я давлю на педаль газа и срываюсь с места.

Выехав на тёмные дороги за пределами города, я вдыхаю солёный ночной воздух и увеличиваю скорость. Я уже не так хорошо помню дороги, как раньше, и знаю, что нужно быть осторожным, но сейчас мне хочется отбросить все предосторожности. Почувствовать, как колотится сердце, как зашкаливает адреналин, ощутить трепет от того, что ты смотришь смерти в глаза и проносишься мимо неё. Я смотрю, как стрелка спидометра ползёт вверх: семьдесят, восемьдесят, сто, сто двадцать миль в час, и ветер срывает с моих губ смех чистой радости, пока я мчусь по просёлочной дороге, забыв обо всех своих тревогах в урчании двигателя и ощущении машины под моими руками.

Это единственное удовольствие, которое я когда-либо испытывал и которое может сравниться с удовольствием от секса. Единственное близкое к этому удовлетворение. И иногда, в такие моменты, я задаюсь вопросом, не лучше ли это.

Если бы я только мог найти женщину, которая вызывала бы у меня такие чувства, я бы никогда её не отпустил.

Я уже собирался притормозить, как вдруг увидел вспышку на приборной панели. Я опустил взгляд и увидел, что загорелась лампочка «Проверьте двигатель», и, нахмурившись, нажал на тормоз. Машина совершенно новая, у неё не должно быть таких проблем.

Возможно, это просто ошибка, связанная с компьютером. Я снижаю скорость до обычной, чуть выше 60 км/ч, и смотрю, погаснет ли лампочка.

Когда этого не происходит, я сжимаю челюсти. Я не в настроении, чтобы что-то шло не так, сегодня мне нужно, чтобы всё шло как надо. Чтобы я был в хорошем расположении духа перед завтрашней встречей.

Я уже собираюсь съехать на обочину и позвонить в страховую, когда вижу впереди огни. Я вглядываюсь в приближающуюся вывеску и понимаю, что это автомастерская — какое-то местное семейное предприятие.

Чертовски удачно, и я вздыхаю с облегчением. Может, эта ночь всё-таки не будет такой уж плохой. Они явно закрыты, но ворота гаража открыты, и внутри горит свет, так что кто-то там есть. Я предложу им хорошую сумму за осмотр машины и поеду дальше. Они будут рады, что я переплатил, и моя проблема будет решена.

Всё довольно просто.

Я подъезжаю и глушу двигатель, выходя из машины. В дверном проёме гаража появляется фигура, человек ниже ростом, чем я ожидал, и я замираю, когда он… когда она выходит на свет.

Я ожидал увидеть седовласого старика. Не ту женщину, которая стоит и смотрит на меня, скрестив руки на груди, надо сказать, — очень красивую женщину.

Даже в том, как она сейчас одета: в испачканном маслом джинсовом комбинезоне, с волосами, заплетёнными наспех в косу, она великолепна. Её лицо — идеальное нежное сердце, её фигура явно сногсшибательна даже под свободным джинсовым комбинезоном, а губы — это полноценный бантик, который, как я представляю, обхватывает мой член, как только я опускаю взгляд на её губы. Её большие глаза сейчас смотрят на меня с недоверием и выражением, которое я слишком хорошо знаю.

Скромность — не одна из моих добродетелей. Я прекрасно знаю, как выгляжу и как на меня реагируют женщины. И прямо сейчас эта женщина смотрит на меня так, будто греческий бог вышел из «Феррари» и стоит на пороге её дома.

Я ожидаю, что разговор пойдёт так же, как если бы на моём месте был кто-то другой. Что она возьмёт деньги и согласится посмотреть мою машину. Но она упряма. Её раздражает, что я помешал ей. Я вижу, что ей не нравится моё высокомерие. И что-то в её взгляде, в том, как она не отступает, хотя явно испытывает ко мне влечение, пробуждает во мне чувства, которых я давно не испытывал.

Я смотрю на неё, стоящую там и смело говорящую мне, чтобы я уходил, иначе она вызовет полицию, как будто она не знает, кто я такой, а может, и правда не знает, и по моей спине пробегает горячая волна возбуждения, от которой мой член дёргается и начинает твердеть в джинсах. Мне нравятся вызовы. Всегда нравились.

И эта женщина — вызов, облачённый в идеальное тело и греховные губы, которая смотрит на меня так, будто хочет облизать каждый сантиметр моего тела.

Я мог бы уйти. Машина, скорее всего, доедет до города. И она права, я мог бы вернуть её в дилерский центр. Но я никогда не пасовал перед трудностями, и по какой-то причине я не готов уйти от неё. Тем более что после сегодняшнего вечера я больше никогда её не увижу.

— Я могу выписать тебе чек ещё на пять тысяч, — спокойно говорю я. — Без проблем.

Я вижу выражение её лица. Я могу себе представить, что для неё значит предложение в десять тысяч. Мастерская достаточно чистая и в хорошем состоянии, но одного взгляда на неё и на дом, к которому она примыкает, достаточно, чтобы понять, что эта женщина не купается в деньгах. Ей нужны деньги. Меня удивляет, что она всё ещё на грани того, чтобы отказать мне, и, как ни странно, это вызывает у меня ещё большую симпатию.

Она меня не боится. Я даже не произвёл на неё впечатление, а такое случается нечасто.

Мне захотелось произвести на неё впечатление. И я могу придумать как минимум десять способов, как это сделать.

Женщина вздыхает.

— Хорошо, — соглашается она. — Заезжай в гараж. Я посмотрю.

Я киваю, объезжаю дом и завожу машину, прежде чем заехать в гараж. Она подходит, когда я снова выхожу из машины, и, пока я открываю капот, стоит перед новенькой «Феррари».

— У нас здесь таких машин нет. — Она осматривает машину так, словно никогда раньше не видела её вблизи. Может, и не видела.

— Ты справишься? — Я не могу удержаться от того, чтобы немного её не поддразнить, и она бросает на меня сердитый взгляд.

— Я справлюсь с чем угодно.

Мой член снова дёргается. Чёрт, когда я вижу её вот так, стоящую перед моей машиной, мне слишком легко представить, как я захлопываю капот и наклоняю её над ним.

— Это просто ошибка компьютера? — Пытаюсь выбросить из головы все эти грязные мысли. Я здесь не для этого, хотя мысль о том, чтобы быстро перепихнуться с этой женщиной, сделать что-то быстрое и грязное, о чём я потом смогу вспоминать и наслаждаться этими воспоминаниями, очень привлекательна.

— Я не уверена. — Она наклоняется и осматривает салон машины. Она настроена по-деловому, её губы сжаты, а взгляд скользит по салону с привычной быстротой, и я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь желания. Я не знаю, что в этой женщине такого, но она задевает все мои струны, и мне всё труднее и труднее представить, что я уеду отсюда, так и не узнав, каково это… быть внутри неё.

Мгновение спустя она прищёлкивает языком.

— Именно так я и думала. Перегорел предохранитель. Мне потребуется две минуты, чтобы починить. — Она отстраняется, разворачивается на каблуках и направляется в дальний конец гаража, а я чувствую, как внутри у меня все сжимается от разочарования. Мне кажется, что двух минут недостаточно.

— Как тебя зовут? Эй! — Кричу я, прислонившись к машине и наблюдая за ней. — Я же представился. Это кажется справедливым.

Она оглядывается через плечо, на мгновение прищуривается, и я думаю, не пошлёт ли она меня. Эта мысль заводит меня больше, чем следовало бы.

— Бриджит, — наконец говорит она.

— Бриджит. — Я пробую имя на вкус и, произнося его, вижу, как внезапно напрягаются её плечи, как она замирает на мгновение. — Красивое имя. — Она возвращается к машине, наклоняется, чтобы починить предохранитель, и я сжимаю челюсти, скользя по ней взглядом. Чёрт, я хочу её.

Я редко отказываюсь от того, чего хочу. И я не собираюсь отказываться от неё сегодня вечером.

На замену детали уходит две минуты, как она и сказала. Она ещё раз осматривает машину, опускает капот и смотрит на меня.

— Всё в порядке. Хотя я бы всё равно позвонила в дилерский центр, эта машина слишком дорогая, чтобы так скоро в ней начались проблемы.

— Может, я так и сделаю. — Я вижу на её лице выжидающее выражение и киваю. — Да. Конечно. — Я достаю бумажник, отсчитываю ей пять тысяч и вижу, как расширяются её глаза. — Остальное я могу выписать чеком или оплатить картой.

Она моргает, глядя на меня, как будто сама мысль о том, чтобы списать с карты пять тысяч, кажется ей совершенно абсурдной.

— Я… да. Мы не настолько отстали от времени. — Она протягивает руку, и я отдаю ей свою карту — тяжёлый чёрный кусок металла, на который она смотрит целую секунду, прежде чем достать из кармана ключи и уйти в кабинет.

Через пару минут она возвращается с картой и чеком. Десять тысяч за то, что, я уверен, было дешёвой и быстрой работой, но я не могу заставить себя пожалеть о своём предложении. О чём я действительно сожалею в этот момент, так это о том, что у меня нет причин оставаться здесь дольше, кроме того, что я хочу её.

Она по-прежнему стоит передо мной на расстоянии вытянутой руки. Я мог бы протянуть руку и коснуться её. Если я это сделаю, она либо даст мне пощёчину, либо поцелует меня, и внезапно мне захотелось это выяснить, несмотря на риск.

У неё на лице выбилась прядь медово-русых волос из растрёпанной косы. Я протягиваю руку и убираю её за ухо — жест слишком нежный для того, что я хочу с ней сделать. Мои пальцы касаются её скулы, и она втягивает воздух.

Она не даёт мне пощёчину. Она не отстраняется. Она стоит неподвижно, и я понимаю, что у неё карие глаза, в которых мелькают золотистые искорки.

И я решаю рискнуть.

— Если я останусь ещё ненадолго, — шепчу я, — то обещаю, что не уйду через две минуты.

Её глаза расширяются. Она не двигается. Я опускаю руку и, обхватив ладонью её затылок, притягиваю к себе для поцелуя.

В тот момент, когда наши губы соприкасаются, я чувствую прилив возбуждения, какого не испытывал уже давно. Я понимаю, что люди имеют в виду, когда говорят об искре, о химии между людьми. Её мягкие и пухлые губы приоткрываются, когда я целую её, и я, не останавливаясь, проникаю языком в её рот, заявляя на неё свои права.

Желание обжигает меня, как лесной пожар, и мой член мгновенно становится твёрдым как камень, болезненно натягивая ширинку джинсов, пока я пожираю её рот, как изголодавшийся мужчина.

Она прижимает руки к моей груди, и на мгновение мне кажется, что она собирается оттолкнуть меня, но она лишь хватает меня за рубашку и притягивает ближе.

Чёрт, это действительно происходит. Почему-то это в тысячу раз сексуальнее, чем если бы я подцепил женщину в баре или клубе, какую-нибудь разодетую девицу в коротком откровенном платье, которая хочет, чтобы её трахнули. Бриджит не этого хотела сегодня вечером, но она всё равно прижимается ко мне, выгнув спину, пока я скольжу языком по её губам и опускаю руку, чтобы намотать её косу на кулак.

Меня охватывает желание узнать, как далеко я могу её завести. Как много она выдержит, прежде чем остановится или даст мне пощёчину. Я тяну её вниз, другой рукой кладу ей на плечо и заставляю опуститься на колени. Она на мгновение сопротивляется, её глаза распахиваются, и она прерывает поцелуй.

— Я...

— Давай, красавица, — мурлычу я, всё ещё сжимая её волосы в кулаке. — Встань на колени, чтобы я мог трахнуть этот прелестный ротик. Обещаю, тебе понравится то, с чем я тебя познакомлю.

Её глаза расширяются, и я готов поспорить на все десять тысяч, которые я заплатил ей за работу над машиной, что ни один мужчина никогда не говорил с ней так. Я чувствую, что она колеблется, как будто борется с чем-то внутри себя, а затем, к моему удивлению, она опускается передо мной на колени и, положив руки на пуговицу моих джинсов, опускается на бетонный пол.

Я издаю шипение удовольствия сквозь зубы, когда она проводит ладонью по утолщению моего напряженного члена, её брови сходятся на переносице в краткий миг замешательства, когда она ощупывает меня. Я улыбаюсь ей, слегка дёргая за косу.

— Достань мой член, красавица. Тебе это понравится, я обещаю.

Её глаза прищурены, но я вижу в них огонёк любопытства. Она протягивает руку и расстёгивает мою ширинку, её длинные пальцы скользят в отверстие на джинсах и высвобождают мой член. В тот момент, когда её пальцы смыкаются вокруг меня, я вижу, как у неё взлетают брови, а глаза расширяются так, как я никогда раньше не видел, когда я высвобождаюсь и она впервые видит мою толстую длину.

Все девять дюймов, и ряд блестящих металлических пирсингов, идущих вдоль ствола, все шесть. Безрассудное решение, принятое под влиянием момента, когда мне было девятнадцать, и о котором я никогда не жалел, — исключительно ради того, чтобы видеть выражение лица каждой женщины, когда она впервые видит мой член.

Она в изумлении. Как будто она не только никогда раньше не видела ничего подобного, но и не могла себе такого представить.

— Давай, красавица, — мурлычу я, опуская пальцы вниз, чтобы развязать ленту на её косе и распустить волосы. — Играй сколько хочешь. Обещаю, он не кусается.

ГЛАВА 3

БРИДЖИТ

Я не могу поверить в то, что вижу. У меня нет большого опыта в том, что касается мужчин и их членов, но я никогда раньше не видела ничего подобного, и это было до того, как я поняла, что у него пирсинг. Я даже представить себе такого не могла, не говоря уже о том, чтобы увидеть своими глазами.

Я не могу поверить, что на самом деле делаю это: стою на коленях в своём гараже, распахнув двери, чтобы любой проезжающий мимо мог увидеть, хотя вряд ли кто-то увидит, как мои пальцы обхватывают член мужчины, с которым я познакомилась меньше часа назад.

Я никогда ничего подобного не делала. Я не то чтобы хорошая девочка, но и не из тех, кто спит с кем попало. Мне нужно хотя бы несколько свиданий, прежде чем я окажусь с кем-то в постели. Я точно не трахаюсь с мужчинами, чьи имена только что узнала.

Неужели я собираюсь с ним переспать?

Кажется, собираюсь. Почему бы и нет? Что худшего может случиться? После сегодняшнего вечера я его больше никогда не увижу. Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и даже если он немного придурок, это не мешает ему быть сногсшибательно сексуальным, с членом, которому самое место на теле бога.

Он огромный. Длинный и толстый, с металлическими пирсингами, идущими вдоль всего его напряжённого ствола. Я с трудом сглатываю, проводя по ним пальцами, ощущая перекладины под его бархатистой кожей и дразня яички с обеих сторон, пока Цезарь не втягивает воздух и не запускает руку в мои волосы.

Пока я пялилась на его член, он распустил мои волосы. Теперь они свободно лежат на моих плечах, часть их обвивает его руку, и он использует её, чтобы притянуть мой рот ближе к своей набухшей головке, на кончике которой блестит жемчужина предэякулята.

— Можешь поиграть, — рычит он, и его голос становится грубее. — Но дай мне почувствовать твой язычок, красавица, пока я не потерял терпение и не трахнул тебя в рот.

Не могу поверить, что позволяю ему так со мной разговаривать. Двадцать минут назад я собиралась вызвать полицию, потому что он настаивал, чтобы я починила его машину, а теперь я стою на коленях и слушаю, как он приказывает мне отсосать ему. Но, чёрт возьми, это меня заводит. У меня всё ноет между ног, и я чувствую, что уже промочила трусики насквозь. Я такая влажная, умираю от желания, чтобы он меня трахнул, и я знаю, что он это сделает.

Он собирается трахнуть меня так, как меня ещё никто не трахал, и я сейчас стою на коленях, потому что знаю, что буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, если не узнаю, каково это.

На кончике его члена виднеется ещё одна пирсинг-игла. Я провожу языком по горячей, набухшей плоти, ощущая солёный вкус его предэякулята, и его рука сжимается в моих волосах, а с губ срывается стон, который, кажется, отдаётся во всём моём теле.

— Чёрт, как же хорошо, — шипит он. — Продолжай играть, красавица. Блядь…

Откровенная похоть в его голосе возбуждает меня до предела. Я никогда не слышала, чтобы мужчина так разговаривал со мной в постели, как будто одно прикосновение моего языка разрывает его на части. Как будто он жаждет моего рта, моей руки, моего тела, всего, что я могу ему дать.

Это опьяняет. Это может вызвать привыкание. И я хочу получить всё, что он даст мне сегодня.

К чёрту хорошую девочку. Сколько бы мы ни занимались этим сегодня, я буду наслаждаться тем, что он заставляет меня чувствовать.

Я провожу языком по его набухшей головке, играя с пирсингом, облизывая и дразня, касаясь языком мягкой плоти под самой головкой. Всё это время я глажу его рукой, ощущая пирсинг на ладони, стараясь не быть слишком грубой. Пока он не говорит мне обратное.

— Можешь сжать меня сильнее, — бормочет он хриплым от страсти голосом. — Я не против небольшой боли, красавица.

Думаю, это правда, учитывая, сколько пирсинга у него в самой чувствительной части тела. Кажется, это сделало его ещё более чувствительным, потому что каждое прикосновение моей руки, каждое дразнящее движение моего языка, похоже, сводят его с ума. Его дыхание становится прерывистым, грудь вздымается, и я думаю, не кончит ли он раньше, чем я узнаю, каково это — чувствовать его внутри себя.

— Не волнуйся, сокровище моё, — рычит он, словно прочитав мои мысли. — Я хочу кончить в твой прелестный ротик, но это будет не единственное место, куда я кончу сегодня вечером. Я буду лизать тебя, пока ты не начнёшь умолять меня, и я снова возбужусь для тебя.

Боже правый. Моё тело словно оголённый провод, каждая его часть не готова к этому мужчине — к тому, как он выглядит, как говорит, что я буду ощущать, когда он прикоснётся ко мне. Я дрожу от возбуждения, мои бёдра сжимаются, когда я беру его член губами, опускаю рот вниз и провожу языком по пирсингу, и он снова рычит.

Он тянется вниз, расстёгивает мои пуговицы на комбинезоне, и ткань сползает до талии.

— Сними топ, — стонет он, жадно разглядывая меня, пока я смотрю на него снизу вверх. — Я хочу видеть эти прелестные сиськи, пока ты мне отсасываешь.

Всё, что он говорит, — непристойно. Грубо. Требовательно. И я чертовски возбуждена.

Я подчиняюсь и отпускаю его член ровно настолько, чтобы стянуть с себя укороченную футболку. Под ней у меня не было бюстгальтера, моя грудь достаточно маленькая, чтобы его не носить, и Цезарь резко вдыхает, увидев меня топлес, когда я снова обхватываю его член губами.

— Черт, ты охренительная, — стонет он. — Такая чертовски красивая, с оголённой грудью и моим членом во рту. Боже, у тебя такой мягкий рот. Возьми ещё, красавица. Покажи мне, как хорошо ты можешь взять весь мой пирсингованный член.

Я никогда не думала, что у меня есть склонность к похвалам, но что-то в его явном удовольствии от того, что я делаю, в его комплиментах возбуждает меня ещё больше. Я подчиняюсь, стремясь к ещё большему поощрению с его стороны, медленно скольжу губами вниз по его члену, осторожно прикасаясь зубами к металлу, пока привыкаю к тому, что у меня во рту находится нечто совершенно иное, чем всё, что я пробовала раньше.

Он стонет, прерывисто дыша, пока его член пульсирует у меня на языке, а из него вытекает ещё больше предэякулята.

— Боже, я сейчас очень сильно кончу тебе в рот. — Он упирается пальцами мне в затылок, пока я изо всех сил стараюсь принять его целиком, он огромный, и я никак не могу взять его полностью. Я обхватываю рукой основание его члена и поглаживаю его, пока облизываю и сосу, и Цезарь снова стонет, когда я чувствую, как его головка с пирсингом упирается мне в горло.

— Блядь, ты так идеально выглядишь. Так чертовски великолепно. — Он запускает пальцы в мои волосы и гладит меня по затылку. — Я скоро кончу, моя красивая девочка. Я собираюсь наполнить твой рот своей спермой. — Его бёдра дёргаются, слегка задевая мой язык, пока я сосу сильнее, наслаждаясь странным ощущением давления металла на кожу. Это непривычно, но возбуждает. Что-то новое. Дикое.

Немного опасное.

Я чувствую, как он пульсирует, как его бёдра снова дёргаются, и я знаю, что он близко. Я издаю стон, глядя на него снизу вверх, покачиваясь на его члене и поглаживая его основание. Цезарь сжимает челюсти, и из его рта вырывается почти болезненный звук.

— Чёрт, красавица, я сейчас кончу — блядь…

Его тело содрогается, густая горячая струя спермы заливает мой язык и устремляется вниз, в горло, а я чувствую, как он напрягается и пульсирует. Я судорожно сглатываю, полная решимости принять всё, что он может мне дать, но после ещё одной струи он отстраняется, обхватывает свой член рукой, и ещё одна горячая струя стекает по моим губам.

— Высунь язычок, красавица, я хочу посмотреть... — Он лихорадочно дрочит, и в тот момент, когда я открываю рот, из него вырывается ещё одна струя спермы. Он направляет её на мой язык и стонет от увиденного, а затем опускает член и кончает мне на грудь. Он стонет, и его стоны обжигают мою кожу.

Я никогда не видела, чтобы мужчина кончал так бурно. Мне бы разозлиться, что он кончил мне на лицо и грудь без разрешения, но чего я ожидала? Он такой чертовски высокомерный, наверное, думает, что может кончать, куда ему вздумается. Может, я бы и разозлилась, если бы не была так чертовски возбуждена, но сейчас мне кажется, что если я скоро не кончу, то умру.

Я никогда в жизни так не нуждалась в оргазме.

Цезарь отпускает мои волосы и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Он оттесняет меня к «Феррари», в его глазах горит голод, и я понимаю, что он собирается сделать, за мгновение до того, как мои ноги упираются в капот.

— Ложись, — приказывает он хриплым от страсти голосом. — Я хочу видеть, как ты лежишь на моей машине, а моя сперма покрывает твои сиськи, пока я тебя вылизываю. Я хочу, чтобы ты кончила вот так, лёжа на моей машине, словно гребаный пир для моего рта и моего члена.

Я вижу, что он всё ещё наполовину возбуждён, его член толстый, даже когда частично расслаблен, и торчит из расстёгнутых джинсов. Он видит выражение моего лица и ухмыляется, потянувшись к подолу рубашки.

— Снимай с себя остальную одежду, красавица, — мурлычет он, прежде чем задрать рубашку, обнажив пресс, настолько рельефный, что я не понимаю, как он может быть настоящим. — И приготовься к тому, что я заставлю тебя кончить так, как ты ещё никогда в жизни не кончала.

Он такой чертовски высокомерный, но я ему верю. Его волосы растрепались, а глаза, как я вижу, великолепного тёмно-синего цвета, блестят от вожделения. Я с трудом сглатываю и спускаю шорты с бёдер, оставаясь в одних тонких чёрных хлопковых трусиках, которые, как я чувствую, насквозь промокли. Я начинаю спускать и их, но Цезарь качает головой.

— Подожди, — рычит он, а затем оказывается между моих ног, раздвигает их и опускается передо мной на колени.

Я смотрю на него сверху вниз, не в силах поверить, что это происходит. Я никогда не видела более красивого мужчины, и вот он стоит между моих ног, опустившись на колени на твёрдом бетоне, его руки скользят по моим бёдрам, а глаза темнеют от страсти.

Он протягивает руку и прижимает пальцы к ткани между моих ног. Я беспомощно стону, чувствуя, как краснею от смущения из-за того, насколько я возбуждена. Даже от одного прикосновения его пальцев мне становится хорошо. Цезарь издаёт низкий горловой звук и, глядя на меня, стягивает с меня трусики.

— Не смущайся, красавица, — мурлычет он. — Мне нравится, что ты такая влажная для меня. Тебе придётся быть такой, чтобы принять мой член. И мне не терпится узнать, что ты почувствуешь, когда будешь лежать подо мной.

Он отбрасывает мои трусики в сторону, и я остаюсь обнажённой под его горячим взглядом. Я чувствую, как теку на капот его машины, когда он закидывает одну мою ногу, а затем и другую себе на плечо, раздвигая меня, чтобы лучше видеть. Моё лицо краснеет от осознания того, что он видит меня такой — полностью раскрытой перед ним, но выражение его лица такое голодное, что я не могу не быть уверенной в том, что он хочет получить всё, что я могу дать.

Когда он опускает голову и его губы касаются моих влажных складочек, прежде чем язык проникает между ними, я вскрикиваю. Звук громкий, он эхом разносится в ночной тишине, но мне всё равно. Моя кожа горит, она сверхчувствительна, каждая клеточка моего тела жаждет ощущений, и когда его язык касается моего набухшего клитора, я понимаю, что долго не продержусь.

Мои руки зарываются в его мягкие волосы, мои бёдра выгибаются, когда он ласкает меня языком, а с моих губ срываются стоны. Это чертовски приятно, лучше, чем что-либо другое, и я сжимаю его затылок, отчаянно желая большего.

Он довольно урчит, касаясь моей кожи.

— Жадная девочка, — бормочет он, снова проводя языком между моих складочек. — Неужели никто никогда не ласкал эту идеальную киску так, как нужно?

— Нет, — задыхаюсь я, когда он снова проводит языком по моему клитору. — Не… вот так… о боже, Цезарь!

— Вот так, красавица. Кричи моё имя. Я заставлю тебя кончить мне в рот. — Он снова опускает голову, его язык начинает двигаться в том же ритме, и это почти невыносимо. Ничто и никогда не доставляло мне такого удовольствия. Я чувствую, что распадаюсь на части, содрогаясь от мучительного наслаждения, от влажного жара его скользящего, трепещущего языка, и ощущаю, как сжимаюсь и нарастает мой оргазм. Я сейчас кончу, и это будет совсем не похоже на то, что я испытывала раньше...

Я кричу, когда меня накрывает ни с чем не сравнимое удовольствие, которое обрушивается на меня, как приливная волна. Я прижимаюсь к его лицу, содрогаясь от силы оргазма. Он не останавливается, одной рукой обхватывает моё бедро, кладёт её мне на живот и прижимает меня к «Феррари», продолжая ласкать меня языком. А затем, когда оргазм утихает, я чувствую, как два его пальца проникают в меня, а он обхватывает губами мой клитор и сосёт его.

Второй оргазм настигает меня сразу после первого, в тот момент, когда я чувствую, как его пальцы проникают в меня. Я и не знала, что такое возможно. Я не знала, что могу кончить больше одного раза, но я кончаю, и всё моё тело содрогается, пока он сосёт мой клитор и жёстко трахает меня пальцами. Я выкрикиваю его имя, извиваюсь, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, которое поглощает меня целиком. Когда он отстраняется с победоносным выражением лица, его рот и подбородок блестят от моего возбуждения.

Он встаёт, и я вижу, что он снова возбуждён, его член торчит, а металлические пирсинги блестят на свету. Он тянется ко мне, стиснув зубы и потемневшими от почти звериной похоти глазами, с лёгкостью переворачивает меня на капот машины и задирает мои бёдра под нужным ему углом. Я чувствую, как он встаёт позади меня.

— Я буду трахать тебя жёстко, красавица, — предупреждает он. — Если будет больно, скажи мне.

А потом он входит в меня, и я вижу звёзды.

Он такой чертовски большой. Я не знаю, как вместить его всего, всю его длину, и когда я, пошатываясь, поворачиваю голову, чтобы посмотреть через плечо, то вижу, что пара сантиметров его члена не помещается во мне. Он обхватывает пальцами основание своего члена и поглаживает его, входя в меня так глубоко, как только может, и я чувствую, как его пальцы скользят по упругой плоти моего влажного входа, и он стонет.

— Боже, твоя киска просто идеальна.

— Я не могу принять тебя целиком, — я едва не всхлипываю от желания, и он мрачно усмехается, покачивая бёдрами, и я чувствую, как он приподнимает меня ещё немного.

— Вот так, красавица. Возьми мой член. Боже, ты такая чертовски идеальная... — Я чувствую, как его бёдра прижимаются ко мне, ощущаю безумную полноту его члена, погружённого в меня, и когда он выходит из меня до самого кончика, я знаю, что мне будет больно, когда он снова войдёт в меня.

Но я хочу этого. Боже, как я этого хочу. Я слышу, как умоляю его сильнее, пока он трахает меня, слышу его прерывистые стоны удовольствия и чувствую, как его пальцы скользят под меня, нащупывая мой набухший клитор, пока он трахает меня так, как меня ещё никогда не трахали.

Завтра я не смогу ходить, но оно того стоит. Я снова кончу, кончу на этот идеальный член. Пирсинг задевает каждую чувствительную точку внутри меня, превращая и без того изысканный секс в нечто потустороннее, и я вскрикиваю, мои стоны наполняют влажный ночной воздух, пока его пальцы ласкают мой клитор и он снова доводит меня до оргазма.

Моё тело сжимается, моя киска обхватывает член, который почти слишком велик для меня, и Цезарь вскрикивает позади меня, его стон удовольствия сливается с моим, когда я чувствую, как его горячая сперма изливается в меня.

На мгновение я испытываю тревогу, но она меркнет перед удовольствием, моим и его оргазмом, перед этим чувством, которого я никогда ни с кем не испытывала. Я никогда не испытывала ничего подобного и не могу представить, что он выйдет из меня, не могу представить ничего, кроме того, как он наполняет меня своей спермой, пока кончает в меня.

Цезарь наклоняется вперёд, его руки упираются в капот машины по обе стороны от меня, и я чувствую его дыхание на своей шее. Я понимаю, что вся взмокла от пота, и чувствую, как его пот стекает по моей спине, ощущаю пульсацию его члена, всё ещё находящегося внутри меня, когда из него вырывается последняя струя спермы. То, что мы только что сделали, кажется почти первобытным, чем-то древним и животным, что обнажило меня до глубины души, и я не могу отдышаться, пока Цезарь медленно выходит из меня, оставляя меня опустошённой и покрытой его спермой.

Я чувствую на себе его взгляд, и вздрагиваю, когда чувствую, как его пальцы касаются меня между ног, скользят по моей набухшей, измученной киске, и я чувствую, как он ловит вытекающую из меня сперму, проталкивает её обратно, двигая пальцами один, два раза, а затем вынимает их.

Когда я оборачиваюсь, он держит в руках мои трусики.

— Хочешь их вернуть? — Спрашивает он с ухмылкой, и я выхватываю их у него из рук, вся красная. Когда момент проходит, я прихожу в ужас от того, что только что сделала, от того, как легко я поддалась на все его уговоры, и от того, как сильно мне это понравилось.

Цезарь одевается, и я понимаю, что он собирается уходить. Я с трудом сглатываю, внезапно чувствуя себя неловко и не зная, что сказать. То, что мы только что сделали, казалось чем-то грандиозным, но, в конце концов, мы едва знаем друг друга. Это осознание нахлынуло на меня с новой силой, и я прикусила губу, наблюдая за ним краем глаза, пока натягивала на себя одежду.

Я хочу спросить у него номер. Но я не собираюсь быть такой девушкой, говорю я себе. Только что я думала, что мне не нужен в жизни такой мужчина — высокомерный, корыстный и считающий, что он заслуживает всего, чего хочет. Тот факт, что он довёл меня до оргазма три раза и у него идеальный член, ничего не меняет.

Если он попросит мой, говорю я себе, может, я ему и дам. Но Цезарь просто заканчивает одеваться, проверяет, на месте ли его кошелёк и ключи, а затем смотрит на меня.

— Было приятно познакомиться, — говорит он с улыбкой, скользя взглядом по моему телу, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. — Хорошего вечера, Бриджит.

Я смотрю ему вслед, когда он садится в машину, двигатель с урчанием заводится, когда включаются фары. Я отступаю на шаг, не в силах поверить, что он вот так просто уедет, и испытываю некоторое облегчение.

То, что только что произошло, было захватывающим. Опыт, который я никогда не забуду, это точно. Но это всё, что будет дальше. И меня это должно устраивать. Меня это вполне устраивает.

В любом случае я должна это принять.

Я больше никогда не увижу и не услышу Цезаря Дженовезе.

ГЛАВА 4

ЦЕЗАРЬ

Я просыпаюсь утром с раскалывающейся от боли головой, как будто у меня похмелье, и с таким же болезненным ощущением в члене, как будто я трахался всю ночь. К счастью, утренний свет не проникает сквозь плотные шторы на окне.

Я медленно сажусь и провожу руками по лицу. События прошлой ночи стремительно возвращаются в мою память: увеселительная поездка, лампочка на приборной панели, автомастерская, Бриджит. Я возбуждён до предела, мой утренний стояк прогибает одеяло подо мной, а член пульсирует при воспоминании о ней.

Меньше всего я ожидал, что лучший секс в моей жизни случится с деревенской девчонкой-механиком в глуши. Но, боже, она была просто идеальна. Вся. Её тело, её рот, её чёртова киска.

— Блядь, — выдыхаю я, откидываясь на подушки и отбрасывая одеяло. Моя рука обхватывает член, а в голове всплывают воспоминания о прошлой ночи. Выражение её лица, когда она увидела его, то, как она играла со мной, какой она была на вкус: она была такой чертовски сладкой, как грёбаный мёд на моём языке. То, как она кончила от меня. И то, как она умоляла меня трахать её жёстче, словно могла принять всё, что я мог ей дать, и всё равно хотела большего.

Мой член сжимается в кулаке, стон срывается с моих губ, когда меня охватывает волна оргазма, сперма выплёскивается мне на руку, когда я хватаю пару салфеток и прикрываю ладонью головку члена.

— Надо было забрать её трусики с собой, — бормочу я и издаю стон, когда эта мысль вызывает у меня ещё один спазм, и ещё больше спермы стекает мне на ладонь, когда я приподнимаю бёдра.

Оргазм почти разочаровывает после прошлой ночи. Когда я кончал с ней, я не испытывал ничего подобного, что, чёрт возьми, не имело смысла, учитывая, что я трахал женщин с гораздо большим опытом, чем у Бриджит. Было ясно, что она не часто трахается, но это не имело значения. Она была идеальна.

Так прекрасно, что прошлой ночью я выпил три порции виски, не разбавляя, просто чтобы удержаться от того, чтобы вернуться и трахнуть её снова.

Со стоном я скатываюсь с кровати и направляюсь в ванную. После трёх таблеток ибупрофена и душа я надеваю идеально сшитый костюм с галстуком и спускаюсь вниз. Это не самый любимый мой наряд, но через час у меня встреча с Константином и Тристаном, и мне нужно выглядеть на все сто.

Я сажусь в «Феррари» и жду, когда загорится индикатор, но он не загорается. Мне нужно вернуть машину в дилерский центр, но я не хочу этого делать. После прошлой ночи я чувствую к ней странную привязанность. Чёрт, я снова возбудился, просто взглянув на неё, когда спустился в гараж. Я вспомнил, как Бриджит растянулась на капоте, пока я лизал её киску, а потом наклонился над ней и трахнул так, что она чуть не умерла.

Если я не буду осторожен, у меня будет вставать каждый раз, когда я буду садиться в машину. А пока мне нужно сосредоточиться на предстоящей встрече, чтобы эрекция прошла.

Когда я подъезжаю к особняку Константина, я отдаю ключи парковщику. Двое его людей сопровождают меня внутрь и ведут по коридору в кабинет в конце коридора с видом на воду. Мне некомфортно, что меня сопровождает его охрана, и к тому моменту, как я вхожу в кабинет, настроение у меня отвратительное.

Константин Абрамов сидит за своим длинным столом из красного дерева. Светлые волосы зачёсаны назад, ледяные голубые глаза холодны и суровы. В кресле справа от него сидит высокий худощавый мужчина с медными волосами и зелёными глазами, полагаю, это Тристан О'Мэлли. Он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, и оба мужчины наконец встают, когда я вхожу, глядя на меня так, словно я незваный гость.

— Тристан О'Мэлли, — представляется мужчина с медными волосами, протягивая мне руку для рукопожатия. Я пожимаю её быстрым и крепким рукопожатием и делаю то же самое с Константином.

— Мы уже знакомы, — говорит Константин, садясь обратно. — Мы выросли вместе. По крайней мере, какое-то время. Но ты не задержался надолго.

В его голосе звучит осуждение. Полагаю, в глубине души я могу это понять — суждение человека, который всегда выполнял свой долг, который смотрит на того, кто сбежал от него.

— На самом деле мы вращались в разных кругах, — спокойно говорю я. — Но я помню, что время от времени видел тебя.

— Нет, не видел. — Константин усмехается. — Ты какое-то время водился с плохой компанией, не так ли? Уличные гонщики.

— Думаю, можно сказать, что мафия, это сама по себе плохая компания. — Я усмехаюсь, но моим собеседникам, похоже, не до смеха. — Конечно. В подростковом возрасте я не особо общался с другими детьми мафии и братвы. Но это время давно прошло. Ты, конечно, не будешь держать на меня зла?

Я пытаюсь говорить непринуждённо, но не думаю, что Константин позволит мне это. Выражение его лица ничуть не меняется.

— Нет, — наконец произносит он. — Но у нас есть ещё много чего, что мы можем предъявить тебе, Цезарь. Начиная с того, как и почему ты ушёл, и всего, что было после этого.

— Мой отец мёртв. — Теперь моя очередь говорить спокойно. — Он оставил мне свои поместья, имущество, счета — всё. Вместе с этим он передал мне своё положение в Майами. У него не было другого наследника, других детей. Я вернулся домой, чтобы забрать своё.

— Это твоё? — Спрашивает Тристан, и я бросаю взгляд на Константина, чтобы увидеть его реакцию, узнать, не разозлил ли его этот незнакомец. Выражение его лица не меняется. Значит, они союзники. — Насколько я слышал, дон Дженовезе лишил тебя наследства.

— Я не знаю, было ли это официально. — Я заставляю себя сидеть неподвижно, сопротивляясь желанию поёрзать на стуле. — Он сказал мне не возвращаться домой, это правда. Но он оставил всё мне. Зачем ему было это делать, если он не планировал, что я займу его место? — Я невозмутимо смотрю на Константина, мне безразлично мнение Тристана. Константин решит мою судьбу. — Думаю, он бы завещал всё тому, кого хотел бы поставить во главе, если бы таковы были его намерения.

— В мафии редко имеют дело с намерениями. — Константин холодно улыбается. — Намерения ни к чему не приведут. В отличие от действий. И твои действия, Цезарь, не похожи на действия человека, который готов унаследовать мафиозную империю.

— А если я откажусь? — Я откидываюсь на спинку стула, делая вид, что меня всё это не касается. — Кому тогда всё достанется?

Константин не сразу отвечает. Я вижу, как Тристан пошевеливается рядом со мной, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, а затем снова на Константина.

— Ему? — Я не могу сдержать недоверие в своём голосе. — Что, чёрт возьми, он сделал, чтобы получить империю моего отца? Кто, блядь, он такой?

— Это человек, которому я доверил империю Дона Руссо после того, как Джованни Руссо предал меня и его наследие, — холодно говорит Константин. — Человек, который женился на Симоне Руссо и позаботился о том, чтобы империя, построенная Руссо, продолжала существовать. Тот, кому можно доверять, кто сможет сохранить баланс мира, благодаря которому преступный мир Майами уже несколько десятилетий функционирует без войн. Джованни Руссо ставил быстрые деньги и связи с внешним миром выше альянсов, построенных на верности и доверии. — Его ледяной голубой взгляд устремлён на меня, жёсткий и непреклонный. — Я понятия не имею, могу ли я доверять тебе, Цезарь Дженовезе. Тебя давно не было. Всё изменилось. А что-то — нет. И ты выбрал другую жизнь.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я чувствую, как сжимается мои челюсти, а руки на подлокотниках кресла сжимаются в кулаки.

— Мне было семнадцать, когда я ушёл. Я был озлобленным, тупым, грёбаным подростком, который совершил ошибку.

— Ошибку, которая длилась двадцать лет, — вставляет Тристан. Его голос спокоен, даже ровен, но в нём слышится резкость, которую я не могу не заметить. — Ты не просто ушёл, Цезарь. Ты бросил всё. Свою семью, свои обязанности, своё право по рождению. Ты ушёл от всего этого, чтобы последние двадцать лет заниматься бог знает чем бог знает где, а теперь ты хочешь вернуться и заявить права на то, от чего отказался? — Он небрежно пожимает плечами, как будто речь не идёт о наследии, которое создал мой отец и на которое он хочет заявить права. Проглотить целиком и сделать своим, как голодная грёбаная змея, как будто у него есть какое-то право на что-либо в этом городе.

Я разворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, и в груди у меня вспыхивает гнев.

— Я ничего не бросал. Я был молод и глуп и сделал выбор, о котором потом пожалел. Когда я попытался вернуться, отец отказался меня видеть. Это он отвернулся от меня.

— Потому что ты уже доказал, что тебе нельзя доверять, — холодно отвечает Тристан, и его зелёные глаза становятся твёрдыми, как изумруды. — Ты сбежал, когда ответственность и давление стали слишком велики. Кто сказал, что ты не сделаешь это снова?

Я стискиваю зубы, сдерживая желание врезать ему по его самодовольной гребаной роже прямо здесь, где он сидит. В той жизни, которой я жил последние двадцать лет, это была бы подходящая реакция, но здесь всё по-другому. Об этом мне напоминает пристальный взгляд Константина, который наблюдает за мной, чтобы увидеть, что я буду делать. Я знаю, это проверка. Даже если он говорит правду и передал бы Тристану наследство моего отца, если бы я не вернулась домой, я не могу отделаться от мысли, что он поместил меня в эту комнату с Тристаном и этой информацией, чтобы посмотреть, как я с этим справлюсь. Поведу себя как юноша, или поступлю мудро.

К сожалению, в данный момент я чувствую себя скорее злым, чем мудрым.

— Мне уже не семнадцать. — Мой голос звучит низко и угрожающе. — Я усвоил урок. Я слишком поздно понял, что было неправильно отворачиваться от своей семьи, оставлять отца без наследника, потому что ответственность была слишком тяжёлой. Я больше не совершу эту ошибку. Я вернулся, чтобы всё исправить.

Константин откидывается на спинку стула и изучает меня своими холодными голубыми глазами.

— Возможно. Но доверие не вернуть за одну ночь, Цезарь. На это нужно время. Для этого нужны доказательства.

— Какие доказательства? — Спрашиваю я, хотя и не уверен, что хочу услышать ответ.

— Такие, которые покажут, что ты предан этой жизни, и семье, большей семье из всех, кто собрался здесь, в Майами, и ты за стабильность преступного мира Майами. — Пальцы Константина барабанят по столу красного дерева. — Смерть твоего отца создала вакуум власти. Тристан управляет некоторыми активами с тех пор, как взял под контроль империю Руссо, поддерживая стабильность, но это временное решение. Есть и другие, более мелкие семьи, которые наблюдают за происходящим и ждут, что будет дальше. Они поддерживают Тристана и меня, но всё может измениться, если мы не справимся с управлением.

Мысль о том, что Тристан, этот новичок, не имеющий никаких связей с Майами, который каким-то образом снискал расположение Константина и узурпировал вторую по значимости власть в городе, будет заниматься всем, что связано с наследием моего отца, заставляет меня краснеть. Но я подавляю гнев, позволяя ему разгореться в моей груди, и отвечаю так спокойно, как только могу.

— Так отдай мне то, что принадлежит мне, — коротко отвечаю я. — Позволь мне проявить себя.

— Это не так просто. — Константин встаёт и подходит к окну, выходящему на залив. — Другие боссы должны видеть, что ты настроен серьёзно. Я должен видеть, что ты настроен серьёзно. Как и Тристан. И что ты не исчезнешь снова, как только всё усложнится.

У меня в животе зарождается чувство страха.

— И как мне это доказать?

Константин снова поворачивается ко мне, выражение его лица становится расчётливым, и я понимаю, что разговор с самого начала шёл к этому. Он всё это спланировал.

— Брак.

Это слово звучит между нами как удар молотка. Я смотрю на него, и меня охватывает чувство страха.

— Что?

— Твоего отца больше нет. У тебя здесь больше нет семьи. Нет связей, которые могли бы тебя удержать. Что помешает тебе ликвидировать всё, что оставил твой отец, перенести свои деловые связи в другое место и уехать из Майами? Нет, — Константин качает головой. — Тебе нужна жена, Цезарь. Та, кто поможет укрепить твои позиции. Та, кого другие боссы сочтут подходящей женой для мафиози.

Константин возвращается на своё место, его движения размеренны и сдержанны, и он продолжает.

— Женщина с нужными связями и происхождением. Кто-то, кто понимает эту жизнь и может помочь тебе в ней разобраться.

— Ты что, издеваешься? — Вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться, и я вижу, как меняется выражение лица Константина. — Понимает эту жизнь? Поможет мне в ней разобраться? Я родился в этой грёбаной жизни, Абрамов...

— Следи за языком, — рявкает Тристан, и я резко оборачиваюсь, сверля его взглядом.

— Ты что, собираешься лазить под стол и сосать его грёбаный член? Ты на это подписался, когда получил деньги, власть и связи целой семьи, хотя о тебе никто никогда не слышал?

— Цезарь, — Константин произносит моё имя с такой решимостью, что я замолкаю, хотя мне хотелось бы и дальше унижать Тристана и его самого. Но это не даст мне того, чего я хочу. — Мы говорим о твоём будущем.

— Ты говоришь о браке по расчёту. — У меня во рту горький привкус от этих слов.

— Правильно. — Константин не дрогнул. — Правильная невеста добавит тебе законности. Это докажет, что ты полон решимости пустить корни, продолжить наследие своего отца, развить то, что он начал. Это укрепит твоё положение, увеличит твою власть и убедит меня, Тристана и других руководителей в том, что ты на самом деле нацелен на стабильность в эту новую эпоху.

У меня кружится голова, на мгновение темнеет в глазах, как будто я с похмелья. Кабинет вдруг кажется слишком маленьким. Это не то, чего я хотел. Я вернулся, чтобы заявить о своих правах по рождению, а не для того, чтобы меня женили, как какого-нибудь средневекового принца.

— А если я откажусь?

— Тогда Тристан навсегда возьмёт на себя управление интересами твоей семьи, — просто говорит Константин. — А ты уйдёшь с деньгами и активами, которые отец завещал тебе напрямую, и больше ни с чем.

Я смотрю на Тристана, который прекрасно справляется с тем, чтобы выражение его лица оставалось непроницаемым, но я вижу самодовольный блеск в его зелёных глазах. Мне бы хотелось запустить в него большие пальцы и превратить в желе, но я сижу неподвижно, оценивая свой выбор.

— Тебя тоже принудили к браку? — Наконец выпаливаю я, с трудом сдерживая яд в голосе. Константин остаётся невозмутимым.

— Возможно, но после, меня не нужно было принуждать, — просто отвечает Константин. — Это стал полностью мой выбор, хотя изначально, всё было не так. Но тебе, Цезарь, нельзя доверить выбор собственной невесты. Тебе вообще нельзя доверять, пока я не увижу, что ты делаешь выбор в пользу не только себя, но и всего преступного мира Майами.

Тристан постукивает пальцами по подлокотнику кресла.

— Думаешь, меня спрашивали, хочу ли я жениться на Симоне Руссо, когда я приехал сюда? Нет. Мне сказали, что женитьба на ней — это цена за власть над Русско-мафиозной империей. Я согласился охотно и с радостью, потому что хотел получить то, что она могла дать. То, что мой брак оказался союзом, основанным на страсти и любви, а также на практичности, было приятным бонусом, Цезарь. Но не изначальной целью.

Я провожу рукой по волосам, сдерживая раздражение.

— Хорошо. Кто? — Мне это не нравится, я не хочу в этом участвовать, но ясно, что Константин не слушает. Разговор всегда вёлся именно к этому, моё вмешательство не требовалось. А Тристан, похоже, с удовольствием соглашается с любым мнением Константина. Неудивительно, ведь Константин возвысил его до того положения, которое он занимает сейчас.

— Я составлю список, — говорит Константин. — Женщины будут из хороших семей, которые понимают, чего от них ожидают. Женщины, которые смогут помочь тебе создать альянсы, необходимые для достижения успеха.

От одной мысли об этом у меня мурашки по коже. Какая-нибудь избалованная принцесса, которую всю жизнь готовили к тому, чтобы она стала идеальной женой босса мафии или Братвы. Та, что будет улыбаться и кивать и никогда не бросит мне вызов, не удивит меня, не заставит меня почувствовать то, что я чувствую...

Бриджит.

Эта мысль приходит мне в голову сама собой, и я тут же от неё отмахиваюсь. Что со мной не так, чёрт возьми? Я едва знаю эту женщину. Мы провели вместе одну ночь, один невероятный секс, и теперь я не могу перестать о ней думать? Это нелепо. Она механик из какой-то глуши. У неё нет связей, она не понимает этот мир. Она полная противоположность тому, о чём говорит Константин.

Но, боже, как она ощущалась подо мной. То, как она пахла. То, как она смотрела на меня, словно хотела поглотить меня целиком. Она была невинной и чертовски развратной одновременно, и от одной этой мысли мой член дёргается, набухая у бедра, несмотря на то, что время для этого совершенно неподходящее.

— Сколько у меня времени? — Спрашиваю я, заставляя себя сосредоточиться на разговоре.

Константин выглядит довольным тем, что я больше не спорю с ним.

— Несколько недель. Я организую несколько встреч. Общественные мероприятия, на которых ты сможешь познакомиться с кандидатками. Но не затягивай с выбором, Цезарь. Другие семьи начинают беспокоиться. Им нужна стабильность, и они должны увидеть её как можно скорее.

Я киваю, хотя каждая клеточка моего существа восстаёт против этой идеи. Я не хочу соглашаться с этим, но ясно, что отказаться прямо сейчас, это не вариант. Мне нужно время подумать. Подумать о том, как я буду двигаться дальше, когда не буду сидеть между двух огней.

— А после того, как я женюсь? Что тогда?

— Тогда ты докажешь, что чего-то стоишь, — вмешивается Тристан, как будто у него есть какое-то грёбаное право давать мне советы. — Ты покажешь, что можешь справиться с обязанностями, которые накладывает на тебя положение твоего отца. Ты наладишь отношения с другими семьями. Ты продемонстрируешь, что достоин доверия, которое оказывает тебе Константин.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя не огрызаться и не говорить ему в лицо, что я думаю о его предложении.

— А если я потерплю неудачу?

— Тогда ты окажешься в очень опасном положении, — тихо говорит Константин. — Преступный мир Майами не терпит слабости, Цезарь. Твой отец знал это. Надеюсь, ты тоже знаешь.

Угроза очевидна, даже несмотря на спокойный, размеренный тон Константина. Мне дают шанс, но этот шанс сопряжён с определёнными условиями. Условиями, которые вполне могут стать удавкой, если я не буду осторожен.

— Я понимаю, — говорю я наконец.

— Хорошо. — Константин встаёт, показывая, что встреча окончена. — Я скоро свяжусь с тобой и предложу на рассмотрение несколько вариантов. А пока я предлагаю тебе хорошенько подумать о том, чего ты хочешь, Цезарь. Это решение, к которому нельзя относиться легкомысленно. То, кого ты выберешь и как будешь двигаться дальше, определит твоё место в этом городе. Оно больше не определено. Ты начинаешь с нуля.

Я киваю, не решаясь заговорить. Груз ожиданий, ответственности, выбора, который я вынужден делать, ложится на мои плечи свинцовым одеялом. Это то, от чего я бежал двадцать лет назад. Я думал, что справлюсь с этим, когда пытался вернуться, и думал, что справлюсь и сейчас, но после этой встречи я уже не так уверен в себе.

Тристан тоже встаёт, и в этом мгновении чувствуется всё то неуважение, которое он хотел выразить. Я знаю, что должен пожать руки обоим мужчинам, и я так и делаю, но ослабляю хватку на руке Тристана в знак того же молчаливого неуважения, которое он проявил по отношению ко мне. По взгляду его зелёных глаз я понимаю, что он воспринял это именно так, как я и хотел.

Пока меня ведут обратно по особняку, мои мысли скачут. Брак. С женщиной, которую я ещё не знаю, не хочу и, вероятно, никогда не полюблю. И всё это ради того, чтобы доказать свою приверженность образу жизни, от которого я отказался двадцать лет назад.

Мне в голову приходит мысль снова уйти. Я мог бы взять то, что мне по закону причитается, и уйти. Это огромная сумма, я мог бы отправиться куда угодно и начать всё сначала. Просто быть Цезарем, а не Цезарем Дженовезе, наследником, за которым всегда тянется сложная история.

Но если я это сделаю, мой отец победит. Всё, что он сказал мне, когда выгнал после того, как я попытался вернуться, окажется правдой. Он будет прав.

Готов ли я жениться на незнакомой женщине только для того, чтобы доказать, что он не прав? Из чистого упрямства связать себя узами брака с незнакомкой и взять на себя все эти обязательства, чтобы доказать свою правоту?

Теперь я в раздумьях. Но мне не нужно принимать решение сегодня или даже завтра. У меня осталось немного времени. Времени, которое я собираюсь потратить на то, чтобы изучить этот новый мир и решить, как мне двигаться дальше.

Парковщик подъезжает на «Феррари», и я сажусь за руль, крепко сжимая кожаный руль. Вид машины навевает воспоминания о прошлой ночи: Бриджит лежит на капоте, её тело выгибается подо мной, а крики удовольствия эхом разносятся в ночном воздухе.

— Прекрати, — твёрдо говорю я себе. Она не из этого мира. Она не впишется сюда.

Меня беспокоит, что я вообще могу так думать. Бриджит была девушкой на одну ночь. За эти годы у меня их было бесчисленное множество. Ни одна из них не запала мне в душу, и я не знаю, почему так вышло с ней, разве что потому, что она была первым заметным событием после моего возвращения домой. Может быть, потому, что она стала отдушиной, в которой я отчаянно нуждался после возвращения и всех воспоминаний, которые нахлынули на меня. Возвращаясь в город, я не могу выбросить её из головы. Возможно из-за того, как она противостояла мне, как не боялась моих денег и требований.

Она не знала, кто я такой. Но за последние двадцать лет я побывал в таких местах, где женщины, с которыми я спал, тоже ничего не знали. Так что дело не в этом. Я не знаю, что заставляет меня хотеть вернуться к ней, хотя обычно я стараюсь не спать с одной и той же женщиной дважды, если могу этого избежать.

Наверное, дело в том, что секс был очень хорошим. Должно быть, дело в этом. Новизна отношений с кем-то, кто так сильно отличается от моих обычных партнёрш, с кем-то, кто бросил мне вызов и удивил меня. Это пройдёт.

К тому времени, как я добираюсь до своего пентхауса, я почти убеждаю себя, что это правда. Почти.

Я наливаю себе виски без льда и встаю у панорамного окна с видом на залив. Солнце садится, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и я пытаюсь сосредоточиться на его красоте, а не на воспоминаниях о медово-светлых волосах и карих глазах.

На мой телефон приходит сообщение от Константина:

«Ужин завтра вечером. Я дам тебе список некоторых потенциальных кандидаток. Оденься соответственно».

Я долго смотрю на сообщение, прежде чем напечатать ответ:

«Понял».

Теперь это моя жизнь. Стратегические ужины и организованные встречи, а также брак, который наполовину выбран за меня и, вероятно, будет во многом зависеть от желания Константина. Это то, на что я подписался, когда решил вернуться, даже если в тот момент я этого не осознавал. Думаю, я не совсем понимал, чего ожидать. В конце концов, я не усвоил уроки отца и сбежал при первой же возможности.

Я делаю ещё один глоток виски, позволяя его обжигающему вкусу успокоить меня. Завтра я встречусь с Константином. Я просмотрю его список, изучу информацию о женщинах и буду относиться к этому как к проекту. Я уверен, что это первый из многих проектов, за которые я буду отвечать теперь, когда я стану доном. Я найду кого-то, кого смогу терпеть, кого-то, кто поможет мне создать нужные мне союзы, кто сможет сыграть роль идеальной жены мафиози.

Кого-то… но не Бриджит.

ГЛАВА 5

БРИДЖИТ

На следующее утро я просыпаюсь с болью в тех местах, о существовании которых я уже и не помнила, и в тех, которые никогда не болели.

Каждая мышца моего тела ноет, когда я переворачиваюсь в постели, морщась от резких воспоминаний о вчерашних событиях. Мои бёдра горят, нежная кожа между ними болит, и от этой восхитительной боли по всему телу разливается жар.

Боже мой, что я наделала?

Не то чтобы я этого не помнила. На самом деле я всё это слишком хорошо помню. Я зарываюсь лицом в подушку и стону, чувствуя, как напрягается моё тело от воспоминаний о том, как хорошо нам было. Цезарь Дженовезе. «Феррари». То, как он смотрел на меня, словно я была чем-то, что он хотел поглотить, и он поглотил меня прямо на капоте своей машины в моём гараже, распахнув двери навстречу ночному воздуху.

Я никогда в жизни не делала ничего подобного. Никогда не спала с незнакомцем, никогда не позволяла кому-то разговаривать со мной так, как он, никогда ни с кем не вела себя так, как вела себя с ним. То, что он говорил, то, как он прикасался ко мне, то, что он заставлял меня чувствовать, ничего подобного я раньше не испытывала.

И это, наверное, было самое глупое, что я когда-либо делала.

— Но ведь ничего страшного не произошло, верно? — Говорю я себе. Он не был похож на парня, который стал бы уговаривать меня на второй раунд, хотя, если бы он это сделал, я не уверена, что сказала бы «нет». Было бы трудно отказать ему после того, что он сделал со мной прошлой ночью.

Я и не знала, что секс может быть таким. Я не знала, что можно кончить так сильно, и что можно испытать хоть что-то похожее на те ощущения, которые Цезарь вызвал во мне. У меня такое чувство, что после этого секс с кем-то другим будет просто разочарованием.

Мне нужно дать себе время, чтобы воспоминания немного померкли, прежде чем я найду какого-нибудь беднягу, с которым продолжу.

Я с трудом встаю с кровати, ноги подкашиваются, когда я иду в ванную. Один взгляд в зеркало, и я вижу на своём теле следы того, что произошло. На моём бедре остался едва заметный синяк от того, как крепко он меня сжимал, на бёдрах — следы от его щетины, а на плече, даже след от укуса. К счастью, ничего такого, что нельзя было бы скрыть, но при виде этих следов меня охватывает странное чувство.

Он трахал меня так, словно заявлял на меня права. Словно я принадлежала ему. Я касаюсь своих губ, вспоминая, как его язык скользил по моим губам, как он стонал, когда я целовала его в ответ… Звук, который он издал, когда я обхватила его губами... И пирсинг.

Я качаю головой, запускаю руки в волосы и иду включать душ. Мне нужно прекратить это. Мне нужно перестать думать о нём, перестать прокручивать в голове каждый момент прошлой ночи, как какая-то мазохистка. Это была всего одна ночь. Одна невероятная, сногсшибательная ночь, которую я никогда не забуду, но она закончилась. Всё. Он ушёл, и я больше никогда его не увижу. Если я буду цепляться за воспоминания об этом, как за фантазию, это плохо скажется на моей личной жизни в будущем.

Я твёрдо напоминаю себе, что это к лучшему, что я его больше не увижу, и иду в душ. Горячая вода обжигает чувствительные места на моём теле, но это приятно, как будто она смывает следы моего временного безумия.

Цезарь Дженовезе — именно тот мужчина, который мне не нужен в жизни. Богатый, высокомерный, привыкший получать всё, что захочет, и когда захочет. То, как он заявился ко мне в мастерскую, настаивая, чтобы я починила его машину, размахивая деньгами, как будто это может решить любую проблему, это не тот мужчина, с которым я хотела бы строить отношения.

Чёрт возьми, я вообще не хочу, чтобы он имел ко мне доступ. Одна ночь — это одно, но позволить ему думать, что он может возвращаться снова и снова…

Я прикусываю губу, вспоминая, как сильно он меня возбудил. Как приятно было ощущать его язык у себя между ног. Я опускаю руку под струи горячей воды и скольжу пальцами между нежными складками своей киски.

Мне слишком больно, чтобы ввести их внутрь. Этого всё равно было бы недостаточно, учитывая воспоминания о том, как его толстый член с пирсингом входил в меня, пока я прошлой ночью выкрикивала его имя. Но я поглаживаю пальцами свой клитор, прислонившись головой к кафельной стене душевой, и позволяю желанию снова поглотить меня.

Так что я больше не увижу его. Но это не значит, что я не могу использовать его, чтобы получить ещё несколько хороших оргазмов, вспоминая об этом.

Мне требуется постыдно мало времени, чтобы возбудиться от мыслей о нём. Достаточно вспомнить, как его член с пирсингом был у меня во рту, как его язык скользил по моей киске, и как его татуированное мускулистое тело нависало надо мной, когда он входил в меня всей своей толстой, украшенной татуировками длиной, чтобы я вскрикнула и содрогнулась, отчаянно потирая пальцами между ног, и снова бурно кончила от мыслей о Цезаре Дженовезе.

— Хватит, Бриджит, — говорю я себе, отходя от оргазма, наклоняясь к горячей воде, достаю шампунь и начинаю втирать его в волосы с большей силой, чем это необходимо. — Ты получила удовольствие. Теперь двигайся дальше.

Может, он и был весь из себя: мускулистый, с татуировками, пирсингом и сексуальными прозвищами для меня с акцентом итальянского, во всяком случае, я думаю, что это итальянский акцент, но мне не нужны от него неприятности. И, кроме того, он отвлекающий манёвр, который мне не нужен.

К тому времени, как я одеваюсь и готовлюсь к работе, я почти убеждаю себя, что всё прошло. Прошлая ночь была просто вспышкой, моментом временного безумия, который я могу сохранить в памяти как хорошее воспоминание и забыть.

Почти.

Я запихиваю в рот буррито, разогретое в микроволновке, и иду в гараж, радуясь, что мне не нужно тратить время на дорогу. Сегодня утром я выспалась, потому что мне нужно было всего лишь дойти до другой стороны дома и выйти через боковую дверь, и я уже на работе.

Когда я захожу в гараж, он кажется мне другим. Я не могу не смотреть на место, где стоял его «Феррари», где он наклонил меня над капотом и заставил выкрикивать его имя. На бетонный пол, где я опустилась на колени и взяла его в рот, где он заставил меня испытать то, о чём я и не подозревала.

— Сосредоточься, Бриджит. Тебе нужно работать.

Но оказывается, что сосредоточиться легче на словах, чем на деле. Каждый раз, когда я наклоняюсь над машиной, я вспоминаю, как он прижимался ко мне сзади. Каждый раз, когда я слышу звук двигателя, я думаю о мурлыканье его «Феррари». Каждый раз, когда я беру в руки инструмент, я вспоминаю, как его руки скользили по моему телу с той же уверенностью и мастерством, с которыми я чиню двигатели и ремонтирую тормоза.

К обеду я уже сама не своя. Я рассеянна, нервничаю и совершенно не могу сосредоточиться на простой замене масла, которой должна была бы заняться. Когда я в третий раз роняю гаечный ключ, я наконец сдаюсь и решаю сделать перерыв. Мне нужно с кем-то об этом поговорить. С кем-то, кто поможет мне привести мысли в порядок и перестать зацикливаться на человеке, которого я едва знаю.

Я иду в офис, чтобы позвонить своей лучшей подруге.

Дженни отвечает после второго гудка.

— Привет, подруга. Как дела?

— Можешь зайти на обед? — Спрашиваю я, стараясь говорить непринуждённо. — Мне нужно с кем-то поговорить.

— Ой-ой. Такой тон обычно означает проблемы с парнем. — Я слышу улыбку в её голосе. — Что ты натворила?

— Просто… заходи. Я сделаю бутерброды.

— Буду через двадцать минут.

Дженни Сантос — моя лучшая подруга со времён учёбы в старшей школе. Она работает медсестрой в больнице Майами, а это значит, что она повидала достаточно человеческой глупости, чтобы не осуждать меня за любые мои промахи. Она также поддерживала меня во время болезни отца, используя все свои связи в больнице, чтобы помочь мне дома, когда я ухаживала за ним. Без неё я не знаю, как бы я справилась.

Она знает, почему мастерская так важна для меня, почему я делаю всё, чтобы она продолжала работать. Почему то, что осталось от моего отца, так дорого мне.

Она приходит через час с большим пакетом чипсов с солью и уксусом и многозначительно смотрит на меня.

— Ну что, рассказывай. Что случилось?

Я веду её на кухню и достаю из холодильника диетическую колу, а также индейку, сыр чеддер и всё остальное для сэндвичей. Я даже не знаю, с чего начать, чтобы не выставить себя полной идиоткой.

— Я… э-э… столкнулась с ним прошлой ночью.

Дженни фыркает, усаживаясь на один из табуретов у барной стойки открывая кока-колу.

— С кем, с инопланетянином? Да ладно тебе, Бридж. Я знаю, что это парень, так что расскажи мне всё. Не упускай ни одной детали.

Я с трудом сглатываю, представляя её лицо, если бы я описала ей член Цезаря. Готова поспорить, она тоже никогда ничего подобного не видела. Ну, может, в больнице, но не так близко.

— Да ладно тебе, — подначивает Дженни, и я откладываю нож для масла, которым намазываю хлеб майонезом.

— Ну, когда в моей мастерской появляется невероятно сексуальный незнакомец, у которого проблемы с машиной, и в итоге он трахает меня до потери пульса на капоте своего «Феррари»…

Дженни давится глотком колы.

— Прости, что?

— Ты меня слышала. — Я сдвигаю её сэндвич по стойке и прислоняюсь к ней, внезапно почувствовав себя измотанной. — Не знаю, что на меня нашло. Он был просто… Боже, Дженни, он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. И чертовски высокомерным. Мне следовало сказать ему, чтобы он забирал свою машину и деньги и убирался из моей мастерской к чёртовой матери.

— Но ты этого не сделала. — Она ухмыляется. — Не стесняйся, Бридж, я хочу услышать всё с самого начала.

— Нет. Я этого не сделала. — Я откусываю кусочек от своего сэндвича, хотя на самом деле не голодна. От того, что я говорю всё это вслух, у меня сводит желудок. — Он предложил мне десять тысяч долларов за замену перегоревшего предохранителя. Десять тысяч, Дженни. Я не могла отказаться.

— Твою мать… Десять тысяч за предохранитель?

— Я знаю, удивительно, правда? Это было безумие. Но мне нужны были деньги, а он стоял там с зажимом для денег, полным налички, и... — Я замолкаю, вспоминая, как он на меня смотрел. — А потом он начал флиртовать со мной. Или, может, это я начала флиртовать с ним. Не знаю. Знаю только, что в одну минуту я чинила его машину, а в следующую уже стояла на коленях в гараже с его членом во рту.

Дженни широко раскрывает глаза.

— Бриджит!

— Я знаю! — Я закрываю лицо руками. — Я не знаю, что на меня нашло. Я как будто была одержима или что-то в этом роде. Я никогда раньше такого не делала.

— Тебе было хорошо? — Самодовольно спрашивает она. — Должно быть, да, верно?

Я смотрю на неё сквозь пальцы.

— Это было невероятно. Невероятно так, что это перевернуло мои взгляды на жизнь. Я даже не знала, что секс может быть таким.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто кто-то умер? — Она хихикает, доставая горсть чипсов. — Да ладно, Бридж, это был просто секс. Отличный секс, который перевернул твоё сознание, но это не обязательно что-то значит. — Она пристально смотрит на меня. — Или ты поэтому так расстроена? Потому что это больше не повторится?

— Знала бы я… но я не знаю. Вот почему я позвала тебя сюда. — Я выпрямляюсь и провожу руками по волосам. — И, наверное, я чувствую себя идиоткой. Он помахал своими деньгами и членом, получил то, что хотел, и ушёл. Как я и знала, что будет. Как всегда поступают такие, как он.

— Такие, как он? — Дженни поднимает бровь.

— Богатые. Высокомерные. Привыкшие получать всё, что захотят, когда захотят. — Я начинаю расхаживать по кухне. — Он заявился в мою мастерскую посреди ночи, настоял, чтобы я починила его машину, и швырял в меня деньгами, пока я не согласилась. Это не тот человек, который остаётся на месте. Это тот тип мужчин, которые берут то, что хотят, и идут дальше.

— Ты хотела, чтобы он остался?

Я раздражённо выдыхаю.

— Конечно, нет. Но в том-то и дело. Не имело значения, чего я хотела. Он дал понять, что это было на один раз.

— Как?

— Уйдя, не спросив мой номер телефона и не дав мне свой. Сказав «приятно было познакомиться», как будто мы просто пожали друг другу руки на церковном собрании, а не занимались лучшим сексом в моей жизни. — Я прислоняюсь к стойке, внезапно чувствуя себя опустошённой. — Я такая идиотка.

— Ты не идиотка, — твёрдо говорит Дженни. — Ты женщина, которая провела отличную ночь с горячим парнем. В этом нет ничего плохого, Бриджит. Тебе можно веселиться. В любом случае, чего ты хотела? Отказать ему? Похоже, вы оба получили то, что хотели.

Она права, но я всё равно чувствую себя… не в своей тарелке. Я смотрю на неё, опустив плечи.

— Но я не развлекаюсь. Я работаю. Я чиню машины. Я плачу по счетам. Я не занимаюсь диким сексом с незнакомцами в своём гараже.

— Может, тебе стоит чаще это делать, — говорит она с ухмылкой. — Похоже, тебе это было нужно.

Я не могу сдержать смех.

— Да уж, не каждый вечер ко мне в мастерскую заглядывают горячие миллиардеры.

— Миллиардеры? — Брови Дженни взлетают вверх. — Откуда ты знаешь, что он миллиардер?

— Я точно не знаю, но он прикатил на новеньком «Феррари» и швырялся десятью тысячами, как ни в чём не бывало. К тому же, у него было всё это… присутствие рядом с ним. Как будто он привык быть самым влиятельным человеком в любом зале.

— Может, так оно и есть. Я уверена, что в Майами нет недостатка в таких мужчинах. — Дженни доедает свой сэндвич. — Это было хорошее время, Бриджит. Хорошее время, в котором, как мне кажется, ты отчаянно нуждалась. Ты так много работаешь. Ты совсем не уделяешь времени себе. Как будто ты думаешь, что если будешь бездельничать, то проявишь неуважение к памяти отца или что-то в этом роде…

— Не думаю, что ему понравилось бы, как я трахаюсь с незнакомцем в его гараже. — Я чувствую, как краснею до корней волос. — О боже, Дженни…

— Теперь это твой гараж, — говорит она с усмешкой. — Звучит так, будто ты только что окрестила его.

Я краснею ещё сильнее, когда она улыбается шире.

— Да ладно, — настаивает она. — Я хочу подробностей. Он был крупным?

Я свирепо смотрю на неё, но она выдерживает мой взгляд.

— Хорошо, — уступаю я. — Да. Он был огромным. И с пирсингом.

Глаза Дженни округляются, как я и ожидала.

— Что? Ладно, мне нужно больше. Расскажи мне всё.

Она подначивает меня, пока я не начинаю рассказывать все пикантные подробности нашей встречи, откусывая от сэндвича с индейкой. Я рассказываю до тех пор, пока не останавливаюсь, вспомнив, как всё закончилось.

— Вот чёрт. — Я роняю последний кусочек сэндвича, и по спине у меня пробегает холодок.

— Что? — Дженни наклоняется вперёд, и я смотрю на неё.

— Он не вышел.

Её жадное до сплетен выражение лица сменяется серьёзным видом медсестры, с которым я слишком хорошо знакома. Она смотрит на меня.

— Что значит, он не вышел?

— Я имею в виду именно то, что сказала. Он входил в меня. Много раз. — Я чувствую, как моё лицо пылает от смущения, но заставляю себя продолжать. — Я так увлеклась происходящим, и мне было так хорошо, что я не могла ясно мыслить. Я только сейчас это осознала.

— Ты принимаешь противозачаточные?

— Да, слава богу. Я уже много лет принимаю таблетки. — Я закрываю лицо руками. — Но всё же. Как я могла быть такой глупой? Я даже не знаю этого парня, а позволила ему войти в меня без презерватива. Боже, нужно было заставить его воспользоваться презервативом. У такого парня он точно был бы. А вдруг я чем-то заразилась?

— Но ты принимаешь таблетки, так что, скорее всего, всё в порядке, — разумно замечает Дженни. — По крайней мере, от беременности. И ты сказала, что это было невероятно, верно? Иногда, когда тебе так хорошо, ты не думаешь о практических вещах. Запишись на приём и пройди обследование, но я уверена, что всё в порядке.

Я пристально смотрю на неё.

— Ты бы сказала такое пациентке?

— Нет, — признаётся она. — Но ты моя подруга. Я пытаюсь тебя приободрить. Обязательно запишись на приём к гинекологу, но что касается беременности, я уверена, что всё в порядке.

— Наверное. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Ты права. Я принимаю таблетки. Я принимаю их каждый день в одно и то же время. Я ни разу не пропустила приём. Со мной всё в порядке.

— Конечно, с тобой всё в порядке. — Она протягивает руку через стол и сжимает мою ладонь. — И знаешь что? Возможно, это именно то, что тебе было нужно. Ты была так сосредоточена на работе и поддержании мастерской в рабочем состоянии, что почти ни с кем не встречалась с тех пор... с тех пор, как умер твой отец. Возможно, одна невероятная ночь с горячим незнакомцем напомнит тебе, что в жизни есть нечто большее, чем просто замена карбюраторов и масла.

— Может быть, — говорю я, хотя и не уверена в этом. — Но не похоже, что я увижу его снова. А даже если бы и увидела, какой в этом был бы смысл? Он не совсем тот мужчина, с которым я хотела бы связать свою жизнь.

— Нет, наверное, нет, — соглашается она. — Но ты ведь можешь наслаждаться воспоминаниями, верно? Не каждый сексуальный контакт должен приводить к отношениям. Иногда важен сам опыт.

Она, конечно, права. Я слишком много об этом думаю. Это была всего одна ночь. Одна невероятная ночь, которую я буду помнить всю оставшуюся жизнь, но теперь всё кончено. Цезарь ушёл, вернулся в тот мир, откуда пришёл, а мне нужно двигаться дальше.

— Ты права, — говорю я, выдавливая из себя улыбку. — Это было весело. Я рада, что это произошло. И теперь я могу вернуться к своей обычной жизни.

— Вот именно. — Дженни улыбается. — Хотя, должна сказать, если в твоей мастерской появятся ещё какие-нибудь горячие, таинственные незнакомцы, я разрешаю тебе трахаться с ними до потери сознания. Только, может быть, в следующий раз предохраняйся.

— Следующего раза не будет, — твёрдо говорю я. — Я завязала с таинственными незнакомцами. Отныне я возвращаюсь к скучным, предсказуемым парням, которые не заставят меня совершать безумные поступки.

— Скука переоценена, — говорит она, но не развивает тему.

Мы заканчиваем обед разговором о другом: о её работе в больнице, о моих предстоящих счетах, о погоде. Обычные, безопасные темы, которые не заставляют меня думать о пирсинге на члене, итальянских нежностях и о том, что я почувствовала, увидев, как этот мужчина жаждет меня.

После её ухода я с головой ухожу в работу. Я заканчиваю менять масло, приступаю к работе над тормозами и берусь за бумажную работу, которая накопилась у меня на столе. К тому времени, как я закрываю мастерскую, я уже измотана, но чувствую себя лучше.

Я снова принимаю душ, готовлю ужин, смотрю телевизор и пытаюсь забыть о Цезаре Дженовезе и о том, что он заставил меня почувствовать.

Мне почти удалось… Почти…

ГЛАВА 6

ЦЕЗАРЬ

Три недели спустя:

Блондинка в дорогом на вид красном шёлковом платье рассказывает о своей благотворительной деятельности, что-то связанное с повышением грамотности и благотворительными вечерами, но я уже давно перестал слушать. В её голосе слышится особая интонация, которая выдаёт выпускницу дорогой школы: каждое слово произносится идеально, каждый слог пропитан лоском, который появляется, когда тебя всю жизнь готовят именно к этому моменту. Готов поспорить, что, несмотря на все её разговоры о детях, читающих книги, она никогда не сидела с ребёнком и не помогала ему с уроками. Просто швыряла деньги на решение проблем и тратила тысячи долларов на тарелки с дорогим ужином в качестве лота, пока она и её окружение хвасталось тем, какие они хорошие.

— В прошлом году на ежегодном торжественном ужине было собрано более двух миллионов долларов, — продолжает она, положив свою идеально ухоженную руку мне на предплечье. — Тебе не кажется, что важно помогать обществу? Особенно тем из нас, кому так много дано?

— Безусловно, — автоматически отвечаю я, делая ещё один глоток виски и оглядывая зал поверх её головы. — Твоя работа, похоже, приносит тебе... удовлетворение.

Изабелла Торино улыбается мне так, словно я только что назвал её самой очаровательной женщиной на свете, и мне приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза. Это уже четвёртая женщина, с которой я разговариваю сегодня вечером, и все они — вариации на одну и ту же тему: красивые, воспитанные, вполне приемлемые и чертовски скучные.

Вечеринка проходит в особняке Константина на набережной. Это обширное поместье, в каждом камне и кирпиче которого чувствуется история больших денег. Хрустальные люстры отбрасывают тёплый свет на мраморные полы, а звуки струнного квартета смешиваются с тихим плеском волн о частный пляж снаружи. Это роскошное мероприятие, которое выглядит как обычная светская встреча, но я-то знаю, что это не так. Это не что иное, как изысканный мясной рынок, а я — призовой бык, которого выставляют на показ перед потенциальными покупателями.

Я бы никогда не подумал, что Константин Абрамов может быть свахой, но он действительно постарался на славу. Может быть, дело в том, что он хочет помешать моему возвращению в криминальное общество, но, кажется, ему это действительно нравится.

Список гостей похож на список самых завидных мафиозных принцесс от центра страны до Восточного побережья, и каждая из них больше предыдущей стремится привлечь внимание вернувшегося Цезаря Дженовезе. Их отцы контролируют судоходные компании, строительные фирмы, сети ресторанов и имеют связи в судебной системе. Их матери с самого рождения готовили их именно к этому моменту — шансу вступить в брак с влиятельной семьёй и укрепить положение своих семей в иерархии. Ни одна из них не принадлежит к семье, которая могла бы соперничать с Константином или Тристаном в плане власти, но некоторые из них стоят в пищевой цепочке немного выше, чем мой отец. Это способ для Константина напомнить мне о своей власти и о том, что у меня её нет. Он хочет, чтобы я выбрал невесту, которая повысит мой статус, но не выше его собственного.

— Я бы с удовольствием показала тебе детское отделение больницы, — продолжает Изабелла, и её голубые глаза сияют от напускного энтузиазма. — Мы только что закончили ремонт в игровой комнате, и дети в восторге.

— Звучит замечательно, — говорю я, хотя мысль о том, чтобы отправиться на экскурсию по детской больнице с этой женщиной, вызывает у меня странное чувство страха. Не потому, что я не люблю детей или благотворительность, а потому, что я уже представляю, как всё будет. Она бы вела меня по коридорам с идеально отработанной улыбкой, представляя сотрудникам, которые бы рассыпались в похвалах её преданности делу, а фотографы из светской хроники снимали бы каждое наше движение. При этом было бы очевидно, что она и пальцем не пошевелила.

Это было бы представление. Как и весь этот вечер — представление.

Я ненавижу ложь. Я ненавижу всё фальшивое, а в этом мире так много позёрства. Жизнь, которой я жил до этого, была суровой и опасной, но она была настоящей.

Ничто из этого не кажется мне настоящим.

— Цезарь! — Голос Константина прерывает мои мысли, и я оборачиваюсь и вижу, что он приближается в сопровождении высокой элегантной женщины. — Я хочу познакомить тебя с Кэтрин. Её отец был знаком с твоим, они вместе вели дела. Она из Южной Каролины.

Улыбка Изабеллы слегка дрогнула, это было первое искреннее проявление эмоций за весь вечер, но она быстро взяла себя в руки.

— Конечно, я должна дать вам возможность познакомиться. Было приятно поговорить с тобой, Цезарь. Надеюсь, у нас скоро будет возможность пообщаться снова.

Она грациозно удаляется, и я остаюсь наедине с этой самой Кэтрин. Если Изабелла была блондинкой и жизнерадостной, то Кэтрин — смуглая и утончённая. Её чёрные волосы уложены в элегантный пучок, а платье цвета красного вина подчёркивает изгибы её тела в нужных местах. Она потрясающе красива той классической красотой, которая достойна картин эпохи Возрождения. У неё чуть более пышные формы, чем у Изабеллы, но это ей идёт.

— Мистер Дженовезе, — говорит она, протягивая руку. В её голосе едва уловим акцент — итальянский с нотками южного, но смягчённый годами дорогостоящего образования. — Я так много о вас слышала.

— Надеюсь, всё хорошее, — отвечаю я, и мне больно от того, насколько шаблонными звучат мои слова. Я беру её за руку и коротко целую костяшки пальцев. От этого жеста её глаза блестят, и я краем глаза вижу, как Константин одобрительно кивает.

— Ваша репутация опережает вас, — говорит она с манящей улыбкой. — Хотя я подозреваю, что многое из того, что я слышала, преувеличено. Людям нравится рассказывать истории.

— Истории могут быть преувеличены. И я уже много лет не был дома. Я уверен, что всё это выдумка.

— Действительно, могут. Но они также могут быть познавательными, вам не кажется? Иногда истории, которые рассказывают люди, больше говорят о рассказчике, чем о предмете рассказа. — Она улыбается, и я знаю, что она считает себя умной. Она пытается привлечь меня своим интеллектом, а не только красотой, и это меня действительно интересует. Если бы я собирался согласиться на этот фарс под названием брак, я бы хотел, чтобы это была женщина, с которой я мог бы хотя бы поговорить за ужином. Она мне действительно интересна, чего нельзя сказать о большинстве женщин, с которыми я познакомился сегодня вечером.

— Не хочешь подышать свежим воздухом? — Предлагаю я, указывая на французские двери, ведущие на террасу. — Прекрасная ночь.

— Я бы очень этого хотела.

Мы пробираемся сквозь толпу, мимо групп представителей криминальной элиты Майами. Я узнаю лица с старых фотографий отца — это люди, которые были его молодыми помощниками, когда я был ребёнком, а теперь достигли власти и влияния. Они уважительно кивают нам, когда мы проходим мимо, и оценивающе смотрят на мою спутницу.

С террасы открывается вид на залив Бискейн, и лунный свет превращает воду в серебристую гладь. Звуки вечеринки позади нас стихают, превращаясь в приятное бормотание, и сменяются тихим плеском волн о волнорез.

— Здесь прекрасно, — говорит Кэтрин, подходя и вставая рядом со мной у перил. — Я всегда любила воду. В ней есть что-то умиротворяющее.

— Умиротворение, не то слово, которое я бы связал с Майами, — говорю я, наблюдая, как вдалеке проплывает яхта, мерцающая огнями в темноте.

— Нет, я полагаю, что нет. Но бывают моменты, не так ли? Спокойные моменты, когда ты можешь почти забыть обо всех... сложностях. — Она улыбается. — Или, может быть, в Южной Каролине всё не так сложно.

Я смотрю на неё, удивлённый грустью в её голосе.

— Ты говоришь так, словно знаешь это по собственному опыту. — Я прочищаю горло. — Я уверен, что сложности есть везде, учитывая образ жизни, который ведут наши родители.

— И эти сложности заставили тебя уехать. — Она говорит это утвердительно, без вопросительной интонации. — А теперь ты вернулся.

— Мой отец умер. — Я настороже. Я не собираюсь откровенничать с этой женщиной, какой бы интересной она ни была.

— Блудный сын. — Кэтрин улыбается. Это не фальшивая, а настоящая улыбка. — Как Майами принял тебя после возвращения домой?

Вопрос более прямой, чем я ожидал, и я ценю её смелость, несмотря на своё нежелание открываться.

— С трудом, — признаюсь я. — Этот мир изменился за те двадцать лет, что меня не было. Теперь другие правила.

— Полагаю, умение ориентироваться в этих правилах — часть этой жизни. Власть — это всегда самое важное. У кого она есть, кто её хочет, тот может её получить.

— Я удивлён, что ты так много замечаешь.

— Мой отец бороздит эти воды уже сорок лет. Я наблюдала и училась. — Она улыбается, но за этой нежностью скрывается сталь. — Может, я и родилась в привилегированной семье, но наивной я не была.

Мы разговариваем ещё полчаса, и я впервые за весь вечер чувствую, что мне действительно интересно. Кэтрин умна, хорошо образованна и удивительно честна в отношении реалий мира, в котором мы живём. Она не притворяется, что брак в наших кругах, это любовь или романтика. Она признаёт, что это политический союз, но делает это без цинизма. Она была бы хорошей партнёршей, хоть мне и неприятно это признавать. Она не стала бы требовать от меня больше, чем я готов дать, и её ум мог бы пригодиться.

Я думаю, что если мой брак не будет основан на любви или страсти, то он может быть основан на взаимном уважении и дружеских отношениях. Но даже сейчас я чувствую, как внутри меня что-то сжимается, как будто, просто подумав об этом, я отказался от частички себя.

Я никогда особо не задумывался о браке. Но если бы и захотел, я бы никогда не стал идти на компромисс. Я бы сделал выбор головой, а не сердцем.

Я не создан для любви, но я следую своим желаниям. Своим инстинктам. Я никогда не загонял себя в рамки неподходящего размера и формы. А теперь меня заставляют сделать именно это — убедить себя в том, в чём я не хочу участвовать.

— Я должна дать познакомиться тебе с некоторыми другими, — говорит она наконец, оглядываясь на вечеринку. — Было бы нечестно отнимать у тебя всё время.

— Вполне справедливо. — Внезапно я чувствую, что готов отдалиться от Кэтрин, какой бы приятной она ни была.

Мы присоединяемся к вечеринке, и следующий час я провожу, обходя гостей. Я знакомлюсь с Марией Коста, чья семья управляет сетью ресторанов по всей Маленькой Гаване. Она жизнерадостная и открытая, у неё заразительный смех и неподдельный интерес к кулинарии, который выходит за рамки простого социального достижения. Когда она рассказывает о семейных рецептах, передающихся из поколения в поколение, в её голосе звучит настоящая страсть. Я вижу, что она ничего не знает о том, чем на самом деле занимается её семья, и что она считает себя здесь своей, потому что её отец — богатый ресторатор, а не потому, что он отмывает деньги, полученные от продажи наркотиков, через те же рестораны, или что у него есть порнобизнес, который он использует по той же причине.

— Еда — это нечто большее, чем просто правильное питание, — объясняет она, когда мы пробуем закуски со шведского стола. — Это культура, которая объединяет людей. Моя бабушка говорила, что о семье можно сказать всё по тому, как они разделяют трапезу.

— Что бы сказала твоя бабушка об этом блюде? — Спрашиваю я, указывая на изысканные закуски для гурманов.

— Она бы сказала, что блюдо вкусное, но холодное, — без колебаний отвечает Мария. — Слишком много презентации, недостаточно души. Ей бы захотелось узнать, кто это приготовил, вложили ли они в это блюдо свою любовь, и действительно ли люди, которые это едят, наслаждаются обществом друг друга.

— И наслаждаются ли?

— Наслаждаются чем?

— Обществом друг друга?

Она оглядывает зал, замечая тщательно продуманные разговоры, рассчитанные взгляды, едва уловимые позы, которые дают преимущество.

— Мне кажется, они играют друг для друга, — говорит она наконец. — Это не одно и то же.

Мы продолжаем разговор ещё немного, но я уже знаю, что она не в моём вкусе. Слишком милая, слишком искренняя, слишком наивная. Такая женщина, с которой при других обстоятельствах я, возможно, захотел бы проводить больше времени. Но я не собираюсь втягивать её в жизнь, которая, как я знаю, разобьёт ей сердце, если она узнает правду, или тратить свою жизнь на ложь жене.

