Плен — что может быть хуже?

«Многое», — понял Фай, когда чужая ладонь с размаху шлепнула его по ягодице.

— Поторапливайтесь! — Одна из боевых ведьм, разбивших их маленький диверсионный отряд, подтолкнула его в спину.

Звук шлепка до сих пор стоял в ушах. Лицо горело от унижения: спутники эльфа видела, как его ударили по заднице. Они видели! Какой позор!

Теперь, если случится чудо и им удастся сбежать, он все равно будет считаться…

Даже мысленно Фай не мог заставить себя произнести это слово.

… обесчещенным.

Да, обесчещенным.

Только что своим интимным прикосновением проклятая дикарка нанесла репутации эльфа непоправимый ущерб.

Фай опустил голову и больше не отрывал взгляда от земли, боясь заметить на лицах товарищей презрение и брезгливую жалость.

Шаг. Еще шаг.

Руки были связаны за спиной. До крови стянуты зачарованными веревками. Под ногами с шелестом сминалась низкая трава, над головой шумели на ветру вековые сосны.

— Не трогай его.

Каждый раз, когда рядом раздавался грубый голос одной из дикарок, Фай с трудом сдерживал дрожь. Даже с мечом в руке он был беззащитен перед магией врага, а уж такой, связанный, обезвреженный, — тем более. Эти ведьмы могли сделать с ним все, что угодно. Множество слухов ходило о жителях Сумеречных земель. Об их невероятной жестокости, о безобразной распущенности, о постоянной жажде плотских удовольствий.

Что, если…

Не думай! Не представляй!

— Не трогать? Почему нет? — Ведьма, шлепнувшая Фая по заднице, приобняла эльфа за плечи назло той, что попыталась его защитить. — Они наши пленники. Захочу — отымею любого вон в тех кустах.

Кровь ударила в голову. Первым порывом было отшатнуться, уйти от неприятных прикосновений, но слова дикарки заставили Фая замереть — так замирает зверь в предчувствии опасности.

— Не можешь. Ни в тех кустах, ни в этих, ни в каких. Первой себе любовника на ночь выбирает эйхарри. И ей точно не понравится, если мы подсунем ей попользованную добычу.

Рука с плеча Фая исчезла, но он так и продолжил стоять истуканом под шумящими деревьями. Оглушенный. Неспособный осознать и принять услышанное.

Первой себе любовника на ночь выбирает эйхарри.

Любовника.

Теперь шлепок по заднице казался ему мелочью. На горизонте замаячила угроза куда более ужасная. Насилие хуже смерти. Если над ним надругаются, это будет конец всему. Всему! Законы эльфийского народа строги и безжалостны, традиции не допускают исключений: мужчины и женщины, потерявшие честь, становятся изгоями, а изгой никогда не найдет себе пару, не заведет семью, не родит детей. После насилия у эльфа одна дорога — в Кипящие болота. Не захочешь сам — заставят.

Его снова толкнули между лопаток, и он сдвинулся с места, пошел вперед, незряче уставившись перед собой и даже не осознавая, как передвигает ватные ноги.

Эллианна. Он думал об изящной златовласой красавице, оставшейся дома, в «Воль’а’мире». О своей возлюбленной, чистой и непорочной, которую из-за строгих нравов своего народа даже ни разу не подержал за руку.

Эллианна. Эллианна. Если он вернется в Троелевство эльфов опозоренным, униженным, любимая отвернется от него с брезгливым выражением на прекрасном лице. В ее огромных голубых, как небо, глазах он прочтет осуждение, упрек: «Почему ты это допустил? Почему не остановил их и позволил сотворить с собой такое?»

Почему? Почему?

Да потому что меч против магии бесполезен!

Они это поняли слишком поздно.

Одно заклинание — всего одно! — и стальной эфес в его руке раскалился докрасна. От неожиданности, от боли Фай разжал ладонь, уронив оружие на землю. В следующую секунду яростный порыв ветра поднял эльфа в воздух и швырнул в ближайшее дерево.

Фай вспомнил, как вышибло дух, когда с невероятной силой он впечатался спиной в широкий сосновый ствол. Как перехватило дыхание, а в глазах потемнело.

Глупо. Идти на разведку впятером было глупо. Пытаться произвести на любимую впечатление, вступив в отряд «Несогласных», было самым дурацким решением в его жизни.

«Может, все обойдется», — Фай попытался возродить в душе надежду, но, словно в ответ на эти мысли, чужая горячая ладонь огладила его по попе.

Шок. Гнев. Омерзение.

К плечу большой мягкой грудью прижалась женщина. В ноздри ударила смесь неприятных запахов: пот и кровь. Фай попытался отстраниться, но его удержали за веревку, связавшую запястья. Рядом с ухом раздался вкрадчивый шепот:

— Если эйхарри тебя не выберет, ты достанешься мне, красавчик. И не только мне. В лагере несколько десятков женщин, оголодавших без ласки. Но тебе понравится, обещаю. Наша травница приготовит для тебя и твоих приятелей специальное зелье. Поверь, ты будешь счастлив порадовать нас своим телом. Ты будешь просить еще и еще. Умолять.

Ведьма со смешком отстранилась, и Фая наполнил чистейший ужас.

Значит, правда… Вот что его ждет в лагере эйхарри. Позор. Смерть. Потому что изнасилованный эльф все равно что мертвый.

Картинка перед глазами поплыла. Деревья, фигуры его сородичей, идущих впереди со связанными руками, — все сливалось в размытое цветное пятно. Ноги сковала свинцовая тяжесть. В голове звенел нарастающий вопль отчаяния.

Нет! Нет! Нет!

Не верю.

Это не может случиться с ним.

Он найдет способ избежать насилия.

Он…

Эллианна. Эллианна. Если он вернется домой таким… поруганным, она его примет?

Фай до последнего не верил, что с ним может случиться нечто настолько чудовищное. Даже когда в лагере эйхарри — жестокой, кровожадной драконицы — с него и других пленников начали срывать одежду. Даже когда полуголых, связанных, их поставили на колени перед военным шатром. Даже когда королева, которую в эльфийских лесах называли Чудовищем из Сумрака, вышла из этого самого шатра наружу, пугающая, вся в черном, и принялась осматривать скованных мужчин, как лошадей на рынке.

Даже тогда он все еще надеялся: обойдется. Не верил. Не хотел верить. Не мог.

«Эллианна, Элианна», — шептал Фай свою молитву, свое главное заклинание, ощущая, как немеют руки, стянутые за спиной веревками. Воздух холодил обнаженную грудь, маленький острый камешек впивался в колено, ладонь, которой эльф до этого сжимал раскалившийся эфес меча, горела болью. Фай чувствовал, как надуваются на ней волдыри.

Краем глаза он косился на плененных сородичей — искал поддержку в том, что не одинок в своей беде. Эвер, Огласт — оба стояли на коленях с таким царским видом, словно именно они были хозяевами положения, а не окружавшие их варвары. Прямые спины, вздернутые подбородки, презрение во взгляде.

Фай был не таким. Он дрожал — с каждой минутой все сильнее — и никак не мог остановить эту нервную трясучку. Плечи его горбились, корпус наклонялся вперед, потому что иначе удерживать равновесие в унизительной позе, в которую его поставили, не получалось. Зато длинные волосы завесой закрывали пылающее от унижения лицо.

На коленях. С голой грудью. Перед толпой людей.

А толпа ревела, выкрикивая непристойности, и эти мерзкие, вульгарные словечки летели в Фая, словно комья грязи.

— Эй, жеребец, покажешь, что у тебя между ног?

— Эльфийские подстилки!

— Сорвите с них штаны!

Фай уже ничего не соображал: от страха подташнивало, в висках грохотала кровь. Этот грохот, ритмичный стук барабанов, в которые зачем-то били солдаты, треск костров, поднимающих горящие щупальца к темному небу, крики дикарей — мужчин и женщин — создавали какофонию и взрывали его несчастный мозг.

«Эллианна, Эллианна».

Он чувствовал себя моряком, чей корабль был разрушен во время шторма. Слабым юнгой, оказавшимся посреди сердитого океана, накрывающего его с головой гигантскими волнами.

Имя возлюбленной стало светом маяка, что пробивался сквозь шторм и мрак. Спасительным обломком павшего судна, в который он вцепился немеющими руками в попытке не уйти на дно. Не удариться в панику. Сохранить рассудок.

Неужели все, что происходит сейчас, происходит на самом деле?

Повернув голову, он заметил Чудовище из Сумрака. Из-за пота, бегущего по лицу и затекающего в глаза, королева варваров казалась ему размытым темным пятном. Она приближалась, шла мимо стоящих на коленях мужчин, ненадолго задерживаясь перед каждым. Вот она остановилась перед Эвером. А вот — перед Фаем.

Шум крови в ушах достиг апогея. За грохотом собственного пульса Фай уже не слышал ничего. Ни барабанов, ни пошлого улюлюканья толпы, ни слов, что говорила ему эйхарри.

«Если королева тебя не выберет, ты достанешься мне, красавчик. И не только мне. В лагере несколько десятков женщин, оголодавших без ласки».

«Может, сделать так, чтобы она выбрала меня? — вдруг подумал Фай и тут же покраснел от стыда за свое малодушие, за эту недостойную, трусливую мысль, но прогнать ее не смог. — Лучше с одной, чем со всеми. Что, если попытаться ей понравиться?»

Он презирал себя за то, что рассуждал таким образом. Прямо-таки ненавидел! Хотел бы он быть гордым, как его боевые товарищи. Как Эвер, от которого оскорбления варваров отлетали, словно от кирпичной стены. Как Огласт, с невозмутимым видом ожидающий своей участи и никогда бы не опустившийся до мыслей, что сейчас крутились в голове Фая.

«Ты омерзителен», — сказал он сам себе, а потом, когда длинный острый коготь драконицы коснулся его подбородка, заставив приподнять лицо, попытался изобразить на губах улыбку, заинтересовать угрюмую королеву.

Это было глупо. Унизительно. И, разумеется, ничего у Фая не вышло. Уголки рта дернулись, но не в улыбке — в кривой гримасе, в выражении то ли ужаса, то ли брезгливости, то ли и того, и другого одновременно.

Эйхарри его не выбрала. Она не выбрала никого. Назвала пленников худосочными уродцами и поспешила скрыться в своей палатке.

И как только полог шатра за ее спиной опустился, начался кошмар.

Фай до последнего не верил, что с ним может случиться нечто настолько чудовищное. Но, когда здоровенный бугай повалил Эвера на землю и раздался крик боли, поверил.

Он поверил!

Случится. Самое страшное, что можно вообразить. То, что обещала дикарка, шлепнувшая его по заднице по дороге в лагерь.

«Если королева тебя не выберет, ты достанешься мне, красавчик. И не только мне».

Хотелось плакать, кричать, но он пребывал в таком ужасе, что не мог ни того, ни другого — впал в оцепенение, остолбенел.

Толпа ревела. Эвер сопротивлялся. К Фаю, стоящему на коленях, подошла женщина — высокая, широкоплечая, в кожаном доспехе. Она остановилась перед ним, высокая, как скала, уродливая, как гоблин, и поднесла к губам стеклянный пузырек с жидкостью.

— Выпьешь добровольно или любишь, когда грубо и жестко?

«Наша травница приготовит для тебя и твоих приятелей специальное зелье. Поверь, ты будешь счастлив порадовать нас своим телом. Ты будешь просить еще и еще. Умолять».

Фай покосился на Эвера и не увидел его за широкой спиной бугая, а потом судорожно сглотнул и позволил дикарке влить в свой рот омерзительное пойло, кислое, как сок галийского дерева.

Эта ночь, наполненная стуком барабанов и треском исполинских костров, расколола жизнь Фая надвое. То, что происходило с ним после того, как во рту разлился кислый вкус возбуждающего зелья, он воспринимал как сон, нечто нереальное, но от этого не менее жуткое — вереница лиц, мешанина размытых образов, звуки, запахи, но главное, ощущения. Боль, которую не могло заглушить слабое навязанное желание, просыпающееся в его чреслах. Из всего случившегося с ним в лагере злодейки эйхарри это было, пожалуй, худшим. Постыдное возбуждение. Принятое пойло облегчило муки, но заставило Фая захотеть собственных насильников. Вскрикивать не только от боли, но и от позорного удовольствия, а еще — плакать от отвращения к самому себе.

Женщины на нем то и дело сменялись — грубые, мужеподобные великанши, одинаково уродливые. Все люди, по мнению Фая, были омерзительными снаружи и гнилыми внутри. Он закрывал глаза, чтобы их не видеть. Если бы еще можно было их не ощущать! Не чувствовать прикосновения пальцев, зло сжимающих его мужское достоинство, жжения от царапин на груди, оставленных длинными женскими ногтями, бесконечных ударов, шлепков, укусов.

Ночь казалась бесконечной. Кошмар не заканчивался. Длился и длился. Не часы — месяцы, годы. Где-то в стороне, в двух-трех метрах от Фая, рычал, сопротивляясь насильникам, Эвер. Сам Фай лежал неподвижно, крепко зажмурившись и стиснув зубы до хруста.

Внутри своего тихого, молчаливого оцепенения он умирал, истекал кровью, корчился в агонии. Его гордость была растоптана, жизнь — кончена, на будущем поставили крест.

Как после всего, что с ним сотворили, он вернется домой и посмотрит в глаза любимой? Как прикоснется к ней этими грязными руками? К ней — чистой и непорочной. Он — оскверненный и обесчещенный, более того — наслаждающийся своим насилием, как шлюха. Проклятое зелье! Но без него Фай эту ночь не пережил бы. Он и так подобрался к самому краю безумия и сейчас балансировал на этом краю, готовый в любую секунду сорваться и рухнуть вниз.

Слишком много страданий.

Слишком много унижения.

Слишком, слишком.

В какой-то момент Фай решил, что хуже быть не может, все самое страшное с ним уже случилось, но потом женщины, насытившись, ушли, и другие руки, сильные, мужские, вздернули его, измученного, вверх и поставили на колени, снова в эту унизительную покорную позу.

— Давай, красавчик, порадуй нас, — раздался над головой глумливый гогот. Свет от костров заслонили плечистые фигуры. Они подходили все ближе, смыкая вокруг Фая кольцо, пока окончательно не отрезали его от внешнего мира — от деревьев, шумящих на краю лагеря, от рассыпанных по земле палаток, от Эвера, притихшего и больше не издающего ни звука.

Голый, пьяный от зелья, Фай застыл на коленях в тени этих угрожающих фигур. Перед глазами оказался волосатый живот с кубиками пресса. Твердые пальцы взяли пленника за подбородок и заставили наклонить лицо.

И Фай понял, что всегда может стать хуже, чем уже есть.

Он проснулся среди ночи от крика и не сразу сообразил, что лежит в собственной кровати. Темнота обступала со всех сторон. Из мрака жадными пальцами к нему тянулись призраки прошлого. Под бешеный стук сердца Фай зажег светильник на тумбочке и нервно оглядел комнату: никого, — и с облегчением упал обратно на подушку.

Сон. Всего лишь сон.

Пустой желудок скрутило, и уже через минуту Фай склонялся над умывальником, извергая из себя остатки позднего ужина. Едва успел добежать до уборной за дверью.

Тогда его тоже рвало. Под ноги своим мучителям. И каждый раз за то, что прерывает процесс, он получал оглушающие пощечины, такие, что в голове звенело, а из глаз сыпались искры.

Разогнувшись и вытерев рот, Фай посмотрел в зеркало.

— Ничего этого со мной не было, — сказал он своему отражению и поджал дрожащие губы.

«Мне всего лишь приснился кошмар», — добавил он мысленно, а потом плечи его сгорбились, руки затряслись, и по щекам побежали слезы.

— Ничего не было. Ничего не было, — упрямо твердил Фай в тишину ночи, и соленая влага собиралась в уголках его губ.

Полчаса понадобилось, чтобы взять себя в руки и загнать вереницу болезненных образов обратно в глубь подсознания.

Он дома. Дома.

Эйхарри, та самая злодейка из Сумеречных земель, помогла ему освободиться из плена и вернуться в Троелевство.

Судорожно вздохнув, Фай наклонился над чаном с водой и смысл с горящего лица слезы. Ни о каком сне больше не шло и речи. Он просто не мог заставить себя вернуться в кровать — бродил по спальне, переставлял на полке деревянные фигурки зверей, смотрел через оконное стекло на светлеющее небо. Никак не получалось поверить, что все осталось позади.

«Чего ты скулишь, сученыш? Больно? А почему тогда член стоит? Значит, нравится!»

Фай крепко-крепко зажмурился.

— Не было. Ничего этого не было.

Он подошел к тумбочке рядом с постелью и, воровато оглядевшись, достал из верхнего ящика надежно спрятанную под бумагами миниатюру — овальный портрет девы с огромными голубыми глазами и косами цвета спелой пшеницы. Эллианна. Этот портрет Фай давным-давно стащил из дома ее отца, когда вместе с родителями приходил к ним в гости на какой-то семейный праздник. Дурной поступок, но Фай ничего не смог с собой поделать: любоваться красотой Эллианны хотелось каждый день.

Завтра — Фай посмотрел на солнце, робко выглянувшее из-за деревьев, — вернее, уже сегодня он попросит у сурового Меливинга руки его дочери. И никто никогда не узнает его страшную тайну.

Чудовище из Сумрака — именно так Фай в мыслях называл жену Эвера — установила в «Воль’а’мире» свои порядки, и в целом это оказалось неплохо. По крайней мере, за один закон Фай был ей безмерно благодарен: эйхарри запретила топить опороченных эльфов в Кипящем болоте. Даже отправила в каждую из трех общин королевства по группе наблюдательниц, чтобы они следили за тем, как соблюдаются ее указы.

И дышать стало легче, ибо, сколько бы Фай ни твердил своему отражению в зеркале, что насилия не было, что увиденное во сне — всего лишь яркий ночной кошмар, а не воспоминание, правда висела над его головой заточенным топором. Если случившееся в лагере Иданн всплывет, Фай навсегда обзаведется клеймом изгоя, но хотя бы сохранит жизнь.

Впрочем, что это будет за жизнь? Без жены, без детей, постоянно под прицелом осуждающих взглядов. Он ведь даже на улицу выйти не сможет, чтобы не услышать за спиной порицающие шепотки.

Во время подобных размышлений Фай всегда возвращался к одной и той же мысли: в плен они попали впятером, троим удалось покинуть лагерь целыми и невредимыми, избежав насилия, но никто из этих счастливчиков до королевства так и не добрался. Ни Олли, ни Огласт, ни Азаэль.

Похоже, Мерида солгала, сказав эйхарри, что отпустила пленников. Что, если она отвела бедняг в лес и там убила, а тела закопала или закидала еловыми ветками? А может, эльфийские воины погибли по дороге домой? Встретили на пути зверя и, безоружные, не смогли ему противостоять?

Так или иначе, ни один из троих беглецов не вернулся к семье, а значит — Фай ненавидел себя за эту мысль — свидетелей его позора не осталось в живых. Не было никого, кто мог бы вытащить уродливую правду наружу и выставить на всеобщее обозрение. Бросить ее Фаю в лицо, как кусок червивого мяса.

«Смотрите, смотрите! Он лгун. В лагере врага его брали и мужчины, и женщины. Думаете, он сопротивлялся? Стонал и подмахивал. Ему нравились все те мерзости, что с ним творили. Скажи-ка, Фай, почему ты еще не на берегу Кипящего болота?»

Олли, Огласт, Азаэль мертвы, а Эвер с ним в одной лодке, так что тайне Фая ничего не угрожает.

Хотел бы он сказать, что смерть сородичей его опечалила, что он скорбит по несчастным погибшим воинам вместе со всеми, но врать самому себе — дело неблагодарное. Когда Фай узнал, что единственный из всего отряда вернулся в «Воль’а’мир», то испытал облегчение, пусть оно и было изрядно приправлено стыдом за свою невольную секундную радость.

Фай себя не оправдывал. Он просто надеялся начать жизнь с чистого листа, а не закончить свои дни на дне Кипящего болота или погребенным под толщей чужого презрения.

Сейчас, полный энтузиазма и в то же время немного нервный из-за грядущей встречи с отцом Эллианны, Фай быстро шагал по улицам «Воль’а’мира» к дому избранницы. На нем была белоснежная туника с тонким кожаным поясом. Бежевые штаны он заправил в сапоги до колен. Ветер развевал за спиной накидку из легкой струящейся ткани. В руке Фай нес красную ленту. Если Меливинг, отец Эллианны, примет ее и завяжет на запястье дочери, помолвка будет считаться состоявшейся.

Фай ускорил шаг. Ленту он сжимал в кулаке как самое драгоценное сокровище, как собственное бешено стучащее сердце. Меливинг же не откажет? Он ведь не знает его ужасную тайну. Благодаря усилиям Эвера, вернее, его чудовищной жены, Фая здесь считали почти героем. Еще бы! С достоинством пережил плен (по легенде), сражался с дикарями, как лев (опять же по легенде), спас товарища от верной гибели, пусть тот в последствии и опорочил себя любовной связью с врагом. Словом, женихом Фай был завидным, особенно учитывая положение его семьи в обществе. Не было никаких оснований полагать, что сегодняшний визит закончится неудачей.

«Все будет хорошо», — подумал Фай и, мысленно улыбнувшись, свернул на лесную дорогу, мощенную серо-зеленым булыжником. Широкие листья галийских деревьев отбрасывали на тропу кружевную тень. Кружевную — потому что под кроны проникали яркие солнечные лучи и отдельными пятнами света ложились под ноги идущего Фая.

Все будет хорошо. Никто ни о чем не узнает. Они с Эллианной поженятся, и голубоглазая красавица подарит ему кучу шумных, таких же прекрасных, как их мать, ребятишек. И неважно, что эльфийские семьи редко бывают многодетными. Они с любимой станут исключением из общего правила.

Поглощенный приятными мыслями, Фай не сразу обратил внимание на звучащий за деревьями смех. В любой другой день он бы тут же насторожился, ибо его народ был скуп в проявлении эмоций. Никогда женщины их расы не смеялись прилюдно, за пределами собственного дома, тем более — не опускались до столь грубого, вульгарного хохота.

В общем, взволнованный и окрыленный предстоящей встречей, угрозу Фай заметил слишком поздно. Тогда, когда неприличный гогот стих и чужие холодные руки бесцеремонно прижали его спиной к стволу дерева. Перед лицом, близко-близко, возникли глаза — странные глаза с желтой радужкой и вертикальными кошачьими зрачками.

— Привет, красавчик! — улыбнулась женщина.

Красавчиком его называли, когда насиловали, и это обращение безжалостно швырнуло остолбеневшего Фая в прошлое. На миг ему показалось, что он снова там, в лесном лагере, лежит на земле под очередной похотливой гоблиншей или стоит на коленях с покорно открытым ртом и острым кинжалом, прижатым к горлу.

От ужаса эльф замер, не в силах пошевелиться. Все его мышцы окаменели, мысли превратились в колючие кристаллики льда. Женщина напротив — это была одна из наблюдательниц, присланных сюда Чудовищем из Сумрака, — что-то говорила, но Фай не слышал: видел, как двигаются ее губы, но не мог разобрать ни слова, погруженный в свой личный кошмар.

Сейчас, сейчас насилие повторится. Его опять…

Он затрясся.

— Эй? Что с тобой?

Руки с его груди исчезли, и незнакомка отстранилась, глядя на Фая с недоумением.

«Я дома, — мысленно произнес эльф привычную мантру. — Я дома. Эти женщины ничего мне не сделают. Они служат эйхарри. Их отправили в «Воль’а’мир» следить за порядком. Если эта ведьма причинит мне вред, Чудовище из Сумрака будет недовольно. Оно ее накажет. Да, накажет. Успокойся. Ты в безопасности».

Снова и снова он уговаривал себя успокоиться, но страх, панический, безотчетный, не отпускал. Разумом Фай понимал, что бояться нечего, и все равно не мог стряхнуть оцепенение, сковавшее тело. Незнакомка перед ним была так похожа на его насильниц! Так похожа! Высокая, грубоватая в чертах и движениях. Манеры, одежда, взгляд — все выдавало в ней бывшую воительницу. И этот шрам, рассекающий бровь, точно был получен в бою.

— Все в порядке? — Ведьма пощелкала пальцами перед его лицом. Ее голос доносился словно из-под земли. Звуки с трудом пробивались сквозь грохот крови в висках, сквозь бешеный стук сердца в грудной клетке. — Чегой-то ты такой шуганный?

— Ты бы с ним поаккуратнее, Грид. — К дереву подошла другая женщина, рыжая, вся в веснушках, и окинула Фая долгим, изучающим взглядом. Он ненавидел, когда на него смотрели так — оценивающе, с интересом, будто представляли без одежды. Смотрели как на красавчика . «Красавчик» — Фай терпеть не мог это слово.

— Поаккуратнее? — нахмурилась та, которую назвали Грид, и тряхнула косой челкой, падающей на глаз. Ее короткие волосы были черными, как воронье крыло, а единственная длинная прядь — покрашена в алый.

— Это же эльф, — объяснила рыжая, затем прижала большой палец к виску, остальные же — растопырила и покрутила ладонью в жесте, понятном даже чужеземцу. — Они все с приветом.

— С приветом? В смысле?

— Нельзя их трогать. Они от такого обращения могут кричать и падать в обмороки.

Грид прищурилась и покосилась на Фая с подозрением, будто опасаясь, что он и правда вот-вот заорет либо лишится чувств.

— Вообще что ли нельзя?

— Вообще. Не принято. Традиции такие. Дремучие. Вот ты его сейчас схватила за грудь, а завтра ушастый Владыка заявит, что несчастный обесчещен, и заставит тебя на нем жениться. Ну, то есть взять в мужья. — И, видя, как вытянулось лицо собеседницы, рыжая рассмеялась.

— Да не… Сдурела? — Грид отшатнулась от Фая, спешно вытирая ладони о бедра. — Не трогала я его за грудь. За одежду — не за грудь. Как тут грудь нащупаешь под всеми этими тряпками?

— Испугалась? — продолжала глумиться рыжая. — Ты что, не изучила эльфийскую культуру, прежде чем сюда приехать?

— Вот еще. Я в этой дыре ненадолго. Максимум на месяц. Отработаю свои косяки, эйхарри остынет и разрешит мне вернуться к службе. Я — боевая ведьма, а не нянька ушастым девственникам. Здесь даже мужика не пощупать так, чтобы он от этого не хлопнулся в обморок. Не-не-не. Чур меня, чур.

И к огромному облегчению Фая, Грид потеряла к нему интерес. Вместе с другими наблюдательницами она двинулась вперед по тропе и вскоре исчезла за деревьями. Когда звук шагов стих, Фай наклонился и подобрал с земли упавшую к ногам красную помолвочную ленту.

Невероятная удача, что место было пустынным и никто из эльфов не увидел, как Фая лапают у ствола сосны. Не хватало еще прилюдно оконфузиться перед свадьбой! Он в очередной раз огляделся, чтобы убедиться: свидетелей его позора нет — и на негнущихся ногах продолжил путь.

Оставшиеся триста метров до дома любимой Фай проделал словно во сне. Его трясло, в голове звенела пустота. Уже подходя к крыльцу, Фай понял, что стискивает зубы до боли в лицевых мышцах и заставил себя расслабить челюсть.

«Я в безопасности. Своих псов Чудовище теперь держит на коротком поводке».

Десять раз повторенная мысль помогла успокоиться, но утреннее чувство окрыленности было потеряно безвозвратно. Встреча на лесной дороге выбила почву у Фая из-под ног, вернуло прежнее ощущение уязвимости.

«В безопасности. В безопасности», — повторяя про себя, Фай поднялся по лестнице и трижды ударил специальным молоточком о дверь. Та открылась почти сразу. В проходе нарисовалась величественная фигура Меливинга. Фай открыл рот, собираясь поприветствовать будущего родственника, но тут взгляд упал поверх его плеча, и дыхание перехватило, ибо за спиной эльфа на лестнице в голубом шелковом платье стояла, положив ладонь на перила, Эллианна. Она оказалась еще прекраснее, чем в его воспоминаниях. Изящная, как статуэтка, нежная, как лепесток розы.

Домой, в «Воль’а’ мир», Фай вернулся две недели назад, но свою возлюбленную увидел только сейчас. О Светлоликая, как же Эллианна была хороша! Эти золотистые локоны, гладкая алебастровая кожа, талия, которую можно обхватить двумя ладонями.

Как и положено целомудренной девице, Эллианна смутилась и опустила взгляд. Зачарованный ее красотой, Фай пробормотал все необходимые любезности и с разрешения хозяина переступил порог дома. Меливинг что-то говорил. Фай слушал краем уха и отвечал невпопад. Сердце в груди колотилось, как бешеное. Вселенная сузилась до одной-единственной комнаты, до ступеньки лестницы, на которой застыла самая обворожительная дева на свете. Его любимая.

Фаю показалось, что над головой, прямо под крышей холла, засияло солнце, что все птицы в мире пробудились ото сна и принялись весело щебетать. Эллианна. Он шел к ней, будто привязанный, шаг за шагом двигался в сторону лестницы — и вдруг остановился, будто с размаху налетев на стеклянную преграду.

Сердце, что еще секунду назад громко и болезненно стучало под ребрами, екнуло и сжалось до размера пылинки, кружащейся в воздухе перед его лицом. С площадки второго этажа на Фая смотрел Огласт. Один из троих эльфов, побывавших в плену и чудом избежавших насилия. Тот, кого Фай считал погибшим. Мужчина, знающий его постыдную тайну, способный рассказать эту тайну всем.

В лицо будто ударили кулаком. Колени обмякли, и захотелось на что-нибудь опереться в попытке удержать равновесие.

— Фай, ты побледнел, — раздался рядом голос Меливинга. — Выглядишь так, словно увидел призрака.

Он увидел. Да, увидел. Призрака.

У лестницы, кутаясь в тень второго этажа, стоял Огласт и смотрел на Фая поверх плеча его невесты. Буравил тяжелым немигающим взглядом.

Откуда он здесь взялся? Как много знал? Что успел заметить, прежде чем советница эйхарри увела его из лагеря?

Судя по хмурому виду — достаточно.

Фай вдруг обнаружил, что так и стоит у подножия лестницы, опустив ногу на нижнюю ступеньку, и не меняет позу уже — сколько? — две-три минуты. Очаровательное смущение на лице Эллианны сменилось растерянностью, в холле повисла неловкая тишина.

А Огласт всё смотрел. Смотрел на него, не моргая. Взгляд его скользнул вниз и зацепился за красную ленту, зажатую в кулаке.

Со стыдом Фай вспомнил, что пришел делать предложение.

Он пришел делать предложение! После того как несколько десятков женщин вражеской армии надругались над его телом. Грязный, обесчещенный, явился в дом к уважаемой семье и просил руки невинной эльфийки. Знай Меливинг, что творили с Фаем той ночью у горящих костров, — не пустил бы его даже на тропинку, ведущую к крыльцу! Он бы спустил его с лестницы. Натравил бы на него собак, если бы их держал.

— Доброе утро, Фай. — Голос Огласта разорвал ватную тишину, окутавшую холл, ударил как гром. Фай вздрогнул и невольно попятился.

Знает. Видел. И теперь может погубить его одним своим словом.

«О, Светлоликая, за что мне такие мучения?! Чем я тебя прогневал?»

Под взглядом Огласта лента в его руке словно обзавелась острыми гранями и впилась в ладонь, как лезвие клинка. Фай ощутил себя преступником, мерзким, гнусным святотатцем.

— У нас праздник, — сказал Меливинг, кивнув в сторону лестницы. — Огласт вернулся. Лауриэль уже отчаялась. Собиралась покрыть голову вдовьим платком, несчастная девочка. Но как получилось, что ты добрался до королевства раньше? Вы ведь оба были в плену у Чудовища из Сумрака.

Оба. Вот только одному удалось уйти из лагеря драконицы с незапятнанной репутацией, а другого той жуткой ночью пустили по кругу.

— Я же говорил, — сказал Огласт, глядя на Фая. Из всех собравшихся в этой комнате он смотрел только на него. — Меня, Олли и Азаэля Завеса выпустила по ту сторону северных гор. Добираться сюда пришлось долго. Без оружия, без еды, без теплой одежды в крае, полном опасностей. Мы шли по колено в снегу. Как-то вечером на нас напал медведь-дуболом. Он загрыз Олли и смертельно ранил Азаэля. Я выжил чудом и только благодаря милости богини сумел вернуться к любимой жене. Думаю, Светлоликая сжалилась надо мной из-за малыша, которого ждет Лауриэль.

Двоюродная сестра Эллианны беременна? Наверное, сама не знала о своем положении, когда отпускала мужа в поход.

После короткой паузы Огласт продолжил:

— Видимо, Фаю повезло больше, чем нам, и Завеса по какой-то причине выкинула его ближе к дому. Так?

От страха Фай едва дышал, поэтому нашел в себе силы только кивнуть в ответ.

Почему Огласт не торопится с разоблачением? Ждет подходящего момента? Хочет остаться с Меливингом наедине и тогда раскрыть его тайну?

В этих мыслях Фай варился до конца встречи. Остаток дня прошел словно в тумане. Фай рассеянно отвечал на вопросы и старался не смотреть в сторону Эллианны, озадаченной его странным поведением.

В гостиную подали чай, но к своей кружке Фай так и не прикоснулся: его заметно трясло, подташнивало, он не мог ни пить, ни есть — только ждал, каждую секунду ждал, когда грянет взрыв и земля под его ногами разверзнется.

Помолвочную ленту Фай затолкал в кулак, чтобы не было видно свисающих краев, и упорно игнорировал знаки, которые ему подавал Меливинг. Ну не мог он просить руки его дочери при Огласте! Фай все время ощущал на себе его взгляд. В нем эльфу чудилось предупреждение: «Не смей! Даже не думай. Ты недостоин».

И он не смел. Не смел даже поднять голову, а когда все-таки поднимал, то видел на лице любимой недоумение. Такое же — читалось в глазах ее отца.

Все понимали, зачем Фай пришел, ждали от него конкретных действий, а он… задыхался. Хотелось вскочить на ноги и броситься к закрытой двери. Бежать, бежать. Далеко. На край света. Туда, где никто его не знает. Найти самую глубокую пещеру, самый темный угол и забиться в него, как мышь.

«Огласт пока молчит, но продолжит ли он молчать и дальше, если я сейчас протяну Меливингу свадебную ленту, чтобы тот завязал ее на запястье дочери?»

Предложение Фай так и не сделал, и растерянность на лице Эллианны сменилась обидой. Ее нежные губы задрожали, прекрасные глаза наполнились влагой, которая, к счастью, тут же высохла: эльфийки умели держать эмоции под контролем.

Провожая гостя до двери, Меливинг хмурился. Фай же думал только о том, что будет, когда уйдет. Какой разговор состоится между этими двоими? Развяжется ли у Огласта язык?

— Наша семья всегда тебе рада, — произнес отец Эллианны стандартную фразу при прощании. — Доброго дня и спокойного вечера.

Дверь закрылась за спиной Фая с тихим скрипом. Под ногами зашуршал гравий. Солнце клонилось к закату, и на дорогу ложился уютный золотистый свет, а в душе у Фая было черным-черно. Ему казалось, что он потерял опору и теперь падает в глубокую темную яму, летит навстречу собственной смерти.

— Подожди! — услышал Фай уже на лесной тропе и, обернувшись, увидел догоняющего его Огласта. Ветер трепал тонкую прядь волос, выбившуюся из косы эльфа. Поднимал вокруг приближающейся фигуры клубы дорожной пыли. — Стой! Нам надо поговорить.

Заметив, что Фай остановился, Огласт перешел на шаг и через несколько минут был рядом. Фай терпеливо ждал, когда он выровняет дыхание после бега и обрушит на него всю бездну своего возмущения.

О как легко осуждать упавшего в грязь, возвышаясь над ним в чистой, белой одежде. Вот только кому-то пришлось идти по скользкой, ненадежной тропе, а у кого-то дорога была прямой и безопасной.

В конце концов, это Фаю и Эверу Огласт обязан своим спасением. Это они двое приняли на себя весь удар. Как тогда сказала советница? Кто-то должен был отвлекать внимание.

Отвлекать внимание…

Жестокие и циничные слова, но все обстояло именно так. Они отвлекали внимание. Жертвовали своими телами, своей честью, здоровьем собственных душ, чтобы остальные могли покинуть лагерь незамеченными. Пока Мерида выводила Огласта из-под защитного купола, Фая и Эвера жестоко насиловали.

Сорок женщин. Десять мужчин.

Волна чистой ярости захлестнула Фая, заглушив стыд. Злость на всех моралистов мира.

«Ты побывал в моей шкуре, чтобы меня обвинять? Ты знаешь, как мне было больно, страшно, мерзко? Так какое право ты имеешь смотреть с презрением и брезгливостью?»

— На моем месте мог оказаться ты, — выплюнул Фай, не сумев сдержаться. — Это мог быть ты. Легко! Просто той ночью тебе повезло больше, чем нам с Эвером. Разве это делает тебя лучше меня?

Сказал — и испугался: а вдруг Огласт ничего не видел и лишь догадывался о насилии? Что, если Мерида отвела его и других спасшихся в лес до того, как на поляне началась пьяная оргия? Может, Огласт хотел спросить о судьбе оставшихся в лагере, а Фай своими неосторожными словами себя выдал?

Нет, он знал. Все знал. По серьезному лицу Огласта пробежала тень, мышцы на скулах дернулись, он содрогнулся всем телом и зябко поежился.

— Ты прав, — Огласт отвел взгляд. — Мне просто повезло, и я не имею права осуждать тебя за то, что с тобой сделали.

Жаркий стыд вернулся и захлестнул с головой. С ужасом Фай представил, что сородич видел его покорно лежащим под насильниками, слышал его тихие стоны удовольствия. А что, если Огласт ушел уже после того, как за жертву взялись мужчины, эти раздутые от мышц высоченные гориллы? Что, если он стоял где-то в стороне под деревьями и смотрел на Фая, ублажающего одного варвара за другим? Невыносимо. Думать о том, что его позор видели, было невыносимо.

«Зубы убрал! Еще раз меня заденешь — все выбью».

В глубине души Фай винил себя за то, что не сопротивлялся. За то, что сдался без боя. За свою трусливую покорность, за унизительные попытки не злить мучителей в надежде избежать лишней боли и травм. И ведь избежал! Эверу, иступлено вырывавшемуся из лап насильников и отказавшемуся пить зелье, досталось больше.

«Не было, ничего этого не было». — Сегодня заклинание не работало. Хотелось погрузить горящее лицо в ледяные воды реки, охладить пылающую кожу.

— О чем ты собираешься говорить? — Фай отвернулся, чтобы не смотреть Огласту в глаза.

— Ты знаешь, о чем, — тихо, словно испытывая неловкость, ответил тот.

Фай знал, но до последнего не мог убить в сердце глупую, нелогичную надежду на то, что все каким-то невероятным образом обойдется. Он любил Эллианну. Ради нее только и примкнул к «Несогласным». Из-за нее попал в плен и пережил ад.

— Ты хочешь, чтобы я оставил кузину твоей жены в покое.

Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, на дорожке под ногами трепетали тени от листьев и веток.

— Сейчас потребуешь, чтобы я держался от Эллианны подальше. Считаешь меня недостойным ее внимания. —Подошвой туфли он накрыл одно из пятен света в кружеве теней. — Будешь угрожать, что расскажешь мою тайну всем, если я не послушаюсь. Если сделаю предложение Эллианне или какой-нибудь другой эльфийке. Теперь мой удел — вечное одиночество, так?

— Не так.

Изумленный, Фай вскинул голову и взглянул на собеседника с недоверием.

— Не так, — повторил тот, смущенно поведя плечом.

Некоторое время эльфы смотрели друг на друга в неловком молчании, а потом Огласт продолжил:

— Если правда выйдет наружу, пострадаешь не только ты. Прежде чем предлагать Эллианне брак, спроси, согласна ли она на такой риск — стать женой изгоя, лишиться статуса, своего положения в обществе, до конца жизни терпеть косые взгляды? Возможно, тебе удастся успешно скрывать свое прошлое. А что, если нет? Все тайное рано или поздно становится явным. Случившееся всегда будет висеть над вами угрозой. Эллианна должна знать, на что идет. Это будет честно по отношению к ней.

— Хочешь, чтобы я ей рассказал?

Он представил, как описывает любимой свои унижения, и решил, что легче умереть.

— Необязательно в подробностях. — Огласт смотрел куда угодно, но не на Фая. — Просто скажи, что…

— Меня изнасиловали.

Вот он и произнес это вслух.

Изнасиловали.

И лицо снова защипало от прилившей крови. Огласт поморщился, а Фаю захотелось провалиться сквозь землю. Не получалось говорить на эту тему без слез на глазах. Одно воспоминание — и щеки становились мокрыми. Фай поспешил отвернуться, зажмурившись и незаметно вытирая рукавом веки. Огласт притворился, что не замечает его манипуляций.

Как? Как он найдет в себе силы открыть Эллианне правду? Сказать любимой девушке, что его раздели, напоили возбуждающим зельем и заставили ублажать похотливую толпу? Что он совокуплялся самым мерзким, противоестественным способом. Что до сих пор чувствовал себя грязным, сколько бы раз ни принимал ванну. Вернувшись в Троелевство, Фай чуть кожу с себя не содрал мочалкой. Тер и тер — грудь, бедра, ягодицы — до красноты, до боли. Ему казалось, что пальцы варваров оставили на его теле несмываемые следы, что он весь в пятнах, что в кожу намертво въелся запах чужих интимных соков. Иногда ночью он вскакивал с кровати и бежал в уборную: его рвало. Иногда он просыпался и плакал в постели, крепко закусив край подушки. А сколько раз его будили кошмары?

Дрожащими губами Фай шептал своему отражению в зеркале, что не виноват, но в глубине души сомневался в собственной мужественности. После всего случившегося мог ли он считать себя мужчиной? Будет ли считать его мужчиной Эллианна, если узнает правду? Согласится ли поцеловать? А разделить с ним постель? Или ей станет противно?

— Я… нет. — Фай замотал головой. — Нет, нет. Не могу.

— Ты должен, — настаивал Огласт.

— Ничего я не должен! Представь, что это был ты. Что все это сделали с тобой. Ты бы рассказал жене?

