— Мы захватили в плен группу эльфийских разведчиков. Это диверсанты из «Несогласных», у каждого на плече татуировка горного клана «Воль’а’мир». Не знаю, зачем они следили за нами. Вряд ли собирались напасть. Скорее всего, что-то вынюхивали.

Мерида, моя лучшая подруга и глава имперского Совета, вошла в шатер. Тканевый полог распахнулся, впустив внутрь свежий воздух и запахи разбитого в лесу лагеря: вино, мясо, жареное на костре, пот и кровь, а еще тонкий, едва уловимый цветочный аромат. Незнакомый. Чужеродный. Появившийся совсем недавно. Наверное, никто, кроме меня, его и не чувствовал — все-таки обоняние дракона острее человеческого.

Я поднялась с кровати, на которой третий час подряд безуспешно призывала сон. Мои ноздри затрепетали. Действительно, не ошиблась: в смесь привычных лагерных запахов странно и неуместно вплетался цветочный дух. Откуда он взялся? Даже наши девы-воительницы не благоухали ландышами.

Ответ не заставил себя ждать.

— Учуяла пленников? — усмехнулась Мерида. — Они снаружи. Связанные и безоружные, стоят на коленях перед твоим шатром. Хочешь посмотреть?

— Зачем это мне? — Я отвернулась, окинув взглядом разобранную постель. Желания вернуться под одеяло не возникло — что толку мучиться до утра бессонницей, ворочаясь с бока на бок и считая воображаемых овец? Но выходить наружу, играть роль железной королевы не хотелось еще больше.

Восемь дней прошло после того удара по голове, а память ко мне не вернулась до сих пор.

«Нельзя показывать свою слабость. Ни врагам, ни союзникам», — сказала Мерида, и по ее настойчивому совету я носила маску, притворяясь той, кем себя не чувствовала: жестокой правительницей Сумеречных земель. Похоже, вместе с памятью я потеряла и свою прежнюю личность, благо не разучилась колдовать и обращаться в дракона. Вот где была бы настоящая катастрофа.

— Соберись, Иданн, — строго сказала Мерида. — Ты не можешь вечно прятаться в своем шатре. Пойдут слухи. Ты и так в последнее время вела себя подозрительно. Выйди к своим людям, покажись, посмотри на пленников. По традиции эйхарри первой выбирает себе постельную грелку.

— Что? — я повернулась к подруге, решив, что неверно ее поняла. — Постельная грелка?

— Пленники — наша собственность. Мы можем делать с ними все, что захотим. Прежняя эйхарри всегда выбирала себе трофей. На одну ночь или на все время похода. Воины ждут твоего решения. Ты не можешь нарушить этот обычай. Тебя не поймут.

Я устало потерла лоб.

— Я должна взять кого-то из этих мужчин к себе в шатер? Чтобы он грел мне постель?

— Эйхарри была известной сластолюбкой, меняла любовников, как перчатки.

С губ моих сорвался тяжелый вздох. Женщина, о которой говорила Мерида, я прошлая, вызывала у меня стойкое чувство неприязни.

— Боюсь, с некоторых пор мое либидо в глубокой спячке.

— Аппетит приходит во время еды. Тебе просто надо развеяться. Ничто не отвлекает от проблем так, как красивый мужик в постели. Тем более добыча у нас в этот раз отменная. У самой слюнки текут при виде этих остроухих жеребцов. Волосы белее жемчуга. Косы длиннее, чем у любой бабы в нашем лагере. Мускулы настоящих воинов, закаленных в боях, а кожа нежная и тонкая, как у барышень аристократок.  Мощь и изящество — сочетание, от которого теряешь голову.

— Память уже потеряла. Терять еще и голову нет желания.

— Не упрямься. Когда еще удастся порезвиться с эльфом? Они же от наших женщин воротят носы, считают нас недостойными своего общества. Даже сейчас, скованные и на коленях, смотрят с высокомерием и брезгливо кривят губы. Ничего, ночь долгая, к утру спеси в них поубавится.

Не знаю почему, но после слов подруги захотелось помыться — они, эти слова, будто грязным, липким налетом осели на коже.

— Не понимаю, зачем мне мужчина, которому я неприятна. Какой от него прок в постели?

На губах Мериды растеклась похабная ухмылка.

— Переживаешь, что у него не… — она согнула палец, жестом показав, что имеет в виду. — Не сто́ит. Эту проблему давно решили. Есть специальное зелье, которое не позволяет мужчинам быть бесполезными. Хочет пленник или не хочет, а удовольствие тебе доставит.

Я с трудом подавила желание заткнуть уши. С каким наслаждением я бы выставила сейчас Мериду из шатра! От ее слов вверх по пищеводу поднималась едкая желчь. Вот только советница была единственным человеком, знающим мою тайну. Я зависела от нее. Нуждалась в ее помощи и поддержке. Сложно притворяться прежней эйхарри Сумеречных земель, когда твоя память — пустой белый лист.

— Ты предлагаешь мне выбрать понравившегося пленника и изнасиловать его? — Меня передернуло.

— Воспользоваться своим правом.

— Изнасиловать. — В висках болезненно застучало. Тошнота усилилась.

Мерида закатила глаза.

— Просто выползи наконец из своей норы, пока твои воины не решили, что ты тут превратилась в мумию. Ничего сложного от тебя не требуется. Уведи любого из пленников в шатер, а там уже поступай с ним, как считаешь нужным. Хочешь — трахай, хочешь — в одеяло заверни и сказку на ночь прочитай. Твое дело.

Договорив, она откинула тканевый полог шатра, и цветочный аромат, принесенный ветром, снова защекотал ноздри.

— Идешь? — обернулась подруга уже за порогом.

С тяжелым сердцем я последовала за ней наружу.

Их было пятеро. Пятеро обнаженных до пояса, стоящих на коленях мужчин. Несчастных выстроили в ряд в трех метрах от входа в мою палатку. С них сняли доспехи, сорвали нижние рубахи, руки завели за спину и заковали в кандалы. Толстая цепь тянулась от массивных железных браслетов к широкому ошейнику на горле.

— Слава эйхарри! — раздалось со всех сторон, стоило покинуть спасительную тень шатра и выйти на свет лагерных костров.

— Слава эйхарри, — шепнула рядом Мерида, моя советница.

В ту же секунду меня оглушил бой ритуальных барабанов, которыми воины приветствовали свою госпожу, решившую покончить с затворничеством.

Под этот бой я шагнула вперед, к полуголым, закованным в цепи пленникам. Их волосы, пыльные и растрепанные, закрывали лица. Мышцы живота и рук были напряжены, колени врезались в землю, широко раздвинутые: эта поза помогала мужчинам удерживать равновесие.

Из этих поверженных воинов мне предлагали выбрать игрушку для постельных забав. Эльфов раздели, но никто не стер с их совершенных тел разводы грязи, никто не позаботился о том, чтобы привести добычу в надлежащий вид. То, что я видела перед собой, будило во мне жалость, а не вожделение.

Некоторые из мужчин были ранены. Плотные кожаные штаны — единственное, что им позволили оставить на себе из одежды, — пропитались кровью. Кровь сочилась из порезов, нанесенных мечом противника. У кого-то кожа почернела от магических ожогов и покрылась волдырями.

К счастью, жизни эльфов ничто не угрожало: ускоренная регенерация уже начала справляться с повреждениями.

— Ты должна выбрать одного. — За треском костров и стуком барабанов шепот Мериды был едва слышен.

Я не хотела выбирать. Шатер был моим убежищем, моим личным пространством, куда я не желала впускать посторонних. Там я пряталась от реальности, от необходимости играть навязанную роль.

Тошнота подступила к горлу при мысли о том, что придется остаться наедине с мужчиной. И не просто с мужчиной, а с незнакомцем, который меня ненавидит и, не задумываясь, вонзит мне нож в спину, лишь только представится подходящий случай. Впустить в свой островок безопасности чужака — благодарю, но нет.

Однако люди вокруг, воины эйхарри, смотрели на меня с жадным вниманием. Каждый из них ждал, что я буду делать, и острым мечом надо мной висел страх совершить ошибку — повести себя не так, как полагается могущественной правительнице Сумеречных земель.

Под прицелом этих пристальных взглядов я вдруг почувствовала себя самозванкой и отчетливо поняла: права Мерида — нельзя показывать свою слабость. Никто не должен догадаться о том, что великая Иданн Окайро размякла, лишившись памяти. Стоит врагам узнать, что в твоих доспехах возникла брешь, и тотчас найдется желающий нанести удар в уязвимое место.

Что это значит? А то, что мое поведение не должно вызывать подозрений. Если прежняя эйхарри не упускала случая позабавиться с законной добычей, то и я обязана притвориться хотя бы немного заинтересованной пленниками.

Давай, Иданн Окайро, надень маску, переступи через себя и сыграй свою роль как следует.

Поджав губы, я шагнула вперед и подцепила пальцем подбородок ближайшего ко мне эльфа — заставила его поднять голову. Волосы, тусклые от дорожной пыли, соскользнули с лица, и бритвой меня полоснул яростный взгляд. Где-то на дне этих голубых глаз, за злостью и ненавистью, плескалось отчаяние, страх перед тем, что должно случиться. Мужчина у моих ног явно знал, какая участь ждет попавшего в плен красивого воина. В конце концов, постельным трофеем могла стать не только женщина.

Под пошлое улюлюканье толпы я провела большим пальцем по губам эльфа, и те под моим прикосновением сжались в тонкую линию.

Красив.

Грязный, окровавленный, в лохмотьях, он тем не менее был привлекательнее любого отмытого и разодетого придворного из Сумеречных земель. При взгляде на него во рту не скапливалась слюна, как у моей советницы, но между ног теплело и мышцы живота начинали едва заметно подрагивать.

С ужасом я вспомнила, что меня прошлую заводило чужое унижение. О, да. Я прошлая с удовольствием бы сорвала с этого несчастного последние тряпки. Лезвием ножа грубо, не церемонясь, раздвинула бы его стиснутые зубы, чтобы влить в горло возбуждающее зелье. И плевать, на какие кровавые лоскуты мне бы пришлось для этого распустить красивые губы пленника.

Я прошлая взяла бы его при всех. Вот здесь, на голой каменистой земле, в центре круга, образованного жадными до зрелищ свидетелями. Я бы имела его под светом полной луны, под хохот и грязные комментарии своих воинов. Безжалостно и с особой свирепостью. Не ради физического удовольствия — ради наслаждения, которое испытываешь, втаптывая другого человека в грязь.

Череда уродливых образов пронеслась в голове, заставив меня захлебнуться ужасом. Объятая им, я остолбенела. На один кошмарный миг глубоко внутри подсознания всколыхнулись отголоски моей прежней личности, темной, распутной, жаждущей крови и чужих страданий. Словно открылась дверь в преисподнюю, откуда дыхнуло нестерпимым жаром и запахом серы.

Я была омерзительна. До потери памяти я была чудовищем во плоти. Какое счастье, что магический шар эльфийской чародейки ударил мне в голову и изгнал это чудовище прочь. Но оно не умерло. Монстр еще жил во мне, и я испугалась, что он может вернуться, может вырваться из глубин подсознания и раздавить, захватить, уничтожить мою новую я.

Совсем недавно я так страстно желала все вспомнить, а теперь до дрожи в пальцах боялась этого. Как же не хотелось снова превращаться в злодейку!

— Чего ты ждешь? — раздраженный шепот Мериды разбил мое оцепенение.

Я поняла, что воины притихли и смотрят на меня с недоумением, ибо вот уже которую минуту я неподвижно стою, погруженная в свои мысли и, склонившись над пленником, прижимаю палец к сомкнутой линии его губ.

Надо было разрядить обстановку. Срочно. Показать, что я — та самая эйхарри, которую они помнят. Бездушная, бессердечная тварь.

С чувством глубокого отвращения к самой себе я отвесила эльфу пощечину — легкую, безболезненную, но унизительную. Мое действие было встречено горячим одобрением толпы. Вновь застучали ритуальные барабаны. В сторону пленников полетели пошлые выкрики.

— Раздень его!

— Трахни ушастого выродка!

— Пусть скулит.

Боги, как это выдержать?

Мужчина, которого я ударила, — «Прости меня, пожалуйста, прости!» — зло сощурил голубые глаза. Его корпус до этого наклоненный чуть вперед — так было легче удерживать равновесие со скованными за спиной руками — выпрямился. Эльф раздвинул широкие плечи, гордо приподнял подбородок.

Я испугалась, внезапно осознав, что пленник собирается сделать. Интуиция вложила в мою голову четкое понимание того, что вот-вот произойдет. Катастрофа. Сейчас случится катастрофа.

Тело среагировало раньше, чем мозг дал команду. Миг — и моя рука с силой стиснула челюсть эльфа, не позволив ему совершить задуманное: плюнуть в могущественную владычицу Сумеречных земель, известную своей крайней жестокостью. Если бы он плюнул мне в лицо на глазах у моих солдат, мне бы пришлось его убить прямо здесь, на месте. Не потому, что я этого хотела, не от великой обиды: репутация обязывала. Прежняя беспощадная эйхарри никому бы не простила такого унижения. Спусти я подобное с рук, пошли бы разговоры. Очень опасные, способные привести к бунту.

— Я знаю, что ты собирался сделать. И спасла тебе жизнь.

Эльф благодарен не был. Глаза над моей ладонью, зажимающей его рот, яростно сверкали.

— Пожалуйста, — прошептала я на грани слышимости, — будь благоразумен.

Убедившись, что мужчина успокоился и не намерен совершить очередную самоубийственную глупость, я отстранилась и подошла к его соседу. Надо было осмотреть всех пленников.

Эльфы — гордый народ. Стоять на коленях для них — огромное унижение, попасть в плен — бесчестье, оказаться без одежды перед толпой людей — невыносимый позор. То, что Мерида предлагала мне сотворить с одним из поверженных воинов, для эльфов и вовсе было хуже смерти.

Моя дырявая память каким-то чудом сохранила знания об этой спесивой расе. Ушастые были высокомерны настолько, что даже не разговаривали с чужеземцами без особой на то нужды. Наших женщин они считали уродливыми толстыми карлицами, ибо все без исключения эльфийки обладали изящным станом. Высокие, худые до прозрачности. Казалось, внутри их телесных оболочек нет костей — лишь воздух.

Теперь эти гордецы, брезгливо кривившие губы при виде людей, вынуждены были валяться у ног одной из таких, по их мнению, уродливых карлиц. Терпеть прикосновения человечки. Позволять ей трогать свои обнаженные тела, а другим — алчно их разглядывать.

Мне было жаль униженных мужчин, но какой-то частью разума я понимала злорадство Мериды и прочих воинов. Неприятно, когда тебя считают представителем второго сорта. Однако опускаться до мести — нет.

Я обошла всех пленников, ненадолго задержавшись перед каждым. Чтобы не выпадать из образа порочной драконицы, я заставляла себя делать отвратительные и недопустимые вещи. Скрепя сердце я сжимала в кулаке длинные белые волосы эльфов, вынуждая несчастных болезненно запрокидывать головы. Под одобрительные возгласы толпы я выкручивала беднягам соски, зная, что каждый из этих мужчин невинен, ведь культура эльфов не допускает связей до брака.

Впрочем, нет. Один из этих пятерых, судя по прическе, был женат. И как же больно оказалось осознать, что свою семью он, скорее всего, больше не увидит.

«Ты должна помочь им бежать, Иданн. Обязана искупить свои прошлые преступления».

Осмотрев всех эльфов, я вернулась к первому — наглецу, хотевшему в меня плюнуть в ответ на оскорбительную пощечину. Пленники были похожи, как братья: светлокожие, длинноволосые, остроухие. Поджарые, рельефные тела. Маленькие торчащие от холода соски. Полное отсутствие волос ниже шеи.

Я знала, что прежняя эйхарри обязательно сорвала бы с узников остатки одежды, чтобы утолить порочное любопытство. Но также я знала, что такой поступок унизит пленных воинов еще сильнее. Унизит так, что те пожелают проститься с жизнью. Бесчестье хуже смерти — девиз горного клана «Воль’а’мир».

Хотя они и без того были опозорены. Куда уж больше?

— Кого ты выберешь?

Я совсем забыла о Мериде и, когда ее голос раздался над ухом, едва не вздрогнула от неожиданности.

Каждый из пленников поражал особой изысканной красотой, но первый мужчина, к которому я подошла, почему-то больше всех запал в душу. Мне нравились его высокие, выраженные скулы и тень, что они отбрасывали на щеки. Меня заводил его острый взгляд, а еще — плескавшаяся в этом взгляде непокорность. Его губы, сейчас упрямо поджатые, имели мягкий и соблазнительный изгиб, но в то же время были по-мужски твердыми.

Изящные светлые брови сошлись на переносице. Под сенью длинных ресниц сверкали злостью большие миндалевидные глаза. Белые волосы падали на обнаженную грудь. Гладкая выпуклая, она вздымалась в тяжелом дыхании — тяжелом от ярости, которая рвалась наружу.

Идеальный. Волнующий. Опасный.

Мышцы на предплечьях эльфа напоминали натянутые жгуты, так сильно он стискивал кулаки рук, скованных за спиной кандалами. Он был бос. Потрепанные штаны сползли так низко, что обнажили тазовые кости и краешек безволосого лобка. Под моим взглядом живот пленника напрягся, и под кожей проступили кубики пресса.

— Хорош, правда? — тоном искусительницы спросила Мерида.

Я смогла только кивнуть, потому что во рту пересохло, а в горле будто застрял колючий ком.

Хорош — не то слово. Совершенен.

Я больше не испытывала жалости к этому мужчине. Я хотела его взять. Растерзать. Выпить досуха. Во мне кричала моя прежняя, похороненная глубоко внутри личность.

— Не отказывай себе. Трахни его. Объезди этого эльфа, — продолжала соблазнять Мерида.

Наверное, мой взгляд стал слишком жадным, потому что злость на лице блондина сменилась паникой. Кадык под бледной кожей горла судорожно дернулся. Губы приоткрылись, словно… словно эльф хотел попросить меня не делать с ним тех грязных, стыдных вещей, которые обычно творили с людьми в плену.

Конечно, гордость не позволила ему опуститься до мольбы. Вместо этого он отчаянно задергал скованными за спиной руками, будто и правда верил, что может освободиться.

Я шагнула к нему. В голове звенело. Сердце тяжело бу́хало под ребрами. Завороженная, я протянула пальцы к лицу пленника, и тот уставился на мою ладонь с ужасом. От страха его зрачки расширились, полностью затопив радужку.

Нет.

Нет, нет, нет!

Я не должна этого делать.

Резко втянув воздух, я отвернулась от остроухого искушения.

— Иданн? — позвала меня Мерида.

— Заткнись.

Что со мной только что было? На какое-то время я полностью потеряла над собой контроль. Уступила инстинктам. Позволила двери в преисподнюю снова приоткрыться.

Из горла рвался истерический смех: я едва не изнасиловала беспомощного пленника. Я была готова это сделать — переступить черту. В тот момент у меня помутился рассудок, а личность будто раздвоилась. Да, именно так я себя и чувствовала: как человек с раздвоением личности.

— Никто из них мне не по вкусу, — громко сказала я, чтобы объяснить воинам свое нежелание брать кого-то из эльфов в шатер. — Худосочные уродцы. Даже наши придворные дамы, никогда не державшие меч, выглядят более мужественно.

Мои слова вызвали взрыв омерзительного гогота. Как же некоторые любят, когда других унижают.

Тошно. Невыносимо тошно.

Я прикусила щеку изнутри, а потом продолжила, не глядя на пленников:

— Их длинные уши просто убожество. Любой из наших воинов гораздо привлекательнее этих задохликов.

Краем глаза я заметила, как немногочисленные мужчины из моего отряда надулись от гордости. Один из них, самый смелый, вышел вперед и закричал:

— Тогда возьми меня к себе, о великая эйхарри. Не пожалеешь. Я буду ублажать тебя всю ночь, и для этого мне не надо никакого колдовского пойла.

Он имел в виду возбуждающее зелье, которое использовали, чтобы сделать пленников сговорчивее.

Не ответив, я быстро шагнула в спасительную темноту шатра и зажала ладонью рот. Гадкие слова, которые я заставляла себя говорить на публику, кислотой разъедали язык и губы.

— Что ж, отлично, — раздался за спиной голос Мериды. Она последовала за мной в палатку. — Молодец, выкрутилась. Никто не заподозрил неладное. Речь в духе прежней эйхарри. Отдыхай, раз не хочешь веселиться. Другим больше достанется. Пойду займу очередь.

— Очередь? — Во мне зародилась нехорошая догадка. — Какая очередь?

Пошлая ухмылка изуродовала лицо советницы.

— Если не хочешь пользовать эльфов, это не значит, что другие такие же праведники, как ты.

Что?

О чем она говорит?

— Да, — кивнула Мерида. — Наших ушастых ждет веселая ночка, полная впечатлений.

Налетевший ветер распахнул полог шатра, принеся звон цепей и звуки завязавшейся борьбы. Смысл сказанного достиг наконец моего сознания, и по спине пробежала дрожь.

О, боги...

— Нет. Нельзя. Я запрещаю.

Бедные эльфы. Их собирались изнасиловать толпой. Сколько воинов сопровождали меня во время похода? Около шестидесяти? А пленников пятеро. Через каждого пройдет не меньше десяти человек, и это если кому-нибудь из насильников не захочется получить удовольствие дважды, трижды, четырежды за ночь.

О, Темнейшая, до утра от этих несчастных ничего не останется! Похотливые воительницы растерзают их на части, разорвут в клочья. Разгоряченные алкоголем и вседозволенностью, они не будут церемониться. Растопчут не только знаменитую эльфийскую гордость, но их невинные тела.

Я не могла этого допустить. Я бросилась к трепещущему на ветру куску ткани, закрывавшему вход в палатку, но на пути неодолимой преградой выросла Мерида.

Она схватила меня за руку и резко развернула к себе:

— Неужели ты, Иданн Окайро, собралась лишить своих людей единственного развлечения? Подумай хорошо, на кого со временем выльется их гнев. Многие недовольны твоим правлением. Страшно представить, сколькие готовы свергнуть тебя с твоего золотого трона и только и ждут подходящей возможности. Твоих врагов не пересчитать. Их больше, чем звезд в ночном небе. Никто тебя не любит. Все лишь бояться, и этот страх удерживает людей от бунта. Покажешь, что размякла, — жди ножа в спину.

Она отстранилась, прожигая меня тяжелым взглядом, готовая в любую секунду броситься наперерез, — не дать мне выйти из шатра, чтобы остановить творившееся снаружи безумие.

Поднявшийся ветер надувал тканевые стены палатки, хлопал пологом, приносил запахи и звуки. Я слышала грубый хохот мужчин. Их сальным шуткам вторил пьяный женский смех. Пленников пытались разложить на земле, но те отчаянно сопротивлялись насилию, отчего их цепи пронзительно и жалобно звенели.

— Пусти, я не могу позволить им надругаться над этими мужчинами.

Я попыталась обойти Мериду, но та удержала меня за плечи.

— У тебя был шанс спасти одного из них. Того строптивого блондинчика с острыми скулами. Могла взять его к себе в шатер. Здесь бы он был в безопасности. Если бы объявила красавчика своим трофеем, никто бы даже пальцем его не тронул. Но ты не захотела.

— Я не знала!

Это правда. Я и мысли не допускала, что пьяная ночь у костров перерастет в оргию, главным развлечением которой станут беспомощные, связанные пленники, что их, благородных воинов, хоть и побежденных, пустят по кругу.

Пальцы советницы все еще сжимали мои плечи, когда снаружи раздался стон боли. Этот полный страданий крик заглушил даже звон цепей и вульгарный гогот солдат, и был встречен радостным улюлюканием. Мужчины и женщины за стенами шатра взревели, засвистели, принявшись подбадривать насильников грязными возгласами. Они требовали быть жестче, жаждали новых и новых мучительных стонов, но жертва, единожды не сдержавшая крик, больше не издавала ни звука. Только цепи продолжали ритмично греметь.

Мои щеки вспыхнули. Взгляд в панике заметался по сторонам, а потом остановился на лице Мериды.

— Ты не сделаешь этого, — жестко заявила советница. Назвать ее подругой теперь не поворачивался язык. — Знаешь, что бывает с теми, кто пытается отобрать кость у своры голодных собак?

Она сильнее стиснула мои плечи, пытаясь задавить меня авторитетом, да только даже беспамятная я знала, кто тут, черт побери, хозяйка.

— Прочь, — процедила я сквозь зубы, и мои плечи покрылись острыми костяными пластинами.

Вскрикнув, Мерида отдернула от меня руки. Проступившая сквозь мою кожу драконья чешуя оцарапала ее ладони до крови.

— Еще раз коснешься меня или попытаешь мне помешать —лишишься пальцев.

Это был тон прежней властной эйхарри, готовой карать неугодных не раздумывая. Я сама удивилась тому, как чужеродно и угрожающе прозвучал мой голос. Не голос — змеиное шипение.

С дрожащим вздохом советница отошла в сторону. Судя по шокированному взгляду, Мерида думала, что после удара по голове я стала совсем беспомощна и не способна дать ей отпор. Как бы не так. Пусть теперь я не тот монстр, каким была раньше, но командовать собой не позволю.

— Советую не забываться, Мерида, — пригрозила я обнаглевшей женщине. — Помни свое место.

С этими словами я поспешила на звуки пьяной возни снаружи шатра.

Скорее! Прекратить беспредел! Пока еще не поздно.

— Подожди, — сказала советница, когда я уже протянула руку, чтобы отдернуть полог.

Обернувшись, я увидела на ее лице искреннее раскаяние: она смотрела на меня, прижимая к груди окровавленную ладонь, и сосредоточенно хмурилась.

— Умоляю, прости, о великая эйхарри. Я хотела как лучше. И сейчас прошу, позволь мне помочь. — Теперь она говорила церемонно, без прежней фамильярности. — Будет правильнее, если я сама передам воинам твою волю. Я знаю, какие слова подобрать, чтобы остановить солдат и при этом не дать всеобщему недовольству выплеснуться наружу. Разреши всё уладить. Заниматься такой грязной работой ниже твоего достоинства.

Мерида тактично намекала, что в упрямом желании спасти пленников от позора я легко могла выпасть из образа похотливой злодейки, и в качестве извинений предлагала свою помощь дипломата. Принять эту помощь было настоящим искушением: с каким облегчением я свела бы все контакты с моими людьми, грубыми, примитивными варварами, до минимума.

— Ладно. Ступай. Сделай так, чтобы они оставили эльфов в покое.

В висках застучало, и резко навалилась слабость. Такое уже случалось со мной на днях и не раз — последствия удара по голове: на несколько минут я теряла координацию и чувствовала себя беспомощнее котенка. В глазах двоилось, в ушах нарастал нестерпимый гул, руки и ноги наливались свинцовой тяжестью.

Жестом отпустив Мериду, я рухнула на постель, и реальность начала от меня ускользать. Сколько часов я безуспешно призывала сон, и вот он обрушился стотонной каменной глыбой. Раз — и окружающий мир выключился.

Когда я пришла в себя, полог шатра был приоткрыт, внутрь сочился серый утренний свет. Судя по царящей тишине, лагерь еще не проснулся, и я решила покинуть свое убежище, чтобы подышать свежим воздухом в одиночестве, пока мои люди не вылезли из своих палаток.

У входа дежурила охрана. Я позволила стражникам оставить свой пост и оглядела поляну, на которой вчера воины жгли костры и собирались устроить разнузданную оргию. Судя по тому, что открылось моему взгляду, вчерашняя попойка все-таки переросла в групповое совокупление: повсюду валялись пустые бочонки из-под вина, щерились острыми гранями осколки глиняной посуды, у черного пепелища лежали вповалку обнаженные мужчины и женщины. Солдаты праздновали возвращение домой после плодотворных переговоров с владыкой речной долины. Портал в Сумеречные земли должен был открыться сегодня в полночь.

Эльфийские леса встретили нас враждебно из-за мелких партизанских отрядов. Устав от долгих кровопролитных боев правители трех местных кланов объявили о капитуляции, но не все согласились мириться с властью захватчика. Более воинственная часть сбилась в группы сопротивления, которые всячески пытались вставлять нам палки в колеса, пока безуспешно.

К счастью, последние дела в Троелевстве эльфов были улажены, все условия мирного соглашения оговорены и подписаны, мой отряд достиг границы реальности — места, где ткань пространства и времени истончалась настолько, что умелому магу ничего не стоило открыть портал в другой уголок вселенной. А сегодня, ближе к полуночи, условия для перехода должны были стать еще более благоприятными.

Я оглядела своих людей, напившихся до беспамятства и отключившихся в объятиях друг друга прямо на голой земле, выжженной кострами. Почувствовав близость дома, солдаты расслабились, и я не могла их винить: место было безопасное, боевые ведьмы возвели над лагерем дополнительную защиту — купольное заклятье, да и все давно нуждались в том, чтобы сбросить скопившееся напряжение.

Выспавшаяся и отдохнувшая, я была благосклонна к чужим мелким слабостям, но тут мой взгляд, рассеянно блуждавший от дерева к дереву, от палатки к палатке, внезапно наткнулся на обнаженную фигуру мужчины, посаженного на цепь.

Это был эльф. Один из вчерашних пленников. Его приковали к наколдованному столбу, врытому в землю.

Несчастный не замечал меня. Я стояла далеко, но драконье зрение позволяло разглядеть искалеченное тело воина даже с расстояния в несколько сотен метров.

О боги!

Крепкие бедра мужчины потемнели от синяков, оставленных грубыми пальцами. На его груди появились свежие раны — царапины от длинных женских ногтей, на шее — багровые метки засосов со следами зубов. Волосы, некогда сияющие, жемчужно-белые, стали грязными, спутались в колтуны: всю ночь их наматывали на кулак, заставляя эльфа болезненно запрокидывать голову.

Леденея от ужаса, я присмотрелась внимательнее. Ссадина на скуле, запекшаяся под носом кровь, треснувшие уголки губ, словно рот эльфа зачем-то пытались растянуть и едва не порвали.

Меня затошнило и едва не вывернуло наизнанку, когда взгляд скользнул ниже, по мышцам напряженного живота, по безволосому исцарапанному лобку, к съежившемуся багровому члену, мягкому, усталому, использованному за ночь десятки раз.

Ярость поднялась изнутри, наполнила меня до краев: Мерида соврала! Нарушила мою волю, наплевала на приказ! Позволила жадной, голодной до секса толпе выплеснуть похоть на пятерых беззащитных пленников. От вина и ощущения вседозволенности воины озверели. Чудо, что они не затрахали эльфов насмерть, что те сумели дожить до утра и еще как-то двигались.

В шоке я не могла отвести взгляда от эльфийского достоинства, от этого жалкого комка плоти, явно воспаленного и пульсирующего болью. Гордый воин больше не прикрывал пах, хотя вчера, по словам Мериды, отчаянно цеплялся за свои доспехи и рубаху, которые с него пытались сорвать. Обнажиться перед посторонними для эльфов — позор. Еще недавно несчастный остроухий солдат сражался за свою честь. Теперь сражаться было не за что. Его унизили самым мерзким способом из всех возможных. Растоптали.

Я сглотнула застрявший в горле колючий ком. Мошонка пленника, выжатая досуха, пугающе красная, болталась между ног тряпицей. Судя по оставшимся на коже следам, яйца эльфа перетягивали веревкой, чтобы член стоял часами и не падал. Неужели эти варвары, мои люди, так и не смогли влить в его рот любовное зелье и решили воспользоваться старым, проверенным способом?

С чувством гадливости я представила, как женщины из моего отряда — а почти все они были великаншами, с развитыми от тренировок плечами, грубыми руками-лопатами, с мужеподобными фигурами — по очереди седлают связанного, лежащего на земле воина. Как они опускаются на его насильно поднятый член и скачут на нем, уродливые гоблинши на прекрасном изящном эльфе.

И хорошо, если беспомощностью пленника воспользовались только женщины.

От мысли меня замутило.

«Это я виновата. Моя вина. Вчера я могла спасти хотя бы одного из этих бедняг. Хотя бы одного! Например, этого избитого, обесчещенного мужчину, которого, как собаку, приковали к столбу. Если бы я объявила эльфа своим трофеем и забрала к себе в шатер, как настаивала Мерида, его бы не изнасиловали. Но я… Я хотела одиночества, а потом, как последняя дура, доверилась той, кому доверять не следовало. Мерида. Тварь! Увижу — убью голыми руками».

Еще не решив, что собираюсь делать, я двинулась по краю поляны в сторону пленника. Того мучила сильная жажда: снова и снова он пытался добраться до глиняного черепка, в котором, видимо, осталось немного воды — возможно, ночью шел дождь.

Цепи натягивались, кандалы врезались в содранные до мяса запястья, ошейник — в горло, но пальцы несчастного лишь слегка задевали осколок разбитого кувшина. Будь цепь хотя бы на сантиметр длиннее, эльф смог бы напиться.

Неужели никто за ночь так и не дал пленникам ни еды, ни воды? Все долгие часы, пока я спала, их только насиловали и били?

Эльф захрипел. Очередная попытка дотянуться до вожделенного осколка с каплями жидкости на дне закончилась тем, что ошейник впился в горло слишком сильно. Придушенный эльф закашлялся, потом облизал потрескавшиеся губы — хотел их смочить, но те остались сухими: во рту не было ни капли слюны.

Бедняга собрался возобновить свои тщетные попытки напиться, но тут заметил меня. Его спина напряглась, рука дернулась, прикрыв промежность. Неужели он все еще был способен испытывать стыд? Даже после стольких часов насилия считал необходимым прятать от чужих взглядов свои интимные места?

Я остановилась напротив пленника.

Да это же тот самый эльф, на которого вчера так бурно отреагировали мои драконьи инстинкты! Эльф, едва не плюнувший мне в лицо в ответ на унизительную пощечину. И сейчас он явно решил, что я пришла воспользоваться его телом так, как это сделали другие.

Несколько секунд эльф смотрел на меня затравленно, не в силах сдержать ужаса. Наверное, вспоминал, какой кошмар ему пришлось пережить и всей душой противился его повторению. Голубая венка пульсировала на его виске. Кадык судорожно ходил под широкой полосой ошейника. Эльф плотнее прижал ладонь к паху в инстинктивном желании защитить от посягательств свои измученные, натруженные органы.

Однако усилием воли ему удалось взять эмоции под контроль. Этот воин не забыл, что такое гордость, даже пропустив через себя десятки чужих похотливых тел. Уже в следующую минуту он выпрямил спину, развел плечи и взглянул на меня совершенно по-другому — без страха, высокомерно, словно это не он сейчас сидел на цепи после группового изнасилования, голый и избитый. Цепи, звякнув, легли на землю у его ног. Эльф вздернул подбородок и спокойно встретил мой взгляд. Каким-то образом ему, грязному пленнику в ошейнике и кандалах, удавалось смотреть на меня, свою хозяйку, сверху вниз и не терять достоинства.

— Не знал, что Чудовище из Сумрака предпочитает доедать за своими солдатами.

Чудовище из Сумрака? Так Иданн Окайро называли в эльфийских землях?

Выплюнув эту оскорбительную колкость, пленник даже нашел в себе силы усмехнуться. Его окровавленные губы с треснувшими уголками искривились в презрительной гримасе.

«Вчера я могла взять его к себе в шатер. И этого ужаса с ним бы не случилось».

На грубость я промолчала, и эльф напрягся, не зная, чего ожидать. На некоторое время повисла тягостная тишина, затем нервы пленника сдали.

Он снова заговорил. Зло. Саркастично.

— Боюсь, ничем не смогу тебе помочь. По крайней мере, ближайшие несколько дней. Даже если ты вольешь в меня литр возбуждающего зелья или снова перевяжешь мою плоть веревкой. — С протяжным вздохом он убрал руку от паха, чтобы показать мне, во что превратилось его мужское достоинство. Этот жест явно дался ему с трудом. — Нравится?

Мне не нравилось. Глаза защипало от навернувшихся слез, но, разумеется, Иданн Окайро не могла позволить себе такой роскоши — заплакать.

Гордый эльф старался выглядеть невозмутимым, но от моего острого слуха не укрылось тихое болезненное шипение, когда его рука вернулась на место — снова накрыла пах. Похоже, любое, даже легчайшее прикосновение к натертой плоти причиняло ему страдания.

Если сегодня кто-то попытается овладеть пленником, то наверняка превратит его в калеку.

Этого нельзя допустить.

Если единственный способ спасти несчастного от дальнейших надругательств — объявить его своим трофеем, я так и сделаю.

— Вставай, — сказала я и подумала, насколько сложно будет пленнику выполнить эту просьбу — просто подняться на ноги. Мысль о том, чтобы подать ему руку, была сразу отброшена как абсурдная. Не примет эльф мою помощь. Ничью не примет. Скорее, посчитает такой жест дополнительным унижением.

— Зачем? Мне и здесь неплохо.

Пленник отчаянно пытался удержать на лице маску хладнокровия, но та расползалась по швам, шла трещинами, и сквозь щели начинали бить ключом страх и паника.

— Встань, — повторила я. — Никто тебя не тронет и пальцем.

Он не верил моим обещаниям, ожидал подвоха, и тем не менее подчинился.

Загремели цепи. Поднимаясь с земли, эльф до скрипа стиснул зубы, чтобы не дать крику боли вырваться наружу. Его тело превратилось в сплошной синяк, возможно, какие-то кости были сломаны, но он встал на ноги без единого стона, не морщась.

На короткий миг мне показалось, что эльф не справится, не сможет разогнуться, но спустя пять мучительно долгих минут ему все же удалось принять вертикальное положение, пусть для этого и пришлось унизительно цепляться за столб, к которому крепились оковы.

— Что теперь? — спросил эльф, слегка пошатываясь. Его голос охрип и напоминал карканье ворона.

— Теперь я расстегну твои кандалы, а ты не попытаешься на меня напасть.

Судя по тому, как блеснули его глаза, именно это пленник и собирался сделать.

— Ты же помнишь, кто такая Иданн Окайро? — терпеливо продолжила я. — Чудовище из Сумрака. Сильнейшая колдунья, способная оборачиваться драконом. Пожалуйста, без глупостей. Сбежать все равно не получится, а я буду вынуждена тебя наказать.

Осторожно, стараясь не травмировать поврежденную кожу, я сняла с пленника наручники и массивный ошейник. За моими манипуляциями эльф следил с тщательно скрываемым изумлением, словно до последнего не верил, что его освободят от цепей.

— Видишь, тот шатер? — я показала в сторону самой большой палатки из темно-зеленой ткани. — Иди туда, я буду позади.

— Хочешь поиметь меня с комфортом? На шкуре, а не на земле?

— Ступай.

Расправив плечи, эльф двинулся в обозначенном направлении. Он старался держать спину прямо, но его движения были скованными, походка — неуклюжей. Он шел, прикрывая ладонью срам, широко раздвигая бедра, наверное, оттого что в паху у него все было травмировано и горело от боли. А может, и не только в паху. Возможно, его повреждения были куда серьезнее и унизительнее, чем я думала.

«Что бы с ним ни сделали, какую бы ненависть он ко мне ни испытывал, я должна его спасти. Хотя бы его. А где, кстати, остальные пленники? Почему я их не вижу?»

На поляне среди лежащих вповалку людей эльфов не было. Не заметила я их и под деревьями, к которым обычно привязывают захваченных воинов на ночь. Возможно, несчастных разобрали по палаткам, где и оставили до утра после того, как вдоволь ими попользовались.

Озаботиться судьбой других четырех невольников я решила позже, а пока распахнула полог шатра для пятого, самого наглого из плененных мужчин.

— Как тебя зовут?

Я наблюдала за тем, как эльф погружается в тень моего убежища и неуверенно осматривается.

— Зачем тебе мое имя, Чудовище из Сумрака? — Мужчина остановился в центре шатра. Неестественно прямой, стыдливо прикрывающий свою наготу, он то и дело косился в сторону разобранной кровати.

— При знакомстве принято представляться. — Я понимала, что несу чушь, но ничего лучше не смогла придумать.

Эльф усмехнулся разбитыми губами, а потом взгляд голубых глаз сверкнул сталью.

— Я не дамся тебе, монстр. Буду сопротивляться до последнего. Пусть ты сильнее и у меня нет ни шанса на победу, я лучше погибну как воин, сражаясь, чем продолжу жить как калека и подстилка. Клянусь, ты меня не возьмешь, — и договорив, он решительно вздернул подбородок.

— Садись, — кивнула я на раскладной деревянный стул. — Никто пока не посягает на твою честь.

Эльф вздрогнул, и я сообразила, что сморозила глупость — второй раз за последние пять минут: сегодняшняя ночь оставила от чести бедолаги одни лохмотья.

— Здесь ты в безопасности, — поспешила я исправить свою оплошность. — То, что принадлежит эйхарри, не трогают. А сама я не опущусь до насилия.

Плечи воина немного расслабились, но на лице по-прежнему читалось недоверие.

— Прошу, сядь. И скажи, как к тебе обращаться.

С видом, будто делает одолжение, эльф опустился на стул, на самый его краешек. Он сел осторожно, но его зубы все равно сжались от боли: я заметила, как напряглись, отчетливо проступив под кожей, желваки.

Свое имя пленник так и не назвал. Спустя минуту молчания стало окончательно ясно, что ждать ответа нет смысла.

— Надо бы раздобыть тебе одежду, — сказала я, и светлая бровь пленника дернулась в удивлении.

— Желаешь прикрыть все эти уродливые следы, которые оставили на мне твои люди? А я был уверен, что Чудовищу из Сумрака нравится вид крови.

Голос эльфа сочился ядом, а еще он скрипел, словно сухая галька под ногами, и это напомнило мне о том, как несчастный тянулся к осколку глиняного кувшина, в котором сохранилось немного жидкости.

— Хочешь пить.

Я не спрашивала — утверждала. Глаза эльфа расширились. Подобравшись, он тяжело сглотнул и облизал губы, шершавые, как листы папируса.

— Что ты хочешь за кружку воды? — тихо спросил он, опустив взгляд, и добавил, прежде чем я успела вставить хотя бы слово: — Что ты хочешь, кроме моего тела?

Острые скулы порозовели. Гордость не позволила эльфу опуститься до унизительной просьбы. Он выбрал меньшее из зол — предложил сделку, видимо, не просто хотел пить — умирал от жажды.

Покачав головой, я вытащила из сундука флягу и протянула пленнику. Перед тем как взять ее в руки, он подозрительно прищурился:

— Что я буду должен за это?

Каким же бессердечным монстром он меня считал, если даже мысли не допускал, что его могут напоить бесплатно.

В ожидании ответа эльф нетерпеливо поглядывал на флягу. Его исцарапанная грудь, вся в разводах от грязи и крови, тяжело вздымалась. Один из маленьких сосков — левый — был прокушен. Только сейчас я заметила вокруг него отпечатки зубов.

— За это, — сказала я, и пленник посмотрел на меня с болью, обреченно, будто заранее ожидал, что в обмен на воду от него потребуют что-то недопустимое, что-то до крайности унизительное — словом, потребуют то, на что он не сможет согласиться, и ему придется и дальше мучиться жаждой. — За это ты позволишь мне исцелить твои повреждения.

Мой взгляд упал на руку, прикрывающую искалеченный пах. Я говорила о всех травмах эльфа, не только об интимных, но почему-то в первую очередь посмотрела не на его разбитые губы, не на царапины на плечах, не на синяки, усыпавшие бедра, а пленнику между ног. Эльф тоже это заметил и сделал выводы — вне всякого сомнения, ошибочные.