Я прощаюсь с Марией и продолжаю свой обход, знакомясь с Элизой Ромеро, чей отец ведёт свой бизнес под прикрытием крупной строительной фирмы. Она умна и осведомлена, обладает впечатляющими познаниями в местной политике и сетью связей, которые были бы бесценны для любого начинающего дона. Когда она говорит об инфраструктурных проектах и законах о зонировании, я вижу её расчётливый ум, который может стать ценным активом.

— Главное — это понимание рычагов воздействия, — объясняет она, когда мы обсуждаем недавнюю сделку по девелопменту. — Каждый чего-то хочет. Весь фокус в том, чтобы понять, чего он хочет и насколько сильно он этого хочет.

— А чего хочешь ты? — Спрашиваю я.

— Безопасности, — отвечает она без колебаний. — Стабильности. Партнёра, который понимает, что брак — это партнёрство, а не диктатура.

— Ты много думала об этом.

— А ты нет? — Она наклоняет голову, изучая меня своим расчётливым взглядом. — Или ты из тех мужчин, которые думают, что смогут разобраться на ходу?

— Мне только недавно сказали, что это необходимо, — весело отвечаю я. — Я думал, что смогу повлиять на ситуацию.

Элиза фыркает.

— Добро пожаловать в мой мир.

К тому времени, как я поговорил со всеми основными кандидатками, я уже был без сил. Все они по-своему впечатляют: умные, красивые, с хорошими связями. Любая из них могла бы стать вполне приемлемой женой, женщиной, которая смогла бы разобраться в социальных и политических сложностях, связанных с браком с доном.

Но ни одна из них не вызвала у меня ничего похожего на желание. Ни с одной из них мне не хотелось затащить её в тёмный угол и раствориться в её теле. Ни одна из них даже на мгновение не заставила меня забыть о медово-русых волосах и карих глазах, о том, каково это — быть полностью, без остатка поглощённым желанием.

Даже Кэтрин и Элиза, которые впечатлили меня своим потенциалом умных и способных партнёрш, не вызвали у меня подобных чувств. Разговор с ними был похож на обсуждение делового контракта, которым, полагаю, и будет этот брак, а не на соблазнение.

Это чертовски угнетает.

— Ну? — Когда вечер подходит к концу, рядом со мной появляется Константин. — Какие впечатления?

— Они все замечательные женщины, — дипломатично отвечаю я. — Очень впечатляют.

— Ну и… у тебя появились предпочтения?

Я обдумываю вопрос. Кэтрин, вероятно, наиболее привлекательна в интеллектуальном плане. Элиза была бы наиболее выгодна с политической точки зрения. Изабелла, безусловно, самая красивая в традиционном смысле.

— Мне нужно больше времени, чтобы подумать, — говорю я наконец.

— Время — это роскошь, которой у нас нет, — отвечает он с ноткой предостережения в голосе. — Другие семьи начинают беспокоиться. Им нужна стабильность, уверенность. Деловые сделки твоего отца, деньги, которые он переводил, контракты, которые у него были, всё это по большей части приостановлено. Они хотят, чтобы генуэзцы снова взялись за дело, Цезарь. Им нужно видеть, что ты настроен серьёзно.

Я сжимаю челюсти.

— Я серьёзен.

— Тогда докажи это. Выбери жену. Начни создавать альянсы, которые понадобятся тебе для успеха. — Он делает паузу, вглядываясь в моё лицо. — Или ты уже передумал?

Конечно, чёрт возьми, передумал. Но я не могу этого сказать. Константин увидит эту слабость, и я оступлюсь ещё на одну ступеньку в его глазах, хотя мне, чёрт возьми, вообще плевать. Если у меня возникают сомнения, я должен держать их при себе.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Никаких сомнений. Я просто хочу сделать правильный выбор.

— Правильный выбор, это тот, который отвечает твоим интересам и интересам твоего будущего. Всё остальное второстепенно.

В этом мире, где действуют эти правила, он прав. Но, чёрт возьми, я ушёл однажды, потому что не хотел играть по правилам, и хотя я пытался вернуться и вернулся сейчас, я помню, почему ушёл в первый раз. Почему это место казалось мне грёбаной камерой, где тикают часы до моей казни.

Мысль о самодовольном лице Тристана О'Мэлли, когда он поглощает всё, что построил мой отец, — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы послать Константина куда подальше.

— Конечно, — спокойно отвечаю я. — Мне просто нужно немного времени, чтобы всё обдумать. Ты же не хотел бы видеть у власти дона, который принимает поспешные решения, верно?

У Константина нет ответа на это. Его холодные голубые глаза наблюдают за мной, когда я ухожу, и я понимаю, что получил небольшую передышку но, я знаю, это ненадолго.

Парковщик подгоняет мой «Феррари», и я с облегчением сажусь за руль. Наконец-то я могу снять маску и перестать притворяться идеальным джентльменом. Но, сидя за рулём с ключом в руке, я понимаю, что не хочу ехать домой. Мысль о том, чтобы вернуться в свой пустой пентхаус, налить себе выпить и смотреть на огни города, пытаясь убедить себя, что я могу быть счастлив с любой из женщин, с которыми познакомился сегодня вечером, вызывает у меня ужас.

Вместо этого я ловлю себя на том, что думаю об одной женщине, которой нет в одобренном Константином списке. Женщине, которая смотрела на меня так, будто я помешал ей провести вечер, и заставила меня доказать, почему я заслуживаю быть с ней. Женщине, которая бросила мне вызов, которая заставила меня убедить её, даже когда я швырял в неё деньгами, которая заставляла меня работать ради каждого поцелуя, каждого прикосновения, каждого затаённого стона.

Бриджит.

В течение трёх недель я пытался забыть её. Я пытался сосредоточиться на своём будущем, новых обязанностях, файлах с потенциальными невестами, которые прислал Константин, счетах и контрактах и на всём остальном, что требует моего внимания. Но каждый раз, когда я останавливаюсь хотя бы на секунду, перед глазами возникает её лицо. Каждый раз, когда я сжимаю свой член в душе или в постели, я кончаю, вспоминая её стоны и ощущение её рта и киски на себе.

Я не могу перестать думать о ней, и это начинает сводить меня с ума. Продолжать зацикливаться на ней — безумие. Она совершенно не подходит для той жизни, которую я пытаюсь построить. У неё нет связей, она не понимает этот мир и не может помочь мне ориентироваться в коварных водах мафиозной политики. Если я попытаюсь завязать с ней отношения, это будет означать, что я не женюсь на другой, а жениться на ней было бы политическим самоубийством.

Но это не значит, что я не могу увидеться с ней снова.

Эта мысль приходит мне в голову, пока я сижу на круговой подъездной дорожке особняка и смотрю, как последние гости растворяются в ночи. Брак по расчёту не обязательно означает, что я буду согревать постель только своей жены. Это не обязательно означает, что я должен отказаться от всего, чего хочу, ради долга. У моего отца были любовницы. У большинства мужчин в этой жизни они есть. В некоторых кругах это нормально, приемлемо и даже ожидаемо.

Я мог бы жениться на Кэтрин, Изабелле или любой другой. Заключить с Константином и другими семьями политический союз, которого они хотят. Играть роль преданного мужа на публике, сохраняя при этом что-то настоящее, что-то искреннее, что-то, что действительно заставляет меня чувствовать себя живым.

Чем больше я об этом думаю, тем больше смысла в этом нахожу. Я мог бы поселить Бриджит в хорошей квартире, заботиться о ней финансово и навещать её, когда мне нужно будет сбежать от удушающего мира мафиозной политики. Она, наверное, согласилась бы на такое, ей нужны деньги, это было очевидно по состоянию её мастерской, по тому, как она смотрела на предложенные мной деньги.

Я мог бы решить все её финансовые проблемы, обеспечить ей такую безопасность, о которой она и не мечтала. Всё, что ей нужно было бы делать, — это быть на связи, когда я захочу.

Это идеальный вариант. Я бы и рыбку съел, и косточкой не подавился. Долг и удовольствие, политика и страсть, всё чётко разделено. Впервые в жизни меня возбуждает мысль о том, что с одной и той же женщиной я проведу не одну ночь. Я вижу будущее с Бриджит, в котором мы будем наслаждаться друг другом, а она тем, что я могу ей предложить, до тех пор, пока мы оба этого хотим, а если кому-то из нас станет скучно… это будет легко прекратить. Я позабочусь о том, чтобы о ней хорошо заботились, и мы будем двигаться дальше.

Прежде чем я успеваю отговорить себя от этой затеи, я завожу «Феррари» и направляюсь к шоссе, ведущему из города. Моё сердце бешено колотится от предвкушения, от осознания того, что меньше чем через час я снова её увижу. Я смогу прикоснуться к ней, ощутить её вкус, раствориться в её теле, как я мечтал все эти три недели. Я сделаю ей предложение — предложение, которое я даже не думал делать кому-то другому, и она будет потрясена тем, как сильно я её хочу. Что после одной ночи я готов осыпать её всеми возможными дарами, лишь бы она была со мной, когда мне заблагорассудится.

Мимо проносятся уличные фонари, превращаясь в пустую дорогу, по которой я мчусь, репетируя в голове то, что скажу. Такой расклад будет выгоден нам обоим. Я не буду требовательным, как раньше, я буду очаровательным. Я сделаю ей предложение, от которого она не сможет отказаться, и мысленно смеюсь над собственной шуткой.

К тому времени, как я добираюсь до более отдалённых районов за городом, я уже весь на взводе от предвкушения. Одной мысли о том, что я снова увижу её, буду рядом с ней, буду вдыхать её запах и слышать её голос, достаточно, чтобы я возбудился. Я так сильно её хочу, что мне больно, и я знаю, что сегодня мы не дойдём до кровати. Я снова трахну её на «Феррари», а потом, может быть, позже, я узнаю, каково это быть с ней в спальне. А может, на кухонной столешнице. Мой член пульсирует, когда я представляю себе все возможности.

По мере приближения к её мастерской начинают появляться ориентиры. Старая заправка, которая уже много лет закрыта. Придорожная закусочная с мерцающей неоновой вывеской. Продуктовый магазин, мотель, общественный бассейн. Я почти не замечал всего этого, когда приезжал сюда в первый раз, но теперь я вижу всё это как указатели на пути к тому, чего я хочу больше всего.

Мои руки дрожат, когда я сжимаю руль. Это безумие. Я веду себя как подросток, впервые влюбившийся в девушку, а не как взрослый мужчина, делающий рациональное деловое предложение. Но я ничего не могу с собой поделать. Удовольствие, которое я испытывал рядом с ней, было ни с чем не сравнимым. То, что она заставляла меня чувствовать, было похоже на наркотик, и мне нужна ещё одна доза.

Я снижаю скорость, подъезжая к её улице, и моё сердце бешено колотится в груди. В поле зрения появляется мастерская — знакомое здание на фоне усыпанного звёздами неба. В гараже горит свет, значит, она дома. Наверное, возится с тем «Корветом», который я видел. В какой-то момент, когда я достаточно её трахну, чтобы захотеть поговорить, мне придётся спросить её об этом.

Я заезжаю на гравийную парковку и паркуюсь, вместо того чтобы заехать в гараж. Какое-то время я просто сижу, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вот оно. Это мой шанс получить всё, чего я хочу: долг и желание, обязательства и страсть, жизнь, за которой я вернулся, и женщину, с которой я чувствую себя по-настоящему живым.

Всё, что мне нужно сделать, это подойти к её двери и попросить об этом.

Я делаю глубокий вдох, проверяю свой внешний вид в зеркале заднего вида и выхожу из машины. Ночной воздух тёплый и влажный, он наполнен стрекотом цикад и отдалённым шумом океана. Мои шаги хрустят по гравию, пока я иду к гаражу, к женщине, которая последние три недели преследует меня во снах и наяву.

Кажется, она создана для меня.

Всё, что мне нужно… это чтобы она сказала «да».

ГЛАВА 7

БРИДЖЕТ

— Ты какая-то странная, — объявляет Дженни со своего места за моей кухонной стойкой, наблюдая, как я помешиваю спагетти в кастрюле с большим вниманием, чем того заслуживают макароны. — Даже более странная, чем обычно.

— Я не веду себя странно, — вру я, не отрываясь от плиты. — Я просто... сосредотачиваюсь.

— На макаронах? Бридж, это буквально самая простая вещь на свете. Кладёшь макароны, ждёшь, доводишь до кипения. Тебе не нужно пялиться на них так, словно ты пытаешься разгадать тайны Вселенной.

Я, наконец, поднимаю на неё взгляд и заставляю себя улыбнуться.

— Может быть, я просто пытаюсь убедиться, что всё идеально. В конце концов, ты моя гостья.

— С каких это пор ты стала заботиться о том, чтобы быть идеальной хозяйкой? Я помогала тебе заботиться о твоём отце, помнишь? Я видела тебя и в худшие моменты. — Она спрыгивает со стойки и подходит ко мне, её тёмные глаза изучают моё лицо с той проницательностью, которая приходит с пятнадцатилетней дружбой. — Серьёзно, что происходит? Ты весь день не в себе.

Я прикусываю губу. Она права, и я это знаю. Но я не хочу об этом говорить.

— Я в порядке, — настаиваю я, поворачиваясь обратно к плите. — Просто устала. На работе полный бардак.

Это не совсем ложь. На работе полный бардак, но не в том смысле, в котором она думает. Я отвлекаюсь, не могу сосредоточиться, совершаю глупые ошибки, которых никогда не допускала. Вчера я пять минут искала гаечный ключ, который всё это время был у меня в руке. А за день до этого я забыла подтянуть гайки на «Хонде» миссис Петерсон и чуть не отправила её кататься по улице на трёх колёсах.

Такие ошибки я не совершаю. Такие ошибки я не могу себе позволить, если хочу сохранить мастерскую моего отца. А ремонт автомобилей — это большая ответственность. Я бы не смогла жить в ладу с собой, если бы совершила ошибку, которая причинила кому-то вред.

Я должна взять себя в руки. Но я ни на чём не могу сосредоточиться. Мои мысли постоянно блуждают там, где им не место, в мыслях, о которых я не хочу думать, в предположениях, от которых у меня сводит желудок от тревоги.

— Чушь собачья, — прямо говорит Дженни, скрещивая руки на груди. — Я знаю тебя с двенадцати лет, Бриджит Льюис. Я вижу, когда ты лжёшь.

— Я не…

— Да. Ты всю неделю была рассеянной. Ты едва притронулся к своему обеду, когда я заходила во вторник. Ты отменила наш вечер кино в пятницу под каким-то неубедительным предлогом, что обожгла руку, что, как я вижу, неправда...

— Это был небольшой ожог. Он зажил…

— А теперь ты ведёшь себя так, будто приготовление спагетти и соуса в банке — это своего рода кулинарная задача. — Она смотрит на меня безучастно. — Бридж. Давай. С кем ты можешь поговорить, если не со мной?

Я смотрю на простое блюдо, которое готовлю: спагетти с покупным соусом маринара. Такой ужин стоит меньше семи долларов и может накормить двоих. Он не изысканный, но это то, что я могу себе позволить сейчас. То, что я всегда могу себе позволить.

— Может, я просто хотела убедиться, что ты хорошо поешь, — говорю я ей, доставая дуршлаг. — Ты постоянно работаешь в две смены. Готова поспорить, ты питаешься едой из больничных автоматов.

— Хороший ход, но я на это не куплюсь. — Она опирается на стойку, и выражение её лица слегка смягчается. — Что на самом деле происходит? Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать.

Дело в том, что я действительно это знаю. Дженни была моей лучшей подругой со средней школы. Мы поддерживали друг друга на всех этапах жизни, через расставания, выпускные и трудности на работе. Она помогала мне с отцом и обнимала меня, когда я плакала после его смерти. Она помогла мне разобраться с документами, чтобы мастерская продолжала работать, выслушивала мои жалобы на трудных клиентов и растущие счета, но при этом не заставила меня почувствовать себя обузой.

Она — единственный человек, которому я могу рассказать об этом. Но каждый раз, когда я думаю о том, чтобы произнести эти слова вслух, у меня перехватывает дыхание.

Потому что, если я их произнесу, всё станет реальным. А я не готова к этому.

— Я просто переживаю из-за денег, — говорю я вместо этого, и это тоже правда. — В последнее время дела в мастерской идут не очень, и у меня на столе стопка счетов.

— И это всё? — В её голосе нет уверенности. — Потому что ты уже много лет сталкиваешься с финансовыми проблемами, ещё до смерти отца, и ты никогда не была такой… не знаю, скрытной в этом плане.

— Я не скрытная, — протестую я, помешивая макароны с большей силой, чем это необходимо. — Я просто... разбираюсь с делами.

— Какими делами?

— Просто... делами. — Я достаю две тарелки из шкафчика, сосредотачиваясь на обыденной задаче — сервировке ужина. — Мы можем просто поесть? Я умираю с голоду.

Это ещё одна ложь. Я уже несколько дней не была голодна. При мысли о еде меня чаще всего начинает тошнить, что довольно иронично, учитывая, как сильно я раньше любила поесть. Но Дженни не нужно об этом знать.

Мы сидим за моим маленьким кухонным столом, и я заставляю себя съесть несколько кусочков пасты. На вкус она как картон, но я всё равно жую и глотаю, стараясь выглядеть нормально. Стараюсь притвориться, что всё в порядке.

— Помнишь, когда нам было по шестнадцать и ты думала, что можешь быть беременна? — Вдруг говорит Дженни, и я чуть не давлюсь спагетти.

— Что? — Выдавливаю я, и мой голос звучит выше обычного.

— Ты вроде как встречалась с тем парнем… как его там? Джейк какой-то. И ты была уверена, что беременна, потому что у тебя была задержка на три дня. — Она смеётся, качая головой. — Ты так переживала, но тебе было слишком стыдно покупать тест. Так что я сделала это за тебя.

— Я помню, — тихо говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я отчётливо помню тот день: панику, страх, облегчение, когда тест показал отрицательный результат. Я помню, как пообещала себе, что больше никогда не буду такой беспечной.

— Ты была тогда параноиком, — продолжает Дженни, не замечая моего смущения. — Ты заставила меня сходить в три разных аптеки, чтобы никто нас не узнал. А потом заставила меня ждать за дверью туалета, пока ты делала тест.

— Результат был отрицательным, — говорю я едва слышным шёпотом.

— Да, но ты была так уверена, что он будет положительным. Ты всё повторяла: «А что, если, а что, если, а что, если», пока мне не захотелось тебя встряхнуть. — Она откусывает ещё один кусочек пасты, всё ещё улыбаясь воспоминаниям. — Ты так обрадовалась отрицательному результату, что проплакала целый час.

— Я не была готова стать матерью. И мой отец был бы очень разочарован. Я боялась. — Мой голос звучит странно даже для меня самой. Как-то защитно.

— Тебе было шестнадцать. Конечно, ты была не готова. — Она делает паузу, вглядываясь в моё лицо. — Ты переживаешь из-за… как его звали? Того парня, с которым ты встретилась несколько недель назад?

Цезарь. От одного упоминания его имени у меня сжимается сердце. Я старалась не думать о нём, но это невозможно. Он постоянно в моих мыслях, как песня, которую я не могу выбросить из головы. Песня, которую я хочу выбросить из головы больше, чем когда-либо, сейчас.

— Его звали Цезарь. — Я удивляюсь, как легко его имя слетает с моих губ. — И нет, он ни причём. Я вообще о нём не думаю.

Ещё одна ложь. Я думаю о нём всё время. Я думаю о том, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Я думаю о его руках на моём теле, о его губах на моих губах, о том, как он наполнял меня так, что я думала, что могу умереть от удовольствия. И я думаю о том, как он ушёл, не сказав ни слова, не спросив мой номер, так что я никак не могла с ним связаться. Не то чтобы я этого хотела. Особенно теперь, когда я узнала, кто такой Цезарь Дженовезе на самом деле.

— Ты уверена? Потому что у тебя такое выражение лица стало, когда я упомянула его...

— Какое выражение? — Я знаю, что это звучит как оправдание, но я ничего не могу с собой поделать.

— Такое же выражение лица, как когда ты говоришь об отце. Как будто ты пытаешься не заплакать.

Это сравнение бьёт меня наотмашь. Мой отец был самым важным человеком в моей жизни, он научил меня всему, что я знаю об автомобилях, о жизни и о том, как постоять за себя. От мысли, что у меня может быть такое же выражение лица, когда я думаю о мужчине, которого едва знаю, о мужчине, который использовал меня и бросил, меня тошнит.

— Я не собираюсь плакать, — твёрдо говорю я. — Он был просто парнем, Дженни. Случайная связь. Вот и всё.

— Если ты так говоришь. — В её голосе нет уверенности, но она не настаивает, и мы заканчиваем ужин в относительном молчании.

После её ухода я убираю посуду и стараюсь не обращать внимания на то, как дрожат мои руки, когда я мою тарелки. Мне нужно поработать. Мне нужно заняться делом, сосредоточиться на чём-то конкретном и исправимом. На чём-то, что имеет смысл.

* * *

В гараже тихо, когда я открываю его, и знакомый запах машинного масла и металла встречает меня, как старого друга. Я включаю радио, настраиваю его на классическую рок-станцию, которую всегда слушал мой отец, и направляюсь к задней части дома, где меня ждёт «Корвет».

Работа над ним ещё не завершена, но она близится к концу. Двигатель перебран, большая часть салона восстановлена. Когда работа будет закончена, это будет красивая машина, которая будет привлекать внимание. Ей ещё нужен кузов и кое-какие внутренние детали, но я уже вижу финишную черту.

Мы с отцом начали этот проект, когда мне было 24 года, примерно за год до того, как он заболел. Мы работали над ним по вечерам, и он учил меня тонкостям реставрации, пока мы слушали его любимую музыку. Некоторые из моих самых ярких воспоминаний связаны с теми вечерами, когда мы были вдвоём, работали бок о бок и говорили обо всём и ни о чём.

Автомобиль — это не просто объект реставрации, это связь с ним, способ сохранить память о нём. Каждый раз, когда я работаю над ним, я снова чувствую себя ближе к нему. Но сегодня, даже привычное удовольствие от работы над «Корветом», не может успокоить мои беспокойные мысли. Я должна регулировать карбюратор, но мои мысли блуждают там, где им не место.

— Прекрати, — бормочу я себе под нос, затягивая болт с большей силой, чем нужно. — Перестань думать о нём. Он ушёл. Он не вернётся.

Я ненавижу себя за то, что какая-то часть меня надеялась, что он вернётся. Это было глупо и слабо, и теперь, когда я знаю то, что знаю, я ненавижу себя за это ещё больше. Такие мужчины, как Цезарь Дженовезе, не возвращаются к таким женщинам, как я. Они берут то, что хотят, и идут дальше, к следующему завоеванию, к следующему вызову, к следующей женщине, которая привлечёт их внимание.

Я для него никто. Ещё одна зарубка на его кровати, ещё одна история, которую он расскажет друзьям о девушке-механике из маленького городка, которая была настолько наивна, что поддалась его обаянию, и упивалась им, как будто у неё больше никогда не будет возможности быть с таким мужчиной, как он.

В ту ночь я чувствовала, что мы равны в своём желании — это единственное, в чём мы могли быть равны. Но за прошедшие недели это чувство угасло, уступив место чему-то другому.

По радио играет «Dream On» группы Aerosmith, когда я вижу, как фары освещают ворота гаража. Я замираю, мой гаечный ключ зависает в воздухе, а сердце внезапно начинает бешено колотиться в груди.

Уже почти полночь. Никто не приезжает в мастерскую так поздно, если только это не экстренный случай. И я узнаю фары этой машины. Это не тот, у кого возникли проблемы с машиной и кому нужна моя помощь.

Это он.

Я знаю это с абсолютной уверенностью ещё до того, как вижу, как изящный силуэт «Феррари» подъезжает к фонарю, на то самое место, где он стоял три недели назад.

Цезарь Дженовезе вернулся.

И я совершенно не готова к этому.

Я опускаю гаечный ключ внезапно задрожавшими руками и вытираю ладони о комбинезон, наблюдая, как он выходит из машины. Даже издалека, даже в тусклом свете он потрясающе красив. Высокий, худощавый и идеально сложенный, словно сошедший с обложки журнала. Такой же невероятно красивый, как и в тот вечер, когда он появился здесь, только на этот раз он в костюме, а не в джинсах. Или, по крайней мере, в его части. На нём нет пиджака или галстука, рукава закатаны, чтобы показать мускулистые татуированные предплечья, но костюм выглядит дорогим, и что-то в нём наводит меня на мысль, что он с какого-то важного мероприятия.

Такое место, куда я бы не пошла и куда бы никогда не хотела попасть.

У меня сводит желудок, когда он подходит ко мне лёгкой походкой и испытующе смотрит в глаза. Я не готова к этому разговору. Я не планировала его. Может, мне просто вышвырнуть его?

Я не должна поддаваться слабости, как в ту первую ночь. Я могу проявить твёрдость и сказать ему, чтобы он уходил, а та ночь должна была быть единственной, и это всё, чего я хотела. Мне не нужно вести этот разговор, он может просто уйти, и всё закончится.

Я сама со всём разберусь.

Я заставляю себя сдвинуться с места и выйти на свет, где он сможет меня увидеть. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть непринуждённо, пытаясь скрыть, как сильно бьётся моё сердце.

— Мы закрыты, — кричу я, и мой голос звучит резче, чем я хотела. — Что бы ты ни хотел, тебе придётся вернуться в рабочее время.

Он останавливается, и теперь я могу ясно видеть его лицо. Эти тёмно-синие глаза, этот острый подбородок, эти губы, о которых я мечтала три недели. Он удивлён моим тоном, как будто ожидал, что я буду рада его видеть.

— Ты уже говорила это в прошлый раз, — усмехается он, как будто мы шутим на одну тему. — Думаю, мы уже прошли этот этап, не так ли?

— Нет, — решительно говорю я. — Не прошли. Я не просила тебя возвращаться. Точно так же, как не давала тебе свой номер и не спрашивала твой. Разве это не было намёком, Цезарь?

— Бриджит. — В его голосе моё имя звучит по-другому, как-то мягче. — Я знаю, что уже поздно, но я надеялся, что мы сможем поговорить.

— Поговорить о чём? — Я бросаю на него сердитый взгляд, и он останавливается в метре от меня, явно смущённый моей враждебностью. Полагаю, это справедливо, учитывая, чем закончилась наша прошлая встреча. — Раньше мы мало разговаривали. Не думаю, что на этот раз разговор будет лучше. И я не заинтересована во втором раунде.

— Это из-за того, что я не вернулся? — Он резко вдыхает. — Я не думал, что ты захочешь, чтобы я позвонил. Я думал… Я думал, мы договорились, что это будет всего одна ночь.

— Я не давала тебе свой номер, — напоминаю я ему. — Я прекрасно всё поняла. Так зачем ты здесь?

Он всё ещё растерян из-за моего резкого тона. Я бы тоже растерялась на его месте. Со мной всё должно быть в порядке. Мы закончили всё так, как и должны были. Всё должно быть хорошо, даже если я не хочу, чтобы он был здесь.

Но со мной не всё в порядке. Я совсем не в порядке. И когда я вижу, как он стоит там, такой идеальный и неприкасаемый, в то время как я разваливаюсь на части, мне хочется кричать. Я не могу контролировать свои эмоции, и с каждой минутой это становится всё очевиднее.

— Потому что ты не можешь просто появляться здесь, когда захочешь, — говорю я, повышая голос. — Ты не можешь врываться в мою жизнь, как будто ничего не случилось, как будто у тебя есть на меня какие-то права.

Цезарь хмурится.

— Не думаю, что у меня есть на тебя права.

— Тогда что ты здесь делаешь? — Огрызаюсь я, и он выдыхает.

Он проводит рукой по волосам, и я вижу, что он с чем-то борется. Хорошо. Надеюсь, он так же растерян и сбит с толку, как и я.

— Я не мог перестать думать о тебе, — наконец признаётся он. — Я должен был увидеть тебя снова.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что ж, поздравляю. Ты меня увидел. Теперь можешь идти.

Цезарь смотрит на меня так, словно не может понять, почему я так упряма.

— Послушай, я знаю, что снова приходить сюда было не лучшей идеей, но я здесь. Можем мы просто… можем мы поговорить?

— О чём? — Спрашиваю я. — О том, как ты думаешь получить всё, что хочешь? О том, что ты, наверное, думаешь, что можешь просто щёлкнуть пальцами, и я брошу всё, чтобы потрахаться с тобой?

— Всё не так. — Теперь он говорит защищаясь, совсем как я раньше.

— Тогда как? — Тёплый влажный ветерок обдувает нас, и я чувствую запах его одеколона. Всё моё тело напрягается при воспоминании о том, как он был надо мной, подо мной, рядом со мной, и я изо всех сил стараюсь избавиться от этих мыслей.

Он долго молчит, и я вижу, как он взвешивает слова, пытаясь придумать, как сказать то, ради чего он сюда пришёл.

— Я хочу тебя, — говорит он наконец. — Я хочу тебя не только на одну ночь, Бриджит. И я могу облегчить твою жизнь.

Я напрягаюсь, услышав в его словах скрытый упрёк, даже если он не хотел его высказывать. Каким бы высокомерным он ни был, я предполагаю, что он имел это в виду.

— Моя жизнь прекрасна.

— Неужели? — Он оглядывает гараж, замечая старое оборудование, изношенные инструменты и общий обветшалый вид гаража. — Потому что с моей точки зрения, похоже, что ты борешься. Что ты работаешь до изнеможения, лишь бы удержаться на плаву. В том кабинете, наверное, целая стопка неоплаченных счетов, верно?

— Это не твоё дело.

Цезарь скрещивает руки на груди.

— Это может стать моим делом. Если ты оставишь всё как есть.

Что, чёрт возьми, это значит?

Он делает ещё один шаг навстречу. Если бы я шагнула вперёд, мы бы оказались достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Я вижу, как у него в горле бьётся пульс, и чувствую, что этот разговор идёт не совсем так, как он ожидал.

Хорошо. Я вообще не хотела этого.

— Это значит, что я могу тебе помочь, — тихо говорит он. — Я могу облегчить твою жизнь. Я могу обеспечить тебе безопасность, комфорт, всё, что ты захочешь.

— Я тебя ни о чём не просила. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Самонадеянный придурок. С чего ты взял, что мне нужно то, что ты можешь мне дать? Я могу догадаться, чего ты хочешь взамен.

Что-то вспыхивает в его глазах.

— Я бы хотел, чтобы ты была моей.

Я смеюсь.

— Ты просишь меня стать твоей девушкой? Это слишком драматичный способ сделать предложение.

— Нет, я... — Цезарь проводит рукой по волосам. — Моя фамилия налагает определённые обязательства, Бриджит. Это старомодно, но что есть, то есть. Я должен жениться на той, кто соответствует этим ожиданиям, но я не обязан её любить. Я не собираюсь её любить. И я не обязан ей хранить верность.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на него, пытаясь понять, что он говорит, о чём просит.

— Подожди, — я делаю вдох. — Ты помолвлен?

— Ещё нет...

— И ты хочешь дать мне... что?

— Всё, что пожелаешь. — Цезарь разводит руками. — Деньги на мастерскую. Квартиру в городе. На самом деле так будет лучше, потому что мы будем ближе друг к другу. Кредитную карту, которой ты можешь пользоваться по своему усмотрению. Если нужно что-то ещё…

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей любовницей, — перебиваю я его убийственно спокойным голосом. Я не ожидала, что разговор пойдёт именно так. Я даже представить себе такого не могла, и теперь я так оскорблена, что меня переполняет гнев, и мне хочется дать ему пощёчину.

Цезарь выглядит расстроенным.

— Я хочу, чтобы ты была со мной.

— Пока ты женат на другой?

— Это сложно.

— Это совсем не сложно, — огрызаюсь я. — Я не шлюха, Цезарь. Ты не можешь платить мне за секс, а потом возвращаться домой к жене.

— Не говори так...

— Почему нет? Ты ведь об этом просишь, не так ли? Ты хочешь поселить меня где-нибудь в квартире, держать меня как домашнее животное и навещать, когда тебе нужно отвлечься от реальной жизни? — Я в ужасе смотрю на него. — Я знала, что ты эгоистичный, богатый придурок, но не думала, что всё настолько плохо...

— Всё не так, — снова возражает он, и я чувствую, как мои щёки краснеют от гнева.

— Тогда как всё? — Теперь я кричу, и мой самоконтроль наконец-то даёт трещину. — Объясни мне, Цезарь. Объясни, как должна работать эта система. Объясни, что я должна чувствовать, когда ты будешь возвращаться домой к своей жене. Объясни, почему я должна смириться с тем, что я твой маленький грязный секрет.

— Ты не захочешь, чтобы люди, которых я знаю, знали тебя, Бриджит, — говорит он, и в его голосе появляются нотки раздражения, как будто он тоже становится слишком раздражённым. — Тебе же лучше...

— Не указывай мне, как мне лучше жить! Ты думаешь, что можешь просто швырнуть в меня деньгами, и я забуду о самоуважении? Ты думаешь, что можешь купить меня, как купил свою машину?

— Я не пытаюсь тебя купить...

— А разве нет? Ты предлагаешь мне деньги, безопасность, хорошую квартиру. Как бы ты это назвал?

— Я бы назвал это заботой о том, кто мне дорог.

— Я тебе не дорога, — говорю я срывающимся голосом. — Ты меня даже не знаешь. Ты знаешь моё имя и то, как я выгляжу без одежды, но ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно. — Он поджимает губы. — Бриджит...

— Ты ничего не знаешь. — На глаза наворачиваются слёзы, и я смахиваю их. Я не позволю этому мужчине увидеть, как я плачу. — Ты ничего не знаешь обо мне, о том, чего я хочу, о том, что мне нужно. Ты просто считаешь, что раз я бедна, раз я одинока, раз я была настолько глупа, что переспала с тобой, то я буду благодарна за любую подачку с твоей стороны.

— Я так не думаю. — Цезарь стискивает зубы, и я заставляю себя не обращать внимания на то, какой он красивый. Как чертовски хорошо он выглядит, стоя на моей парковке.

— Ты думал, что меня впечатлят твои деньги и твоя самоуверенность. — Я сверлю его взглядом. — Ты думаешь, я так отчаянно нуждаюсь в безопасности, что готова поступиться всем, во что верю, лишь бы быть с тобой.

— Я думаю, ты невероятна…

— В постели, — заканчиваю я. — Это всё, что ты обо мне знаешь. И это всё, что ты когда-либо узнаешь. Убирайся к чёртовой матери, Цезарь. Между нами ничего нет и не будет.

— Бриджит, я пытаюсь…

— Мне не нужно, чтобы ты пытался! Просто уходи!

— Бриджит, я предлагаю тебе всё, что в моих силах...

На мгновение меня почти захватывает нотка отчаяния, которую я слышу в его голосе. Он хочет меня. Он хочет меня так сильно, что стоит здесь, на моей парковке, и спорит со мной, хотя мог бы зайти в любой клуб или бар Майами и выйти оттуда с девушкой под руку. В этом есть что-то пьянящее, что-то соблазнительное, но я отказываюсь поддаваться на это. Тот факт, что это действительно соблазняет меня, злит меня ещё больше.

— Ты ничего мне не предлагаешь! — Кричу я. — Ты предлагаешь мне жизнь в тени, отношения, построенные на лжи, секретах и стыде. Ты предлагаешь мне будущее, в котором ты будешь притворяться, что меня не существует, всякий раз, когда твоя реальная жизнь встанет у нас на пути. Где я — нечто грязное и скрытое...

— Я бы никогда...

— Но ты это сделал. — Я качаю головой. — Вот как работает измена, Цезарь. Жена получает кольцо и уважение и всегда стоит на первом месте. Любовница получает квартиру, карманные деньги и обещание, что она никогда не будет для тебя чем-то большим, чем просто утехой.

— Ты не утеха, — протестует он, и что-то во мне обрывается.

— Я — ничто! — Слёзы снова наворачиваются на глаза, и я прогоняю их. — Я для тебя никто. Я просто девчонка, которую ты трахнул в гараже три недели назад, а теперь ты хочешь трахнуть меня снова. И ты для меня никто, и я не хочу снова с тобой трахаться.

Это ложь. Но я не собираюсь говорить ему об этом. И в конце концов, я говорю себе, что не хочу его. Мне даже память о нём не будет приятна. Не после того, как всё обернулось.

— Бриджит, если бы ты только меня выслушала…

— Я больше не хочу тебя слушать. Ты уже достаточно сказал и сделал. Просто уходи…

— Я сделал недостаточно…

— Я, чёрт возьми, беременна!

Я выкрикиваю эти слова, прежде чем успеваю себя остановить, как будто это какое-то магическое заклинание, которое поможет закончить этот разговор. Конечно, конечно, такой человек, как Цезарь, развернётся и сбежит, как только узнает правду. Конечно, меньше всего на свете он хочет быть привязанным к женщине из низшего сословия из-за ребёнка, с которой трахнулся лишь раз, и которая случайно залетела от него.

Но вместо этого он просто стоит, застыв на месте, и не сводит с меня глаз.

— Повтори ещё раз, — бормочет он, и я смотрю на него в ответ, недоумевая, почему он до сих пор не сбежал.

— Я беременна, Цезарь. Я ношу твоего ребёнка.

ГЛАВА 8

ЦЕЗАРЬ

Эти слова обрушились на меня, как физический удар, заставив замереть на месте и уставиться на Бриджит. На мгновение я усомнился, что правильно её расслышал. В гараже царит тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием, напряжение между нами искрит, как оголённый провод, и мне кажется, что мир только что сошёл со своей оси.

— Что ты только что сказала? — Мой голос звучит грубее, чем я рассчитывал, почти как рык. Она уже дважды это сказала, но мне кажется, что я что-то не то слышу. Наверное, так и есть.

Лицо Бриджит раскраснелось, грудь тяжело вздымается, когда она смотрит на меня своими прекрасными карими глазами, в которых теперь пылает ярость и что-то ещё… может быть, страх. Она скрещивает руки на груди, и я вижу, как слегка дрожат её пальцы. Она кричала и оскорбляла меня на протяжении всей ссоры, но теперь я вижу, что она на грани срыва.

Мне хочется подойти к ней, но я не делаю этого. Я не могу. Я словно застыл на месте.

— Ты меня слышал, — говорит она дрожащим, но решительным голосом. — Я беременна.

Беременна. Это слово эхом отдаётся в моей голове, и внезапно всё остальное исчезает. Званый ужин Константина, женщины, которых он выставлял передо мной напоказ, необходимость жениться на ком-то подходящем, всё это больше не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме женщины, стоящей передо мной, и ребёнка, которого она носит.

Моего ребёнка.

Волна чего-то первобытного и собственнического захлёстывает меня, такая сильная, что я едва не падаю на колени. Это всё меняет. Всё. Мне плевать на планы Константина, на его потенциальных невест и на то, что кто-то считает лучшим для семьи Дженовезе. Бриджит носит моего наследника, в нём течёт моя кровь, и это делает её моей в гораздо большей степени, чем любой брачный контракт или политический союз.

— Как давно ты знаешь? — Спрашиваю я, делая шаг к ней. Она тут же делает шаг назад, и я заставляю себя остановиться, чтобы не давить на неё, хотя все мои инстинкты кричат мне, что нужно сократить расстояние между нами.

— Несколько дней, — признаётся она, вызывающе вздёрнув подбородок. — Может, неделю.

Неделю. Она знала об этом уже неделю и ничего мне не сказала. Даже не попыталась меня найти. Эта мысль вызывает во мне вспышку гнева, но её быстро вытесняет что-то другое — яростная, непреодолимая потребность защитить её. Заявить на неё права. Убедиться, что она и наш ребёнок в безопасности и о них позаботятся.

— Почему ты мне не позвонила? — Требую я.

Она издаёт горький смешок.

— Позвонила тебе? Под каким номером, Цезарь? Ты трахнул меня на капоте своей машины и уехал, даже не оглянувшись. Ты не оставил мне своих контактных данных.

Обвинение уязвляет, потому что это правда. Я был настолько сосредоточен на том, чтобы всё было просто, чтобы не запутаться, что даже не задумывался о возможных последствиях. Раньше мне никогда не приходилось беспокоиться о них.

До той ночи я никогда не трахал женщину, не надев предварительно презерватив. Я даже не потрудился спросить её, принимает ли она таблетки. Непреодолимое желание оказаться внутри неё, почувствовать, как она обхватывает меня своими влажными и горячими губами, было слишком сильным.

Глядя на неё сейчас, видя боль и гнев в её глазах, я понимаю, каким грёбаным идиотом я был. Но я не испытываю ни малейшего сожаления. Ни малейшего.

— Ты могла бы найти меня, — говорю я, хотя, едва произнеся эти слова, понимаю, насколько они пусты.

— О, я тебя нашла, — резко говорит она, и в её голосе звучит что-то такое, от чего у меня кровь стынет в жилах. — После того как я получила положительный результат теста, я кое-что разузнала. Вбила в поиск твоё имя. Узнала, кем был твой отец. Узнала, из какой ты семьи.

Чёрт. Я сжимаю челюсти, понимая, что это значит. Она знает. Она знает о семейном бизнесе, о том, кто я такой, что я представляю. И, судя по выражению её лица, она не впечатлена.

— Значит, ты знаешь, — тихо говорю я.

— Я знаю достаточно. — Её голос звучит жёстко и неумолимо. — Я знаю, что у твоего отца были связи с мафией и что он умер при загадочных обстоятельствах. Я примерно представляю, что это значит. И я знаю, что не хочу иметь с этим ничего общего.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я имел дело со многими людьми, которые боялись моего имени, моей репутации, но почему-то слышать это от неё, от женщины, которая всего три недели назад позволила мне трахнуть её с такой дикой страстью, ранит сильнее, чем я ожидал. И в её голосе нет страха. В её голосе отвращение… Как будто ей стыдно за то, что она позволила мне прикоснуться к ней. Как будто я — это то, от чего нужно держаться как можно дальше.

— Бриджит...

— Нет, — она поднимает руку, останавливая меня. — Я не дура, Цезарь. Я знаю, чем занимаются такие, как ты. Я знаю, какой жизнью ты живёшь. И я не подпущу к этому своего ребёнка.

Её ребёнка. Не нашего ребёнка. Её ребёнка. От этой мысли меня охватывает такая ярость, что я вынужден сжать кулаки, чтобы не наброситься на неё и не привести её в чувство.

— Это не только твой ребёнок, — говорю я убийственно спокойным голосом. — Это и мой ребёнок. Мой наследник.

— Твой наследник? — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Боже правый, послушай себя. Это ребёнок, Цезарь. Человек. Не пешка в твоих мафиозных играх. В каком бы архаичном дерьме ты ни жил, я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Ты права, — тихо говорю я, делая ещё один шаг к ней. На этот раз она не отступает, слишком рассерженная, чтобы отступить. — Он не пешка. Он моя кровь. Моё наследие. И ты носишь его.

На мгновение я осознаю, какой гнев, должно быть, испытывал мой отец, когда я уходил. Ощущение потери чего-то невосполнимого. Это самое близкое к сочувствию чувство, которое я когда-либо испытывал по отношению к нему, и мне нужно будет обдумать это позже, но прямо сейчас… Прямо сейчас мне нужно решить, что делать с Бриджит и ребёнком, о существовании которого я даже не подозревал, пока случайно не узнал о нём.

Что-то меняется в выражении её лица, на нём появляется тень неуверенности, когда она, кажется, впервые осознаёт, что этот разговор идёт не так, как она ожидала, и что я не собираюсь просто уйти и оставить её одну. Может, другой мужчина и поступил бы так, но я не просто какой-то мужчина. И она не просто какая-то женщина.

И это не просто какой-то ребёнок.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной в город, — говорю я ровным и сдержанным голосом, хотя внутри меня царит хаос. — Я позабочусь о тебе. Дам тебе всё, что тебе может понадобиться.

— Нет. — Слово выходит резким и незамедлительным. — Ни в коем случае.

— Бриджит...

— Я сказала «нет»! — Её голос становится громче, эхом отдаваясь в гараже. — Я никуда с тобой не пойду. Мне не нужны ни твои деньги, ни твоя защита, ни что там ещё, черт возьми, ты предлагаешь. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Отказ поражает меня, как физический удар, но он также разжигает во мне что-то тёмное. Что-то, что не принимает отказа в качестве ответа. Что-то, что сформировалось за годы моего стремления делать то, что я хочу, и разбираться с последствиями позже. Это мой ребёнок. И то чувство, которое у меня было — неспособность отпустить Бриджит, теперь больше похоже не на желание, а на то, что я подсознательно знал, что мы сделали вместе.

Дону нужен наследник. И она подарила его мне.

— Ты не понимаешь, — говорю я, и мой голос становится опасным. — Это не просьба.

Её глаза расширяются, и я вижу, как на её лице впервые появляется страх. Ещё минуту назад это бы меня расстроило, но теперь я чувствую облегчение от того, что она осознаёт серьёзность ситуации, и что это совсем не похоже на то предложение, которое я сделал ей раньше.

— Ты не можешь меня заставить, — резко отвечает она, но её голос слегка дрожит.

— Не могу? — Я делаю ещё один шаг вперёд, и на этот раз, отступая, она упирается в верстак позади себя, оказавшись в ловушке. — Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, красавица. Понятия не имеешь, на что я способен.

— Я знаю достаточно. — Теперь я слышу дрожь в её голосе. — Я знаю, что ты преступник. Я знаю, что ты причиняешь людям боль.

— Я защищаю то, что принадлежит мне, — поправляю я её. — А ты теперь моя. Ты и ребёнок, которого ты носишь.

— Я не твоя! — Вырывается у неё, грубо и отчаянно. — Я ничья! И я, чёрт возьми, не собираюсь быть какой-то мафиозной принцессой, запертой в твоей башне!

— Ты не будешь принцессой, — соглашаюсь я, и мой голос звучит мягко и смертельно опасно. — Ты станешь кем-то большим. Ты станешь матерью моего наследника. Женщиной, которая продолжит со мной моё дело. Женщиной, которая поможет мне укрепить моё положение здесь так, как я того хочу. А не потому, что кто-то другой выбрал это за меня.

Я вижу, как она пытается осмыслить это, найти выход, но его нет. Больше нет. В тот момент, когда она сказала мне, что беременна, её судьба была решена. Наши судьбы были предрешены.

— Я не пойду с тобой, — снова говорит она, но теперь в её голосе меньше уверенности. — Ты не можешь меня заставить.

— Могу, — просто отвечаю я. — И заставлю.

Прежде чем она успевает отреагировать, я двигаюсь. Годы тренировок, годы насилия и выживания сделали меня быстрее, чем она могла надеяться. Я хватаю её за запястье и оттаскиваю от верстака, но она тут же начинает сопротивляться.

— Отпусти меня! — Она пытается вырваться, другой рукой пытаясь ударить меня по лицу, но я ловлю и это запястье, заведя обе её руки за спину, и поднимаю её на руки, прижимая её руки к своей груди, чтобы она не поцарапала мне лицо. Я иду к машине, и она визжит, но мы слишком далеко от людей, чтобы кто-то мог ей помочь. — Цезарь, отпусти меня! — Бриджит вырывается из моих рук, от паники её голос становится высоким и резким. — Ты не можешь этого сделать!

— Я могу делать всё, что захочу, — говорю я ей, открывая водительскую дверь, чтобы посадить её на пассажирское сиденье с этой стороны. Если я посажу её с другой стороны, она выскочит обратно, прежде чем я успею её остановить. — Чем раньше ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

— Это похищение! — Кричит она. — Это...

— Это так я защищаю свою семью, — перебиваю я её. — Теперь все изменилось, Бриджит.

Я проскальзываю на водительское сиденье и немедленно закрываю дверцы, прежде чем она успевает выскочить обратно, и она издаёт протестующий вопль.

— Пожалуйста, — выдыхает она, и отчаяние в её голосе почти заставляет меня остановиться. Почти. — Пожалуйста, не делай этого. Я… я запишу твой номер. Я дам тебе свой. Мы можем что-нибудь придумать. Но, пожалуйста, не забирай меня отсюда.

— Уже слишком поздно для этого, — твёрдо говорю я ей, заводя машину. — У тебя был шанс сделать это простым способом.

— Нет! — Голос Бриджит срывается, когда она понимает, что происходит. — Нет, пожалуйста! Это мой дом! Мастерская моего отца! Я не могу уйти! Я не хочу...

Что-то в её голосе — неприкрытая боль, искренний страх, — заставляет меня на мгновение замереть. Но потом я думаю о ребёнке, которого она носит, о моём наследнике, растущем внутри неё, о том, что всё может пойти не так, если я позволю ей остаться здесь одной и без защиты. О том, что она может сбежать, попытаться спрятаться от меня, попытаться уберечь меня от будущего, которое она открыла для нас обоих.

Она моя. Я должен был понять это в тот момент, когда прикоснулся к ней. Какая-то часть меня знала, иначе я никогда бы не трахнул её без защиты. Я никогда раньше не забывал об осторожности. Так и должно было случиться. Я знал, что это должна была быть она, и теперь всё сходится.

— Ты будешь в безопасности, — говорю я ей, и это правда. — Я буду оберегать тебя.

— Я не хочу быть в безопасности! — Кричит она. — Я хочу быть свободной! Для начала, свободной от тебя!

— Это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. — Я сдаю назад, выворачивая машину с парковки. — Только не тогда, когда ты носишь моего ребёнка. — Я бросаю на неё взгляд. — Пристегни ремни безопасности. Я не собираюсь рисковать тобой и малышом.

Обратная дорога в город проходит в напряженном молчании. Бриджит смотрит в окно, прикрывая руками свой ещё плоский живот, по её щекам текут слёзы. Я хочу утешить её, сказать, что всё будет хорошо, но я знаю, что она мне не поверит. Пока нет.

Она поймёт. Когда она увидит, как хорошо я могу о ней позаботиться, как много я могу дать ей и нашему ребёнку, она осознает, что это был правильный выбор. Единственный выбор.

Я вижу, как она напрягается, когда мы подъезжаем к высотному зданию, вижу, как она раздумывает, не закричать ли ей и не сбежать ли, но я не дам ей такого шанса. Я заезжаю на подземную парковку, и я вижу, как меняется выражение её лица, когда мы спускаемся и я паркуюсь на большом бетонном пространстве.

Она уже выбирается из машины, когда я подхожу, чтобы открыть ей дверь, и я легко подхватываю её, обнимаю одной рукой за талию и поднимаю на руки. Она пытается выцарапать мне глаза и издаёт пронзительный крик, который эхом разносится по коридору, но я легко хватаю её за запястья и прижимаю к груди, направляясь к двери, за которой мы окажемся в безопасности.

Я держу её на руках, пока мы не подходим к лифту, где я опускаю её на пол. Бриджит поджимает губы и сверлит меня взглядом, пока я вставляю ключ-карту в замок пентхауса. Увидев это, она закатывает глаза.

— Конечно, у тебя есть свой чёртов пентхаус.

— Конечно, есть, — соглашаюсь я. — И «Феррари», и денег столько, что можно потратить десять тысяч на дешёвый предохранитель. Деньги для меня не проблема, Бриджит.

— Значит, ты считаешь, что и всё остальное не должно быть проблемой. — Она отворачивается от меня, и я чувствую, как между нами возникает дистанция. То электричество, которое было между нами в ту первую ночь, та обжигающая связь, погребено под слоями льда.

Сейчас она меня ненавидит, и я не могу её винить. Я не лучшим образом справился с этой ситуацией. Но я не мог дать ей шанс сбежать. Шанс сбежать и скрыть от меня нашего ребёнка, её саму, всё, что у нас могло бы быть.

Двери лифта открываются, и я вижу, что Бриджит готова бежать.

— Не утруждайся, — спокойно говорю я ей. — В дальнем конце есть лестница, но я поймаю тебя раньше, чем ты до неё доберёшься. Просто заходи в дом вместе со мной. Это не должно быть так сложно...

Она убегает. Так быстро, что мне приходится бежать за ней и ловить её уже в третий раз за сегодня. Я хочу перекинуть её через плечо, но помню, что с ней нужно быть осторожным, и снова несу её на руках, как невесту, не выпуская её рук, пока иду к двери своего пентхауса.

Внутри темно, за окнами от пола до потолка мерцают городские огни. Я не ставлю её на пол, а вместо этого направляюсь вверх по лестнице в гостевую спальню на втором этаже. Я втаскиваю её внутрь, закрываю за собой дверь и, наконец, ставлю её на ноги, убедившись, что заблокировал выход.

В тот момент, когда её руки снова свободны, она даёт мне пощёчину. Сильно.

Я не вздрагиваю. Я ожидал, что это произойдёт рано или поздно. Вместо этого я смотрю на неё сверху вниз и вижу, как она слегка съёживается.

Это не то, чего я хочу. Мне нравится её пыл и упрямство, то, что она противостоит мне и не боится меня. Но я также хочу, чтобы она руководствовалась здравым смыслом. Чтобы она поняла, что я могу сделать её жизнь лучше, как она уже сделала мою.

— Здесь ты будешь жить. — Я обвожу рукой большую роскошную комнату. Она просторная и удобная, с собственной ванной и фантастическим видом на город. — У тебя будет всё необходимое. Я буду приносить тебе еду и заботиться о тебе. Там есть ванная… — я указываю на смежную комнату. — Если тебе что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать.

Она поворачивается ко мне, и я вижу выражение её лица, которого никогда раньше не видел. Не страх, не гнев, а что-то более холодное. Что-то, похожее почти на ненависть.

— Ты собираешься запереть меня здесь, — говорит она. Это не вопрос.

— Пока ты не успокоишься, — подтверждаю я. — Пока ты не поймёшь, что я тебе не враг.

— Ты похитил меня, — сухо говорит она. — Ты утащил меня из дома, от моей жизни, от моей работы. Как ты можешь не быть мне врагом? — Её губа едва заметно дрожит. — Я потеряю мастерскую.

— Ты её не потеряешь. Если есть ипотека, я её выплачу.

— Ты не сможешь удержать клиентов, — резко отвечает она. — Когда меня не будет, они уйдут в другое место.

— Мы найдём решение. — Вздыхаю я. — Мне не пришлось бы тебя забирать силой, если бы я мог быть уверен, что ты вернёшься домой ко мне.

— Это не мой дом, — шипит она. — Ты украл меня из моего дома. Ты гребаный мудак…

— Я отец твоего ребёнка, — просто говорю я. — И я буду заботиться о вас обоих, хочешь ты этого или нет.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как работает её мозг, пытаясь найти лазейку, выход. Но его нет. Больше нет.

— Я никогда тебя за это не прощу, — тихо говорит она.

Эти слова ранят, как она и хотела. Нет, они обжигают, проникают в самое сердце, прожигают меня насквозь. Она не это имела в виду, говорю я себе. Она поймёт и простит меня. Но сейчас мне нужно проявить силу. Мне нужно, чтобы она поняла, что всё изменилось.

— Тебе не нужно меня прощать, — отвечаю я. — Тебе просто нужно это принять.

Я делаю шаг назад, к двери, и она понимает, что сейчас произойдёт.

— Цезарь, подожди…

Но я уже закрываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Звук эхом разносится по коридору, окончательный и бесповоротный.

Почти сразу я слышу, как она колотит в дверь с другой стороны и выкрикивает моё имя. Но я не оборачиваюсь. Я не могу. Это для её же блага, и для блага нашего ребёнка. В конце концов она это поймёт.

Я уже на полпути к выходу, когда слышу её голос, теперь более отчётливый, как будто она прижалась к двери.

— Ты думаешь, что победил, — кричит она, и в её голосе звучит обещание, от которого у меня стынет кровь в жилах. — Но ты даже не представляешь, какого врага ты нажил.

ГЛАВА 9

БРИДЖИТ

Первое, что я делаю после того, как Цезарь запирает меня в этой комнате, — это кричу.

Сначала я выкрикиваю его имя, пока не слышу, как затихают его шаги, и понимаю, что он оставил меня здесь. А потом я просто кричу: грубый, первобытный звук ярости вырывается из моего горла и эхом отражается от искусно расписанных стен того, что, я уверена, он считает идеальной тюрьмой. Этот звук удивляет даже меня своей силой, он исходит откуда-то из глубины, о существовании которой я даже не подозревала.

Я кричу до тех пор, пока не начинает болеть горло. Когда голос отказывает мне, я колочу в дверь обоими кулаками до тех пор, пока костяшки не начинают кровоточить. Дверь не поддаётся. Конечно, не поддаётся. Зная его, я предполагаю, что она укреплена… зная, что он за человек. Человек, который похищает беременных женщин.

Когда стук не помогает, я осматриваю каждый сантиметр комнаты с той методичной точностью, которой научил меня отец, когда мы разбирали неподатливый двигатель. Должен быть выход. Выход есть всегда, если ты достаточно умён, чтобы его найти.

Из окон от пола до потолка открывается захватывающий вид на ночной Майами, от которого у меня, наверное, перехватило бы дыхание при других обстоятельствах. Сейчас я могу думать только о том, что мы явно находимся на высоте нескольких десятков этажей. Даже если бы я могла открыть окна, а я не могу, потому что они не открываются, прыжок был бы самоубийством.

А мне сейчас нужно думать не только о себе.

Моя рука инстинктивно тянется к животу, который пока плоский, но уже хранит тайну, которую я не должна была выдавать. От этого напоминания у меня в горле встаёт ком из эмоций, которые я не готова анализировать. Любовь, страх, желание защитить, и под всем этим жгучая ярость на Цезаря за то, что он поставил нас обоих в такое положение.

Мне не нужно было ничего говорить. Мне не нужно было делать ставку на то, что он уйдёт, что он сбежит от ответственности.

Вместо этого он решил, что, войдя в меня, он сделал меня своей.

Из ванной тоже не выбраться. Там есть только маленькое окошко, но оно слишком высоко и слишком маленькое. Ни панелей доступа, ни удобных вентиляционных отверстий, как в фильмах. Только дорогой мрамор и светильники, которые, вероятно, стоят больше, чем я зарабатываю за год. Здесь всё безумно роскошно, это демонстрация богатства, и мне неуютно находиться здесь. Мне здесь не место.

Моё место в моём старом доме со скрипучими трубами и стёганым одеялом, которое мама сшила мне на кровать. На моей крошечной кухне с пожелтевшим линолеумом, который я не хочу менять, потому что сама помогала родителям его выбирать, когда была ребёнком. В гараже, с которым я никак не могу расстаться, который с трудом продолжаю содержать, а теперь...

У меня перехватывает дыхание, и я возвращаюсь в спальню, оглядываю её, чтобы не расплакаться.

Сама спальня больше, чем вся моя гостиная дома. Здесь стоит кровать размера «кинг-сайз» с белоснежным постельным бельём и стёганым одеялом из серой тафты, элегантная мебель, которая выглядит так, будто сошла со страниц журнала, и картины на стенах, которые, вероятно, стоят целое состояние. Здесь красиво, холодно и совершенно безлико, как в номере дорогого отеля. Готова поспорить на деньги, которых у меня нет, что это место оформлял дизайнер интерьеров, а не Цезарь. Скорее всего, он не принимал никакого участия в оформлении.

Это удивительно красивая и очень дорогая клетка.

Я измотана и должна бы лечь спать, но я слишком взвинчена. К тому же мне кажется, что забраться в эту огромную кровать и уснуть здесь, это уступка, как будто я признаю его победу. Вместо этого я снова обыскиваю всю комнату в поисках пути к отступлению, а затем чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Здесь нет ни телефона, ни чего-то действительно полезного. Я могла бы швырнуть в него тяжёлую лампу, и, скорее всего, так и сделаю, но больше мне нечем его ударить. Вешалки в шкафу пристёгнуты, как в отелях.

Всё это место похоже на отель, причём более роскошный, чем все те, в которых я когда-либо останавливалась, и мне здесь неуютнее, чем я могла себе представить.

К рассвету я вымоталась и не приблизилась к свободе ни на шаг. Но я не сдамся. Я никогда не сдамся.

Я не позволю ему победить.

Я лежу на полу у окна и смотрю, как рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона, когда слышу, как поворачивается ключ в замке. Всё моё тело напрягается, каждая мышца сжимается, как пружина, когда в комнату входит Цезарь.

И моё предательское сердце замирает при виде него.

На нём тёмно-серые спортивные штаны, на ткани которых виден контур его члена, толстого даже в расслабленном состоянии, с неровными краями из-за пирсинга. Я сжимаю губы, чтобы не облизывать их, вспоминая, каково это — ощущать его член у себя во рту.

Спортивные штаны низко сидят на бёдрах, обнажая полоску подтянутого живота и тёмные волосы между штанами и чёрной футболкой, которая облегает все его мышцы. На его руках видны чернила, и я отвожу взгляд, не желая пытаться разглядеть его татуировки и в итоге пялиться на них.

Под глазами у него небольшие тени, как будто он тоже плохо спал, но в остальном он выглядит нормально. Его волосы влажные, зачёсаны назад и вьются у шеи. Я с трудом сглатываю, чувствуя, как пересыхает во рту.

Такому мужчине нельзя позволять выглядеть так. Это несправедливо.

Цезарь ставит поднос, который держит в руках, на комод, и, нахмурившись, смотрит на меня.

— Ты не выглядишь выспавшейся. — Его взгляд падает на идеально заправленную кровать.

— Это потому, что я не спала. — Вызывающе смотрю на него.

Он выдыхает, потирает затылок и устало смотрит на меня.

— Бриджит, тебе нужно отдохнуть.

— Отвали, — мило улыбаюсь я ему, и он подталкивает ко мне поднос.

— Я принёс завтрак. Поешь, а потом вздремни. По-настоящему вздремни. Тебе нужны еда и сон...

У меня слюнки текут от запаха еды. Там точно есть бекон, апельсиновый сок и что-то вроде сладкой липкой выпечки. Кажется, ещё и яйца. В животе предательски урчит, напоминая, что я ничего не ела с тех пор, как вчера вечером съела спагетти на ужин.

— Иди к чёрту, — говорю я ему, не вставая с пола.

Его губы дёргаются, а лицо выражает раздражение.

— Я подумал, что ты, наверное, голодна. Сейчас важно, чтобы ты регулярно ела, ради ребёнка. То же самое касается сна, Бриджит. Я сделаю всё возможное, чтобы позаботиться о тебе, но…

От того, как небрежно он упоминает нашего ребёнка, словно имеет право беспокоиться о его благополучии после того, что он сделал, у меня перед глазами всё расплывается от ярости. Я вскакиваю на ноги, и Цезарь поднимает руки в жесте, который, возможно, должен был меня успокоить.

Но он производит противоположный эффект.

— Не смей, — рычу я, надвигаясь на него. — Не смей стоять здесь и притворяться, что тебе не всё равно на этого ребёнка, когда ты только что оторвал меня от всего, что я знаю и люблю.

— Бриджит…

— Нет! — Я смотрю на него сверху вниз, сжимая руки в кулаки. Я чувствую его запах: запах его кожи без одеколона, только мыло и свежий мужской аромат. У меня сводит желудок. Его тёмно-синие глаза встречаются с моими, и по моей спине пробегает дрожь, которую я называю отвращением. — Ты не смеешь произносить моё имя. Ты не смеешь вести себя так, будто делаешь это ради кого-то, кроме себя.

— Я делаю это ради всех нас, — тихо говорит он. — Ради тебя, ради меня, ради нашего ребёнка. Со временем ты это поймёшь.

— Единственное, что я понимаю, так это то, что ты чудовище.

Что-то мелькает на его лице, может быть, обида или гнев, но это проходит так быстро, что, возможно, мне это показалось.

— Во мне много чего есть, красавица, но я не чудовище. Только не для тебя.

— Перестань называть меня так! — Рычу я. — Ты похитил меня!

— Я привёл тебя домой. — Его лицо непроницаемо, и мне хочется снова его ударить.

Что-то внутри меня надламывается.

— Это не мой дом! — Слова вырываются из моего горла, грубые и отчаянные. — Мой дом, это тот гараж, тот дом, всё, что оставил мне отец. Всё, что ты у меня отнял!

— Твой отец мёртв, — говорит Цезарь мягким, но твёрдым голосом. — Он больше не может тебя защитить. Но я могу. От всех, кто может причинить тебе боль. От всех, кто может причинить боль нашему ребёнку. От бедности, нужды и одиночества. Я могу защитить тебя от всего этого, Бриджит...

Упоминание об отце бьёт наотмашь, и на мгновение я перестаю дышать. Горе всё ещё так близко, так осязаемо, и от того, что Цезарь использует его как оружие, у меня темнеет в глазах.

Я бросаюсь на него

Я никогда в жизни не участвовала в настоящей драке, но ярость делает меня безрассудной. Я целюсь ему в лицо, в горло, во всё, до чего могу дотянуться, мои ногти жаждут коснуться плоти. На долю секунды я застаю его врасплох и испытываю дикое удовлетворение, когда мои ногти царапают его щёку, оставляя тонкие красные полосы.

Но потом в дело вступает его подготовка.

Он двигается быстрее, чем можно было бы ожидать от человека его комплекции. Он хватает меня за запястья и разворачивает так, что моя спина прижимается к его груди, а руки оказываются скрещёнными на груди и обездвиженными его гораздо более крупными руками. Я чувствую каждый сантиметр его тела: твёрдую стену мышц, тепло его тела, ровное дыхание, которое резко контрастирует с моими прерывистыми вздохами. По моей коже пробегает жар, и я чувствую, как он прижимается ко мне, как его возбуждение нарастает с каждой секундой, пока я прижата к его телу.

— Отпусти меня, — задыхаясь, борюсь я с его хваткой. Но он намного сильнее меня, и из-за того, как он меня держит, я не могу вырваться.

— Только когда ты успокоишься, — шепчет он мне на ухо низким и грубым голосом. — Я не хочу причинять тебе боль, Бриджит. Я никогда не причиню тебе боль. Но и тебе я не позволю причинить себе боль.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я и чувствую, как он замирает позади меня.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Но это изменится. Что не изменится, так это то, что нам нужно сделать.

В его голосе звучит что-то почти уязвимое, как будто он пытается убедить в этом не только меня, но и себя, и это заставляет меня на мгновение прекратить сопротивление. Он слегка ослабляет хватку, но не отпускает меня, и я ещё острее ощущаю, как мы расположены друг относительно друга. Как моё тело прижимается к его, как его дыхание шевелит волосы у меня на виске, и несмотря на всё — похищение, тюремное заключение, полное разрушение моей жизни, моё тело по-прежнему предательски реагирует на его близость жаром, разливающимся внизу живота.

Я чувствую его крепкие мышцы и твёрдый член, чувствую всё то тело, которое доставляло мне такое невообразимое удовольствие, и не могу не реагировать на это.

— Что нам нужно сделать? — Повторяю я, пытаясь не обращать внимания на участившийся пульс.

— Пожениться — говорит он просто, как будто это самая очевидная вещь на свете.

Эти слова бьют меня, как ушат холодной воды, рассекая пелену нежелательного возбуждения. Я снова начинаю вырываться, на этот раз сильнее, и ему приходится сжать меня крепче.

— Ты что, с ума сошёл? — Требую я.

— Это логичное решение, — говорит он с убийственным спокойствием. — Ты носишь моего ребёнка. Брак узаконит беременность, даст нашему ребёнку защиту моего имени и обеспечит заботу о вас обоих. Ничто не сможет встать на пути нашего союза или нашей семьи.

Я запрокидываю голову, пытаясь ударить его по лицу затылком, но он предвидит это движение и отодвигается.

— Позволь мне внести ясность, — рычу я. — Ты ничего, абсолютно ничего, не сможешь сделать, чтобы заставить меня выйти за тебя замуж.

— Бриджит...

— Я никогда не произнесу эти клятвы. Никогда. Ты можешь запереть меня до конца моих дней, но я никогда, никогда не соглашусь выйти за тебя замуж.

— Бриджит! — Он выкрикивает моё имя, словно пытается достучаться до меня, но это не сработает. Он не получит того, чего хочет, ни в этот раз, ни когда-либо ещё.

— Ты не можешь меня заставить. Я должна буду сказать своё «да». Я должна буду подписать бумаги. И я, блядь, не стану этого делать!

Я вздёргиваю подбородок, глядя ему прямо в лицо.

— Я никогда не выйду за тебя замуж, Цезарь Дженовезе.

ГЛАВА 10

ЦЕЗАРЬ

Её заявление звучит как пощёчина, но я принимаю его, сохраняя спокойствие. Она в конце концов поймёт. Она простит меня. Она смирится с тем, что так будет лучше для всех.

Она снова захочет быть со мной.

Она не будет меня ненавидеть.

Я повторяю всё это про себя, как мантру, чтобы успокоиться. Когда я снова начинаю говорить, мой тон остаётся мягким и успокаивающим.

— Подумай о том, что я могу тебе дать, — бормочу я, словно пытаюсь успокоить дикое животное. — Безопасность. Комфорт. Наш ребёнок никогда ни в чём не будет нуждаться. Тебе больше никогда не придётся беспокоиться о деньгах, не придётся бороться, как раньше.

— Мне плевать на твои деньги, — огрызается Бриджит. — И я не боролась. Я кое-что строила. Кое-что, что принадлежало мне.

— Это никуда не делось, — спокойно отвечаю я ей. — Я же сказал тебе, что заплачу по ипотеке. Будут и другие клиенты…

— Этот гараж — моя жизнь! Это наследство моего отца! — Бриджит злится на меня, её руки сжимаются в кулаки. Царапины, которые она оставила на моём лице, саднят, но я пока не обращаю на них внимания. Мне нужно образумить её.

— С ним ничего не случится. Я тебе обещаю. — Говорю я ей как можно спокойнее. — Сейчас главное, это ты, Бриджит, и ребёнок, которого ты носишь. Я пытаюсь помочь нам обоим…

— Заставляя меня выйти замуж за того, за кого я не хочу? — Она выплёвывает эти слова мне в лицо, и я чувствую, как сжимается моя челюсть. Это будет сложнее, чем я ожидал.

— Предоставляя тебе и нашему ребёнку защиту моего имени. Имени моей семьи.

Бриджит безрадостно смеётся, её глаза сверкают от ярости.

— Твоей семьи? Ты имеешь в виду преступную организацию, которой руководил твой отец? Ту, из-за которой его, вероятно, убили?

Я напрягаюсь всем телом, меня переполняет гнев от её предположений, и того, о чём она говорит, ничего не зная.

— Моя семья выживала и процветала в этом городе на протяжении многих поколений, — напряжённо говорю я. — Мы защищаем то, что принадлежит нам. И теперь ты моя, хочешь ты этого или нет.

— Я не твоя, — огрызается Бриджит. — Я ничья. И я ни за что на свете не соглашусь на брак с мафиози и не буду жить в страхе до конца своих дней.

— Ты не будешь жить в страхе! — Я раздражённо вздыхаю. — Я бы никогда не допустил, чтобы с тобой что-то случилось. Никогда.

— Я говорю о жизни в страхе перед тобой! — Выплёвывает она. — Сейчас ты лишил меня свободы. Моего выбора. Моей жизни. И всё потому, что ты думаешь, будто имеешь на меня какие-то права…

— Я имею! — Эти слова звучат как рык, и Бриджит отшатывается. Я впервые вижу, как она меня боится. От этого у меня что-то сжимается в груди, и я думаю, не стоит ли мне отступить и пересмотреть, насколько всё зашло далеко. Но что я могу сделать сейчас? Она сбежит при первой же возможности, а я не могу её отпустить. — Ты носишь моего ребёнка. Моего наследника. Вот и всё.

— У тебя нет на меня никаких прав, — голос Бриджит звучит ровно. — У тебя есть пленница. Вот и всё.

Мы долго смотрим друг на друга, тяжело дыша. Я медленно вдыхаю, пытаясь успокоиться, и смотрю на эту женщину, которая полностью перевернула мою жизнь… И, полагаю, я сделал то же самое с ней.

— Ешь, — устало говорю я. — Отдохни. Я собираюсь вызвать для тебя врача на дом, — добавляю я, заметив блеск в её глазах. — Ты останешься в этой комнате, пока не докажешь мне, что не собираешься сбежать.

Бриджит скрещивает руки на груди.

— Значит, я останусь здесь навсегда.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— Похоже на то.

Кажется, на данный момент мы оба выдохлись. Я долго смотрю на неё — прекрасную, дикую и готовую выцарапать мне глаза, и не говоря ни слова, поворачиваюсь к двери и выхожу в коридор.

Закрыв и снова заперев дверь, я прислоняюсь к ней спиной, ожидая услышать её крики и ругательства. Но она молчит, очевидно, так же измотана, как и я. Я сжимаю руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки и напомнить себе, что это необходимо.

Я не знаю, почему я думал, что она так легко согласится. Она была вспыльчивой, когда я с ней познакомился. Похищение никогда не было хорошей идеей. Но я думал, что она одумается, когда я привезу её сюда.

Чёрт, я не думал, что всё зайдёт так далеко. Я думал, что она примет моё предложение ещё до того, как узнал, что она беременна, а потом, когда я уже не просил её стать моей любовницей, а предлагал стать моей женой… я предлагаю ей всё: богатство, о котором она и мечтать не могла, безопасность для неё и нашего ребёнка, защиту от мира, который она даже не пытается понять. Я предлагаю ей жизнь, за которую большинство женщин готовы убить, а она отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Вчера вечером я был на вечеринке с роскошными, влиятельными женщинами, у которых есть связи и которые борются за то же, что я пытаюсь дать Бриджит, а она ведёт себя так, будто я приговариваю её к смертной казни.

Разочарование разъедает меня, как кислота, и я так сильно сжимаю челюсти, что удивляюсь, как у меня не ломаются зубы. Я никогда не встречал никого настолько упрямого, настолько решительного бороться против собственных интересов. Это сводит с ума. Это бесит.

И, как ни странно, это меня заводит.

Даже сейчас, когда я думаю о том, как она мне противостояла, об огне в её глазах, когда она говорила, что никогда не выйдет за меня замуж, мой член дёргается и становится твёрже, когда я вспоминаю, как она прижималась ко мне, когда я её поймал. Как её тело откликалось на моё, несмотря на протесты, как у неё перехватывало дыхание, когда я касался её лица, она может отрицать это сколько угодно, но химия между нами неоспорима.

Чёрт, даже то, что она меня поцарапала, меня завело. Это просто заставило меня задуматься о том, каково было бы ощущать её ногти на своих плечах, на спине, как они впиваются в мою кожу, когда я снова заставляю её кончать на моём члене.

Блядь. Я отхожу от двери, спускаюсь вниз и на ходу достаю телефон. Мне нужно подумать, желательно на расстоянии от Бриджит, чтобы она не мешала мне. Я не могу ясно мыслить рядом с ней.

Мне бы тоже не помешал кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить обо всём этом. И у меня остался по крайней мере один друг в Майами, который не связан с мафией и который не осудит меня за то, как всё обернулось с тех пор, как я вернулся.

— Ты свободен сегодня вечером? — Спрашиваю я, как только он поднимает трубку после нескольких гудков. — Мне нужно, выпить и поболтать.

— Цезарь, блядь, Дженовезе. — Дэнни хихикает, его голос хриплый от многолетнего курения. — Слышал, ты вернулся в город. Ты чертовски вовремя позвонил мне.

Дэнни был моим другом с детства. Один из той «плохой компании», о которой Константин упомянул во время нашего первого разговора, тогда он был панком и уличным гонщиком, хотя я не уверен, чем он занимается сейчас. Тогда мы напивались, гонялись на машинах и бегали за девушками, он наслаждался тем, что был молод и полон сил, а я наслаждался тем, что делал прямо противоположное тому, чего хотел мой отец.

— У Мёрфи сегодня вечером? — Предлагаю я. — Я могу встретиться с тобой там в восемь.

— Конечно. Я не получал от тебя вестей, чувак. Честно предупреждаю, я собираюсь устроить тебе выволочку за то, что ты исчез на двадцать лет.

Я посмеиваюсь над этим.

— С нетерпением жду этого, — обещаю я ему и вешаю трубку.

— «У Мёрфи», именно то место, которое мне сейчас нужно: тёмное заведение, полное парней из рабочего класса, которые не узнают меня и которым на меня наплевать. Раньше бармен разрешал нам с Дэнни пить, даже когда мы были несовершеннолетними, и из всех мест, где я побывал с тех пор, как ушёл, мне больше всего не хватало именно этого.

Когда я захожу туда около восьми вечера, у меня впервые с тех пор, как я вернулся, возникает ощущение, что я дома. С Майами у меня связано много тяжёлых воспоминаний, но все мои воспоминания об этом месте хорошие. Это всё пиво, дартс и бильярд, долгие вечера с Дэнни и другими парнями, когда мы пропивали наши выигрыши и приставали к девушкам, которые ходили за уличными гонщиками, как фанатки. Когда я захожу сюда и вдыхаю запах сигарет, старого ковра и дрожжевого пива, мне хочется вернуться в то время.

Дэнни сидит в дальней кабинке, перед ним стоит миска с крендельками и тёмное пиво. Он почти не изменился с тех пор, как я видел его двадцать лет назад: всё такой же привлекательный, разве что седина появилась и морщины на лице. По пути я беру в баре пиво — эль, который выглядит в точности так же, как то, что я пил здесь раньше.

— Смотри, кого занесло. — Дэнни встаёт, хлопает меня по спине и снова опускается на скамейку. — Я чертовски скучал по тебе, чувак. Думал, ты умер или что-то в этом роде.

— Несколько раз был на волосок от смерти, — признаюсь я. — Но я всё ещё здесь. А ты? Чем занимаешься?

Дэнни пожимает плечами и делает большой глоток пива.

— Восстанавливаю машины. Время от времени всё ещё участвую в гонках. Был женат и развёлся, детей нет. Знаешь, жизнь — дерьмо. Ничего такого захватывающего, как то, что, наверное, происходит с тобой сейчас, когда ты вернулся в город. Жаль слышать о твоём отце, — добавляет он. — Или, наверное, не жаль. Мужик был придурком, но он всё равно был твоим отцом.

— Мне не жаль. — Я качаю головой, и он с облегчением вздыхает.

— Я никогда не знаю, что сказать в таких случаях. Значит, ты вернулся, чтобы занять своё место, я так понимаю?

— Что-то вроде того. — Я глубоко вздыхаю. — Это сложно.

— Держу пари, что так и есть. — Дэнни пристально смотрит на меня. — Кажется, ты не очень этому рад.

Я раздумываю, что ему рассказать. Дэнни всегда умел хранить секреты, а сейчас мне нужно поговорить с кем-то, кто не попытается использовать эту информацию против меня.

— Дело не только в этом. Я кое с кем познакомился.

Дэнни присвистывает.

— Уже? Ты вернулся всего несколько дней назад?

— Несколько недель назад.

— И ты так долго ждал, чтобы найти меня? Чёрт. — Он качает головой, но улыбается. На самом деле он на меня не злится. — Итак, три недели. И это уже настолько серьёзно? Пить в баре со старым приятелем… значит серьёзно.

Я сухо смеюсь, делая большой глоток пива.

— Она беременна.

Глаза Дэнни расширяются.

— Блядь. Это хорошо или плохо?

— Хорошо, насколько я понимаю. — Я пожимаю плечами. — Дону мафии нужен наследник. Это не планировалось, но она мне нравится. Она понравилась мне с первой ночи, когда я её встретил. И, на мой взгляд, она намного лучше, чем любая из принцесс мафиозного глянца, которых постоянно выставляют передо мной напоказ.

— Так в чём проблема? — Дэнни усмехается. — Она не такая большая твоя поклонница, как ты её?

— В данный момент? — Я сжимаю челюсти. — Нет.

— Что ты сделал? — Дэнни ухмыляется, ожидая, я уверен, какой-нибудь глупости. Я резко вздыхаю, чувствуя укол вины за то, как я повёл себя в этой ситуации.

— Возможно, я был немного... резок в своём подходе.

Дэнни прищуривается.

— В каком смысле «резок», Цезарь?

— Я привёл её домой. Она была не совсем… согласна.

— Цезарь, — Дэнни смотрит неодобрительно и немного шокировано. Может, он не такой беспристрастный, как я думал. — Чёрт возьми, чувак. Я знаю, что ты из мафии и всё такое, но заставлять женщин делать то, чего они не хотят.

— Она носит моего ребёнка, — оборвал я его. — Моего наследника. Я не собираюсь оставлять её без защиты, пока буду выяснять, как вести политику захвата территории моего отца. Или рисковать тем, что она сбежит и заберёт с собой моего ребёнка.

— Значит, ты её похитил.

Это слово звучит как пощёчина, хотя Бриджит именно так это и назвала.

— Я отвёз её в безопасное место.

— Против её воли.

— Для её же блага.

Дэнни долго смотрит на меня, затем качает головой.

— Господи, Цезарь. Ты вернулся в этот мир всего пять минут назад, а уже ведёшь себя как один из них.

— Один из них?

— Высокомерных придурков, которые думают, что могут брать всё, что захотят, только потому, что у них есть на это право. — Дэнни наклоняется вперёд, выражение его лица серьёзное. — Ты уже не тот, кем был раньше, чувак. Ты же ненавидел это дерьмо.

Обвинение задевает, потому что в нём есть доля правды. Когда-то я действительно ненавидел это. Ненавидел то, как мой отец и его сообщники обращались с людьми, как с имуществом, как с пешками в своих играх. Я до сих пор это ненавижу. Отчасти поэтому я и сбежал. Дело было не только в ответственности, дело было в политике. В играх, в которые все в мафии играют с жизнями других людей. Я не хотел ввязываться во всё это.

— Я не такой, как мой отец, — тихо говорю я с трудом сдерживаемым голосом.

Дэнни качает головой.

— Нет? Тогда почему ты ведёшь себя как он?

Я хочу возразить, защитить свои действия, но слова застревают у меня в горле. Потому что, возможно, Дэнни прав. Возможно, я веду себя как человек, которого когда-то презирал.

— Она не понимает, — говорю я вместо этого. — Она понятия не имеет, в какой мир попала. Какие люди могут использовать её, чтобы добраться до меня. Насколько она важна для меня сейчас…

— Так объясни ей это. Как нормальному человеку. Не запирай её, как грёбаную пленницу.

Я резко выдыхаю.

— Ты не знаком с Бриджит. Я пытался объяснить. Она не стала слушать.

— Можешь ли ты её винить? — Дэнни делает ещё один глоток и смотрит на меня поверх бокала. — Подумай об этом с её точки зрения, Цезарь. Какой-то богатый придурок появляется, трахает её и исчезает. А потом, три недели спустя, он снова появляется и уводит её от всего, что она знает. Как, по-твоему, она должна была отреагировать?

Когда он так говорит, я почти понимаю Бриджит. Почти. Но это не меняет фундаментальной реальности ситуации.

— Моему ребёнку нужна защита, — твёрдо говорю я. — Ей нужна защита. Понимает она это или нет.

— Твоему ребёнку, — повторяет Дэнни. — Она беременна? Чёрт возьми, от этого всё становится только хуже. Послушай себя, чувак. Ты говоришь так, будто речь идёт о собственности.

— Это мой наследник, — резко отвечаю я. — Это важно. Если бы я женился на одной из тех женщин, которых подбрасывает мне Константин, первоочередной задачей было бы обзавестись наследником. И теперь он у меня есть, причём с женщиной, которая мне действительно нравится...

— Не похоже, что ты относишься к ней так, будто она тебе нравится. — Дэнни пожимает плечами. — Послушай, я ничего не знаю обо всём этом мафиозном дерьме. Я веду простую жизнь, и мне это нравится. В своё время ты тоже этого хотел. Теперь ты вернулся и ввязываешься во всю эту хрень. Ты правда этого хочешь? — Он ставит бокал на стол и пристально смотрит на меня. — Почему бы тебе просто не уйти? Пусть они делают с отцовским дерьмом всё, что хотят. Я уверен, что у тебя достаточно денег.

— Дело не в деньгах. — Я провожу рукой по волосам. — Я хочу доказать свою точку зрения. Мой отец думал, что я не справлюсь с этим, и что я не достоин быть его наследником.

— Так ты собираешься… что? Упустить свой шанс с этой женщиной, чтобы доказать свою правоту?

— Это другое дело…

— Не знаю, сможешь ли ты быть и тем, и другим, чувак. — Дэнни со вздохом откидывается на спинку стула. — Я не знаю, можешь ли ты быть парнем, который живёт по своим правилам, и при этом быть втянутым во всё это мафиозное дерьмо. Кто-то, кто тебе дорог, пострадает. И, кажется, прямо сейчас ты причиняешь боль.

— Я думал, ты меня выслушаешь по-дружески, — жалуюсь я, допивая пиво. — А не будешь читать нотации.

— Хороший друг скажет тебе, как обстоят дела. — Дэнни смотрит на меня из противоположного конца кабинки. — Я по-прежнему твой друг, Цезарь. И я не хочу, чтобы ты совершал ошибки, которые навсегда испортят тебе жизнь.

Я киваю. В глубине души я ценю то, что у меня есть друг, который не замешан во всём этом, даже несмотря на то, что сейчас мне ещё хуже от того, что я не могу контролировать ситуацию.

Мы ещё немного сидим и болтаем, прежде чем я оплачиваю свой и его напитки.

— Не будь таким чужим, — говорит мне Дэнни, прежде чем направиться к своей машине, светло-голубой «Нове» 1974 года, которая выглядит так, будто он вложил в неё кучу сил. Я иду за ним, любуясь машиной, прежде чем вернуться к своему «Феррари» и отправиться домой.

В кои-то веки её вид не вызывает у меня возбуждения. Я понятия не имел, что затеваю в ту ночь, когда приехал в гараж Бриджит. Не знал, с кем столкнусь. В итоге я соблазнил её, потому что это казалось неизбежным с того момента, как я её увидел, как будто она должна была достаться мне.

Теперь она моя, но в то же время она так далека от меня. С каждым часом, что она проводит в той комнате, я отдаляюсь от неё всё больше, но я не знаю, что ещё, чёрт возьми, мне делать.

Если я отпущу её, она сбежит. Если я оставлю её, она будет ненавидеть меня и бороться со мной до тех пор, пока... Она не сможет ненавидеть меня вечно. Я продолжаю цепляться за эту мысль, пытаюсь в неё верить, но мне кажется, что моя уверенность ускользает всё дальше и дальше.

По дороге домой я не могу не думать о том, не испортил ли я всё.

* * *

На следующее утро у меня назначена встреча с Константином, но я думаю совсем не о том, о чём нужно. Вчера я несколько раз заходил к Бриджит и заметил, что она почти ничего не ест. Когда я напомнил ей, что ей нужно поесть, она снова попыталась меня ударить.

Я вижу, что она плохо спит, но, к счастью, она спит, когда я приношу ей завтрак. Я тихо выхожу из комнаты, не желая её будить, и не знаю, как заставить нас двигаться дальше. Мне нужно, чтобы она согласилась на брак, и мне нужно, чтобы она поняла, что это лучший вариант для неё и для нашего ребёнка.

Я просто не знаю, как это сделать.

Я направляюсь к Константину, где нахожу его и Тристана в его кабинете, ожидающих меня. Моё настроение мгновенно портится, как только я вижу Тристана.

— Он будет присутствовать на всех наших встречах? — Прямо спрашиваю я, и Константин смотрит на меня, явно не впечатлённый моим отношением к этому вопросу.

— Он тоже в этом замешан, — спокойно говорит Константин. — Садись, Цезарь. Нам нужно обсудить званый ужин. В частности, как ты относишься к женщинам, с которыми познакомился. Я думаю, что Кэтрин была бы отличным выбором, но я готов выслушать твоё мнение.

Я сажусь, чувствуя, как по телу пробегает волна напряжения.

— У меня есть новость, — говорю я так спокойно, как только могу. — Я не собираюсь жениться ни на одной из этих женщин. Я нашёл себе жену.

Повисает напряжённая тишина. Двое других мужчин переглядываются, прежде чем Константин снова устремляет на меня свой ледяной взгляд, прищурившись.

— Где ты её нашёл? — Осторожно спрашивает он.

Я вздыхаю.

— Неважно где. Важно то, что она беременна от меня.

Краем глаза я вижу, как Тристан вскидывает брови.

— Как давно беременна?

— Срок маленький. Но я в этом уверен. Она сделала тест. Я вызову к ней врача, как только это станет возможным.