Огласт вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Да, — он решительно вздернул подбородок. — Рассказал бы. И она бы меня приняла. Потому что любит.

Фай обхватил руками дрожащие плечи.

— Я не виноват.

— Не виноват, — согласился Огласт.

— Никто такого не заслуживает.

— Никто.

— Почему я просто не могу забыть обо всем, притвориться, будто этого не было?

— Потому что Эллианна должна решить, хочет ли всю жизнь провести в страхе. Достаточно ли сильно тебя любит, чтобы рискнуть.

Фай не мог, просто не мог.

— Нет.

Огласт тяжело вздохнул.

— Тогда забудь о ней. Позволь ей связать судьбу с нормальным мужчиной.

Нормальным…

Оскорбление Фай проглотил, как тогда ночью — удовольствие солдат.

— Или? — спросил он, зажмурившись.

— Или мне придется рассказать обо всем Меливингу.

Домой Фай не пошел — устроился на земле под деревом. Улочки «Воль’а’мира» утопали в зелени, разделенные широкими участками леса, так что найти укромный уголок не составляло труда. Проводив взглядом удаляющегося Огласта, Фай рухнул на тропинку прямо там, где стоял, — не смог удержаться на ногах. Он просидел на обочине добрых минут двадцать, ошеломленный случившимся и абсолютно раздавленный, а затем, услышав звуки шагов, отправился на поиски более уединенного места.

Он шел, с трудом передвигая негнущиеся ноги и слепо уставившись вперед, не в силах осмыслить то, как одно-единственное событие взяло и перечеркнуло его будущее. Проклятый Огласт дал ему выбор словно вложил в руки нож, которым обязал себя ударить. Какое бы решение Фай ни принял, это могло нанести ему смертельную рану. Вечное одиночество или безумный риск превратиться в изгоя? Отказ от мечты стать отцом или унизительная исповедь?

Хотел бы Фай надеяться, что Эллианна его поймет, но если Огласт прожил с женой много лет и был в ней уверен, то Фай со своей невестой даже ни разу не оставался наедине. Какие тут откровенные разговоры, когда они едва друг друга знали — общались исключительно через голубиную почту или в присутствии родственников Эллианны? Эльфийские традиции не запрещали влюбленным проводить время вместе без того, чтобы кто-то держал над ними свечку, но молодые девицы их расы слишком боялись испортить репутацию, поэтому сами создали для себя этот строгий закон. Не давать повода для сплетен — главный девиз девушек на выданье.

Если подумать, Фай знал о будущей невесте только то, что она невероятно прекрасна, из хорошей, уважаемой семьи и любит играть на арфе. Но на арфе играли почти все эльфийки, а плохих и презираемых семей в Троелевстве не было: они давно покоились на дне Кипящего болота.

Со вздохом Фай попытался вспомнить их с Эллианной переписку и понял, что разговоры в ней касались в основном погоды и чего-то столь же незначительного. Он вспомнил, что ему нравился ровный изящный почерк любимой, а еще — аромат жасмина, исходящий от тонких бумажных листов. Нравилось, как эти листы хрустели под его пальцами, когда он разворачивал послание. То чувство предвкушения при виде голубя, сидящего на карнизе по другую сторону оконного стекла.

Фай даже мысли не допускал, что влюбился в придуманный образ. За свою прежнюю жизнь он цеплялся с отчаянием утопающего, ибо мир за пределами Троелевства представлялся ему грубым и уродливым, люди — жестокими и неотесанными. Он не осуждал Эвера, выбравшего себе в спутницы жизни жуткую женщину и оставшегося с ней в не менее жутком крае, но сам хотел жениться только на эльфийке, завести правильных остроухих детишек и воспитать их в традициях своего народа, пусть эти традиции ему и претили.

Сейчас Фай сидел в тени раскидистого дерева и размышлял, готов ли рискнуть своим шатким положением в обществе ради мечты, и все больше склонялся к тому, что выбора нет. Единственный способ остаться в «Воль’а’мире» и завести семью — открыть Эллианне правду. Как это сделать и не сгореть от стыда, Фай не представлял.

«Знаешь, Эллианна, в плену меня изнасиловали».

Как он это скажет? Как заставит себя произнести такое вслух?

Неожиданно сверху, из густой кроны галийского дерева, на колени Фая спланировал белый носовой платок. Откуда он здесь взялся? Инстинктивно Фай задрал голову и едва не закричал, увидев среди листьев женщину. Она сидела на толстой ветке прямо над ним и улыбалась во все тридцать два белоснежных зуба. В тени древесной кроны мягко мерцали желтые глаза с вытянутыми зрачками.

Память любезно подсказала имя — Грид. Это была Грид. Невоспитанная дикарка, напавшая на него утром.

Растерянный Фай покрутил платок в руках и спросил себя, случайно его уронила Грид или намеренно.

— Я знаю, что означает этот жест, — ответила она на его невысказанную мысль и улыбнулась еще задорнее.

От изумления у Фая вытянулось лицо.

Знает? Да эта женщина ненормальная! Или плохо разбирается в эльфийских традициях.

Он поднялся на ноги, опустил платок на землю и быстро зашагал прочь от дерева и сидящей на нем сумасшедшей. И вскоре услышал над головой треск и шелест: Грид следовала за ним по пятам, ловко перепрыгивая с ветки на ветку.

— Что тебе от меня надо? — остановился Фай, скрестив руки на груди.

— Я же бросила платок, — донеслось сверху, из пышной зеленой кроны.

Раздраженно фыркнув, эльф пошел дальше.

— Эй, да что не так-то? — прилетело в спину.

Фай молчал, сердито печатая шаг по мощеной лесной тропинке. Судя по звукам, Грид спустилась с дерева и теперь пыталась его догнать уже по земле.

— Да постой ты! Как же с вами, эльфами, тяжело!

Она поравнялась с ним, а затем и вовсе перегородила дорогу, но Фай не останавливался, так что наглой дикарке приходилось двигаться спиной вперед.

— Ты случайно уронил на землю мой платок, — сказала она, демонстрируя непрошибаемое упрямство.

— Я уронил его специально, — процедил Фай сквозь зубы, встревоженный и раздраженный.

— Ничего, у меня есть второй, — отозвалась эта ненормальная и как ни в чем не бывало действительно протянула ему еще один носовой платок, точную копию первого.

Фай посмотрел на квадратик ткани в ее руке и поджал губы. Он никогда не позволял себе грубить соплеменникам, но эта женщина бесила его ужасно, к тому же была чужестранкой, поэтому Фай решил не церемониться.

— Я не принял твой платок. Хватит меня преследовать.

— Ой, да брось! Не надо стесняться. — Дикарка потрясла проклятой тряпкой перед его лицом. Совершенно бесцеремонная женщина! — Я знаю, что ты хочешь. Возьми.

— Да не хочу я!

— Нет, хочешь.

— Не хочу!

— Бери, говорят. Такая удача, может быть, только раз в жизни и выпадает.

У Фая просто не нашлось слов. Прикрыв глаза, он протяжно выдохнул и мысленно воззвал к Светлоликой: «О, милосердная богиня, дай мне терпения!»

Откуда бы несносная дикарка ни узнала об этой эльфийской традиции, она определенно поняла ее неверно.

— Ты делаешь все неправильно, — сказал Фай, устало потерев лоб.

Ведьма напротив нахмурилась и — хвала Светлоликой! — перестала тыкать ему в нос своей тряпкой.

Решив быть терпеливым, Фай снизошел до объяснений.

— Если мужчине понравилась дева, он кладет рядом с ней цветок пуари. В случае взаимной симпатии в ответ эльфийка роняет к ногам избранника платок. В таком порядке, а не… — Фай неопределенно взмахнул ладонью. — Инициатива всегда исходит от мужчины. Сначала цветок, потом — платок.

Улыбка, распустившаяся на лице навязчивой дикарки, ему не понравилась. Похоже, из всей его речи Грид услышала только то, что ей было выгодно.

— Не волнуйся, — она зачем-то полезла за пазуху. — Я уже вручила себе цветок за тебя. — И Грид извлекла на свет белый бутон соали, так называемого «Скорбного растения», которое традиционно использовали во время погребальных обрядов.

У Фая задергалось нижнее веко.

— Это не тот цветок, — вздохнул он, закатив глаза.

— Как не тот? — удивилась Грид, покрутив бутон перед своим лицом. — По описанию тот. Широкие белые лепестки, желтая сердцевина…

— Этот цветок кладут в руки усопшим, перед тем как отправить их в последний путь по реке Вечности.

— Оу. — Скривившись, ведьма поспешила выкинуть бутон в траву на обочине и брезгливо вытерла пальцы о бедра. — Ошиблась немножко.

В ответ на чужое невежество Фай покачал головой, прикрыв лицо ладонью.

— Ты хотя бы знаешь, что это за ритуал?

— Ритуал ухаживания, — с готовностью ответила Грид. — Так женщина у вас дает понять, что мужчина ей нравится и она готова с ним встречаться.

— Мы не встречаемся.

— Не встречаетесь?

— Нет.

Похоже, слова Фая поставили дикарку в тупик. Некоторое время она задумчиво чесала подбородок, затем перевела на эльфа растерянный взгляд и спросила:

— Тогда что все это значит — цветок, платок и прочее?

— Первый этап помолвки. — Не без злорадства Фай наблюдал за тем, как все шире распахиваются глаза надоедливой колдуньи. Судя по испуганному выражению лица, та явно не горела желанием набиваться ему в невесты.

— Помолвки? — с сомнением уточнила Грид и быстренько запихнула злополучный платок в карман.

Полный мрачного удовлетворения, Фай добавил:

— Мужчина выражает готовность жениться на выбранной деве, та дает согласие на то, чтобы он пришел к ее отцу за благословением.

Покраснев, Грид кашлянула в кулак.

— Кхе-кхе… я рассчитывала на несколько другое. Впрочем, мое предложение остается в силе.

Фай не понимал эту женщину. Она заставляла его мозг кипеть и изнутри давить на стенки черепа.

— Какое еще предложение? — Он тоскливо взглянул в сторону просвета между деревьями и пожалел о том, что вообще затеял этот разговор. Надо было уйти раньше. Не останавливаться. Даже рот не открывать.

— Ну… — протянула Грид и вдруг кокетливо ему подмигнула, — предложение, лежащее в горизонтальной плоскости.

Фай непонимающе поднял брови.

— Ваши эльфийки очень чопорные. Ходят так, будто проглотили палку, и на мужчин даже не смотрят.

— Женщины нашей расы — образец добродетели.

— Да, я об этом и говорю — зануды. Я понимаю, как вам, бедняжкам, тяжело. Строгая культура обязывает эльфиек выходить замуж непорочными, а вы страдаете. Никто вам не дает, несчастным, до свадьбы. А я дам. Тебе — дам. Говорю же, хватай свой шанс, везунчик. Сегодня ты вытащил счастливый билет.

Что за чушь несла эта дикарка? Точно ненормальная!

— Что дашь? — не понял Фай и завис, глядя на то, как Грид зачем-то усиленно двигает бровями. — Что дашь? —повторил он.

— Опыта набраться дам, глупенький, — засмеялась ведьма.

— Какого опыта?

— Постельного.

И тут смысл ее слов наконец дошел до Фая.

Постель.

Проклятая дикарка предлагала ему постель! Да за кого она его принимала?!

От возмущения у Фая пропал дар речь. Красный, дрожащий от бешенства, он набрал полную грудь воздуха, чтобы высказать наглой девице все, что о ней думает, но вдруг обмяк, как спущенный парус.

Почему из всех эльфов в «Воль’а’мире» она подошла со своим неприличным предложением именно к нему? Что, если Грид знает о случившемся в лагере и решила: павшему терять нечего, такой готов пуститься во все тяжкие — нормальные-то отношения ему не светят? Или… Или она ни о чем не подозревает, но после насилия появилось во внешности Фая нечто такое, что заставляет окружающих считать его доступным? Какая-то скрытая порочность? В мимике, в жестах, во взгляде. Неужели пережитый кошмар его изменил, и теперь любой наблюдательный человек может догадаться: он уже был с женщиной?

— Почему… — Сгорбившись, Фай уставился себе под ноги. — Почему ты решила, что я соглашусь? Что лягу с тобой в постель?

— Молодому здоровому мужчине трудно хранить целибат.

— Но ты выбрала меня. Я что, выгляжу как-то иначе? Более… — Фая сглотнул застрявший в горле комок, — распущенным?

Ответа он ждал как приговор — опустив голову, не в силах оторвать взгляда от мощеной дорожки с пробивающимися между камнями травинками.

— Да нет, ты не выглядишь распущенным. Никто из ваших распущенным не выглядит. Даже наоборот. А выбрала я тебя, потому что ты красавчик.

Опять это слово! Фай дернулся, сжав кулаки.

— Не называй меня так!

— Как так? Красавчиком? Но ты и правда красавчик. Все эльфы невероятно хороши, но ты, — впервые за разговор Грид по-настоящему засмущалась, — особенный.

— Я. Не. Особенный! — свирепо процедил Фай и двинулся вперед по тропинке, все больше и больше ускоряя шаг. — И. Не. Красавчик! Не смей меня так называть! Никогда! Слышишь?

«Вот так, красавчик, молодец. Давай. Глубже. Еще».

«Смотри-ка, старается».

Дрожащими пальцами Фай достал из потайного ящика в шкафу бутылку с прозрачной жидкостью — русалочьим вином, налил его в стакан, частично расплескав на столешницу, и осушил этот стакан залпом, чтобы унять звучащий в голове глумливый гогот.

«Конечно, старается. Он же не хочет, чтобы его смазливую мордашку порезали ножом».

«А может, ему просто нравится. А, красавчик? Тебе нравится? Иди сюда, у меня для тебя тоже кое-что есть».

Руки тряслись. Горькое пойло текло мимо рта — по уголкам губ, по подбородку — и капало на грудь, оставляя влажные пятна на застегнутой по горло тунике.

— Не было, ничего этого не было. Это было не со мной.

Фай снова потянулся к бутылке. Спиртное эльфы употребляли несколько раз в год — по религиозным праздникам и не больше одной маленькой рюмки за вечер. Фай же сейчас пил из стакана для воды. Сорокоградусную настойку, которую продававшие ее русалки отчего-то называли вином, хотя виноградом там и не пахло.

Как бы ему хотелось стереть себе память. Иногда — до такой степени, что ради этого Фай готов был размозжить череп о стену. Чтобы не думать. Не вспоминать. Не слышать в голове тот омерзительный смех, грязные фразочки, произносимые мужскими и женскими голосами.

Красавчик. Они называли его красавчиком. Когда наматывали на кулак его длинные, растрепавшиеся волосы. Когда опрокидывали на спину, чтобы оседлать бедра. Когда ставили на колени и заставляли открывать рот.

Они все называли его красавчиком.

Один за другим Фай осушил два стакана русалочьего вина, самого крепкого в Троелевстве, и почувствовал себя пьяным. Прежде он не пил так много, но сегодняшняя встреча расковыряла в душе едва зажившую рану.

Колени обмякли, перед глазами поплыло, и тугой узел в груди наконец разжался.

Красавчик.

Трус.

Шлюха.

Фай боялся боли. Боялся того, что с ним могли сделать в случае неповиновения. Боялся умереть, стать калекой, лишиться своей привлекательной внешности. И да, он старался. Старался, черт возьми! И ненавидел себя за это! Особенно сейчас, когда страх перед увечьями поблек, а залатать растоптанную гордость не получалось.

«Молодец, вот так».

«Я сделаю все, что хотите, только не бейте. Уберите нож от моего горла. Не надо резать мое лицо. Я буду послушным, только вы аккуратно, ладно?»

Мерзко. Невыносимо. Как вырвать это из своей памяти? Как себя простить?

Но ведь храбрец Эвер тоже под конец сдался. Если давить слишком долго, сломать можно любого.

Фай прекрасно помнил момент, когда Эвер, смелый, плюющий врагам в лицо, перестал цепляться за гордость и превратился в такую же безвольную куклу, как и он сам. Покорным его сделало острое лезвие, прижатое к паху.

«А если укусит?»

«Не укусит».

У каждого свои страхи и свой предел прочности.

Думая об этом — о том, что даже Эвер оказался не железным, — Фай испытывал облегчение.

Со стыдом он вспоминал, как снова и снова с фанатичным упорством говорил Эверу гадости, обвинял в недостойном поведении, когда тот спутался с Чудовищем из Сумрака и начал позволять ей всякие непотребства: целовался и обнимался до брака, разрешал себя трогать, прикасался в ответ.

Фай знал, что заставляло его тогда сыпать упреками в сторону распустившегося товарища. Боль. Невыносимая душевная боль. Обвиняя Эвера в разврате, он пытался возвыситься в собственных глазах, доказать самому себе, что после насилия, всех этих «Я сделаю, что хотите, только не бейте», «Молодец, стараешься», «Бери глубже», он по-прежнему достойный, порядочный член эльфийского общества, а не какая-то шлюха.

За свое морализаторство Фаю было стыдно. Сейчас. Тогда — нет. Тогда ему до безумия, до смерти, до горячих слез из глаз надо было как-то убедить себя в том, что он не последнее ничтожество.

В окно постучали, и стакан выпал из дрожащих рук Фая, с грохотом усеяв пол гостиной осколками. На карнизе за стеклом сидел знакомый белоснежный голубь. К его лапке была привязана записка.

Сердце подскочило в груди и заколотилось как бешенное. Эллианна! Эллианна отправила ему послание!

Осколки разбитого стакана захрустели под ногами. В два шага Фай пересек комнату и распахнул окно.

Письмо Эллианны было пронизано нежностью, любовью и искренним беспокойством за жениха, так что про́пасть, разверзшаяся под ногами Фая, начала постепенно сужаться. Прочитав послание трижды, он почувствовал, что снова может дышать и твердо стоять на земле, и с благодарным вздохом прижал записку к груди.

Эллианна, его милая Эллианна. Зря он в ней сомневался.

Во время помолвки Фай поступил некрасиво — сбежал, ничего не объяснив, но она не обиделась, как сделала бы на ее месте любая уважающая себя эльфийка, не отвернулась от жениха в оскорбленном молчании — написала Фаю письмо, в котором попыталась выяснить причину его странного поведения. Чуткая, добрая Эллианна догадалась: что-то случилось и любимый нуждается в ее поддержке.

Более того, она предложила Фаю встречу. Подумать только, встречу! Гордые, боявшиеся общественного осуждения эльфийки старались не оставаться с мужчинами наедине — даже с собственными женихами, а Эллианна готова была рискнуть репутацией ради откровенного разговора. Разговора, который не предназначен для чужих ушей. Понимала: не будет Фай изливать душу при посторонних или в голубиной переписке.

Пьяный дурман рассеялся. Светлый образ Эллианны прогнал прочь призраков прошлого, и комната будто наполнилась солнечным сиянием.

«Я расскажу ей все», — решил Фай и кивнул сам себе, а затем принялся собирать с пола осколки.

Любимая его поймет, примет. Как же мерзко с его стороны было пытаться утаить от нее правду! Семейная жизнь не должна начинаться с обмана.

Было около десяти вечера, когда Фай надел свой лучший костюм и особым образом уложил волосы, чтобы выглядеть привлекательнее. Город за окном уже погрузился во мрак. Далекие дома, разбросанные между деревьями, напоминали огоньки в темноте. Эльфы зажигали в комнатах свет. По краям дорожек мерцали подвешенные к древесным сучьям фонари, и с каждой минутой улицы становились все более пустынными — отличное время для тайной встречи.

Фай нервничал. Сколько бы он ни вытирал ладони платком, руки оставались неприятно влажными. На лбу то и дело проступала испарина. Фай постоянно тянулся ослабить ворот туники, пока не обнаружил, что неприлично оголил горло, а воздуха все равно не хватает. Не получалось дышать полной грудью.

Насыщенный событиями день казался бесконечным. С того момента, как Фай проснулся в своей постели от кошмара, прошло меньше суток, а по ощущениям — неделя. И усталость накопилась соответствующая. Вымотанный, весь на нервах, Фай едва держался на ногах, но надеялся, что сегодняшняя встреча принесет ему облегчение.

Идя по дороге к лесу, он то и дело тревожно оглядывался, хотя ничего предосудительного в ночных прогулках эльфы не видели, пусть и предпочитали с наступлением темноты закрываться в своих домах. Но Фай ведь не просто гулял. Он шел к любимой, которая, если верить письму, ждала его в половине одиннадцатого возле старого, заброшенного храма Свергнутой богини.

Всю дорогу Фай мысленно прокручивал заготовленную речь, думал, как признается невесте в своем позоре, но стоило заметить рядом с развалинами храма знакомую тонкую фигуру, и все слова вылетели у него из головы. Он растерялся, онемел, подавился воздухом и закашлялся. В ночной тишине пустынного леса звук кашля получился слишком громким, пугающим, и одинокая фигура в тени деревьев вздрогнула, заозиравшись.

На Эллианне было черное платье и мантия с капюшоном, под которым она прятала свои приметные золотистые волосы. Стоял разгар лета, но Эллианна дрожала. Впрочем, то, вероятно, была дрожь волнения, а не холода.

Фай вдруг подумал о том, что они впервые видятся наедине, и обстановка показалась ему невероятно интимной. Вдвоем, в темноте ночи, спрятанные от строгих, осуждающих взглядов. Он понял, насколько Эллианна рисковала, предлагая эту встречу, и восхитился ее храбростью. Его переполнили благодарность и любовь, нежность и отчаянное желание быть откровенным.

Он решил, что если расскажет Эллианне правду, то его раны начнут наконец затягиваться. Тогда, в плену, невеста стала его маяком во мраке, и сейчас Фай тоже видел в ней свое спасение. Как же он устал держать все в себе, нести этот неподъемный груз в одиночку.

— Эллианна. — Фай шагнул вперед, навстречу любимой.

Каждый звук в лесном безмолвии казался оглушительным — имя, произнесенное вслух, шелест травы под ногами, треск сухих веток, ломающихся под подошвами туфель.

Где-то в темноте ухнул филин. Эллианна вздрогнула и снова огляделась вокруг. Боялась наткнуться на невольного свидетеля, но все равно пришла увидеться с Фаем, а значит, любила, значит, он мог ей доверять.

Какое облегчение! Внезапно Фай осознал, что остро нуждается в том, чтобы излить кому-либо душу. Что слова, полные горечи и боли, так и рвутся наружу неудержимым потоком. Что он больше не в силах хранить свою тайну и что признаться будет легко, ибо признание уже вертится на кончике языка.

Возьми часть моей боли, умоляю. Один я не справлюсь, не удержу на плечах такую тяжесть.

— Что случилось? — зашептала Эллианна, подходя к жениху, впрочем, не слишком близко, сохраняя между ними дистанцию, которую требовали рамки приличия. — Тогда, у нас дома, ты выглядел бледным и нездоровым. В этом дело? Ты ушел так поспешно, потому что почувствовал себя плохо?

— Да, Эллианна, да. Я чувствую себя плохо, очень плохо.

Никогда прежде они не говорили столь откровенно. На лице Эллианны лежали кружевные тени от веток деревьев, в глазах читалось неподдельное волнение. Поколебавшись, любимая протянула руку и нежно сжала его ладонь — вольность, на которую до свадьбы не решилась бы ни одна эльфийка.

— Я знаю, что ты был в плену. Тебя ранили? Ты подорвал там здоровье? Скажи мне. Обещаю, мы со всем справимся. Вместе.

Вместе…

Горячие слезы собрались в уголках его глаз. Это были именно те слова, которых он ждал и на которые надеялся.

Вместе.

Глубоко вздохнув, Фай рассказал ей все. Даже то, что не собирался. С трудом сдерживая рыдания, он говорил и говорил, и никак не мог заставить себя замолчать.

Когда поток слов, рвущийся из его рта, иссяк, Фай замер и в испуге уставился на невесту.

О, богиня, что он натворил! Зачем обрушил всю уродливую правду о себе на голову чистой, невинной девушки?

На него будто нашло затмение. Он словно выпал из реальности, временно потеряв рассудок, но вот сознание прояснилось, и от содеянного Фая охватил ужас.

И с каждой секундой этот ужас усиливался, ибо Эллианна, замершая напротив него, молчала. Ее голубые глаза были распахнуты, нежные розовые губы — приоткрыты. Свет луны пробивался сквозь кроны деревьев и падал на ее лицо, пылающее краской смущения. После откровений жениха Эллианна стояла вся красная. И молчала. Молчала! Смотрела на Фая в шоке и не произносила ни слова.

Никогда еще тишина не казалась ему такой тяжелой, действующей на нервы. Она убивала, сводила с ума — настоящая пытка! Секундное облегчение, которое Фай испытал, излив душу, сменилось сожалениями. Он вспомнил, какими стыдными, омерзительными подробностями делился во время своего безумного приступа откровенности, и стал не менее красным, чем Эллианна.

— Скажи что-нибудь, — хрипло попросил он, поняв, что не выдержит больше ни секунды молчания.

Его невеста шумно сглотнула и… сделала два шага назад.

— Я… — Эллианна загребла пальцами ткань мантии на груди и сжала в кулаке. — Я думала, — она снова попятилась, — думала, что тебя… пытали. Что у тебя под одеждой страшные шрамы, магические ожоги. Что ты их стесняешься и поэтому… — Не договорив, она опустила взгляд.

После плена у Фая на теле действительно остались шрамы, но это было мелочью по сравнению с кровоточащими ранами в душе. О своих изъянах он даже не думал, только изредка удивлялся, что усиленная эльфийская регенерация с ними не справилась. Да и немного у Фая их было, этих шрамов. Он ведь… старался.

Тишина снова разверзлась между ним и Эллианной, как пропасть. Невыносимая, давящая. Последними словами Фай ругал себя за несдержанность. Не надо было ничего говорить! Но ведь она сама попросила. Сказала: «Вместе. Мы справимся со всем вместе».

— Эллианна, — Фай потянулся к любимой, но та отшатнулась от него с такой поспешностью, что наступила на подол платья и едва не упала. Во взгляде, брошенном на его руку, Фаю почудилась брезгливость. Эллианна словно боялась, что своим прикосновением он ее запачкает.

Ошибся! О Светлоликая, он ошибся! Ни одна эльфийка, какой бы доброй и сострадательной ни была, не примет оскверненного мужчину. Все, что Фай так опрометчиво вывалил на невесту, оказалось для нее слишком.

— Теперь я тебе противен? — Вопрос вырвался прежде, чем Фай успел прикусить язык. Он не хотел знать правду. Был не уверен, что сможет ее вынести.

— Я… — Эллианна подняла голову, и, к своему облегчению, в ее глазах Фай не заметил ни презрения, ни упрека. — Не знаю, что и думать. Я не ожидала… такого. Мысли разбегаются. Все это надо… переварить.

— Но ты не отказываешься от меня? Не осуждаешь? Не считаешь, что после всего случившегося мое место в Кипящем болоте?

— Нет! Конечно же, нет! — замотала головой Эллианна, но, когда Фай снова попытался к ней приблизиться, отступила назад, в тень храмовых развалин.

— Я решил, что ты должна знать, с кем собираешься связать судьбу. С моей стороны утаить правду было бы подло. — Фай жадно всматривался в лицо невесты — искал и боялся найти в ее глазах отвращение, но видел только растерянность и шок. Эллианна казалась ошеломленной. Любая на ее месте от таких признаний впала бы в ступор. Главное, она не сыпала обвинениями, не смотрела на Фая, как на гадкое насекомое, и не кричала, чтобы он, грязный и испорченный, больше не смел к ней приближаться.

«Ей просто нужно время, чтобы все осмыслить, оправиться от потрясения», — успокоил себя Фай, решив, что тот брезгливый взгляд, брошенный на его протянутую руку, ему почудился.

— Я могу прийти к твоему отцу с лентой? — спросил он, зная, что торопится, но не в силах ничего с собой поделать. Ему отчаянно надо было убедиться в том, что прошлое не встало между ним и Эллианой стеной. Убедиться в этом прямо сейчас, пока ожидание и неизвестность не свели его с ума.

— С лентой? — нахмурилась Эллианна, а потом, видимо, поняла, что Фай имеет в виду официальную помолвку, и выражение ее лица стало затравленным. — Д-да, н-наверное.

— Завтра?

— Н-не знаю, м-может.

— Вечером или утром?

— Потом. Потом договоримся.

Она нервно запахнула на груди мантию, и тут лесную тишину нарушил треск сломавшейся ветки. Резкий, пронзительный звук донесся из мрака за стволами деревьев.

— Что это? — испуганно дернулась Эллианна и развернулась в ту сторону, откуда раздался шум. — Мне надо идти. Никто не должен видеть нас вместе. Прости, я пойду. — И бросив на Фая последний короткий взгляд, она быстро зашагала по тропинке, уводящей ее от жениха все дальше и дальше.

Сначала за деревьями исчезла ее хрупкая фигура в широкой мантии, надетой, чтобы скрыть личность, затем растаял цокот каблучков по камням дорожки, и Фай остался в одиночестве и тишине. Опустошенный своей исповедью, он все пытался понять, обнадежила его встреча с любимой или разочаровала. В конце концов он смог убедить себя в том, что между ним и Эллианной ничего не изменилось. Он отчаянно хотел в это верить. И поверил. А возвращаясь домой, даже ощутил секундную вспышку радости — возможно, в нем заговорил выпитый накануне стакан русалочьего вина.

Именно в этот момент на выходе из леса Фай случайно — случайно ли? — столкнулся с Грид.

Она спрыгнула на обочину тропинки откуда-то сверху, из тени разлапистой кроны галийского дерева, и пошла по дороге рядом с Фаем как ни в чем не бывало. Словно считала это в порядке вещей — внезапно выныривать из мрака, пугая случайных прохожих до смерти.

К своему стыду, от неожиданности Фай едва не заверещал, будто нежная, охваченная страхом девица, но вовремя стиснул зубы. Грид буквальным образом свалилась на него с неба, и ошарашенный ее появлением Фай остановился посреди тропинки как вкопанный.

— Ты что, следишь за мной? — разозлился он, а потом задохнулся от ужаса, ибо вспомнил хруст сломанной ветки, прервавший их разговор с Эллианной у развалин храма.

Что, если Грид и правда следила за ним, бесшумно передвигаясь по сучьям деревьев? Что, если она подслушала его скандальное признание?

Вспыхнув от унижения, Фай внимательно всмотрелся в лицо дикарки — что ей известно? — но Грид выглядела такой же беззаботной, как и утром. Она широко зевнула, в последнюю секунду прикрыв рукой рот, и в целом казалась сонной и потрепанной, словно ночевала на дереве. В ее коротких волосах запутались листья. Косая челка алого цвета стояла торчком. Грид безуспешно старалась придать ей нормальный вид, даже поплевала на ладонь в попытке пригладить.

Нет, дикарка ничего не видела и не слышала, иначе вела бы себя по-другому.

— Не слежу я за тобой, расслабься. — Грид размяла шею, позволив окружающим насладиться хрустом ее позвонков. — Просто отдыхала, а ты разбудил меня своим оглушительным топотом.

— Отдыхала? На дереве?

— А что тут удивительного? — сверкнула она необычными желтыми глазами. — Мы, оборотни, тянемся к природе.

Фай настороженно прищурился и снова вгляделся в ее лицо, считывая эмоции. Знает? Не знает? Слышала? Не слышала? В ответ Грид удивленно вскинула брови.

— Ты чегой-то так на меня смотришь? Будто хочешь взять в руки нож и покопаться в моих внутренностях.

Убедившись, что его опасения напрасны, Фай вздохнул с облегчением и двинулся в сторону аккуратных домиков с горящими окнами.

— Спокойной ночи, — бросил он оставшейся позади Грид. Не пожелание — намек.

Намеков, как выяснилось, назойливая дикарка не понимала, ибо увязалась за ним.

— Слушай, — протянула она, пристроившись рядом с Фаем и раздражая его своей близостью. — Я хотела извиниться. Ну, за красавчика.

Услышав ненавистное слово, Фай поморщился. Он шел все быстрее, ускорял и ускорял шаг в попытке оторваться от преследовательницы, но та была до жути настойчивой.

— В общем, ты это, прости меня за то, что я назвала тебя красавчиком. Ты не красавчик, честно. Вот совсем нет. Ни капли. Вообще урод. Так лучше? Я просто запуталась в ваших эльфийских традициях. Быть симпатичным плохо? Я слышала в племени оборотней-козлов культ уродства. У вас так же? Вы как оборотни-козлы?

От тарахтения Грид у Фая разболелась голова. Он наконец добрался до своего дома и остановился рядом с крыльцом, как бы давая понять, что ведьме-прилипале пора отправляться восвояси.

Но проклятая дикарка продолжала самозабвенно болтать:

— У нас, например, ценится красота, потому что красивых людей немного. А у вас, наверное, наоборот, чем страшнее, тем лучше? О, это твой дом? Пригласишь меня к себе?

То, что во время общения с Грид у Фая начинался нервный тик, похоже, стало традицией.

— Ты знаешь, который сейчас час? — процедил эльф. — Что за женщина напрашивается в гости к мужчине ночью?

— Ты просто так уродлив, что я не могу устоять, — шепнула Грид с придыханием, явно перепутав Фая с оборотнем-козлом и пытаясь сделать ему комплимент.

Веко задергалось с такой силой, что Фай неосознанно накрыл глаз ладонью.

Грид его бесила. Грубая, вульгарная, она была не чета его нежной, утонченной невесте, знающей все о хороших манерах. Милая, заботливая Эллианна приняла Фая со всеми недостатками и постыдным прошлым, а он сейчас компрометировал себя тем, что разговаривал с посторонней девицей. Поздней ночью. Наедине. Кто угодно мог увидеть их из окна соседнего дома и пустить сплетню.

— Послушай, — Фай решил быть резким и не щадить чужих чувств. — Ты мне не нравишься. Абсолютно. Я не нахожу тебя привлекательной. Совсем.

— Ой, да брось. — К его удивлению, Грид не выглядела обиженной. — Здесь просто плохое освещение. Ты посмотри на меня при дневном свете, а лучше — в полумраке спальни. Если я разденусь, ты онемеешь от восхищения. Зуб даю.

У Фая запылало лицо. Как можно говорить такие вещи мужчине? Они ведь даже не помолвлены.

— Знаешь, я рада, что мы встретились, — продолжила Грид, не замечая его возмущения. — Час назад мне пришло письмо от эйхарри. Через несколько дней я уезжаю и подумала… Может, ты захочешь провести ночь вместе? Обещаю, что никому не скажу. Никто не узнает. Это останется нашей тайной.

Тайной…

У Фая уже была одна тайна.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь унять поднявшийся в груди гнев. Почему все эти развратные дикарки стремятся затащить его в койку? Именно его! Медом он что ли намазан?

— Уйди, просто уйди, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Вы только представьте! Предложила ему переспать! Собиралась провести с ним ночь, а потом уехать, словно он был шлюхой на один раз! Хотела использовать и выкинуть, как все те омерзительные гоблинши, что его насиловали.

— Хватит меня преследовать. У меня есть невеста. Красивая, добрая, светлая. Ты ей в подметки не годишься. Оставь меня в покое. — Возмущенный до глубины души, Фай сердито поднялся по ступенькам крыльца и захлопнул за собой дверь.

Ночь прошла спокойно, без кошмаров, и это был лучший подарок за всю неделю: Фай как следует выспался и утром чувствовал себя отдохнувшим.

Завтракая сыром и салатными листьями, он вспоминал разговор с Эллианной, и с каждой минутой его настроение стремительно ползло вверх. Любимая его не отвергала. Просто взяла время, чтобы прийти в себя после оглушительной новости, и с ее стороны это была абсолютно нормальная и естественная реакция. Сейчас Эллианна все обдумает, оправится от первого шока и пошлет Фаю письмо с приглашением в гости.

Куда, кстати, подевалась его красная помолвочная лента? Кажется, Фай потерял ее в лесу, когда к нему пристала эта некультурная дикарка.

Вспоминая, как нагрубил Грид, он ощущал легкие угрызения совести. Нет ничего благородного в том, чтобы обидеть женщину, пусть даже та упорно испытывает твое терпение на прочность. Впрочем, мучиться чувством вины из-за человеческой дикарки Фай не собирался и с легкостью освободил голову для других, более приятных мыслей.

Эллианна. Вскоре они поженятся и заведут детей. О, богиня, как же он хотел подержать на руках собственного ребенка!

Во второй половине дня Фая навестили родители. Встреча с отцом всегда была для него стрессом, а теперь — особенно, ведь появилась тайна, которую следовало тщательно скрывать, а скрыть что-то от проницательного взгляда Леола Пилигримма было непросто. Окружающих тот, казалось, видел насквозь.

Наверное, поэтому последние две недели Фай избегал встречи с родителями — из-за страха, что отец заподозрит неладное. В глубине души он боялся, что Леол посмотрит на сына и с первого же взгляда поймет, что творили с ним в плену. Увидит грязь, осевшую на его душе и теле.

Отношения с родителями у Фая не ладились. Особенно напряженными они стали после загадочной смерти Элари, его любимой младшей сестренки. Мать замкнулась в себе, завернулась в свое горе, как в саван, и вот уже который год выглядела так, будто заживо легла в могилу. Отец же сделался еще более требовательным. Он и раньше был строг, даже суров, но смерть дочери его ожесточила.

Оба родителя словно забыли, что у них остался сын, пусть взрослый, самостоятельный, но по-прежнему нуждающийся в их любви, поддержке и одобрении.

О, как же он в них нуждался! Безумно!

С самого детства Фай отчаянно боялся разочаровать отца и все время ему казалось, что родительских ожиданий он не оправдывает. Теперь, после плена, Фай оставил всякую надежду завоевать уважение Леола. Все, о чем он мечтал сейчас, — чтобы отец никогда не узнал правду. Фай примкнул к «Несогласным», чтобы стать героем, а вместо этого опозорил свой род.

— Ты уже сделал предложение Эллианне? — спросил отец, едва переступив порог дома. Уж очень ему хотелось породниться с семьей старого приятеля.

Мать с привычным выражением равнодушия на лице вручила Фаю крошечную корзинку с лесными ягодами. Это была древняя эльфийская традиция. В гости никогда не приходили с пустыми руками, а чтобы не попасть с подарком впросак, использовали специальную декоративную корзинку, которая помещалась на ладони. В нее насыпали ягоды или сладости.

— На днях я отправлюсь к уважаемому Меливингу, чтобы просить руки его дочери. — Фай заварил родителям чай и сел напротив них за маленький круглый столик.

— А разве ты не собирался к нему вчера?

Чашка в руке Фая дрогнула, и горячий напиток едва не выплеснулся на колени. Волна ледяной дрожи пробежала по спине, потому что Фай понял: отец знает о его недавнем визите и неудачной попытке заключить помолвку. Меливинг все ему рассказал.

В комнате повисло напряженное молчание. Под отцовским взглядом Фай низко опустил голову и поерзал в кресле. Он не знал, что ответить.

Пока Леол взглядом прожигал в нем дыру, мать сидела, погруженная в свои мысли, и отрешенно вертела чашку чая в руках.

— Посмотри на меня, — приказал отец.

Фай поднял лицо, уговаривая себя не паниковать. Ему казалось, что Леол обладает даром телепатии, что он без труда вскроет его черепную коробку и все постыдные тайны откроются ему как на ладони.

— Мы так и не обсудили то, что происходило с тобой в плену.

Фай вздрогнул. На миг ему почудилось, что мир с треском раскололся пополам. А потом он и правда услышал треск, вернее, стук дверного молоточка.

— Ты кого-то ждешь? — нахмурился отец.

Фай помотал головой. После вопроса, ударившего его наотмашь, он просто не мог выдавить из себя ни слова.

В дверь продолжали стучать, с каждой минутой все настойчивее, и Фай поднялся из кресла, чтобы впустить незваных гостей.

На пороге стоял, пряча взгляд, Огласт, а по обе стороны от него — двое незнакомых эльфов в серых мантиях с капюшонами.

— Фай Пилигримм? — произнес один из незнакомцев, протянув ему конверт, скрепленный сургучной печатью с изображением пера и дерева.

— Да, — тихо отозвался Фай, слыша за спиной отцовские шаги.

Эльф в серой мантии оглядел дождливую улицу и, заставив Фая попятиться, вошел в дом. Он говорил шепотом, но смотрел так, что от его взгляда подкашивались ноги.

— Тайная служба порядка при Верховном совете. Вы обвиняетесь в нарушении общественной морали. Прошу последовать за нами.

Внутри у Фая все оборвалось.

Знают. Его тайна раскрыта, безжалостно вытащена на свет. Не пройдет и дня, как о его позорном прошлом станет известно каждому эльфу в городе. Каждому мужчине, каждой женщине, каждому подростку. Такие слухи смакуют, они разносятся со скоростью ураганного ветра.

«А вы слышали, что Фая Пилигримма в плену изнасиловали?»

«Это того, который вернулся с войны? Сына Леола Пилигримма?»

Растерянный Фай остро почувствовал за спиной присутствие отца — его уважения он добивался много лет, так хотел, чтобы Леол им гордился! А теперь… Теперь, думая о нем, родители будут сгорать от стыда. Они будут стесняться того, что Фай их сын.

Предали. Его доверие предали. Кто выдал его тайну? Эллианна? Огласт?

Пошатнувшись, Фай тяжело оперся о стену и с болью посмотрел на бывшего боевого товарища. Встретив его взгляд, Огласт покраснел и едва заметно мотнул головой. Его губы разомкнулись, беззвучно выдохнув: «Это не я».

Значит, Эллианна, его невеста. Девушка, которую он любил, перед которой обнажил душу. Он стоял перед ней на лесной поляне и со слезами на глазах рассказывал историю своих страданий. Эллианна видела его мокрые щеки, видела, как он дрожит, как тяжело ему дается каждое слово, слушала, а дослушав, побежала выбалтывать его тайны всем подряд.

Больно. Как же больно! Словно ножом ударили в сердце, да не один раз, а несколько.

Что теперь с ним будет? Какой позор!

— Нарушение общественной морали? — прогремел за спиной отец.

Повернуться к родителям, посмотреть им в глаза не было сил — слишком страшно, слишком стыдно. А вдруг там осуждение, отвращение, укор?