— Ясно, — усмехнулся он с горечью, а потом прижался губами к горлышку фляжки и начал жадно глотать. Он пил, пока на дне фляги не осталось ни капли воды, после поставил ее пустую на пол и вытер губы невыносимо изящным жестом. — Хочешь убрать с моего тела следы чужих зверств, чтобы заменить их следами зверств собственных? Или хочешь, чтобы я снова стал работоспособен? Чтобы снова можно было часами меня… — Не закончив, он отвернулся и свел брови на переносице.

Я не стала его разубеждать. Напомнила об уговоре и попросила убрать ладонь с паха, чтобы можно было заняться его травмами.

— Я больше никому не позволю взять мое тело против воли, — напомнил эльф и нехотя, явно переступив через себя, отвел в сторону руку, которой прикрывал промежность. Теперь ничто не защищало его обезображенные насилием органы от чужого взгляда.

Мои целительские навыки оставляли желать лучшего. Все, что я могла предложить в качестве помощи, — простенькие заклинания вкупе с обезболивающей мазью. Никакого чуда. Благоразумнее было позвать к больному настоящего лекаря — великаншу Мойлу, умевшую не только виртуозно крошить в капусту врагов, но и вытаскивать с того света наших союзников.

— Сиди здесь, — приказала я эльфу. — Даже не думай дергаться. — Запечатав чарами вход в палатку, я выскользнула наружу, чтобы вскоре вернуться к пленнику с одной из самых опытных целительниц Сумеречных земель.

Я хотела как лучше, но стоило Мойле, этой мускулистой, мужеподобной барышне под два метра ростом, войти в шатер, как эльф с вытаращенными глазами вскочил со стула, на котором сидел. Красивое лицо перекосилось от ужаса. Забыв о том, что надо прикрывать наготу, эльф отбежал в другой конец шатра и принялся лихорадочно обшаривать взглядом обстановку, видимо, в поисках оружия или того, что могло бы этим оружием послужить. Он явно решил, что я привела подружку, чтобы надругаться над ним вдвоем, веселой компанией.

— Тихо, — устало сказала я. — Мы ничего тебе не сделаем.

Но пленник не слушал. С ненавистью и отвращением он смотрел в сторону Мойлы, и по тому, как сильно тряслось его тело, я догадалась: целительница была среди тех, кто пустил беднягу по кругу.

Вот же проклятие!

— Пожалуйста, успокойся, — я заговорила с эльфом, словно с пугливым диким животным — мягко и терпеливо. — Никто тебя не тронет. Ты под защитой эйхарри. Слышишь? Под моей защитой. Я позвала целительницу, чтобы залечить твои повреждения.

— Мне нужен красивый и здоровый любовник. — Чтобы не выпадать из образа злодейки, пришлось повернуться к Мойле и шепотом объяснить ей свои мотивы. Дать понять: никакого милосердия — лишь холодный расчет. — В таком состоянии, как сейчас, он не сможет меня удовлетворить. Да и чужие метки на его теле меня нервируют. Убери их. Хочу наставить свои.

Я старалась говорить тихо, но эльфийский слух оказался не хуже драконьего, и в другом конце шатра раздался яростный вздох. Оружия среди мебели пленник не нашел, зато обнаружил длинную палку, к которой крепился светильник с магическим пламенем, и использовал ее в качестве боевого посоха. С этим посохом он бросился на меня в безумной попытке убить или быть убитым. Глупый, самонадеянный эльф. Его атаку я отразила играючи. Раз — и сломанная палка валяется на полу, а мои пальцы сжимают горло пленника, перекрывая дыхание.

— Повеселился и хватит, — спокойно сказала я, чуть выпустив когти, чтобы охладить пыл этого воинственного придурка. — Побереги силы для постели.

За спиной прозвучал смешок Мойлы. Я наклонилась к эльфу, к самому его уху, и зашептала так, чтобы слышали лишь мы двое:

— Я не буду тебя трогать, угомонись. Не обращай внимания на то, что я говорю своим людям. Просто доверься мне. Позволь Мойле заняться твоими ранами.

— Я не дам ей ко мне прикоснуться, — прохрипел он, вцепившись в мое запястье. — Умру, но она ко мне не притронется.

— А мне? Мне ты разрешишь к себе прикоснуться? Обещаю, что не позволю себе ничего лишнего.

Эльф недоверчиво сдвинул брови, но после долгих, мучительных раздумий кивнул. С облегчением я разжала хватку на его горле.

Целительницу пришлось отпустить. Перед уходом она дала мне заживляющую мазь и рассказала, каким заклинанием воспользоваться, чтобы добиться наилучшего эффекта.

— Что ж, — посмотрела я на пленника, когда мы остались вдвоем в интимном полумраке шатра. — Без помощи Мойлы лечение будет не таким быстрым, но боль и воспаление я сниму, да и, говорят, регенерация у вашего народа ускоренная. Удивительно, что все эти царапины до сих пор не затянулись. В чем причина такого медленного восстановления? Насилие — в нем дело? Душевное состояние эльфов влияет на физические процессы?

Пленник отвернулся, красноречиво показав, что не считает нужным разговаривать с врагом.

— Ладно, молчи. Садись на стул. Надо смазать твои раны.

И снова взгляд против воли опустился ему между ног. Заметив, куда направлено мое внимание, эльф вспыхнул и поспешил прикрыться.

— Я сам в состоянии это сделать. — Кончики острых ушей горели. Яркий румянец растекался по щекам.

— Нет, увы, не в состоянии. Сама по себе мазь малоэффективна. Наносить ее нужно, одновременно читая исцеляющее заклинание, а ты воин, не маг и не лекарь, верно?

Эльф поджал губы.

— Царапины, синяки, укусы — ерунда, а вот это, — я кивнула на его пах, старательно и бережно прикрытый двумя ладонями. — Не думаю, что стоит ждать, пока само заживет. Полагаю, эта штука тебе еще пригодится. Например, когда ты захочешь завести жену и детей.

Дернувшись, эльф метнул в меня взгляд, горящий такой адской злостью, что мне показалось, будто меня ударили.

— Жену? Детей? — прошипел пленник с откровенной ненавистью в голосе. — После всего, что твои люди со мной сделали? Какая уважающая себя эльфийка выйдет за меня, опозоренного, замуж? Какой женщине будет не противно лечь в постель к мужчине, которого имели толпой? Я не смогу вернуться к своему народу. Мой клан меня отвергнет и будет прав. Что я за мужчина, что за воин, если позволил сотворить с собой такое? — Он до треска сжал зубы, а потом процедил с болью: — Теперь мне одна дорога — в Кипящие болота.

Что?

Кипящие болота?

Я не помнила, что это за место. Возможно, я прежняя тоже ни разу о нем не слышала. В конце концов, эльфы — народ скрытный и не рассказывают о своих традициях направо и налево, тем более — чужакам. Но что, если существует закон, который обязывает воина искупить позор кровью? Получается, отпустив пленников, я не спасу их, а обреку на мучительную гибель: название у болот крайне говорящее.

Кипящая вода. Вода, способная за секунду обварить до смерти.

Я внимательно посмотрела на избитого, изнасилованного эльфа. Пережитый ужас не сломил его, не превратил в затравленную жертву, боявшуюся собственной тени. Этой страшной ночью его растоптали, но он уже начал собирать себя по кусочкам, старательно сшивая обрывки гордости. Невзирая на жуткие слова о болотах, воля к жизни в нем была очень сильной — я это видела, чувствовала и не могла не восхищаться.

Еще вчера я приняла твердое решение помочь пленникам бежать, а теперь оказалась в тупике. Что же делать? Как искупить свою вину, если давать им свободу опасно?

Позже. Я подумаю об этом позже, а пока надо стереть с тела эльфа следы насилия, вымыть его, накормить, а еще — найти Мериду и воздать сучке по заслугам.

— Возможно, мазь лучше нанести на чистую кожу, — я растирала между пальцами густую субстанцию, пахнущую травами.

Эльф поджал губы, наблюдая за мной из-под сведенных бровей. Он был как оголенный нерв, как магический шар, трещащий от переизбытка энергии: тронешь — взорвется.

— Пожалуй, стоит сперва принять ванну. Как ты на это смотришь?

Пленник огляделся по сторонам, похоже, недоумевая, какую такую ванну я имею в виду: помимо кровати, стула и ширмы для переодеваний, в моем шатре больше ничего не было.

— Ближайшая река, — выплюнул он, — за холмом. Есть желание прогуляться тридцать с лишним километров?

Какой знакомый ядовитый сарказм. Сколько неприкрытой злости и во взгляде, и в голосе. Что ж, это хороший знак: есть силы ненавидеть — найдутся и на то, чтобы пережить насилие.

— У меня идея получше.

Бытовые чары — одни из самых сложных, но я овладела ими в совершенстве: просто имела особую склонность к этому виду колдовства.

Превратить ширму для переодеваний в деревянную бадью и наполнить ее водой? Легко!

Распахнутыми от изумления глазами эльф наблюдал за тем, как дощатая перегородка с треском ломается и постепенно меняет форму. С водой для купания оказалось сложнее. Я не могла создать что-то из воздуха, поэтому пришлось пространственными порталами перенести воду из упомянутой реки в мой шатер, точнее — в новенькую, созданную из подручных средств ванну.

— Прошу, все готово.

Эльф медлил. Я по-своему восприняла его нерешительность.

— Не волнуйся, она не исчезнет. Как думаешь, откуда мебель в моем шатре? Считаешь, я повсюду таскаю за собой двуспальную кровать?

От воды в бадье поднимался пар. Пленник сделал осторожный шаг по направлению к купели и покосился на меня с раздражением. Затем он шагнул вперед еще раз, и еще, пока не уперся руками в высокий деревянный борт. И тогда он снова посмотрел в мою сторону. Настойчиво и недовольно.

Взгляд был долгим, пристальным, и я не сразу поняла его значение. Эльф хотел, чтобы я отвернулась: все-таки процесс мытья достаточно интимный.

Так мы и застыли: эльф — у бадьи, я — в трех метрах от него, рядом со складным стулом.

Пленник не желал принимать ванну на чужих глазах. Наверное, мне стоило уступить его молчаливому требованию и отвернуться, но я почему-то этого не сделала. Моя личность снова как будто раздвоилась: нечто темное и распутное, запрятанное глубоко внутри, требовало досмотреть представление до конца.

Эльф ждал, я ждала тоже, и спустя несколько минут чужое терпение дало трещину. Со вздохом пленник перекинул ногу через борт купели (сначала одну, следом — вторую) и погрузился в воду по горло, спрятавшись от моего нескромного взгляда.

Я бросила ему тряпку, чтобы оттереть грязь, и снова эльф застыл в нерешительности, безмолвно требуя дать ему уединиться.

Но чудовище внутри заставляло меня смотреть. Смотреть не моргая.

И снова раздался чуть слышный вздох. Эльф не стал унижать себя просьбой отвернуться, видимо, уверенный, что эта просьба ничего не изменит. Его лицо приняло отрешенное выражение, взгляд сделался пустым, отсутствующим, словно пленник старался забыть о том, что в шатре, кроме него, кто-то есть.

Он взял тряпку и начал скрести свою кожу под водой. И тогда я все-таки отвернулась, испугавшись тьмы, которая жила в моей душе, отголосков своей прежней личности. Я поняла: если бы не отчаянное желание скорее смыть с себя следы чужих прикосновений, гордый эльф никогда бы не стал мыться в моем присутствии. В присутствии кого бы то ни было.

В конце концов я вышла из шатра, позволив пленнику домыться в одиночестве. Снаружи — ни среди палаток, ни под высокими соснами — по-прежнему не было видно ни эльфов, ни предательницы Мериды. Куда подевалась эта дрянь? Чуть позже я собиралась отправиться на ее поиски. Пока же были дела поважнее.

Разбудив походного повара, я потребовала принести мне в шатер двойную порцию еды: мяса, вина и овощей под зачарованной пленкой, благодаря которой продукты долго не портились. Затем я откинула тканевый полог и вернулась в свое убежище, к эльфу.

За время моего отсутствия пленник успел привести себя в порядок, но не спешил покидать бадью. Чистый, пахнущий горечью трав, он сидел по плечи в остывшей воде и не торопился выбираться наружу.

— Уснул ты там что ли? — спросила я, трансформируя стул в круглый обеденный столик и подвигая его к кровати: скоро должны были принести еду.

Ответом мне стала тишина, полная напряженного молчания.

И тут я догадалась, почему эльф продолжает мокнуть в холодной воде вместо того, чтобы одеться и составить мне компанию за завтраком. Ему элементарно не во что одеться. Нечем вытереть тело после купания. Я не принесла ему ни рубаху, ни полотенце.

И разумеется, упрямец был слишком горд, чтобы указать на мою оплошность.

Мысленно выругавшись, я подошла к бадье и развернула перед пленником широкое полотенце. Поколебавшись, эльф поднялся на ноги, и я завороженно уставилась на то, как вода стекает по его обнаженному телу с идеальным рельефом мышц. Молочно-белая кожа блестела от влаги. Кончики волос облепили выпуклую грудь, вздымающуюся от частого дыхания.

Помощь эльф не принял. Взглянув на предложенное полотенце, он поджал губы, затем выдернул тряпку из моих рук и завернулся в нее, прежде чем переступить борт купели. Все это он проделал в угрюмом молчании, стараясь не смотреть в сторону ненавистного врага.

Его неприязнь была физически ощутима и с каждым часом усиливалась. Я чувствовала, как страх в нем постепенно отступает, превращаясь в ярость.

Похоже, ночью придется спать вполглаза, если я, конечно, не хочу в один прекрасный момент пробудиться от того, что к моему горлу прижимается нож или осколок разбитого кувшина. Делить шатер с мужчиной, мечтающим тебя убить, — удовольствие сомнительное.

С одеждой для эльфа я решила повременить — сначала обработать мазью его повреждения, потом позавтракать, а уже после заняться остальными проблемами. Пока пленник — до сих пор безымянный — неуверенно мялся посреди шатра, я опустилась на кровать и без задней мысли похлопала ладонью по одеялу рядом с собой.

И тотчас голубые глаза расширились, затем сузились, превратившись в узкие щели, пылающие адским огнем.

— Иди сюда, — позвала я, все еще не понимая этой странной реакции.

Взгляд эльфа скользнул по расстеленной кровати, и пальцы нервно сжали на груди ткань полотенца. Вместо того, чтобы шагнуть вперед, пленник попятился. Снова он напоминал дикого зверя, загнанного охотниками в ловушку.

Ступней он зацепил палку — ту самую, которой пытался в порыве ненависти пронзить меня насквозь. Сломанная пополам, она валялась на полу ярким доказательством того, что сопротивляться дракону бесполезно. Глядя на эту палку, эльф тяжело сглотнул и прошептал пересохшими губами:

— Не надо. Если в тебе есть хотя бы капля человечности, не надо. Лучше убей.

О боги, мой жест он понял совершенно неправильно. Я приглашала его сесть рядом, чтобы удобнее было наносить на раны целебный состав. А он решил, будто им хотят воспользоваться. Снова. Как этой ночью. Для того и позвали в шатер. Потому и позволили смыть грязь.

Он смотрел в сторону, часто дыша и сжимая в кулаке край полотенца, запахнутого на груди. В наших краях мужчины после ванны кутали только бедра, но эльф, вымывшись, попытался прикрыть как можно больше обнаженного тела. Подсознательно или нет, не хотел выглядеть возбуждающе, спровоцировать новое насилие.

Как бы он ни храбрился, мысль об очередном унижении приводила его в ужас. В ужас настолько сильный, что он даже позволил себе сказать то, что сказал.

«Не надо. Лучше убей».

Не желая ранить эльфийскую гордость еще больше, я притворилась, будто не заметила его страха. Не поняла, о чем он говорит и что имеет в виду. Так мы оба могли сделать вид, что этой постыдной фразы не было и пленник не унизил себя мольбой о пощаде.

— Ну что опять не так? — сказала я наигранно ворчливо и потянулась к миске с мазью, приготовленной Мойлой по моему распоряжению. — Умру, но не дам вылечить свои раны? Принять помощь от врага настолько ниже вашего эльфийского достоинства?

Пленник нахмурился, затем, видимо, понял свою ошибку — то, что никто не собирался его насиловать, и густо покраснел.

Прежде чем он успел еще что-нибудь себе надумать, я торопливо добавила:

— Идем, я обработаю твои раны, а потом будем завтракать.

— Зачем тебе меня лечить? — Эльф недоверчиво нахмурился, но все-таки сделал осторожный шаг по направлению к кровати, на которой я сидела. — Разве что только…

— Нет, не для этого.

— Я не привлекаю тебя? — Надежда в его голосе отчего-то резанула по сердцу.

— Не до такой степени, чтобы брать силой.

— Тогда почему я здесь? — Он остановился в полуметре от постели, вперив меня внимательный, изучающий взгляд.

— Возможно, я сожалею о том, что с тобой случилось.

Он вдруг усмехнулся, и его усмешка показалась пощечиной.

— Чудовище из Сумрака. Все, что происходит в этом лагере, происходит с твоего одобрения. Я знаю, — он кивнул сам себе, — ты хочешь меня завербовать. Хочешь сделать своим шпионом и отправить в горную долину следить за моим народом. Играешь в доброту, чтобы потом предложить мне обменять жизнь и честь на предательство.

— Все, что я хочу тебе предложить, — сказала я, мысленно застонав, — сесть и подставить мне свои исцарапанные плечи.

Эльф решил не спорить, но, похоже, остался при своем мнении. Поверить в милосердие знаменитой злодейки-захватчицы было выше его сил. Поколебавшись, он опустился на кровать, а еще через минуту неуверенно развязал полотенце и позволил ткани сползти на бедра. Так его пах был по-прежнему закрыт, а красивая безволосая грудь — доступна моему взгляду.

Мы начали с безобидного — с царапин от женских ногтей на плечах. Раны отчего-то до сих пор не затянулись, несмотря на всю хваленую эльфийскую регенерацию. Когда я растерла между пальцами мазь и коснулась алых полос на коже пленника, тот отвернулся, завесившись волосами, словно происходящее его смущало или было до крайней степени неприятным.

— Что с остальными? — спросил он после продолжительного молчания. К тому времени я успела обработать большую часть ссадин и синяков на открытых участках тела и собиралась заняться следами от укусов на груди.

Я догадалась, что эльф говорит о своих спутниках, но пока мне нечего было ему ответить.

Подождав немного, он продолжил:

— В последний раз я видел их до того, как меня… А потом — нет. И утром, после всего, — тоже нет. Их… убили? Они не… не выдержали?

— Я не знаю, но выясню после завтрака.

Эльф взглянул на меня с подозрением, а потом неприязненно искривил разбитые губы, на них тоже было бы неплохо нанести мазь.

— Чудовище из Сумрака не знает, что творится у нее под носом?

Он не верил. Решил, что я просто не хочу говорить правду.

Я в последний раз осмотрела спину пленника: широкая, с развитыми мышцами, она оказалась покрыта сеткой тонких порезов. Ночью, во время насилия, жертве приходилось лежать на земле, а та была усеяна сухими ветками и мелкими острыми камнями.

— Повернись, — попросила я, и эльф нехотя подчинился.

Его красивую мордашку почти не испортили. Пусть мои люди и не были ценителями прекрасного, но избегали бить пленника по лицу, однако губам все равно досталось.

Стоило смазанному пальцу дотронуться до порванного краешка рта, и пленник дернулся, уходя от прикосновения.

— Больно? — спросила я, и эльф хмуро сверкнул глазами из-под сведенных бровей.

— Воины приучены терпеть боль.

— Тогда в чем дело? Почему ты… Послушай, здесь не очень-то чисто. В ранки может попасть инфекция.

— Думаешь, меня это хоть сколько-нибудь волнует?

— Но ты же позволяешь мне себя лечить.

Мы оба знали, что царапины и ссадины — всего лишь прелюдия. По-настоящему требовало лечения то, что сейчас было скрыто плотной тканью полотенца. Сразу приступить к главному оказались неготовы ни я, ни эльф, поэтому начали издалека. Нам требовалось время, чтобы привыкнуть друг к другу и смириться с неизбежным: с тем, что пленнику придется раздеться полностью и позволить врагу коснуться его самых стыдных и неприличных мест.

Прикрыв глаза, эльф подставил мне лицо.

— Думаю, будет удобнее, если ты чуть приоткроешь рот.

Вроде я ничего страшного не сказала, но мои слова заставили несчастного содрогнуться всем телом.

— Нет, — он резко отвернулся и даже отсел от меня подальше.

— Но…

— Нет.

— Инфекция…

— Я сказал нет!

Он посмотрел на меня. Вспухшие на лбу вены. Играющие мышцы на скулах. Зубы, сжатые до хруста.

— Ладно, не надо ничего открывать. Я так смажу.

— Пусть останется как есть. Не трогай мой рот.

— Я и не трогаю.

— Не трогай.

Он опустил голову, с шумом вдыхая и выпуская воздух. Прошло больше получаса, прежде чем ему удалось взять себя в руки и мы смогли продолжить лечение.

Пока комната тонула в напряженном молчании, полог шатра отдернулся, и внутрь вошел слуга, один из хрупких юношей подай-принеси. Он быстро опустил поднос с едой на стол у кровати и удалился, ни разу не подняв взгляда от пола.

— Ты наверняка голоден. Закончим с грудью и позавтракаем.

Я зачерпнула из миски немного мази и обвела пальцем прокушенный сосок. Кожа вокруг маленькой розовой горошины воспалилась и припухла. Я видела четкий отпечаток человеческих зубов.

— Кто это сделал? — Не знаю, почему у меня вырвался этот вопрос, он был абсолютно бессмысленным. Вряд ли эльф запоминал лица своих насильников.

— Я закрыл глаза, — сказал он, хотя я была уверена, что не дождусь ответа. — Потом я закрыл глаза.

Его голос звучал спокойно и буднично, и от этого механического тона, абсолютно лишенного эмоций, вдоль позвоночника пробежала ледяная дрожь.

— Давай поедим, — поспешила я сменить тему, но только потянулась к тарелке с мясом, как полог шатра снова распахнулся.

На пороге стояла Мерида.

Я оказалась рядом с ней раньше, чем успела сообразить, что делаю. Вот я сижу на кровати рядом с эльфом, а вот — уже сжимаю горло советницы, царапая кожу выросшими когтями.

— Ты! — Мне хотелось ее убить, растерзать, разорвать в клочья. Отомстить за все, что пришлось испытать пленникам. Заставить на собственной шкуре прочувствовать их боль, это невыносимое унижение, ужас, которому нет предела. — Ты нарушила мою волю. Я отдала приказ! Ты должна была остановить солдат, но ослушалась. Солгала! И теперь умрешь.

Мерида хрипела. Мои пальцы на ее горле сжимались все крепче, все безжалостнее, и тьма во мне ликовала при виде красного лица советницы, ее закатившихся глаз, беззвучно распахнутых губ, молящих о глотке воздуха.

Тот, кто нарушил приказ, заслуживал смерти. Прежняя эйхарри, безумная и жестокая, ненавидела предателей и без колебаний привела бы приговор в исполнение. Сейчас я была с ней солидарна. Согласна с монстром, живущим в дальнем уголке моего подсознания.

— Я велела тебе отвести пленников в безопасное место. Туда, где их никто не тронет.

— Я отвела, — прохрипела Мерида, когда на один-единственный миг ей удалось оторвать от горла пальцы, которые ее душили.

— Что? — Я ослабила хватку, дав советнице шанс договорить. И видят боги, лучше бы ей было что сказать в свое оправдание!

Откашлявшись, Мерида торопливо зашептала:

— Я знаю тебя столько лет. Знаю, как облупленную. Твои мысли и желания. Ты хотела спасти эльфов и не только от надругательства — я это сразу поняла. Ты хотела их освободить, и я нашла способ. Я вывела троих. Троих пленников. Из лагеря. Из-под защитного купола. Тайком провела через лес до безопасного места, где отпустила восвояси. Думаешь, легко было сделать это незаметно?

— Что? Не верю. Ты опять лжешь. — В ярости я снова сомкнула пальцы на ее шее. — Говори правду!

— Эта правда. Я понимала, что от эльфов будут сплошные неприятности. Если бы они остались в лагере, ты бы заступалась за них снова и снова, подрывая перед солдатами свой авторитет. Нельзя было этого допустить.

— И поэтому… ты помогла им бежать? Или просто убила, закопала в лесу тела, а сейчас вешаешь мне лапшу на уши?

— О, великая эйхарри, — Мерида затряслась. Зрачки ее глаз расширились от ужаса, полностью затопив радужку. — Я бы не посмела пойти против твоей воли. Никогда и ни за что! Я предана тебе всей душой. Зачем мне врать? Какой смысл нарушать приказ и гневать могущественную колдунью? Разве я похожа на самоубийцу?

Ее слова казались логичными, даже правдоподобными, и все же меня не покидало ощущение, будто я держу в руках скользкую змею, способную в любой момент извернуться и укусить.

— Значит, ты спасла троих?

— Да, вывела из лагеря целыми и невредимыми. Ни здоровье, ни честь их не пострадали.

— Просто взяла и отпустила? Диверсантов? Врагов?

— О, не просто. — На губах Мериды растеклась знакомая самодовольная улыбка — улыбка хищницы, пираньи. — На каждого из пленников я повесила следящие чары. Благодаря им, мы узнаем имена лидеров сопротивления «Воль’а’мир», стоянки всех их партизанских отрядов и много другой полезной информации. У нас появились шпионы в стане врага.

Вот это уже больше напоминало Мериду. Хитрость и коварство. Тонкий расчет.

— Они сами согласились помогать? Или ты провернула все без их ведома?

— Среди эльфов нет предателей. Помнишь девиз их клана?

— Бесчестье хуже смерти. — Я украдкой покосилась в сторону пленника, сидящего на кровати. Тот внимательно прислушивался к разговору. Ловил каждое слово, даже подался слегка вперед, не заметив, что полотенце соскользнуло с бедер и обнажило краешек лобка.

— Не веришь мне?

Мои пальцы все еще лежали на горле советницы, но больше не сжимали его мертвой хваткой. Осторожным движением Мерида потянула мою руку вниз, отводя от своей шеи.

— Не веришь? — повторила она. — В запасах Мойлы должна быть сыворотка правды. Воспользуйся ею.

— Обязательно.

Я смотрела на эльфа. Но его порванный рот, который мне так и не позволили обработать целебным составом. На прокушенный сосок, припухший и покрасневший, на многочисленные синяки и лоснящиеся от мази царапины.

— Почему ты не спасла всех? Почему бросила двоих на растерзание ублюдкам?

— Кто-то должен был отвлекать солдат, пока я освобождала остальных.

Жестокие и циничные слова. Всегда есть кто-то, кого приносят в жертву.

Я понимала это, но моя рука, будто повинуясь собственной воле, взметнулась и с громким шлепком ударила советницу по щеке.

— Ни один из пленников не должен был пострадать.

В глазах Мериды, подобно огоньку во мраке, вспыхнула ярость, но тут же сменилась выражением покорности.

— Этих двоих освобождать было поздно. Пока мы разговаривали, их обоих успели распечатать. Ты помнишь про Кипящие болота? Туда отправляются обесчещенные эльфы. Уверена, что я должна была отпустить всех?

На секунду я прикрыла глаза, и в тишине начали оживать призраки: загремели цепи, в ночном воздухе раздался стон боли, его встретили глумливым хохотом.

Это он кричал тогда? Мой эльф? Тот, кого я освободила от цепей, кого привела в свой шатер. Чьи раны обрабатывала пять минут назад. Это его насиловали, пока мы с советницей решали, кому из нас двоих делать грязную работу?

— Я больше не доверяю тебе, Мерида, — сказала я, переживая в душе свой личный ад. — Ты должна принести мне клятву верности на крови.

— Я уже приносила. Ты просто не помнишь.

— Поэтому принесешь еще раз. Кроме того, подтвердишь все сказанное под сывороткой правды. А после. После я решу, что с тобой делать.

Мерида успешно прошла испытание сывороткой правды. Зелье, приготовленное Мойлой по моему приказу, улавливало в голосе малейшую фальшь и становилось для лгунов ядом, однако советница выпила его не раздумывая. Все сказанное ранее — про спасение пленников, про отсутствие злого умысла, про ее горячую преданность мне — Мерида повторила слово в слово не моргнув и глазом. При этом на ее лице не отразилось ни тени волнения. Советница казалась спокойной и собранной. Так выглядит человек, которому нечего бояться.

— Теперь ты мне веришь? — спросила она, и пусть больше не было причин подозревать ее в предательстве, червь сомнения продолжал грызть меня изнутри.

Клятву верности Мерида тоже дала охотно и без колебаний. При свидетелях закрепила ее магией и собственной кровью. Даже преклонила колени, хотя обряд этого и не требовал.

— Я твоя самая верная союзница, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх и не спеша подниматься на ноги.

Повод наказать Мериду исчез, но не исчезло мое горячее желание это сделать. Отомстить за унижение эльфов. За ее цинизм, пусть даже оправданный и логичный. За то, что она спасла не того пленника. За то, что, помогая одним, других обрекла на немыслимые муки.

В глубине души я понимала, что неправа. Законы Сумеречных земель оправдывали Мериду целиком и полностью. Она не нарушила мой приказ, наоборот, сделала все от нее зависящее, чтобы минимизировать ущерб. Только кому-то она дала шанс на нормальную жизнь, а кого-то принесла в жертву.

И тем не менее, невзирая на все доводы разума, мне по-прежнему хотелось ее крови.

Потому что прекрасное тело эльфа на моей кровати почернело от гематом. Потому что рот его был порван и все тело превратилось в карту насилия. На то, что под полотенцем, я и вовсе не могла смотреть без содрогания.

Будто угадав мой настрой, Мерида приблизилась и зашептала на ухо:

— Я вижу, тебе приглянулся этот пленник. Сейчас он сломан, но я знаю способ его починить. Верни мне свое расположение, о великая эйхарри, стань снова моей доброй подругой, и я расскажу, как исцелить душу обесчещенного эльфа. Тогда, если таково твое желание, ты сможешь отпустить его на все четыре стороны и не бояться, что он отправится прямиком в Кипящие болота. Или ты сможешь сломать его еще раз, ведь целые игрушки ломать куда увлекательнее, чем пришедшие в негодность.

Мерида говорила, и ее речь казалась мне трясиной, в которой я увязала все глубже и глубже. Эта женщина и правда напоминала змею, коварную, изворотливую гадюку с зубами, полными яда.

— Если ты знаешь способ все исправить, назови его.

— Я назову.

Мне почудилось, или глаза советницы сверкнули торжеством?

— Назову, когда мы вернемся в Сумеречные земли.

— Нет, ты расскажешь все сейчас. Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

И снова это непонятное выражение на ее лице.

— А ты в том? Сама ты в том положении, о великая, потерявшая память эйхарри?

Мерида ушла, оставив после себя гадкое чувство, будто меня макнули головой в грязь. Верить бывшей подруге было нельзя. Избавиться от нее казалось наилучшим решением. Вот только Мерида подстраховалась — в рукаве ее был припрятан козырь.

Блефовала она или действительно знала способ исцелить душу изнасилованного эльфа? Не водила ли меня за нос? Что, если не ждать возвращения в Сумеречные земли, а постараться выведать все уже сегодня с помощью колдовства или пыток? Боль делает людей сговорчивыми.

Последняя мысль была не моей. Она принадлежала прежней темной эйхарри и напугала меня до смерти. Неужели во мне постепенно просыпалась кровожадность? Если сейчас я пойду по пути жестокости, не разбудит ли это мою прошлую личность?

После долгих раздумий я решила плыть по течению. В конце концов, Мерида принесла клятву верности и не могла мне навредить. И все же терять бдительность не стоило. Ухо следовало держать востро.

Решив все дела с советницей, я вернулась к завтраку. Еда остыла, но была свежей и разнообразной — а о чем еще можно мечтать в походе?

Тарелку с мясом я подвинула ближе к эльфу, а бутылку вина — к себе. После разговора с Меридой хотелось опрокинуть стакан другой, и не этого слабого виноградного пойла, а чего-нибудь покрепче.

Эльф умирал от голода, но от диких жареных уток отвернулся с демонстративным отвращением, морщась и едва ли не зажимая нос пальцами.

Пхати — отличная повариха, качество мяса тоже не вызывало сомнений, так что в поведении пленника я углядела детский протест: сдохну без еды, но не приму от врага подачку. Что ж, сюсюкаться с кем бы то ни было я не собиралась.

Пожав плечами, я оторвала от птичьей тушки хрустящее крылышко и проглотила, не жуя. Наверное, со стороны столовые манеры драконов кажутся жуткими, особенно — утонченным эльфийским аристократам. Так это они еще не видели, как я трапезничаю в своем животном обличье. Вот где действительно ужас и кошмар.

— Не надоело упрямиться?

Пленник явно боролся с собой. Он то и дело косился в сторону низкого наколдованного столика, ломившегося от еды. Слюна собиралась у него во рту, и эльф с трудом ее сглатывал, но продолжал брезгливо кривить губы, при том, что в глазах читался откровенный голод.

— Ну хватит. Составь мне компанию. К чему эти глупые игры? Что и кому ты стремишься доказать? — Слизав с пальцев мясной сок, я насадила на нож мелкую куропатку и протянула пленнику. — Давай. Я уже поняла, что тебе требуется особое приглашение. Считай, это оно. Или ты ждешь, пока тебя начнут кормить с ложечки?

Со вздохом эльф посмотрел мне в глаза. Он смотрел долго и пристально, словно пытался взглядом передать какую-то мысль. Потом кончиками пальцев завороженно коснулся птицы, надетой на лезвие, но сразу отдернул руку.

— Это очередная изощренная попытка поиздеваться? — спросил он, отвернув от меня лицо и разглядывая тканевую стену шатра, хотя на ней не было ровным счетом ничего заслуживающего внимания.

— Прости, что? Попытка поиздеваться? — я поставила обратно кружку с вином, которую поднесла к губам. — Я тут, накормить тебя стараюсь, понимаешь ли.

— Животной пищей?

— А что не так-то?

— Эльфы не едят мясо. Это всем известно.

Всем, но не бывшим злодейкам с дырявой памятью.

И надо же было так облажаться!

Я окинула взглядом обеденный столик у кровати: повариха забыла положить овощи, о которых я просила. И я даже не могла на нее за это сердиться — утреннее меню полностью соответствовало моим предпочтениям: драконы траву не жаловали.

— Я забыла. — Аппетит пропал. Я поднялась на ноги, высунулась из палатки и окликнула слугу. — Овощей сюда. И побольше. И посвежее. И гномьи сухари. Ты ешь гномьи сухари? Нет? Тогда зачарованный хлеб. Все, что осталось. Экономить больше нет смысла. Завтра мы возвращаемся в Сумеречные земли.

Ел эльф без спешки, невероятно изящно и явно мучился из-за отсутствия столовых приборов. Мы, варвары, привыкли брать мясо голыми руками — ушастые даже ломтик огурца, перед тем как поднести ко рту, накалывали на вилку.

— Рыбу ты тоже не любишь?

— Некоторые отнимают жизни ради удовольствия, мы этого не делаем даже ради пропитания.

Понятно, камень в мой огород. Скольких убила безжалостная Иданн Окайро во время войны и просто так, из любви к процессу?

— Принципиальные, значит. Не пачкаете руки кровью. А куда подевались ваши убеждения, когда вы защищали свои земли от врагов? Рубились знатно.

Эльф отпил из кружки воды. К вину он тоже не притронулся.

— За это мы ненавидим вас, захватчиков, еще сильнее, — он говорил спокойно, будто вел со мной светскую беседу о погоде. — За то, что вы заставили нас пойти против законов Светлоликой.

Пленник отодвинулся от стола, этим жестом показав, что закончил завтракать. Он ел медленно, как будто без аппетита, но все тарелки перед ним оказались пусты, вычищены до последней крошки.

— Если не хочешь добавки, то вернемся к лечению. Полотенце придется снять. После я найду тебе нормальную одежду.

Похоже, за время трапезы пленник успел забыть о том, что мы не довели дело до конца, и от моих слов его скулы жарко вспыхнули. Он опустил взгляд, замявшись.

— Той женщине ты сказала, что не хотела для нас такой участи. Ты разозлилась из-за того, что эти твари нас… — Он словно сам себя успокаивал, и я поспешила его заверить:

— Тебе нечего опасаться. Даю слово.

— Слово Чудовища из Сумерек? — уголки его губ приподнялись в горькой усмешке. Рука потянулась к полотенцу. На мгновение пальцы крепче сжали ткань, а потом откинули ее в сторону. Взгляду открылась покрасневшая припухшая плоть. Надо было нанести на нее целебную мазь, тщательно распределить по всей натертой поверхности и прочитать специальное заклинание.

«Ему будет больно, — подумала я. — Больно, даже от самых нежных прикосновений».

Эльф смотрел в сторону, пряча лицо за светлыми волосами, так что я видела лишь краешек острого уха. Ярко-красный. Каждая мышца его тела была напряжена. В ожидании моих действий эльф боялся даже дышать.

Я зачерпнула немного мази и замерла в нерешительности, не зная, как дотронуться до алой, воспаленной кожи у него в паху и не причинить страданий. По всему выходило, что процедура не получится легкой и безболезненной.

— Придется потерпеть, — сказала я и очень нежно, очень осторожно прикоснулась скользкими от мази пальцами к уставшему достоинству пленника.

Эльф вздрогнул, и его тело окаменело еще больше. Теперь он напоминал статую. Живую и не знающую, куда себя деть от неловкости. Румянец перекинулся на его шею и растекся по груди. Кожа под моей ладонью пылала, нездоровая, лихорадочно горячая.

Осмелев, я пропустила безвольную плоть пленника сквозь кольцо влажных пальцев. Жест этот напоминал ласку, которой любовники одаривали друг друга в спешке, если не имели времени или удобного места для более искушенных игр. В ответ на мое прикосновение эльф зашипел сквозь стиснутые зубы, но не от удовольствия, к сожалению, — от боли. Подождав, я двинулась дальше, нырнула ладонью ниже, под его мягкую мужественность, и, смазывая, покатала в руке гладкую, беззащитную мошонку.

— Раздвинь ноги, пожалуйста. Мне неудобно.

На середине фразы я осеклась, испугавшись реакции на свои слова. Что, если пленник воспримет их так же резко, как и невинную просьбу приоткрыть рот? Вдруг я снова невольно разбередила его раны, подняла со дна болезненные воспоминания?

Но эльф лишь протяжно выдохнул и шире развел колени. Его рука вцепилась в покрывало и смяла ткань до белых костяшек пальцев.

Он делал это всякий раз — судорожно сжимал одеяло в кулаке, когда я прикасалась к его члену, чтобы смазать, приподнять или для удобства отвести в сторону. Мышцы на внутренней поверхности раздвинутых бедер напрягались и начинали подрагивать. На прикосновения к лобку пленник реагировал более или менее спокойно, но чем ниже опускалась моя рука, тем сильнее деревенело его тело.

Читая лечебное заклинание, я обработала травяным составом каждый сантиметр воспаленной промежности, и теперь пах эльфа блестел, густо покрытый мазью. Оставалось самое интимное и смущающее.

— Сейчас я оттяну крайнюю плоть, чтобы оголить головку. Ее тоже надо смазать.

Эльф не ответил, только ниже наклонил голову, так, что волосы окончательно закрыли белоснежной завесой его лицо.

— Должно стать легче, — сказала я, чувствуя неодолимую потребность нарушить угнетающее молчание, невыносимую тишину, ватой забившую мои уши. — Когда мазь впитается, боль уйдет.

В попытке отрешиться от происходящего эльф отвернулся, выкрутив шею до хруста в позвонках.

Двумя пальцами я аккуратно приподняла его член и отодвинула кожицу, открыв взгляду розовое навершие с маленькой дырочкой. То, что я делала, было запредельно интимным, и мое лицо вспыхнуло, а сердце забилось в груди чаще, громче, болезненнее.

Я услышала, как сглотнул эльф. Услышала треск постельного белья под его сжатыми пальцами. Увидела, как напряглись мышцы живота и раздвинутых бедер. Наверное, именно сейчас, с насильно оголенной головкой члена, пленник чувствовал себя особенно беззащитным. Когда я коснулась этой нежной округлой плоти, такой трогательно-уязвимой, выставленной напоказ, он дернулся и рвано вздохнул.

Решив не мучить несчастного, а заодно и себя, я поспешила закончить лечение. Стоило мне отстраниться, оставив в покое его мужское достоинство, эльф тут же отодвинулся и нервным движением накинул край полотенца на пах.

— Ты обещала одежду, — напомнил он, все еще пряча взгляд.

— Да, разумеется, но я должна кое о чем спросить. Сам ты вряд ли мне об этом расскажешь, — я замялась, не зная, как аккуратнее подобрать слова. — Больше ничего смазывать не надо? Я имею в виду, нет ли у тебя каких-то других повреждений? Скрытых. Тех, которые я не могу увидеть.

Я опасалась, что эльф не поймет намек, но он понял и вспыхнул до корней волос. Не думала, что можно покраснеть еще сильнее, но, похоже, мне удалось смутить пленника до крайней степени.

— Нет, — сказал он чересчур поспешно.

— Если тебе стыдно признаться...

— Нет у меня больше никаких повреждений, — зло процедил эльф и стиснул кулаки. — Ты дашь одежду или мне ходить голым, как животное?

Полная сомнений, я неодобрительно покачала головой, но не стала развивать тему. Вместо этого подошла к сундуку со своими тряпками и откинула деревянную крышку.

— Серьезно? — возмущенный эльф вскочил на ноги. Он прямо-таки кипел от негодования. — Хочешь предложить мне женское платье?

— Расслабься, красавчик.

Со смехом я превратила один из своих походных плащей в мужскую тунику, а короткий жилет — в штаны.

Сейчас оденем пленника и пойдем узнавать, что стало с его товарищем, еще одним бедолагой, которого Мерида принесла в жертву, чтобы спасти остальных диверсантов. Я вдруг подумала, что он может быть в худшем состоянии, чем спасенный мной эльф, и решила поторопиться. Вряд ли кто-то предложит страдальцу завтрак, обработает его раны заживляющей мазью, даст напиться и прикрыть наготу. Все это предстоит сделать мне.

— Ты пойдешь со мной? — я приглашающе распахнула полог шатра.

Мой эльф — мысленно я назвала его Ильди, в честь популярного в Сумеречных землях колючего растения с длинными и ядовитыми шипами, — оторвался от своего занятия — попыток натянуть на ноги сапоги и недоверчиво прищурил голубые глаза.

Сапоги были наколдованными, как и вся остальная одежда на пленнике: свободная туника черного цвета и штаны, то и дело сползающие с бедер. Подтягивать их приходилось каждую минуту, но эльф не жаловался, только недовольно поджимал губы. Попросить подогнать одежду по размеру было выше его достоинства.

— Куда ты меня зовешь? — спросил Ильди.

— Искать твоего спутника и вытаскивать его из беды.

— Беда уже случилась. Ты опоздала.

— Значит, не идешь? Остаешься здесь?

Эльф опустился на стул и демонстративно отвернулся в другую сторону, даже руки на груди скрестил, как бы говоря, что не сдвинется с места. Вот и ответ.

Перед уходом я все-таки заставила одежду на нем уменьшиться до нормального размера. В конце концов, Ильди был красивым мужчиной — ослепительно красивым — и мне хотелось и дальше радовать свой взгляд.

Снаружи, под пасмурным небом, отвечая легкими кивками на приветствия своих людей, я внезапно отчетлива поняла причину упрямства эльфа. Почему он наотрез отказался покинуть шатер даже для того, чтобы узнать о судьбе товарища.

Стыд. Это был стыд.

Каково ему будет идти по лагерю и на каждом шагу сталкиваться со своими насильниками? С теми, кто видел его, гордого воина, обнаженным. Кто использовал его тело для своего удовольствия. Ощущать на себе липкие взгляды и понимать: эти солдаты прямо сейчас вспоминают, как раскладывали его на земле, связывали ему руки и ноги, вливали возбуждающее зелье в насильно открытый рот и делали с ним, беззащитным, еще сотню мерзких, отвратительных до тошноты вещей.