Выражение лица Константина по-прежнему нечитаемое. Я чувствую, как меняется атмосфера в комнате.

— А эта женщина… кто она? Из какой она семьи?

— Она не... из мафии, — признаю я, зная, что это не сделает мои доводы более убедительными. — Она механик. У неё небольшая мастерская за городом.

Температура в комнате, кажется, падает градусов на десять. Константин и Тристан обмениваются взглядами, которые мне совсем не нравятся.

— Механик, — медленно повторяет Константин. — Без связей. Без семейных союзов. Без понимания нашего мира.

— Она носит моего наследника, — твёрдо говорю я. — Это всё связи, которые ей нужны.

— Нет, — решительно заявляет Тристан. — Это не так.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как во мне закипает гнев.

— Что ты имеешь в виду?

— Цезарь, — говорит Константин терпеливым тоном, каким обычно говорят с особенно медлительным ребёнком, — я понимаю, как привлекательно может выглядеть красивое лицо. Я могу понять, что тебе может нравиться эта женщина, что она может быть тебе небезразлична. Я также понимаю, что это может показаться простым решением, но это не так. Ты не хуже меня знаешь, что брак в нашем мире — это нечто большее, чем личное удовлетворение. Это связи и власть. Речь идёт об укреплении союзов и создании фундамента из того, что тебе досталось в наследство. Она не может дать тебе ничего из этого.

— Она подарит мне ребёнка…

— Незаконнорождённого, — холодно поправляет Константин. — Потому что так оно и будет, если ты женишься на никчёмной девчонке-механике со смазкой под ногтями.

От оскорбления в адрес Бриджит у меня перед глазами темнеет от ярости, и мне приходится вцепиться в подлокотники кресла, чтобы не перегнуться через стол.

— Следи за языком.

— Или что? — Константин улыбается, и его улыбка похожа на лезвие бритвы. — Ты меня заставишь? Цезарь, ты не в том положении, чтобы угрожать. Ты вернулся всего месяц назад и думаешь, что можешь диктовать условия тому, кто десятилетиями управлял этим городом? — Он резко вдыхает. — И Тристан, и я заключили выгодные браки. Мы женились на женщинах, которых не знали и которые в то время были нам безразличны, чтобы обеспечить будущее наших семей. То, что эти браки оказались удачными, не имеет значения. Важно начало, и твоё начало будет таким же. Будем надеяться, что со временем в твоём союзе появится такая же любовь и страсть, как у нас. А если нет… — Он качает головой. — К сожалению, ты сам сделал выбор, вернувшись сюда. Ты же знаешь, как всё это работает. Именно поэтому ты и ушёл, не так ли?

— Я думаю, что могу сам принимать решения, касающиеся моей жизни и моей семьи.

— Твоя семья, — говорит Тристан, — включает в себя всех, кто дал клятву верности семье Дженовезе. Всех второстепенных членов семьи, которые ждут решения о том, как будет развиваться семья Дженовезе. Твой выбор влияет на них всех. А женитьба на какой-то случайной женщине без связей ослабит всех.

— Она не случайная, — рычу я. — Она мать моего ребёнка.

— Тогда откупись от неё, — просто говорит Константин. — Дай ей достаточно денег, чтобы она исчезла и спокойно растила ребёнка где-нибудь подальше. Создай трастовый фонд, если хочешь проявить щедрость. Но не связывай себя с ней навсегда.

Это предложение бьёт меня наотмашь.

— Ты говоришь о моём сыне.

Константин усмехается.

— Ты даже не знаешь, что она носит твоего сына. Только то, что она беременна. И она тебе не подходит. Твоё положение здесь неустойчиво, Цезарь. Если ты будешь продолжать в том же духе, будет только хуже. Если ты будешь настаивать на женитьбе на этой женщине, если попытаешься узаконить этого ребёнка, ты создашь проблемы, которые будут преследовать тебя долгие годы.

— Женитьба на ней узаконит нашего ребёнка. Это всё, что имеет значение…

— Нет, — говорит Тристан с покровительственными нотками в голосе. — Ты думаешь, семьям понравится идея подчиняться приказам того, чей сын ничего собой не представляет? Кто захочет видеть своих наследников ниже по рангу, чем этот ребёнок? У тебя нет влияния, чтобы провернуть это, Цезарь, особенно после того, как ты сбежал, а потом вернулся двадцать лет спустя. Может быть, если бы ты последние двадцать лет доказывал, что достоин этой роли, но не сейчас. Не так.

Я смотрю на обоих мужчин, пытаясь осмыслить то, что они мне говорят. Они хотят, чтобы я бросил Бриджит, бросил своего ребёнка и сделал вид, что ничего этого не было. От этой мысли меня физически тошнит.

— Нет, — тихо говорю я.

— Цезарь…

— Нет, — повторяю я, на этот раз громче. — Я не брошу своего ребёнка. И я не брошу женщину, которая его носит.

Константин вздыхает с искренним разочарованием.

— Тогда ты совершаешь ошибку, которая будет стоить тебе всего, что построил твой отец.

— Может быть, — говорю я, вставая. — Но это мой выбор.

Я знаю, что захожу слишком далеко, слишком сильно давлю, и наживаю себе врагов, которых не могу себе позволить. Но я вижу только красное, слышу только, как в ушах стучит пульс от того, что они сидят здесь и оскорбляют Бриджит, настаивая на том, чтобы я выбросил единственную семью, которую я нашёл с тех пор, как вернулся домой, и которая мне действительно нужна.

— Моя личная жизнь — это моё личное дело.

— Нет, если это влияет на организацию в целом, — говорит Константин. — А это влияет на всех нас. Цезарь, я дам тебе время подумать об этом. Подумать о том, что ты на самом деле выберешь. Но пойми, если ты решишь вступить в этот брак, тебе придётся делать это без нашей поддержки. А без нашей поддержки захватить территорию твоего отца станет намного сложнее.

Угроза очевидна, хотя и не высказана. Подчинись или потеряешь всё.

— Я буду на связи, — просто говорит Константин. — Подумай о том, что ты делаешь, Цезарь. Она не стоит того, чтобы терять всё это.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Разве ты не рискнул бы всем ради своей жены?

Это задевает за его живое. Я вижу, как он прищуривает глаза и сжимает челюсти.

— Она тебе пока не жена, — просто говорит Константин. — Я свяжусь с тобой.

Я знаю, что мне указали на выход. И, честно говоря, я всё равно не хочу больше ни одной грёбаной секунды проводить с ними в кабинете. Я не утруждаю себя рукопожатиями, лишь коротко киваю Константину и направляюсь к выходу из особняка, где меня ждёт камердинер.

Часы тикают. Я должен сделать выбор. И если я выберу Бриджит, то окажусь на опасной территории.

Но я не могу просто взять и отпустить её.

ГЛАВА 11

ЦЕЗАРЬ

Я сижу в своей машине возле особняка Константина уже десять минут после встречи, и так крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев белеют. Ярость, которая переполняет меня, не похожа ни на что из того, что я чувствовал за последние годы, — это холодная, расчётливая ярость, из-за которой мне хочется сжечь всё на своём пути.

Константин хочет, чтобы я откупился от Бриджит. Отказался от своего ребёнка и женился на какой-нибудь пустоголовой светской львице, которая соответствует его критериям.

Я всегда был бунтарём. Но не только из-за бунтарства у меня сжимается челюсть и каждая клеточка моего тела хочет послать его куда подальше. Это собственническое чувство, которое я никогда ни к кому не испытывал.

От мысли о том, чтобы бросить Бриджит и своего ребёнка, у меня сводит желудок. Но я достаточно хорошо знаю Константина, чтобы понимать, что это не переговоры, а ультиматум. Подчинись или потеряешь всё. Империя, которую построил мой отец, уважение, за которое я боролся, шанс доказать, что отец был неправ много лет назад, когда сказал мне, что я не смогу вернуться, и что у меня нет того, что нужно для наследования.

Всего этого не будет, если я откажусь играть по их правилам.

Когда я наконец завожу двигатель и отъезжаю от особняка, я уже продумываю план. Я скажу им то, что они хотят услышать, выиграю время, заставлю Константина думать, что я прислушиваюсь к его «мудрости». А пока я придумаю другой способ. Он должен быть.

Мне просто нужно время.

К тому времени, как я добираюсь до пентхауса, мне удаётся взять себя в руки, по крайней мере внешне. Один из бывших людей моего отца, Марко, которого я вчера нанял охранять, пока меня не было, ждёт меня у входной двери. Выражение его лица мрачное. Он ненамного старше меня, и выглядит на все сто.

— Как она? — Спрашиваю я без предисловий.

— Все ещё не ела, — сообщает он. — Она попросила телефон, чтобы позвонить кому-то по имени Дженни, сказала, что её подруга будет волноваться. Когда я сказал ей, что телефонов быть не должно, она начала кричать, что люди заметят её отсутствие.

Дженни. Я запомню это имя на потом. Кто-то достаточно близкий к Бриджит, чтобы она ожидала, что он заметит её отсутствие. Кто-то, кто может создать проблемы, если начнёт задавать вопросы. Я бы никогда не причинил вреда близкому человеку Бриджит, но полезно знать, с кем мне, возможно, придётся иметь дело по мере развития событий.

— Что-нибудь ещё?

— Она швырнула поднос с обедом в дверь, — продолжает Марко. — Устроила настоящий беспорядок. Уборщица была не в восторге.

Несмотря ни на что, я почти улыбаюсь. Даже находясь в заключении, Бриджит не собирается сдаваться без боя. Я не могу не уважать её за это, даже восхищаться ею, даже если именно эта черта её характера сейчас превращает мою жизнь в ад.

— Я разберусь с этим, — говорю я Марко, направляясь к лифту.

Когда я вхожу в пентхаус, там царит почти пугающая тишина. Поднимаясь по лестнице, чтобы переодеться, я слышу слабый шум воды в комнате Бриджит, она в душе, вероятно, пытается смыть с себя стресс, накопившийся за день. Или планирует следующую атаку на моё душевное равновесие.

Я тоже принимаю душ, затем переодеваюсь в спортивные штаны и футболку и спускаюсь вниз, чтобы немного привести мысли в порядок, прежде чем пытаться поговорить с Бриджит. Я провожу пальцами по влажным волосам, наливаю себе виски на три пальца и подхожу к одному из окон от пола до потолка, чтобы полюбоваться великолепным солнечным вечером. Вода в Майами сверкает голубым, небо чистое — настоящий рай, на который я могу смотреть со своего насеста.

Я мог бы дать ей так много. Я не понимаю, почему она этого не хочет.

Допив виски, я поднимаюсь наверх и стучу в дверь Бриджит. На несколько секунд в комнате воцаряется тишина, а затем я слышу её приглушённый ответ.

— Уходи.

— Нам нужно поговорить, — спокойно говорю я, сдерживая нарастающее раздражение. Я помню, как Дэнни отреагировал на всё это. Я поступил так, что всё стало только хуже. Я понимаю. Но сейчас мы здесь, и мне нужно, чтобы она меня выслушала.

— Нам не о чем говорить.

— Марко сказал мне, что ты беспокоишься о своей подруге. Дженни, верно? — Я вздыхаю. — Я захожу. Постарайся не швырять в меня чем-нибудь тяжёлым.

Я слышу, как Бриджит тяжело вздыхает, а затем отпираю дверь и захожу в её комнату.

Уборщица отлично поработала: никаких следов от того, что произошло с подносом для еды. На Бриджит всё та же одежда, что была на ней, когда я забрал её из гаража: испачканный маслом комбинезон поверх чёрной футболки. Никогда в жизни я не думал, что меня возбудит женщина в спецодежде механика, но, при воспоминии, что мы делали в ту первую ночь, я чувствую, как мой член дёргается при одном взгляде на неё в поношенных джинсах. Я помню, как холодила одна из застёжек, когда я расстегнул её и распахнул за мгновение до того, как впервые увидел её идеальную грудь.

Но она не должна была до сих пор носить эту одежду. Я заказал ей одежду сегодня днём, пока меня не было, и я бросаю взгляд на стул у окна, на нём в беспорядке валяются несколько пакетов с одеждой, рядом стоят матовые пакеты из магазина, некоторые из них перевёрнуты.

— Тебе не понравилось то, что я тебе купил? — Мягко спрашиваю я, и Бриджит бросает на меня сердитый взгляд.

— Что с Дженни? — Подозрительно спрашивает она.

— Ты беспокоишься, что она вызовет полицию, когда ты не явишься на работу, — говорю я, откладывая вопрос с одеждой на потом. — Она может подать заявление о пропаже человека.

В её глазах мелькает надежда, и я чувствую, как во мне тоже мелькает чувство вины за то, что я собираюсь сделать. Но она должна с этим смириться. Чем раньше она примет тот факт, что так и должно быть, тем быстрее мы сможем двигаться дальше. Я не хочу держать её взаперти в этой комнате. Я хочу смотреть с ней в будущее.

— Она так и сделает, — твёрдо говорит Бриджит. — Дженни — моя подруга со школы. Она знает, что я никогда бы не исчезла, не сказав ей. Она вызовет полицию, и они придут за мной. — Она прикусывает нижнюю губу. — Она будет очень волноваться.

В её голосе слышится мольба, и это задевает меня за живое, но я изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания. Я прислоняюсь к дверному косяку, стараясь сохранять нейтральное выражение лица.

— Придут ли?

— Конечно, придут. Так поступает полиция, когда кто-то пропадает без вести. — В её голосе слышится сарказм.

— Возможно, в большинстве мест так и есть, — соглашаюсь я. — Но это Майами, красавица. И здешняя полиция… что ж, давай просто скажем, что у них очень хорошие отношения с семьями, подобными моей. У Константина в большей степени, чем у меня, но моё имя по-прежнему имеет вес, когда речь заходит о набивании карманов в этом городе.

Надежда в её глазах угасает, сменяясь выражением ужаса.

— Ты лжёшь.

— Неужели? — Я достаю телефон и просматриваю свои контакты, пока не нахожу нужный номер. Я обновил их с тех пор, как вернулся. — Вот. Шеф МакКаллан. Прекрасный человек, очень рассудительный. Его дочь учится в колледже на платной основе благодаря щедрым пожертвованиям моего отца перед его смертью. Но я уверен, что шеф захочет тебя выслушать.

Бриджит смотрит на телефон так, словно это змея.

— Ты же не серьёзно.

— Абсолютно, красавица. — Я убираю телефон обратно в карман. — Твоя подруга Дженни может звонить кому угодно. Подавать любые заявления, какие захочет. Они сделают вид, что смотрят. Даже будут сообщать ей новости, если она потребует. Но это ни к чему не приведёт.

Лицо Бриджит бледнеет.

— Ублюдок, — шепчет она.

— Всё не обязательно должно быть так. — Я медленно выдыхаю, глядя на неё. Она так прекрасна, даже в таком состоянии. Её волосы влажные и слегка вьются, и мне хочется протянуть руку и пропустить их между пальцами. — Ты можешь перестать сопротивляться. Заставь меня поверить, что я могу тебе доверять. Тогда ты сможешь выйти из этой комнаты, взять свой телефон, встретиться с друзьями. Даже вернуться к работе в своём гараже. Но мне нужно знать, что ты не собираешься убегать. Что ты не сбежишь и не заберёшь с собой нашего ребёнка.

Всё тело Бриджит напряжено, она стискивает зубы.

— Убирайся, — выплёвывает она дрожащим от ярости голосом.

— Не раньше, чем мы закончим этот разговор. — Я закрываю за собой дверь и запираю её. — Я понимаю, что ты злишься. Я понимаю, что ты чувствуешь себя загнанной в ловушку. Но это не обязательно должна быть тюрьма, Бриджит. Это может быть что-то гораздо лучшее.

— Лучшее? — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Ты похитил меня, Цезарь. Ты оторвал меня от моей жизни, моей работы, от всего, что мне дорого. Как это может быть лучше?

— Потому что я могу дать тебе то, о чём ты и не мечтала. — Я глубоко вздыхаю, пытаясь понять, как мне заставить её меня выслушать. — Безопасность. Роскошь. Будущее для нашего ребёнка, о котором большинство людей могут только мечтать. Ни один из вас никогда ни в чём не будет нуждаться...

— Мне не нужны твои деньги, — шипит она с поразительной злобой в голосе. — Я хочу быть свободной.

— То, что ты здесь, не значит, что ты не свободна...

— И это говорит человек, который сбежал из дома в семнадцать лет, потому что не выносил, когда ему указывали, что делать. — Она сверкает глазами, глядя прямо на меня, и я чувствую, как сжимается мои челюсти от этих слов.

— Откуда ты об этом знаешь? — Тихо спрашиваю я, и мой голос звучит убийственно спокойно.

Бриджит фыркает.

— Я умею читать. Я навела о тебе справки, помнишь? О твоём побеге писали в новостях. «Исчез сын влиятельного местного миллиардера из Майами». Копы искали тебя несколько месяцев. Думаю, сын босса мафии заслуживает первоклассного расследования. — В её словах столько сарказма, что я чувствую его вкус. — Об остальном я могу догадаться. И выражение твоего лица говорит мне, что я права. Ты решил, что здесь слишком тесно, и сбежал. Какой же ты, блядь, лицемер.

Её слова ранят, как ножи, проникая в самые уязвимые места, которые я пытаюсь скрыть, но я заставляю себя не показывать этого. Не показывать ей, как сильно она меня задела.

— Это было другое, — осторожно говорю я.

— Другое? Или ты просто эгоистичный придурок, который считает, что свобода важна только тогда, когда она у тебя есть?

Она стоит на своём, тяжело дыша, и я вижу, как у неё учащается пульс. Пространство между нами наполнено напряжением, не только от гнева, но и от чего-то ещё. От чего-то, что делает воздух густым и наэлектризованным. Она ненавидит меня, это видно и слышно любому, у кого есть глаза и уши, но как будто то, что есть между нами, превращает эту ненависть в нечто неописуемое, в алхимию желания.

— Я был молод и глуп, — признаюсь я. — Я думал, что смогу избежать своих обязанностей, построить другую жизнь. Но за эти годы вдали от дома я понял кое-что важное.

— Что именно? — Спрашивает она, хотя по её тону понятно, что на самом деле она не хочет знать ответ.

— Что нельзя вечно убегать от самого себя, — говорю я, делая ещё один шаг навстречу. — В конце концов, нужно принять своё место в этом мире.

Это не совсем правда. Сначала было чувство вины. Потом — злость. И все эти эмоции накладываются на множество других: причин, чувств и событий, о которых я не собираюсь сейчас говорить с Бриджит. Особенно когда я знаю, что она меня не слушает.

— Место? — Фыркает она. — Какое у меня может быть место, Цезарь? Запертой здесь, как племенная кобыла в стойле?

От этого грубого сравнения я морщусь, но продолжаю.

— Я думаю, твоё место рядом со мной. Как моя жена, моя партнёрша, мать моих детей. Я думаю, ты могла бы быть счастлива здесь, если бы позволила себе это. Я мог бы сделать тебя счастливой, Бриджит...

— Счастливой? — Она смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. — Цезарь, ты бредишь, если думаешь, что всё это может сделать меня счастливой.

— Разве это не так? — Спрашиваю я и делаю шаг к ней, а потом ещё один. Достаточно близко, чтобы разглядеть золотые искорки в её карих глазах, достаточно близко, чтобы почувствовать её запах — медово-лавандовое мыло после душа и её собственный, более тёплый аромат, который я помню с тех пор, как он окутывал и мою кожу. — Ты была счастлива той ночью в своём гараже. Я чувствовал это, Бриджит. То, как ты отвечала мне, как отдавалась мне в моих объятиях. Это было по-настоящему.

Её щёки краснеют, и я понимаю, что задел её за живое.

— Это был секс, — говорит она, но в её голосе нет уверенности. — Физическое влечение. Это ничего не значит. Только потому, что мне понравилось, как ты меня трахал, это не значит, что между нами что-то ещё есть...

Я сокращаю дистанцию, приближаясь почти вплотную к ней, заставляя её отступить. Она этого не делает. Она такая же упрямая и непокорная, как и я. Это вызов, который я хочу принять, и я протягиваю руку и прижимаю ладонь к её гладкой, нежной щеке.

— Разве нет?

Я чувствую, как она слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не отстраняется, а лишь убийственно смотрит на меня своими прекрасными карими глазами.

— Тогда почему твоё сердце сейчас так бешено колотится? Я вижу, как бьётся жилка у тебя на шее, Бриджит. Твои зрачки расширены. Твои соски... — я протягиваю руку и провожу пальцем по нижней части её груди под джинсовой тканью комбинезона. — Думаю, сейчас они твёрдые как камень.

И я тоже. Мой член пульсирует от простого прикосновения, от близости к ней, от её аромата, наполняющего мои чувства. Я хочу швырнуть её на кровать и трахать до тех пор, пока она не начнёт кричать от удовольствия, хочу снова почувствовать, как её язык скользит по моим пирсингам, как она исследует меня, как в ту ночь, но это ничего не даст. А сейчас она скорее откусит мой член, чем возьмёт его в рот.

Она резко втягивает воздух, и я чувствую прилив адреналина от своей победы. Что бы она ни говорила, что бы ни чувствовала, её тело говорит другое.

— Это не желание, — шипит она. — Это страх.

— Может быть. — Я провожу большим пальцем по её скуле и чувствую, как по её телу пробегает дрожь. — Если это так, то это потому, что ты боишься этого. Того, что между нами. Того, как сильно ты хочешь меня, даже если ненавидишь себя за это.

Она напрягается, и на долю секунды мне кажется, что она вот-вот признает мою правоту. Её тело едва заметно подаётся ко мне, и я чувствую её тёплое дыхание, когда она снова вздрагивает.

А потом она отшатывается и отмахивается от моей руки.

— Не трогай меня, — рычит она. — И не притворяйся, что дело не в твоём эго и потребности контролировать всё вокруг.

Я чувствую, что эти слова глубоко ранят меня. Я никогда не считал себя эгоистом. И я не верю, что дело в этом. Я ни на секунду не допускаю мысли, что это как-то связано с моим эго, или даже с контролем, если уж на то пошло, разве что я хочу убедиться, что Бриджит не сбежит.

— Всё, что я делаю, — это чтобы защитить тебя и нашего ребёнка. Чтобы у тебя и нашего ребёнка была хорошая жизнь...

— Чушь собачья, — огрызается она. — Ты делаешь всё, чтобы получить то, что хочешь. Тебе наплевать на то, чего хочу я или что для меня лучше.

— То, чего ты хочешь, не имеет значения, если это подвергает тебя опасности, — говорю я, моё терпение, наконец, иссякает. — Ты понятия не имеешь, в какой мир ты попала, Бриджит. Люди, которые могли бы использовать тебя, чтобы добраться до меня. Такое насилие... — Я качаю головой. — И, кроме того, ты носишь моего наследника, Бриджит! В моём мире это имеет значение. Я не могу просто позволить тебе уйти...

— Такие мужчины, как ты, могут делать всё, что захотят. — Она отступает на шаг, скрестив руки на груди. — Ты просто предпочитаешь этого не делать.

— Я предпочитаю подождать, пока ты не образумишься, пока не поймёшь, что я чувствую к тебе и нашему ребёнку...

— Неважно, что ты чувствуешь, — сухо говорит она. — Потому что я никогда не стану твоей женой. Я никогда не произнесу эти клятвы, Цезарь. Не по своей воле.

Я тяжело вздыхаю. В очередной раз этот разговор ни к чему не привёл.

— Я распорядился, чтобы тебе принесли одежду, Бриджит. Пожалуйста, воспользуйся ею. Ты не можешь ходить в том же, в чём пришла сюда...

— В том, в чём ты меня похитил...

— Не всё должно сводиться к ссоре! — Я смотрю на неё, гадая, что нужно сделать, чтобы она хоть немного смягчилась. — Пожалуйста, Бриджит. Просто... переоденься. Устраивайся поудобнее. Ешь. Я достану для тебя всё, что ты хочешь или в чём нуждаешься.

Её лицо остаётся бесстрастным, и я вздыхаю, поворачиваясь к двери.

— Я принесу тебе ужин позже сегодня вечером.

— Ты можешь держать меня взаперти здесь до конца моих дней, но я всё равно никогда не выйду за тебя замуж, — кричит она мне вслед, когда я отпираю дверь. — Ты не можешь заставить кого-то любить тебя.

Я замираю, положив руку на дверную ручку.

— Любить? — Я оборачиваюсь к ней. — Кто говорил что-то о любви?

Вопрос явно застаёт её врасплох, и я вижу, как на её лице мелькает что-то… может быть, обида или разочарование.

— Ты же не ожидаешь, что я буду тебя любить?

Я качаю головой.

— Я не жду любви, Бриджит. Я знаю, что между нами есть влечение. Химия. Этого было достаточно, чтобы я сделал тебе первое предложение, то, что у нас было в ту ночь, когда мы познакомились. Я хотел большего и думал, что ты тоже этого хочешь. Когда я узнал, что ты беременна, это всё изменило.

— Брак должен быть основан на любви, — тихо говорит она.

— Не в этом мире, красавица. — Я делаю паузу и смотрю на неё. — Женщины, которых Константин подсовывал мне в качестве потенциальных невест? Я бы не полюбил ни одну из них. С некоторыми я бы смирился ради того, что они могут мне предложить. Других я бы уважал. С некоторыми я бы даже заключил партнёрское соглашение. Это вершина брака в этом мире, Бриджит. Уважение, партнёрство, дружеские отношения. Возможность найти общий язык и, может быть, даже испытывать влечение, пока оно не угаснет. Но любовь и непроходящая страсть нереальны, и я их не ищу.

— Ты ищешь рабыню. — Она выплёвывает это слово, и я качаю головой.

— Я искал жену. И я уже её нашёл. — Я склоняю голову в её сторону, прежде чем открыть дверь. — Увидимся позже, Бриджит.

Я слышу, как она швыряет что-то тяжёлое в дверь, когда я закрываю её за собой, и потираю переносицу, гадая, как долго это будет продолжаться. Она наверняка устанет. Пройдёт все стадии гнева и смирится. Со временем, когда она увидит, что я говорю правду, что я действительно хочу заботиться о ней и нашем ребёнке и дать им всё, что они хотят или в чём нуждаются, она поймёт, что эта новая жизнь лучше для них обоих.

И если она докажет, что я могу ей доверять, я сделаю именно то, что обещал. Я верну ей свободу, телефон, доступ к друзьям. Её гараж. Всё, что она хочет из своей прежней жизни, разумеется, под охраной, чтобы она была в безопасности.

Я запираю за собой дверь, зная, что она хотя бы отчасти права… я кое-что у неё забрал. Но я могу дать ей гораздо больше, чтобы компенсировать это. Всё, что я могу сделать, это попытаться убедить её, что то, что я предлагаю взамен, стоит этой жертвы.

Вечером я приношу ей ужин — филе и картофель гратен с запечёнными овощами из ближайшего ресторана, а она всё ещё в той же одежде. Когда я возвращаюсь утром с её завтраком, еда стоит нетронутой.

Так проходят ещё два дня. Я приношу ей еду, которую она либо отказывается есть, либо выбрасывает за дверь. Я пытаюсь завязать с ней разговор, но она либо игнорирует меня, либо спорит со мной. Я пытаюсь её вразумить, но она отвечает мне вызовом.

На четвёртый день я приношу ей завтрак и вижу, что она сидит на кровати в велосипедных шортах и длинной голубой майке. Её волосы собраны в хвост, и она слегка вспотела, как будто занималась спортом. Но первое, о чём я думаю, это то, что она наконец-то хоть немного сдвинулась с мёртвой точки.

На ней одежда, которую я ей купил.

— Тебе идёт. — Я ставлю на стол поднос с завтраком — яичницей с сыром хаварти, черничными сосисками, апельсиновым соком и фруктами — и стараюсь не смотреть на неё так, как мне хочется. Это почти невозможно. Её длинные, гладкие, подтянутые ноги слегка загорелы. Я представляю, как провожу по ним руками, сжимаю её икры и бёдра, снова раздвигаю ей ноги. Мой член дёргается и становится твёрже, и я прочищаю горло, замечая, что пакеты из-под покупок пусты и сложены рядом со стулом, а пакеты из-под одежды исчезли.

— Ты развесила всю одежду?

Бриджит вздыхает и кивает.

— Я мог бы попросить кого-нибудь сделать это за тебя.

— Я вполне способна сделать это сама. — Её голос звучит резко и холодно, без тени эмоций. — Я уже давно забочусь о себе, Цезарь.

— Я знаю, что ты можешь. — Я провожу рукой по волосам. — Это не значит, что ты должна.

Она молча смотрит на меня, и я чувствую, как растёт напряжение. Каждый раз, когда я нахожусь с ней в одной комнате, воздух словно потрескивает от электричества. Каждое прикосновение, каждый горячий обмен репликами только напоминают нам обоим о том, что произошло между нами той ночью в её гараже.

Даже сейчас я вижу, что она старается не смотреть на меня слишком долго, старается не показывать мне, что я ей нужен. Я вижу, как у неё перехватывает дыхание, как учащается пульс. Я видел, как её взгляд на мгновение задерживается на моих губах, даже когда мы ссоримся. Но она ненавидит себя за то, что хочет меня, может быть, даже больше, чем ненавидит меня, и эта ненависть к себе только усиливает её решимость сопротивляться.

Я вздыхаю. У меня нет сил на ещё одну ссору сегодня утром. Сегодня вечером я иду на ужин, на котором будут присутствовать женщины, которых Константин предложил мне в качестве вариантов, и я измотан. Но даже несмотря на это, глядя на Бриджит, я чувствую, как по спине пробегает волна возбуждения, а моё тело мгновенно реагирует на неё.

Она сидит неподвижно и молчит, и у меня сжимается челюсть. Прежде чем я успеваю сказать что-то, что снова её разозлит, я выхожу из комнаты и закрываю дверь, направляясь в свою спальню с почти болезненной эрекцией от одного лишь присутствия в одной грёбаной комнате с ней.

Я со стоном закрываю дверь, сбрасываю одежду и иду в душ. Кончик моего члена упирается в живот, оставляя на упругой коже след от предэякулята. Я обхватываю его рукой и включаю горячую воду, не в силах больше ни секунды не прикасаться к себе.

Это сущий ад — знать, что она в этой квартире, и не иметь возможности прикоснуться к ней. Каждую ночь я знаю, что она в нескольких метрах от меня, а утром просыпаюсь возбуждённым и жаждущим её, и мне приходится трахать собственную руку вместо неё. Я мог бы найти кого-то другого, чтобы отвлечься, но, чёрт возьми, я этого не хочу. Кажется, никто не сравнится с ней. Любая женщина, которую я мог бы увести из бара, померкла бы на фоне того, что я испытал с Бриджит той ночью.

Я никогда не кончал так сильно. Никогда не испытывал такой страсти или такого сильного удовольствия. Что бы ни было между нами, я жажду большего, и всё же теперь, когда она стала ближе, чем когда-либо, я не могу прикоснуться к ней, не превратившись в монстра.

Ирония в том, что это причиняет боль.

Я провожу рукой по члену, нащупывая пирсинг, и, стиснув зубы, захожу в душ.

— Надо бы привести кого-нибудь домой, — с горечью шиплю я. Я должен привести сюда женщину и трахать её до тех пор, пока она не закричит, чтобы Бриджит услышала, чего ей не хватает. Напомнить ей, каково это — чувствовать мой член внутри себя. Я провожу большим пальцем по пирсингу на кончике, играя с ним по мере нарастания возбуждения, и вспоминаю, как она дразнила его языком.

По моей спине пробегает волна удовольствия, и я чувствую приближение оргазма ещё до того, как начал, и мысль о том, чтобы трахнуть кого-то ещё, вызывает у меня отвращение. Я хочу Бриджит. Я хочу, чтобы её язык снова играл со мной, чтобы её пальцы исследовали меня, чтобы её идеальная, тугая киска обхватила мой член. В ту ночь она была чертовски влажной, я могу себе представить, что если бы я просунул руку ей между ног во время одной из наших ссор, она была бы такой же влажной.

Мой член пульсирует, из головки вытекает предэякулят, и я двигаю рукой быстрее, жёстче. Металлические пирсинги трутся о мою ладонь, пока я опираюсь одной рукой о плитку и трахаю свой кулак так, как хотел бы трахнуть женщину в своей гостевой комнате. Так, как я трахнул её в ту первую ночь...

С моих губ срывается шипение удовольствия, в груди зарождается стон, когда я чувствую, как по моей спине пробегает волна жара, как напрягаются мои яйца и я ощущаю нарастающее удовольствие от приближающейся разрядки. Мои пальцы сжимают плитку, пока сперма брызжет на стену душевой кабины. Пульсация за пульсацией, и я стону сквозь стиснутые зубы.

Это приятно, но не так приятно, как с ней. Ничто никогда не будет так приятно, как она, не могу не думать я, проводя рукой по своему уже не такому твёрдому члену. Она испортила меня для всех остальных женщин, но, думаю, я тоже её испортил. Я знаю, что так и есть.

Я знаю, что на земле нет другого мужчины, который смог бы доставить ей такое же удовольствие, как я, и я знаю, что она это знает. Она просто не хочет в этом признаваться.

Если она признает, что между нами что-то было, ей придётся признать, что у нас может быть совместное будущее. То, что сделает нас обоих счастливыми. А сейчас она слишком зла на меня, чтобы даже подумать о том, чтобы дать нам шанс.

Я вздыхаю, опускаю голову под воду и пытаюсь на время выбросить Бриджит из головы. Сегодня ничего не получится. Сначала она без конца на меня кричала, а теперь демонстративно молчит. После того как к ней придёт врач, я попытаюсь снова всё обсудить. Пройдёт ещё пара дней, и после визита врача всё покажется ей более реальным. Может быть, тогда ей будет легче рассуждать о будущем в здравом уме.

Через двадцать минут я вытираюсь, одеваюсь и спускаюсь вниз, чтобы разобраться с бумагами, лежащими на моём столе. Я прошу Марко отнести Бриджит обед, и он сообщает, что она не швырнула его в него, что уже кажется прогрессом. Благодаря этому, а также тому, что на ней действительно один из нарядов, которые я для неё купил, моё настроение улучшается, настолько, что к тому времени, когда мне нужно готовиться к сегодняшнему ужину, я уже не так раздражён.

Ужин проходит в Le Jardinier, ресторане, отмеченном звездой Мишлен, где Константин забронировал для нас отдельные столики. Меня провожает хостес, и я вижу, что Константин и Тристан уже сидят за столиком, а их жёны рядом с ними. Они обе просто великолепны — темноволосые женщины, которые смотрят на меня с таким выражением лица, будто я их совсем не впечатлил. Изабелла и Кэтрин тоже уже сидят за столом: на Изабелле надето ещё одно красное платье, на этот раз короче и облегающее, а на Кэтрин — чёрные брюки зауженного кроя и кремовая шёлковая блузка с бантом на шее.

Я сажусь напротив Константина, и через мгновение входит третья женщина — Элиза. На ней синий сарафан, достаточно длинный, чтобы быть уместным, но при этом красиво подчёркивающий её фигуру. Я чувствую, как в комнате нарастает напряжение, пока три женщины смотрят друг на друга, а Константин смотрит на меня.

Ожидание в этой комнате почти невыносимо. Я так и не приблизился к тому, чтобы найти способ избежать этого, и я знаю, что Константин использует ситуацию как шахматную доску, пытаясь поставить меня в положение, которое устроит и его, и других боссов.

Однако я никогда не был тем, кем легко манипулировать. И я не люблю, когда меня используют.

Константин представляет свою жену Валентину, а Тристан — свою Симону. Некоторое время все ведут светскую беседу, разливают вино и приносят закуски, ужин был заказан заранее, шеф-повар составил дегустационное меню. Я слышу, как Симона обсуждает с Изабеллой предстоящий гала-концерт, а Валентина говорит с Элизой о недвижимости. Я оглядываюсь и вижу, что Кэтрин смотрит на меня, и я выдавливаю из себя вежливую улыбку.

— Значит, ты пока останешься в Майами? — Спрашиваю я, помня, что она говорила, будто её семья живёт в Южной Каролине. Она кивает, аккуратно накалывая на вилку жареный помидор черри.

— Мой отец вчера уехал домой. Но я здесь ненадолго, остановилась в прекрасном гостиничном номере. — В её тоне нет ничего приглашающего, она не предлагает мне навестить её, это я могу сказать наверняка. Я думаю, что эта женщина слишком умна, чтобы делать что-то ещё, кроме как сдерживать похоть своего будущего мужа, пока она не возьмёт его под контроль. — Думаю, я пробуду здесь ещё пару недель.

— Ещё пару недель. Что ж, надеюсь, тебе нравится Майами.

— Да, — улыбается она. — Может, ты мог бы немного меня поводить по городу.

Сама того не желая, она дала мне подсказку, как долго Константин собирается продолжать этот спектакль. Значит, Константин хочет, чтобы я принял решение через две недели. Две недели на то, чтобы понять, как сделать так, чтобы Бриджит стала моей женой, а не одна из трёх женщин, которые смеются и ведут светскую беседу за столом.

Весь ужин навевает на меня тоску. Этого достаточно, чтобы я снова задумался, не стоит ли мне просто взять отцовские деньги, завещанные мне, и уехать, оставив Константина собирать по кусочкам генуэзскую империю и делать с ней всё, что он захочет. И, возможно, до того, как всё изменилось с появлением Бриджит, я бы поддался этому желанию.

Но теперь всё по-другому. Если бы я снова сбежал, мне пришлось бы уехать. На самом деле я уйду, и никто из тех, кто займёт моё место, не оставит меня в покое, чтобы я мог спокойно жить в Майами. И если Бриджит не согласится стать моей женой и начать со мной новую жизнь здесь, она не сбежит со мной.

Я сделал свой выбор и должен довести его до конца. Но я намерен сделать это с женщиной, которую выбрал, и с наследником, которого она носит, с сыном, который унаследует трон, а не с кем-то из этих женщин или с детьми, которых они могли бы мне подарить.

После ужина Константин задерживается, давая понять, что хочет поговорить со мной.

— Я так понял, что на вечеринке тебе больше всего понравились эти три женщины, — говорит он, когда остальные выходят из комнаты. — Я был прав?

Я киваю, раздражённый тем, что он так легко меня раскусил.

— Мне не особо нравится общество Изабеллы, — спокойно говорю я, решив пока не затрагивать тему Бриджит. — Но она красива, и у неё достаточно занятий, чтобы не докучать мне. Две другие мне нравятся больше.

— Настолько, чтобы выбрать одну из них в жёны? — Взгляд Константина становится более проницательным, и я заставляю себя сохранять невозмутимое выражение лица.

— Я бы хотел узнать их получше. Убедиться, что я делаю правильный выбор. Я поставлю это в приоритет. — Быстро говорю я, прежде чем он успевает возразить, что на это нет времени. — Кэтрин сказала, что пробудет здесь ещё две недели. Я дам тебе знать к тому времени.

Константин поджимает губы, и я думаю, не раздражает ли его то, что я так легко вычислил его временные рамки. Хорошо, думаю я про себя. Он не единственный, кто способен маневрировать, строить козни и планировать. Я семнадцать лет рос в окружении всего этого, и с тех пор моя жизнь не была безоблачной и мирной.

Я тоже умею играть в эту игру.

— Две недели, — наконец говорит Константин. — Я ожидаю, что к тому времени ты объявишь о помолвке. На самом деле я планирую устроить для тебя мероприятие, на котором ты объявишь о своей невесте. С нетерпением жду этого.

Он проходит мимо меня, догоняя жену, а я следую за ним, чувствуя, как от тревоги сжимается желудок. Я прекрасно понимаю, что две недели не сильно изменят наши с Бриджит отношения, но по крайней мере, я всё же надеюсь.

Я должен её убедить.

Парковщик подъезжает, и я направляюсь домой, размышляя, стоит ли мне попытаться поговорить с ней сегодня вечером или лучше оставить всё как есть. Пока я веду машину, у меня по спине пробегает холодок, и я смотрю в зеркало заднего вида.

Позади меня свет фар — ничего необычного для улиц Майами в это время суток. Но, поворачивая, я вижу, что машина следует за мной. Ещё один поворот, и он всё ещё позади меня — серебристый седан, который, возможно, следует за мной... или просто кто-то движется в том же направлении.

Я хочу вернуться в пентхаус и проверить, как там Бриджит, но если кто-то следит за мной, я прекрасно понимаю, что не могу просто привести их к ней. Я стискиваю зубы и тянусь за мобильным телефоном, сворачивая в другую сторону и следя за тем, следуют ли за мной огни.

Следуют. Я кладу телефон на колени и нажимаю на значок контакта Марко, включая громкую связь, и сворачиваю ещё раз, направляясь к воде.

— Цезарь? — Отвечает он резко.

— В пентхаусе сегодня были какие-то проблемы?

— Кроме той женщины, которую ты здесь держишь? — Он усмехается, а когда я не отвечаю, его голос становится серьёзным. — Нет. Здесь ничего не происходит. Что случилось?

— Кажется, за мной следят. — Я стискиваю зубы. — Я попытаюсь оторваться от них. Будь начеку.

Я делаю несколько поворотов и выезжаю обратно на шоссе. За мной следует серебристый седан. Когда я сворачиваю в очередной переулок, они начинают отставать, и ещё через десять минут их уже не видно в зеркале заднего вида. У меня такое чувство, что они наконец поняли, что я их раскусил.

Зная, что они всё ещё могут быть поблизости, я не спешу домой, как бы мне этого ни хотелось. Я ещё раз связываюсь с Марко, и он уверяет меня, что там всё спокойно, а затем я наконец возвращаюсь в пентхаус, нервничая всё больше.

Кто, чёрт возьми, мог следить за мной? Константин посадил кого-то мне на хвост? Я не думаю, что дело в этом. Константин — человек прямолинейный, дипломатичный настолько, насколько это возможно, и жестокий только при необходимости. Я не верю, что он способен на такую подлость, как слежка за мной.

Но Тристан... Моя челюсть сжимается, когда я рассматриваю такую возможность. Стал бы он это делать? Я его совсем не знаю, он приехал в Майами после смерти моего отца и до того, как я вернулся домой. Я почти ничего не знаю об ирландце, кроме того, что Константин назначил его на эту должность после предательства Руссо.

Константин явно ему доверяет, а я знаю, что он хорошо разбирается в людях. Я бы удивился, если бы Тристан действовал у него за спиной, особенно зная, чем закончил его предшественник после предательства Константина. Но я не могу избавиться от ощущения, что в этом что-то есть. Тристан может следить за мной, хотя бы для того, чтобы найти мою слабость, какой-то способ убедить меня уйти. Я не сомневаюсь, что он хочет завладеть наследием моего отца вместе с наследием Руссо. Это сделало бы его равным Константину в Майами, а не его правой рукой.

К тому времени, как я возвращаюсь, я уже вымотан. Я паркую «Феррари», снимаю пиджак и развязываю галстук, заходя в здание и направляясь к лифту. Марко ждёт меня прямо в пентхаусе, сидя за стойкой бара, положив рядом с собой пистолет, и я киваю ему, когда вхожу.

— Всё по-прежнему тихо?

Он кивает в ответ.

— Здесь всё в порядке. Ты сказал, что за тобой был хвост?

— Похоже на то. Через некоторое время они отстали.

— Не знаешь, кто бы это мог быть?

Я качаю головой.

— Я не в курсе всего, что произошло за последнее время, не говоря уже о последних двадцати годах. Кто знает, каких врагов мог нажить мой отец и кто из них до сих пор на свободе? — Я бросаю куртку и галстук на спинку ближайшего ко мне дивана и иду в гостиную открытой планировки. — Ты что-нибудь знаешь о Тристане О'Мэлли?

— Наверное, меньше, чем ты. — Марко убирает пистолет в кобуру. — Появился вскоре после смерти Джованни Руссо. Константин женил его на Симоне Руссо и передал ему все дела. Наследницу, деньги, наследство. Должно быть, у него были какие-то связи с Абрамовыми. Но больше я ничего не знаю. — Он усмехается. — Я всего лишь помощник. Но я могу кое-что разузнать, если хочешь.

— Я был бы признателен. — Я провожу рукой по волосам. — Пойду проверю, как там Бриджит.

— Удачи. — Марко замолкает. — Может быть, тебе нужно немного поспать, босс. В последнее время ты слишком много на себя берёшь.

Вероятно, он прав. Из-за давления со стороны Константина, ситуации с Бриджит и общего стресса, связанного с попытками утвердиться в качестве преемника моего отца, я плохо спал. Вполне логично, что у меня сдают нервы.

— Я сделаю всё, что в моих силах. — Киваю ему и поднимаюсь по лестнице.

Дойдя до этажа, где живёт Бриджит, я останавливаюсь перед её дверью. Внутри тихо: ни криков, ни грохота. Либо она наконец смирилась со своим положением, либо что-то замышляет.

Учитывая то, что я о ней знаю, я бы поставил на второе.

Я отпираю дверь и захожу внутрь. Она сидит у окна и смотрит на огни города. Она не оборачивается, когда я вхожу, и вообще не замечает моего присутствия.

— Ты сегодня очень тихая, — замечаю я.

— Я думаю, — отвечает она, не глядя на меня.

— О чём?

— О том, сколько времени потребуется, чтобы упасть с такой высоты, — говорит она как ни в чём не бывало. — Успею ли я пожалеть об этом, прежде чем упаду на землю.

Эти слова бьют меня наотмашь, и я оказываюсь в другом конце комнаты ещё до того, как осознаю, что двигаюсь. Я хватаю её за плечи и оттаскиваю от окна. Моё сердце бешено колотится от внезапного ужаса.

— Не надо, — грубо говорю я. — Даже не шути об этом.

Она смотрит на меня, и её губы изгибаются, но это не улыбка.

— Ты же не думаешь, что я говорила серьёзно, да? — Она качает головой. — Я беременна, Цезарь. Я не собираюсь выбрасываться из окна. Ты правда думаешь, что мне так плевать на моего ребёнка?

— Нашего ребёнка, — резко говорю я, не в силах смягчить слова из-за страха. Я не отпускаю её, впиваюсь пальцами в её плечи и понимаю, что в какой-то момент она переоделась. На ней мягкая черная футболка, похожая на ту, что была на ней в первую ночь, и мой мгновенный ужас начинает перерастать во что-то другое.

Во что-то гораздо более возбуждающее.

Мои руки скользят к её плечам, слегка сжимая их. В её глазах вспыхивает вызов.

— Ребёнок мой, — шипит она в ответ. — Ты выполнил свою часть работы, Цезарь. Ты мне больше не нужен.

— Видишь? — Я наклоняюсь и смотрю на неё сверху вниз. В комнате темно, только огни Майами освещают лицо Бриджит, и в этом моменте есть что-то тёплое и интимное, несмотря на её ледяной отказ впустить меня. — Понимаешь, почему я могу подумать, что тебе всё равно? Я предлагаю тебе всё, а ты хочешь бороться за то, чтобы вырастить нашего ребёнка. Ты хочешь остаться одна со своей стопкой счетов и ветшающим домом, с ребёнком, которого я мог бы...

Её ладонь ударяет меня по щеке, так быстро, что я этого не заметил. Я был слишком сосредоточен на ней, на её карих глазах, темных в полумраке комнаты, на хрупких чертах её лица, за которыми скрывается столько силы. Моя щека горит от удара, и Бриджит свирепо смотрит на меня, на мгновение впиваясь ногтями в мою скулу, прежде чем опустить руку.

— Не смей, чёрт возьми, оскорблять мою жизнь, — выплёвывает она. — И мой дом, и мой гараж, или другой аспект моей жизни. Мне не нужен ни ты, ни твоя башня из слоновой кости, Цезарь. У меня и до этого было всё, что мне было нужно, и я жила сама по себе.

Она сильно толкает меня в грудь и отшатывается, когда я отпускаю её. Мгновение она пристально смотрит на меня, наши взгляды встречаются, и я вижу, что, несмотря на то, что я, возможно, думал раньше, здесь нет прогресса.

Она не сдвинулась ни на дюйм. И я не знаю, как заставить её сделать хотя бы один шаг в этом направлении.

Я как никогда далёк от того, чтобы сделать Бриджит своей.

ГЛАВА 12

ЦЕЗАРЬ

Я в третий раз поправляю галстук, глядя на своё отражение в зеркале в ванной. Чёрный костюм идеально сшит, рубашка накрахмалена, запонки сверкают. Я с ног до головы похож на преуспевающего дона, каким и пытаюсь быть — лощёным, утончённым, подходящим для брака.

От этой последней мысли у меня внутри всё переворачивается при мысли о том, что мне придётся продолжать подыгрывать планам Константина женить меня. Женщина, на которой я хочу жениться, находится в соседней комнате, такая же несговорчивая, как всегда, и мне интересно, что бы она почувствовала, если бы узнала, куда я иду сегодня вечером. Конечно, она бы сказала, что ей всё равно, но мне интересно, что бы она почувствовала на самом деле. Заревновала бы она, что сегодня вечером я буду разговаривать с другими женщинами, смотреть на них как на потенциальных невест, пусть даже и притворяясь.

Ужин сегодня вечером устраивает отец Изабеллы Торино, но это не значит, что Кэтрин и Элиза не придут. На самом деле я ожидаю, что они придут, и, возможно, будут и другие варианты. Я уверен, что Константин хочет убедиться, что у меня есть всё, на что я могу рассчитывать.

Я сжимаю челюсти. Я ненавижу, когда мной управляют, когда я чувствую, что мне указывают, что делать, когда меня загоняют в угол, из которого нет выхода. В прошлом я решал эту проблему бегством или насилием, но сейчас это не вариант. Это совершенно новый мир, который требует новых стратегий, и я могу признать, что совершенно не готов.

Я не ожидал, что столкнусь с таким сопротивлением, когда вернусь домой.

Я ещё раз проверяю свой внешний вид в зеркале, а затем иду в коридор, чтобы проверить Бриджит.

Прошло два дня с тех пор, как она сказала, что хотела бы выброситься из окна, и я никак не могу избавиться от образа, как она сидит там и высчитывает высоту. Она сказала, что не всерьёз это сказала, и, оглядываясь назад, я думаю, что так оно и было. Но всё же, каждый раз, когда я думаю об этом, меня пробирает холод. Мысль о том, что с ней может что-то случиться, это… ну, это немыслимо.

Пока меня не будет, я попросил Марко присматривать за ней, на всякий случай. Это не улучшило её настроение, хотя она наконец начала есть. Я хочу выпустить её из комнаты, чтобы она могла осмотреть пентхаус и понять, что ещё я могу ей предложить, но я не верю, что она не попытается сбежать или устроить какой-нибудь другой хаос.

Это похоже на замкнутый круг. Чем дольше я держу её взаперти в гостевой комнате, тем злее она становится, но я не чувствую, что могу дать ей свободу, пока она не подаст мне какой-нибудь знак, что идёт на попятную. И теперь я зашёл так далеко, что не знаю, что делать дальше.

В пентхаусе тихо, я иду к её комнате, и мои шаги мягко отдаются от блестящего деревянного пола. Я слышу тихое бормотание телевизора за её дверью, она наконец-то обратила внимание на установленную мной развлекательную систему, хотя использует её скорее как фоновый шум, чем для просмотра.

Я тихо стучу.

— Бриджит? Я захожу.

Ответа нет, но я всё равно открываю дверь. Она сидит на кровати, скрестив ноги, одетая в шёлковую пижаму, которую я доставил вчера, — комплект из мягкой ткани цвета слоновой кости, от которого её кожа сияет, а волосы, рассыпающиеся по плечам, напоминают мёд. Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и на её лице мгновенно появляется выражение, которое становится мне слишком хорошо знакомым.

— Дай угадаю, — говорит она, оглядывая мой официальный вид. — Горячее свидание сегодня вечером?

— Деловой ужин, — поправляю я, хотя это различие кажется бессмысленным.

— А, — она снова поворачивается к телевизору, где идёт какая-то бездумная романтическая комедия. — То самое дело, в котором ты присматриваешься к подходящим дочерям своих криминальных партнёров? Это как-то связано с тем браком, для которого ты хотел сделать меня второстепенным персонажем?

Я резко выдыхаю. Надо отдать ей должное, она проницательна. Иногда даже слишком.

— Не нужно говорить об этом в таком грубом тоне.

Бриджит поднимает бровь, не сводя глаз с телевизора.

— Как ещё мне описать твоё ужасно романтичное предложение стать твоей любовницей?

Я сжимаю челюсти.

— Я сделал это предложение, потому что хотел тебя, красавица. Из-за того, что я почувствовал после часа, проведённого с тобой. Потому что я не мог перестать думать о тебе. Большинство женщин…

Бриджит фыркает.

— Как ты, наверное, уже понял, Цезарь, я не такая, как большинство женщин.

От звука моего имени на её языке, даже произнесённого с таким презрением, у меня встаёт.

— Я прекрасно это понимаю, Бриджит.

Она с трудом сглатывает, но по-прежнему не смотрит на меня. Я откладываю это на потом, чтобы было над чем поразмыслить. То, что я назвал её по имени, тоже на неё повлияло. Она не может устоять передо мной, даже если ей нравится притворяться.

— Тогда тебе лучше уже идти. Ты опоздаешь. Я бы не хотела мешать твоему личному счастью.

Я не обращаю внимания на сарказм в её голосе и подхожу ближе к кровати.

— Ты сегодня ела?

— Да, папочка. Я съела лосося, которого ты прислал на обед. И фруктовый салат. И я принимала витамины для беременных, как послушная маленькая пленница. — Она мило улыбается мне, её глаза, наконец, встречаются с моими, и я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на реакцию своего тела на её слова.

— Хорошо. — Я невольно протягиваю руку, и мои пальцы скользят по её подбородку. — На самом деле я не собираюсь жениться ни на ком, кроме тебя, Бриджит. Это всё только для виду.

— Тогда тебе следует привыкнуть к одиночеству. — Она отворачивается от меня, но я не могу не заметить, как по её телу почти незаметно пробегает дрожь.

Я игнорирую это заявление.

— Врач будет здесь завтра утром, чтобы провести твой первый официальный осмотр.

Бриджит поджимает губы.

— А что, если я хочу сама выбрать врача?

— Ты будешь наблюдаться у этого. Это не обсуждается.

— Всё в этой ситуации, кажется, «не обсуждается», — огрызается она. — Когда именно я смогу снова сделать выбор в отношении своей собственной жизни?

— Когда ты начнёшь делать разумный выбор, — отвечаю я, немедленно сожалея о своих словах, когда её лицо мрачнеет.

— Разумный выбор? — Она резко встаёт, шёлковые пижамные шорты задираются слишком высоко на её бёдрах. Мой член реагирует мгновенно, неприятно набухая в пределах моих боксеров. — Ты имеешь в виду выбор, который принесёт тебе пользу. Выбор, который облегчит твою жизнь.

— Я имею в виду выбор, который обеспечит безопасность тебе и нашему ребёнку, — отвечаю я сдержанно, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— От чего именно, безопасность? — Она скрещивает руки на груди, и мне приходится заставлять себя не пялиться на то, как при этом движении подчёркивается её грудь. — От большого плохого мира, который каким-то образом умудрялся не убивать меня двадцать семь лет, пока не появился ты?

— От людей, которые используют тебя, чтобы добраться до меня, — объясняю я, хотя даже мне самому слышно, насколько неубедительно это звучит. — От врагов, которые…

— Каких врагов? — Перебивает она. — Ты всё время говоришь об этих таинственных угрозах, но я не вижу, чтобы кто-то ломился в дверь. Единственный человек, который причинил мне боль, который отнял у меня всё, это ты.

Обвинение ранит сильнее, чем должно.

— Я не причинил тебе вреда.

— Разве? — Она подходит ближе, и я вижу, как в её глазах наворачиваются слёзы. — Цезарь, я уже неделю не выходила на улицу. Я не дышала свежим воздухом и не чувствовала траву под ногами. Я не знаю, переживает ли за меня моя подруга Дженни и разваливается ли мой гараж без меня, ведь я им управляю. Я не знаю, накапливаются ли счета, собирается ли банк отобрать у меня дом, разрушается ли всё, над чем работал мой отец, пока я сижу здесь, в твоей башне из слоновой кости.

Каждое её слово, как удар ножом, и я делаю шаг назад.

— Я уже говорил тебе, что возьму твои финансовые обязательства…

— Я не хочу, чтобы ты этим занимался, — яростно говорит она. — Я хочу заниматься этим сама. Я хочу вернуть свою жизнь, Цезарь. Мой выбор, мои обязанности, мою свободу.

— Если бы ты только… — Я делаю глубокий вдох. — Послушай меня, Бриджит. Дело не только в опасности. Ты носишь моего наследника. Как только об этом станет известно, на меня будут возлагать определённые ожидания, и если я женюсь на ком-то другом, наш ребёнок…

— Тогда, может быть, нам не стоит об этом рассказывать, — перебивает она. — Может, мне просто стоит вернуться домой, спокойно растить своего ребёнка, а ты тем временем найдёшь себе симпатичную мафиозную принцессу, на которой женишься.

Эти слова звучат как пощёчина. Это почти то же самое, что Константин велел мне ей предложить. Откупиться от неё, сделать так, чтобы она и ребёнок исчезли. Но разница в том, что даже после откупа она должна будет уйти. Оставить всё, к чему она так рвётся вернуться.

— Даже если я отпущу тебя, — тихо говорю я, — ты не сможешь просто так вернуться домой. Даже если я дам тебе денег и отправлю восвояси, тебе всё равно придётся уехать из Майами.

Бриджит замирает.

— Какого хрена мне это делать?

— Потому что ты носишь моего ребёнка. Это угроза для любого другого моего ребёнка и всего, что они могут унаследовать.

Бриджит сжимает челюсти.

— Мне плевать на твою иерархию и твои архаичные правила, Цезарь. Я хочу домой.

Я помню, что сказал мне Дэнни. Чего хочет Константин. Я мог бы защитить её, даже если бы она вернулась домой. Я мог бы сделать её дальнейшее пребывание здесь одним из своих условий, если бы согласился на то, чего хочет Константин. Но это означало бы, что я отпущу её.

Отпущу своего ребёнка.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Ты моя. Ты и ребёнок, которого ты носишь.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как она переваривает неприкрытые собственнические нотки в моём голосе — звук, который поразил даже меня, когда сорвался с моих губ.

— Я не собственность, Цезарь.

— Нет? — Я подхожу ближе, влекомый какой-то силой, которую не могу контролировать. Она притягивает меня каждый раз, как магнит железо. — С того момента, как ты сказала мне, что беременна, с того момента, как я понял, что в тебе течёт моя кровь, ты стала моей. Нравится тебе это или нет.

— Это не так работает, — шепчет она, но я слышу неуверенность в её голосе.

— Именно так это и работает, — поправляю я, протягивая руку и касаясь ладонью её щеки. На этот раз она не отстраняется, хотя я чувствую, как она дрожит. — По крайней мере, в моём мире.

— В твоём мире полный пиздец, — тихо говорит она, но не отстраняется от моего прикосновения.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Но именно этот мир позволит мне дать тебе и нашему ребёнку жизнь, в которой вы никогда ни в чём не будете нуждаться. Жизнь, в которой будет расти наш ребёнок…

— Так не должно быть.

— Да, это так. — Я провожу большим пальцем по её скуле, и на долю секунды мне кажется, что она изо всех сил старается не реагировать. На мгновение её глаза закрываются, как будто она изо всех сил старается не реагировать, и по её телу пробегает дрожь от моего прикосновения, когда я убираю волосы за её ухо. — Вот кто я, Бриджит. Вот кем будет наш ребёнок. Ты можешь сколько угодно бороться с этим, но это не изменит правды.

Когда она снова открывает глаза и смотрит прямо на меня, в них появляется что-то новое, не то чтобы принятие, но своего рода усталое смирение.

— Ты правда веришь, что это единственный выход, не так ли?

— Я знаю, что это так.

Она отстраняется от меня, не резко, как раньше, а решительно, делает шаг назад и обхватывает себя руками.

— Тогда мы никогда не придём к согласию. Потому что я никогда не перестану верить в то, что у людей должно быть право самим выбирать свою жизнь.

Разговор идёт по кругу, и я чувствую, как растёт моё разочарование. К тому же, я уже опаздываю на ужин, а я знаю мнение Константина по поводу опозданий.

— Мне нужно идти, — говорю я, глядя на часы. — Продолжим позже.

— А смысл? — Она снова ложится на кровать и берёт в руки пульт. — Ты же так и будешь принимать решения за нас обоих и ждать, что я буду с этим мириться.

Я не отвечаю, потому что мы оба знаем правду. Идя к двери, я снова теряюсь в догадках, как нам выбраться из этой карусели, к которой я, кажется, нас приковал.

Я оставляю её и запираю за собой дверь с тяжёлым сердцем, чего ситуация не заслуживает. Она моя пленница, носит моего ребёнка против своей воли. Её счастье не должно меня волновать. Оно должно быть далеко в конце списка моих забот, намного ниже того, чтобы обеспечить наш брак и заставить её понять, что её выбор сузился.

Но я могу думать только о том, что вместо того, чтобы сделать её счастливой, я сделал её несчастной. И от этого у меня в груди образуется пустота, которая не проходит до самого особняка Винсента Торино.

* * *

Особняк Торино большой и величественный, снаружи он выполнен в испанском стиле, а внутри отделан мрамором, золотом и хрусталём. Такое несоответствие стилей приводит меня в замешательство. У дверей меня встречает сам Винсент — невысокий полный мужчина с золотым зубом между коренными зубами, окружённый облаком одеколона.

— Цезарь! Так мило с твоей стороны, что ты пришёл. Проходи, всем не терпится с тобой познакомиться.

Он ведёт меня через лабиринт переполненных комнат на звуки разговоров и звяканья посуды. Столовая огромная, за столом может разместиться более двадцати человек.

— Цезарь Дженовезе, — объявляет Винсент, когда мы входим. — Человек часа.

Разговор прекращается, и все взгляды обращаются ко мне. Я узнаю большинство лиц: жена Винсента Кларита, которая перенесла столько пластических операций, что выглядит как восковая фигура, Константин и Тристан с жёнами, конечно же, правая рука Константина Дамиан, который, похоже, не привёл свою жену на этот ужин. Изабелла сидит рядом с матерью, я вижу Кэтрин, а также Элизу и её отца. Есть ещё несколько молодых женщин, которых я смутно припоминаю по первому званому ужину, но не могу вспомнить их имена.

Изабелла сегодня выглядит потрясающе, не могу этого отрицать. Её светлые волосы распущены и вьются локонами, обрамляя прекрасное лицо, голубые глаза подведены так, что кажутся огромными, а на ней красивое вечернее платье небесно-голубого цвета. Кэтрин одета более строго: на ней чёрное платье с жемчужной отделкой, волосы уложены в элегантную причёску, а на Элизе ярко-жёлтое платье, её тёмные волосы собраны наполовину. Все они смотрят на меня, Изабелла, с таким нетерпением, что мне сразу становится не по себе.

— Ты, конечно же, знаком с Изабеллой, — говорит Винсент, подводя меня к стулу рядом с ней, который был демонстративно оставлен свободным. Я ловлю на себе взгляд Константина, я опоздал, судя по тому, что гости уже расселись, и он не в восторге. — Я оставлю вас наедине, чтобы вы могли продолжить знакомство.

Изабелла улыбается мне, когда я сажусь рядом с ней, и я чувствую сладкий аромат духов.

— Как здорово снова тебя видеть, Цезарь. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

— Достаточно хорошо. Был занят. — Я понимаю, что мой резкий ответ — не то, на что она рассчитывала, но я не силён ни в чём из этого. Мне приходится лгать этим женщинам, очаровывать их, флиртовать с ними и делать вид, что я рассматриваю их как потенциальных невест, хотя это последнее, о чём я думаю. Я никогда не был лжецом или плейбоем. В моей постели было много женщин, и я способен очаровывать их, когда захочу, но игры и манипуляции — не моя сильная сторона.

Я ушёл, потому что хотел сбежать от всего этого. Жизнь, которую я вёл потом, была тяжёлой, но понятной. Я бы в любой день предпочёл её этой.

Ужин — это тщательно спланированная пытка. Я сижу между Изабеллой и её младшей сестрой Софией. Разговор идёт на темы, явно выбранные для того, чтобы подчеркнуть различные достижения Изабеллы.

Винсент и Кларита подробно рассказывают об образовании Изабеллы в области истории искусств в Колумбийском университете в Нью-Йорке, о том, что она говорит на трёх языках, входит в совет директоров двух благотворительных организаций и недавно вернулась из Флоренции, где в течение года изучала искусство эпохи Возрождения. Она образованна, у неё есть связи, и она полностью посвятила себя идее стать идеальной женой мафиози. Она не так заинтересована в бизнесе, как Кэтрин и Элиза, я это уже заметил. Она была бы трофеем, а не партнёром.

— Я всегда считала, что роль женщины — поддерживать амбиции своего мужа, — говорит она в какой-то момент, глядя прямо на меня. — Создавать дом, который станет убежищем от тягот бизнеса.

— Очень традиционно, — выдавливаю я из себя, стараясь ответить так, как, по моему мнению, она ожидала бы от подающего надежды наследника титула дона. — Но ведь всегда есть идея собственной карьеры. Собственные стремления.

— О, я никогда этого не пойму, — продолжает Изабелла, и её рука каким-то образом оказывается на моей. — Что может быть приятнее, чем создавать что-то прекрасное с любимым человеком?

Я чуть не фыркнул от возмущения. Сама мысль о том, что любовь может быть частью нашего с Изабеллой брака, смехотворна, и я ни на секунду не верю, что она этого ждёт. Или, может быть, она из тех, кто может влюбиться в красивое лицо, влиятельный титул и толстый кошелёк. Может быть, всё, что ей нужно, чтобы полюбить меня, — это чтобы я выбрал её.

Из-за этого я хочу её ещё меньше, чем раньше. Я думаю о Бриджит, которая одна в моём пентхаусе, злится, бросает мне вызов и совершенно не хочет быть идеальной женой. Контраст настолько разительный, что это почти больно.

— Цезарь, — вмешивается Винсент, сидящий во главе стола, — Изабелла помогает организовывать ежегодный благотворительный гала-концерт для детской больницы Святого Франциска. Возможно, тебе было бы интересно прийти? В качестве её сопровождающего, конечно.

— Звучит заманчиво, — говорит Изабелла, прежде чем я успеваю ответить. Я уклончиво бормочу что-то о том, что нужно свериться с расписанием, но вижу удовлетворение в глазах Винсента. Он считает, что дело уже сделано.

Вечер тянется, а Изабелла находит всё более изобретательные способы коснуться моей руки, посмеяться над моими шутками и дать понять, что она готова на всё, что бы я ни задумал. Она красива, успешна и, вероятно, стала бы отличной женой для дона, по крайней мере, для дона, который не я.

Мне было бы всё равно, даже если бы она была картонной.

Каждый раз, когда она смеётся, я вспоминаю вызывающее рычание Бриджит. Каждый раз, когда она делает мне комплимент, я вспоминаю, как Бриджит называла меня чудовищем. Каждый раз, когда она прикасается ко мне, я испытываю лишь отчаянное желание вернуться в пентхаус, даже если это приведёт к очередной ссоре.

После ужина начинаются танцы, и после первого танца мне удаётся ускользнуть от Изабеллы, и я оказываюсь рядом с Кэтрин в дальнем конце зала. Она приподнимает бровь, когда я подхожу к ней, с лёгкой ухмылкой на губах.

— Убегаешь от своей будущей невесты?

— Я ещё никого не выбрал, — коротко отвечаю я, и Кэтрин усмехается. Её не смущает мой резкий тон, и это освежает. Она, безусловно, более здравомыслящая, чем Изабелла, и я уже не в первый раз ловлю себя на мысли, что, скорее всего, выбрал бы её, если бы в моей жизни не появилась Бриджит.

Но теперь, когда я встретил Бриджит, прикоснулся к ней, почувствовал её вкус, хоть немного узнал её, все остальные меркнут в сравнении с ней.

— Мой отец тоже хотел бы принять тебя у себя, если бы тебе не пришлось так далеко ехать. — Кэтрин подносит бокал с шампанским к губам. — Если из этого что-то выйдет, — она указывает на нас двоих, — тебе придётся навестить мою семью перед свадьбой.

Она говорит это так непринуждённо, что я вздрагиваю. Как будто речь идёт о ежегодном барбекю. Как будто для неё это не имеет значения, но, наверное, так и есть. Скорее всего, есть много других богатых мужчин, которые были бы не прочь жениться на ней, и её отсутствие отчаяния, опять же, подкупает.

— Хочешь потанцевать? — Спрашивает она, допивая шампанское и ставя бокал на проходящий мимо поднос. Я киваю и веду её на танцпол, пока струнный квартет исполняет новую песню.

Она танцует прекрасно, элегантно и плавно, и я должен признать, что мне хорошо в её объятиях. Но я не чувствую того прилива желания, той жадной потребности, которую испытываю, просто находясь в одном помещении с Бриджит. Может, раньше я бы и смирился с этим, но теперь… теперь для меня всё изменилось.

Я танцую с Кэтрин, пока не вижу Элизу и не отпускаю Кэтрин, чтобы потанцевать с симпатичной брюнеткой. Элиза болтает о пустяках, пока мы кружимся по танцполу, её манеры игривы, но она, кажется, понимает, что не привлекла моего внимания так, как ей хотелось бы. Она милая и умная, но немного скучная. Она упоминает, что, если бы ей позволили сосредоточиться на карьере, она бы хотела работать бухгалтером в бизнесе своего отца, и это меня нисколько не удивляет.

Я танцую ещё с двумя молодыми женщинами, прежде чем снова оказываюсь с Изабеллой. Она выглядит слегка раздражённой, возможно, из-за того, что я провёл так много времени вдали от неё, в то время как этот вечер, по идее, должен был быть её вечером.

— Ты выглядишь рассеянным. — Рука Изабеллы ложится мне на плечо. — Тебе не нравится?

— У меня просто много забот, — автоматически отвечаю я. — По работе. Нужно многое уладить после возвращения.

— Я могу чем-то помочь? — Она придвигается ближе, и меня окутывает её сладкий аромат. Я автоматически вспоминаю Бриджит: от неё всегда пахнет медово-лавандовым мылом и тёплой женской кожей, и ничем больше. — Я очень хороший слушатель. Моя сестра всегда говорит...

— Тебе не о чем беспокоиться...

Не успеваю я договорить, как она отступает и тянет меня за руку, чтобы увести с танцпола. Я хочу предложить ей остаться, но не хочу её обидеть или устроить сцену, поэтому, вопреки здравому смыслу, иду за ней.

Мы оказываемся в дальнем углу бального зала, у большого окна с видом на заднюю часть поместья. Тяжёлые шторы частично скрывают нас от остальных гостей. Изабелла поворачивается ко мне, и прежде чем я успеваю спросить, зачем она меня сюда позвала, она упирается руками мне в грудь и приподнимается на цыпочках, приближая свои губы к моим.

Я беру её за плечи и мягко, но уверенно отвожу назад. Если и есть что-то, что меня сегодня не интересует, так это поцелуи с Изабеллой. И мне совсем не хочется, чтобы её мать или отец увидели это и подумали, что я отношусь к этому серьёзнее, чем на самом деле.

— Изабелла…

— Я знаю, что всё это очень правильно и официально, — говорит она, затаив дыхание, — но я хочу, чтобы ты знал, что мне очень интересно узнать тебя получше. Намного лучше.

Я слышу в её голосе предложение. Намёк на то, что, если я захочу, мы могли бы улизнуть куда-нибудь и сделать именно это. До встречи с Бриджит я, возможно, даже принял бы её предложение. Изабелла не из тех женщин, на которых я бы женился, но я никогда не был особенно добродетельным человеком. Я бы не лишил её девственности, но мы могли бы сделать многое другое, если бы...

Если бы я уже не был одержим женщиной, по сравнению с которой Изабелла бледная моль.

Мне больше недостаточно того, что она красива и готова на всё. Теперь я одержим женщиной, которая меня не хочет, которая плюётся и царапается, как кошка, которая делает всё возможное, чтобы дать мне понять, что она считает меня самим дьяволом.

И я не могу выбросить её из головы.

— Думаю, нам стоит не торопиться, — осторожно говорю я, обходя её и выходя на свет. На её лице мелькает разочарование, но она быстро скрывает его за очередной идеальной улыбкой. На долю секунды в её глазах появляется тревога, вероятно, она беспокоится, что я не считаю её достаточно добродетельной.

— Конечно, — быстро отвечает она. — Я просто… хотела, чтобы ты знал, как сильно ты мне нравишься, Цезарь. И как усердно я работала, чтобы стать хорошей женой для такого человека, как ты. Я бы стала отличной женой для дона, я в этом уверена.

— Я тоже, — спокойно говорю я, беря её под локоть. — Пойдём потанцуем, пока квартет не выдохся.

Вернувшись на танцпол, мы танцуем ещё один танец, после чего я отлучаюсь, чтобы выпить. Мне удаётся ненадолго ускользнуть от своих потенциальных невест. Я прохожу через зал и разговариваю с другими мужчинами, обсуждая дела и другие вопросы, к счастью, не связанные с моей будущей свадьбой.

Когда вечеринка подходит к концу, Изабелла ловит меня, когда я собираюсь уходить. Она касается моей руки, и я вижу надежду в её глазах.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, — тихо говорит она, бросая на меня взгляд, который любого другого мужчину свёл бы с ума.

Я выдавливаю из себя улыбку.

— Я уверен, что так и будет, — говорю я ей и выхожу, чтобы забрать свою машину у парковщика.

По дороге в пентхаус я размышляю, и ни одна из моих мыслей не радует. Изабелла, та, кого Константин хочет, чтобы я выбрал, чтобы доказать свою приверженность этой жизни, — породистая, послушная, выращенная именно для такой жизни. Она никогда не подвергала бы сомнению мои решения и не бросала бы вызов моему авторитету, никогда не вставала бы у меня на пути и не была бы чрезмерно требовательной.

Но она наскучила бы мне до смерти в течение месяца. Я в этом уверен.

К тому времени, как я добираюсь до пентхауса, я измотан и раздражён, и мне отчаянно нужно выпить. Может быть, это поможет мне понять, как найти баланс между требованиями Константина и моими собственными всё более сложными чувствами по отношению к женщине, которая сейчас заперта в моей гостевой комнате.

Когда я вхожу в пентхаус, там темно, и на мгновение я задумываюсь о том, чтобы пойти прямо в свою комнату. Но что-то тянет меня к Бриджит, какая-то потребность увидеть её, хотя я знаю, что мне там не рады. Мне почти кажется, что я боюсь, как бы она не исчезла за время моего отсутствия, хотя это совершенно нелепо.

В её комнате тихо, и я думаю, что она спит, пока не слышу сквозь дверь тихие всхлипывания.

Этот звук бьёт меня наотмашь, и, прежде чем я успеваю себя остановить, я открываю дверь и захожу внутрь. Она свернулась калачиком на кровати, повернувшись ко мне спиной, и её плечи дрожат от беззвучных рыданий.

— Бриджит? — Тихо окликаю я, подходя к кровати и останавливаясь примерно в шаге от неё. В кои-то веки моё тело не реагирует мгновенно на её вид или на осознание того, что она лежит в постели в одной ночной рубашке. Меня больше беспокоит то, почему она плачет, что само по себе должно вызывать беспокойство.

Она тут же замирает и вытирает лицо, прежде чем повернуться ко мне.

— Как прошло твоё свидание? — Спрашивает она, тщательно контролируя свой голос, несмотря на очевидные признаки того, что она плакала.

— Это не было свиданием, — бормочу я, подходя ближе к кровати. — Ты в порядке?

Бриджит вздыхает.

— Я в порядке, — лжёт она. — Просто устала.

Мне нужно узнать правду, убедиться, что с ней действительно всё в порядке, и я сажусь на край кровати. К моему удивлению, она не отстраняется. В тусклом свете, падающем из коридора, я вижу, что её лицо покрыто пятнами, а глаза покраснели и опухли.

— Ты плакала, — замечаю я.

— Очень проницательно, — говорит она с слабым сарказмом. Она грубо вытирает лицо, словно злится на себя за то, что позволила мне увидеть её такой.

— Почему? — Наверное, это глупый вопрос. Скорее всего, она ответит что-то резкое и язвительное о том, что я держу её здесь взаперти, но я хочу знать. Я хочу знать, есть ли что-то ещё, что я мог бы как-то исправить. Что-то, что расскажет мне больше об этой женщине, о которой я не могу перестать думать.

Она долго молчит, и я сначала думаю, что она не ответит. Наконец она вздыхает.

— Мне приснился сон об отце. О том, как мы с ним работали в гараже, когда я была маленькой. Проснувшись, я поняла, что, возможно, больше никогда не увижу то место.

В её голосе слышится неподдельная боль, и я чувствую знакомый укол вины.

— Бриджит…

— Не надо, — тихо говорит она. — Не говори мне, что так будет лучше или что ты дашь мне что-то лучшее. Просто… не надо.

Она прикусывает губу и отворачивается, и я не могу не думать о том, что даже после слёз она всё равно остаётся самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. На ней шёлковая майка, ключицы чётко выделяются на фоне слегка загорелой кожи, руки обнажены, и мне так сильно хочется прикоснуться к ней, что даже больно. Я понимаю, что это не ради секса, и меня охватывает тревожное чувство. Я хочу обнять её. Прижать к себе.

Я никогда ни с кем так не хотел этого.

— Ты нашёл её сегодня? — Спрашивает она наконец, шмыгая носом и опуская руки на колени после того, как в последний раз вытерла щёку.

Я хмурюсь.

— Кого?

— Твою идеальную жену-мафиози. Ты нашёл её?

Я думаю об Изабелле с её идеальной улыбкой, заученными комплиментами и абсолютной готовностью стать такой, какой я хочу её видеть.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Не нашёл.

Бриджит поджимает губы.

— Жаль, — тихо говорит она, а затем снова забирается под одеяло и поворачивается ко мне спиной.

Я понимаю, когда меня игнорируют. Но я ещё долго стою, глядя на женщину, лежащую в моей гостевой спальне.

А потом, когда я наконец ухожу и возвращаюсь в свою комнату, мне хочется, чтобы она была тут, со мной, в моей постели.

ГЛАВА 13

БРИДЖИТ

Я просыпаюсь от звука голосов в коридоре за дверью моей комнаты — низкий рокот Цезаря и ещё один голос, который я не узнаю. Женский голос, профессиональный и отрывистый. Мой желудок сжимается, когда я вспоминаю, что вчера сказал Цезарь о докторе, который придёт на мой первый дородовой осмотр.

Может быть, это мой шанс.

Эта мысль заставляет меня окончательно проснуться. Врач обязан соблюдать конфиденциальность пациента, не так ли? Даже если Цезарь платит, он должен будет сообщить о похищении, если я расскажу, что происходит. По крайней мере, попробовать стоит.

В худшем случае окажется, что доктор тоже подкуплен, как и полиция, по словам Цезаря, во что я до сих пор не до конца верю, хотя я не настолько наивна, чтобы думать, что полиция Майами хоть немного не коррумпирована. В лучшем случае она мне поможет. Тот факт, что врач — женщина, вселяет в меня надежду: наверняка другая женщина будет более склонна встать на мою сторону и помочь мне понять, как выбраться отсюда.

Я быстро надеваю шёлковый халат, который шёл в комплекте с пижамой, доставленной Цезарем, и провожу пальцами по волосам, стараясь выглядеть презентабельно. Когда в дверь стучат, я сижу на краю кровати, сложив руки на коленях, и стараюсь казаться спокойной, но не настолько милой, чтобы это вызвало тревогу. Цезарь, как всегда, будет ожидать от меня резкости, поэтому мне нужно убедиться, что он не подумает, будто происходит что-то необычное.

— Бриджит? — Голос Цезаря за дверью. — Доктор Эркли хочет с тобой встретиться.

Дверь открывается, и Цезарь отходит в сторону, пропуская женщину. Она средних лет, с каштановыми волосами с проседью, собранными в аккуратный пучок, и в очках с черепаховой оправой. Она несёт чёрную медицинскую сумку, на ней узкие чёрные брюки и изумрудная блузка на пуговицах, а под белым халатом, в котором она выглядит как настоящий врач, скрывается профессиолизм.

В моей груди снова вспыхивает надежда. Эта женщина не похожа на ту, кто работает на мафию. Она выглядит как настоящий врач, как та, к кому я могла бы обратиться, если бы пошла к обычному акушеру-гинекологу. Конечно, она мне поможет. Конечно...

— Мисс Льюис, — говорит она с тёплой улыбкой, протягивая руку. — Я доктор Элизабет Эркли. Как я поняла, вас можно поздравить.

Я с трудом сглатываю и пожимаю ей руку, замечая её профессионально крепкое пожатие и то, как её глаза оценивают меня с неподдельным медицинским интересом. Всё кажется нормальным. Она, кажется, в порядке. Всё будет хорошо. Я знаю, что не должна позволять себе забегать слишком далеко вперёд, но трудно этого не делать. Всю неделю я хотела только одного — выбраться отсюда, и теперь, кажется, у меня появился шанс.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Это было… незапланированно. Я всё ещё привыкаю к этой мысли.

Я вижу на лице Цезаря какое-то выражение, которое не могу понять, и он долго смотрит на меня, словно оценивая, действительно ли я готова сотрудничать.

— Я оставлю вас наедине, — говорит он наконец. — Доктор, если вам что-нибудь понадобится, просто дайте знать Марко. Мне нужно выйти, но у вас есть мой номер.

Он закрывает за собой дверь, и я слышу щелчок замка. Доктор Эркли, кажется, ничего не замечает, а если и замечает, то не комментирует. Вместо этого она кладёт сумку на прикроватный столик и достаёт планшет.

— Что ж, — говорит она, усаживаясь в кресло у окна. — Почему бы нам не начать с базовой информации? Когда у вас была последняя менструация?

Я механически отвечаю на её вопросы: о датах, симптомах, истории болезни, вглядываясь в её лицо в поисках признаков того, что она готова выслушать то, что я собираюсь ей рассказать. Она ведёт себя достаточно профессионально, делая пометки в планшете и задавая уточняющие вопросы, которые наводят на мысль, что она действительно знает, что делает. Она спрашивает меня о тестах на беременность, которые я делала: сколько раз, с каким интервалом, в какое время суток, и записывает всё.

Наконец, когда она делает паузу, чтобы свериться с записями, я делаю глубокий вдох.

— Доктор Эркли, — осторожно говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я чувствую, как пульс бешено колотится у меня в горле, если бы она измерила его сейчас, он, вероятно, был бы пугающе высоким. — Я должна сказать вам кое-что важное. Меня держат здесь против моей воли.

Она отрывается от планшета, выражение её лица не меняется.

— Понятно. Не могли бы вы пояснить?

От отсутствия удивления или беспокойства в её голосе у меня сжимается сердце, но я продолжаю.

— Цезарь Дженовезе похитил меня из дома неделю назад. Он держит меня взаперти в этой комнате. Мне не разрешают выходить или с кем-либо связываться.

Доктор Эркли задумчиво кивает, как будто я только что рассказала ей о лёгкой головной боли.

— А как вы переносите беременность? Тошнота, усталость, перепады настроения?

Её небрежное отношение к моим словам бьёт меня наотмашь.

— Вы слышали, что я сказала? Меня похитили. Я в плену.

— Я вас услышала, — спокойно говорит она, продолжая смотреть в свой планшет. — Похоже, вы испытываете стресс, что совершенно нормально на ранних сроках беременности. Гормональные изменения могут вызывать эмоциональную нестабильность и паранойю. Это совершенно нормально. Нам нужно будет наблюдать за вами на предмет послеродовых симптомов, особенно при таких проблемах…

Паранойя. Это слово обжигает меня, как ледяная вода.

— Я не брежу. Я говорю вам правду. — Паника сдавливает мне горло, из-за чего слова звучат сдавленно, и я понимаю, что это не поможет. Почему я думала, что это сработает?

— Конечно, дорогая, — говорит она покровительственным тоном, который обычно используют для истеричных пациенток. — Беременность может быть тяжёлым испытанием, особенно если она незапланированная. Это естественно… чувствовать себя загнанной в ловушку или потерявшей контроль.

Я смотрю на неё, и меня с тошнотворной ясностью осеняет, что происходит. У меня внутри всё обрывается, и меня накрывает такое сильное чувство беспомощности, что на глаза наворачиваются слёзы. Она точно знает, что здесь происходит. Она знает, и ей всё равно. Либо ей заплатили, либо она уже по уши в мафии и не скажет ни слова, что бы я ей ни сказала.

Помощь не придёт извне. На самом деле я понятия не имею, откуда она может прийти сейчас. Но я не могу просто сдаться.

— Мне нужно вас осмотреть, — продолжает она, доставая из сумки медицинские принадлежности. — Не могли бы вы переодеться в это платье?

Осмотр проводится тщательно и профессионально, но к его концу я чувствую себя опустошённой. Каждый её вопрос — ещё один гвоздь в крышку гроба моей надежды на спасение. Я ещё раз пытаюсь сказать ей, что Цезарь привёз меня сюда против моей воли, что я хочу уйти, но она цокает языком и начинает рассказывать об успокаивающих упражнениях, которые можно делать вместо лекарств во время беременности.

Я не хочу успокаиваться. Я хочу её задушить. Но я сижу как вкопанная в изножье кровати и с каждой секундой всё больше понимаю, что отсюда не выберусь.

Закончив, она снимает перчатки и быстрыми движениями собирает оборудование.

— Всё выглядит нормально, — заявляет она. — Вы на сроке примерно в месяц, что соответствует вашим срокам. Я хочу увидеть вас снова через четыре недели для повторного осмотра.

— Не то чтобы у меня был выбор, — бормочу я, садясь и обнимая себя руками. — Конечно. Как угодно.

Она смотрит на меня с чем-то похожим на сочувствие, если бы я не знала наверняка.

— Мисс Льюис, я понимаю, что эта ситуация кажется вам невыносимой. Но вы носите ребёнка от очень влиятельного человека, который заботится о вашем благополучии. Многие женщины сочли бы себя счастливицами.

— Счастливицами, — безапелляционно повторяю я.

— Мистер Дженовезе позаботился о лучшем дородовом уходе, самом лучшем питании и безопасной среде для вас и вашего ребёнка. Могло быть и хуже. — Она делает паузу. — Я видела и похуже. Немного благодарности вам не помешает.

Мне хочется накричать на неё, трясти её, пока она не поймёт, что говорит. Вместо этого я просто киваю и смотрю, как она собирает вещи.

— Я отправлю свой отчёт мистеру Дженовезе, — говорит она, направляясь к двери. — Увидимся через месяц.

Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, и я слышу, как защёлкивается замок. Я сижу на краю кровати, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо с тех пор, как начался этот кошмар.

Даже врач, тот, кто должен помогать людям, «не причинять вреда», работает на него. Сколько людей в этом городе получают зарплату от Цезаря? Сколько потенциальных источников помощи уже куплены и оплачены?

Я всё ещё сижу там, чувствуя оцепенение и поражение, когда примерно через час возвращается Цезарь. Он несёт контейнер с едой на вынос и две бутылки воды, которые ставит на комод. В другой руке у него два больших пакета из магазина, на которые я смотрю с отвращением. Мне не нужно больше одежды, он уже купил мне столько, что я не смогу всё это носить. Но, полагаю, для него излишества — это нормальный образ жизни.

— Я принёс тебе сэндвич и картошку фри из бистро неподалёку, — говорит он, закрывая за собой дверь. — У них отличная еда. Как прошла встреча?

— Хорошо, — сухо отвечаю я, не глядя на него. Я не собираюсь делиться подробностями, которые его не касаются. Мне неинтересно обсуждать это с ним.

— Доктор Эркли сказала, что всё выглядит нормально. — Он явно чему-то рад, и мне хочется чем-нибудь в него запустить.

— Она тебе всё рассказала, да? — Спрашиваю я ровным тоном, не в силах выдавить из себя хоть какие-то эмоции. — Хотя это должно быть конфиденциально.

— Конфиденциальность между врачом и пациентом — это роскошь, — спокойно говорит он, и этот звук начинает меня раздражать. — Когда дело касается моего ребёнка, секретов нет.

Я смеюсь, издавая резкий фыркающий звук.