— Что все это значит? — Нетерпеливым жестом Леол отодвинул Фая в сторону и встал напротив незнакомцев в серых мантиях. — Какое такое нарушение? Что сделал мой сын?

«Не говорите, не говорите, не говорите…»

— Мы не имеем права разглашать информацию до суда.

— Суда? — А это очнулась от оцепенения его мать. Слушая ее голос, Фай крепко-крепко зажмурился.

— Но ведь… вы ведь не говорите о… об этом? — она перешла на шепот. — Кипящие болота запрещены. Вы ведь не собираетесь… —Ро́нафэль подбежала к сыну и вцепилась в его локоть. — Новый закон. Чудовище из Сумрака…

— Наш враг, — отрезал эльф в мантии. — Ее законы идут вразрез с нашей культурой.

— Но я уверена, что Фай ни в чем не виноват. Это ошибка. Правда ведь, милый? Почему ты молчишь?

Фай почувствовал прикосновение холодных пальцев к щеке. Ронафэль дотронулась до его лица и заставила сына повернуть к ней голову. Пришлось открыть глаза и посмотреть на мать.

— Я ни в чем не виноват, — твердо сказал он, но его слова для эльфов в сером ничего не значили. Считал Фай себя виноватым или не считал — обществу, в котором он жил, было плевать.

«Тот, кто упал, никогда не поднимется. Порок — болезнь, и эта зараза будет распространяться, как чума, если ее вовремя не искоренять. Однажды запятнавший свою честь навсегда встанет на путь разврата. Поранил палец — руби руку по локоть», — так им завещала богиня, такое мнение разделяло большинство. На снисхождение можно было не надеяться.

Но болота… Нет, нет, он не верил, что Владыка и Совет рискнут нарушить волю эйхарри. Она ведь отправила сюда наблюдательниц.

Стараясь не смотреть на отца, Фай позволил стражникам вывести себя из дома. Он шел под дождем, зажатый между двумя надзирателями, яро следящими за тем, чтобы обвиняемый не сбежал. Пошатываясь, шагал по узкой тропинке из гравия, и мелкие камешки тревожно хрустели под его ногами. А соседи высовывались из окон своих домов, глазели, шептались.

— Куда вы меня ведете? — спросил Фай, после того как дважды прочистил пересохшее горло. Ему не ответили, только крепче взяли под руки.

— Если Кипящие болота под запретом, то каким будет наказание за потерю чести?

Стражники промолчали, и Фай окончательно убедился, что задавать вопросы бесполезно.

Дом, куда притащили Фая, располагался на отшибе — ничем не примечательное здание, надежно спрятанное от посторонних глаз деревьями. На краю сознания, охваченного паникой, мелькнула мысль: похоже, суд над ним будет тайным, оттого и место выбрано соответствующее — уединенное, в чаще леса. Неужели Совет все-таки нарушит волю королевы Сумеречных земель — тайно его осудит и тайно приведет приговор в исполнение?

Ноги задрожали, а затем и вовсе подкосились, когда Фай оглядел помещение, куда его втолкнули стражники, и понял: процесс над ним будет публичным. Обычную комнату в жилом доме наспех оборудовали под зал суда. И в ней, в этой комнате, казалось, собрался весь город!

В центре огромного пустого пространства стоял одинокий стул с деревянной спинкой. Напротив него тянулся массивный стол, за которым с суровыми лицами восседали четыре верховных судьи эльфийского клана «Воль’а’мир». За их спинами на шести лавках, поставленных рядами, устроились наблюдатели. Среди них Фай со стыдом заметил Меливинга, отца Эллианны. И собственного отца. К счастью, хотя бы женщины остались за дверью.

— Садись, — ему кивнули на стул и, надавив на плечи, вынудили исполнить приказ.

Щеки горели. Сердце бешено колотилось в груди. О богиня, сколько народа будет следить за его унижением! Фай опустил голову, стараясь не смотреть в толпу присутствующих из страха заметить знакомые лица. Он опустил руки на колени, и ткань штанов намокла от его потных ладоней.

— Расскажи, молодой воин, что с тобой делали в плену? — заговорил один из сидящих за столом эльфов — мужчина с очень длинными белыми волосами и острым подбородком, раздвоенном на конце. Его звали Колтур, и он был самым уважаемым членом общины. — До нас дошли слухи, что там, в стане врага, ты не сохранил свою честь. Это правда?

Красный от унижения, Фай открыл рот, губы его задрожали, и он поджал их, не в силах произнести ни слова. Они заставят его говорить о случившемся? Прилюдно? Вслух?

— Ну же, ответь. Это правда? — допытывался Колтур. — Тебя взяли против воли?

Пересохшее горло сдавило спазмом, и Фай смог только кивнуть. Да, правда.

Наблюдатели на скамьях зашумели. Судьи обменялись возмущенными взглядами. Двое из них наклонились друг к другу, перешептываясь.

— Расскажи, что именно происходило той ночью, — потребовал один из этих двоих, выпрямившись на стуле. — Как тебя… — он облизал губы, и на его лице проступил жадный, нездоровый интерес. — Как тебя насиловали?

Фай дернулся. Его взгляд лихорадочно заметался по лицам собравшихся. Сколько же здесь народа! Неужели он должен рассказать свою постыдную историю перед всеми этими эльфами? Перед отцом? Поделиться каждой омерзительной деталью своего позора?

Зачем? Зачем вытаскивать наружу всю эту грязь?

— Не задерживай нас, мальчик. — Колтур и другие судьи за столом замерли в ожидании. — Говори. Что с тобой делали?

Все в зале смотрели на него. Абсолютно все. Несколько десятков пар глаз. Фай с трудом сглотнул застрявший в горле комок и, дрожащий, вытолкнул из себя первые слова:

— Дикарки, они…

— Раздели тебя?

— Да.

— Заставили с ними совокупляться? — Холодные глаза Колтура загорелись. И судьи, и наблюдатели наклонились вперед, видимо, чтобы лучше слышать обвиняемого и не пропустить ни одной неприличной подробности его рассказа.

— Да, — всхлипнул Фай, сморгнув слезы. На квадратном столике перед ним стоял полный стакан воды. Каждый звук царапал пересохшее горло, но Фай не решался прикоснуться к стакану: пальцы тряслись, и эльф боялся, что в таком состоянии ничего не сможет удержать в руках. Богиня, какое невыносимое унижение! От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

— Ты находил их привлекательными? — продолжил Колтур, и Фай, шокированный вопросом судьи, испуганно замотал головой.

— Нет, нет, они были… были омерзительными.

— Эти женщины раздевались полностью или только приподнимали юбки?

— На них не было юбок. Штаны. Они снимали их, чтобы…

— Ты видел их интимные места?

Фай не понимал, почему его спрашивают о таких вещах, какое те имеют отношение к делу, но заставил себя ответить:

— Я… не смотрел.

— Не смотрел на их обнаженные груди? На сокровенное между ног? — Глаза Колтура блестели все ярче. Его сосед слева, высокий эльф в белоснежной мантии, промокнул лоб платком.

— Нет. Мне было плохо. Меня… — он так и не смог выдавить из себя это слово — «насиловали». Произнести его было сложно даже мысленно, а уж вслух, при всех…

Хмыкнув, Колтур откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Там были только женщины? Или мужчины тоже принимали участие?

О, Светлоликая! За что? До этого вопроса Фаю казалось, что чаша его унижений переполнена, что падать ниже просто некуда. Он ошибся. Невольно эльф посмотрел в толпу, сидящую на деревянных скамьях, и отыскал взглядом отца своей предательницы-невесты. Меливинг брезгливо кривил губы. С таким лицом давят насекомых, вызывающих гадливость. На собственного отца Фай взглянуть не осмелился.

— Молодой воин, отвечай, когда к тебе обращаются старейшины. Тебя касались мужчины?

Сгорбившись, Фай все-таки потянулся к стакану на столе, но сделал это слишком неуклюже, и вода выплеснулась на пол. По ушам ударил звон разбившегося стекла.

— Касались?

— Да. — Фай смотрел на крупные осколки у своих ног, блестящие в луже воды. Ропот, пронесшийся по залу, заставил его сильнее вжать голову в плечи. Даже под угрозой смерти Фай не поднял бы сейчас лицо, скрытое спасительной ширмой длинных волос.

— Они, эти мужчины, — в голосе Колтура ему почудилось возбуждение, — брали тебе противоестественным образом?

Вопрос судьи будто стеганул по спине кнутом. Всхлипнув, Фай крепко зажмурился, из-под сомкнутых век по щекам побежали слезы.

— Да.

Теперь все знают, что с ним творили в лагере врага. Эллианна, Меливинг, его родители. Завтра тошнотворные подробности его плена облетят весь «Воль’а’мир», а через неделю в королевстве не останется ни одного эльфа, незнакомого с этой историей. На Фая станут показывать пальцами. Женщины при виде него будут торопливо переходить на другую сторону улицы.

Изгой. Теперь он изгой. Хуже грязи под ногами.

Возвращая его из мыслей в реальность, Колтур кашлянул в кулак. Свидетели галдели, переговариваясь, и ради собственного спокойствия Фай старался не прислушиваться. Слезы собирались каплями на подбородке и падали на тыльную сторону ладоней. Пальцы судорожно сминали на коленях ткань штанов.

— Суду стала известна еще одна некрасивая деталь.

Фай закусил губу и почувствовал на языке металлический привкус крови.

— Говорят, ты, молодой воин, ублажал врага не только сзади, но и спереди.

— Это как? — раздались голоса из зала.

— Ртом, — пояснил судья то ли Фаю, то ли собравшимся.

Умереть. Отчаянно, остро захотелось умереть. Прямо здесь, на месте. Чтобы его, сидящего на этом стуле, поразило молнией.

— Фай Пилигримм, ты действительно признался своей невесте в том, что твой рот осквернен врагом? Мужчиной? Мужчинами?

— Да, — прошептал Фай, спрятав лицо в ладонях и разрыдавшись.

— Не слышу?

— Да.

Ропот в зале поднялся такой, словно на здание суда обрушилась снежная лавина или огромный водяной вал.

— И они завершались в твой рот?

— Да.

— И ты принимал это?

— Меня рвало.

— О, Светлоликая! — Гул голосов перекрыл рев Меливинга. — И ты, падаль недостойная, собирался целовать этими губами мою дочь? Посмел сделать ей, чистой, целомудренной деве, предложение?

Фай почувствовал, как вверх по пищеводу поднимается едкая желчь, и крепко стиснул зубы, чтобы не опозорить себя еще больше. Куда уж больше!

— Фай, — тон судьи вдруг стал подозрительно мягким, даже ласковым. — Почему ты не сопротивлялся? Почему позволил им творить с тобой такие ужасные вещи?

— Они держали нож у моего горла, — простонал Фай, не в силах остановить начинающуюся истерику.

— Значит, у тебя была возможность все это прекратить. — В голосе Колтура снова прорезались стальные нотки. — У тебя была возможность остановить свои мучения. Одно резкое движение вперед — и ты был бы избавлен от позора, но предпочел развлекать врагов своим телом.

— Фай, — позвал его Колтур. — У тебя еще есть шанс все исправить, смыть позор, очистить славное имя твоей семьи от всей этой грязи. Проклятая эйхарри не понимает всей важности наших традиций. Из-за ее возмутительных законов Совет больше не может подтолкнуть тебя в правильном направлении, но ты и сам прекрасно знаешь, что надо делать, верно? Ступай, заблудшее дитя, исполни свой долг.

Стоило Фаю покинуть комнату, душную от всеобщего осуждения, и его вывернуло себе под ноги прямо за дверью. В этот момент, захлебываясь слезами, задыхаясь от отвращения, он действительно готов был отправиться на берег Кипящего болота. Фай дрожал. Он не представлял, как жить дальше, здесь, в «Воль’а’мире», среди своих сородичей, всех тех, кто слышал историю его позора. Как смотреть им в глаза, чувствовать на себе их взгляды, слышать за спиной шепотки, видеть на лицах выражение брезгливости.

«Они будут это обсуждать, — подумал Фай, и его снова затошнило. — Вернутся домой и будут это обсуждать. И завтра тоже. И послезавтра. И еще богиня знает сколько времени. Никогда не забудут».

Его не покидало гадкое чувство, что этим мужчинам в зале нравилось слушать о том, как его насиловали, что его рассказ доставлял им извращенное удовольствие. Так люди в Сумеречных землях ходили смотреть на казнь, вот только они не кичились собственной добродетелью.

Противно. Фаю до ужаса стало противно от своих соплеменников. А ведь он так рвался домой, на родину. В глубине души даже считал эльфийскую расу высшей.

Лицемеры. Лживые и двуличные. Чем они лучше варваров, изнасиловавших его в лесу?

Исполни свой долг, значит? Пусть сами пойдут и утопятся в Кипящем болоте!

Пошатываясь, держась за стену, Фай медленно двинулся по коридору.

Скорее к двери! Наружу! На свежий воздух.

В ушах стоял гул. Голова кружилась. На языке ощущался кислый вкус рвоты.

«У тебя еще есть шанс все исправить, смыть позор».

Катитесь в Бездну! Он будет жить. Вопреки тому, что сегодня произошло. Всем назло. Будет жить.

— Фай! — голос отца стеганул по напряженным нервам.

О нет, только не это! Он не готов говорить с отцом, которого опозорил. Не сейчас. Никогда. Слишком тяжело, больно видеть разочарование в глазах родителей.

Фай трусливо ускорил шаг в надежде сбежать от догоняющего его Леола, ибо прекрасно знал, что услышит: от него отрекаются, ему советуют поскорее очистить имя семьи предложенным на суде способом.

Нет, нет, он не мог вынести больше ни минуты унижения. У него совсем не осталось моральных сил.

Он шел по коридору, держась за стену и стараясь как можно быстрее переставлять негнущиеся ноги, но, разумеется, не смог сбежать от отца. Леол настиг его через минуту и, схватив за плечи, втолкнул в ближайшую комнату.

Когда дверь с шумом захлопнулась за их спинами, Фай вздрогнул и весь сжался, отчего-то решив, что отец его ударит, хотя ни один эльф никогда не поднимал руку на своего ребенка. И тем не менее Фай ждал. Действительно ждал удара. Унизительной пощечины, а, возможно, и кулака, прилетевшего в лицо.

Но за хлопком двери боли не последовало. Отец его обнял. Суровый, строгий Леол, в присутствии которого Фай всегда ощущал благоговейный трепет, со вздохом прижал сына к груди. Фай даже не сразу сообразил, что произошло, что, вместо осуждения, он получил поддержку и объятия.

— Ты же не собираешься в Кипящие болота? Не собираешься? Отвечай!

Всхлипнув, Фай мотнул головой и вжался мокрым лицом в родительское плечо. О, богиня, спасибо! Как же ему сейчас это было надо!

— Ты должен уехать отсюда. Слышишь? — Что-то ткнулось в ладонь Фая, какой-то мешочек. — Возьми, здесь немного, все, что я успел забрать из дома, но на первое время должно хватить. — Леол отстранился и устало потер рукой лоб. — Я догадывался. Ты вернулся другим, сломленным, и я подозревал… да, подозревал, что в плену тебе пришлось несладко.

— Пожалуйста, не будем…

— Да. — Им обоим было неловко говорить на эту тему.

Нахмурившись, отец отвел взгляд.

— Если останешься, они не дадут тебе жизни. Кипящие болота под запретом, но ты слышал Колтура. Они найдут способ заставить тебя… — он сжал кулаки. — Ступай к наблюдательницам эйхарри. Попроси защиты. Чудовище ведь за этим их сюда послало. Только отправляйся немедленно, прямо сейчас, пока тебе не успели помешать.

— Но, если я расскажу им о суде, Колтура возьмут под стражу, а ты станешь отцом предателя. Твоя репутация и так пострадала, а если я еще и донесу на Совет, то…

Отец прервал его нетерпеливым жестом.

— Ступай. Попроси защиты. Пусть помогут тебе добраться до Сумеречных земель. Эвер — муж Чудовища и обязан тебе жизнью. Пусть вернет долг — поможет обустроиться в новом мире. Здесь у тебя нет будущего.

Фай отца не послушал — решил сначала заглянуть домой, чтобы собрать одежду и добавить в мешочек, подаренный Леолом, еще несколько звонких золотых монет — все свое нехитрое состояние. Потом он опустился на кровать и перевел дух.

— Безумие, — прошептал Фай сам себе. — Бежать куда-то на ночь глядя — безумие.

Но оставаться в Троелевстве было безумием еще большим.

Фай подумал о том, что сейчас выйдет за дверь своего дома и назад уже не вернется. Впереди его ждала неизвестность. Другой мир, новое окружение, условия, к которым необходимо приспосабливаться. Справится ли он? Сможет ли устроиться в Сумеречных землях, в этом мрачном, убогом крае, где ему придется жить среди чужаков, мерзких людишек, таких же, как те, что его насиловали?

Со вздохом Фай поднялся на ноги, дошел до двери и шагнул за порог — в новое будущее.

Дождь зарядил с самого утра, но к вечеру достиг прямо-таки ужасающего размаха.

«Это и к лучшему», — подумал Фай, накинув на голову капюшон.

В первую очередь он спасался не от дождя — от любопытных взглядов. Сумрак и водяная завеса служили отличным прикрытием, но маскировка все равно не была лишней. О его планах не должны догадаться. Надо идти быстрее, пока никто его не заметил, не окликнул, не остановил. Пока ему не помешали.

Фай стыдился того, что собирался сделать, но выбора не было. Все надежды, которые он возлагал на возвращение домой, потерпели крах. Старая жизнь рухнула, а будущее скрылось в тумане. После случившегося на суде оставаться в «Воль’а’мире» было опасно.

«Эллианна, за что ты со мной так? Мало я страдал? Много ли хотел? Семью, любимую женщину, детей».

Его мечты всегда были простыми, незамысловатыми. Жить правильно, по законам Светлоликой, как и тысячи его сородичей, а вместо этого — плен, насилие, позор.

Чем он заслужил? Каким своим поступком разгневал богиню? Почему весь тот кошмар случился именно с ним? И почему он продолжается до сих пор — этот кошмар, этот страшный сон, и Фай никак, никак не может от него очнуться?

Дождь грохотал по листьям деревьев, по карнизам крыш, по капюшону, по плотной ткани плаща. Где-то вдалеке над лесом гремел гром. Небо то и дело озарялось яркими всполохами молний. Погода вторила настроению, повторяла бурю в его душе.

Фай взлетел по ступенькам крыльца и, собравшись с духом, трижды постучал в дверь чужого дома. Сначала тихо, неуверенно, потом все настойчивее. Три глухих удара кулаком по дереву, болью отозвавшиеся в висках. Он не хотел этого делать, но не видел другого выхода.

Шаги за дверью раздались почти сразу. Твердая, решительная поступь человека, знающего, чего он хочет от жизни, и, в отличие от Фая, уверенного в своем будущем.

Скрипнули, отпираясь, железные засовы. Дверь приоткрылась, и уютный желтый свет упал на крыльцо, на туфли Фая, на его фигуру в черном плаще, на ступеньки лестницы за ней. На пороге возникла женщина. Грид.

— Ты? — Ведьма в удивлении приподняла бровь, рассеченную тонким шрамом. Взгляд ее странных глаз — желтых, с узкими вертикальными зрачками — остановился на Фае, пригвоздил его к месту.

— Что ты тут делаешь? — Грид скрестила руки на груди.

Еще вчера Фай собирался держаться от нее подальше, обходить десятой дорогой, но вот явился к ней на порог с просьбой о помощи. К женщине, которой не так давно наговорил кучу гадостей. Которой прямо в лицо заявил, что она и в подметки не годится его невесте. Невесте, что его предала.

— Впустишь меня? — прошептал Фай, чувствуя, как потоки дождевой воды стекают по плащу и заливают доски крыльца у его ног.

О, Светлоликая, как неловко! Сначала он оскорбил Грид, а теперь униженно приполз к ней домой, потому что оказался в безвыходном положении и обратиться больше не к кому. Что, если она обиделась? Что, если прикажет ему убираться, проваливать восвояси? Что тогда ему делать? Куда идти?

Стоя в дверном проеме, Грид окинула Фая долгим, изучающим взглядом. Растерянность на ее лице сменилась кривой ухмылкой.

— А знаешь ли ты, какой сейчас час? — спросила она, в точности повторив его вчерашние слова, адресованные ей. — Что за мужчина напрашивается в гости к женщине ночью? Куда подевались твои высокие моральные принципы?

Пристыженный, Фай опустил взгляд.

— Их больше нет, — выдохнул он на грани слышимости, и, похоже, его ответ изумил ведьму настолько, что та растеряла все свое ехидство. Наверное, поняла: просто так, по собственной воле Фай бы к ней не пришел, а значит, привели его сюда серьезные проблемы.

— Так что, можно мне войти?

Хмыкнув, Грид посторонилась, пропустив его в дом.

Он вошел, заливая пол прихожей водой, стекающей с плаща. Коротким взмахом руки ведьма высушила его одежду и кивнула на крючок в углу рядом с дверью. В неловкой тишине Фай принялся сражаться с пуговицами дрожащими пальцами. Пальцы не слушались, пуговицы застревали в петлях, и в конце концов Фай почувствовал приближение истерики, ибо вот уже пять минут не мог расстегнуть чертов плащ.

На помощь ему пришла Грид. Ощутив ее руки на груди, Фай дернулся и едва поборол инстинктивное желание отпрянуть, но потом глубоко вздохнул и позволил ведьме себя раздеть.

— Спасибо, — прошептал он, когда Грид отстранилась, чтобы повесить его тряпки на крючок.

— Тебя всего трясет, — заметила она. — Замерз? Хочешь теплого рома, чтобы согреться?

Фай мотнул головой.

— Тогда, может, чай?

Он кивнул. Чай, каким бы горячим ни был, не мог растопить лед, сковавший грудную клетку, но Фай все равно позволил Грид за собой поухаживать. С его стороны это была малодушная попытка отсрочить нелегкий разговор. Просить помощи у того, кого недавно обидел, не самое приятное занятие. Что, если ведьма начнет злорадствовать или еще хуже — засыплет его вопросами?

— Присядь, подожди. Я сейчас.

Радушная хозяйка, Грид проводила Фая в гостиную, усадила на диван и скрылась за дверью — судя по всему, отправилась за чаем.

По оконным стеклам барабанил дождь. Напротив дивана горел камин, и свет из его распахнутой пасти разгонял царящий в комнате сумрак. Нервничая, Фай расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, затем подумал и застегнул ее опять.

— Лимон? — раздалось из-за двери. — Или молоко? А может, добавить ложку коньяка?

Кричать в ответ было неудобно, а по-другому ведьма бы его не услышала, в итоге Фай решил промолчать в надежде, что чай ему принесут обычный, без всяких извращенных добавок.

Обстановка казалась уютной и неуютной одновременно. С одной стороны, здесь, в полумраке гостиной, Фай ощущал себя отрезанным от внешнего мира и всех его проблем плотной стеной дождя, с другой — над ним по-прежнему висела необходимость разговора. Вне всяких сомнений, ведьма захочет узнать, почему он стремится как можно скорее покинуть родину. Придется объяснять свою просьбу, а сказать правду у него не найдется сил.

— А вот и я.

Грид вернулась спустя десять минут — возникла в дверях с подносом, на котором поблескивали фарфоровыми боками две чашки и пузатый заварочный чайник. Все это она опустила на низкий столик перед Фаем и уселась в соседнее кресло.

— Давай грейся. А заодно расскажи, зачем пришел. Явно ведь не для того, чтобы принять мое предложение.

Фай перевел взгляд с чая на дикарку и нахмурился.

— Предложение?

— О совместной ночи, — пояснила та, поиграв бровями.

Кровь прилила к лицу. Фай не заметил, как с испуганным видом вжался в спинку дивана, зато заметила ведьма и покачала головой.

— Расслабься. Никто тебя насиловать не собирается.

Фай вздрогнул. Щекам стало еще горячее. Развалившись в кресле, Грид невозмутимо попивала чай и болтала ногой в воздухе.

— Какие же вы эльфы шуганные. Было бы чего бояться. Неужели ты правда считаешь, что все кругом жаждут на тебя наброситься и обесчестить? Воины эйхарри не такие, тем более — воины-химеры. Не верь всем тем жутким слухам, что о них ходят.

Не верь слухам…

Может, воспоминаниям своим тоже не верить?

Фай опустил веки и медленно, глубоко вздохнул.

— И давно ты служишь Чудовищу? — тихо спросил он, спрятав пылающее лицо за чашкой чая.

— Нет. Не очень.

— Я так и подумал.

Грид вопросительно вскинула бровь.

— Ну да. Я ж не из Сумеречных земель. Из Ошиаса.

— Наемница, значит?

— Тип того.

Они замолчали. Шумел дождь, в дымоходах завывал ветер, за решеткой в камине трещали паленья.

— Зачем ты все-таки пришел? — спросила Грид, отставив чашку в сторону и наклонившись вперед. — За окном — гребаный конец света, на часах без пяти двенадцать, а ты здесь, со мной, пьешь чаек. Скажи честно, у меня бред? Галлюцинации? Те грибочки, что накануне я сожрала в вашем лесу, были с сюрпризом?

Фай покусал губы и тоже вернул кружку на стол. Его не покидало чувство, будто он собирается прыгать через широкую бездонную пропасть.

— Ты говорила, что скоро уезжаешь.

— Ну да. Зашел попрощаться? — Грид рассмеялась собственной шутке, а потом подавилась воздухом и закашлялась, потому что Фай сказал:

— Возьми меня с собой.

— Что? — Она вытерла рукавом слезы, которые выступили на глазах от кашля. — В смысле? Куда с собой? Зачем с собой? Задница бабуина, да это точно грибы!

— Я хочу, чтобы ты взяла меня с собой в Сумеречные земли, — терпеливо повторил Фай, и лишь богиня знала, чего ему стоило сохранять внешнее спокойствие.

Потянувшись к кружке, Грид залпом допила чай и посмотрела на собеседника круглыми от удивления глазами.

— Э-э-э… а сам ты грибов в вашем лесу не ел?

— Не ел. Итак, ты согласна мне помочь?

А вот сейчас обязательно начнутся расспросы. На миг Фая охватило острое искушение сдать Колтура и всех тех тварей, что советовали ему смыть позор в водах кипящего болота. Расскажи он Грид о суде, и вся та шайка высокоморальных извращенцев сама отправится в экстремальный заплыв, да только не было желания ни говорить, ни вспоминать о своем позоре. А еще Фай боялся подставить отца. Он-то уедет, а его родители останутся здесь. Сын-шлюха — одно, сын-предатель — совершенно другое. Донесет он на Колтура, а родственники последнего захотят отомстить его семье. Нет, лучше не рисковать и оставить обидчиков безнаказанными.

— Что-то я не врубаюсь, — Грид почесала висок. — Ты кругозор что ли захотел расширить? Мир решил посмотреть, приключений поискать на собственную задницу?

— Тип того, — ответил Фай в ее манере и внутренне сжался в ожидании ответа. Согласится? Потребует объяснений?

— А как же твоя невеста? — прищурилась Грид. — Красивая, добрая, светлая. Бросишь ее?

— У меня больше нет невесты, — опустил голову Фай.

— Нет невесты? — в голосе ведьмы явственно сквозил интерес. Слуха коснулся влажный звук, словно дикарка облизала губы.

Устав от разговора, Фай решился на крайнюю меру. Подняв на собеседницу умоляющий взгляд, он с чувством попросил:

— Грид, пожалуйста, когда будешь уезжать, возьми меня с собой.

— А что мне за это будет? — кокетливо улыбнулась ведьма.

Что будет…

Ватная апатия обрушилась сверху на его плечи и сдавила со всех сторон удушливым коконом.

Разумеется, за любую помощь надо заплатить. А он-то, наивный дурак, решил, что ему помогут просто так, по доброте душевной. Какая у воинов эйхарри душевная доброта? Смешно.

Грид продолжала улыбаться, игриво глядя на него из-под опущенных ресниц. Фай знал, чего хочет дикарка, — какую именно плату. Он мог дать ей желаемое и отправиться в Сумеречные земли, заручившись поддержкой могущественной покровительницы. Мог отказаться и уйти домой ни с чем, а через неделю или месяц случайно оступиться на берегу кипящего болота и закончить жизнь в его объятиях. Мог поведать о сегодняшнем суде, о том, что Верховный Совет нарушил волю эйхарри. Тогда Грид будет вынуждена покарать виновных, но потом уедет к Чудовищу одна, бросив Фая среди обозленных сородичей.

— Возьми меня с собой.

— А что мне за это будет?

Он не мог рассказать правду. Не мог остаться в Троелевстве. Не мог добраться до Сумеречных земель самостоятельно. А значит…

Да, нужно заплатить.

Баш на баш.

Сделка. Ты — мне, я — тебе.

В конце концов, терять ему нечего. Все, что у него было, забрали солдаты Чудовища еще в лесном лагере. Честь и достоинство, гордость и наивные мечты. Он и так грязный, ну, испачкается сильнее — пятном больше, пятном меньше… В Троелевстве его все равно считают шлюхой.

«Я потерплю. Еще один раз — потерплю. Всего один раз. Оно того стоит. И Грид — женщина. С женщиной не так мерзко. Уверен, она не будет грубой», — успокаивая себя, Фая потянулся к пуговицам рубашки.

Раздеваясь, Фай смотрел в сторону и старался ни о чем не думать.

Одна пуговица, вторая, третья…

Прохладный воздух коснулся обнаженной груди. Ткань с шорохом соскользнула с плеч и упала сзади на диван. Кожа сразу же покрылась мурашками, и тонкие, едва заметные волоски на руках встали дыбом. Голый по пояс, Фай нерешительно распустил завязки штанов.

Перетерпеть. Закрыть глаза и перетерпеть. Поздно строить оскорбленную невинность. Тем более он не в первый раз предлагает себя женщине в обмен на защиту. Сколько раз, будучи пленником, Фай просился в постель к эйхарри, только бы снова не пойти по рукам?

Если Грид хочет его тело, пусть возьмет.

Заставить себя обнажиться ниже пояса оказалось тяжелее, чем он думал, и Фай замер, не в силах преодолеть этот внутренний барьер.

— Сейчас, подожди, — вздохнул он, собираясь с моральными силами, и все-таки бросил в сторону Грид короткий, тревожный взгляд.

А потом, настороженный, посмотрел на нее снова, уже в упор.

Ведьма сидела на краешке кресла и наблюдала за раздевающимся гостем глазами огромными и круглыми, словно блюдца. Ее рот приоткрылся, челюсть отвисла, на лице застыло выражение шока и растерянности.

— Эй, ты чего? — прошептала Грид, кивнув на стянутую и брошенную на диван рубашку. Взгляд ее устремился Фаю между ног, на приспущенные штаны и верх оголенного лобка.

Инстинктивно эльф прикрыл низ живота ладонью.

— Ты сказала, что я должен заплатить за твою помощь, — смутился Фай, мучительно покраснев. — Разве не этого ты хотела?

— То есть таким образом ты пытаешься купить билет до Сумеречных земель? — нервно сглотнула Грид.

— А мне не нужен билет? — Фай отвел взгляд, радуясь тому, что не успел снять штаны и чувствуя себя без одежды неприятно уязвимым.

— Да с чего ты взял?!

— Ты сама спросила, что тебе за это будет.

— Я заигрывала с тобой! Это был просто флирт! — Возмущенная ведьма вскочила на ноги и, схватив с соседнего кресла плед, спешно накинула его на плечи Фая. — На, прикройся. Замерзнешь.

Красная, негодующая, она стояла рядом с диваном и качала головой.

— Нет, вы только подумайте, — шептала Грид себе под нос. — Он решил, что я буду его насиловать. Я! Ошиаска! Воительница-химера. Полезу к нему, видя, что он меня не хочет. Тьфу. Как-то обидно, знаешь ли.

Тем временем Фай, еще более красный, чем хозяйка дома, торопливо застегивал под пледом рубашку. Пальцы тряслись. Щеки горели. Но каким бы сильным ни был стыд, его заглушало невероятное чувство облегчения.

О богиня, какое счастье, не надо больше унижаться и ни с кем спать! Дикарка проведет его в Сумеречные земли бесплатно!

И надо же было так ошибиться. Как хорошо, что он не успел раздеться полностью!

Пока Фай сражался с пуговицами рубашки, Грид сбегала в кухню и вернулась оттуда с бокалом чего-то горячительного. Смущенный, Фай старался лишний раз на нее не смотреть.

— Ну, наверное, тебе пора домой, — сказала она, кивнув на дверь и в один глоток осушив бокал. — Я уезжаю завтра вечером. Приходи ближе к шести.

— Могу я остаться?

Сгорбившись, Фай разглядывал свою тень под ногами. Навязываться не хотелось, но возвращаться домой было опасно: вдруг кто-то видел, как он шел сюда, и прямо сейчас караулил его в темной подворотне с ножом за пазухой. С изменниками у Верховного Совета разговор короткий.

— Остаться? — тупо переспросила Грид, а затем посмотрела на пустой бокал в своей руке так, словно желала наполнить его силой мысли. — Ты имеешь в виду: переждать дождь?

Будто подгадав момент, за окном оглушительно громыхнуло, и вода с небес хлынула сплошным неукротимым потоком.

— Я имею в виду: переночевать, — прошептал Фай, сцепив пальцы до хруста в суставах.

Грид зачем-то поднесла пустой бокал к губам, и в свете пламени от камина ее запястье показалось эльфу обагренным кровью. Испуганно приглядевшись, Фай понял, что руку ведьмы браслетом обвивает красная лента — та самая, что он потерял на лесной дороге. Грид нашла ее и присвоила себе.

Интересно, знает ли дикарка, что это за полоска ткани и кому она принадлежит?

Первым порывом Фая было возмутиться и потребовать свою вещь назад. Ему не нравилось видеть на запястье чужачки обручальную ленту, которую он собирался повязать другой женщине. В конце концов, он не делал Грид предложение, и носить эту ленту она не имела права.

Так-то оно так, да только в нынешней ситуации лучше не рисковать и не разжигать конфликт из-за ерунды. Обидится Грид — не возьмет Фая с собой в Сумеречные земли. И что тогда?

— Переночевать? — Дикарка покосилась на темное окно, залитое дождем. Очередная вспышка молнии озарила комнату и ее лицо.

— Это не то, о чем ты подумала. Мне просто некуда идти, — тихо добавил Фай, с трудом оторвав взгляд от ленты на ее руке и снова уставившись себе под ноги.

— Ну… ладно, — поколебавшись, кивнула Грид. — Оставайся. Но, может, все-таки расскажешь, что у тебя стряслось? Почему ты бежишь из собственного мира? Молчишь? Ладно, у каждого есть право на секреты.

Грид постелила ему на этом же диване, на котором он сидел, погасила огонь в камине и, зевая, скрылась за дверью, а Фай еще долго лежал в чужом доме без сна и прислушивался к грохоту ливня за окном.

Он должен был испытывать тревогу, практически панику при мысли, что ночует под одной крышей с солдатом вражеской армии, с сильной боевой ведьмой, чей сексуальный интерес к нему очевиден. И Фай действительно волновался, но гораздо меньше, чем ожидал.

Иногда, стоило слишком глубоко погрузиться в воспоминания, по коже пробегал холодок страха, но то была рябь на поверхности тихого озера, а не разрушительная волна цунами, накрывающая с головой. С этим страхом Фай мог справиться.

В конце концов, глупо бояться, что Грид ворвется в гостиную среди ночи, чтобы изнасиловать его спящего, когда накануне он сам предложил ей свое тело в качестве платы за помощь и она отказалась. Отказалась! Хотя и облизала его голую грудь жадным взглядом. Хотя и смотрела ему между ног, чуть ли не капая слюной. Хотела, могла взять, но не стала. Ей нужна была добровольная близость. Добровольная.

Это успокаивало.

«Возможно, не так она и плоха, эта наемница из Ошиаса», — подумал Фай, чувствуя, как тяжелеют веки. Он попытался вспомнить, что знает о химерах, но отключился раньше, чем память успела подбросить парочку любопытных деталей.

Утром за завтраком над столом висела звенящая тишина. Неловко было навязываться в гости. Неловко — вспоминать свое вчерашнее поведение, то, с какой готовностью Фай скинул с себя одежду после одной-единственной двусмысленной фразы. Страшно представить, что подумала о нем Грид, если он согласился лечь в постель с малознакомой женщиной по первому щелчку пальцев.

Наверное, права Светлоликая: эльф, потерявший честь, навсегда ступает на скользкую дорожку разврата. Вот и Фай с каждым днем падает все ниже и ниже.

Ну и пусть. После насилия он отчаянно пытался стать добропорядочным членом эльфийского общества. Не его вина, что ему не позволили этого сделать.

— Почему не ешь? — Грид нарезала на столе мясо, облаченная в розовый передник, который смотрелся на ней нелепо, ибо был повязан на солдатскую форму. Все боевые ведьмы в армии эйхарри одевались так — плотные черные штаны, такого же цвета туника с поясом. Грубо, совсем не женственно, но Фай и не мог представить Грид в платье.

— Я ем, очень вкусно. — Чтобы подтвердить свои слова, Фай потянулся к тарелке с нарезанными овощами.

— Да ты только траву грызешь, — она повернулась к нему, уперев руку в бок. — Не нравится, как я готовлю?

Под таким грозным взглядом любой в ужасе кинулся бы нахваливать ее стряпню, даже если бы в тарелке у него лежала сырая земля.

— Просто эльфы не едят животную пищу, — пояснил Фай.

— Оу, — удивилась Грид. — А я-то гадала, почему кухни ваших домов совсем не оборудованы для готовки. Вчера мне пришлось запекать пойманного зайца в камине. Ну, в том, что в гостиной. — Отвернувшись, она скептически осмотрела разложенное на большом блюде мясо и добавила к нему парочку салатных листьев.

На какое-то время снова воцарилась неуютная тишина. Фай и хотел бы ее заполнить, да только не знал, что сказать. А потом заговорила Грид, и он понял: молчание было благом.

— Знаешь, мне всю ночь не давала покоя одна мысль. Ты что, не девственник?

У Фая мгновенно запылало лицо. Он буквально-таки почувствовал, как весь, абсолютно весь — от ворота рубашки до границы роста волос — заливается краской.

Как можно задавать такие вопросы?

Кружочек огурца, который Фай не успел поднести ко рту, выпал из его пальцев и шлепнулся на столешницу.

— Я думала, что все неженатые парни здесь… ну, того… этого… нетронутые, — продолжила Грид, не замечая его реакции.

— Так и есть. — Фаю отчаянно захотелось встать и выйти из-за стола, из кухни, из этого дома. Богиня, как унизительно!

— А ты? — Ведьма метнула в его сторону короткий любопытный взгляд и отвернулась к окну, притворившись, что ее очень занимает открывающийся оттуда вид.

— Я — нет.

— Не девственник?

Фай низко опустил голову, склонившись над своей тарелкой.

— Не девственник.

Теперь она точно решит, что он паршивая овца в стаде.

— Просто ты вчера так лихо начал раздеваться, что…

— Это не то, о чем ты подумала! — перебил ее Фай. — Я не… Я приличный. Нормальный… — Никак не получалось подобрать подходящее слово. — Не распутный.

— Да нет, я считаю, что широкие взгляды — это хорошо.

— У меня не широкие взгляды! — Фай смутился, обнаружив, что вскочил на ноги и последнюю фразу практически прокричал.

Они смотрели друг на друга около минуты, а потом повисшую тишину прервал стук дверного молоточка.

— Кого это гоблины принесли? — проворчала Грид, выйдя из кухни и оставив Фая наедине с собственными эмоциями.

Под грохот пульса он слушал, как удаляются ее шаги, как подошвы туфель скользят по деревянному полу, как скрипит, открываясь, входная дверь. До него донеслись приглушенные голоса.

— Эй, ушастик, а это пришли к тебе! — вдруг прокричала Грид.

К нему?

В первую секунду Фай растерялся, во вторую — побелел от ужаса, решив, что за ним явились стражники из тайной службы порядка, но затем понял: они бы ни за что не сунулись сюда, к наблюдательнице эйхарри. Здесь, у Грид, он в безопасности.

— Фай! — снова позвала дикарка. — Тут какая-то женщина. Хочет с тобой поговорить.

Женщина?

Мама!

Обрадованный, он бросился в коридор, преодолел его быстрым шагом и остановился рядом с Грид. Снаружи, за дверью, Фай ожидал увидеть высокую, неестественно прямую фигуру Ронафэль, ее неподвижное, всегда равнодушное лицо, но вместо этого, к своему изумлению, столкнулся взглядом с Эллианной.

Тут какая-то женщина. Хочет с тобой поговорить.

Эллианна! Его бывшая невеста. Предательница, сдавшая его Совету. Зачем она пришла?

— Фай… — Эллианна стояла на крыльце, окутанная светом выглянувшего из-за туч солнца. Длинные золотистые волосы выбивались из-под капюшона, накинутого на голову. Кисти рук она прятала в широких карманах мантии и внутри этих карманов нервно комкала пальцами ткань подкладки. Прекрасная, хрупкая, с виду воплощение невинности, а внутри гнилая, как червивое яблоко. Смотреть на нее, разговаривать с ней, находиться рядом было неприятно, вспоминать, как изливал душу, надеясь на поддержку, — унизительно и стыдно. Красота Эллианны, поразительная даже по эльфийским меркам, больше не трогала Фая ни капли. Глядя на бывшую невесту, он испытывал отвращение. Не ненависть — то слишком сильное чувство — неприязнь, граничащую с равнодушием. Перегорел. Его любовь к ней потухла, словно пламя костра, в которое выплеснули ведро воды. Даже угольки не тлели.

— Что ты здесь делаешь? — Больше всего сейчас хотелось закрыть дверь и притвориться, что этой незваной гостьи на пороге не было. Предала. Обманула. Ославила на весь «Воль’а’мир», а теперь явилась сюда снова тревожить его душевный покой. Как после всего содеянного она посмела искать с ним встречи?

— Могу я… могу я войти? — Эллианна огляделась по сторонам, явно беспокоясь, что ее заметят на крыльце чужого дома беседующую с Фаем — изгоем, от которого отвернулось все эльфийское общество.

— Зачем ты пришла?

— Пожалуйста, нам надо поговорить. Я хочу объясниться.

— Нам не о чем разговаривать. Уходи.