Пытка. Настоящее унижение.

И он даже не мог отомстить своим мучителям. Не мог заставить их заплатить за свой позор кровью.

Разумеется, Ильди не хотел выходить из шатра. Возможно, я была единственным человеком в лагере, кто не брал его против воли.

Но где же другой пленник?

Услышав глумливый смех, я сразу поняла, в каком направлении искать несчастного. В конце поляны, под деревьями, у самой границы защитного купола, столпились воины. Мужчины. Их в моем отряде было около двадцати. Они устроили что-то вроде соревнования, но пока я не могла разобрать, что именно, и, взволнованная, ускорила шаг.

Ветки хрустели под моими ногами. Я шла быстрее и быстрее, пока за широкими спинами солдат не разглядела голую фигуру, привязанную к стволу сосны.

— Что здесь творится? — мой голос был не голосом, а ревом разгневанного дракона. Крик прокатился над головами воинов, заставив тех испуганно обернуться и посмотреть в мою сторону.

Пленник тоже поднял на меня взгляд. Привязанный эльф сидел под деревом — видимо, ноги давно отказались его держать. До моего прихода солдаты развлекались тем, что использовали беднягу как живую мишень: хохоча и переговариваясь, они бросали ему в лицо обглоданные кости, оставшиеся после завтрака. Пленник отворачивал голову, но не мог защититься от летящих в него снарядов: его руки были скованы за спиной.

— Что тут происходит? — грозно повторила я и попыталась придать своей фигуре как можно более внушительный вид. По сравнению со шкафами-мужчинами из моего отряда, и даже с великаншами-женщинами, я казалась мелкой и изящной, но все знали: сила дракона не в огромных мускулах. Стоило мне закричать, и эти бородачи, закаленные в сражениях, начинали трястись от страха, несмотря на то что я была ниже каждого из них как минимум на голову.

Но не все. Не все.

Были среди моего окружения и те, кто представлял опасность. Те, чьим бунтом пугала меня Мерида. Маги.

Но среди этой группы мужчин я колдунов не чувствовала.

— Мы тут… развлекались, — начал немытый бугай в жилетке из кожи болотного крокодила. Вонь от солдата шла такая, что на мгновение я пожалела о своем остром драконьем нюхе.

— Развлекаетесь, значит? — Кажется, я выбрала правильный тон, вкрадчивый и угрожающий. Именно таким тоном говорила с воинами прежняя эйхарри. Когда она злилась по-настоящему, то не повышала голос, но каждое произнесенное слово заставляло слушателей все больше бледнеть.

Удивительно, что я это помнила. Шар эльфийской чародейки подчистил мне память очень избирательно. Время от времени в голове всплывали какие-то незначительные детали, но самое важное скрывалось под толщей мрака.

Под моим хмурым взглядом воины напряглись, и я продолжила, впервые за восемь дней распустив за спиной кожистые крылья моей второй ипостаси:

— Страдаете ерундой вместо того, чтобы тренироваться, оттачивать свои боевые навыки. Расслабились. Забыли, что мы вообще-то все еще находимся на вражеской территории.

— Но, великая эйхарри, — принялись возражать пристыженные солдаты, — мы же почти дома. Да и ведьмы из Семерки накрыли лагерь защитным куполом. А еще сигнальные чары…

— Молчать! Как вы смеете перечить своей королеве? — Я говорила, и от нервов меня трясло. Если для прошлой эйхарри отчитывать толпу мужиков было в порядке вещей, то я всего лишь играла навязанную роль и постоянно боялась сделать или сказать что-то не так: дать слабину или, наоборот, перегнуть палку. — Если заскучали, то вот вам занятие: прочешите лес вокруг лагеря на семь километров вглубь. Возможно, наткнетесь на еще один диверсионный отряд. А этого ушастика я забираю себе. — Взгляд упал на пленника и зацепился за его стертые до крови колени. — Мне нужна новая постельная грелка. Старая изрядно поизносилась.

Все внутри напряглось в ожидании реакции на мои слова. Я опасалась возражений, но воины расправили плечи, трижды ударили кулаком по плечу в знак уважения к великой эйхарри и молча отправились исполнять приказ. Дождавшись, когда последний солдат скроется из вида, я подошла к пленнику и отвязала его от дерева.

Вблизи эльф выглядел еще ужаснее. Избитый, равнодушный ко всему вокруг, он даже не поднял на меня взгляд — сидел, сгорбившись, смотрел на свои израненные колени и не пытался встать на ноги.

Магией я превратила кандалы на его запястьях в пыль. Освободившись, бедняга вытащил руки из-за спины и тут же зажал их, кровоточащие, между бедер.

— Пойдем, — попросила я мягко, но эльф не ответил, спрятался в собственных мыслях — так глубоко, что не достать, не дозваться.

— Пожалуйста, встань, — повторила я, не зная, как растормошить пленника.

Вместо того чтобы подчиниться, эльф прикрыл глаза и с коротким вздохом откинул голову на шершавый сосновый ствол.

В отличие от Ильди, он не огрызался, не язвил, не пытался прожечь во мне дыру взглядом, полным ярости, но легче от этого не было, ибо казалось, что пленник совершенно потерял волю к жизни. Он выглядел сломленным. Действительно сломленным. Тенью от человека.

— Пойдем ко мне в шатер. Я дам тебе воды, еды, залечу твои раны. Сможешь поспать в нормальной постели.

И снова никакой реакции.

В груди заворочалось раздражение. Как быть? Не тащить же его на спине к своей палатке. Через весь лагерь. На глазах у десятков солдат. Кричать и пытаться расшевелить пощечинами тоже не дело, да и внутреннее чутье подсказывало: не поможет.

Ильди! Точно. Вот кто приведет пленника в чувство! Эльф куда охотнее доверится собрату, чем врагу-захватчику.

Оставлять пленника одного под деревом не хотелось, но и поручить кому-то присмотреть за ним я не рискнула, поэтому навела на эльфа сонные чары: теперь не сбежит и ничего с собой не сделает.

Жаль, что эти чары я не могла применить к самой себе. По ночам тяжелые мысли атаковали коршунами, не давая укрыться от проблем в спасительном мраке забытья. Но, даже когда сделать это все-таки получалось, мне казалось, что какая-то часть меня — темная и страшная — никогда не спит. Что монстр, живущий в глубине моего разума, бодрствует постоянно. Каждую секунду.

— Спи. — Я посмотрела на пленника, уронившего голову на грудь, затем развернулась и поспешила к своему шатру, на ходу обдумывая, как уговорить Ильди выйти наружу.

Убеждать и правда пришлось долго. Упрямец напрочь отказывался покидать свое укрытие, но в конце концов уступил гласу совести, ведь на кону были жизнь и здоровье его товарища.

Когда я откинула перед Ильди тканевый полог, эльф стиснул зубы и шумно вздохнул, словно бросался с головой в омут, в темные глубины неизвестного озера. Расправив плечи, он шагнул из палатки и тут же направился в сторону деревьев. Он шел быстро, стараясь скорее достигнуть цели, и смотрел только вперед, чтобы не дай бог не пересечься взглядом с кем-нибудь из моих людей. Пальцы его левой руки судорожно вцепились в подол туники.

Я тоже не глядела по сторонам, поэтому раздавшийся сбоку женский голос стал для меня неожиданностью.

— Какой сладкий эльф. Надеюсь, великая эйхарри отдаст его нам, когда наиграется.

Невдалеке от нас упражнялась в метании стрел группа воительниц. Сейчас трое из пяти женщин опустили свои арбалеты, чтобы поиздеваться над пленником. Шутка была встречена взрывом хохота, и спина Ильди окаменела. Инстинкт заставил его потянуться к поясному ремню в поисках рукояти меча, но пальцы нащупали воздух. Разумеется, никакого оружия при эльфе не было, зато оно было при мне.

Не успел стихнуть глумливый смех, как драконьи когти оказались прижаты к чужому горлу.

— Мое — только мое. Кто тронет, будет подбирать свои внутренности с земли.

При этих словах тьма во мне одобрительно встрепенулась. Нахалка с арбалетом рассыпалась в извинениях. Похоже, и без наставлений Мериды я отлично поддерживала образ кровожадной злодейки.

И тут случилось то, чего я ожидать никак не могла.

Презрительно изогнув бровь, эльф заговорил:

— Очевидно, у ваших женщин совсем плохо с личной жизнью. И неудивительно. — Он окинул обидчиц оценивающим взглядом, посмотрел на них брезгливо, как умеют смотреть только эльфы. Словно перед ним были не высокие, пусть и грубоватые красавицы, а уродливые гоблинши с зелеными лицами. — Жалкое зрелище, когда единственный способ заполучить мужчину в постель — связать его и напоить возбуждающим зельем. Но в вашем случае, насколько помню, даже зелье не помогло.

О-хо-хо, да зайка мой оказался с зубами.

Глядя на покрасневшие от гнева и унижения лица воительниц, я не удержалась от смешка.

Не стой я рядом, они наверняка убили бы языкастого пленника прямо тут, на месте, из своих арбалетов, но, как уже было сказано, собственность эйхарри трогать нельзя, иначе придется подбирать внутренности с земли. Так что девочкам пришлось проглотить оскорбление.

Я аж кожей почувствовала, как эта маленькая победа придала эльфу уверенности. Как хорошо, что Ильди сохранил способность язвить и швыряться колкими фразами! Было бы куда хуже, напоминай он своего собрата под деревом, похожего на безвольную тряпичную куклу.

Не знаю, какой скорпион меня ужалил, но на глазах взбешенных воительниц я притянула Ильди к себе и собственническим жестом обняла за талию.

Мышцы под моей ладонью напряглись, но отстраниться пленник не посмел, хотя чужие прикосновения явно его нервировали. И все же он стискивал зубы и терпел, наверное, потому что женщины с арбалетами по-прежнему смотрели на него взглядом голодных до крови хищниц и только я удерживала их от расправы.

«А ведь он не хочет умирать, — поняла я, воодушевившись. — И ни в какие Кипящие болота тоже не хочет. Несмотря на все, через что ему пришлось пройти, он цепляется за жизнь. Что бы там ни диктовали жуткие законы их народа, даже опозоренный он не ищет смерти».

Стоило это осознать, и под ребрами словно разжались воображаемые тиски. Мысленно я вздохнула с облегчением и, развернувшись, повела Ильди к границе купола, к высокой мощной сосне, под сенью которой дремал, погруженный в зачарованный сон, его сородич.

Но не успели мы сделать и двух шагов, как в спину прилетел злой шепот. Очевидно, девочки забыли, насколько острый у драконов слух.

«Ушастый выродок. Посмотрим, как запоет эта подстилка, когда надоест своей хозяйке. Думает, что будет вечно под защитой эйхарри? День-два — и она бросит ублюдка нам, и тогда я найду применение его грязному языку».

К сожалению, Ильди тоже все слышал. Я увидела, как заходили мышцы на его сжатой до хруста челюсти. Он метнул в меня короткий взгляд, а потом уставился себе под ноги, хмурясь и о чем-то напряженно размышляя.

— Когда тебе наскучит со мной играть, — вдруг сказал эльф очень тихо и очень глухо. Неужели решил, что я могу отдать его на растерзание тем тварям? — Когда это случится, позволь мне умереть достойно — в честном бою.

От его слов защемило сердце, и я не сразу нашла, что ответить. В конечном счете после долгой паузы я повторила эльфу то, что сказала женщинам с арбалетами.

— Мое — только мое.

Похоже, Ильди до последнего не верил, что я действительно позвала его помочь товарищу, ибо с изумлением наблюдал за тем, как я бужу пленника, а потом терпеливо уговариваю последовать за нами в шатер, заманивая едой и прочими благами.

— Ну давай, не упрямься. Видишь, тут один из твоих спутников. Он здоров и бодр. Доверься мне и тоже получишь завтрак и одежду.

Подняв голову, пленник взглянул на Ильди из-под завесы растрепанных волос, и в его глазах промелькнуло выражение неприязни. Так голодный бедняк смотрит на сидящего за накрытым столом аристократа, недоумевая, почему к одним судьба благосклонна, а к другим — нет.

Под этим осуждающим взглядом Ильди стушевался, будто устыдившись своей чистой туники и отсутствия свежих синяков на лице. Словно чувствовал вину за то, что твердо стоит на ногах, в то время как его избитый сородич валяется под деревом, едва способный пошевелиться.

Прежде чем я успела обдумать эту мысль, губы обнаженного пленника разомкнулись, и раздался хриплый, скрипящий голос:

— Чем… чем ты заслужил… особое положение?

Будь я проклята, если во взгляде сидящего на земле эльфа не читалась зависть.

— Почему… тебя не…

Не избили? Не изнасиловали? Не истязали всю ночь напролет?

Почему твоя нагота прикрыта, а сам ты, чистый и накормленный, возвышаешься надо мной униженным и раздетым?

Теперь пленник смотрел на меня. Его взгляд больше не был потухшим и бессмысленным — он стал пытливым, острым, оценивающим.

— Лег под врага? Что ты ей предложил? Свое тело? Свою честь? Свою службу? За сколько продался?

Мне вдруг отчаянно захотелось его ударить. Замахнуться и как следует хлестнуть по этим брезгливо кривящимся губам, что выплевывали мерзость за мерзостью. И начхать, что бить лежачего подло. Когда это останавливало Иданн Окайро, Чудовище из Сумрака?

— Меня… Они тоже сделали со мной это. — Ильди покраснел и отвернулся, опустив взгляд. Его спина сгорбилась, руки сжались в кулаки.

Проклятье! Разве заслужил он после всего пережитого кошмара еще и гадости выслушивать?

— Лучше тебе заткнуться, — сказала я эльфу под деревом. — А то брошу здесь одного. Впрочем, в одиночестве ты долго не пробудешь. Такой красавец быстро обзаведется компанией. Хочешь помощи — прикуси язык.

Эльф подумал и язык прикусил. Вместе с Ильди мы помогли ему встать и добраться до моего шатра. Там уложили на постель, и я позвала целительницу. Если к Ильди я прикасалась с удовольствием, то лечением этого мужчины заниматься не хотела. По крайней мере — не лично.

— Лежи смирно, — сказала я довольно холодным тоном. — Сейчас Мойла обработает твои раны, и они быстрее заживут. Не дергайся. Никто тебя здесь не обидит. Если, конечно, ты не будешь навязчиво разговорчив.

К моему удивлению, эльф не возражал. В отличие от Ильди, он безропотно отдался в руки целительнице. Пока Мойла трудилась, он лежал на кровати и смотрел в потолок, и только один раз зажмурился и отвернул голову — когда грубые пальцы великанши коснулись его воспаленного мужского достоинства.

Ближе к вечеру пришла Мерида. Окинула взглядом шатер и помрачнела, заметив в моей постели отдыхающего эльфа — нового пленника.

— Теперь тащишь к себе всех несчастных и обездоленных? — спросила она, скривившись.

— Зачем пожаловала? — Вот уж кого я точно не хотела видеть.

— Напомнить о Завесе. Скоро ткань мироздания истончится, и можно будет открывать портал в Сумеречные земли.

— Это все?

— Не все, — Мерида снова посмотрела на эльфа в коконе одеяла. Под ее взглядом несчастный съежился, словно пытаясь уменьшиться в размерах.

Второй пленник стоял сейчас за ширмой для переодеваний: он прятался за ней всякий раз, когда кто-то входил в шатер.

Мерида молчала — собиралась с духом, перед тем как озвучить причину своего визита? — но ее взгляд то и дело соскальзывал в сторону кровати, так что я догадывалась, о чем, вернее, о ком пойдет речь.

— Ну? — поторопила я советницу.

— В полночь мы снова двинемся в путь, и девочки просят отдать им на пару часов одну из твоих игрушек, чтобы скрасить ожидание.

Эльф на постели дернулся. Я услышала, как участилось за ширмой дыхание Ильди.

Отдать кого-то из этих двоих? Снова бросить на потеху возбужденной толпе? Чтобы их там опять?.. С моего разрешения? Да за кого она меня принимает?

— Иди, Мерида. — С трудом я задушила гнев. С такими змеями в окружении голову надо сохранять холодной, сознание — ясным. Ни в коем случае не выдавать эмоций, а тем более — личных привязанностей. Сорваться — показать, что ты уязвима, что у тебя есть слабые места. Пусть не думает, что я прониклась к пленникам симпатией или стала излишне мягкотелой, а то решит еще, будто получила в руки рычаги воздействия.

— Это значит «нет»?

— Это значит: «Иди, Мерида».

Советница задержалась на пороге, словно надеясь на более внятный ответ, затем кивнула собственным мыслям и скрылась в сумерках.

Из-за ширмы тут же показался Ильди, и одновременно подал голос лежащий на кровати пленник.

— Эйхарри, — позвал он, и его тонкие холодные пальцы осторожно дотронулись до моей руки.

На мгновение я растерялась, не в силах поверить ни своим глазам, ни ушам. Уважительное «эйхарри» вместо презрительного «Чудовище из Сумрака»? И это деликатное прикосновение… Эльфы брезгливы и избегают физического контакта с людьми, тем более с теми, кого ненавидят всей душой.

Ильди, очевидно, был поражен не меньше, потому что смотрел на сородича широко распахнутыми глазами и никак не мог вернуть на место взлетевшие до середины лба брови.

А пленник на кровати тем временем бережно обхватил мое запястье.

— Эйхарри, великая эйхарри, — униженно зашептал он, — возьми меня себе. Оставь в своем шатре. Объяви своим трофеем. Я буду делать все, что прикажешь. — Он глядел на меня с мольбой и большим пальцем нежно выводил на коже моего запястья круги.

— Хочешь особое положение? — поддел его Ильди, отойдя от шока. — Ляжешь под врага? — передразнил он. — Предложишь ей свое тело? Свою честь? Свою службу? — он повторил все упреки, брошенные ему товарищем под деревом у границы защитного купола.

Слова угодили в цель, и красивое лицо пленника, державшего меня за руку, изуродовал гнев: ноздри раздулись, челюсть затряслась, уголки губ поползли вниз. Красный от стыда, эльф кивнул на Ильди и выпалил:

— Отдай им его. Если кого-то надо отдать, отдай его.

Ильди отшатнулся, будто его ударили, а потом вскинул на меня растерянный, беззащитный взгляд. Неужели и правда думал, что я послушаюсь первого встречного, променяю его, упрямого и гордого, на более сговорчивого и доступного?

Губы Ильди поджались. На лбу пролегла глубокая вертикальная морщинка.

Нет, этот молить о пощаде не станет. О снисхождении не попросит. И уж тем более не потребует пожертвовать кем-то ради собственного спасения. Благородный и чистый, он будет молча ждать, что я решу, кого из них двоих отправлю в ад по второму кругу.

— Как тебя зовут? — обратилась я к пленнику на кровати.

— Фай, — охотно откликнулся тот. — Меня зовут Фай, госпожа.

О, даже так — госпожа.

Быстро смекнул хитрец, где ему будет лучше. Здесь его не насиловали, не избивали, кормили, лечили и даже уступили хозяйскую постель. Можно и унизиться разок ради таких условий, верно? Даже возлечь с ненавистной человечкой. С одной — это ведь не со всеми. Легче одну на себе потерпеть, чем целый отряд.

Фай.

— Видишь, — я послала Ильди насмешливую улыбку, — а вот он мне свое имя сказал.

«В отличие от некоторых», — повисло в воздухе неозвученное.

Плечи Ильди поникли, но упрямства в нем не убавилось ни на йоту. Отвернувшись, он уставился в сторону полога, ведущего из палатки. Снаружи доносился смех, трещали разведенные костры. Как той ночью.

— Знаешь, Фай…

Спина Ильди напряглась: он готовился услышать свой приговор.

Пленник на кровати, наоборот, приободрился и подался ближе ко мне, предчувствуя победу.

— …милый Фай, — я пропустила сквозь пальцы его мягкие светлые локоны, и эльф подставил голову под мою ладонь, совсем как собака, которая выпрашивает ласку у хозяина. Но во взгляде за покорностью угадывалось отвращение. Я была ему омерзительна. Возможно, он и сам себе был противен в эти минуты. — Красивый, сладкий, Фай. Знаешь ли ты, что, — я резко сжала в кулаке его волосы, и от неожиданности эльф зашипел, — что я ненавижу предателей?

Осознав трагическое значение моих слов, Фай затрясся всем телом, а Ильди развернулся, взглянул на испуганного сородича и снова нашел, чем меня удивить.

Покусав губу, он сказал:

— Не надо. Не отдавай его этим тварям.

Я вроде и не собиралась.

— Никто не заслуживает такой участи, — продолжил он. — Твои «девочки» хотят скрасить часы ожидания? Я знаю, как их развлечь.

Ничего себе поворот.

— И как же? Станцуешь для них при свете костров?

— Да. Станцую. С мечом. — Он расправил плечи, выпрямил спину. — Объяви поединок. Тот, кто одолеет меня в честном бою, — один на один, без магии, без всяких ваших подлых колдовских штучек — сможет… сможет взять меня прямо там, на месте.

— Так в себе уверен?

Вместо ответа эльф решительно вздернул подбородок.

Уступать просьбам солдат было необязательно, да и рисковать жизнью эльфа, его здоровьем и остатками гордости не хотелось, и я бы ни за что не согласилась на предложение Ильди, если бы не понимала: ему самому нужен этот бой. Душа пленника жаждет крови, он отчаянно желает отомстить насильникам, доказать всем и каждому, что по-прежнему способен защититься.

Тяжесть меча в руке даст эльфу снова почувствовать себя мужчиной, воином. С первым телом, замертво упавшим к его ногам, к Ильди вернется ощущение контроля над собственной жизнью. Есть шанс, что победа, одержанная в честном поединке, станет для пленника исцелением. Но это лишь в том случае, если он справится с испытанием. А что, если снова окажется игрушкой чужой похоти?

— Надеюсь, ты не переоцениваешь свои силы, — сказала я, прежде чем обрадовать солдат новостью: вечернему развлечению быть!

Желающие сразиться с эльфом, а потом поиметь его на глазах у всех собравшихся образовали живой круг, в центре которого, на утоптанной каменистой земле, и должен был проходить бой. Согласно правилам, победитель возьмет пленника на месте — остальные насладятся зрелищем. В то, что эльф может избежать позорной участи и отстоять себя, не верил никто.

Драки и соревнования мои воины любили не меньше, чем секс, и новую забаву встретили с восторгом. Узнав о ней, солдаты взревели, застучали в барабаны и щиты, таким вот примитивным способом выражая радость и благодарность эйхарри. Все женщины лагеря и даже некоторые мужчины тянули жребий, чтобы выбрать того, кто первым бросит вызов пленнику. Каждый стремился стать этим самым первым, свято уверенный, что бой закончится, не успев начаться, и до следующих участников очередь не дойдет.

— Не ожидала, что ты согласишься пожертвовать кем-то из своих питомцев. Особенно этим, — сказала Мерида, занимая место по правую руку от меня. Видимо, тоже не верила, что Ильди сможет выстоять против полсотни тренированных солдат: — Сегодня ты превзошла саму себя. Идея устроить поединок гениальна. Люди довольны, а значит, в их головах меньше крамольных мыслей. Хорошо, что ты отбросила ненужное милосердие. Ни к чему оно по отношению к врагам, да и подрывает твой авторитет. Тем более Семерка уже начала что-то подозревать.

Я повернулась к Мериде, хотела ответить, но тут Ильди вошел в круг, и толпа загалдела, встречая будущую жертву, — того, кого собиралась сначала унизить, а потом трахнуть.

— Пусть разденется! — заорал кто-то из задних рядов. — Пусть сражается голым.

И тут же послышались новые крики:

— Снимай штаны, ушастый!

— Покажи, что у тебя для нас есть!

— Я покажу, — спокойно ответил Ильди, так словно разговаривал сам с собой. — Идите сюда, и я покажу.

В руке он сжимал меч из эльфийской стали, свой собственный, тот, с которым несчастного захватили в плен. Я вернула его Ильди в надежде, что привычное оружие поможет ему одержать победу.

— Молчать! — я решила прервать поток насмешек, полетевших в сторону пленника. Пусть лицо эльфа оставалось бесстрастным, но я видела, как сжимались его кулаки. — Напоминаю, никакого колдовства. Посмотрим, чего вы стоите без своей магии.

Похоже, каждый из собравшихся был о себе высокого мнения, потому что мои слова подняли новую волну одобрительного гула. Опять солдаты затопали и принялись изо всех сил молотить по своим щитам.

Я покосилась на Ильды — одинокий воин, окруженный врагами. Специально для поединка я наколдовала ему особые доспехи: тонкие, легкие, незаметные. Они защищали его грудь. Мало ли кому-то из моих людей взбредет в голову нанести смертельный удар в сердце. Лучше подстраховаться, пусть магические артефакты и запрещены правилами боя.

Облитый светом от костров, Ильди глубоко вздохнул, выдавая свое волнение. Чтобы длинные волосы не мешали, он собрал их в хвост. Коса была бы удобнее, но ее заплетали только женатые мужчины.

Мои воительницы не знали таких проблем. Большинство из них стриглись очень коротко, чтобы противник не мог во время драки схватить их за волосы. Чем меньше уязвимых мест, тем лучше.

Перед поединком, в шатре, я попыталась объяснить это эльфу, предложила избавиться от его белоснежного великолепия, хотя оно и нравилось мне без меры. Ильди оказался непреклонен.

«Ты меня и так обесчестила, — заявил он. — Теперь хочешь окончательно лишить достоинства?»

Глупец.

— Где второй пленник? — шепотом спросила Мерида, пока воины готовились к поединку.

— Прячется в шатре.

Фай, презренное существо, не желал выходить. Видимо, боялся стать утешительным призом для проигравших. Еще больше, чем предателей, я ненавидела трусов.

«Отдай его. Если кого-то надо отдать, отдай его».

Вот же ублюдок!

По тому, как взревела толпа, стало ясно: бой вот-вот начнется. И я скользнула взглядом по фигурам собравшихся.

Варвары расступились, и вперед вышла та самая женщина с арбалетом, задиравшая Ильди недалеко от защитного купола. Та, что обещала найти применение его грязному языку. Похоже, она не отказалась от этой идеи. Слова пленника сильно ее задели, и теперь женщина решила отомстить за унижение.

Под треск костров и громкие подбадривающие выкрики подруг воительница приближалась к эльфу — медленно, крадучись, словно хищник на мягких лапах. Шаг за шагом. На лезвии поднятого меча играли блики пламени.

— Ким — отличный солдат, — сказала Мерида, кивнув на женщину. — Великолепно обращается с любым видом оружия.

Ее слова заставили меня напрячься. Что, если Ильди и правда переоценил свои силы?

Тем временем расстояние между противниками сокращалось.

— Ну что, ушастая подстилка, — процедила Ким, — вот мы и встретились. Все-таки бросила тебя твоя хозяйка. Быстро ты ей наскучил.

— У меня нет хозяйки, — ответил эльф, невозмутимый и собранный, и тоже поднял меч.

Бой получился на удивление коротким. С варварским кличем женщина кинулась вперед, но ее атаку пленник отразил играючи. Он двигался стремительно и изящно. С легкостью уклонялся от ударов, а затем наносил ответные, всегда попадая точно в цель. Раз — и на плече женщины, под рубахой, расползается пятно крови. Два — и широкая кровавая полоса появляется на бедре, а над лагерем повисает потрясенное молчание.

Что, не ожидали от этой сексуальной куклы такого мастерского обращения с мечом? Забыли, что перед вам не беспомощный пленник, а эльфийский воин, самый настоящий?

— Он жалеет ее, — заметила Мерида с недоумением. — Дважды во время боя она допустила ошибку и открылась. Дважды он мог ее убить, но почему-то этого не сделал. Не понимаю.

Зато понимала я. Помнила, что сказал эльф в шатре за завтраком: их народ не отнимает жизнь без необходимости.

Последний выпад — и отличный солдат Ким, великолепно владеющий любым видом оружия, оказалась на земле, зажимающая ладонью раненый бок.

— Сжалься, — прошептала она, когда эльф приблизился к ней с мечом.

— Я не ты, — ответил он и отошел в сторону в ожидании очередных противников. Тех, кто ни за что не сжалятся над ним самим.

Побежденная покинула круг в гробовой тишине, и долгое время никто не решался занять ее место на поле боя. В какой-то момент я понадеялась, что поединок закончился и больше никто не осмелится бросить пленнику вызов, но вдруг толпа расступилась, выпустив наружу раздутого от мышц варвара под два метра ростом. Не человека — монстра. С лысым лоснящимся черепом и ритуальными татуировками по всему телу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ильди, однако во взгляде промелькнули брезгливость и неприязнь: эльф знал, какую этот бугай преследует цель, зачем ему нужна победа и что он собирается сотворить с проигравшим. Одно дело, когда на твою честь посягает женщина, и совершенно другое — когда мужчина.

Я видела, что Ильди не по себе, но не могла понять, боится он нового противника или возмущен очевидностью его намерений? Тем, как варвар на него смотрит, как плотоядно скалится, обнажая неухоженные желтые зубы.

— Готовься, куколка, — процедил бугай, и эльф скривился от подобного обращения.

В следующую секунду зазвенели мечи, и стало ясно: с Ким пленник дрался в полсилы. В этот раз он не нежничал, ошибок сопернику не прощал, сражался с такой иступленной яростью, что всякий понимал: умрет, но не позволит уложить себя на лопатки.

Со стороны это напоминало схватку тигра с медведем. Варвар превосходил эльфа в физической силе, но уступал в ловкости. На фоне юркого и быстрого противника он выглядел неповоротливым, даже неуклюжим.

На пятой минуте боя варвар пропустил удар, и лезвие с чавкающим звуком вошло ему в живот чуть ниже ребер. Казалось, земля содрогнулась, когда вся эта груда мышц, истекая кровью, рухнула на колени.

Добивать врага Ильди не стал, проявив уже привычное милосердие. Опустив меч, он повернулся к толпе и вызывающе вскинул голову, мол, кто следующий. Воины, что недавно спорили за право первыми сражаться на поединке, теперь переглядывались в неловком молчании. Никто не хотел опозорить себя неудачей. Пасть от руки пленника, над которым не так давно все они с наслаждением издевались, — унизить себя в глазах товарищей по оружию.

С тихим торжеством я заметила, что кольцо солдат начало редеть. Все больше людей отделялось от толпы и скрывалось во мраке ночи. Все больше мужчин и женщин теряли интерес к происходящему и отправлялись на поиски других развлечений — вина, еды, добровольной близости. А те немногие, кто не покинул круг, смотрели на эльфа уже совершенно по-другому. В их взглядах разгоралось уважение. Сила и храбрость — то, что во все времена ценили солдаты.

«Неужели пронесло?» — подумала я, но тут новый человек вызвал эльфа на бой. Тот, от кого я, если и ожидала подлости, то не сегодня.

Мерида. С мечом в руке к пленнику, стоящему в центре круга, направлялась Мерида.

Я многое забыла, но не то, как советница сражалась на войне. В Сумеречных землях правители и их приближенные не отсиживались в тылу, а бросались в атаку первыми, вдохновляя солдат своим примером.

Мерида вдохновляла. Еще как! Она была сильной ведьмой, но умела убивать и без капли магии. Ни Ким, ни бритый варвар-бугай и в подметки ей не годились.

Но зачем советнице понадобился мой эльф? Решила мне досадить? Захотела вывести меня на эмоции, проверить мое истинное отношение к пленникам?

Заметив Мериду, притихшая было толпа оживилась. Над поляной пронесся возбужденный гул. Некоторые из солдат, покинувших круг, начали возвращаться, чтобы досмотреть представление.

Мерида шла к пленнику, и сухие ветки, усыпавшие землю, с хрустом ломались под каблуками ее сапог. Наклонив голову, Ильди напряженно следил за приближением советницы. Когда между ними оставалось не более двух метров, он развернулся к Мериде всем корпусом и вскинул меч. А дальше… То, что было дальше, действительно напоминало танец. Смертоносную пляску на фоне полыхающих костров.

Сталь со звоном встречала сталь. Две темные фигуры стремительно двигались в свете огней, не уступая друг другу ни в мастерстве, ни в скорости. Быстрые, как демоны из ада, они нападали, пятились, уклонялись от ударов и наносили ответные, не давая противнику ни секунды отдыха. Толпе пришлось разойтись: места внутри отведенного круга перестало хватать.

Воины, впечатленные зрелищем, размахивали руками, ревели, подбадривая то Мериду, то — о, чудо! — пленника. Кто-то бросил советнице щит, которым она в последний момент закрылась от меча. Лезвие с треском вонзилось в дерево, и в стороны полетели щепки.

Мне показалось, что Мерида выдохлась, но уже в следующую секунду она обрушила на эльфа град ударов, тесня противника к пламени костра. Под ногами Ильди хрустнуло обугленное дерево. Огненные языки потянулись к одежде. Еще чуть-чуть и… Мое сердце замерло, но не успела я испугаться по-настоящему, как пленник уже оттолкнул советницу и отвоевал себе немного пространства.

— Давай! Давай! Давай! — скандировали солдаты.

В уши врезался чей-то свист.

Яростно сражаясь, противники приблизились ко мне. Теперь они рубились совсем рядом, и я могла видеть испарину на лбу эльфа, слышать хриплое дыхание Мериды, чувствовать острый запах ее пота.

Лезвие меча чирикнуло по магическому доспеху. Ответный выпад заставил Мериду взреветь от боли и отшатнуться, зажимая ладонью бок. Ильди, который не хотел никого убивать, который по старой памяти жалел беззащитных женщин, замешкался увидев, что соперница вскинула руку, сдаваясь, и опустила оружие. И свое опустил тоже.

«Нет!» — закричала я внутри собственной головы, потому что знала, догадалась, что за этим последует.

Сострадание — слабость.

Поражение — уловка.

Промедление — смерть.

Мерида оказалась рядом с Ильди раньше, чем я успела моргнуть. Раньше, чем пленник сообразил, что на его милосердии сыграли. Острый кончик меча уперся в нежное местечко под кадыком.

— Попался, зайка, — шепнула советница, а потом скосила взгляд в мою сторону. Очень говорящий взгляд. Она словно спрашивала: «Что ты будешь делать?»

Эльф тяжело дышал. Его широкая грудная клетка судорожно вздымалась. Факт собственного поражения дошел до Ильди не сразу, но, когда пленник осознал случившееся, его глаза наполнились ужасом. Он проиграл. Проиграл!

На его прекрасном лице проступило беззащитное выражение.

Ильди помнил условия поединка. Знал, чем закончится для него ночь в случае неудачи — очередным изнасилованием. Он согласился отдаться тому, кто возьмет над ним верх.

Мериде.

Советница ухмылялась, глядя мне прямо в глаза. Хотелось сломать ей руку, держащую меч, свернуть шею и насладиться хрустом позвонков.

«Что ты будешь делать? Отдашь его мне? Отдашь?»

Гори в аду, дрянь!

Ильди посмотрел на меня в панике, как на последнее спасение. Теперь, когда он проиграл, у него было только два выхода, только два варианта избежать позора — насадиться горлом на меч Мериды или просить моей помощи. И он просил, молил о ней. Не словами — взглядом.

Этот взгляд рвал мне душу.

«Заступись за меня!»

«Ты обещала дать мне умереть в честном бою».

«Я хочу жить. Не хочу умирать. Но нового насилия не выдержу».

Такой красивый, сильный, храбрый мужчина. Воин. Он еще мог отбиться от Мериды. Как-то, наверное, мог, даже несмотря на острое лезвие у своего горла. Но поединок закончился, и теперь советница имела право воспользоваться магией.

— Дуэль? — предложила я, поскольку не могла просто взять и отнять у победительницы законный приз. — Кто выиграет, тот получит ушастого.

— На мечах? — вскинула бровь Мерида, и то, как при этом сверкнули ее глаза, мне не понравилось.

Почему бы и нет? Насколько я помнила, Иданн Окайро не проиграла ни одного сражения.

— На мечах.

Кивнув моим словам, Мерида положила оружие на землю и принялась водить руками в воздухе.

— Что ты делаешь? — спросила я, наблюдая за ее пассами. Вокруг постепенно сгущалась стена из мрака. Она росла, уплотнялась, пока не отсекла нас от гудящей толпы и не поглотила все звуки, доносящиеся снаружи. Черная, непроницаемая завеса.

— Лучше солдатам не видеть твоего позора, — ответила Мерида.

— Моего позора? Что ты несешь?

Усмехнувшись, советница жестом предложила пленнику отдать мне свой меч.

Меч лег в ладонь, тяжелый и неудобный. Он ощущался чужеродно, как если бы я прежде не держала в руках холодного оружия.

Советница наблюдала за моей реакцией, чуть склонив голову на бок, а я смотрела на меч и с ужасом понимала, что не знаю, как с ним обращаться. Не знаю. Как такое возможно? Несмотря на проблемы с памятью я не забыла ни одного заклинания, даже самого сложного, но фехтовать разучилась напрочь.

— А ты и не умела, — сказала Мерида, поймав мой растерянный взгляд. Наклонившись, она подняла с земли свое оружие. — Не умела.

Я покачала головой. Что за бред? Этого не может быть.

— Иданн Окайро принимала облик дракона и рвала врагов когтями, зубами, превращала их в прах своим огненным дыханием. Для тебя всегда существовала лишь магия. К чему все эти железяки, если можно создать шар из пламени и сжечь всех дотла?

Мерида со свистом рассекла лезвием воздух.

— Сражаемся? Или признаешь свое поражение?

Я посмотрела на Ильди. Хмурого. Побледневшего до синевы. Не способного сдержать дрожь.

— К черту правила. Я не отдам тебе его.

— И не надо. — Странная, непонятная эмоция отразилась на лице советницы. — Ты ведь моя подруга, верно? Моя дорогая близкая подруга. А что ни сделаешь ради дружбы?

Внезапно Мерида прижала лезвие меча к своему бедру, а потом резко дернула рукой, так что кровь хлынула по ноге.

И тут же, повинуясь взмаху ее ладони, стена мрака развеялась дымом. Вернулись звуки. Мы снова стояли в центре поляны, окруженные толпой людей.

— Великая эйхарри победила, — закричала Мерида в эту толпу. — Победила в честном поединке. Ушастый красавчик принадлежит ей.

Изначально воинам, дождавшимся окончания поединка, было обещано представление — сцена бурного секса с пленником, да только королям позволено нарушать правила, так что я увела Ильди в шатер. Там опустилась на стул и скрестила руки на груди.

— Мерида солгала, — сказала я в тишину палатки. Ильди смотрел на меня пристально, но ни о чем не спрашивал. Фай на кровати с головой завернулся в одеяло — не было видно даже белобрысой макушки — и притворялся спящим. А может, действительно спал.

Я помолчала немного и продолжила, ни к кому, собственно, не обращаясь, просто испытывая потребность высказать мысли вслух.

— Она утверждает, что я не умею драться на мечах, но это неправда. Я… умела. Раньше. Время от времени в голове всплывают обрывки воспоминаний. Вот я закрываю глаза — и картинка перед внутренним взором такая яркая: в руке меч и я веду солдат в бой. Это же не моя фантазия. Все это было на самом деле.

Ильди прищурился. Голубые глаза блеснули в полумраке шатра. Запоздало я сообразила, что никто, кроме Мериды, не в курсе моих проблем с памятью. Проклятие! Только что я выдала свою тайну. И кому? Пленнику. Сопротивленцу. Идиотка!

Пока я мучительно пыталась придумать, как выкрутиться, в голове эльфа усиленно вращались шестеренки.

— Что с тобой случилось? — спросил он, сложив все кусочки мозаики воедино.

Желание врать и увиливать почему-то пропало, да и какой в этом был смысл, если собеседник догадался о главном и теперь интересовался только деталями.

— Колдовство. Я лишилась изрядной части своих воспоминаний, а моя личность словно раскололась пополам. Я больше не та Иданн Окайро, которую все знают. Не Чудовище из Сумрака.

Эльф нахмурился. Он слушал внимательно, не перебивая, но по лицу было непонятно, верит или нет. В амнезию — бесспорно. В то, что кровожадный монстр чудесным образом изменился, — не факт.

Глупая, глупая Иданн. Зачем ты откровенничаешь с врагом? Разве жизнь не научила тебя, что лучшая тактика — держать язык за зубами. И я честно собиралась следовать этой тактике, но вдруг обнаружила, что не могу остановиться, просто не в состоянии заставить себя замолчать. Что-то случилось со мной после поединка с Меридой. После того как советница показала, насколько я уязвима. Я словно осталась без одежды. Да что там без одежды! Без кожи! Одинокая и потерянная. С чувством будто заблудилась в лесу или угодила в топкое болото.

— Порой мне кажется, что внутри меня спит чудовище, — шепнула я, хотя не хотела этого говорить. — Что моя личность раздвоилась. Не могу избавиться от ощущения…

— Какого?

— Что забыла нечто очень важное.

Некоторое время мы оба слушали тишину. Увязли в ней, напряженной, как в трясине. Фай под одеялом лежал совершенно неподвижно, и я окончательно уверилась: притворяется. Спящие — не мертвые, они вздыхают и хотя бы изредка меняют позу. Интересно, многое ли услышал этот белобрысый слизняк? Разговаривали мы шепотом, но не самым тихим, да и до кровати, где он затаился, было рукой подать.

— Значит, в любой момент прежняя Иданн Окайро может вернуться? — задумчиво произнес Ильди и посмотрел на меня с опаской, так, словно боялся, что этот «любой момент» наступит прямо сейчас.

— Надеюсь, нет

— Или это вопрос времени, — он кивнул каким-то своим мыслям.

Мы еще немного поварились в котле собственных тайных страхов, а потом эльф сказал то, что заставило меня удивленно вскинуть на него взгляд.

— Спасибо.

Я не ослышалась? Он меня поблагодарил? Или это усталость сыграла со мной злую шутку?

Под моим взглядом Ильди покраснел и отвернулся. Следующие слова он прошептал, разглядывая тени на стене палатки.

— Спасибо, что заступилась. Хочется верить, что ты не причинишь нам зла. По крайней мере, до тех пор пока монстр не возьмет над тобой верх.

Откровение за откровение? Сначала я неожиданно обнажила перед пленником душу, потом он выбил почву у меня из-под ног ответным признанием.

— Чем бы не закончился поединок, я бы не позволила своим людям тебя обидеть. И впредь не позволю.

— Это если Чудовище из Сумрака не проснется.

Возражать было глупо. Все мы ходили по тонкому льду, балансировали на краю пропасти, жили как на вулкане. Возвращение прежней Иданн станет для пленников катастрофой. Страшно подумать, что способна сотворить она с беззащитными эльфами. Каким пыткам и унижениям их подвергнуть. Просто из прихоти. Ради развлечения. Не она — я.

Я посмотрела на свои руки и зябко поежилась, представив их сжимающими горло Ильди. Или держащими рукоятку кинжала, воткнутого ему в живот.

Что, если это и есть я настоящая, а милосердная адекватная Иданн — временное явление? Что, если вечером я лягу в кровать, а утром проснусь другим человеком?

Я попыталась убедить себя, что дрожь — от холода, не от страха. И мне действительно было холодно, так холодно, как никогда в жизни, словно я погрузилась с головой в северное море, под лед.

— Как я могу тебя отблагодарить? — спросил Ильди неохотно, словно желание отдать долг боролось в нем со страхом услышать слишком высокую плату за спасение.

«Ничего не надо», — собиралась ответить я, но посмотрела на его губы — твердые, с четким контуром, с маленькими подживающими ранками в уголках.

И дело не в том, что этот рот был красив, а его обладатель будил во мне вполне конкретные желания. А в том, что одиночество сжималось вокруг удушливым коконом и в эти минуты я отчаянно, до боли нуждалась в близости, пусть даже в ее иллюзии. В чужом тепле.