— Правда выходит наружу. Ты так старался называть ребёнка нашим, но ты оговорился, Цезарь. Ты сказал «твой ребёнок».

Он поджимает губы, и я вижу вспышку раздражения в его взгляде.

— Конечно, он наш. Но я несу ответственность за его защиту.

— От чего? — Я качаю головой. — От основных прав человека?

Вместо ответа он указывает на пакеты с покупками.

— Я кое-что тебе принёс.

— Мне от тебя ничего не нужно. — Я отвожу взгляд и слышу его вздох.

— Тебе это пригодится. Я приглашаю тебя сегодня на ужин.

Это привлекает моё внимание. Я резко поворачиваюсь к нему.

— На ужин? То есть за пределами этого здания?

— Да, — Цезарь смотрит на меня, явно размышляя, не совершил ли он ошибку. — Мы выйдем из пентхауса на несколько часов.

В моей груди борются надежда и подозрение. С одной стороны, выйти из этой комнаты, вдохнуть свежий воздух, увидеть других людей — это похоже на рай. Я никогда не была душой компании, но неделя, проведённая в этой комнате, где не с кем было поговорить, кроме Цезаря, его прихвостня Марко, а теперь ещё и бесполезного доктора, заставила меня немного помешаться и захотеть общения с людьми.

С другой стороны, мы говорим о Цезаре. Он ничего не делает без задней мысли.

— Почему? — Подозрительно спрашиваю я, прищурившись.

— Потому что ты сказала, что хочешь подышать свежим воздухом, — спокойно отвечает Цезарь. — И я хочу показать тебе, что дам тебе всё, что ты попросишь, Бриджит, если это в моих силах. Я также хочу показать тебе, какой могла бы быть наша совместная жизнь. Жизнь, которой ты будешь жить со мной.

Мы. Как будто в этом есть какое-то «мы».

Я киваю, потому что даже прогулка под присмотром лучше, чем ещё одна ночь взаперти в этой комнате. Даже несколько часов в компании Цезаря лучше, чем это... и, может быть, я придумаю, как сбежать. Мы будем на людях. В ресторане. Наверняка... наверняка у меня будет возможность, если я буду искать её.

— Хорошо, — говорит он с довольным видом. — Всё, что тебе нужно, в пакетах. Я забронировал столик на восемь. — Он смотрит на пакеты с едой, а потом на меня. — Пожалуйста, поешь, Бриджит, — говорит он наконец и выходит, закрыв за собой дверь.

Я голодна, хочу я в этом признаваться или нет. Я пока не трогаю пакеты и рассматриваю сэндвич, который он принёс. Он восхитительно пахнет: все ингредиенты сэндвича на толстом хлебе из закваски, с хрустящей картошкой фри и чесночным айоли, в который можно макать. Как бы мне ни хотелось, чтобы он не думал, будто мне нравится то, что он мне принёс, я всё равно ем, не в силах остановиться. Мне было трудно соблюдать голодовку. Во-первых, я не хочу навредить ребёнку и знаю, что мне нужна питательная пища.

Во-вторых, как бы мне ни было неприятно это признавать, я никогда в жизни не ела ничего подобного тому, что приносит мне Цезарь. Это невероятно вкусно, и если я когда-нибудь выберусь отсюда, то вернусь к дешёвым спагетти и бургерам из говяжьего фарша, купленного по акции.

Доев и выпив бутылку воды, я иду мыть руки и возвращаюсь, чтобы изучить пакеты с покупками. В них я нахожу поразительное количество, ну... всего, что мне может понадобиться для роскошного вечера, как и сказал Цезарь.

Внутри одной из больших сумок есть сумка поменьше, в которой, как я выяснила, есть всё необходимое для макияжа: тональный крем, консилер, тени для век, тушь и подводка для глаз, помада. Мне трудно поверить, что Цезарь сам всё это выбрал, скорее всего, он просто показал мою фотографию продавцу и попросил подобрать то, что, по её мнению, мне подойдёт. Но кто бы это ни сделал, он отлично справился. Обычно я не пользуюсь косметикой, но то, что лежит в сумке, похоже на то, что я выбирала в те редкие случаи, когда пользовалась: нейтральные тона и матовое покрытие.

Я достаю вторую, более объёмную сумку и откидываю папиросную бумагу, ощущая, как шёлк скользит по моим пальцам. У меня чуть не отвисает челюсть, когда я достаю платье.

Оно великолепное, из нежного кремового шёлка с цветочным узором в акварельном стиле, который выглядит так, будто цветы нарисованы. Бретели тонкие и хрупкие, вырез драпируется, а с одной стороны есть разрез, который, как мне кажется, будет очень высоким. Я долго смотрю на него, ненавидя себя за то, как сильно оно мне нравится. У меня никогда не было ничего настолько прекрасного. Это произведение искусства из ткани, и я почти боюсь его надевать.

Положив платье на кровать, я перехожу к следующей сумке. Я нахожу в коробке туфли… от Dior — пару нюдовых балеток с бледно-розовым жемчугом на мысках, образующим изящный цветочный узор. Я на мгновение задерживаю туфли в руках, стараясь не радоваться тому, что Цезарь не ожидал, что я буду носить каблуки. Что он, по крайней мере, уделил мне достаточно внимания, чтобы понять, что я не умею ходить на каблуках, даже если от этого зависит моя жизнь.

Я осторожно ставлю туфли на место и заканчиваю рыться в сумках. Я нахожу пару серёжек — фиалки из синей эмали с жемчужиной в центре и золотой окантовкой, и подходящее к ним коктейльное кольцо. Всё это прекрасно, всё это я никогда не представляла на себе, но хочу надеть, несмотря ни на что. Я откладываю украшения, ненавидя тот трепет волнения, который пробегает по моей спине при мысли о том, чтобы их надеть.

Я не девочка-припевочка. Я всю жизнь носила джинсовые шорты и комбинезон механика… но, глядя на роскошную одежду, обувь и украшения, разбросанные по моей кровати, я не могу не задаваться вопросом, как я буду выглядеть во всём этом.

Я также не могу представить, сколько всё это стоит. Для меня это, наверное, целое состояние, но для Цезаря, скорее всего, сущие пустяки. Пропасть между нами кажется ещё шире, когда я снова провожу пальцами по шёлковому платью.

Мне всё это безразлично, говорю я себе, но не могу отрицать, что мне любопытно. У меня никогда не было ничего настолько красивого, я никогда не носила одежду, которую не купила бы на распродаже или в комиссионном магазине. Каково это — надеть что-то, что стоит больше, чем арендная плата большинства людей?

Я скоро узнаю. В половине седьмого я принимаю душ, затем сушу волосы феном и трачу огромное количество времени на то, чтобы нанести макияж, нанося его лёгкими движениями, пока не почувствую, что всё получилось как надо. Я нахожу стринги телесного цвета в нижнем белье, которое Цезарь купил мне вскоре после того, как я приехала сюда, я всё ещё чувствую себя неуютно, зная, что он это сделал, и выхожу без лифчика, потому что я ни за что не смогла бы надеть его под шёлковое платье.

Когда я надеваю платье через голову, оно струится по мне, как вода, идеально облегая фигуру. Оно сидит на мне так, словно было сшито специально для меня, и, глядя на своё отражение в зеркале, я не могу поверить, что девушка, смотрящая на меня, — это я.

Я уже много лет не надевала платье. Я никогда не носила ничего подобного. Я красивая, думаю я, глядя на своё отражение. Я выгляжу… дорого. Изысканно. С утончённым вкусом.

Я выгляжу так, будто мне здесь самое место, и от этой мысли у меня по спине бегут мурашки.

Туфли на удивление удобные. Я надеваю их, украшения и ещё раз проверяю причёску, прежде чем слышу, как поворачивается ключ.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Цезарь от двери, и что-то в его голосе заставляет меня обернуться.

Он смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел, и в его голубых глазах горит огонь, от которого, несмотря ни на что, у меня учащается пульс. Он переоделся в другой костюм, на этот раз угольно-серый, идеально сшитый и подчёркивающий мышцы под облегающей тканью.

— Я знал, что это платье тебе подойдёт.

— Оно хорошо сидит, — осторожно говорю я, с трудом сглотнув. Я не хочу, чтобы он видел, как этот взгляд действует на меня, как от него у меня закипает кровь. Это напоминает мне о том, как я стояла на коленях на холодном бетоне, как проводила по нему языком, как он заставлял меня чувствовать то, о чём я и не подозревала до той ночи.

— Идеально, — говорит он, подходя ближе. — Ты выглядишь потрясающе, красавица.

Я выдавливаю из себя улыбку, чувствуя, как дрожу. Потому что сегодня я могу найти способ сбежать от него, твёрдо говорю я себе. Не из-за того, как он на меня смотрит, и не из-за того, как меня окутывает его одеколон, когда я подхожу ближе. В нём чувствуется слабый аромат апельсина, который напоминает мне о солнечных днях во Флориде. Не из-за чего-то другого, кроме предвкушения наконец-то обрести свободу.

Он ведёт меня вниз, и я ещё раз оглядываю пентхаус. В прошлый раз я была так взбешена и зла, что почти ничего не замечала, но на этот раз я оглядываюсь по сторонам, пока Цезарь ведёт меня к входной двери. Он огромный, с открытой планировкой, с отделкой кожей и блестящей латунной фурнитурой, полированными полами из тёмного дерева и железной лестницей, ведущей на первый этаж. Похоже, что его оформлял профессионал, без каких-либо личных штрихов. Всё выглядит идеально, слишком идеально, как в каталоге.

— Ты купил его недавно? — Спрашиваю я, невольно испытывая любопытство. — Или он достался тебе по наследству?

— Я купил его как раз перед тем, как вернуться. Забрал ключи как раз перед тем, как купил «Феррари». — Цезарь бросает на меня многозначительный взгляд, и от осознания того, что он имеет в виду, у меня по спине бегут мурашки. Этот взгляд напоминает мне о том, чем мы занимались вскоре после этого.

Я вопреки всему надеюсь, что он возьмёт другую машину, наймёт водителя или вызовет Uber. Но то ли он особенно привязан к этой машине, то ли просто хочет помучить меня, он ведёт меня к «Феррари», и я заставляю себя не думать о том, как я лежу на капоте, и о том, как его губы касались меня, как его член...

Цезарь открывает мою дверь как раз в тот момент, когда я чуть не спотыкаюсь, он бросает на меня ещё один многозначительный взгляд, от которого мои щёки краснеют.

— Я очень привязан к этой машине, — говорит он с ухмылкой на губах, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дать ему пощёчину.

— Не стоит, — сухо говорю я, садясь на пассажирское сиденье. — Она явно неисправна.

Он ухмыляется и наклоняется, чтобы закрыть мою дверь.

— Один только взгляд на неё напоминает мне, как хорошо мне было с тобой, красавица. И каждый раз, когда я выезжаю на ней, я так возбуждаюсь, что не могу ясно мыслить.

Цезарь отступает, закрывая дверь, и по моей спине пробегает волна нежелательного жара. С той ночи, когда он меня похитил, он стал совсем другим человеком по сравнению с тем, кто соблазнил меня в первую ночь: более холодным, сосредоточенным, высокомерным, целеустремлённым преступником, который соответствует моему представлению о мафиози. Но на секунду, когда он закрывал мою дверь, я снова увидела того мужчину из первой ночи — дерзкого, сексуального, ухмыляющегося мужчину, который уговорил меня встать на колени быстрее, чем кто-либо другой.

И это привело меня сюда, мрачно напоминаю я себе, пытаясь избавиться от покалывания в коже, когда Цезарь садится за руль. В «Феррари» пахнет тёплой кожей и его цитрусовым одеколоном, и у меня сводит желудок от того, как близко он сидит ко мне в тесном салоне спорткара.

Не так уж сложно вспомнить, что я здесь против своей воли. Но почему-то, когда он так близко, когда вокруг меня всё напоминает о том, что мы делали, и я чувствую его запах, меня необъяснимо тянет придвинуться к нему, вдохнуть его запах, прикоснуться к нему.

Я напрягаюсь, сжимаю пальцы на коленях и изо всех сил стараюсь не смотреть на него.

Машина урчит, и Цезарь выезжает из гаража, направляясь на улицы Майами. Мы едем в тишине, а я упрямо смотрю в окно машины и наблюдаю за проплывающим мимо городом. Дорога недолгая, вскоре мы останавливаемся перед великолепным зданием из белого камня на берегу. К нам подходит парковщик, чтобы забрать ключи у Цезаря, который выходит из машины и открывает мою дверь.

Я выхожу, и тёплый ночной воздух обдувает мои щёки. Цезарь берет меня за руку. Я почти уверена, что это попытка удержать меня от побега, но в этот момент я слишком увлечена открывающимся передо мной видом, чтобы даже думать о побеге.

Глупая, ругаю я себя, пока мы идём к выходу. У меня был шанс, когда Цезарь отдавал ключи. Я могла бы выскользнуть и сбежать, но я была слишком потрясена красотой ночного города, чтобы вспомнить, что мне нужно валить отсюда к чёртовой матери.

Я говорю себе, что у меня будет ещё один шанс, когда мы заходим внутрь и направляемся прямо к стойке администратора, где Цезарь называет своё имя стоящей там милой брюнетке. Она ведёт нас через ресторан, и я не могу удержаться, чтобы не оглядеться по сторонам. Светильники с голубым оттенком заливают всё вокруг океанским сиянием, а интерьер выполнен в белых тонах с использованием тёмного дерева и каменной плитки на полу. Нас проводят в дальнюю часть зала с видом на воду. Стены и потолок полностью стеклянные, что позволяет любоваться заливом и ночным небом.

Цезарь отодвигает для меня стул, и я сажусь, прищурившись, когда он садится рядом.

— Ты пытаешься притвориться джентльменом, но меня не проведёшь.

Он щёлкает языком и усмехается, протягивая руку за винной картой.

— Я могу быть джентльменом, Бриджит. Ты просто предпочитаешь этого не замечать.

— Джентльмены не похищают женщин.

Его губы кривятся.

— Ты, должно быть, не читала много исторических любовных романов.

Я фыркаю на это. Я ничего не могу с собой поделать.

— А ты читал?

— Моя мама любила их. — Он приподнимает бровь, и я понимаю, что он пытается вывести меня из себя. — Может, я и заглядывал разок-другой, когда был подростком. Хотя в основном я получал сексуальное образование более… практическим путём.

Я закатываю глаза.

— Я уверена, что так и было. Ты сам выберешь, что я буду пить, или мне можно посмотреть?

— Конечно. — Он протягивает мне буклет, и я быстро просматриваю безалкогольные варианты, которых оказывается гораздо больше, чем я ожидала. Когда подходит официант, Цезарь заказывает бокал белого вина, а я прошу безалкогольный вариант спритца.

— На закуску я бы порекомендовал салат «Капрезе», — говорит Цезарь, бегло просматривая меню, как будто он уже бывал здесь. — У них отличная паста с лобстером, как и филе, если ты не любитель морепродуктов.

— Я живу во Флориде. Не любить морепродукты — это, по-моему, преступление.

— Нет. Если бы это было так, я бы знал. — Он ухмыляется, и я понимаю, что он пытается пошутить. Он ведёт себя так, будто это свидание… настоящее свидание, и я смотрю на него, удивляясь, как он может быть таким тугодумом.

— Ты же понимаешь, что я не хочу быть здесь с тобой, верно?

Цезарь поджимает губы и не отвечает, пока официант не принесёт нам напитки и не примет заказ на закуску: мне — крабовый суп, а ему — карпаччо из лосося с трюфелем.

— Ты могла бы насладиться вечером, Бриджит. Я пытаюсь... — он медленно вздыхает. — Я пытаюсь дать тебе то, чего ты хотела. Провести вечер вне дома. На свежем воздухе. Поужинать в одном из самых красивых и эксклюзивных ресторанов Майами. Почему ты постоянно ссоришься?

— Потому что я ни о чём таком не просила, — тихо шиплю я сквозь зубы, прежде чем взять свой напиток и сделать глоток. Это намного лучше, чем должно быть, и я вижу, как Цезарь наблюдает за мной, и в его глазах мелькает веселье, когда я не могу притвориться, что мне не нравится.

— Можешь попробовать, — тихо говорит он, а затем снова опускает взгляд в меню. — Лосось здесь тоже хорош.

Я смотрю в своё меню, но на самом деле не думаю о том, что собираюсь съесть. Вместо этого я краем глаза пытаюсь найти выход, понять, где находятся туалеты, и выяснить, есть ли отсюда путь к отступлению. Лучший план, который я могу придумать, это в какой-то момент во время ужина пойти в дамскую комнату, а затем попытаться сбежать оттуда. К тому времени, как он поймёт, что происходит, я уже буду далеко от него. А потом… А потом я не знаю. У меня нет ни мобильного телефона, ни денег на такси. По словам Цезаря, если я пойду в ближайший полицейский участок, меня отправят обратно к нему. Может, мне поможет больница.

Я разберусь с этим позже. Сейчас мне просто нужно сбежать как можно скорее.

— Бриджит? — Голос Цезаря прерывает мои размышления. — Ты какая-то рассеянная.

— Просто наслаждаюсь происходящим, — мило говорю я, возвращаясь к своему меню. — Не каждый день жертву похищения приглашают на ужин в пятизвёздочный ресторан.

Его челюсть слегка напрягается, но он не поддаётся на провокацию.

— Заказывай, что хочешь.

В итоге я выбираю королевского лосося, а Цезарь заказывает пасту с лобстером. Официант доливает ему вина и приносит мне ещё один бокал спритца после того, как мы съели закуски. Цезарь смотрит на мой суп, подцепляя тонкой рыбной вилкой кусочек размером с лист бумаги.

— Вкусно? — Спрашивает он, когда я ем, и я не могу заставить себя солгать.

Это лучшее, что я когда-либо пробовала. Суп кремовый, бархатистый, с кусочками крабов, которые восхитительно сладкие, и специями, которые я не узнаю, но которые каким-то образом превращают всё это в такое совершенство, что, я уверена, спагетти из продуктового магазина уже никогда не будут такими вкусными. Проглотив, я перевожу дыхание и смотрю на Цезарь.

— Всё в порядке.

Он закатывает глаза и откусывает ещё кусочек своей пасты. Несколько мгновений мы едим в тишине, честно говоря, я так сосредоточена на еде, что не думаю, что смогла бы что-нибудь ответить, даже если бы захотела. Наконец Цезарь смотрит на меня и тянется за своим бокалом вина.

— Как долго ты работаешь в мастерской?

Я чуть не роняю ложку. Вопрос ошеломляет. Я не ожидала, что он спросит о чём-то настолько личном, и не сразу проглатываю, прежде чем отложить ложку и посмотреть на него.

— Может, это не твоё дело.

Цезарь медленно втягивает воздух через ноздри, и я понимаю, что испытываю его терпение. Хорошо. Может, я начну его так раздражать, что он задастся вопросом, зачем вообще меня захотел. Может, он откажется от меня и ребёнка, потому что просто не сможет больше меня выносить.

— Я пытаюсь узнать тебя получше, Бриджит.

— Думаю, время для этого прошло. — Я ем ещё ложку супа, но удовольствие от него уже не такое сильное, и это ещё больше злит меня. — Время для этого было до того, как ты меня похитил. На самом деле, до того, как ты оскорбил меня, предложив стать твоей любовницей, пока ты женишься на другой.

— Но ты не хочешь выходить за меня замуж.

— Это из-за похищения.

Мы смотрим друг на друга поверх тарелок. На шее Цезаря бьётся жилка, и я сжимаю руку на коленях, чтобы не потянуться и не коснуться её. Меня всё ещё влечёт к нему, несмотря ни на что, и я чувствую, как борюсь с искрами между нами, которые не угасли, как бы я к нему ни относилась.

Нам приносят еду, и Цезарь снова замолкает, приступая к трапезе. Лосось просто невероятный, мягкий и нежный, с лимонно-сливочным соусом, и я не против есть в тишине, пока он снова не заговорит.

— Ты так и не ответила мне.

Я вздыхаю и поднимаю на него глаза. Выражение его лица говорит мне, что он не оставит это без внимания.

— Технически, я думаю, я работаю там с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы отец научил меня различать гаечные ключи и подавать ему инструменты. — У меня внезапно щиплет в глазах, и я опускаю взгляд в тарелку, с трудом сглатывая. — Я не хочу сейчас об этом говорить.

Я ожидаю, что Цезарь будет настаивать, требовать большего. Но, к моему удивлению, он просто кивает.

— Хорошо.

Мы продолжаем есть в тишине, пока я не выдерживаю. Я проглатываю кусочек лосося, бросаю салфетку на стол и встаю.

— Извини, — я стараюсь говорить как можно спокойнее. — Я пойду поищу дамскую комнату.

Я почти ожидала, что он предложит мне свою помощь или пойдёт за мной, но Цезарь просто кивает. У меня внутри всё переворачивается, он ведь не может не знать, что я попытаюсь сбежать, когда он не будет следить за мной, верно?

Может, он и правда такой высокомерный. Может быть, он настолько уверен, что никто в этом городе мне не поможет. Но его долго не было. Неужели все, кто мог бы помочь, у него в кармане?

Я заставляю себя идти обычным шагом, просто ещё одна посетительница, направляющаяся в дамскую комнату. Я не знаю, следит ли за мной Цезарь, но я не хочу давать ему повод для подозрений, повод думать, что я делаю что-то, чего делать не следует.

Направляясь по коридору, я проскальзываю в почти пустой женский туалет. Я захожу в одну из кабинок, чтобы отдышаться, но не могу оставаться здесь надолго. Каждая прошедшая секунда, это ещё одна секунда, когда Цезарь начнёт что-то подозревать.

Я выхожу через пару минут, бросаю взгляд на своё отражение в зеркале и радуюсь, что на мне балетки, а не туфли на каблуках. Так я смогу двигаться быстрее. Я попробую обратиться в больницу, говорю я себе, выходя из ванной и направляясь по коридору к боковому выходу. Наверняка они не у Цезаря в кармане, даже если полиция...

Я почти дошла до конца коридора, когда чья-то рука схватила меня за плечо.

— Куда-то идёте, мисс Льюис?

Я узнаю голос Марко ещё до того, как оборачиваюсь и вижу его. Он стоит прямо за мной и крепко держит меня за руку — достаточно крепко, чтобы я не могла сдвинуться с места, но не настолько, чтобы было больно. Его лицо бесстрастно.

— Я... — я с трудом сглатываю. — Я заблудилась. Я искала дамскую комнату.

— Конечно, искала. — Он даже не моргает. — Давайте вернёмся за столик.

Его рука не сжимается, он осторожен со мной, но ясно, что на этом мои возможности сбежать сегодня закончились. Марко идёт со мной обратно к столику, размеренно и непринуждённо, держа меня за руку так, чтобы никто другой не догадался, что что-то не так. Когда мы заходим в зал, я вижу, что Цезарь наблюдает за нами с выражением, которое трудно прочесть.

— Всё в порядке? — Спрашивает он, когда я сажусь обратно. Марко уходит, не сказав ни слова, и я знаю, что даже если я снова попытаюсь пойти в дамскую комнату, он, скорее всего, будет наблюдать за мной.

— В порядке, — сухо говорю я. — Я просто заблудилась.

— Планировка этого места может сбить с толку, — Цезарь говорит это так непринуждённо, словно соглашается со мной, но что-то в его взгляде говорит мне, что он точно знает, что я пыталась сделать.

Остаток ужина проходит в тишине. Цезарь несколько раз пытается завязать светскую беседу, но я не в настроении. Я заказываю ещё один спритц, отчаянно желая выпить чего-нибудь покрепче, и ковыряюсь в десерте, который он заказывает, чтобы завершить трапезу. Я могу думать только о том, насколько сильно я в ловушке, даже в ресторане, полном людей, я полностью в его власти.

Когда мы наконец уходим, мне кажется, что я возвращаюсь в клетку.

Цезарь поглядывает на меня, пока мы едем обратно. Обстановка в машине напряжённая, даже у него, я вижу, что вечер прошёл не так, как он надеялся.

— Тебе понравился ужин?

— Еда была превосходной, — говорю я нейтральным тоном. Я едва взглянула на него с тех пор, как мы сели в машину. Я смотрю на проезжающие мимо огни, гадая, что бы он сделал, если бы я открыла дверь и выскочила из машины… но я не могу из-за ребёнка.

Я не могу, несмотря ни на что. Я бросаю взгляд на замки и вижу, что он их защёлкнул. Значит, он мне совсем не доверяет. Я не против.

— Но?

— Но это ничего не меняет, — решительно говорю я ему. — Ты можешь наряжать меня в дорогие одежды и водить в изысканные рестораны, но я всё равно твоя пленница. Ты не купишь моё сотрудничество красивыми вещами.

— Я и не пытаюсь купить твоё сотрудничество, — вздыхает Цезарь. — Я пытаюсь показать тебе, какой могла бы быть твоя жизнь. Какой могла бы быть жизнь нашего ребёнка.

— Нет, это ты так пытаешься мной манипулировать, — поправляю я. — И это не работает.

Он молчит до конца поездки, а когда мы добираемся до пентхауса, без единого слова провожает меня до комнаты. Я жду, что он что-нибудь скажет, начнёт очередной спор, но он просто выходит, заперев за собой дверь. В комнате тихо и темно, если не считать сияния над горизонтом Майами, и я чувствую, как у меня необъяснимо падает сердце, когда он уходит.

Я не понимаю почему. Я не хочу быть рядом с ним. Но в тот момент, когда за ним закрывается дверь, я чувствую себя одинокой.

Я сижу на кровати, всё ещё в дорогом платье и с бриллиантовым ожерельем, и чувствую себя в ловушке как никогда. Сегодняшний вечер должен был показать мне, что я могу получить от него, но всё, что он сделал, — это укрепил меня в мысли, что он полностью контролирует каждый аспект моей жизни.

Даже одетая как принцесса, я всё равно всего лишь пленница в очень красивой клетке.

И я начинаю задаваться вопросом, найду ли я когда-нибудь выход.

ГЛАВА 14

ЦЕЗАРЬ

Две недели спустя:

Прошло две недели с тех пор, как я привёз Бриджит домой, и она так и не смирилась с ситуацией, как и в ту первую ночь. Если уж на то пошло, она стала ещё более дерзкой и решительной в своём сопротивлении всему, что я ей предлагаю.

Моя новая жизнь в Майами превратилась в рутину, которая мне совсем не нравится. По утрам я просыпаюсь, обычно после снов, в которых мелькают воспоминания о той ночи с Бриджит в её гараже, и я испытываю сильную тоску по ней. Я пытался игнорировать это в течение нескольких дней, задаваясь вопросом, смогу ли я заставить себя перестать хотеть её, но всё, что я делал, только расстраивало и раздражало меня. Так что теперь я кончаю тем, что дрочу, как только просыпаюсь или иду в душ, чтобы немного расслабиться перед началом рабочего дня.

Я навещаю Бриджит два-три раза в день, когда бываю в пентхаусе, и всегда слышу одну и ту же версию разговора. То же самое сопротивление. Она перестала пытаться объявить голодовку, что уже неплохо, но на этом всё.

Я не приглашаю её на очередное свидание. Я больше не пытаюсь её баловать. Всю следующую неделю я максимально сосредоточен на работе, стараюсь не ссориться с ней, встречаюсь с женщинами, которых мне предлагает Константин, чтобы «принять решение» о моей будущей невесте, и делаю всё возможное, чтобы понять, как заставить Бриджит сдаться.

Однажды вечером я даже пошёл в модный бар, где подают мартини, чтобы подцепить женщину и привести её домой, просто чтобы почувствовать под собой тёплое тело, а не дрочить самому себе. Но в итоге я не смог этого сделать.

Я не хочу, чтобы она ревновала. Я не хочу причинять ей боль. Я просто хочу, чтобы она, чёрт возьми, поняла.

Я откидываюсь на спинку офисного кресла и, глядя на горизонт Майами, обдумываю свой следующий шаг. Все тактики, которые я пробовал, с треском провалились. Бриджит не похожа на других женщин, её нельзя купить дорогими подарками, запугать демонстрацией власти или соблазнить романтическими жестами. Такое ощущение, что она полностью вышла из-под моего контроля. Как будто я ничего не могу сделать, чтобы она пошла по пути, который я вижу для нас.

Я не могу не заметить иронию в том, что именно те качества, из-за которых ею невозможно управлять, изначально привлекли меня в ней. Её сила, независимость, нежелание отступать, вот что меня в ней привлекло, вот что заставило меня захотеть обладать ею хотя бы на одну ночь, и именно из-за этого она ни за что не станет моей.

Мой телефон вибрирует от сообщения от Константина, который напоминает мне о нашей встрече сегодня днём. Ещё одна возможность для него надавить на меня в вопросе Изабеллы Торино, которая, как я прекрасно знаю, является его первым выбором для моего брака. Эта женщина звонит мне почти каждый день, находя поводы, чтобы пригласить меня на различные светские мероприятия. Я знаю, откуда она взяла мой номер: либо от Константина, либо от Тристана, этого назойливого мальчишки.

Вчера был благотворительный обед. За несколько дней до этого — открытие художественной галереи. Каждое приглашение сопровождается едва скрываемыми намёками на то, какой подходящей женой она могла бы стать, как прекрасно она понимает требования нашего мира.

От мысли о том, что я проведу остаток жизни в браке с Изабеллой, мне хочется пробить кулаком монитор.

Но сначала мне нужно проведать Бриджит. Снова.

Иногда я думаю, что было бы лучше просто не видеться с ней несколько дней. Я бы посылал Марко за едой для неё и позволял бы ей изводиться от беспокойства, не забыл ли я о ней. Но я, кажется, не могу остановиться. Она быстро становится моей навязчивой идеей, а это мне сейчас совсем не нужно, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом, не лучше ли было вообще не возвращаться в Майами.

Моя прежняя жизнь была трудной. Жестокой. Опасной. Но она была захватывающей и прибыльной, а главное, она была моей.

Теперь мне кажется, что мою жизнь разрывают на части неподвластные мне силы. Константин и его требования. Тристан и его желание присвоить себе наследие моего отца. Тот факт, что у Бриджит будет мой ребёнок. Упрямые попытки Изабеллы склонить меня к браку. Сама Бриджит, которая отказывается уступать и с каждым разговором, ускользающим от меня и ни к чему не ведущим, становится для меня всё более желанной.

Я не хочу контролировать её или ломать её. Я хочу завоевать её. И я никогда ещё не был в таком замешательстве, не зная, как выиграть в игре, в которую я решил сыграть.

Она, конечно же, в своей комнате, свернулась калачиком на подоконнике с книгой. Я заказал стопку книг в местном книжном магазине после того, как она пожаловалась, что ей скучно. Там были книги практически всех жанров, так что ей было из чего выбирать. Она не поднимает глаз, когда я вхожу, хотя я вижу, как слегка напряглись её плечи, что говорит о том, что она знает о моём присутствии.

— Доброе утро. — Я прислоняюсь к двери. Уже почти полдень, и какая-то часть меня думает, что я сказал это просто для того, чтобы посмотреть, начнёт ли она спорить со мной по этому поводу.

Я думал, что перерос свой бунтарский характер, но что-то в Бриджит, похоже, пробуждает это во мне.

— Правда? — Спрашивает она, не отрываясь от книги. — Я не знаю. Когда ты в заточении, каждый день похож на предыдущий.

— Ты не в заточении, — автоматически говорю я, хотя мы оба знаем, что это ложь. — Ты гостья.

— Гости могут уйти, когда захотят, — замечает она, наконец встречаясь со мной взглядом. — Я могу уйти?

Мы столько раз обсуждали этот вопрос, что я мог бы по памяти перечислить аргументы обеих сторон. Но я всё равно настаиваю, надеясь, что в конце концов найду правильные слова, чтобы она меня поняла.

— Ты знаешь, почему это невозможно, — спокойно отвечаю я.

— Потому что ты властный ублюдок, который считает, что я ему принадлежу?

— Потому что в этом городе есть люди, которые причинят тебе боль, чтобы добраться до меня, — поправляю я, чувствуя, что моё терпение на исходе. — Потому что наш ребёнок — мой наследник, который будет представлять угрозу для любого другого наследника, который у меня может появиться. Потому что ты не уедешь из Майами, и я не хочу тебя отпускать. И даже если мы придём к соглашению, у таких, как я, всегда будут враги…

— Враги, — повторяет она. — Те, о ком ты постоянно говоришь, но никогда не называешь их по именам. Они что, под кроватью? В шкафу? Монстры, которые ждут, чтобы меня схватить?

От сарказма в её голосе у меня сжимается челюсть.

— Это не шутка, Бриджит. Я пытаюсь тебя защитить.

— Ты пытаешься меня контролировать, — возражает она. — Это не одно и то же.

Я резко делаю шаг вперёд, не в силах сдерживать раздражение. Я смотрю на неё, на её стиснутые челюсти и горящие глаза, и задаюсь вопросом, понимает ли она, с чем имеет дело. С кем она имеет дело. Что за человек был тот, кого она пригласила переспать с ней той ночью.

— Ты хоть представляешь, что я мог бы с тобой сделать, если бы захотел? На что я способен?

Наконец-то я завладел её вниманием. Она откладывает книгу и смотрит на меня прищуренными карими глазами, но я не вижу в них ни капли страха.

— Ты мне угрожаешь, Цезарь?

— Я напоминаю тебе, — говорю я, понижая голос до тона, который обычно заставляет людей отступать. — Я напоминаю тебе, что я не какой-то влюблённый мальчик, от которого можно отмахнуться, с которым можно спорить и которого можно водить за нос. Я Цезарь Дженовезе. Я убивал людей и за меньшее, чем то, через что ты заставляешь меня проходить каждый день.

Она долго изучает моё лицо, а затем делает то, от чего я застываю на месте.

Она смеётся.

— Хочешь знать, что я думаю? — Говорит она, вставая лицом ко мне. — Я думаю, что ты только лаешь, но не кусаешься. По крайней мере, когда дело касается меня.

— Не испытывай меня, — предупреждаю я.

— Почему бы и нет? — Она делает шаг ближе, и, клянусь, даже с такого расстояния я чувствую запах её кожи и мыла. Мой член дёргается, моё тело жаждет её, как наркотик. Каждый день с тех пор, как я трахнул её… чёрт, иногда даже дважды в день, я дрочил, представляя её запах, вкус, ощущая её нежную кожу и её упругое, горячее тело, прижатое к моему. Кажется, я запечатлел её в своей грёбаной памяти, и я так сильно её хочу, что мне больно. — Что ты собираешься сделать, Цезарь? Ударишь меня? Сделаешь мне больно? Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.

Она права, и мы оба это знаем. Мысль о том, что я могу причинить ей физический вред, вызывает у меня тошноту. Но я не могу позволить ей понять, насколько она меня обезоружила.

— Есть и другие способы причинить кому-то боль, — тихо говорю я.

— Я уверена, что есть, — соглашается она. — Но ты не будешь использовать их против меня. Знаешь почему?

Я резко выдохнул сквозь зубы, расстроенный тем, что она снова ходит вокруг да около.

— Просвети меня.

— Потому что я нужна тебе не только целой и невредимой, — говорит она, мило улыбаясь мне. — Я нужна тебе не только здоровой и невредимой, чтобы выносить твоего драгоценного наследника. Я нужна тебе достаточно сговорчивой, чтобы в конце концов сказать «да» в ответ на твоё предложение руки и сердца. И в глубине души ты хочешь, чтобы я хотела вернуться к тебе.

Последняя часть задевает меня за живое, и я чувствую, что теряю контроль. Не успев остановить себя, я подхожу к ней и прижимаю её спиной к большому стеклянному окну, которое занимает часть ближайшей к ней стены. Мои руки упираются в стекло по обе стороны от её головы. Её спина ударяется о стекло, и я слышу, как она тихо вздыхает, хотя я знаю, что она пыталась это скрыть.

Её запах окутывает меня. Её тело так чертовски близко к моему. Мои мышцы напрягаются, член внезапно упирается в ширинку, и я забываю почти обо всём, кроме того, как сильно мне хочется перевернуть её, стянуть с неё мягкие домашние шорты и войти в неё так глубоко, чтобы она чувствовала меня внутри себя ещё несколько дней.

— Думаешь, ты меня раскусила? — Рычу я.

Она не вздрагивает. Чёрт, она даже не дышит чаще, совсем меня не боится, а я так чертовски возбуждён, что мне больно, пирсинг на моём члене плотно прилегает к напряжённой плоти. В уголках её губ появляется лёгкая улыбка.

— Мне кажется, ты боишься, — шепчет она, поднимая ко мне лицо. — Думаю, ты в ужасе от того, что, что бы ты ни делал, как бы ни угрожал, ни подкупал, ни манипулировал, я никогда не уступлю тебе. Я никогда больше не захочу тебя.

Эти слова бьют наотмашь, и на мгновение я теряю дар речи. Она слишком близко, слишком тёплая, слишком чертовски идеальная, и мне хочется схватить её за подбородок, поцеловать, поглотить её, пока она не вспомнит, как сильно ошибается.

— Лгунья, — шепчу я, наклоняясь ближе, и на этот раз вижу, как учащённо бьётся её сердце. — Ты хочешь меня. Ты все ещё хочешь. Ты просто борешься с этим так же, как борешься со мной. В конце концов, ты сдашься.

— Никогда, — шепчет она, её карие глаза устремлены на меня, её полные губы приоткрыты, и я чувствую, как пульсирует мой член. Я чертовски сильно хочу её, но если я прикоснусь к ней сейчас, она больше никогда не будет моей.

Вместо этого я отступаю, увеличивая расстояние между нами, прежде чем сделаю то, о чём потом пожалею.

— Одевайся, — напряжённо говорю я, моё терпение на исходе. — Надень что-нибудь красивое. Мне всё равно что. Мы уходим.

Бриджит моргает, сбитая с толку внезапной переменой в моём поведении.

— Куда?

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и направляюсь к двери, прежде чем сдаться и прикоснуться к ней.

— Увидишь.

* * *

Церковь, в которую мы с Бриджит направляемся, маленькая и старая, она спрятана в той части Майами, которую большинство туристов никогда не увидят. Отец Мартинес уже много лет получает деньги от моей семьи. Он священник, который цепляется за свою праведность, как за соломинку, и деньги, которые давал ему мой отец, годами поддерживали это место. Я заезжаю за церковь, надеясь, что Бриджит ничего не заметит, но она замечает.

Я вижу это по её лицу, когда мы подъезжаем: она смотрит на меня с вызовом.

Она выглядит чертовски великолепно. Она надела длинное кремовое платье макси с сине-зелёным узором из цветов и листьев. Тонкие перекрещивающиеся бретели и пучок, в который она собрала волосы, подчёркивали её длинную шею, острые ключицы и слегка подтянутые руки. Но одного взгляда на её лицо было достаточно, чтобы понять: она не выйдет из машины без боя.

Поэтому я подхожу к ней сбоку. Она пытается выбраться до того, как я успеваю подойти, но я ловлю её в два быстрых шага и поднимаю на руки. Она пытается дать мне пощёчину, но мы уже проходили через это. Я хватаю её за запястья и несу к задней двери, как раз когда подъезжает ещё один внедорожник и из него выходят Марко и ещё один мужчина. Бриджит видит их и напрягается, её глаза полны злости и упрямого неповиновения.

Я опускаю её прямо перед алтарём, и мы заходим внутрь. Отец Мартинес ждёт и ухмыляется, глядя на нас.

— Цезарь, принято переносить невесту через порог после церемонии, а не до неё.

— Я торопился. — Я поправляю пиджак и беру Бриджит за руку, прежде чем она успевает подумать о побеге. Марко и Брайс, двое охранников, стоят позади нас, преграждая Бриджит прямой путь к входной двери, но я не удивлюсь, если она попытается пройти другой дорогой.

Бриджит оглядывает маленькую комнату, рассматривая витражи, священника, свидетельство о браке, лежащее на алтаре, рядом с которым стоит отец Мартинес. Она стискивает зубы, её плечи напряжены, и я знаю, что она собирается сказать, ещё до того, как она открывает рот.

— Нет, — решительно произносит она.

Я вздыхаю.

— Бриджит…

— Нет. — Она поворачивается ко мне, её глаза пылают яростью. — Я же сказала, что не выйду за тебя замуж. Я не шутила.

— Это всего лишь формальность, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Юридическая церемония, чтобы защитить тебя и нашего ребёнка. Чтобы всё было официально и ребёнок был законнорождённым. Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, пока ты не будешь готова. Дома всё изменится...

— Это не мой дом, и всё это притворство, — выплёвывает она. — Я не буду в этом участвовать.

Отец Мартинес нервно откашливается.

— Может быть, мы могли бы начать с клятв? Мисс Льюис, если бы вы взяли мистера Дженовезе за руку…

— Я не буду этого делать, — решительно говорит Бриджит. — Я не возьму его за руку, не повторю клятвы и не выйду замуж за этого человека.

— Церемония очень простая, — продолжает священник, явно надеясь преодолеть её возражения. — Берёшь ли ты, Бриджит Льюис, Цезаря Дженовезе в законные мужья?

— Нет, — чётко отвечает Бриджит. — Не беру. — Она скрещивает руки на груди с убийственным выражением лица.

— Бриджит, — я беру её за руку. — Это уже слишком. Будь благоразумна.

Она отстраняется от моего прикосновения.

— Благоразумна? Ты притащил меня в церковь, чтобы принудить к браку, которого я не хочу, после того, как я уже сказала «нет», и ты просишь меня быть благоразумной?

— Это для твоей же безопасности.

— Это для твоего эго, — возражает она. — И для твоей потребности контролировать всё и вся вокруг себя.

Отец Мартинес чувствует себя всё более неловко.

— Возможно, нам стоит отложить…

— Нет, — твёрдо говорю я. — Мы сделаем это сегодня.

— Тогда ты будешь произносить клятвы сам, — говорит Бриджит, скрещивая руки на груди. — Потому что я не скажу ни слова.

Мы долго смотрим друг на друга, и в напряжённой атмосфере между нами чувствуется противостояние. Я жду, что она уступит, но она не сдаётся. Она пристально смотрит на меня, и я понимаю, что она была права в одном: я не могу заставить её произнести обеты.

— Нам не нужны обеты. — Я смотрю на отца Мартинеса. — Мы просто подпишем документы...

— Я не буду, — повторяет Бриджит.

— Я подпишу за неё.

— Мистер Дженовезе. — Отец Мартинес выглядит так, будто готов умереть на месте. — Я делаю всё, что в моих силах, в пределах разумного, но это уже слишком. Это святое место, святое дело. Должны быть клятвы. Она должна поставить свою подпись...

— А я не буду, — повторяет Бриджит. Я в отчаянии провожу рукой по волосам, скрежеща зубами от злости на эту женщину, которую я так сильно хочу, которая носит моего ребёнка и, если так пойдёт и дальше, приведёт меня к чёртовой смерти.

Я оглядываюсь на Марко, признавая поражение на сегодня.

— Отвези её домой, — тихо говорю я.

— Наконец-то, — говорит Бриджит, поворачиваясь и направляясь к двери. — Отвези меня обратно, Марко.

Я смотрю ей вслед, и пустота в моей груди расширяется с каждым её шагом.

Я проиграл ещё один раунд.

И я очень, очень далёк от победы в этой войне.

* * *

Моя следующая стратегия более изощрённая, хотя и не менее манипулятивная. И даже сейчас, когда я этим занимаюсь, я задаюсь вопросом, не обрекаю ли я нас с Бриджит на несчастье, несмотря ни на что. Кажется, с каждым моим шагом вперёд наши отношения становятся всё хуже.

Стоит ли оно того, если она всегда будет меня ненавидеть? Я уже не так уверен, что в конце концов она меня полюбит.

Изабелла Торино звонит в тот же день, как и каждый день на этой неделе, чтобы пригласить меня на очередное мероприятие. На этот раз это званый ужин в доме её семьи в честь дня рождения её младшей сестры.

— Я была бы рада, если бы ты пришёл, — приглашает она тем сладким, страстным тоном, который, как мне иногда кажется, она отрабатывает перед зеркалом. — Для меня это много значит.

Обычно я стараюсь отказаться. Но сегодня я вижу в этом возможность. Это единственная стратегия, которую я до сих пор не пробовал использовать с Бриджит, потому что, честно говоря, мне претит сама мысль об этом. Но я уже в отчаянии.

— Я был бы рад, — говорю я ей. — Во сколько мне быть?

Когда я сообщаю Бриджит, что меня не будет весь вечер, она даже не поднимает глаз от своей книги.

— Желаю повеселиться, — бесстрастно произносит она. Со вчерашнего дня, когда я пытался затащить её в церковь, она едва ли сказала мне пару слов.

Я прислоняюсь спиной к двери, теперь это движение мне знакомо. На мгновение я задумываюсь, не становлюсь ли я зависимым от наших споров так же, как и она. Если эти перебранки становятся частью моей повседневной жизни, то я почти с нетерпением жду их, потому что, по крайней мере, тогда она не игнорирует меня. По крайней мере, тогда есть возможность двигаться дальше.

— Изабелла — прекрасная женщина, — говорю я как ни в чём не бывало. — Красивая, образованная, из хорошей семьи. Всё, что мужчина может пожелать в жене.

— Поздравляю, — Бриджит переворачивает страницу. — Надеюсь, вы будете очень счастливы вместе.

Её полное отсутствие реакции сводит с ума. Я надеялся на ревность, на какой-нибудь признак того, что мысль о том, что я с другой женщиной, действует на неё. Вместо этого она кажется искренне равнодушной. Либо так, либо она превосходная актриса.

Мне следовало бы забыть об этом, но я не могу. Желание продолжать подкалывать её, чтобы узнать, смогу ли я добиться от неё чего-нибудь, слишком сильно.

— Она очень заинтересована в браке, — продолжаю я. — Детях. Построении совместной жизни.

— Как освежающе, — сухо говорит Бриджит. — Женщина, которая действительно хочет того, что ты предлагаешь.

— Так и есть, — соглашаюсь я. — Она понимает, что значит быть частью этого мира. Она не стала бы бороться со мной на каждом шагу.

— Тогда женись на ней, — Бриджит наконец отрывается от книги. — Серьёзно, Цезарь. Если она так идеальна, если она — всё, чего ты хочешь, то сделай ей предложение сегодня вечером. Проблема решена. — Её карие глаза встречаются с моими. — Ты окажешь услугу нам обоим.

Это логичное решение — жениться на Изабелле, узаконить своё положение, расплатиться с Бриджит и позволить ей уйти из моей жизни. Найди какой-нибудь способ сделать так, чтобы наш ребёнок никогда от этого не страдал. Но от одной мысли о том, что мне придётся пройти через это, мне становится дурно.

— У меня уже есть невеста, — тихо говорю я.

— Нет, — поправляет Бриджит. — У тебя есть пленница, которая отказывается выходить за тебя замуж. Есть разница.

Я ухожу на званый ужин расстроенный и злой, но играю свою роль безупречно. Я сижу рядом с Изабеллой, хвалю её платье, смеюсь над её шутками. Я позволяю ей по-хозяйски брать меня за руку, когда нас представляют другим гостям, позволяю ей говорить о наших «планах на будущее», как будто они уже решены.

Она сияет от счастья, явно полагая, что моё внимание сегодня вечером, значит нечто большее, чем на самом деле. Когда она целует меня в щёку на прощание у своей двери, я позволяю ей это, хотя не испытываю ничего, кроме смутного чувства вины.

— Спасибо за прекрасный вечер, — шепчет она мне на ухо. — Надеюсь, это только начало.

Ощущение её тёплого дыхания и прикосновение её губ должны были бы меня возбудить, но я ничего не чувствую.

— Я уверен, что так и будет, — лгу я.

Когда я возвращаюсь в пентхаус, то вижу, что Бриджит лежит в постели и смотрит фильм ужасов. Она не спрашивает, как прошёл мой вечер, не проявляет никакого интереса к тому, где я был и что делал.

Её безразличие ранит сильнее, чем любая ревность.

— Как прошло твоё свидание? — Спрашивает она наконец, не поднимая глаз.

Я медленно вздыхаю.

— Всё было хорошо, — говорю я наконец, не зная, что ещё сказать. Я перепробовал всё, что только мог придумать.

Бриджит переключает канал.

— Хорошо. Я рада за тебя.

И что самое ужасное, я думаю, что она действительно рада.

* * *

Три дня спустя, когда до крайнего срока, когда я должен выбрать кого-то, остаётся совсем немного времени, особенно если я захочу выбрать Кэтрин, у меня назначена встреча с Константином и Тристаном. Оба мужчины выглядят мрачными, когда я вхожу, и я сразу понимаю, что разговор будет не из приятных.

— Цезарь, — начинает Константин без предисловий. — Нам нужно обсудить твою ситуацию.

— Что за ситуацию? — Спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Девушка Торино, — вмешивается Тристан. — Винсент скоро объявит о помолвке. Он всем говорит, что вы уже практически семья. — Он откидывается на спинку стула, как всегда высокомерный. Я вспоминаю, как за мной следовала машина, и думаю, не приложил ли к этому руку Тристан, и чувствую, как сжимаются мои челюсти.

— Я не давал никаких обещаний ни Винсенту, ни его дочери.

— Цезарь, — в голосе Константина появляются предупреждающие нотки. — Мы терпеливо переносили твой... период адаптации. Но у этого терпения есть пределы. Альянс с Торино значительно укрепил бы твои позиции.

— А если я не заинтересован в альянсе с Торино?

— Тогда ты дурак, — резко говорит Тристан. — Винсент контролирует половину администрации порта, у него связи во всей судоходной отрасли. Его поддержка была бы неоценимой.

— Мне не нужна поддержка Винсента, — резко отвечаю я, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Тебе нужна чья-то поддержка, — поправляет меня Константин. — И прямо сейчас ты в опасной изоляции. Старые соратники твоего отца всё ещё решают, последовать ли за тобой или искать другие возможности. Другие семьи наблюдают за тем, сможешь ли ты утвердиться в качестве законного лидера.

— Я прекрасно справляюсь.

— Да? — Константин пристально смотрит на меня. — Потому что с моей точки зрения, ты тратишь время на беременную девчонку-механика, в то время как у тебя утекают реальные возможности.

От небрежного отношения к Бриджит у меня закипает кровь, но я заставляю себя сохранять спокойствие. Не говоря уже о том, что Константин явно понимает, что я тяну время. Я ни на секунду его не обманул.

— Моя личная жизнь — это моё дело.

— Не тогда, когда это влияет на стабильность организации, — говорит Тристан. — Константин прав, тебе нужны союзники. И они нужны тебе сейчас.

— Почему сейчас? Что за срочность?

Константин и Тристан обмениваются взглядами, и я вижу, как между ними происходит молчаливое общение.

— Мы немного поболтали, — наконец говорит Константин. — По данным разведки, некоторые из старых союзников твоего отца могут начать действовать.

Я хмурюсь.

— И это плохо?

— Ты помнишь человека по фамилии Слаков? — Спрашивает Константин.

Я качаю головой.

— Должно быть, мой отец не работал с ним до моего отъезда.

— Русский, как ты, наверное, догадался по фамилии. — Константин складывает пальцы домиком. — Около пятнадцати лет назад у него с твоим отцом были кое-какие деловые отношения. Импортно-экспортные операции, на первый взгляд вполне законные.

— Слаков был амбициозен, — продолжает Тристан. — Слишком амбициозен. Не так давно он начал предпринимать шаги против некоторых операций Константина, пытаясь расширить свою территорию.

— Значит, ты его убил, — предполагаю я.

— Его убила моя жена, — поправляет Константин с лёгкой улыбкой. — Валентина всегда решительно защищала наши интересы.

Я слышал истории о жене Константина — бывшей наёмной убийце, которая отказалась от такой жизни ради брака и материнства. Слаков, должно быть, был одной из её последних жертв.

— У Слакова был сын, которого мы так и не нашли, — продолжает Константин. — Матвей. Ему удалось исчезнуть прежде, чем мы смогли связать концы с концами.

Я хмурюсь. В кои-то веки вся эта драма, связанная с моим потенциальным браком, последнее, о чём я думаю.

— И ты думаешь… что? Он вернётся, чтобы отомстить?

— Всё возможно. — Константин вздыхает. — Пока ничего конкретного нет, но я поручил своим людям найти его, и мы до сих пор не смогли его выследить. Несколько месяцев назад у нас были кое-какие зацепки, его видели в Грузии, но, насколько нам известно, его там больше нет. Так что он в бегах, а это всегда повод для беспокойства.

— И как это влияет на мою ситуацию?

— Слаков, возможно, не самый опасный враг из тех, с кем мы сталкивались, но нам нужен сильный, единый фронт, чтобы справиться с любой угрозой. Мы не можем допустить, чтобы лейтенанты и бывшие союзники сомневались в своей позиции во всём этом, задавались вопросом, должны ли они быть тебе верны или нет, подвергали сомнению твои решения или решения Тристана. Тебе нужно укрепить своё положение. Восстановить альянсы, укрепить свою власть. Крепкий брак во многом стабилизировал бы твоё положение.

— С Изабеллой Торино. — Я сжимаю челюсти. — Просто скажи то, что ты хочешь сказать.

— С кем-нибудь, — категорично отвечает Константин. — Хотя Изабелла была бы отличным выбором.

Я выдохнул, пытаясь осмыслить последствия. Если Матвей Слаков действительно представляет угрозу, то мне нужно быть готовым. Но это не значит, что я готов пожертвовать Бриджит ради этого. И я не позволю манипулировать собой только потому, что может возникнуть угроза.

— Я подумаю, что мне делать дальше, — говорю я наконец как можно более уклончиво и вижу, как Константин поджимает губы.

— Не думай слишком долго, — предупреждает Константин. — Винсент теряет терпение, а мы не можем позволить себе лишний раз его обидеть.

Тристан пожимает плечами, глядя на меня со своего места.

— Или ты можешь просто отказаться, Цезарь, если для тебя это уже слишком. Сбеги со своей девчонкой из трущоб и живи долго и счастливо. Я с радостью возьму всё в свои руки и буду всем управлять. Уверен, я отлично справлюсь…

Я сжимаю челюсти.

— Иди на хуй, О'Мэлли…

— Хватит! — Константин повышает голос, и мы оба замолкаем. — Тристан, не провоцируй его. Цезарь, моё терпение на исходе. Тристан доказал мне, что я не зря в него верил. Я могу принять решение за тебя, если ты в ближайшее время ничего не предпримешь.

— Понял. — Я выдавливаю это слово сквозь зубы и встаю, чтобы уйти. Я заставляю себя пожать Константину руку, понимая, что сейчас не время для грубости, но мне хочется отшвырнуть его руку. Моё терпение тоже на исходе.

Пока я выхожу с совещания, в голове у меня царит хаос. Возможная угроза со стороны Матвея Слакова придаёт всему новый смысл, но это не меняет моего основного положения. Мне по-прежнему нужно, чтобы Бриджит согласилась выйти за меня замуж, мне по-прежнему нужно найти способ убедить её в том, что мы созданы друг для друга. Но у меня остаётся всё меньше времени и всё меньше вариантов. Я понимаю, что все мои тактики провалились по одной и той же причине. Я пытался заставить её хотеть того же, чего хочу я, быть той, кем я хочу её видеть.

Но Бриджит нельзя принуждать. Её можно только завоевать.

И у меня такое чувство, что я проигрываю с того самого момента, как попросил её стать моей любовницей, а не просто моей женой.

Всю дорогу домой в моей голове крутятся десятки разных мыслей. К тому времени, как я заезжаю на парковку, я понимаю, что не просто проигрываю… я уже проиграл.

Может быть, был момент, когда у нас с Бриджит всё могло бы получиться. Может быть, если бы мне не нужно было так срочно искать жену, если бы у меня было время узнать о беременности естественным путём, если бы я вернулся в её гараж просто для того, чтобы увидеть её снова… может быть, всё было бы по-другому.

Но всё произошло не так. И теперь я наконец понимаю, что у нас ничего не вышло бы. Бриджит не собирается сдаваться, независимо от того, хочу я этого или нет. Она не скажет «да». Она не выйдет за меня замуж. И я не могу заставить её участвовать во всём этом, разве что буду держать её в плену вечно и в конце концов заберу у неё ребёнка.

За свою жизнь я совершил немало жестоких поступков. Я могу быть жестоким, если потребуется. Но это тот уровень жестокости, с которым я не могу смириться, я не могу заставить себя участвовать в этом, а тем более быть его инициатором.

Я хочу её больше, чем любую другую женщину в своей жизни, но я никогда не был из тех, кто принуждает женщин. Я не могу поверить, что временно сошёл с ума настолько, что стал тем, кто держит женщину в плену.

Я знаю, что должен сделать. Это не то, чего я хочу. Но это единственное, что правильно.

Я должен положить этому конец. И я должен отпустить Бриджит.

ГЛАВА 15

БРИДЖИТ

Я смотрю на Цезаря так, словно у него выросла вторая голова.

— Что ты только что сказал? — Мой голос звучит хрипло, я не верю своим ушам. Я уже несколько недель борюсь с ним, отвергая все его требования, угрозы и попытки соблазнить меня. Я предельно ясно дала понять, что никогда добровольно не выйду за него замуж и не останусь в этой позолоченной тюрьме, которую он для меня создал. И теперь он просто… соглашается отпустить меня?

Цезарь проводит рукой по своим тёмным волосам, и впервые за всё время, что я его знаю, он выглядит уставшим. Не просто физически уставшим, а измотанным до глубины души, как будто что-то внутри него наконец сломалось.

— Я сказал, что отпускаю тебя, Бриджит. Ты можешь уйти. Я попрошу Марко и Брайса проводить тебя до дома, чтобы убедиться, что ты доберёшься туда в целости и сохранности. Мы можем договориться о сумме компенсации для тебя и ребёнка. И я позабочусь о том, чтобы никто тебя не обидел. Я бы хотел оставить с тобой охрану, хотя бы на какое-то время, но... — Он замолкает. — Решать тебе. Но я буду присматривать за тобой. Это не обсуждается. И если бы ты была готова уехать из Майами, это было бы лучше всего. Я знаю, что ты этого не хочешь.

Его голос звучит ровно, как будто он уже всё это отрепетировал. Как будто он не хочет ничего говорить. Я смотрю на него, гадая, не подвох ли это. Какая-то новая манипуляция, какая-то игра, которую я пока не понимаю. Цезарь Дженовезе ни разу не дал мне понять, что он из тех, кто просто так отказывается от желаемого, и он ясно дал понять, что очень хочет меня и этого ребёнка.

— Почему? — Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить, и мне не нравится, как тихо звучит мой голос. Я ненавижу себя за то, что вообще спрашиваю, за то, что какая-то часть меня хочет понять, что изменилось.

Другая часть меня, которую я не хочу слишком пристально изучать, ненавидит то, как надломлено он говорит. И то, как он сломлен. То, что было… есть… между нами, привело нас к этому.

Он долго смотрит на меня, и в его голубых глазах мелькает что-то, чего я не могу понять. Может быть, боль. Сожаление.

— Потому что я не могу продолжать так с тобой поступать, — наконец говорит он. — Я не могу вечно держать тебя здесь против твоей воли, Бриджит.

— С каких это пор? — Слова звучат резче, чем я хотела, и в них сквозит весь гнев и разочарование последних недель. — С каких это пор тебя волнует, чего я хочу? Ты похитил меня, Цезарь. Ты запер меня в комнате и сказал, что я выйду за тебя замуж, нравится мне это или нет. Ты неделями пытался заставить меня подчиниться, а теперь ты просто... что? Передумал?

На его лице мелькает что-то похожее на стыд.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль, — тихо говорит он. — Я знаю, ты в это не веришь, но это правда. Я хотел, чтобы ты увидела, что у нас может быть что-то хорошее, что я могу дать тебе и нашему ребёнку всё, что вам нужно.

— Держа меня в плену? — Я смеюсь, но в этом смехе нет ничего забавного. — Угрожая мне, манипулируя мной и пытаясь сломить меня, пока у меня не останется другого выбора, кроме как сдаться?

— Да. — Это простое признание застаёт меня врасплох. Я ожидала, что он будет спорить, как-то оправдывать свои действия. Вместо этого он просто смотрит на меня усталыми глазами и кивает. — Да, именно это я и делал. И я больше не могу этого делать. Я был не прав, ясно? Я думал, что в конце концов ты одумаешься. Что тебе просто нужно взглянуть на всё по-другому, что тебе просто нужно время. Но я был не прав. Прости.

Я смотрю на него, пытаясь понять по его лицу, не очередная ли это игра, не очередная ли манипуляция. Но всё, что я вижу, — это усталость и что-то похожее на искреннее раскаяние. Это не компенсирует того, что он со мной сделал, даже близко, но это больше похоже на правду, чем то, что я слышала от него с самого начала этого кошмара.

— Я не понимаю, — говорю я наконец. — Что изменилось? Вчера ты говорил мне, что я принадлежу тебе, что ты никогда меня не отпустишь. Сегодня ты просто… закончил со мной?

Цезарь подходит ближе, и я инстинктивно напрягаюсь, но он останавливается в нескольких метрах от меня, опустив руки.

— Вчера я всё ещё убеждал себя, что у нас всё может получиться, — говорит он так тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы его расслышать. — Я думал, что если буду продолжать пытаться, давить на тебя, то в конце концов ты поймёшь, что я не такой монстр, каким ты меня считаешь, и что мы можем быть счастливы вместе.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что единственный способ заставить тебя остаться — это быть именно тем монстром, каким ты меня считаешь. — Он опускает взгляд на свои руки, и я вижу напряжение в его плечах, то, как он держится, словно борется с желанием прикоснуться ко мне. — Я мог бы держать тебя здесь вечно, Бриджит. Я мог бы оставить нас здесь втроём или в конце концов забрать ребёнка и вырастить его в старом особняке моего отца. Я мог бы рассказать им любую историю о том, что произошло. Я мог бы оставить тебя здесь и никогда не отпускать или заставить тебя исчезнуть...

От его непринуждённого тона, будто он обсуждает погоду, у меня по спине бегут мурашки. Потому что я слышу правду в его словах. Он мог бы сделать всё это. У него есть власть, ресурсы, связи. И до этого момента я не была до конца уверена, что он этого не сделает. Я начала терять надежду. Как будто будущее, которое он только что описал, — это будущее, на которое я невольно обрекла себя и своего ребёнка.

— Но я не сделаю этого, — продолжает он, наконец снова поднимая на меня взгляд. — Я не сделаю этого с тобой и не сделаю этого с нашим ребёнком. Ты заслуживаешь лучшего. Наш ребёнок заслуживает лучшего. Я не такой человек. Я бы никогда так с тобой не поступил. Я правда… Я думал, ты передумаешь. Но теперь я понимаю, что ты этого не сделаешь.

В его голосе снова слышится поражение, усталый звук, от которого у меня невольно ноет в груди. Я хочу продолжать злиться. Я хочу сохранить ярость, которая поддерживала меня все эти недели в плену, праведное негодование, которое заставляло меня бороться, когда всё остальное казалось безнадёжным. Но, глядя на него сейчас, видя в его глазах что-то, что на самом деле могло быть искренним сожалением, я понимаю, что мой гнев ослабевает.

Не исчезает. Я всё ещё зла на него, всё ещё обижена, предана и травмирована тем, через что он заставил меня пройти. Но за всем этим скрывается что-то ещё. Что-то, что опасно напоминает облегчение.

— И что же теперь будет? — Спрашиваю я. — Ты просто… дашь мне уйти отсюда? Вернуться к своей жизни, как будто ничего этого никогда не было?

Он лезет в карман, достаёт изящный чёрный телефон и протягивает его мне.

— Там запрограммирован мой номер. Если тебе что-то понадобится: деньги сверх того, что мы обсудим позже, защита, медицинская помощь, просто позвони мне. Без лишних вопросов и условий.

Я смотрю на телефон так, будто он может меня укусить.

— А если я не позвоню? Если я просто исчезну и ты больше никогда обо мне не услышишь?

На его лице мелькает боль, быстрая и острая, но он тут же возвращает себе нейтральное выражение.

— Тогда я с уважением отнесусь к твоему выбору. Я попрошу своих юристов составить документы об отказе от любых притязаний на ребёнка, если ты этого хочешь. Тебе больше никогда не придётся со мной видеться. — Он делает паузу. — Я попрошу кого-нибудь отправить документы к тебе домой. По крайней мере, тебе стоит задержаться там подольше. Мы договоримся о сумме, которой хватит на тебя и ребёнка. Тебе придётся отказаться от претензий на всё, что у меня есть, но я полагаю, тебя это устроит, учитывая твою позицию по поводу всего.…

Каждое слово, которое он произносит, звучит так, словно его вырывают изо рта силой, но они должны сделать меня счастливой. Это всё, за что я боролась, всё, чего я хотела с того момента, как он вытащил меня из моего гаража. Свобода. Шанс вырастить моего ребёнка в мире и спокойствии, вдали от жестокости и опасностей его мира. Так почему же мне хочется плакать?

— Хорошо, — наконец говорю я. — И что? Я могу идти?

— Когда будешь готова. — Цезарь проводит рукой по волосам. — Можешь взять всё, что я для тебя купил. Это всё равно твоё, я выброшу это, если ты не возьмёшь. Марко и Брайс отвезут тебя домой. Они будут держаться поблизости несколько дней, чтобы убедиться, что ты в безопасности, но не будут вмешиваться, если тебе ничего не угрожает.

— Телохранители, — сухо говорю я.

— Защита, — поправляется он. — В моём мире есть люди, которые могут попытаться использовать тебя, чтобы добраться до меня, особенно теперь, когда ты снова будешь одна. Я не лгал об этом, Бриджит, и угроза реальна. Я не могу просто отправить тебя обратно к твоей прежней жизни, не убедившись, что ты в безопасности.

Я хочу возразить, сказать ему, что мне не нужна его защита, но правда в том, что я немного напугана. Раньше я никогда не задумывалась о мафии или каком-либо другом преступном мире, но за последние недели я многое поняла. Из-за своего упрямства я не хочу соглашаться с ним ни в чём, но если действительно есть люди, которые могут причинить мне вред, чтобы добраться до Цезаря, то, возможно, защита — это не так уж плохо.

— Хорошо, — неохотно соглашаюсь я. — Но они будут снаружи. Я не хочу, чтобы они были в моём доме, и не хочу, чтобы они следовали за мной повсюду.

— Как я и сказал, ты их даже не заметишь.

— Тогда, наверное… — Я делаю паузу. — Тогда я соберу вещи.

Цезарь колеблется, словно хочет сказать что-то ещё, но через мгновение просто кивает.

— Я принесу тебе чемодан, — говорит он, а затем, не говоря ни слова, направляется к двери и выходит.

Впервые он не запирает за собой дверь. И в этот момент я действительно верю, что он говорит правду. Если он меня отпускает, мне незачем убегать. А если мне незачем убегать, то ему незачем запирать дверь.

Я оглядываю комнату, пока он уходит, и думаю, стоит ли мне что-нибудь взять с собой. Нужно ли мне что-то из этого? Я смотрю на дорогую одежду, понимая, что никогда не смогу ничего объяснить, если Дженни заглянет в мой шкаф. Но, с другой стороны, мне придётся объяснить кое-что ещё.

Я прикасаюсь к своему животу. Мне многое нужно объяснить.

К тому времени, как Цезарь приносит чемодан, я уже решила, чего хочу. Я беру книги, которые мне действительно интересны, их стоимость составляет не меньше ста пятидесяти долларов, а это деньги, которые я никогда не трачу, и кое-что из одежды. Сначала я оставляю вечерние платья в шкафу, думая, что больше никогда их не надену, и беру только удобную одежду для дома и сна, а также несколько нарядов, которые мне понравились. Но в конце концов практичность берет верх.

Я снимаю платья с вешалок, в том числе то, в котором я была на ужине с Цезарем, и упаковываю их вместе с туфлями и украшениями. Он может думать, что я беру их на память о нём или что-то в этом роде, но я беру их, потому что, если мне когда-нибудь снова понадобятся деньги, хотя теперь они мне вряд ли понадобятся, они будут стоить немало.

И кто знает? Цезарь уверен, что у него родится мальчик, но это может быть и девочка. Может быть, однажды ей захочется чего-то из этого.

Цезарь приходит через полчаса.

— Машину подадут через десять минут, — говорит он, протягивая руку за моей сумкой, и я резко вздыхаю.

Десять минут. Через десять минут, после всего этого, я буду свободна.

В это трудно поверить.

Цезарь смотрит на меня так, словно хочет ещё что-то сказать, но ничего не выходит. Я понимаю, что, скорее всего, вижу его в последний раз, и пытаюсь отвести взгляд, но не могу оторвать от него взгляда.

Я ненавижу то, что он меня привлекает. Я ненавижу то, что даже сейчас, после всего, что он сделал, какая-то часть меня реагирует на его присутствие, на то, насколько он неправдоподобно великолепен. Я ненавижу себя за то, что были моменты, короткие вспышки во время нашего совместного пребывания, когда я вспоминала ту ночь, когда я хотела его, когда я думала о том, что всё могло бы быть по-другому, если бы он…

Если бы он что? Я отвожу взгляд, моё сердце бешено колотится. Цезарь поступил так, как поступил, потому что он такой, какой есть. Он сделал мне оскорбительное предложение, а потом похитил меня. Всё равно ничего бы не изменилось. И как бы сильно он ни сожалел о своих поступках сейчас, это не отменяет того, что он сделал со мной. Это не стирает из памяти страх, беспомощность и ярость последних недель.

Стук в дверь прерывает мои размышления, и Цезарь идёт открывать. В дверях стоит Марко, за его спиной Брайс. Цезарь отдаёт мою сумку Брайсу и смотрит прямо на Марко.

— Проводи Бриджит домой, — говорит он после небольшой паузы. — Возьми внедорожник. После этого я хочу, чтобы ты остался и присмотрел за домом и гаражом, пока я не найду людей, которым можно доверить её. Ей нельзя мешать или ограничивать её каким-либо образом, если только её безопасности не угрожает непосредственная опасность. Понятно?

— Да, сэр, — чётко отвечает Марко, и у меня по спине пробегает дрожь. Это люди Цезаря, преданные ему превыше всего. Откуда мне знать, что они не притащат меня обратно, как только я попытаюсь уйти.

Словно прочитав мои мысли, Цезарь поворачивается ко мне.

— Они будут рядом, чтобы защищать тебя, а не контролировать. Ты их не заметишь, когда тебя высадят, я обещаю. Если ты захочешь уехать из Майами, они организуют безопасный трансфер. Если ты захочешь исчезнуть навсегда, они помогут тебе в этом. Их единственная задача — обеспечить безопасность тебе и ребёнку.

Я с трудом сглатываю. Цезарь не давал мне повода доверять ему, не давал повода думать, что он искренен, но в этот момент я ему верю. Интуиция подсказывает мне, что он сдался, что он решил, что это лучший вариант действий, а не то, что он делал раньше. И если я что-то и поняла о Цезаре за те дни, что я здесь, так это то, что он будет упорно придерживаться выбранного пути.

— Я готова, — тихо говорю я.

Цезарь смотрит на меня, и на мгновение я вижу, как с него сползает тщательно контролируемая маска. В его глазах мелькает сожаление и что-то похожее на потребность. Что-то, что наводит меня на мысль, что он хотел бы, чтобы всё сложилось иначе.

А потом это исчезает, сменяясь нейтральным выражением лица, которое ничего не выдаёт.

— Машина ждёт внизу, — говорит он. — Марко и Брайс позаботятся о тебе.

Я киваю, нервно облизывая губы. Я возвращаюсь домой, мне следовало бы бежать вниз по лестнице вприпрыжку. Но я чувствую страх и не совсем понимаю почему. Может быть, это потому, что жизнь, к которой я возвращаюсь домой, совсем не та, которую я оставила позади.

Я беременна. Моя мастерская закрыта уже две недели. Дженни, наверное, с ума сходит от любопытства, где я. Мне нужно многое объяснить, придумать оправдания, привести жизнь в порядок.

Но я уже делала это раньше. Поднималась с колен и двигалась дальше.

Я могу сделать это снова. Это ничто по сравнению с потерей отца. Ничто по сравнению с попытками жить дальше, когда ты делишь жизнь с кем-то ещё.

— Пойдём. — Я прохожу мимо Цезаря, мимо Марко и Брайса, когда они выходят из дверного проёма. И тут я слышу позади себя его голос, зовущий меня по имени.

— Бриджит.

Я не должна останавливаться. Я должна продолжать идти, не обращая на него внимания. Он отпускает меня, и я ему ничего не должна. Но по какой-то причине я замедляю шаг и оглядываюсь. Он смотрит на меня с той же тоской, которая, как мне показалось, мелькнула в его глазах мгновение назад.

Он с трудом сглатывает.

— Если ты когда-нибудь передумаешь… если ты когда-нибудь решишь, что хочешь попробовать… я не знаю, как скоро изменится моё семейное положение, но мы могли бы что-нибудь придумать…

— Я не передумаю. — Я перебиваю его, прежде чем он успевает закончить. Нет смысла это обсуждать. Я не могу позволить себе думать о том, что могло бы быть, если бы мы встретились при других обстоятельствах, если бы он был другим мужчиной, а я другой женщиной. И я никогда не собиралась быть его девушкой на стороне, я никогда не стала бы ею ни для кого. Всё, что могло быть между нами, закончилось.

Цезарь кивает, выражение его лица снова становится непроницаемым.

— Береги себя, Бриджит. Позаботься о нашем ребёнке.

— Я так и сделаю, — быстро говорю я, прикусывая губу, прежде чем успеваю сказать что-то ещё, а затем поворачиваюсь к нему спиной и ухожу, слыша за спиной шаги Марко и Брайса.

Поездка на лифте кажется бесконечной, тишину нарушает лишь тихий гул механизмов. Я вижу Марко и Брайса краем глаза, но они ничего не говорят, и я им за это благодарна. Не думаю, что сейчас я смогла бы поддержать светскую беседу.

Они ведут меня к элегантному чёрному внедорожнику, и Брайс бросает мою сумку на заднее сиденье. Я чувствую, как сжимается мой желудок, когда Марко открывает для меня дверь. Садясь в машину, я надеюсь, что Цезарь меня не обманет, и меня не увезут в какое-то другое место, где он будет держать меня в плену, или, что ещё хуже, куда-то, где мне будут угрожать, чтобы заставить подчиниться.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы просто сбежать. Но у меня нет денег, а дорога домой такая долгая, что у меня ноги подкашиваются от одной мысли об этом.

У меня не так много вариантов. Либо я попытаюсь убежать и пойду домой пешком, либо сяду в машину и буду надеяться, что Цезарь меня подвезёт, либо вернусь в здание.

Последний вариант отпадает. Я делаю глубокий вдох и сажусь во внедорожник.

Он просторный и прохладный, пахнет свежей кожей. Я пристёгиваюсь, и у меня сжимается сердце, когда Марко садится за руль и заводит машину, а Брайс присоединяется к нему на пассажирском сиденье. Никто не спрашивает у меня адрес, должно быть, Цезарь дал Марко все необходимые указания. Или меня обманом заставили сесть в эту машину.

Внедорожник выезжает из гаража, и я пытаюсь дышать, хотя от волнения у меня перехватывает горло. Я не успокоюсь, пока не доберусь до дома, и даже тогда, я уверена, пройдёт несколько дней, прежде чем я снова почувствую себя в безопасности. Может, и больше.

Пока мы едем, Марко и Брайс молчат. Через некоторое время Брайс включает радио на одной из топовых радиостанций, и Марко бросает на него взгляд, но не выключает его. Мы приближаемся к окраине города, когда я слышу, как Брайс вздыхает, и вижу, как он наклоняется вперёд, пристально глядя в боковое зеркало.

— Кажется, у нас компания, — говорит он, понижая голос и глядя на Марко. — Не очень хорошо выглядит.

Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы посмотреть в заднее окно, и у меня сводит желудок. За нами едут два чёрных внедорожника, они агрессивно лавируют между другими машинами, чтобы не отставать от нас, как я понимаю после секундного замешательства. Я вижу, как один из них поравнялся с нами, и замечаю внутри тёмные фигуры мужчин, их лица скрыты тонированными стёклами.

У меня в горле начинает бешено колотиться сердце. Я не очень-то верила Цезарю, когда он говорил, что кто-то может причинить мне вред. Я думала, он блефует, пытается меня напугать, заставить думать, что он мне нужен. Но теперь, видя фигуры мужчин в машине рядом с нами, слыша гудки проезжающих машин, когда другой внедорожник подъезжает ближе, я чувствую, как по телу разливается тошнотворный холод.

— Держись, — мрачно говорит Марко, и внезапно мы начинаем ускоряться, двигатель ревёт, а он жмёт на газ. Внедорожники легко догоняют нас, и я с нарастающим ужасом понимаю, что это не совпадение. Кто-то преследует нас. Кто-то хочет нас остановить.

— Кто они? — Спрашиваю я дрожащим от страха голосом.

— Не знаю, — резко отвечает Брайс, доставая пистолет из-за спины, когда Марко, резко поворачивает. Мы находимся в более бедной части города, в нескольких милях от моего дома и далеко от оживлённого центра Майами. Когда Марко сворачивает на другую улицу, машин становится всё меньше, пока не остаются только мы и две машины, которые нас преследуют. — Но это не люди Цезаря, могу тебе сказать.

Внедорожник, который ехал рядом с нами, снова подъезжает и теперь едет по встречной полосе в переулке, чтобы не отставать от нас. Внезапно он сворачивает и врезается в нашу машину с пронзительным скрежетом металла о металл. Меня отбрасывает на дверь, ремень безопасности врезается в грудь, пока Марко пытается удержать нас на дороге. Меня пронзает боль, а за ней быстро следует страх.

Ребёнок. О боже, мой ребёнок.

— Вызови подкрепление, — кричит Марко Брайсу, но прежде чем тот успевает ответить, лобовое стекло взрывается, осыпая нас осколками. На груди Брайса расплывается кровавое пятно, и он падает вперёд, выронив пистолет.

Я не могу сдержать крик, который срывается с моих губ, — высокий и испуганный. В ушах звенит, а в воздухе пахнет кровью: густой медный запах, который я чувствую на языке. Кажется, что мой мир трещит по швам, я и раньше видела, как кто-то умирает, но никогда не было ничего подобного.

Смерть моего отца была своего рода насилием: рак разъедал его тело изнутри, но это другое. Брайс обмякает на ремне безопасности, и я вижу повсюду кровь. Не могу поверить, что ещё минуту назад он был жив, а теперь мёртв.

Марко ругается, пытаясь одновременно вести машину и достать оружие. Машину резко заносит, и я слышу новые выстрелы, чувствую, как машина содрогается от пуль, пробивающих металл.

— Пригнись! — Кричит мне Марко, но уже слишком поздно. Что-то ударяет его по голове, отбрасывая в сторону, окно разбивается, и внезапно мы начинаем кружиться, а мир за окнами превращается в размытое пятно из асфальта и неба.

Машина врезается в дерево, и от удара меня отбрасывает на сиденье передо мной. Боль пронзает мои рёбра, ремень безопасности удерживает меня на месте, и я не могу дышать от удара. Я не могу думать. На мгновение всё вокруг закружилось, и я уставилась вперёд, не в силах осознать происходящее.

Когда зрение проясняется, я вижу, что машина остановилась. Из смятого капота идёт пар, а на приборной панели, сиденьях и передней части машины — кровь. Марко безвольно свесился над рулём. Брайс точно мёртв, его глаза бессмысленно смотрят в пустоту.

Я одна.

У меня кружится голова, звенит в ушах. Я не знаю, смогла бы я встать, если бы попыталась. Всё вокруг кажется странным и расплывчатым. Сквозь звон в ушах я слышу хлопанье автомобильных дверей и понимаю, что нападавшие выходят из машин. Они идут за мной. Чего бы они ни хотели, кто бы они ни были, они ещё не закончили.

Мои руки дрожат, когда я нащупываю телефон, который дал мне Цезарь, тот, в котором запрограммирован его номер. Другой рукой я хватаюсь за ремень безопасности, молясь, чтобы он не был заклинен. Я испытываю облегчение, когда он отстёгивается, и бросаюсь к двери, которая не заблокирована деревом, надеясь, что смогу выбраться и убежать, прежде чем меня поймает тот, кто там снаружи. Цезарь может отследить сигнал телефона, я в этом уверена. И я также уверена, что, как бы я к нему ни относилась, он придёт и найдёт меня.

Мне просто нужно сбежать.

Мне нужен Цезарь.

От этой мысли у меня сводит желудок, но выбора нет. Я заперта в машине с двумя мертвецами, возможно, ранена, а вооружённые нападающие приближаются ко мне. Мне нужна помощь, и Цезарь — единственный, кто, я уверена, может её оказать.

Дверь распахивается как раз в тот момент, когда я нахожу его контакт в телефоне, и я отступаю назад, а мужчина в чёрной военной форме с закрытым лицом бросается на меня и хватает за руку.

Я с силой бью его ногой, одной рукой сжимая телефон и пытаясь найти другой выход. Я не опытный боец, но отец научил меня защищаться, когда я была подростком, и я не уйду с ними из этой машины без боя.

Сзади. Если я переберусь через сиденья, то, возможно, смогу открыть задний люк и выбраться наружу. Я начинаю подтягиваться через сиденье, на котором сижу, ко второму ряду позади меня, но прежде чем успеваю это сделать, чувствую, как грубая рука хватает меня за лодыжку и тянет назад.

Я вскрикиваю, отскакиваю назад и бью его другой ногой в челюсть. Он хрипит, на мгновение ослабляя хватку, и я использую свой шанс.

Я карабкаюсь по сиденьям, лихорадочно тыча пальцем в контакт Цезаря на экране, пока перебираюсь через второй ряд. Звонит телефон, и я слышу, как он отвечает.

— Бриджит? Что…

— Они убили их, — выдыхаю я срывающимся голосом. — Марко и Брайс мертвы, и они идут за мной. Я не знаю, кто они, но они...

Как только я дотягиваюсь до заднего люка, он распахивается, и двое мужчин преграждают мне выход. Они хватают меня и вытаскивают из-под обломков. Я кричу, сжимая телефон и пытаясь сопротивляться, пока они тянут меня к одному из внедорожников.

— Бриджит! — Теперь в динамике телефона звучит отчаянный голос Цезаря. — Где ты? Бриджит, ответь мне!

— Я не знаю! — Кричу я. Я вырываюсь из их хватки, пытаясь убежать, и запрокидываю голову, пытаясь ударить головой мужчину позади меня. — За городом...

Телефон вырывают из моих рук и топчут тяжёлым ботинком. Я снова кричу, зовя на помощь, дёргаюсь и извиваюсь, пытаясь укусить руку, которая хватает меня за волосы. Один из мужчин бьёт меня, нанося резкий удар по голове, от которого перед глазами вспыхивают звёзды.

Я слышу, как Цезарь всё ещё выкрикивает моё имя, пока они тащат меня к ожидающему их автомобилю.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я, думая о ребёнке, которого я только начала воспринимать как нечто реальное. — Пожалуйста, не делайте мне больно. Я беременна.

Мужчина, который меня держит, смеётся, и от этого холодного звука у меня кровь стынет в жилах.

— Мы знаем, — говорит он с акцентом. — Именно поэтому ты поедешь с нами.

Они заталкивают меня на заднее сиденье внедорожника, и последнее, что я вижу перед тем, как захлопывается дверь, — это разбитый телефон Цезаря, лежащий на дороге, с тёмным экраном и беззвучный.

ГЛАВА 16

ЦЕЗАРЬ

Хрустальный бокал в моей руке кажется тяжелее, чем должен быть. Я сижу напротив Константина в его роскошном кабинете, на этот раз не в офисе, и почти не притрагиваюсь к янтарной жидкости внутри. Я глубже погружаюсь в мягкое кожаное кресло и оглядываю книжные полки, заставленные первыми изданиями книг, и элегантные украшения. Я знаю, что должен чувствовать себя так, будто меня впустили в святая святых, будто это проявление доверия, ведь я соглашаюсь на брак, о котором просил Константин, но всё, что я чувствую, — это зияющую пустоту в груди.

Бриджит ушла.

Я её отпустил.

Эти две фразы крутятся у меня в голове, отвлекая меня, пока дверь снова не открывается и не входит Тристан. Он подходит к барной тележке и наливает себе того же виски, который выбрал я, и это меня раздражает. У него не должно быть такого хорошего вкуса.

— Кэтрин, Изабелла, Элиза. — Константин садится напротив меня и делает глоток выдержанного рома из своего бокала. — Винсент Торино требует от меня подтверждения, что ты собираешься просить руки его дочери. Я рекомендую Изабеллу. Он поджимает губы. — Но я сомневаюсь, что ты согласишься с моей оценкой.

Его тон раздражает меня, заставляя чувствовать себя непослушным подростком, который не согласен с родителем, а не наследником, и будущим доном, по праву рождения. Я вздыхаю, заставляя себя сохранять спокойствие.

Бриджит ушла.

Я отпустил её.

Теперь не имеет значения, на ком я женюсь, кроме того, что это способствует достижению моих целей.

— Думаю, Элиза не подходит, — спокойно говорю я, когда Тристан садится напротив нас с Константином. — Я разговаривал с ней и танцевал на нескольких вечеринках и не думаю, что мы подходим друг другу. Изабелла настойчива, и, как ты сказал, у её отца есть ценные связи. Хотя Кэтрин была бы моим первым выбором.

— Она подходит, — медленно произносит Константин, делая ещё один размеренный глоток рома. Теперь, когда я согласился на его условия, он не торопится. — Но она не с этой территории. Из этих двоих тебе больше подойдёт та, чьё имя и фамилия тебе знакомы. А связи в сфере грузоперевозок, это не шутки. Я много лет работаю с семьёй Торино. Им можно доверять. Это будет хорошим дополнением к твоему возвращению в семью, чтобы ты мог заняться делами своего отца.

Я хмурюсь. В кои-то веки Тристан молчит и ничего не говорит. Интересно, злится ли он из-за того, что шанс заполучить империю моего отца ускользает от него.

— Изабелла не из тех женщин, на которых я бы женился.

— Тебе не обязательно проводить с ней так много времени, — Константин машет рукой. — Достаточно жениться на ней, зачать ребёнка и появляться на важных мероприятиях с ней под руку. Хотя, — усмехается он, — я уверен, что Валентина тоже предпочла бы, чтобы ты женился на Кэтрин. Она бы нашла её гораздо более сносной, когда жёны собрались бы вместе.

— Тогда мне нравится мнение твоей жены. — Я опрокидываю в себя виски. Как только я вернусь домой, я намерен как следует напиться. — Но ты считаешь, что Изабелла — лучший выбор?

Константин кивает, наблюдая за мной ястребиным взглядом. Тристан по-прежнему молчит. А я перебираю в голове варианты.

Я правда не могу выносить Изабеллу. По крайней мере, долго. Но Константин прав, мне не нужно проводить с ней больше времени, чем это строго необходимо, а Изабелла была воспитана как жена дона. Она подчинится любому моему требованию.

Теперь, когда Бриджит ушла, разве имеет значение, что мне не нравится женщина, на которой Константин хочет меня женить? Я не хочу жениться ни на ком другом, так почему бы не выбрать самый выгодный вариант, тот, который не сопряжён с какими-либо препятствиями или потенциальными проблемами? И кроме того… Мне действительно нравится Кэтрин. Она красивая, умная, остроумная и, я думаю, заслуживает лучшего, чем брак с мужчиной, который её не хочет и женится на ней только под давлением. Скорее всего, она всё равно окажется с каким-нибудь богатым придурком, но, по крайней мере, я не буду тем, кто свяжет её узами брака без любви и страсти.

— Хорошо, — начинаю я. — Я...

В моём кармане раздаётся звонок, достаточно громкий, чтобы оба мужчины услышали его в тишине кабинета. Константин прищуривается, и я понимаю, что лучше не доставать телефон, но всё равно это делаю. Шансы на то, что это Бриджит, ничтожно малы, но...

На экране её имя. Я отвечаю, не раздумывая, и у меня сжимается сердце от страха. Я не могу представить, почему она уже звонит мне, если только что-то не пошло совсем не по плану.

— Бриджит? Что...