— Нет, Фай, умоляю. Впусти меня. Я должна рассказать, как все было на самом деле.

Огромные распахнутые глаза Эллианны наполнились слезами, и сердце Фая смягчилось. Нехотя он отступил назад, в дом, позволив бывшей невесте войти следом.

Покинув улицу, где каждый мог ее увидеть, Эллианна протяжно вздохнула — на лице эльфийки отразилось такое очевидное облегчение, что Фаю стало неприятно и тошно.

— Говори, — потребовал он.

Взгляд Эллианны метнулся в сторону Грид. Беспардонная дикарка, разумеется, не догадалась оставить их наедине и сейчас подпирала плечом стену коридора, наблюдая за происходящим с откровенным любопытством.

— Не могли бы… не могли бы вы позволить нам побеседовать с Фаем вдвоем, — вежливо попросила Эллианна. — Пожалуйста, не обижайтесь. Речь пойдет об очень личных вещах.

Прежде чем ответить, ведьма посмотрела на Фая и вскинула бровь, будто спросив, как ей поступить, — уйти или нет. Тот кивнул, дав понять, что третья пара ушей тут лишняя.

— Ладненько, — протянула ведьма с явной досадой в голосе. — Чувствуйте себя как дома, но не забывайте о том, что в гостях. А я пока пойду прогуляюсь. Фай, если она будет к тебе приставать, кричи.

С этими словами Грид протиснулась мимо Эллианны и вышла в солнечное утро, под золотистый свет и пение проснувшихся птиц. Когда она закрывала за собой дверь, взгляд Эллианны упал на ее руку, оплетенную красной лентой, и лицо эльфийки вытянулось, как если бы было сделано из воска и потекло от близости открытого пламени.

— Вы обручились? — не сумела она скрыть изумления.

Мысленно Фай скривился. Хотел было возразить, но вспомнил Эвера и его чудовищную жену. Никто в «Воль’а’мире» не смел сказать о муже королевы ни одного дурного слова, хотя в глазах общественности Эвер был таким же распутником, как и Фай. Даже хуже — предателем, похоронившим честь в постели врага. Однако эльфы молчали. Ужас перед эйхарри заставил каждого надменного моралиста в «Воль’а’мире» униженно засунуть язык себе в задницу. Если Фай после насилия и плена стал неприкасаемым, то Эвер — неприкосновенным. И все благодаря его браку с Чудовищем из Сумрака.

Так почему бы не воспользоваться ситуацией и не сыграть роль жениха другой, облеченной властью женщины? Наблюдательницы королевы тоже внушают страх, ибо на иерархической лестнице стоят на ступеньку выше и членов Совета, и даже эльфийского Владыки.

Пусть думают, что Фай и Грид обручены. Пусть и в его сторону бояться сыпать оскорблениями. Пусть лишний раз подумают, прежде чем унижать его родителей. Пожалуй, связь с дикаркой — единственный способ защитить отца и мать от участи стать отверженными.

Если слухи об их с Грид союзе разлетятся, никто не решится обидеть ни Леола, ни Ронафэль, ни его самого. Можно будет не бояться смертельного удара из подворотни. Убить эльфа-изгоя не то же самое, что — мужа наблюдательницы. Никому здесь не нужны проблемы с Чудовищем из Сумрака.

Да, он так и сделает — притворится женихом Грид.

— Мы помолвлены, — сказал Фай, опустив взгляд и покраснев от необходимости лгать. — И сегодня вечером вместе отправляемся в Сумеречные земли.

Когда тишина, возникшая после его слов, стала нестерпимой, Фай поднял голову. На лице Эллианны блестели слезы.

— Мне так жаль, — прошептала она, протянув к нему руку, но почти сразу же спрятав ее за спину.

Жаль? Неужели ей жаль отдавать бывшего жениха другой женщине? Она же предала Фая, растоптала его чувства! Сама отказалась стать его женой. И теперь ей жаль?

— Это так ужасно, что тебе приходится идти на такие жертвы ради спасения, — вздохнула Эллианна, теребя завязки на мантии.

Ах вот оно что! Бывшая невеста решила, что после суда он тут же побежал к Грид и отдался ей в обмен на ее покровительство. Считает его продажной шлюхой, заплатившей телом за благополучие и защиту? Пусть. Фай не стал ее разубеждать. Плевать ему было, что думает о нем эта предательница. Главное, когда он уедет, никто не посмеет тронуть его семью.

И все же какое вопиющее лицемерие! Сама заварила эту кашу, а теперь льет слезы, изображая святую невинность! Мерзко. Тошно. Противно. А ведь он ее любил, едва ли не боготворил… Неважно. Теперь это уже неважно.

— О чем ты хотела поговорить? — холодно спросил Фай, намеренно продолжая держать Эллианну на пороге и не приглашая в гостиную. Пусть видит: ей здесь не рады.

— О Фай, мне так невыносимо думать, что ты считаешь меня предательницей, — всхлипнула Эллианна, — считаешь, будто это я донесла на тебя Совету. — Ее хорошенький рот скривился, плечи задрожали, слезы снова потекли по щекам. Уже второй раз эльфийка бессознательно протянула к Фаю руки, но почти сразу уронила их вдоль боков.

— А разве это не так? Разве это сделала не ты? — Впервые женские слезы не смогли его разжалобить. Фай смотрел на Эллианну и видел ее некрасиво покрасневший от плача нос, ее опухшее от рыданий лицо, кривящиеся губы, утратившие нежный изгиб.

С удивлением, он понял, что больше не стыдится того, что с ним случилось. По крайней мере, не сейчас. Не в эту конкретную минуту. Не перед этой женщиной. Слишком долго он жил в страхе и напряжении — эмоции выгорели, и сил на стыд просто не осталось.

Внезапно Фай почувствовал себя пустым. Не опустошенным — пустым, абсолютно полым, как деревянная бочка, наполненная воздухом. Все, что собиралась сказать Эллианна, было Фаю не интересно. Ее слова ничего не могли изменить, а значит, не имели смысла. Почему Эллианна безжалостно обрекла его на публичное унижение, какие оправдания придумала своему поступку, и даже если решила раскаяться — неважно. Это неважно.

Теперь, когда страшная тайна Фая известна всем и упасть ниже просто нельзя, остается одно из двух: похоронить свой позор на дне Кипящего болота или идти дальше, вперед, если не с гордо поднятой головой, то хотя бы не согнувшись от стыда в три погибели.

— Я не хотела, — плакала Эллианна, заламывая руки. — Не хотела ничего им рассказывать. Но мама… Она проследила за мной тогда… тем вечером… Шла за мной до самого леса и все подслушала. Это она выдала твою тайну Совету! Она! Не я! — Замолчав, Эллианна зашлась в еще более безутешных рыданиях. Ее слезы, страдание в ее голосе все так же ничуть не трогали Фая. За бывшей возлюбленной он наблюдал с равнодушием мужчины, полностью выжженного изнутри.

— А потом пришли Они, — продолжила Эллианна, отдышавшись. — Их было так много. Мужчин в серых мантиях. Целая толпа! Они обступили меня. Они задавали вопросы. Требовали ответов. Давили и давили, и мама… Она тоже давила, тоже требовала. Настаивала, чтобы я повторила услышанное в лесу. Все эти подробности. Чтобы подтвердила: ты это действительно сказал. Вот это вот всё — про плен, про надру… — она запнулась, не в силах закончить фразу. — Про то, что с тобой сделали. Все эти ужасы.

— И ты подтвердила? — холодно спросил Фай.

Эллианна кивнула, захлебываясь слезами.

— Я испугалась. Они посадили меня на стул в центре гостиной и допрашивали. Снова и снова. Снова и снова. Даже в уборную не давали сходить. — Она покраснела, сообразив, какие неловкие подробности у нее вырвались. — Не позволяли попить воды. Со стула не разрешали встать. И только угрожали, угрожали, угрожали… Я не выдержала. О, прости меня! Я не выдержала. Прости! Прости…

Согнувшись, она закрыла лицо руками и еще долго всхлипывала, пока Фай не приблизился к ней и не погладил по спине.

— Ну, хватит, — мягко, но по-прежнему равнодушно произнес он. — Ты пришла облегчить муки совести. Я не затаил на тебя обиду. Можешь спокойно возвращаться домой.

— Ты меня прощаешь? — Она взглянула на него сквозь раздвинутые пальцы, продолжая прижимать руки к мокрому, покрасневшему лицу.

— Я тебя прощаю, — с трудом выдавил из себя Фай, сам не зная, правду сказал или солгал, чтобы Эллианна перестала плакать.

Она вздохнула, выпрямилась, зареванная, растрепанная. Бросила короткий взгляд в конец коридора и прошептала, приглаживая волосы:

— А ты не… не пригласишь меня выпить чаю? Я очень рисковала, когда сюда шла. И вчера ночью, и сегодня утром.

— Ты следила за мной?

— Хотела убедиться, что ты не отправишься в лес на болота. — Ее глаза опять влажно заблестели. — Не знаю, как жила бы дальше с таким грузом вины. — Она кивнула на ближайшую дверь. — Так ты пригласишь меня? Или будешь держать на пороге?

Фай представил, как провожает Эллианну в гостиную, как заваривает чай, как сидит с ней за одним столом, старательно заполняя тишину разговорами о всякой ерунде, — в общем, притворяется, что с ним и между ними все в порядке. Представил и поежился. Пытка. Внезапно он отчетливо осознал: каждая минута, проведенная в обществе бывшей невесты, для него — пытка.

— Ответь, — попросил Фай, пристально всмотревшись Эллианне в глаза. — После моих откровений ты ведь сразу, еще там, в лесу, поняла, что не согласишься стать моей женой?

Нервно сцепив пальцы в замок, эльфийка опустила голову и кивнула.

— И ты никогда меня не любила по-настоящему, — сказал Фай в первую очередь самому себе.

— Я любила! — возразила та запальчиво. — Но я не такая смелая, чтобы всю жизнь провести в страхе разоблачения. Я трусиха. Слабая и совсем не храбрая.

Грустная улыбка мелькнула на губах Фая.

Он открыл входную дверь и увидел стоящую на тропинке между розовыми кустами Грид. Солнце заливало улицу, и силуэт ведьмы, тонувший в его золотистых лучах, казался размытым и эфемерным.

Не зная, зачем — возможно, из мелочного желания досадить бывшей невесте, а может, желая показать Эллианне, что его жизнь продолжается, — он улыбнулся Грид тепло и нежно. Так улыбаются только любимым женщинам. А потом помахал ей рукой и позвал:

— Любимая, пойдем в дом. Наша гостья уже уходит. Извини, что заставил тебя ждать.

Надо было видеть лицо Эллианны! Глаза ее распахнулись, рот приоткрылся, челюсть отвисла, с губ сорвался изумленно-растерянный вздох. Явно чувствуя себя не в своей тарелке, она перешагнула порог дома и застыла снаружи, на крыльце, — хотела сбежать, но вежливость требовала сказать что-то на прощание, а после услышанного дар речи у нее отнялся.

Тем временем Грид, у которой тоже отвисла челюсть, успела вернуть самообладание. Взгляд ее сделался насмешливым, на губах заиграла понимающая улыбка.

Больше всего в этот момент Фай боялся, что ведьма ему не подыграет, но она не просто решила помочь своему гостю, но даже слишком сильно вжилась в роль его любящей невесты. Выражение, вдруг возникшее на лице Грид, испугало Фая не на шутку. Ее глаза сверкнули лукавством. Брови иронически изогнулись. Едва сдерживая смех, дикарка стремительной походкой подошла к крыльцу, взлетела по ступенькам вверх и на глазах сгорающей от неловкости Эллианны прижалась к Фаю выпирающей грудью.

— Любимый, ты такой заботливый, — проворковала она в губы остолбеневшему эльфу. — Пойдем пошалим? Теперь ведь уже можно. Мы почти супруги. И любовь у нас такая сильная. Огромнее вселенной. Правда?

Фай, окаменевший, боявшийся даже дышать, с трудом заставил себя кивнуть в ответ.

Чуть повернув голову, Грид обратилась к Эллианне:

— Мы так любим друг друга. Ты даже не представляешь, насколько. Это невероятная удача — встретить родственную душу. А мы с зайкой определенно родственные души. И по секрету скажу, — Грид опустила голос до шепота и задорно подмигнула растерянной собеседнице, — зайка в постели просто гигант. Меня до сих пор не держат ноги после вчерашнего. В кровати с ним я вижу звезды. Ты когда-нибудь видела звезды?

Эллианна, у которой от слов Грид глаза с каждой секундой распахивались все шире, а румянец на лице становился все гуще, не нашла, что ответить.

— Ну, и не увидишь, — отрезала ведьма уже без улыбки. — Кто упустил, тот сам дурак.

Договорив, она быстро чмокнула ошарашенного Фая в губы, втолкнула его в дом и захлопнула за ними обоими дверь.

Стоило им оказаться наедине, в тишине коридора, по другую сторону закрытой двери, и Грид расхохоталась до слез. Она смеялась, схватившись за живот, и демонстративно вытирала глаза рукавом туники, а Фай стоял рядом, шокированный и онемевший.

— Зачем ты все это ей наговорила? — отмер наконец он и покраснел до самых корней волос.

О богиня! Там, на крыльце, Грид его поцеловала! Поцеловала! Все случилось так неожиданно и длилось долю секунды, Фай даже не успел прочувствовать это короткое прикосновение, но отчего-то не мог прекратить о нем думать. Губы покалывало. Внутри нарастало неодолимое желание дотронуться до них пальцами, но Фай не посмел. Испугался, что этот красноречивый жест сразу выдаст его мысли.

— Разве ты не хотел, чтобы я тебе подыграла? — Грид скрестила руки на груди и взглянула на Фая с насмешкой. — Считаешь, я не поняла, что это твоя бывшая невеста? Ну та, которая красивая, добрая, светлая. Хотел, чтобы она видела, как отлично тебе живется после вашего расставания?

— Хотел. Да, хотел! Но к чему было говорить… говорить все эти непристойности?

— Какие непристойности? — Было очевидно, что дикарка над ним издевается. — Ты про звезды? Что непристойного ты углядел в звездах?

— Про постель, — Фай перешел на шепот, словно опасался, что их могут подслушать. — Зачем ты назвала меня, — он смутился, — гигантом?

— Наверное, потому что, если используешь кого-то в своих интересах, не спросив согласия, надо быть готовым к последствиям, — Грид улыбалась ему, совершенно довольная собой.

Возразить оказалось нечего. Фай в самом деле ее использовал и только сейчас задумался, что с его стороны это, вероятно, выглядело не очень красиво. Но он не жалел, да и совесть если и мучила его, то недолго.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Фай, тяжело навалившись спиной на входную дверь. — У вас, дикарей, совсем другая культура. Вернее, полное бескультурье.

— Дикарей? — вскинула бровь Грид.

— А у нас добрачные связи осуждаются.

— Прости, ты сказал дикарей?

— Теперь все будут думать, что мы с тобой… — он не договорил. — Что я пал совсем низко. Покатился по наклонной.

— Да какая разница, что они о тебе думают! — разозлилась Грид. — Эти эльфы готовы заживо сварить своего соплеменника за невинный поцелуй. И это ты меня называешь дикаркой? Ночью я, кстати, не поленилась и все-таки изучила ваши обычаи и законы. Ну так, вскользь. И знаешь, более лицемерное общество сложно себе представить. Ваша богиня объявила любую жизнь священной. Вы и мясо, вероятно, не едите, потому что жалеете несчастных животных. А вот своих сородичей не жалеете. Как можно кричать о том, что жизнь священна, и при этом призывать топить неугодных в болоте? У меня в голове не укладывается.

Грид отвернулась, поджав губы. Крылья ее носа затрепетали. Впервые Фай видел ведьму не в благодушном расположении духа, а кипящую от ярости.

— Я тут подумала, — добавила она, — и, кажется, поняла, почему ты бежишь из королевства.

Что? Поняла? Догадалась?

На лбу выступила испарина. Отчаянно не хотелось поднимать эту болезненную для него тему. Им с Грид еще до Сумеречных земель вместе ехать. Проделать такую долгую дорогу Фай предпочел бы в компании человека, не знающего о его позоре.

— И почему? — тихо спросил он.

— Да явно же завел с кем-то интрижку, — убежденно сказала Грид. — Об этом узнали и вот — привет, Кипящие болота!

От такого несправедливого обвинения в груди у Фая поднялась волна негодования. Заподозрить его в интрижке! В добрачной связи! Немыслимо! Однако, несмотря на всю бездну заклокотавшего внутри гнева, Фай прикусил язык и не решился раскрыть ведьме правду. Пусть лучше считает его распутником, чем жалеет или презирает из-за пережитого в прошлом насилия.

— Что же получается, — вдруг вытаращила глаза Грид. — Эта остроухая плакса, приходившая сюда, — жертва твоей измены? — На лице ведьмы отчетливо проступило осуждение. — О, Шиа-ка-на-ри́! Если бы я знала, то ни за что бы не стала тебе помогать. Когда я застукала своего бывшего партнера в постели с другой женщиной, то подвесила его на дерево за яйца. Буквально.

Слушать обвинения в распутстве еще куда ни шло, но в измене…

— Я не изменял Эллианне, — процедил Фай.

— Оу. — Грид растерянно прервала свою сердитую речь. — То есть ты с кем-то закрутил роман до помолвки с плаксой? А подробности всплыли только теперь?

Фай молчал, и его молчание было воспринято как согласие.

— Вряд ли ты мутил с эльфийкой, — рассуждала Грид. — Слишком ваши девицы благочестивые. Ты воевал? Может, связался с кем-то из людей, пока был вдали от дома?

От гнева лицо Фая становилось все более красным, но он упорно хранил молчание, хотя и сжал кулаки до хруста в суставах.

— В общем, я тебя раскусила, — кивнула сама себе Грид. — Непонятно только, зачем притворяться невинной ромашкой, если по натуре ты другой. Раскрепощенный. Свободный от предрассудков своего народа.

Заскрежетав зубами, Фай резко развернулся на сто восемьдесят градусов и двинулся в гостиную, чтобы захлопнуть за собой дверь и в одиночестве переждать приступ гнева.

Раскрепощенный! Закрутил интрижку! Изменил!

Он обнаружил, что схватил вазу и уже замахнулся, собираясь швырнуть свой снаряд в окно. Где он нашел эту вазу, когда успел взять в руки, Фай не помнил.

Черная обида бушевала в душе. Подумать о нем такое! Разве давал он повода считать себя гулящим?

С глубоким вздохом Фай опустил вазу на место и принялся мысленно считать от десяти до нуля, чтобы успокоиться.

Днем, после обеда, все-таки пришла Ронафэль — долго обнимала сына, прижимая к груди, и плакала. После смерти Элари ее глаза оставались сухими несколько лет. Потеря ребенка будто превратила душу эльфийки в выжженную пустыню — ни эмоций, ни чувств, ни радостей, ни печалей.

И вот плотину прорвало. Мать рыдала так, словно эти слезы копились внутри годами и наконец выплеснулись наружу. Ронафэль всхлипывала, содрогалась всем телом, стонала и задыхалась, чуть затихала, но тут же принималась плакать с удвоенной силой.

— Мой ребенок, — шептала она с надрывом, гладя Фая по щекам, по волосам, по скулам. — Уже второй мой ребенок. Потерян. Уходит от меня. Одна я остаюсь. Двоих произвела на свет, а все равно одна, одна, одна. Будь проклята Светлоликая, что забирает моих детей! Но ты хотя бы жив! О, мой Фай! Что же мне теперь делать?

Когда спустя вечность Ронафэль разжала стальные тиски объятий и отстранилась, Фай обнаружил, что туника на его груди промокла насквозь. Столь яркое проявление эмоций у матери смутило его и в то же время заставило почувствовать себя на седьмом небе от счастья. Ронафэль не отреклась от сына. Случившаяся трагедия послужила встряской, ледяной кокон оцепенения, внутри которого эльфийка провела много лет, порвался, и ей пришлось вынырнуть из глубин своего горя на поверхность реальной жизни. Вспомнить, что у нее остался сын. Понять, что можно в одночасье его лишиться. Увидеть, что пока она эгоистично предается страданиям, бесценное время утекает сквозь пальцы.

Получив поддержку матери, Фай на секунду испытал что-то вроде умиротворения. Это был миг короткого, ничем не омраченного счастья, мощного прилива моральных сил. Мгновение абсолютной гармонии с самим собой и веры в светлое будущее. Но потом мама ушла, с улицы вернулась Грид, входная дверь хлопнула, с громким, неприятным звуком стукнувшись о косяк, и охватившая Фая эйфория развеялась дымом.

— Выдвигаемся через час, — бросила ведьма, отправившись в спальню собирать вещи.

До Завесы они добирались на лошадях, и Фай невольно вспоминал время плена, когда ехать к вражескому лагерю приходилось не верхом на коне, как воину, а в трясущейся повозке с провиантом. Сейчас же у него была своя белогривая кобыла с тихим нравом и быстрыми ногами, а еще — удобное кожаное седло и чувство собственного достоинства.

Всю дорогу Грид молчала, сдержанная и задумчивая, а у самой Завесы спешилась и что-то зашептала на ухо своей лошадке. Будто понимая человеческую речь, животное мотнуло головой, стукнуло копытом о землю и мелкой рысью побежало в лес, постепенно скрываясь за деревьями. Стало ясно: дорогу они продолжат на своих двоих. Или?..

— На чем мы поедем дальше?

Фай тоже спрыгнул с лошади и едва не подвернул ногу, приземлившись ступней на небольшой камень, спрятанный под травой и листьями. Пришлось до треска стиснуть зубы, чтобы не простонать от боли.

— Не на чём — на ком, — поправила Грид.

— И на ком же? — Фай незаметно покрутил ступней, проверяя не вывихнута ли лодыжка.

— На мне.

Фай резко вскинул голову.

О богиня… Неужели сейчас он узнает, в какого зверя умеет обращаться Грид?

Прямо на глазах у Фая все вещи, которые они взяли с собой, — а их, к слову, было совсем не много — начали уменьшаться в объеме, а затем менять форму, пока не превратились в тонкие нити, браслетом обвившие запястье Грид. Левое. Правое — по-прежнему оплетала красная помолвочная лента.

— Чары трансформации, — догадался Фай, впечатленный увиденным. Нечто похожее проделывало Чудовище во время их совместного путешествия по Сумеречным землям.

— Ага, — кивнула ведьма. — Сложное колдовство, но, если ты оборотень, ничего не поделаешь — надо развивать в себе этот дар, пусть даже склонность к бытовой магии у тебя слабая.

— Почему? — удивился Фай. — Почему именно для оборотней так важно… — Он замолчал, судорожно втянув ноздрями воздух.

Одежда на Грид начала таять. Вернее, расползаться на отдельные нити, стекающие по ее телу, как струи воды, — тонкие змейки из черной ткани. Сперва оголилось плечо (и Фай нервно сглотнул слюну), потом — грудь: зарозовел торчащий сосок (и у эльфа перехватило дыхание). Не зная, куда себя деть от неловкости, Фай покраснел, побледнел, снова покраснел и отвернулся, когда штаны на ведьме тоже начали терять свою целостность.

— Что ты творишь? — прохрипел он.

— Отвечаю на твой вопрос.

— Какой вопрос? — Фай не понимал, почему так смутился. Когда Чудовище впервые обнажилось перед ним с Эвером, чтобы искупаться в грязной луже, оставшейся от высохшей реки, его щеки не горели настолько ярко. Сейчас же он чувствовал, что сгорит, вот-вот превратится в горстку пепла, — так жарко ему сделалось.

— На вопрос, почему для нас важны бытовые чары. Можешь обернуться, уже всё.

Не подозревая подвоха, эльф обернулся и вскрикнул от неожиданности, даже подскочил на месте. Грид стояла перед ним абсолютно голая. Не известно, что она имела в виду под «всё», но из вещей на ней были только красная обручальная лента на правой руке и толстый браслет из ниток — на левой.

Фай уставился себе под ноги.

— Так вот, — невозмутимо продолжила ведьма. — Оборотень трансформирует одежду в какой-нибудь предмет, который после обращения в зверя останется на его теле и не будет мешать. Благодаря этому, потом, когда он вернет себе человеческий облик, ему не придется сверкать голой задницей. Превратил браслет или, например, ошейник обратно в штаны — и оделся.

— И тем не менее голой задницей ты все же сверкаешь, — заметил Фай.

«Что за женщина! Никакого стыда! Одним словом, дикарка!»

— Ты бы вместо того, чтобы ворчать, пользовался моментом. Но вообще я не ставила себе целью вгонять тебя в краску. Просто бытовые чары — колдовство сложное. Есть оборотни, способные одновременно трансформировать и одежду, и свое тело.

«Как Чудовище», — подумал Фай.

— Но не я. Поэтому сначала — тряпки, затем — все остальное.

И она начала обращаться. Несколько секунд — и лесная поляна, окруженная высокими соснами, показалась Фаю невероятно тесной. Большую часть пространства заняло необычное существо, которое эльф прежде не видел и вряд ли был способен себе вообразить. Мордой и туловищем зверь напоминал пантеру с черной лоснящейся шерстью. Круглые уши, длинные усы, желтые кошачьи глаза. А вот тонкий хвост с кисточкой на конце явно достался Грид в наследство от предка льва. Сейчас хвост ходил из стороны в сторону, рассекая воздух как плеть.

Из спины животного вырастали широкие кожистые крылья, похожие на перепонки летучих мышей, такие же тонкие и изломанные, способные складываться в четыре раза. Вокруг шеи воротником сверкала на солнце зеленовато-черная чешуя — ну, чисто ожерелье из изумрудов и обсидианов.

«Летающая кошка, — подумал Фай в шоке. — Кошка с крыльями и драконьей чешуей на горле. Химера».

Вопреки его опасениям, зверь не остался таким огромным, а уменьшился до размеров лошади. Почему-то Фай был уверен, что Грид могла бы стать еще меньше, почти как обычная пантера. На одной ее лапе он заметил свою ленту, на другой — знакомый браслет из ниток.

Удивительно. То, что открылось его глазам, было удивительно. И, стоит признать, красиво.

Животное наклонило голову, словно приглашая забраться к нему на спину, и после недолгих сомнений Фай с трудом и не без трепета попытался оседлать крылатую кошку. Когда с третьего раза ему все-таки удалось забраться наверх, пантера обернулась и одарила наездника клыкастой улыбкой.

Вот это зубы! Вот это пасть!

Впечатленный Фай решил всю дорогу вести себя тише воды ниже травы и больше никогда не называть Грид дикаркой. По крайней мере, вслух. На всякий случай.

С высоты кошачьего полета Фай рассматривал Сумеречные земли и удивлялся изменениям, которые с ними произошли. Большую часть пространства все еще занимала голая каменистая равнина, но теперь тут и там ее разбивали зеленые квадраты полей и золотистые прямоугольники пашен. Отдельными островками колосилась рожь, переливались на солнце голубые пятна озер и длинные вены рек, пушистым изумрудным ковром тянулись к небу верхушки деревьев.

Но все это было подобно оазисам среди пустыни. Зеленые леса соседствовали с сухими и мертвыми. Гнилые болота встречались чаще озер с прозрачной водой, и девяносто процентов территории королевства по-прежнему оставались непригодными для жизни.

И тем не менее прогресс был на лицо.

— Я хочу встретиться с Эвером, — прошептал Фай на ухо пантере. Он крепко обвивал ее шею руками, боясь соскользнуть с гладкой черной спины и полететь вниз.

«С Эвером? — раздался в голове голос Грид, очень тихий, будто принесенный эхом. — Неужто с Эвером Ладарином-Окайро, мужем королевы?»

— Ты умеешь общаться телепатически? — удивился Фай.

«Сложно. Поэтому недолго», — голос стал еще более приглушенным. Приходилось напрягать слух, чтобы улавливать значение слов.

— Да, с ним, с мужем Чудовища, — подтвердил Фай.

«Нельзя просто так заявиться во дворец эйхарри и потребовать встречи с ее советником и супругом».

— Но мне надо его увидеть.

«Отправь официальное письмо».

— И долго оно будет идти?

«Не знаю. Месяц? Два? Год?»

— Я не могу столько ждать! — возмутился Фай. — Что мне делать все это время? Куда податься?

«Напрашиваешься в гости?» — в тоне Грид эльфу почудилась насмешка.

— Что? Нет! Я…

«Прилетели».

Дом ведьмы располагался недалеко от городской стены, в тихом месте, во дворах. Два ската красной черепичной крыши, первый этаж из грубого серого камня, второй — деревянный, из обмазанных смолой бревен.

Они вошли внутрь через широкую арочную дверь, и, как только небо над головой сменилось перекрестьем потолочных балок, крылатая пантера обратилась в человека. Взгляд тут же зацепился за обнаженные женские прелести — узкую спину, выпирающие лопатки, круглые упругие ягодицы.

Фай шумно вздохнул и уже собрался отвернуться, но тут замер как вкопанный.

Что это? Откуда?

С открытым ртом он уставился на узор старых шрамов на спине Грид. Тело каждого воина со временем превращается в карту сражений — следы от вражеского меча, магические ожоги: редкий солдат может похвастаться гладкой кожей без рубцов. Но шрамы Грид… Такую композицию способно оставить только длинное жало кнута. Так выглядят спины преступников, которых привязывают к столбу на городской площади и подвергают наказанию. Эти трофеи получены не в бою — Фай мог поспорить на что угодно.

С ужасом и удивлением он смотрел на паутину белых бугров, и они напоминали ему червей. Толстых длинных червей с узловатыми телами. Грид не просто избили — ее избили с особой жестокостью. На месте этих шрамов когда-то была ужасная рана, настоящее кровавое месиво.

— Ты была в плену или… — Он заговорил, прежде чем успел сообразить, насколько неуместен его вопрос. Не всякую душевную рану стоит бередить, не каждое воспоминание — вытаскивать на свет. Ему ли не знать? Есть вещи, говорить о которых не хочется. Вещи, о которых даже думать невыносимо.

Но слова уже вырвались, и отступать было поздно.

Грид, успевшая к тому моменту одеться, обернулась и взглянула на Фай с недоумением.

— Ты о чем?

Несколько секунд она растерянно хлопала ресницами, а потом по ее лицу пробежала тень.

— Ах, это. — Грид оглянулась через плечо, словно пытаясь рассмотреть собственную спину, прикрытую кофтой. — Не бери в голову. Это всего лишь испытание болью. Часть обучения будущих воинов-химер.

— Что? — Настала очередь Фая непонимающе хмурить брови.

— Испытание болью, — повторила Грид подчеркнуто равнодушным тоном, но от взгляда Фая не укрылась зябкая дрожь, пробежавшая по ее плечам. — Воинов-химер учат быть неуязвимыми, и для этого искусственно повышают болевой порог.

— Пытками? — Он не верил своим ушам.

Грид пожала плечами.

— В военной академии Ошиаса чего с нами только ни делали. Когда боль — часть твоей жизни, она становится обыденностью, и ты больше не боишься физических страданий. Потому что готов к ним. Потому что приучен к боли и знаешь, как ее выдержать. Тут ведь как. Страшит неизвестность, а чего бояться химере, которая прошла через все возможные истязания? Вряд ли найдется пытка, способная меня напугать. Кнут — мелочь. Иголки под ногти — куда неприятнее.

Фай побледнел, и, глядя на него, Грид рассмеялась, впрочем, не слишком весело.

— Забудь. Я бежала из Ошиаса. Сумеречные земли часто сравнивают с адом. Но я знаю, как выглядит настоящий ад, и, поверь, он не здесь. Я благодарна эйхарри за то, что она вторглась в мой мир. Я ноги ей готова целовать за то, что больше ни одна маленькая химера не пройдет через то, что довелось пройти мне. Теперь мои будущие дети в безопасности. Я больше не боюсь родить дочь. Не думаю о том, что могу ее потерять: не каждая ошиаска доживает до конца обучения.

Грид улыбнулась, и, наблюдая эту печальную улыбку, Фай предельно отчетливо осознал одну вещь: не только в его прошлом были трагические моменты — ведьма в свое время настрадалась не меньше. Однако, глядя на Грид, казалось, что по жизни она порхает беспечной бабочкой, что судьба никогда не ставила ей подножек. Открытая, бодрая, непосредственная. Как после ужасных пыток, месяцев, а то и лет боли ей удалось остаться веселой и беззаботной, не очерстветь, не ожесточиться? Это было все равно что упасть в болото, провалиться туда по самую макушку, а на берег выбраться сухой и чистой. Пройти через ад и сохранить внутри себя свет — это какой же силой духа надо обладать?

Откровения ведьмы заставили Фая взглянуть на нее по-другому. Внезапно и очень остро он ощутил с Грид родство, тонкую, протянувшуюся от него к ней ниточку связи. Сколько же у них было общего! Оба покинули родину, бежали от суровых реалий собственного мира и искали спасения в чужом, оба успели в полной мере прочувствовать, что жизнь далеко не сахар.

— Прости, — вдруг выдохнул Фай, запоздало устыдившись своего некрасивого поведения в «Воль’а’мире». — Прости за дикарку и за подметки. Я был неправ, что наговорил тебе кучу гадостей.

Застигнутая врасплох, Грид вскинула брови.

— Поверь, если бы ты меня и правда обидел, то давно бы стал короче на целую голову. Окружающим повезло, что я отходчивая и задеть меня сложно.

С этими словами она поманила Фая в глубь дома, чтобы накормить ужином после долгой дороги, и за накрытым столом ненавязчиво предложила ему ночлег.

А утром их навестил неожиданный гость.

К тому времени они успели позавтракать и уже сидели в гостиной друг напротив друга, ломая головы над тем, как попасть на аудиенцию к королеве вне очереди. Грид как раз сказала, что сделать это будет непросто, когда сонную тишину дома внезапно нарушил короткий стук в дверь. Собеседники переглянулись.

— Я никого не жду, — сказала ведьма, поднявшись на ноги, и вышла через арку в коридор. Ведомый любопытством, Фай последовал за ней.

За дверью на крыльце, закутанная в черный плащ, стояла королева собственной персоной. Все утро они искали способ с ней встретиться, и вот она явилась к ним сама — невероятная удача!

— Э-эйх-хари, — попятилась Грид, открывая дверь шире и пропуская венценосную гостью внутрь.

Чудовище из Сумрака вошло в дом. Фай наблюдал за ней из своего укрытия: он стоял в конце коридора за лестницей и, благодаря высоким резным перилам, не сразу бросался в глаза.

— Великая эйхарри, — Грид поклонилась королеве с глубоким уважением, но без капли раболепства. Было хорошо видно, что она не боится могущественную правительницу Эйриона, а действительно искренне перед ней благоговеет.

«Я благодарна эйхарри за то, что она вторглась в мой мир. Я ноги ей готова целовать за то, что больше ни одна маленькая химера не пройдет через то, что довелось пройти мне».

— Чем я обязана такой чести?

Неспешным царственным жестом Чудовище из Сумрака подняла руки и сбросила с головы капюшон. Затем так же неторопливо она расстегнула плащ и передала верхнюю одежду Грид, чтобы та повесила ее на специальную деревянную стойку у входа.

Это был прекрасный момент, чтобы покинуть свое убежище и показаться гостье на глаза, но Фай отчего-то медлил. Внезапно он понял, что в голове не осталось ни одной мысли. Все они разбежались, словно мыши, напуганные близостью кошки.

Тем временем Чудовище огляделось по сторонам и спустя несколько секунд безошибочно отыскало его укрытие.

— Значит, правильно мне донесли, — протянула королева, разглядев Фая за фигурными стойками лестничных перил. — Ты вернулась не одна. Ну-ну, дорогой, хватит прятаться. Иди, я тебя обниму.

Ее губы дрогнули, а потом расплылись в знакомой насмешливой улыбке. Она шагнула вперед и, явно издеваясь, раскрыла Фаю объятия, словно они были друзьями и встретились после долгой разлуки.

Глумилась! Опять она над ним глумилась! Хотела смутить. Знала, что на ее приветствие Фай не ответит. Не в тех они отношениях, да и нет у эльфов привычки тискаться с кем попало.

Разгадав ее замысел, Фай так возмутился, ощутил настолько яростное негодование, что обогнул лестницу, стремительно подошел к эйхарри и быстро, не дав себе передумать, взял и обнял ее крепко-крепко, до хруста в ребрах. Назло. Чтобы стереть с лица драконицы эту издевательскую ухмылку.

Что, не ожидала? Шутка не удалась? Ну и кто кого вывел из душевного равновесия?

Отстранившись, Фай с тайным ликованием заметил в глазах королевы растерянность и даже шок. Переступить через себя было сложно, но оно того стоило. С каким удовольствием он щелкнул эту наглую ящерицу по носу!

Хмыкнув, Чудовище почесало пальцем висок.

— А ты изменился, — заключила она и покосилась на Грид.

За всем этим цирком ведьма наблюдала с отвисшей челюстью. Еще бы! Шуганный эльф-недотрога, которого она привезла на себе из Троелевства, оказался на короткой ноге с самой королевой, могущественным диктатором, захватившим не один мир.

— Пригласишь меня в дом? — С улыбкой дернула бровью драконица, и Грид засуетилась, выйдя из ступора.

— Конечно. Прости, великая эйхарри, конечно.

Они переместились в гостиную.

— Устраивайся. Чай? Что-нибудь покрепче?

— Сядь, Грид, надо поговорить. Я пришла к тебе за помощью. — Чудовище протянуло руку и схватило химеру за запястье, чтобы удержать рядом с собой. Ее пальцы легли поверх обручальной ленты. Взгляд невольно опустился туда же.

Судя по тому, как стремительно взлетели вверх черные брови королевы, в эльфийских традициях она разбиралась лучше своих подчиненных. Похоже, долгими ненастными вечерами Эвер развлекал жену рассказами о родине.

— Вот как, — растерянно выдохнула эйхарри и перевела взгляд с красной ленты, обвивающей запястье Грид, на такое же красное лицо Фая. — Весьма неожиданно, стоит заметить.

— Неожиданно? — не поняла химера, и эльф обреченно прикрыл глаза, не представляя, как выпутаться из столь щекотливой ситуации.

О, Светлоликая, как неловко!

Надо было рассказать обо всем раньше. Теперь оправдывайся, почему позволил Грид щеголять с обручальной ленточкой на руке, почему не предупредил ее о значении этой красной полоски ткани. Выставил себя дураком!

Собравшись с духом, Фай уже открыл рот, чтобы прояснить это досадное недоразумение, но не успел: проклятое Чудовище его опередило.

— Ваша помолвка — вот что. Я думала, меня уже ничем не удивить, но… — Она покачала головой. — Чтобы наш ушастый моралист, этот закостенелый блюститель нравственности, сделал предложение неэльфийке… Ты же совсем не в его вкусе, прости. Наверное, в дело вмешалась настоящая любовь. Действительно сильное и глубокое чувство.

Уже привычным жестом Фай накрыл ладонью задергавшееся веко. Женщины из Сумеречных земель определенно плохо влияли на его нервную систему.

— Помолвка? — опешила Грид. — Какая помолвка? — Она в смятении посмотрела на Фая и невольно попятилась.

— Ваша помолвка, — кивнула на ленту королева.

— Моя? — У Грид вытянулось лицо.

— Да, твоя и этого переобувшегося в воздухе ханжи. На какое число назначили свадьбу?

— Свадьбу? О нет, нет, — замахала руками химера. — Ты неправильно поняла, великая эйхарри. Наверное, решила, что Фай здесь, потому что мы собрались пожениться. Но мы не живем вместе и не планируем. На самом деле я просто помогла ему сбежать из той дыры, куда ты меня сослала. Протянула, так сказать, руку помощи. У него там какие-то терки с местными, а я ж добрая душа — спасаю всех подряд.

«Надо положить конец этому фарсу», — подумал Фай, но язык словно прилип к небу. Уши горели, чертов глаз дергался, голова по-прежнему была звеняще пустой. Смущенный, он отчаянно пытался заставить себя заговорить, но никак не мог придумать, с чего начать свою речь. С каким бы удовольствием он бы ничего не объяснял, а просто взял и провалился сквозь землю, в другой мир, подальше от этих чокнутых женщин, сводящих его с ума.

Выслушав Грид, королева повернулась к Фаю и слегка наклонила голову. Разумеется, сразу догадалась, что это за «терки с местными» и почему он в спешке покинул родину с первой встречной чужестранкой. Не могла не догадаться! Она ведь была в курсе его истории и прекрасно знала жестокие обычаи эльфийского народа.

— Интересно, — Чудовище задумчиво постучало длинным черным когтем по подбородку. — Пожалуй, стоит разворошить это осиное гнездо. Но лента… Грид, у тебя на руке эльфийская свадебная лента. Ее носят только невесты.

Грид моргнула, нахмурилась, переваривая услышанное, затем слова эйхарри, видимо, достигли ее сознания, и желтые глаза едва не вылезли из орбит.

— Что-о-о?

— Ты не знала? — хмыкнула королева и вдруг рассмеялась, весело, от души, будто услышала самую забавную шутку на свете. — О, Темнейшая, Фай, ты не перестаешь меня изумлять! Настолько влюбился? Так хотел сделать Грид своей женой, что прибег к обману? Подарил ленточку и не сказал, что она обручальная. А под венец как ты собирался вести свою невесту? Предварительно напоив до беспамятства?

Она хохотала и хохотала, смахивая с глаз несуществующие слезы, а Фай чувствовал себя воином, который долго готовился к удару, но получил его не с той стороны, откуда ожидал. Его смущение достигло критической отметки. Лицо горело так, что его можно было использовать вместо сковороды: просто клади все, что тебе надо, и жарь. Фай стал красным, как помидор. Как рак, сваренный в кипятке. Как злополучная лента на руке Грид — виновница всех его сегодняшних страданий.

О, богиня, что бы он сейчас ни сказал, все равно будет выглядеть идиотом!

— Я…

Две пары глаз впились в него взглядами, как кинжалы в стейк. Эйхарри смотрела насмешливо, Грид — в полном шоке. Ее ноги подкосились, и она тяжело осела на диван.

— Ну дела… — протянула химера, потирая запястье, обмотанное тканью.

— Я не влюбился! — наконец отмер Фай. — Не влюбился! Она сама нацепила на себя ленту.

Королева вскинула брови, взглянула на Грид, та кивнула, пожав плечами, мол, каюсь, сама.