Чтобы почувствовать себя настоящей. Чтобы не замерзнуть насмерть.

— Поцелуй. В благодарность я хочу поцелуй. Можно?

—Ты разрешишь мне себя поцеловать?

Мои слова заставили Ильди дернуться, будто от удара кнутом. Его плечи напряглись, а по лицу пробежала судорога. Такого поворота он явно не ожидал. Сколько раз я говорила, что не стану его домогаться, и он успел поверить, успокоиться, а тут…

Притворившись, что не замечаю его страха, я поднялась со стула и потянулась к желанным губам. От моей руки эльф отшатнулся, как от ядовитой гадюки.

— Можно?

Ответ был очевиден: Ильди упорно отворачивал от меня лицо, но я все равно осторожно коснулась кончиками пальцев ранки в уголке его рта.

— Я буду нежной. Позволишь?

— Нет. — Пленник резко выдохнул и попятился, а потом посмотрел на меня с болью, словно ожидая насилия.

— Хорошо, — я вскинула руки в жесте капитуляции и снова опустилась на стул. — Нет так нет.

— Что?

Теперь Ильди выглядел растерянным. Не верил, что можно просто сказать «нет» и тебя оставят в покое?

— Приляг, отдохни, — кивнула я на постель, предлагая пленнику устроиться рядом с Фаем, места на кровати было предостаточно. — Через два часа выдвигаемся в Сумеречные земли.

Самой мне спать не хотелось. Вернее, я чувствовала, что не смогу отключить разум при всем желании, несмотря на поистине грандиозную усталость. Слишком много впечатлений за день. Лягу — буду бесконечно прокручивать в голове одни и те же события.

— Ну? Чего ты на меня уставился?

Пока я передвигалась по шатру, прикидывая, что взять с собой в дорогу, а что оставить здесь, в Троелевстве эльфов, Ильди не сводил с меня глаз. Словно не верил, что я не собираюсь принуждать его к поцелую.

Забавный он, конечно. Сам предложил отблагодарить меня за помощь. Неужели не понимал, что ничего ценного у него нет? Вообще ничего нет, кроме собственного тела. Даже одежда на нем и та — с чужого плеча. В таком случае каким образом он хотел отплатить мне за услугу?

— Что ты планируешь делать с нами там… по другую сторону Завесы?

Разумеется, его тревожил этот вопрос. А кого бы на его месте — нет? В конце концов, я утаскивала пленников не в другую страну, пусть даже и очень, очень далекую, — в иной мир. Мир, о котором ходили самые жуткие и невероятные слухи. В страшную сказку, где, сокрытые мраком, обитали чудовища из кошмарных снов. В бесплодные земли, откуда самостоятельно не вернуться, особенно эльфу, не владеющему ни крупицей магии.

Что я планировала там делать с пленниками? Какую участь им готовила? Наверное, он весь день не мог перестать об этом думать.

— Ты не убила нас, — прошептал Ильди, нервно комкая ткань туники на животе. — Не отправила в «Воль’а’мир» письмо с требованием о выкупе…

— А стоило? — я скептически изогнула бровь. — Владыка клана заплатил бы за вашу свободу? Твои родители?

Эльф отвел взгляд, притворившись, будто моего вопроса не было.

— Ты не даешь своим людям использовать нас как постельных рабов и не трогаешь сама.

— Я попросила поцелуй. Ты не согласился.

— Даешь нам выбор, — Ильди покраснел и неосознанным движением коснулся ранки в уголке рта. — Кормишь, лечишь, защищаешь, за…— он осекся.

— Ну, давай, договаривай.

— …заботишься, — эльф как будто сам удивился этому слову, пришедшему на ум: враг, Чудовище из Сумрака — и вдруг заботится. Впрочем, мы уже выяснили, что не такая я и злодейка, особенно, если как следует шарахнуть меня по голове магическим шаром.

— Может быть… — Ильди взглянул исподлобья и облизал губы.

Ясно. Сейчас последует неприятный вопрос, перед которым пленник собирается с духом.

— Может быть, ты нас… отпустишь?

Впервые с того момента, как мы вернулись в шатер, Фай на кровати зашевелился. Прислушивается, гаденыш?

— Отпустить? — Я скрестила руки на груди, отчего-то почувствовав глухое раздражение. — В Кипящие болота?

Ильди вздрогнул.

— Куда вам идти? После всего случившегося вы — изгои. Во всех трех кланах Троелевства. Нигде вас не примут. Останетесь жить в лесу отшельниками?

А вот и наша спящая красавица наконец подала признаки жизни. Фай выпутался из одеяльного кокона, растрепанный, с лихорадочно горящими глазами, и зашептал:

— Отпусти нас, великая эйхарри, мы никому ничего не скажем. Раны заживут, и никто не узнает, что с нами случилось. Это останется нашей тайной.

— Может, ты и жениться вздумаешь на чистой деве? — с неприязнью выплюнул Ильди. — Будешь прикасаться к ней вот этими грязными руками? — он с отвращением посмотрел на свои ладони. — Целовать оскверненным ртом? Обманешь ее родителей? Те будут думать, что отдают дочь за благородного мужчину, в то время как на самом деле тебя… толпой.

Его глаза влажно заблестели, но, к моему огромному облегчению, слезы высохли, не успев пролиться.

— Станешь всем врать? Всю жизнь?

— Да! Стану! Всем врать! — разозленный Фай вскочил с постели.

Ничего себе, какой бодрый, а весь день притворялся больным. Видимо, надеялся, что на него, полудохлого, никто не позарится.

— Всем буду врать. И женюсь. На чистой деве. И детей заведу. Потому что не виноват в том, что со мной сделали!

Я стиснула зубы и вышла из палатки, потому что в висках внезапно загрохотало и боль стальным обручем сдавила затылок. Там, снаружи, я долго дышала свежим лесным воздухом, наблюдая за силуэтами людей, скользящих во мраке ночи.

Фай прав. Они не виноваты и заслуживают нормальной жизни. Но черта с два я их отпущу. Слишком они теперь много знают, да и Мерида говорила, что есть способ исцелять душевные раны.

Когда я вернулась в шатер, Ильди подбирал с пола разбитую посуду. Кто-то из них двоих в порыве ярости опрокинул стол с остатками ужина. Сгорбившись, Фай стоял в самом темном углу палатки, спиной ко мне, и его плечи содрогались. Услышав мои шаги, он торопливо вытер глаза рукавом туники и поспешил мне навстречу.

— Великая эйхарри, — он пытался изобразить на лице что-то вроде очаровательной улыбки, но получалась гримаса. — Располагайся, — Фай галантно подвинул мне стул, и от удивления я даже на этот стул села.

Дальше моя челюсть лишь продолжила свое стремительное падение, ибо ушастый опустился передо мной на колени. Представитель самой гордой расы на земле опустился на колени перед врагом! Причем как он это сделал! Не униженно, а словно соблазняя меня своей покорностью.

Взглянув на сородича, Ильди покачал головой и продолжил подбирать черепки с пола. Фай же с боязливой осторожностью коснулся моей обутой в сапог ноги.

— Великая эйхарри, впереди трудная дорога, позволь мне размять твои ступни, снять усталость.

Что?

У меня отнялся дар речи.

Услышанное заставило Ильди сначала застыть каменным изваянием, с осколком глиняной миски в руке, затем психануть и сбежать за ширму для переодеваний. Вероятно, поведение соплеменника возмутило эльфа до глубины души.

Фай снова привлек к себе внимание прикосновением к щиколотке. Он смотрел на меня с легкой, неуверенной улыбкой, снизу вверх, и в его глазах читалось, что он готов на все. Сделать массаж ног, лечь на кровать и отдаться, подарить поцелуй, в котором мне отказал Ильди. Мой внезапный уход из шатра во время спора ясно дал понять, что надеяться на свободу не стоит. Оставалось принять новые условия и бороться за место под солнцем. И, похоже, самое лучшее место под солнцем, по мнению Фая, — в постели эйхарри.

Может, принять его предложение? Позволить о себе позаботиться, а потом отправиться вместе в кровать и забыть о проблемах, растворившись в физическом удовольствии?

Я ведь хотела согреться, хотела почувствовать себя живой, настоящей, а не тенью чужой личности, призраком, который в любой момент способен исчезнуть без следа. Сейчас я безумно нуждалась в близости, в том, чтобы ощутить на себе или под собой тепло человеческого тела. Но то, что предлагал Фай, было подделкой. Ненастоящей заботой, ненастоящим желанием. Такое не согреет.

— Отдыхайте.

Из шатра я не ушла — сбежала. Высокие сосны шумели на ветру, словно переговариваясь. Я направилась прочь от лагеря, от людей, от горящих костров и не останавливалась, пока не достигла границы защитного купола — полупрозрачного силового поля, деревья за которым казались слегка размытыми. Мне надо было подумать. В тишине. В одиночестве. Собрать разбегающиеся мысли в кучу.

Мерида солгала. Сказала, что я прежняя никогда не училась драться на мечах, но мои воспоминания говорили обратное. Военачальник, ни разу не бравший в руки оружия? Нелепость. Бред. Она хотела, чтобы я в это поверила? Серьезно?

Возможно, шар эльфийской чародейки не только частично лишил меня памяти, но и обезвредил. Сделал беспомощной в военном деле. Но откуда об этом узнала Мерида? Какие еще навыки я утратила?

Ледяной озноб пробежал по спине. Жуткая догадка наполнила душу паникой. Надо проверить, но… страшно. А вдруг подозрения подтвердятся?

За последние восемь дней похода, с тех пор как по мне шарахнули эльфийским колдовством, на мой отряд ни разу не напали. Не было случая воспользоваться боевыми заклятьями. Что, если…

Глубоко вздохнув, я подняла руки и попыталась запустить в ближайшее дерево поток ревущего пламени. Я помнила, как это делается, но с раздвинутых пальцев не сорвалось ни искры. Стараясь не паниковать, я извлекла из памяти другое заклинание — «Клинок смерти». Оно должно было оставить в сосне обугленную дыру, а если добавить силы, и вовсе расколоть ствол пополам. Что ж, попробуем.

Вдох, выдох.

Снова и снова я читала текст заклинания и резко выбрасывала ладонь вперед рубящим движением, но ничего не происходило. Дерево по-прежнему стояло на своем месте и невозмутимо шумело листвой.

«Ревущее пламя», «Клинок смерти», «Огненный шар», «Вихрь» — применить знания на практике не получилось. Боевой маг во мне умер.

Я стала абсолютно беспомощна. Совершенно бесполезна. По крайней мере, в битве.

И Мерида об этом знала. Откуда?

Я осела на землю и уставилась перед собой немигающим взглядом.

Что за чары на меня навели? И действительно ли шар в мою голову запустила эльфийская чародейка? Все, что я знала о нападении, было со слов советницы. И тот день, и предыдущий начисто стерлись из памяти.

А в дракона я часом обращаться не разучилась?

Вскочив на ноги, я тут же попыталась изменить форму и обрадовалась привычной боли от трансформации. Кости захрустели, перестраиваясь, нервные окончания зашлись в агонии, ближайшие деревья с грохотом рухнули на землю, снесенные мощным хвостом. Надо было отойти от лагеря подальше или хотя бы накрыть это место пологом тишины: на шум уже бежали вооруженные солдаты.

Портал в Сумеречные земли открывали Мерида и ведьмы из Семерки. Обычно этим занималась я, но сегодня под надуманным предлогом переложила свою обязанность на других: боялась не справиться, опозориться на глазах у всего отряда.

А вдруг и эта магия мне больше неподвластна?

Но почему, почему у меня не получалось колдовать? Любые чары, неспособные причинить вред, — пожалуйста, но только не боевые заклятья. И ладно бы я забыла теорию, но я прекрасно ее помнила, знала, что делать и какие слова произносить, но источник дара будто перекрывали в тот момент, когда мои руки пытались сотворить опасное волшебство.

И я даже не могла ни с кем поделиться своей проблемой. Ни у кого попросить совета и помощи. Мериде доверять было нельзя, другим ведьмам в отряде — тем более. Только и оставалось, что скрывать правду и надеяться найти решение по возвращении домой. Там я, по крайней мере, буду в большей безопасности.

— Выдвигаемся! — крикнула Мерида.

Нас ждали Сумеречные земли.

— Поедешь со мной на лошади или в повозке с провиантом? — спросила я Ильди.

— На лошади, — ответил эльф и неуютно повел плечом.

Шатры уже убрали, поляну расчистили, весь нехитрый скарб погрузили в телеги. С собой приходилось возить не так и много вещей: бытовая магия и чары трансформации заметно облегчали багаж.

— А у тебя там все уже зажило, чтобы сидеть верхом? — кивнула я Ильди между ног, и тот, густо покраснев, зыркнул на меня со злостью.

— Со мной все в порядке.

Мимо, ведя коня под уздцы, прошла воительница, и оба пленника инстинктивно придвинулись ко мне, словно в поисках защиты. Неосознанная, безотчетная реакция — они даже не заметили своего порыва. Палатку, где эльфы прятались, разобрали, и теперь несчастные были вынуждены находиться среди врагов, среди своих насильников, в непосредственной близости. Разумеется, они нервничали и чувствовали себя неуютно.

— Надеюсь, ты услышал, что поедешь не один, а со мной? Я не могу дать тебе отдельную лошадь. Все же ты мой… гм… трофей.

— У меня все прекрасно и со слухом, и с умственными способностями, о, великая эйхарри. — Последние слова он произнес с ядовитым сарказмом, но я не обиделась на дерзость — поняла: нервничает.

Видимо, перспектива длительного контакта с врагом не вызывала у Ильди положительных эмоций, да и в паху по-прежнему болело, но что поделать, если ехать в повозке с хлебом и огурцами для воина — унижение. Фай, несмотря на всю свою трусость, мнение имел такое же, ибо просительно заглянул мне в глаза и зашептал:

— Пожалуйста, можно я тоже… с тобой?

— Я не могу взять к себе двоих. Сядь к Мериде, она тебя не тронет.

Фай отшатнулся от меня с ужасом на лице и торопливо замотал головой.

— Вот и отлично. Значит, все решили.

Сумеречные земли встретили нас оглушительным безмолвием. Я и забыла, как здесь бывает тихо, — так, словно твои барабанные перепонки лопнули и ты навсегда оказался в мире без звуков.

Тихо было настолько, что я отчетливо слышала скрип телег, хруст мелких камешков под колесами повозок, стук лошадиных копыт о голую, твердую землю. Птицы не пели: вся живность в Сумеречном королевстве давно издохла. Деревья не шумели листвой: последная облетела и сгнила несколько столетий назад. На многие километры вокруг протянулась унылая каменистая пустошь.

Здесь не было ничего. Только небо, мрачное и затянутое грозовыми тучами. Только бесконечная равнина без единого клочка растительности, да парочка сухих деревьев на горизонте, похожих на растопыренные пальцы.

— Как тут уродливо, — прошептал Ильди, сидя позади меня на лошади и прижимаясь грудью к моей спине.

— О да, — согласилась я. — Но к этому привыкаешь. Хуже другое. Наши земли абсолютно бесплодны. Они не дают урожай. Ни один росток не может пробиться сквозь эту каменистую твердь. Думаешь, почему мы пришли в ваш мир? Почему захватили цветущее Троелевство — с лесами, полными живности, с реками и озерами, полными рыбы, с жирной, удобренной землей? Почему мы захватывали другие государства? Для нас это вопрос выживания. У нас нет ничего. Только сила.

Ильди молчал, переваривая услышанное. Не думаю, что беды нашей страны могли в его глазах оправдать войну, но оправдаться я и не пыталась. Каждый ищет место под солнцем, а в Сумеречных землях солнце уже давно не выглядывало из-за туч. Триста лет как. С того самого дня, как я родилась.

— Через несколько часов доберемся до первого лагеря, — сказала я, пытаясь завязать разговор. Ладони Ильди на моей талии жгли кожу даже сквозь слои одежды. Его запах, цветочный, свежий, щекотал ноздри, и я вдруг поняла, что возбудилась. От его прикосновений, от его близости, от того, что чувствовала задницей его пах.

Жаль, что Ильди не предложил мне себя, как Фай. После пережитого насилия он еще нескоро решится разделить постель с женщиной. Такие душевные раны не заживают быстро.

— Там отдохнем, поедим и сменим лошадей. Я дракон и могла бы добраться до замка гораздо быстрее. По воздуху, в своем зверином обличье. Но у нас так непринято. Не может эйхарри бросить свою армию.

Пленник молчал, и я спросила:

— Ильди, ты заснул?

— Ильди? — с недоумением откликнулся эльф.

— Ну должна же я как-то тебя называть. Свое имя ты мне не сказал.

Я подождала немного, надеясь, что пленник исправит эту досадную оплошность, но он согласился быть «Ильди», упрямец.

Во время первой короткой остановки к нашей лошади подошла Айви и, смущаясь, попросила меня уступить ей пленника для добровольной близости.

Для добровольной.

— Если ты согласна и он согласен, — пояснила она, нервно облизав губы.

Ильди, сидящий рядом, даже не напрягся — видимо, стал мне хотя бы чуточку, но доверять. Убедился после дуэли с Меридой, что никому я его не отдам, а значит, можно не волноваться.

Айви ушла ни с чем, а я поняла, что отношение солдат к Ильди изменилось. Две победы на поединке заставили их зауважать пленника. Теперь никто не посмеет взять его против воли, даже если он лишится моей защиты. Насмешек и оскорбительных прозвищ в свою сторону эльф, к счастью, тоже не услышит.

— За меня держись, а не за седло, — с досадой бросила я, когда мы снова двинулись в путь. Ильди послушно вернул руки на мою талию, а через некоторое время прижался ко мне всем телом: я специально пустила лошадь галопом, чтобы он это сделал. Вот теперь правильно. Вот теперь так, как надо.

С удовлетворением я отметила, что Ильди полностью расслаблен. Привык ко мне и больше не боится.

К первому лагерю на пути в столицу мы добрались спустя два часа. Он был разбит рядом с небольшой деревушкой и уже давно стал ее частью. Несколько добротных домов из бревен с комнатами для высшего руководства и длинный дощатый барак с койками для простых солдат. Поручив местным заботу о лошадях, мы сразу отправились в закусочную на первом этаже одной из построек.

— Что это? — с подозрением спросил Ильди, когда на стол перед ним опустили миску с похлебкой коричневого цвета.

— Местная кухня, — ухмыльнулась я, не питая никаких иллюзий по поводу сегодняшнего ужина.

Принюхавшись, Ильди выловил из густой жижи непонятный ингредиент и уставился на свою ложку с любопытством исследователя.

— В этом… блюде нет мяса?

Ах вот, что тревожило нашего пожирателя травы.

— Это гриб. Ешь смело. С провизией в Сумеречных землях большая беда. Единственное, что здесь растет в изобилии, — грибы на стволах сухих деревьев. Так что во всех домах и харчевнях королевства готовят одно и то же: рагу из грибов, пюре из грибов, кашу из грибов, грибной суп и особый деликатес — грибы с грибами под грибным соусом и горячими мечтами о чем-нибудь негрибном.

— На столе эйхарри такое же разнообразие? — хмыкнул Ильди и с изрядной долей неуверенности отправил содержимое ложки в рот.

Я рассмеялась, заметив, как он скривился. На вкус мерзость, зато сытно.

— Правители и их приближенные всегда имеют определенные привилегии. Теперь, когда война закончена, мы сможем наладить поставку продовольствия из Троелевства. Если, конечно, ваши диверсанты не будут нам мешать. Но даже если и будут…

Ильди едва заметно вздохнул, опустив ложку. Фай, который до этого сидел молча, потянулся к кувшину воды.

— А магия? — спросил он.

— А что магия? Еду не наколдуешь.

После ужина и мытья в корыте мы отправились спать. Кровати в комнате было две: широкая двухместная и узкая — для одного человека. Последнюю занял Фай. Ильди же остановился в дверях, не зная, куда пристроиться. Понятно, что на широкой постели собиралась спать эйхарри. Лечь рядом с королевой без разрешения — дерзость, да и с разрешением — тревожно и неловко. Не хотел Ильди такого соседства. Он явно разрывался между желанием подвинуть Фая и провести ночь на полу.

В конце концов после недолгих терзаний Ильди все-таки потеснил товарища. Для двоих койка была слишком маленькой. Фай оказался прижат к стенке, широкоплечий Ильди едва не сваливался с края.

Подперев рукой голову, я наблюдала за его комичными попытками улечься и не упасть.

— Иди сюда, — постучала я по одеялу рядом с собой.

Ильди притворился, что не услышал.

— Иди сюда, — повторила я настойчивее. — Не трону.

С губ эльфа сорвался тяжелый вздох.

— Не хочу стеснять королеву, — отозвался Ильди и закрыл глаза, изобразив сон.

Ага, так я и поверила, что он уснул за секунду, тем более Фай в попытках отвоевать себе чуть больше пространства самозабвенно толкал его локтем в бок.

Мой остроухий упрямец. Почему он мне отказал? Опасался, что ночью эйхарри начнет к нему приставать? Или моя близость была ему неприятна? А может, он боялся, что Чудовище из Сумрака возьмет верх над моей личностью и убьет его во сне?

— Ильди, ты же помнишь, что я не прикоснусь к тебе без твоего согласия? Вам двоим там тесно.

Вместо Ильди ответил Фай.

— Великая эйхарри, а можно я лягу с тобой? — Он неловко перелез через товарища и оказался у моей кровати.

— Можно? — Фай едва заметно дрожал. Просился ко мне в койку и трясся, как лист на ветру. Его руки нервно комкали подол рубашки.

Опять приступил к плану: соблазни эйхарри и получи привилегии ее любовника? Пока выходило неважно. Чужой страх меня нынешнюю не возбуждал, тем более, помимо тревоги, во взгляде Фая нет-нет да и проскальзывала враждебность.

Я медленно кивнула. Закусив губу, эльф опустился на кровать и вытянулся рядом со мной в струнку. Он не шевелился и, похоже, даже не дышал. Казалось, тронешь — и закричит.

— Если хочешь, — прошептал Фай через какое-то время и натянул одеяло до подбородка. — Если хочешь, я в твоем распоряжении. Мое тело… если хочешь. — Он судорожно сглотнул и превратился в один сплошной комок нервов.

Да уж, соблазнитель.

— Не хочу. Чего ты там боишься? Что я отдам тебя своим людям? Что по возвращении домой продам на рынке рабов? Не бойся. Я этого не сделаю. Спи.

Мои слова Фая не убедили, но он больше не пытался предлагать мне свое тело — лежал рядом, напряженный, неподвижный, и смотрел в потолок.

А я смотрела в голубые глаза Ильди. Он перестал делать вид, что спит, и тоже глядел на меня. Так мы и лежали, каждый в своей кровати, разделенные двумя метрами пространства и полутьмой, и смотрели друг на друга в полном молчании, пока одного из нас не сморил сон. И только тогда разорвали зрительный контакт.

— Мы оставляем лошадей здесь? — удивился Ильди, бросив взгляд в сторону конюшен.

— Лошади — роскошь в королевстве, где ничего не растет. Восемьдесят процентов территории Сумеречных земель — бесплодная пустошь. Отъедем от границы, их просто нечем будет кормить.

— Тогда на чем ты планируешь добираться до своего замка?

— На земляных червях.

— Что?

Выражение лица эльфа заставило меня рассмеяться в голос. Эти распахнувшиеся глаза, взлетевшие на лоб брови, вытянувшаяся челюсть определенно подняли мне настроение.

— Ты ведь шутишь? — прошептал эльф с удивлением и испугом. — Не могут же земляные, — он нервно сглотнул, — черви везти человека. Они же маленькие.

— Эти — нет.

— Черви, — Ильди передернуло.

— Они милые, тебе понравятся. — Я уже предвкушала его реакцию на появление наших новых ездовых питомцев.

Ведьмы из Семерки сунули пальцы в рот, и в уши вонзился пронзительный свист. Некоторое время ничего не происходило, а потом земля содрогнулась, заходила ходуном, приподнимаясь и опускаясь, как человеческая грудь во время дыхания. Эльфы растерянно посмотрели себе под ноги и чуть согнули колени, пытаясь удержать равновесие.

— Что это? — выдохнул Фай.

— Наши шипастые друзья.

Свист прекратился, и земля в десяти метрах от нас взорвалась фонтанами крупных и мелких комьев. Из ее темных недр в небо с грохотом взметнулись три гибких тела. Похожие на щупальца, усеянные шипами, они качнулись в воздухе, вспороли его, как хвосты плети, и нависли над отрядом тремя гигантскими вопросительными знаками.

— О, богиня, — прошептал Ильди севшим голосом, а побледневший Фай смог только шумно вздохнуть.

Чудовища разомкнули круглые пасти, полные нескольких рядов острых зубов, — пасти, способные проглотить повозку, запряженную лошадьми, этакие темные пещеры, унизанные сталактитами и сталагмитами. И показалось, что на нас вот-вот набросятся, что жить нам осталось считанные секунды.

Фай что-то пробормотал. Ильди уже привычно потянулся к несуществующему мечу на поясе и, не обнаружив его, выругался витиевато, по-эльфийски.

Но чудовища не напали, не издали ни единого угрожающего рыка, а, показав зубы, опустили то, что заменяло им головы, к нашим ногам. Земля снова содрогнулась — это монструозные черви полностью выбрались на поверхность. Их толстые шкуры, которые не могло пробить ни одно копье, лоснились, как жирный болотный ил.

— Хочешь сказать, что мы поедем к твоему замку на этом? — с трудом выдавил из себя Ильди, наблюдая, как нежно я глажу монстра, на фоне которого выгляжу жалкой мошкой. Даже если три Иданн встали бы друг другу на плечи, все равно бы не сравнялись с чудовищным червем в росте.

— Между шипами есть удобные углубления — никакого седла не надо.

— А держаться за что?

— За шипы и держись, только надень специальные ездовые перчатки. Эти красавицы быстрее лошадей, домчат нас домой в два счета.

— Домой, — хмыкнул Ильди, и уголки его губ скорбно опустились. — Твой мир словно обитель Теневого бога, хозяина черных душ.

— В смысле похож на ад?

Эльф тоскливо уставился в сторону пустынного горизонта.

— Не похож, — покачала я головой. — Это он и есть. Ад. Поехали.

Между двумя соседними шипами на хребте монстра помещалось до трех человек, и я решила, что Ильди сядет впереди меня, а Фай — позади, так я смогу проследить за тем, чтобы никто из пленников не свалился с непривычного для них ездового животного. На самом деле мне хотелось обнять моего эльфийского упрямца со спины. Прижаться к нему грудью, обвить руками и всю дорогу украдкой вдыхать ароматы хвои и горьких трав — запах его кожи, особенно сильный за ухом и у сонной артерии.

Исполинский червь, извиваясь, понес нас к темному горизонту, обложенному тучами. Мимо мертвых деревьев, чьи стволы поросли грибами, мимо русел высохших рек и черных трещин в земле. Вперед и вперед, под низким грозовым небом.

Ильди был напряжен. Фай в попытке не выпасть из углубления на спине монстра вцепился в шип позади себя. Где-то на середине пути, зажатая между двумя мужскими телами, я ощутила недомогание. При мысли о Мериде, о том, что советница ведет какую-то свою игру, в висках проснулась привычная боль. Сначала она была терпимой — я лишь крепче стиснула зубы и прижалась щекой к плечу Ильди в поисках утешения, — но боль продолжала нарастать, а вместе с ней в груди поднималась ярость, иррациональная злость, которая охватила меня, казалось бы, без всякой причины. Ненависть к Мериде.

В голове отчетливо прозвучало: «Дрянь. Тварь. Выдрать бы и сожрать ее сердце».

Кровь в висках грохотала. В ушах стоял звон, и за этим звоном я услышала скрип отпирающихся замков — тех, что сдерживали чудовище, живущее за дверью в дальнем уголке моего подсознания. Чудовище из Сумрака. Тьму, которую, по словам Мериды, запечатал магический шар, брошенный в меня эльфийской чародейкой. Теперь я чувствовала, как эта тьма клубится, запертая в ментальную клетку, как она ширится и растет во мне, пульсируя, словно живая, и ищет, ищет лазейку, малейшую брешь, чтобы хлынуть наружу. Вырваться из заточения и поглотить меня.

Тьма. Жажда крови.

«Мерида. Дрянь. Тварь. Выдрать бы и сожрать ее сердце».

Откуда столько ненависти? Неужели это воспоминания? Такие чувства я испытывала к советнице раньше, до того как все забыла? Мечтала выдрать и сожрать ее сердце? Мерида никогда не была моей подругой? На самом деле я ненавидела ее? За что?

Перед глазами потемнело. Виски в последний раз взорвались болью, и я поняла, что теряю сознание. Отключаюсь, как той ночью в палатке, когда Мерида поклялась спасти пленников от надругательства и не спасла. Мои руки, сомкнутые в замок на животе Ильди, разжались, а сама я начала заваливаться на бок, готовая свалиться на землю с высоты более четырех метров.

Упасть на камни — верная смерть.

— Иданн!

В сомкнувшемся вокруг мраке раздался испуганный голос Ильди, и меня рывком вернули в вертикальное положение.

— Заснула? Не спи! Ты же чуть не разбилась. Обними меня, давай. — Одной рукой он держался за шип, другой — накрыл мои ладони и крепко прижал к своему животу. — Держись за меня, Иданн.

Иданн…

Мне нравилось, когда он называл меня по имени.

Всю оставшуюся дорогу я думала о том, что случилось. Об этих сильных, внезапно нахлынувших эмоциях, которые словно принадлежали мне и одновременно не мне. В какой-то момент, перед тем как сознание начало от меня ускользать, мне показалось, что вторая личность, темная, страшная, пытается перехватить контроль над моим разумом. Завладеть моим телом. Показалось, что прежняя Иданн возвращается, что Чудовище из Сумрака рвется наружу. Это были именно ее мысли, ее ненависть к Мериде. Я нынешняя просто не способна на такие сильные чувства.

Я думала об этом, прижимаясь щекой к спине Ильди, ощущая под ладонями его твердый, мускулистый живот, и с каждым километром, оставленным позади, все больше и больше впадала в панику.

Кто-то — сомневаюсь, что это была эльфийская чародейка, — воздействовал на Иданн магией, ее личность раздвоилась, и в результате родилась я, ненастоящая Иданн, гость в ее теле. Новая личность, которая исчезнет, как только воспоминания вернутся.

Что же делать? Как удержать монстра внутри? Он словно паразит засел в моем подсознании — жуткое, злое нечто, требующее, чтобы я ушла в тень и уступила место ему.

Следующий лагерь на нашем пути располагался рядом с сухим лесом. Стволы деревьев обугленными черными остовами вырастали из болота. Между ними над гниющей водой стелился голубоватый туман, и воздух пах сыростью.

— Что это за звук? — спросил Ильди, когда мы сидели за столом в харчевне перед мисками со знакомой грибной похлебкой, вкус которой знал каждый житель Сумеречных земель, будь то бедняк или дворянин.

— Какой звук? — я упорно притворялась, что ничего не слышу, но моя рука, держащая ложку, предательски дрогнула.

— Это похоже на…

«Молчи, Ильди, пожалуйста, молчи. Давай сделаем вид, будто этих звуков нет. Что они нам только чудятся».

— …на плач. — Ильди выпрямился за столом и напряженно прислушался. — Как будто…

«Не надо!»

— …плачет младенец.

— Тебе кажется, — опустив голову, я стиснула ложку в кулаке с такой силой, что та погнулась. — Откуда здесь рядом с лесом взяться ребенку?

Мои слова заставили эльфа усомниться в своих предположениях. Он чуть приподнялся и оглядел ужинающих в харчевне воинов, проверяя, слышит ли еще кто-нибудь то же, что и он. Солдаты низко склонялись над своими мисками, но ели медленно, без аппетита и казались настороженными.

Постепенно звук становился громче, и отрицать очевидное было уже нельзя: где-то в лесу среди болот заходился истошным криком младенец. Но люди за столами продолжали изображать из себя глухих.

— Я тоже это слышу, — прошептал Фай, наклонившись вперед.

— В лагере есть женщины с детьми? — нахмурился Ильди.

— Просто ешь. — Я почувствовала, как между пальцами заструилась кровь, — это драконьи когти впились в мякоть ладони.

Проклятый эльф не унимался.

— Надо сходить посмотреть, что случилось. Откуда тут младенец, если поблизости нет ни городов, ни деревень. Пока мы ехали, я не увидел ни одного дома, — и он решительно поднялся на ноги.

— Сядь! — рявкнула я, с грохотом обрушив кулак на столешницу. — Сядь, пожалуйста, — повторила мягче и тише, чувствуя, как меня начинает трясти. Несколько человек покосились в нашу сторону.

Эльфы обменялись непонимающими взглядами, но спорить не посмели. А ребенок во мраке за окном тем временем все кричал и кричал, плач звучал все жалобнее, врезался в уши, заполнял маленькое помещение харчевни.

— Надо валить отсюда, — сказала одна из воительниц, с раздражением отодвинув от себя миску с остатками похлебки. — Я здесь на ночлег не останусь. В бездну! Лучше обойдусь без сна и отдыха, чем пробуду здесь хотя бы одну лишнюю минуту.

По комнате прокатился гул одобрения. Солдаты переглядывались и кивали друг другу, соглашаясь, что уезжать надо немедленно. На лицах читался страх, у некоторых на лбу выступила испарина.

— Да, давайте уедем. Не будем ждать, — начало раздаваться тут и там.

— Доешьте сначала, а потом посмотрим, — положила конец обсуждению Мерида, и воины, напряженные, испуганные, вернулись к своей еде.

— Эйхарри.

Из сна меня выдернул знакомый голос. Кто-то осторожно и в то же время настойчиво тряс меня в темноте за плечо. Разлепив глаза, я увидела склонившееся надо мной бледное лицо Фая и вспомнила, что Мерида все же убедила встревоженных солдат переночевать в лагере.

«Ребенок. На болоте плакал ребенок», — всплыло воспоминание.

— Что случилось? — Взмахом ладони я создала трепещущий огонек, осветивший полкомнаты, а потом опустила взгляд с лица Фая на его руки и едва не задохнулась от ужаса.

Ребенок!

Тот самый, что заходился криком на болоте, сейчас мирно дремал на руках эльфа, завернутый в грязную пеленку. Тьма и бездна! Какого беса он его сюда притащил? Осознав весь масштаб грядущих неприятностей, я обреченно застонала. Проклятый Фай!

Младенец на его руках — хвала всем богам! — больше не орал. После нескольких часов бесполезного крика в темноте и одиночестве он выбился из сил и уснул, так и не дождавшись помощи.

Но помощь все же пришла.

Черт-черт-черт!

— Кто-то бросил ребенка в лесу, совсем рядом с топью, — сказал Фай. — Он голодный. Его надо накормить.

— Его надо вернуть обратно.

«Пока никто не заметил. Пока мы сами не оказались на его месте. В болоте».

Руки затряслись, и я сжала их в кулаки.

— Отнести обратно? Беспомощного младенца? На верную смерть? — С другого конца комнаты на меня с возмущением смотрели голубые глаза Ильди. Растрепанный после сна эльф сидел на соседней кровати.

— Вам-то двоим какое до него дело? Это ребенок врагов, человек, будущий захватчик. Вырастет — станет таким же, как мы. Как я. Как те, что вас… Ты понял. Вы должны его ненавидеть. — Я отвернулась и закусила щеку изнутри. Рот наполнился кровью.

Как унять эту дрожь? Как, Тьма проклятая, перестать дрожать?

— Неужели ты настолько бессердечна? — Ильди покачал головой, и мне захотелось схватить его за ворот туники и трясти, трясти, трясти, крича в это осуждающее лицо, что он ничего, совершенно ничего не понимает.

Ребенок проклят. Родители специально принесли его на болото и оставили умирать. Прошли пешком или проехали в трясущейся повозке несколько десятков, а может, и сотен километров, чтобы избавиться от своей ноши, от своей опасной тайны.

— Мы должны взять его с собой, — упрямо поджал губы Фай. — Накормить и взять с собой.

С губ моих сорвался истерический смешок.

Взять с собой? Как он себе это представляет?

Нет на свете людей более суеверных, чем жители Сумеречного королевства, а страх толкает на безрассудство, на предательство, на мятеж.

— Ребенок проклят, его рождение сулит большую беду. Если мои люди его увидят, то сразу поймут, что это он плакал на болоте и почему его там оставили. — Я говорила и чувствовала на языке вкус крови из прокушенный щеки. — Если хотя бы один человек узнает, что вы к нему прикоснулись, что вы притащили его сюда, в наш дом, под общую крышу… — Даже не хотелось об этом думать. — Если узнают, убьют не раздумывая и его, и вас, и меня.

— Но ты же Великая эйхарри! — воскликнул Фай.

— И стану не первой в истории эйхарри, которой изменники перерезали горло.

— Ты ведь могущественная колдунья, — возразил Ильди, явно не понимая всей серьезности ситуации. — Одна из самых сильных боевых ведьм и не только в своем королевстве.

Захотелось побиться головой о стену.

— Была самой сильной ведьмой. Теперь — нет.

Тем временем ребенок, которого прижимал к груди Фай, завозился, просыпаясь, сморщил покрасневшее от долгого крика личико и собрался снова удариться в плач. Я едва успела накинуть на него полог тишины, но за эти две секунды чуть не поседела от ужаса.

Если бы кто-то услышал…

Если бы догадался…

— Это из-за родимого пятна на лице? — спросил Фай.

Родимое пятно яркого малинового цвета начиналось на виске младенца у самой границы роста волос и неровной кляксой перетекало под глаз.

— Из-за какого-то родимого пятна ребенка в ваших краях считают проклятым, забирают от матери и топят? Это же чушь! — Ильди кипел от негодования. — Никакой большой беды он не принесет. Глупые суеверия.

Мне было что сказать ему по поводу глупых суеверий, но я не стала.

— Мы не можем взять его с собой.

— А если попытаемся спрятать? — Фай как мог успокаивал голодного младенца, а тот жалобно хныкал под пологом тишины и причмокивал губами в поисках материнского соска.

Подумав, я наслала на него сонные чары.

— Без кормилицы он все равно не выживет.

— Ему можно давать коровье молоко. Или молоко коз. — Фай повернулся так, чтобы закрыть от меня детеныша. Словно неосознанно пытался защитить его от злодейки-эйхарри.

— Коровье? Козье? Оглянись вокруг, — я ткнула пальцем в темноту за окном. — Много коров и коз там пасется?

— Ты не можешь бросить его на смерть. — Ильди смотрел на меня взглядом, от которого все внутри болело и переворачивалось.

Не понимают! Они не понимают, что мы сейчас стоим на краю пропасти!

Разозлившись, я повернулась к Фаю, к трусливому подлому Фаю, который всегда думал лишь о собственной заднице, — «Отдай им его. Если надо кого-то отдать, отдай его» — и зашипела, схватив эльфа за грудки:

— Знаешь, что будет, если мои воины обнаружат, что мы прячем проклятого ребенка? Они нас убьют. Да, милый, они схватят тебя за эти красивые белоснежные волосы, — я провела ладонью по шевелюре эльфа, — а потом сожмут их в кулаке и заставят тебя запрокинуть голову, чтобы удобнее было полоснуть ножом по горлу. О да, они так и сделают. Уж поверь. Вскроют твою нежную эльфийскую шейку от уха до уха.

От ужаса зрачки Фая расширились, дыхание участилось. Он задрожал.

— Но это еще не все. О нет, милый, не все. Перед тем как порезать тебя на ленточки, они с тобой развлекутся. Понимаешь, о чем я?

Фай тяжело сглотнул и попытался от меня отодвинуться, но я вцепилась в его предплечье, уверенная, что уж этого труса мне удастся вразумить.

— Они пустят тебя по кругу. Как той ночью. Все вместе. Они снова сделают с тобой это. Все шестьдесят человек. А потом убьют. Хочешь этого? Хочешь, чтобы тебя сначала трахнули, а потом зарезали, как свинью?

— Нет, — Фай содрогнулся, и по его щекам из распахнутых голубых глаз потекли слезы. Хлынули неудержимым потоком. Крупные прозрачные капли скатывались по бледной коже, собирались в уголках дрожащих губ, повисали на остром подбородке.

— Не хочешь? Тогда отнеси ребенка туда, откуда взял.

— Нет.

Что?

— Нет, — Фай помотал головой, закрывая от меня живой сверток. — Нет, нет, нет.

Он повторял это как заведенный и плакал. Буквально захлебывался в рыданиях, но продолжал твердить:

— Нет, нет, нет.

Бледные мокрые щеки блестели от слез.

— Они тебя опять изнасилуют.

Зажмурившись, Фай снова мотнул головой и крепче прижал к себе младенца.

— Иданн, — Ильди поднялся с кровати, шагнул вперед и вдруг опустился передо мной на колени. — Иданн, умоляю, — он коснулся моей ноги и просительно заглянул в глаза. — Умоляю, спаси его. Ты же дракон. Унеси его куда-нибудь в безопасное место. Замаскируй чарами родимое пятно. Прошу тебя, великая эйхарри. Иданн.

Ильди, этот гордый эльф, ни разу вслух не попросивший меня о помощи, стоял сейчас передо мной на коленях и молил спасти чужого ребенка.

Происходящее не укладывалось в голове. Сегодня оба мужчины поразили меня до глубины души.

— Ты поможешь? — Он аккуратно забрал спящего младенца у Фая и вложил в мои руки. — Поможешь, Иданн?

Завороженная взглядом голубых глаз, я кивнула и поднялась на ноги. Ребенок сладко посапывал в коконе из ткани, которая когда-то, до соприкосновения с болотной землей, была белой. Крохотный, беззащитный. Маленькие пальчики. Пушок светлых волос на макушке.

— Ты же не убьешь его? — спросил Ильди.

— Нет.

— Не отнесешь на болото?

— Нет.

Я медленно шла к двери, не сводя глаз со спящего младенца. Красная клякса родимого пятна на его лице в полумраке казалась грязью.

— Эвер, — услышала я уже на пороге и обернулась.

— Что? — нахмурилась, не понимая.

— Меня зовут Эвер, — пояснил мой колючий эльф.

Дорога заняла половину ночи, но мне все же удалось отнести ребенка туда, где никто не заподозрит в нем проклятого. Родимое пятно я спрятала под иллюзией, младенца положила в наколдованную корзинку, которую создала из ветки сухого дерева, попавшегося на пути. Корзинку в свою очередь опустила на ступеньки храма. Адепты позаботятся о малыше. Им не впервой: бедняки нередко отвозят сюда новорожденных детей, ибо не всякая семья способна прокормить лишний рот.

« — Надеюсь, что никто не свяжет эти два события. Что никто не догадается о нашей тайне.

— Не волнуйся, дорогая. К счастью, жена орха Лито тоже родила в ту ночь проклятого ребенка. У нас было кого обвинить в несчастьях, что обрушились на наши земли».

Зябко поежившись, я отошла от ворот храма и прикоснулась к щеке. Ветер выл, бросаясь на меня голодным зверем.

В лагерь я вернулась под утро и не обнаружила в комнате пленников. Обе постели были разобраны, но уже остыли. На полу валялся опрокинутый стул.

Именно он заставил меня насторожиться.

Я нахмурилась, чувствуя, как тревога ледяными мурашками ползет по плечам. Куда подевались эти двое?

Сбежать они не могли. Вернее, могли бы, конечно. Я их особо и не держала, уверенная, что эльфы понимают, насколько неразумен побег в мире, где одинокий путник способен легко умереть от голода. Но какой смысл был уходить? Без магии домой, в Троелевство, не вернуться, а вот нарваться на неприятности — проще простого.

— Ушастые засранцы. Сколько же от вас проблем.