— Они убили их. — Её голос срывается, она тяжело дышит. — Марко и Брайс мертвы, и они идут за мной. Я не знаю, кто они, но они…

Кровь стынет в жилах, каждая мышца в моём теле напрягается, как у хищника, готового к прыжку. Кто-то забрал мою…

Я почти назвал её своей женой, но это не так. Пока нет. Не совсем. Но она в опасности.

Я слышу её крик, и каждая клеточка моего тела реагирует, когда я вскакиваю со стула и направляюсь к двери, мой стакан с виски со стуком падает на ковёр. Я слышу, как Константин за моей спиной спрашивает, что происходит, но я не утруждаю себя ответом. Мне нужно добраться до Бриджит.

— Бриджит! — Я слышу, как отчаянно звучит мой собственный голос, когда я зову её по имени. — Где ты? Бриджит, ответь мне!

— Я не знаю! — Кричит она в трубку. — За городом...

Я слышу её голос откуда-то издалека, как будто трубку кинули. Я выкрикиваю её имя, но прежде чем успеваю сказать что-нибудь ещё, связь обрывается.

Позади меня раздаются тяжёлые шаги, и я слышу голос Константина.

— Что происходит? — Спрашивает он.

— Мне нужно идти. — Я уже иду к главному входу. Нельзя терять время. — Кто-то напал на Бриджит.

— Цезарь…

Но я уже спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и бегу к главному входу. Я пытаюсь сообразить, кто мог осмелиться напасть на неё. У моего отца было много врагов, но большинство из них не осмелились бы так открыто выступить против меня. Только не тогда, когда я под защитой Константина.

Если только они не боятся Константина.

Если только у них нет собственной защиты.

Мог ли Тристан сделать это? Этот вопрос не даёт мне покоя, пока я сажусь за руль «Феррари» и с такой силой выезжаю с круговой подъездной дороги Константина, что гравий разлетается по его безупречной лужайке. Почему? Хотел ли он избавиться от Бриджит, чтобы я не смог отказаться от своего обещания? Месть за то, что я не отказался от попыток завладеть наследием отца?

Или это кто-то другой?

Я не знаю. У меня нет времени разбираться, но вопросы роятся в моей голове, пока я мчусь к точке на карте, где был телефон Бриджит, лавируя в потоке машин, как одержимый. Потому что я такой и есть, одержимый желанием добраться до неё, убедиться, что она в безопасности, убить любого, кто посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Я отпустил её, но она всё ещё моя. Она всегда будет моей, даже если я больше никогда её не коснусь.

И никто другой тоже не коснётся.

Я резко торможу, увидев разбитую машину. «Феррари» ненадолго заносит, прежде чем остановиться. Я выхожу из машины, пока она ещё на ходу, в поисках хоть каких-то следов Бриджит.

Марко и Брайс лежат мёртвые на переднем сиденье. У меня сжимается сердце. Они оба были хорошими, преданными людьми. Они не заслужили такой смерти, и меня охватывает гнев.

Тот, кто это сделал, умрёт. Медленно.

Я вижу разбитый телефон в траве на обочине, вижу следы от шин другой машины, которая уехала в спешке. На мгновение у меня замирает сердце, потому что я не знаю, что делать дальше. Если Бриджит увезли отсюда, на её поиски потребуется время. Время, которого у неё может не быть, в зависимости от того, что похитители собираются с ней делать.

Мне не следовало её отпускать. Меня охватывает чувство вины, пока я ищу её взглядом, но затем я испытываю странное облегчение, когда вижу на асфальте несколько капель крови, ведущих в сторону от дороги.

Возможно, это кровь Бриджит. Но это также означает, что она ранена.

Я иду по следу. Он ведёт в траву вдоль обочины, примятую тяжёлыми ботинками. В земле виднеется след от пули, с другого дерева слетела кора. Кровь растекается по траве, мимо нескольких обветшалых домов, и мой пульс учащается, когда я думаю о том, удалось ли Бриджит сбежать… но они бы последовали за ней.

Я сам пускаюсь бежать, следуя за каплями крови, пока они не пересекают другую улицу и не приводят меня к заправке, которая выглядит так, будто вот-вот закроется. В таких местах чаще торгуют наркотиками, чем обслуживают клиентов.

Кровавый след ведёт за дом к боковой двери. Я, не раздумывая, распахиваю её и, поморщившись от кислого запаха, вбегаю в ванную, которая знавала и лучшие времена.

На плитке кровь. Кровь на раковине. Моё сердце бьётся так сильно, что мне больно, и я выкрикиваю её имя.

— Бриджит!

Проходит мучительно долгая секунда, и я думаю, не последовали ли они за ней сюда. Вдруг она ушла. Вдруг я опоздал.

И тут дверь дальней кабинки распахивается, и из неё, пошатываясь, выходит Бриджит с побелевшим лицом и окровавленной джинсовой тканью, прикрывающей правую икру.

— Цезарь. — Она выдыхает моё имя, и я, не раздумывая, двумя длинными шагами пересекаю разделяющее нас расстояние и заключаю её в объятия. — Цезарь, боже мой...

Я чувствую, как в моём мозгу на мгновение происходит короткое замыкание от осознания того, что она снова в моих объятиях, прижимается лицом к моей груди и всхлипывает, не в силах перевести дыхание, от ощущения того, что она хочет меня, нуждается во мне, пусть даже всего на мгновение.

— Бриджит... — Я смотрю на неё сверху вниз и убираю волосы с её лица. — Нам нужно идти. Что случилось? Что...

Прежде чем она успевает ответить, я слышу тяжёлый хруст гравия под ногами и замираю.

— Она точно там?

— Дежурный сказал, что видел, как она вошла.

— Босс хочет, чтобы она была жива. Постарайся не причинить ей слишком много боли, когда ты...

Я инстинктивно толкаю Бриджит за спину и достаю пистолет в тот момент, когда дверь в ванную распахивается и я вижу троих мужчин.

Они одеты в чёрное, вооружены пистолетами и выглядят как профессионалы. Не уличные бандиты — это солдаты.

Первый замечает меня за долю секунды до того, как я всаживаю пулю ему между глаз. Второму удаётся наполовину поднять пистолет, прежде чем я успеваю всадить две пули ему в грудь. Третий быстрее и сообразительнее, он ныряет в сторону и открывает ответный огонь, но промахивается, пуля пролетает мимо, и от стены рядом со мной разлетается плитка.

В замкнутом пространстве выстрелы звучат оглушительно, и я слышу, как Бриджит выкрикивает моё имя, отступая назад и пытаясь спрятаться. Звук её голоса, испуганного, но живого, придаёт мне сил двигаться вперёд.

Я отклоняюсь в сторону, всё ещё пытаясь прикрыть Бриджит, и пытаюсь разглядеть последнего стрелка. Он хорош, лучше, чем двое других, но он также в панике. Когда он выскакивает, чтобы сделать ещё один выстрел, я уже готов к нему.

Пуля попадает ему в горло, и он, булькая, падает.

— Нам нужно уходить. — Я не убираю пистолет, в нём осталась одна пуля, и тянусь к Бриджит, которая прячется за раковиной. — Моя машина рядом с внедорожником. Могут быть ещё. Нам нужно уходить прямо сейчас.

Даже когда я произношу эти слова, мои мысли скачут. Это не было случайностью. Это было спланировано, скоординировано. Кто-то хотел убить Бриджит и был готов убить моих людей, чтобы добраться до неё.

Кто-то заплатит за это кровью.

— Ты можешь идти? — Спрашиваю я, и она кивает.

— Меня просто задело, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. — Больно, но я могу идти. Наверное, быстрее, чем ты сможешь меня нести.

Я качаю головой и беру её на руки.

— Неизвестно, насколько всё серьёзно. Просто держись.

К этому моменту заправщик уже мог вызвать полицию. Они ни черта мне не сделают, но объяснения и взятки отнимут больше времени, чем я готов потратить на что-то, кроме того, чтобы прямо сейчас доставить Бриджит в безопасное место. Я крепко прижимаю её к груди одной рукой, а другой держу пистолет наготове, пока мы выходим из туалета и я ищу других нападавших.

Их чёрный внедорожник припаркован наискосок от заправки, но в нём больше никого нет. Я иду так быстро, как только могу, выбирая путь к «Феррари», который на этот раз не проходит по кровавому следу, на случай, если появятся другие.

— Что, блядь, произошло? — Спрашиваю я, и Бриджит тяжело вздыхает.

— Я правда не знаю, — шепчет она. — На внедорожник напали. Они... — Она с трудом сглатывает. — Они застрелили Марко и Брайса. Я собиралась сбежать, но они схватили меня. Я ударила одного из них, позвонила тебе и попыталась пробраться в заднюю часть машины, но там были ещё...

Она прерывисто вздыхает.

— Они отобрали у меня телефон. Затащили меня в машину, но мне удалось вцепиться одному из них в глаз. Он отпустил меня, и я успела дотянуться до двери, но они последовали за мной. Они пытались меня застрелить, и... — Она опускает взгляд на свою окровавленную ногу. — Они почти добрались до меня. Я побежала к заправке, и, похоже, они отступили.

— Наверное, они запросили инструкции. Они не ожидали, что ты так будешь сопротивляться. — Я испытываю облегчение от того, какая она сильная, насколько более способная, чем я мог себе представить, даже зная её. Тот факт, что она настолько их запутала, что им, скорее всего, пришлось звонить и спрашивать, что делать дальше, спас её. Это дало мне время добраться до неё.

Мы возвращаемся к «Феррари», и я помогаю Бриджит сесть на пассажирское сиденье, а сам спешу к водительскому. В кои-то веки я не беспокоюсь о том, что она сбежит, и даже не подозревал, какое это будет облегчение. Как же приятно знать, что она никуда не денется, по крайней мере пока.

Мы едем обратно в тишине, и когда я оглядываюсь, то вижу, что Бриджит закрыла глаза. На мгновение меня охватывает паника, но потом я понимаю, что её грудь всё ещё слегка вздымается и опускается… она спит.

Я борюсь с желанием протянуть руку и прикоснуться к ней, стараясь ехать как можно быстрее, но при этом безопасно, чтобы вернуться как можно скорее. Я уже отправил сообщение доктору Эркли с требованием бросить всё и немедленно приехать в пентхаус. Она и глазом не моргнёт при виде подозрительного пулевого ранения, она слишком долго работала на криминальные семьи Майами.

Пока я веду машину, мои мысли скачут, я перебираю все возможные варианты, пытаясь понять, кто за этим стоит. Я снова и снова возвращаюсь к Тристану, хотя это мог быть и кто-то другой. Я всё думаю о том, как он молчал во время встречи, и как он опоздал на несколько минут.

Это не самое рациональное подозрение, но оно имеет право на существование. Но мне кажется, что это засело у меня в голове, и с каждой минутой я злюсь всё больше и больше и всё больше убеждаюсь, что это он.

Если он пытался причинить вред Бриджит, я убью его. Нравится это Константину или нет.

Вернувшись в пентхаус, я несу Бриджит прямо в главную спальню и укладываю её на кровать, а доктор Эркли заходит следом за мной. Бриджит смотрит на неё с отвращением, но ничего не говорит, лишь прижимает руку к животу.

— Ребёнок, — шепчет она, кусая губу. — О боже, а что, если…

— Эй. — Я протягиваю руку и прижимаю ладонь к её щеке. Всё моё тело реагирует на ощущение её тёплой кожи под моей ладонью, когда я поворачиваю её лицо так, чтобы она смотрела на меня. — С вами обоими всё в порядке, всё будет хорошо. Я не допущу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Она заглядывает мне в глаза, и я вижу, что в этот момент она решает довериться мне. Это маленькая победа, но сейчас я возьму то, что могу.

— Кто мог это сделать? — Шепчет она. — Кто мог желать мне зла?

— Я пока не знаю, — признаюсь я. Мои подозрения не имеют для неё никакого смысла, пока у меня нет более конкретных доказательств. — Но я собираюсь это выяснить.

Я не выхожу из комнаты, пока доктор Эркли осматривает её. Я не могу. Я не могу ни на секунду выпустить её из виду. Я наблюдаю, как она проверяет давление у Бриджит, осматривает её, чтобы убедиться, что с ребёнком всё в порядке, промывает и обезболивает рану от огнестрельного ранения, прежде чем начать зашивать её, беспокойная и напряженная. Я вижу, что доктор хочет, чтобы я ушёл, но я остаюсь на месте, с тревогой наблюдая за происходящим.

К тому времени, как доктор Эркли перевязывает рану и заканчивает, Бриджит бледна и измучена.

— В целом с матерью и ребёнком всё в порядке, — спокойно говорит она, собирая свои вещи. — Ей нужно как можно больше отдыхать, питаться здоровой пищей и стараться сохранять спокойствие и расслабленность. Я вернусь, чтобы проверить швы, через несколько дней и оставлю вам всё необходимое для смены повязки.

Я киваю и провожаю её до двери, после чего напоминаю, чтобы она выставила мне счёт, и сразу же возвращаюсь к Бриджит. Она сидит, и я прищуриваюсь.

— И куда ты, по-твоему, направляешься?

— Мне нужно принять душ, — раздражённо говорит она. — Или, наверное, ванну, раз уж я не могу намочить это. Она указывает на повязку, закрывающую её икру.

Я начинаю подходить, чтобы помочь ей, но она отмахивается.

— Я справлюсь.

— Я знаю, что справишься. — Я смотрю на неё, и усталость прошедшего дня наваливается на меня. — Просто позволь мне помочь тебе, Бриджит. Разве я не доказал, по крайней мере, что забочусь о твоей безопасности?

Она долго смотрит на меня, закусив пухлую нижнюю губу и прищурившись. А потом, наконец, кивает.

— Хорошо. Ты можешь помочь мне дойти до ванной. Но потом ты уйдёшь.

Я помогаю ей подняться, и она опирается на меня, пока мы идём в ванную. Я достаю её туалетные принадлежности из соседней ванной, пока она наполняет ванну, и раскладываю их перед ней, а она молча наблюдает за мной. Она бросает на меня многозначительный взгляд, выключая воду, и я понимаю, что это сигнал мне уходить.

— Мне нужно отлучиться ненадолго, — говорю я через мгновение. — Мне нужно уладить кое-какие дела. Я уже вызвал дополнительную охрану за пределами пентхауса.

— На случай, если я решу сбежать? — Бриджит саркастически улыбается мне, и я поджимаю губы.

— На случай, если кто-то ещё придёт за тобой, — прямо говорю я ей, но мы оба знаем, что они здесь для того, чтобы держать её здесь и не подпускать других. — Я скоро вернусь и принесу ужин.

Она кивает, и мне больше нечего сказать.

Даже после всего, что произошло сегодня, когда я закрываю за собой дверь и знаю, что она там, раздевается, погружается в горячую воду, я чувствую, как у меня встаёт при мысли о ней обнажённой. Я очень хочу её, и надеяться, что что-то изменилось… это уже слишком.

Я понятия не имею, что теперь будет. Я должен убедиться, что она в безопасности, чего бы мне это ни стоило.

Я напряжённо веду машину к особняку Тристана. Меня останавливают у ворот, где охранники спрашивают, как меня зовут, и через мгновение пропускают. Когда я подъезжаю к особняку, который раньше принадлежал Джованни Руссо, я вижу, как Тристан спускается по лестнице.

Он выглядит раздражённым.

— Цезарь. Я не припомню, чтобы приглашал тебя к себе домой...

— Кто-то сегодня пытался убить Бриджит. — Мой голос звучит убийственно спокойно, и я вижу, как он напрягается. — Трое профессиональных стрелков, вооружённых и действующих слаженно. Они убили моих охранников и убили бы её, если бы она не проявила смекалку и не сбежала, чтобы спрятаться.

Тристан стискивает челюсти, не сводя с меня глаз.

— Мне жаль это слышать. Ты хоть представляешь, кто...

— Кончай нести чушь, О'Мэлли. — Я делаю шаг ближе, моя рука рефлекторно тянется к спрятанному оружию. — Мы оба знаем, что ты с самого первого дня сопротивлялся моему возвращению. Мы оба знаем, что ты предпочёл бы, чтобы территория Дженовезе вошла в состав твоей империи.

— Это бизнес, — спокойно говорит Тристан.

— Выглядит как личное. А когда дело касается моей семьи, я не потерплю никаких личных выпадов. — Я делаю ещё один шаг ближе. — Бриджит и мой ребёнок под запретом. Прикоснёшься к ним ещё раз, и я сожгу всю твою организацию дотла.

Тристан вздыхает.

— Ты делаешь поспешные выводы. Я знаю, ты расстроен, Дженовезе, но…

— Я не расстроен, — перебиваю я, не сводя с него глаз. — Я даю обещание. Если с Бриджит что-нибудь случится, если она хотя бы порежется бумагой, я приду за тобой. И когда я это сделаю, от тебя не останется ни косточки.

На щеке Тристана дёргается мышца, и воздух между нами потрескивает от напряжения. Он опасный человек, я это о нём знаю, но прямо сейчас мне на это наплевать. Сейчас я могу думать только о страхе в голосе Бриджит, о том, как она дрожала в моих объятиях, и о том, как я мог потерять её сегодня, не потому, что отказался от неё, а потому, что кто-то забрал её у меня.

— Я не имею никакого отношения к тому, что произошло сегодня, — наконец говорит Тристан. — Но я понимаю твоё желание сорваться. На твоём месте я, наверное, поступил бы так же.

— Ты не на моём месте, — огрызаюсь я.

— Я это понимаю. — Челюсть Тристана снова дёргается. — Так что не приходи больше на мою территорию с угрозами, Дженовезе. Я не имею к этому никакого отношения.

— Повторение этого не заставит меня поверить тебе, — рычу я в ответ. Тристан долго смотрит на меня, между нами повисает тишина, густая и опасная. Наконец, он прочищает горло.

— Я вынужден попросить тебя уйти. Или я прикажу тебя вывести. — Его тон резок и холоден. — Сейчас же.

У меня нет выбора, кроме как отступить. Я не могу убить его здесь и сейчас, без доказательств. Но если доказательства можно найти, я их найду.

Потому что в одном я уверен… это было только начало.

ГЛАВА 17

БРИДЖИТ

Я просыпаюсь в постели Цезаря.

Не с Цезарем, его нигде не видно, а в его огромной двуспальной кровати с нелепыми простынями и видом на Майами. Солнечный свет льётся сквозь окна от пола до потолка, и на мгновение я теряюсь, не понимая, почему всё такое мягкое и дорогое.

Потом всё возвращается. Заправочная станция. Мужчины с оружием. Марко и Брайс погибли, потому что пытались защитить меня.

Я инстинктивно подношу руку к животу и с облегчением понимаю, что не чувствую ни спазмов, ни боли. Доктор Эркли сказала, что всё в порядке, но после вчерашнего я не хочу рисковать.

Я медленно сажусь, пытаясь прийти в себя. Прошлая ночь как в тумане. Я пролежала в ванне слишком долго, пока вода не остыла, а пальцы не стали деревянными, после чего вытерлась и, прихрамывая, вернулась в постель. Цезарь достал мой чемодан из разбитого внедорожника, и я, пока ждала его возвращения, достала из него мягкие удобные домашние штаны и майку.

В конце концов он вернулся с «китайской едой на вынос», которая на вкус была намного дороже всего, что мне когда-либо доставляли. В кои-то веки я не стала притворяться, что не хочу есть. Я съела всё до последней крошки, а потом, минут через пятнадцать, вырубилась, совершенно обессиленная после этого дня.

Судя по солнечному свету, я проспала до середины утра. Может, и дольше. Дверь открывается, прежде чем я успеваю взглянуть на часы, и я резко поднимаю голову и вижу, как входит Цезарь с тарелкой, на которой лежат сэндвич и чипсы.

Значит, уже день.

На нём тёмные джинсы и мягкая на вид футболка-хенли цвета лесной зелени с короткими рукавами, которая открывает его мускулистые руки с татуировками, и от этого зрелища у меня невольно пересыхает во рту. Я не могу отвести от него взгляд, он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, несмотря на наше более чем запутанное прошлое.

— Ты очнулась. — Его голос звучит мягче, чем раньше, почти осторожно. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня сбил грузовик. — Я сжимаю край матраса обеими руками, пытаясь удержать равновесие. — Сколько времени?

— Чуть больше полудня. — Цезарь начинает улыбаться. — Ты долго спала.

— Мне это было нужно. — Я провожу рукой по спутанным волосам. Я спала на мокрой подушке, так что теперь они в полном беспорядке. Должно быть, я выгляжу ужасно, но Цезарь по-прежнему смотрит на меня с тем же жаром в глазах, и этот огонёк разгорается всё сильнее, когда он видит меня сидящей на его кровати. — Где ты спал?

— На диване внизу. — Он ставит тарелку на стол.

— Ты это приготовил? — Я показываю на сэндвич, и он смеётся.

— Нет. Я умею кое-что готовить, но одно из преимуществ денег в том, что в этом нет необходимости. Это из кафе дальше по улице.

Я облизываю пересохшие губы и замечаю, как его взгляд мгновенно опускается на мой рот.

— Есть какие-нибудь зацепки о том, кто пытался меня убить?

Он сжимает челюсти.

— Я работаю над этим.

— Я хочу знать, что происходит. Почему кто-то напал на меня по дороге домой и убил Марко и Брайса?

Цезарь долго смотрит на меня.

— Причин могло быть несколько, — говорит он наконец. — У моего отца было много врагов, когда он был жив. Вполне возможно, что я унаследовал это, и что они решили нанести удар, пока я слаб, пока я всё ещё утверждаюсь. Возможно, кто-то узнал о тебе и захотел исключить вероятность того, что я женюсь на тебе и у нас родится ребёнок, который станет моим наследником и не будет связан с семьями. Возможно, кто-то просто хотел втянуть меня в ситуацию, в которой меня, скорее всего, убьют, зная, что я приду за тобой. — Он делает паузу. — В моём мире полно опасностей, Бриджит.

— И всё же ты втянул меня в это. — Я пристально смотрю на него и вижу, как он напрягается, ожидая очередного спора.

— Не нарочно. — Он проводит рукой по волосам. — Я не хотел, чтобы ты забеременела, Бриджит. Я хотел оградить тебя от всего этого, если бы ты вообще у меня была. То, что произошло… всё это случилось из-за случайности. Но теперь, когда это произошло, я должен обеспечить твою безопасность.

Я опускаю взгляд на свои руки. В кои-то веки я не могу с ним спорить. Понятно, что он не лгал, когда говорил, что есть люди, которые хотят причинить мне вред. Я попыталась уйти от него, вернуться домой, чтобы сбежать от всего этого, и меня тут же выследили.

Нравится мне это или нет, но он мне нужен. По крайней мере, пока.

— И что теперь? — Я поднимаю на него глаза и вижу, как напряжённо он стиснул зубы.

— Я собираюсь выяснить, кто за этим стоит, и покончить с ними.

От того, как непринуждённо он говорит об убийстве, у меня сводит желудок.

— Это безумие. Это полное безумие, чёрт возьми.

— Я знаю. — Он подходит ближе, опускается на кровать рядом со мной и протягивает мне руку. Я удивляюсь, что не отдёргиваю её. — Прости, что я втянул тебя в это.

Мне хочется верить, что он говорит серьёзно. Я поражена тем, как сильно мне вдруг захотелось в это поверить, после всего, что произошло вчера, было бы так здорово найти безопасное место. Полагаться на кого-то, кто могущественен, силён и способен положить конец тому, что мы невольно начали той ночью.

Но я видела, на что он способен, когда чего-то хочет. Было бы глупо полностью доверять ему сейчас.

— Это не имеет значения, — говорю я наконец. — Извинения не имеют значения, и это ничего не исправит. Важно то, что я в опасности, и ребёнок тоже. Так что же нам теперь делать?

Цезарь медленно вздыхает.

— Нам нужно пожениться.

Я моргаю, глядя на него.

— Прости, что?

— Бриджит, пожалуйста, просто выслушай меня. — Он поворачивается ко мне лицом и хватает меня за руки, не так сильно, чтобы я отпрянула, но достаточно крепко, чтобы я почувствовала, как сильно он хочет, чтобы я его выслушала. — Я знаю, что ты не хочешь выходить за меня замуж. Я знаю, что ты пиналась, кричала и ясно дала понять свою позицию по этому вопросу. Но Константин ждёт, что я выберу себе невесту прямо сейчас. Я должен был согласиться ещё вчера. Я был на чёртовом совещании, когда ты мне позвонила.

По какой-то иррациональной причине мысль о том, что он был на совещании, посвящённом заключению брака с другой женщиной, через час после того, как я ушла, вызывает у меня лёгкую тошноту. Я осознаю, что ревную, и изо всех сил стараюсь подавить эти эмоции. Этому нет места, и в этом нет никакого гребаного смысла.

Лучшее, что могло бы со мной случиться, это если бы Цезарь женился на ком-нибудь другом. По крайней мере, до сих пор я медленно осознаю это.

— Брак со мной означает, что ты носишь моё имя. Официально. Любой, кто нападает на тебя или на нашего ребёнка, подвергается гораздо большему риску. Это может полностью остановить любые дальнейшие нападения. Это официально делает нашего ребёнка моим наследником. Это сделает и тебя, и ребёнка гораздо менее уязвимыми, а это значит, что другие начальники, такие как Константин, будут обязаны помочь защитить и вас.

— Я думала, что этот пентхаус надёжно защищён. — Я пристально смотрю на него. — Ты не можешь обеспечить достаточную охрану, чтобы я была в безопасности здесь?

— Может быть. Может, и нет. Это зависит от того, кто за этим стоит. У них может быть целая армия. Столько же людей, сколько у меня, или даже больше. И если мы не поженимся как можно скорее, мне придётся жениться на ком-то другом, Бриджит. Скоро. Я не смогу оставаться здесь с тобой. Защищать тебя станет сложнее. У нашего ребёнка не будет статуса. Это делает тебя более уязвимой, потому что они могут знать, что ты мне небезразлична, но они также будут знать, что в глазах всех, кроме меня, ты и наш ребёнок — расходный материал.

Расходный материал. Это слово бьёт меня наотмашь. Я знаю, что он говорит, что не считает меня расходным материалом, но слышать это вслух всё равно больно. В животе у меня всё сжимается от страха, и я с трудом сглатываю.

Я встаю и подхожу к окну. Боль в ноге заставляет меня стиснуть зубы, когда я опираюсь на неё. Отсюда город выглядит обманчиво спокойным, все его стеклянные и стальные здания блестят в лучах послеполуденного солнца.

— Дай угадаю — я бы жила здесь, в твоём роскошном пентхаусе, носила бы дорогую одежду и ходила на благотворительные вечера. Я была бы идеальной женой мафиози, преданной, послушной и благодарной за эту привилегию. — Я оглядываюсь на Цезаря. — Звучит правдоподобно?

— Ты никогда не будешь послушной, — сухо говорит он. — Думаю, мы оба это знаем.

Несмотря ни на что, я почти улыбаюсь.

— Что ж, по крайней мере, ты это понял.

Он тоже встаёт и прислоняется к стене у окна.

— Так чего ты хочешь?

— Я хочу вернуть свою жизнь. — Слова звучат резче, чем я хотела. — Я хочу вернуться домой, в свою мастерскую, и заниматься машинами, а не беспокоиться о том, что кто-то всадит мне пулю в голову из-за того, что я переспала не с тем парнем.

Я вижу, как он вздрагивает от этих последних слов. Это задело его за живое. Я хочу почувствовать удовлетворение от того, что нанесла удар, но этого не происходит. Сейчас мне просто... грустно. Как будто мы сделали столько неверных шагов, что я даже не знаю, как вернуться к тому, с чего всё началось той ночью.

— Ты не можешь вернуться, — тихо говорит Цезарь. — Не после прошлой ночи. Я уверен, что они знают, где ты живёшь, где работаешь. Они знали, куда направлялись Марко и Брайс. Они попытаются снова.

Осознание этого бьёт меня под дых. Моя мастерская, мой дом, жизнь, на построение которой я потратила годы… всё это исчезло, по крайней мере на время. Потому что я совершила одну глупую ошибку и доверилась не тому человеку.

Вот только… он меня спас. Когда я позвонила ему, напуганная и одинокая, он пришёл. Он убил трёх человек, чтобы защитить меня, и готов сделать всё возможное, чтобы я была в безопасности.

Он — мой лучший шанс выжить. Нравится мне это или нет, а мне не нравится, у меня больше шансов выбраться из этой ситуации живой вместе с ребёнком с ним, чем без него.

— Что на самом деле изменит брак? — Наконец спрашиваю я.

— Всё. — Он отталкивается от стены и подходит ближе, но не вплотную. — Сейчас ты — беременная девушка Цезаря Дженовезе. Это делает тебя мишенью, но в то же время расходным материалом. Но как моя жена, как женщина, которая родит следующее поколение семьи Дженовезе, ты становишься практически неприкосновенной. Убийство жены дона — это акт войны. Тот, кто всё равно придёт за тобой, либо очень силён, либо безумен. Скорее всего, они остановятся, и мы выследим их. Если нет, у меня будет поддержка. Сильных людей всё равно можно уничтожить, а безумец рано или поздно совершит ошибку. В любом случае ты будешь в большей безопасности.

Я обдумываю его слова, стараясь не обращать внимания на то, как учащается мой пульс, когда он подходит ближе.

— А потом? Когда всё уладится и нам с ребёнком больше не будет угрожать опасность?

Он на мгновение замолкает, и его лицо становится настороженным.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что всё это ненастоящее, Цезарь. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Что бы ни было между нами, всё началось с секса на одну ночь, а закончилось тем, что ты похитил меня и держал в плену. Это не лучшая основа для прочного брака.

Он пристально смотрит на меня.

— Так не должно быть. С этого момента мы можем всё изменить. Всё может быть по-другому…

— Нет, не может. — Я качаю головой. — Ты предложил мне стать твоей любовницей, а потом сделал своей пленницей. Что бы ни случилось сейчас, ничего не изменится. Мир, в котором ты живёшь, не изменится, и я не буду его частью. Я не хочу так жить и не хочу, чтобы мой ребёнок рос в таких условиях. Так что если мы сделаем это, если мы поженимся, то только на время. Как только ты обезопасишь территорию своего отца и угроза исчезнет, мы разведёмся. Я вернусь к своей жизни, а ты к своей.

По выражению его глаз я вижу, что он собирается спорить.

— А как же наш ребёнок?

— Мы можем что-нибудь придумать. Что-нибудь вроде опеки. Я откажусь от любых прав на наследство, так что ты сможешь жениться снова и завести наследника. Я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в крови и насилии, Цезарь. И я не хочу в этом жить.

— Даже если я смогу позаботиться о тебе? Защитить тебя? Дать тебе всё, о чём ты только можешь мечтать?

Это снова старый, надоевший спор, и у меня нет на него сил.

— Выбирай, Цезарь. Я говорю «да», и это временно, пока я снова не буду в безопасности. Или я скажу «нет», уйду и разберусь с этим сама.

Я знаю, что в последнем случае мне придётся покинуть Майами. От одной мысли об этом мне хочется расплакаться. Но я знаю, что не могу оставаться здесь без его защиты. Выйти за него замуж и временно принять его защиту, пока это безопасно, значит, что я смогу сохранить свою жизнь и вернуться к ней, когда всё закончится. Продолжить с того места, на котором я остановилась, растить своего ребёнка там же, где росла я, со всеми воспоминаниями, которыми я могу поделиться.

Я бы согласилась временно выйти замуж за самого дьявола, лишь бы не пришлось навсегда расставаться со всем, что осталось от моего отца.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, как на его лице отражается внутренний конфликт. Часть его хочет поспорить, попытаться убедить меня, что это может быть нечто большее, чем деловая сделка. Но другая часть, та, что видела, какой упрямой я могу быть, знает, что если он будет настаивать, то я только ещё больше заупрямлюсь.

Цезарь тяжело вздыхает.

— Хорошо, — говорит он наконец, и я слышу, каких усилий ему стоило согласиться. — Временный брак. Но мы сделаем это сегодня. Не будем ждать, не будем откладывать.

— Отлично. — Я сжимаю губы. — Но у меня есть условия.

Цезарь закатывает глаза, и на мгновение я снова вижу того дерзкого мужчину, который соблазнил меня той ночью.

— Конечно, есть.

— Я не собираюсь сидеть взаперти в комнате. Я буду жить здесь, как нормальный человек.

— Договорились, — непринуждённо произносит он, и уголок его рта подёргивается. — Что-нибудь ещё?

— Я позвоню Дженни и дам ей знать, что я в безопасности.

Выражение его лица меняется, и я сердито смотрю на него.

— Это не обсуждается, Цезарь. Она моя лучшая подруга. Единственный человек, который у меня есть, который заботится обо мне. Она, наверное, очень волнуется и впадает в отчаяние.

— Я забочусь о тебе, — он замолкает, увидев выражение моего лица. — Ладно. Но ты не можешь сказать ей, где находится пентхаус или какие-либо важные детали.

Я колеблюсь, но вижу в этом логику.

— Ладно. При условии, что я смогу ей позвонить.

— Что-нибудь ещё?

— Я сама выберу себе врача. Не наёмную мафиозную прислугу. Мне нужен акушер-гинеколог, которому я смогу доверять.

— Хорошо, — неохотно соглашается Цезарь. — Но на все приёмы ты будешь ходить с охраной.

— Ладно. — Мы смотрим друг на друга через небольшое пространство между нами. — Это всё, — наконец говорю я, и Цезарь кивает.

— У меня свои условия, — наконец произносит он. — Ты перестанешь пытаться сбежать. Ты будешь слушать меня, когда я говорю тебе, что опасно, и следовать моим советам. Ты не выйдешь из пентхауса, не посоветовавшись со мной. Ты будешь верить, что я пытаюсь защитить тебя и нашего ребёнка и что я знаю, что нужно сделать, чтобы ты была в безопасности.

После всего, что произошло, это кажется слишком сложным. Я медленно вздыхаю.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Вот только я тебе не доверяю, Цезарь. Я не думаю, что это когда-нибудь изменится. Но я понимаю, что ничего не знаю об этом мире. Я не выйду из пентхауса, не поговорив с тобой, и не буду спорить, если ты скажешь, что мне нужно сделать что-то для своей безопасности.

Его губы дёргаются.

— Это было не так уж сложно, не так ли?

Я смотрю на него, думая обо всём, что привело нас к этому моменту. Три недели назад я была одинокой женщиной, у которой не было никаких проблем, кроме как содержать мастерскую моего отца. Теперь я собираюсь выйти замуж за криминального авторитета, чтобы защитить себя и своего будущего ребёнка.

— Да, — неохотно соглашаюсь я. — Думаю, это было не сложно.

* * *

Свадьба происходит так быстро, что у меня голова идёт кругом.

Не прошло и часа с начала нашего разговора, как я уже была готова выйти за него замуж, по крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно. Я выбираю платье, в котором ходила на ужин с Цезарем, потому что оно кажется мне самым красивым, говорю я себе, и не из каких-то сентиментальных побуждений. У меня нет других украшений, кроме тех, что он купил мне в тот вечер, поэтому я надеваю их вместе с туфлями без каблука. У меня болит нога, и я принимаю ещё обезболивающее, чтобы выдержать церемонию принесения клятв.

Мы снова оказываемся в той же церкви, куда Цезарь притащил меня в тот день, когда пытался заставить меня произнести клятвы перед отцом Мартинесом, только на этот раз мы заходим через главный вход и идём по проходу вместе. В церкви пахнет старым ковром и ладаном, и этот запах странным образом успокаивает. Если бы обстоятельства были другими, я бы почти наслаждалась этим.

Я никогда не была из тех девушек, которые мечтают о пышной свадьбе или хотят чего-то вычурного и экстравагантного. Если бы это было по-настоящему, меня бы это устроило — простая свадьба, только для нас двоих, в платье, которое мне нравится, а потом мы бы вместе пошли домой. От этой мысли у меня щемит в груди, я почти мечтаю, чтобы это было по-настоящему, хотя бы на мгновение.

Сама церемония короткая. Отец Мартинес зачитывает обеты, а два новых охранника, чьих имён я не знаю, на этот раз наблюдают за нами, чтобы выступить свидетелями при получении лицензии. Цезарь достаёт из ниоткуда кольца, два тонких золотых ободка, которых я никак не ожидала, и мы обмениваемся ими, повторяя слова, которые отец Мартинес просит нас повторять как попугаи. Когда отец Мартинес спрашивает, беру ли я Цезаря в мужья, я колеблюсь ровно столько, сколько нужно, чтобы Цезарь бросил на меня проницательный взгляд.

— Да, — говорю я наконец, и слова странно слетают с моих губ.

Голос Цезаря звучит уверенно, когда он произносит свои клятвы, он спокоен и собран. Когда мы доходим до момента с поцелуем невесты, он медленно наклоняется, давая мне время отстраниться, если я захочу.

Я должна. Я должна сказать ему, что мы выполнили то, что должны были. Но я не могу пошевелиться. А он не останавливается.

Его губы тёплые и мягкие, и на мгновение я забываю, что всё это лишь притворство. На мгновение я возвращаюсь в ту ночь в своём гараже, к запаху масла, тёплого бетона и влажной ночи Майами, и по моей коже пробегает дрожь удовольствия, когда я снова чувствую губы Цезаря на своих.

Затем он отстраняется, и реальность снова обрушивается на меня.

Я словно в тумане подписываю документы. Я смотрю на золотое кольцо на своём пальце и царапаю своё имя, в глубине души надеясь, что оно исчезнет. Оно идеально подходит по размеру, и это почему-то тревожит меня больше, чем если бы оно было слишком большим или слишком маленьким. Как будто это должно было случиться.

Цезарь берёт меня за руку, и я понимаю, что нам пора уходить.

— Мы можем сходить поужинать, если хочешь, — говорит он, когда мы медленно выходим из-за моей ноги. — Сделаем что-нибудь, чтобы… отпраздновать.

— Это было не по-настоящему. — Я смотрю вперёд, стараясь говорить ровным голосом, пока мы выходим из церкви. — Что тут праздновать?

Я чувствую, как он вздрагивает рядом со мной.

— Хорошо, — наконец говорит он, и я клянусь, что слышу в его голосе нотку разочарования. — Я уверен, что ты всё равно устала. Пойдём домой.

Пентхаус не мой дом, но в одном он прав: я устала, слишком устала, чтобы спорить о семантике. Я ещё не до конца пришла в себя после вчерашнего и хочу отдохнуть. Я больше ничего не говорю, пока мы идём к «Феррари». Цезарь открывает передо мной дверь, а потом обходит машину, садится за руль и заводит двигатель. Я смотрю в окно, пока мы едем обратно, и думаю, должна ли я чувствовать что-то другое.

Теперь я мужнина жена. Временная или нет, но брак был законным. Теперь я Бриджит Дженовезе.

— Я не буду менять своё имя, — внезапно говорю я вслух, и Цезарь смотрит на меня.

— Поскольку это… временно, — он произносит это слово так, будто ему не нравится, как это звучит, — я и не ожидал, что ты это сделаешь.

— Даже если бы это было не временно, я бы не стала его менять. — Я вызывающе смотрю на него, словно ожидая, что он будет возражать. — Или я бы поставила дефис.

Вместо этого он пожимает плечами, как будто для него это не имеет никакого значения.

— Пока в твоём имени есть хоть что-то от Дженовезе, мне всё равно. — Он выезжает на шоссе, и я удивлённо смотрю на него.

— Тебе правда всё равно?

— А почему должно быть иначе? — Он снова пожимает плечами, глядя на меня.

— Большинство мужчин хотят полностью владеть своими жёнами. Просто чтобы их имя было рядом с её именем, и ничего больше.

Цезарь усмехается, но в его усмешке нет веселья, как будто то, о чём он думает, на самом деле не кажется ему таким уж смешным.

— Мне не нужно, чтобы ты носила моё имя, чтобы знать, что ты моя, красавица.

В его голосе звучит тихая, спокойная уверенность, которая заставляет меня замолчать. Я быстро отвожу взгляд и снова смотрю в окно, чувствуя, как странно сжимается мой желудок. Я говорю себе, что мне не нравится то, что он сказал, но всё равно чувствую себя странно.

Цезарь заезжает на парковку и открывает мне дверь. Я следую за ним в лифт, и, когда он вставляет ключ-карту в слот для пентхауса, у меня начинает сосать под ложечкой, а от мысли о возвращении меня бросает в дрожь.

— Какой кофе ты пьёшь? — Я выпаливаю это, не подумав, и в ту же секунду понимаю, насколько глупо это звучит. Цезарь медленно поворачивается ко мне, и по его растерянному лицу я понимаю, что он думает о том же.

— Что? — Наконец спрашивает он, и я чувствую, как горят мои щёки.

— Теперь мы женаты, — бормочу я, смутившись. — Даже если это временно, странно быть замужем за человеком, о котором я почти ничего не знаю. Я не знаю, какой кофе ты любишь, или какой у тебя любимый цвет, или кем ты хотел стать, когда вырастешь. Был ли ты когда-нибудь влюблён или...

— Чёрный. — Перебивает меня Цезарь, и я мгновение смотрю на него, прежде чем понимаю, о чём он говорит. — Я пью чёрный кофе.

Я с трудом сглатываю, не зная, что сказать. Такое чувство, что он открывается мне, хотя это что-то невероятно простое.

— А твой любимый цвет? — Шепчу я и вижу, как дёргаются уголки его губ.

— Синий, — просто отвечает он. — В детстве я хотел стать автогонщиком, пока отец не сказал мне, что это неподходящая мечта для наследника Дженовезе. И нет… — Он медленно вздыхает, и его взгляд задерживается на моём лице на мгновение дольше обычного. — Я никогда не был влюблён.

Кажется, будто воздух вокруг нас замирает.

— Я не люблю кофе, — шепчу я. — Мой любимый цвет — зелёный.

Цезарь сглатывает и делает шаг ко мне. Между нами всё ещё больше расстояния, чем длина руки, но я чувствую, как сгущается воздух.

— А когда ты росла? — Бормочет он. — Кем ты хотела стать?

Я с трудом сглатываю.

— Именно тем, кем стала. — Я чувствую, как горят мои глаза. — Я хотела стать механиком. Как мой отец.

Ещё один шаг вперёд. Он мог бы сейчас протянуть руку и дотронуться до меня, и мне следовало бы отодвинуться от него. Но я не могу. Я не могу пошевелиться. Моя кожа словно горит, и я хочу, чтобы он был ближе, хотя мне хочется оттолкнуть его.

— И последний вопрос? — Цезарь бормочет, делая ещё один шаг, и я чувствую, как близко он теперь стоит.

— Нет, — шепчу я. — Никогда.

Его взгляд устремляется на меня, тёмный и непроницаемый.

— Хорошо, — шепчет он, и в этот момент раздаётся сигнал лифта.

Двери открываются, прерывая наше молчание, Цезарь выходит в коридор, и я замечаю, что там стало больше охранников, чем раньше. При виде них я испытываю облегчение. Цезарь не может всегда быть рядом, я этого не хочу, и после того, что произошло, мне спокойнее от мысли, что за местом, где я живу, наблюдают вооружённые люди.

От этого мне становится не по себе. До нападения я бы возмутилась при мысли о том, что кто-то следит за мной. Мне не нравилось, что Цезарь оставил Марко и Брайса присматривать за мной дома.

При мысли о них у меня сжимается сердце, и я опускаю голову, следуя за Цезарем в пентхаус. От мысли о том, что с ними случилось из-за меня, у меня сводит желудок.

Цезарь смотрит на меня, когда мы заходим внутрь, и кладёт ключи в блюдце на столике у двери. Я понимаю, что это жест доверия, он даёт мне понять, что не думает, будто я попытаюсь сбежать.

— Хочешь экскурсию? — Спрашивает он через мгновение, и я киваю.

Следующие полчаса Цезарь водит меня по моему временному дому. Он показывает мне, где что находится на кухне, обещает заказать любой чай, который мне понравится, а не только тот, что у него есть в наличии, а затем показывает мне дверь, ведущую из гостиной на круговую террасу.

— В дальнем конце есть лестница, которая ведёт на крышу, — говорит он мне. — Там есть бассейн и гидромассажная ванна, если хочешь ими воспользоваться.

Он показывает мне свой кабинет, который меня не интересует, и большую комнату для развлечений с киноэкраном размером с театральный, а также домашний тренажёрный зал. Две спальни находятся наверху, его и гостевая, которая, как я полагаю, по-прежнему будет моей.

К тому времени, как мы спускаемся вниз, кто-то уже стучит в дверь с едой на вынос для раннего ужина. Думаю, Цезарь замечает, как я устала, когда мы заканчиваем есть. Он смотрит на меня, нахмурив брови.

— Может, тебе стоит подняться и немного отдохнуть. Моя комната…

— Я буду спать в гостевой комнате, — перебиваю я. — Это будет моя комната, пока всё не закончится.

Цезарь открывает рот, словно собираясь возразить, но потом снова закрывает его. Я вижу, как в его глазах мелькают эмоции: желание и разочарование смешиваются воедино.

— Мы можем спать в одной комнате…

— Нет, мы не можем, — твёрдо говорю я. — Этот брак — показуха, верно? Чтобы защитить меня. И ничего больше. Ничего, — подчёркиваю я и вижу, как у него перехватывает дыхание, как тогда, в лифте.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Пока.

От того, как он это произносит, у меня учащается пульс.

— Цезарь...

— Я знаю, о чём мы договорились, — тихо произносит он. — Но это не значит, что ты мне не нужна.

Я вижу, что это правда, написанная на его лице: напряжённая челюсть, расправленные плечи, горящий взгляд. Он думает о том, какой могла бы быть наша брачная ночь, могла бы быть, если бы я просто сдалась, и он этого хочет.

— Можешь хотеть меня сколько угодно, — быстро говорю я, отводя взгляд. — Это ничего не меняет.

— Бриджит...

— Я пойду наверх. Спокойной ночи, Цезарь. — Я встаю, прежде чем он успевает что-то сказать, и быстро направляюсь к лестнице, чтобы подняться наверх.

Я измотана, но на улице ещё светло, поэтому я иду и принимаю ванну. Я погружаюсь в горячую воду, закрываю глаза и стараюсь не думать о Цезаре внизу, о том, что мы могли бы делать сегодня вечером, если бы я просто сдалась, о том, какой была та ночь, которая, кажется, была целую вечность назад.

Я чувствую, как моё тело напрягается от воспоминаний, а по коже, несмотря ни на что, пробегает дрожь. Мы с Цезарем были любовниками на одну ночь, потом стали врагами, а теперь — временными союзниками, и мои чувства к нему после всего этого настолько запутанны, что я не могу во всём этом разобраться. Но я точно знаю, что у нас нет будущего. Такого, которое имело бы для меня смысл, такого, которое подходило бы мне. Но что касается всего остального…

Моя рука скользит по воде и касается промежности. Я краснею, чувствуя, что становлюсь влажной по причинам, не имеющим ничего общего с водой, я скользкая и жажду чего-то, чего не могу себе позволить. Я провожу кончиком пальца по набухшему клитору, втягивая воздух сквозь зубы от удовольствия, которое разливается по моей коже, и стараюсь не думать о Цезаре, когда начинаю поглаживать пальцем это чувствительное место.

Но не думать невозможно. Он живёт в том же доме, что и я, только этажом ниже, и было бы так легко попросить его провести со мной ещё одну ночь, как в нашу первую совместную ночь. Мои мысли наполняются воспоминаниями о той ночи: о том, как он ощущался у меня во рту, о вкусе его спермы, о том, как его язык скользил между моих бёдер, о том, как он наполнял меня так, как не наполнял ни один другой мужчина. Это было идеально… он был идеален. И теперь я никогда больше этого не испытаю.

Потому что у меня такое чувство, что, если я позволю ему остаться ещё на одну ночь, всё может легко выйти из-под контроля.

Моё тело напрягается, удовольствие нарастает, когда я провожу пальцем по клитору, вспоминая, как приятно было ощущать его губы. Никто другой никогда не делал этого так хорошо, не заставлял меня так кричать его имя. Я выгибаюсь навстречу своей руке, моё дыхание учащается, я приближаюсь к оргазму и откидываю голову на край ванны. Я хочу кончить, снова почувствовать себя хорошо, и я знаю, что, если бы Цезарь сейчас вошёл в эту комнату, я бы не смогла удержаться и попросила бы его прикоснуться ко мне.

Но, к счастью, его здесь нет. Его вообще нет рядом с этой комнатой. Всё, что у меня есть, это воспоминания о том, каково было быть с ним, и я позволяю себе погрузиться в них, с головой окунуться в удовольствие, которое накрывает меня, когда я достигаю оргазма, и с моих губ срывается долгий, тихий стон.

После этого я долго лежу в ванне, позволяя горячей воде расслабить мышцы. Я жду, пока стемнеет, затем вытираюсь и иду в свою комнату, останавливаясь у окна, чтобы посмотреть на огни Майами за ним.

Я теперь жена Цезаря Дженовезе.

Но это не навсегда.

ГЛАВА 18

ЦЕЗАРЬ

Звук захлопнувшейся двери Бриджит эхом разносится по пентхаусу, как выстрел. Я сижу неподвижно уже несколько минут, размышляя о том, что только что сказала мне моя жена. Моя жена. Это не должно значить гораздо больше, чем на самом деле, и всё же для меня это по-прежнему значит всё.

Это ещё не конец. По крайней мере, это что-то значит. Пока она моя, и, может быть, мне ещё удастся убедить её остаться. Единственный способ, которым я мог добиться этого, это согласиться отпустить её, если она всё ещё этого хочет. Но сначала я должен разобраться с угрозой. Должен укрепить свои позиции в Майами. Затем, когда Бриджит будет в безопасности, мы обсудим возможность расторжения нашего брака.

Пока что она моя жена. И пока что ничто не может этого изменить.

Жена. Это слово должно казаться странным, чуждым, но вместо этого оно вызывает у меня чувство удовлетворения, которое застаёт меня врасплох.

Теперь она моя. По закону, официально моя. Кольцо на её пальце доказывает это, а свидетельство о браке, которое мы привезли с собой, делает это реальностью. Но закрытая дверь наверху, лучшее доказательство того, что бумажка не означает, что она принадлежит мне по-настоящему.

Я убираюсь, чувствуя, как меня охватывает разочарование, иду на кухню, чтобы налить себе выпить, и уединяюсь в своём кабинете. Я пытаюсь поработать, а когда это не получается, иду в спортзал и выплёскиваю своё раздражение на беговой дорожке и с отягощениями. К тому времени, как я заканчиваю, на улице уже темно, а у меня всё ещё стоит от одной мысли о том, что Бриджит наверху.

Я не могу перестать представлять её в том проклятом платье, которое на ней было. Мне кажется, она специально выбрала то, которое я купил ей для ужина, чтобы позлить меня. Чтобы напомнить мне о той ночи, которая прошла совсем не так, как я надеялся, возможно, это способ напомнить мне, что и эти отношения не сложатся так, как я надеялся.

Мне кажется, я схожу с ума от желания. Я хотел овладеть ею прямо у алтаря, уложить её на него, крикнуть всем, чтобы убирались, и заявить на неё свои права прямо там. От этой мысли мой член твердеет и с досадой натягивается на баскетбольные шорты. Я беру свой спортивный костюм, который бросил на вешалку перед тренировкой, и поднимаюсь в свою комнату, чтобы принять душ.

Я замедляю шаг, проходя мимо двери Бриджит, и меня охватывает желание зайти. Мой член дёргается, и я стискиваю зубы, заставляя себя идти дальше, и не думать о ней в этой комнате, о кровати, на которую я мог бы её бросить, обо всём, что я хочу с ней сделать.

Это, чёрт возьми, невозможно. Это моя чёртова брачная ночь, я возбуждён как никогда в жизни, а моя жена для меня под запретом, с таким же успехом она могла бы быть в другой стране. Я бросаю костюм на кровать, как только вхожу в комнату, и, захлопнув за собой дверь, одной рукой стягиваю с себя шорты, а другой рубашку, тут же обхватив рукой свой ноющий член.

Мне нужно, чёрт возьми, кончить. Мне понадобится это не один раз сегодня ночью. Бриджит по ту сторону стены, и мне кажется, что я хочу быть внутри неё больше, чем дышать.

Моя рука грубо скользит вверх и вниз по члену, большой палец задевает пирсинг на кончике, и моё дыхание почти сразу становится прерывистым. Я уже на грани от одной мысли о том, что мог бы делать с ней прямо сейчас представляя, как задираю её шёлковое платье, наклоняю её над кроватью и широко раздвигаю ей ноги. Я представляю, как трусь своим пирсингованным членом о её клитор, пока он не становится нежным и набухшим, а она не начинает истекать влагой, дразня её до тех пор, пока она не начинает умолять меня войти в неё, наполнить её…

Оргазм наступает почти без предупреждения, мои яйца сжимаются, я чувствую, как мой член набухает в кулаке и изливается на руку. Я накрываю головку члена ладонью и со стоном кончаю, быстро и сильно, каждая мышца моего тела напрягается, когда меня накрывает оргазм. Это похоже на столь необходимую разрядку, но этого недостаточно. Даже после того, как последняя капля спермы попадает на мою ладонь и я, пошатываясь, иду в душ, чтобы привести себя в порядок, я всё ещё возбуждён, моё тело жаждет большего, чем просто ощущение собственной руки, поглаживающей мой член.

Я задерживаюсь в душе, прекрасно осознавая тот факт, что мой член не опустится, мои мысли всё ещё заняты Бриджит. Я наливаю себе ещё выпить и пытаюсь почитать, после того как заберусь в постель, но не могу думать ни о чем, кроме неё, пока снова не становлюсь твёрдым, как скала, и мне не приходится доводить себя до второй кульминации, просто чтобы иметь шанс заснуть.

Она хочет меня. Я знаю, что она хочет. Я вижу это по тому, как у неё перехватывает дыхание, когда я подхожу слишком близко, по тому, как расширяются её зрачки, когда я смотрю на неё слишком долго. Но она возвела вокруг себя стены, которые я не уверен, как разрушить, по крайней мере, не став таким мужчиной, каким она меня уже считает.

Таким мужчиной, который берет то, что хочет, не спрашивая.

Я бы никогда так не поступил с ней, да и ни с кем другим. Но, боже, мысль о том, что она в соседней комнате, кажется мне особой разновидностью пытки.

Она моя, но я не могу быть с ней. Эта дихотомия причиняет боль.

Я привожу себя в порядок, натягиваю пижамные штаны и беру телефон с тумбочки. Уже три пропущенных звонка от Константина, который хочет обсудить встречу, с которой я ушёл. Я подумываю перезвонить ему, но вместо этого отправляю сообщение:

Встретимся завтра. Сообщи, в какое время тебе будет удобно. Тогда я сообщу тебе подробности.

Завтра я сообщу Константину, что выбрал себе жену, и это точно не одна из пустоголовых светских львиц, которых мне подсовывает Константин. Это не Изабелла, не Кэтрин и не кто-то ещё.

Бриджит — моя жена. И она будет моей женой до тех пор, пока не заставит меня отпустить её.

Я падаю обратно на кровать и нажимаю на кнопку, чтобы закрыть жалюзи и погрузить комнату в кромешную тьму, скрыв от меня ночной горизонт Майами. Мне нужно хорошенько выспаться. И хотя поначалу я сомневаюсь, что мне это удастся, вскоре я уже вижу во сне Бриджит, её лицо, голос и идеальное чёртово тело, которые наполняют мои сны всю ночь.

* * *

Я просыпаюсь утром с твёрдым, как камень, членом после снов о Бриджит, беспокойный из-за того, что плохо спал. Я ещё не до конца проснулся, когда обхватил рукой свой член и быстро довёл себя до оргазма, пока в голове проносились все грязные мысли из моих снов. Только после этого я смог встать с кровати и привести себя в более-менее приличный вид, натянув чёрные спортивные штаны и футболку, чтобы спуститься вниз и посмотреть, что там с завтраком. Я беру телефон с тумбочки, с ужасом представляя, какое сообщение получу от Константина.

13:00. Не опаздывай.

Вот и всё. Оно короткое и по существу, и это радует, учитывая, что я ожидал, что он разозлиться из-за того, что я ушёл с совещания, ещё до того, как я вернусь и увижу его лично. Но времени ещё много, и я совсем не жду этой встречи.

Я спускаюсь вниз, борясь с желанием постучать в дверь Бриджит. К моему удивлению, она уже сидит за барной стойкой в спортивных шортах и свободной футболке и потягивает ароматный чай. Я чувствую его запах, но он не вызывает у меня никаких эмоций. Я слишком занят тем, что пытаюсь не пялиться на её загорелые ноги, которые почти полностью видны в крошечных шортах, и от этого кровь приливает к моему возбуждённому члену.

— Доброе утро. — Бриджит смотрит на меня с опаской, словно ожидая, что я прикажу ей вернуться в комнату. — Я заказала завтрак. — Она указывает на коробку из местной пекарни, которая стоит на стойке, и на мою кредитную карту рядом с ней. — Ты оставил карту на стойке, и я решила... — Она пожимает плечами.

— Именно для этого я её там и оставил, на случай, если ты встанешь первой. — Я рад, что она без колебаний воспользовалась ею.

Бриджит прищуривается.

— Ты не сердишься?

— Конечно, нет. — Я подхожу к коробке, открываю её и достаю «медвежий коготь», моё любимое печенье из этой пекарни, хотя Бриджит вряд ли могла об этом знать. — С чего бы мне сердиться?

— Потому что я потратила твои деньги, не спросив? — Она по-прежнему смотрит на меня прищурившись, словно ждёт, что я скажу что-то ещё, и я усмехаюсь.

— Бриджит, поверь мне, коробка пирожных за 10 долларов — это пустяки. Кроме того, мы теперь женаты. Этой картой ты можешь распоряжаться как угодно. На ней нет ограничений. — Я пододвигаю её к ней. — Держи её при себе на случай, если тебе что-нибудь понадобится. Заказывай всё, что хочешь, с доставкой. Мне всё равно.

Уголок её рта приподнимается.

— Тогда я обязательно закажу несколько горячих танцоров-мужчин, чтобы они развлекали меня, пока тебя не будет.

Я чуть не давлюсь кусочком пирожного.

— Только не это, — быстро поправляю я себя, кладя пирожное обратно в коробку. Не успев себя остановить, я сокращаю расстояние между нами, опираюсь локтем о стойку и провожу покрытым глазурью пальцем по её нижней губе. — Единственный мужчина, который может развлечь тебя, красавица, это я. А если ты этого не хочешь, тебе придётся довольствоваться своим воображением.

Она замирает, и в её глазах мелькает что-то такое, что заставляет меня задуматься, не сделала ли она именно это. Мысль о том, что Бриджит в моей гостевой комнате трогает себя, доводя до оргазма, мгновенно возбуждает меня, и на мгновение я не могу оторвать палец от её губ.

Всё, что я могу сделать, это провести им по всей длине, оставляя за собой глазурь.

Она смотрит мне прямо в глаза и высовывает язык, касаясь кончика моего пальца, прежде чем я успеваю его убрать. От этого лёгкого прикосновения мой член напрягается, и я не успеваю сдержать стон, чувствуя, как он пульсирует и по стволу стекает предэякулят.

Я так чертовски сильно её хочу, что мне больно.

— Бриджит. — Её имя звучит хрипло и сдавленно, и она замирает, облизывая губы, прежде чем снова их прикусить.

— Не трогай меня, — шепчет она, соскальзывая со стула и оставляя чай нетронутым. В её глазах читается страх, как будто она чувствует то же, что и я, и вот-вот поддастся этому чувству.

— Почему нет? — Бросаю я вызов, прежде чем успеваю остановиться. Это неправильные слова, и я это знаю, но мне кажется, что в голове у меня между ушами не осталось ни капли крови. Мой член твёрд как никогда, несмотря на три оргазма за последние двенадцать часов, и всё, чего я хочу, это трахать её на всех поверхностях в этом доме, пока я не сотрусь в кровь, находясь внутри неё.

— Потому что я сказала «нет»! — Рявкает она, разворачивается на каблуках и направляется к лестнице. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не протянуть к ней руку, но я отпускаю её и смотрю, как она спешит вверх по лестнице, а у меня кружится голова и пульсирует член.

Она хлопает дверью, и я понимаю, что сегодня мы ещё долго не увидимся.

Я заканчиваю завтракать, наливаю себе чашку чёрного кофе и поднимаюсь наверх, чтобы одеться. К часу дня я уже подъезжаю к дому Константина и, как и предполагал, не вижу Бриджит с тех пор, как она в гневе выбежала из кухни.

Стараясь не думать о ней, я направляюсь в кабинет Константина. Я нахожу его там вместе с Тристаном. При виде ирландца у меня сжимается челюсть. Я вхожу и сажусь без приглашения, не обращая на него внимания и глядя прямо на Константина.

— Цезарь. — Он спокойно смотрит на меня, но я вижу раздражение в его глазах. — Ты собираешься объясниться? И дать мне чёткий ответ, с какой женщиной мы объявим о твоей помолвке?

— Тебе не нужно объявлять о помолвке. — Я совершенно спокойно смотрю на него. — Если хочешь, можешь объявить о свадьбе. Я женился на Бриджит Льюис. Теперь она Бриджит Дженовезе. — Я кладу папку с документами на его стол и толкаю в его сторону. — Здесь всё. Юридически обоснованно. Есть подтверждение от моего врача, что она беременна, и вынашивает моего наследника.

Константин сжимает челюсти, берёт папку и просматривает её. Тристан, стоящий рядом со мной, не двигается и молчит. Через несколько минут Константин закрывает папку и смотрит на меня.

— Ты, блядь, сошёл с ума.

— Нет, я выбрал себе жену. Я ни на секунду не сомневаюсь в своём решении. Я же говорил тебе, что выбрал её. Она наконец согласилась. После того, как мне пришлось спасти её от людей, которых послали взять её в плен и которые убили двух моих лучших людей. — Я сжимаю челюсти. — И я собираюсь выяснить, кто за это в ответе.

— Это ошибка, — голос Константина звучит ровно и холодно. — Это может повлечь за собой далеко идущие последствия, Цезарь. Ты уже несколько недель ухаживаешь за двумя женщинами. Винсент Торино уверен, что ты собираешься жениться на его дочери. С отцом Кэтрин будет меньше проблем, но Винсент может отдалиться от нас. Мы можем потерять выгодные сделки по доставке, столкнуться с препятствиями в поставках и торговле. Взятки могут оказаться менее эффективными. Он может создать для нас кучу проблем, если сильно обидится.

— Так найди способ сделать так, чтобы он воспринял это спокойно. — Я пристально смотрю на Константина. — Ты глава семьи. Это твоя работа — следить за тем, чтобы подобные вещи не вызывали ненужного ажиотажа…

— А работа других боссов — следить за тем, чтобы мне не приходилось разгребать подобные беспорядки! — Константин хлопает ладонью по папке. — Мне нужно было от тебя кое-что, Цезарь! Ты вернулся сюда после того, как тебя лишили наследства, и потребовал, чтобы тебе позволили забрать отцовское имущество. Чтобы избежать конфликта, я согласился, но с одним условием… ты должен жениться на женщине, которая облегчит этот переход и поможет тебе завоевать расположение других боссов. Я просил тебя проявить себя, а ты сделал прямо противоположное, чёрт возьми! — Он стискивает зубы, глядя на меня. — Ты послушался своего члена, а не мозгов, и это дорого нам обойдётся, Цезарь.

— Я выбрал свою жену, а не твою политику, — поправляю я. — И ребёнка, которого она носит.

— Внебрачного ребёнка от кого-то из низшего сословия! — Константин снова хлопает ладонью по папке. — Так дела не делаются, Цезарь. Ты женишься не из любви или похоти, ты женишься ради власти, ради союзов, ради блага организации.

Я кривлю губы.

— Ты хочешь сказать, что не любишь свою жену?

— Любовь пришла позже, — холодно бросает Константин. — Я выполнял свой долг, даже не зная, что полюблю её.

— Я не такой, как ты.

— Нет, не такой, — вмешивается Тристан, его зелёные глаза холодны. — Ты безрассудный глупец, который собирается разрушить то, над чем мы работали, потому что не можешь держать руки при себе.

В моей груди зарождается что-то тёмное и опасное.

— Осторожнее, О'Мэлли. Ты говоришь о моей жене.

— Твоя жена — это обуза, — продолжает он, очевидно, не уловив предупреждения в моём тоне. — У неё на спине теперь нарисована мишень, а следовательно, и у всех нас, потому что теперь мы обязаны признать её женой наследника Дженовезе. Кубинцы, маленькие семьи, которые хотят видеть, как мы терпим неудачу… все они увидят в ней слабость, которой можно воспользоваться. А если Слаков вернулся и создаёт проблемы...

— Тогда они узнают, что это не так, когда я всажу им пули в головы.

— Ты не можешь защищать её каждую секунду каждого дня, — говорит Константин. А когда они заберут её, когда они используют её против тебя, что тогда? Сколько наших людей погибнет из-за того, что ты не мог думать головой, а не членом?

— Хватит. — Я отталкиваюсь от двери и делаю шаг к ним. — Я пришёл сюда не для того, чтобы ты читал мне нотации, как ребёнку. Я пришёл сюда, чтобы сообщить тебе, что я женился на Бриджит Льюис, и теперь она находится под полной защитой семьи Дженовезе. Любой, кто выступит против неё, выступит против меня.

— А если мы не признаем этот брак? — Холодно спрашивает Тристан. — Если мы решим, что из-за твоего личного выбора ты не годишься на роль лидера?

Вопрос повисает в воздухе между нами, как угроза. На мгновение единственным звуком остаётся шелест ветра за окном и тиканье старинных часов на стене.

— Тогда ты можешь попытаться остановить меня, — говорю я наконец. — Но ты должен знать, что я уже не тот человек, который уехал из Майами двадцать лет назад. Я узнал и сделал больше, чем ты думаешь. Я, чёрт возьми, не собираюсь терять то, за чем пришёл сюда. И уж точно не проиграю мужчинам, которые думают, что могут мной управлять.

Константин тяжело вздыхает.

— Брак законен и имеет силу. Но Тристан прав. Мне нужно подумать, не доказывает ли это прямо противоположное тому, что ты намеревался сделать. Из-за этого ты выглядишь как непредсказуемая карта, Цезарь. Как тот, кому я не могу позволить получить власть.

— Твои действия имеют последствия, — резко отвечает Тристан. — Ты узнаешь…

— Как ты уже пытался поступить? — Рычу я, и Константин бросает на Тристана многозначительный взгляд.

— О чём, чёрт возьми, он говорит, О'Мэлли?

— Он думает, что я послал людей за его грёбаной женой. — Тристан качает головой. — Он совсем охренел…

— Ублюдочный лжец. — Я сверлю его взглядом, напряжённо сидя на стуле, и Константин хлопает ладонью по столу.

— Хватит, — рычит он. — Тристан, мы обсудим, что это значит для нас. Цезарь, ты свободен. Я поговорю с тобой позже, когда у меня будет время принять решение...

Я прерываю его. Это опасно, но с меня хватит того, что со мной разговаривают свысока, что со мной обращаются как с ребёнком, хотя я взрослый мужчина, мужчина, который сражался, проливал кровь, убивал и делал то, на что они явно не верят, что я способен.

Я отодвигаю стул и встаю.

— Я хочу внести ясность. Я претендую на территорию своего отца, его бизнес и его наследие. Я — новый Дон Дженовезе в Майами. Я принимаю решения, касающиеся моей семьи, моей территории и моей жизни. И я выбрал Бриджит. Так и будет. И не вам это решать.

Константин тоже встаёт, его ледяные глаза сверкают от гнева, но я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета. Я почти ожидаю, что он прикажет своим людям схватить меня и затащить обратно, но он отпускает меня, вероятно, потому, что ещё не решил, что именно он собирается с этим делать.

Мне, блядь, всё равно. В глубине души я понимаю, что дать Константину Абрамову повод объявить войну Дженовезе — это самое опасное, что я могу сделать, но я устал от того, что мной манипулируют. Я устал от политики. Я вернулся не для того, чтобы сидеть на собраниях и играть в их игры. Я вернулся, чтобы доказать, что могу взять то, что оставил после себя мой отец, независимо от того, думал он так или нет.

Его имя — моё. Его богатство — моё. Его империя — моя.

И теперь Бриджит тоже моя… по крайней мере, на данный момент.

На полпути домой я замечаю, что с тех пор, как я вышел от Константина, за мной следит всё та же пара фар. Когда я делаю ненужный поворот, они следуют за мной. Когда я ускоряюсь, они подстраиваются под мой темп.

Кто-то следит за мной.

Снова.

Я сжимаю челюсти, вспоминая нападение на Бриджит и то, что те вооружённые люди на заправке явно были профессионалами. О том, что Тристан опоздал на встречу, и о его реакции, когда я пришёл к нему домой.

Я стискиваю зубы, делая ещё один поворот, затем ещё один, ведя хвост по извилистым улочкам центра Майами. Они хороши: держатся на достаточном расстоянии, чтобы кто-то другой мог их не заметить, перестраиваются, чтобы я подумал, что они не следят за мной. Но я лучше.

Я резко поворачиваю направо, в гараж, и с визгом шин взлетаю по спиральной рампе. Машина проносится мимо, и я направляюсь дальше по гаражу, доставая пистолет с пассажирского сиденья на случай, если они развернутся и последуют за мной. Но когда я добираюсь до конца, их уже нет, и, спускаясь обратно, я не вижу ни одной машины, похожей на ту, что преследовала меня.

Должно быть, они пока сдались.

Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь в пентхаус кружным путём на случай, если они снова попытаются выйти на мой след. К тому времени, как я возвращаюсь домой, уже почти четыре часа, и я без сил.

В пентхаусе тихо, все лампы притушены, кроме мягкого света, льющегося из кухни. Я замечаю, что раздвижная дверь на балкон открыта, и в комнату проникает приятный тёплый ветерок октябрьского дня в Майами. Из любопытства я выхожу на улицу и поднимаюсь по лестнице на крышу, где сразу же замечаю её.

Она в гидромассажной ванне.

При виде неё я замираю на месте. Она прислонилась к дальнему краю балкона спиной ко мне. Её медово-русые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, а обнажённые плечи блестят от воды в лучах солнца. Гидромассажная ванна установлена в углу балкона, откуда открывается вид на городские огни.

Я должен представиться, дать ей понять, что я здесь. Вместо этого я застываю, любуясь ею.

Должно быть, она чувствует моё присутствие, потому что оборачивается, и я вижу её чёрное бикини, которое едва прикрывает тело. Топ простой, всего два треугольника ткани, скреплённых тонкими завязками, но он идеально подчёркивает её грудь. Капли воды стекают по её коже, а щёки раскраснелись от жары.

У меня мгновенно встаёт, член напрягается так быстро, что у меня кружится голова. Я не могу пошевелиться. Если я это сделаю, то окажусь с ней в одном джакузи, и более того, окажусь внутри неё.

Я не знаю, сколько ещё смогу это терпеть.

— Цезарь. — Её голос слегка прерывается, то ли от удивления, то ли от чего-то ещё. — Я не слышала, как ты подошёл.

— Прости. — Я прочищаю горло, пытаясь совладать со своим голосом. — Я не хотел мешать.

— Ты не мешаешь. Это твой дом. — Она откидывается на край ванны, но не сводит с меня глаз. — Куда ты ходил?

Я с трудом сглатываю, пытаясь заставить себя смотреть ей в глаза, а не на грудь.

— У меня была встреча с Константином. — На её лице появляется растерянное выражение, и я быстро объясняю: — Он здесь главный представитель русской фракции.

— А. — Она запрокидывает голову, и я вижу, как по её шее стекает капелька чего-то — воды или пота. У меня пересыхает во рту от желания слизнуть её с её кожи.

— Как ему эта новость?

— Не понравилась, — честно отвечаю я. — Он хотел, чтобы я женился на той, кого он выберет.

— Жену, о которой ты говорил, когда просил меня стать твоей любовницей. — Её голос становится резче, и я вздыхаю.

— Нам не нужно постоянно об этом вспоминать.

— О, думаю, нужно. — Она придвигается к краю ванны, ближе ко мне, и опирается на неё. — Это напоминает мне о том, что ты из тех мужчин, которые изменяют своим жёнам.

У меня перехватывает дыхание.

— Я бы никогда тебе не изменил.

— О? — Одна из её бровей приподнимается. — Почему нет?

Блядь. Мне кажется, что я не могу дышать, глядя на неё, не говоря уже о том, чтобы красноречиво говорить.

— Потому что ты единственная, кого я хотел с самого начала.

Судя по выражению её лица, этот ответ её не устроил. Она опускается ниже в воду, и мой член пульсирует, а каждая клеточка моего тела жаждет присоединиться к ней.

— Я спущусь через минутку, — говорит Бриджит таким тоном, который говорит мне, что я здесь больше не нужен и что на самом деле я здесь никогда не был нужен. — Что будем делать с ужином?

Она говорит это так легко, так непринуждённо, что на мгновение я могу представить, что всё это по-настоящему. Я могу представить, что это не временно, что она никогда не ставила условий нашему браку и что через некоторое время я приглашу эту великолепную женщину на ужин, а потом отвезу её домой и съем свой десерт.

— Я не уверен, — выдавливаю я из себя. — Я что-нибудь придумаю. Наверное, закажем еду на дом.

Бриджит фыркает.

— У тебя и у меня очень разные представления о том, что такое еда на дом. — Она склоняет голову набок. — Ты умеешь готовить?

Я киваю.

— Я просто предпочитаю этого не делать.

— Хм, — ухмыляется она. — Должно быть, приятно не делать этого.

— Так и есть.

Мы смотрим друг на друга через разделяющее нас пространство в течение нескольких долгих минут, прежде чем Бриджит переплывает на другую сторону джакузи и снова поворачивается ко мне спиной. Это даёт мне возможность ещё немного полюбоваться ею, но я не могу стоять и пялиться вечно.

На самом деле, когда дело касается Бриджит, ничто не вечно.

Даже наши клятвы.

ГЛАВА 19

БРИДЖИТ

На следующее утро я просыпаюсь от запаха кофе и чего-то, что может быть блинчиками.

На мгновение я теряюсь, забываю, где нахожусь, как и каждое утро, когда просыпаюсь здесь. Я моргаю, чтобы окончательно проснуться, и на секунду меня охватывает паника от того, что я снова заперта в этом пентхаусе.

Затем я вижу золотое кольцо на своём пальце, отражающее утренний свет, и всё возвращается на круги своя.

Я согласилась выйти замуж за Цезаря Дженовезе. Я его жена, по крайней мере пока. И я больше не пленница.

Просто гостья.

Часы на прикроватной тумбочке показывают, что сейчас чуть больше восьми. Я медленно сажусь, потираю лицо руками, всё ещё не до конца привыкнув к тому, насколько здесь всё роскошно. Простыни невероятно мягкие, одеяло лёгкое, как пёрышко, и шелковистое на ощупь, а за подушки можно умереть. Я собираюсь украсть как минимум две из них, когда наконец уеду отсюда.

Потому что я уеду. В конце концов.

В моей памяти всплывает выражение лица Цезаря, когда он вчера подошёл ко мне в джакузи. Никто никогда не смотрел на меня так, как он, словно он изголодался по мне, словно он отдал бы всё, чтобы хотя бы раз повторить ту ночь, которую мы провели вместе.

Меня опьяняет то, как он на меня смотрит. От этого я теряю самообладание. Это заставляет меня задуматься, насколько плохо может быть, если я уступлю ему ещё раз.

Это чрезвычайно опасно, особенно учитывая, что сейчас все карты у него. Он — единственный, кто меня защищает.

Это должно быть деловое сотрудничество и ничего больше. Практическое соглашение, а не страстное.

Запах еды становится всё сильнее, поэтому я натягиваю халат поверх пижамы и босиком направляюсь на кухню. То, что я обнаруживаю, останавливает меня на полпути.

Цезарь стоит у плиты в темно-серых спортивных штанах и чёрной футболке, его тёмные волосы всё ещё слегка растрёпаны после сна. На одной конфорке стоит сковорода с чем-то, что определенно можно назвать блинами, а на другой шипит бекон. Кофеварка булькает, а на кухонном островке стоит ваза со свежими белыми розами, которой точно не было здесь вчера.

— Доброе утро, — говорит он, не оборачиваясь, словно чувствует, что я стою рядом. — Я не знал, что ты любишь на завтрак, поэтому приготовил всего понемногу.

Я смотрю на кухонный стол, на то, что он приготовил. Здесь есть блинчики, бекон, яичница-болтунья, свежие фрукты, нарезанные идеальными кусочками, апельсиновый сок и чашка горячего чая, который пахнет как «Эрл Грей». Именно такие завтраки можно найти в пятизвёздочных отелях.

— Ты всё это приготовил? — Я пристально смотрю на него. — Ты сказал, что не любишь готовить.

— Обычно я этого не делаю. Но для тебя я сделал исключение. — Он переворачивает блинчик, тянется за чашкой с чёрным кофе, и когда его взгляд скользит по мне с привычным жаром, я чувствую, как по коже пробегают мурашки.

Это просто чертовски несправедливо. Мне и так тяжело сопротивляться ему, напоминать себе, что до того, как я согласилась на всё это, он меня похитил. Этот Цезарь Дженовезе — человек, которому я не могу доверять и которого не должна подпускать к себе, не говоря уже о том, чтобы снова лечь с ним в постель. Перед таким красавцем практически невозможно устоять.

И вот он готовит мне завтрак, и это похоже на коварную атаку на мою силу воли.

— Почему? — Выпаливаю я, не сводя глаз с еды.

— Потому что я так захотел. — Он поворачивается и начинает раскладывать еду на тарелке, якобы для меня. — Садись.

Я сажусь, потому что не знаю, что ещё делать. Я была застигнута врасплох. Я не могу смотреть на него, поэтому смотрю на розы и осторожно касаюсь одного из лепестков.

— Они прекрасны.

— Флорист заверил меня, что они самые лучшие. — Он пододвигает ко мне тарелку и протягивает кружку с чаем. — Я заказал «Эрл Грей». Если тебе не нравится, я закажу что-нибудь другое.

— Всё идеально. Без кофеина? — Спрашиваю я, думая о ребёнке, и он кивает.

Чёрт возьми. Он всё предусмотрел.

Мы завтракаем в почти комфортной тишине, если не обращать внимания на напряжение, которое, кажется, преследует нас повсюду. Цезарь то и дело поглядывает на меня, словно пытается оценить мою реакцию на его домашние старания, и я ловлю себя на мысли, что мне интересно, чего он на самом деле добивается.

Еда восхитительная, это бесспорно. Я съедаю всё до последнего кусочка, и Цезарь улыбается мне, явно гордясь собой.

— Кажется, съедобно, — говорит он, доедая бекон.

— Не зазнавайся. — Я слезаю с барного стула и несу тарелку к раковине. — Я была голодна.

Он тихо присвистывает.

— Тебе трудно угодить.

— Я не просила меня ублажать, так что да. — Я оборачиваюсь и смотрю на него. — Какие у тебя планы на день?

— Работа. — Он делает ещё один глоток кофе. — Я ненадолго задержусь в офисе. После у меня несколько встреч. Я вернусь домой к ужину.

— Ты не обязан. — Я смотрю на него, и он спокойно встречает мой взгляд.

— Мне неинтересно проводить время с кем-то, кроме тебя, — тихо говорит он. — Я могу не успевать вернуться домой к ужину, но это будет связано с работой. А не с кем-то другим.

— Я не просила тебя хранить мне верность, — возражаю я, хотя мысль о том, что он может быть с другой женщиной, вызывает у меня приступ ревности, которого я не должна испытывать. — Этот брак ненастоящий.

— Я дал тебе клятвы. — Цезарь стискивает зубы. — Я намерен хранить их до тех пор, пока они имеют силу.

Я не знаю, что на это ответить. В его лице и голосе есть что-то такое, что заставляет меня замолчать, и всё, что я хотела сказать в ответ, застревает у меня в горле.

— Что ты собираешься объяснять по поводу того, почему ты женился на никому неизвестной женщине из бедного пригорода, а не на одной из этих драгоценных дочек мафиози? — Спрашиваю я наконец, сделав ещё несколько глотков чая и обретя дар речи. Цезарь прищуривается.

— Я собираюсь сказать им, что женился на женщине, на которой хотел жениться, и любой, у кого с этим проблемы, может поговорить со мной напрямую.

В его тоне есть что-то такое, что заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее.

— Ты ведь не собираешься отступать, не так ли?

— Нет. — Его тёмные глаза серьёзны. — Я же тебе говорил. Я защищаю то, что принадлежит мне.

Я чувствую, как у меня в горле невольно сжимается комок.

— Я не…

— Да, ты моя. — Он ставит чашку с кофе на стол и не сводит с меня глаз. — Хочешь ты в этом признаться или нет.

А потом он встаёт и выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Когда Цезарь уходит, я складываю посуду в раковину, чтобы её забрала уборщица. Хоть раз в жизни мне не придётся убираться, и я собираюсь насладиться этим. А ещё я хочу получше изучить пентхаус. Здесь красиво, хотя, на мой вкус, слишком идеально. Кухня, комната для развлечений и ещё одна комната, которая, похоже, используется как библиотека, просто мечта. Когда Цезарь уходит, я переодеваюсь в спортивную одежду и иду в тренажёрный зал, следуя тщательно продуманному плану тренировок, который подходит для моего положения.

Я читаю в гостиной, когда около пяти возвращается Цезарь, и по его выражению лица я понимаю, что встреча прошла не очень хорошо.

— Всё так плохо? — Спрашиваю я, закрывая книгу.

— Примерно так я и ожидал. — Он ослабляет галстук и садится напротив меня. — Три разгневанных отца требуют объяснить, почему их дочери недостаточно хороши для Дженовезе, а Константин ясно даёт понять, что мой брак — это политическая ошибка.

— Прости. — И я действительно прошу прощения, хотя часть меня хочет указать ему на то, что он сам навлёк на себя эту ситуацию.

— Ты не виновата. — Он проводит рукой по волосам. — Как прошёл твой день?

— Я потренировалась, прогулялась, почитала. — Я заставляю себя не говорить о том, как сильно я хочу быть на работе, и скучаю по грязи под своими ногтями, и запаху горячего металла. — Всё хорошо.

Цезарь прочищает горло.

— Есть ещё кое-что. — Он выглядит почти взволнованным, что странно для человека, который обычно излучает уверенность. — Я кое-что тебе принёс.

Он лезет в карман и достаёт бархатную коробочку. Я смотрю на неё, и мой желудок сжимается, когда я замечаю размер и форму, и гадаю, что же там будет внутри. У меня такое чувство, что я знаю.

— Цезарь, это...

Он открывает её, и на меня смотрит кольцо. Прежде чем я осознаю, что это для меня, я сначала думаю о том, какое оно красивое. Это солитер маркиз на тонкой золотом ободке, самый большой бриллиант, который я когда-либо видела, и я с трудом сглатываю, глядя на Цезаря.

— В этом нет необходимости, — выдавливаю я.

— У тебя должен быть полный свадебный комплект. Если ты не хочешь носить его после... — его голос на секунду срывается, но он продолжает: — ты можешь сохранить его для нашего ребёнка. Если родится мальчик, он сможет однажды подарить его своей невесте. Если родится девочка, возможно, она захочет сохранить это как семейную реликвию. Но это твоё, и делай с этим, что хочешь.

Он держит коробочку на ладони, и я благодарна ему за то, что он, по крайней мере, не пытается сам надеть его мне на палец в какой-то пародии на настоящую помолвку. Я осторожно достаю кольцо из коробочки и надеваю его на палец рядом с золотым обручальным кольцом, и бриллиант ослепительно сверкает на свету.

Оно великолепное... и я бы никогда не надела его в другой ситуации. Я слишком много работаю руками для чего-то подобного. Но сейчас, когда мне больше некуда пойти и нечего делать... должна признать, оно мне идёт. Оно простое и красивое и идеально мне подходит, отчего у меня в животе возникает странное чувство.

Мне оно нравится больше, чем следовало бы.

— Оно идеально тебе подходит, — шепчет Цезарь, протягивая руку, чтобы коснуться моей и повернуть её к свету. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не отдёрнуть руку. В ту же секунду, как его пальцы касаются моей руки, по моей спине пробегает дрожь, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

Он по-прежнему оказывает на меня влияние, как бы сильно я этого ни хотела.

— Я купил его, потому что хотел, чтобы оно было у тебя, — медленно произносит Цезарь, наконец отпуская мою руку. — Но ещё и потому, что завтра вечером состоится гала-ужин. И мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к нему.

— Прости, что?

— Благотворительный гала-ужин, — объясняет он деловым тоном, который, как я уже поняла, означает, что он не отступит от своего решения. — Важно, чтобы мы появились там вместе, особенно сейчас. Константину и другим боссам нужно показать, что я не отступлю от своего выбора жены.

От того, как он это говорит, у меня сжимается сердце.

— То есть я должна быть твоей женой-трофеем на весь вечер?

— Ты должна быть моей женой, — поправляет он, тщательно подбирая слова. — Во всех смыслах, пока мы женаты. Таково было наше соглашение.

Я хочу поспорить с ним, но он прав. Я согласилась на этот брак, пусть и под давлением. Пусть я и дала понять, что это временно.

— Они будут там? — Спрашиваю я, поджимая губы. — Те женщины, из которых ты должен был выбрать?

Цезарь слегка сжимает челюсти.

— Скорее всего, хотя бы две из них. Изабелла Торино и Элиза Ромеро.

Эти имена ударили меня под дых. Конечно, у них элегантные, изысканные имена. Конечно, они, вероятно, обладают всеми качествами, которых нет у меня: они воспитаны, у них есть связи, они рождены для такой жизни.

Какое мне до этого дело? Никакого. И я напоминаю себе об этом. Я не хотела иметь с этим ничего общего. Если они думают, что они лучше меня, это не имеет значения. Я не хотела здесь находиться и не хочу здесь оставаться.

— Отлично, — бормочу я, снова глядя на кольцо. Теперь оно кажется тяжелее, как будто на моём пальце камень.

— Бриджит. — Его голос звучит мягче, и когда я поднимаю глаза, в его взгляде появляется что-то почти нежное. — Ты моя жена. Это многое значит.

— Нет, не значит. — Я с трудом сглатываю. — Это не по-настоящему. Это ничего не меняет. — Я поднимаю руку, и в бриллианте вспыхивают разноцветные огоньки.

На мгновение на его лице мелькает что-то, может быть, боль или разочарование. Но это проходит так быстро, что могло и показаться.

— Тебе нужно что-то надеть, — говорит он вместо ответа. — Завтра я пришлю несколько вариантов.

И на этом разговор заканчивается. Он встаёт, поправляя пиджак, а я остаюсь сидеть с бриллиантовым кольцом на пальце и с нарастающим ощущением, что меня вот-вот бросят на произвол судьбы, независимо от того, хочет этого Цезарь или нет.

На следующее утро коридор выглядит так, будто здесь взорвался элитный бутик. На переносной вешалке висит по меньшей мере дюжина платьев, и каждое выглядит дороже предыдущего.

Шкатулки с драгоценностями лежат в отдельной сумке, а в другой сумке — коробки с обувью на мой выбор. Всё это ждёт, когда я отнесу это в свою комнату и разберусь, что надену сегодня вечером.

Я в растерянности смотрю на всё это. У меня никогда в жизни не было ничего настолько дорогого, а теперь я должна выбрать, что надеть, чтобы пообщаться с криминальной элитой Майами. Я не упускаю из виду иронию ситуации.

Я останавливаюсь на тёмно-изумрудном платье, которое выглядит элегантно, но не слишком броско. Оно облегает мои изгибы в нужных местах, а цвет подчёркивает красоту моих глаз. Вырез достаточно скромный, чтобы я не чувствовала себя полностью обнажённой: глубокий вырез в форме сердца с рукавами, спускающимися с плеч. Я дополняю образ простыми серьгами с бриллиантами и браслетом в тон, стараясь не думать о том, сколько они, вероятно, стоят. Я игнорирую все туфли на каблуках, которые прислал мне личный стилист Цезаря, и выбираю балетки, которые он купил мне раньше. Я не собираюсь выставлять себя дурой, надевая туфли на каблуках, что бы там ни думали другие женщины.