— Но ты ведь не указал ей на ошибку, — все так же весело заметило Чудовище. — Не потребовал свою вещь обратно. Просто спокойно смотрел, как Грид ее носит, и молчал.

Возразить было нечего. Любой ответ прозвучал бы глупо, так что Фай просто махнул рукой. Пусть думают, что хотят.

Но какая же все-таки дурацкая ситуация!

Опустив голову, Грид принялась разматывать ленту, которую, не снимая, носила уже второй или третий день.

— Нет, оставь, — потянулась к ней королева и накрыла ленту ладонью. — У меня возникла отличная идея. Просто замечательная. — Черные глаза сверкнули ехидством, обещая Фаю веселую жизнь. — Дорогуша, ты ведь понимаешь, что в Сумеречных землях люди обитают суровые, жесткие и довольно бестактные?

«К чему она клонит?» — Под взглядом королевы эльф зябко поежился.

— Словом, дикари. Такими ведь ты нас считаешь? — она широко улыбнулась и повторила по слогам: — Ди-ка-ря-ами.

Фай неуютно повел плечом и отступил на шаг. Что задумала эта ненормальная?

— Такому сладкому пареньку с экзотической внешностью здесь не дадут прохода. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя зажимали в каждом углу? Нет-нет, не надо бояться насилия, — она вскинула ладони вверх, заметив, как побледнело его лицо. — Но к тебе будут приставать. Предлагать всякие непристойности. Местные женщины — у-ух, сразу берут быка за рога. Зашугают же, бедняжку. Ты же нос будешь бояться высунуть на улицу.

Она улыбнулась, довольная произведенным эффектом: от ее красочных описаний Фаю сделалось дурно. Он даже пошатнулся, но быстро взял себя в руки.

— Эв обязательно попросит поучаствовать в твоей судьбе, когда узнает, что ты бросил свой гадюшник и перебрался к нам. Так что, опережая его просьбу, я устрою твою личную жизнь наилучшим образом. Грид? Он ведь тебе нравится?

Грид прищурилась, видимо, заподозрив в ее вопросе подвох.

— Нравится, не отрицай, иначе бы не таскала на себе эту жуткую тряпку.

Химера вскинулась, пытаясь что-то ответить, но королева прижала палец к своим губам:

— Тш-ш-ш, не спорь. Только не надо вешать мне лапшу на уши, рассказывая, что ты, оборотень, не знала, кому принадлежит лента. Она же вся пропитана его запахом. Или у тебя обоняние отшибло?

С протяжным вздохом пантера растеклась по дивану.

— И тебе Грид тоже симпатична, — теперь королева повернулась к Фаю. — Другой причины, почему лента все еще на ней, я не вижу.

— Она мне не симпатична!

— А раз так, — отмахнулась от его сердитых возражений эйхарри, — слушайте волю королевы: сегодня я поженю вас по законам Эйриона. Вот прямо сейчас и поженю. Тебе, Фай, нужна защита, а жена-химера — идеальный вариант. Не благодари.

— Я протестую! — закричала Грид, вскочив на ноги.

Фай же, наоборот, плюхнулся на диван, будто куль с бельем.

Проклятая драконица! От ее слов закружилась голова, колени обмякли, а в глазах потемнело.

Жениться? На человеке? На этой дикарке? Ни за что!

— Ты не имеешь права! — продолжала негодовать химера, нависая над королевой и в порыве чувств размахивая руками.

Драконица слушала с каменным спокойствием, и улыбка на ее губах становилась все шире и шире — хитрая улыбка, коварная, словно говорящая: «Кричи не кричи — я сделаю так, как считаю нужным».

— Это же шутка, верно? — наоравшись, с надеждой спросила Грид. — Ты ведь не собираешься проводить свадебный ритуал? Нельзя женить людей насильно.

— Почему нельзя? — притворно удивилась королева.

— А любовь? — Грид в отчаянии схватилась за голову.

— Стерпится слюбится. Смотри, какой красавчик, — эйхарри кивнула на Фая, который от шока и ужаса потерял половину своей привлекательности: губы его побледнели, лицо пошло красными пятнами, глаза вылезли из орбит, а волосы растрепались и торчали в разные стороны, потому что эльф нервно вцепился в них пальцами. — Где ты еще найдешь такого остроухого блондинчика?

— Я тебе что, жеребец на рынке, чтобы меня расхваливать? — взвился Фай. — Я не женюсь на ней!

— Ты же хотел семью, — улыбнулось Чудовище. — И вот тебе семья. Сама королева исполняет твои желания, а ты еще недоволен. Сядь в уголочке и помолчи, не зли дракона.

— А моего согласия спросить? — теперь уже и Грид вцепилась пальцами себе в волосы. — Мне рано выходить замуж. Я слишком молода, мне даже трехсот нет! В Ошиасе первую половину жизни женщина посвящает службе, а вторую — семье и детям. Рано! Я не готова!

— Считай, это часть твоей службы во благо новой Родины.

— Беспредел! — Фай наконец нашел в себе силы, чтобы сползти с дивана, однако на ногах по-прежнему держался нетвердо. — Она даже не в моем вкусе! — он тыкнул пальцем в сторону Грид. — Мне нравятся утонченные девы, изящные, тонкие, как статуэтки, с длинными светлыми волосами, с белой, прозрачной кожей, нежные, с хорошими манерами…

— Как Эллианна? — склонила голову к плечу драконица.

Фай сдулся.

Его бывшая невеста и правда была для него эталоном красоты, а вон как все обернулось…

— Ты, знаешь ли, тоже не мой любимый типаж, — буркнула Грид, скрестив руки на груди. Взгляд случайно упал на красную ленту, и химера принялась торопливо сдирать ее с запястья, будто не лента это была, а ядовитая змея.

— Кем он себя возомнил? — при этом шептала пантера себе под нос. — Тоже мне пуп земли, подарок небес. Сам бы манерам поучился.

Наблюдая за ней, Фай ощутил что-то похожее на отголоски стыда — все-таки обижать женщин было не в его правилах. Он даже подумал, а не извиниться ли в очередной раз, но потом понял, что это может войти в привычку — грубить и извиняться. И прикусил язык.

— Зачем так переживать? — Эйхарри глубоко зевнула, сверкнув внушительными клыками, и в последнюю секунду прикрыла распахнутый рот ладонью. — Не понравится — разведетесь. Лет через десять, когда ушастый одуванчик научится отшивать местных барышень.

— Разведетесь! — синхронно воскликнули будущие молодожены, буквально разрываясь от возмущения.

— Развод — позор! — с чувством добавила ошиаска.

— У нас непринято! — перебил ее Фай.

— Одна семья раз и навсегда.

— Эльфы не разводятся.

— Любовь до гроба, верность на всю жизнь.

— Не смог выбрать себе достойную жену с первого раза — сам виноват.

— Тихо, тихо, — отмахнулась от них королева. — Вот видите, у вас одинаковые взгляды на жизнь и отношение к семейным ценностям. Идеальная же получается пара.

— Я не готов к браку!

— Я не нагулялась!

Покачав головой, драконица тоже поднялась с дивана.

— Дети мои, — сказала она, выпрямившись и расправив плечи. — Вот вам королевское напутствие. Ты, — указала она на Грид, — не торопи своего мужа с супружеским долгом. А ты, — ткнула она пальцем в грудь Фая, — вымой рот с мылом и впредь следи за словами. Любите друг друга, уважайте и на всякий случай спрячьте подальше все колюще-режущие предметы. А если вдруг случится у вас размолвка, ступайте ко мне. Я с превеликим удовольствием выбью дурь из вас обоих, не разбираясь кто прав, а кто виноват.

С этими словами она взмахнула рукой, и золотистые искры осыпались на головы жениха и невесты.

Фай вздрогнул, ощутив острую боль в груди, и заметил, что Грид, поморщившись, задирает на себе кофту. На ее коже в районе сердца проступила вязь красных знаков, напоминающая ожог. Стыдливо отвернувшись, Фай расстегнул собственную рубашку и над левым соском увидел точно такой же символ.

— Акара дара наура, — быстро проговорила эйхарри на незнакомом языке. — Властью, данной мне Темнейшей и другими богинями Хаоса, объявляю вас единым целым. Заботьтесь друг о друге и все такое. Невеста может поцеловать жениха.

Услышав последнюю фразу, Фай отскочил от новоиспеченной жены на три метра.

— Может поцеловать, если поймает, — со смехом добавила эйхарри.

Грид раздраженно фыркнула.

Не верил. Фай не верил ни своим ушам, ни глазам.

Женат. И на ком? На вульгарной девице с повадками пьяного матроса. Опомниться не успел, как оказался связан брачными узами.

Он снова отодвинул в сторону ткань рубашки и посмотрел на свою обнаженную грудь. Ожог побледнел и больше не выглядел воспаленным и пугающе красным, однако полностью исчезать, похоже, не собирался.

Ужасно! Какой-то кошмарный сон!

Украдкой Фай покосился на Грид.

А вдруг она потребует исполнить супружеский долг? Что, если свадьба развяжет ей руки?

Катастрофа!

— Ну-ну, и чего это у нас такой кислый вид? — тронула его за подбородок эйхарри, и Фай раздраженно оттолкнул ее руку. — У-у, какой злобный зайка тебе достался, Грид. Но если сможешь приручить — не пожалеешь. Я знаю, о чем говорю. Зайки стоят того, чтобы за них бороться.

— Я не зайка! Не смей меня так называть. И прикасаться ко мне не смей! — в ярости прошипел Фай. — Этот ритуал… Мне на него плевать. От того, что ты объявила нас супругами, я ее своей женой считать не буду. Для меня ничего не изменилось. Понятно?

Как же он хотел, чтобы проклятая драконица наконец ушла. Чтобы обе женщины, находящиеся с ним в комнате, куда-нибудь свалили. Испарились, исчезли, оставили его одного, раздавленного новыми жизненными реалиями.

Надо все спокойно обдумать.

— А теперь, Грид, перейдем к истинной цели моего визита, — как ни в чем не бывало сказала королева.

Ее голос донесся до Фая словно сквозь самодельные затычки из ваты, вставленные в уши. Фай тряхнул головой, чтобы избавиться от ощущения ускользающей реальности, и звуки начали возвращаться.

— Мне нужна твоя помощь. Очень сильно нужна. Ты единственная способна мне помочь. Это вопрос жизни и смерти.

Жизни и смерти? Единственная способна помочь?

Фай насторожился.

— Ты же знаешь, скольким я тебе обязана, великая эйхарри, — ответила Грид. — Все что угодно. Любая помощь. Только скажи. Что мне надо сделать?

Происходящее Фая вроде как не касалось, даже несмотря на то что Грид теперь была его женой.

Женой! Уму не постижимо! Женой! Просто в голове не укладывалось.

И тем не менее их отношения оставались далеки от взаимного беспокойства друг о друге. Что там за вопрос жизни и смерти, о какой помощи пойдет речь, насколько сложным окажется задание и с чем будет связано, — все это не должно было его волновать.

Однако природное любопытство одержало верх, и Фай напряг слух, хотя и притворился незаинтересованным. Отвернувшись к окну, эльф старательно изображал задумчивое созерцание уличного пейзажа, но спустя две минуты понял, что все это время пялился в задернутые шторы. Смутившись, он распахнул их и продолжил прислушиваться к торопливому шепоту королевы.

— Я должна была сделать это сама, но опоздала. Теперь не могу. Риск слишком большой. Мне жаль, что приходится прибегать к чужой помощи, и я пойму, если ты откажешься. Но если согласишься, проси все, что хочешь. Я буду твоей должницей до конца жизни.

— Конечно, я согласна. Это даже не обсуждается. Но что я должна сделать?

Ответа не последовало, и Фай ощутил на себе пристальный взгляд — крайне неуютное чувство.

— Выйдем, — сказала эйхарри после короткого молчания. — Разговор не для посторонних ушей.

И они вышли. Сначала раздался шорох подошв по деревянному полу, затем скрипнула дверь, и Фая окатило сквозняком с улицы. Ветер принес запахи мокрой земли и городских нечистот.

Дверь закрылась.

Больше Фай ничего не слышал, но любопытство не унималось, терзало и терзало его диким зверем.

Почему Чудовище обратилось именно к Грид? Почему просило, а не приказывало? Каким опасным должно быть задание, если за него обещают золотые горы? Нет, даже не так — обещают все что угодно.

«Если согласишься, я буду твоей должницей до конца жизни», — так сказала эйхарри.

Под ложечкой засосало, и Фай подумал, что чувство, охватившее его, очень похоже на тревогу.

Ерунда! Бред! Судьба Грид его совершенно не заботит. Ни капли. Ни чуточку. Вообще. Даже если ей угрожает опасность, ему до этого нет дела. Правда ведь?

На цыпочках Фай подкрался к входной двери и, чувствуя себя невыносимо глупо, прижался ухом к шершавой деревянной поверхности.

Тишина. Чего и следовало ожидать.

Со вздохом он вернулся в гостевую спальню и вытянулся на кровати поверх одеяла.

Весь день он провел в своей комнате, избегая встречаться с навязанной супругой, а вечером его навестил Эвер.

Ну как вечером. Когда он пришел, часы показывали без четверти шесть, за окнами еще не стемнело и на городских улицах было довольно людно. Эвер в белой тунике, в бежевом долгополом плаще стоял на пороге дома Грид и держал в руках маленькую плетеную корзинку с ягодами. Надо же, не забыл эльфийские традиции!

При виде бывшего товарища, такого спокойного, уверенного в себе, Фай, к собственному стыду, ощутил укол зависти. Эвер казался совершенно довольным жизнью. Его даже можно было назвать умиротворенным. Затравленное выражение полностью исчезло из его взгляда, словно та страшная ночь насилия перемолола в мясорубке судьбу Фая, но не Эвера. Словно эйхарри нашла способ стереть мужу память.

— Рад тебя видеть, — улыбнулся гость мягко и тепло. — А еще больше я рад, что ты нашел в себе силы не цепляться за прошлое. В Троелевство таким, как мы, путь заказан.

— Твоя жена меня женила, — проворчал Фай вместо приветствия и впустил Эвера в дом.

— Инни — большая затейница, — ответил гость, ни капли не удивленный.

Знал! Этот засранец прекрасно знал, что учудила его благоверная, и говорил о ее поступке с возмутительным спокойствием.

— Инни? Ты зовешь свое ручное чудовище Инни?

— Инни не чудовище. Она самая милая и добрая женщина на свете.

— Монстр, от которого лучше держаться подальше.

— Перестань, — строго сказал Эвер. — Не забывай, ты говоришь о моей супруге.

— Она меня женила! — негодуя, повторил Фай. — На первой встречной! На грубоватой девице, от которой у меня дергается глаз.

— То мороз у тебя по коже от женщин, то глаз дергается, — засмеялся Эвер. — Так может, не в женщинах дело, а в тебе?

Возмущенный Фай уже открыл рот для гневной отповеди, как вдруг по лестнице в гостиную спустилась Грид. Выглядела она заспанной и помятой, словно все время, что они не виделись, провалялась в постели.

— Добрый вечер, — поприветствовал ее Эвер с той же мягкой улыбкой, что и пару минут назад — Фая. Его безмятежный вид начинал порядком бесить. Неприлично, в конце концов, казаться таким счастливым и довольным жизнью, когда окружающие страдают. У Фая тут, понимаешь ли, личная трагедия, а он лыбится, на нервы ему действует.

— Для кого — добрый, а для кого — не очень, — отозвалась Грид, стрельнув глазами в сторону мужа, и поспешила скрыться за дверью кухни.

В тишине раздался грохот посуды, звук льющейся воды. Грид будто намеренно старалась создать как можно больше шума, чтобы показать, насколько она не в духе.

— Пройдемся, — Эвер тронул Фая за локоть и кивнул на входную дверь. — Хочу кое-что показать. Возможно, это поможет тебе оценить все преимущества твоего нового статуса. — Он накинул на голову капюшон, переступил порог дома и потянул за собой приятеля.

Города в Сумеречных землях были не такие чистые и ухоженные, как в Троелевстве, и Фай подумал, что вряд ли когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. Люди тут жили примитивные, имеющие слабое представление о гигиене, хотя большинство домов, судя по тому, что он наблюдал вокруг, были оборудованы водопроводом и канализацией.

А если бы не были? Даже страшно представить, что бы в таком случае здесь творилось!

— К запахам быстро привыкаешь, — усмехнулся Эвер, заметив, как Фай брезгливо зажимает пальцами нос. «Воль’а’мир» благоухал цветами — местные улицы воняли кислой капустой. — Инни с этим работает. У нее есть программа по улучшению города. Осторожно!

Предупреждение прозвучало слишком поздно: Фай уже вляпался в непривлекательную кашеобразную субстанцию. Гадать, во что именно он наступил, было опасно для его расшатанной психики, поэтому Фай глубоко вздохнул и попытался ни о чем не думать.

— Не город, а клоака, — сказал он, прикрыв глаза.

Улицы были темными и узкими из-за того, что дома близко подступали друг к другу. Верхние этажи нависали над нижними, бросая на дорогу густую тень. На первых — располагались торговые лавки с яркими вывесками, со вторых — свисало постиранное белье.

— О чем ты хотел поговорить? — Фай не переставал кривиться и морщить нос.

— Не поговорить — показать, — ответил его спутник, беззаботно шагая по грязным улочкам и, судя по всему, чувствуя себя на них вполне комфортно.

— Что именно?

— Просто иди.

Пожав плечами, Фай просто пошел. Он больше не пытался завести беседу и даже не смотрел на Эвера, которой ужасно, просто нереально раздражал его своей легкой, притаившейся в уголках губ улыбкой и спокойствием галийского монаха.

— Это временные метки, — вдруг сказал он, опустив взгляд на грудь Фая, туда, где ткань рубашки скрывала все еще припухший ожог. — Не сердись на Инни. У нее ужасное чувство юмора.

— Стерва она самая настоящая. Временные?

Надежда поднялась изнутри горячей волной.

— Пробный магический брак. Да, ты не ослышался, здесь такое практикуют. Представляешь? По закону нельзя заключить настоящий брак, пока не пройдешь испытание временным. Не волнуйся. В Эйрионе никто никого насильно не женит. Это просто-напросто невозможно. Через полгода метки напомнят о себе болью, и жрецы предложат вам подтвердить союз. Откажешься от брака — символ связи исчезнет.

С души прямо камень упал. Фай аж согнулся, уперев руки в колени и шумно втянув ноздрями воздух.

Полгода — не такой и долгий срок. По сравнению с десятью годами, упомянутыми эйхарри.

— Твоя жена — чудовище. Нельзя было нормально все объяснить? Мы все для нее как марионетки.

— Давай погуляем по городу, — загадочно произнес Эвер. — И, возможно, ты изменишь свое мнение о временном браке.

И они снова направились вдоль мрачных домов, подступающих к дороге. Чем дольше они шли, тем шире и оживленнее становились улицы, тем чаще Фай ловил на себе заинтересованные женские взгляды, а иногда — фу-фу-фу — даже мужские. В какой-то момент он понял, что чужое внимание не просто его раздражает, а откровенно злит. Что смотрят на него слишком пристально, долго и не стесняясь. Не смотрят — пялятся. Пожирают глазами. Облизывают взглядами с головы до ног.

Женщины неопределенного возраста, ярко размалеванные, в грязных цветастых платьях, улыбались Фаю щербатыми ртами. Некоторые подмигивали. Другие — что-то беззвучно шептали, когда он проходил мимо, и в движении их алых, жирно накрашенных губ читалось ненавистное обращение: «Красавчик».

Снова и снова: «Красавчик, красавчик, красавчик».

— Это хорды, — пояснил Эвер. — Обычные горожане, а сейчас мы входим в квартал магов.

Квартал магов выглядел не в пример чище и наряднее района, в котором поселилась Грид, но здесь женское внимание, направленное на Фая, стало еще более агрессивным. Ведьмы не стеснялись отпускать скабрезные шуточки ему вслед, любоваться эльфийской задницей и даже тянуть к ней наглые ручонки. Полчаса такой прогулки — и Фай почувствовал себя грязным. Захотелось переместиться домой прямиком в ванную. Смыть с себя все эти липкие взгляды.

— А к тебе они почему не лезут? — спросил Фай у Эвера.

Его спутник снова таинственно улыбнулся и скинул с головы капюшон, в тени которого прятал лицо.

И случилось чудо. Нечто волшебное и удивительное.

Оба эльфа вдруг стали невидимыми для окружающих, словно превратились в призраков — такое складывалось впечатление. Прохожие не решались любоваться красотой королевского супруга, боялись даже случайно зацепить Эвера взглядом, поэтому смотрели либо в сторону, либо поверх его головы, а поскольку Фай шел рядом, его тоже не трогали. Непристойности больше не летели им в спины. Теперь во время прогулки эльфов сопровождала напряженная тишина.

— Они боятся гнева эйхарри, — объяснил Эвер с совершенно довольной улыбкой на губах. — Знают, кому я принадлежу, и опасаются смотреть. Вдруг Чудовище из Сумрака приревнует.

— И тебе это нравится — быть невидимкой?

— Очень. После… той ночи… ну ты понимаешь… я ненавижу, когда женщины проявляют ко мне интерес. Комплименты, чужое пристальное внимание — все это меня нервирует. Только рядом с Инни я чувствую себя комфортно. Только ее взгляды и прикосновения мне приятны. Не хочу, чтобы на меня таращились незнакомцы на улице. Думаю, и ты этого не хочешь. Когда слухи о вашей с Грид свадьбе разлетятся, тебя, как и меня, оставят в покое. Грид, конечно, не Чудовище из Сумрака, но тоже личность в этих краях известная. Химеры за свою добычу кому угодно глотку перегрызут.

Некоторое время шли молча. Фай обдумывал слова друга и все отчетливее понимал: тот прав. И он, и его невыносимая чудовищная жена — они оба правы: брак с Грид решит многие его проблемы.

Тем более их союз временный. Чтобы его разорвать, не нужно идти к жрецам или молить королеву о снисхождении. Через полгода магическая связь исчезнет сама собой, и Фай будет свободен. А пока у него есть крыша над головой и защита от местных озабоченных девиц.

Что ж, похоже, все не так ужасно, как казалось на первый взгляд. Главное, чтобы Грид не вздумала распускать руки, вдохновленная своей новой ролью. Никакой супружеский долг Фай отдавать не собирается. Их брак — формальность.

Поглощенный мыслями, Фай не заметил, как они с Эвером сделали большой круг и вернулись в район хордов. За красными черепичными крышами домов угадывалась городская стена.

— Здесь я тебя оставлю, — сказал друг. — Дойдешь сам?

— Я не ребенок, — оскорбленно проворчал Фай. — Мне опекун не нужен.

Эвер пожал плечами, накинул на голову капюшон и скрылся в тени боковой улочки, а Фай пошел дальше. Оставшись в одиночестве, он почувствовал себя неуютно. С уходом Эвера будто рассеялись чары невидимости, и неприятные взгляды вернулись. Ему снова начали оборачиваться вслед.

Плотнее запахнув плащ, эльф ускорил шаг. Солнце все ниже опускалось за городскую стену, будто, как и он, торопилось домой. Сумерки вокруг стремительно сгущались. Удивительно: пять минут назад по кирпичным стенам медом стекал золотистый свет — и вот город словно накрыло черным колпаком.

Фай не боялся темноты, но дело было и не в темноте, а в людях, что смотрели на него из мрака подворотен. В мужчинах и женщинах, провожающих одинокого путника плотоядными взглядами. В хищном оскале на лицах, обращенных в его сторону.

Сердце в груди все быстрее и быстрее гоняло по венам кровь. Каждый шаг отдавался в тишине эхом. Квадратные каблуки туфель слишком громко стучали по мощеной дороге.

Как же Фаю не хватало сейчас оружия! Без меча на поясе он чувствовал себя голым. Уязвимым. Потерянным.

— Эй, красавчик, не хочешь развлечься? — раздался за спиной простуженный бас, и эльф вздрогнул. Из густой тени, опираясь плечом на угол кирпичного здания, на него таращился молодой варвар и курил, выпуская в воздух колечки дыма. Смуглый, мощный громила. Совсем как те, что…

Фай тряхнул головой и пошел дальше, то и дело оглядываясь.

Один. В мире своих насильников. Среди людей, не обладающих высокими моральными принципами, зато владеющих магией, а значит, априори более сильных. Он вспомнил, как эфес меча раскалился в его руке, вспомнил красные, налитые кровью волдыри на обожженной ладони и понял: здесь, в этом враждебном крае, рядом с ведьмами и колдунами, никакое оружие не заставит его почувствовать себя в безопасности. Ни нож, ни меч, ни лук со стрелами не защитят Фая, если кто-нибудь из местных дикарей положит на него глаз.

За поворотом в просвете между домами эльф с облегчением заметил кусочек знакомой стены с окном. Это окно, подобно горящему маяку, стало для Фая ориентиром во мраке.

Слава богине, почти добрался! Осталось каких-то сто-двести метров.

Воодушевившись, он шагнул в темный проулок — и тут сбоку в Фая кто-то влетел. Краем глаза эльф успел заметить надвигающуюся тень, а потом ощутил удар. Ткань его верхней одежды натянулась на груди и затрещала. В шоке опустив взгляд, Фай увидел огромные кулаки, сжимающие лацканы его плаща.

Зубы лязгнули, в голове зашумело: нападавший впечатал эльфа спиной в ближайшую стену да с такой силой, что вышибло дух.

— Куда спешишь? — Чужое зловонное дыхание осело на лице капельками влаги. В поле зрения попали сухие, обветренные губы и небритый подбородок с ямкой.

Это был тот самый громила, куривший на пересечении улиц.

Выследил. Подкараулил. Набросился.

— Когда такой сладкий красавчик разгуливает по городу ночью совсем один, то явно ищет компанию. Отправился на поиски приключений, блондинчик?

Фай судорожно сглотнул. Происходящее так живо напомнило ему ту ночь, что он остолбенел. Каждая мышца его тела напряглась, руки, ноги налились тяжестью. С ужасом Фай понял, что не может пошевелиться. Ни закричать, ни позвать на помощь, ни оттолкнуть чужака — ничего не может! Его сковал странный пугающий паралич.

— Так что, устроить тебе приключения, а? — Незнакомец придвинулся ближе, и Фай будто попал в смрадное облако: его окутали запахи тухлых яиц, квашенной капусты, горечь сигаретного дыма.

Эльф снова попытался поднять руку — ударить, оттолкнуть наглеца, расквасить его ухмыляющуюся физиономию — но мышцы не подчинились. В собственном теле Фай ощутил себя как в ловушке. Из этого ледяного оцепенения было не выбраться. Эльфа словно парализовало.

«Сопротивляйся! Сопротивляйся, чертов болван!» — ругал себя Фай последними словами, чувствуя, как спину царапает шероховатая кладка стены.

Под ребрами спиралью закручивалась паника.

Неужели все опять повторится? Неужели этот кошмар никогда не кончится? Снова пройти через ад… Второй раз его сломает.

Разум Фая бился в агонии, вопил от ужаса. Запертый в тюрьму собственного неподвижного тела, эльф почувствовал на груди, под плащом, чужие руки. Толстые пальцы громилы шарили у него под одеждой, пока только под верхней.

— Я смотрю, ты не против, — довольно расхохотался дикарь и, не встретив сопротивления, рванул в стороны полы его рубашки. В тишине раздался треск ткани, оторванные пуговицы осыпались на дорогу. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи.

«Трус, ничтожество, почему ты позволяешь творить с собой такое? Почему не вырываешься? Не вмажешь этому уроду как следует?» — полный презрения к самому себе, Фай прикрыл глаза. Он не мог. Не мог выйти из жуткого, сковавшего тело, ступора. Разум, травмированный насилием, приказывал замереть и не шевелиться.

«Если с тобой опять сделают это, ты сам будешь виноват! Будь мужчиной, ну же, сопротивляйся!»

Он не мог.

Не мог! Не мог!

Не получалось!

За своими отчаянными попытками стряхнуть оцепенение Фай не заметил, что насильник отстранился. Из ада самоуничижительных мыслей его вырвал прокуренный голос.

— Почему ты не сказал, что… Дятел долбанутый! Подставить меня решил?

Руки с груди исчезли. С опаской открыв глаза, Фай увидел, что лицо громилы перекосилось от ужаса. Взгляд, полный паники, был устремлен эльфу ниже шеи.

— Мне проблемы не нужны! — завопил дикарь. — О таком вообще-то предупреждать надо! — Он начал пятиться, по-прежнему глядя на Фая — на его обнаженную грудь между распахнутыми полами рубашки. — Проклятые любители поразвлечься! Соблазняют и не говорят, что женаты. А потом жди разборок с законной супругой. А она ж кем угодно может оказаться! Боевой ведьмой, например, или вообще, не приведи богиня…

— Химерой, — прошептал Фай, вернув себе наконец дар речи. — Моя жена — химера, — медленно произнес он, охваченный удивительным, просто невероятным чувством: ему, безоружному, словно вложили в руки меч.

— Хим-м-мер-рой, — проблеял громила, побледнев так, что это стало заметно даже при его смуглой коже. — Ты — говнюк! — заорал он, бросившись к углу здания, — только пятки сверкали. — Она же мне голову откусит! Больной ублюдок! Нашел кому изменять!

Несостоявшийся насильник скрылся за поворотом, а Фай еще долго стоял в темноте и смотрел в глубину узкой улочки, зажатой между каменными домами. Совсем недавно он думал, что ни одно оружие в мире не сможет дать ему то самое восхитительное чувство защищенности, о котором он так мечтал. Оказалось, что оружие у него всегда с собой, — светящаяся метка связи на груди.

Спохватившись, Фай начал приводить себя в порядок. Подбирать с дороги оторванные пуговицы не было смысла — не пришьешь же их обратно прямо здесь, на улице, — а без пуговиц рубашка не застегивалась. Прикрыв плащом голую грудь, эльф задрал голову и снова взглянул на горящее окно в разрыве между домами. В оранжевом прямоугольнике света внезапно промелькнул темный силуэт — Грид! — и отчего-то так тепло стало на душе, как будто вернулся домой после долгого дождливого дня, весь замерзший, и поднес к губам чашку с горячим чаем. В груди разлилось ощущение уюта и радостного предвкушения. Фай даже удивился: с чего бы?

Он шел на свет из окна и думал, что, возможно, стоит сказать Чудовищу спасибо. Если бы не метка связи, сегодняшняя ночь могла закончиться трагедией. Согревающее чувство внутри переросло в самую настоящую эйфорию: никто никогда больше не посмеет его тронуть. Никто. И никогда.

Да это же не брачная метка, а подарок небес!

Однако чувство окрыленности бесследно растаяло, когда Фай вышел из переулка и заметил у дома Грид незнакомца с копченым окороком в руках. Окорок был огромным настолько, что заслонял лицо мужчины и половину его туловища, кроме того, свиную ногу украшала повязанная вокруг копыта алая ленточка.

Мужчина протянул руку и постучал в дверь.

Что это за странный тип? Мясник из ближайшей лавки? Принес показать товар в надежде его продать? Но почему он пришел так поздно? И зачем присобачил к еде эту несуразную ленту?

— Кто вы? — подозрительно спросил Фай, поднявшись по лестнице на крыльцо и встав рядом с мужчиной.

— А ты кто? — рявкнул незнакомец куда менее вежливо. Из-за внушительного окорока показалась половина лица. Первой в глаза бросилась аккуратная бородка, по форме напоминающая лезвие кинжала, затем Фай разглядел тонкие усики с лихо закрученными кончиками.

Мужчина сверкнул темными глазами и оценивающе осмотрел эльфа с головы до ног:

— Еще один поклонник? Боюсь, у тебя нет шансов. — Он хмыкнул с явным пренебрежением и удобнее перехватил свою ношу. — Такую роскошную женщину, как Грид, никогда не заинтересует хлюпик наподобие тебя. Она заслуживает самого лучшего.

Мозаика в голове Фая сложилась не сразу. Окорок оттягивал на себя добрую половину внимания. От яркого мясного запаха подташнивало, было неприятно наблюдать так близко тушу убитого и разделанного животного.

— Какой поклонник? — отстраненно переспросил Фай, а потом выпучил глаза в шоке.

Поклонник! Этот мужчина с гигантским окороком, перевязанным красной лентой, добивается внимания Грид? И принес ей подарок? Труп свиньи?

Ах, ну да, пантеры же любят мясо.

Фай был так изумлен наличием у его навязанной супруги воздыхателя, что на какое-то время утратил дар речи.

Поклонник. Надо же! Оказывается, кто-то видит в Грид привлекательную женщину.

А может, она и правда хороша собой, а он этого просто не замечал?

Зацикленный на эльфийских канонах красоты и своем отвращении к людям, Фай прежде не пытался всерьез оценивать внешность Грид, а теперь задумался.

Плечи широковаты, но фигура стройная и подтянутая. До эльфийского изящества далеко, но силуэт приятен взгляду, да и в движениях чувствуется грация хищной кошки. Кожа гладкая, без изъянов. Черты лица правильные, гармоничные. Глаза… Вот глаза действительно производят впечатление. Большие, миндалевидные, с необычными узкими зрачками и таким красивым солнечно-янтарным цветом радужки. Удивительные глаза!

Бездна, да Грид, оказывается, весьма и весьма симпатичная особа! Увидеть это раньше Фаю мешали ее неженственные наряды и нелепая короткая стрижка. Сыграло свою роль и то, что химера вешалась ему на шею. Когда женщина так откровенно и настойчиво бегает за мужчиной, волей-неволей начинаешь считать ее обделенной вниманием, никому не нужной дурнушкой.

Фай растерянно потер лоб. Потом покосился на своего соседа по крыльцу. Тот неприязненно кривил губы.

— Шел бы ты отсюда, — процедил сквозь зубы владелец окорока. — Все равно ж ничего не светит. Грид будет моей.

В этот момент дверь спустя несколько минут напряженного ожидания наконец открылась, и на пороге возникла та, о ком шла речь.

— Вообще-то Грид моя жена, — заявил Фай, уже второй раз за вечер испытав тайное моральное удовлетворение от того, что назвал химеру своей супругой.

О, как приятно было видеть отвисшую челюсть соперника, этого бородатого любителя мяса!

На секунду ощущение триумфа вознесло Фая к небесам, а потом эльф спохватился и ужаснулся собственным мыслям. Какой триумф? Какой соперник? Откуда у него взялись эти странные чувства?

Упомянутая жена окинула растерянным взглядом сначала одного мужчину на крыльце, затем — другого, и сказала, скрестив руки на груди:

— Вообще-то я сегодня ходила в храм, и жрецы обещали нас развести. Эйхарри, к слову, не против.

— Зато я против! — вырвалось у Фая, прежде чем он успел прикусить язык.

Но он действительно был против. Очень, очень против! Категорически против! Он уже привык к этому волшебному ощущению безопасности, что дарила ему брачная метка, и не желал с ним расставаться.

— Я не дам тебе развод, — сказал он и с легкой тревогой заметил, как грозно сошлись на переносице брови его супруги.

— Не дашь развод? — Желтые глаза Грид сузились и сверкнули яростью. — И отчего же? Страстью ко мне вдруг воспылал? Хрупкие ушастые блондинки больше не в твоем вкусе? Или тебе просто нужна защита? Хочешь мной воспользоваться? Угадала? Нет, милый, так не пойдет. Ступай ищи себе жену не дикарку. — И она попыталась захлопнуть дверь перед его носом.

Представив, что придется ночевать на улице, даже с благословенной брачной меткой на груди, способной его защитить, Фай испытал самый настоящий ужас. Проклятье! Неужели Грид и правда предлагает ему спать под открытым небом, словно городскому бездомному? Ему же податься некуда! Знакомых, кроме королевской четы, в Сумеречных землях у него нет, а во дворец эйхарри первого встречного незнакомца не пустят, тем более в такой поздний час. Где в Эйрионе гостиница Фай не знал, да и деньги остались в доме у Грид — на прогулку с Эвером он вышел с пустыми карманами.

— Грид, моя волшебница, а как же я? — воскликнул бородач с окороком и вовремя успел поставить ногу в щель между косяком и закрывающейся дверью.

Хвала богине! У Фая появилась возможность что-то сказать, как-то попытаться смягчить сердце жены.

— Пожалуйста, не надо, не прогоняй, — затараторил горе-супруг с такой искренней мольбой в голосе, что удивил сам себя. Еще бы! Кому захочется ночевать на лавочке в парке! Да здесь, наверное, и парков-то нет, лавочек — тем более.

Вообразив, как укладывается спать в какой-нибудь грязной подворотне или прямо тут, на крыльце, Фай заговорил с еще большим пылом. В нем проснулось поразительное красноречие.

— Прости, пожалуйста, прости за все те гадости. За дикарку, за… — он взмахнул рукой. — За все. Я был дураком, что сравнивал тебя с Эллианной. Ты добрая, снисходительная, красивая. Да, ты очень красивая. Я только сегодня это понял. Очень красивая женщина. Прошу, дай мне шанс. Я вовсе не собираюсь тебя использовать. Ты мне… ты мне действительно нравишься. — Все это Фай выдал скороговоркой, на одном дыхании и замер в ожидании вердикта.

Усмехнувшись, Грид скептически вздернула бровь — похоже, не поверила ни единому слову.

— Подхалим ты и приспособленец, — сказала она после небольшой паузы. — Но я в самом деле добрая, так что заходи, — и она открыла дверь шире, пропустив в дом обоих ночных гостей.

Сначала внутрь прошмыгнул Фай — торопливо, как мышь: боялся, что супруга может в любой момент передумать и выставить его за порог. Следом с окороком наперевес вошел бородатый поклонник химеры. Он остановился напротив Грид, вытянул вперед свое омерзительное, на взгляд эльфа, подношение и залебезил:

— Дорогая моя хищная кошечка, это тебе. Я знаю, что ты любишь. Бросай этого худосочного нытика и выходи за меня! В десятый раз уже предлагаю. И не отступлюсь. Я знаю, как сделать тебя счастливой. Знаю, что надо такой сильной, смелой, необычной женщине. В отличие от этого убогого, я найду, чем тебя порадовать.

Худосочного нытика? Убогого? У Фая кулаки зачесались — так захотелось показать, какой он худосочный убогий нытик. Только развязывать драку было не лучшей идеей — еще не хватало разозлить Грид и потерять и без того с трудом отвоеванные позиции. Решив не рисковать, Фай ограничился тем, что посмотрел на обидчика брезгливо и с ледяным высокомерием — по части презрительных взглядов любой эльф был мастером.

И все-таки как же бородач его бесил!

Приперся к замужней женщине поздно ночью. Притащил с собой вонючий, совершенно отвратительный на вид кусок мяса. Дикарь! Разве это подарок? Цветы, украшения, изящные безделушки — вот что порадует прекрасную деву.

Однако Грид, к его изумлению, возмущена не была — наоборот, отнеслась к свиному окороку весьма благосклонно.

— Давай, что ты там принес, — она с видимым удовольствием взяла подарок в руки и вдохнула пряный копченый запах. — Ммм, настырный ты тип, Сэйер. Навязчивый, нудный, но знаешь, что любят женщины, — этого у тебя не отнять.

Она стрельнула глазами в сторону мужа и мило улыбнулась поклоннику:

— Так чего пришел?

— На свидание пригласить, — заухмылялся в ответ усатый.

На свидание? При живом супруге!

От возмущения Фай весь побагровел. И как-то вылетело из головы, что брак у них с Грид ненастоящий, формальный и что совсем недавно Фай аж слюной захлебывался, требуя у эйхаррии разорвать эту нежеланную связь.

— Пойдем, моя хищная опасная кошечка, — тем временем лепетал бородатый гад. — В полночь в храме Темнейшей состязание, посвященное великой богине. Шестеро воинов будут драться против демонов огня. Зрелище что надо! Его каждый год устраивают. Тебе понравится.

— Грид замужем, — сквозь зубы процедил эльф, сам не понимая причин столь бурного гнева.

Это, наверное, потому что бородач назвал его убогим и нытиком. Только поэтому Фай так сильно злился.

— Да? Замужем? — Снова на лице пантеры проступило выражение сарказма. Любила же Грид иронично приподнимать брови, особенно ту, рассеченную тонким шрамом. — Ты уверен? Что-то непохоже.

В желтых глазах заплясали лукавые огоньки. На губах заиграла хитрая-прехитрая улыбка.

— А знаешь, — подмигнула Грид своему воздыхателю. — Я согласна. Пойдем. — Она бросила на Фая короткий, внимательный взгляд. — Ежегодное состязание во славу Темнейшей — это что-то интересное. Удивительно, как хорошо ты угадываешь мои вкусы, Сэйер. Подожди здесь, а я пока соберусь. Не идти же в храм абы в чем.

Когда Грид показалась на лестнице, нарядившаяся для выхода в свет, у Фая перехватило дыхание. Он стоял у нижней ступеньки и с открытым ртом, задрав голову, наблюдал за неторопливым спуском химеры.

Мог ли Фай когда-нибудь подумать, что человеческие женщины бывают так хороши? Мог ли представить свою навязанную супругу настолько притягательной? То ли узкое платье в пол сотворило с Грид чудеса, то ли все это время Фай был непозволительно слеп, а сейчас прозрел. Его словно обухом по голове ударило. Словно пронзило молнией.

Яркая. Женственная. Красивая.

Под восхищенными взглядами мужчин Грид спускалась по лестнице. Шлейф длинного платья тянулся за ней по ступенькам. Серебристая ткань мягко переливалась в блеске свечей и облегала фигуру так плотно, что тонкая талия, точеные бедра, высокие округлые груди сразу бросались в глаза и приковывали внимание. Не оторвать взгляда! Не отвернуться при всем желании!

Раньше Фай думал, что не может представить Грид в платье. И он действительно не мог. Не мог представить, что она способна быть… такой. Удивительной.

Короткие волосы химера украсила сбоку кокетливой заколкой из камней — по форме не совсем цветок, но что-то очень похожее. На оголенной шее загадочно мерцала тоненькая серебряная цепочка. А может, то была платина или белое золото?

Таких мелочей — цепочку, заколку — Фай, будучи мужчиной, не замечал, но видел образ в целом, и этот образ заставлял его сердце биться громче и быстрее обычного.