Может ли быть, что они вышли на задний двор? Решили помыться в уличном корыте, пока остальные спят и не могут увидеть их наготу? Или проголодались и отправились в харчевню? Банально захотели по нужде?

Стул, лежащий на боку спинкой к двери, снова и снова притягивал мой взгляд.

Не ври себе, Иданн, здесь, пока тебя не было, завязалась драка.

— Иданн.

В дверях, прислонившись плечом к деревянному косяку, стояла одна из боевых ведьм. Мерида называла их Семеркой. Эти семеро женщин всегда держались вместе, носили идентичную черную одежду — плащ, узкие кожаные штаны, тунику, перетянутую на талии широким поясом. Увидеть Этиль без подруг было непривычно. По ее лицу я догадалась: что-то случилось и речь, скорее всего, пойдет о пленниках.

— Говори!

Хотелось бы мне сказать это чуть более спокойно, но не получилось: страх за Эвера захлестнул с головой.

Этиль замялась и тоже покосилась на упавший стул.

— Мерида.

— Что Мерида? — Сердце в груди забилось чаще, заколотилось спятившим барабаном.

— Я встретила во дворе Мериду. Она связала одного из твоих остроухих блондинчиков «Магической петлей» и тащила его в сторону болот.

Моя голова вдруг превратилась в тяжелый чугунный шар и раздулась вдвое — такое было ощущение.

— Она тащила его… в сторону болот, — повторила я тупо. — Насильно?

— Судя по всему, она и второго уволокла, — кивнула Этиль в сторону пустой комнаты.

Прикрыв глаза, я с силой сжала двумя пальцами переносицу.

Успокойся. Держи себя в руках. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

— Почему, почему ты ее не остановила? — я очень старалась не кричать, получалось плохо.

Растерянная Этиль потупила взгляд.

— Мерида старше по званию. И она сказала, что это — распоряжение эйхарри. И чтобы я не совала нос не в свои дела.

— Но ты сунула, — кивнула я сама себе, и ведьма нервно переплела пальцы.

— Это ведь был не твой приказ, эйхарри? Верно? — осторожно проговорила Этиль и добавила, покусав губу: — Я проследила за ней. Там, за болотами, за лесом, — небольшая скала. Мерида вела пленника к пещере.

К пещере, значит.

Мои ноздри затрепетали от ярости.

Что ты задумала, Мерида?

— Собирать людей? — Этиль смотрела на меня встревоженным взглядом. — Мерида предательница? Поднять остальных боевичек? Или ты пойдешь за ней одна, великая эйхарри?

Одна? В прошлом, когда ничто не сдерживало мою магию, расправиться с советницей я предпочла бы самостоятельно. Я была сильнее Мериды, была талантливее и опаснее ее. Раньше. Теперь единственное преимущество, оставшееся у меня, — животная ипостась: острые драконьи когти, зубы-кинжалы, исполинские размеры, пятьдесят тонн живого веса, а еще — бронированная чешуя, пробить которую неспособны ни лезвия мечей, ни большинство боевых заклятий. В звериной форме мне по-прежнему не было равных. Но что, если сражаться придется в человеческой? Насколько тесная пещера в той скале за лесом? Достаточно ли большое внутри нее пространство, чтобы я смогла совершить оборот?

Я с сомнением покосилась на Этиль, ждавшую моих распоряжений.

«Поднять остальных боевичек? Или ты пойдешь за ней одна, великая эйхарри?»

Я больше не великая эйхарри, и Мериде об этом известно. Если я возьму с собой подкрепление, где гарантия, что, оказавшись загнанной в угол, Мерида не выдаст Семерке мою тайну?

Нет, нет, лучше идти одной. Но, если пещера, куда советница уволокла пленников, узкая и невысокая, сражаться мне придется в человеческом виде. И тогда я проиграю.

Что же делать? Как поступить? Брать с собой Семерку или нет? И в том, и другом случае я рискую.

Я снова посмотрела на Этиль, стоящую в дверях, и сказала с уверенностью, которой не испытывала:

— Собирай ведьм. Проведете меня до пещеры и подождете снаружи.

Сначала разведаю обстановку и, если окажется, что оборот невозможен, воспользуюсь помощью боевиков.

Семеро боевых ведьм следовали за мной мрачными тенями. Угрюмыми призраками скользили между стволами мертвых деревьев, прокладывали безопасную тропу через топь. Наконец лес разбился о невысокую скалу. Черный зев пещеры напоминал распахнутую пасть чудовища, и мне предстояло войти в эту пасть, позволить чудовищу меня проглотить.

«Маленькая».

Судя по входу, пещера была небольшой. Попытаюсь обернуться драконом — либо разобью голову о свод, либо разрушу скалу, погребя под обломками всех находящихся внутри. Смотря, что окажется крепче — мой череп или горная порода.

Что ж, похоже выбора нет.

— Мерида — предательница, — сказала я замершей позади Семерке. — Приказ — убить на месте. Без промедления.

«Пока она не успела открыть рот и выдать мою тайну».

— Только пленников не заденьте. Они мне нужны.

Мы вошли в пещеру. Темнота поглотила нас, холодная и будто живая. Совсем как та, что клубилась в моем сознании. Я разбила мрак наколдованным огоньком, который осветил дорогу лишь на несколько метров вперед: яркий свет мог предупредить Мериду о нашем приближении, как и звук шагов, поэтому я приглушила его чарами.

В полной тишине, растянувшись в цепочку, мы все больше углублялись в недра скалы, продвигаясь по каменному туннелю. Стены постепенно сужались, свод становился ниже, и я успела порадоваться, что приняла верное решение, взяв с собой Семерку. Пусть убьют Мериду. Что бы она ни задумала, лучше от нее избавиться: слишком много знает, слишком большую представляет опасность.

За очередным поворотом проход резко расширился и закончился тупиком. Перед глазами выросла неровная гранитная стена в узорах расползающихся трещин.

— Мы не туда зашли, — сказала я, собираясь развернуться и поискать боковое ответвление пещеры, которое мы, должно быть, пропустили в темноте.

Но тут мир взорвался болью.

Я не сразу поняла, что случилось. Меня толкнуло вперед. Это лезвие меча с тошнотворным чавкающим звуком вошло в мою спину, в мягкую плоть между костями.

Ловушка! Меня предали!

— Здесь ты не обратишься, — раздался злой шепот в темноте.

Этиль! Изменница! Обман, все обман!

От боли из глаз хлынули слезы.

Меня дернуло назад — с таким же отвратительным хлюпающим звуком лезвие меча покинуло мое тело.

Я пошатнулась, оседая на пол. С размаху шлепнулась коленями о камни.

— Мы видели тебя в лесу, — донесся сверху другой голос.

Боль. Какая дикая боль!

— Видели, как ты пытаешься сотворить «Ревущее пламя».

Они видели! Поняли, что я разучилась колдовать! И решили меня свергнуть, занять мое место.

— Темная богиня лишила тебя своей милости. Забрала твой дар. Наказала за твои преступления.

Кровь хлестала из раны. Я чувствовала, как намокает спереди и сзади ткань туники, как липкая, горячая жидкость течет по коже спины и груди.

Кровь! Так много крови!

Неужели все это происходит на самом деле?

— Давно мечтала, чтобы ты сдохла, тварь. Собрала вокруг себя сброд. Творила мерзости. Убивала невинных. Это после твоего рождения Эйрион превратился в Сумеречные земли.

Силы покидали меня. Я распласталась на полу пещеры, ощущая, как растет подо мной лужа крови. Щека прижалась к холодному шероховатому камню.

Обратиться. Надо обратиться. Разрушить скалу к чертовой матери и похоронить под ее обломками моих убийц, но… не получалось. Каждая клеточка тела кричала от боли. Вопила в агонии. Разум горел. Я не могла выпустить когти, не могла пошевелиться, не могла никак себя защитить.

— Ты проклята.

Знают! Откуда?

— Мы давно это подозревали и окончательно убедились сейчас, когда увидели, что ты уносишь куда-то ребенка из леса. Проклятого ребенка.

Они видели. Они за мной следили! Чувствовала же, что добром эта затея не кончится.

— Хватит, Этиль, она мертва.

Я лежала у ног Этиль без движения, с закрытыми глазами и старалась не дышать в надежде, что Семерка уйдет, посчитав дело сделанным. Все, что мне оставалось, — притворяться мертвой. Хочешь жить — пойдешь и не на такое. А жить я хотела. О боги, как же сильно я хотела жить! До безумия! И пусть шансов почти не было, пусть вся моя одежда пропиталась кровью, я продолжала надеяться на чудо.

Пусть уйдут! Пусть уйдут и оставят меня в одиночестве. Я как-нибудь справлюсь, найду силы выкарабкаться. Только пусть уйдут, пусть не добивают.

— Думаешь, сдохла? — Чужой сапог брезгливо толкнул мою безвольную ногу.

— Ты метила в сердце. Меч прошел насквозь. Проверь пульс.

О, нет! Можно задержать дыхание, но как заставить сердце перестать биться хотя бы на минуту? Они поймут! Догадаются, что я только притворяюсь мертвой, и завершат начатое.

Внутренности скрутило от ужаса. Даже боль отступила на второй план.

— К черту пульс. Я просто перережу ей глотку. Чтобы наверняка.

Нет-нет-нет-нет-нет!

Они меня убьют! Прямо сейчас. Зарежут, как животное на бойне.

Все мое естество восстало против такого исхода. Я не могла умереть. Не так, не здесь, не сейчас, не зарезанная своими же людьми за преступления, которых не помнила. Это все прежняя Иданн. Она — монстр во плоти, а я — нет. Я — другая. Я не стала бы убивать невинных, упиваться зверствами, окружать себя человеческими отбросами. Почему я должна отвечать за грехи чудовища, которым больше не являлась?

Паника сдавила горло, когда слуха коснулся тихий шорох приближающихся шагов.

Этиль. Это была Этиль. Скромница, недавно красневшая в моей комнате, с тревогой рассказывающая о похищении пленников, предложившая помощь.

Та, кто заманила меня в ловушку.

Превосходная актриса и лгунья.

Это ее сапоги, облепленные болотной землей, замерли напротив моего лица. Я смотрела на них из-под опущенных век — квадратные носы, черная кожа с зеленоватым отливом — и стремительно впадала в отчаяние.

Сейчас, вот сейчас пальцы Этиль зароются в мои волосы, оттянут голову вверх и назад, заставив меня выгнуть шею. А потом я почувствую у горла холод острозаточенного металла.

Ногти на левой руке незаметно удлинились, превратившись в драконьи когти. Получилось! Ну, хотя бы что-то! С семерыми ведьмами в моем нынешнем состоянии я не справлюсь, зато продам свою жизнь подороже. Вот так лежать и покорно ждать, пока тебе вскроют глотку, не для Иданн Окайро.

Я напряглась, готовясь вложить в последний удар все оставшиеся силы, но предательница Этиль так и не коснулась моих волос. Рука с мечом опустилась, и кончик окровавленного лезвия качнулся у меня перед глазами.

— Вы слышали? — шепнула Этиль, и в ее голосе прозвенела тревога.

— Слышали что?

— Звук. Какой-то странный…

Она не успела договорить: пещеру тряхнуло. А потом еще раз, да с такой силой, что сверху посыпалось гранитное крошево.

— Какого беса здесь происходит? — Чтобы удержать равновесие, Этиль шире расставила ноги и чуть согнула их в коленях.

На миг стало тихо, а затем в каменную глыбу, на которой я лежала, снизу что-то ударило. Толчок, еще толчок. Словно под землей кто-то был — кто-то огромный, невероятно сильный — и пытался выбраться на поверхность. Стены из гранита тряслись. В воздухе кружилась пыльная взвесь. Свод пещеры, казалось, вот-вот обрушится нам на головы.

— Червь Иданн взбунтовался, — раздался сквозь грохот знакомый голос.

Мерида! И она тут! Тоже среди предателей. Они все в сговоре. И почему я не удивлена?

Сверху мне на шею упало несколько мелких камешков. Один крупный — разбился о пол в сантиметре от моей головы. Еще чуть-чуть — и проломил бы череп.

— Чего он вдруг взбесился? — спросил кто-то из Семерки.

— Иданн умерла, и чары, которые его контролировали, развеялись.

О чем она говорит? Я ведь жива. Еще жива. Пока мое сердце бьется, «Аркан» не разрушить.

— Этот уродец едва не разнес пол-лагеря, — продолжила Мерида, подходя ближе и накрывая меня своей тенью. — Надо уходить, пока он не похоронил нас здесь заживо. Выманим его на поверхность и снова подчиним, привязав к другой хозяйке.

— Подожди, — с сомнением проворчала Этиль, — сначала я перережу ей горло.

И снова все внутри сжалось в тугой узел, как будто мои кишки намотали на кулак.

Я напрягла руку с выпущенными когтями. Давай, Этиль, наклонись ко мне, и я изуродую твое хорошенькое лицо, а напоследок, если повезет, — лишу тебя зрения.

— Кому перережешь горло? Трупу? — в тоне Мериды явственно сквозила насмешка. — Ты же била в сердце, так? Или думаешь, что промахнулась?

Она присела рядом со мной на корточки и вдавила два пальца мне в шею, пытаясь нащупать пульс.

— Я не промахиваюсь, — оскорбленно процедила Этиль.

Я отчетливо ощутила, как моя кровь дважды ударила в стенку артерии, прямо в подушечки прижатых к ней пальцев.

— Мертва. Как я и говорила. Мертвее не придумаешь, — сказала Мерида, своими словами спасая мне жизнь. — Отличный удар, Этиль. А теперь пойдем. Надо торопиться. Тихо стало. Проклятый червь, похоже, вернулся в лагерь. Если не поспешим, он там камня на камне не оставит.

Сквозь звон в ушах я услышала удаляющиеся шаги. От облегчения закружилась голова, и почти одновременно вернулась боль, напомнив о смертельном ранении.

Радоваться нечему. Я все еще на волосок от смерти. Если выживу, это будет чудом.

По краям зрения начал сгущаться мрак. Он затягивал меня, как болотная топь, и я отчаянно, из последних сил цеплялась за ускользающую реальность, понимая: отключусь — сдохну. Истеку кровью на полу пещеры. В тишине и одиночестве. Мне нельзя было уплывать во тьму.

— Это я заколдовала твоего червя. С тебя долг жизни.

Я вздрогнула, услышав над ухом голос советницы. Мерида не ушла с остальными. По-прежнему сидела рядом со мной на корточках.

Что-то теплое, мягкое коснулось зияющей раны в груди, и пространство пещеры наполнилось золотистым свечением.

— А я предупреждала, что так может быть, — говорила советница, творя свое волшебство. Что она делала с моим телом, я не видела, но чувствовала: кровотечение останавливается. — Просила же вести себя осторожнее. Благодари Темнейшую, что сердце у тебя расположено не слева, а справа. И скажи отдельное спасибо за то, что об этом не знает никто из Семерки.

Закончив лечение, Мерида поднялась на ноги.

— Помни: долг жизни. В полночь через десять дней я жду тебя на кладбище за городской стеной. И пожалуйста, Иданн, постарайся не сдохнуть.

Боль была адской, но я предложила ей катиться в Бездну. В конце концов, ну, что такое боль? Мелочь. Если рана не угрожает жизни, просто стисни зубы и терпи. Что я и делала — до хруста сжимала челюсти и терпела, метр за метром продвигаясь к выходу из пещеры. На воздух. Прочь из этой затхлой каменной ловушки, едва не ставшей моей могилой.

Прочь, прочь. Надо выбираться.

Мерида остановила кровотечение, но слабость никуда не исчезла. Вместе с ослепляющей болью она не давала мне подняться на ноги, и я ползла — когда на локтях, когда на четвереньках, как получалось, так и ползла — вперед и вперед, к своей цели, стараясь не думать о том, насколько жалко, должно быть, выгляжу со стороны. Великая эйхарри, гордая королева, самая могущественная ведьма Сумеречных земель, ползет на брюхе, как червяк.

Плевать. К черту! Этого никто не увидит.

Семерка захватила власть, и сейчас мои люди на пути в столицу, а я брошена тут, в лесу, совершенно беспомощная, неспособная обернуться драконом. Да о каком колдовстве вообще идет речь, если даже принять вертикальное положение для меня — непосильная задача? Выползти бы наружу. Узнать бы, что стало с пленниками.

Не думай об этом, Иданн. Лучше не надо. Притворись, что никакого Эвера в твоей жизни не было. Что прекрасные голубые глаза и запах луговых трав тебе приснились — сладкое видение, но ненастоящее. Просто выкинь из головы. Ты же понимаешь, что с ними сделали, с этими красивыми мужчинами, такими соблазнительными, невинными. Не дурочка — догадываешься, какая участь ждет пленников, лишившихся защиты. Хорошо, если смерть эльфов была быстрой. А если их, как я и сулила Фаю, пустили по рукам? Что, если их телами решили насладиться напоследок?

Больно. Теперь еще больнее. Говорила же, не думай об этом, идиотка!

Снаружи дышалось легче, хотя вонь над болотами стояла жуткая — запахи тухлых яиц и гниющих водорослей.

Приветствую тебя, родной мир! Как же ты красив и уютен.

Выбравшись из пещеры, я с трудом села на землю и оперлась спиной о неровную гранитную поверхность скалы.

Что дальше?

Собраться с силами?

Лететь в столицу и попытаться спихнуть чужую жопу со своего трона?

Навестить кладбище у городской стены, где через десять дней в полночь меня обещала ждать Мерида?

Поискать тела пленников?

Стиснув зубы, я зажмурилась изо всех сил.

Не думай. Умоляю, не думай. Не трави душу. Хватит!

Едва живая, уставшая без меры, я пообещала себе, что посижу немного с закрытыми глазами, а уже потом начну решать проблемы.

— Совсем чуть-чуть, — сказала я вслух, позволяя векам, этим тяжеленным гранитным глыбам, опуститься и закрыть свет. — Минуту, всего одну минуту, не больше.

Свои возможности я переоценила.

Даже не представляю, сколько времени я провалялась в отключке у темной дыры пещеры. Разбудили меня звуки спора.

— Оставим ее здесь.

— Мы не можем.

— А вдруг она снова превратится в чудовище?

— Посмотри, она ранена. Собственные люди едва ее не убили.

— Почему меня должно это волновать?

— Это и наша вина тоже. Ее советница сказала, что на Иданн напали из-за проклятого ребенка. Заметили, как она его спасает, и… Знаешь, не такое она и чудовище. Понимала, что рискует жизнью, но малышу помогла.

— Сейчас она придет в себя, немного подлечится и опять сделает нас своими заложниками. Ты этого хочешь? До конца жизни быть пленником? Я — нет.

— Не хочешь?

Я как раз приоткрыла глаза, чтобы заметить неприязненную ухмылку, тронувшую губы Ильди.

«Эвер, его зовут Эвер».

— Значит, не хочешь быть ее заложником? Наверное, поэтому так упорно лез к ней в постель.

Фай вспыхнул и посмотрел на Эвера с ненавистью.

— Легко тебе говорить, — процедил он. — Тебя она ни за что не отдала бы своим воинам. Уж не знаю, почему, но она терпела и твою грубость, и твой острый язык. А я просто пытался выжить. Осуждаешь меня за это?

— Вот и сейчас попытайся выжить. Без нее в этом мире мы не продержимся и несколько дней. Чужая земля, незнакомая, а Иданн знает здесь каждый уголок. И только она может вернуть нас домой.

— Иданн. Уже называешь ее по имени?

Острые скулы Эвера порозовели.

Как же я была счастлива видеть своих эльфов живыми и, надеюсь, невредимыми. С тревогой я пробежалась взглядом по телам пленников в поисках следов насилия, но не обнаружила ничего такого, что могло бы навести на нехорошие мысли: одежда целая, на открытых участках кожи ни синяков, ни царапин, на лицах нет того затравленного выражения жертвы, которое было на них в первые часы после надругательства. Хвала Темнейшей, похоже, все обошлось.

Тут спорщики наконец заметили, что виновница их конфликта уже несколько минут как проснулась.

— Иданн? Ты в порядке? — Эвер опустился коленями на землю рядом со мной. — Можно я посмотрю?

Его теплые пальцы накрыли мою холодную ладонь, и я обнаружила, что до сих пор зажимаю рану в груди, словно пытаюсь остановить кровотечение, которое, благодаря Мериде, уже давно прекратилось.

— Для того, кому вонзили нож в сердце, я чувствую себя просто роскошно.

О да, обожаю, когда эти голубые глаза так комично распахиваются в шоке, испуге или удивлении. Моя грубоватая шутка заставила эльфа окаменеть.

— Расслабься, ушастик, — поспешила я успокоить, — не померла, значит, и дальше не помру. Ты рад, Фай? — с издевательской усмешкой я подмигнула второму эльфу.

Выражение его лица стало таким забавным, что я не выдержала и хохотнула, но тут же скривилась от острой боли.

— Так что же, вы решили меня бросить?

— Нет.

— Да.

Фай упрямо скрестил руки на груди. Все те чувства, что он старательно прятал под маской покорности, теперь отчетливо читались в направленном на меня взгляде. Неприязнь, брезгливость, враждебность. А ведь совсем недавно он был готов разделить со мной постель. Даже предлагал помассировать мои уставшие ноги.

Эвер, наоборот, смотрел с беспокойством. Его взгляд то и дело соскальзывал с моего лица на ладонь, зажимающую рану.

— Как вам удалось сбежать?

— Твоя советница.

— Мерида?

Вот же день поразительных открытий! Изумленная, я нашла в себе силы только покачать головой.

— Сначала она нас усыпила и приковала к дереву посреди болота, затем освободила и сказала, что мы найдем тебя здесь, в пещере.

Ох, Мерида, Мерида, какую игру ты ведешь?

— Ну вот, нашли. — Я старалась казаться невозмутимой, хотя сердце в груди вдруг заколотилось, как бешеное. — И что теперь? Что вы планируете делать?

Раненая и ослабевшая Иданн не могла идти, и Эвер после недолгих колебаний понес ее на руках, чувствуя при этом странный внутренний трепет, будто совершал нечто запретное и предосудительное.

Иданн…

Еще недавно он ненавидел драконицу всей душой, но день за днем каждым своим поступком она доказывала, что вовсе не чудовище, не злодейка и ситуация у нее не такая и простая. Сумеречные земли не прощали слабости. И вот подтверждение: Иданн на его руках, едва не убитая собственными людьми.

А он не верил, когда она говорила, что рискует жизнью, нарушая жестокие традиции своего народа.

—Куда мы идем?

— Секрет.

— Но ты помнишь о своем обещании?

— Помню.

Ее волосы, черные, как безлунная ночь, щекотали Эверу подбородок. Холодная ладонь, лежащая на его груди, волновала. И сердце эльфа билось непривычно сильно, прямо в эту самую ладонь.

А еще Иданн была тяжелой. Стройная, изящная по меркам человеческих женщин, она тем не менее весила как три здоровенных воина в полном снаряжении, так что через некоторое время у Эвера начали отваливаться руки. Ни грамма жира, мускулатура не особо выражена — откуда тогда такой внушительный вес?

— Магия, — прошептала Иданн, будто прочитав его мысли. — Чем сильнее дар, тем он тяжелее. Утомился, солдат?

Насмешка в ее голосе больно резанула по самолюбию эльфа.

Устал, но признаться в этом — позор.

— Ты легче перышка, — заявил Эвер, перехватив свою ношу удобнее, и вздрогнул, когда Иданн в его объятиях расхохоталась.

— Что ж, тогда не буду даже пытаться идти самостоятельно.

Прозвучало как угроза и шпилька одновременно.

Ехидная, грубоватая, вредная Иданн так сильно отличалась от эльфиек.

Эвер не мог понять, как теперь к ней относится. К ней, монстру, захватчице, опальной королеве. Он думал, что испытывает к Иданн неприязнь, но почему-то ужасно испугался, увидев ее окровавленную на земле у входа в пещеру.

Фаю Эвер сказал, что эйхарри бросать нельзя, ведь иначе они не выживут в бесплодном сумеречном крае. И это было, несомненно, так. Здесь, без ее помощи, они не справятся, не найдут дорогу домой, умрут от голода или от когтей какой-нибудь местной твари. Возможно, даже из леса не выберутся, не зная безопасной тропы через топь. Иданн нужна им, чтобы спастись.

Но вся ли это правда? Или лишь та ее часть, которую можно поведать Фаю? Та, в которой не стыдно признаться самому себе? А что насчет другой части?

О нет, он не станет об этом думать. Лучше крепче прижмет к груди худое, но отнюдь не легкое тело своей бывшей хозяйки.

Эверу нравилось, что теперь их роли поменялись. Нравилось предлагать Иданн свою помощь, хотя нынешняя уязвимость ведьмы казалась ему чем-то неправильным и диким. Кощунственным. И все же он был рад снова почувствовать себя мужчиной, сильным воином, способным подставить кому-то надежное плечо. Безумно рад!

Как чертовски приятно вернуть себе контроль над собственной жизнью, перестать быть бесправным пленником, игрушкой, которую каждый может взять без спроса. Когда твоя жизнь зависит от воли другого человека, держится на тонкой ниточке чужой благосклонности, это ужасно. Это все равно, что постоянно ходить по острому лезвию меча или балансировать на краю пропасти. Так что произошедшему Эвер был эгоистично рад. И даже невероятная тяжесть женского тела в его объятиях доставляла ему удовольствие.

Волосы Иданн пахли болотом, а ее одежда — кровью, но не самые приятные запахи не отвращали Эвера. Он думал о том, что никогда прежде не касался дев таким образом. Ни разу не прижимал их к своей груди, не ощущал их столь близко. Кроме той жуткой ночи. Но она не в счет. Все, что случилось тогда, не было добровольным, не вызывало ничего, кроме гадливости и омерзения. А сейчас он делал то, что хотел, никто его ни к чему не принуждал, и эти невинные объятия ощущались очень интимными.

Подумать только! Его тело использовали извращенными способами, а он был смущен и взволнован тем, что просто нес женщину на руках.

— Может, я теперь? — неохотно предложил помощь Фай, когда и болото, и сухой лес остались позади и они вышли на пустынную дорогу, окруженную растениями с полуметровыми колючками. — Давай я ее понесу, а ты отдохнешь.

Фай явно был не в восторге от своего предложения, но, видимо, заметил, что его спутник выбился из сил. С каждым пройденным километром Иданн ощущалась все более неподъемной.

— Да, красавчик, пришла твоя очередь мучиться, — усмехнулась драконица, иронично покосившись в сторону Фая. Тот ответил ей мрачным взглядом, но протянул руки, чтобы Эвер передал ему свою ношу.

Но Эвер не передал. Неожиданно в нем проснулся непонятный, нелогичный собственнический инстинкт, так что, тряхнув головой, эльф пошел дальше, даже ускорил шаг. Словно пытался доказать, что не устал. Словно боялся, что Иданн у него отнимут. Как будто она была ему нужна.

Но не нужна ведь.

Он просто не желал выглядеть в глазах Фая слабаком, которого выбили из колеи каких-то жалких два десятка километров. Разве это расстояние для тренированного бойца?

— Эй, куда разогнался? — в привычной грубоватой манере окликнула его Иданн. — Самое время подкрепиться, а ты пробегаешь мимо нашего ужина.

Какого ужина? О чем она говорит?

Эвер огляделся, чувствуя, как после слов эйхарри во рту скапливается слюна. Только сейчас он осознал, насколько голоден, и заметил тупую резь в желудке.

— Вон, — Иданн ткнула пальцем в сторону колючих растений вдоль дороги. — Шипы ильди ядовиты, а вот мякоть вполне съедобна, даже питательна.

— Ильди? — нахмурился Эвер. — Ты называла меня в честь колючего цветка?

— Колючего и ядовитого, если быть точной, — с улыбкой ответила драконица.

Повинуясь молчаливой просьбе, Эвер опустил Иданн на ноги. На земле она держалась увереннее, чем можно было ожидать в ее состоянии. Наблюдая за эйхарри, эльф пришел к выводу, что, возможно, она уже давно оправилась от ранения и ей просто нравилось путешествовать на его руках. Он решил, что не против и даже готов подыграть ей какое-то время, пусть это и грозило ему перенапряжением мышц и последующей болью в спине.

— Главное, не поцарапаться о шипы, — назидательно сказала Иданн, подходя к колючему растению.

Глядя на то, как тонкие женские пальцы обзаводятся набором изогнутых черных когтей, Эвер ощутил волну дрожи, пробежавшей вдоль позвоночника. Опальная королева была жутковата в своих драконьих повадках. Почему-то вспомнилось, как за завтраком в шатре по ту сторону Завесы она целиком, не жуя, проглотила жареное птичье крыло вместе с костями. Сцена определенно произвела на Эвера впечатление.

— Пробираемся между шипами к стеблю, — Иданн подробно описывала свои действия. В этот момент она как раз протиснулась боком между двумя ядовитыми колючками, каждая — длинной с человеческое предплечье. — Очень осторожно. Помним о смертельной опасности. Затем вырезаем из стебля крупный кусок. — Длинный коготь вонзился в упругую зеленую плоть растения и разрезал ее легко, как масло. Наружу из отверстия хлынул сок, похожий на слезы. — Мякоть отправляем в рот и стараемся не думать о том, насколько она омерзительна на вкус. Главное, не забываем мысленно повторять: «Это очень полезно, это утолит голод. И жажду, между прочим, тоже».

— Ваша местная кухня — нечто удивительное, — сыронизировал Эвер.

Мякоть ядовитого растения ильди, вероятно, действительно была на вкус не очень приятной, но эльф не обратил на это внимания, потому что мясистый кусочек в рот ему положила сама Иданн. Просто подошла и бесцеремонно ткнула им Эверу в губы, так что эльф был вынужден приоткрыть рот и принять подношение. При этом подушечками пальцев Иданн случайно коснулась его языка и нижней губы. Прикосновение получилось до дрожи интимным, и скулы Эвера предательски вспыхнули, а мышцы живота несколько раз сократились.

С досадой эльф почувствовал, как загорелось лицо. От горечи, наполнившей рот, он даже не поморщился — все думал об этом мимолетном прикосновении, о том, как липкие от сока пальцы на секунду дотронулись до влажного языка.

А потом он вспомнил Ту ночь. Вспомнил, как разошедшиеся солдаты порвали ему уголки губ и каким образом они это сделали, и едва не словил приступ паники.

Видимо, выражение его лица изменилось, потому что Иданн шагнула назад и посмотрела на Эвера с тревогой и недоумением.

Но уже спустя миг в черных безднах ее глаз вспыхнуло понимание.

— Дыши, — сказала Иданн, и Эвер обнаружил, что задыхается, открывает и закрывает рот, но не может наполнить грудь воздухом. — Хочешь, я убью их? Хочешь, я убью их всех?

Он хотел, даже несмотря на то, что законы Светлоликой запрещали отнимать жизни.

Когда приступ закончился и воздух снова мог свободно проникать в легкие, щеки Эвера покраснели теперь уже от стыда. Иданн видела его слабость, и Фай ее тоже видел. От унижения захотелось провалиться сквозь землю.

С чувством гадливости Эвер ощутил влажные пятна на спине и под мышками, мокрую дорожку пота, прочертившую висок.

Виноват. Он сам виноват в том, что с ним сделали той ночью. Нормальный мужчина, воин смог бы защитить свою честь или умер бы с оружием в руках, а Эвер позволил надругаться над собой, позволил превратить себя в игрушку для утех и потом не торопился смывать позор в водах кипящего болота. После всего, что произошло, мог ли он вообще называть себя мужчиной? Имел ли право?

Фай стоял поодаль, неловко опустив взгляд, и катал ногой по земле мелкий камешек. Иданн отвернулась к ядовитому цветку, давая Эверу время успокоиться и затолкать эмоции вглубь, запереть их за тысячей засовов. Горячая благодарность затопила эльфа. Благодарность за то, что к нему не лезли с расспросами, за то, что притворились, будто ничего не было. Жалости или презрения он просто не выдержал бы.

— То, что мы наткнулись на ильди, — большая удача, — Драконица пыталась разрядить обстановку. — Теперь не умрем от жажды и голода. Надеюсь, они и дальше будут попадаться нам на пути.

Интересно, что думает о нем Иданн? Тоже не считает Эвера полноценным мужчиной? Возможно, потому и не тащит его в постель, что брезгует.

— Фай, дорогуша, иди сюда. — Нетвердой из-за ранения походкой эйхарри направилась в сторону его спутника. На ладони она держала истекающую соком мякоть растения-колючки.

Иданн будет кормить Фая с руки? Так же, как и его, Эвера? Положит кусочек цветка ему в рот, прикоснется пальцами к языку?

При этой мысли в груди поднялся горячий протест, и Эвер отвернулся, охваченный чувством, которому не мог дать определения.

Спустя некоторое время они наткнулись на водоем. То, что Эвер увидел на дне пересохшего речного русла, с большой натяжкой можно было назвать озером, хотя он дал бы этому иное определение — лужа. Вероятно, в Сумеречных землях несколько дней подряд шли сильные дожди и наполнили водой углубление у подножья склона, на краю которого они сейчас стояли.

— Надеюсь, мы здесь не для того, чтобы утолить жажду? — За последний час во рту Эвера образовалась самая настоящая пустыня, и тем не менее он еще не достиг той стадии отчаяния, чтобы, как собака, пить из первой попавшейся лужи.

— Что? Жажду? Нет. Не думаю, что это хорошая идея, — ответила Иданн, но зачем-то начала спускаться по склону к воде.

— Куда ты?

Эльфы переглянулись и последовали за ней.

На середине пути Эвер замер как вкопанный и от шока едва не полетел кубарем вниз: Иданн начала раздеваться. Сперва стянула через голову тунику, открыв взглядам худую спину с выпирающими лопатками, затем наклонилась и без малейшего стеснения избавилась от штанов, оставшись абсолютно возмутительно голой.

Эта кричащая нагота ошеломила Эвера. Тонкая талия, узкие бедра, молочно-белые ягодицы. Он вспыхнул до корней волос, заметив, что пялится на Иданн с отвисшей челюстью. На эту нежную кожу, плавные, не скрытые одеждой изгибы, на соблазнительную ложбинку между двумя округлыми половинками попы.

У него в голове не укладывалось, как можно вот так запросто обнажиться перед двумя мужчинами.

Эвер остолбенел, не зная, что делать, совершенно не представляя, как себя вести и куда прятать взгляд. Щеки горели. Голой задницей сверкала Иданн, а краснел почему-то он.

— Что ты творишь? — прохрипел Эвер, отвернувшись и на всякий случай крепко зажмурившись.

— О, как давно я мечтала помыться, — отозвалась драконица, а следом раздался короткий всплеск.

— Ты могла воспользоваться очищающим заклинанием. — Он приказал себе не смотреть в сторону высохшей реки, но уже через минуту обнаружил, что подглядывает за Иданн из-под опущенных век. Красивая, изящная, но не хрупкая — сильная и жилистая.

— Шутишь? Я слишком слаба, чтобы колдовать. И мне надоело дышать запахами пота и крови.

Как-то так получилось, что в этот момент Иданн, стоящая по пояс в воде, повернулась к нему лицом, а Эвер не успел отвести взгляд и невольно уставился на ее грудь, маленькую и острую, способную целиком поместиться в мужские ладони.

О Светлоликая, о чем он думает! Какие ладони?

Стало жарко, невыносимо душно. Даже захотелось ослабить ворот туники.

— Смотри, я не против, — с улыбкой разрешила драконица, и Эвер ощутил себя дураком.

Эта женщина вообще не знает, что такое стыд?

Он вспомнил эльфиек, холодных, чопорных, трепетно следящих за своей репутацией. Они настолько боялись, что их обвинят в неприличном поведении, что в итоге превратились в ледяных кукол. Красивые, идеальные, но неживые.

А Иданн была живой. Яркой. Шокирующей. Грубоватой. Эвер вдруг понял, что так и продолжает пялиться на ее грудь, и торопливо отвернулся под звонкие переливы женского смеха.

— Ты прямо как трепетная девственница, — хохотнула Иданн. — Никогда не видел голую бабу?

Он видел. И не одну. Той ночью. До этого — нет.

Разве эйхарри забыла, насколько их раса целомудренная, какие жестокие традиции и законы у эльфийского народа?

Иданн мылась. Эвер слушал тихий плеск воды и представлял, что сейчас делает драконица. Как она водит руками по обнаженному телу. Как влажные дорожки стекают по упругой груди и на сосках повисают крупные капли. Он поймал себя на желании прикоснуться к этим острым соскам, как к чему-то нереально красивому, поразившему его воображение. Прикоснуться без малейшего сексуального подтекста, ибо после всего случившегося вряд ли готов был разделить с женщиной постель. Любой откровенный жест мог закончиться приступом паники, похожим на тот, что настиг Эвера на дороге рядом с колючим растением ильди.

Нет, он определенно не испытывал возбуждения — только интерес, любопытство и удовольствие от созерцания прекрасного.

— Ты долго? — проворчал Эвер, потому что ему надоело чувствовать себя идиотом с пылающими ушами. А потом он скосил взгляд и увидел, что Фай наблюдает за эйхарри открыто, без неловкости и стеснения. Стоит на берегу и разглядывает ее обнаженную.

— Отвернись, — прошипел ему Эвер. — Перестань на нее смотреть.

— Почему? — удивился Фай. — Она же сама разделась перед нами.

В его взгляде, к слову, похоти тоже не было — любопытство, как и у Эвера, но в груди все равно поднялась волна ярости.

— Отвернись, — снова процедил он сквозь зубы, а когда Фай не послушался, грубо схватил его за плечо и заставил отвернуться насильно. — Если у Иданн нет стыда, то у нас с тобой он быть должен.

— Да что с тобой? — удивился Фай. — Весь красный и злой.

Эвер не знал, что с ним, просто ужасно разозлился на бесстыдницу Иданн, выставляющую себя напоказ, а еще больше — на Фая, посмевшего любоваться ее прелестями.

Всю оставшуюся дорогу, после того как Иданн вышла из озера-лужи и оделась, он угрюмо молчал, обиженный непонятно на что и смущенный. Они двигались под стремительно темнеющим небом, и в вечерней тишине Эвер без конца прокручивал в мыслях увиденное на берегу высохшего речного русла. Обнаженное женское тело. Иданн, не знавшую неловкости, прекрасную в своем бесстыдстве.

В Троелевстве такую женщину заклеймили бы позором и отправили в Кипящие болота. «Бесчестье хуже смерти».

Вот только почему-то Эвер не спешил осуждать чужую распущенность, а был нелогично восхищен. Возмутило его лишь одно: свидетелем наготы Иданн стал другой мужчина.

— Смотрите, впереди скалы, — воскликнула драконица и показала в сторону горизонта, где на фоне темных туч выделялось несколько еще более темных пятен. — Думаю, там найдется пещера, где мы сможем переночевать.

Пещера действительно нашлась, а по пути к скалам они, к огромному своему облегчению, наткнулись на парочку ильди, благодаря чему смогли утолить голод и жажду. В этот раз, помня о недавнем приступе паники, эйхарри не пыталась кормить Эвера с руки, и он ощутил досаду, но тут же отругал себя за глупые мысли.

— Как скоро ты сможешь обернуться драконом? — спросил Эвер, когда небо над головой сменилось каменным сводом с наростами известняка.

Путники сидели у входа в пещеру, слишком голодные и уставшие, чтобы уснуть, и дрожали от холода: температура воздуха к ночи резко упала на несколько градусов.

— Хотела бы я сама знать, как скоро. — Задрав тунику, Иданн изучала рану, нанесенную ей предателями. Одна ее грудь была голой, и Эвер опять не знал, куда спрятать взгляд.

— Как вообще человек способен превращаться в зверя? У меня не укладывается в голове. — Не то, чтобы ему было интересно, но лучше завязать разговор, чем сидеть в полном молчании.

— Это магия. — Хвала Светлоликой, Иданн оправила на себе одежду, прикрыв все неприличное и заставляющее краснеть. — Что-то наподобие чар трансформации.

— И все равно как?

— Ты хочешь знать, как это работает? — Она покосилась на Фая, который прислонился к стене пещеры и опустил веки. — Магия материальна. У нее есть объем и вес. У сильных ведьм магии так много, что она не помещается внутри тела, а тянется вокруг невидимым шлейфом. Этот шлейф осязаем и очень тяжел, но как бы существует в ином измерении, поэтому окружающие его не видят и не чувствуют. Когда я обращаюсь в дракона, именно из магического шлейфа формируется его тело, а мое собственное как бы сливается с ним.

Снаружи пошел дождь. Хлынул безудержным потоком и забарабанил по земле в полуметре от их укрытия.

— Магия — это строительный материал. Но при этом нельзя создать что-то из нечего, всегда нужно исходное тело.

Эвер нахмурился, переваривая услышанное.

— А как же пламя, которое извергают драконы? И ваши огненные шары?

Грянул гром. Вспышка молнии осветила водяную завесу, спрятавшую за собой внешний мир.

— О, это всего лишь поток энергии, который мы высвобождаем. Все, я устала, давай последуем примеру твоего товарища. — Иданн кивнула на Фая. Он уснул, сидя рядом с выходом из пещеры. Капли дождя, залетавшие внутрь, оседали на его вытянутых ногах.

Сначала Эвер тоже попытался задремать, опершись спиной на шероховатую гранитную стену, потом кое-как устроился на холодном полу, положив руку под голову вместо подушки.

— Поделишься своим теплом? — спросила Иданн, прижавшись сзади. Ее ладонь опустилась Эверу на живот, а подбородок болезненно ткнулся в лопатку. — Давай согреем друг друга, обещаю вести себя хорошо и не приставать.

В первую секунду Эвер напрягся. Неожиданное прикосновение швырнуло его назад, в прошлое, окунуло в зловонную муть воспоминаний, но усилием воли он подавил панику и накрыл пальцы Иданн своими.

Какая же все-таки у нее изящная кисть и, по сравнению с его, совсем маленькая. Женская. Эта мысль почему-то успокоила расшатанные нервы.

«Я в безопасности, — сказал Эвер сам себе. — Все под контролем».

…давай, шлюшка, не сопротивляйся, тебе понравится…

…лей, лей ему в рот…

…он выплюнул все зелье, ну что ж, ему же хуже, тащи веревку…

…О, какой большой! Прокатишь меня, жеребец?..

— Я в безопасности. Все под контролем.

— Что?

— Ничего, спи.

Он развернулся, обнимая Иданн и позволяя ей опустить голову на свое плечо. Так и правда было теплее, только он все равно не мог расслабиться, лежал напряженный, каменный и старался ни о чем не думать.

— Делай, что говорят. Чувствуешь, где сейчас мой нож? То-то же.

— А если укусит?

— Не укусит.

— Мне жаль, что я тогда не взяла тебя в свой шатер, — вдруг сказала Иданн, словно прочитав его мысли.

— Наверное, мне не стоило пытаться в тебя плюнуть, — усмехнулся он, радуясь, что в темноте не видно его влажных глаз.

— Я убью их всех. Веришь?

— Светлоликая запрещает отнимать жизни без необходимости.

— Плевала я на то, что она запрещает.

Дождь закончился, но где-то в отдалении продолжал греметь гром. Пещера окончательно погрузилась во мрак.

Эвер не заметил, как задремал, а проснулся от того, что кто-то перекрыл ему дыхание. Испуганный, он дернулся всем телом, подбросив незнакомца, оседлавшего его живот. Над Эвером нависал черный силуэт. Ледяные пальцы сжимали горло.

Дышать! Нечем дышать!

Он вскинул руки, пытаясь отодрать чужие пальцы от своей шеи. Зарычав, убийца наклонился ниже, и Эвер наконец смог разглядеть в темноте его лицо.

Иданн! Его душила Иданн!

Чудовище из Сумрака вернулось.

Понимание оглушило, наполнило душу паникой. Его словно с головой окунули в ледяную воду. Так чувствует себя человек, чей кошмарный сон сбылся.