Макияж и причёска остаются простыми — мягкие локоны и светлые тона шампанского, которые идут моей коже. Когда я смотрю на себя в зеркало, я едва узнаю женщину, которая смотрит на меня в ответ. Она выглядит утончённой, ухоженной, так, будто принадлежит миру Цезаря. От этой мысли у меня сжимается сердце.

Я не хочу быть здесь своей. Это не мой мир, и никогда им не будет. Я не хочу, чтобы это был мир нашего ребёнка.

Цезарь ждёт меня в гостиной, когда я спускаюсь, и от того, как темнеют его глаза при виде меня, у меня внизу живота разливается тепло. На нём идеально сшитый чёрный костюм, подчёркивающий его широкие плечи и мускулистую фигуру, и мне приходится напоминать себе, что нужно дышать.

Мне приходится напоминать себе, что он мне не нужен. Что это не по-настоящему, и что я больше никогда не позволю ему прикоснуться ко мне.

— Ты прекрасно выглядишь, — бормочет он хриплым голосом, снова скользя по мне взглядом. — Отличный выбор.

Он подходит ближе, его рука касается моего плеча, и он смотрит на меня тем самым напряжённым взглядом.

— Я выбрал тебя не потому, что ты хорошо трахаешься, — шепчет он. — И никто не усомнится в моём выборе, когда увидит тебя.

От его слов у меня мурашки по коже. Я чувствую запах его одеколона — дымный, древесный аромат, от которого меня снова бросает в жар. Мне хочется прижаться к нему и одновременно сделать шаг назад, но я заставляю себя стоять на месте и не отступать.

Мне предстоит провести с ним всю ночь. Я не могу сейчас дрогнуть.

— Готова? — Спрашивает он, предлагая мне руку.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и позволяю ему проводить меня до лифта. По дороге в гараж мы молчим, между нами искрит напряжение. Я знаю, что он тоже это чувствует, судя по тому, как он держится на некотором расстоянии от меня. Я не смею взглянуть на него, пространство слишком тесное, слишком замкнутое, чтобы я снова увидела этот жар в его глазах.

Он ведёт меня к «Феррари», и я отгоняю от себя все грязные мысли, которые он вызывает, и заставляю себя не смотреть ниже его бёдер, чтобы не узнать, говорил ли он правду, когда сказал, что его возбуждает один только вид машины, когда он вспоминает, что мы на ней делали.

Дорога сливается в размытое пятно городских огней. Я стараюсь сосредоточиться на пейзаже за окном, а не на том, как его руки лежат на руле или как напрягаются мышцы его бёдер, когда он переключает передачи. Мы подъезжаем к огромному особняку из белого камня с просторной зелёной лужайкой, ухоженной так, что во Флориде это стоило бы целое состояние. Женщины в дизайнерских платьях выходят из таких же дорогих машин, опираясь на руки мужчин в дорогих костюмах, а парковщики снуют вокруг, забирая ключи. Мне кажется, что я попала в кино.

— Помни, — шепчет Цезарь, когда мы подходим ко входу, и его рука тепло ложится мне на поясницу, — твоё место здесь. Ты моя жена.

Я хочу сказать ему, что моё место не здесь и никогда им не будет, но времени нет. Мы заходим в просторное фойе, вокруг нас собирается толпа, Цезарь провожает меня через прихожую и по коридору, пока мы не доходим до большого бального зала. Из двустворчатых дверей доносится струнная музыка, и я с благоговением смотрю по сторонам, когда мы входим внутрь.

Бальный зал великолепен: хрустальные люстры отбрасывают тёплый свет на мраморные полы, а из окон от пола до потолка открывается вид на сады по другую сторону просторного помещения. В углу играет струнный квартет, а официанты в белых пиджаках разносят шампанское и закуски.

— Цезарь! — Женский голос перекрывает окружающий шум, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть приближающуюся к нам потрясающую блондинку. Она высокая и стройная, двигается с непринуждённой элегантностью, которая приходит с годами, проведёнными в привилегированных условиях. У неё идеальная фигура, облачённая в обтягивающее красное шёлковое платье, которое, вероятно, стоит больше, чем я заработала за полгода в мастерской. Даже больше. Она вся в бриллиантах, её макияж и причёска идеальны, а красота настолько безупречна, что я могу только представить, сколько стоит быть такой великолепной.

— Изабелла, — говорит Цезарь, стараясь говорить нейтрально. — Прекрасно выглядишь.

Изабелла Торино. Одна из женщин, которых ему предлагали в качестве потенциальной жены. У меня сжимается сердце, когда она целует воздух у щеки Цезаря, а её рука задерживается на его руке чуть дольше, чем нужно. Я стараюсь не пялиться, но это сложно. Я не могу представить, чтобы мужчина отказался от такой женщины. Она — то, чего хочет каждый мужчина.

— А ты, должно быть, Бриджит, — говорит она, поворачиваясь ко мне с улыбкой, которая не затрагивает её глаз. — Как… интересно наконец-то с тобой познакомиться.

То, как она произносит слово «интересно», ясно даёт понять, что она имеет в виду совсем другое. Я выдавливаю из себя улыбку.

— И тебе привет.

— Должна сказать, твоя свадьба стала для меня полной неожиданностью, — продолжает Изабелла лёгким тоном, но с какой-то резкой ноткой. — Так внезапно. Никто из нас не ожидал такого.

— Для нас это тоже было неожиданно, — спокойно говорит Цезарь, собственническим жестом касаясь моей поясницы. Я вижу, как Изабелла бросает на него взгляд, а её губы сжимаются в тонкую линию. — Но я не мог игнорировать свои чувства к Бриджит.

Лицо Изабеллы остаётся невозмутимым, но я вижу, как сжимаются её челюсти, и замечаю в её глазах гнев. Она бросает взгляд на мой живот, и я заставляю себя сохранять спокойствие и нейтральное выражение лица. Я понятия не имею, говорил ли Цезарь о ребёнке, но я не хочу сообщать эту новость этой женщине. Тем более что для того, чтобы мы узнали о моей беременности, мы должны были быть вместе до того, как он начал за ней ухаживать.

Это та тема, к которой я не хочу даже близко подходить.

— Прошу прощения, — говорит Цезарь, уже уводя меня. — Я хочу познакомить Бриджит с другими людьми.

Пока мы уходим, я чувствую на себе взгляд Изабеллы.

— Она кажется милой, — бормочу я.

Цезарь приподнимает уголок рта.

— Она… настойчивая.

Следующий час проходит в череде знакомств и светских бесед. Я встречаюсь с Константином Абрамовым, человеком, который, по словам Цезаря, возглавляет криминальные семьи здесь, в Майами, и который не одобряет наш брак, а также с его женой Валентиной, великолепной женщиной с иссиня-чёрными волосами и пронзительным взглядом, при виде которой мне становится немного страшно.

— Раньше она была наёмной убийцей, — шепчет Цезарь, когда мы отходим от них, и мне приходится заставлять себя не оборачиваться и не смотреть на неё в испуге. Хотя… то, что я почувствовала, глядя на неё, вполне объяснимо.

— Наёмной убийцей? — Шепчу я себе под нос, когда мы отходим подальше, и Цезарь смотрит на меня сверху вниз с непонятным выражением лица.

Он кивает.

— Да, — тихо говорит он. — Та информация, которую ты нашла об убийстве моего отца? Те загадочные обстоятельства? Это была Валентина. — Его губы слегка сжимаются. — Константин не пытался скрыть это от меня, когда я вернулся домой.

Я широко раскрываю глаза и не могу удержаться, чтобы не посмотреть в ту сторону, куда ушла Валентина.

— Что? — Шепчу я. — Как ты можешь… ты просто собираешься… ужинать с ней? После…

Цезарь поджимает губы.

— Это сложно объяснить, Бриджит. Но я не скорблю по своему отцу.

Затем Цезарь знакомит меня с Тристаном О'Мэлли, который пришёл со своей женой Симоной, красивой брюнеткой. Она сдержанная и спокойная, а Тристан довольно приятный, но я чувствую напряжение между ним и Цезарем. Они явно недолюбливают друг друга, и Тристан смотрит на меня оценивающим взглядом, который мне не нравится.

Я вижу, как симпатичная брюнетка смотрит на Цезаря с другого конца зала, и думаю, не является ли она ещё одной потенциальной невестой, но не спрашиваю. Я не уверена, что хочу это знать. Все женщины, которых я встречала до сих пор, красивы, сдержанны, великолепны и совершенны, а я чувствую себя гадким утёнком. Не потому, что я считаю себя уродливой, я знаю, что это не так, а потому, что я чувствую себя не в своей тарелке.

Никто здесь не захотел бы пожать мне руку, если бы я не была замужем за Цезарем. Они бы даже не стали иметь со мной дело. Я недостаточно хороша, чтобы чинить их чёртовы машины, не говоря уже о том, чтобы выйти за одного из них замуж. И я чувствую это в каждом их слове, в каждом взгляде: они слишком лицемерны, чтобы посмотреть мне в глаза и сказать, что они думают о нашем браке.

Мне почти хочется, чтобы это было по-настоящему, просто чтобы я могла послать их куда подальше без всякого лицемерия.

К тому времени, как мы рассаживаемся за ужином, у меня уже голова идёт кругом от попыток запомнить имена, лица и сложную сеть взаимоотношений между этими людьми. Я сижу между Цезарем и пожилым мужчиной, который рассказывает мне о своей яхте в мучительных подробностях.

Изабелла сидит прямо напротив меня, рядом с отцом. Я чувствую на себе её взгляд на протяжении всего ужина, пока заставляю себя ковыряться в еде. Это восхитительно: первое блюдо — салат «Цезарь» и тыквенный суп-пюре, затем идеально приготовленное филе, жареная стручковая фасоль и кабачки, с восхитительным пловом. Но мне трудно проглотить хоть кусочек, пока эта роскошная блондинка сверлит меня взглядом.

— Конечно, если ты не рождён для этой жизни, тебе может быть непросто приспособиться. — Голос Изабеллы прерывает мои размышления, и я понимаю, что пропустила первую часть разговора, но нет никаких сомнений в том, что она адресована мне.

— Я уверена, что Бриджит прекрасно адаптируется, — мягко вставляет Валентина Абрамова, хотя что-то в её тоне говорит о том, что она не совсем в этом уверена.

— О, я в этом уверена, — соглашается Изабелла. — Хотя, думаю, это должно быть непросто. Ожидания, ответственность, постоянный контроль. Не каждый для этого подходит.

Я чувствую, как Цезарь напрягается рядом со мной, как его рука находит мою под столом и нежно сжимает. Это должно меня успокоить, но я могу думать только о том, как права Изабелла. Я для этого не подхожу. Я механик из маленького рабочего городка недалеко от Майами, а не какая-нибудь мафиозная принцесса, рождённая для такой жизни.

— Бриджит вполне способна справиться с любыми трудностями, — говорит Цезарь, и в его голосе слышится предупреждение, от которого улыбка Изабеллы слегка дрогнула. Я чувствую, как предательски колотится моё сердце при этих словах, при мысли о том, что он заступается за меня.

Сегодня он само искушение в сшитом на заказ костюме, и из-за того, что он меня защищает, я легко забываю, что именно из-за него я здесь.

— Я в этом уверена, — язвительно отвечает она, но её взгляд остаётся холодным.

Разговор переходит на другие темы, но я едва могу сосредоточиться. Кажется, что стены смыкаются, а роскошное блюдо во рту кажется опилками. Мне нужен воздух. Мне нужно побыть одной. Мне нужно уйти от колкостей Изабеллы и от всех этих взглядов, устремлённых на меня.

— Извините, — бормочу я, резко вставая. — Мне нужно найти дамскую комнату.

Я не жду ответа, просто прохожу через бальный зал и поднимаюсь по парадной лестнице на второй этаж. Большинство гостей внизу, так что здесь блаженная тишина. Я нахожу балкон с видом на сад и выхожу на него, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, пахнущий цветами и солью.

Снизу доносятся звуки вечеринки: смех, разговоры, звон бокалов. Всё это кажется таким далёким, словно я наблюдаю за чужой жизнью через окно. Мне здесь не место, и никогда не будет. Цезарь поступил глупо, женившись на мне, а не на ком-то вроде Изабеллы, нравится она ему или нет.

Честно говоря, я не могу представить, чтобы она кому-то действительно нравилась.

— Сбежала?

Я не оборачиваюсь, хотя от голоса Цезаря по моей спине пробегает знакомая дрожь.

— Просто дышу свежим воздухом.

Он подходит ко мне и опирается руками на перила балкона.

— С Изабеллой бывает… сложно. Не обращай на неё внимания. Она ничего не значит.

— Она стерва. — Я с трудом сглатываю, глядя на сады. — Думаю, я знала, что всё будет именно так.

— Она ревнует.

Я, наконец, смотрю на него, удивлённая уверенностью в его голосе.

— Ревнует? Из-за чего?

— Из-за этого. — Он жестом указывает между нами. — Потому что я твой.

Я фыркаю, качаю головой и отворачиваюсь.

— Ты не мой. Если бы она знала, насколько фиктивен этот брак, что он закончится, как только всё уладится, она бы не ревновала.

— Я не уверен, что это правда.

Его мягкий голос пугает меня, и я снова смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

Он придвигается ко мне, и внезапно воздух наполняется напряжением. Он ближе ко мне, чем следовало бы, и я вдруг отчётливо осознаю, что мы здесь одни, и как хорошо он выглядит в этом костюме, когда пиджак обтягивает его мускулистые руки, а лунный свет освещает резкие черты его лица.

— Бриджит... — Он бормочет моё имя, и у меня по спине снова пробегает дрожь.

Мне следует отойти. Мне следует спуститься вниз и встретиться с остальными участниками вечеринки. Я не должна стоять здесь, на этом балконе, со своим мужем, мужчиной, которому с каждой минутой становится всё труднее сопротивляться.

— Цезарь...

— Ш-ш-ш. — Он обхватывает моё лицо рукой, прижимает большой палец к подбородку и притягивает меня к себе. — Просто ни о чём не думай.

Он наклоняется, прежде чем я успеваю собраться с мыслями, и его губы прижимаются к моим. Его губы мягкие, полные и тёплые, а другая рука лежит у меня на пояснице, притягивая меня к себе, и на мгновение я теряю способность мыслить. Все мои чувства сосредоточены на нём: на ласке его губ, аромате его одеколона, вкусе вина на его губах. Его тело, твёрдое и мускулистое под костюмом, прижимается к моему бедру, пока он разворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к балкону.

— Мы не будем заходить дальше, — шепчет он мне в губы, его рука скользит по моему бедру, когда он со стоном гладит меня. — Просто позволь мне поцеловать тебя, Бриджит. Позволь мне...

Его губы снова прижимаются к моим, и я протягиваю руку, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого мои пальцы вцепляются в его пиджак, а тело выгибается навстречу ему. Он целуется лучше всех, кого я знаю. Его губы творят чудеса с моими губами, его язык скользит по моим губам, и мне кажется, что у меня нет другого выбора, кроме как впустить его.

И ощущение его тела рядом с моим… твёрдого, мускулистого и невероятно мужественного... Я чувствую, как подкашиваются мои ноги, как я поддаюсь тому, чему, как я знаю, должна сопротивляться. На мгновение я забываю, где мы находимся. Я забываю об Изабелле и её колкостях, об ожиданиях и пристальном внимании. Есть только Цезарь и то, что он заставляет меня чувствовать: желанной, защищённой, необходимой.

Взрыв смеха внизу разрушает чары, и я отстраняюсь, тяжело дыша. Глаза Цезаря потемнели от желания, его волосы слегка растрепались и завились от влажности.

— Бриджит. — Моё имя на его губах звучит хрипло от желания, и меня охватывает жар. Я чувствую, как моё сопротивление слабеет, как с каждой секундой растёт искушение прикоснуться к нему.

— Нам нужно вернуться, — шепчу я, но не делаю ни шагу в сторону от него.

— Нужно? — Его голос звучит грубо, а рука всё ещё лежит на моём бедре, большой палец рисует маленькие кружочки, из=за которых трудно сосредоточиться.

— Мы пропустим вечеринку.

— Тебе не всё равно? — Он смотрит мне в глаза, и если я скажу «нет», он поймёт, что я лгу.

— Ты привёл меня сюда, чтобы похвастаться, а не прятаться на балконе.

— Они тебя уже видели. — Он приподнимает мою юбку, и я понимаю, что его обещание не заходить дальше тоже под угрозой.

Если я сейчас не остановлю его, мы зайдём слишком далеко. Я жажду его, мои тонкие шёлковые стринги прилипают к коже от того, насколько я мокрая, и я собираюсь позволить ему сделать то, о чём потом пожалею. Я уже представляю себе эту картину: Цезарь на коленях, моя нога у него на плече, его рот между моих бёдер, мои руки сжимают перила, когда он наклоняет меня над ними, а его толстый член с пирсингом входит в меня так, как я отчаянно хочу прямо сейчас.

— Нам нужно спуститься, — повторяю я, протискиваясь мимо него. Я не хочу возвращаться на вечеринку, но и здесь оставаться не хочу, особенно когда Цезарь так близко и между нами такое напряжение. Только не тогда, когда я так близка к тому, чтобы умолять его о том, чего, как я ему сказала, я никогда ему не позволю.

— Тогда ладно, — голос Цезаря звучит хрипло от разочарования, но он берёт меня за руку и ведёт обратно по коридору. Мы спускаемся вниз, и я чувствую на себе взгляды, когда мы входим в бальный зал. Ужин окончен, струнный квартет снова играет, и Цезарь ведёт меня на танцпол. Я благодарна отцу за то, что он научил меня немного танцевать, когда я была маленькой. Мы кружились по гостиной под классическую музыку, и я балансировала, упираясь ногами в его ноги. По крайней мере, я не опозорюсь окончательно, хотя это совсем другое дело.

Цезарь хорошо танцует, уверенно и слаженно ведя меня за собой. Его рука тепло лежит у меня на спине, и я чувствую силу его объятий, когда он кружит меня. На несколько минут я позволяю себе раствориться в музыке и в том, как он смотрит на меня, словно я единственная женщина в комнате. Словно я единственная женщина для него.

Но я чувствую на себе тяжесть чужих взглядов. Константин наблюдает за нами с непроницаемым выражением лица, а Валентина что-то шепчет ему. Тристан старается сохранять невозмутимость, но что-то в его глазах говорит о том, что ему не нравится то, что он видит.

Мимо нас проплывает Изабелла в объятиях какого-то смазливого мужчины. Выражение её лица холодно. Когда наши взгляды встречаются, она поднимает бокал с шампанским в шутливом тосте, её улыбка резка и угрожающа.

— Они все смотрят на нас, — шепчу я на ухо Цезарю, стараясь не думать о том, как приятно от него пахнет. Как приятно ощущать его так близко. Он всё ещё возбуждён, я чувствую это каждый раз, когда наши тела соприкасаются. Это наводит меня на непристойные мысли. То, что я никогда бы не сделала на публике, но о чём не могу не фантазировать.

— Хорошо, — сухо говорит он, снова поворачивая меня. — Пусть смотрят.

Но я вижу напряжение в его плечах, то, как сжимается его челюсть, когда он замечает неодобрительный взгляд Константина. Дело не только в нас, дело в его положении, его власти, его будущем. А я — непредсказуемая переменная, которая может всё разрушить.

Одна ночь. Одна беспечная ночь может всё для него разрушить. Я не понимаю, почему он меня не ненавидит. Вместо этого он, кажется, хочет, чтобы я осталась с ним. Чтобы я показывала средний палец всем вокруг, кто не хочет, чтобы этот брак продлился долго.

Песня заканчивается, и Цезарь уводит меня с танцпола. К нам подходят другие люди — деловые партнёры, как я думаю, люди, чьё одобрение, я уверена, важно. Я улыбаюсь, киваю и поддерживаю светскую беседу, но мне кажется, что я играю в спектакле, где не знаю своих реплик.

— Ты отлично справляешься, — шепчет Цезарь во время короткой паузы в разговоре.

Но я не чувствую, что отлично справляюсь. Я чувствую себя так, будто плыву по течению, будто играю роль, для которой никогда не была предназначена. Каждая улыбка кажется натянутой, каждый смех — пустым. Я веду себя сдержанно, потому что не знаю, что можно говорить. Провести так всю жизнь… это кошмар, но вести себя так, как ведут себя эти люди, не менее отвратительно.

Когда к нам подходит Элиза, на этот раз с группой других женщин, я понимаю, что у меня проблемы.

— Бриджит, мы только что говорили о предстоящем благотворительном аукционе, — говорит она с милой улыбкой, которая не отражается в её глазах. — Я уверена, что ты захочешь принять в этом участие. Для жён очень важно поддерживать эти начинания.

— Конечно, — выдавливаю я из себя, хотя понятия не имею, о каком благотворительном аукционе она говорит. И, если мне повезёт, я разведусь до того, как это произойдёт.

— Изабелла возглавляет комитет, — продолжает Элиза. — Я уверена, она будет рада привлечь тебя к работе. Не так ли, Изабелла?

Изабелла улыбается, и её улыбка остра, как бритва.

— Я буду рада. Но должна тебя предупредить, это серьёзное обязательство. Мы ожидаем от членов нашего комитета определённого уровня... преданности делу.

— Я уверен, Бриджит найдёт способ внести свой вклад, — спокойно говорит Цезарь, но я слышу предостережение в его голосе.

— О, я уверена, что так и будет, — соглашается Изабелла. — В конце концов, у каждого из нас есть свои... сильные стороны. — Она презрительно оглядывает меня, и её намёк предельно ясен. Я чувствую, как мои щёки горят от смущения и гнева. Я хочу высказать ей всё, что думаю о ней и её комитете, но прикусываю язык. Ссора никому не поможет, особенно Цезарю.

Разговор продолжается, но мне кажется, что я нахожусь под водой, голоса звучат приглушённо и отдалённо. У меня сдавливает грудь, и я не могу вдохнуть полной грудью. В комнате слишком жарко, слишком многолюдно, слишком шумно. И на этот раз мне недостаточно просто выйти на балкон.

— Мне нужно уйти, — шепчу я Цезарю, когда женщины уходят.

Он пристально смотрит на меня, замечая моё бледное лицо и то, как я сжимаю клатч, словно спасательный круг.

— Ты в порядке?

— Я просто… мне нужно домой. Пожалуйста. — Я никогда ни о чём его не просила, но сейчас мне всё равно. Мне нужно выбраться отсюда.

На мгновение мне кажется, что он будет возражать, скажет, что нам нужно остаться. Но что-то в моём выражении лица, должно быть, убеждает его, потому что он кивает.

— Конечно, — говорит он, уже извиняясь перед новой группой подошедших гостей. — Бриджит нехорошо себя чувствует. Ранний срок, знаете ли.

О. Думаю, все знают о беременности. Я прикусываю губу, жалея, что меня не посвятили в эту историю, но сейчас не время об этом думать. Цезарь уверенно поддерживает меня за спину, ведя сквозь толпу к выходу. Мы прощаемся с Константином и Валентиной, с Тристаном и Симоной. Изабелла смотрит нам вслед с той же холодной улыбкой, и я знаю, что она уже планирует, как использовать это против нас. Я не сомневаюсь, что в какой-то момент она снова попытается создать мне проблемы.

По дороге домой мы молчим, слышен только гул двигателя «Феррари». Цезарь то и дело поглядывает на меня, но я смотрю в окно на проплывающие мимо огни, пытаясь осмыслить всё, что только что произошло.

Когда мы подъезжаем к пентхаусу, не говоря ни слова, я направляюсь прямиком к лифту. Я чувствую на себе взгляд Цезаря, но не оборачиваюсь, когда мы заходим в квартиру, демонстративно отворачиваясь от него. Я не могу. Если я посмотрю на него сейчас, то могу окончательно расклеиться, а я не позволю ему увидеть, как я сдаюсь. Эта ночь и без того была ужасной.

В своей комнате я аккуратно вешаю красивое платье и убираю дорогие украшения. Каждое из них кажется мне костюмом, который я снимаю после роли, на которую меня никогда не приглашали. Когда я смотрю на себя в зеркало после того, как переоделась в пижаму и смыла макияж, я снова становлюсь собой — просто Бриджит, дочерью механика, которая попала в передрягу.

Я опускаюсь на кровать и наконец позволяю себе прочувствовать весь груз прошедшего вечера. Резкие замечания Изабеллы, неодобрительные взгляды, постоянное ощущение, что меня осуждают и считают недостойной. Такова теперь моя жизнь, пока длится этот брак. Вот на что я подписалась.

От этой мысли мне хочется плакать, но я слишком измотана даже для слёз. Я просто хочу вернуться домой, в свой настоящий дом, в свою мастерскую, к той жизни, которую я понимала. Но эта жизнь теперь кажется невероятно далёкой, как сон, который я когда-то видела.

Я слышу шаги Цезаря в коридоре, слышу, как он останавливается у моей двери. На мгновение мне кажется, что он может постучать, может попытаться войти и поговорить о том, что произошло сегодня вечером. Но спустя долгую минуту его шаги стихают в коридоре, ведущем в его собственную комнату.

Я должна чувствовать облегчение. Я должна радоваться, что он даёт мне свободу. Но вместо этого я чувствую себя более одинокой, чем когда-либо, запертой в золотой клетке, не зная, как выбраться.

* * *

В течение следующих нескольких дней Цезарь, кажется, был полон решимости доказать, что он может быть идеальным мужем. Каждое утро я просыпаюсь рядом с букетом свежих цветов, не всегда роз, но иногда тюльпанов, лилий или маргариток, как будто он пытается понять, что я предпочитаю. Почти каждое утро он готовит завтрак, а когда не готовит, заказывает еду в ресторанах, о которых я никогда не слышала, но где подают самые невероятные блюда, которые я когда-либо пробовала.

Он покупает мне больше книг, когда замечает, что я читаю, приносит домой принадлежности для рисования, когда я упоминаю, что скучаю по наброскам, которыми обычно занималась в свободное время. Примерно через день в комнате для гостей появляются новые предметы гардероба, не модные дизайнерские вещи, а джинсы, футболки и сарафаны моего размера и расцветок, которые мне действительно нравятся. Здесь много зелёного, как будто он хочет, чтобы я поняла, что он помнит мой любимый цвет.

Это продуманно. Слишком продуманно.

— Ты не обязан продолжать это делать, — говорю я ему однажды вечером, когда мы ужинаем на крыше. Он попросил кого-то накрыть стол в стиле бистро, поставить свечи и принести несколько блюд из итальянского ресторана высокой кухни, расположенного неподалёку.

— Что делать? — Он откладывает вилку и смотрит на меня через весь стол, уставленный закусками. Мясные деликатесы, салат «Капрезе», самый вкусный болоньезе, который я только могу себе представить. Я знаю, чего он добивается, и я полна решимости не дать ему этого сделать, хотя чувствую, как в моей броне появляются крошечные трещины.

Потому что, по правде говоря, кое-что из этого мне нравится. Я никогда не знала, каково это, когда тебя балуют, угощают, дарят цветы и каждое утро удивляют изысканными завтраками. Ни один мужчина никогда так со мной не обращался, и мне трудно вспомнить, как всё начиналось, как в какой-то момент Цезарь держал меня в заточении в этом доме.

Это самое настоящее заискивание, постоянный поток бессловесных извинений, и мне трудно сохранять невозмутимость перед лицом этого. Особенно когда я так скучаю по своей прежней жизни, что иногда не могу не думать о том, что буду скучать и по этому, когда всё закончится.

— Это. — Я указываю на изысканное блюдо. — Подарки, романтические ужины, постоянное внимание. Я не собираюсь влюбляться в тебя только потому, что ты добр ко мне. И я не останусь здесь только потому, что попробовала лучшие блюда в своей жизни.

Цезарь на мгновение замолкает, крутя вилкой пасту.

— А что, если я просто пытаюсь убедить тебя остаться?

Я прищуриваюсь.

— Прости за то, как всё началось. — Он откладывает вилку и смотрит на меня прямым взглядом, который я не могу до конца понять. — Я похитил тебя, Бриджит. Я держал тебя в плену, пытался принудить тебя к браку. И я сожалею об этом, и о том, что всё вышло из-под контроля. Я знаю, что не могу это исправить, но, может быть, я смогу показать тебе, что я не просто тот, кто совершил эти поступки.

Честность в его голосе застаёт меня врасплох.

— Цезарь…

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — продолжает он. — Даже если это продлится всего лишь пока ты здесь. Даже если ты уедешь, как только всё закончится. Я хочу, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания наряду с плохими... Но в действительности, я очень хочу чтобы ты осталась.

Я не знаю, что на это ответить. Часть меня хочет злиться, возводить стены и помнить, что всё это временно. Но другая часть меня, та, что с каждым днём становится всё сильнее, тронута его стараниями.

— Я счастлива, — тихо говорю я. — Или, по крайней мере, я не несчастна. Тебе не нужно так стараться.

Он пожимает плечами и снова опускает взгляд в тарелку.

— Может, я хочу стараться изо всех сил.

* * *

В пятницу вечером он приглашает меня на ужин в ресторан, столик в котором нужно бронировать за несколько месяцев, а потом мы идём в театр. Я никогда раньше не была на настоящем театральном представлении: с оркестровой ямой, бархатными креслами и программками толщиной с журнал.

Но перед этим мы посетили ресторан при театре.

В этом ресторане не указывают цены в меню, а само заведение похоже на дворец: мрамор, хрусталь, кожа, а на одной из стен — огромный аквариум с экзотическими рыбками. Цезарь купил мне новое платье, несмотря на то, что мой шкаф ломится от одежды: весенне-зелёное кружевное платье, которое идеально мне подходит, и жемчужные украшения в тон.

Еда невероятная. Я пробую лосося с трюфелем, пасту с чернилами кальмара и гребешок с каким-то воздушным кремом, который взбивают прямо на тарелке. Блюдо за блюдом, они больше похожи на произведения искусства, чем на еду. Это красиво и вкусно, но я не могу отделаться от ощущения, что всё это снова притворство. Я никогда не смогу вписаться в такие места. Мне не суждено было жить такой жизнью.

Но в кои-то веки я стараюсь не показывать, что чувствую. Что-то внутри меня хочет, чтобы Цезарь не думал, что этот вечер — очередная неудача. Хочется сберечь его чувства, и это меня пугает. Когда я начала заботиться о его чувствах?

Спектакль в театре идёт на другом языке, но мне всё равно нравится это зрелище. Я потягиваю газированную воду, пока Цезарь наслаждается бокалом вина. Он то и дело поглядывает на меня во время представления, и я понимаю, что он пытается понять, нравится ли мне. Во время антракта, когда он принёс мне шампанское и газировку, он наклонился ко мне с ухмылкой на губах и прошептал на ухо:

— Знаешь, что мне в этом нравится?

Я заставляю себя не поворачивать голову. Если бы я это сделала, наши губы оказались бы слишком близко друг к другу.

— Что?

Цезарь довольно хмыкает.

— Ты больше не пытаешься сбежать.

— Я не убегаю, потому что бежать некуда, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо. — Ты сам об этом позаботился.

Он откидывается на спинку кресла, делает глоток шампанского и не сводит с меня глаз.

— Это единственная причина?

Я вздыхаю, глядя на него… на этого мужчину, который, как я начинаю понимать, гораздо сложнее, чем я думала. Когда я была его пленницей, всё было просто. Он был придурком, который меня похитил, а я хотела вырваться на свободу. Но теперь он мой муж. Он покупает мне украшения и придумывает интересные свидания, несмотря на мои заверения, что всему этому рано или поздно придёт конец, он дарит мне цветы и готовит для меня.

А ещё он жестокий преступник, который совершал такие вещи, о которых я даже не подозреваю и которые не могу себе представить.

— А это важно?

Цезарь поджимает губы.

— Для меня это важно.

Второй акт начинается до того, как я успеваю ответить, но его слова остаются со мной до конца вечера. По дороге домой мы сидим в тишине и смотрим, как за окном проносятся городские огни. Я ловлю себя на мысли, что мне становится всё легче.

Слишком просто. Я начинаю с нетерпением ждать утра. Чтобы узнать, какие цветы появятся на прилавке. Я начинаю гадать, какие планы у Цезаря на вечер. То, что он делает, может, и не работает так, как он задумал, но на меня это как-то действует, и мне нужно сбавить обороты.

Я поворачиваюсь к нему, когда мы поднимаемся в наши комнаты, и моё сердце бешено колотится при мысли о том, как легко было бы пойти в одну комнату. Сделать последний шаг и притвориться, что это не то, чем является на самом деле.

— Цезарь, — я делаю паузу и с трудом сглатываю, глядя на него в тусклом свете коридора. — Всё это, ужины, подарки, забота… ничего не изменит.

Выражение его лица невозможно прочесть.

— Что ты имеешь в виду?

Как будто он не знает. Я резко вздыхаю.

— Я имею в виду, что всё равно уйду, когда всё закончится. Я всё равно разведусь. Я всё равно вернусь к своей настоящей жизни. — Я прикасаюсь к жемчужному ожерелью на шее, к подвеске в форме капли, окружённой бриллиантами. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто, если ты будешь добр ко мне, я передумаю.

Цезарь вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я знаю, — тихо говорит он.

— Знаешь? Потому что иногда мне кажется, что ты пытаешься соблазнить меня, чтобы я осталась.

Он долго молчит, а когда говорит, то его голос звучит осторожно.

— Сработало бы? Если бы я это делал?

— Нет. — Это слово звучит резче, чем я хотела. — Это не по-настоящему, Цезарь. Этот брак, эта жизнь, всё это лишь временное решение, чтобы обеспечить мою безопасность. Я не позволю себе забыть об этом, сколько бы цветов ты мне ни купил.

Повисшая между нами тишина кажется напряжённой, она дрожит, как натянутая нить, готовая порваться. Он медленно кивает.

— Спокойной ночи, Бриджит.

— Спокойной ночи.

Я захожу в свою комнату и закрываю за собой дверь. Моё сердце бешено колотится, пока я слушаю, как его шаги затихают в коридоре. Кулон кажется тяжелее, чем обычно, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не снять его.

Потому что, по правде говоря, его усилия приносят свои плоды. Не дорогие ужины или билеты в модный театр, от них я чувствую себя так, будто он пытается меня купить. Но мелочи, заботливые жесты, цветы, домашние ужины и то, что он помнит мой любимый цвет… всё это действует на меня.

Было бы так легко поверить, что это по-настоящему. Притвориться, что мы просто обычная пара, которая полюбила друг друга, поженилась и строит совместную жизнь. Забыть о похищении и принудительном браке, и обо всех причинах, по которым это никогда не сработает.

Но я не могу себе этого позволить. Потому что, в конце концов, Цезарь Дженовезе всё ещё преступник. Он по-прежнему руководит организацией, которая причиняет боль людям, по-прежнему решает свои проблемы с помощью насилия, по-прежнему живёт в мире, где таким людям, как я, не место.

И мой ребёнок родился бы в этом мире. Вырос бы в нём. Под влиянием обстоятельств стал бы таким же мужчиной, как Цезарь, Константин или Тристан, или такой же женщиной, как Изабелла.

Никакие продуманные подарки или романтические ужины не могут этого изменить.

И он ничего не может сделать, чтобы я осталась.

ГЛАВА 20

БРИДЖИТ

На следующее утро на столе стоят свежие цветы, но Цезаря нигде не видно. Интересно, не воспринял ли он наш вчерашний разговор близко к сердцу?

Сегодняшние цветы — это смесь красных роз и белых маргариток, и я не могу удержаться, чтобы не подойти к вазе и не вдохнуть их аромат. Интересно, смогу ли я когда-нибудь снова наслаждаться запахом свежих цветов, не думая о Цезаре.

Рядом с ними стоит коробка из пекарни с надписью:

«Пришлось пойти на встречу. Прости, что ушёл раньше. Ц.»

Я сжимаю губы, оставляю записку на месте и достаю из коробки яблочный датский рулет. Я иду заваривать себе чай и устраиваюсь на диване перед панорамным окном, чтобы насладиться завтраком. Мои дни стали похожи на рутину: завтрак, тренировка, чтение, обед, поход в джакузи или бассейн, растяжка в гостиной, ужин, просмотр телевизора или чтение до тех пор, пока я не усну. У меня никогда в жизни не было столько свободного времени, и я начинаю чувствовать себя как в тюрьме.

Это похоже на отпуск, о котором я не просила и который заставляет меня всё больше беспокоиться. Мне нравилась моя работа. Я хочу вернуться к работе, снова чинить машины и помогать местным жителям с их автомобильными проблемами. Я хочу поработать над «Корветом».

Я скучаю по Дженни.

При мысли о ней у меня сжимается сердце, и завтрак уже не кажется таким расслабляющим. Я понятия не имею, что она думает. Наверное, она уже решила, что я погибла, и от этой мысли у меня наворачиваются слёзы. Я бы всё отдала, чтобы иметь возможность переубедить её, и я принимаю твёрдое решение позже сказать Цезарю, что мне нужно с ней связаться. Мои просьбы об этом — единственное, от чего он постоянно отмахивается, и я знаю, что это из-за опасности, нависшей над ним. Он беспокоится, что общение с кем-то, кого он не знает и кому не доверяет, может привести к очередному нападению.

Но я не могу оставить свою лучшую подругу с мыслью, что я пропала или того хуже.

Я занимаюсь своими обычными делами: принимаю душ после тренировки, надеваю крошечные чёрные шорты из спандекса и свободную чёрную футболку, а затем возвращаюсь в гостиную. День выдался ясным и солнечным, и я решаю устроиться на диване в гостиной с книгой и чашкой чая.

Затем, как только я устраиваюсь поудобнее, раздаётся стук в дверь.

Я хмурюсь и смотрю на часы. Сейчас чуть больше двух часов дня. Цезарь на совещании. Но тот, кто стоит за дверью, должно быть, его знакомый. В холле перед пентхаусом полно охраны, никто не смог бы просто так подойти к двери, если бы не был его другом.

Стук повторяется, на этот раз более настойчивый. Я хмурюсь и откладываю книгу. Кто мог прийти без предупреждения?

Я подхожу к двери, смотрю в глазок и вижу Изабеллу. У меня мгновенно сжимается челюсть. Из всех людей, которых я хотела бы сегодня увидеть, а их не так много, её нет в этом списке.

Интересно, смогу ли я просто уйти на цыпочках и сделать вид, что не видела и не слышала её. Как будто дома никого нет. Но я успеваю сделать всего несколько шагов, когда она стучит снова, громче, и я слышу её раздражённый голос по ту сторону двери.

— Я знаю, что ты там. Я видела тебя. Просто открой дверь, как взрослая, Бриджит.

Я резко выдыхаю сквозь сжатые губы и, прищурившись, смотрю на дверь. Вопреки здравому смыслу, я возвращаюсь назад и приоткрываю дверь, не снимая цепочки с замка.

— Чем я могу тебе помочь, Изабелла?

— Я полагаю, Цезаря нет дома? — Она поджимает губы, накрашенные красной помадой, и я оцениваю её наряд. Она, как всегда, идеальна, и я это ненавижу. На ней узкие серые брюки, шёлковая блузка, которая каким-то образом подчёркивает её фигуру, а не выглядит мешковатой и бесформенной, и изящные украшения с бриллиантами. Её светлые волосы собраны в идеальный пучок. — Нам нужно поговорить, Бриджит.

Чёрт возьми, нет. После того, как она вела себя со мной на вечеринке, я не могу представить, что этой женщине есть что мне сказать и что я хочу услышать.

— Думаю, нет, — твёрдо говорю я и начинаю закрывать дверь.

Но Изабелла оказывается быстрее, чем кажется, и сильнее. Она толкает дверь плечом, демонстрируя отсутствие манер, чего я от неё не ожидала. Цепной замок, явно не рассчитанный на то, чтобы противостоять решительной светской львице, с резким щелчком открывается.

— Прости! — Я отступаю, а она входит в пентхаус так, словно это её дом. — Ты не можешь просто…

— Не могу? — Она оглядывает гостиную с видом человека, проводящего инспекцию. — Это интересно. Вся эта современная чепуха. Такая пресная. Я ожидала, что у Цезаря будет более тонкий вкус в оформлении. — Её взгляд снова останавливается на мне. — И в жёнах. Но, с другой стороны, кто-то другой, вероятно, выбирал декор.

Оскорбление произнесено так небрежно, что мне требуется время, чтобы осознать его. Когда я это делаю, в моей груди вспыхивает гнев.

— Убирайся, — рявкаю я, направляясь к двери. — Прямо сейчас, или я вызову охрану. Они прямо за дверью. Не могу поверить, что они не остановили тебя, когда ты проталкивалась внутрь...

Изабелла хихикает.

— Я не дура, Бриджит. Я дождалась, пока они сделают обход и на минуту оставят дверь без присмотра. Конечно, они меня просто так не впустили бы, но я безобидна. Она улыбается мне своей отработанной, насмешливой улыбкой, от которой мне становится не по себе. Я её ненавижу. Я никогда не чувствовала себя неуютно, пока Цезарь не втянул меня в этот мир. Я вписываюсь в то, чем была раньше...

Я не вписываюсь в это. И она снова напоминает мне об этом.

— Безобидна? — Я фыркаю. Может быть, физически. Но она эмоционально разрушительна, и она это знает. Она точно знает, как вывести меня из себя и заставить чувствовать себя дерьмово.

— О, пожалуйста. — Изабелла пренебрежительно машет ухоженной рукой. — Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред, хотя, полагаю, я могу понять, почему ты нервничаешь. Учитывая твои… обстоятельства.

Я смотрю на неё, скрестив руки на груди.

— Мои обстоятельства?

— Ну да. — Она устраивается на диване так, словно её пригласили. — Выйти замуж за такого человека, как Цезарь Дженовезе, когда ты явно не в своей тарелке. Должно быть, это ужасно.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь изобразить больше уверенности, чем чувствую на самом деле.

— Я не боюсь своего мужа. — Мужа. Это слово звучит странно на моих губах, произнесённое с такой твёрдостью. Как будто это брак на всю жизнь, а не брак с ограниченным сроком действия.

— Нет? — Её улыбка становится резче. — А должна бы. Ты хоть представляешь, за какого человека вышла замуж? На что он способен? Конечно, нет. Я не могу представить, о чём он думал. Ты не испытываешь к нему должного уважения.

Я сжимаю челюсти.

— Я точно знаю, что он за человек.

Изабелла наклоняет голову.

— Да? — Она цокает языком, разглядывая меня. — Он не какой-то там мужик, с которым ты познакомилась в магазине автозапчастей или где ты там ещё бываешь в свободное время. Он жестокий человек, Бриджит. Я понимаю таких мужчин. Я знаю, как его успокоить. Как дать ему почувствовать, что его ценят, чтобы он никогда на меня не срывался. Как его утешить и доставить ему удовольствие. Сомневаюсь, что ты хоть что-то из этого понимаешь.

Я чувствую, как сжимаются мои кулаки.

— О, я его точно удовлетворяю, — огрызаюсь я. — Как ты думаешь, откуда это взялось? — Я опускаю руку и касаюсь своего живота. — Он говорит, что я довожу его до оргазма сильнее и быстрее, чем любая другая женщина. Так что ты даже не понимаешь, о чём говоришь, Изабелла.

Её глаза вспыхивают от гнева, а я пытаюсь скрыть удивление от своих слов. Я не знаю, откуда это взялось, но, несмотря на то, что наш с Цезарем брак фиктивный, этой женщине не место в его пентхаусе, где она так говорит со мной о моём муже.

И я точно доставила ему удовольствие. Я не помню, говорил ли он именно эти слова, но, несмотря на всё то, что произошло с той ночи, мне хотелось бы думать, что это правда. Я видела выражение его лица, когда я прикасалась к нему, когда я целовала его, когда он входил в меня. Ему было так же хорошо, как и мне.

Вот почему с тех пор мы оба боремся за то, чтобы это не повторилось.

— Ну. — Изабелла смотрит на свои ногти, оценивая маникюр, а затем переводит острый взгляд на меня. — Тогда, я уверена, он рассказал тебе всё о своём прошлом. О том, как он ушёл в семнадцать, потому что не хотел иметь ничего общего со всем этим? О том, как он пытался вернуться, но его отец сказал «нет»? Ему не нужен был блудный сын. Как он теперь, будучи изгоем, выпрашивает у Константина своё наследство, вместо того чтобы передать его тому красавчику-ирландцу, который женился на девушке из семьи Руссо?

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, но я не настолько хорошая актриса. Цезарь почти ничего не рассказывал мне обо всём этом. Я знаю, что прочитала, когда гуглила его, и знаю, в чём он признался, но этого было недостаточно. История, которую рассказывает Изабелла, звучит гораздо драматичнее, и я не уверена, что она лжёт.

Я облизываю пересохшие губы, глядя на Изабеллу и понимая, что проигрываю. Она знает этот мир, знает все сплетни, все семьи. Она знает больше, чем я когда-либо узнаю, а это значит, что, несмотря на то, что он был во мне, что я ношу его ребёнка, она знает моего мужа лучше, чем я.

При этой мысли я чувствую укол боли в груди, более сильный, чем должен быть. Это не по-настоящему, но мысль о том, что эта женщина знает Цезаря лучше, чем я, причиняет боль, и я не знаю почему.

— Я так и думала, — холодно улыбается Изабелла. — Цезарь Дженовезе не какой-то романтический антигерой, Бриджит. И не какой-то утончённый босс мафии. Он сбежал и много лет занимался бог знает чем в Европе, а потом пытался убедить дона Дженовезе принять его обратно. Ему бы повезло, если бы он смог жениться на мне. Так что я не могу понять... — Она скользит взглядом по моему телу и снова поднимает глаза. — Ну, может, я смогу кое-что понять. Он не смог сдержаться и трахнул тебя, и ты забеременела. Теперь он думает, что может сделать из крестьянки принцессу. Но ты никогда не избавишься от запаха машинного масла, и в конце концов он пожалеет о том, что упустил то, что мог бы иметь, — улыбается она. — Меня.

Мне хочется стереть это выражение с её лица.

— Если он такой придурок, — мягко говорю я, — что же говорит о тебе то, что ты захотела выйти за него замуж?

Изабелла смеётся.

— Ты такая наивная. Цезарь сейчас находится в самом низу пищевой цепочки, если говорить о больших шишках этого города. Константин и Тристан правят. А мой отец, который так и не смог подняться выше таких имён, как Дженовезе и Руссо, мог заставить Цезаря делать всё, что он хотел, с помощью меня, в качестве его жены. Всё, что угодно, ведь Цезарь был бы обязан ему своим положением. А Цезарь чертовски богат. Она ухмыляется. — Невероятно богат. Он должен был бы всю жизнь давать мне всё, что я захочу, чтобы мой отец не бросил его. А всё, что я должна была бы ему дать, это пару детей. Не так уж и сложно. Я имею в виду, посмотри на него. У него есть то, что нужно. Я бы уже переспала с ним, если бы он не был так странно предан тебе.

Я шумно выдыхаю через нос.

— Ты говоришь о моём муже…

— Я должна была стать его женой! — На её губах снова появляется холодная улыбка. — Это ошибка, из-за которой его убьют.

У меня невольно замирает сердце.

— Что ты имеешь в виду?

— Неужели ты думаешь, что другие семьи просто примут это оскорбление? Неужели ты думаешь, что они будут стоять в стороне, пока Цезарь пренебрегает десятилетиями традиций, женившись на ничтожестве, которое не может предложить ему ничего, кроме внебрачного ребёнка?

— Он сказал...

— Забудь, что он сказал. Он бунтующий ребёнок, который пытается самоутвердиться, женившись на своей шлюхе. — Изабелла встаёт, и я чувствую запах её дорогих духов, когда она подходит ко мне с презрительным выражением лица. — Что ты приносишь в этот брак, Бриджит? Какие связи? Какую власть? Какую защиту ты можешь ему предложить, когда кубинцы решат, что от него больше проблем, чем пользы? Когда младшие семьи откажутся отдавать ему должное? Когда сам Константин решит, что Цезарь стал обузой?

Я напрягаюсь, не зная, что сказать. Она одерживает верх и знает об этом. Я недостаточно разбираюсь в этом мире, чтобы спорить с ней, и у меня до сих пор голова идёт кругом от того, что она рассказала мне о Цезаре. Я не могу его защитить, потому что, насколько я знаю, всё, что она говорит, — правда.

Всё, что у меня есть, это то, что он мне сказал. Что я должна быть здесь, замужем за ним, чтобы обезопасить себя и нашего ребёнка, пока он не разберётся с угрозами. Но, по словам Изабеллы, он слаб. В невыгодном положении. И я сделала только хуже, согласившись, позволив ему восстать против того, чего от него хотят более могущественные боссы.

Я с трудом сглатываю.

— Я ни о чём таком не просила.

— Нет, но ты всё равно здесь. И твоё присутствие делает Цезаря слабым. — Изабелла останавливается прямо передо мной. — Он так сосредоточен на том, чтобы защитить тебя, доказать, что он сделал правильный выбор, что не замечает угрозы, нависшей над ним. С каждым днём, когда он остаётся женатым на тебе, его враги становятся всё смелее.

— Это не моя вина.

— Нет? — Она пристально смотрит на меня, поджав губы. — Ты могла бы уйти. Развестись с ним, исчезнуть, дать ему шанс исправить эту ситуацию, пока она его не погубила. Позволь мне уладить всё за тебя. Я буду рядом, чтобы утешить его, когда он поймёт, что его бросила жена.

— Я не могу просто так...

— Почему? Потому что ты его любишь? — Изабелла смеётся, и смех её резок и насмешлив. — Пожалуйста. Ты знаешь его всего несколько недель? Ты думаешь, это любовь? Это просто хороший секс и Стокгольмский синдром.

Мои щёки заливает румянец.

— Я в него не влюблена. — Почему это звучит так оборонительно? Я говорю правду. Я не люблю Цезаря. Я не…

— Ну и что? Тебе нужны его деньги? Его влияние? Потому что, будучи женатым на тебе, он не будет иметь никакого влияния, а этих денег надолго не хватит, когда... — Её глаза расширяются. — Подожди. Ты надеешься, что он умрёт и всё достанется тебе? Тогда я, возможно, буду тебя уважать...

— Убирайся к чёртовой матери. — Я шагаю к двери и распахиваю её. — Я не собираюсь это слушать. Это не твой дом, это наш с Цезарем дом, и он мой муж, а не твой. Может, я и не знаю ничего о вашем мире, и, может, я не самая лучшая жена мафиози, но я верю, что он знает, что делает. А теперь проваливай, мать твою на хуй!

Произнося последнюю часть, я осознаю, что верю в это. Я действительно доверяю Цезарю, несмотря ни на что, по крайней мере, когда речь заходит о желании обезопасить меня и ребёнка.

По крайней мере, так было до того, как Изабелла показала, как мало я о нём знаю.

— Я пытаюсь тебе помочь, — говорит Изабелла с притворной нежностью игнорируя мой выпад. — Я пытаюсь уберечь тебя от горя, которое тебя ждёт, когда Цезарь поймёт, что ему нужно сделать выбор между тобой и своей империей.

— Я сказала, убирайся!

— Хорошо. — Изабелла направляется к двери, но останавливается и оглядывается на меня. — Но подумай о том, что я сказала. Подумай, действительно ли ты хочешь стать причиной того, что Цезарь Дженовезе потеряет всё, что построила его семья. Подумай, заслуживает ли ребёнок, которого ты носишь, расти в мире, где враги его отца будут постоянно охотиться за ним.

Она уже почти дошла до двери, когда в проёме появился Цезарь и замер, увидев происходящее. Его острый голубой взгляд фиксирует происходящее: Изабелла в его гостиной, я стою рядом с ней, потрясённая… и выражение его лица становится совершенно убийственным.

— Изабелла. — Его голос звучит смертельно спокойно. — Какого чёрта ты делаешь в моём доме?

— Цезарь! — Вся манера поведения Изабеллы меняется, холодный расчёт сменяется бездыханной женственностью. — Я просто…

— Уходи. — Он отходит в сторону, придерживая дверь. — Сейчас же.

— Я пришла поговорить с тобой, — возражает Изабелла, подходя ближе. — О том, что моя семья обеспокоена твоим недавним… выбором.

— Мои решения не касаются твоей семьи. — Голос Цезаря режет слух, а взгляд, устремлённый на Изабеллу, смертоносен. Я действительно боюсь, не за себя, а за неё. — И уж точно не касаются тебя.

— Но это моё дело, — настаивает Изабелла, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча. — У нас было взаимопонимание, Цезарь. Соглашение между нашими семьями…

— У нас ничего не было. — Он отшатывается от её прикосновения и бросает взгляд в мою сторону. — И никогда не будет. Тебе нужно уйти. Сейчас же.

— Это ошибка, — говорит Изабелла, и её невозмутимое выражение лица наконец-то меняется. — Она не может дать тебе то, что тебе нужно. Она не понимает наш мир, наши правила. Из-за неё тебя могут убить.

— Единственный человек, который пострадает, это ты, если не уберёшься из моего дома в ближайшие десять секунд. — Цезарь делает шаг к Изабелле, и даже я чувствую исходящую от него угрозу. — Девять. Восемь. Семь.

Изабелла переводит взгляд с меня на Цезаря и обратно, и я вижу, в какой именно момент она осознает, что проиграла. Её безупречное самообладание рушится, обнажая что-то отчаянное и уродливое, скрывающееся за этим.

— Ладно, — огрызается она. — Но не приходи ко мне плакаться, когда всё это развалится. Не жди, что мой отец поможет тебе, когда другие семьи решат, что от тебя больше проблем, чем пользы.

— Я бы и не подумал об этом, — холодно отвечает Цезарь. — Поверь мне, я считаю, что мне повезло, что мне не приходится терпеть тебя в своей постели.

Изабелла краснеет, как будто он её ударил. Она резко поворачивается ко мне и прищуривается.

— Удачи, — мурлычет она, и в её голосе слышится фальшивое сочувствие. — Она тебе понадобится.

Дверь захлопывается за ней с такой силой, что в шкафах дребезжит стеклянная посуда.

Какое-то время мы с Цезарем просто смотрим друг на друга в наступившей тишине. Его грудь быстро поднимается и опускается, а в тёмных глазах по-прежнему читается желание убивать.

— Ты в порядке? — Наконец спрашивает он. — Она тебя обидела?

Я не думаю, что он имеет в виду физическую силу. Честно говоря, я думаю, что могла бы одолеть её в драке, и я почти уверена, что он тоже так думает. И, как ни странно, меня трогает его беспокойство. То, что он переживает из-за того, как визит Изабеллы мог повлиять на моё эмоциональное состояние. Но я испытываю и другое чувство.

Я ревную. Несмотря на то, что Цезарь показал мне, что Изабелла его не интересует, я знаю, что она была права в некоторых вещах.

Она знает моего мужа лучше, чем я. Она знает его мир лучше, чем я когда-либо смогу. И с чисто прагматической точки зрения… Цезарю следовало жениться на ней.

Она даже красивее меня.

— Я в порядке, — выдавливаю я из себя. — Она просто хотела поговорить. Не то чтобы она собиралась сделать что-то большее.

— О чём?

Я колеблюсь. Я не знаю, хочу ли я прямо сейчас расспрашивать Цезаря о его прошлом, о том, что Изабелла рассказала мне, а я не знала и, вероятно, никогда бы не узнала. Какая-то часть меня, которую я не хочу слишком пристально изучать, хочет знать, рассказал бы мне Цезарь сам. Захотел бы он когда-нибудь открыться мне настолько, чтобы я смогла увидеть человека, за которого на самом деле вышла замуж, ведь очевидно, что он показывал мне только одну сторону себя, и я многого ещё не знаю.

— Она сказала, что тебе не стоило жениться на мне. Что из-за этого тебя могут убить. Она хотела, чтобы я бросила тебя, чтобы ты мог выбрать лучший вариант. Конечно, её. — Слова слетают с моих губ механически, почти как у робота, но я вижу, как с каждой секундой мрачнеет лицо Цезаря.

Его челюсть сжимается.

— И что ты ей сказала?

— Чтобы она убиралась из моего дома.

Что-то меняется в его лице от моих слов.

— Твоего дома?

Мои щёки заливает румянец, когда я понимаю, что сказала.

— Я имела в виду… это место. Пентхаус. Твой пентхаус.

— Нет. — Он подходит ближе, и его взгляд такой же пристальный, как и раньше, но теперь он смотрит на меня по-другому. Сосредоточенно, а не из-за злости на Изабеллу. — Ты сказала, что это твой дом.

Я резко вздыхаю.

— Цезарь, нам не нужно обсуждать семантику. Я оговорилась…

— Ты защищала это место. Защищала меня. — Ещё один шаг ближе. — Ты ревновала.

— Я не... — я с трудом сглатываю, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Я не ревновала. — Мой голос звучит слишком слабо, когда я это говорю. Потому что я ревную. Я ревную из-за того, как хорошо она ему подходит, как она красива, как идеальна. И я не знаю почему, ведь я даже не хочу быть с Цезарем. Не навсегда. Не больше, чем на одну ночь. Я не хочу этого: его жизни, его мира или этого брака.

Я не знаю. Я ничего уже не знаю.

— Ревнивица. — Он останавливается так близко, что может дотронуться до меня, и его рука поднимается, чтобы коснуться моей щеки. По моей спине пробегает дрожь, и я изо всех сил стараюсь не поддаться этому прикосновению, не позволить себе думать о том, что ещё я ей сказала.

Он сказал, что я довела его до оргазма сильнее, чем любая другая женщина. Я точно знаю, что он тоже самое сделал со мной. Я никогда не испытывала ничего подобного тому, что он делал со мной с другим мужчиной. Никогда не думала, что это возможно. И теперь, когда после той ссоры воспоминания так близко, а он стоит так же близко, касаясь пальцами моей щеки, мне требуется вся моя сила воли, чтобы не уступить тому, чего мы оба хотим.

— Она прекрасна, — неохотно признаю я. — Она идеально подходит тебе. — Слова словно обжигают мне язык, когда я их произношу.

— Она ничто. — Теперь он стоит так близко, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. — Она, воплощение всего, чего я никогда не хотел видеть в жене. Она холодна, расчётлива и полностью сосредоточена на внешнем виде.

— У неё это получится лучше, чем у меня. — Когда я это говорю, мне кажется, что кто-то сжимает моё сердце в кулаке, несмотря на все мои заверения, что я не хочу иметь с этим ничего общего. Я не понимаю почему, но чувствую, как у меня сжимается сердце, как учащается пульс, когда я произношу слова, которые на вкус горькие. — Она была бы лучшей женой. Настоящей женой…

— Мне плевать на Изабеллу Торино. Я… — Цезарь впивается в меня диким, горячим взглядом, и прежде чем я успеваю вздохнуть, прежде чем я успеваю что-то сказать, он обхватывает моё лицо ладонью и целует меня.

Он пожирает меня, его поцелуй горяч и жаден, в нём есть всё, чего мне не хватало с той ночи в моём гараже, и я понимаю, что пропала.

Я не могу сопротивляться ему, когда он так целует меня.

И, возможно, я этого не хочу.

ГЛАВА 21

БРИДЖИТ

Цезарь целует меня, как изголодавшийся человек, его губы жадно впиваются в мои, пока он оттесняет меня назад, пока я не упираюсь в спинку дивана. Его руки опускаются на мои бёдра, скользят под мою свободную футболку, а язык проникает в мой рот, властно, требовательно.

Всё моё тело словно в огне. Как будто я умру, если он остановится, и, может быть, умру, если он не остановится. Я чувствую, как жар разливается по моему телу, как я становлюсь влажной от одного лишь прикосновения его губ к моим, от вкуса его языка.

Его руки скользят по моему всё ещё плоскому животу, поднимаются по рёбрам к краю мягкого бюстгальтера, который на мне под футболкой. Он рычит, ощущая мягкую тяжесть моей груди, и я вздыхаю, когда его ладони накрывают её, поглаживая мои затвердевшие соски, а я, сама того не желая, стону и выгибаюсь навстречу ему.

— Ты ревновала. — Он прикусывает мою нижнюю губу. — Ты выгнала её. А теперь целуешь меня в ответ. — Его губы снова прижимаются к моим, собственнические, требовательные. — Может быть, это не так уж временно, как тебе хочется думать, красавица.

У меня кровь стынет в жилах, колени подкашиваются. Я протягиваю руку, намереваясь оттолкнуть его, но вместо этого хватаюсь за ворот его рубашки, застёгнутой на все пуговицы, и притягиваю его ближе. Он весь напряжён, каждый сантиметр его тела сплошные мускулы, а толстый член упирается мне в бедро, и у меня кружится голова от воспоминаний о том, каково это, чувствовать его внутри себя.

— Да, — рычит он мне в губы, снова прикусывая их, и запускает руку в мои волосы, оттягивая мою голову в сторону и опускаясь губами к моему горлу. Он груб, настойчив, его прикосновения ни капли не бережны, но мне всё равно.

Если бы он был нежен, я могла бы это остановить. Может быть, я могла бы сказать ему «нет». Но он не нежен. Он требует от меня всего, чего я, как я притворялась, не жажду, и моё тело отвечает, крича, что я хочу этого, что мне это нужно. Что это может быть всего лишь ещё одна ночь. Случайная. Бессмысленная. Что кольцо на моём пальце, пентхаус, в котором мы стоим, и его ребёнок во мне ничего не значат. И мы могли бы притвориться, будто снова в моём гараже, когда мы едва знали имена друг друга и думали, что больше никогда не увидимся.

Я задыхаюсь, когда его губы касаются моей ключицы, а пальцы тянут за пуговицы его рубашки. Он отпускает меня ровно настолько, чтобы снять пиджак и бросить его на блестящий деревянный пол, а затем срывает с меня футболку и приспускает бретельки бюстгальтера, чтобы прикоснуться к моей обнажённой груди.

— Чёрт, Бриджит... — Он стонет моё имя, опуская голову, чтобы взять в рот один из моих сосков. Я вскрикиваю, ощущая, как его язык скользит по твёрдому бугорку, как его губы обхватывают его, втягивая и посасывая, когда мои бёдра прижимаются к его. Он такой чертовски твёрдый, и я продолжаю дёргать его за пуговицы, желая, чтобы он разделся. Хочу, чтобы он тоже был обнажён, чтобы я могла снова увидеть его всего.

Это несправедливо, какой он великолепный. Как он совершенен… весь: его тело, его член, его мастерство в постели. Это несправедливо, что я не могу наслаждаться этим вечно, и всё потому, что он, это то, с чем я не могу жить.

Тот, с кем я не могу создать семью.

Цезарь снова стонет моё имя, покусывая и облизывая мою грудь, а затем переключается на другую, заменяя губы рукой. С каждым движением его губ, языка и зубов, с каждым прикосновением его пальцев к моей чувствительной груди я чувствую, как нарастает моё возбуждение, пока я не начинаю думать, что могу кончить только от того, что он сосёт и играет с моей грудью.

— Цезарь, я... — я выдыхаю его имя и наконец-то расстёгиваю его рубашку, проводя руками по гладкому, рельефному животу, по гладкой, мускулистой груди, царапая его кожу ногтями. Он стонет, его бёдра дёргаются, и я чувствую, как сжимаюсь, как во мне нарастает оргазм, пока я бездумно трусь об него.

Он прикусывает один сосок, проводит по нему языком, а другой щиплет и перекатывает между пальцами. Его бёдра смещаются так, что твёрдый член трётся об меня через штаны и мои тонкие шорты, именно там, где мне это нужнее всего. Я чувствую неровности пирсинга, и когда я правильно наклоняю бёдра...

Я задыхаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его грудь, и меня накрывает оргазм, я стону его имя сквозь стиснутые зубы.

Я прижимаюсь к нему, раздвинув бёдра, трусь о его член через одежду, а Цезарь стонет и смотрит на меня затуманенным и возбуждённым взглядом, словно видит меня впервые.

— Ты только что...

Я киваю, задыхаясь, когда Цезарь отстраняется и сбрасывает с себя рубашку.

— Блядь, — выругивается он вслух, лихорадочно скользя руками по моей талии и опуская одну ладонь мне между ног. — Чёрт, ты вся мокрая. Боже, мне нужно...

Одной рукой он стягивает с меня шорты и трусики, полностью обнажая меня, а другой лихорадочно тянется к своему ремню.

— Блядь, мне нужна эта киска. — Его взгляд, горячий и голодный, не отрывается от моего лица, пока он расстёгивает молнию и высвобождает свой член, сбрасывает штаны и боксеры, хватает меня за ногу и закидывает её себе на бедро.

Я вижу его толстый, напряжённый член, металлические пирсинги поблёскивают на свету, а затем он входит в меня одним жёстким толчком, от которого я вскрикиваю от боли и удовольствия.

Он слишком большой, чтобы трахать меня так, жёстко, быстро и безжалостно, даже несмотря на то, что я мокрая. Но мне всё равно, и ему тоже. Я хватаюсь за спинку дивана, с моих губ срываются беспомощные стоны, а Цезарь смотрит на меня сверху вниз с неистовым выражением похоти на лице и без остановки входит в меня.

— Мне это было нужно, — задыхается он, наклоняется и страстно целует меня, продолжая трахать. — Боже, ты была мне так нужна...

Он отстраняется, на долю секунды оставляя меня опустошённой, а затем разворачивает меня и, положив руку мне между лопаток, толкает на диван. Я вскрикиваю, когда он снова входит в меня, задыхаясь от ощущения того, как он наполняет меня, давая мне всё, чего я внезапно так сильно хочу.

— Боже, Бриджит... — Он стонет, произнося моё имя, и от этого звука по моей коже пробегают мурашки. Он входит в меня жёстко, почти болезненно, но удовольствие настолько сильное, что я не чувствую ничего, кроме наслаждения. Я чувствую, как каждый нерв внутри меня возбуждается, а пирсинг, проходящий по всей его толстой длине, только усиливает ощущения. Я впиваюсь ногтями в подушки дивана, когда он снова входит в меня, и чувствую, насколько он возбуждён, насколько он близок к оргазму.

Его рука скользит под моим бедром, по животу, вниз, к моему чувствительному, набухшему клитору, и он начинает поглаживать его быстрыми, уверенными движениями, от которых с моих губ срывается очередной стон. Я чувствую, как мои ноги раздвигаются шире, спина выгибается, и Цезарь стонет.

— Вот и всё. Подними для меня свою хорошенькую попку. Хорошая девочка... — Он снова погружается в меня, его яйца ударяются о мою нежную плоть, когда он быстрее поглаживает мой клитор, и я чувствую, что нахожусь на грани ещё одного оргазма, на этот раз более мощного, чем первый.

А затем он убирает руку.

— Цезарь! — Вскрикиваю я от разочарования и слышу его смех, короткий, мрачный, грубый звук позади меня, прежде чем он высвобождает свой член, и я чувствую, как его головка упирается в мой клитор, как она трётся о моё самое чувствительное место.

Перед глазами у меня вспыхивают звёзды, меня накрывает волна удовольствия от мягкого, горячего ощущения его набухшей головки, трущейся о мой клитор, и в то же время я чувствую металл, нагретый моим телом. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Он толкается, трётся своим стволом о влажные складочки моей киски и использует свой член как игрушку, чтобы довести меня до оргазма.

— Давай, красавица, — рычит он. — Я хочу, чтобы твоя сладкая сперма покрыла мой член, прежде чем я наполню тебя. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на него. Дай мне это, Бриджит. Дай мне то, чего я хочу...

Низкий, властный рык его голоса доводит меня до исступления. Я хватаюсь за край дивана и откидываюсь назад, навстречу ему, и с головой погружаюсь во второй оргазм, моё тело сжимается и пульсирует от невообразимого удовольствия, пока я скачу на его члене. Он продолжает двигаться во мне ещё секунду, прижимаясь головкой к моему пульсирующему клитору, пока я кончаю, а затем я чувствую, как он отстраняется за мгновение до того, как погрузиться в мою сжимающуюся киску, пока я продолжаю кончать на его члене.

— О боже, — шипит Цезарь, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как горячая струя его спермы наполняет меня, когда он входит в меня полностью, а моё тело сжимает его изо всех сил, пока меня сотрясает оргазм. — О боже, твоя грёбаная киска... Так чертовски хорошо, — стонет он, делая неглубокие толчки, и я чувствую, как он наполняет меня своей спермой, а его оргазм сотрясает меня. Он надолго замирает, позволяя мне почувствовать, как он пульсирует внутри меня, а затем медленно отстраняется, положив руку мне на плечо.

Я начинаю поворачиваться, но Цезарь уже тянется ко мне. Не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки, и мы оба остаёмся обнажёнными. Он оставляет нашу одежду в беспорядке на полу в гостиной и несёт меня к лестнице.

— Цезарь… — начинаю я протестовать, но он качает головой.

— Наконец-то я тебя раздел, — рычит он. — И я не спущу с тебя глаз, пока не буду готов перестать тебя трахать.

Словно в подтверждение его слов я чувствую, как его напряжённый член упирается мне в задницу, как будто он не кончил несколько минут назад. Я вздыхаю, а он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах горит тот самый злобный огонёк, который делает его моложе и напоминает мне о том дерзком мужчине, который той ночью вошёл в мой гараж.

— Ты будешь так наполнена моей спермой, что она будет вытекать из тебя, пока я буду тебя трахать, — обещает он, занося меня в свою комнату и захлопывая за собой дверь. — И где-то там, красавица, я хочу снова почувствовать твой рот на себе. Я хочу снова ощутить твой вкус. Я хочу всего этого.

Я открываю рот, чтобы возразить. Сказать ему, что это был единичный случай, что я никогда не хотела, чтобы мы повторяли это... что ничего не изменилось. Что нам нужно вернуться к тому, что было двадцать минут назад…

А потом он опускает меня на кровать, и я смотрю на него, великолепного, мускулистого, с татуировками на оливковой коже, с растрёпанными тёмными волосами, спадающими на резко очерченное лицо. Его рельефный живот, мускулистые бёдра, рельефные руки... и его член, снова вставший и упирающийся в пупок, такой толстый, что я не знаю, как мне удастся его принять, с пирсингом, который, как я и не думала, может доставлять такое удовольствие.

Моё тело сжимается, и я не могу не думать о том, что мы уже делали это однажды. Почему бы не повторить?

Цезарь одаривает меня своей порочной улыбкой, опускается на кровать рядом со мной и нависает надо мной. На этот раз он целует меня чуть нежнее, его губы по-прежнему жаждут, но уже не так страстно, а его рука скользит между моих бёдер и поглаживает мой слишком чувствительный клитор.

— Цезарь, — я начинаю отталкивать его руку, но он качает головой.

— Ты можешь принять это. Ты можешь получить столько удовольствия, сколько я захочу тебе дать. Всё это. — Его пальцы снова скользят по моему клитору, и я вздрагиваю, выгибаясь навстречу его руке. Это слишком... но это так приятно, это обещание большего, и я хочу этого.

Хоть я и знаю, что не должна этого хотеть. Мне кажется, что я погружаюсь в туман, находясь в пелену удовольствия, которое не отпускает меня и не даёт времени подумать. Цезарь доводит меня до очередного оргазма, прежде чем снова войти в меня, на этот раз глубоко и медленно, пока мы оба не кончаем. Моё тело содрогается от переполняющих меня ощущений.

А потом он выходит из меня и падает на кровать рядом со мной, обнимая меня одной рукой за талию, как будто боится, что я убегу, если он перестанет прикасаться ко мне хотя бы на секунду.

И это вполне обоснованное беспокойство.

Я бросаю взгляд на дверь. Я не должна быть здесь, в постели Цезаря, после того как я с головой переступила черту, которую сама же провела между нами. Мне нужно восстановить эту дистанцию, но сейчас это кажется невозможным.

Он такой чертовски красивый, и он голый, в постели, со мной. Он выгнал Изабеллу Торино из своего дома и трахал меня до тех пор, пока я не начала плохо видеть, а потом у него снова встал… на меня.

Это опьяняет, и, как и всё, что вызывает опьянение или эйфорию, я знаю, что это плохо для меня. Но я пока не хочу, чтобы это заканчивалось.

Цезарь проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Может, ты не так невосприимчива к моим чарам, как тебе кажется, — шепчет он, и в его глазах всё ещё горит злобный огонёк. — Ты сказала, что не хочешь меня, но я думаю, что это была ложь, миссис Льюис-Дженовезе.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ахнуть от того, как он произнёс моё имя. Через дефис, так, как я сказала ему, что хочу. Как собственник, но не претендующий на меня полностью, подмечая всё, чего я хочу.

Я отталкиваю его и приподнимаюсь, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди.

— Ты опасен, — выдавливаю я, с трудом сглатывая. — Я не хочу опасностей.

— Нет? — Цезарь приподнимается на локте, его рука гладит меня по спине. — Потому что ты только что кончила четыре раза за последний час из-за этого «опасного».

— Это от твоих пальцев и твоего члена, — парирую я и вижу, как вспыхивают его глаза, когда грязное слово слетает с моих губ.

— Одно и то же, — бормочет он и наклоняется, проводя губами по моей спине. — Мне говорили, что мой член опасен. Обычно это заставляет женщин принимать неверные решения.

— Ну, это верно. — Я начинаю отодвигаться, но он обхватывает меня рукой за талию и тянет обратно на кровать. — Это было плохое решение.

— А во второй раз? — Он наклоняется надо мной.

— Ещё хуже, — твёрдо говорю я ему, и Цезарь ухмыляется, наклоняясь, чтобы поцеловать меня своими полными губами, которые я так хочу снова почувствовать у себя между ног.

— А в третий раз? — Шепчет он, а затем его губы накрывают мои, язык скользит по моим губам, и я понимаю, что пропала.

Я говорю себе, что это всего лишь одна ночь, и утром я об этом вспомню.

Но сейчас я хочу только одного — чтобы он снова был во мне, столько раз, сколько я смогу, пока мы не проснёмся завтра.

ГЛАВА 22

ЦЕЗАРЬ

Утром, когда я просыпаюсь раньше Бриджит, я в полной мере пользуюсь сложившейся ситуацией. Я до сих пор не понимаю, как мне удалось уговорить её провести со мной в постели всю ночь. После третьего раза она так вымоталась, что уснула. Я заказал ужин на дом и принёс ей в постель, включив фильм, чтобы она не ушла. Когда фильм закончился, я поцеловал её и снова довёл до оргазма пальцами, а потом трахал её, пока мы оба не задохнулись, и Бриджит не попросила меня отпустить её и дать ей принять душ.

Потом я вылизал её, и она ответила мне тем же. И хотя мне хотелось трахать её до рассвета, у меня наконец-то закончилась способность возбуждаться, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Теперь она мирно лежит в моей постели, спит, и её медово-светлые волосы разметались по лицу. Она обнажена и совершенна. Я так долго хотел, чтобы она была здесь, и теперь, когда она здесь, мысль о том, чтобы выпустить её из поля зрения, из моей постели, причиняет почти физическую боль.

Я медленно опускаюсь под одеяло, стараясь не разбудить её. Я вдыхаю аромат её тёплой кожи, склонившись над ней. Я осторожно раздвигаю её половые губы кончиками пальцев и провожу языком по клитору, слыша, как она тихо вздыхает надо мной.

Я хочу, чтобы она проснулась вот так, с моим ртом на её киске и моими пальцами внутри неё, и чтобы она кончила ещё до того, как начнётся её день. Я хочу, чтобы она увидела, насколько это может быть хорошо, как она могла бы получать это постоянно, каждый день.

Я подумывал, что, может быть, мне стоит отказаться от попыток убедить её остаться, что из этого может что-то получиться. После нашей последней ночи я услышал всё, что она сказала, и подумал, что, возможно, она была права. Может быть, этому браку между женщиной, которая не имеет никакого отношения к моему миру, и мной, блудным наследником мафии, не суждено было сбыться.

Может быть, мне нужно было отпустить её.

Но потом Изабелла, чёрт возьми, Торино ворвалась в мой дом, заговорила с моей женой и попыталась убедить её, что та недостаточно хороша для меня, и что мне нужна Изабелла. И когда Бриджит сказала, что она великолепна, когда стало ясно, что моя жена ревнует меня к другой женщине, а значит, в глубине души хочет меня... хочет меня для себя... я не смог сдержаться. Она была мне нужна. Мне нужно было чувствовать её рядом с собой, чувствовать её тело, нужно было снова довести её до оргазма и попробовать её на вкус, трахнуть её, заявить на неё права. Чтобы показать ей, что в мире нет женщины прекраснее той, на которой я сейчас женат.

И теперь, как наркоман, который пытался завязать, я снова подсел.

Бриджит стонет, когда я провожу языком по её телу, слизывая её возбуждение, и я сдвигаюсь, аккуратно раздвигая её бёдра и устраиваясь между ними. Я опускаю пальцы вниз, направляя их к её входу, и начинаю ласкать языком её клитор. Я чувствую, как одеяло сползает вниз, когда она откидывает его.

Её карие глаза встречаются с моими, когда я поднимаю взгляд, удивлённый, но уже затуманенный удовольствием, и её губы приоткрываются.

— Что ты...

— Бужу тебя так, как делал бы каждое утро, если бы ты мне позволяла, — шепчу я, на мгновение поднимая голову, а затем снова опускаясь, чтобы продолжить то, чем занимался до этого. Она божественна на вкус, и я не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и не погладить свой член в такт движениям языка по её клитору. Я чертовски возбуждён от того, что спал рядом с ней, а её вкус не позволяет мне больше ни секунды не прикасаться к себе. Я двигаюсь достаточно медленно, чтобы не кончить раньше неё, и большим пальцем дразню пирсинг на кончике члена, пока ласкаю языком её клитор.

— Боже… — она откидывает голову на подушки, и я чувствую, как её пальцы зарываются в мои волосы. — Это так приятно, я и не знала, что может быть так хорошо, пока не попробовала с тобой. — Её бёдра выгибаются, и мой член пульсирует от похвалы, слыша, как хорошо ей от моих ласк.

Мне нравится доставлять женщинам удовольствие. Я всегда это делал. Больше всего удовольствия я получаю от стонов и вздохов, которые получаю в ответ, и я убедился, что у меня это хорошо получается. Я знаю, что я высокомерный, самоуверенный из-за размера своего члена и того факта, что к нему прилагаются дополнительные аксессуары, и я могу это подтвердить.

И прямо сейчас, слышать, как Бриджит ахает от удовольствия, когда я доказываю ей, что могу делать всё, что говорю, каждой клеточкой своего тела, — это самое приятное, что я когда-либо слышал.

Я чувствую, как напрягаются её мышцы, когда она приближается к оргазму, как выгибается её спина и становятся громче стоны. Я дрочу быстрее, чувствуя приближение собственного оргазма от вкуса её выделений на моём языке, от звуков её удовольствия и от того, как она заливает моё лицо своей влагой. Я чувствую, как она сжимается вокруг моих пальцев, а её стон превращается в пронзительный крик.

— Цезарь! — Выкрикивает она моё имя, впиваясь пальцами в мои волосы, и начинает кончать, прижимаясь к моему лицу, пока её возбуждение омывает мой язык. Я крепко сжимаю свой член, сдерживая собственный оргазм от восхитительного ощущения того, как она кончает мне на лицо, и вылизываю её, сжимая пальцы и продолжая двигаться, желая получить каждую каплю её удовольствия.

А потом, когда она начинает расслабляться и откидывается на кровать, тяжело дыша, я наклоняюсь и вхожу в неё, пока она ещё сжимается и пульсирует после оргазма.

Ощущение того, как её киска сжимает меня, восхитительно. Я жёстко вхожу в неё, чувствуя, как она обволакивает мой член, выхожу и снова вхожу, на грани того, чтобы излиться в неё. Её глаза затуманены страстью, рот приоткрыт, она хватает меня за руки, пока я безжалостно трахаю её, отчаянно стремясь к собственному оргазму.

Я запрокидываю голову, когда кончаю, рыча её имя и чувствуя, как пульсирует мой член, наполняя её спермой. Я сдержал своё обещание прошлой ночью, сперма вытекала из неё, пока я трахал её, и к тому времени, как она наконец пошла в душ, всё было кончено. А теперь я хочу повторить всё сначала.

Я опираюсь на локти и смотрю на неё сверху вниз.

— Я пока не выпущу тебя из постели, — рычу я, наклоняясь, чтобы погладить её по бедру. — Ты сможешь принять мой член ещё несколько раз, красавица?

Её глаза расширяются.

— Цезарь…

— Мне некуда идти, и тебе тоже. — Я наклоняюсь, целую её и прижимаюсь к ней бёдрами, не желая пока покидать её. — Останься со мной в постели. Притворись ещё немного.

— Ты не сможешь решить всё, удерживая меня в постели, — говорит она, но в её голосе не слышится протеста. Одного этого достаточно, чтобы я снова начал возбуждаться, зная, что она сдастся.

— Я могу попробовать. — Я делаю несколько неглубоких толчков, наслаждаясь тем, что могу вечно оставаться в её тепле. — Ты лучшая из всех, кто у меня был, — шепчу я, касаясь губами её губ. — Никто не сравнится с тобой. Никто никогда не доводил меня до такого. Я никогда раньше не возбуждался так много раз подряд...

Бриджит прикусывает губу, словно пытаясь сдержать смех, и от выражения её лица у меня сжимается сердце, это тревожное чувство. Это похоже на то, чего я никогда раньше не испытывал, на то, чему нет места в наших отношениях.

Но я всё равно это чувствую.

— Я сказала Изабелле, что, по твоим словам, я довожу тебя до оргазма сильнее и быстрее, чем любая другая женщина, — признаётся она, и её глаза блестят от сдерживаемого смеха. Я ухмыляюсь и снова крепко целую её.

— Это не было ложью.

Она смеётся и упирается ладонью мне в грудь.

— Ты невыносим.

Я целую её, пока снова не возбуждаюсь, и на этот раз трахаю её не так быстро, я прекрасно понимаю, что если она ещё не испытывает боль, то скоро почувствует её. Но пока она может это терпеть, я буду находиться внутри неё столько, сколько смогу, пока она наконец не заставит нас остановиться.

— Ещё раз, — бормочу я, отчаянно желая снова войти в неё, несмотря на то, как мало времени прошло. — А потом я принесу тебе завтрак.

Я трахаю её, пока она снова не кончает, а затем позволяю себе расслабиться и стону от удовольствия, которое разливается по моему телу. Наконец я отворачиваюсь от неё, хватаю спортивные штаны и больше ничего не надеваю. Я вижу, как её взгляд скользит по моему обнажённому торсу, и знаю, что она хочет меня так же сильно, как я хочу её.

Нужно только заставить её признать это словами, а не только телом.

— Не смей вставать с кровати, — предупреждаю я её. — Или я перекину тебя через плечо и принесу обратно сюда.

— Когда я смогу уйти? — Парирует она, и я прищуриваюсь, глядя на неё.

— Не делай вид, что торопишься остановиться. Сколько раз я заставлял тебя кончать со вчерашнего дня?

Бриджит поджимает губы.

— Цезарь...

— Просто... оставайся там. — Я направляюсь к двери, прежде чем она успевает сказать что-то о том, что это временно, о границах, которые мы не должны пересекать, или об ошибках, которые, по её мнению, мы совершаем. Я не хочу слышать это сейчас. Пока нет.

Я приношу ей завтрак в постель: чашку её любимого чая, блинчики с маслом и кленовым сиропом, яичницу-болтунью с необычным сыром и черничные сосиски. Бриджит жадно смотрит на поднос, который я ей подношу, и на меня, когда я ложусь рядом с ней.

— Ты не можешь продолжать так делать, — тихо говорит она, и я беру вилку, отрезаю кусочек блинчика и протягиваю ей.

— Могу и буду. — Я подношу блинчик к её губам, борясь с желанием наклониться и слизать следы кленового сиропа, когда она откусывает. — Ты моя жена, ты беременна и лежишь в моей постели. Я буду тебя баловать.

Бриджит тяжело вздыхает.

— Цезарь…

— Позволь мне сделать это, Бриджит. — Теперь мой голос звучит серьёзнее. — Позволь мне заботиться о тебе так, как я должен был делать это с самого начала. Просто… хотя бы ненадолго.

Она молчит, изучая моё лицо.

— Ты же понимаешь, что это ничего не меняет. Одна ночь не стирает всё, что произошло между нами.

Это похоже на удар, хотя я и знал, что он последует.

— Я знаю, — тихо говорю я.

— Мы просто переспали. Вот и всё. Это не значит...

— Не нужно это подчёркивать. — Я откидываюсь на спинку стула, аппетит пропадает. — Ты правда не понимаешь, что это может быть хорошо, Бриджит? Что каждый раз, когда мы перестаём бороться и всё портить, каждый раз, когда мы просто мы... это что-то такое, чего мы никогда не чувствовали ни с кем другим?

Бриджит опускает взгляд на кровать.

— Между нами всегда что-то было, — тихо признается она. — Но влечение, это не то же самое, что совместимость. Хороший секс не компенсирует фундаментальные различия в нашем восприятии мира.

Я с трудом сглатываю.

— И в чём же мы видим мир по-разному?

— Ты — босс мафии. — Она смотрит на меня так, словно не может поверить, что я задаю этот вопрос. — Я механик, Цезарь. Я живу в пригороде Майами. Я управляю мастерской, в котором в половине случаев беру меньше, чем следовало бы, потому что не хочу, чтобы кто-то, нуждающийся в исправном транспортном средстве, обходился без него. Я независима и не люблю, когда мне указывают, что делать. Ты...

— Что? — Я смотрю на неё, призывая продолжать. — Кто я?

— Ты богатый, властный и жестокий. — Её взгляд прикован к моему. — Ты ещё и чертовски сексуален, и ты лучший любовник из всех, что у меня были, но, Цезарь… этого недостаточно. Я не забыла, что ты меня похитил. Этот ребёнок наш… но я не хочу, чтобы он или я жили в мире, где всё пропитано кровью и насилием, где похищения и принуждение — это способ добиться своего. Мы из разных миров и мы разные люди.

— И ты думаешь, что между нами нет золотой середины?

— Я не знаю. — Она опускает взгляд на свои руки. — А есть ли? Потому что до сих пор все важные решения в наших отношениях принимал ты. Ты решил похитить меня, ты решил, что нам нужно пожениться, ты решил, где я буду жить и как меня будут защищать. Когда я уже смогу что-то решать?

— Ты же согласилась на брак, — замечаю я, и Бриджит сердито смотрит на меня.

— Ты привёл веские аргументы. Но после той провальной вечеринки ты не можешь отрицать, что я не лучшая жена для мафиози. И я не хочу быть такой, Цезарь. Я не хочу уметь общаться с этими женщинами, фальшиво улыбаться и притворяться светской львицей. Я не хочу быть такой, как они.

— Я не хочу, чтобы ты была такой. — Это одно из самых честных моих высказываний. Я смотрю на неё, желая, чтобы она это поняла. — Мне не нужна Изабелла. Чёрт, жена Константина потрясающая, но мне тоже не нужна такая женщина. С тех пор как я встретил тебя, Бриджит, я хочу только тебя.

— В постели. — Она смотрит на меня. — Но что у нас общего за её пределами, Цезарь?

— Мы оба хотим друг друга. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, но она отшатывается. — Мы хотим быть счастливы. Мы не хотим делать то, чего ожидает от нас общество...

Что-то мелькает на её лице, выражение, которое я не могу полностью понять.

— Я не могу принимать решения сама, Цезарь. Из-за твоего общества и опасности, которой оно меня подвергло, и из-за выбора, который ты сделал ради меня. Мы здесь, потому что на меня напали, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь чувствовать себя в безопасности...

— Когда опасность минует, ты сможешь принимать решения...

— Смогу? Правда? — Она поворачивается ко мне лицом. — Если я решу, что не хочу, чтобы за мной повсюду следовали телохранители, ты отнесёшься к этому с уважением? Если я решу, что наш ребёнок должен ходить в государственную школу, а не в какое-то частное учебное заведение, ты позволишь этому случиться? Если я решу, что хочу работать в мастерской допоздна и не отчитываться каждый час, ты не будешь против?

Я открываю рот, чтобы ответить, но снова закрываю его. Потому что, по правде говоря, от мысли о том, что она беззащитна, что наш ребёнок уязвим, у меня в груди всё сжимается от тревоги. От мысли о том, что я не знаю, где она находится каждую секунду, во мне просыпаются защитные инстинкты.