Платье на Грид сверкало. Переливалось тысячами крошечных огоньков холодных серебристых оттенков. Немного искорок фиолетового, немного — голубого, немного — белого. Казалось, выйди Грид за дверь — и блеск ее роскошного наряда озарит всю улицу.

Фая этот блеск слепил, но одновременно завораживал.

— Ты великолепна, моя кошечка, — раздалось за спиной, и эльф с недовольством вспомнил, что химера приоделась не для него и на свидание сейчас пойдет не с ним, а с мерзким небритым типом, все еще воняющим копченым окороком.

И нет у Фая прав на эту женщину, даже несмотря на брачную метку на груди. И остановить Грид он при всем желании не может, как и занять место бородача рядом с ней. А хочется…

Хочется?

Да!

В рту пересохло. Фай с трудом сглотнул застрявший в горле колючий ком. Он смотрел, смотрел и видел то, что прежде было недоступно его затуманенному, предвзятому взгляду. Красоту. Яркую, живую, бьющую через край. Опасную. Способную сжать мужское сердце в кулаке и присвоить на веки вечные.

У подножия лестницы Грид остановилась и с царским видом одарила своих поклонников широкой улыбкой. Весь ее вид говорил — нет, кричал: эта женщина знает себе цену и прекрасно понимает, какое впечатление производит на присутствующих.

На мужа Грид бросила беглый, скользящий взгляд, а вот на гада Сэйера смотрела долго и нежно, даже протянула ему руку, чтобы тот помог своей спутнице спуститься с нижней ступеньки.

Отчего-то Фаю тоже ужасно захотелось, чтобы Грид обратила на него внимание.

— Ты… прекрасна, — прошептал он, с завистью глядя на тонкую женскую кисть в мужских смуглых пальцах.

Глаза Грид чуть расширились в удивлении, затем на губах промелькнула мимолетная улыбка.

— Прекрасна всегда, а не только сегодня, — твердо и четко проговорила химера. — Кто-то это видит, а кто-то — дурак. —И вместе с Сэйером она двинулась к двери.

Фай почувствовал, что не в силах ее отпустить. На свидание. Ночью. С другим мужчиной. Нет, нет и нет! Внутри у него закручивался ураган эмоций.

Фай сам себя не понимал, но ему внезапно почудилось, что все это время в руках он держал нечто волшебное и поразительное, и вот оно, это волшебное и поразительное, начало ускользать, просачиваться сквозь пальцы. Он подумал, а не упустил ли из вида что-то еще, помимо привлекательной оболочки Грид. Что-то важное, более значимое и глубокое, не касающееся ее внешности. Ведь ощутил же он протянувшуюся между ними ниточку связи, когда химера рассказывала историю своих рубцов на спине. И совсем недавно, когда Фай возвращался домой после нападения, его охватило беспричинное, но такое явное ощущение уюта и радости.

Взволнованный, он не стал разбираться в своих эмоциях — просто сказал:

— Я пойду с вами.

И пошел, несмотря на горячие возражения бородача и таинственное молчание Грид.

Как выяснилось, представление проходило не в самом храме Темнейшей, а в небольшом, пристроенном к нему амфитеатре. Возможно, тот являлся частью храма — Фай не знал и не спрашивал: голова его была забита другими вещами.

Всю дорогу до святилища богини бородач, не умолкая ни на секунду, расхваливал чарующую красоту Грид. На комплименты пантера отвечала мягкой улыбкой и иногда добавляла: «Льстец, Сэйер, ты такой льстец». Но не просила поклонника замолчать — наоборот, подбадривала его благосклонными взглядами, легкими кивками и даже словами: «Но ты продолжай, продолжай, мне нравится».

А поганец и рад стараться! У Фая уши вяли от этого нескончаемого потока болтовни, от сладкого сиропа, лившегося и лившегося из-под закрученных усов.

Какие же, однако, раздражающие были эти усы! И борода! Борода тоже неимоверно бесила эльфа. Чего греха таить, весь Сэйер, целиком и полностью, вызывал у Фая непонятную, совершенно не объяснимую злость.

Ишь, как выплясывает перед Грид, а она, между прочим, замужем. И неважно, что брак фиктивный — Сэйер-то об этом не знает! Мерзавец!

Плетясь рядом с воркующей парочкой, Фай чувствовал себя глупо. А впрочем, как еще должен чувствовать себя супруг, сопровождающий жену на свидание с любовником? Именно так. Третьим лишним. Пятой ногой у собаки.

Фай тоже хотел сказать Грид что-то приятное о ее внешности, но никак не мог вклиниться в непрерывную пламенную речь бородача. Да заткнется он хотя бы когда-нибудь?

Сэйер — хвала богине! — заткнулся, однако совершить задуманное так и не получилось: они наконец добрались до амфитеатра и теперь втроем проталкивались сквозь толпу в надежде занять места получше. Не самое удобное время для комплиментов, да и шум вокруг стоял такой, что эти комплименты пришлось бы кричать Грид в ухо, иначе бы она не услышала.

О, Светлоликая! Сколько народа! При таком скоплении людей Фай чувствовал себя не в своей тарелке. На каждом шагу приходилось тереться о чужие потные спины, чтобы продвигаться вперед. Столь тесный физический контакт с незнакомцами, этими грубыми дикарями, не мог не тревожить. Отвратительно! Губы эльфа брезгливо кривились, а сердце сжималось от страха, грозящего перерасти в панику.

Да еще пованивало в амфитеатре сильнее, чем на городских улицах, а если называть вещи своими именами, то даже не пованивало — смердело. А чего он ожидал? Сотни немытых варваров собрались в одном месте.

— Как насчет того, чтобы устроиться здесь? — предложила Грид.

С облегчением Фай почувствовал, что его больше не сжимает со всех сторон гудящая толпа: слава богине, они нашли кусочек свободного пространства. Осмотревшись, он понял, что спустился к самой арене. Удивительно, но три нижних ряда мест оставались незанятыми, в то время как наверху люди едва ли не сидели друг у друга на головах.

— Ты уверена? — с сомнением спросил Сэйер. — Не хочешь подняться на второй ярус? Находиться так близко к огненным демонам…

— Боишься?

Какой мужчина после такого провокационного вопроса, да еще и заданного ехидным тоном, станет спорить и доказывать свою правоту? Выпятив грудь, бородач опустился на свободную лавку. Грид с улыбкой последовала его примеру — ей, как и Фаю, не улыбалось наблюдать за представлением, зажатой между другими зрителями до треска в ребрах.

— Начинается, — кивнул на арену Сэйер.

В этот момент Фай разглядывал притихшую публику на верху трибуны. Большинство дикарей были одеты в черное. Грид единственная вырядилась, как на бал, и в своем длинном блестящем платье казалась среди окружающих белой вороной.

— Смотрите, это воины тана, — раздался сбоку голос Сэйера. — Они целый год готовятся сразиться с демонами огня.

В центре арены образовывали живой круг шестеро обнаженных мужчин. Их наготу не прикрывали даже набедренные повязки, и Фай мысленно возмутился такому непотребству. Фу, сверкать половыми органами перед кучей народа! Сами же воины не стеснялись демонстрировать зрителям свои крепкие, бугрящиеся мускулами тела. Их бронзовая кожа блестела от масла. В руках воины держали золотые щиты. Когда свет, направленный на арену, отражался от идеально ровной поверхности этих щитов, то впору было зажмуриваться — так ослепительно они сияли.

— Сейчас верховный жрец храма откроет портал, — зашептал Сэйер в наступившей оглушительной тишине. Люди на трибунах сидели, как мышки, и боялись даже шевелиться, не то, что болтать. — Оттуда хлынут огненные демоны — псы Темнейшей. Их привлекает все пестрое, сверкающее, поэтому воины тана приготовили щиты. Тана станут дразнить демонов блеском своих щитов, и это будет напоминать танец. Очень красиво и зрелищно. А потом с помощью специальных заклинаний огненных загонят обратно в портал.

Что-то в словах Сэйера насторожило эльфа, он нахмурился, пытаясь понять, что именно.

— Какой в этом представлении сакральный смысл? — спросила Грид.

— Развлечь богиню, — пожал плечами Сэйер. — Ей нравится смотреть на то, как…

Его речь прервал стук барабанов. Ритмичный, он нарастал, становился громче, объемнее. Скамья, на которой они сидели, казалось, вибрировала от этого стука.

С громким кличем воины вскинули щиты. Высоко над ареной разверзлась черная дыра пространственного портала, из нее под общий испуганно-восхищенный вздох зрителей на свет хлынули существа, объятые пламенем. Тела тварей полностью состояли из трещащего, полыхающего огня. Их головы действительно напоминали собачьи — уродливые морды псов, оскаливших пасть. Ни лап, ни туловища в привычном понимании у демонов не было. Шея сразу перетекала в длинный змеиный хвост — сияющую огненную ленту.

Новые и новые демоны появлялись из дыры, из чернильного мрака открытого портала. Чудовища сновали туда-сюда, пылающие хвосты-ленты рассекали воздух над ареной и трибунами. Клацали зубы из огня, в распахнутых собачьих пастях ревело алое пламя.

Прав был Сэйер: зрелище завораживало. Фай почувствовал, как от ужаса у него перехватило дыхание, а от восхищения защемило в груди. Страшно и впечатляюще. Жутко и невозможно красиво.

Размахивая золотыми щитами, воины тана пытались привлечь к себе внимание огненных монстров.

— Я запомню это на всю жизнь, — сдавленно прошептала сидящая рядом с Фаем Грид и в порыве чувств прижала ладонь к губам. Несколько блесток на ее платье ярко сверкнули, отразив свет магических факелов.

И тут один из демонов, пролетающих мимо, резко повернул к Грид оскаленную морду.

В эту секунду, леденея от ужаса, Фай понял, что в рассказе Сэйера вызвало у него мимолетную тревогу.

Их привлекает все пестрое, сверкающее.

Воины тана станут дразнить демонов блеском своих щитов.

Платье химеры сияло столь же ярко, как их щиты.

«Вот почему люди на трибунах все в черном», — мелькнула паническая мысль.

А потом случилось то, чего Фай подспудно ждал. Разъяренный демонический пес метнулся к Грид.

Фай не успел подумать о том, что делает. Он резко бросился вбок, закрыв химеру собой, подставив огненным зубам монстра собственную беззащитную спину.

Боль ошеломила.

В ноздри ударил тошнотворный запах паленой плоти.

Его плоти.

Открыв глаза, Фай обнаружил, что лежит на животе в знакомой гостевой спальне. В поле зрения попали стена и зашторенное окно. Он узнал эти темно-зеленые обои и плотный коричневый бархат, преградой вставший на пути солнечного света.

Не в силах пошевелиться, Фай скосил взгляд. Рядом с кроватью, на которой он лежал, прямо на полу сидела Грид и нежно держала его за руку. Однако заметив, что эльф очнулся, она разжала пальцы и торопливо опустила ладонь себе на колено.

— Все будет хорошо, — сказала Грид очень тихо, как будто в комнате находился кто-то еще, кого она боялась разбудить. — Лекарь обработал твои ожоги исцеляющей мазью. Больно?

Больно не было, но кожу на спине неприятно стягивало. В голове словно плескалась мутная вода. Пришлось изрядно напрячь память, чтобы понять, какие события привели Фая на больничную койку.

Демон. Бешеный пес из пламени вцепился огненными зубами ему между лопаток.

— Эйхарри отправила к тебе своего личного лекаря, — со вздохом Грид опустила голову на край постели. Разделенные тонкой прослойкой воздуха, они смотрели друг другу в глаза. Теплое дыхание Грид оседало на его губах. — Эйвор Кален сказал, что даже шрамов не останется. Ну, может, совсем светлые, едва заметные. Жрецы Темнейшей вовремя подоспели и загнали демонов обратно в портал. О, боги, — она вдруг встрепенулась, отстранилась и закрыла лицо руками.

В тишине было слышно, как она всхлипывает, судорожно и тяжело сглатывает, шмыгает носом. Фай, которому трудно было пошевелиться, таким чужим, онемевшим чувствовалось все тело, протянул руку и коснулся ее плеча. Грид дернулась, отшатнувшись от его пальцев, словно это прикосновение ее обожгло.

— Я так испугалась, — прошептала химера из-под прижатых к лицу ладоней. — За тебя.

Она опустила руки и порывисто схватила его за кисть:

— Спасибо. То, что ты сделал… Никто… Понимаешь, никто… Я даже не знаю, что сказать.

Тишина поглотила их. Неловкая и интимная. В оконное стекло за шторой барабанил дождь. Время от времени раздавалось вкрадчивое и деликатное: «Тук… так… тук». Словно кто-то стучался в дом, просился внутрь.

Фай молчал. Язык онемел, как и все остальное тело. Что-то подсказывало: это действие обезболивающих зелий, которыми его поили, пока он был без сознания.

— Знаешь, — снова заговорила Грид. Теперь она сидела на полу, опираясь спиной на боковину кровати, и Фай мог видеть только ее затылок. — А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок. Ужасно. В академии Ошиаса из нас стремились вытравить этот страх. Но, кажется, после всех чудовищных пыток, которые мне пришлось пережить, боль стала пугать меня лишь сильнее. — Она повернула голову. Свет, рожденный магическим огоньком, очертил ее бледный профиль. — Я знаю, что смогу достойно выдержать любые физические страдания, без слез, без стонов и криков, молча, но… Не хочу. За годы обучения я так устала от боли, что больше не желаю ее терпеть. Никогда. Ни в каком виде. Даже в течение секунды. Понимаешь?

Тусклый магический огонек перетекал с одного ее пальца на другой. Слушая откровения Грид, Фай ощущал неодолимое желание распахнуть в ответ собственную душу. Но каждый раз, открывая рот и облизывая пересохшие губы, перед тем как заговорить, он вспоминал, что исповедовался Эллианне в лесу рядом с заброшенным храмом и то, чем эта лесная исповедь обернулась. Фай не хотел повторения старого кошмара. Ему были не нужны ни сочувствие, ни тем более неловкие попытки утешить. Как Грид устала от боли, так и он устал хранить все в себе, день за днем держать на плечах груз своего постыдного прошлого. Но он и так слишком многим рассказал свою историю, вернее, эту историю выдрали из него вместе с мясом и кровью. Там, на суде, Фая изнасиловали еще раз. Вскрыли, выпотрошили, а потом предложили выкинуть как испорченную вещь.

Еще одного презрительного или брезгливого взгляда в свою сторону он просто не переживет. Безопаснее хранить тайны за семью печатями.

— Я понимаю, — прошептал Фай, и эта короткая фраза отняла у него последние силы. Будто не два слова сказал, а целый день занимался тяжелым физическим трудом.

— Спасибо, — Грид наклонилась и поцеловала его в висок. — Спасибо за то, что избавил меня от боли.

Несмотря на все старания королевского лекаря, обожженная спина заживала медленно. Круглыми сутками Фай лежал в кровати на животе, пока его кожу от шеи до поясницы покрывала густая мазь, пахнущая травами. Грид проводила с больным все свободное время — приносила еду, развлекала разговорами. Фай не понимал, как мог когда-то — не так, к слову, давно — считать эту изумительную женщину дикаркой. Как вообще у него поворачивался язык говорить Грид гадости? Ему было стыдно и мерзко от самого себя.

Пару раз Фай с удивлением замечал, что любуется женой. Ее грациозными движениями, необычными желтыми глазами, тонкими запястьями, выглядывающими из-под рукавов кофты. И хотя Грид больше не наряжалась, похоже, окончательно вернувшись к любимым темным цветам и одежде простого кроя, Фай все равно видел перед собой красотку, спускающуюся по лестнице в сияющем платье. Стоило закрыть глаза — и она была тут как тут. Ослепительно яркая, женственная, изящная.

С огромным удовольствием Фай слушал ее негромкий, чарующий голос. Вечерами Грид устраивалась в кресле напротив его кровати, закидывала разутые ноги на край матраса и принималась веселить супруга историями из своего прошлого. Иногда, правда, рассказы ее бывали печальны, а однажды и вовсе едва не довели эльфа до слез, всколыхнув мучительные воспоминания. В тот день Грид призналась, что ее старшая сестра погибла во время обучения в Ошиаской академии для химер.

— Это случилось еще до моего рождения, — рассказывала Грид, размешивая в ступе мазь, которую, согласно инструкции, выданной лекарем, должна была наносить на обожженную спину пациента три раза в день.

С некоторых пор Фай с нетерпением ждал каждого лечебного сеанса. Благодаря зельям, поврежденная плоть временно потеряла чувствительность, но изредка Грид задевала смазанными пальцами плечо эльфа или его поясницу — в общем, дотрагивалась до него там, где он мог ощутить ее прикосновение, — и сердце замирало, а иногда, наоборот, принималось биться оглушительно громко.

— Родители не планировали заводить других детей, да и поздно им уже было. Но сестра умерла, и они решились. Так на свет появилась я.

История Грид до боли напоминала его собственную с той лишь разницей, что химера старшую сестру ни разу не видела, а Фай безвременно погибшую Элари любил до потери пульса. В который раз он отметил, сколько у них с женой было общего, как часто они сталкивались с горем и как много ран получили от судьбы.

— И как твои родители нашли в себе силы отпустить тебя в академию, где умерла их первая дочь? — Шея затекла из-за того, что приходилось долго лежать в одной позе, и Фай приподнял голову, а потом опустился на подушку другой щекой.

— А у них не было выбора. — Грид закончила размешивать мазь и, судя по скрипу, встала из кресла.

«Сейчас она начнет лечебные процедуры», — подумал Фай, не в силах отрицать охватившее его при этой мысли предвкушение.

— Понимаешь, — голос химеры прозвучал ближе, — каждая магически одаренная ошиаска должна закончить военную академию и отслужить четыреста лет. После она бросает работу и полностью посвящает себя семье и детям. Избежать армии не может ни один оборотень. Дезертирство по закону карается смертью.

Она склонилась над Фаем, обдав его запахами леса и горьких трав. Ее пальцы, липкие и прохладные от мази, коснулись спины, к великому огорчению эльфа, в том месте, где он не мог ничего почувствовать.

Зато, прикрыв глаза, Фай незаметно вдыхал аромат кожи Грид. А еще с трепетом ловил моменты, когда жена наклонялась слишком низко, так, что задевала грудью его плечо.

Удивительно, но близость ведьмы его не пугала. Рядом с навязанной супругой он ощущал себя в безопасности — по крайней мере, до тех пор, пока ее прикосновения были невинны и не несли угрозы.

Спустя несколько дней Фай оправился настолько, что смог встать с постели, и впервые попросил подвести его к зеркалу. Зеркало нашлось только в хозяйской спальне, которую эльф в итоге рассматривал с куда большим любопытством, нежели собственную искалеченную спину. Возможно, после нападения прошло мало времени, а возможно, лекарь ошибся или солгал, потому что рубцы, оставшиеся от ожога, вовсе не напоминали обещанную едва заметную паутинку.

«Теперь и в этом мы с Грид похожи», — подумал Фай.

Впрочем, особо уродливыми шрамы не выглядели, а главное, не болели, так что на эстетику он махнул рукой.

— Радуйся, Эйвор Кален разрешил больше не обрабатывать твою спину этой вонючей мазью, — сказала Грид, и эльф ощутил укол досады. Очень острый, очень мучительный укол, стоило заметить.

Мазь была не вонючей, а близость химеры будоражила кровь. Фай уже привык к их утренним и вечерним беседам, ждал их, пока лежал в своей комнате в одиночестве и гадал, заденет жена его грудью, когда будет лечить, или в этот раз ему не повезет. До ужаса не хотелось лишаться полюбившегося ритуала.

Снова и снова с каким-то нездоровым упорством Фай вспоминал короткий поцелуй в висок, подаренный ему благодарной Грид. Ее мягкие губы. Ее обжигающее дыхание.

Эти мысли навязчиво гонялись по кругу и в конце концов толкнули Фая на безрассудство, на самое настоящее безумие.

«Радуйся, Эйвор Кален разрешил больше не обрабатывать твою спину этой вонючей мазью», — сказала Грид, а он, дурак, вместо того чтобы обрадоваться, качнулся вперед и поцеловал жену.

Ну как поцеловал? Клюнул в губы и тут же отстранился, шокированный своим порывом.

Поцеловав Грид, Фай понял, какую ужасную ошибку совершил. А ведь это был даже не полноценный поцелуй! Так, легкое соприкосновение губ. Но во взгляде химеры мгновенно вспыхнула жажда.

Катастрофа!

Если утром Фая не пугали даже прикосновения жены, то теперь один только ее взгляд поднимал в груди волну паники.

Уж слишком хищное выражение проступило на лице фиктивной супруги. Уж очень алчно загорелись ее желтые глаза. А ухмылка, приподнявшая уголки губ? Да в ней же читался откровенный охотничий азарт! Весь вид химеры буквально кричал: «Вот я и добилась своего! Вот ты и попался, зайчик! Дождалась! Теперь мы повеселимся!»

Фай веселиться не хотел. Он был в шоке и ужасе от своего поступка.

Дурак! Сам же спровоцировал приставания. Готовься, сейчас начнется.

И началось.

С улыбкой Грид попыталась сократить между ними дистанцию. Попыталась — потому что, чем ближе она подходила, тем упорнее пятился Фай. Грид делала шаг вперед, Фай — два назад, и так, пока он не уперся спиной в ближайшую стену. Комната имела границы, и в конце концов эльф столкнулся с этим удручающим фактом. Больше отступать было некуда.

— Я знала, что нравлюсь тебе, — Грид, которая теперь пугала супруга до одури, опустила ладони по обе стороны от его головы. Фай поднырнул по ее руку и, хвала богине, снова оказался на свободе.

— Эй, ты куда?

— В спальню, — с трудом выдавил из себя эльф, чувствуя, как в коленях и пальцах зарождается мелкая дрожь.

Рассеянный, он имел в виду, что хочет закрыться в своей комнате и побыть там один, но страх сделал его до жути косноязычным. От испуга Фай начал плохо соображать. То, что его слова могли иметь двойной смысл, он догадался слишком поздно: Грид успела понять мужа неправильно.

Довольная, она шла за ним по коридору.

— Ого, какой шустрый! Даже не ожидала, что ты будешь так торопить события. А впрочем, чему удивляться. Мужчинам тяжело дается воздержание. Я давно это знала.

— Я не то имел в виду!

Грид его будто не слышала:

— Кстати, я не против перевести наши отношения на новый уровень. Давай в мою спальню. Там кровать скрипит не так громко, как в твоей.

Все внутри у Фая заледенело. Частью сознания он вроде бы понимал, что Грид не будет принуждать его к близости и отступит, как только недоразумение прояснится, но инстинкты и память тела заставляли захлебываться от ужаса. Фая настиг иррациональный, неодолимый страх нового насилия, и рука об руку с этим страхом шел уже знакомый ступор. Только в этот раз онемели не руки и ноги, а язык. Хватаясь за перила и быстро поднимаясь по лестнице, эльф пытался заставить себя заговорить, но не мог. Мысли метались в голове испуганными птицами, слова застревали в горле колючим комом, и все, что получалось сказать, звучало нечленораздельно. А Грид, ликующая, полная предвкушения, уже догоняла его, уже тянула к нему пальцы.

— Не подходи! Не смей меня трогать! — Плотину прорвало. Дар речи вернулся. Совершенно обезумев от страха, Фай сорвал со стены коллекционный меч и наставил на жену. Опешившая химера шумно вздохнула и отступила на шаг.

— Не приближайся!

— Что? Это… это какая-то шутка? — Она растерянно захлопала длинными ресницами.

— Я не хочу с тобой спать, — громко и четко произнес эльф, сжимая эфес меча дрожащей рукой.

— Не хочешь со мной спать? — Грид опустила взгляд на острый кончик лезвия, направленного ей в грудь.

— Не хочу.

— Но ты же сам позвал меня к себе в спальню.

— Я не звал!

— Сам меня поцеловал.

— Это было ошибкой!

— Ошибкой? — Грид нервно усмехнулась и, словно не веря, покачала головой. — Что за бред? Чертово безумие. Ты правда угрожаешь мне мечом?

Слова жены заставили Фая почувствовать себя глупо, по-идиотски, но опустить меч он, к своему стыду, не решился. Это было выше его сил — остаться безоружным. И пусть он понимал всю нелепость ситуации, пусть в глубине души был уверен: Грид не сделает ему ничего плохого, — но разум не всегда подчиняется здравому смыслу, особенно, если на душе такие страшные шрамы.

— Может, объяснишься? — предложила химера, взъерошив волосы на затылке и поглядывая на меч, не с опаской — с недоумением, будто до сих пор не могла уложить в голове то, что видела.

Чувство неловкости обострилось. Как же он умудрился довести сегодняшний вечер до такого абсурда? Как теперь оправдать свое странное поведение и при этом окончательно не выставить себя дураком? Не рассказывать же Грид о насилии, о том, что горький опыт вынуждает его иногда поступать неадекватно?

— Прости, — усилием воли Фай заставил себя опустить меч, но не вернул его на стену: пальцы не разгибались, отказывались расставаться с оружием, вопреки всем командам разума. Тело словно решило жить собственной жизнью.

Фай наклонил голову, позволив волосам закрыть пылающее лицо.

— Ты же знаешь, что у нас не принято спать до брака. — Ему показалось, что он нашел способ выкрутиться, но Грид развеяла эту иллюзию.

— Мы женаты, — напомнила она, скептически фыркнув.

Фай в отчаяние схватился за другую соломинку:

— Я имел в виду, что не готов. Мы недостаточно хорошо друг друга знаем.

Резкий смех заставил его вздрогнуть и оторвать взгляд от пола.

Грид смеялась, но смеялась не весело — горько и зло. Впервые Фай увидел на ее обычно добродушном лице столь неприязненное и холодное выражение. Красивые черты исказила гримаса гнева.

— Если бы на твоем месте был кто-то другой из вашей ушастой братии, я бы поверила, но ты…

Желтые глаза сузились, уголки губ дернулись и поползли вниз. Обида, жгучая обида читалась в направленном на него взгляде.

— Ты ведь спал с какой-то бабой во время войны и вряд ли знал ее лучше меня. Значит, именно меня ты не хочешь. Значит, именно я тебя не привлекаю. Какая-то незнакомая баба — да, а я — нет. И дело тут не в моральных принципах.

Фай нахмурился: о какой женщине говорила Грид? Не было у него ни с кем близости, по крайней мере, добровольной. О чем она? Что за несправедливые обвинения?

Отвернув лицо и сердито выдохнув, химера продолжила:

— С ней ты отчего-то сразу прыгнул в койку, не думая о последствиях, о своем хваленом целомудрии, которым сейчас прикрываешься. Даже страх перед кипящими болотами тебя не остановил. Так что, прошу, не надо вешать мне лапшу на уши. Еще в Троелевстве выяснилось, что ты не такой, как остальные ваши эльфийские моралисты. Тебе даже в другой мир пришлось сбежать. Из-за этого. Из-за своих интрижек. А теперь ты мне втираешь, что не готов спать с законной женой, пока два года просто не походишь с ней за ручку? Я ненавижу, когда мне врут!

Слова Грид, злые и несправедливые, больно задели Фая.

Прыгнул в койку? Не такой, как остальные ваши эльфийские моралисты? Не такой? А какой? Каким она его считает? Распущенным? Легкомысленным? Доступным?

— Я не сплю с кем подряд! — Голос Фая дрожал от обиды и возмущения.

Он имел в виду, что никаких интрижек, о которых говорила Грид, у него не было, но его слова химера восприняла на свой счет.

— Так и сказал бы сразу, что я для тебя «с кем подряд». Зачем были эти поцелуи?

Поцелуй. Один. И Фай успел сто раз о нем пожалеть. Ну не мог он переступить через страх физической близости! Не мог лечь в постель с женщиной, когда при мысли о сексе все нутро холодело и сжималось тугим узлом. После той ночи он даже ни разу не испытывал возбуждения. Не готов. Да, не готов! Он не сказал Грид ни единого лживого слова.

— Ты мне нравишься. Действительно нравишься. Но не торопи меня с постелью. Я правда не могу… так сразу.

— Обман, все обман, — отмахнулась от него Грид. — Теперь я это хорошо вижу. Ты притворялся, что я тебе симпатична. Боялся, что подам на развод? Ну да, тогда ты останешься один, в чужом мире, без защиты, без помощи, без средств к существованию.

— У меня есть деньги, — возразил эльф. — И я всегда могу обратиться за помощью к Эверу. Так что ты неправа, я…

— Грид ведь такая добрая и удобная. Почему бы ее не использовать? — Химера, похоже, его не слышала. — Я тебя не привлекаю. Совсем. Долго заставлял себя меня поцеловать? Очень было противно? Наверное, на горло себе наступил, чтобы это сделать.

Проклятье! Грид считала, что на родине он стал изгоем из-за добрачных связей, и поэтому ему не верила. А ведь он говорил правду! Ну не мог, не мог Фай себя пересилить.

Он мучительно соображал, как оправдаться и не раскрыть постыдную правду о своем прошлом. Как же хотелось похоронить ту уродливую историю и больше никогда к ней не возвращаться! Не получалось. Раз за разом полузабытый кошмар вытаскивали на свет. Напоминали о нем снова и снова, снова и снова. Прошлое не отпускало. Даже спустя столько времени случившееся в плену продолжало его преследовать и отравлять жизнь.

— Я не наступал себе на горло, — начал Фай, но Грид его перебила:

— Поцеловал, а потом испугался, что последует продолжение, что придется спать с неприятной дикаркой, и запаниковал. Верно?

— Неверно.

Грид покачала головой.

— Ты мог просто по-человечески попросить о помощи, а не играть с моими чувствами. Я ведь влюбилась, а ты… — Развернувшись, она сбежала по лестнице, раздались сердитые удаляющиеся шаги, а потом в наступившей тишине громко хлопнула входная дверь.

Ушла.

А он так и не успел сказать ей, что тоже… тоже, кажется, влюбился.

Прошли почти сутки. Грид не возвращалась.

Фай провел долгую мучительную ночь без сна, в течение которой трижды вставал с кровати и подходил к окну. В остальное время он прислушивался к тишине. Не скрипнет ли, открываясь, входная дверь? Не раздадутся ли осторожные, приглушенные коврами шаги?

Очнувшись от дремы — иногда ему все же удавалось задремать — Фай вскакивал на ноги и бежал осматривать тихий дом в надежде найти Грид спящей в своей постели или ужинающей в кухне, или сидящей на диване в гостиной и пьющей чай.

Ее нигде не было.

Она не возвращалась.

Уже несколько часов.

Фай постепенно впадал в отчаяние.

Несправедливые обвинения, брошенные в его адрес, жгли душу. О богиня, Грид считает его развратником, безрассудным гулякой, не пропускающим ни одной юбки, но почему-то не желающим спать конкретно с ней. А ведь Фай даже ни разу ни с кем не целовался по-настоящему. То, что делали с ним в плену, не секс — насилие.

Надо было рассказать правду. Тогда бы Грид не сбежала, решив, что ее используют. Она бы отнеслась к его проблеме с привычным пониманием. Поверила бы, не торопила. А теперь… Где ее искать? Как дождаться? Он же с ума сойдет, пока она вернется домой!

Утро вынесло Фая на новый виток тревоги. Исстрадавшийся, он не находил себе места. Не мог ни сидеть, ни лежать, ни есть. Бродил из угла в угол, то и дело заглядывая в окна. Потом стоял на крыльце, всматриваясь в конец улицы и надеясь, что вот сейчас, через секунду, минуту Грид появится из-за угла дальнего здания. Он стоял так долго. Не меньше часа. И ушел ни с чем, потерянный, взволнованный, не знающий, что делать.

Грид обиделась.

Она считала его лгуном.

И сейчас могла быть, где угодно. С кем угодно…

Например, с Сэйером!

Неприятное жгучее чувство сдавило грудь, и Фай признался себе, что ревнует. Ревнует! Бородатое лицо Сэйера, возникшее перед мысленным взором, так и напрашивалось на кулак. Особенно его острый нос.

«Ненавижу», — процедил Фай, а потом подумал — с ужасом, с гневом, с му́кой: «Что, если Грид и правда отправилась искать утешение в чужих объятиях?»

Влюбилась. Она сказала, что влюбилась.

А он все испортил. Он мог ее потерять!

Ревность сделала ожидание еще более невыносимым. Раньше оно было пыткой, а превратилось в агонию. Фай понял, что больше не может бесцельно слоняться по дому, гипнотизировать взглядом улицу за оконным стеклом и бесконечно прокручивать в голове вчерашний разговор. Ему надо действовать. Найти Грид. Все ей объяснить. Вытащить наружу свои постыдные тайны, если придется.

Схватив с вешалки плащ, Фай выбежал на крыльцо. Входная дверь оглушительно хлопнула за спиной, словно отрезав путь назад. Эльф огляделся: две узкие улочки, мокрые после дождя, пересекались под прямым углом.

Куда направиться, если плохо ориентируешься в городе? Где искать Грид, не зная ее предпочтений и привычек?

Фай пошел наугад, заглядывая по дороге в каждую пивную, в каждую лавку, в каждую таверну. За два часа блужданий он промок насквозь — начался дождь, и не морось, а настоящий грозовой ливень с громом и молнией, озаряющей потемневшие небеса.

В хлюпающих, набравших воду ботинках, в тяжелом от влаги плаще, с мокрыми волосами, облепившими лицо, он упорно продолжал поиски, игнорируя домогательства местных жителей. Кто-то коснулся его плеча — Фай просто стряхнул с себя чужую руку и пошел дальше. Кто-то крикнул ему вслед: «Красавчик!» — Фай даже не обратил внимания. Кто-то особо наглый шлепнул его по попе — круто развернувшись, эльф дал выход своей ярости. Под сжатыми пальцами хрустнула чья-то кость. Рука отдалась болью. Грохот ливня частично заглушил раздавшийся крик.

Фай мельком взглянул на свою жертву и скользнул в очередную открытую дверь, даже не разобравшись, что это было за заведение.

Грид была там.

Наконец-то он ее нашел! В темном притоне, воняющем пивом. За одним из длинных столов, грязных и липких от постоянно проливающегося вина. Среди шумных и пьяных посетителей, горланящих непристойные песни.

Она сидела в одиночестве, в дальнем углу, и вертела в руках большую деревянную кружку. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда Фай ее увидел.

«Грид, Грид, Грид», — выбивал в венах пульс.

Внезапно Фай понял, что не «кажется, влюбился», а любит. Влюблен до безумия, до перехваченного дыхания, до ноющей боли под ребрами.

Быстрым шагом, расталкивая посетителей, натыкаясь на столы и стулья, он двинулся к ней. Остановился рядом, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

Грид подняла на мужа взгляд. Рука, держащая кружку, дернулась, и пивная пена выплеснулась через деревянный край.

— Ты?

С его мокрых волос капала вода, текла по лицу. Фай чувствовал бегущие по коже холодные струйки, слышал, как тяжелые капли шлепаются с подола плаща на каменный пол. Дождь не оставил на эльфе ни одной сухой нитки.

— Нам надо поговорить. Ты неправильно меня поняла. Я все объясню.

— Объясняй, — Грид ногой отодвинула ему стул.

Фай замялся. Растер руками мокрые щеки. Рассказывать о насилии в таком людном месте? Там, где множество ушей могут его подслушать?

— Дома. Прошу тебя. Не хочу говорить при посторонних.

— Никому здесь нет до тебя дела.

— Грид, пожалуйста.

Он так ее любил. В этот момент его любовь гигантским колючим шаром раздувалась внутри грудной клетки.

— Грид…

Отмахнувшись от него, она низко склонилась над столом и присосалась к кружке.

Не вернется, обиделась, не верит.

Отчаявшись, Фай набрал полную грудь воздуха и выпалил на одном дыхании:

— Меня изнасиловали. В плену. Поэтому я бежал из Троелевства. Не было у меня никаких интрижек.

Пиво, которое химера успела хлебнуть, вырвалось наружу с приступом кашля.

Грид таращилась на него несколько мучительно долгих секунд, затем вытерла испачканный рот, порывисто вскочила из-за стола и потянула Фая к выходу.

От нее неприятно пахло пивом. Хватка на руке была крепкой, болезненной, запястье словно сжимали тисками. Как бешеный бык, химера перла к двери, проталкиваясь сквозь толпу в центре таверны.

— Почему ты не сказал раньше? — глухо прошептала Грид, когда они выбрались наружу.

Дождь закончился. Ветер гонял по дороге мусор.

— Одной женщине я уже рассказал и едва не отправился в Кипящие болота.

— О боги! — Грид закрыла лицо руками.

Так они и стояли посреди грязной улицы, освещенные тусклым мерцанием фонаря, прикрепленного к стене.

Фай ощущал себя голым, уязвимым, будто вернулся на несколько недель назад и снова предстал перед эльфийским судом. Никак ему не давали забыть эту историю, похоронить ее в своей памяти. Все жаждали подробностей. Неужели и перед Грид придется так унижаться? Опять рассказывать, как его…

— Прости, — прошептала химера, наконец отняв ладони от лица. — Ты поэтому дерганный? Потому что…

Фай кивнул, спрятав руки глубоко в карманы плаща. Холодно. Промозглый ветер продувал насквозь.

— Мне следовало догадаться, — Грид шумно втянула ноздрями воздух. — Ну, когда ты стал размахивать передо мной мечом. Я должна была понять, что с тобой что-то не так.

Фай смотрел себе под ноги, но потом не выдержал — осторожно, с опаской поднял взгляд, чтобы прочесть эмоции на лице Грид.

Как же он боялся заметить в ее глазах презрение! Изнасилованный мужчина, мужчина, который не может за себя постоять, — слабак, ничтожество.

Безумно хотелось, чтобы Грид и дальше видела в нем героя, спасшего ее от демона, а не смотрела на него как на жертву.

— Пойдем, — тихо сказала химера, взяв мужа за руку.

На ее лице, к огромному облегчению Фая, вообще не было эмоций: ни отвращения, ни жалости. Разве что растерянность.

В полном молчании они шли по ночному городу. Хлюпала вода в ботинках Фая, громком стучали по булыжникам каблучки Грид.

— Меня тоже однажды изнасиловали, — нарушила тишину химера. Ее слова упали на Фая внезапно, как кирпич на голову.

Изнасиловали? Грид? Шокированный, он даже остановился и часто-часто заморгал, переваривая услышанное.

Заметив его изумление, химера пожала плечами, будто речь шла о мелочи, о ерунде, не заслуживающей внимания.

— Не один ты был в плену. Давным-давно я была молода, зе́лена и неосмотрительна.

Никак не удавалось вернуть отвисшую челюсть на место. Грид пережила то же, что и он? И так легко об этом рассказывала? Совсем не стеснялась, не чувствовала себя униженной?

А он после своего признания боялся даже посмотреть ей в глаза. Иногда ему казалось, что быть жертвой более стыдно, чем преступником.

— Пойдем, ну что ты замер, чес слово, — жена потянула его за собой.

— И как… Как ты смогла это пережить?

Главный вопрос — как? Как она сумела стряхнуть с себя всю эту грязь? Большую часть времени Грид выглядела беззаботной. Она не боялась прикосновений, не вздрагивала от чужих взглядов. Ее самоуверенности можно было позавидовать.

В чем ее секрет? Фай хотел его узнать, этот волшебный рецепт исцеления.

— Ну, говорят же, надо уметь прощать. Мол, когда прощаешь, на душе становится легче.

— И ты простила? — не поверил Фай.

Простила? Не может быть!

— Да, простила, — Грид хитро улыбнулась, стрельнув в его сторону глазами. — Посмертно. И веришь, мне действительно полегчало. Только не знаю, что именно помогло: искреннее прощение или то, что я выследила своего насильника, связала и оттяпала ножом его гнилой стручок.

Фай поморщился, живо представив себе эту картину.

— Но потом я его простила. Так что люди говорят правду.

— Я почти уверен, что все мои насильники мертвы, — тихо сказал он, опустив голову.

Вряд ли эйхарри оставила в живых мучителей Эвера. Наверняка расправилась с каждым, да еще с особой жестокостью. Можно сказать, что Фай был отомщен.

Почувствовав на себе внимательный взгляд, он покосился на Грид сквозь завесу волос. Почему она так пристально на него смотрит?

«Все мои насильники. Все. Не один», — Фай понял, что проговорился, и покраснел.

— Тем более, — хмыкнула химера, не став ни о чем спрашивать. — Нет свидетелей — можно притвориться, что и насилия не было. То, что случилось, не делает тебя хуже других. Поднимись и иди дальше. Всем назло.

Заложив руки за спину, она принялась тихонько насвистывать в темное, затянутое мглистой дымкой небо.

Тема была закрыта. Следуя за Грид, Фай все еще ощущал себя неприятно обнаженным, вывернутым наизнанку, и в то же время тугой узел в груди разжался. Узнав, что у химеры был похожий опыт, Фай почувствовал себя рядом с ней свободнее. Так он чувствовал себя рядом с Эвером, пережившим тот же самый кошмар.

Удивительно, они шли молча, но тишина казалась уютной, не напрягала, не действовала на нервы. В этой тишине Фай купался, как в теплом озере.

Равные. Они с Грид были на равных. Химера никогда бы не посмотрела на Фая с брезгливостью, ни за что бы его не осудила, потому что находилась с ним в одной лодке.

Несмотря на предательство Эллианны, Фая все равно преследовало нелогичное, на его взгляд, желание поделиться с кем-нибудь своей болью — уж слишком непосильную ношу приходилось таскать на плечах. Теперь это желание пропало. Ноша как будто потеряла половину своего веса. Разговор с Грид вышел коротким, простым и принес невероятное облегчение. Фай понял это не сразу, уже рядом с домом. Раньше он ходил чуть сгорбившись, словно стыдясь самого себя, а теперь его спина выровнялась, плечи расправились, походка стала увереннее.

— Ну что, по кроватям? — спросила Грид на крыльце, перед тем как открыть парадную дверь.

Как же Фай был благодарен ей за эту легкость, за то, что она ни о чем не спрашивала, не выпытывала подробностей, не жалела и не сочувствовала, а просто без лишних слов давала понять: жизнь продолжается, с ним все в порядке.

— А можно мне в твою кровать? — засмущался Фай. — Без всякого такого, — поспешил он добавить. — Не хочу оставаться один. Могу, я сегодня поспать с тобой?

— Конечно, — улыбнулась Грид. — Мы ведь женаты.

Уже в спальне он понял, что, возможно, поторопился, снова совершил ошибку: Грид начала раздеваться. А что, разве кто-то в здравом уме ложится спать в уличной одежде? Вот и его жена стянула через голову тунику, оставшись в тонкой, почти прозрачной майке.

От неловкости Фай не знал, куда спрятать взгляд. Хотелось смотреть. Но было ли ему позволено? Они женаты. Но вроде как не совсем по-настоящему.

После его откровений Грид явно стала вести себя деликатнее. Без лишнего кокетства она забралась в кровать, накрылась одеялом до подбородка и повернулась к Фаю спиной.

— Ты собираешься спать стоя? — раздалось спустя какое-то время.

Глубоко вздохнув, Фай принялся торопливо расстегивать пуговицы онемевшими пальцами. В постель он залез в штанах, но без рубашки. И тут же, стоило ему оказаться под одеялом, Грид зашевелилась и легла к мужу лицом.

Одна кровать. Одно одеяло на двоих. Разделенное тепло. И тишина с полумраком. И два сантиметра воздуха между кончиками их носов.

Грид лежала так близко, что ее лицо начинало расплываться перед глазами, а дыхание оседало на его губах. Казалось, он даже слышит стук ее сердца.

— Спим? — спросила химера с непонятной надеждой в голосе, как будто действительно могла сейчас закрыть глаза и уснуть. Как будто он мог.

— Спим, — подтвердил Фай, а потом потянулся к ее рту, все еще пахнущему пивом. Отвратительный запах.

Догадавшись, что он собирается сделать, Грид застыла и задержала дыхание.

В миллиметре от ее губ Фай остановился и прошептал:

— Только поцелуй, ничего больше.

Ответом ему стал короткий взмах ресниц.

Они целовались. Грид по-прежнему лежала неподвижно, словно боялась спугнуть мужа неосторожным движением, но с каждой минутой Фай смелел. Прикосновения в темноте переставали быть томными и неспешными, постепенно в них появлялась жадность. Сколько прошло времени? Миг или вечность? Как получилось, что рука Фая оказалась под затылком Грид и обнаженной грудью он крепко прижимался к мягким женским округлостям? Когда он успел накрыть химеру собой? Куда исчезла тонкая прозрачная маечка — последняя преграда между их телами?

Запрокинув голову, Грид застонала ему в рот. Ее сердце билось напротив его сердца. Ладонью он чувствовал ее короткие жесткие волосы на затылке, грудью — заострившиеся соски. И когда он думал об этом, о ее сосках, о прекрасных грудях, придавленных его весом, о своей неизвестно откуда взявшейся смелости, вся кровь, что была в теле, и весь жар собирались внизу живота.

Почувствовав возбуждение Фая, осмелела и Грид — пальцами зарылась в его длинные белые волосы, обвила бедра ногами, скользнула языком в рот, дразня небо самым кончиком. И это было прекрасно, восхитительно, волшебно, пока Фай не почувствовал теплую руку у пояса штанов.

— Все, — он отстранился, тяжело дыша, растрепанный, с влажными, опухшими от поцелуев губами и легкой паникой во взгляде.

Сообразив, что переборщила, Грид вскинула ладони вверх:

— На сегодня хватит?

Кивнув, Фай скатился с нее, лег рядом и не отодвинулся. Уже в следующую секунду Грид оказалась в любящих объятиях: с неуклюжей заботой муж пытался пристроить ее голову на своей груди.

— Я хочу предложить тебе должность советника по эльфийскому сектору, — сказал Эвер так, будто сам не был эльфом и ничего не знал об их родном народе.

Фай кивнул, пригубив чай из тончайшей фарфоровой кружки. Настоящий листовой чай, а не горькое пойло из грибов. Такой в Сумеречных землях до сих пор стоил целое состояние.

— Станешь обучать наблюдательниц перед отправкой в Троелевство, объяснять, на что им обращать внимание, где может крыться подвох. И сам будешь ездить туда с проверками раз… ну, скажем, в полгода.

Вернуться в Троелевство? С проверкой? Снова увидеть этих мужчин и женщин, мечтавших утопить его в Кипящем болоте?

Несмотря на тошноту, подступившую к горлу, Фай снова кивнул: ему была нужна работа. Не сидеть же до конца жизни на шее у жены. Золотой запас в мешочке, прихваченном из дома, рано или поздно закончится.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — вздохнул Эвер, тоже отхлебнув чая. — Ты вернешься туда в статусе посланника королевы. Никто тебе слова дурного не посмеет сказать. Они будут трепетать перед собой. Все. Даже члены Совета.

Обдумывая слова друга, Фай склонил голову к плечу: увидеть отца с матерью было заманчиво, но слишком много болезненных воспоминаний поджидало его на родине.

— Ты так и не навестил своих, — вдруг понял Фай, а потом напрягся, обнаружив, что бестактно озвучил собственные мысли.

Повел себя как баран!

Уголки губ Эвера сначала дернулись вверх и тут же резко поползли вниз, словно тот хотел ответить на слова Фая улыбкой, но не смог.

— Отец… я не питаю иллюзий насчет своей семьи. Для них брак с врагом — предательство, — он отвел взгляд.

— Но ты не можешь знать наверняка, — возразил Фай, вспомнив собственных родителей и ощутив прилив нежности. Поддержали. В трудную минуту подставили надежное плечо. Если бы не Леол, пережить суд было бы в тысячу раз сложнее.

— Я знаю, — Эвер крепко стиснул в руках чашку с чаем, а ведь та была обжигающе горячей. Тонкие стенки из фарфора быстро нагревались и медленно остывали. — Я пытался с ними связаться через наблюдательниц. Отправил письмо и получил ответ. Меня не хотят видеть. Сказать, что мне написали?

Впервые они с Эвером так откровенничали, и Фай ощутил укол неловкости, но все-таки попросил:

— Скажи.

— Что их сын был героем и погиб в плену, а меня они знать не знают.

Смущенный Фай поерзал на месте и поспешил сменить тему, пока гнетущее молчание не затянуло их, подобно трясине.

— Вы с Чудовищем пока не планируете детей?

Это был еще один неделикатный вопрос. По эльфийским меркам даже скандальный. Совать нос в чужую жизнь в Троелевстве считалось неприличным — конечно, если дело не касалось суда нравственности. Однако задавая такие вопросы и нарушая эльфийские нормы морали, Фай с некоторых пор начал ощущать нечто очень похожее на восторг. Так, наверное, чувствует себя подросток-бунтарь или узник, вышедший на свободу после долгого заточения. Слишком долго Фай цеплялся за традиции своего народа. Теперь ему нравилось их нарушать, поступать неправильно.

С тяжелым вздохом Эвер сгорбился в кресле, и восхищение собственной смелостью тут же сменилось стыдом за свою бестактность.

То, что это тема для друга болезненная, было видно невооруженным глазом.

— Инни — эйхарри Сумеречных земель. Сейчас ей не до материнства.

Грустная складка обозначилась на его лбу. Опустив голову, Эвер принялся чертить пальцем линии на подлокотнике кресла.

Фай больше не посмел ни о чем спрашивать. Внезапно он подумал о том, что и сам еще долго не дождется детей, если решит связать судьбу с боевой ведьмой.

А ведь он так хотел стать отцом! Сильнее Эвера. Сильнее кого бы то ни было. Смерть сестры оставила в его душе незаживающую рану, черную ноющую дыру, которую не получалось заполнить.

Грид, если и подарит ему ребенка, то очень нескоро. Она же сама признавалась и не раз, что первую половину жизни химеры строят карьеру и только потом начинают задумываться о семье. Это не эльфийки, которые обожают детей и стремятся понести сразу после свадьбы. Может, Грид вообще не хочет быть матерью — вон, какая она грубая, ведет себя вызывающе, по тавернам шастает, пиво пьет. Наверняка мечтает о боевых подвигах, а не о пеленках-распашонках.

Стало грустно. На месте Эвера оказаться не хотелось. Вот так сидеть в кресле и тяжело вздыхать, потому что жена занята своими делами и не думает о продолжении рода. Грид, конечно, не Чудовище из Сумрака, но все местные женщины слеплены из одного теста. Воительницы, колдуньи, хозяйки гостинец и торговых лавок, но никак не хранительницы домашнего очага.

Возможно, они с Грид друг другу не подходят. Возможно, Фаю здесь не подходит никто. В конце концов, муж и жена должны смотреть в одну сторону, желать одного и того же.

— Давай обсудим твое жалование, — предложил Эвер, когда тишина стала невыносимой. Хорошее настроение к нему так и не вернулось — сдвинутые брови, опущенные уголки губ, пальцы, судорожно сжимающие подлокотники кресла.

Фай с радостью ухватился за возможность отвлечься от грустных мыслей.

Возвращаясь домой, Фай все думал и думал о том, как мечты могут разбиться о суровую реальность. Они с Грид женаты, но через полгода их союз надо будет подтвердить в присутствии жрецов. Все можно отыграть назад. Найти ту, что охотно согласится стать матерью его детям.

Отказаться от Грид…

Мысль отозвалась в груди ноющей болью.

Любимая женщина или возможность стать отцом? Почему он вообще должен выбирать?

В помещении рядом с кухней Фай набрал полную бадью горячей воды и с наслаждением погрузил в нее свое уставшее тело. Голова, тяжелая от мыслей, опустилась на бортик сама собой. Глаза закрылись. А спустя секунду — на самом деле прошел почти час, но задремавший Фай этого не заметил — распахнулись снова от шума. Эльфа разбудил громкий всплеск и брызги воды, осевшие на лице. Взволнованный, Фай сел в бадье и с изумлением увидел напротив Грид. С голой грудью, с горящими лукавым блеском глазами.

— Как насчет совместной ванны? — улыбнулась химера.

Он знал, чем закончится ее предложение. Это было очевидно. Столь же очевидно, как и возбуждение Фая, скрытое под мыльной водой. Соски Грид, затвердевшие, вызывающе торчащие, притягивали взгляд, и эльф поймал себя на неловком желании взять их в рот. Облизать, пощекотать языком, возможно, даже слегка сжать зубами.

Кадык дернулся. Губы пересохли. Протяжно вздохнув, Фай откинулся на деревянный бортик бадьи и, поколебавшись, раскрыл жене объятия. Грид скользнула в них, мокрая и горячая. Сначала он почувствовал прикосновение ее роскошной груди — та слегка расплющилась, прижатая к его телу, — а потом…

Из горла вырвался стон-шипение: коленом Грид уперлась супругу в пах.

Это было так… неожиданно, так чувственно, так сладко и необычно, что Фай замер, хватая губами воздух и не зная, то ли попросить Грид отстраниться, то ли плотнее притереться вставшим членом к ее бедру.

— Нравится? — она чуть поводила ногой вверх-вниз, посылая по телу волны удовольствия.

Щеки Фая горели. Он не мог ответить. Не мог ничего сказать. Тем временем пальцы химеры, длинные и тонкие, игрались с завитками волос на его шее.

— Еще?

Сил хватило только на то, чтобы мотнуть головой.

— Нет? — удивилась Грид.

Сообразив, что его неправильно поняли, Фай кивнул, потом опять мотнул головой, а после прохрипел пересохшими губами:

— Пожалуйста.

Со смешком химера надавила на его пылающий пах чуть сильнее.

О богиня…

С шумом втянув воздух, Фай спрятал лицо на плече жены.

— Может… рукой? — осторожно спросила та.

Он тоже хотел ее потрогать. До безумия. До перехваченного дыхания. Опустить ладонь в воду и нащупать нежные складки женской плоти. Интересно, если у Грид волосы на лобке? Какие они на ощупь — жесткие или мягкие? Что, если скользнуть по этим волосам вниз к развилке ног и пройтись пальцами между влажными лепестками?

Не посмел. Вместо этого он сильнее вжался горящим лицом в изгиб между ее плечом и шеей, и опять прошептал:

— Пожалуйста.

Хрипло. На выдохе. С мольбой.

Куда подевался весь его богатый словарный запас? В голове осталось одно-единственное слово: «Пожалуйста».

Фай готов был повторять его раз за разом, бесконечно, одно и то же.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Прикоснись ко мне, только осторожно, с нежностью, чтобы не напугать.

Когда ладонь Грид с тихим всплеском скользнула под воду и прошлась по мускулистому животу, пересчитывая кубики напрягшихся мышц, сердце замерло в ожидании. В предвкушении. В легком страхе.

Живот поджался под ласкающей рукой. Фай обнаружил, что не может пошевелиться, что горло то и дело перехватывает спазмом.

А пальцы опускались все ниже, чертили узоры вдоль солнечного сплетения, обводили ямку пупка. Совсем скоро они коснутся Фая между ног, там, где все уже горит и жаждет внимания.

Ноги, согнутые и расставленные, дернулись, попытавшись сжаться, но потом раздвинулись шире, открыв доступ чужой руке. Бедра непроизвольно качнулись вверх, навстречу желанным пальцам.

— Пожалуйста, — снова прохрипел Фай в плечо Грид.

Он стиснул жену в каком-то судорожном, отчаянном объятии, вцепился в нее, как утопающий в обломок корабля, словно боялся захлебнуться в своих эмоциях.

Кожу на лице щипало от прилившей крови. Под сомкнутыми веками было влажно. Напряженный до предела Фай ждал, когда любимая до него дотронется, но Грид не торопилась. Ее пальцы дразнили кожу лобка у самой границы роста волос, и Фай в нетерпении раздвигал колени, приподнимал бедра в попытке добиться нужных прикосновений. Его плоть дергалась, переполненная желанием. Руки до синяков сжимали плечи жены, и он готов был скулить, умоляя о ласке.

— Пожалуйста. Гри-и-ид. Не мучай меня.

— А я мучаю?

Он кивнул, а потом сделал то, чего сам от себе не ожидал: схватил ее ладонь и прижал к своему изнывающему паху.

Громкий мужской стон слился с изумленным женским вздохом. Глаза Грид распахнулись, пальцы непроизвольно обхватили пульсирующий член, и Фая выгнуло. Дернувшись, он расплескал воду на пол и крепко-крепко зажмурился. Его объятия стали еще более судорожными, Грид даже зашипела от боли — так сильно он в нее вцепился.

— Тихо-тихо, полегче.

Подождав немного, она принялась уже осознанно ласкать его набухшую, тяжелую плоть.

Вода в бадье остыла, но никто не обратил на это внимания. Все, о чем мог думать Фай, — о нарастающем, сводящем с ума наслаждении. Держась за жену, он всхлипывал, вздрагивал, шипел сквозь стиснутые зубы, а когда большим пальцем Грид обводила головку члена, — почти выл. Раскинутые в сторону бедра дрожали, мышцы живота сокращались. Ногой Грид обвила его бедро, заставив раскрыться еще сильнее.

— Не могу, — вдруг замотал головой Фай. — Слишком… это слишком…

Испуганный, он чувствовал приближение своего первого оргазма, и тот обещал быть настолько мощным, грандиозным, ошеломительным, что Фай боялся: этот ураган эмоций его разорвет.

— Остановиться? — Грид куснула его за мочку уха. — Тебе нужна передышка? Мне прекратить?

Скольжение руки по члену замедлилось.

— Нет, — вцепился Фай в ее запястье. — Нет, нет! Еще! — лихорадочно зашептал он, облизывая губы. — Умоляю, еще. Так, как ты делала раньше.

— Вот так? — Грид пощекотала уздечку, и ее любовник шумно втянул ноздрями воздух. — Или вот так? — второй рукой она забрала его мошонку в горсть и покатала в ладони.

— С-садистка, — прохрипел Фай. Он наконец нашел в себе силы оторваться от плеча жены и опустился затылком на бортик ванны.

Засмеявшись, Грид стала ласкать его член двумя руками — быстро, ритмично, по всей длине, пока любовник не сорвал голос от крика и его удовольствие не выплеснулось на умелые пальцы.

Не зря Фай боялся: накатившая волна оргазма смяла его неподготовленное тело, будто цунами, раздавила, оглушила, оставив совершенно без сил.

— О богиня, — шептал Фай, слепо уставившись в потолок и не понимая, на каком свете находится. — Что… что это было?

— Это? — усмехнулась Грид, прильнув к его часто вздымающейся груди. — Любовь.

Грид

И как она не поняла, что за нервозностью ее эльфа скрывался страх нового насилия? Много лет назад Грид сама была такой же дерганной и ершистой и теперь узнавала в Фае собственные черты — себя прошлую, разбитую и потерявшую опору под ногами. Но она справилась, нашла способ выбраться из болота тягостных мыслей и любимому поможет. Когда рядом есть надежное плечо, отыскать дорогу к свету гораздо легче.

Сыто мурлыкнув, Грид оседлала бедра обнаженного и расслабленного любовника.

А ушастый скромник оказался на удивление отзывчивым и жадным до ласк. Самой Грид понадобилось куда больше времени, чтобы после насилия подпустить к себе мужчину.

С коварным видом она переместилась выше и немного поерзала на бедрах Фая.

— Аккуратнее, — попросил тот, приподнявшись и погрузив руку в прохладную воду, затянутую мыльной пеной. — Еще очень…

— Чувствительный?

— Да… ох, — он дернулся, словно прикоснувшись к огню. А все потому, что попытался поправить еще твердый и очень чувствительный после близости член и нечаянно задел пальцами промежность Грид.

По острым скулам растекся густой румянец.

— Я… Прости. — Смутившись, Фай отвел взгляд, чтобы не смотреть жене в глаза, и в поле зрения попала ее голая грудь с торчащими сосками. — Ой.

— Да, ой, — поиграла бровями Грид и, наклонившись, затянула любимого в страстный поцелуй.

Своего остроухого супруга она находила до ужаса забавным. Так краснеть и прятать глаза после всего, что случилось между ними в этой бадье, способен, наверное, только эльф. Ну в самом деле, они же практически переспали, а Фай до сих пор боится прикоснуться к ее женским прелестям. Пора приучить его к своему телу.

— Пойдем, — Грид поднялась из воды, представ перед супругом во всем своем обнаженном великолепии. По тому, как отвисла челюсть Фая и резко дернулся кадык на его горле, она поняла: любимый зрелище оценил. Как жадно он скользил взглядом по ее длинным стройным ногам, по бедрам, по плоскому животу! И как старательно избегал смотреть на самое интересное — на аккуратный треугольник черных волос в интимной зоне.

Стоя в бадье, Грид протянула мужу руку, мол, поднимайся, хватит рассиживаться, и снова смущение окрасило кожу Фая в нежно-розовые тона.

«Да, милый, ты правильно понял: пришла моя очередь на тебя любоваться. Покажи мне свое шикарное тело. Стесняешься? Да брось. Как будто я ни разу не видела голых мужчин».

Грид улыбалась. Фай кусал губы. Когда ожидание затянулось, став уж слишком неловким, эльф тяжело вздохнул и тоже поднялся на ноги. Дорожки воды устремились вниз по его мускулистым бедрам.

Красивый. Когда он в одежде, от него не оторвать взгляда, а на обнаженного и вовсе можно смотреть, только повязав на шею слюнявчик.

Восторг. То, что Грид видела перед собой, вызывало чистый восторг и желание немедленно повесить на эту выпуклую грудь с трогательными розовыми сосками огромную такую табличку: «Занято».

И она ее повесит. О да. Химеры умеют помечать свою добычу.

— Ты весь красный, — заметила Грид не без удовольствия. Ее веселила и умиляла робость любовника.

— Спасибо, что сказала об этом вслух, — с легкой обидой огрызнулся Фай и поспешил обернуть бедра полотенцем.

— Не будь злюкой. Пошли в кроватку.

— Зачем?

Ну вот, насторожился, широкие плечи напряглись, лоб прочертила вертикальная складка.

— Пошли, пошли.

С улыбкой Грид поманила супруга за собой. В спальню она направилась голая и босая и услышала вслед тихое, но отчетливое: «Бесстыдница», сказанное, впрочем, с восхищением и любовью.

Верно, бесстыдница. И сейчас ты еще раз в этом убедишься.

Ноги оставляли на полу влажные следы. Ветерок из приоткрытого окна приятно овевал разгоряченную кожу. Напротив кровати Грид томно потянулась, а затем забралась на матрас и легла на спину. Красный и растрепанный Фай застыл в дверях, не решаясь сделать ни шага дальше. Под его смущенным и алчным взглядом Грид приподнялась на локтях и медленно-медленно развела ноги в стороны.

Кровать стояла аккурат напротив двери, а на химере не было ни клочка одежды, так что вид эльфу открылся невероятно порочный, до дрожи откровенный, интимнее некуда. Бедра широко раздвинуты, вся женственность Грид выставлена напоказ. Смотри, наслаждайся.

— Потерял дар речи?

Похоже, и правда потерял, потому что в ответ промычал что-то малопонятное.

Чтобы окончательно добить Фая, Грид чувственно провела ладонью от груди к животу и погладила себя между ног.

— Хочешь потрогать?

Зачарованный Фай тяжело сглотнул. Он смотрел именно туда, куда химера старалась привлечь его внимание. Туда, где шаловливые пальчики неторопливыми круговыми движениями дразнили капюшончик кожи над бугорком удовольствия.

Смотрел, дрожал, облизывал губы.

Грид была уверена, что подойти, а тем более прикоснуться к ней Фай не осмелится, но супруг ее удивил. Медленно, будто сомневаясь, он отлип от двери и направился к кровати, на которой в непристойной позе лежала и ласкала себя его обнаженная жена. Сделал один осторожный шаг и остановился в нерешительности. Его грудь приподнялась в неровном дыхании, кулаки сжались. Он заглянул Грид в лицо, мучительно покраснел — куда уж больше? — и снова уставился на раскрытые для него лепестки женской плоти.

«Ну же, — мысленно подгоняла Грид, боясь даже дышать. — Это для тебя, все для тебя».

Вцепившись в полотенце, Фай сделал еще один шаг вперед. Третий — заставил его упереться в изножье кровати.

«Неужели он…»

Коленом Фай опустился на матрас между бедрами жены и заворожено провел пальцами по влажным розовым складкам, снизу вверх по вертикальной расселине, задевая и надавливая на разомкнутый вход.

Грид не верила, что он это делает, ее испуганный нервный зайка, такой скромник.

Сексуальный опыт химеры был довольно обширным, но это осторожное прикосновение, трепетное, нежное, оказалось самым сладким, самым волнующим в ее жизни.

Со стоном она запрокинула голову, принимая в себя сразу два мужских пальца.

Фай смотрел, как его пальцы медленно погружаются в жаркую глубину женского лона, как постепенно раздвигаются мышцы. Чувствовал, как плотно они его обхватывают.

Вспомнив Грид, ласкающую себя, он начал повторять ее движения. Свободной рукой Фай пощекотал складку кожи, прикрывающую маленький бугорок, и жена застонала, дернувшись на постели.

А ведь Фай и не догадывался о существовании этой волшебной точки и сам, без помощи жены, никогда бы ее не нашел. Грид, опытная, умелая, мудрая, вложила ему в руки ключ от своего удовольствия, и Фай собирался использовать свое новое знание на полную катушку. Теперь он понимал, где ласкать любимую, чтобы она и дальше так красиво стонала и выгибалась на простынях.

Насколько же прекрасно женское тело здесь, внизу! Оно словно распустившийся цветок. Эти розовые лепестки, блестящие влагой. Эта маленькая дырочка, сулящая бездну наслаждения и будто приоткрытая специально для него, для Фая, ждущая, приглашающая войти.

Глаза Грид закатывались от блаженства, черты лица искажала страсть, и Фай терял голову от того, что видел, от того, что делал. В нем постепенно просыпалась необузданная, первобытная алчность.

Внезапно он поймал себя на том, что испытывает дикий тактильный голод, что желание физической близости натуральным образом пожирает его изнутри. Никогда Фай не думал, что может быть настолько страстным и жадным до удовольствий, настолько раскрепощенным, даже разнузданным.

А он еще Эвера обвинял в распущенности! Да тот — невинный ягненок, по сравнению с ним сегодняшним!

Лаская Грид, Фай ощущал себя последним грешником, отчаянным сластолюбцем. Куда только подевалась его эльфийская сдержанность? Куда исчезли холодность и целомудрие, присущие его народу? Фай горел. Чувствуя, как тугие мышцы сокращаются вокруг его пальцев, он сходил с ума от пугающей животной похоти. Ворваться, овладеть. И не ради продолжения рода. Не оправдывая свою страсть желанием завести детей.

Он просто хотел быть с Грид. В ней. На ней. Как угодно.

Неужели все это время в нем жила вторая личность, темная и распутная? Проявилась бы она, стань его супругой чопорная эльфийка? Женись Фай на Эллианне, познал бы он это пламя, этот адский пожар в груди? Скорее всего, нет. Скорее всего, он бы приложил все усилия, чтобы стать добропорядочным членом эльфийского общества, и никогда бы не позволил своему внутреннему хищнику вырваться на свободу. Его супружеская жизнь была бы правильной и до зубовного скрежета унылой.

«В Бездну правила, — думал Фай, вгоняя и вгоняя в Грид пальцы, слушая ее стоны, заставляя жену хныкать и извиваться от удовольствия. — В Бездну Троелевство, все эти традиции, нормы морали. Эльфы меня отвергли, ну и пусть катятся в пропасть».

И все же в глубине души Фай был рад, что они с Грид женаты. Что в добрачной связи его обвинить нельзя. Некоторым принципам он, сын своего народа, изменять не хотел.

— Ох… я сейчас… сейчас, — зашептала Грид, задыхаясь. Ее бедра дернулись, попытавшись сжаться, и Фай надавил на одно — рукой, на другое — коленом, чтобы раскрыть жену шире.

Она вся была перед ним. Доступная, жаждущая, готовая его принять.

Он вспотел. Впервые в жизни стал таким мокрым. Пот бежал по лицу, попадал в глаза и начинал их жечь. Пряди белых волос прилипли к щекам. Полотенце развязалось и упало на пол.

— Сейчас, сейчас, — шептала Грид, словно в бреду, и мотала головой.

Воздух пропитался запахом ее соков, густым и пряным ароматом желания. Фай дурел и от этого запаха, и от влажных, непристойных звуков, которые наполняли комнату, и от вида колышущейся от толчков груди.

Вдруг захотелось сделать нечто запретное, глубоко порочное, даже извращенное. То, что эльфийский мужчина никогда не сделает для эльфийской женщины: ему это просто не придет в голову.

А Фаю пришло, и рот мгновенно наполнился слюной.

«Я себя не узнаю, — подумал Фай. — Что со мной стало? Я изменился или всегда был таким?»

Схватив с постели подушку, Грид прижала ее к лицу и бешено задвигала бедрами навстречу безжалостным пальцам. Сквозь ткань, набитую пухом, раздался приглушенный вой.

В восторге от того, что довел жену до такого невменяемого состояния, Фай наклонился и…

… лизнул ее.

Широко и мокро провел языком по набухшим складкам, пробуя на вкус женское возбуждение.

Дернувшись, Грид закричала на всю спальню.

— Я создала чудовище, — прошептала Грид, лежа на постели и пытаясь отдышаться после оргазма.

При мысли, что это он, Фай, доставил ей такое неземное удовольствие и теперь любимая с трудом может свести ноги, эльф испытывал тайную гордость. Хотелось повторить. Вынудить жену кричать еще громче, стонать слаще, оставить ее еще более выжатой и обессиленной. Чтобы даже пошевелиться не могла, чтобы смотрела на него такими же сияющими глазами и так же, как сейчас, сыто улыбалась. Чтобы другие мужчины — например, чертов проклятый Сэйер — превратились для нее в пустое место.

— Никогда бы не подумала, что ты, — Грид покачала головой, — решишься… языком.

Фай покраснел. От смущения. И от удовольствия, потому что любимая смотрела на него тем самым особым взглядом. В ее глазах он больше не был милым невинным зайкой, а стал львом, гигантом, действительно заставляющим женщину видеть в постели звезды. Кажется, так Грид когда-то хвасталась Эллианне.

— Как насчет ответной услуги? — Любимая приподнялась на локте и с чувством провела пальцем по груди мужа.

Не сразу Фай понял, что ему предложили, а когда понял, задышал чаще и тяжелее.

Однажды в сарае он подсмотрел, как Чудовище ублажает Эвера ртом, и испытал целый букет противоречивых эмоций. Шок, ужас, возмущение, невыносимую неловкость и маленькую искорку любопытства. Перестать думать об увиденном почему-то не получилось, и маленькая искорка со временем превратилась в огненный шар.

Ту бесстыдную сцену Фай вспоминал снова и снова и каждый раз задавался вопросом, каково было бы оказаться на месте Эвера? Не с Чудовищем, упаси богиня, — с любимой женщиной.

«На месте Эвера, на месте… тех тварей, что меня…» — эта мысль неизбежно возникала и портила весь настрой. Ласка начинала казаться грязной, унижающей, проще говоря, уделом насильников и извращенцев.

Разве мог Фай унизить Грид таким образом, заставить ее давиться, задыхаться, терпеть неприятный солоноватый вкус? Одно дело — целовать нежные лепестки, и совершенно другое — пихать в горло большую толстую палку.

Но Чудовищу нравилось…

Она не из тех, кто станет делать то, чего не хочет.

«Просто она извращенка, — пришел к выводу Фай. — Нормальная женщина не может желать подобного, а уж тем более наслаждаться этим».

— Не надо, — мягко сказал он, поймав руку Грид, скользнувшую к его паху, и переплел их пальцы.

— Почему нет?

Как же она была к нему добра, как любила, раз готова была порадовать столь неприятным для нее способом. Мужчины, наверное, с ума сходили от такой ласки, а вот для женщины та была настоящим мучением, а мучить любимую Фай не собирался.

— Мне пока хватит. — Он улыбнулся, ощутив мимолетный укол досады.

Память подбросила неприличную картинку: голова Чудовища двигается над пахом Эвера, эльф громко стонет, от удовольствия его всего трясет.

— Ладно, — согласилась Грид. — Не будем торопиться. Возможно, в следующий раз.

Фай кивнул, зная, что никогда не оскорбит жену настолько извращенной близостью.

Следующие полчаса они провели в объятиях друг друга, целуясь и обмениваясь нежностями, а потом в дверь постучали.

— Ну кого там принесло? — недовольно буркнула Грид, поднявшись с кровати, и быстро натянула на себя штаны и кофту. — Лежи, сейчас спущу этого незваного гостя с лестницы, и мы продолжим.

Но они не продолжили.

В комнату Грид вернулась потерянная, бледная, с письмом в руках и тяжело опустилась на край постели.

Встревоженный Фай подполз к ней на коленях и тронул за плечо.

— Что случилось?

— Ничего, — она накрыла его руку ладонью. — Просто эйхарри просит исполнить обещание. Завтра утром выезжаем.

Застывший взгляд любимой, ее окаменевшая прямая спина испугали Фая не на шутку.

— Какое задание она тебе поручила? — спросил он, чувствуя, как внутри растет волна страха.

— Я не могу раскрыть чужую тайну, — вздохнула Грид и, прищурившись, посмотрела в окно.

Вся томная нега, в которой они купались последние часы, будто утекла в черную, внезапно образовавшуюся щель. В комнате стало темнее и безрадостнее.

— Тебе грозит опасность? — Горло сдавило спазмом. Еще недавно Фай дышал полной грудью, а теперь ему не хватало воздуха.

— Возможно.

— Но ты же не можешь… пострадать? — Сказал, и сердце словно взбесилось — яростно, иступлено заколотилось о ребра.

— Конечно, нет, — Грид обернулась к мужу, и уголки ее губ приподнялись в улыбке, слабой, лживой, призванной его успокоить. Химера улыбалась, а в глазах читались неуверенность и тревога.

— Откажись! Она не имеет права тебя заставить!

Что, если Грид ранят? Что, если она погибнет? Фай не мог ее потерять. Не мог! Она же проросла в него корнями, слилась с ним воедино и теперь жила в каждой его мысли, в каждом вздохе, в каждом биении пульса.

— Скажи ей, что несогласна, что передумала. Пусть кого-то другого использует в своих интересах.

— Угомонись. Это мой долг. Я слишком многим ей обязана. И это действительно важно. — Грид повела плечом, стряхнув его руку.

Ее лицо в своей неподвижности напоминало гипсовую маску. Губы были сжаты в тонкую линию.

— Почему ты?

Как же он был зол! Ужасно, просто чудовищно зол! Только его темный, мрачный мирок наполнился светом, и сразу же кому-то понадобилось украсть его личное солнце.

Грид вздохнула и сказала пустым, лишенным всех красок голосом:

— У меня одной есть шанс справиться и не… — Она осеклась.

— И не что? — похолодел Фай.

В полном молчании химера поднялась на ноги и вышла из комнаты.

— А он что здесь делает?

Под взглядом эйхарри Фай ощутил себя противным насекомым и упрямо вздернул подбородок, всем своим видом давая понять, что отослать его прочь не получится.

Тяжелый вздох вырвался из груди Грид. Все утро они спорили до хрипоты, но в конце концов Фаю удалось убедить любимую взять его с собой на королевское задание.

— Разреши ему поехать с нами, великая эйхарри, — устало попросила химера. — Испытание меня ожидает сложное, а поддержка близкого человека… ну, то есть эльфа поможет мне его выдержать, я уверена.

— Что ж, — задумчиво взглянула на Грид эйхарри. — Если это облегчит твои муки, я буду только рада.

— Насколько опасно то, что ожидает Грид? — обратился Фай к Чудовищу, ибо жена так толком и не ответила на этот вопрос. Но и королева не стала ничего объяснять —притворилась глухой и молча направилась к своему ездовому червю.

Тогда Фай повернулся к Эверу, выглядевшему не менее растерянным, чем он сам.

— Ты знаешь, что твое чудовище поручило моей жене?

Но и Эвер лишь неловко развел руками.

— Инни ничего мне не рассказывает. Совсем. Она даже брать меня с собой не хотела. Я с трудом настоял.

Ситуация напрягала Фая все больше и больше. Бледное и напряженное лицо Грид. Королева, то и дело поджимающая губы. Эвер, с которым венценосная супруга впервые в жизни не поделилась своими планами. Явно затевалось что-то мутное и рискованное. Но почему подвергать себя опасности должна была именно Грид? Если эйхарри чего-то хочет, пусть собой и жертвует. Или вон своим мужем — он ради нее горы свернет. Грид-то тут причем?

Но химера возражений Фая не слушала, а Чудовищу традиционно было плевать на все, кроме собственных интересов, так что пришлось тащиться за остальными к загону с мерзкими тварями, которые в этом мире выполняли функцию лошадей.

— Зачем нам ездовые черви? — спросила Грид глухим и бесцветным голосом. — Какой смысл передвигаться по земле, когда у нас обеих есть крылья? По воздуху до Гиблой долины мы доберемся быстрее.

«До Гиблой долины? Ну, хотя бы крупица информации», — подумал Фай. Теперь он знал, куда лежит их путь, но легче от этого знания ему не стало.

Вспомнились слова эйхарри, сказанные ему когда-то с возмущением и гневом: «Знаешь, какие твари обитают в Сумеречных землях? А о Гиблой долине слышал? Только задумайся: в стране, где ничегошеньки не растет, есть место, которое называют гиблым. Представляешь, что это за место?»

Неужели Грид заставят сражаться с монстрами, обитающими в том ужасном крае? Почему одну? В распоряжении королевы целая армия, да и сама эйхарри не абы кто — дракон, а дракон уж наверняка сильнее крылатой кошки.

Нет, вряд ли Грид должна победить какое-нибудь чудовище. Тогда что безумной Инни от нее нужно?

— Вперед — да, было бы проще добираться своим ходом, — согласилась с химерой эйхарри. — А назад… Ты уверена, что будешь в состоянии подняться в воздух?

Сердце Фая будто сдавили ледяным кулаком, да что там, у него все внутренности словно покрылись налетом инея — настолько ему стало страшно за жену.

Не сможет подняться в воздух? Почему не сможет? Потому что устанет, обессилит или… Или будет ранена?

— Да скажет мне кто-нибудь наконец, что происходит? — взорвался он, пытаясь подавить панику.

Черные, как бездна, глаза королевы остановились на его лице, тонкие жесткие губы сначала привычно поджались, а затем выплюнули:

— Тсс, не действуй мне на нервы. Без тебя проблем хватает. Будешь хорошим мальчиком — узнаешь обо всем на месте. Продолжишь вести себя плохо — и останешься ждать нас здесь.

— Все будет хорошо, любимый, — опустила ладонь ему на плечо жена.

Любимый. От этого слова защемило в сердце, будто тонко и жалобно задрожала невидимая струна его души. Наверное, впервые в жизни Фай так остро осознал свою мужскую ответственность, свою традиционную роль защитника, прочувствовал ее ярче, чем на празднике в честь Темнейшей, когда инстинкты заставили его закрыть Грид собой, спасая от демона огня.

Эту роль химера могла отрицать сколько угодно, она могла быть сильнее супруга в сто раз, умнее — в двести, но Фай знал: он — мужчина и должен оберегать свою женщину, должен подставить ей плечо в трудную минуту, каменной стеной закрыть ее от любых невзгод. Этому его учил отец. Такое отношение он видел в собственной семье. Так было принято в эльфийском обществе, а Фай был эльфом, мужчиной и не собирался бросать возлюбленную одну в опасности. В конце концов, он солдат, прошел войну и сумеет оказаться полезным.

Повинуясь неудержимому спонтанному порыву, он запустил руку в карман плаща, в котором уже второй день подряд таскал ту самую алую помолвочную ленту. Однажды Фай проснулся и нашел ее на тумбочке у кровати: ночью Грид прокралась к фиктивному мужу в спальню и вернула его вещь. С тех пор он носил ленту с собой, сам не понимая, зачем это делает. Видимо, чувствовал: настанет момент — и она ему понадобится.

Заметив, что супруг держит в руках, Грид тихо ахнула, но поспешила скрыть эмоции.

— Можно? — спросил Фай, протянув ей открытую ладонь — предлагая вложить в нее собственную, такую красивую и изящную.

Тяжело сглотнув, Грид с подозрением уставилась на чуть подрагивающие пальцы мужа, перевела взгляд на ленту в другой его руке и вздохнула, словно не веря собственным глазам.

— Позволишь? — еще раз спросил Фай, а затем, не дожидаясь ответа, нежно взял жену за руку и повязал на ее запястье алый символ брачного союза.

В душе наступило умиротворение, теплое и уютное чувство разлилось в груди — так бывает, когда поступаешь правильно, делаешь то, что давно должен был сделать.

Уголки губ Грид задрожали. Всхлипнув, она быстро отвернулась, чтобы никто не увидел ее повлажневшие, заблестевшие глаза.

Гиблая долина представляла собой бесплодную каменистую пустошь — наиболее привычный пейзаж в Сумеречных землях. Разве что колючие растения ильди, способные накормить путника своим питательным соком, здесь совсем не встречались, впрочем как и любые другие чахлые растения этого края. Наконец-то Фай понял, собственными глазами увидел, почему во время прошлого похода эйхарри предпочла воспользоваться озером-порталом вместо того, чтобы наматывать километры по безжизненной равнине. Гиблая долина оказалась огромной. Чтобы ее пересечь, им пришлось бы идти несколько дней без воды и пищи, без малейшей возможности найти еду. При таких условиях какой у них был шанс на выживание?

Зато теперь они путешествовали с комфортом. Грид убедила Чудовище оставить ездовых червей дома и отправиться к цели своим ходом. Фай был эгоистично этому рад. К мерзким тварям в королевском загоне не хотелось даже прикасаться, садиться на них верхом — тем более. А вот прижиматься лицом к мягкой шерстке любимой пантеры, находиться так близко к Грид, всем телом ощущать ее тепло было истинным удовольствием.

Какая же она у него красивая! Даже в зверином облике. Эти внушительные крылья, которые надувал ветер. Эти круглые бархатистые ушки. Этот очаровательный хвост с кисточкой, что время от времени обвивал талию Фая или щекотал его поясницу.

Милая кошечка. Не то что тварь, летящая рядом, — чешуйчатый монстр с удлиненной мордой, огромными клыками и костяными наростами вдоль хребта.

— Тебе не тяжело меня нести? — спросил Фай химеру, и та ответила мысленно: «Шутишь?»

Больше они не разговаривали. За время полета тревога чуть ослабла, однако набросилась с удвоенной силой, стоило путникам приземлиться.

Увидев под серым небом посреди голой унылой пустоши врытый в землю деревянный столб, казавшийся там совершенно неуместным, Фай сразу понял, что перед ним такое. Артефакт. Еще один артефакт, созданный матерью драконицы, бывшей королевой. Как озеро-портал, которому когда-то они принесли в жертву свои страхи. Как круг из камней, где Сумеречное чудовище провело свой жуткий обряд, чтобы разрушить временную петлю над башней.

К этому артефакту они летели двое суток. И не для того, чтобы просто им полюбоваться, а чтобы воспользоваться.

Чтобы Грид им воспользовалась!

Память подкинула очередное воспоминание, в голове раздался голос эйхарри — крайне отчетливо, будто она произнесла вслух: «Если хочешь что-то получить, надо чем-то пожертвовать».

Чем-то пожертвовать.

Чем-то.

Кем-то…

Колени подкосились.

Коварный эгоистичный дракон! Фай разгадал ее замысел! Чудовище хотело что-то получить от артефакта и собиралось пожертвовать ради этого его женой!

— Ты! — взревел Фай, бросившись к королеве. — Ты собираешься использовать Грид в своих целях! Собираешься… ее убить!

— Нет-нет, все не так, — поймала его за руку химера.

— А ну, прекрати истерику! — рявкнула эйхарри, а затем устало потерла лоб. — Знала же, что брать тебя с собой не стоит. Теперь придется тратить время на объяснения.

— Да, хотелось бы, — напомнил о себе Эвер. — Объяснения не помешают. Я тоже послушаю.

Протяжно выдохнув, эйхарри прижала пальцы к вискам, словно у нее разыгралась мигрень.

— Расскажи им, — попросила Грид, с тревогой и отвращением косясь на одинокий столб посреди пустынной долины.

— Хорошо, — кивнуло Чудовище и безотчетным жестом на секунду прижало ладонь к животу. — Слушайте.

Вопреки своим словам, она надолго замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила, только после того как Эвер с намеком кашлянул в кулак.

— Мне кое-что нужно, ты прав, — сказала драконица и посмотрела на Фая — остро, пристально, не давая ему ни опустить, ни отвести взгляд. — Ты прав и в другом: без Грид я не получу желаемое. Вернее, получу — возможно — но цену придется заплатить куда более высокую.

— Если хочешь что-то получить, надо чем-то пожертвовать, — повторил Фай ее же слова, прозвучавшие, когда эйхарри объясняла им с Эвером принцип действия подобных артефактов, разбросанных по Сумеречным землям.

— Да, так.

— И жертвовать придется Грид? — возмутился он.

Королева прищурилась, не соглашаясь, но и не отрицая.

— И что это за жертва?

— Эта жертва… — Она взмахнула рукой, что-то быстро пробормотала себе под нос, и воздух вокруг столба замерцал, как будто волна ряби поднялась от земли и накрыла артефакт куполом. Теперь столб был еле виден. Фай смотрел на него словно сквозь мутное стекло.

— Силовое поле, — объяснила эйхарри. — Если войти в него и приложить ладонь к магическому символу на «Жезле желаний», то артефакт возьмет плату, а взамен… — Она замолчала.

— Какую плату? — потребовал Фай.

— Что взамен? — отозвался Эвер.

— Боль, — тихо ответила королева. — Цена желания — боль.

Боль…

Эта проклятая магическая штуковина причинит его жене боль? Насколько сильную?

Фай коротко взглянул в сторону Грид: опустив голову, та носком ботинка чертила на земле невидимые узоры, бледная, напряженная, утратившая свою привычную беззаботность.

— А причем тут моя жена? — выплюнул он со злостью. — Почему другие должны платить за твои хотелки? Или это ниже твоего королевского достоинства? Ну, конечно. Зачем мучиться самой, если на голове корона и можно отправить страдать других?

— Ах ты, падаль белобрысая! — завелась драконица. — Думаешь, я бы стала привлекать кого-то, если бы могла справиться самостоятельно? — В ярости она сжала кулаки и сверкнула темными глазами.

— Так почему нет? Давай войди в силовое поле, дотронься до нужного знака. Что тебе мешает?

— Я не могу!

— Почему? Боишься, что будет больно?

Фай почувствовал, как его накрывает бешенство. Грид не должна страдать. Никогда не должна, а ради других, ради этой наглой эгоистичной твари — особенно.

— Хватит, — тихо попросила химера, и он вспомнил, как плохо она спала ночью, как ворочалась с бока на бок, не в силах найти удобную позу для отдыха. Видимо, переживала из-за сегодняшнего задания, думала о том, что ей предстоит сделать.

Да у нее же пальцы дрожат!

«А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок. Ужасно. В академии Ошиаса из нас стремились вытравить этот страх. Но, кажется, после всех чудовищных пыток, которые мне пришлось пережить, боль стала пугать меня лишь сильнее».

Грид не хотела больше мучиться. Не хотела! И без того настрадалась в прошлом.

— Почему ты не попросила меня? — обратился к жене Эвер. — Я твой муж и с радостью принесу ради тебя любую жертву. Будет правильнее, если в силовое поле войду я, а не Грид…

— Нет! — резко перебила эйхарри. — Ты не выдержишь.

— Я — воин, — оскорбился Эвер. — И привык к боли.

Чудовище нетерпеливо тряхнуло головой.

— Ты не понимаешь. Даже понятия не имеешь, что это за боль. Насколько она ужасная, зверская, изнуряющая. Неподготовленный человек может умереть от болевого шока, а боевая химера прошла через пытки в академии Ошиаса и умеет терпеть боль. Ее всю жизнь этому учили. Грид крепче тебя и физически, и морально. Она справится. У химер высокий болевой порог. Выше, чем у нас троих вместе взятых.

Фай чувствовал себя кипящим котлом, под крышкой которого собирается пар. Да какая разница, какой у Грид болевой порог! Боль-то она все равно чувствует и не обязана рисковать жизнью, жертвовать здоровьем, терпеть адские муки ради того, чтобы артефакт исполнил желание королевы.

Своего мужа чешуйчатая дрянь жалеет. А Грид, значит, можно и в расход, так что ли? Распоряжается ею как вещью, пользуясь тем, что химера ее боготворит.

— Это неправильно, — поджал губы Эвер. — Это я должен…

— Не будем спорить, — вмешалась Грид. — Я все сделаю. Никаких проблем.

Ее тон был подчеркнуто бодрым, вид — решительным, но на дне желтых глаз плескались отчаяние и безнадега.

«А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок. Ужасно».

— Мне жаль, — вздохнуло Чудовище. — Действительно жаль, что приходится просить о помощи. С каким удовольствием я принесла бы жертву сама, но в моем состоянии, — она прижала ладонь к животу, — терпеть сильную боль опасно.

Фай не понял, что королева имеет в виду, почему трогает свой живот, а вот Эвер, похоже, догадался сразу.

Его глаза широко распахнулись.

— Инни, ты, — в голосе прозвучала неуверенность. — Неужели, ты… — Сомнение сменилось восторгом. Черты Эвера смягчились, лицо посветлело. — Беременна?

С сияющими глазами и улыбкой до ушей он бросился к жене, но в последнюю секунду замер, не решаясь ее обнять, словно его супруга была драгоценной вазой, разбить которую можно одним неосторожным прикосновением.

— Беременна? Правда беременна? — Эвер выглядел как ребенок, чья самая заветная мечта наконец исполнилась.

У Фая не было времени думать о беременности Чудовища. Он вообще не хотел о ней думать. Его мысли занимала исключительно Грид. Несчастная, потерянная Грид, которую чертов Сумеречный монстр собирался принести в жертву своим интересам.

Все почему-то считали химеру железной и не замечали, как мелко она дрожит, как нервно комкает подол туники, какими тусклыми стали ее глаза. Никто не видел это затравленное выражение на ее лице, не понимал, что за беспечным и уверенным тоном прячется страх. Настоящий ужас.

«А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок».

Она ведь женщина, а не только боевая химера. Бедняжка и так настрадалась в этой своей академии, намучилась на целую жизнь вперед. Хватит с нее. Довольно.

Полный мрачной решимости, эльф посмотрел на столб. За спиной счастливый до неприличия Эвер любовался животом своей беременной жены, пока абсолютно плоским. Химера глубоко и часто дышала, явно собираясь с духом перед продолжительной пыткой. Никто не обращал на Фая внимания, и, стиснув зубы, он шагнул вперед, в силовое поле, чтобы занять место Грид на жертвенном алтаре.

Защитить. Он должен был ее защитить. Это долг любого мужчины — забрать себе боль любимой женщины.

Горящий знак на поверхности столба Фай заметил сразу и прижал к нему руку, пока никто не помешал его планам. Внутренней стороной ладони он ощутил грубость старого дерева, и ровно в тот момент пространство вокруг артефакта озарилось ярчайшим голубым светом. Вспышка ослепила Фая, а еще привлекла внимание его спутников.

— Нет! — закричала Грид, бросившись к силовому полю, но купол, ставший после вспышки света прозрачным, не дал ей подойти к мужу. Преграда оказалась неодолимой. С лицом, перекошенным от ужаса, химера молотила о нее кулаками, будто о толстое стекло. — Что ты делаешь? С ума сошел? Отойди от артефакта! Немедленно отойди!

Фай увидел, как за спиной Грид остановилась темная, как само зло, эйхарри и воззрилась на него, склонив голову к плечу. Смотрела в удивлении, почти в шоке, явно не ожидая от столь презренного и трусливого существа, каким считала Фая, подобной самоотверженности.

— Поле его теперь не выпустит, — сказала она и покосилась на Грид с сочувствием, будто заранее считая ее вдовой. От этого взгляда эльфа пробрала дрожь и засосало под ложечкой.

Боли Фай пока не чувствовал, но понимал: легко не будет, просто пытка еще не началась. Однако начнется. И он выдержит ее с достоинством, чтобы любимая могла им гордиться, чтобы видела: Фай — настоящий мужчина и действительно ее достоин.

— Глупец, — выдохнула королева. Наверное, он и правда сбрендил, ибо в ее голосе ему почудилось восхищение. — Ты же умрешь.

Страх закопошился в животе клубком скользких змей, но Фай только крепче стиснул челюсти.

Не умрет. Он сделает то, что должен, а потом выйдет из купола живым и невредимым, и они с Грид поженятся. Сыграют настоящую свадьбу. Отправятся в Троелевство навестить его родителей. И Фай будет смотреть на своих старых обидчиков с высокомерием, без стыда. Он больше ничего не будет бояться. Ничего. И никого.

— Надо вытащить его оттуда, — плакала Грид по другую сторону силового поля. Фай видел, как ее большие золотисто-янтарные глаза наполняются слезами, как эти слезы бегут по бледным щекам, чтобы задержаться в уголках губ и повиснуть на подбородке. — Освободи его, сделай же что-нибудь! Пожалуйста, — всхлипывая, она осела на землю и теперь стояла на коленях, прижимая ладонь к разделявшей их преграде. Левую руку. Руку с лентой.

На эту алую ленту Фай смотрел со щемящим чувством в груди.

Его жена. Его любимая. Та самая, единственная.

Он все выдержит. Все-все выдержит, чтобы снова быть с ней.

— Я справлюсь, — шепнул он Грид.

Та в отчаяние мотнула головой.

— Не справишься, — и зашлась в рыданиях.

— Все будет хорошо, — возразил Фай.

— Нет, не будет, — она повернулась к эйхарри и, стоящая на коленях, с мольбой вцепилась в полу ее плаща. — Вытащи его, вытащи его оттуда, прошу.

Но королева лишь тяжело вздохнула:

— Теперь только после того, как ритуал будет закончен.

— Ты знаешь, чем он закончится, — заламывала руки Грид.

На секунду драконица прикрыла глаза.

— Будем надеяться на лучшее.

Вот только в ее тоне не прозвучало и толики надежды. Эйхарри в Фая не верила и всего лишь пыталась успокоить рыдающую Грид. Безуспешно.

— Неужели нет никакого способа снять силовое поле? — Эвер растерянно ходил вокруг купола, словно искал в нем дверь, которую можно отомкнуть или хотя бы вышибить плечом.

— Должен быть! Должен быть способ! — красная, заплаканная Грид смотрела то на Фая, запертого в ловушке, то на мрачно молчащую королеву.

Эйхарри покачала головой.

— Он прикоснулся к знаку. Ритуал надо завершить. Твой муж сделал свой выбор. Прими его. Дай своему супругу в кои-то веки поступить как мужчина.

Их взгляды встретились: Фай и Чудовище посмотрели друг другу в глаза. Эльф кивнул, эйхарри повторила его кивок, затем простерла руки к темным, грозовым небесам, и с ее губ сорвалось несколько коротких рубленных фраз на незнакомом языке.

Глубоко вздохнув, Фай приготовился к боли. Он твердо решил выдержать пытку молча, без единого стона — наивное, мальчишеское желание произвести впечатление на любимую женщину. Но первая же секунда испытания заставила его зайтись в крике, в чудовищном вопле.

Боль обрушилась гигантской волной. Завладела всем его существом, каждой клеточкой тела. Он весь стал болью, растворился в ней.

«Не готов», — первая мысль, пробившаяся сквозь красный туман в голове.

Не готов. Не готов. Не готов.

К такому — нет.

«Не выдержу», — вторая мысль, пришедшая вслед за первой.

Не зря эйхарри пугала Эвера болевым шоком. Фаю стоило помнить о том, что Чудовище не бросает слов на ветер.

Боль действительно была адской. Будто тысячу острых иголок одновременно загоняли ему под ногти, втыкали в каждый миллиметр кожи.

Он горел заживо, полыхал. Корчился в агонии, не в силах оторвать руку от столба, от магического знака, сверкающего под ладонью.

Его тело пронзали сотни мечей. Его голову сдавливали стальные жернова. Его руки и ноги выдергивали из суставов, а язык прижигали каленым железом.

Слезы, соленые, жгучие, бежали по лицу. Легкие горели от крика. Вскоре он понял, что сорвал голос и теперь может только хрипеть. И он хрипел, широко распахнув рот в беззвучном вопле.

Ноги подкосились. Дрожащий Фай врезался коленями в землю, продолжая прижимать руку к столбу. Ладонь приклеилась к артефакту намертво, спаявшись с горящим волшебным символом.

«Он меня убьет! Проклятый «Жезл» меня убьет», — понял Фай, и это была его третья мысль.

Он попытался сосредоточиться на ленте. На красной свадебной ленте на руке Грид. На ее изящном запястье, обмотанным куском алой ткани. Фай смотрел на него, на это запястье, сквозь пелену слез и пытался черпать силу в своей любви, но боль нарастала, вынуждала давиться хрипами, захлебываться в судорожных рыданиях.

Картинка начала терять четкость. Алая лента поплыла, как краска на холсте под каплями воды. Под носом, а потом и на губах Фай ощутил теплую влагу. Спустя секунду она осела на языке привкусом металла. Кровь. У него пошла носом кровь.

Фай дернулся, запаниковав. Попытался оторвать ладонь от столба, но артефакт крепко держал свою добычу и мучил, мучил, пил ее жизненные силы.

«Не могу, — думал Фай. — Не выдержу. Это слишком».

Настал момент, когда он пожалел о своем опрометчивом поступке, о том, что, трус и тюфяк, возомнил себя героем. И в эту минуту слабости в голове раздался тихий, вкрадчивый голос. Не мужской, не женский, даже не человеческий — безжизненный тон глиняного голема из древних эльфийских сказок.

«Прекратить? Это можно прекратить, — соблазнял и искушал голос внутри его воспаленного сознания. — Скажи мне остановиться. Просто прошепчи это вслух. Хватит. Хватит. Попроси и твои мучения закончатся».

Фай застонал. Тонко завыл на одной ноте, все выше и выше поднимаясь по спирали агонии. К самой верхней точке. К пику страданий. К вершине, с которой только и останется что сигануть в пучину безумия.

«Хватит? С тебя хватит? Скажи. Попроси остановиться».

Губы, искусанные до крови, разомкнулись, но пересохшее горло не дало издать ни звука.

А голос в голове все шептал, уговаривал, обещал избавление от мук.

И так хотелось сдаться этому голосу, этим обещаниям. Уступить, позволить агонии прекратиться.

— Что, если… — Язык скользнул по шершавым, потрескавшимся губам. — Что, если я… — Фай почувствовал, как от боли в глазах лопнули капилляры. — Если соглашусь…

«Все закончится», — отозвался голос.

Какое искушение. Одно слово — и железные тиски, сдавившие голову, разожмутся, алый туман рассеется, иглы и мечи перестанут раз за разом пронзать его тело.

Но если сейчас Фай проявит малодушие, если попросит артефакт остановить пытку, чертов дракон не получит желаемого, а значит, жертва Фая будет напрасной: эйхарри заставит Грид занять его место у пыточного столба.

Он не может этого допустить.

Но богиня, как же больно. Дико! Невыносимо!

Всхлипнув, Фай крепко стиснул зубы и приказал себе не слушать голос в голове.

Он пройдет свой путь до конца. Поднимется на вершину агонии, даже если там, распахнув объятия, его ждет безумие или смерть.

«Нет?» — вкрадчиво, в последний раз спросил артефакт.

«Нет», — твердо ответил Фай в мыслях.

И стало легче. Боль схлынула, словно наступил отлив. Так море уходит, обнажая песчаное дно, усыпанное ракушками.

Облегчение оказалось настолько резким, неожиданным, что Фай растянулся на земле у столба и разрыдался, а затем, истощенный морально и физически, потерял сознание.

Плавая в темноте и безвременье, он почувствовал холодную каплю влаги, упавшую на лицо рядом с бровью. Следом ощутил нежное прикосновение рук к волосам. С трудом разлепив веки, Фай увидел склонившуюся над ним Грид с красными, заплаканными глазами, и понял, что его голова покоится у нее на коленях.

Это было приятное пробуждение. Несмотря на отголоски боли в измученных мышцах. Вопреки тому, что затылок казался отлитым из свинца, а пальцы до сих пор сотрясала мелкая дрожь. Невзирая на все это, Фай вдруг понял, что его переполняет счастье. Чистое, окрыляющее, безмятежное.

Испытание осталось позади. Он рискнул и справился. И теперь лежал на коленях Грид, самой желанной, самой любимой женщины в мире.

Заметив, что Фай очнулся и смотрит на нее с улыбкой, химера нахмурилась, угрожающе наставив на супруга указательный палец.

— Никогда! — прошипела она с яростью. — Никогда больше! Иначе прикую тебя к себе цепью и не отпущу дальше, чем на два шага.

— Два шага — достаточно, — улыбнулся Фай еще шире. — Мне хватит.

Рассмеявшись, Грид наклонилась и накрыла его рот своим.

— Артефакт тебя испытывал, — услышал Фай, когда они закончили целоваться, и повернулся к эйхарри, стоящей рядом с Эвером. — Испытывал ведь? — Королева задумчиво сдвинула брови. — Ты не смог расплатиться за желание болью, и тогда «Жезл» назначил другую цену — благородство. Кто бы мог подумать… благородство.

В ее тоне звучало удивление, черные глаза мягко светились благодарностью.

— Я твоя должница, Фай Пилигримм, сын Леола из «Воль’а’мира», — она чуть склонила голову. — Отныне второй королевский советник и… мой близкий друг.

От последних слов эйхарри у Фая аж глаза полезли на лоб. Позабавленная его реакцией, драконица хмыкнула.

— Ну-ну, не радуйся раньше времени, — предупредила она. — Быть другом Сумеречного чудовища — тяжкое бремя.

Она опустила взгляд. Фай проследил за его направлением: в руках эйхарри держала странный вытянутый предмет, по форме напоминающий яйцо, только очень большое, зеленое в черную крапинку и с золотистыми прожилками.

Это и было ее желание? Еще один артефакт?

— Инни, зачем тебе это? — Эвер кивнул на необычную вещицу в руках супруги, и та прижала яйцо к груди с нежностью и любовью, словно младенца. Затем передала артефакт мужу.

— Береги его как зеницу ока, — произнесла она с трепетом и коснулась своего пупка. Когда королева отвела ладонь, все трое с изумлением увидели золотистые нити, протянувшиеся от ее живота к кончикам пальцев. Нити превратились в дымок, устремившийся к центру гигантского яйца. Дымок прошел сквозь зеленую скорлупу и на миг подсветил ее изнутри.

— Что происходит? — переступил с ноги на ногу Эвер, держа артефакт, который ему наказали беречь как зеницу ока.

— Мой единственный шанс стать матерью, — вздохнула эйхарри. — Это тело, — она обвела свою фигуру рукой, — оказалось бракованным. Оно не выносит малыша. Плод будет зреть здесь, — она кивнула на яйцо, и Эвер инстинктивно сжал его в руках крепче, — пока не придет срок вылупиться маленькому дракончику.

— Я тоже хочу стать отцом, — признался Фай, испытав на удивление острый укол зависти. — Подаришь мне хотя бы одного ребенка? — Он взглянул на Грид и весь сжался в ожидании отказа, но его жена весело рассмеялась.

— Одного? — она вскинула брови. — Химеры рожают по три котенка за раз. Боюсь, тебя ждет участь многодетного папаши. Наша семья будет большой и шумной. Очень большой. И очень шумной. Лично я настроена на троих дочерей и троих сыновей. Как тебе перспектива?

У Фая отвисла челюсть и уже привычно задергался глаз. Подняв руку, эльф безотчетным жестом прикрыл веко ладонью.

— Шесть детей? — уточнил он дрожащим голосом и заработал щелчок по носу.

— И ни ребенком меньше, — заявила Грид.

Впервые возвращаясь в «Воль’а’мир» после своего позорного бегства, Фай нервничал, и даже новая должность королевского советника не могла унять тревогу, грызшую его изнутри.

Сколько воспоминаний, неприятных и болезненных, будили пейзажи за окном кареты. Вот по этой извилистой улочке его тащили на суд. Вот эти эльфы, провожающие взглядом черный экипаж, в котором он сейчас ехал, были на судебном процессе и наблюдали за его унижением. А там, за деревьями, угадывалась красная черепичная крыша домика, где жила Грид, пока работала наблюдательницей.

Повозку трясло. Фай судорожно, до боли стискивал кулаки на коленях и думал о том, как выйдет наружу в статусе посланника эйхарри. На социальной лестнице он теперь стоял выше Колтура, приговорившего его к смерти. Выше любого члена эльфийского общества. Выше самого Владыки. Второй королевский советник. Близкий друг Сумеречного чудовища.

Не то чтобы они с эйхарри действительно подружились, но стали ладить гораздо лучше.

— Не волнуйся, — шепнула сидящая рядом Грид и накрыла ладонью его руку, сжатую в кулак. — Только представь, как изменится лицо Кортара, когда он увидит нового ревизора королевы.

— Колтура, — машинально поправил Фай.

Да, он рассказал жене все. И про суд, и про предательство бывшей невесты, и про желание местных моралистов утопить опозоренного родича в Кипящем болоте. Только про насилие в плену промолчал. Грид хватило намеков, чтобы понять причину его подчас неадекватного поведения.

— Я больше не боюсь. — Фай оторвал взгляд от вереницы домов за окном и гордо выпятил подбородок. — Теперь меня не запугать.

Карета остановилась рядом с трехэтажным зданием — самым высоким в «Воль’а’мире», и кучер торопливо соскочил с козел, чтобы распахнуть перед советником дверцу. В роскошной черной мантии королевского ревизора Фай ступил на землю и помог выбраться наружу своей жене, начальнице его личной стражи. На широком крыльце, зажатом между кустами роз, их уже ждала верхушка эльфийской власти. Все, кроме Владыки. К нему чета Пилигримм была приглашена на праздничный ужин.

Почти всю дорогу до Троелевства Грид, подбадривая, держала супруга за руку, а теперь устроила ладонь на его локте. С прямой спиной, с надменно задранным подбородком Фай двинулся по дорожке к дворцу Совета.

По меркам Эйриона дворец был скромным. В Сумеречных землях ни у кого бы язык не повернулся назвать этот трехэтажный белокаменный особняк дворцом. Ни башенок, ни колонн, ни стрельчатых окон. Эльфы любили простые линии и считали, что богатство не должно бросаться в глаза.

Поднявшийся ветер принес запахи жасмина и роз. Кожаные сапоги чуть поскрипывали при каждом шаге. Уверенной походкой Фай шел к крыльцу и с тайным злорадством наблюдал за тем, как по мере его приближения меняется лицо Колтура, застывшего на верхней ступеньке лестницы. Смотрел, как от чудовищной догадки все шире и шире распахиваются его глаза, как в них появляется испуганное, а затем и паническое выражение, как на высоком аристократическом лбу проступает испарина.

«Да, ты не ошибся, это я, Фай Пилигримм, тот, над кем вы измывались на суде, которому предлагали смыть позор кровью. Узнал меня? Теперь власть и закон здесь я».

Когда королевский ревизор взлетел по лестнице на крыльцо, у Колтура задрожали губы, и он поджал их, пытаясь не выдать своего ужаса, но было поздно: Фай заметил, и в его душе взметнулось темное, мрачное ликование. Он почувствовал себя отомщенным. Почувствовал себя всесильным.

— Приветствуем вас в «Воль’а’мире», — проблеял один из членов эльфийского Совета, но Фай оборвал его небрежным взмахом руки.

— Я здесь по поручению великой эйхарри Эйриона. Поступил приказ провести расследование. Местную власть подозревают в превышении полномочий, в преступлениях на почве нетерпимости. В преднамеренных убийствах.

Советники загалдели, испуганно переглядываясь и перешептываясь.

— И начнем мы с того, — зловещим тоном продолжил Фай, — что обыщем Кипящие болота. Молитесь Темнейшей, чтобы мы не нашли на дне эльфийские кости.

Судя по тому, как побледнел Колтур и как затряслись другие советники, кости они найдут. И много.

Местную власть судили и приговорили к высшей мере наказания, но в последний момент Фай настоял, чтобы казнь заменили на публичное унижение. Связанных и голых советников цепочкой провели по городу, а затем подвергли на площади порке.

Шею и руки Колтура закрепили в специальной деревянной конструкции, вынудившей его отклячить нагой беззащитный зад, а потом обрушили на этот зад пятьдесят ударов кнутом. Столько же получила и спина.

Униженного, потерявшего сознание советника на носилках отправили к целителю, а его место занял следующий осужденный.

Посмотреть на экзекуцию пришло не так много народа, но репутация бывших вершителей судеб была погублена навсегда. Их не только объявили преступниками, но и раздели догола, а затем голых поставили посреди города в унизительную позу и отхлестали, словно несговорчивую скотину. Для любого эльфа такая участь была хуже смерти.

Сидя на трибуне, наколдованной Грид, Фай старался отрешиться от происходящего на площади. Все же он был не из тех, кто любит наблюдать за чужими страданиями.

— Сочувствуешь им? — спросила супруга, заметив, как любимый отводит взгляд.

Фай пожал плечами и ощутил, как теплая ладонь в жесте поддержки опустилась ему на колено.

— Это не месть, — заявила Грид, успокоив его своим уверенным тоном. — А справедливое наказание. Урок и предупреждение другим фанатикам от морали. Если хочешь изменить мир, действовать надо твердо. Пришло время разворошить это осиное гнездо.

Разворошить осиное гнездо…

Именно это обещала сделать эйхарри.

Кивнув, Фай накрыл руку жены своей и крепко сжал.

— Встреча со свекровью — это так волнующе, — прошептала Грид, стоя на крыльце родительского дома своего супруга.

По случаю она нарядилась в длинное лиловое платье с открытыми плечами, изменив традиционным мрачным тонам и любимой солдатской форме. В последний раз столь красиво и женственно Грид выглядела на празднике в честь Темнейшей, и Фай не мог отвести от жены глаз. Он то и дело косился на нее, сглатывая слюну и поправляя ворот белоснежной туники.

— О! — воскликнула Грид и принялась рыться в сумочке. — Я кое-что… Вот! — она показала Фаю маленькую плетеную корзинку, накрытую тонкой тряпочкой.

— Что это? — спросил Фай и попытался тряпочку приподнять, но отвлекся на созерцание супружеской груди.

— Как что? — Под его плотоядным взглядом Грид выпятила грудь сильнее, так, что платье до треска натянулось на ее женских прелестях.

Фай тяжело сглотнул, забыв о корзинке.

— Я изучала ваши традиции. Эй, ты меня слышишь? Мое лицо выше. Так вот, я изучала ваши традиции и знаю, что в гости здесь ходят с такими прикольными штуками. Эту корзинку я купила в местной лавке за одного золотого дракона.

— Тебя обобрали как липку, — заметил Фай, продолжая таращиться ей ниже шеи.

— А ягоды собрала в лесу сама, — и Грид самодовольно задрала голову в ожидании похвалы.

В этот момент дверь наконец открылась, и на пороге показалась чета Пилигримм. Первым делом всегда сдержанная и холодная Ронафэль со слезами радости бросилась обнимать сына — даже свидетелей не постеснялась. Стоя в дверях, Леол коротко кивнул. Как всегда, он выглядел суровым и строгим, но теперь Фай понимал: это маска. Под ней отец скрывал безграничную преданную любовь ко всем членам своей семьи.

— А кто эта прекрасная дева с тобой? — спросил Леол, и Грид хихикнула, то ли от нервов, то ли, потому что ее назвали девой.

— Это моя жена, — сказал Фай с гордостью за свою спутницу, красивую, умную, храбрую, пусть и неэльфийку.

На мгновение в душе кольнуло тревогой. Неэльфийка! Как родители отнесутся к его выбору? Лесной народ всегда славился нетерпимостью к другим расам. Что, если отец с матерью не примут Грид? Что, если отнесутся к ней холодно и предвзято, с пренебрежением?

Но не успел Фай испугаться этой мысли, как Ронафэль порывисто повернулась, чтобы заключить в объятия и Грид.

— Спасибо, — шепнула она невестке, будто знала, догадывалась, кому Фай обязан своим спасением. — Спасибо, спасибо.

— Пойдемте в дом, — предложил Леол, смущенный внезапно пробудившейся в жене эмоциональностью.

Фай и сам был в шоке от того, как изменилась обычно равнодушная мать. После смерти Элари она будто уснула, ходила по дому с пустым лицом, как лунатик, а теперь поглядите на нее — сколько жизни, сколько чувств!

— Да, пойдемте, пойдемте в дом, — согласилась Ронафэль.

— У меня тут кое-что есть, — покраснела Грид и протянула родителям Фая корзинку с ягодами.

Ронафэль приняла ее с улыбкой, откинула тряпку, закрывавшую содержимое, и… побледнела.

— Грид сама собирала, — похвастался Фай, но осекся, заметив растерянность на лице матери.

Заглянув в корзинку, Леол неловко кашлянул в кулак и вернул тряпку на место. Краем глаза Фай успел увидеть лежащие на соломенном дне маленькие, вызывающе красные кругляши обманщиц — самые ядовитые ягоды в Троелевстве.

— Милая, надеюсь, ты сама их не пробовала? — с беспокойством спросила Ронафэль.

— Э-э-э, — ответила Грид.

Все хорошо, что хорошо заканчивается, даже если долгожданная встреча с родителями оборачивается срочным походом к целителю.

Грид провалялась в постели два дня, зато на третий, благодаря эльфийской медицине, снова была как огурчик.

— Н-да, неловко получилось, — сказала химера, спустившись в гостиную, где Фай занимался «важными государственными делами», как она любила выражаться. — Что за мир у вас такой? Кругом тебя подстерегает опасность. — Она приземлилась супругу на колени и обвила рукой его шею. — А ягоды, между прочим, были сладенькие.

— Просто не надо тащить в рот, что попало, — мягко заметил Фай, с удовольствием обнимая жену. Ее пышная упругая грудь просто сводила его с ума.

Ну вот, важные государственные дела забыты, и все мысли устремились в какое-то неправильное русло.

— О-хо-хо, — покачала головой Грид. — А я как раз собралась потащить кое-что в рот.

Фай нахмурился и строго погрозил ей указательным пальцем:

— Никаких больше сомнительных ягод.

— Намеков ты не понимаешь, верно? — засмеялась жена.

— Грид, будь осторожнее, прошу тебя. Или снова хочешь к лекарю?

— Хочу, — кивнула Грид предельно серьезно. — Через девять месяцев.

Фай в недоумении сдвинул брови.

«Женщины такие непонятные и загадочные существа», — подумал он, но позволил любимой утянуть себя наверх, в спальню. На время расследования они поселились в старом домике Грид.

Поднимаясь по лестнице, супруга то и дело кокетливо оглядывалась на Фая через плечо и улыбалась подозрительно и двусмысленно. Сердце от этой улыбки начинало биться в два раза быстрее.

«О-хо-хо. А я как раз собралась потащить кое-что в рот».

Внезапная догадка заставила Фая споткнуться на очередной ступеньке.

Неужели?..

Не может быть, что бы Грид имела в виду именно это.

Или?..

Новая томная улыбка убедила Фая, что может. Очень даже может иметь в виду.

От осознания его окатило жаром. Ладони вспотели. В ушах зашумела кровь.

У них ведь ничего не было с того самого момента, как Грид получила от эйхарри письмо. Только поцелуи и объятия. Формально, если не считать ночи насилия, Фай оставался девственником. Девственником, время от времени фантазирующим о том, как любимая порадует его тем же способом, что и Чудовище — Эвера.

— Ты идешь? — позвала жена с верхней ступеньки лестницы, и Фай продолжил подъем под бешеный грохот собственного сердца.

В спальне они, не сговариваясь, потянулись друг к другу. Пальцы Фая дрожали, когда он расстегивал пуговицу за пуговицей на рубашке Грид. Сначала оголилась белая изящная шея, затем — трогательно выступающие ключицы, следом — соблазнительная грудь, сдавленная и приподнятая бельем. Взгляд задержался на манящих женских округлостях, спустился к плоскому животу, и рука сама собой, без участия разума потянулась обвести затрепетавшие мышцы.

Любимая обещала ему детей. Придет время, и этот живот раздуется, потому что в нем будет его ребенок — самый драгоценный подарок, который женщина может преподнести мужчине. Беременность представлялась Фаю волшебством, магией более удивительной, чем любые чары, что он наблюдал здесь, в Сумеречных землях.

Захотелось опуститься на колени и поцеловать пока еще плоский, пустой живот Грид. Вместо этого Фай зарылся лицом в ложбинку ее шикарного бюста. Он мог бы провести вечность, лаская эту нежную плоть, перекатывая ее в ладонях, вдыхая аромат свежести и возбуждения. Но Грид отстранилась. Мягко вывернулась из его объятий и толкнула супруга на постель.

Пружины коротко скрипнули, матрас прогнулся под весом двух тел. Грид тоже забралась на кровать и с улыбкой искусительницы оседлала бедра любовника.

— Я кое-что для тебя сделаю, — сказала она. — А ты, — длинный ноготь начертил невидимую линию на груди Фая, обвел кубики пресса и замер у пояса штанов. — Ты не будешь пытаться сбежать. Договорились?

— Звучит угрожающе, — сглотнул эльф.

Он догадывался, что задумала Грид, знал, что должен ее остановить, но предвкушение растекалось по телу теплом и дрожью.

— Не надо, — хрипло попросил Фай, когда жена распустила завязки его штанов, высвобождая налитое силой, крепкое мужское достоинство.

При мысли, что сейчас произойдет, Фая затрясло.

— Грид, пожалуйста, ты не должна, — лихорадочно зашептал он, жадно наблюдая за тем, как супруга склоняется над его пахом.

Мышцы бедер несколько раз коротко сократились, живот поджался.

— Гри-и-ид, нет.

Жарким дыханием любимая дразнила его оголенную плоть. Близко. Так близко! Еще немного — и он почувствует прикосновение мягких губ.

Не в силах справиться с возбуждением, Фай запрокинул голову, выгнув шею с острым кадыком.

— Не надо, — повторил он, зажмурившись и сходя с ума от страсти. — Я не… не хочу.

Он хотел. Жаждал того, что предлагала Грид, больше всего на свете. От желания его буквально потряхивало.

— О, я вижу, как ты не хочешь, — усмехнулась любимая и подула на его качнувшийся член.

Зашипев, Фай еще сильнее вдавил затылок в подушку.

— Тебе будет неприятно, — сбивчиво заговорил он, скомкав в руках простыню и неосознанно качнув бедрами вверх, к Грид, к ее приоткрытым губам, к жаркому и влажному рту, в котором до безумия мечтал оказаться.

— Неприятно? — удивилась химера.

Фай закивал, едва не рыдая от неутоленного желания. Из его груди вырвался тонкий позорный всхлип, почти скулеж.

Согласиться. Как же хотелось согласиться на эту извращенную ласку, скользнуть в мокрую горячую глубину, окунуться в наслаждение!

Одна только мысль об этом заставляла плоть набухать от крови и пульсировать, пульсировать, пульсировать.

О богиня, да он же сейчас взорвется, не выдержит, выплеснется себе на живот!

Грид окончательно выпростала из белья его член, и, ощутив прикосновение нежных пальцев, Фай дернулся всем телом.

— Пожалуйста, нет.

Заметив, что жена опустила голову, он уперся ладонью ей в плечо и попытался оттолкнуть.

— Тебе будет противно.

— Глупости. Нет ничего приятнее, чем доставить удовольствие любимому мужчине.

Глядя ему в глаза, Грид приоткрыла губы и медленно-медленно вобрала в рот его плоть. От наслаждения Фай почти ослеп. Мир растворился в яркой белой вспышке, а потом раскололся на сотни, тысячи разноцветных осколков.

Фай кричал. Выгибался на кровати. Царапал ногтями простыни. Связных мыслей в голове не осталось. Он даже не понимал, что раз за разом повторяет между стонами и хрипами одно и то же слово: «Еще!»

Бесконечно, вновь и вновь: «Еще! Еще! Еще!»

Надолго его не хватило. Неподготовленное тело, не знавшее удовольствий, предало хозяина уже на второй минуте. Волна оргазма накатила стремительно и незаметно, не дав Фаю времени ни отстраниться, ни предупредить Грид о том, что он подошел к краю. С протяжным стоном Фай рухнул в алую бездну, в чистый восторг, затем вынырнул на поверхность и испугался, увидев, как Грид вытирает испачканные губы.

— Прости, я… — Мучительное чувство вины затопило с головой.

Как он мог так поступить с любимой! Она сделала для него такое — такое! — не побрезговала доставить запретное удовольствие, а он вынудил ее…

Захотелось рассыпаться в извинениях, упасть на колени и молить о прощении, сорваться в кухню и принести Грид стакан воды, чтобы она промочила горло, избавившись от неприятного привкуса во рту.

— Я не хотел, — от неловкости Фай принялся тереть щеки. — Мне так жаль. Ты…

— Вкусно.

Вздрогнув, он вскинул на жену изумленный взгляд.

Хитро сверкнув желтыми кошачьими глазами, Грид демонстративно провела языком по своим губам.

— Было круто, — улыбнулась она.

Что?

Круто?

Ей… понравилось?

Услышанное не желало укладываться в голове. Он же помнил, насколько омерзительно было… Не могла женщина наслаждаться подобными вещами.

Но Грид не выглядела недовольной или обиженной. Смотрела на мужа не с упреком, а как на редкое лакомство, которое не распробовала до конца. При мысли, что ей действительно понравилось, что она, возможно, даже хотела бы повторить, поникшее было мужское достоинство снова воспряло, окрепло, заинтересованно дернулось.

Удивительная у него супруга! Как же Фаю с ней повезло!

Не прошло и минуты, как он оказался на спине, прижатый к постели гибким горячим телом. Сердце замерло: он понял, что сейчас произойдет. Его первый раз. Настоящий первый раз. Та запретная ласка была всего лишь прелюдией, а теперь настало время для главного блюда.

Помогая себе рукой, Грид уселась верхом на Фая, чтобы соединить их как мужчину и женщину. После первого оргазма Фай чувствовал, что готов к долгому марафону. И это действительно оказалось долго. Долго и сладко, неторопливо и нежно. Волшебно. Поскрипывала кровать, шуршали простыни, летний ветерок из окна развевал ажурный тюль. Пахло жасмином и мускусом.

Их близость была полна неги и теплой, искренней любви.

Дочери висли на Фае, как маленькие обезьянки, черноволосые, кучерявые, неугомонные. Заливаясь смехом, они щипали папу за нос, тянули за длинные волосы и уши и не переставали повторять: «В лошадку! Поиграем в лошадку! Ты — наш пони. И-го-го! Вперед!» И Фаю приходилось изображать пони (хорошо, что не ездового червя), катая на плечах дочерей по очереди или всех одновременно.

Когда к игре присоединялись сыновья, похожие на Грид как две капли воды, оставалось лишь мысленно молить Темнейшую о спасении. Дети умудрялись заездить отца до бессознательного состояния. Спустя два часа забав Фай полз к дивану на четвереньках и повторял про себя: «Надо быть осторожнее в желаниях».

Впрочем, отдохнув и выспавшись, Фай с удовольствием возвращался к своей шумной семейке. Снимал дочерей с дерева, отбирал у сыновей рогатки, которыми те постоянно разбивали окна соседских домов, и с надеждой поглядывал то на часы, то на входную дверь.

С возвращением Грид в доме воцарялась благопристойная тишина. Недавние сорванцы начинали ходить по струнке. Одежда не рвалась и не пачкалась, детские коленки не разбивались о камни дворовых дорожек, дочки внезапно обнаруживали любовь к чтению и другому спокойному отдыху, а сыновья — о чудо! — начинали есть столовыми приборами, а не руками.

Фай любил, когда жена дома. В ее отсутствие нервный тик обострялся и жизнь казалась куда более сложной.

Первыми в их семье появились тройняшки — Милли, Линдэлла и Кейти. Через два года Грид осчастливила мужа снова — на этот раз у них родились близнецы: черноволосые и желтоглазые оборотни, но с острыми, как у эльфов, ушами. Оба и внешностью, и характером пошли в мать. Еще через пару лет Фай узнал, что плодовитость химер его супруга преувеличила: иногда кошки приносили всего одного котенка, в чем радостный папаша убедился лично, взяв на руки своего шестого по счету и — он очень на это надеялся — последнего малыша. Голубоглазого блондинчика, между прочим.

К тому моменту Фай успел пройти суровую школу отцовства и даже смог — не без труда — подавить скупую мужскую слезу, набежавшую при мысли о грядущих бессонных ночах. Просто он еще не знал, что белокурый младшенький, этот симпатичный улыбчивый карапуз, окажется самым крикливым, требовательным и громким среди его энергичных отпрысков.

Нет, Фай, безусловно, любил всех своих детей. Любил до безумия, самоотверженной отцовской любовью. Но иногда ему очень хотелось забиться в какой-нибудь темный уголок, посидеть там в тишине и поплакать.

Потому что Кейти каждый вечер заплетала ему косички и разражалась слезами всякий раз, когда Фай пытался уничтожить результаты ее кропотливого труда.

Потому что Милли любила будить родителей, с разбега прыгая на кровать утром ровно в половину шестого и ни минутой позже.

Потому что Дариан, его сын, вдруг крепко подружился с Чудовищем младшим — несносной дочерью Эвера и Сумеречного дракона.

О, эти двое, когда встречались, могли своими шалостями довести до безумия кого угодно. По мнению Фая, упрямая, своенравная принцесса влияла на его детей крайне дурно. Именно она была зачинщицей всех каверз и проделок, в которых принимали участие его сыновья и дочери.

Когда юная драконица приходила в гости, весь дом поднимался на уши, а несчастный Фай хватался то за голову, то за сердце. Ей-богу, она была похлеще своей чешуйчатой матери. Еще более упертая, острая на язык и совершенно неуправляемая. Маленький ураган, оставляющий большие разрушения.

Из-за ее сумасшедших игр Милли однажды даже сломала ногу! Ну кто, спрашивается, в здравом уме вздумает строить шалаш на дереве? А прыгать с обрыва в реку? А учиться летать с помощью искусственных крыльев, лично сконструированных принцессой для своих друзей?

Вот же безбашенная девица!

И что бы вы думали? Именно на ней, на этом чудовище номер два, его любимый старший сын решил жениться прямо в день своего совершеннолетия.

Сказать, что Фай был счастлив, — ничего не сказать.

А Грид только посмеивалась, придерживая мужу дергавшееся веко.