Во мраке сверкнули белые зубы: женщина над Эвером зарычала, оскалившись, как животное. Как бешеная волчица. Ненависть и злость изуродовали ее черты. Теперь это было не лицо — маска ярости: на лбу вздулись вены, мышцы окаменели и подрагивали от напряжения, черные глаза горели безумием и азартом.

Незнакомка. Это была незнакомка, совершенно не похожая на Иданн, которую он знал. Другая личность. Невменяемая злодейка. Сумасшедшая. Монстр.

В панике Эвер попытался скинуть с себя убийцу, но хрупкая на вид эйхарри оказалась невероятно тяжелой, словно обломок скалы упал эльфу поперек живота. Как бы Эвер ни бился под ней, как бы ни дергался, она продолжала придавливать его к земле и душить. Перед глазами уже пульсировали кровавые круги.

Воздуха! Хотя бы один глоток!

Шея горела. Лицо Иданн, страшное, перекошенное от ярости, начало расплываться. Теперь он видел его будто сквозь мутную пелену, и с каждой секундой эта пелена уплотнялась, становилась темнее. В ушах нарастал гул, похожий на вой ветра в сквозном тоннеле.

Умрет! Он сейчас умрет! Иданн его задушит.

Снова и снова он пытался отцепить ее пальцы от своего горла, упирался ладонями в чужой подбородок и давил, давил, давил — тщетно. Безумие словно наделило эйхарри нечеловеческой силой. Он ничего не мог сделать!

Дышать! Дышать! Пожалуйста, дышать!

В последней отчаянной надежде спастись Эвер поднял руку, царапнул ногтями по грубому хлопку женской туники и вслепую нащупал края не до конца зажившей раны в груди. Он надавил на нее, порвав тонкую пленку молодой соединительной ткани, затянувшей дыру от меча. Нажал, засунул в рану два пальца — так глубоко, как смог, — и ощутил горячую влагу, хлынувшую наружу. Кровь.

Душительница взревела от боли. Давление на горло исчезло, и сладкий, благословенный воздух наполнил легкие. Эвер закашлялся. Он кашлял и кашлял, дышал и дышал, жадно открывая и закрывая рот и смаргивая набежавшие слезы, а потом опомнился, вскинулся, приготовившись снова отбиваться от безумного монстра. Но чудовище ушло, оставив с ним растерянную, испуганную Иданн.

Она сидела на животе Эвера, по-прежнему невыносимо тяжелая, таращилась на недавнюю жертву огромными, распахнутыми глазами и вся тряслась. Ее губы дрожали. Ноздри раздувались, но не от злости, а как перед истерикой.

В ужасе Иданн опустила взгляд и посмотрела на искалеченную шею Эвера, на дело своих рук, на багровые синяки, которые должны были остаться от ее пальцев.

— Я… — она покачала головой, будто не веря тому, что видела, отрицая реальность. — Я…

Она еще раз мотнула головой, затем всхлипнула и бросилась из пещеры в темную ночь.

Недолго думая, Эвер кинулся за ней следом. Споткнулся о ноги оглушенного Фая, лежащего на камнях без чувств, и побежал дальше. Он бежал, стараясь не терять из вида тонкую фигуру, окутанную мраком. Огибал выраставшие на пути препятствия, перепрыгивал через оскалы трещин в земле, бежал, пока не догнал Иданн, а догнав, схватил ее за руку и развернул к себе, резко впечатав в свою грудь.

— Я не хотела. Это не я, — сдавленно прошептала Иданн и разрыдалась в его объятиях. — Это не я. Не я. Не хочу быть такой.

Она рыдала. Ее плечи тряслись, поднимались и опускались, вздрагивали. Из горла вырывались хриплые, жалобные звуки.

Чувствуя, как намокает на груди ткань туники, Эвер гладил Иданн по волосам и повторял:

— Ты не виновата, не виновата.

Впервые он видел ее такой — слабой, уязвимой, напуганной. Эвер и сам был в ужасе: Чудовище из Сумрака проснулось.

— Мы не можем оставаться с ней, — заявил Фай, осторожно касаясь гигантской шишки под волосами, слипшимися от крови. В его тоне звенела сталь, и эта категоричность Эверу не нравилась, потому что он не мог бросить Иданн одну. Не после того, как видел ее плачущей, нуждающейся в его поддержке.

Сейчас слезы на щеках Иданн высохли. Она сидела в конце пещеры, отстраненная, заледеневшая в своем несчастье, и равнодушно слушала их разговор.

— Плевать, что она обещала вернуть нас домой, — продолжал распаляться Фай, морщась от боли. — Она опасна. Она может задушить нас во сне.

— Могу, — согласилась Иданн, и в ее взгляде, в ее голосе не было ни капли эмоций.

Эвер мысленно застонал: своим поведением эйхарри совсем не помогала ему убедить Фая продолжить путь вместе. Солгала бы, что способна себя контролировать. Чего ей стоило!

Собственные размышления шокировали Эвера не на шутку. Неужели он, всегда презиравший лжецов, осудил человека за честность? А сам он не боялся быть убитым во сне? Вот этими изящными на вид, но такими сильными руками.

— Ее вторая личность может проявиться в любой момент. — Взгляд Фая упал на его шею. Эвер знал, что он видит: багровые пятна синяков — следы, оставленные пальцами Иданн, ожерелье боли, подаренное ему этой ночью. Саднящее горло ни на миг не давало забыть о случившемся.

Она его душила. Едва не отправила на тот свет.

— Мы будем связывать ее на ночь. — Ему показалось, что он нашел выход, но Иданн рассмеялась в своем углу.

— Серьезно? Нет, ты серьезно? — с минуту она хихикала, как умалишенная, заставляя Эвера покрываться ледяным потом, а затем резко замолчала и отвернулась к стене.

«Не поможет. Связывай не связывай — не поможет», — повисло в тишине невысказанное.

Фай скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять, насколько непреклонен в этом вопросе: оставаться с Иданн опасно, Чудовище из Сумрака вырвалось на свободу и готово снова показать оскал.

— И куда ты пойдешь один? — спросил Эвер, уже зная, какое решение примет и нисколько в нем не сомневаясь. — Как будешь выживать в одиночку?

— Не знаю, но… — Фай осекся и уставился на него с подозрением: — В смысле один? Что значит в одиночку?

Воздух в пещере сгустился, стал плотным, заискрил. Затылком Эвер ощутил направленный на себя взгляд: Иданн смотрела на него, буквально прожигала взглядом дыру в черепе.

— Ты решил, что не пойдешь с нами, — сказал Эвер, наблюдая, как шире распахиваются глаза Фая, а челюсть медленно отвисает. — Вот я и спрашиваю, как ты планируешь выживать в Сумеречных землях в одиночку.

— Что? — Фай часто-часто заморгал. — Ты останешься с ней? Рехнулся?

Эвер пожал плечами.

Рехнулся? Пожалуй. Как иначе объяснить это нелогичное желание защитить Иданн от самой себя? Это чувство ответственности по отношению к женщине, которая взяла его в плен, а потом чуть не задушила.

Что, если он совершает трагическую ошибку? Что, если ночная незнакомка со взглядом, обещающим смерть, вернется и Эвер не сможет ей противостоять? Вдруг темная личность победит, а та Иданн, которую он знает, исчезнет навсегда? Способен ли вообще убийца встать на путь исправления?

Захватчица, монстр, чьи люди изнасиловали Эвера, чьи пальцы всего час назад перекрывали ему дыхание. И он ей сочувствует. Ну не глупец ли?

Похоже, именно так Фай и называл его в мыслях, потому что, покрасневший, открывал и закрывал рот, не в силах выразить свое возмущение.

— Ты… ты, — захлебывался он в гневе. — Ты что, не понимаешь?

— Понимаю. — Эвер надеялся, что действительно осознает всю ужасающую степень риска. Если они отправятся дальше вместе, то не смогут расслабиться ни на секунду: рядом всегда будет враг, готовый напасть, и никакие веревки от него не спасут.

А с другой стороны, куда им податься без Иданн в Сумеречных землях?

Полный негодования Фай сердито дернул плечом и повернулся к сидящей в углу эйхарри.

— Проводи нас к Завесе. Немедленно.

— Ну, провожу, — отозвалась та, сверкнув глазами в утренних сумерках. — Но открыть портал не смогу. Пока — нет.

Она выглядела так, будто ей безразличен исход этого разговора, все равно, какое решение примут ее спутники, — составят ей компанию в дороге или бросят в одиночестве.

Эта женщина в самом деле такая железная или умело прячет свои чувства?

— Так ты остаешься? — уточнил Фай и нервно прошелся от одной стены до другой.

Вместо того, чтобы в десятый раз повторять одно и то же, Эвер опустился на землю рядом с Иданн, посчитав свой жест достаточно красноречивым ответом.

— Безумец! — Фай поджал губы и снова прошелся туда-сюда, а потом, обреченно застонав, осел на каменный пол. Наверное, осознал, что без драконицы идти ему, собственно, некуда.

В конечном счете они решили не разделяться и отправились в путь втроем, хотя Фай демонстративно держался от Иданн поодаль, не разговаривал с ней и даже не смотрел в ее сторону. Сама Иданн тоже не жаждала общения и всю дорогу не вылезала из собственных мыслей. Эвер не знал, куда она их ведет, а задавать вопросы устал, ибо каждый раз натыкался на загадочное: «Секрет».

Во второй половине дня пустошь, кишащая голодными сквозняками, сменилась полосой сухого леса. Это был уже третий лес на их пути. Эвер представил все его голые черные деревья живыми и одетыми в листья и подумал, что когда-то Сумеречные земли были довольно зеленым краем. Что же с ним случилось?

— Зачем мы здесь? — спросил он, когда Иданн, ни слова не говоря, вывела их на берег маленького круглого озера.

В первую секунду почему-то вспомнилось, как эйхарри голышом купалась в мутной луже, оставшейся от пересохшей реки, и кожу на лице мгновенно защипало от проступившего румянца. С трепетом и страхом Эвер решил, что Иданн собирается повторить свой бесстыдный трюк, и даже ощутил предвкушение.

Неужели он снова увидит ее обнаженной? В этот раз можно не отворачиваться, не прятать взгляд. Она ведь сама тогда сказала: «Смотри». Так почему бы и нет? А Фаю лучше пойти погулять вон за теми деревьями. Ему любоваться на себя Иданн не позволяла.

Однако минуты бежали, и вскоре Эвер понял, что ошибся: эйхарри не спешила снимать одежду. Стояла на берегу и задумчиво глядела в кристально чистые воды озера. Они были такими прозрачными, что отчетливо просматривалось каменистое дно.

— Не пей!

Эвер испытал облегчение, когда резкий выкрик разбил тишину: слишком уж она затянулась, стала давить на нервы. Он перевел взгляд и заметил, что Фай опустился на колени и зачерпнул рукой немного воды.

— Не пить? Я сейчас умру от жажды.

— А так умрешь от отравления. Как ты относишься к безостановочной рвоте и болезненным судорогам?

— Вода пресная и чистая, это сразу видно.

— Ну так валяй, рискни, а мы полюбуемся на твою агонию. Зрелище, полагаю, выйдет поучительным.

Фай облизал губы и покосился в сторону озера со смесью вожделения и страха, но все-таки отошел от берега.

— Зачем тогда ты привела нас сюда?

— Можно срезать дорогу. Сэкономить сутки или даже двое.

— Каким образом? — спросил Эвер.

— Озеро — портал, — объяснила Иданн, продолжая гипнотизировать взглядом камешки и ракушки на дне.

— Портал? — переглянулись эльфы.

— Да, рукотворный. Созданный моей матерью. Она была могущественной колдуньей и любила такие штучки. Разбросала артефакты по всему королевству, а уж сколько сотворила порталов. Этот — один из многих.

— То есть надо нырнуть в озеро, и мы окажемся на несколько километров ближе к цели? — с сомнением уточнил Фай.

— На несколько десятков километров. Верно. А главное, чтобы совершить переход, совсем не обязательно пользоваться магией, — с этими словами она шагнула в озеро, но остановилась, войдя в воду по колено. — Забыла упомянуть нюанс.

— Ну, конечно, как же без нюансов, — нервно усмехнулся Фай и скрестил руки на груди. — И какой?

Эвер поймал себя на том, что среза́ть дорогу ему совсем не хочется. С каким удовольствием он бы вернулся на привычный маршрут и не ввязывался в сомнительные авантюры.

— Нюанс, — прошептала Иданн и склонила голову набок, словно роясь в чертогах памяти. — Если хочешь что-то получить, надо чем-то пожертвовать.

В тишине леса, на берегу озера, окруженного мертвыми деревьями, фраза прозвучала зловеще.

— Пожертвовать? — воскликнул Фай и от возмущения шлепнул себя по бедрам.

— Расслабься, — губы Иданн сложились в знакомую ироничную улыбку. — Жертва символическая. Никаких кровавых ритуалов. Разве что кое-кто очень сильно меня разозлит.

— И что за жертва от нас требуется? — В груди Эвера тугим узлом закручивалась тревога. Кожа на руках покрывалась мурашками.

Иданн снова склонила голову набок и задумалась, вспоминая.

— Страх. Мы должны отдать озеру свой страх.

— Пожалуйста, перестань говорить загадками, — Эвер повернулся к Фаю и увидел на его лице такое же непонимание, какое испытывал сам.

Иданн встрепенулась, будто выходя из транса.

— Да чего вы нервничаете? Всего-то и надо, что рассказать о своем главном страхе. Чего вы боитесь больше всего? Фай? — она протянула руку, приглашая эльфа войти к ней в воду.

— Почему я первый? — заупрямился тот. — Не хочу ничего рассказывать. И вообще никуда я не спешу. День пути роли не сыграет.

Глаза эйхарри угрожающе прищурились, губы поджались, на руках выросли когти.

— Фай, дорогуша, — протянула она вкрадчиво, — не спорь. Поведай нам, что приводит тебя в наибольший ужас, иначе твоим главным страхом стану я. Хочешь?

Фай нервно сглотнул и все-таки ступил в озеро, но предложенную руку проигнорировал. Отвернулся, рассматривая деревья на берегу, и надолго замолчал.

— Ну?

— Я боюсь, что…

— Давай, смелее.

— Боюсь, что случившееся той ночью повторится.

Взгляд его стал пустым, лицо превратилось в маску. Эльфы не привыкли обнажать душу перед посторонними. Да и кому понравится делиться чем-то настолько личным, открывать свои постыдные тайны?

Иданн уставилась на воду, будто что-то высматривая или чего-то ожидая, а спустя минуту покачала головой.

— Нет. Подумай лучше. Есть то, что страшит тебя сильнее.

И снова над поляной повисла напряженная тишина.

Эвер нахмурился. Не то, чтобы он очень хорошо знал своего боевого товарища, но был уверен: Фай сказал правду, ничто не пугает его так, как угроза очередного надругательства. Это не столько боль, сколько унижение, которое не вынести. Да и боль тоже. Ему было больно той ночью. Очень. Особенно, когда… Нет, об этом лучше не вспоминать.

Эвер тряхнул головой, прогоняя призраков прошлого.

— Ну? — поторопила Иданн. — Принеси жертву озеру и закончим с этим. Чего ты боишься больше всего?

Эвер хотел заступиться за сородича, сказать, что эйхарри ошибается и Фай озвучил свой главный страх, но тут заметил, что эльфа трясет, и осекся.

Стоя по пояс в воде, Фай опустил голову, прижал подбородок к груди и крепко-крепко зажмурился. Его спина сгорбилась, плечи несколько раз дергано приподнялись.

— Я не хочу об этом говорить, — сдавленно прошептал он. — Я не буду выворачивать душу наизнанку. Не собираюсь.

— Ты скажешь, — спокойно ответила Иданн. — Тебе придется.

— Нет. — Всхлипнув, эльф отвернулся. С ужасом Эвер понял, что он плачет. Догадался по тому, как судорожно вздрагивала его спина.

Неужели есть что-то более ужасное, чем групповое изнасилование? То, что пугает Фая сильнее?

— Что это? Смерть? Увечье? — бесцеремонно допытывалась Иданн. — Ты боишься умереть?

— Не мучай его. — Слова вырвались сами собой. Эвер даже не сразу сообразил, что принадлежат они ему. Понял, только когда оказался нанизан на яростный взгляд эйхарри. Та смотрела на него в бешенстве.

— Не мучай? Мы тут что, в игры с вами играем? Впереди опасный участок дороги. Знаешь, какие твари обитают в Сумеречных землях? А о гиблой долине слышал? Только задумайся: в стране, где ничегошеньки не растет, есть место, которое называют гиблым. Представляешь, что это за место? Если оно даже по сравнению с этим, — она обвела руками мрачную поляну, мертвые деревья, ядовитое озеро, — гиблое. Поверь, лучше немного помучиться сейчас, но обойти опасность, чем умереть от голода вместе со всеми своими драгоценными тайнами.

— Я боюсь потерять ребенка. — Слова Фая разрезали воздух, словно выпущенная из арбалета стрела. И Эвер, и Иданн уставились на него в потрясенном молчании. — Я боюсь, — прорыдал Фай, сжав кулаки, — что у меня будет ребенок, и я его потеряю. Что он умрет. Как умерла Элари.

Что-то щелкнуло в голове Эвера. Он смутно припомнил слухи, ходившие по городу незадолго до войны. У Фая была младшая сестра, и она погибла в возрасте то ли пяти, то ли десяти лет. Просто легла спать, а утром мама не смогла ее добудиться. Эта беспричинная смерть потрясла весь «Воль’а’мир» и, похоже, оставила в душе Фая незаживающую рану. Эльфы обожали детей, даже чужие вызывали у них нежность и умиление, а уж своих они и вовсе боготворили.

Фай плакал, повернувшись к ним спиной. Эвер не знал, что сказать. Что касается Иданн, уже не впервые в неловких ситуациях она предпочитала делать вид, будто ничего особенного не случилось. Сейчас все ее внимание занимала порозовевшая вокруг Фая вода.

— Теперь моя очередь, — сказала драконица и вошла глубже в озеро.

Фай и его трагедия тотчас отступили на задний план.

О, Светлоликая! Скоро Эвер узнает, чего боится сама железная эйхарри. А потом настанет и его черед быть предельно откровенным.

Он задумался о том, что может поведать озеру, какие вещи и мысли заставляют его покрываться ледяным потом и чувствовать приближение паники. Перебрав в голове с десяток вариантов, Эвер понял, что неспособен остановиться на чем-то конкретном. У каждого эльфа и человека полно страхов, но не всегда есть главенствующий. И тем не менее, чтобы продолжить путь, надо дать ответ. Правильный ответ.

— Я боюсь…

Эвер подобрался и напряг слух, приготовившись ловить каждое слово. Сейчас он узнает об Иданн еще немного больше. Вот-вот ему откроются ее тайны. Что пугает эту сильную женщину?

— Я боюсь… — Их глаза встретились, взгляды скрестились, будто своими страхами Иданн делилась не с озером, а лично с ним, Эвером, — снова стать ею. Чудовищем из Сумрака.

— Я тоже боюсь этого больше всего на свете, — отозвался он, вряд ли понимая, что говорит вслух.

«Боюсь потерять тебя».

Мысль осталась невысказанной, но, кажется, Иданн поняла, что Эвер имел в виду. Не страх погибнуть от ее рук, не ужас перед новой встречей с безумной злодейкой. Горе разлуки. Что может быть хуже, чем лишиться человека, который стал тебе дорог, понять, что он исчез и не вернется, что его убила тьма, живущая внутри, что Иданн больше не Иданн? Вернее, не та Иданн, которую он знает, в которую влю… Нет!

Последние звуки растаяли в воздухе, и озеро, приняв их жертвы, изменило цвет. Оно будто наполнилось кровью — стало алым и пошло волнами.

Отходя от берега все дальше и дальше, погружаясь в воду все глубже и глубже — по грудь, по плечи, по горло, — Иданн улыбалась Эверу легкой загадочной улыбкой.

«Я знаю, — говорили эта улыбка и ее взгляд. — Я поняла. А ты? Ты понял? Разобрался в собственных чувствах?»

Эвер застыл, полный молчаливого осознания.

Нет! Невозможно! Неужели он… Как это случилось? Когда? Почему?

Подумать только! Я нравилась Эверу. Возможно, он даже был в меня немного влюблен. Мысль наполнила торжеством, и я почувствовала себя молоденькой дурочкой, внезапно узнавшей, что парень, по которому она втайне сохнет, — о чудо! — отвечает ей взаимностью.

Глупости. Не в моей ситуации думать о таких пустяках. Есть проблемы более важные, переживания куда более серьезные, так почему в голове вот уже который час крутится одна и та же безумная идея?

Теперь, когда я перестала быть Эверу противна, можно попытаться затащить его в постель. Можно даже сегодня ночью. А чего ждать? Смерть шагает за нами попятам. Мы идем в ее тени, с тех пор как меч предателя ударил мне в спину и проткнул мое тело насквозь. Эльфы, скорее всего, не подозревают, насколько опасно выживать в Сумеречных землях без магии, вдали от защищенных городов и поселков. Но я понимаю весь масштаб нависшей над нами угрозы. И не хочу терять времени понапрасну.

Значит, решено! Сегодня, как только сгустятся сумерки и мы найдем, где переночевать, я начну прощупывать почву. После того кошмара, что испытал Эвер, действовать надо осторожно. Это все равно что прокладывать тропу через топь: неверный шаг — и ты по пояс в трясине. Любое слово, какой угодно жест способны спровоцировать приступ паники. Мне бы не спешить, приучать Эвера к себе постепенно, да только нет у меня на это времени. Мы сейчас в ситуации, когда каждый день может стать последним.

Если мы столкнемся с одним из монстров, обитающих в этих краях…

Если по дороге долго не будут попадаться грибы и ильди, чтобы утолить голод...

Если предатели каким-то образом прознают, что я жива, и вернутся меня добить, а мои силы к этому моменту не восстановятся…

Нет, ожидание — слишком большая роскошь.

— Обсушиться бы как-нибудь, — вздохнул Фай, уныло разглядывая влажные рукава туники.

Из озера мы вышли промокшие насквозь, но главное — живые. Не всякий переход заканчивался успешно, но об этом я, разумеется, промолчала, ведь шансов благополучно пересечь гиблую долину было еще меньше.

— Высохнешь рано или поздно, — успокоила я Фая.

Влажная ткань неприятно липла к коже, а еще в мокрой одежде было холодно, так что я прекрасно понимала его нытье.

— Уже несколько часов прошло, а все никак, — зябко поежился он.

— На солнце было бы быстрее, да только рассчитывать на него не стоит.

На солнце — нет, а вот на ветер — сколько угодно.

— Спасибо, догадался.

Мокрые, замерзшие, мы двигались вперед. Глядя на темнеющее небо, я с нетерпением предвкушала ночь и прикидывала, где бы ее провести. Опять в пещере? А может, повезет наткнуться на небольшую деревушку с радушными жителями? В таких глухих местах люди не должны знать эйхарри в лицо. Денег, чтобы заплатить за комнату, к сожалению, нет, зато есть острые когти на случай, если хозяева не пожелают быть гостеприимными.

После откровений на берегу озера Эвер был задумчив и молчалив, но время от времени я ловила на себе его взгляды. Он бросал их украдкой, словно боялся встретиться со мной глазами, но я чувствовала: смотрит. Вот бы забраться к нему в голову — понять, что за мысли там крутятся!

Привал разбить пришлось все-таки в пещере: ни один поселок на пути так и не попался, но мы были рады и тому, что не надо спать под открытым небом. Каменные стены не спасали от холода, но защищали от сквозняков и дождей, да и вероятность встретить голодного хищника значительно снижалась. Какое-никакое, но убежище.

По дороге мы собрали немного грибов. С третьей попытки я все-таки смогла развести магией костер, так что даже получилось их поджарить на огне — вполне приличный ужин, если не учитывать удручающе крохотный размер порций.

После еды, все еще голодные, мы забились в конец пещеры, подальше от входа, и уставший Фай мгновенно уснул. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза и сразу вырубился. Словами не передать, насколько меня это обрадовало. Не могла же я домогаться Эвера при свидетелях.

Полная сомнений, я покосилась на свою цель. С чего начать? Как подступиться к остроухой недотроге? У него же опыта никакого, а душа вся в рубцах и ранах. Девственник, хотя и перепробовал все мыслимые и немыслимые виды секса. А все равно чистый. Невинный ягненок.

Внутренне обмирая, я села рядом с Эвером, пытающимся улечься на голом каменном полу пещеры, и закинула первую удочку.

Я решила начать с целомудренных объятий. Мы уже это проходили и вполне успешно: Эвер напрягался, но не сбегал из пещеры в панике. Сегодня я надеялась зайти немного дальше, а если повезет, и не немного.

Получится ли убедить ушастого скромника раздеться? Даст ли он к себе прикоснуться? Хотя бы выше пояса? А поцеловать? Как насчет поцелуя?

Сгорая от нетерпения, я дождалась, когда Эвер перестанет возиться в поисках более или менее удобного положения для сна, и на пробу опустила ладонь на его бедро. Мышцы под моей рукой напряглись, эльф затаил дыхание, но не отстранился, будто решал, стоит нервничать или еще рано. Похоже, все, о чем он мог думать, — об этом прикосновении, об ощущении тяжелой ладони на своем бедре, о том, чего ждать дальше.

Воздух внутри пещеры словно загустел. Эвер лежал ко мне спиной, и я не могла читать эмоции по его лицу, но тело рассказывало о чувствах хозяина не хуже мимики. От драконьего слуха не укрылось чужое волнение. Сердце эльфа билось гулко и часто. Время от времени Эвер шумно втягивал ноздрями воздух, а потом неосознанно задерживал дыхание.

Мне хотелось погладить его, но я заставила себя не шевелить пальцами, не торопиться, дать Эверу время успокоиться и привыкнуть к моей близости.

По ощущениям прошло около получаса, прежде чем моя невинная жертва расслабилась, вероятно, решив, что продолжения не последует. И тут я скользнула ладонью выше. Провела по его бедру медленно и томно. Теперь кончиками пальцев я почти касалась лобка, спрятанного под плотным хлопком штанов. Почти. Еще сантиметр — и прикосновение стало бы интимным.

— Иданн, что ты делаешь? — хрипло прошептал Эвер в темноте. Его спина, плечи, руки окаменели. Голос странно дрожал. — Мне… — Судя по влажному звуку, эльф облизал губы. — Мне начинать паниковать?

— Зачем? Разве здесь есть, кого бояться?

Он протяжно выдохнул и слегка отодвинулся — подальше от меня, поближе к стене — так, чтобы моя рука, почти коснувшаяся его паха, вернулась на бедро и прикосновение перестало быть откровенным.

Возможно, мне следовало подождать более подходящего момента, но в таком возбужденном состоянии я не могла отступить — понимала: не попробую – не усну, буду всю ночь лежать рядом с эльфом и мучиться от бездействия. Я хотела продвинуться в наших отношениях вперед. Добиться хотя бы какой-нибудь уступки с его стороны. Малейшей.

— Тебе неприятны мои прикосновения? — осторожно спросила я, но руку с бедра Эвера не убрала.

Ответил эльф не сразу. То ли сам с трудом понимал собственные чувства, то ли долго подбирал слова.

— Н-нет, — сказал он неуверенно. — Наверное, нет. Я просто не знаю, чего от тебя ждать.

— Считаешь, я могу сделать что-то против твоей воли? Неужели правда так думаешь?

— Ты — знаменитая злодейка из Сумеречных земель. Твоя армия напала на наше королевство.

Да-да, а еще не так давно я его душила, а мои люди превратили его первый раз с женщиной в настоящий кошмар.

— Нелегко довериться бывшему врагу, — закончил Эвер, и почему-то я решила, что сейчас он отстранится или демонстративно ляжет спать в другом месте пещеры, но нет. Поколебавшись, эльф повернулся ко мне лицом и раскрыл объятия.

— Так теплее, — объяснил он свой жест.

И пусть мы оба знали, что холодная ночь здесь ни при чем, я решила подыграть Эверу. Не хочет признаваться в своих чувствах и желаниях даже самому себе — пусть. Первый шаг навстречу друг другу сделан. Главное, меня не оттолкнули.

Но что, если попытаться еще немного раздвинуть границы дозволенного?

— Эвер?

В кольце эльфийских рук было тепло и уютно, но я выпуталась из желанных объятий, чтобы посмотреть Эверу в глаза. Красивый! Какой же красивый! Теперь он лежал на спине, а я нависала над ним, опершись на локоть.

— Что, Иданн?

— Хочу тебя поцеловать.

Он сел так резко, что не отпрянь я вовремя — получила бы головой в нос.

— Нет.

Эвер спрятал лицо в ладонях и с силой потер щеки, как будто пытался содрать с них кожу.

— Один невинный поцелуй, — я не сдавалась.

Дай мне хотя бы что-нибудь! Хотя бы что-нибудь!

— Нет.

И снова отказ.

— Только поцелуй, ничего больше.

— Иданн, нет.

— Значит, я все-таки тебе противна?

Эвер отнял руки от лица и посмотрел с болью, с невыразимой мукой. На дне его голубых глаз плескалось отвращение, однако направлено оно было не на меня. Это отвращение Эвер испытывал к самому себе, грязному, оскверненному, обесчещенному.

— Знаешь, что делали с этим ртом? — прошептал он, пряча взгляд. — Знала бы, не захотела бы меня целовать.

Сколько ярости и тоски было в его голосе! Сколько страдания!

— Я… догадываюсь. — Вспомнились ранки в уголках его губ. То, как Эвер не позволил обработать их заживляющей мазью. — И все равно хочу.

— Этот рот грязный!

— Самый желанный!

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Меня…

Я качнулась вперед, накрывая его губы своими, обрывая Эвера на середине фразы, не давая сказать то, что я не хотела слышать.

Неважно. Это все неважно. Прошлое должно оставаться в прошлом.

Эвер замер, изумленный, пораженный до глубины души. Он смотрел на меня в шоке и не отвечал на поцелуй, но и не отстранялся.

Если что-то нельзя доказать словами, можно попытаться это сделать поступками.

И я делала. Со всем пылом, со всей возможной страстью и в то же время аккуратно и нежно доказывала, что не испытываю ни капли брезгливости, прикасаясь к его губам. Доказывала, что Эвер достоин уважения и любви.

Учитывая строгие нравы эльфийского Троелевства, целовался Эвер, скорее всего, впервые. Получается… Да, так и получается: что такое секс, жестокий и извращенный, Эвер узнал раньше, чем успел кого-то поцеловать, его рот сначала познал грязное насилие и только потом — невинный поцелуй.

Это неправильно! Так не должно быть. Я обязана заменить плохой опыт хорошим, стереть все дурные воспоминания. Пока для Эвера секс — унижение и боль, но я покажу, что близость с женщиной способна приносить удовольствие. Я вознесу его на вершину блаженства. Пусть только даст мне шанс.

Эвер не шевелился. Боясь его спугнуть, я не напирала, не распускала руки, если и использовала язык, то лишь для того, чтобы легонько пощекотать нижнюю губу. Но боги, как же мне хотелось добиться отклика! Почувствовать движение навстречу. Стащить с Эвера тунику и огладить голое красивое тело.

Терпение, Иданн. Ты знаешь, через что он прошел. Не торопись.

Эвер мне так и не ответил, но я не расстроилась — или убедила себя в том, что не расстроилась. Как бы то ни было, меня не оттолкнули, и это уже говорило о многом.

— Надо трансформировать веревку, — сказала я, разорвав поцелуй.

Эвер моргнул и нахмурился: переход, видимо, получился слишком резким.

— Свяжи меня на ночь, — пояснила я. — На всякий случай.

— Думаешь, поможет?

— Не думаю, а знаю: не поможет.

— Тогда зачем?

Я пожала плечами. Как ловко мы притворились, будто ничего не случилось! Сменить тему — верный способ избежать неловкости.

Но Эвер был смущен. О как пылали в темноте его уши! А как блестели глаза! И взгляд нет-нет да и опускался к моим губам, и тогда румянец на щеках разгорался ярче.

Почему он не ответил на поцелуй? Растерялся? Не знал, что делать? Испугался, что, если ответит, я попытаюсь склонить его к большему?

— Ложись спать, Иданн. Я покараулю, а через несколько часов меня сменит Фай. Кто-то должен быть начеку, если вдруг…

— …Чудовище из Сумрака вернется. — Мне хотелось произнести это беззаботно, даже насмешливо, ведь когда ты смеешься над чем-то, это что-то становится в твоих глазах менее страшным. Не получилось. От собственных слов по спине пробежала дрожь.

В неловком молчании Эвер устроился у стены и любезно предоставил мне в качестве подушки свои колени. Его широкая ладонь опустилась мне на голову, мозолистые пальцы убрали с моего лица прядь волос. А потом я вдруг ощутила это — легкий поцелуй в висок: Эвер наклонился и на секунду прижался к моей коже теплыми губами — очень откровенное проявление чувств, особенно для эльфа.

— Ты с ума сошел? — голос, который меня разбудил, принадлежал Фаю. Я все еще плавала на границе сна и бодрствования, но уже отметила, что лежать стало неудобно: мягкая подушка из-под головы исчезла.

— Ты о чем? — А это был Эвер.

— Я видел, как вы целовались.

Ничего себе! Я с трудом удержалась от того, чтобы распахнуть глаза. Слуха коснулся звук шагов. Кто-то из эльфов нервно расхаживал по пещере.

— Она что, тебя околдовала? Целоваться с Чудовищем из Сумрака! Ты в своем уме? Или после того, как тебя… все те гоблинши из ее отряда…

— Замолчи!

— …после всего этого у тебя помутился рассудок?

— У меня с головой все в порядке. — Тоном Эвера можно было заморозить ад.

— Будешь отрицать? Скажешь, что мне почудилось?

Да какое его эльфийское дело, чем мы с Эвером занимались! У кого-то не только уши длинные, но и нос, а еще есть дурная привычка совать его, куда не просят.

— Не почудилось.

— И?

— Что «и»?

— А-а-а, понял. — Лица Фая я не видела, но почему-то представила на его губах гаденькую ухмылку. — Решил не возвращаться в Троелевство. Хочешь остаться здесь, с эйхарри. Веришь, что она вернет силы и трон, и ты займешь тепленькое местечко в ее постели? Ну да, лучше быть фаворитом королевы в Сумеречных землях, чем изгоем дома.

— Я не ты! — жестко отрезал Эвер. — Не ищу, где устроить свой зад удобнее.

— Тогда, что? Она тебя заставила? Это плата за то, чтобы открыть Завесу? Чего еще она требует? Постели?

— Рехнулся?

— Это ты рехнулся. Эльфы не целуются без любви, не обнимают посторонних женщин, не предлагают первым встречным спать на своих коленях. Люди — да, они, как животные, совокупляются с кем попало, а мы — нет. Только не говори, что влюбился.

Повисла напряженная тишина.

— Ты не мог в нее влюбиться, — сказал Фай, не дождавшись ответа. — Она жуткая. От нее просто мороз по коже.

Эвер молчал, во мне же медленно, но верно просыпалась жажда мести.

Ах, жуткая? Ах, мороз по коже? Ну, я сейчас тебе покажу Чудовище из Сумрака! Смотри не описайся от страха, малодушный поганец!

Я резко поднялась на ноги и прохрипела замогильным голосом, старательно изображая из себя сумасшедшую злодейку:

— Смерть! Убить! Хочу крови! — и с этими словами двинулась на Фая походкой ожившего мертвеца. — Смерть! Убить! Хочу крови! Его крови! — я ткнула указательным пальцем в сторону своего обидчика, а потом кровожадно оскалилась.

Бедняга Фай! Он едва не намочил штаны.

Взглянув на его побледневшее лицо, я от души расхохоталась. Теперь будешь знать, как за глаза называть женщину жуткой.

Фай и Эвер шутку не оценили, первый — едва не получил сердечный приступ, второй — одарил меня взглядом, полным молчаливого укора, зато мое настроение взлетело до небес, так что я решила продолжить издеваться над ушастым засранцем. А нечего было позволять себе высказываться в мой адрес столь неуважительно. Обижаешь женщину — будь готов к последствиям.

Словом, из мести и ради удовольствия я целый день доводила Фая до нервного тика и икоты.

Все свое пристальное внимание я сосредоточила на нем. Пока мы шли, я сверлила взглядом дыру в его затылке, а когда Фай оборачивался, посылала ему улыбку голодной акулы, иногда даже многозначительно подмигивала, мол, будь начеку, Чудовище из Сумрака за тобой следит.

Все эти улыбки и взгляды эльфа невероятно нервировали. Его движения в течение дня становились все более дерганными, Фай сильнее вжимал голову в плечи, старался держаться от меня подальше, но я продолжала висеть у него на хвосте и смотрела, смотрела, смотрела, пока он не начинал тревожно оглядываться.

Жуткая? Мороз от меня по коже? Ну так получи по полной!

— Что тебе от меня надо? — прошипел Фай во время короткой остановки на отдых. От очередной моей хищной ухмылки у него задергалось веко. — Почему ты постоянно на меня таращишься?

— А может, ты мне нравишься. — поиграла я бровями. — Может, я положила на тебя глаз.

Не знала, что эльфы умеют так стремительно бледнеть. Теперь у Фая дергалось не только веко, но и половина лицевых мышц. На мгновение мне показалось, что сейчас он очертит в воздухе круг, — таким жестом суеверные люди отгоняют от себя злых духов и прочую нечисть.

— Я думал, тебе нравится Эвер, — проблеяла моя несчастная жертва, пятясь от меня все дальше и дальше. — Ты ему, кстати, тоже симпатична. Он с тебя глаз не сводит, — Фай кивнул куда-то мне за спину.

О, даже не надейся, приятель. Я разгадала твой замысел. Хочешь переключить мое внимание на другого мужчину? Не выйдет. Сначала я закончу с тобой.

— Эвер нравится, — согласилась я и одним слитным движением сократила между мной и Фаем дистанцию. Острые когти подцепили ворот его туники, губы прижались к уху. — Но проблема в том, что Эвер нравится моей светлой личности, а моя темная — жаждет тебя, красавчик.

Фай замер и от ужаса, похоже, приготовился лишиться чувств. Ну что, достаточно тебе мороза по коже? Или добавить?

— Ну, сладкий, что мы будем делать? Как решим эту проблему?

Бедный Фай. Мне даже стало его немного жалко. Судя по тому, как он затрясся, ночные кошмары я ему обеспечила.

Удовлетворенная местью, я оставила Фая наедине с полученной моральной травмой и, едва ли не посвистывая, вернулась к Эверу, уныло сидящему на земле рядом с выпотрошенным ильди. Взгляд, которым меня встретили, почему-то был полон обиды.

— В дорогу? — спросила я.

В гробовом молчании Эвер отвернулся и поджал губы.

Да что с ним случилось?

За весь оставшийся день эльф не проронил ни слова, мрачный и странно задумчивый. На Фая по непонятной причине он тоже взъелся и кидал в его сторону сердитые взгляды. На меня же смотрел то холодно, то жадно, как будто его настроением жонглировал невидимый фокусник.

Вечером с первыми звездами нам посчастливилось выйти к небольшой деревушке — несколько старых хибар, столбы с магической защитой от местных тварей и загон для домашнего скота. Были в Сумеречных землях животные, способные выживать в суровых условиях. Например, пятнистые ящеры питались тем же, что и люди, но нуждались в еде гораздо реже.

— Вот это везение, — протянула я, любуясь рептилиями за невысоким забором. — И ужин, и ночлег в одном месте.

— Эльфы не употребляют мясо, — напомнил Фай, и пустой желудок возмущенно заурчал в ответ на его слова.

— Ну, я-то не эльф и от всех этих растений, которые приходится в себя запихивать, скоро сама зацвету.

В общем, я стащила из загона парочку упитанных ящериц, отволокла их в сарай, где собиралась устроиться на ночлег, и там сожрала без соли и перца, даже не поджарив.

— Омерзительно, — покачал головой Фай, наблюдая за моим ужином.

Глядя ему в глаза, я демонстративно облизала каждый испачканный в крови палец.

— Рада, что тебе понравилось, дорогой.

Эвер, который по-прежнему дулся непонятно на что, перевел тяжелый взгляд с меня на Фая и до хруста стиснул челюсти.

Ну, а его проблема, интересно, в чем?

Руки и лицо я очистила магией, благо, силы мало-помалу начали возвращаться. Если повезет, пара деньков — и удастся обернуться драконом. Тогда путешествовать станет гораздо проще.

Воодушевленная этой мыслью, я устроилась на старых тряпках, найденных в глубине сарая, и приготовилась уплыть в царство ночных грез, как вдруг ощутила прикосновение к пояснице.

— Иданн, надо поговорить.

Горячее дыхание опалило кожу. Голова закружилась от запаха луговых трав. Обернувшись, я увидела Эвера. За его спиной с другого конца сарая за нами настороженно следил Фай.

— До утра не подождет? — Я, конечно, была заинтригована, но с трудом держала глаза открытыми: день выдался нелегкий, и после плотного ужина ужасно клонило в сон.

— Сейчас. — Эвер казался подозрительно возбужденным, весь его вид буквально кричал о нетерпении. — Снаружи, где не будет лишних ушей, — он покосился в сторону сородича.

Кивнув, я поднялась на ноги и последовала за ним к двери.

За пределами хлипких дощатых стен сарая успела сгуститься темная ночь. Невдалеке горели окна хозяйского дома, и в одном из них я разглядела человека со свечой в руке. Мужчина, на территорию которого мы вторглись, припал к стеклу и следил за нами, видимо, пытаясь понять, насколько опасны незваные гости и стоит ли затевать разборки.

Не стоит.

Я щелкнула пальцами, создав в воздухе маленький шар огня и этим жестом показав наблюдателю, что перед ним не обычные воришки, не бандиты с большой дороги — маги. А с магами, как известно, шутки плохи. Я словно говорила: «Да, мы заняли твой сарай, да, съели двух твоих самых жирных ящериц, но лучше с нами не связывайся, хуже будет».

Мужчина попался сообразительный и выводы сделал правильные. Свеча погасла. Спустя какое-то время потух свет и в остальных окнах домика, зато пронзительно заскрипели, задвигаясь, засовы на дверях. Хозяин, которого мы заставили быть радушным, похоже, заперся на все возможные замки.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — обернулась я к Эверу и ахнула: меня бесцеремонно схватили за руку и потащили за сарай — туда, где нас не могли ни увидеть, ни подслушать.

Там, между деревянной стеной и границей сухого леса, эльф остановился, тяжело дыша от волнения. Его грудь часто вздымалась, на виске билась вспухшая венка, глаза лихорадочно блестели в темноте.

— Можем попробовать, — сказал он и посмотрел на меня так, будто сейчас решалась его судьба.

— Что попробовать?

Взгляд эльфа полыхнул обидой и возмущением.

«Как можно быть такой непонятливой?» — отразилось на лице собеседника. Разговор явно давался ему с трудом. Эвер нервничал и выглядел как тот, кто собирается броситься с головой в омут.

— Что попробовать? — повторила я.

И оказалась прижата спиной к стене сарая. Теплое, тяжелое тело вдавило меня в шероховатые доски. Широкие ладони обхватили лицо, обзор заслонили голубые глаза. Эвер смотрел на меня некоторое время, а потом его веки опустились, и я почувствовала прикосновение к губам.

Целовался эльф неуверенно, зато трогал меня решительно и жадно. Его руки, крепкие, мужские, скользнули вниз, с силой огладили мои бока, смяли ткань туники на талии и опустились к бедрам.

Интересно, что на него нашло? Он же был таким скромником, а тут набросился на меня, как зверь.

Я задрожала, ощутив пальцы на животе. Теперь ладони Эвера подбирались к груди. Скользили выше и выше.

Еще немного, еще чуть-чуть, уже близко. Ну же, ну же… эх, нет.

К моей великой досаде, на по-настоящему откровенную ласку Эвер не осмелился. Его руки остановились где-то в районе вторых снизу ребер.

— Я думал, ты во мне заинтересована, — прошептал он с упреком, почему-то выделив интонацией «во мне». — Думал, ты меня хочешь. — В этот раз он сделал акцент на слове «меня».

— Заинтересована, хочу. — Я отчаянно мечтала продолжить то, на чем мы остановились.

Губы Эвера блестели, влажные от слюны. Светлые волосы растрепались и падали на лицо отдельными прядями.

— Тогда можем попробовать, — он протяжно выдохнул, будто собирался с духом перед тем, что хотел сказать: — Если я действительно тебе нужен. Если с твоей стороны это не игра.

Я непонимающе покачала головой. О чем он?

— Я не согласен быть временным развлечением. Только всерьез и надолго. Только так. Эльфы не прыгают из постели в постель.

Что? Он предлагал мне… отношения? А в будущем — близость? Неужели он готов был… готов был позволить мне… всё?

От восторга перехватило дыхание. Перед глазами замелькали жаркие картинки. Сколько же всего мне хотелось сотворить с этим красивым мужчиной! Разложить на кровати, сорвать одежду…

— Только не торопи меня, — добавил Эвер, заметив, каким жадным стал мой взгляд. — Не дави. Мне нужно время. Я не могу… так сразу.

Сколько угодно! От нетерпения аж зудели руки, но я согласна была ждать целую вечность. И меня даже не пугало поставленное эльфом условие — «всерьез и надолго». Тем более в голове уже созрел план, как взять этот неприступный бастион. Есть действенный способ соблазнить любого мужчину, в том числе такого, как мой краснеющий зайка с израненной душой.

— Согласна. Принято. — Я прижалась к своему «всерьез и надолго» всем телом и жадно вдохнула его запах. Вот как, скажите на милость, в таких условиях ему удавалось благоухать ландышами и луговыми травами?

— Иданн, — строго посмотрел Эвер, перехватив мою руку, нырнувшую ему под тунику. — Ты точно поняла меня правильно? Если твоя цель — только залезть ко мне в штаны…

— Не спешить, помню. Но ведь можно немного потрогать? Можно? Только выше пояса. Обещаю.

На лице Эвера явственно отразилось сомнение, но он медленно кивнул, позволив моим пальцам забраться под тунику и провести по голому животу. Сейчас, после нескольких дней вынужденной голодовки, его тело подсушилось, рельеф мышц проступил отчетливее, и я смогла пересчитать все каменные кубики на прессе. Упругая, гладкая кожа. Теплая.

Мне нравилось трогать Эвера — нравилось, как он замирал от моих прикосновений, как задерживал дыхание и прислушивался к своим ощущениям, все еще настороженный, неспособный довериться до конца. Что бы он там ни говорил про «не торопиться», его тело реагировало на ласку правильно: зрачки затапливали радужку, дыхание сбивалось, частое и поверхностное, а внизу набухало, заметно приподнимая плотную ткань штанов.

Красивый. Невинный. Мой.

Я притянула его к себе за шею и приоткрыла рот, предложив Эверу самому сделать выбор, — целовать или нет. Он не колебался ни секунды. Накрыл мои губы своими и даже скользнул между ними языком.

— То, что ты делаешь, аморально.

Эвер не сразу смог переключиться на Фая, сидящего у дальней стены и сверкающего глазами в полумраке их временного убежища. Все его мысли занимала Иданн, свернувшаяся клубочком на старых тряпках, найденных в сарае. В сердце щемило от нежности, когда он наблюдал за ней спящей, и так хотелось переложить голову драконицы на свои колени. Теперь это было бы допустимо. По нормам человеческой морали, разумеется. Но существовала еще и эльфийская, о которой неожиданно завел речь Фай. С чего бы?

— Прости? — Эвер нехотя оторвал взгляд от Иданн и посмотрел на сородича. Пришлось прищуриться, чтобы разглядеть его в темноте. — Что ты имеешь в виду?

— Вы опять целовались, — Фай неодобрительно покачал головой. — Такое распутство против законов Светлоликой. Только после брачного ритуала мужчине и женщине позволено касаться друг друга как возлюбленным. Ты что, совсем стыд потерял?

Эвер думал об этом. Он всегда уважал традиции эльфийского народа, и своими словами Фай, сам того не подозревая, разбередил душевную рану. Наверное, оттого ответ и получился резким.

— По законам Светлоликой после всего, что с нами сделали, мы уже давно должны гнить на дне Кипящего болота.

Фай поджал губы, и Эвер продолжил:

— Короткий поцелуй ни в какое сравнение не идет с тем, что тогда творили с тобой и мной. Нет у меня больше чести, чтобы ее хранить.

— Неправда! — от возмущения Фай дернулся всем телом. — Когда тебя заставляют, это не считается. Это все не в счет. А сегодня ты сам полез к женщине. Предложил себя. Я слышал.

— Так ты и подслушивал, и подглядывал?

Фай смутился.

— Просто в этом сарае очень тонкие стены и щели между досками огромные.

— Да-да, а у тебя чересчур хорошие слух и зрение.

— Не переводи тему. Зачем ты все это делаешь? Зачем катишься по наклонной? Ведь еще есть шанс вернуться домой и завести семью с нормальной женщиной.

Нормальной женщиной? С эльфийкой, Фай имел в виду? Эвера передернуло, когда он представил, что отказывается от Иданн, горячей, живой, яркой Иданн, и обручается с какой-нибудь холодной красавицей из своего народа.

— Моя прежняя жизнь кончена. В Троелевстве у меня нет будущего. Если правда о случившемся в плену всплывет, пострадаю не только я, но и та дева, которую я успею взять в жены. Которую запачкаю собой. Ее собственная репутация и репутация ее семьи будут погублены, меня же отправят проходить ритуал. А я, пожалуй, не хочу умирать. — И Эвер снова с нежностью взглянул на Иданн.

— Никто не узнает. — Фай словно пытался убедить в этом самого себя. — Никто ничего не узнает. Правда не выйдет наружу. Это все останется нашей тайной.

Эвер тяжело вздохнул.

— Не хочу до конца своих дней жить в страхе и лжи.

— Главное, не злить Светлоликую. — Заметив, что его руки трясутся, Фай спрятал кисти под мышками. — А ты злишь. Своим поведением ты доказываешь, что законы Троелевства справедливы: если эльф лишился чести, то и дальнейший его удел — распутство. Ты этому прямое доказательство. Наверняка решил, что терять тебе нечего, и пустился во все тяжкие. А может, тебе даже понравилось то, что с тобой творили в лагере этих грязных варваров?

— Да как ты смеешь!

Каждым злым обвинением Фай словно бил Эвера ножом. Будто Эвер сам не думал об этом, не прокручивал в голове одну и ту же болезненную мысль: только шлюхи позволяют трогать и целовать себя до свадьбы. При этом Иданн он шлюхой не считал, а вот себя — да. Пришел к ней добровольно, разрешил к себе прикоснуться. Целовал ее. Сам. И ведь прямо, открытым текстом пообещал драконице близость. Когда-нибудь. В будущем. Но пообещал! Был готов и даже на полном серьезе собирался разделить с ней постель. До брака. А как иначе, ведь эйхарри не согласится стать его женой — на это и рассчитывать не стоит.

— Она бросит тебя. — У Фая был талант избивать словами. — Поиграется и бросит. Возьмет все, что ты сможешь ей предложить, и отправится искать новую жертву. А тебя оставит с невыносимым осознанием того, как низко ты пал.

— Тебе-то какое дело? — Эвер угрюмо отвернулся к стене.

Иданн согласилась на «всерьез и надолго», но надолго – это не навсегда, да и можно ли верить обещаниям Чудовища из Сумрака? Что, если Фай прав? Отдаст он эйхарри всего себя, преподнесет на блюдечке, а она попользуется и выкинет его, пресытившись, словно ненужную вещь. Как потом он станет собирать себя по кусочкам?

— Своим поведением ты бросаешь тень и на меня, — Фай буравил его осуждающим взглядом. — Я, в отличие от некоторых, домой хочу. Я в Эллианну влюблен уже много лет и собирался сделать ей предложение до всего этого. Ради нее только и примкнул к «Несогласным». Чтобы впечатление произвести. Чтобы ее сердце покорить. Отец ее и брат погибли на войне, и она ненавидела захватчиков всей душой. Эту ненавидела, — Фай кивнул в сторону спящей Иданн. — А теперь мне нечего предложить любимой, кроме лжи.

До утра никто из них больше не проронил ни слова. Спустя какое-то время из угла, в котором сидел Фай, донесся шорох, и Эвер понял, что сородич готовится ко сну. Ему тоже нужно было отдохнуть перед дорогой, но недавний разговор крутился в голове заевшей мелодией.

«То, что ты делаешь, аморально…»

«Катишься по наклонной…»

«По законам Светлоликой…»

«Она тебя бросит…»

Бросит, бросит, бросит…

С пугающей ясностью Эвер понял, что не хочет «всерьез и надолго» — он хочет навсегда. Но Иданн не та женщина, которая на несколько столетий способна задержаться рядом с одним мужчиной, а значит, когда-нибудь сердце Эвера будет разбито.

«Пусть, — подумал он, укладываясь рядом с любимой и заключая ее в объятия. — Пока она у меня есть. А потом, когда не будет, не страшно и в Кипящие болота».

Незадолго до рассвета меня разбудил рев ящеров в загоне. Громкие звуки будто вытолкнули меня из сна, и я, с удивлением, обнаружила, что лежу, уткнувшись Эверу в ключицу. Его близость отозвалась в теле томным желанием, и я вспомнила про свой план. План по приручению дикого, травмированного эльфа.

Я понимала: после всего, что пережил Эвер, в постели с ним надо быть предельно деликатной, очень осторожной. Не торопиться, не набрасываться с наскока, сосредоточиться в первую очередь на его удовольствии, а не на собственном. И начать желательно с таких ласк, которые не напомнят ему о ночи насилия.

Столько времени прошло, а перед внутренним взором до сих пор стояло его избитое, исцарапанное тело — прокушенный сосок, изуродованный пах, то, как Эвер морщился от боли, прикрывая рукой промежность. Если сейчас развязать ему штаны и схватиться за член, вряд ли эльф это оценит. Прикасаться к нему надо не так, как те женщины в лагере, — по-другому. Нежно и, пожалуй, не пальцами.

— Эвер, — тихонько позвала я в тишине. — Хочу кое-что попробовать, можно?

Эльф завозился, приоткрыв глаза. Взгляд, которым он меня окинул из-под опущенных ресниц, был отрешенным и бессмысленным. Не до конца проснулся, зайчик?

— Не возражаешь, если я тебя потрогаю?

В ответ он что-то невразумительно промычал и опустил веки. Молчание — знак согласия. Скользнув вниз, я задрала на Эвере тунику и невесомо поцеловала поджарый мужской живот.

И тут же едва не отлетела в сторону. Невинная ласка мгновенно вышвырнула эльфа из сна в реальность. Испуганный, он дернулся всем телом и сел, уйдя от моего прикосновения.

— Иданн? — Эвер уставился на меня, растерянно хлопая глазами, словно ожидал увидеть кого-то другого. Неужели, когда я его поцеловала, в полусне ему привиделась одна из насильниц? — Что ты делаешь?

— Доверься мне, ляг, тебе будет хорошо.

Светлые брови сошлись на переносице.

— Мы же договорились не спешить. Дай мне время, и я доставлю тебе удовольствие, но не сегодня.

— Я и не прошу ничего делать. Этот праздник исключительно для тебя. Ляг и ни о чем не думай, расслабься.

— Что… что ты задумала?

Сдавшись под моим мягким напором, Эвер растянулся на подстилке из дырявых тряпок, но не расслабился — настороженно следил за мной из-под дрожащих ресниц. Они у него были длинные и пушистые, как у девушки.

— Иданн?

— Тш-ш-ш, не бойся.

— Только не нависай надо мной. Это… это меня нервирует.

— Извини.

Несчастный зайка. Я понимала, почему поза «женщина сверху» заставляет его волноваться: связанный и беспомощный, он несколько часов провел на спине, утоляя похоть грубых и жестоких наездниц, скакавших на его насильно поднятом члене. Неудивительно, что эта поза стала для него табу. Возможно, однажды, очень нескоро, когда душевные раны затянутся, а воспоминания поблекнут, Эвер позволит мне себя оседлать, но пока лучше поберечь его и без того расшатанные нервы.

— Не бойся. Я люблю тебя.

Лгунья. Эту фразу я произнесла намеренно, с холодным расчетом, в надежде, что она поможет Эверу расслабиться и перестать меня бояться. Конечно, он мне нравился, вне всяких сомнений, даже очень, но говорить про любовь было рано. И тем не менее…

— Я тоже тебя люблю, Иданн.

А вот это — удар под дых. От угрызений совести закололо под ребрами. Особенно неловко стало от этой искренней радости, что расцвела на лице Эвера после моих слов, от его счастливой застенчивой улыбки и доверия во взгляде.

«Всерьез и надолго».

Но он расслабился. Действительно расслабился. Так что эта маленькая ложь была ложью во благо.

— Я поласкаю твою шею, живот, а потом ты позволишь мне снять с тебя штаны. — Я решила сразу обозначить свои намерения, чтобы Эвер не мучился от неизвестности.

— Хорошо.

Его кивок был медленным, неуверенным, и я поняла, что, если бы не мое признание, ни о каком «ты позволишь мне снять с тебя штаны» и речи бы не шло. На что только не соглашаются мужчины и женщины, услышав заветное: «Я тебя люблю». Эта фраза — волшебный ключ, открывающий любую дверь.

Помня о том, что Эвер нервничает, когда над ним нависают, я устроилась сбоку и принялась покрывать его шею легкими поцелуями. Очень хотелось облизать соски, приподнявшие ткань туники, но грудь пока оставалась под запретом. Слишком уж большого внимания эти красивые выпуклые мышцы удостоились во время насилия. Трогать Эвера там было опасно: велик риск нарваться на очередной приступ паники.

— Все в порядке? — спросила я, впрочем, не нуждаясь в ответе.

Неопытный, переживший страшное надругательство, Эвер тем не менее был очень отзывчив. Каждый поцелуй, даже легчайший, заставлял его вздрагивать от удовольствия и сжимать зубы, чтобы не застонать. Похоже, выражать свои чувства эльф считал чем-то предосудительным.

— Хочу услышать, как тебе хорошо.

— Что? — не понял он.

— Хочу слышать твои стоны.

— Это… неприлично.

— Кто сказал? Только не говори, что Светлоликая. — Я захихикала.

Смеяться в постели не лучшая идея, но в нашем случае это разрядило обстановку и позволило мне перейти к более откровенной ласке. Задорно подмигнув Эверу, я спустилась к его великолепному прессу. Здесь насильники не особо трогали эльфа, а значит, можно было вести себя смелее.

Под моими поцелуями Эвер неосознанно втягивал живот, отчего под кожей проступал рельеф ребер. Я спускалась ниже и ниже, пока не коснулась губами пояса штанов. Пальцы потянулись распустить завязки.

— Иданн, — встрепенулся Эвер, приподняв голову и посмотрев на меня в испуге.

— Все хорошо. Я люблю тебя, все хорошо.

С прерывистым вздохом он снова опустился затылком на старое тряпье и доверил себя моим рукам.

Любовь — ключ, открывающий любую дверь.

Ткань под пальцами собиралась складками, и моему жадному взгляду открывалось все больше обнаженного тела. В ожидании того, что будет дальше, Эвер почти перестал дышать. Его сердце колотилось в груди так бешено, что я слышала его беспокойный стук даже тут, находясь внизу.

— Только… аккуратнее, — хрипло попросил Эвер, словно с трудом выталкивая звуки из своего горла.

Наверное, он ожидал, что я стану возбуждать его рукой, чтобы, подготовив, использовать для своего удовольствия, но у меня были другие планы. Я помнила, как промежность эльфа выглядела после надругательства. Помнила пугающе алую, распухшую плоть, натертую до красноты кожу в паху, то, как Эвер шипел от боли при малейшем прикосновении к члену. И сегодня не собиралась использовать руки — только губы, только язык — чтобы ничем, ни одним своим действием не воскресить в памяти ту кошмарную ночь.

— Что… что ты делаешь?

Эвер приподнялся на локтях, с изумлением глядя на то, как, оттянув ткань штанов, я целую его лобок — абсолютно гладкий, лишенный растительности, с тонкими полосками заживших царапин.

— Иданн, что…

В этот раз он не договорил. Из его горла вырвалось нечто среднее между вздохом удивления и стоном величайшего блаженства. Все потому, что, наклонившись, я вобрала в рот его член. Пока — лишь головку, теплую, бархатистую, чуть солоноватую на вкус от текущей влаги.

— Ид…анн…

Его губы жадно глотали воздух, глаза распахнулись в шоке. Он смотрел на меня, но, скорее всего, не видел, потерявшись в наслаждении.

— Пож-ж…а-а… пожалуйста-а…

Ладонями Эвер уперся мне в плечи в слабой попытке оттолкнуть.

— Нет… Ид…анн… нет. — Вопреки своим словам, он оглушительно застонал, запрокинув голову и выгнувшись в пояснице. — Нель… зя. Неп… правильно.

Надо полагать, такая искушенная ласка была у его целомудренной расы не в чести. По крайней мере, я с трудом представляла чопорных эльфиек, берущих у мужей в рот. Да что там, насколько мне подсказывала дырявая память, я и сама не жаловала подобные игры до сегодняшней ночи.

Но сейчас мне нравилось. О да.

От удовольствия Эвер почти рыдал. Его бедра дрожали, мускулистый живот напрягался и расслаблялся, грудь ходила ходуном. Чтобы не орать, ему пришлось закусить ребро ладони, но даже так он своими приглушенными стонами умудрился разбудить Фая. Тот зашевелился в темном углу, охнул в ужасе и затих. Мысленно я послала его в Бездну. Пусть смотрит. Или не смотрит. Плевать. Главное, что Эвер, охваченный страстью, полностью зациклился на своих ощущениях и не замечал ничего вокруг.

— Ид…анн, Ид…анн, — сквозь сомкнутые на руке зубы он выстанывал мое имя. Из-под опущенных век по щекам текли слезы наслаждения.

Приближаясь к финалу, Эвер окончательно потерял над собой контроль. Спрятав лицо в ладонях, он несколько раз двинул бедрами вверх, так, что мне даже пришлось его слегка придержать, и… застыл. Кончал он беззвучно, даже удивительно. Секунду назад от его стонов закладывало уши, а тут — абсолютная тишина.

Ощутив губами пульсацию, я отстранилась и позволила теплой влаге выплеснуться на соблазнительные кубики пресса. Как же это было красиво! Белые капли семени на рельефном, вздрагивающем животе.

— Хочу тебя сожрать. — Я и правда хотела. Сожрать, проглотить, присвоить, залезть к нему под кожу, слиться с ним воедино, стать одним целым. Чувство, внезапно охватившее меня и наполнившее до краев, было столь велико, что я не знала, куда себя деть.

Эвер лежал на спине, пытаясь отдышаться. Руки от лица он по-прежнему не отнял. Скрипнула дверь сарая — это бедняга Фай сбежал от нас наружу, во двор.

— Прости, — прошептал Эвер сорванным голосом.

— За что простить? — удивилась я.

Эльф покачал головой. Затем опустил ладони и, красный, растрепанный, с мокрыми щеками, посмотрел на меня как на свое личное божество.

Насколько сказочной была ночь, настолько отвратительным стало утро. Эвер не знал, как ведут себя пары после первой близости, но подозревал, что они не делают вид, будто ничего не случилось. А Иданн делала. Более того — была замкнутой, хмурой и отстраненной. Не то чтобы Эвер собирался обниматься с ней на глазах у и без того шокированного Фая, но поговорить с ним она хотя бы могла? Однако с самого утра, с тех пор как поднялась на ноги, Иданн не только не сказала Эверу ни слова, но даже ни разу не посмотрела в его сторону.

Неужели вчера он ее обидел? Может быть, его семя попало Иданн на губы, и это драконице не понравилось? Мысль заставила покраснеть.

Надо было вести себя сдержаннее. Подойти и извиниться? Да легче провалиться сквозь землю от стыда.

— Что вы тащитесь? — рявкнула Иданн, сердито печатая шаг. — Давайте быстрее.

Она очень спешила и выглядела такой злой, что и Фай, и Эвер старались лишний раз ее не трогать.

Наверное, он и правда ее сильно обидел. Скорее всего, тем, что не доставил ответное удовольствие. Но Иданн ведь сказала, что подождет, что прекрасно понимает, насколько Эверу тяжело, и не станет его торопить. Обманула. Обиделась. И теперь гневается.

Опустив голову, Эвер ругал себя последними словами. Дурак. Идиот. Надо было переступить через свои страхи и приласкать любимую хотя бы пальцами. Ну, или пусть бы поскакала на нем. С него бы не убыло, зато сегодня они бы не тонули в черной ауре ее ярости.

— Иданн? — Эвер тихонько окликнул драконицу в надежде добиться ее благосклонности. Терпеть мрачный вид эйхарри не осталось никаких сил. — Иданн, если ты злишься, потому что я…

— На ерунду нет времени. Поторопитесь.

Вот и поговорили.

Прежде чем понуро опустить взгляд себе под ноги, Эвер успел заметить презрительное выражение на лице Фая.

«Вот, что происходит со шлюхами, — будто говорил тот, не размыкая губ. — Их бросают. Используют и бросают».

«Она тебя бросит. Возьмет все, что ты сможешь ей предложить, и отправится искать новую жертву».

Но ведь он дал ей не все. Скорее, это Иданн устроила ему ночью праздник.

Думать о том, что она для него сделала, было стыдно и сладко. Ни одной эльфийке такое не пришло бы и в голову, он уверен. Взять в рот мужской детородный орган… Да любая женщина из его народа, предложи ей муж нечто подобное, оскорбилась бы до глубины души. Из дома бы выгнала наглеца! Обозвала бы грязным извращенцем и отлучила бы от постели на месяц.

А Иданн, гордая, могущественная королева, сама… И не посчитала это унижением. Кажется, ей даже понравилось. Во всяком случае, он не заметил на ее лице ни капли брезгливости.

Ради него. Все это Иданн сделала ради него, потому что другая форма близости после пережитого насилия могла пробудить болезненные воспоминания. Но Иданн нашла, как доставить Эверу наслаждение, и ничего не попросила взамен.

Теперь, глядя на ее неестественно прямую спину, на напряженную линию плеч, Эвер понимал, что должен был ответить любимой на ласку. Должен был! Тоже языком… между ног.

Уши запылали. Сердце заколотилось часто-часто, но, к огромной досаде Эвера, не столько от предвкушения, сколько от нарастающей паники.

Рано, он не готов. Как бы сильно ни любил Иданн. Как бы ни был ей благодарен за подаренное удовольствие. Пока — нет.

Но что делать с ее утренним недовольством? Как задобрить хмурую драконицу? Ему было физически больно ощущать ее холодность, видеть раздражение на любимом лице.

— Здесь. — Эйхарри остановилась так резко, что Эвер едва не врезался в ее спину. — Отойдите, — процедила Иданн и замахала на них руками. — Ну же, кыш, кыш!

Эвер попятился, только сейчас обратив внимание, куда их привели: тоскливая пустошь, а посреди нее под мрачным грозовым небом круг из пяти камней, каждый — выше человека в полтора раза. Еще один артефакт, созданный матерью Иданн?

Непривычно возбужденная, эйхарри опустилась на землю в центре этого круга. Села, скрестив ноги, как это делали кочевники, жившие по ту сторону Завесы и не имевшие ни стульев, ни крыши над головой.

— Что ты…

Он собирался спросить, что она задумала, но Иданн нетерпеливо прижала палец к губам, и стало ясно: сейчас лучше вести себя тихо. Наверное, впереди их маленький отряд подстерегала опасность, как в тот раз, когда им пришлось срезать путь через озеро-портал, — вот Иданн и волновалась. Возможно, причиной ее сегодняшнего раздражения был вовсе не Эвер. Иданн могла вообще ни разу за утро не вспомнить об их совместной ночи, а он взял и накрутил себя, тоже мне пуп земли! Это для него случившееся — нечто, выходящее из ряда вон, удивительное, особенное, новое, а для нее — так, мелочь. В конце концов, у Иданн уже были мужчины раньше и, скорее всего, для них она делала то же самое, что и для Эвера.

То же самое.

Наклонялась, размыкала губы, окунала в жаркую глубину своего рта.

Эвер представил Иданн в постели с каким-нибудь безликим незнакомцем из прошлого и до хруста в костяшках сжал кулаки.

«Моя, — подумал он. — Никаких других мужчин».

Тем временем эйхарри, сидя на земле в центре круга из валунов, принялась шептать что-то на непонятном языке — видимо, читала заклинание.

Неужели, действительно колдовала? К ней вернулись силы?

Отчего-то встревоженный Эвер затих. Рядом обратился в молчаливую статую Фай. Оба они наблюдали за эйхарри с расстояния в несколько метров и боялись даже дышать.

Что она делает? Этот круг из камней — портал? Такой же, как озеро с ядовитой водой, которому они принесли в жертву свои страхи? Сейчас драконица закончит колдовать, и всех троих подхватит сверкающий вихрь перемещения? Куда вообще Иданн их ведет? Какова ее цель?

Над головой грянул гром. Небо расколола ослепительная вспышка молнии. Ее щупальца раскинулись по всему горизонту. Сидя на земле с закрытыми глазами, Иданн все громче, все быстрее повторяла текст заклинания, и вокруг ее рук, простертых к собирающимся тучам, клубились ленты из черного дыма.

Эверу сделалось не по себе. Редкие незаметные волоски на его предплечьях встали дыбом. Ветер ревел. Очередной раскат грома заставил обоих эльфов подскочить на месте, а драконицу поднять веки и замолчать.

Взгляд эйхарри, злой, полный триумфа, остановился на Эвере, а потом Иданн моргнула — раз, другой — и ее глаза до краев наполнились растерянностью.

— Где мы? Что происходит? — прошептала она, с удивлением разглядывая окружающие ее камни. — Как я здесь оказалась?

О богиня…

От ужаса Эвер остолбенел — вдруг понял с пугающей ясностью: все это утро они шли не за Иданн — за Чудовищем из Сумрака. Это оно привело их сюда с какой-то целью.

Несколько часов! О Светлоликая! Несколько часов они безропотными тупыми баранами следовали за безумной злодейкой, за той самой убийцей, едва не задушившей Эвера во сне. Не Иданн рявкала на них, приказывая поторапливаться. Не она была хмурой и молчаливой. Ее темная личность. Они все утро провели в ее обществе и ни о чем не догадались. Ничего не заподозрили! От этой мысли становилось жутко. Чудовище из Сумрака обвело их вокруг пальца.

Поднявшись с земли, Иданн перевела растерянный взгляд с Фая на Эвера, будто спрашивая, какого черта здесь происходит, а потом, видимо, осознала и опустила голову, оглушенная и раздавленная.

— Что это за место? — спросил Эвер.

— Не знаю, — тихо ответила Иданн, задрожав.

— Но твоя вторая личность знает.

— Знает. — Она обхватила свои плечи руками.

— Чудовище из Сумрака сюда очень спешило. Видимо, боялось, что ты перехватишь контроль над телом раньше, чем оно успеет провести ритуал.

— Какой ритуал?

— Ты ничего не помнишь?

— Только, как засыпала на твоем плече.

На какой-то миг он испытал нелогичное облегчение, почти счастье от того, что это не настоящая Иданн была с ним так холодна и неприветлива утром после ночи любви, но потом весь ужас ситуации снова обрушился на Эвера снежной лавиной.

— И ты не знаешь, чего Оно добивалось? — Он вкратце описал ей то, что происходило внутри круга из камней.

Иданн покачала головой.

— Понятия не имею.

— Но что, если… Что, если Чудовище из Сумрака нашло способ…

— Избавиться от меня? Окончательно занять мое место? — Иданн посмотрела на Эвера с болью, и он решил не продолжать разговор. Над всеми троими будто нависла тень неведомой угрозы. Угнетенные и напуганные, они окунулись в напряженную тишину.

«Я не могу ее потерять, — в панике думал Эвер. — Что я буду делать, если Иданн станет монстром?»

Его любимая была так раздавлена случившимся, что долго не могла сообразить, как вернуться на исходный маршрут. В конце концов они отправились обратно в деревушку и провели в сарае еще одну ночь: сил двигаться дальше не осталось ни у кого.

Игнорируя осуждающие взгляды Фая, Эвер всю дорогу до поселка, а потом, и под крышей их временного убежища не выпускал эйхарри из рук. Ему казалось: стоит ослабить объятия — и любимая исчезнет, власть над ее телом и разумом тут же захватит жестокая безумица.

— Иданн.

В темноте сарая под звуки хлынувшего дождя он целовал ее пальцы, ее щеки, ее волосы и плечи. Он звал ее по имени, чтобы она откликнулась и он мог услышать тихий знакомый голос. Услышать и убедиться: этот голос не принадлежит Чудовищу из Сумрака. Но и после беспокойство не разжимало свои тиски. Взволнованный Эвер заглядывал Иданн в лицо и с замиранием сердца искал в ее глазах тьму. А потом, не отыскав, снова принимался целовать любимую: ее пальцы, щеки, волосы, плечи…

— Хватит, — в какой-то момент проворчал Фай, потеряв терпение. — Еще и прилюдно. Постыдился бы. Вы даже не помолвлены.

— После всего, что ты видел, мог бы уже и привыкнуть, — отозвалась Иданн. К великому облегчению Эвера, она наконец вышла из своего жуткого ледяного транса. — Неужели у вас там в Троелевстве никто не целуется до свадьбы? Никто-никто? Даже тайком?

— Разумеется, нет. — Фай повернулся к Эверу и добавил, глядя ему в глаза: — Если эльф себя уважает, то не будет с женщиной до брака.

Теперь на Эвера, вопросительно вскинув бровь, смотрела и Иданн.

— Все в порядке, — он улыбнулся ей мягко и чуть печально. — Не слушай его. — А затем поднес к губам ее ладонь и поцеловал.

Любимая не согласится стать его женой, поэтому Эвер будет благодарен судьбе за то, что имеет.

На самом деле слова Фая разбередили старую рану. Все-таки Эвер — дитя своего народа и с молоком матери впитал эльфийские традиции и убеждения. Просто взять и отмахнуться от них он не мог, а потому чувствовал себя неправильным, порочным, павшим от того, что целовал и обнимал женщину, не связанную с ним браком.

Эвер знал, что каждый в Троелевстве осудит его так же, как Фай. Знал, чем подобное распутство грозит у него на родине, в «Воль’а’мире». Он не только спутался с врагом — попрал все законы нравственности, все без исключения нормы эльфийской морали. И собирался зайти дальше, пасть еще ниже: разделить с женщиной постель. Не просто до свадьбы — без какой-либо надежды на оную.

После того как Чудовище из Сумрака вновь явило им свое пугающее лицо, проникло в реальность незаметно и с легкостью, Эвером завладела навязчивая идея. Эта мысль не давала ему покоя ни днем, ни ночью, постоянно маячила на задворках сознания. Нелогичная и абсурдная, она тем не менее поработила его разум и со временем начала казаться не лишенной смысла.

Он должен возлечь с Иданн. Должен заняться с ней любовью.

Теперь Эвер не мог вспомнить, когда эта идея пришла ему в голову впервые, но по прошествии нескольких дней он уже свято верил, что физическая близость способна изгнать из души его возлюбленной тьму.

«Если мы соединимся, наши чувства уничтожат Чудовище из Сумрака».

Он был так напуган. Боялся потерять Иданн до безумия. Ему надо было во что-то верить, и он поверил, слепо и бездумно, как фанатик. Тем более новая цель давала иллюзию контроля над ситуацией.

«Мы займемся любовью — и все будет хорошо».

Он слишком, слишком устал чувствовать себя беспомощным.

Сегодня их дорога закончилась у неглубокого оврага. Больше переночевать было негде — насколько хватало глаз тянулась унылая каменистая пустошь: ни деревьев, ни скал с пещерами, на горизонте серое небо соединялось с черной землей, образуя совершенно прямую линию.

— Привал, — сказала Иданн и начала спускаться по пологому склону. — Внизу должно быть менее ветрено.

И тут же, словно в ответ на упоминание о себе, ветер сильным порывом швырнул волосы Эверу в лицо.

«Как только Фай заснет, я предложу ей себя», — подумал эльф и последовал за драконицей в овраг. Страх в нем боролся с предвкушением, но предвкушения было капля, страха же — океан.

— Не очень-то уютно, — заметил Фай, оглядывая их временное пристанище: неровные, осыпающиеся стены ямы, твердую, бугристую землю под ногами.

— Сейчас поправим. — Иданн замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Да, сейчас все будет, — кивнула она самой себе, а потом оторвала от туники широкую полосу ткани.

— Что ты делаешь? — спросил Эвер.

— Чары трансформации — разновидность бытовой магии. Помнишь, я говорила: нельзя создать что-то из ничего? — С этими словами она разжала пальцы, и тряпица медленно спланировала к ее ногам и тут же, упав на землю, начала меняться. Под тихий шепот драконицы обрывок черной материи стремительно удлинялся, становился толще, обретал объем, прямо на глазах превращаясь в пушистую перину, устлавшую дно оврага. Настоящая кровать!

Довольно оглядев результат своего труда, Иданн перекинула волосы через плечо, затем острым когтем отсекла от них прядь сантиметров двадцать. Эвер даже охнуть не успел. Онемевший от удивления, он наблюдал за тем, как отрезанные волосы поднимаются в воздух, там преобразуются в толстые нити и начинают плести над головами путников купол из ткани: нити прилегают друг к другу все плотнее, закрывают все больше неба, света становится меньше и меньше — и вот Эвер уже внутри маленького шатра. Несколько минут — и из собственных волос Иданн наколдовала им уютный домик. Теперь никакой ветер не страшен!

— Ты удивительная, — прошептал Эвер с восхищением и любовью.

— Мороз по коже, — буркнул себе под нос Фай.

Втроем они улеглись на постель, которую эйхарри создала из клочка своей одежды. Фай тут же отодвинулся от влюбленных подальше. Эвер раскрыл Иданн объятия и весь обратился в слух, дожидаясь, когда их недовольный спутник уснет и можно будет приступить к своему плану.

«О, Светлоликая, — думал он с горечью, — как низко я пал — делать это при свидетеле. Любиться с женщиной, когда рядом спит посторонний мужчина. Наверное, Фай прав. Недаром опороченных эльфов отправляют в Кипящие болота. Случившееся в том лагере изменило меня, я стал бесстыдным».

Но отступить Эвер не мог. И дело не в том, что он хотел Иданн, — он ее любил, так сильно, что казалось, сердце не выдержит столь огромного чувства.

«Я не отдам ее этому чудовищу. Никому не отдам. Она — единственное, что у меня есть».

— Ты дрожишь, — заметила Иданн.

— Холодно, — соврал Эвер и, набравшись храбрости, опустил ее ладонь на свой голый живот.

Любимая удивленно приподняла голову.

— Хочешь? — прошептала она одними губами и покосилась на Фая, лежащего к ним спиной. — Чего именно? Как в прошлый раз?

Эвер мотнул головой и повел ее руку вниз, пока та не накрыла твердую выпуклость у него в паху.

— Этого? — Иданн чуть сжала пальцы на его промежности.

Эвер не смог заставить себя ответить. Во рту пересохло, губы онемели, язык отказывался ворочаться.

— Хочешь успеть заняться этим, пока я еще я? — по-своему восприняла его порыв Иданн.

«Хочу заняться этим, чтобы ты и дальше была ты», — ответил он мысленно.

Перегнувшись через Эвера, Иданн взмахнула рукой. С кончиков ее пальцев сорвалась золотистая пыльца и, будто подхваченная ветром, полетела в сторону Фая. Осела на его волосах. Дыхание эльфа стало размеренным и тихим, тело расслабилось и обмякло.

— Сонные чары, — объяснила Иданн. — Хватит с нас лишних ушей и глаз. Ты точно готов?

Эвер готов не был, совершенно точно, но кивнул, по-прежнему не способный сказать ни слова.

«Чтобы удержать тебя, я пойду на все».

Близость драконицы приятно волновала, но, когда эйхарри нависла над ним еще больше, в груди будто закопошился клубок ледяных змей.

— Прости, — прошептала Иданн, спохватившись. Она немедленно отстранилась и легла рядом, прижавшись к Эверу горячим боком. — Забыла, что ты этого не любишь.

Не любишь — мягко сказано. Целых две минуты ему понадобилось, чтобы успокоить взбесившееся сердце и перестать возвращаться мыслями к той ужасной ночи: женщина сверху — угроза.

Но вот дыхание выровнялось, кровь перестала грохотать у Эвера в висках, и Иданн снова к нему прикоснулась. Ее пальцы легли на обнаженный живот и скользнули ниже, очень медленно, так, что бы Эвер понимал: в любой момент он может перехватить опускающуюся руку, остановить Иданн, если захочет.

Он не хотел.

Но боялся.

Боялся приступа паники. Того, что не сможет оправдать ожиданий любимой. Ее разочарования и своего собственного. А еще где-то глубоко внутри зашевелилось недоверие. Она ведь не сделает ему неприятно? Прекратит ласку, если он попросит?

Иданн прерывисто дышала Эверу в висок. Чем ниже опускалась ее ладонь — солнечное сплетение, круглая ямка пупка, пояс штанов — тем сильнее напрягалось тело эльфа. Когда же пальцы уверенно нырнули под одежду и двинулись дальше, по гладкому лобку, Эверу отчаянно захотелось услышать от Иданн то же, что и в прошлый раз: о том, что она его любит. Это бы его успокоило, помогло бы расслабиться.

Но Иданн сказала другое:

— Ты сводишь меня с ума. Можно я поласкаю твои соски? Осторожно, никаких укусов. Я просто умру, если этого не сделаю.

Не те слова, что Эвер хотел услышать. Жадность и страстность Иданн его пугали, но он кивнул и тут же ощутил на себе ее вторую руку. Одна — была у него в штанах, вторая — легла на грудь и сквозь ткань туники потеребила сосок.

— Никогда не думала, что желать кого-то — так мучительно.

Треск ткани, разрезанной драконьим когтем, ударил на напряженным нервам и заставил Эвера дернуться.

— Тише, — раздался жаркий шепот на ухо.

Обнаженной груди коснулся холодный воздух, а затем и теплые губы. Мягкая влажность окутала сосок, и от удовольствия Эвера выгнуло в спине, будто пронзило молнией.

А ведь именно этот несчастный комок плоти терзала зубами одна из его насильниц, чуть не оторвала. Сейчас наслаждение было таким же острым, как тогда — боль.

Рука Иданн, та, что замерла у Эвера в штанах, на лобке, снова пришла в движение. Пальцы сомкнулись вокруг окрепшего члена, и это был еще один взрыв, еще одна молния, ударившая в тело Эвера. Его губы распахнулись в беззвучном крике. Бедра дернулись вверх, навстречу ласкающей ладони.

— Ты весь мокрый, — с особым удовольствием, смакуя, произнесла драконица, и Эвер не сразу понял, что она имеет в виду, а когда понял, покраснел до кончиков острых ушей.

Да, мокрый. Рука скользила по его плоти легко, с влажным смущающим звуком.

— Горячий, твердый, — продолжала шептать Иданн, опаляя дыханием его грудь и заставляя лицо пылать.

— Хватит, — взмолился Эвер, который уже не знал, куда себя деть от неловкости и безумного желания. — Не надо, пожалуйста. Не говори всего этого.

— Сладкий, готовый, жаждущий, мой.

— Иданн!

В резко наступившей тишине раздался смешок. Звуки влажного скольжения стали громче, ибо ничто другое их уже не заглушало. Зажмурившись, Эвер почувствовал, как наполненные мешочки плоти под его членом напряглись и поджались.

Хорошо! Как же хорошо! Ему с трудом верилось, что его тело, испытавшее такую невыносимую боль, после всех тех травм, полученных во время насилия, по-прежнему было способно наслаждаться прикосновениями женской руки.

— Хочешь меня потрогать?

Когда Иданн отстранилась, Эвер разочарованно застонал. Ему пришлось проморгаться, чтобы сфокусировать взгляд на любимом лице. Сказанное дошло до него лишь через несколько секунд.

Потрогать? Потрогать Иданн? Ее грудь, ее… женское естество. Впервые коснуться женщины… там.

Скулы снова вспыхнули.

— Можно? — Только сейчас он обнаружил, что лежит в разодранной тунике, со спущенными до середины бедер штанами, и низ его живота блестит, измазанный в чем-то мокром и липком.

Рассмеявшись, Иданн откинулась на спину и потянула Эвера на себя.

— Так хорошо?

Так было хорошо. Гораздо-гораздо лучше. Оказавшись сверху, Эвер ощутил себя в безопасности, способным контролировать ситуацию. Иданн лежала под ним, доступная и совершенно не угрожающая. С трепетом, благоговея, он дотронулся до ее груди. Сначала сквозь ткань, затем, осмелев, забрался под одежду и накрыл ладонями оба голых маленьких полушария.

Восторг — вот что он почувствовал, прикоснувшись к Иданн. Чистый восторг. О Светлоликая! Какая нежная кожа, мягкость, упругость! Так и хотелось сжимать и разжимать пальцы, мять в руках все это волнующее великолепие.

— Скажи, — попросил Эвер, не в силах больше терпеть. Ему до дрожи в голосе, до боли под ребрами необходимо было это услышать. — Умоляю, скажи. Скажи еще раз.

Растерянность на лице Иданн сменилась улыбкой коварной соблазнительницы.

— Возьми меня, — мурлыкнула драконица, скрестив ноги на пояснице Эвера.

— Нет, — нетерпеливо повел плечом тот.

— Нет?

— Нет, скажи не это. Скажи, что любишь.

Красивые темные брови Иданн взлетели вверх. Пяткой она надавила ему на ягодицу, и Эвер со стоном погрузился в тугой, невероятный, сладостный жар.

— Люблю тебя, мое остроухое искушение.

Несмотря на всю свою неопытность, Эвер оказался отличным любовником — выносливым и чутким. После ночи страсти я чувствовала себя абсолютно удовлетворенной. Эвер же наутро выглядел так, будто его напоили возбуждающим зельем, а затем как следует приложили по голове пыльным мешком: взгляд расфокусирован, на губах сытая улыбка, руки то и дело тянутся к объекту желания. За пять минут после пробуждения эльф прикоснулся ко мне по меньшей мере раз десять. Просто так, без особой цели, когда — осознанно, повинуясь мимолетному порыву, а порой — безотчетно, даже не замечая того, что делает.

Второй наш спутник также пребывал сегодня в прекрасном расположении духа. Впервые за несколько дней Фай провел ночь не на холодной твердой земле, а с комфортом, на мягкой перине, да и чары, которые я на него наслала, подарили эльфу глубокий и крепкий сон. Было, чему радоваться. Тем более бедняга и не догадывался, какой возмутительный разврат творился на одной с ним постели, в полуметре от него, тихо дремлющего и ни о чем не подозревающего. Знал бы — мгновенно растерял бы все хорошее настроение.

Я мысленно захихикала.

Посвежевший, отдохнувший, Фай бодро шагал впереди нас с Эвером и наметанным глазом высматривал на горизонте чем бы позавтракать — искал сухие деревья с грибами и колючие ильди.

С самого утра нам на удивление сопутствовала удача. Ветер стих, потеплело, дорога шла под уклон, широкая и ровная, без препятствий. Силы постепенно возвращались ко мне, наше путешествие подходило к концу. До кладбища за городской стеной и встречи с Меридой оставалось несколько часов пути, и это не могло не радовать.

«Помни: с тебя долг жизни».

Почему-то мне казалось, что советнице известно то, о чем я не знаю, что у нее есть ответы, если не на все, то на многие из моих вопросов, что сегодня в полночь кое-что важное прояснится. Я не могла объяснить, откуда взялась эта убежденность, это предчувствие, но ни секунды не сомневалась: грядет переломный момент, встреча на кладбище позволит понять, куда двигаться дальше.

Я немного приободрилась, несмотря на то что по-прежнему ощущала себя идущей в тени некой неведомой угрозы. Приободрилась, вопреки всем тягостным мыслям о странном ритуале, в спешке проведенном моей второй личностью. Даже позабыла о страхе исчезнуть, навсегда растворившись в обитающей внутри меня тьме. Чем ближе становилась цель, тем ярче распускалась в груди надежда.

У меня получится. Отбить трон, одолеть Чудовище из Сумрака, вернуть потерянные фрагменты памяти. Обязательно получится!

В дороге я много думала о своей амнезии. О том, насколько она причудливо избирательна. Многие моменты из прошлого, какие-то незначительные и очень специфические детали всплывали в голове без малейшего усилия с моей стороны. Например, я прекрасно знала, как добраться до столицы, и даже ни разу не сбилась с пути. И все же… И все же память была полна черных дыр, в которые я упиралась, словно в глухую кирпичную стену.

Что сделало меня злодейкой? Я ведь не родилась Чудовищем из Сумрака, а стала такой со временем, постепенно. Какая череда событий заронила в мою душу семена скверны? Как это произошло? А что случилось в тот день, когда моя личность раскололась надвое? Ничего из этого я не помнила. И не могла вспомнить, как ни пыталась.

— Иданн? — голос Эвера выдернул меня из раздумий.

Я словно вынырнула из глубин озера и мотнула головой, отряхнувшись от мыслей, как от воды. Проследив за направлением эльфийской ладони, я увидела серую ленту, тянувшуюся вдоль горизонта, — городскую стену, а перед ней — кладбище.

Добрались! Наконец-то!

Своих покойников мы хоронили в болоте — выносили тела за ворота города и отправляли на дно без особых почестей. Никаких молитв, ритуалов, убитых горем, скорбящих родственников и трогательных прощальных речей над усопшими. Никаких дат и имен, выбитых на надгробных камнях, и никаких надгробных камней. Просто болото, просто мутная толща воды — братская могила, одна на всех.

С трех сторон болото окружали кустарники, такие же мертвые и сухие, как и все деревья, что встречались нам по дороге. Но что это? На отдельных ветках зеленели молодые листочки? Я действительно их видела? И их, и островки низкой, нежно-салатовой травы под ногами?

Настоящее? Это все настоящее? Не может быть!

Я застыла, не веря своим глазам. Трава. Листья. Пятно зелени в мире, лишенном красок.

И солнце! О боги! Из-за туч выглянуло солнце! Сколько лет я не видела его здесь, в небе над Сумеречными землями!

Солнце опускалось, большое, красное, и я смотрела на него, не моргая, пока слезы не потекли по щекам. Слепящий огненный шар уже наполовину скрылся за кирпичной стеной, когда в его закатных лучах я заметила фигуру в черном плаще с капюшоном, низко надвинутом на лицо. День плавно перетекал в сумерки, до полуночи оставалось еще несколько часов, но Мерида пришла раньше. Облитая солнечным светом, она приближалась к нам со стороны города, уверенно петляя по тропинке через болотное кладбище. Высокая и мрачная, похожая на призрак надвигающейся тьмы.

— Мерида, — поприветствовала я советницу, когда расстояние между нами сократилось до метра.

— Мерида мертва, — раздался из-под капюшона невыносимо знакомый голос, и черная ткань соскользнула с головы женщины на плечи. Я увидела лицо. Свое лицо. Как будто заглянула в зеркало.

Ошеломленная, я попятилась. Из горла вырвался изумленный вздох. Рядом испуганно дернулись эльфы.

— Я ее убила, — добавила женщина моим голосом и усмехнулась моими губами, такими же тонкими и бесцветными, с четким углублением посередине. — И ее, и Мойлу, и Семерку. Этих предательниц.

— Кто ты?

Передо мной стояла точная моя копия!

— Кто? — вскинула брови женщина, похожая на меня как две капли воды. — Иданн. Я — Иданн Окайро. А вот кто ты такая? Помнишь?

Я…

…вспомнила.

С глаз будто упали шоры, черные дыры в памяти рассосались, ментальные стены рухнули, явив мне всю правду в неприглядной красе.

Про́клятый ребенок.

От образов, наводнивших голову, я едва не потеряла сознание. Вверх по горлу поднялась едкая желчь и разлилась на языке горечью.

Не Иданн. Я не Иданн — Ивланна.

Воспоминания подхватили меня, словно безумный вихрь, как ураган, как воронка смерча, и понесли, закручивая все сильнее, — до тошноты, до вспышек перед глазами, до сумасшедшего грохота крови в висках.

«Прости меня, доченька. Никто не должен о тебе узнать. Здесь ведь хорошо, правда? Немного неудобно из-за того, что все слуги в доме незрячие, зато они не увидят твоего лица и никому не расскажут. Никому и ничего не поведают. Ты — наша тайна. Самая опасная из всех возможных».

Нет на свете людей более суеверных, чем жители Сумеречных земель.

« — Мы должны ее убить.

— Нет, пожалуйста, нет, она — моя дочь, моя маленькая малышка. Она тоже мой ребенок!

— Если кто-то узнает, что твое чрево породило этой ночью сразу двух младенцев…»

Страх толкает на безрассудство, на предательство, на мятеж.

Когда Фай принес в дом ребенка, брошенного умирать на болоте, Эвер решил, что про́клятыми у нас считают детей с родимыми пятнами на лице. Он ошибся. Близнецы — вот кого действительно ненавидели и панически боялись в Сумеречном крае. Считалось, что у рожденного вторым нет души и пустоту в его теле заполняет тьма.

Если женщине не повезло произвести на свет близнецов, это пытались скрыть, ведь иначе все члены семьи становились изгоями. Единственный способ избежать презрения и позора — избавиться от лишнего ребенка. Скрыть факт его рождения. Но не каждая мать готова была отказаться от своего дитя, обречь беззащитную малютку на смерть.

« — Спрячем, мы ее спрячем! В старой башне на краю леса. Я создам вокруг этого места пространственную петлю. Она не сможет покинуть дом, даже когда подрастет. Пожалуйста, умоляю!

— И всю жизнь проведет в заточении? В одиночестве?

— Она будет жить! Это главное!»

Голова кружилась, воспоминания вонзались в мозг клювами хищных птиц, каждое — несло боль, тоску, отзывалось в душе глухой злостью.

Несправедливо. Это несправедливо! Триста лет в одиночестве, в четырех стенах, среди слуг, которые не могут тебя увидеть, которым запрещено с тобой разговаривать. Одна. Все время одна!

« — Научи меня колдовать.

— Зачем? Тебе это ни к чему. Разве что бытовым чарам. Да, бытовая магия, пожалуй, будет полезна. Слепые горничные со своими обязанностями справляются из рук вон плохо, а так ты сможешь обслужить себя самостоятельно».

Бытовые чары — единственный вид колдовства, который мне дали освоить, и только потому, что его нельзя было использовать для побега или чтобы причинить кому-либо вред. Теперь понятно, отчего в лагере у границы миров у меня не получилось сотворить боевое заклятие. Даже если чужие воспоминания подсказывают теорию, нужно время, чтобы научиться применять ее на практике.

Но откуда у меня воспоминания Иданн? Почему они напрочь вытеснили мои собственные? Как я смогла покинуть пространственную петлю, где была заперта родителями, и оказалась в королевстве эльфов по ту сторону Завесы? Кто заставил меня поверить, будто я — Чудовище из Сумрака?

— Что происходит? — Голос Эвера дрожал.

Я совсем забыла о своих спутниках. Мир сузился до жуткой фигуры в черном плаще, до темных, горящих тайным знанием глаз, до зло изогнутых губ, которые собирались разомкнуться и обрушить на меня правду. Я ждала ее. Правду. Ответов на свои вопросы.

— Тебе известно, что у близнецов особая связь? — сказала Иданн, знаменитая злодейка из бесплодных земель, Сумеречное чудовище, безумная убийца. Моя сестра. Та, которой повезло родиться первой и провести детство в кругу близких, на воле, среди сверстников, не скрывая ни лица, ни голоса. Я завидовала ее свободе, ее нормальной жизни черной, тяжелой завистью. У Иданн было все. Мама, папа, друзья, любовники, небо, воздух, простор, возможность идти, куда хочется, распоряжаться своей судьбой так, как вздумается. У меня — четыре стены, пол, потолок, окно. И болезненное, сводящее с ума чувство обиды.

Когда родителей не стало, Иданн явилась в башню, чтобы меня убить, но вместо этого, сжалившись, погрузила в магический сон, в котором я провела черт знает сколько времени.

А потом открыла глаза и увидела над собой трепетавший на ветру купол палатки. Очнулась с пробелами в памяти, с ощущением чужого навязчивого присутствия в голове.

— Да, — мечтательно повторила Иданн, — у магически одаренных близнецов особая связь. Когда сучка Мерида нашла способ поменять наши души местами, я смогла проникать в твой разум, даже иногда перехватывала контроль над телом. О, Ивланна, ты же чувствовала мое присутствие? — С кривой ухмылкой сестра постучала пальцем по виску. — Вот здесь. Чувствовала? Я все время была рядом. Каждую минуту. А что еще мне было делать, находясь в глубоком зачарованном сне — в собственной ловушке? Только наблюдать за тобой. Я все видела, все слышала. Наши сознания смешались. Ты знаешь, что такое память тела? Можно изгнать из тела душу, но разум сохранит воспоминания. И не только их — отпечаток личности. Не говори, что не замечала, как меняешься. Как постепенно становишься немножко мной.

Над болотом пронесся ее жуткий полубезумный смех. От него мурашки побежали по коже. Самое страшное, своими словами Иданн попала в цель, точно в яблочко. Менялась. С каждым днем похода, запертая в чужом теле, я делалась все грубее и жестче. Ивланна из башни была другой.

Осознание ударило по напряженным нервам. Горло тисками сдавил ужас. Нет. Не хочу. Не желаю иметь ничего общего с этой ненормальной!

Иданн продолжила. От ее вкрадчивого голоса, от темного взгляда начинало крутить живот.

— Твоими руками я провела ритуал, разрушивший пространственную петлю вокруг башни. Этот же ритуал помог мне очнуться от магического сна, в который я когда-то давно погрузила твой разум.

Так вот зачем она так спешила к кругу из камней! Хотела освободиться!

— А знаешь, куда я направилась после? Когда уничтожила тюрьму, созданную для тебя нашими родителями?

Я не хотела ее слушать, но о моих желаниях не спрашивали.

— Убивать. Возвращать свой трон. Нести справедливое возмездие. Все эти подлые гадюки-изменницы получили по заслугам. Я заставила их захлебнуться кровью. Поднять руку на эйхарри — о чем они вообще думали?

Чувствуя тошноту, я скосила взгляд на Эвера и увидела, что он смотрит на Иданн — настоящую Иданн — огромными, круглыми глазами.

— Они умерли в муках. Особенно тварь Мерида и ее сообщница Мойла. О, ты поморщилась. Не стоит их жалеть. Мерида…

— Спасла мне жизнь в той пещере.

— Но цели ее были исключительно корыстны. — Иданн прошлась вдоль тропы, рассекающей болотную муть. Солнце садилось за ее плечом, медленно тонуло за городской стеной. — Хитрая амбициозная дрянь, она хотела власти, но понимала, что недостаточно сильна, чтобы ее захватить, а главное, удержать. Желающих сесть на трон столько, что страшно представить. Кругом сплошные заговорщики и предатели. Многие Мериду сожрали бы и не подавились. Уж не знаю, каким образом мерзавка разнюхала, что у меня есть сестра-близнец, но в ее голове созрел план — поменять наши души местами, подтереть тебе память, заморочить голову, а потом использовать тебя как ширму для устрашения врагов. Я бы оказалась заперта в башне, неспособная очнуться от наведенного сна, а вся власть сосредоточилась бы в руках Мериды. Гадюка правила бы королевством из-за твоей спины, а тебя, моя дорогая, превратила бы в свою марионетку. Зависимую, беспомощную, напуганную, обязанную Мериде по гроб жизни. Она ведь всячески пыталась внушить тебе, что без нее ты не справишься. Показывала, как ты нуждаешься в ее бесценных советах. Поверь, она нашла бы тысячу и один способ сделать тебя своей вечной должницей.

«Помни: с тебя долг жизни».

Улыбаясь, Иданн задрала голову к пламенеющим небесам.

— И сделала бы, если бы в ее планы не вмешалась Семерка.

Вспомнив о том, что случилось в пещере, я инстинктивно накрыла ладонью зажившую рану в груди и под тканью туники ощутила неровный рельеф рубцов.

— Мериде пришлось изворачиваться, — Иданн смотрела на солнце. — Играть на два лагеря. Уверена, она лишь притворилась, что примкнула к предателям, но все еще жаждала власти. Быть на побегушках у Семерки… о, это не по ней.

— Мерида рассчитывала, что я выживу, восстановлю силы и верну себе власть? — Я переглянулась с Эвером. На лице моего эльфа читалась смесь паники и облегчения. Облегчение — потому что его любимая оказалась обычной девушкой, а не психованной садисткой с раздвоением личности. Паника — потому что настоящая психованная садистка стояла сейчас перед нами и мы не знали, чего от нее ожидать.

— В любом случае, — Иданн перевела на меня тяжелый, прожигающий взгляд, — Мерида недооценила свою эйхарри. Обычно, когда ты становишься излишне самонадеян, это заканчивается смертью. Что ж, — она ударила в ладони в приступе подозрительного, пугающего веселья. Резкий звук одиночного хлопка напомнил мне щелчок плети, вспоровшей воздух. — Пришло время забрать у тебя мое тело, сестрица. Сделать то, на что так и не решились наши родители. Один из близнецов должен умереть.

Я не успела испугаться, не успела осознать услышанное, как Иданн вскинула руку — из центра ее ладони вырвался и устремился в мою сторону столб ревущего пламени.

— Осторожно! — в панике закричал Эвер, и, спасая свою жизнь, я упала на землю, прямо лицом в болотную грязь. В воздухе над головой с шипением и треском пронесся поток огня. Затылок и спину обожгло жаром, да таким сильным, что казалось, одежда на мне вот-вот загорится, а волосы — вспыхнут.

Я услышала шлепки по воде и, подняв взгляд, увидела Эвера, бегущего на Иданн. Безоружный, не владеющий магией, он мчался на нее с голыми руками и выражением отчаянной решимости на лице — пытался остановить. Глупый, самоубийственный порыв.

— Нет! — Собственный крик оглушил, разорвал легкие, обжог горло.

Я знала, что сейчас произойдет, и это произошло: треск огня стих, Иданн повернулась на шум, и прямо на моих глазах яростный порыв ветра поднял Эвера в воздух, как будто эльф ничего не весил. Поднял и швырнул в болото, в гнилую топь. Хлюпающий звук — вязкая муть приняла подношение и жадно вцепилась в свою добычу. С ужасом я смотрела, как Эвер дергается в тисках болота, как пытается вырваться из его смертельных объятий, а трясина затягивает его все глубже и глубже. Облепляет бедра, подбирается к талии.

Если он умрет, я этого не вынесу...

Если он умрет…

Я забыла о грозящей опасности, о сумасшедшей злодейке, мечтающей меня поджечь и, вскочив на ноги, бросилась Эверу на помощь.

Если он умрет…

Но Иданн не позволила мне сделать и двух шагов. Новое заклинание вспороло воздух. Драконий слух уловил нарастающий рев, краем глаза я заметила что-то яркое, оранжевое, летящее в мою сторону, и едва успела пригнуться. Над головой пронеслась сфера пламени, и на плечи посыпались горящие искры.

— Я заберу у тебя свое тело, — пропела моя чокнутая сестрица. Она шла по болотной тропе, частично спрятанной под водой, и каждый раз безошибочно угадывала безопасное место, куда поставить ногу. — Выживет только одна из нас. Это будет правильно. Таково желание богов. Про́клятая, прими свою судьбу!

В полуметре от меня взорвался очередной огненный шар. Беспомощная, я взглянула на Эвера. Он погрузился уже по пояс, и чем сильнее барахтался, тем быстрее трясина его затягивала.

Застынь, не шевелись! Не двигайся, ты делаешь только хуже!

Но Эвер плевал на благоразумие, плевал на мои мысленные мольбы. Он рвался мне на помощь, и этим губил себя.

А я ничего не могла сделать! Была не в силах помочь ни себе, ни ему.

Слабая, беспомощная, неспособная сотворить ни одного опасного заклинания. Девица, прожившая в башне три сотни лет. А против меня — боевой маг, закаленный в бесчисленных сражениях.

Нет шансов. У нас нет шансов!

Снова рев пламени. Снова на волосок от смерти. Запах гари. Опаляющий жар. В этот раз огненный шар прошел так близко, что кожа на лице покраснела, а сердце сжалось до размера искры, упавшей под ноги.

— Отдай мое тело, — скалилась и хохотала эта ненормальная, вскидывая ладони для нового заклинания.

— Иданн! — кричал Эвер, проваливаясь в болото под тяжестью своего веса.

О боги, уже по грудь!

Держи руки поднятыми. Умоляю, не опускай, не дай трясине захватить их в плен, иначе тебя будет не вытащить.

Шипение и треск. Взрыв, искры, летящие во все стороны.

— Ну же, защищайся, ответь мне, колдуй! — глумилась Сумеречное чудовище. — Ох, прости, забыла. Тебя ведь учили только бытовым чарам. Помыть магией полы, оттереть с одежды грязное пятно — вот все, что ты умеешь. Из тебя готовили служанку, а не королеву.

Права. Иданн была права. В ночь нашего рождения она пришла в этот мир первой, опередив меня на несколько роковых минут, и получила все — власть, деньги, титул, лучших учителей магии. У меня же сначала отняли свободу, а теперь собирались — и жизнь.

Мои навыки в бою были бесполезны. Я могла превратить клочок своей туники в матрас, но не сотворить огонь, чтобы поджарить того, кто пытался меня убить.

Уклоняясь от проклятий, я косилась в сторону Эвера.

По шею! Почти по шею! Теперь эльф, как я и молила, держал руки над головой, а болото постепенно подбиралось к его горлу.

— Нам двоим здесь нет места, — пропела Иданн. Под ее ногами размокшая земля проминалась с омерзительным чавкающим звуком. — Тебе и так позволили прожить слишком долго.

Слишком долго?

Слишком долго?!

В одиночестве, в заточении, без радости, без будущего.

Гнев наполнил меня. Каждую клеточку моего тела, каждую мысль. Теперь вместо крови по венам потекла кипящая ярость. Казалось, она сейчас хлынет из моих глаз, проступит из пор в коже, как пот, разорвет меня на куски. На тысячу клочков, пропитанных бешенством.

Слишком долго?!

Невыносимое чувство обиды, злость на несправедливость, страх за Эвера, любовь к нему, такая сильная, что хотелось рвать его мучителей зубами, — эмоции затопили, как вышедшая из берегов река. Я сама стала этой рекой, безумной стихией, готовой крушить все на своем пути.

Корягу, торчащую из болота, я превратила в сотню мечей, летящих в сторону опешившей злодейки. Иданн отбила их с легкостью, коротким взмахом ладони обратив в пыль. Тогда я отсекла прядь своих волос, сотворив из каждого длинного волоса змею, и всех натравила на Иданн. Кусайте ее, впивайтесь ей в ноги острыми зубами, цельтесь в шею, в сонную артерию, уничтожьте эту тварь!

Тщетно. Проклятое Чудовище сожгло всех моих змей в огне. Новый шар из пламени, ослепительный, как солнце, возник прямо перед лицом. Я едва успела потушить его водой, поднятой из болота с помощью магии.

Не так уж и бесполезны бытовые чары, а, сестрица?

Вот тебе, получай! Кожаный пояс, сорванный с моей талии, полетел в Иданн и затянулся на ее шее петлей.

Сдохни, паскуда! Оставь меня и Эвера в покое!

Полная злорадного ликования, я душила собственную сестру. Силой мысли заставляла пояс на ее горле затягиваться все туже и туже, крепче и крепче. Красное раздувшееся лицо, испуганно мечущийся взгляд, пальцы, скребущие шею в тщетной попытке сорвать удавку — смотреть на агонию Иданн было удовольствием.

Сдохни! Ну же! Ну же!

Боковым зрением я уловила движение. Это Фай осторожно, на полусогнутых ногах, продвигался по болотной тропе, чтобы протянуть Эверу, почти ушедшему под воду, конец найденной где-то длинной палки. Тропа была скользкой, узкой, опасной в своем коварстве. Неверный шаг — и Фай сам окажется в ловушке топи.

Я дернулась, чтобы помочь ему вытащить Эвера из трясины, но в этот момент кожаный пояс, стянувший шею Иданн, затрещал и лопнул, а ее тело начало меняться. Оно росло, раздавалось вширь, покрывалось чешуей. За спиной распахнулись огромные черные крылья с костяными шипами.

Дракон! Иданн обращалась в дракона, а я… не могла. Все еще не могла принять звериную форму. У меня не получалось. Никак. Совсем.

Пальцы задрожали. В груди похолодело. Против дракона мне не выстоять. Все эти фокусы с мечами, созданными из древесной ветки, для гигантского ящера — пшик. У него бронированная шкура, когти длинной с мои предплечья, зубы, пробивающие любые доспехи. Дракону даже не надо ничего делать: он наступит на меня своей исполинской лапой и разделается с врагом в два счета.

Побелев от ужаса, я попятилась. Огнедышащий змей поднялся на задние лапы и взмахнул крыльями. Широкие, кожистые, они закрыли небо. Жуткие челюсти разомкнулись, и в темные тучи ударила струя пламени.

Все кончено. Иданн меня убьет. Что я, слабая девица, триста лет просидевшая взаперти, могла противопоставить дракону? Свои бытовые чары? Превращу я очередную палку в меч — а толку? Эту толстую шкуру снаружи ничем не пробить. Ни мечом, ни стрелой, ни заклинанием.

Стоп!

Снаружи…

Мысль, пришедшая в голову, ударила наотмашь. Она была безумна. Она стала откровением.

Бытовые чары. Самое безвредное колдовство. Так считала мать, позволившая мне развивать свой дар только в одном узком направлении. Так считала моя безумная сестрица, сказавшая, что из меня готовили служанку, а не королеву. Но еще она сказала: «Когда ты становишься излишне самонадеян, это заканчивается смертью».

Мгновение назад я была в отчаянии, сейчас — полна решимости. Мгновение назад дракон ревел от ярости, показывая всем свою мощь, теперь — от боли. Его могучее тело содрогалось в муках, огромные крылья хлопали, хвост бил по земле, по болотной жиже, поднимая огромные брызги и окатывая меня грязью. Шипастая голова моталась из стороны в сторону.

Ранить дракона снаружи, пробив бронированную чешую, было нельзя. Снаружи. Но не изнутри.

Обратная трансформация произошла незаметно. Только что передо мной была клыкастая махина, извергающая огонь, и вот опять Иданн в своем человеческом обличье.

— Что ты делаешь? — простонала она, схватившись за свою окровавленную грудь, из которой наружу лезли все новые и новые гибкие стебли.

Чары трансформации — разновидность бытовой магии. На этот раз я не стала превращать палку в меч, а свои волосы в змей — я превратила ребра Иданн в побеги растений, разодравших ее внутренности в клочья, а затем вспоровших грудную клетку.

Нельзя создать что-то из ничего. Но из человеческих костей — можно.

— Остановись, — хрипела Иданн, падая на колени. Из многочисленных ран на землю хлестала кровь. — Прекрати. Ты убиваешь саму себя. Это ведь твое тело.

— Ничего. Я возьму твое. Оно почти такое же, только сильнее, выносливее. Достойный обмен.

Я опустилась на корточки перед умирающей сестрой, взяла в ладони ее лицо. Взгляд Иданн угасал, постепенно стекленел и терял осмысленность. Теперь кровь не только хлестала из ран в груди, но и поднималась вверх по горлу, пузырилась на губах, стекала по подбородку вниз.

— Спасибо за знания, — прошептала я на ухо своему злому отражению, — пройдет время, и я научусь ими пользоваться, стану настоящим боевым магом, только еще более могущественным, чем была ты, ведь это тело, этот разум вместят силу и знания нас обеих. И воспоминания твои мне тоже пригодятся, когда я займу свое законное место на троне эйхарри Сумеречных земель.

Даже увязнув в болоте, Эвер мог думать лишь о том, что его Иданн в опасности.

Не Иданн — Ивланна!

Ивланна, Ивланна… Это имя было музыкой для его ушей.

Не безумная злодейка, не убийца, не Чудовище из Сумрака, не захватчица эльфийских земель, не враг — обычная девушка, такая же заложница обстоятельств, как и он, только еще более несчастная. Эвер провел в плену несколько недель. Ивланна, насколько он понял, — годы. Сердце разрывалось от боли, когда он думал о ее жизни в заточении, и в то же время пело от радости: его любимая не монстр, не жестокая королева с раздвоением личности, способная пробудиться среди ночи с горячим желанием задушить его во сне. Нормальная. Она нормальная!

О Светлоликая, какое облегчение! На долю секунды Эвер почувствовал себя почти счастливым. Почти. Ненадолго, потому что настоящая Иданн стояла перед ними воплощением самого жуткого ночного кошмара. Мрачная фигура в черном одеянии. Это ее Эвер видел в круге из камней. Это она мертвой хваткой сдавила его шею в пещере перед рассветом. Он узнал ее горящие безумием глаза, злую ухмылку, жесткость черт.

Сестры были невероятно похожи, даже для близнецов, но Эвер никогда бы их не перепутал. Теперь — нет.

Ивланна, Ивланна…

Барахтаясь в вязкой болотной жиже, погружаясь в трясину все глубже и глубже, Эвер не думал о смертельной опасности, которая в эти самые минуты грозила лично ему. С отчаянием он смотрел на развернувшееся перед ним сражение, слышал рев пламени, выкрики заклинаний, и в висках грохотала одна-единственная мысль: «Если она погибнет, я этого не вынесу. Если она погибнет…»

За жизнь любимой Эвер бы охотно отдал свою собственную — с радостью, без раздумий, не сомневаясь ни секунды, — но проклятое болото не давало броситься Ивланне на помощь, и Эвер ругал себя последними словами: «Слабак! Да ты не мужчина — никчемное, презренное существо!»

О, как же он ненавидел себя за слабость, за мучительное чувство бессилия! Он даже за палку, протянутую Фаем, ухватился не для того, чтобы спастись, а чтобы сразу же, едва выбравшись на твердую поверхность, кинуться любимой женщине на подмогу.

Не успел. Пока Фай, рискуя жизнью, отвоевывал у болота его добычу, сражение закончилось. Чудовище из Сумрака пало.

— Осторожно, испачкаешься, — успел сказать Эвер, прежде чем подбежавшая Ивланна повалила его, всего измазанного в грязи, на землю. Сама она выглядела не лучше и явно не была чище. Мокрые волосы, пахнущие тиной, одежда в буро-коричневых пятнах, на руках кровь — хвала богам! — чужая.

Этими окровавленными руками она прикоснулась к его щекам — взяла лицо в ладони и прошептала, сначала истерически засмеявшись, а потом заплакав:

— Я тебя люблю. Слышишь? Люблю.

— Я знаю, — улыбнулся он, пальцами стирая бегущие по ее щекам слезы. Ивланна сидела на его бедрах, а он лежал под ней на узком клочке земли, рядом с трясиной, едва не ставшей его последним пристанищем.

— Нет, — мотнула головой Ивланна, а потом наклонилась и повторила, твердо, настойчиво, удерживая его взгляд: — Ты. Не. Знаешь. Я тебя люблю. — И поцеловала.

Они целовались, как одержимые. Мокрые, грязные, чудом сумевшие выжить и обрести друг друга. Целовались под светом полной луны, в самом неромантичном месте, которое только можно вообразить.

— Будешь моим мужем? — выдохнула Ивланна, отстранившись, и лицо Эвера вытянулось от изумления.

— Что? — шумно сглотнул он.

— Я предлагаю тебе брак. Ты согласен?

— Но это я должен делать тебе предложение, — растерялся Эвер.

— Но ты же не делаешь.

— Я…

— Ну так что, согласен?

— Я…

— Тебе надо подумать? Хорошо, думай. У тебя три секунды.

— Ивла…

— Три, два…

— Подожди…

— …один.

— Согласен.

Ивланна не была доброй, не была милой и сострадательной, но Эвер любил ее, несмотря на все недостатки, свое ручное Чудовище из Сумрака. И она отвечала ему взаимностью, такой же отчаянной любовью и преданностью. С ним стальная королева превращалась в другого человека, снимала броню и обнажала уязвимое нутро. Никто не видел Ивланну нежной и мягкой — только он, ее муж и советник, ставший ее совестью, ее благоразумием, тем, кто сдерживал ее жестокие порывы.

Как и ее погибшая сестра, Ивланна была жестокой. О да, она была жестокой и беспощадной. К врагам и тем, кто, по ее мнению, этого заслуживал. Новую эйхарри боялись не меньше, чем прежнюю. Она вызывала трепет благоговения и ужаса. Мороз по коже при взгляде на Ивланну бежал не только у Фая — у доброй половины королевства.

Но не у Эвера.

В отличие от всех остальных, он видел дальше, понимал больше, ощущал глубже. Он знал, что в Ивланне есть не только жестокость, но и острое чувство справедливости, что ее суровые методы правления оправданы, что она никогда не накажет без причины, не обидит невиновного, наоборот — защитит слабого, поможет тому, кто обездолен. Обычные люди смотрели на Ивланну и видели диктатора, однако, захватывая мир за миром, королевство за королевством, она несла свой порядок, который считала правильным, свое представление о морали.

— Больше никаких Кипящих болот, — сказала она как-то вечером, положив усталую голову Эверу на колени. — Никаких младенцев, брошенных умирать в лесу, прокляты они или нет. Если люди не хотят вести себя разумно, я их заставлю. Я, черт побери, раз и навсегда прекращу этот беспредел.

В борьбе с дремучими предрассудками, варварскими традициями и опасными суевериями Эвер стал ее правой рукой. Вместе они меняли миры к лучшему. Свет и тьма. Строгость и милосердие. Доброта и безжалостность. Две половинки целого, дополняющие друг друга.

— Еще не ложишься? — спросил Эвер, остановившись за плечом супруги, допоздна засидевшейся за бумагами.

Ивланна повернулась к нему, потирая глаза, слезящиеся от усталости. Ее длинные черные волосы были растрепаны. Легкое домашнее платье превратило суровую королеву в обычную замужнюю женщину.

— Ты никогда не задумывался, почему после смерти Иданн земля в отдельных областях королевства снова начала давать урожай?

Ивланна смотрела пристально, словно думала, что Эвер уже давно догадался о причине случившихся перемен и просто молчал до сегодняшнего момента. Но ответить ему было нечего. Произошедшее он принял как факт и не пытался уловить связь между этими двумя событиями.

— Тебе что-то известно? — спросил Эвер, потому что ни одну тему Ивланна не поднимала просто так, она в принципе не была разговорчива.

Супруга вздохнула. Ее ладонь опустилась на толстую книгу в обложке из телячьей шкуры.

— Дневник моей матери. Случайно обнаружила в секретере тайное отделение, а там… — Она кивнула на рукопись, лежащую перед ней на столе. — Мать знала. — Ивланна покачала головой. — О Темнейшая! Перед смертью она все поняла.

— Поняла что?

— Никакого проклятия нет. Ни я, ни моя сестра, ни один из близнецов, рожденных в тот год, не виноваты в бедах, постигших королевство. Это ее магия отравила земли в Эйрионе. Бесчисленные порталы, которые она создавала ради развлечения. Помнишь озеро-переход?

Эвер кивнул.

— А сколько здесь таких озер? Сотни! Пространственная петля вокруг башни, где меня пленили, окончательно нарушила равновесие магических потоков, и получилось то, что получилось: Эйрион стал непригоден для жизни.

— Но изменения обратимы? Когда твоя сестра разрушила петлю, земля начала оживать, а значит…

— Да, — Ивланна поднялась со стула и прижалась к Эверу горячим телом. Сквозь тонкую ткань платья он ощутил мягкость ее груди и моментально возбудился. — Надо уничтожить артефакты, созданные моей матерью. Все пространственные переходы. Восстановить равновесие магических потоков.

Они принялись целоваться. Каждый раз, стоило им оказаться наедине, и дело заканчивалось этим — постелью. Год прошел, а супруги до сих пор не могли насытиться друг другом. Все еще загорались по щелчку. Достаточно было красноречивого взгляда, нескромного прикосновения, случайно оголившегося участка тела, да просто удобного места и времени — и страсть вспыхивала, как пожар. Вот и сейчас они медленно, но верно двигались по направлению к постели, благо спальню от кабинета отделяла лишь стена с дверью.

Когда коленями Эвер уперся в деревянное изножье кровати, Ивланна поменялась с мужем местами. Вместо того чтобы страстно опрокинуть его на матрас, она сама опустилась на простыни, а потом, приглашая, развела красивые ноги в бежевых чулках.

Сердце Эвера подскочило и бешено заколотилось под ребрами. Задранная юбка, обнаженная кожа бедер, полоска черной ткани, прикрывающая врата в рай. Отодвинь ее — и тебя ожидает истинное блаженство.

Сколько раз он так делал? Каждую ночь. Его любимая лежала на спине, он накрывал ее собой, нанизывал на себя, брал раз за разом, до тех пор пока оба не падали на постель, мокрые и обессиленные, охрипшие от стонов. Потом он, осмелевший, уже не такой робкий, как год назад, опускал пальцы к ее растянутому после близости лону, влажному и наполненному, и надеялся, что этой ночью брошенные семена взойдут.

Эвер не знал, принимает ли жена какие-либо зелья от беременности, и не считал нужным спрашивать. Он никогда бы не стал давить на нее в этом вопросе. Просто терпеливо ждал, когда получит самый драгоценный для любого эльфа подарок. И верил, что обязательно дождется.

— В чем дело? — спросила Ивланна, разглядывая его, отчего-то медлящего, из-под опущенных ресниц.

Доступная и открытая, она приняла позу, которая давно стала для них традиционной. Даже сейчас, спустя год, они любили друг друга самозабвенно и часто — под ярким светом солнца и под интимным мерцанием луны, в спальне и в ванной комнате, в кровати и на обеденном столе, иногда даже в парадном зале на троне. Они перепробовали многое, но одно оставалось неизменным с самого их первого раза: Эвер всегда был сверху. Всегда.

После ночи насилия иной расклад сначала вызывал у него приступ паники, затем, по прошествии времени, когда душевные раны затянулись, но воспоминания оставались еще свежи, — внутренний протест. Пересилить себя не получалось. Не мог Эвер лечь на спину и позволить супруге оседлать его бедра. Слишком неприятные возникали ассоциации. Слишком болезненным был его опыт в этой беспомощной позе.

Деликатная, понимающая Ивланна никогда не упрекала Эвера за его страхи. Ни разу за весь год не попыталась ступить на запретную территорию. Она без лишних слов приняла негласное правило: в постели Эвер ведет — и не стремилась его нарушить. Хотела ли Ивланна разнообразия? А может, ее устраивал сложившийся порядок вещей? Эвер не знал. Они не говорили на эту тему, но сегодня он впервые почувствовал, что готов. Готов попробовать.

В груди задрожало, когда Эвер разомкнул губы и выдохнул в тишину спальни:

— Сегодня я хочу, чтобы сверху была ты.

Глаза жены распахнулись. То, как жадно после этих слов она посмотрела на супруга, на его голый торс, на туго сидящие на бедрах штаны, сказало о многом. Ивланна давно хотела получить его так. Мечтала об этом не одну ночь. Едва сдерживалась. Похоже, Эвер предложил исполнить одну из ее самых жарких эротических фантазий.

— Ты уверен? — С ног до головы она окинула мужа взглядом, полным темной неприкрытой жажды. Каждый ее жест, каждая черта дышали нетерпением.

Боясь растерять решимость, Эвер не ответил — лег на кровать рядом с женой. На спину. Принял ту самую позу, которая всегда заставляла его волноваться и чувствовать себя уязвимым.

Пора было одолеть призраков прошлого. Переступить через свои страхи. Поставить в той истории жирную точку и идти вперед.

Когда Ивланна нависла над ним, когда оседлала его бедра, Эвер напрягся, но тут же расслабился. Паника не сдавила горло холодной рукой. Под ложечкой не засосало от нарастающей тревоги. Он даже не почувствовал дискомфорта. Впервые Эвер смотрел на жену с такого ракурса, снизу вверх, и вид ему открывался до безумия соблазнительный: плоский живот, острые обнаженные груди с коричневыми сосками. Ивланна наклонилась, и комнату по обе стороны от его лица закрыла завеса длинных черных волос. Женские ладони уперлись ему в грудь, и Эвер ощутил, как его сердце бьется в центр одной из этих теплых ладоней.

Страха не было. Болезненные воспоминания отступили. Призраки прошлого, корчась в агонии, утекали в темную щель подсознания, чтобы навсегда остаться запертыми за толстой ментальной дверью. С удивлением Эвер понял, что рядом с Ивланной — не важно, над ней или под ней — он чувствует себя не беспомощным — защищенным, не слабым, а сильным, не зависимым, а равным.

Он понял, что любовь исцеляет. Если это настоящая любовь.

Первой за поцелуем потянулась Ивланна. Обычно в постели, зажатая между Эвером и кроватью, она была до неприличия жадной и нетерпеливой. Стонала на всю комнату, двигала бедрами, как сумасшедшая, подгоняла любовника шлепками по заднице. Страстная, громкая, разнузданная. Она не целовалась — высасывала из Эвера душу. Не отдавалась — брала, даже когда лежала на спине с раздвинутыми ногами. А ее привычка во время любви нашептывать ему на ухо непристойности! Первое время Эвер смущался до багровых щек и ушей, но потом научился находить в скабрезных словечках своеобразное удовольствие. Иногда даже отвечал супруге в ее манере.

Стыдно было вспоминать, что он говорил ей под прикрытием темноты.

— Ты такая…

— Какая такая?

— Влажная, жаркая.

— Ммм…

— Обожаю твою грудь.

Эвер и правда ее обожал. Грудь Ивланны была его тайной слабостью, и сейчас, целуясь с женой, он с восторгом мял в ладонях мягкие упругие холмики. Выкручивал пальцами соски. Заставлял Ивланну подаваться вперед, чтобы ловить их губами, эти восхитительные твердые горошины, и ласкать, лизать, посасывать. Сначала — один, потом — другой. Снова и снова, наслаждаясь стонами любимой женщины.

Позволяя Эверу руководить, Ивланна, как правило, отпускала себя, становилась дикой, ненасытной. Но сегодня, будучи сверху и помня о его страхах, она старалась сдерживаться — не торопила, целовалась мягко и без обычного напора. Эвер чувствовал: эта сдержанность дается Ивланне с трудом, она не хочет нежности, не хочет долгой прелюдии. Наброситься, сожрать, устроить бешеные скачки — вот ее истинное желание.

— Сделай это, не бойся, — прошептал он, с изумлением понимая, что и сам больше ничего не боится. — Я под тобой. Весь твой. Смелее.

— Уверен? — Ивланна пожирала его взглядом. Дождавшись кивка, она привстала, скользнула пальцами по окрепшей мужской плоти и направила ее в свое тело.

И сорвалась с цепи.

Они оба сорвались. Окунулись в общее безумие. Одно на двоих.

Бешеная наездница, Ивланна скакала на Эвере, как на норовистом жеребце, которого пыталась объездить. Тот вскидывал ей навстречу бедра и до синяков сжимал пальцы на ее ягодицах, вынуждая опускаться на член сильнее, быстрее, глубже. Прекрасные белые груди прыгали в такт толчкам. Захлебываясь стонами, Ивланна запрокидывала голову, невероятно красивая в своем откровенном наслаждении. Спальню наполняли бесстыдные звуки — шлепки плоти о плоть.

— Еще, еще, — кричала Ивланна, насаживаясь на член мужа, сжимая его тугими мышцами, а потом замерла на пике удовольствия, зажмурившись и закусив губу. И Эвер тоже себя отпустил. Догнал любимую. Выгнулся под ней, полностью исцеленный, освободившийся от оков дурных воспоминаний.

Дождь зарядил с самого утра, но к вечеру достиг прямо-таки ужасающего размаха.

«Это и к лучшему», — подумал Фай, накинув на голову капюшон. В первую очередь он спасался не от дождя, а от чужих любопытных взглядов. Сумрак и водяная завеса служили отличным прикрытием, но маскировка все равно не была лишней. Он не хотел, чтобы о его планах узнали. Стыдился того, что собирался сделать. Но выбора не было. Все надежды, которые Фай возлагал на возвращение домой, потерпели крах. Старая жизнь рухнула, а будущее скрылось в тумане. После того, что случилось, он больше не мог оставаться в «Воль’а’мире», не мог смотреть в глаза соплеменникам.

«Эллианна, за что ты со мной так? Мало я страдал? Много ли хотел? Семью, любимую женщину, детей».

Его мечты всегда были простыми, незамысловатыми. Жить правильно, по законам Светлоликой, как и тысячи его сородичей, а вместо этого — плен, насилие, позор.

Чем он заслужил? Каким своим поступком разгневал богиню? Почему весь тот кошмар случился именно с ним? И почему он продолжается до сих пор — этот кошмар, этот страшный сон, и Фай никак, никак не может от него очнуться?

Дождь грохотал по листьям деревьев, по карнизам крыш, по капюшону, по плотной ткани плаща. Где-то вдалеке над лесом гремел гром. Небо то и дело озарялось яркими всполохами молний. Погода вторила настроению, повторяла бурю в его душе.

Фай взлетел по ступенькам крыльца и, собравшись с духом, трижды постучал в дверь чужого дома. Сначала тихо, неуверенно, потом все настойчивее. Три глухих удара кулаком по дереву, болью отозвавшиеся в висках. Он не хотел этого делать, но не видел другого выхода.

Шаги за дверью раздались почти сразу. Твердая, решительная поступь человека, знающего, чего он хочет от жизни, и, в отличие от Фая, уверенного в своем будущем.

Скрипнули, отпираясь, железные засовы. Дверь приоткрылась, и уютный желтый свет упал на крыльцо, на туфли Фая, на его фигуру в черном плаще, на ступеньки лестницы за ней. На пороге возникла женщина. Чужестранка. Одна из тех, кого Чудовище из Сумрака, отправило в Троелевство следить за порядком. Ее лицо, хищное и насмешливое, наверное, было по-своему привлекательным, но до ужаса напоминало Фаю лица тех тварей, что забавлялись с ним в лагере Иданн. Разумеется, этой женщины не было среди его мучительниц, и все же при взгляде на нее по спине бежала дрожь.

— Ты? — В удивлении Грид приподняла бровь, рассеченную тонким шрамом. Взгляд ее странных глаз — желтых, с узкими вертикальными зрачками — остановился на Фае, пригвоздил его к месту.

«Оборотень, — подумал эльф. — Она точно оборотень. Но в какое именно животное умеет обращаться?»

— Что ты тут делаешь? — Грид скрестила руки на груди, и Фай вдруг вспомнил все те знаки внимания, которые она ему оказывала. Грубоватые, неуместные, они пугали его до ужаса.

Все это время Фай старался держаться от ставленницы Ивланны подальше, обходил ее десятой дорогой. Но вот обстоятельства привели эльфа к двери ее дома. Жестокая насмешка судьбы.

Конец