— Я бы постарался, — говорю я наконец. — Я бы сделал всё возможное, чтобы уважать твой выбор.

— Но ты не можешь этого обещать. — Это не вопрос. И, к моему удивлению, в её глазах появляется грусть.

— Нет, — признаюсь я. — Я не могу этого обещать.

Бриджит тяжело вздыхает, глядя на завтрак с таким выражением лица, будто у неё тоже пропал аппетит.

— Я не могу быть такой, какой ты хочешь меня видеть, Цезарь.

— Мне нужно, чтобы ты была собой. Вот и всё.

— Это неправда. Потому что я никогда не смирюсь с тем, что за мной наблюдают, мной управляют, и я не королева красоты. Я хочу быть собой, а не просто твоей фантазией, это не то, чего ты хочешь.

— Тогда покажи мне. — Я беру её за руку и провожу большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Покажи мне свою жизнь, Бриджит. Пригласи меня куда-нибудь и покажи, что ты любишь. Не беспокойся о том, должны ли мы прикасаться друг к другу или нет, совместимы ли наши миры или нет… на один день давай просто будем собой, и ты покажешь мне, кто ты такая.

Она долго смотрит на меня.

— Если я это сделаю, ты покажешь мне, кто ты такой? Расскажешь мне о себе? Всё?

Что-то внутри меня ёкает от того, как она это спрашивает. Интуитивно я чувствую, что у неё есть причина задать этот вопрос. Но я отгоняю эту мысль.

— Да, — честно отвечаю я. — Я сделаю это. Если ты хотя бы на день будешь собой со мной. Если ты будешь прикасаться ко мне, когда захочешь, и целовать меня, если тебе этого захочется, и покажешь мне, что бы ты хотела сделать, если бы мы провели день вместе. Я буду честен с тобой, если и ты будешь честна со мной.

Бриджит смотрит на меня, и я знаю, что она не уверена, верить ли мне. Но мне просто нужен шанс… ещё один шанс. Если это не сработает, говорю я себе, то я смирюсь. Я сдамся.

— Хорошо, — соглашается она, и я чувствую, как у меня на душе становится легче, как будто на мгновение спало напряжение. — Мы проведём день вместе.

— После того, как ты позавтракаешь.

Она бросает на меня прищуренный взгляд, но кивает и тянется за своим чаем.

— И приму душ.

— Мы принимаем душ. — Я поднимаю брови, и Бриджит смеётся.

Всё, о чём я могу думать, когда она возвращается к подносу, это о том, что я хочу продолжать слышать этот звук.

Я влюбился в эту женщину гораздо больше, чем когда-либо хотел.… и никогда не смогу стать хорошим для нас обоих.

ГЛАВА 23

БРИДЖИТ

Слова Цезаря всё ещё звучат у меня в голове, пока я доедаю завтрак, который он нам принёс, и иду в душ. Как он и обещал, мне не приходится долго размышлять над этим, потому что он присоединяется ко мне. Его мышцы напрягаются, когда он встаёт под горячие струи воды и проводит руками по моему телу.

— Мне больно, — предупреждаю я его, и это правда, я чувствую, как боль разливается по всему телу от безжалостных толчков его члена со вчерашнего дня. Даже без пирсинга было бы сложно ублажать такого мужчину столько раз, сколько я его ублажала, но пирсинг добавляет остроты ощущениям, особенно когда я не привыкла так часто заниматься сексом.

Цезарь смягчается и отпускает меня, чтобы я могла сосредоточиться на мытье, но когда я в третий раз натыкаюсь на него в душе, я вижу, что он снова возбуждён. Я смотрю на него, чувствуя, как моё тело невольно напрягается от возбуждения, а его руки ложатся мне на бёдра, прижимая меня к стене душевой кабины, пока он опускается на колени.

— Я знаю, как это унять, — бормочет он, а затем его рот оказывается между моих бёдер, язык скользит по мне, не давая мне и шанса возразить, прежде чем моё удовольствие уже достигает пика.

Он слишком хорош в этом, и он это знает. Он слишком хорошо знает, что может сделать своим телом, своим ртом, своими пальцами. И так трудно сопротивляться, особенно когда я только что согласилась не делать этого, провести день так, будто всех проблем, которые делают наши отношения невыносимыми, не существует.

Поэтому я позволила ему довести меня до предела, позволила его языку довести меня до очередного умопомрачительного оргазма, пока он гладил свой член, стоя передо мной на коленях, а затем встал и кончил мне на живот и грудь, покрыв меня своей спермой, прежде чем отвести меня под воду, чтобы смыть с меня всё.

Если бы Цезарь не был боссом мафии, думаю я, пока он водит мочалкой по моему подтянутому животу, если бы он не был человеком, у которого есть враги, желающие причинить вред мне и нашему ребёнку, если бы он был обычным человеком с обычной работой, я бы не смогла уйти от него. Я бы не смогла сказать «нет».

Но если бы это было так, он бы меня не похитил. И кто знает, что бы тогда произошло? Он бы не сделал мне какое-нибудь нелепое предложение стать его любовницей вместо того, чтобы быть его девушкой. Думать о том, что было бы, если бы, невозможно, потому что, будь Цезарь другим человеком, изменилось бы так много всего, что это не имело бы никакого смысла.

Я вытираюсь полотенцем, выхожу из душа, оставляю волосы сохнуть на воздухе и иду в свою комнату за одеждой. Когда через пятнадцать минут я выхожу в синих джинсах, футболке с любимой группой и кедах Vans, Цезарь тоже выходит из своей комнаты. Он оглядывает меня с ног до головы, и уголок его рта приподнимается. Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Что? Ты сказал, что я тебе любой нужна, и хочешь, чтобы я провела день с удовольствием. Поэтому я оделась как обычно. В чём проблема?

Цезарь улыбается и подходит ко мне. В его глазах горит огонь, который мгновенно даёт мне понять, что я неправильно поняла ситуацию.

— Никаких проблем, — бормочет он. — Ты мне нравишься такой. Ты мне нравишься в шёлке и бриллиантах не меньше, чем в джинсах и футболке.

Моё предательское сердце невольно трепещет, и я поднимаю на него взгляд, когда он подходит ко мне и кладёт руку мне на талию, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. Как будто мы пара. Как будто всё это нормально.

Как будто наш брак не доживает до того дня, когда мы сможем развестись.

— Чем мы сегодня займёмся? — Спрашивает Цезарь, выпрямляясь. — Какую часть города ты хочешь мне показать? Я хочу увидеть его твоими глазами.

Я прикусываю губу и нервно её жую. Я не уверена, что он действительно хочет увидеть мой мир. Он сильно отличается от его мира. В его мире есть модные рестораны и дорогие клубы, секс, свет, деньги и власть. Я никогда не бывала в центре Майами. Мне нравится то, что за городом. Там меньше людей. Там тише.

— На самом деле я не очень хорошо знаю город, — признаюсь я. — То есть я прожила здесь всю свою жизнь, но в основном я жила в пригороде, рядом с мастерской. Там мне было комфортно.

— Тогда отведи меня туда. — Его тёмные глаза серьёзны. — Я хочу понять, что для тебя значит нормальная жизнь. Я хочу провести день, занимаясь тем, что тебе нравится.

Просьба настолько проста и искренна, что я чувствую, как мои стены начинают рушиться.

— Хорошо, — говорю я. — Но за рулём буду я. За рулём «Феррари», — уточняю я с блеском в глазах. — Я хочу прокатиться за рулём этой машины.

Цезарь ухмыляется.

— Ты хочешь прокатиться на моей машине?

— Мы же женаты, верно? — Я пожимаю плечами и дьявольски ухмыляюсь. — Что твоё, то моё, верно?

— Если ты разобьёшь... — предупреждает он, когда мы начинаем спускаться по лестнице, и я резко оборачиваюсь, сверля его взглядом.

— Ты, должно быть, шутишь. Если я её разобью? И это говорит человек, который привёз машину ко мне с проблемами в первый же день после покупки?

— Ты когда-нибудь водила «Феррари»?

— Нет, но я водила классические автомобили. Ты пробовал использовать гидроусилитель руля на некоторых из них? Гораздо сложнее. Твой «Феррари» легкотня.

Цезарь улыбается, и я могу сказать, что ему это нравится. Ему нравится, когда я дерзкая и уверенная в себе. На мгновение мне кажется, что он говорит правду, что я ему нравлюсь, независимо от того, вхожу я в круг светских львиц его мира или нет.

Эта мысль гораздо заманчивее, чем могла бы быть.

Плохая идея, думаю я, пока мы спускаемся в гараж. Мы не просто переступаем черту, мы стираем её. Это не улучшит ситуацию, а только усугубит неизбежный конец. Это подарит нам воспоминания, от которых мы не сможем избавиться, моменты, которых у нас никогда не должно было быть.

На самом деле мы не вместе. И нам незачем притворяться, что мы вместе. Но я обещала, поэтому я откладываю свои сомнения в сторону и следую за Цезарем в гараж, где он вручает мне ключи от «Феррари».

— Не терпится узнать, как ты водишь, — с ухмылкой говорит он, направляясь к пассажирскому сиденью.

— Куда едем? — Спрашивает он, когда я завожу двигатель.

— Мы возвращаемся в мой маленький городок, — твёрдо говорю я ему, выезжая с парковки. В зеркале заднего вида я вижу, как за нами выстраиваются два черных внедорожника, у меня не было иллюзий, что где-то не будет охраны, которая в какой-то момент будет наблюдать за нами. В мире Цезаря нет такой вещи, как полная конфиденциальность.

Это напоминание, в котором я очень нуждалась, учитывая то, чем мы занимаемся сегодня.

Мы уезжаем подальше от сверкающих небоскрёбов и дорогих кварталов в центре Майами, по пригородным улицам, усаженным пальмами и застроенным скромными домами. Чем дальше мы отъезжаем от города, тем больше я расслабляюсь.

— Расскажи мне, — говорит Цезарь, когда мы сворачиваем на знакомую улицу.

— О чём? — Я смотрю на него, наслаждаясь тем, как хороша машина. Несмотря на то, что я отчитала его за перегоревший предохранитель, машина ведёт себя просто идеально, и мне хочется открыть её и посмотреть, насколько быстро она может ехать.

— О твоей прежней жизни. Каково было расти здесь? — Он откидывается на спинку сиденья, явно не беспокоясь о том, как я вожу.

Я смотрю на него, удивлённая искренним интересом в его голосе.

— Это было… тихо. Нормально. Мы с папой жили в том же доме, в котором живу я... сейчас. Рядом с мастерской. Он всегда был рядом, когда мы ели и когда происходило что-то важное, всегда был рядом, если я в нём нуждалась, потому что работа была прямо за дверью кухни. Я ездила в школу на автобусе. Возвращалась домой и делала уроки за кухонным столом, пока он готовил ужин. По выходным мы вместе чинили машины и ходили на пляж.

— Звучит здорово. — Я понимаю, что в голосе Цезаря слышится лёгкая зависть, тоскливый намёк на тоску. — Мой отец точно не помогал мне с домашними заданиями и не делился со мной своими увлечениями. Его начальник службы безопасности научил меня обращаться с оружием. Между нами не было близости.

— Прости, — тихо говорю я. — Должно быть, тебе было тяжело.

Цезарь пожимает плечами.

— Я больше ничего не знал. Я был ценным активом. Не ребёнком.

Я прикусываю губу и сворачиваю на небольшую парковку, с одной стороны которой находится закусочная в стиле ретро, а на фасаде висит большая вывеска с надписью «Fran's Drive-In». Она стоит здесь уже несколько десятилетий, с красными виниловыми кабинками и официантками на роликовых коньках. — Папа каждый год приводил меня сюда на день рождения. По его словам, здесь готовят лучшие хот-доги в Южной Флориде.

Цезарь смотрит на скромный ресторанчик с неоновыми вывесками и клетчатым полом, и я не могу понять, что у него на уме.

— Ты хочешь поесть здесь?

— Ты сказал, что хочешь увидеть мой мир. — Я выключаю двигатель. — Вот он.

Внутри заведение выглядит точно так же, как я его помню: немного обветшалое, но чистое, наполненное запахом жареного лука и звуками классического рока, доносящимися из настоящего музыкального автомата. Официантка, которая нас обслуживает, выглядит так, будто работает здесь с момента открытия, её седые волосы собраны в пышный пучок, а униформа напоминает о другой эпохе.

— Что вам предложить, ребята? — Спрашивает она, доставая блокнот и карандаш.

— Один обычный хот-дог с квашеной капустой, один хот-дог с чили и луком, — говорю я, не заглядывая в меню. — Шоколадный молочный коктейль и порцию картофеля фри на двоих.

— Будет сделано, дорогая. — Официантка поворачивается к Цезарю. — А вам что?

Он изучает меню с таким усердием, словно пытается расшифровать иностранный язык.

— Мне то же самое, — наконец говорит он.

Когда она уходит, Цезарь с явным любопытством оглядывает ресторан.

— Ты правда приходила сюда каждый год?

— На каждый день рождения с пяти до восемнадцати лет. — Я сажусь в красную виниловую кабинку напротив него. — Папа говорил, что важно иметь традиции, что-то неизменное, даже когда всё вокруг меняется. Он готовил нам праздничные блюда дома, хотя нас было только двое, и каждый год мы ходили в одно и то же место на его день рождения. Ему нравилось однообразие, рутина. Комфорт и стабильность.

Цезарь смотрит на меня с выражением лица, которое я не могу до конца понять.

— Похоже, он был невероятным человеком.

— Так и было. — Я тереблю бумажную салфетку, думая о том, насколько это место отличается от модных ресторанов, в которые меня водил Цезарь. — Наверное, ты не это имел в виду, когда приглашал меня на свидание.

— На самом деле здесь идеально. — Он тянется через стол, чтобы накрыть мою руку своей. — Я вижу тебя с той стороны, с которой никогда раньше не видел.

— Что ты имеешь в виду? — Я чувствую, как мои плечи слегка напрягаются от его прикосновения. Это приятно. Слишком хорошо. Он ещё не убежал с криками, и в глубине души я хочу, чтобы он это сделал. Так было бы проще. Это подтвердило бы, что мы не подходим друг другу, что мы не можем быть вместе, если бы он отказался есть здесь и потребовал, чтобы мы пошли куда-нибудь ещё.

— Здесь ты расслаблена. Счастлива. — Он проводит большим пальцем по моим костяшкам. — Ты выглядишь так, будто здесь твоё место.

— Это комплимент или оскорбление? — Дразнюсь я, пытаясь разрядить обстановку шуткой, но Цезарь не даёт мне этого сделать.

— Ты знаешь, что это, — спокойно говорит он, не отпуская мою руку.

Официантка возвращается с нашими молочными коктейлями: густыми, старомодными шоколадными напитками с добавлением солода, взбитыми сливками и вишней. Цезарь делает осторожный глоток, и его брови удивлённо взлетают.

— Вкусно? — Спрашиваю я, забавляясь его выражением лица.

— Вкуснее не бывает. — Он делает ещё один глоток. — Кажется, я не пил настоящего молочного коктейля с детства. В нём больше сахара, чем я ел за последние годы.

— Чем ты развлекался в детстве? — Спрашиваю я, гадая, каким будет его ответ. Развлечения вряд ли входили в список занятий мафиозного отпрыска.

Цезарь становится настороженным.

— Мои представления о развлечениях и представления моего отца о том, чем следует заниматься, не всегда совпадали.

— Значит, ничего весёлого. — Я прикусываю губу и помешиваю соломинкой свой коктейль. — Стрельба по мишеням? Пинание щенков? Что должны делать дети мафиози?

Цезарь смотрит на меня, и на его красивом лице мелькает раздражение.

— Не все в мафии злобные ублюдки, — безапелляционно заявляет он. — Я знаю, что это расхожее мнение, но…

— Ты похитил меня, — напоминаю я ему, и он вздыхает.

— Мне нравились машины, — говорит он наконец. — Быстрые машины, мотоциклы, всё, что имеет двигатель. Когда мне было шестнадцать, я тайком сбегал на нелегальные уличные гонки.

Я вскидываю брови и чувствую, как по телу пробегает волна возбуждения, а затем сердце сжимается. Почему он должен быть криминальным авторитетом? Придурком, у которого есть враги и который принадлежит миру, в котором мне не место? Из-за этого встреча с ним, его присутствие, желание быть с ним кажутся ещё более несправедливыми.

— Полагаю, твой отец был против? — Спрашиваю я, подавляя это чувство.

— Он считал, что это недостойно наследника семьи Дженовезе. — Цезарь горько улыбается. — Он хотел, чтобы я тратил своё время на изучение бизнеса, власти и контроля, на то, чтобы стать таким же, как он, а именно этого я не хотел.

Я хочу расспросить его о том, почему он ушёл. Но я хочу, чтобы он открылся мне, поделился всем, что произошло. Если он собирается быть честным, как и обещал, то так и будет.

А это значит, что часть меня также хочет, чтобы он был нечестен. Тогда мне будет проще уйти. Я смогу указать на это и сказать, что он был нечестен, не поделился со мной всем, и хранил секреты.

Я могу убеждать себя, что Изабелла знала моего мужа лучше, чем я, и использовать это, чтобы утешить себя, когда после всего этого я останусь одна и буду желать мужчину, которого никогда не должна была хотеть.

Нам приносят еду, и какое-то время мы едим в уютной тишине. Цезарь с энтузиазмом набрасывается на еду, и я не могу сдержать улыбку при виде того, как этот сильный, опасный мужчина ест хот-дог за четыре доллара.

— Что? — Спрашивает он, заметив выражение моего лица.

Я прикусываю губу.

— Ничего. Ты просто… ты здесь выглядишь по-другому. — Я делаю вдох, наблюдая за ним. Никогда бы не подумала, что можно выглядеть сексуально, поедая простой хот-дог, но ему это каким-то образом удаётся.

Цезарь откладывает еду и настороженно смотрит на меня.

— По-другому как?

— Моложе. Менее… — я подбираю нужное слово. — Менее обременённый. Больше похож на того, кого я встретила в ту ночь, — признаю я. — Ты был дерзким и надменным, но в ту ночь казался намного моложе. После того, как ты вернулся, мне показалось, что ты постарел на десять лет.

— Спасибо, — говорит он с сарказмом, и я закатываю глаза.

— Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать...

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Цезарь проводит рукой по волосам. — На следующий день после нашей встречи всё началось. Встречи с Константином, требования жениться, настойчивые заверения в том, что я могу не унаследовать всё это. Я чувствовал себя стариком. А когда я здесь, с тобой, ем то, что обычно не ем, и притворяюсь нормальным… — Он сухо смеётся. — Мне действительно становится лучше.

— Но ты не можешь делать это каждый день. — Я смотрю на него через перегородку, снова чувствуя странную боль в груди. — Ты не можешь так жить.

Цезарь бросает на меня взгляд.

— Кажется, мы договорились не говорить об этом сегодня.

Я вздыхаю, тянусь за молочным коктейлем и киваю.

— Ты прав. — Но не думать об этом невозможно. Не думать о том, что этот мужчина никак не сможет жить со мной такой жизнью, изо дня в день.

После обеда я веду нас на единственный оставшийся каток, который открыт в дневное время. Там нет ничего особенного, и я вижу выражение лица Цезаря, когда мы заходим.

— Катание на коньках? — Цезарь смотрит на каток с чем-то похожим на тревогу. — Бриджит…

— Пойдём. — Я уже направляюсь к будке проката коньков. — Когда ты в последний раз делал что-то просто ради удовольствия? Что-то совершенно нелепое и бессмысленное?

— Я не уверен, что...

— Именно. — Я беру его за руку и тяну к будке проката. — Пора немного пожить, мистер Дженовезе.

Пятнадцать минут спустя мы оба ковыляем по катку в прокатных коньках, которые видали и лучшие времена. Цезарь, который в любой другой ситуации двигается с убийственной плавностью, изо всех сил пытается удержаться на ногах. Я не могу перестать смеяться, глядя на выражение напряжённой сосредоточенности на его лице, когда он хватается за стену.

— Это сложнее, чем кажется, — бормочет он, осторожно делая шаг вперёд.

— Ты слишком много думаешь. — Я кружусь на коньках перед ним, демонстрируя навыки, которые не использовала с двенадцати лет. — Просто расслабься и позволь инерции нести тебя.

— Тебе легко говорить. Ты же не собираешься падать на задницу перед своей женой, — бормочет он, и я с трудом сдерживаю смех. Он слышит этот звук и поднимает на меня взгляд, в его глазах такой блеск, что моё сердце замирает в груди.

— Беременной жены, — напоминаю я ему. — Если я могу это сделать, то и ты сможешь.

Он отрывает руки от стены и делает несколько неуверенных шагов, прежде чем схватить меня за руку для поддержки. В итоге мы смеёмся и спотыкаемся, и на мгновение я забываю обо всём остальном: об опасности, о принудительном браке, о том, что всё это, в конечном счёте, бессмысленно. Цезарь не сказал мне, что я не должна этого делать, и я нигде не вижу его охрану, хотя знаю, что они, должно быть, наблюдают за нами издалека.

На мгновение мы просто два человека, которые веселятся вместе.

К тому времени, как мы покидаем каток, солнце уже начинает садиться, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Я везу нас на небольшой пляж, который всегда был моим любимым местом для размышлений.

— Ещё одна остановка, — говорю я Цезарю, когда мы паркуемся у воды. — Лучшее время дня в Южной Флориде.

Пляж почти пуст, лишь несколько бегунов и выгуливающих собак наслаждаются прохладным вечерним воздухом. Я сбрасываю обувь и иду к воде, ощущая песок под ногами и солёный бриз в волосах.

— Сюда я приходила, когда мне нужно было подумать, — говорю я Цезарю, когда он присоединяется ко мне у кромки воды. — Когда мой отец заболел, когда я пыталась понять, как управлять мастерской, когда жизнь казалась слишком сложной, чтобы с ней справиться.

Я чувствую на себе его взгляд.

— Что случилось?

— Рак лёгких. — Я выдыхаю через нос, сжимая и разжимая пальцы. — Он никогда не курил при мне, но курил много. Я видела пустые пачки в мусорном ведре. Думаю, я знала, что это случится, я всегда об этом беспокоилась, но видеть, как это происходит, совсем другое дело.

— Могу себе представить, как это тяжело, — тихо говорит Цезарь, и я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Это было самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. — Я опускаю руку и касаюсь своего живота. — Часть меня рада, что мне не придётся ему это объяснять, а другая часть чертовски грустит из-за того, что он никогда не увидит своего внука. Это тяжело… терять того, кого любишь.

Цезарь поджимает губы и задумчиво смотрит на меня.

— Да, — наконец говорит он. — Это так.

Мы несколько мгновений стоим в тишине, прежде чем он снова заговаривает.

— О чём ты думала после, когда приходила сюда?

— Обо всём и ни о чём. — Я захожу на мелководье, позволяя волнам омывать мои ноги. — В основном я просто стараюсь помнить, что проблемы, которые кажутся огромными в данный момент, обычно решаются сами собой. Так или иначе.

— Я убедился, что это правда, — тихо говорит Цезарь, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он стоит на песке, держа в руке дорогие туфли, с закатанными рукавами рубашки и выглядит более расслабленным, чем когда-либо.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрасив воду в цвет жидкого золота. Цезарь подходит ближе и протягивает руку.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Я смотрю на него, не отдёргивая руку. В конце концов, я обещала, даже если чувствую, как по мне разливается мягкое тепло, чувство, которое для нас слишком опасно. Возможно, даже опаснее, чем всё остальное в его мире.

— За что?

— За это. За то, что показала мне свой мир, за то, что позволила мне увидеть, какая ты, когда не боишься, не злишься и не планируешь побег. — Он подходит ближе, и я вижу, как напряжены его тёмные глаза. — За то, что дала мне представление о том, какой могла бы быть моя нормальная жизнь.

— Цезарь...

Но он уже наклоняется, чтобы поцеловать меня, и все слова, которые я собиралась сказать, растворяются в тепле его губ. Этот поцелуй отличается от тех отчаянных, жадных поцелуев, которыми мы обменивались раньше. Он нежный, сладкий и тёплый, но длится так долго, что, когда мы отстраняемся друг от друга, оба тяжело дышим.

Цезарь долго смотрит на меня, а затем его губы снова касаются моих, а руки жадно скользят по моему телу, пока сумерки сменяются темнотой и над нами появляются звёзды.

Пляж опустел, никого не осталось, чтобы увидеть, как он опускает меня на песок рядом с собой, сажает на себя верхом, а его рука скользит по моим волосам. Я чувствую, какой он твёрдый, его бёдра выгибаются, чтобы вжаться в меня, когда он впивается в мой рот, и я прерываю поцелуй, задыхаясь.

— Твоя охрана...

—...будет держаться на расстоянии, — стонет Цезарь, притягивая меня к себе для очередного поцелуя. — Они не будут смотреть. Я обещаю. Бриджит…

Я чувствую его желание в его прикосновениях, в том, как он не может остановиться. Моя кровь словно горит, и я не могу не думать о том, сколько раз я отказывалась заниматься сексом на пляже с бывшими парнями, думая о песке, влажности и других неприятных аспектах.

Теперь мне всё равно. Я могу думать только о том, как хорошо мне с ним, как он твёрд, как он хочет меня. Я могу оправдать это тем, что мы обещали не думать о причинах, по которым нам не стоит делать что-то подобное сегодня. И мне нужен повод. Я снова хочу его.

Его руки под моей футболкой, на моих бёдрах, он лихорадочно расстёгивает пуговицу на моих джинсах, пока я тянусь к его ремню. Мы снимаем с меня джинсы и бросаем их на песок, а я тянусь к нему и высвобождаю его. Я обхватываю рукой его толстый член с пирсингом, приподнимаю бёдра, и он просовывает пальцы под край моих трусиков, оттягивая их в сторону, пока я направляю его к своему влажному входу.

Достаточно одного его поцелуя, чтобы я стала такой мокрой. Чтобы я почувствовала, что умираю от желания снова ощутить его внутри себя. Я стону, опускаясь на него, чувствуя, как он наполняет меня сильнее, чем когда-либо прежде, почти до боли под этим углом. Но мне всё равно. Я снова скольжу вверх и вниз, наслаждаясь выражением лица Цезаря, страстью в его глазах, тем, как он заставляет меня чувствовать себя богиней, когда смотрит на меня вот так.

Я чувствую себя красивой. Сильной. Неудержимой, ведь я смогла так сильно возбудить такого мужчину, как он. От возбуждения у меня закипает кровь, когда я трусь об него, объезжая его член, а его пальцы находят мой клитор, доводя меня до быстрого и сильного оргазма. Мои колени упираются в песок, а на губах чувствуется соль от ветра.

Между нами здесь что-то первобытное, почти дикое. Цезарь хватает меня за бёдра, когда меня накрывает оргазм, и впивается в меня пальцами, входя в меня и постанывая, пока тоже не достигает разрядки. Он стонет, произнося моё имя, и прижимает меня к своему члену, пока горячие струи его спермы наполняют меня. Он тянется вверх, чтобы притянуть меня к себе для ещё одного поцелуя, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня.

После этого мы лежим, переплетясь телами, на рубашке Цезаря и смотрим, как на темнеющем небе появляются звёзды. Мне должно быть неловко из-за того, что мы занимались сексом на общественном пляже, но я чувствую только удовлетворение, тепло и полное счастье.

— Нам пора, — наконец говорит Цезарь, целуя меня в висок. — Пока нас кто-нибудь не увидел и не вызвал полицию.

Я закатываю глаза, понимая, что это сарказм, но он прав. Нам пора. Мы не можем оставаться здесь всю ночь. Я чувствую укол разочарования, не желая, чтобы этот вечер заканчивался.

— Хотя... — Цезарь запускает руку в мой карман и достаёт ключи. — Я хочу тебе кое-что показать.

Я приподнимаю бровь.

— И что?

— Доверься мне. — В его глазах светится что-то, что может быть возбуждением, а может и опасностью. — Я хочу тебе кое-что показать. — Цезарь подбрасывает ключи в воздух и ловит их с улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Садись, — говорит он, когда мы подходим к машине, и на его лице снова появляется то выражение, которое я помню с той первой ночи. Дерзкое. Уверенное. Авантюрное.

Взгляд, от которого мне хочется отдать ему всё.

— Куда мы едем? — Я скрещиваю руки на груди, и он ухмыляется.

— Без разницы. — Он открывает для меня пассажирскую дверь. — Куда угодно. Я хочу вести машину, и я хочу, чтобы ты была со мной.

Он заводит машину и едет по просёлочным дорогам, по которым, как я подозреваю, он ездил в ту первую ночь, когда у него возникли проблемы с машиной. Впереди нас ждёт длинный участок дороги, и Цезарь смотрит на меня с мальчишеской улыбкой на лице.

— Держись, — предупреждает он, и мы срываемся с места.

Он ведёт машину так же, как и всё остальное в своей жизни: с полной уверенностью и безрассудством, которые не должны меня возбуждать... но, боже, это так и есть. Мы мчимся по переулкам, мимо пальм и зарослей кустарника, и стрелка спидометра поднимается выше, чем должна.

Я должна бы бояться. Я должна была бы сказать ему, чтобы он сбавил скорость, подумал о ребёнке, был ответственнее. Вместо этого я смеюсь, пока ветер треплет мои волосы, а под нами ревёт двигатель. Я в восторге от того, что Цезарь делает это, что он не беспокоится обо мне или об опасности, что он достаточно уверен в себе, чтобы знать, что он сможет нас защитить.

И тут меня осеняет.

Я чувствую это, потому что мне это нравится. Потому что я бы хотела, чтобы мой партнёр был таким. Он всегда старается обеспечить нашу безопасность. Он уверен, что сможет это сделать, если я ему позволю, как сейчас. И когда Цезарь нажимает на педаль газа чуть сильнее, когда я вижу выражение его лица и улыбку на его губах, я чувствую что-то, чему могла бы дать название, если бы позволила себе. Я знаю, что чувствую к Цезарю Дженовезе в этот момент… и знаю, что не могу позволить себе признаться в этом.

Не вслух. И уж точно не при нём.

Но этот мужчина… тот, с кем я прямо сейчас? Это мужчина, которого я могла бы полюбить.

Я понимаю, какой он на самом деле. Не жестокий криминальный авторитет и не чрезмерно заботливый похититель, а тот, кто полон адреналина, свободы и желания раздвигать границы просто потому, что может. Это мужчина, которого я встретила… и это мужчина, которого я хочу. Если бы только я могла удержать его.

— Вот, — внезапно говорит он, снижая скорость и сворачивая на грунтовую дорогу, ведущую в лесную чащу. — Здесь сойдёт.

Я удивлённо смотрю на него.

— Сойдёт для чего?

Но он уже останавливает машину и тянется ко мне, и внезапно мы снова целуемся, отчаянно и жадно. Ковшеобразные сиденья не совсем подходят для того, что мы пытаемся сделать, но Цезарь не даёт мне времени на раздумья. Мои джинсы снова спущены, уже второй раз за час, и на этот раз вместе с трусиками. Он засовывает в меня пальцы, другой рукой поглаживая себя, и целует меня так, словно отчаянно хочет снова ощутить мой вкус.

Когда он откидывает спинку сиденья и укладывает меня так, что мои ноги оказываются у него на плечах, я вижу звёзды. Я чувствую запах соли, его одеколона и тёплой кожи, жар нашей кожи и запах секса, и я так дико возбуждена, что не знаю, как вообще смогу снова сказать этому мужчине «нет».

Его рот между моих ног, его язык в действии доводят меня до оргазма быстрее, чем я могла себе представить, и я едва успеваю подумать о том, что думает его охрана и где она находится. Это так приятно, всё, что он делает, приятно, и я сжимаю его волосы одной рукой, когда меня накрывает оргазм, и я выкрикиваю его имя. Он не останавливается, пока я не обмякаю и не начинаю задыхаться, а затем усаживает меня к себе на колени, откидывается на спинку сиденья, насаживает меня на свой член и безжалостно входит в меня.

— Я не могу, чёрт возьми, остановиться, — стонет он, уткнувшись лицом мне в шею, покусывая и облизывая чувствительную кожу зубами и языком. — Я не могу перестать трахать тебя. Каждый раз, когда я не внутри тебя, я думаю о том, когда смогу войти снова. Когда я могу кончить так, как могу кончить только с тобой. Когда я почувствую, как твоя идеальная киска обхватывает меня, словно была создана специально для меня. — Он сжимает мои бёдра, покачивая меня на своём члене, и снова впивается в мой рот, издавая голодный, нуждающийся звук глубоко в горле. — Боже, я всегда так сильно кончаю из-за тебя… Бриджит...

Мне нравится, когда он произносит моё имя. Мне больше всего нравится, когда он говорит это так, словно эти слова вырываются из него, настолько они полны желания и удовольствия, что я не могу думать ни о чём, кроме того, как сильно я не хочу, чтобы всё это заканчивалось.

Мгновение спустя он кончает, пульсируя внутри меня, его рука запутывается в моих волосах, пока он наполняет меня во второй раз за этот вечер. И я знаю, что если позволю ему, то мы будем делать это снова и снова, пока не закончится ночь.

Я так измотана, что уже начинаю сомневаться, смогу ли ходить, но я не хочу останавливаться. Потому что рано или поздно всё это закончится.

Он обнимает меня, прижимает к себе, как будто не хочет, чтобы я сейчас уходила. И я не хочу. Я хочу прижаться к его крепкой груди, почувствовать его внутри себя, притвориться, что каждый день может быть таким, как этот.

Я что-то чувствую к нему. Что-то глубокое и настоящее, чего я никогда ни к кому не испытывала. Но это не меняет того, кто он есть. Это не меняет того, насколько опасен его образ жизни и насколько опасен его мир, и это не меняет того, что я не вписываюсь в эту картину… и не хочу вписываться.

И я не могу смириться ни с чем из этого.

Особенно когда частью этого мира становлюсь не только я. В опасности буду не только я.

В опасности будет и наш ребёнок.

ГЛАВА 24

ЦЕЗАРЬ

Я никогда не захочу и не смогу отпустить эту женщину.

Я и так это знал. Но прошлая ночь, сегодняшний день, прямо сейчас, всё это только прояснило ситуацию. Мне всё равно, что она не принадлежит к высшему обществу криминального мира Майами, из-за этого я хочу её ещё сильнее. Чего я не могу понять, так это как сделать её счастливой, если я не могу просто взять и отказаться от всего, что мне предстоит унаследовать. От всего, что мне нужно, чтобы доказать самому себе, что я могу это сделать.

Я не знаю, как заставить её остаться.

Я смотрю в тусклом свете луны на женщину, которая только что целый день показывала мне, как выглядит нормальная жизнь. Её волосы всё ещё растрёпаны после нашей импровизированной сессии в машине, а на одежде остался песок с пляжа.

— Пригласи меня домой, — тихо говорю я, откидываюсь назад, провожу пальцами по её волосам и смотрю ей в глаза. — Пригласи меня к себе домой на ночь. Я хочу остаться с тобой. Как будто я просто парень, которого ты привела к себе домой.

В её глазах мгновенно появляется насторожённость.

— Ты хочешь пойти ко мне? В мой дом?

— Да. Я хочу посмотреть…

— Нет, не хочешь, — перебивает она меня. — Он старый, и это не то, к чему ты привык. Он требует ремонта. Занавески там висят с тех пор, как мне исполнилось пять. Мой матрас пружинный, который отец купил за сто пятьдесят долларов. Линолеум на кухне желтеет.

— Бриджит...

— Но это и правда не то, к чему ты привык. — Она с отчаянием смотрит на меня, и я тянусь к ней, касаясь пальцем её нижней губы.

— Я не всегда жил в роскоши, красавица. Я расскажу тебе об этом позже. Но всё в порядке. Я не буду пренебрегать твоим домом. Я обещаю.

Она выглядит так, словно не уверена, что верит мне.

— Почему? — Тихо спрашивает она, и я задаюсь вопросом, должен ли я ответить ей честно.

— Потому что сегодня был лучший день за последние годы, — тихо отвечаю я ей. — Потому что со вчерашнего вечера я чувствую себя другим человеком. И я хочу увидеть твой дом. Я хочу видеть тебя, и это часть моего желания, Бриджит.

Она с трудом сглатывает.

— Хорошо, — наконец произносит она, и у меня на сердце становится так легко, словно с меня свалился груз.

— Я дам знать охране, чтобы они присмотрели за ним вечером, — говорю я ей, доставая свой телефон. — Просто напиши мне, как проехать.

— При условии, что они останутся снаружи и не будут стучать в дверь, если только кто-то на самом деле не умирает, — категорично заявляет Бриджит, и я киваю, сдерживая смех.

— Договорились.

Двадцать минут спустя мы едем по тихим пригородным улочкам её района. Дома здесь скромные, даже бедноватые, но ухоженные, с небольшими двориками и почтовыми ящиками в форме рыб или фламинго. Это место из тех, где люди знают по именам своих соседей, а дети по-прежнему катаются на велосипедах по улице. Дом Бриджит находится дальше, в десяти милях от района, ближе к рабочей части. Когда я заезжаю на парковку у гаража, я слышу, как она вздыхает с облегчением, вернувшись домой.

Из-за этого я чувствую себя мудаком, ведь я увёз её, хотя и считаю, что у меня были на то причины. Она не могла оставаться здесь одна и быть в безопасности, ведь она была беременна от меня. Но все же… Мне следовало поступить иначе. И никогда ещё это не было так очевидно, как сейчас, когда Бриджит смотрит на свой дом, и я вижу, что она больше не хочет его покидать.

Всё просто. Перед домом есть небольшой сад, который сейчас пуст, без заборов, ворот, камер и ключей. Без видимой охраны.

Это дом в том смысле, в каком не было ни одно место, где я жил.

Бриджит выходит из машины, не дожидаясь, пока я подойду и открою ей дверь. Она подходит к растению в горшке и достаёт ключ, затем останавливается, пока мы идём через гараж. Я вижу, как она долго смотрит на чехол, закрывающий её «Корвет» — машину, над которой она работала в ту ночь, когда я забрал её отсюда. Я вижу, как она тоскует по своей прежней жизни, которой у неё больше нет, пока она заперта в моём пентхаусе.

Потому что она всё ещё здесь. Даже если наши отношения стали лучше, в корне они не изменились.

И тут она тихо ахает.

Я вижу, что к боковой двери приклеена записка. Бриджит делает шаг вперёд и отрывает её дрожащими руками.

— Это от Дженни, — тихо говорит она. — Мне нужно дать ей знать, что со мной всё в порядке. Она беспокоится обо мне. Она приходила сюда, чтобы навестить меня, а меня не было дома… — Она замолкает, её голос дрожит. — Цезарь…

Я тяжело вздыхаю.

— Ты можешь написать ей с одноразового номера, — наконец говорю я. — Но тебе придётся придумать причину, чтобы потом всё ей объяснить и не встречаться с ней. Поверит ли она тебе, если ты скажешь, что не можешь говорить об этом прямо сейчас?

Бриджит прикусывает губу.

— Думаю, да, — наконец говорит она, и я киваю.

— Тогда ладно.

Я достаю из машины одноразовый телефон, пока она открывает дверь, и встречаюсь с ней на кухне. Бриджит включает свет, и я вижу потёртый ковёр и линолеум, потрескавшиеся столешницы, старую бытовую технику. Здесь стоит потёртая, но удобная мебель, на каминной полке стоят семейные фотографии, а на всех доступных поверхностях лежат книги. Пахнет ванильными свечами и моторным маслом — сочетание, которое не должно работать, но почему-то работает. Может быть, потому, что это так похоже на Бриджит.

Она берёт одноразовый телефон и пишет сообщение подруге, а затем кладёт телефон в карман. Я вижу, как она смотрит на меня, словно гадая, не потребую ли я показать ей сообщения, но я не требую. Я знаю, что сегодня это не будет иметь значение, и заставляю себя доверять ей.

— Хочешь пива? — Спрашивает Бриджит, поворачиваясь к холодильнику. — Кажется, у меня ещё осталось.

— Конечно. — Я следую за ней, вникая в подробности её жизни. Кофейная кружка в раковине с надписью «Лучший механик в мире» на боку. Календарь на стене всё ещё был открыт месяцем до того, как я забрал её. На фотографии она и пожилой мужчина, я полагаю, её отец, оба улыбающиеся и перемазанные маслом.

Вот кто она на самом деле, понимаю я. Не упрямая женщина, которая на каждом шагу со мной спорит, а та, кто создаёт дом, наполненный теплом, воспоминаниями и любовью.

— Это твой папа? — Спрашиваю я, кивая на фотографию.

— Да. — Она протягивает мне открытую бутылку пива. — Думаю, ты бы ему понравился. Со временем.

Я сухо усмехаюсь.

— Со временем?

Бриджит ухмыляется.

— Ну, сначала он бы пристрелил тебя за похищение его дочери. Но потом он бы дал тебе шанс доказать, что ты достоин её.

Я невольно смеюсь.

— Справедливо.

Она ведёт меня в гостиную, где напротив дивана, явно видавшего виды, стоит старый телевизор. Рядом с ним сложены DVD-диски, в основном боевики и романтические комедии, но есть и несколько классических фильмов.

— Вечер кино? — Предлагает она, устраиваясь на диване и похлопывая по подушке рядом с собой. — У меня есть всё, от «Касабланки» до «Крепкого орешка»».

Я опускаюсь на диван, не обращая внимания на то, что он протёртый и от него слегка пахнет старым сигаретным дымом, хотя Бриджит уверяла, что её отец никогда не курил в её присутствии. Наверное, от сигаретного дыма с вещей не так просто избавиться.

— Выбирай.

Она включает какую-то романтическую комедию из девяностых, что-то с Сандрой Буллок в главной роли, и я не могу уследить за сюжетом, потому что слишком отвлекаюсь на то, как Бриджит прижимается ко мне. Она идеально помещается в сгибе моей руки, как будто создана для этого. Время от времени она достаёт телефон и пишет сообщения, но по большей части смотрит фильм вместе со мной… только мы вдвоём, рядом друг с другом, и больше ничего не происходит.

— Отец не хотел, чтобы я возвращался, — ни с того ни с сего говорю я, когда фильм заканчивается. Счастливая фотография Бриджит с отцом, воспоминания, которыми она поделилась со мной сегодня, тяжело ложатся мне на душу.

Бриджит замолкает и поворачивается ко мне.

— Не хотел?

Я качаю головой.

— Я пытался вернуться. Лет десять назад. Он сказал, что у меня был шанс, но, уехав, я его упустил. Он больше не хотел иметь со мной ничего общего.

Она прикусывает губу.

— Что ты сделал?

— Я вернулась в Англию.

— Ты там жил раньше?

Я пожимаю плечами.

— По всему Соединённому Королевству. Я был замешан во многих грязных делах. Вот почему я сказал, что не всегда жил в роскоши. Такое место лучше, чем те, где я останавливался, когда мне было чуть больше двадцати и я пытался разобраться в себе. Я сбежал не ради денег. Я украл из его сейфа столько наличных, сколько смог унести, и сбежал с ними, но надолго меня не хватило.

— Когда ты говоришь о плохих вещах... — Бриджит замолкает, и я тяжело вздыхаю.

— Наркотики. Сделки с оружием, контрабанда. Но в основном наркотики. — Я хмурюсь. — Теперь ты думаешь обо мне хуже?

Бриджит качает головой.

— Как ни странно — нет. Я лучше отношусь к той твоей стороне, которая не связана с такими людьми, как Изабелла. Фальшивыми людьми, светскими львицами, людьми, которых больше волнует, что о них думают другие, чем то, какие они на самом деле. Я не против немного грубости. И ты же не наркодилер теперь... — Она замолкает, и я усмехаюсь.

— Я не имею к ним прямого отношения, нет. Но я всё равно преступник, Бриджит. Просто богатый преступник, который теперь поручает грязную работу другим. Я управляю людьми, такими, каким раньше был сам.

Я вижу, как она это воспринимает.

— Ты более настоящий, чем все остальные, — тихо говорит она. — Мне это в тебе нравится.

— А я-то думал, ты никогда не скажешь, что тебе что-то во мне нравится. — Усмехаюсь я, и она закатывает глаза, соскальзывая с дивана, чтобы выбрать другой фильм. На этот раз «Крепкий орешек», и она прижимается ко мне, явно закончив переписку.

— Твоя подруга нормально это восприняла?

— Она недовольна. — Бриджит зевает. — Но она мне доверяет. И я обещала ей всё объяснить в конце концов. Так что сейчас, я думаю, она просто счастлива узнать, что я жива. Я заставила её поклясться, что она не придёт сюда.

— Хорошо. — Я больше не задаю вопросов, зная, что Бриджит воспримет это как знак доверия.

— Почему тебя так волнует то, чтобы стать боссом мафии? — Внезапно она поднимает на меня взгляд. — Ты сказал, что со вчерашнего вечера чувствуешь себя лучше, чем когда-либо за последние годы. Тогда почему ты так сильно этого хочешь?

Я делаю глубокий вдох, желая сказать ей правду, какой бы она ни была. Я подыскиваю слова и долго думаю, прежде чем заговорить.

— Мой отец не позволил бы мне вернуться. Он сказал, что я не справлюсь с этим, и что я был неудачником, и потратил впустую свою жизнь, свой шанс на наследство, и что, сбежав, я доказал, что никогда не стану лучше того, кем я был... И я никогда не стану тем человеком, который смог бы встать на его место. Я вижу, что сейчас так думают и другие. Константин, Тристан. Но я знаю, что могу. Я знаю, что справлюсь лучше, чем он. Хотя я не всегда так считал. Десять лет назад, пять… даже два. Я задавался вопросом, прав ли он, смогу ли я с этим справиться. Смогу ли я когда-нибудь стать таким же, как он, даже если я никогда не уважал его.

Я смотрю на неё сверху вниз, желая, чтобы она меня поняла. Чтобы она увидела, что я раскрываю перед ней то, о чём никогда ни с кем не говорил.

— Мне нужно доказать это самому себе, — тихо говорю я. — Что я могу унаследовать его имя, его бизнес и его империю. Что я могу управлять всем этим, быть успешным и стать лучше, чем он. Мне нужно доказать, что он ошибался.

Бриджит сначала молчит, а потом медленно садится.

— Кажется, я понимаю, — тихо говорит она.

Я удивлённо смотрю на неё.

— Правда? У тебя ведь были прекрасные отношения с отцом…

— О, да, — соглашается она. — И мне никогда не нужно было доказывать, что он в чём-то неправ. Но я чувствую сильное давление из-за мастерской. Мне нужно поддерживать её работу, делать её успешной. Не потому, что мне нужно доказать, что он неправ, как тебе, а потому, что мне нужно доказать, что он был прав, отдав её мне. Доверился мне в том, что он любил больше всего на свете. — В её голосе слышится тоска. — Я понимаю, что ты чувствуешь, даже если по другим причинам.

В этот момент я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Она снова прижимается ко мне, пока идёт фильм, и мне хочется, чтобы это длилось вечно. Я хочу сохранить этот день, этот момент, и от мысли, что я могу её потерять, у меня внутри всё переворачивается. Как будто я теряю что-то драгоценное.

В середине фильма она засыпает, положив голову мне на грудь. Я должен разбудить её, предложить перейти в спальню, где ей будет удобнее. Вместо этого я просто наблюдаю за тем, как она дышит, запоминая, как её ресницы отбрасывают тени на щёки, и прислушиваюсь к тихому звуку, который она издаёт во сне.

Я понимаю, что хочу именно этого. Не изысканных ужинов, не дорогих украшений и не чего-то ещё, что, как я думал, могло бы произвести на неё впечатление. Только это — тихие моменты, домашний уют, простое удовольствие обнимать любимую женщину, пока она спит.

Я не знаю, как получить это и при этом остаться верным себе.

Должно быть, я тоже задремал, и мы оба устроились поудобнее на диване, потому что в следующий момент я уже вижу, как в окна льётся бледный утренний свет, а Бриджит шевелится в моих объятиях.

— Доброе утро, — бормочет она хриплым со сна голосом.

— Доброе утро, красавица. — Я наслаждаюсь ощущением её тела рядом со своим и не хочу двигаться.

Она потягивается, и это движение теснее прижимает её ко мне. Я чувствую каждый изгиб её тела сквозь тонкую ткань одежды и внезапно полностью просыпаюсь.

— Мы заснули на диване, — замечает она.

— Мы заснули. — Я убираю прядь волос с её лица. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. — Она поднимает на меня глаза. — Действительно, хорошо. Честно говоря, я давно не спала так хорошо, как сейчас.

Она встаёт, исчезает в другой комнате и возвращается через несколько минут, одетая в свежую одежду, очень похожую на ту, что была на ней раньше. Она направляется на кухню, я следую за ней и сажусь на табурет у стола, пока она начинает готовить завтрак.

— Что у нас на завтрак? — Спрашиваю я, пока она ходит по кухне, и она хмурится.

— Блинчики, потому что это всё, что у меня есть из ингредиентов, так как я слишком долго не была дома, чтобы купить продукты. Блинчики подойдут? — Она поднимает на меня взгляд, и всё, что я могу сделать, это кивнуть.

— Всё, что ты захочешь приготовить, будет великолепно.

Она готовит мне чашку растворимого кофе, на что я соглашаюсь, несмотря на то, что никогда раньше не пил такой кофе, и заваривает себе чашку чая, приступая к приготовлению блинчиков. Сначала я сижу и наблюдаю за ней, но мне невыносимо долго не прикасаться к ней. Нет, ведь я не знаю, как долго это будет продолжаться.

Я подхожу к ней сзади, обнимаю за талию и целую в шею. Она прислоняется ко мне, и какое-то время мы просто стоим в тишине, пока она замешивает тесто.

— Это приятно, — наконец тихо говорит она.

— Так и есть. — Я покусываю её мочку, и она вздрагивает. — Я мог бы к этому привыкнуть.

Я чувствую, как она напрягается.

— К чему привыкнуть?

— Просыпаться с тобой. Готовить завтрак вместе. Наслаждаться нашими утренними посиделками перед работой.

Она на мгновение замолкает и смотрит на разогревающееся на сковороде масло с большим вниманием, чем того требует задача.

— Это приятно, — наконец признаётся она. — Но ведь это не по-настоящему, верно? Мы же притворяемся.

— Почему мы должны притворяться? — Моё сердце бешено колотится в груди.

— Потому что ты — Цезарь Дженовезе. — Она поворачивается в моих объятиях, чтобы посмотреть мне в глаза. — Потому что я ношу наследника криминального клана. Потому что ты, это ты, а я… это я, и мы с тобой из разных миров.

— Мы могли бы быть вместе. Нашли бы способ, чтобы ты могла заниматься своей мастерской. Мы справимся, Бриджит. Я хочу попробовать. — Я протягиваю руку и касаюсь её щеки. — Я хочу, чтобы у нас с тобой всё получилось.

Я мог бы ещё что-то сказать, но не могу подобрать слов, даже если они звучат у меня в голове. Слова, которые изменили бы всё между нами, которые я никогда никому раньше не говорил.

Бриджит прикусывает губу.

— Думаю, я тоже хотела бы попробовать, — шепчет она. — Если бы... если бы я могла как-то прожить свою жизнь, как сейчас, а ты...

Это признание разрывает что-то внутри меня. Я сажаю её на кухонный стол, не обращая внимания на её протесты по поводу подгорания еды, и целую её, как утопающий.

— Блинчики... — выдыхает она мне в губы.

— К чёрту блинчики. — Я протягиваю руку ей за спину, чтобы выключить конфорку, затем провожу ртом по её горлу. — Ты нужна мне больше, чем еда.

Она смеётся, обхватывает меня ногами за бёдра, и я мгновенно возбуждаюсь так сильно, что мне становится больно.

— Ты потом проголодаешься.

— Тогда я съем тебя. — Я задираю её футболку и стягиваю её через голову, обнажая тело, и стону. Я быстро стягиваю с неё джинсы, сбрасываю с себя рубашку и оставляю джинсы, чтобы не поддаться желанию прикоснуться к себе, пока я не доведу её до оргазма. Я уже слишком возбуждён и боюсь, что не продержусь достаточно долго, чтобы войти в неё, если сейчас обхвачу свой член рукой.

Я закидываю одну из её ног себе на плечо и наклоняюсь, чтобы попробовать на вкус единственное, чего я сейчас хочу.

Её стоны — самое приятное, что я когда-либо слышал. Я дразню её языком, пока она не начинает умолять меня, а её руки не вцепляются в мои волосы, проводя ими по каждому сантиметру её влажной плоти. Я чувствую, как быстро она приближается к оргазму, и подбадриваю её, желая, чтобы она кончила мне на язык. Больше всего на свете я хочу чувствовать, как она кончает для меня, снова и снова.

Бриджит выкрикивает моё имя, кончая, трётся о моё лицо, сжимает меня бёдрами, и я больше не могу ждать ни секунды. Я спускаю джинсы быстрее, чем думал возможным, наклоняюсь, чтобы поцеловать её, просовываю член между её бёдер и одним длинным, жёстким толчком вхожу в неё.

— Цезарь! — Она снова стонет моё имя, запускает руку в мои волосы, а я погружаю язык ей в рот. Я снова жёстко вхожу в неё, а затем, судорожно вдохнув, заставляю себя замедлиться.

Моя рука натыкается на что-то стеклянное, и я улыбаюсь, увидев рядом с нами бутылку кленового сиропа. Недолго думая, я тянусь за ней, не обращая внимания на вскрик Бриджит, и наклоняю бутылку так, чтобы капли сиропа стекали по её ключицам и груди, липко скользя по коже к напряжённым, торчащим соскам.

Она ахает, когда я опускаю голову и слизываю влагу с её кожи, медленно входя в неё, наслаждаясь каждым движением. Она влажная, тугая и горячая, и на ощупь она восхитительна. Мне никогда не было так хорошо, как с ней, и я знаю, что никогда больше такого не почувствую ни с кем другим.

Если я потеряю её, я не знаю, как я буду жить с другой женщиной. Никто другой не смог бы сравниться с ней.

Она снова выдыхает моё имя, когда я облизываю её сосок, втягиваю тугую вершинку в рот и снова жёстко вхожу в неё. Я так близко и помню, как она кончила вчера, когда я играл с её грудью.

Я нежно прикусываю её, дразню зубами и языком, двигаюсь быстрее и слышу её стон, чувствую, как она сжимается вокруг меня, пока я продолжаю двигаться, пощипывая другой сосок пальцами.

Она кончает за секунду до меня, её тело сжимается вокруг моего члена, она громко стонет, произнося моё имя, а мой член пульсирует, и я громко стону в ответ. Она цепляется за меня, выгибается, когда я вхожу в неё так глубоко, как только могу, наслаждаясь ощущением её пульсации вдоль моего члена, когда я изливаюсь в неё.

— О боже, — выдыхает она, и я смеюсь, поднимая на неё взгляд.

— Сколько ещё поверхностей в этом доме?

— Больше, чем я могу выдержать, пока ты меня трахаешь, — сухо отвечает она. — Цезарь, я скоро не смогу ни сидеть, ни ходить.

— Хорошо. — Я слегка прикусываю её за шею. — Тогда ты не сможешь сбежать.

Это была рискованная шутка, но я расслабляюсь, когда она смеётся и вырывается из моих объятий, чтобы собрать свою одежду.

— Мне ещё нужно приготовить завтрак, — говорит она мне, и я отступаю, наблюдая за тем, как она снова готовит блины, не сводя с меня затуманенного взгляда.

— Нам, наверное, пора возвращаться, — говорит она наконец, взглянув на часы на микроволновке, когда мы заканчиваем есть. — У тебя, наверное, встречи или что там ещё делают криминальные боссы по утрам в будние дни. А у меня сегодня днём приём у врача, на который я возьму с собой много охраны, — добавляет она, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Возможно. — Но я не собираюсь уходить. — Ещё пять минут.

— Цезарь…

— Ещё пять минут. Притворимся, что мы обычная пара, завтракающая на кухне после ночи невероятного секса.

Она улыбается, и это мягкая и искренняя улыбка, которую я так редко видел у неё.

— Хорошо. Ещё пять минут.

Мы растягиваем эти пять минут на тридцать, затем на час. Но, в конце концов, реальность вторгается в мою жизнь в виде звонков на мой телефон, которые становятся всё более срочными.

— Мне действительно нужно идти, — неохотно говорю я, просматривая сообщения. — Но сегодня вечером...

— Я не знаю, Цезарь, — перебивает она. — Я не могу сейчас ничего обещать. Это было чудесно. Но это было ненастоящее.

— Мы сказали, что хотим попробовать, — напоминаю я ей, и она вздыхает.

— Может быть. Мне нужно подумать. Без тебя, напоминающего мне обо всём, чего я не должна хотеть.

Я хочу возразить, что именно поэтому я и не хочу уходить. Но я молчу. Я киваю в знак согласия, мы моём посуду и возвращаемся к ожидающему нас «Феррари».

Дорога обратно в город кажется какой-то другой. Может быть, дело в этом утре, которое мы только что провели вместе, а может быть, в надежде на то, что таких утр будет ещё много, но между нами что-то изменилось. Когда я бросаю взгляд на Бриджит, сидящую на пассажирском сиденье, она выглядит такой умиротворённой, какой я её никогда не видел.

Только когда мы отъезжаем от дома, минут через пятнадцать, я замечаю чёрный седан, который ехал за нами последние несколько миль. Когда я делаю ненужный поворот, он следует за мной. Когда я снижаю скорость, он едет с той же скоростью.

Я стискиваю зубы. Профессиональная слежка, такая же, как та, что я заметил после стычки с Константином и Тристаном. Кто-то снова следит за мной, и на этот раз они даже не пытаются действовать незаметно.

— Всё в порядке? — Спрашивает Бриджит, заметив перемену в моём настроении.

— Всё хорошо, — лгу я, не желая портить то, что осталось от нашего идеального утра. — Просто думаю о работе. — Это не совсем ложь… Тот, кто следит за мной, по крайней мере, точно связан с моей работой.

Я запоминаю номерной знак седана и достаю телефон, чтобы отправить короткое сообщение своей службе безопасности. К тому времени, как мы добираемся до пентхауса, седан уже исчез, но у меня такое чувство, что я ещё увижу его.

Кто-то следит за нами. И мои подозрения насчёт того, кто это, не изменились.

— Я вернусь к семи, — говорю я Бриджит, когда мы поднимаемся на лифте на наш этаж. — Не покидай здание без охраны.

— Я не буду, — обещает она мне. — Будь осторожен.

Я удивлённо моргаю, глядя на неё.

— Я всегда осторожен.

— Нет, это не так. — Она с трудом сглатывает, в её глазах появляется нервозность, которой я раньше не замечал. — Ты безрассуден и высокомерен и считаешь себя непобедимым. Но это не так, Цезарь. Ты всего лишь человек, а людям бывает больно.

От беспокойства в её голосе у меня сжимается сердце.

— Я буду осторожен, — обещаю я. — Я вернусь к тебе.

Я быстро целую её, прекрасно понимая, что ещё вчера не смог бы этого сделать. Что-то изменилось между нами… Я просто не знаю, достаточно ли этого. Всё во мне противится тому, чтобы оставить её, но я знаю, что ей нужно пространство. Она снова и снова говорила мне, что она независимая, и я знаю, что ей нужно побыть одной, чтобы всё обдумать.

Если я буду навязываться, то не добьюсь желаемого результата. Это приведёт к противоположному результату.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на предстоящей встрече, которая оказывается довольно неприятной, поскольку в ней участвует отец Изабеллы и речь идёт о судоходстве. Я знаю, что он злится на меня за то, что я бросил его дочь, даже несмотря на то, что официально об этом не объявляли, но я отказываюсь вести себя так, будто сделал что-то не так. Трудно сосредоточиться, когда встреча подходит к концу, а я знаю, что Бриджит уже на приёме. Я бы хотел быть с ней, и меня расстраивает, что это не так.

Когда я уже собираюсь уходить, мой телефон вибрирует. Это Тристан, он согласился встретиться со мной во время обеденного перерыва. Я сжимаю челюсти и быстро иду к своей машине, чувствуя, как в груди нарастает ярость.

Я нахожу его за столиком во внутреннем дворике, он смотрит на воду, а перед ним стоит тарелка с креветками. Он поднимает взгляд, когда я подхожу, и я вижу, что его глаза напряжены.

— За мной следят, — говорю я без предисловий.

Тристан поднимает взгляд, на его лице ничего не отражается.

— Опять?

— За мной следят профессионалы. У тебя есть причина хотеть, чтобы я ушёл. Чтобы угрожать мне или отпугнуть меня. Но это не сработает, и Константину это не понравится.

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь. — Он делает глоток вина. — Но даже если бы я это сделал, разве ты можешь меня винить? Недавно ты сделал очень интересный выбор, Цезарь. Выбор, который влияет на всех нас. Если бы я хотел присматривать за тобой, думаю, Константин бы понял. Хотя это не я, — добавляет он. — У меня есть дела поважнее.

— Мой выбор — это моё дело.

— Неужели? — Тристан откидывается на спинку стула. — Когда твои личные решения ставят под угрозу стабильность всей нашей деятельности, это становится делом каждого.

— Что это значит?

— Это значит, что из-за твоего маленького романа с девчонкой-механиком ты выглядишь слабым. Ты думаешь членом, а не головой, и из-за этого будут гибнуть люди. Один из них, вероятно, будешь ты. А может, и она тоже.

— Осторожнее, О'Мэлли. — Мой голос становится опасным. — Ты говоришь о моей жене.

— Твоя жена — обуза. — Зелёные глаза Тристана холодны. — И то, что ты этого не видишь, только подтверждает мою точку зрения.

— Единственная обуза здесь — это ты. — Я наклоняюсь вперёд. — Если с Бриджит что-нибудь случится...

— То что? Убьёшь меня? — Тристан смеётся. — В очередь, Цезарь. Есть много людей, которые хотят моей смерти, но большинство из них достаточно умны, чтобы понимать, к чему это может привести.

Мой телефон вибрирует у меня в кармане. Сначала я не обращаю на него внимания, слишком сосредоточенный на мужчине напротив. Но когда он вибрирует снова, а затем в третий раз подряд, я достаю его.

Три пропущенных звонка от моего начальника службы безопасности. Четыре текстовых сообщения, каждое из которых важнее предыдущего:

Служба безопасности миссис Дженовезе не отвечает.

Трекер на внедорожнике находится не там, где нужно.

Сейчас выезжаю. Нужна консультация.

Цезарь. Что-то не так.

Кровь в моих жилах стынет. Я уже встаю, стул скрежещет по полу, когда звонит мой телефон. Это мой новый начальник службы безопасности, преемник Марко.

— Сэр, у нас проблема.

— Где она? — Сердце бешено колотится в груди. — Сколько человек она взяла с собой на приём?

— Четверо. Они не отвечают. GPS-трекер её внедорожника показывает неправильное местоположение, сейчас он далеко от кабинета врача, как будто кто-то перегнал машину. И миссис Дженовезе не отвечает на звонки.

— Найдите кого-нибудь, кто может взломать уличные камеры. Камеры на парковке, что угодно. Поищите свидетелей. Мне нужны ответы сейчас. — Мой голос превращается в низкое яростное рычание, и я уже ухожу, когда меня останавливает голос Тристана.

— Цезарь.

Я оборачиваюсь и вижу, что он тоже стоит, выражение его лица серьёзное.

— Это был не я.

— Чушь собачья. — Я сжимаю челюсти. — Почему я должен в это верить? Ты только что говорил мне, какая она, блядь, обуза.

— Потому что это правда. Но я бы никогда так не поступил. Клянусь тебе именем моей семьи, это был не я. — Он достаёт свой телефон. — Позволь мне доказать это. Я пойду с тобой.

— Зачем тебе...

— Потому что, если кто-то выступает против тебя, он выступает против всех нас. — Он стискивает челюсти. — И потому что я не использую женщин для достижения своих целей.

Я смотрю на него, пытаясь понять, говорит ли он мне правду, и наконец киваю:

— Поехали.

* * *

Дорога до пентхауса превращается в кошмар из пробок и светофоров, которые, кажется, никогда не закончатся. Тристан едет за мной на своей машине, и я вижу, как он звонит по телефону, мобилизуя собственные ресурсы. Если он действительно пытается помочь, это может быть полезно.

Когда мы подъезжаем, в гараже меня встречают начальник службы безопасности и ещё четверо человек. Я мгновенно выхожу из машины, сердце бешено колотится в груди.

— Что у вас есть? — Резко спрашиваю я.

— Пока ничего, — отвечает один из мужчин, Кен. — У нас есть хакер, который этим занимается. Он должен что-то найти в течение часа.

Кажется, это слишком долго. Я делаю вдох, стараясь сохранять спокойствие. Я знаю, что безрассудство только усугубит ситуацию, но от мысли, что с Бриджит может что-то случиться, у меня мурашки по коже.

— Это может быть Слаков, — тихо говорит Тристан у меня за спиной. — Это не точно, но может быть и так.

— Ты думаешь, он мог провернуть что-то подобное? — Я оборачиваюсь, глядя на Тристана. Если он виноват, то, возможно, пытается сбить меня со следа. Но это не исключено. У Слакова есть мотив. И если у него появились союзники с тех пор, как умер его отец…

— Возможно. — Тристан делает глубокий вдох. — Нам нужно поговорить с Константином. Составить план…

— Нам нужно найти мою жену, — рычу я, и Тристан поднимает руки.

— Я знаю. Я бы чувствовал то же самое, если бы это была Симона. Но если мы ворвёмся туда, это ничего не даст. Подождём хакеров. Мы получим всю возможную поддержку. И мы вернём её, Цезарь.

Я сжимаю челюсти. Я хочу верить, что он говорит со мной начистоту, но я ему не доверяю. Не совсем. Пока нет.

Но если это был Слаков и он забрал Бриджит, я не могу отказаться от помощи.

Мы направляемся в пентхаус, ожидая вестей от хакера. Проходит два беспокойных часа, прежде чем девушка-хакер присылает запись с уличных камер, номерной знак и размытый снимок мужчины на пассажирском сиденье внедорожника. Там два автомобиля, и мы получаем координаты того места, куда они направляются, похоже, к докам.

— Думаешь, за этим стоит Торино? — Я смотрю на Тристана. — Из-за того, что я предпочёл Изабелле Бриджит?

— Возможно, — допускает Тристан. — Место указывает на такую вероятность. Если это так, нам нужны люди. Доки будут хорошо охраняться.

Я киваю.

— Я соберу свою охрану.

— Я пойду с тобой, — решительно говорит Тристан. — Я возьму с собой нескольких своих людей. Мы пойдём и вернём её, Цезарь. И я докажу тебе, что это был не я, и что, какие бы личные проблемы у нас ни были, я бы так не поступил.

Я долго смотрю на него, а потом киваю.

— Хорошо.

Тот, кто похитил мою жену, совершил серьёзную ошибку.

И теперь он за это заплатит.

ГЛАВА 25

БРИДЖИТ

Приём у врача прошёл лучше, чем ожидалось. С ребёнком всё в порядке, и мне гораздо комфортнее общаться с этим врачом, чем с женщиной, которую привёл Цезарь. Впервые за несколько недель я чувствую, что снова могу нормально дышать, когда начинаю думать о ребёнке.

Я не могу сдержать довольной улыбки, выходя из медицинского корпуса прикрывая рукой свой всё ещё плоский живот. Цезарь будет доволен, когда я ему расскажу. Я также понимаю, что с нетерпением жду возможности поделиться с ним этой новостью. Поговорить с ним о нашем ребёнке и обо всём, что мне рассказал врач.

Это новое чувство. Я боюсь слишком пристально вглядываться в него, чтобы оно не разбилось вдребезги. Оно кажется хрупким. Я не верю, что у нас что-то получится, особенно когда я не знаю наверняка, что он чувствует ко мне, только то, что он хочет попробовать.

Из-за ребёнка? Из-за его наследника? Из-за того, что он хочет и дальше показывать средний палец Константину и всем, кто был против нашего брака? Из-за того, что наш секс — лучший из всего, что мы когда-либо испытывали, по крайней мере, я знаю, что это так, и он это подтверждает.

Или из-за того, что он чувствует то же, что и я... то, чему я боюсь дать название?

Почему я вообще об этом думаю? Я сказала Цезарю, что хочу попробовать, но при ярком свете дня, вдали от того маленького мирка, который мы создали для себя вчера, я всё ещё не уверена, что у нас что-то получится.

Вчерашний день заставил меня захотеть, чтобы всё было по-другому. Он заставил меня почувствовать, что Цезарь говорит правду, что ему нужна я, а не какая-то идеализированная версия меня, которая подходит другим женщинам из его мира, и что он предпочёл бы меня — неидеальную, с неровными краями, немного грубоватую, такой отполированной жене, как Изабелла.

Но это не отменяет всех трудностей, с которыми мы столкнёмся. Существующей опасности. Того факта, что его ребёнок будет расти в мире, где преступность и насилие, неотъемлемая часть всего, что здесь происходит.

Я не знаю, как совместить это с тем, как сильно я его хочу.

Четверо охранников, которые пришли со мной, следуют за мной из здания к черному внедорожнику, припаркованному у обочины. Я постепенно привыкаю к тому, что они постоянно находятся здесь, хотя и не понимаю, как я могу чувствовать себя комфортно, нуждаясь в защите, куда бы я ни пошла. Ещё одна проблема, которая мешает нам с Цезарем наладить отношения, это то, что у меня никогда больше не будет полной личной жизни за пределами нашего дома. Я никогда больше никуда не пойду одна, если мы останемся вместе. Может быть, даже если мы этого не сделаем. Я не удивлюсь, если Цезарь прикажет своей охране следить за мной до конца моих дней, даже без моего ведома.

Я сажусь на заднее сиденье внедорожника в центре ряда, позади меня двое мужчин, а впереди — двое. Я стараюсь не думать о том, что из-за этого у меня начинается клаустрофобия, или о том, что каждый раз, когда я сажусь в машину с охраной, я вспоминаю окровавленное лицо Марко и искорёженный автомобиль после первого нападения.

Наверное, мне стоит обратиться к психотерапевту. Ещё одна вещь, которую мне нужно добавить в список того, что мне нужно сейчас, чего я никогда не хотела до того, как в моей жизни появился Цезарь.

Я выдохнула и откинулась на спинку сиденья. По крайней мере, мы скоро вернёмся в пентхаус. Я устала после встречи, и… Из ниоткуда появляется фургон и врезается в наш внедорожник с такой силой, что нас подбрасывает. Ремень безопасности врезается мне в грудь, когда мы врезаемся в припаркованную машину, и я чувствую вкус крови там, где прикусила язык.

— Какого чёрта... — начинает говорить водитель, но его слова прерывает звук выстрелов.

Мужчина на пассажирском сиденье уже тянется за оружием, но их слишком много. Мужчины в чёрной одежде высыпают из фургона и двух других машин, которые окружили нас, машин, которые я не видела до этого момента, когда мои глаза снова фокусируются, и я встряхиваю головой, чтобы избавиться от головокружения. Стекла нашего внедорожника покрываются паутиной, когда пули попадают в армированное стекло. Я пригибаюсь, крик срывается с моих губ, когда я соскальзываю с сиденья в щель между ним и водительским сиденьем.

— Пригнись! — Один из охранников кричит, но я уже пригнулась как можно ниже и обхватила руками живот, чтобы защититься.

Перестрелка длится недолго. Четверо моих телохранителей стараются изо всех сил, по крайней мере, так кажется, судя по грохоту выстрелов вокруг меня и крикам, но их слишком мало. Я вижу это, когда в ужасе поднимаю глаза и вижу кровь, забрызгавшую окна, и тело одного из моих охранников, лежащее на пассажирском сиденье, как будто он пытался повернуться, чтобы что-то взять. Его лицо и руки в крови.

Моя дверь распахивается, и грубые руки хватают меня прежде, чем я успеваю закричать. В животе поднимается паника, когда я понимаю, что это происходит снова, и воспоминания о первом нападении угрожают парализовать меня. Я чувствую, как в горле поднимается ужас, слишком быстро, чтобы я могла его осознать.

Но я не позволю этим ублюдкам, кем бы они ни были, так просто меня схватить.

— Нет! — Я сопротивляюсь, брыкаюсь и царапаюсь, но их слишком много. Слишком много рук прижимают меня к земле, хватают за лодыжки, одна рука впивается мне в затылок, когда я пытаюсь ударить головой мужчину в балаклаве. Мне на голову надевают тканевый мешок, закрывающий свет, и вытаскивают из внедорожника.

— Осторожно с ней, — говорит кто-то с сильным акцентом — похоже, русским. — Босс хочет, чтобы она осталась целой.

Меня заталкивают в какой-то фургон, и я ударяюсь о металлический пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вот вам и «осторожно». Я сдерживаю стон, прижимая руку к животу. Я не знаю, в курсе ли они, что я беременна, и не уверена, станет ли от этого лучше или хуже.

Если они хотят, чтобы я осталась в живых, то, может быть, и лучше. Может быть, важно, что я беременна.

Я снова осознаю, как мало я знаю об этом мире, и о том, как защитить себя в нём. Я не знаю, как манипулировать этими людьми, чтобы обезопасить себя. Я не знаю, что сказать, а что нет, о чём солгать, а в чём признаться. Я не знаю, что сохранить в тайне.

Я слышу, как захлопываются двери, и затем мы трогаемся с места, машина, покачиваясь, отъезжает от места происшествия. Я снова чувствую руки на своих запястьях и лодыжках, закрепляющие их чем-то вроде застёжек-молний.

Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать. Мой телефон был в сумочке, которая, вероятно, всё ещё во внедорожнике. Я запаниковала и не сообразила вытащить его до того, как они добрались до меня, и сейчас я мысленно ругаю себя, зная, что Цезарь мог использовать его, чтобы отследить меня. Хотя, даже если бы он был у меня, его бы просто забрали.

Но он поймёт, что что-то не так, когда я не вернусь домой. Наверняка охрана должна была проверить. Может быть, кому-то из них удалось вызвать его посреди боя.

Он придёт за мной.

Он должен прийти.

Из-за мешка на голове мне трудно дышать, а в фургоне пахнет моторным маслом и сигаретами. Первый запах почти успокаивает, хотя я и тоскую по дому, а от второго хочется кашлять и хватать ртом воздух, что было бы хуже всего, учитывая, как мало я могу дышать. Я слышу по крайней мере три разных голоса, говорящих на языке, похожем на русский, но не понимаю, о чём они говорят.

— Может, накачаем её наркотиками? — Говорит один из них через мгновение на английском, и у меня сжимается желудок. Я знаю, что он пытается меня напугать.

— Нет, — отвечает другой. — Босс хочет поговорить с ней, когда мы приедем.

— Мы убрали всю её охрану?

— Все четверо мертвы.

Они хотят, чтобы я знала, что все, кто был со мной, погибли. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. В очередной раз люди погибли, пытаясь меня защитить. Конечно, они сами выбрали такую жизнь, но я чувствую себя ответственной. Я всегда буду чувствовать себя ответственной за что-то подобное.

Я проверяю стяжки на запястьях, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Они не очень тугие, но, возможно, мне удастся их развязать, если у меня будет достаточно времени. Стяжки на лодыжках туже, и я понятия не имею, что с ними делать.

Кажется, что поездка длится целую вечность, но на самом деле мы останавливаемся примерно через тридцать минут. Меня вытаскивают из фургона и ведут по звукам, напоминающим хруст гравия под моими кроссовками, затем вверх по ступенькам. Дверь открывается, и становится слишком тепло, словно осеннее солнце, которое так приятно греет снаружи, безжалостно припекает это место.

Они усаживают меня на стул и, наконец, снимают мешок с моей головы. Я моргаю от резкого света, пытаясь сориентироваться. Мы находимся в помещении, похожем на офис на складе: бетонные полы, лампы дневного света и несколько предметов дешёвой мебели. Здесь есть окна, но они слишком высоко и слишком грязные, чтобы что-то разглядеть.

Вокруг меня стоят трое мужчин, все вооружены. Они молоды, им около двадцати пяти, и у них суровые лица, по крайней мере, они стараются выглядеть суровыми. Они нервничают, постоянно смотрят на часы и поглядывают на дверь.

— Босс скоро будет здесь, — говорит один из них остальным. Всё тот же русский акцент. У меня сжимается сердце. Мог ли Константин настолько разозлиться из-за решения Цезаря, что решил избавиться от меня? Это и есть та угроза жизни Цезаря, о которой меня предупреждала Изабелла?

В голове у меня крутятся разные варианты: что это уловка Константина, чтобы Цезарь согласился развестись со мной и тогда я останусь жива. Что они собираются убить меня, чтобы у Цезаря не было выбора, кроме как жениться на той женщине, которую они ему навязывают. Что Цезаря тоже притащат сюда, и Константин приедет, чтобы убить нас обоих.

В моей голове проносятся все самые захватывающие боевики и напряжённые сюжеты, которые я когда-либо видела или читала, и то, что я могу себе представить, настолько ужасно, что я надеюсь, что в реальности всё не так плохо.

Я с трудом сглатываю, когда мужчины оборачиваются ко мне, и откидываюсь на спинку стула, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Вы ведь знаете, что он придёт за мной, верно?

Тот, кто, похоже, здесь главный, — худощавый мужчина со шрамом от уха до подбородка смеётся.

— Твой муж? Да, мы на это рассчитываем.

Я изо всех сил стараюсь усмехнуться, не выдавая своего страха.

— Тогда вы глупее, чем кажетесь.

Он перестаёт смеяться и делает шаг ко мне.

— Следи за языком, принцесса. То, что босс хочет видеть тебя живой, не значит, что тебе должно быть комфортно.

Я уверенно смотрю ему в глаза.

— Давай. Бей беременную женщину. Уверена, это впечатлит твоего босса. — Внутри меня всё бурлит от эмоций, но, думаю, я неплохо справляюсь с блефом. По крайней мере, отчасти мне хочется узнать, насколько они заинтересованы в том, чтобы я осталась невредимой.

Он поднимает руку, но один из его товарищей хватает его за предплечье.

— Босс сказал не трогать её.

Первый мужчина стряхивает его руку, но отступает.

— Думаешь, ты крутая? Посмотрим, какой ты будешь крутой через несколько часов проведённых здесь.

Они оставляют меня в покое и запирают за собой дверь, хотя я слышу, как они тихо переговариваются за дверью. Я сразу же начинаю работать со стяжками, двигая запястьями вперёд-назад, пытаясь растянуть пластик. Это происходит медленно, и стяжки врезаются в кожу, но я чувствую, что они начинают поддаваться. Правда, я понятия не имею, что буду делать дальше. Мне нечем перерезать стяжки, которыми мои лодыжки привязаны к стулу, но, может быть, когда мои руки будут свободны, я что-нибудь придумаю. Может быть, я смогу схватить одно из их оружий.

По крайней мере, это лучше, чем просто сдаться.

Я уже почти справилась, когда слышу приближающиеся шаги. Тяжёлые, размеренные шаги, говорящие о власти. Дверь открывается, и входит мужчина, который явно здесь главный, судя по его поведению и тому, что он в костюме, в то время как остальные в форме.

Я с удивлением понимаю, что он не так уж и стар. Ему около сорока, может быть, чуть больше, чем Цезарю, если вообще больше. И он красив, что тоже удивительно, хотя зло не всегда уродливо. У него светлые волосы, коротко подстриженные под машинку, ледяные голубые глаза и волевой подбородок. Он останавливается передо мной, оценивающе глядя на меня, и я думаю, на кого он работает, если вообще работает. Действительно ли это как-то связано с Константином или этот человек представляет какую-то другую опасность?

— Миссис Дженовезе, — говорит он с ещё более сильным акцентом, чем у его подчинённых. — Прошу прощения за грубое обращение. Меня зовут Матвей Слаков.

Это имя мне ни о чём не говорит, но то, как он его произносит, наводит на мысль, что оно должно быть мне знакомо.

— Я должна знать, кто вы такой?

Он улыбается, но без всякого тепла.

— Возможно, нет. Но я очень хорошо знал отца вашего мужа. Дон Дженовезе и мой отец были… можно сказать, деловые партнёры.

Я нервно облизываю губы.

— Были?

— К сожалению, оба уже мертвы. Убиты одной и той же женщиной, так уж получилось. — Его улыбка становится резкой. — Валентиной Абрамовой. Хотя тогда она была Валентиной Кейн.

Для меня это не новость. Цезарь признался мне в этом на гала-ужине, где я познакомилась с Валентиной. Но Матвею не нужно знать, в какой степени я осведомлена о драме, окружающей всё это.

Я медленно вдыхаю, стараясь сохранять видимость уверенности, как будто всё это не имеет для меня никакого значения.

— Почему меня должна волновать древняя история? Я не имею к ней никакого отношения.

— Потому что она не древняя. Она очень даже современная. — Он пододвигает ещё один стул и садится напротив меня, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Он пахнет табаком и специями, но аромат слишком резкий, чтобы быть привлекательным. — Видишь ли, у моего отца и дона Дженовезе был план. Они собирались устранить Константина Абрамова и сами взять под контроль Майами после смерти его отца. Но Валентина узнала об их заговоре и позаботилась о том, чтобы оба поплатились.

Он откидывается на спинку стула и изучает меня.

— Я сбежал. Я слышал, что они послали людей, чтобы попытаться найти меня, но я скрылся. На некоторое время уехал в Россию, чтобы залечь на дно в одном месте за пределами Москвы. Очень холодном. Мне это совсем не по душе, после того как я провёл здесь всю жизнь. — Он улыбается, как будто мы друзья, разговаривающие друг с другом, и я свирепо смотрю на него.

— Какое отношение всё это имеет ко мне?

— Вы — ключ ко всему, миссис Дженовезе. Вы слабость вашего мужа. Его ахиллесова пята. — Матвей широко улыбается. — Цезарь думает, что может вернуться в Майами спустя двадцать лет и заявить о своих правах по праву рождения. Но он нажил себе врагов, и не только меня. Он высокомерный, безрассудный и упрямый. Бунтующий подросток в теле мужчины. И теперь, когда я забрал его жену, его последний бунт против власть имущих, он придёт за тобой. А когда он это сделает... — Матвей прикладывает палец к виску и изображает выстрел. — Я покончу с родом Дженовезе и заберу всё, что у него есть. Включая тебя.

Я хмурюсь.

— Я думала, его отец был союзником твоего отца.

— Так и было, — соглашается Матвей. — Но Константин забрал моё наследство. Он присвоил себе активы и интересы моего отца в качестве платы за предательство. Теперь у меня почти ничего нет, только то, что принадлежало мне, а это не идёт ни в какое сравнение с состоянием Дженовезе. У моего отца и дона Дженовезе были союзники. Мы объединим их и бросим вызов Константину.

Я смеюсь над этим. Ничего не могу с собой поделать.

— Я не так уж много знаю об этом мире, но даже я понимаю, что идти против Константина… это, пожалуй, самая глупая затея.

— Может быть, — допускает он. — Но есть вероятность, что Константин поблагодарит меня за то, что я избавил его от неудобного наследника Дженовезе, особенно если я попытаюсь заключить с ним мир, и женюсь на Изабелле Торино, соглашаясь на условия Константина, если они не будут слишком возмутительными, и буду подыгрывать ему, вместо того чтобы бороться с ним на каждом шагу, как это делает Цезарь.

— С какой стати он будет тебе доверять? — Выплёвываю я и Матвей смеётся.

— Ну, во-первых, я не имел никакого отношения к заговору моего отца. Я ни в чём не виноват. — Он улыбается мне с притворной добротой на лице. — А ещё Константин — дипломат. Это его самая большая слабость как руководителя. Он предпочитает слова насилию, мир войне. Если я предложу условия, он их рассмотрит, прежде чем прольётся кровь.

— Цезарь — наследник. Я его жена. Его беременная жена. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Не думаю, что Константин оставит это без ответа.

— И я думаю, он будет рад избавиться от назойливого комара — твоего мужа. — Матвей усмехается. — Я уверен, что твой муж скоро будет здесь, мои люди не так уж и трудно-преследуемы. В конце концов, я хочу, чтобы он тебя нашёл. Меня только раздражает, что моя первая попытка провалилась.

Я чувствую, как кровь стынет в жилах.

— Так значит, это ты напал на меня по дороге домой.

Он кивает.

— Ты оказалась настоящей дикой кошкой, Бриджит. Впечатляет. Мне почти хочется оставить тебя себе… но это доставит больше хлопот, чем стоит даже такая красавица, как ты. У меня есть планы, и я не позволю тебе их разрушить. Я не такой дурак, как твой муж.

Я с трудом сглатываю, стараясь не показывать свой страх.

— А что, если Цезарь убьёт тебя и заберёт меня обратно?

Матвей смеётся.

— Этого не произойдёт, милая. Ты можешь цепляться за эту маленькую надежду сколько угодно, но он не выиграет. У меня есть преимущество. Я готов к тому, что он придёт за тобой, помнишь? Я всё подстроил. Он попадётся в ловушку.

— Он будет ожидать, что это ловушка. — Я вздёргиваю подбородок. — И он будет бороться изо всех сил, чтобы вернуть меня.

Какие бы опасения я ни испытывала по поводу будущего с Цезарем, какие бы страхи и сомнения меня ни одолевали, это не одно из них. Я знаю, что он сделает всё возможное, чтобы вернуть меня. Я не знаю, добьётся ли он успеха, но я точно знаю, что он сделает всё, что в его силах.

По крайней мере, я могу на это надеяться.

Матвей усмехается и встаёт.

— Посмотрим, как всё обернётся, не так ли? А пока устраивайся поудобнее, Бриджит. И подумай, есть ли что-то, что ты хотела бы сказать своему мужу перед его смертью.

С этими словами он разворачивается на каблуках и уходит, закрыв за собой дверь и оставив меня одну.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как пульс отдаётся в горле. Я не знаю, сколько у меня времени, сколько времени потребуется Цезарю, чтобы найти меня, чтобы всё свелось к победе либо его, либо Матвея. В любом случае мы с моим ребёнком выживем… или умрём.

Я не собираюсь отдавать всё на откуп Цезарю, как бы я ни была уверена, что он придёт за мной и не позволит Матвею легко победить.

Я возвращаюсь к работе с застёжками-молниями и ещё через двадцать минут наконец чувствую, как пластик поддаётся на моих запястьях. Я наклоняюсь вперёд, не сводя глаз с двери, пока разбираюсь с застёжками на лодыжках. Если они откроются, мне нужно будет как можно скорее вернуться к образу человека, скованного по рукам и ногам.

Путы на моих лодыжках стали крепче, но мне удалось ослабить их настолько, что, думаю, я смогу выскользнуть, если понадобится. Теперь мне остаётся только дождаться подходящего случая.

Это происходит раньше, чем я ожидала. Человек со шрамом возвращается в комнату один, вероятно, чтобы проверить, как я. Он беспечен, полагая, что я всё ещё совершенно беспомощна, и подходит слишком близко.

Я вскакиваю со стула и тянусь к его пистолету. Я не раздумываю, хорошая это идея или нет, у меня нет плана получше, но я не могу бездействовать. Он сильнее меня, но у меня есть преимущество внезапности.

Пистолет у меня в руках, и я на мгновение замираю, пытаясь найти предохранитель. Я никогда не стреляла из пистолета, я даже не знаю, как это делается, разве что по фильмам. Мужчина со шрамом пытается выхватить его у меня из рук, сыпля ругательствами на русском, и мы оба боремся за контроль над оружием, которое опасно выходит из-под нашего контроля.

Я поднимаю колено и с силой бью его в пах. Пистолет с грохотом падает на пол, вырываясь из наших рук, и я бросаюсь к нему, но мужчина со шрамом хватает меня за талию и швыряет на пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Звук выстрела оглушает в этой маленькой комнате, и я слышу крики снаружи, когда врываются двое других мужчин. Они видят, что мужчина со шрамом прижимает меня к полу, а на полу валяется потерянный пистолет, и без колебаний достают собственное оружие.

Через несколько минут, когда все трое набрасываются на меня, меня заставляют снова сесть на стул. На этот раз они используют настоящие наручники, из которых я не смогу выбраться. Я чувствую, как у меня сводит желудок, когда они защёлкиваются, и на глаза наворачиваются слёзы от отчаяния. Я возвращаюсь к тому, с чего начала.

— Хорошая попытка, — рычит мужчина со шрамом, которому всё ещё явно больно. — Но ты всё равно умрёшь.

Он снова уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями и страхом. Но под страхом всё ещё теплится надежда. Это ещё не конец.

Цезарь придёт за мной. Я знаю, что придёт. И когда он это сделает, Матвей узнает, что именно происходит, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит Цезарю Дженовезе.

Мне просто нужно продержаться до тех пор, пока он меня не найдёт.

Часы тянутся бесконечно. Мне приносят воду и сэндвич, сковывают мои руки перед собой, чтобы я могла поесть, но я не могу осилить много. Как только еду уносят, мне снова сковывают руки за спиной.

Я слышу, как они разговаривают снаружи, и с течением времени их голоса становятся всё напряжённее. Они ждут Цезаря, но его пока нет. Я прислушиваюсь к каждому звуку, надеясь услышать рёв двигателей или приближающиеся шаги, которые могут означать спасение.

Матвей возвращается через некоторое время после того, как у меня забрали еду, с ухмылкой на лице.

— Возможно, твой муж решил, что спасать тебя всё-таки не стоит. Возможно, мне придётся прибегнуть к более убедительным мерам. Возможно, даже послать ему палец. Или какую-нибудь часть твоего тела, с которой он больше связан. — Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, как по коже бегут мурашки.

— Он придёт за мной. — Мой голос по-прежнему звучит уверенно, но я начинаю беспокоиться. Не из-за того, что Цезарь не придёт за мной, а из-за того, что может всё затянуться. Если за этим кроется что-то большее, чем я знаю, или кто-то помешал ему прийти.

— А он захочет? — Матвей ухмыляется. — Или он решит, что одна беременная женщина не стоит такого риска?

Я смотрю ему прямо в глаза. Я знаю, что он играет со мной, и я полна решимости не показывать ему, что я волнуюсь.

— Ты его совсем не знаешь.

Матвей долго смотрит на меня.

— Ты правда в это веришь, да? Что он рискнёт всем ради тебя.

— Я знаю, что он это сделает.

— Ты уверена? — Он с любопытством смотрит на меня. — Скажи мне, Бриджит, если бы Цезарю пришлось выбирать между тем, чтобы спасти тебя, и тем, чтобы сохранить свой статус главы семьи Дженовезе, что бы он выбрал?

Этот вопрос камнем ложится мне на сердце. Потому что, по правде говоря, я не знаю наверняка. Мне хочется верить, что я знаю, что выбрал бы Цезарь, но наши отношения ещё так молоды и так осложнены всем, что было до этого. Если бы Константин узнал об этом и поставил его перед выбором: спасти меня или знать, что он унаследует трон и получит шанс доказать самому себе всё, что ему нужно... отпустил бы он меня? От этой мысли меня тошнит.

Но потом я вспоминаю выражение его глаз, когда он нашёл меня после первого нападения. Отчаянное облегчение, то, как он обнимал меня, словно не мог заставить себя отпустить. То, как он изо всех сил старался исправить свои ошибки, показать мне, что он может быть таким, каким я хочу его видеть.

— Он бы выбрал меня, — твёрдо говорю я и понимаю, что на самом деле верю в это.

Матвей усмехается, явно разочарованный моей неизменной уверенностью.

— Скоро мы узнаем. Потому что так или иначе я получу от него ответ сегодня вечером.

Когда он уходит, я вижу в окне темнеющее небо. Наступает ночь, и где-то там Цезарь ищет меня. Я уверена в этом, и эта уверенность не имеет ничего общего с логикой и полностью связана с растущей между нами связью.

Он придёт за мной. И когда он это сделает, Матвей Слаков узнает, что нажил себе очень опасного врага.

Мне просто нужно продержаться ещё немного.

ГЛАВА 26

ЦЕЗАРЬ

Складской район возле доков раскинулся перед нами зловещим силуэтом из плещущейся воды и металлических зданий Майами, освещёнными с наступлением ночи. Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев побелели, когда я еду по узким улочкам, следуя координатам, которые прислал наш хакер. Каждая проходящая секунда, это ещё одна секунда, когда Бриджит в опасности, ещё одна секунда, когда она боится.

Ещё секунда, и я могу потерять её и нашего ребёнка навсегда.

— Здесь поверни налево, — говорит Тристан с пассажирского сиденья. Его напряжение ощущается даже в тесном салоне машины. За нами следуют четыре автомобиля — мои люди и его люди, вооружённые и готовые сделать всё необходимое, чтобы вернуть мою жену. — Координаты номерного знака, который они отследили, находятся на два здания выше.

Это ловушка. Я знаю, что это так. Её было слишком легко найти, слишком легко понять, где она. Как будто для меня оставили след из хлебных крошек. Но я надеюсь, что тот, кто её похитил, не готов к бою, который я собираюсь ему дать.

Часть меня до сих пор не может поверить, что Тристан здесь и помогает мне. Всего несколько часов назад я был уверен, что именно из-за него всё это происходит. Теперь только благодаря ему у меня достаточно огневой мощи, чтобы быть уверенным, что я смогу вернуть свою жену живой.

— Там. — Он указывает на чёрный внедорожник, припаркованный между двумя складами, с затемнёнными окнами. — Это та машина с уличных камер.

Я резко торможу, и мы выходим из машины ещё до того, как она полностью останавливается. Мои люди выходят из следующих за нами машин, проверяют оружие и рассредоточиваются. Команда Тристана делает то же самое, и на мгновение я поражаюсь тому, как слаженно они работают, несмотря на вражду между нами. Все они профессионалы, готовые к бою.

— Внедорожник стоит прямо на виду, — замечаю я тихим голосом, когда мы приближаемся к брошенной машине. — Они не пытались его спрятать.

— Потому что они хотят, чтобы ты его нашёл, — мрачно отвечает Тристан. — Это ловушка, Цезарь. Они рассчитывают, что ты придёшь сюда, ослеплённый яростью.

— Тогда они получат именно то, чего хотят. — Я проверяю оружие и досылаю патрон в патронник. — Потому что я ослеп от ярости, и мне плевать, что это ловушка.

Тристан хватает меня за руку.

— Послушай меня. Если ты пойдёшь туда, думая членом, а не головой, ты её погубишь. И, возможно, нас тоже.

Я отдёргиваю руку, чувствуя, как по венам разливается ярость.

— Не трогай меня, чёрт возьми, и не притворяйся, что тебе не всё равно, что с ней будет. Я думаю не своим членом. — Это другое, часть меня, о которой я никогда особо не задумывался до встречи с Бриджит, но я могу только представить, как бы усмехнулся Тристан, если бы я сказал, что думаю сердцем.

— Мне не всё равно. — Его взгляд холоден и расчётлив. — Но меня больше волнует то, что ты, похоже, считаешь меня настолько мелочным, что я мог бы попытаться убить твою жену, чтобы завладеть твоим состоянием. И я намерен доказать обратное, что я могу быть твоим союзником, если ты докажешь мне, что заслуживаешь этого.

Он прав, и я ненавижу его за это. Сейчас я могу заручиться поддержкой Тристана и обеспечить безопасность Бриджит, могу доказать ему, что это нечто большее, чем просто моя одержимость женщиной, с которой у меня была интрижка на одну ночь. Я заставляю себя сделать вдох и мыслить стратегически, а не эмоционально. Но все мои инстинкты кричат мне, что я должен разорвать это место голыми руками, пока не найду её.

— Так что ты предлагаешь? — Спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Сначала мы разведаем местность. Выясним, в каком здании они находятся, сколько у них людей, с какой огневой мощью мы имеем дело. — Он достаёт телефон и показывает мне спутниковый снимок складского комплекса. — Рядом есть три здания. Они могут быть в любом из них.

Один из моих людей подбегает к нам.

— Босс, мы нашли следы от ботинок на асфальте возле внедорожника. Похоже, они с кем-то боролись.

На мгновение перед глазами у меня всё краснеет. Если они причинили ей вред, если они хоть пальцем тронули её или нашего ребёнка, я позабочусь о том, чтобы они умирали медленно. Чертовски медленно.

— Ещё несколько следов ведут к тому зданию, — продолжает он, указывая на огромный склад с разбитыми окнами и ржавыми пятнами на стенах. — И свежие следы от шин ведут к погрузочной платформе с другой стороны.

— Это наша цель. — Я начинаю идти в том направлении, больше не заботясь о скрытности или стратегии. Мысль о Бриджит, напуганной и, возможно, раненой, вытесняет все остальные соображения из моей головы.

— Цезарь, подожди. — Тристан идёт рядом со мной. — Нам нужен план.

— Вот тебе план: мы заходим, убиваем всех, кто не является моей женой, и выносим её. — Я цежу слова сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё дрожит.

— Это не план, это самоубийство.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом, давая ему увидеть всю силу моей ярости.

— Тогда оставайся здесь. Ты мне не нужен.

— Да, нужен. — Он не сводит с меня пристального взгляда. — Потому что тот, кто похитил её, точно знал, как добраться до тебя. Это не случайное похищение, оно спланировано. Профессионально. И если ты войдёшь туда без прикрытия, ты сыграешь им на руку.

Прежде чем я успеваю ответить, мой телефон начинает звонить. Это неизвестный номер.

— Ответь, — тихо говорит Тристан. — Переведи на громкую.

Я нажимаю на кнопку, чтобы принять вызов.

— Что?

— А, Цезарь Дженовезе. — В голосе сильный акцент, звучит как русский. — Я как раз думал, ответишь ли ты.

— Кто это, чёрт возьми? — Шиплю я сквозь зубы.

— Меня зовут Матвей Слаков. Кажется, у меня есть кое-что, что принадлежит тебе.

Чёрт. Это был он. Сын Алека Слакова, чёртов ублюдок, с которым люди Константина так и не смогли разобраться. Я скрежещу зубами, глядя на здания передо мной.

— Я хочу вернуть свою жену, — рычу я, жестом приказывая своим людям рассредоточиться и начать приближаться к складу с разных сторон.

— К сожалению, это невозможно. — В голосе Матвея звучит что-то похожее на улыбку. — Видишь ли, Цезарь, я остался ни с чем, когда наши отцы не справились со своей задачей. Думаю, ты отчасти понимаешь это чувство. В конце концов, твой отец тоже хотел оставить тебя ни с чем. Но тебе удалось устроить себе неплохую жизнь. Достойную жизнь. На твоё имя записаны активы, да? Мне ничего не досталось. Я ничего не сохранил. А ты был бельмом на глазу у Константина. Думаю, он оценит, что я избавил его от тебя и твоей надоедливой жены. А потом я заберу то, что принадлежало тебе, и сделаю это лучше, чем наши отцы.

— Твой отец был куском дерьма, который получил по заслугам, — шиплю я. — Такой же подхалим, как и ты. Но тебе это с рук не сойдёт, Слаков. И я чертовски устал от мужчин, которые думают, что имеют право на то, что должно достаться мне.

Краем глаза я замечаю, как на лице Тристана мелькает удивление, но тут же оно становится холодным и сосредоточенным.

Матвей смеётся, и звук этот резкий и неприятный.

— Посмотрим. У меня есть для тебя предложение, Цезарь.

— Если ты хоть пальцем тронул мою жену…

— Она цела. Пока что. Но всё может измениться очень быстро, если ты не прислушаешься к тому, что я собираюсь тебе сказать.

Я ловлю взгляд Тристана и киваю в сторону склада. Он жестом приказывает своим людям занять позиции вокруг здания, пока я продолжаю разговаривать с Матвеем.

— Я слушаю.

— Хорошо. Вот что произойдёт. Ты придёшь на склад один и без оружия. Тебе дадут возможность поговорить с женой, прежде чем я поставлю тебя на колени и покончу с твоими притворными попытками получить наследство. А потом, если ты подчинишься и дашь мне то, что я хочу, я отпущу её.

Я сжимаю челюсти.

— А если я откажусь?

— Тогда я подам сигнал своему снайперу, и ты умрёшь. Она тоже умрёт, как только подтвердится твоя смерть.

Связь обрывается.

На мгновение я перестаю дышать. Мысль о том, что я могу потерять Бриджит, что я могу потерять нашего ребёнка ещё до его рождения, словно нож вонзается мне в грудь. Но затем страх превращается в нечто более холодное, острое, в смертоносную ярость, которая заставляет меня нервничать и жаждать крови.

— Мы были правы — это склад, — говорю я Тристану. — Он хочет, чтобы я пришёл один.

— Очевидно, что ты этого не сделаешь.

— Очевидно. — Я снова проверяю своё оружие. — Но я пойду первым.

— Цезарь…

— Никаких возражений. Он ждёт меня. Если я не появлюсь, он может запаниковать и причинить ей вред. Но если я смогу проникнуть внутрь и отвлечь его, возможно, ты сможешь вывести своих людей на позицию, чтобы обезвредить его охрану.

Тристан долго смотрит на меня, склонив голову набок, как будто видит что-то, чего не вижу я.

— Ты ведь правда её любишь, не так ли?

Этот вопрос застаёт меня врасплох.

— Что?

— Свою жену. Ты любишь её. Ты готов умереть за неё. Я вижу это в твоих глазах. — Он фыркает. — У меня была такая же глупая реакция. И посмотри, где я сейчас. Влюблён в женщину, которая однажды мечтала меня убить. Я хорошо сплю по ночам только потому, что знаю: не стоит и надеяться, что я действительно могу что-то решать, когда дело касается её, и так будет всегда.

Я медленно вздыхаю.

— Она носит моего наследника.

— Чушь собачья. — Он качает головой. — Я видел, как ты отказывался делать то, что тебе говорили. Я видел, как ты восставал против любого, кто отдавал тебе приказы. Но сейчас ты готов пойти на верную смерть ради этой женщины. Дело не в наследнике. Дело в любви.

Он прав, но я точно не собираюсь говорить это вслух.

— Ты поможешь мне или нет?

— Да, я тебе помогу. — Он проверяет своё оружие. — Потому что если Слаков думает, что сможет унаследовать всё твоё дерьмо и занять место Дженовезе в Майами, то ему нужно хорошенько встряхнуться.

Мы продвигаемся к лабиринту складов, используя транспортные контейнеры и брошенное оборудование в качестве прикрытия для Тристана и наших людей. Ночь помогает нам оставаться незамеченными, темнота густая и непроглядная, если не считать небольших пятен света от портовых фонарей, но я знаю, что у Слакова наверняка есть люди, которые следят за нами.

Склад довольно маленький, хотя в нём есть две наружные лестницы, ведущие на верхние этажи. Я вижу движение снаружи — вооружённые люди ведут наблюдение.

— Сколько ты насчитал? — Шепчу я одному из своих людей, стоящему позади меня и смотрящему на здание в бинокль:

— По крайней мере, восемь человек, которых я вижу. Внутри точно больше.

— Тяжёлое вооружение?

— Штурмовые винтовки, точно. С такого расстояния не могу сказать, что ещё.

Я изучаю склад в поисках лучшего входа. Главный погрузочный док слишком заметен, они будут меня ждать. Но с восточной стороны есть вход поменьше, частично скрытый за мусорным контейнером.

— Дай мне десять минут, — говорю я Тристану. — Потом введи своих людей через главный вход. Подними шум, привлеки их внимание.

— А ты?

— К тому времени я буду внутри.

Прежде чем он успевает возразить, я ухожу. Я пригибаюсь, используя тени и обломки в качестве укрытия, и пробираюсь к восточной стороне здания. Дверь, которую я заметил, заперта, но это старый замок, и с глушителем на одном из моих пистолетов я стреляю в него, не производя лишнего шума.

Через тридцать секунд я уже внутри.

Склад слабо освещён, заполнен штабелями транспортных контейнеров и промышленного оборудования. Я слышу голоса, эхом отдающиеся где-то в глубине здания, но пока не могу разобрать слов. Я двигаюсь осторожно, держась в тени, держа пистолет наготове.

Затем я слышу её.

— Я же говорила тебе, что ничего не знаю о его бизнесе! — Голос Бриджит, злой и непокорный, несмотря на то, что они с ней сделали. При этом звуке меня охватывает облегчение, за которым немедленно следует новая волна ярости.

— Значит, он тебе ничего не сказал? Интересно. Возможно, я ошибался насчёт того, насколько ты для него важна.

Голос Слакова доносится из комнаты на втором этаже. Я вижу, как из окон льётся свет и как движутся тени. Я начинаю подниматься по лестнице, стараясь двигаться как можно тише.

— Я знаю его всего несколько месяцев. Мы едва знакомы. — Её голос звучит тихо и зло, как я и помню с первых дней наших отношений. Я надеюсь, что яд в её голосе направлен на Слакова. Мысль о том, что она всё ещё так сильно меня ненавидит, обжигает, особенно если учесть, как далеко я надеялся зайти с нашими отношениями.

— И всё же он женился на тебе.

Я добираюсь до подножия лестницы и начинаю подниматься, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести на неё весь свой вес. Металл тихо скрипит, но не настолько, чтобы выдать меня.

— Он женился на мне, потому что я беременна. Вот и всё.

Я вздрагиваю от этого, но продолжаю двигаться.

— Звучит так, будто ты не очень в этом уверена.

Я тоже, но её слова все ещё причиняют боль. Я отодвигаю это чувство в сторону и сосредотачиваюсь на текущей задаче. Я уже почти на вершине лестницы.

— Чего ты от меня хочешь? — Огрызается Бриджит. — Ты уже рассказал мне свой план. Оставь меня в покое.

— Может, мне нравится твоя компания. — В голосе Матвея слышится веселье.

— Ты сумасшедший, если думаешь, что твой дурацкий план сработает. Константин сожрёт тебя заживо, если ты выберешься отсюда. — В голосе Бриджит слышится насмешка, как будто она хочет плюнуть ему в лицо, и я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются в улыбке. Вот это моя девочка. Как бы я ни переживал из-за того, что её поведение в какой-то момент может причинить ей боль, она не была бы Бриджит, если бы не огрызалась в ответ мужчине, который держит её жизнь в своих руках.

— Да? Позволь мне кое-что сказать тебе о таких мужчинах, как твой муж, малышка. Они предсказуемы. Они думают эмоциями, а не головой. Цезарь придёт сюда один и в гневе, и он совершит ошибку. Роковую ошибку.

Я поднимаюсь по лестнице и направляюсь к комнате. Сквозь щель в двери я вижу Бриджит, привязанную к стулу в центре комнаты. Она выглядит целой и невредимой, на её лице нет ни царапины. Перед ней стоит Слаков, а по бокам от двери, двое вооружённых мужчин.

Как только я собираюсь сделать шаг, с первого этажа раздаются выстрелы. Тристан и его люди пришли точно в назначенное время.

— Какого чёрта... — один из охранников Слакова направляется к лестнице.

Это моё начало. Я вышибаю дверь и выпускаю две пули в грудь охранника, прежде чем он успевает обернуться. Второй охранник поворачивается ко мне, поднимая винтовку, но я уже убегаю. Я ныряю за металлический стол, в то время как автоматная очередь выжигает стену в том месте, где я только что стоял.

— Цезарь! — Кричит Бриджит, в голосе её облегчение смешивается со страхом.

— Пригнись! — Я огрызаюсь в ответ, стреляя вслепую из-за края стола, чтобы прижать к земле оставшегося охранника.

— Я должен был догадаться, что ты придёшь не один, — кричит Слаков сквозь выстрелы. — Неважно. Ты всё равно умрёшь здесь сегодня ночью.

Я слышу характерный звук, когда магазин выскакивает и возвращается на место. Охранник перезаряжает оружие. Я выскакиваю из-за стола и всаживаю три пули ему в грудь. Он падает как подкошенный.

Слаков уже достал свой пистолет, серебристый, на вид дорогой, и приставил дуло к виску Бриджит.

— Брось оружие, — приказывает он. — Сейчас же, или я разукрашу стену её мозгами.

Я держу его под прицелом, ожидая любой возможности.

— Отпусти её, Слаков. Ты сражаешься со мной.

— Я сражаюсь со всей иерархией Майами, — выплёвывает Слаков. — И я найду в ней своё место, даже если мне придётся заключить мир с Абрамовым, прежде чем я найду способ его уничтожить. Ты сидишь там, на своём высоком троне, а я остался ни с чем. Ты решил уйти, а я был вынужден. Я получу то, что мне причитается, и начну с того, что ты считаешь своим!

— Ты такой же кусок дерьма, как и твой отец, — рычу я. — И с меня хватит твоего бреда.

— Заткнись! — Он сильнее прижимает пистолет к голове Бриджит, и она вздрагивает. — Не тебе меня судить.

— Ты прав, — шиплю я, подходя на шаг ближе. — Не мне тебя судить. Я просто убью тебя.

Звук шагов на лестнице на мгновение отвлекает его. Он бросает взгляд на дверь, и этого мне достаточно.

Я ныряю влево, и его пуля пролетает мимо. Моя пуля попадает ему в плечо, разворачивает его, и его пистолет с грохотом катится по полу. Он спотыкается, но не падает и тянется к ножу на поясе.

Я оказываюсь рядом с ним раньше, чем он успевает его вытащить. Мой кулак врезается ему в челюсть, и его голова запрокидывается. Он врезается в стену, изо рта у него течёт кровь.

— Тебе нужно было уйти. — Я хватаю его за горло и прижимаю к бетонной стене. — Оставайся в той дыре, куда ты сбежал, как грёбаная крыса. Тогда ты бы умер не так мучительно, когда пришёл бы твой час.

Глаза Слакова расширяются от ярости. Он пытается ударить меня коленом в пах, но я уклоняюсь и бью его локтем в рёбра. Я слышу, как ломаются кости. Позади я слышу вздох Бриджит.

— Пожалуйста, — выдыхает он, и его глаза расширяются, когда до него начинает доходить серьёзность ситуации. — Я могу заплатить. Всё, что ты хочешь.

— У тебя нет ничего из того, что мне нужно. — Я достаю свой нож, лезвие поблёскивает в резком свете флуоресцентных ламп. — Разве что, может быть, смотреть, как ты умираешь.

— Цезарь. — Я слышу голос Бриджит, тихий и настойчивый, умоляющий. — Просто закончи это и забери меня отсюда. Пожалуйста.

Я смотрю на неё, прикованную наручниками к стулу, и она смотрит на меня так, словно знала, что я приду за ней. Словно она верит, что я освобожу её. Мою жену. Мать моего ребёнка. И впервые в жизни я понимаю, что значит любить кого-то больше собственной жизни.

Слаков пытается воспользоваться тем, что я отвлёкся, и тянется за упавшим пистолетом. Я хватаю его за запястье и выворачиваю, пока что-то не хрустит. Он кричит.

— Ты думал, что сможешь одолеть меня, — рычу я, приставляя нож к его горлу. — Из всех, кто управляет Майами... Ты решил причинить боль моей жене.

— Я пытался... — начинает он.

— Мне плевать, что ты пытался сделать. — Лезвие впивается в его кожу, оставляя тонкую полоску крови. — Ты потерпел неудачу.

В дверях появляется Тристан, тяжело дышащий и покрытый кровью, которая не похожа на его собственную.

— В здании чисто. Мы всех положили.

Я не свожу глаз со Слакова.

— Сколько их было?

— Всего двадцать. Двое с нашей стороны.

Лицо Слакова бледнеет, когда он понимает, что вся его команда мертва.

— Ты не можешь меня убить, — шепчет он. — Я единственный, кто знает обо всех старых связях моего отца. О его поставщиках, маршрутах, его…

— Константин уже забрал всё, что можно было забрать. А если что-то и осталось, я этого не хочу. — Я смотрю ему в глаза, давая понять, что вижу в них его конец. — Я просто хочу, чтобы ты сдох.

Нож входит ему под рёбра легче, чем я мог надеяться. Его глаза расширяются от шока, он открывает рот, издавая булькающий звук от боли, когда я выворачиваю ему руку и тяну вверх, пока из него вытекает жизнь. Он падает на пол, и я вытираю лезвие о его рубашку, прежде чем убрать его в ножны.

— Боже правый, — бормочет Тристан. — Напомни мне никогда тебя не злить.

Я не обращаю на него внимания и, вытащив ключи из его кармана, подхожу к Бриджит и отпираю наручники, которыми она прикована к стулу. Она падает в мои объятия, и какое-то время я просто держу её, вдыхая аромат её волос и чувствуя, как бьётся её сердце у меня в груди.

— Ты не пострадала? — Спрашиваю я, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо. Видимых повреждений нет, но это не значит, что с ней всё в порядке. — Они...

— Я в порядке, — быстро говорит она. — Они ничего не сделали, только связали меня и угрожали, а Матвей прожужжал мне все уши. С ребёнком тоже всё в порядке.

Облегчение накрывает меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Я беру её лицо в свои руки и провожу большими пальцами по скулам. Она жива. Она в безопасности. Она всё ещё моя.

— Нам нужно идти, — говорит Тристан, стоя в дверях. — Нам лучше убраться отсюда, на случай, если кто-нибудь услышал и позвонил, или если к Слакову прибудет подкрепление. Он мёртв, но где-то у него могут быть верные люди.

Я помогаю Бриджит подняться на ноги, придерживая её одной рукой за талию, чтобы поддержать. Когда мы направляемся к лестнице, она оглядывается на тело Слакова.

— Все кончено? — Тихо спрашивает она.

Я прослеживаю за её взглядом и вижу человека, который пытался уничтожить всё, что мне дорого.

— Да, — твёрдо говорю я, слегка повернувшись, чтобы посмотреть ей в глаза. — Всё кончено.

ГЛАВА 27

БРИДЖИТ

Все кончено. Эти два слова, произнесённые с такой уверенностью, наполняют меня облегчением. Я смотрю на Цезаря и понимаю, что верю ему. Я верю в это только потому, что он это сказал.

Я доверяю ему свою безопасность. Свою жизнь. Я знаю, что он сделает всё, что в его силах, чтобы обезопасить меня и нашего ребёнка, я только что это увидела. Я верю, что он хочет, чтобы я была в безопасности и защищена, и он хочет самого лучшего для меня, для нас, всегда.

Так почему же я не могу сказать ему о своих чувствах? Почему я не могу открыть рот и сказать: «Да, Цезарь, давай сделаем это»?

Может быть, потому, что его готовность защищать меня любой ценой напоминает мне о том, насколько опасно то, от чего он меня защищает. И я думаю, что я боюсь своих чувств, и того, что значило бы отдать себя такому мужчине, довериться ему не только своей жизнью, но и сердцем.

Я прикусываю губу, желая что-то сказать ему. Что-то, что убедило бы его в том, что я в него верю.

— Я знала, что ты придёшь, — тихо говорю я, когда мы начинаем двигаться к двери. — Я знала, что ты меня найдёшь.

Он замирает, его голубые глаза ищут мои.

— Ты знала?

— Конечно, я знала. — По крайней мере, это я могу сказать ему с абсолютной уверенностью. И по выражению его лица я вижу, что для него это что-то значит.

— Почему? — Вопрос звучит резко и уязвимо, чего я от него редко слышу. — После всего, что я сделал, после всего, через что я заставил тебя пройти, почему ты доверилась мне?

Я не могу сдержать улыбку, даже в этом залитом кровью складском помещении, где на полу остывает труп.

— Потому что ты слишком высокомерен, чтобы позволить кому-то другому забрать то, что принадлежит тебе.

Какое-то время он просто смотрит на меня. Затем уголок его рта приподнимается, не совсем улыбка, но близко к тому.

— Ты думаешь, дело в этом? В высокомерии?

— Разве нет? — Я смотрю на него, и мне вдруг хочется услышать, что он скажет дальше. Чтобы он убедил меня, что я могу отпустить ситуацию, и что стоит рискнуть и довериться ему во всём.

— Всё так и начиналось, — тихо признаётся он. — Когда я впервые забрал тебя, я хотел всё контролировать. Показать всем, что Цезарь Дженовезе вернулся и никому не позволит бросить ему вызов.

Он опускает руку на моё запястье, проводя по следам от наручников, и его челюсть сжимается от гнева при виде свидетельства моего заточения.

— Но дело уже не в этом, — продолжает он, снова глядя на меня. Его руки остаются на моих запястьях, словно ему нужно прикасаться ко мне, чтобы поверить, что я действительно здесь. — Уже давно не в этом.

Я чувствую, как пульс бьётся у меня в горле, а лёгкие сжимаются, словно мне трудно дышать. Он заставляет меня чувствовать себя так. Всегда заставлял. И я понимаю, что невозможно представить, что я могу испытывать такие чувства к кому-то другому. Представить, что это закончится, всё равно что потерять это.

— Тогда в чём дело?

Он так долго молчит, что я думаю, он не ответит. Когда он наконец говорит, его голос дрожит от эмоций.

— Хочешь знать, о чём я думал в те часы, когда не знал, где ты? Когда я думал, что, возможно, больше никогда тебя не увижу? — Он поднимает руки и обхватывает моё лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мои скулы, как будто Тристан не стоит прямо здесь. И когда он прикасается ко мне, я тоже забываю обо всём. Я вижу только его, моего Цезаря, который смотрит на меня своими голубыми глазами. — Я думал о том, что ты ни разу не отступила передо мной. С той самой первой ночи, когда ты могла бы испугаться и подчиниться, ты сопротивлялась мне. Ты бросила мне вызов.

У меня перехватывает дыхание.

— Цезарь…

— Я никогда не встречал более упрямой, способной и свирепой женщины, чем ты, — продолжает он, не сводя с меня пристального взгляда. — Ты будешь прекрасной матерью нашему ребёнку. Я не мог бы представить себе лучшей жены.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, а ощущение, что я не могу дышать, усиливается. Ни один мужчина, с которым я пыталась встречаться или спала, никогда не смотрел на меня так, как он смотрит сейчас, словно я что-то ценное, за что стоит бороться.

— Я уважал тебя, когда ты была моей пленницей, — тихо говорит он. — Но где-то по пути я влюбился в тебя.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на него снизу вверх, пытаясь найти на его лице хоть какой-то признак того, что он лжёт, что это какая-то манипуляция. Но его глаза совершенно искренние, в них такая уязвимость, какой я никогда раньше не видела.

— Я знаю, что согласился дать тебе развод, когда всё это закончится, — быстро продолжает он, словно боится, что я помешаю ему сказать то, что он должен был сказать. — Я знаю, таков был наш уговор. Но, Бриджит, я не могу потерять тебя снова. Я не могу пережить то, что пережил сегодня, думая, что ты можешь уйти навсегда. Я знаю, что должен отпустить тебя после этого, но я не могу...

Он прерывисто вздыхает, и я понимаю, что моё молчание заставляет его нервничать. Цезарь Дженовезе, человек, который, не моргнув глазом, расправляется с соперничающими криминальными авторитетами, нервничает из-за меня.

— Я должен был сказать тебе раньше, — говорит он. — Я должен был сказать тебе до того, как дошло до этого. Но я боялся, боялся, что ты подумаешь, будто это просто очередной способ контролировать тебя, очередная ложь, чтобы держать тебя в ловушке. И, может быть, так оно и было вначале, но сейчас это не так. Это по-настоящему, Бриджит. То, что я чувствую к тебе, по-настоящему. Клянусь, я готов поклясться чем угодно, что это так.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова. В голове у меня каша, я пытаюсь осмыслить всё, что он только что сказал. Он любит меня. Цезарь любит меня.

Дело в том, что, кажется, я тоже его люблю.

Кажется, я влюбилась в него в тот день, когда он попросил меня показать ему мой мир. Когда он ел дешёвые хот-доги, катался на коньках и гулял со мной по пляжу. Когда он увидел мой дом и почувствовал себя как дома, а не испытал отвращение, потому что мой дом был намного меньше и хуже его собственного.

Я увидела его с другой стороны. И я до сих пор не знаю, как наши кусочки пазла складываются в единую картину, но всё это заставило меня захотеть найти способ их соединить. Узнать, как любить его и позволить ему любить меня, не теряя себя. Даже если это означает споры, отстаивание своей позиции и постоянные попытки во всём разобраться… я хотела попробовать. Как я ему и сказала.

И, возможно, дело было ещё и в сегодняшнем вечере, когда я часами сидела в том кресле, совершенно уверенная, что он придёт за мной. Не потому, что он владеет мной, не из-за моей беременности, а потому, что он хочет меня. Такую, какая я есть, такую неряшливую, такую бесхитростную и простую, какой я могу быть.

— Бриджит? — Его голос звучит неуверенно, и я понимаю, что слишком долго смотрела на него, ничего не говоря.

Прежде чем я успеваю найти слова, чтобы рассказать ему о своих чувствах, Тристан откашливается.

— Это очень трогательно, но, может быть, вы закончите этот разговор позже. Нам нужно двигаться, Цезарь. Пребывание здесь никому не поможет, и у нас есть несколько раненых. Ничего смертельного, но я уверен, что мужчины хотели бы, чтобы им наложили швы и отправили домой. Ты же знаешь, Цезарь, что лучше не задерживаться.

Нам нужно уходить. Я знаю это, чувствую настойчивость в словах Тристана и напряжение, охватившее Цезаря. Но я не могу перестать думать о признании Цезаря, о словах, которые я так и не успела ему сказать.

Он любит меня. И я думаю… нет, я знаю, что тоже люблю его.

Цезарь кивает и начинает вести меня к двери, но я на мгновение сопротивляюсь.

— Цезарь, то, что ты сказал раньше…

— Нам не нужно сейчас об этом говорить, — быстро отвечает он, ошибочно приняв мою нерешительность за отказ. — Я знаю, что это много для тебя и тебе нужно время, чтобы подумать…

— Нет, — перебиваю я, хватая его за руку. — Я не это хотела сказать.

В его глазах мелькает надежда, но прежде чем я успеваю продолжить, Тристан снова нетерпеливо откашливается.

— Не хочу прерывать ваш разговор, но нам правда нужно идти. Ради всего святого, Цезарь…

— Хорошо! — Цезарь перебивает его раздражённым голосом. — Отлично. Пойдём. Поговорим, когда вернёмся домой, — добавляет он, понизив голос. В его взгляде всё ещё теплится надежда, как будто он цепляется за мысль, что я скажу то, что он хочет услышать.

И это так. Но, может быть, нам лучше поговорить об этом позже, когда мы будем в безопасности. Когда мы будем дома.

Цезарь обнимает меня одной рукой, пока мы спускаемся по лестнице и идём через склад. По полу разбросаны тела людей Матвея, убитых отрядами Цезаря и Тристана. В воздухе пахнет порохом и кровью, и я радуюсь, когда мы наконец выходим на прохладный ночной воздух.

Прямо за дверью — лабиринт из черных внедорожников и вооружённых людей. Люди Цезаря и Тристана работали сообща, чтобы найти меня. При этой мысли я ощущаю странное тепло в груди. Может быть, после этого у Цезаря дела пойдут лучше, а не хуже.

— Миссис Дженовезе. — Ко мне подходит новый начальник службы безопасности Цезаря. — Вы ранены?

— Я в порядке, — заверяю я его, хотя у меня, скорее всего, останутся синяки от стяжек и наручников.

— А что с жертвами? — Спрашивает Цезарь.

— С нашей стороны двое погибших, несколько раненых. У команды Тристана тоже есть раненые. Выражение лица Круза мрачное. — Все люди Матвея, которые были здесь, мертвы.

Цезарь мрачно кивает.

— Доставьте наших раненых к дежурному врачу. Я хочу, чтобы здесь была проведена полная зачистка, никаких доказательств нашей причастности.

— Уже приступаем, босс.

Когда мужчины уходят координировать зачистку, Цезарь поворачивается к Тристану.

— Без твоей помощи ничего бы не вышло. Я у тебя в долгу.

— Ты мне ничего не должен, — отвечает Тристан, но в его голосе меньше враждебности, чем обычно. — У тебя были свои причины. На твоём месте я бы тоже себя подозревал. Я могу это понять, даже если мне это чертовски не нравится.

— Прошу прощения за недоразумение. — Цезарь протягивает руку. — Мир?

Тристан мгновение смотрит на протянутую руку, затем крепко пожимает её.

— Перемирие. Но, Цезарь, если ты ещё когда-нибудь будешь угрожать мне...

— Я не буду. Даю тебе слово.

В этом рукопожатии есть что-то почти церемониальное, как будто мы являемся свидетелями окончания конфликта, который неуклонно назревал с тех пор, как Цезарь вернулся домой. Я вспоминаю о торжественном мероприятии, о напряжении, возникшем между этими двумя мужчинами, и поражаюсь тому, как много всего изменилось.

— Я свяжусь с тобой позже, — говорит Цезарь Тристану, положив руку мне на поясницу. — А сейчас я хочу отвезти свою жену домой...

Где-то в темноте за складом раздаётся выстрел, и резкий звук эхом отражается от металлических стен. На долю секунды я не понимаю, что слышу.

Затем Цезарь спотыкается, хватается за плечо, и я вижу, как между его пальцами сочится кровь.

— Снайпер! — Кричит кто-то, и внезапно все начинают двигаться.

Меня хватают сильные руки и тянут к ближайшему внедорожнику, а вокруг раздаются выстрелы. Но я сопротивляюсь, пытаясь вернуться к Цезарю.

— Отпустите меня! — Я вырываюсь из рук того, кто меня держит. — Цезарь!

Он стоит на коленях, а его люди окружают его, пытаясь защитить от дальнейших выстрелов и одновременно выискивая стрелка. По его рубашке растекается кровь, тёмная и пугающая в резком свете фар.

— Уведите её в безопасное место! — Голос Цезаря напряжён, но по-прежнему властен. — Сейчас же!

— Я не оставлю тебя! — Я вырываюсь из рук, пытающихся увести меня, и опускаюсь на колени рядом с ним. — Не смей приказывать мне уйти от тебя!

Его лицо бледно, на лбу выступили капельки пота, но он всё ещё в сознании.

— Бриджит, тебе нужно...

Раздаётся ещё один выстрел, на этот раз ближе. Тристан появляется рядом с нами с пистолетом в руке, выкрикивая приказы своим людям.

— Там! — Один из людей Цезаря указывает на водонапорную башню примерно в двухстах ярдах от нас. — Вспышка из дула!

Раздаётся стрельба, когда обе команды открывают огонь по башне. В этом хаосе я прижимаю руки к ране Цезаря, пытаясь остановить кровотечение.

— Останься со мной, — шепчу я, и в моём голосе слышится ярость, несмотря на слёзы, текущие по моему лицу. — Не смей бросать меня, Цезарь Дженовезе. Не сейчас. Не раньше, чем…

Его голубые глаза с видимым усилием встречаются с моими.

— Бриджит...

Стрельба стихает, и я слышу, как кто-то кричит, что снайпер убит. Но дыхание Цезаря становится всё более прерывистым, его взгляд начинает блуждать.

— Нам нужно отвезти его в больницу, — говорю я, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Сейчас же!

— Босс, мы подготовили внедорожник, — кричит кто-то. — Мы позвонили доктору Эркли. Она позаботится о том, чтобы в больнице никто не задавал вопросов.

Они осторожно поднимают Цезаря, и я сажусь в машину рядом с ним, продолжая прижимать ладонь к его ране, несмотря на то, что кровь просачивается сквозь пальцы. Его кожа становится холодной, слишком холодной, а дыхание поверхностным и учащённым. Его глаза закрыты, и на мгновение мне кажется, что он потерял сознание.

Его глаза снова открываются, но взгляд расфокусированный, стеклянный.

— Люблю тебя, — шепчет он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы услышать его.

— Я тоже тебя люблю. Очень сильно. И когда тебе станет лучше, мы поговорим обо всём, хорошо? О разводе, о нашем будущем, о...

Но он меня больше не слушает. Его глаза снова закрыты, и на этот раз они не открываются, когда я зову его по имени. Я понимаю, что он меня не услышал, и смотрю на кровь, гадая, задела ли пуля что-то жизненно важное. Рана слишком низкая, чтобы быть уверенной. И я не врач. Я знаю только, что крови очень много.

— Нет, — шепчу я, и мой голос срывается. — Нет, нет, нет. Не делай этого. Не оставляй меня сейчас.

Внедорожник мчится по улицам Майами, мимо нас проносятся огни. Тристан сидит по другую сторону от Цезаря и разговаривает по телефону, координируя свои действия с врачом и сообщая ему о состоянии Цезаря. Но я могу думать только о мужчине, который лежит рядом со мной, слишком неподвижный, с бледным как смерть лицом.

Я должна была сказать ему раньше. Должна была послать Тристана к чёрту, сказать, что мы уходим через минуту, и произнести эти слова, когда он был в сознании и мог их услышать, когда я увидела бы облегчение и радость в его глазах. Вместо этого я подумала, что у нас есть время. Я подумала, что могу сказать это позже, в самый подходящий момент, когда мы будем одни.

Цезарь спас меня сегодня вечером, как я и знала. Он спас меня, потому что любит меня, потому что где-то посреди этой сложной, невозможной ситуации мы нашли что-то настоящее. И теперь я могу потерять его, так и не успев сказать, что не хочу разводиться, и хочу остаться с ним в браке не потому, что должна, а потому, что сама этого хочу. Потому что, несмотря ни на что, похищение, принудительный брак, опасный мир, в который он меня втянул, я не представляю свою жизнь без него.

Наверное, без него мне было бы безопаснее. Но я бы больше никогда не испытала тех чувств, которые он во мне пробуждает. И я не могу отпустить этого мужчину, мужчину, который хочет меня, несмотря на то, что я ему не подхожу, несмотря на то, что во мне нет ничего, что было бы уместно в его мире, теперь, когда я наконец поняла, что не вижу будущего без него.

— Пожалуйста, — шепчу я, прижимаясь губами к его лбу. — Пожалуйста, не оставляй меня. Я только что нашла тебя.

Кажется, мы только что нашли друг друга в тот день, когда были вместе вдали от всего этого. Я не могу смириться с тем, что это единственное воспоминание о нас, пытающихся стать теми, кем мы должны быть друг для друга.

Но Цезарь не отвечает. Его дыхание становится всё более прерывистым, и я чувствую, как его жизнь ускользает из моих рук.

Внедорожник с визгом останавливается у больницы, и внезапно вокруг нас оказываются люди: парамедики, медицинское оборудование, громкие голоса, отдающие приказы. Они укладывают Цезаря на носилки и везут его к двери, а его люди следуют за ними. Я выпрыгиваю из внедорожника вслед за ним.

Я пытаюсь подойти к нему поближе, пока они спешат к лифту, но кто-то меня останавливает. Я понимаю, что это Тристан.

— Пусть они сами с этим разбираются, — твёрдо говорит он. — Он в надёжных руках. Нам сообщат, как только появится что-то новое.

— Я его жена! — Протестую я, вырываясь из крепкой хватки, держащей меня за руку. — Мне нужно быть с ним!

— Лучшее, что ты можешь сделать для него сейчас, это позволить доктору Эркли спасти ему жизнь.

Сквозь закрывающуюся дверь я в последний раз вижу бледное лицо Цезаря, прежде чем он исчезает в лифте. И всё, что я могу сделать, это ждать и надеяться, что я не потеряла мужчину, которого люблю, прежде чем у меня появилась возможность по-настоящему быть с ним.

В приёмном покое стерильно и холодно. Я расхаживаю взад-вперёд, мои руки всё ещё в его крови, и я снова и снова прокручиваю в голове каждый момент этого вечера. Тристан, как ни странно, ждёт вместе со мной. Он звонит жене, чтобы рассказать о ситуации, а потом устраивается в пластиковом кресле в приёмном покое.

Я не могу избавиться от чувства вины. Он был там, чтобы спасти меня. Может, мне не стоило давать ему надежду на то, что это сработает. Может, мне стоило сбежать после того первого нападения и каким-то образом оказаться так далеко, чтобы он не смог меня найти, хотя в глубине души я понимаю, что это было бы бесполезно. Мне кажется, что я каким-то образом виновата в этом, хотя логически я понимаю, что это не так и что, если бы Цезарь не пришёл за мной, я бы сейчас подвергалась пыткам и, возможно, даже потеряла бы ребёнка из-за шока.

Это тоже был бы не лучший исход, но я не могу смириться с тем, что он, возможно, умирает прямо сейчас из-за меня.

— Бриджит. — Голос Тристана прорывается сквозь мои беспорядочные мысли. Он всё ещё здесь, всё ещё в крови после боя на складе, но почему-то выглядит спокойным. — Тебе нужно присесть.

— Я не могу. — Мой голос звучит хрипло, сорвано от слёз. — Я не могу просто сидеть и ждать.

— Он сильный, — тихо говорит Тристан. — Судя по тому, что я слышал, он через многое прошёл в своей жизни. Если кто-то и сможет это пережить, то только Цезарь.

Я хочу ему верить. Мне нужно ему верить. Потому что альтернатива — мир без Цезаря, в котором я никогда не смогу сказать ему, что я чувствую, и в котором мне придётся растить нашего ребёнка, даже не познакомив его с ним, такая альтернатива, слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Доктор Эркли выходит из операционной спустя, кажется, несколько часов. Её халат помялся, а выражение лица невозможно прочесть. Моё сердце замирает, пока я ищу на её лице хоть какую-то подсказку о состоянии Цезаря.

— Как он? — Спрашиваю я едва слышным шёпотом.

Доктор Эркли снимает хирургический колпак, и секунда, прежде чем она заговорит, кажется вечностью, наполненной всеми моими худшими страхами.

А потом она улыбается.

— Он жив.

ГЛАВА 28

ЦЕЗАРЬ

Последнее, что я помню перед тем, как меня поглотила тьма, это голос Бриджит, яростный и отчаянный, который говорил мне, что она любит меня. Её руки прижимались к моей груди, тёплые и липкие от моей крови. Я чувствовал, что она рядом со мной, что она наконец-то хочет быть рядом. Хочет меня.

Я хотел ответить ей тем же, но не смог. Всё погрузилось во тьму, и я потерял её. Потерял реальность.

Темнота странная, не умиротворяющая, как во сне, а тяжёлая и удушающая. Я осознаю, что плыву где-то между сознанием и забытьём, улавливая обрывки голосов и ощущений, которые не совсем складываются в связные мысли.

Голос Бриджит, умоляющий меня остаться с ней. Запах антисептика и гудение аппаратов. Кто-то быстро говорит по-испански, а затем по-английски, возможно, медсестра, отдавая приказы, которые я не могу полностью разобрать из-за своего затуманенного сознания. Боль накатывает и отступает волнами, иногда настолько острая, что я почти прихожу в себя, прежде чем снова погрузиться в небытие.

И сквозь всё это, одна неизменная мысль: воспоминание о голосе Бриджит, когда она говорила мне, что любит меня. Как она запиналась на этих словах, словно ей нужно было их произнести. Словно она не могла жить, не услышав их от меня.

Неужели это произошло? Или мой умирающий разум просто подсказал мне то, что я хотел услышать?

Этот вопрос преследует меня в темноте вместе со страхом, что я всё это выдумал. Что когда я проснусь, если я проснусь, она снова будет смотреть на меня так, словно я её похититель, а не муж, и стены, которые она медленно возводила, встанут на место, став выше и прочнее, чем раньше.

Я не могу потерять её. Не сейчас. Не тогда, когда я наконец-то нашёл то, за что стоит бороться.

Эта мысль возвращает меня к сознанию, словно спасательный круг в темноте. Я должен проснуться. Я должен убедиться, что она в безопасности, что она знает о моих чувствах к ней. Что наш ребёнок вырастет, зная обоих родителей.

Свет медленно проникает в комнату вместе с равномерным биением кардиомониторов и антисептическим запахом медицинского учреждения. Плечо и грудь горят, но боль терпимая, это значит, что я был без сознания какое-то время, достаточное для того, чтобы самое страшное прошло.

— Он приходит в себя.

Голос принадлежит доктору Эркли. Я пытаюсь открыть глаза, но они невероятно тяжёлые.

— Босс? — Другой голос, знакомый и обеспокоенный, моего нового начальника службы безопасности Круза.

Мне удаётся приоткрыть глаза, щурясь от яркого света. Комната медленно обретает чёткость: белые стены, медицинское оборудование, обеспокоенные лица пары моих людей, наблюдающих за мной из-за двери, где они меня охраняют.

— Босс, слава Богу, — выдыхает Круз с явным облегчением в голосе. — Вы были без сознания восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Я пытаюсь сесть, но боль, пронзающая плечо и грудь, заставляет меня опуститься обратно.

— Бриджит, — хриплю я, и голос мой звучит как наждачная бумага. — Где...

— Она в безопасности, — быстро отвечает Круз. — В пентхаусе, под охраной. Доктор Эркли осмотрела её вчера, после того как вас прооперировали, с ней и ребёнком всё в порядке.

Меня переполняет такое сильное облегчение, что я едва могу его вынести. Она в безопасности. Они оба в безопасности.

— Она хотела быть здесь, — продолжает Круз, — но врач в качестве меры предосторожности прописал ей постельный режим. Вчерашний стресс, адреналин… она беспокоилась из-за беременности.

Постельный режим. Это значит, что её здесь нет, что я не могу увидеть её, прикоснуться к ней и убедиться, что с ней действительно всё в порядке. В моей памяти всплывает воспоминание о том, как её окровавленные руки прижимались к моей груди, и мне приходится закрыть глаза, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Снайпер? — Спрашиваю я, заставляя себя сосредоточиться на деле.

— Мёртв. Люди Тристана прикончили его, пока мы везли вас в безопасное место. Должно быть, это тот, кем Матвей угрожал вам, если вы не подчинитесь. Вероятно, он увидел, как вы выходите, и решил взять дело в свои руки.

— Все люди Матвея мертвы или разбежались?

— Все мертвы или разбежались. Угроза миновала, босс. Полностью.

Я киваю, пытаясь осмыслить эту информацию сквозь пелену обезболивающих. Матвей Слаков мёртв, его план мести провалился, не успев разрушить всё, что я построил. Непосредственная угроза для Бриджит и нашего ребёнка миновала.

Но это не отвечает на вопрос, который не даёт мне покоя с тех пор, как я потерял сознание.

— Круз, — осторожно говорю я, — в фургоне, после того как в меня выстрелили. Бриджит… она что-нибудь сказала?

Его лицо слегка смягчается.

— Она была с вами всю дорогу, босс. Не хотела, чтобы кто-то ещё приближался к вам. Она была... — Он замолкает, подбирая нужные слова. — Она была очень расстроена.

Это не ответ на мой вопрос, но всё же что-то. По крайней мере, она была достаточно неравнодушна, чтобы расстроиться. Неясно, действительно ли она сказала мне, что любит меня, или мне это привиделось в бреду.

Через несколько минут входит доктор Эркли, проверяет мои жизненные показатели и осматривает повязку на плече.

— Вам очень повезло, мистер Дженовезе. Пуля не задела ни одну из основных артерий и органов. Она прошла навылет через мышцу и вышла через спину. Вам будет больно несколько недель, но необратимых повреждений не будет.

— Когда я смогу вернуться домой?

— Я бы предпочла оставить вас здесь ещё на день или два…

— Когда я смогу вернуться домой? — Повторяю я, стараясь говорить твёрдо, несмотря на слабость.

Доктор Эркли вздыхает.

— Сегодня днём, если пообещаете вести себя спокойно. Никаких физических нагрузок, никакого поднятия тяжестей, и нужно следить, чтобы рана была чистой и сухой.

— Хорошо.

Она не выглядит полностью убеждённой, но она имела дело с достаточным количеством мафиози, чтобы понять, что лучше не спорить со мной, когда я принимаю решение. После ещё одного часа обследований и смены повязок мне, наконец, разрешают уйти.

Поездка обратно в пентхаус кажется бесконечной. Каждый ухаб на дороге вызывает новую боль в моём плече, и я ловлю себя на том, что сжимаю дверную ручку сильнее, чем это необходимо. Всё, чего я хочу, это увидеть Бриджит, убедиться, что с ней действительно всё в порядке, и узнать, было ли то, что я помню о фургоне, правдой или я просто выдавал желаемое за действительное.

Круз помогает мне дойти до лифта, но я отмахиваюсь от него, прежде чем мы поднимаемся на этаж пентхауса. Я могу идти сам и не хочу, чтобы Бриджит видела меня слабым или беспомощным. Она и так через многое прошла.

Когда я вхожу в пентхаус, там царит тишина, а сквозь окна от пола до потолка льётся послеполуденный солнечный свет. Я ожидаю увидеть Бриджит в постели, как и велел врач, но спальня пуста.

— Бриджит? — Зову я, стараясь, чтобы в голосе не слышалось беспокойство.

— Я здесь! — Её голос доносится из гардеробной, и я иду на звук.

Я вижу, как она стоит перед зеркалом в полный рост в простом зелёном платье, которое подчёркивает цвет её глаз. Она застёгивает молнию сзади, но останавливается, увидев меня в отражении.

— Цезарь. — Она оборачивается, и я вижу облегчение на её лице и что-то ещё, что-то похожее на любовь.

— Ты дома.

— Я дома. — Я опираюсь на дверной косяк, отчасти потому, что всё ещё слаб, а отчасти потому, что мне нужна опора, чтобы стоять на ногах, когда она так на меня смотрит. — Что ты делаешь? Врач сказал, что тебе нужен постельный режим.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Сегодня утром мне позвонили из больницы, и мы обсудили мои симптомы, которых у меня не было. Доктор Эркли сняла с меня все ограничения, больше никакого постельного режима. Мы с ребёнком совершенно здоровы.

Меня переполняет облегчение, когда я слышу это и вижу её такой, явно в отличной форме, несмотря на всё, что произошло.

— И ты одевалась, потому что...?

— Потому что я собиралась навестить тебя. — Она делает шаг в мою сторону. — Я больше не могла оставаться здесь одна, не зная, как ты, не имея возможности убедиться, что с тобой всё в порядке.

В её голосе звучит что-то уязвимое и открытое, чего я раньше не слышал. Это придаёт мне смелости задать вопрос, который не даёт мне покоя.

— В машине, — тихо говорю я, — после того, как в меня стреляли. Ты помнишь, что ты мне сказала?

Её щёки краснеют, но она не отводит взгляд.

— Я помню.

— Ты это серьёзно? — Я чувствую, как моё сердце бьётся о рёбра. Я боюсь ответа, но мне нужно знать.

Какое-то время она не отвечает. Она просто смотрит на меня, и я вижу, как она набирается смелости, чтобы сказать то, что должна сказать.

— Я не шутила, — наконец шепчет она.

Чувство, охватывающее меня, настолько сильное, что у меня кружится голова. Или, может быть, это из-за потери крови. В любом случае, мне приходится крепче ухватиться за дверной косяк, чтобы не покачнуться.

— Цезарь, ты в порядке? Ты выглядишь бледным…

— Я в порядке, — заверяю я её, но она уже направляется ко мне, её ладони порхают по моей груди и предплечьям, словно она проверяет, нет ли новых травм.

— Тебе не следует стоять. Пойдём, отведём тебя в постель.

Она берет меня за здоровую руку и ведёт к кровати, и я позволяю ей. Не потому, что мне нужна помощь, а потому, что мне нравится, когда она рядом, нравится чувствовать её заботу обо мне. И кроме того… Я совершенно счастлив позволить ей затащить меня в постель, даже если не уверен, что многое произойдёт, когда мы окажемся там.

— Бриджит, — выдавливаю я, когда мы подходим к кровати, — то, что ты сказала в машине...

— Я должна была сказать тебе раньше. — Она помогает мне сесть на край матраса, а затем садится рядом, положив руку мне на колено. — Когда ты рассказал мне о своих чувствах на складе, я должна была сказать тебе тогда.

Я всё ещё чувствую, как бешено колотится моё сердце.

— Почему ты этого не сделала?

Она долго молчит, глядя на свои руки.

— Потому что я боялась, — наконец признаётся она. — После того, как мы начали встречаться, после всего, через что ты заставил меня пройти в самом начале, я боялась довериться этому чувству. Боялась довериться тебе, или себе, или тому, что я чувствовала. Я говорила себе, что это Тристан помешал, и нам нужно было идти, и я просто хотела подождать подходящего момента, но на самом деле я просто думала, что у меня есть время, что я могу подумать об этом ещё немного.

Я не могу отвести от неё взгляд, боясь, что она исчезнет.

— А теперь?

Она поднимает на меня взгляд, и её карие глаза смотрят на меня открыто и честно.

— Теперь я знаю, что мои чувства к тебе настоящие. Это не стокгольмский синдром, не благодарность и не какая-то ошибочная попытка извлечь пользу из плохой ситуации. Я люблю тебя, Цезарь. Мне нравится твоя самоуверенность, твоя готовность защищать и то, как ты борешься за то, чего хочешь. Мне нравится, как усердно ты пытался показать мне, что сожалеешь о том, как всё началось, и как свирепеешь, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит тебе.

Она замолкает и крепче сжимает мою ногу.

— Я рада, что ты пришёл за мной, когда я нуждалась в тебе, даже если для этого пришлось работать с Тристаном, даже если это подвергало тебя опасности, и я рада, что ты убил Матвея Слакова, потому что он посмел тронуть меня.

— Бриджит...

— Я не закончила. — В её голосе звучит сталь, та самая сила, за которую я её полюбил. — Мне также нравится, что ты был готов отпустить меня. Что даже после всего ты был готов выполнить наше соглашение и дать мне развод, если я этого хотела. Я знаю, что ты бы так и сделал, даже если бы не хотел.

Она поднимает руки и обхватывает моё лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мои скулы.

— Но я не хочу разводиться, Цезарь. Я хочу остаться твоей женой. Не потому, что должна, не из-за ребёнка, а потому, что я выбираю тебя. Я выбираю эту жизнь, эту сложную, опасную, прекрасную жизнь с тобой. И хотя я всё ещё боюсь, хотя я знаю, что никогда не смогу вписаться в этот мир, я верю, что ты обеспечишь нашу безопасность, и что я нужна тебе, даже если я никогда не смогу вписаться в твой мир.

На мгновение я теряю дар речи. Слова, которые я хотел услышать месяцами, наконец-то прозвучали, но это гораздо больше, чем я смел надеяться. Она не просто любит меня, она выбирает меня. Она хочет построить со мной жизнь.

— Ты уверена? — Спрашиваю я хриплым от волнения голосом. — Потому что, как только ты выберешь это, как только ты выберешь меня, пути назад не будет. Я больше не отпущу тебя, Бриджит. Я не смогу.

— Я не хочу назад, — решительно говорит она. — Я хочу двигаться вперёд. С тобой.

Я не могу больше сдерживаться и прикасаюсь к ней. Я прижимаю ладонь к её щеке и страстно целую, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. Облегчение, любовь и отчаянную благодарность за то, что она здесь, что она моя, и она хочет быть моей.

Она тут же отвечает мне взаимностью, обвивает руками мою шею и углубляет поцелуй. Её губы мягкие и тёплые, и она на вкус такая, какой я всегда её хотел.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей в губы. — Боже, Бриджит, я так сильно тебя люблю.

— Покажи мне, — шепчет она в ответ, и в её голосе звучит страсть, от которой у меня в паху всё сжимается.

— Я ранен, — напоминаю я ей, хотя моё тело уже реагирует на её близость и обещание в её глазах. Вся кровь, что осталась в моём теле, прилила к моему члену.

— Доктор Эркли разрешила мне заниматься любыми видами деятельности, — бормочет она с коварной улыбкой. — И доктор Эркли сказала, что тебе нельзя перенапрягаться. Но она ничего не сказала о том, чтобы я делала всю работу сама.

От её слов у меня закипает кровь.

— Бриджит...

— Если только ты не хочешь, — говорит она вдруг неуверенно. — Если ты слишком устал или тебе слишком больно...

Я затыкаю её поцелуем, на этот раз более настойчивым и требовательным. Когда мы отстраняемся друг от друга, мы оба тяжело дышим.

— Ты всегда нужна мне, — честно говорю я ей. — Ранен я или нет, ты всегда будешь нужна мне.

Она улыбается и начинает расстёгивать пуговицы на моей рубашке, осторожно обходя бинты на моём плече.

— Хорошо, — говорит она, целуя меня в ключицу. — Потому что мне нужно наверстать упущенное время.

Я позволяю ей осторожно раздеть меня, её руки скользят по моей коже, пальцы обводят мышцы моего живота, а я откидываюсь на кровать и наблюдаю за ней. Она снимает платье, отбрасывает его в сторону и склоняется надо мной, оставшись только в белом шёлковом лифчике и трусиках, которые были на ней под ним. Я и не думал, что у меня может стать ещё твёрже, но мой член пульсирует, и я стону.

Бриджит одаривает меня озорной улыбкой, её пальцы тянутся к моему ремню. Она укладывает меня под себя, раздевает за считаные минуты и тихо постанывает, когда мой член высвобождается. Она тянется к нему, проводит пальцами по пирсингу и наклоняется, чтобы коснуться языком головки.

Её губы на моём члене… это божественно. У меня кружится голова от удовольствия, пока она играет с пирсингом на кончике, дразнит пирсинги, расположенные по всей длине, и играет со мной, пока я не начинаю умолять её. Она снова и снова слизывает предэякулят с головки, гладит, облизывает и сосёт, пока я не тяну её за руки и не притягиваю к себе.

— Мне нужно быть внутри тебя, красавица, — простонал я, и она улыбнулась, мягко оседлав мои бёдра, и сняла с себя нижнее белье. Ощущение её тёплой кожи на моей почти невыносимо, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы сохранить самообладание.

— Скажи мне, если я сделаю тебе больно, — шепчет она, склоняясь надо мной.

— Ты этого не сделаешь, — заверяю я её, сжимая её бедро здоровой рукой. Сейчас ничего не может быть больно. Всё в ней чертовски приятно.

Она медленно опускается, дюйм за дюймом впуская меня в своё тело. Ощущения восхитительны: она такая влажная, такая тугая, такая идеальная для меня. Когда она полностью опускается на меня, мы оба стонем от наслаждения.

— Хорошо? — Спрашивает она, задыхаясь.

— Более чем хорошо, — выдавливаю я.

Затем она начинает двигаться, задавая медленный, мучительный ритм, от которого у меня перед глазами всё плывёт. Она великолепна, возвышаясь надо мной, её голова запрокинута от удовольствия, и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Я прикасаюсь к ней везде, где только могу, не причиняя себе боли: к её бёдрам, подтянутому животу, покачивающимся, подпрыгивающим грудям, пока она доводит меня до точки невозврата. Когда я чувствую, что мои яйца сжимаются, а оргазм уже близко, я провожу рукой по её телу и тру её клитор, пока она трётся об меня.

Я хочу перевернуть её, взять под контроль, показать ей, как сильно я её хочу. Но моё плечо протестует каждый раз, когда я пытаюсь двигаться слишком сильно, поэтому я заставляю себя лечь на спину и позволить ей задавать темп.

Это пытка. Прекрасная, изысканная пытка.

— Быстрее, — стону я, лихорадочно потирая её клитор.

— Нет. — Она одаривает меня ухмылкой. — Ты ранен. Мы не должны торопиться.

Она дразнит меня, наказывая самым восхитительным способом. Мне нравится эта её сторона: уверенная, игривая, полностью контролирующая своё удовольствие и моё.

— Бриджит, — предупреждаю я, но она лишь смеётся и продолжает свою медленную пытку.

Кажется, это будет длиться вечно, и я наслаждаюсь каждой мучительной секундой. Она снова и снова доводит меня до предела, а затем отстраняется ровно настолько, чтобы я не упал. К тому времени, как она наконец сжаливается надо мной и ускоряет темп, я уже практически трясусь от желания.

Я чувствую, как она напрягается, сжимается и трепещет вокруг меня, как её голова запрокидывается и по её телу пробегает волна оргазма, и звук её стона в сочетании с восхитительным сжатием её идеальной киски вокруг меня доводит меня до предела.

Я хватаю её за бедро, стону и вхожу в неё, когда первые горячие струи спермы наполняют её, а мой член пульсирует, когда я нахожу разгрузку. Перед глазами всё плывёт, по спине пробегает волна удовольствия, когда Бриджит выкрикивает моё имя, и я знаю, что ничто в мире не сравнится с этим ощущением.

После этого мы долго лежим, её голова на моём здоровом плече, и наше дыхание постепенно приходит в норму. Я глажу её волосы свободной рукой, удивляясь тому, насколько это правильно. Как прекрасно лежать здесь с ней и не беспокоиться, что она сбежит. Знать, что она моя навсегда.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей в волосы.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает она, целуя меня в грудь.

— Не жалеешь?

Она поднимает голову и смотрит на меня серьёзным взглядом.

— Ни о чём. А ты?

Я качаю головой.

— Только о том, что нам потребовалось так много времени, чтобы добраться сюда.

Она улыбается и снова прижимается ко мне.

— Теперь мы здесь. Вот что важно.

Мы могли бы оказаться здесь несколько месяцев назад, если бы я не был таким высокомерным ублюдком, если бы я с самого начала вёл себя по-другому. Но она права, мы здесь, и это главное.

— Что будет дальше? — Тихо спрашивает она.

Я слегка поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё.

— Что ты имеешь в виду?

Бриджит слегка поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Я имею в виду Константина. Он всё ещё не в восторге от того, что ты женился на мне, верно?

— Я разберусь с Константином, — говорю я ей, хотя пока не совсем понимаю, как именно. Она права, что ничего не улажено, но я разберусь с этой проблемой. Ни за что на свете я не потеряю Бриджит, особенно теперь, когда она наконец-то моя.

— А если он не позволит нам остаться в браке?

— Тогда мы уедем. — Я слегка приподнимаюсь и смотрю на неё сверху вниз с абсолютной серьёзностью. — Я перееду к тебе. Буду помогать тебе управлять мастерской или ещё чем-нибудь. Не знаю. Мне всё равно, Бриджит.

Её глаза расширяются.

— Ты бы так поступил? Даже если бы это означало отказ от твоего положения в семье?

— Бриджит, я бы отказался от всего ради тебя и нашего ребёнка. Семьи, бизнеса, всего этого. Ты для меня важнее всего. — Я выдохнул. — Да, есть вещи, которые я хочу доказать самому себе. Вещи, которые для меня важны. Но если в итоге мне придётся отпустить тебя, чтобы сохранить их, то я докажу лишь то, что я не тот человек, которым хочу быть. Я этого не сделаю. Я лучше потеряю всё остальное, но буду с тобой.

Она на мгновение замолкает.

— Я бы не стала тебя об этом просить, — наконец говорит она. — Я понимаю, что это для тебя значит. Правда понимаю. И я люблю тебя, я не могу просить тебя измениться больше, чем могу измениться сама ради тебя.

— И я люблю женщину, которая бросает мне вызов, которая заставляет меня стремиться стать лучше. Я не хочу, чтобы ты менялась, Бриджит. Я не хочу, чтобы ты стала какой-то идеальной женой мафиози, которая улыбается, молчит и делает то, что ей говорят. Я хочу тебя такой, какая ты есть. — Я провожу большим пальцем по её скуле. — Мне нравится, что ты такая заботливая, и что мы такие разные.

Она прикусывает губу.

— Даже когда я с тобой спорю?

— Особенно когда ты споришь со мной.

Бриджит смеётся и поворачивает голову, чтобы поцеловать мою ладонь.

— Хорошо, потому что я не собираюсь становиться послушной женой.

— Я бы этого не хотел.

Мы снова замолкаем, наслаждаясь тем, что просто обнимаемся. Но мой разум уже работает, уже планирует, как вести себя во время разговора с Константином, как обеспечить наше совместное будущее.

На тумбочке вибрирует мой телефон, и я неохотно тянусь к нему здоровой рукой. Сообщение от Тристана:

Нужно поговорить. Сможешь встретиться завтра?

Я показываю сообщение Бриджит, и она хмурится.

— Как думаешь, чего он хочет?

— Есть только один способ узнать. — Она наклоняется и целует меня, и все остальные мысли вылетают у меня из головы, а член начинает твердеть, несмотря на потерю крови.

Ни одна женщина на свете не сможет возбудить меня так, как Бриджит. Никто другой не сможет заставить меня чувствовать себя так.

И теперь она принадлежит мне навсегда.

* * *

На следующее утро я встречаюсь с Тристаном в небольшом кафе в Саут-Бич, вдали от привычных мест обитания криминальной элиты Майами. Он уже ждёт меня, перед ним стоит чашка чёрного кофе.

— Как плечо? — Спрашивает он, когда я сажусь напротив него.

— Всё заживёт. — Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он хочет. — О чём ты хотел поговорить?

На лице Тристана не отражается никаких эмоций.

— О твоём браке.

У меня кровь стынет в жилах, и я мгновенно напрягаюсь.

— Что с ним не так?

Тристан усмехается, глядя на меня.

— Вчера я разговаривал с Константином. Он… рад, что ситуация со Слаковым разрешилась, но ему по-прежнему не нравится, что ты выбрал себе такую жену. Он всё ещё сомневается, не станет ли она для тебя обузой, а не поддержкой.

Этого я и боялся. Я сжимаю челюсти.

— И?

— И я сказал ему, что вмешиваться в твою личную жизнь было бы ошибкой. — Тристан откидывается на спинку стула с серьёзным выражением лица. — Я видел, как ты боролся за неё, Цезарь. Я видел, в каком отчаянии ты был, когда думал, что можешь её потерять. Это не просто бунт или желание иметь наследника — это любовь.

Я хмурюсь, удивлённый такой поддержкой и насторожен ею.

— Тебе не всё равно? Почему ты посоветовал Константину отпустить ситуацию?

— Потому что я видел, что ты к ней чувствуешь. Я люблю свою жену, Цезарь. Я знаю, что ты мало что обо мне знаешь, но то, что у нас с Симоной, настоящее. Я думал, ты женился на Бриджит из чистого упрямства, просто чтобы показать средний палец нам с Константином, но я понял, что это не так. Вынудив тебя развестись, мы ничего не добьёмся. — Он смотрит на меня. — И я думаю, что ты уйдёшь к ней. Как бы мне ни были нужны деньги и бизнес твоего отца, в долгосрочной перспективе это ни к чему не приведёт. Генуэзская фамилия должна остаться в Генуе, если есть кто-то, кто достоин занять руководящую должность в нашем мире. И это ты, Цезарь. Я это видел. И я сказал то же самое Константину.

Мне нужно время, чтобы ответить. Я не ожидал, что эта встреча приведёт к чему-то подобному. Я почему-то тронут. Я не ожидал, что мы с Тристаном О'Мэлли подружимся, но, похоже, это только начало.

— Что он сказал?

Тристан усмехается.

— Он согласился признать брак законным при одном условии.

У меня сжимается сердце.

— Каком?

— Настоящая церемония. Что-то публичное, что-то, что даст понять, что это не просто быстрый тайный брак, чтобы его перехитрить. Он хочет видеть, что вы оба согласны с этим выбором. И он хочет, чтобы все остальные тоже это увидели.

Меня охватывает облегчение. Церемония, я могу это сделать. Чёрт возьми, я хочу это сделать. Я уже планировал снова попросить Бриджит выйти за меня замуж.

— Спасибо. — Я смотрю на Тристана, в моём голосе искренность. — За разговор с Константином, за... всё.

Он улыбается.

— Пока не благодари меня. Нам ещё предстоит работать вместе, и я всё ещё не доверяю тебе полностью.

— Справедливо. Я тебе тоже не доверяю полностью. — Теперь улыбаюсь я, а он смеётся.

По крайней мере, мы честны друг с другом. Это уже прогресс.

По дороге домой у меня есть время подумать и составить план. Бриджит хочет остаться моей женой, Константин согласился на это, и теперь у меня есть шанс сделать всё правильно. Сделать ей предложение, которого она заслуживает, устроить свадьбу, о которой она мечтает, дать ей выбор, который я должен был предоставить ей с самого начала.

К тому времени, как я добираюсь до пентхауса, я уже точно знаю, что буду делать.

Я нахожу Бриджит на кухне, где она разогревает остатки еды из доставки и тихо напевает себе под нос. Она поднимает глаза, когда я вхожу, и её лицо озаряет улыбка, от которой у меня в груди сжимается что-то такое, чего я никогда раньше не чувствовал.

— Как всё прошло? — Спрашивает она.

— Лучше, чем я ожидал. — Я обнимаю её здоровой рукой за талию и притягиваю к себе. — Константин согласился сохранить наш брак.

— Серьёзно? — В её голосе явно слышится облегчение. — Вот так просто?

Я делаю паузу.

— Не совсем. Он хочет, чтобы у нас была подобающая церемония, что-нибудь публичное, что дало бы понять, что мы выбрали друг друга.

Она изучает моё лицо.

— И что ты об этом думаешь?

Вместо ответа я опускаюсь на одно колено прямо на кухне. Её глаза округляются, и она прикрывает рот руками.

— Бриджит, — осторожно начинаю я, — я знаю, что мы уже женаты. Я знаю, что мы вместе прошли через ад, и я знаю, что начало нашей истории было далеко от совершенства. Но я хочу, чтобы всё было правильно…

— Я люблю тебя, — продолжаю я, глядя в её прекрасные карие глаза. — Мне нравится твоя сила и упрямство, и то, как ты заставляешь меня становиться лучше. Мне нравится, что ты выбрала меня не потому, что тебе пришлось, а потому, что ты этого хотела. Ты выйдешь за меня снова, Бриджит? Ты станешь моей женой только потому, что мы любим друг друга?

В её глазах блестят слёзы, но она улыбается и кивает.

— Да, — шепчет она. — Да, я снова выйду за тебя замуж.

Я вскакиваю на ноги быстрее, чем думал, что это возможно, и тянусь к ней, чтобы поцеловать. Она обвивает руками мою шею, стараясь не задеть моё раненое плечо, и целует меня так, словно от этого зависит её жизнь.

— Я люблю тебя, Цезарь Дженовезе, — шепчет она мне в губы.

— Я тоже тебя люблю, миссис Льюис-Дженовезе.

Впереди нас ждут трудности. В этой жизни всегда будут опасности, всегда будут угрозы, с которыми нужно справляться, и враги, с которыми нужно бороться. Но мы будем бороться с ними вместе, как партнёры, как равные, как два человека, которые выбрали друг друга вопреки всему.

И это делает нас сильнее любой силы, которая может попытаться нас разлучить.

ЭПИЛОГ

БРИДЖИТ

Утренний свет, льющийся в окна пентхауса Цезаря, сегодня кажется другим. Каким-то более мягким. Более золотистым. Я стою перед зеркалом в полный рост в комнате, которая раньше была гостевой спальней, а теперь снова официально является только гостевой спальней, и в сотый раз за последний час разглаживаю руками шёлк своего свадебного платья.

Это не то платье, которое я бы выбрала полгода назад. Чёрт возьми, полгода назад я и представить себе не могла, что вообще выйду замуж, не говоря уже о том, что выйду за такого человека, как Цезарь Дженовезе. Но вот я здесь, в платье, которое, вероятно, стоит больше, чем я зарабатывала за три месяца в мастерской, и готовлюсь пройти к алтарю перед самыми влиятельными семьями Майами, чтобы выйти замуж за мужчину, который похитил меня, держал в плену и каким-то образом умудрился заставить меня влюбиться в него без памяти.

Платье прекрасное. Шёлк цвета слоновой кости, который струится, словно вода, по моим изгибам, с тонкими бретельками и скромным вырезом, который, тем не менее, идеально подчёркивает мою фигуру. Я знаю, Цезарю оно понравится.

Дженни заканчивает закреплять последнюю заколку в моих волосах.

— Ты выглядишь сногсшибательно, — уверяет она меня, улыбаясь через плечо. — И тебе лучше никогда больше не исчезать от меня.

Первое, что я сделала после того, как Цезарь снова сделал мне предложение, это позвонила своей лучшей подруге и попросила её приехать. Как только она оправилась от первоначального шока при виде пентхауса, Цезарь исчез, а мы с ней проговорили несколько часов, и я рассказала ей обо всём, что произошло.

Я сама с трудом верила в то, что говорила. И я переживала, что она может не понять, почему я после всего выбрала Цезаря. Но Дженни, которая всегда была более эксцентричной, чем я, решила, что он идеально мне подходит, несмотря на наше непростое начало. На самом деле она, вероятно, была к нему более снисходительна, чем я.

— Ты выглядишь потрясающе, красавица.

Я оборачиваюсь и вижу Цезаря, стоящего в дверях, уже одетого в свой чёрный свадебный костюм. У меня перехватывает дыхание, как всегда, когда я его вижу. Даже сейчас, после всего, через что мы прошли, он по-прежнему способен заставить моё сердце биться чаще. Его тёмные волосы идеально уложены, голубые глаза тепло смотрят на меня, и на его лице появляется улыбка, та самая, которая раньше выводила меня из себя, а теперь заставляет таять.

— Ты не должен был видеть меня до церемонии, — говорю я ему, но тоже улыбаюсь. — Это не хорошо.

Он входит в комнату, сокращая расстояние между нами с той развязной уверенностью, которая впервые привлекла моё внимание в гараже много месяцев назад.

— Я не верю в приметы, — бормочет он, кладя руки мне на талию. — Я верю в то, что нужно брать то, что я хочу, и держаться за это. И к слову… ты уже моя жена.

— О, — Дженни отступает на шаг. — Я просто... встречусь с вами двумя внизу.

— Так вот что ты со мной сделал? — Шепчу я, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него, пока она закрывает за собой дверь. — Взял то, что хотел?

Его лицо становится серьёзным, и он обхватывает мою щёку ладонью.

— Нет, красавица. Ты отдалась мне. Это совсем другое.

Он прав, и мы оба это знаем. Когда мы поженились в первый раз, на той короткой церемонии после того, как на меня напали, я делала это по необходимости. Для защиты. Для нашего ребёнка. Но на этот раз обновляя наши клятвы, я выбираю его. Выбираю нас. Выбираю жизнь, которую мы строим вместе, какой бы сложной и опасной она ни была.

— Ты готова к этому? — Тихо спрашивает он. — Как только мы пройдём по тому проходу, пути назад уже не будет. Ты станешь миссис Бриджит Дженовезе в глазах всех, кто имеет значение в этом городе. Моей женой. Моей партнёршей. Матерью моего наследника.

Я протягиваю руку и поправляю его галстук, хотя в этом нет необходимости.

— Я была готова с той ночи, когда мы остались у меня дома, — тихо говорю я. — Я просто не могла заставить себя поверить в это.

Он улыбается, и его взгляд смягчается.

— Моя упрямая, прекрасная жена. — Он наклоняется и нежно целует меня в губы, стараясь не испачкаться помадой. — Я люблю тебя, Бриджит.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я в ответ и снова нежно целую его.

Из-за двери доносится голос Дженни.

— Бриджит? Один из тех здоровяков снаружи говорит, что машина здесь.

Я фыркаю от смеха, а Цезарь сдерживает смешок, глядя на меня.

— Готова, миссис Льюис-Дженовезе?

Я делаю глубокий вдох и, положив руку на живот, смотрю на него.

— Готова.

Церемония проходит в бальном зале одного из самых эксклюзивных отелей Майами, принадлежащего Константину. Зал превратился в сказочную страну: повсюду белые розы и гипсофила, в хрустальных подсвечниках мерцают свечи, а охраны здесь достаточно, чтобы защитить небольшую страну. Я вижу Константина Абрамова в первом ряду, рядом с ним Валентину, которая наконец-то выглядит довольной, и Тристана О'Мэлли рядом с ним и его женой Симоной. Изабелла заметно отсутствует, за что я ей благодарна.

Но когда я иду по проходу к Цезарю, который отделился от меня, чтобы мы могли всё сделать как следует, я вижу только его. Он ждёт меня у арки, заложив руки за спину, с напряжённым выражением лица, полностью сосредоточенный на мне. От его взгляда я чувствую себя единственной в комнате, самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел.

Как будто он считает меня идеальной, даже зная все мои недостатки.

Сама церемония проходит как в тумане. Я слышу, как произношу клятвы, которые мы написали вместе, обещая любить, чтить и поддерживать друг друга, что бы ни случилось. Я слышу голос Цезаря, сильный и уверенный, когда он обещает защищать меня и наших детей, никогда не пытаться изменить меня, любить меня такой, какая я есть, до конца наших дней. Я чувствую, как он надевает мне на палец новое обручальное кольцо: потрясающий бриллиантовый круг, который отражает свет и переливается радугой на белом шёлке моего платья, рядом с моим помолвочным кольцом.

А потом Цезарь целует меня, и зал взрывается аплодисментами. Но я могу думать только о том, как его губы касаются моих, как его руки обнимают моё лицо, как он шепчет мне на ухо «моя», так тихо, что слышу только я.

— Твоя, — шепчу я в ответ, и это правда, я чувствую это каждой клеточкой своего тела.

Приём проходит элегантно и роскошно, как и тот гала-ужин, на который мы ходили, и я стараюсь получать от него удовольствие, несмотря на то, что чувствую себя не в своей тарелке. Я улыбаюсь, поддерживаю светскую беседу и принимаю поздравления, но мысленно считаю минуты до того момента, когда мы сможем остаться наедине. Когда мы снова будем только вдвоём, я буду самой счастливой.

Цезарь, кажется, чувствует моё беспокойство, потому что в середине ужина он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Как насчёт того, чтобы уйти отсюда?

— А как же твои гости? — Я оглядываю переполненный зал.

— Они переживут без нас, — говорит он, накрывая мою руку своей под столом. — Кроме того, я хочу тебе кое-что показать.

В его голосе звучит что-то такое, что вызывает у меня любопытство, нотка волнения, которую я нечасто от него слышу.

— Что?

— Увидишь. — Он встаёт и протягивает мне руку. — Ты мне доверяешь?

Я даже не раздумываю.

— Всегда.

Мы извиняемся перед Константином и другими важными гостями, и Цезарь объясняет, что его беременной жене нужен отдых. Это не совсем ложь, я действительно устала, и у меня начинают болеть ноги, несмотря на то, что я настаиваю на обуви без каблука, но я вижу, что дело не только в этом. Он буквально вибрирует от предвкушения, пока мы выходим из отеля и садимся в ожидающую нас машину.

— Куда мы едем? — Спрашиваю я, когда водитель отъезжает от тротуара.

— В одно особенное место, — вот и всё, что он говорит, но он крепко держит меня за руку и большим пальцем рисует круги на моих костяшках.

И только когда мы сворачиваем на знакомую дорогу, ведущую из города, я начинаю догадываться, куда мы направляемся. А когда машина останавливается перед гаражом, я чувствую, как в уголках глаз наворачиваются слёзы.

— Цезарь, — выдыхаю я, глядя в окно на свой дом, свою мастерскую, место, которое всегда будет для меня домом.

— Пойдём, — тихо говорит он, помогая мне выйти из машины. — Я хочу тебе кое-что показать.

Первое, что я замечаю, это то, что парковку заново заасфальтировали. Грубый гравий заменили на гладкое асфальтовое покрытие. Фасад здания покрасили, и выцветший синий сайдинг теперь сияет чистотой белого цвета с тёмно-синей отделкой. Новые окна сверкают в лучах послеполуденного солнца, а у двери висит вывеска, от которой у меня замирает сердце.

«Автомастерская Льюис. Основана в 1972 году.»

— Ты сохранил моё имя, — шепчу я, и мой голос дрожит от волнения. — Имя моего отца.

— Твоё наследие так же важно, как и моё, — просто говорит Цезарь. — Это твоё наследие и его наследие. Я бы не стал отнимать это у тебя.

Он достаёт из кармана ключ и открывает дверь моего кабинета, жестом приглашая меня войти первой. Я захожу и ахаю. Он отремонтирован: новый пол, свежая краска, новый компьютер и система считывания карт. Но он по-прежнему выглядит как то самое место, где отец учил меня вести бухгалтерию и справляться с трудными клиентами. На стенах висят фотографии: некоторые из старых, на которых мы с отцом вместе работаем над машинами, и некоторые новые, на которых мы с Цезарем. Сама мастерская тоже полностью отремонтирована.

— Как давно ты над этим работал? — Спрашиваю я, проводя пальцами по краю нового стола.

— С того дня, как мы остались здесь вдвоём, — признаётся он. — Я хотел, чтобы это было у тебя, несмотря ни на что. Даже если ты решишь не оставаться.

Я поворачиваюсь к нему лицом, к человеку, который похитил меня и держал в плену… и который оказался лучше, чем я могла себе представить, несмотря ни на что.

— Цезарь…

— Я знаю, что совершал ошибки, — продолжает он хриплым голосом. Я знаю, что причинял тебе боль, пугал тебя. Я знаю, что всё делал неправильно. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не хотел лишать тебя этого. Я никогда не хотел запирать тебя в какой-то башне из слоновой кости и притворяться, что ты не та, кто ты есть.

Он подходит ближе и кладёт руки мне на талию.

— Я влюбился в женщину, которую нашёл в этом гараже, перепачканную смазкой и посылающую меня куда подальше. Я не хочу менять эту женщину. Я хочу защищать её, поддерживать её, дать ей всё, что нужно для счастья. Но я не хочу её менять.

Слёзы, которые я сдерживала, наконец вырываются наружу, и я поднимаю руки, чтобы обхватить его лицо.

— Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю? — Шепчу я.

— Покажи мне, — шепчет он, а затем его губы накрывают мои.

Он нащупывает позади себя дверь и, целуя меня, выходит в гараж. Мы возвращаемся к тому, с чего начали, и мне нет дела ни до моего белого платья, ни до чего-либо ещё, кроме того, что в прошлый раз, когда мы стояли здесь, я думала, что больше никогда его не увижу, а теперь он навсегда мой.

Цезарь прижимает меня спиной к стене, его язык проникает в мой рот, а руки лихорадочно задирают мне юбку. Его пальцы находят край шёлковых стрингов под моим свадебным платьем, и он отводит их в сторону, его большой палец скользит по моему клитору, когда он опускается передо мной на колени.

Я стону его имя, как только его рот касается меня, его язык порхает по моему клитору, а я зарываюсь пальцами в его волосы. Он доводит меня до оргазма, погружая пальцы внутрь меня, пока он лижет и посасывает моё самое чувствительное место, пока я не кончаю, насаживаясь на его лицо во время оргазма, который накрывает меня с головой.

Цезарь в мгновение ока поднимается на ноги, обхватывает мою ногу своим бедром, высвобождает свой член и входит в меня горячим, медленным движением, от которого у меня перехватывает дыхание. Он такой толстый, его пирсинг трётся о меня, заставляя меня стонать, и я выгибаю спину, желая большего.

— Я буду трахать тебя каждый день до конца наших дней, — рычит Цезарь, наклоняясь, чтобы укусить меня за ухо. — Ты будешь чувствовать мой член каждый миг, пока ходишь после того, как я был внутри тебя. Ты никогда не забудешь, кому принадлежишь.

Я поворачиваю голову и целую его, прикусывая нижнюю губу.

— Главное, чтобы ты тоже не забыл, кому принадлежишь.

— Никогда, — обещает он мне, толкаясь всё сильнее, грубо входя в меня с каждым движением по мере приближения к кульминации. Я сжимаюсь вокруг него, его настойчивость и потребность подстёгивают мой второй оргазм, и Цезарь страстно целует меня, когда я чувствую, как он начинает пульсировать, как его сперма наполняет меня, когда он поднимает меня за бёдра, а я обхватываю его ногами за талию.

— Ещё не закончил? — Шепчу я, чувствуя, как он всё ещё твёрд, и он качает головой.

— Никто не заводит меня так, как моя жена. И я ещё не закончил с тобой.

— Может, тогда пойдём внутрь? — Шепчу я. — Мы могли бы остаться здесь на ночь.

Он протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица.

— Мне нравится, как это звучит. Но пока... — Он подаётся бёдрами вперёд, и я вскрикиваю от удовольствия, когда его всё ещё твёрдый член с пирсингом трётся о каждую чувствительную точку внутри меня. — А пока ты там, где я хочу тебя видеть, моя красавица.

Я снова целую его, когда он начинает двигаться, и меня переполняют удовольствие и любовь, когда он на этот раз медленно входит в меня, снова и снова. И я знаю, что никогда в жизни не усомнюсь в этом, когда он обхватывает меня за шею и шепчет, как сильно он меня любит.

Сегодня вечером он показал мне то, что я и так знала: он хочет меня такой, какая я есть, и что я та, в кого он влюбился. Женщину-механика из глухой провинции, и как ему повезло, что его новенький «Феррари» сломался.

И мне тоже повезло. Иначе я бы никогда его не нашла. Мы бы никогда не нашли друг друга.

Но теперь мы здесь. И я никогда не откажусь от того, что у нас есть.

Мы семья.

И это неизменно.

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ.