Sylvain Tesson

Les Piliers de la mer

Albin Michel

Фото на обложке: Йохан Невен. Этрета, утес «Голова слона». 2015

© Éditions Albin Michel – Paris 2025

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Досадно жить в XXI веке, когда мнишь себя искателем приключений. Вся поверхность земного шара картографирована. У каждого пляжа есть хозяин. Не осталось ни единого источника, чью воду не закатывали бы в бутылки на продажу, ни единого жука, у которого не было бы своей витрины в музее. В пустыню Гоби ездят, как на курорты Аркашонского залива. Найдется ли хоть один человек на планете, не знающий о существовании Ла-Гранд-Мот?

Оптимисты возразят: «Наверняка где-нибудь в афганском приграничье найдется девственная вершина». Крайне сомнительно. Порой альпинисты поднимаются на гору в полном убеждении, что первыми покорят ее вершину, но некий аноним их уже опередил, воткнув там свой флаг.

Человек одержал верх над географией. Он прошелся везде. С каменного века времени у него было предостаточно! Осознавая, что наша планета выдала последние тайны, бедолага-землянин обращает теперь свой взор к звездам и шепчет: «Вот там, наверху…» Он мечтает, что однажды астронавт сможет оставить свой след на какой-нибудь нетронутой поверхности. А пока мы выстраиваемся в очередь, чтобы взойти на Эверест.

Право слово, я не ретроград, но порой у меня возникает чувство ностальгии по тем временам, когда достаточно было выйти из пещеры – и ты сразу окунался в неизведанное. В палеолите (давайте возьмем его поздний период) многие проблемы оказывались решенными, еще не успев стать проблемой.

Глубоко погрузившись в свои мысли, я думал именно об этом, когда вдруг наткнулся на книжицу карманного формата – «Полую иглу» Мориса Леблана. На аляповатой обложке, характерной для семидесятых годов – периода нашего милого детства, – красовалась скала Игла в Этрета. Она гордо возвышалась над неспокойными водами. Ее обожали художники-импрессионисты. Арсен Люпен превратил ее в свое логово. Скала крошится, остроконечная вершина вот-вот осыплется. Редко кто взбирался на нее. Нарисовать куда проще. Все эти многочисленные доводы побуждали отправиться к ней.

Наверху иглы имелся небольшой уступ. Может, там удастся испытать ощущение, будто ты шагнул на terra incognita. Целью было взобраться на скалу на рассвете. Я обратился за помощью к отличным гребцам. От Филибера требовалось раздобыть лодку, от Оливье – снаряжение. Возглавить операцию предстояло прославленному скалолазу Дюлаку. Они – великолепная команда.

Осенней ночью выдвигаемся на место. Утром, в час выхода в море рыболовных судов, мы спускаем лодку на воду и крепко налегаем на весла. Справа по борту проплывают арка Маннпорт и висячая долина Жамбур. Курс строго на восток – к Игле Этрета. Солнце поднимается, море искрится, меловой берег озаряется светом. Филибер высаживает нас у подножия скалы. Мы с Дюлаком хватаем веревки и покидаем лодку. Цепляемся за наросты из морских улиток. Филибер гребет прочь, чтобы спрятать шлюпку по другую сторону арки д’Аваль в естественном гроте Тру-а-л’Ом. Позже мы присоединимся к нему вплавь.

А сейчас мы лезем вверх, стараясь соответствовать высказанному Мопассаном мнению об отвесных склонах Этрета: они «проходимы для несгибаемых женщин и гибких, весьма опытных в скалолазании мужчин»[1]. Чтобы взобраться на вершину, на высоту пятидесяти пяти метров, нам требуется час. От меловой скалы то и дело отваливаются куски твердой кремниевой породы. И тут мы обнаруживаем ржавые крючья: нас опередили!

Восемь часов утра. Начинается прилив, Игла подрагивает, скалы сверкают. Ликуя от радости, мы стоим на вершине, на маленьком пятачке между небом и морем. Я заранее подготовил текст. Зачитываю его облакам. Слушать меня некому. Разве что пролетающей мимо чайке.

Я сворачиваю свой листочек. Дюлак вбивает крюк и скидывает вниз веревки. Спускаемся дюльфером к морю и плывем к гроту. Полицейские, получив сигнал, бросаются к своей лодке, но уже слишком поздно. Оказавшись на галечном берегу и пребывая в эйфории, я начинаю понимать: это было нечто большее, чем просто дерзкая выходка. Наверху белоснежной Иглы я испытал щемящую радость. Это не ограничивалось удовольствием от осуществленной шалости, какое-то странное чувство пронзило меня. Балансируя на уступе площадью с сиденье табуретки, я почувствовал, будто нахожусь в точке пересечения времени, пространства и своего собственного сердца. Как же чудесны те моменты, когда в партитуре бытия замирает мгновение! Всем органам чувств поступает странная, но очень четкая информация – словно ты сливаешься с осью, вокруг которой вращается Земля. Всё останавливается и зависает. Сознание воспринимает окружающую панораму как знакомый стоп-кадр. Даже пролетающий внизу баклан кажется привычной частью общей картинки. Может быть, головокружение случается именно из-за расширения сознания, а не из-за оцепенения, вызванного страхом?

Что же со мной произошло? Не нашел ли я на этой морской скале-игле место и формулу[2]? Я уже долгое время ищу на планете такие уголки, где пересекаются неизбывность родного детства и отсутствие современного антуража. Где никто не запретит нам веселые и опасные игры. Никто не заставит восторгаться какими-то идиотскими вещами или уродскими товарами. И в этом месте, на расстоянии брошенного камня от берега, мне представилось, будто я очутился на краю вселенной.

Такое ощущение продлилось несколько секунд. Мы находились там, на краю бездны. Это было невероятно и казалось подарком судьбы. Море было воплощением настоящего покоя, истинной свободы, величественной красоты. Мне не верилось, что я стою среди молочно-белых скал, в точке, где удержаться, казалось бы, немыслимо. Море продолжало свое движение, а мы застыли. Человек сливался с местом.

В XVIII веке Тьеполо на потолках венецианских дворцов написал ангелов, мадонн и монахов, летающих с раскинутыми руками в розовых небесах. Кажется, будто их закружило в блаженном исступлении. Подобное опьянение я испытал на вершине Иглы. Я парил между небом и морем. А ведь я столько лет гоняюсь по всему миру именно за этим – за состоянием душевного подъема. Рисовать я не умею и потому отправляюсь в путь. Не умею молиться и потому карабкаюсь вверх. Иногда мне удается оказаться на высоте. А тут я действительно воспарил душой.

Добравшись до берега, я спрашиваю Дюлака, где еще есть подобные одиночные скалы.

– У всех побережий мира.

– Слушай, – сказал я ему, – а поехали к ним. К столпам моря. Будем доплывать до них, взбираться и восславлять. Я хочу заново пережить озарение, какое испытал на белоснежной Игле Этрета. Хочу снова позволить себе роскошь почувствовать себя в своем месте.

– В каком смысле?

– В той точке света, где у меня нет никаких дел, где я не смогу остаться, – в месте, куда раньше не ступала нога человека, откуда мир видится более красивым, на труднодосягаемой скале, что скоро разрушится, которую придется срочно покидать и в чьем покорении нет смысла.

– Я в деле, – ответил Дюлак.

И мы посвятили несколько лет покорению морских скал.

Одиночная морская скала на английском языке называется sea stack. Представьте себе колонну, которая высится в нескольких кабельтовых[3] от берега. Внизу белизна пенистая, наверху – перистая. У подножия бьются волны, на вершине сидит морская чайка, между ними – скала. Вокруг нее клубятся водовороты – детям лучше не позволять приближаться к ней. Вот как видится такой столб отдыхающим.

Поверхность подобных скал причудлива: тысячелетиями ветер и соль изъедали их, украшая отвесные стены рельефными узорами. Во Франции самая известная из них – Игла в Этрета. Есть такие и в марсельских Каланках – столбы цвета слоновой кости посреди открыточного вида бирюзовых вод. У острова Бель-Иль их целый рассадник – Пирамиды Пор-Котон. Эти остроконечные, темные с прожилками белого кварца скалы пахнут водорослями. Их окружают чайки в безупречно строгих одеяниях. Их рисовал Клод Моне, прежде чем приняться за стога сена.

Морской столб, или стек, не следует путать с рифом. Риф – это остатки разрушившихся скал. Стек честно возвышается над водой, а не таится в ней, надеясь втихаря вспороть брюхо какому-нибудь галеону. В Ирландии, в графстве Донегол, после нескольких недель пути вдоль побережья мы поднялись на совсем маленький столб, высотой метров двенадцать. Однако впечатление он производил потрясающее. Он словно выпрыгивал из гигантских волн. Нам пришлось изрядно попотеть, чтобы высадиться на него. К скале мы подошли на каяке, я буквально бросился на нее, и в этот момент всё накрыл двухметровый вал, черный камень начал сочиться морской пеной. Не знаю, как Дюлаку удалось выбраться и не упустить каяк. Небольшой столб торчал посреди волн, озаренных ярким рассветом. Мы взобрались на него, не снимая спасательных жилетов. Казалось, он злится на бушующее море. Он был похож на голову змеи, гневно шипящую над пучиной. Высота стека не значит ничего, ведь это скала с особым характером, не признающая господства водной стихии.

Стек не имеет абсолютно никакого отношения к скальным обломкам, ожидающим, пока эрозия превратит их в песок, на котором будут загорать курортники. Его вершина не превышает породившей его Матери-Земли. Она находится четко на одной высоте со скальным берегом. У отделившихся морских столбов нет греха гордыни.

Образно говоря, стек – это волшебное веретено, серп Кроноса, сторожевая башня затопленного замка, воткнутая в толщу воды алебарда, застрявшая в рифе лунная ракета, гнилой пень, ограненный алмаз, тотем неповиновения, забытый факел с окаменевшим пламенем, последняя бандерилья, воткнутая в песок арены, всплывший на поверхность призрачный колокол, трезубец Посейдона (с единственным зубцом), сохранившаяся после кораблекрушения ростральная фигура, одинокий менгир, а то и сигара какого-нибудь ну прямо очень клевого бога, который, возлежа на дне океана, держит ее так, чтобы тлеющий кончик оставался над водой, – словом, всё, что представляется юному купальщику при виде столба, населенного птицами с недобрыми взглядами, поднимающегося из воды на двадцать, тридцать или сто метров в небо.

Некоторые географы уточняют: скалой-иглой может называться такая скала, у которой площадь поверхности вершины не превышает десятой доли ее высоты. Мы, признаюсь, не были такими мелочными, как эти приверженцы статистики. В наш обзор попало множество скал, чьи пропорции не отвечают указанной норме.

Как-то раз вечером на Маркизских островах, а именно на Уа-Пу, мы взобрались на глыбу из вулканического пепла, находящуюся в ста пятидесяти метрах от береговой линии. Скала крошилась под нашими пальцами. Пришлось стремительно нестись вверх, обливаясь потом, по осыпающемуся склону. А внизу, у обнажившегося с отливом подножия скалы, мерцали заполненные водой отмели, где обитали мурены. Неприятно было бы туда свалиться. Вершина представляла собой плато, покрытое пеплом и густой растительностью, его площадь значительно превышала установленные специалистами пропорции. Однако мы внесли этот корабль в наш реестр в награду за риск, на который пошли ради тридцати метров высоты.

Стек – этакий донжон, стоящий в стороне от скалистого берега и защищающий его от набегов моря; сложность доступа к стеку, наравне с его пропорциями и геометрической формой, вероятно, сыграла определенную роль в присвоении ему такого наименования[4].

Французы называют морской стек «эрозионным останцем отступающего берега». Французский язык точнее английского, но менее сексуален. Подойдя к загорающей на пляже девушке, ты будешь иметь больше шансов на успех, если скажешь ей «Let’s go to the stack!», нежели «Не хотите ли, мадемуазель, подняться со мной на эрозионный останец отступающего берега?». В этой книге, несмотря на любовь к французскому языку, мы станем употреблять английское слово. Стеком будем называть всякий эрозионный останец, к которому подплывем, преодолев отделяющий его от берега проливчик с колышущимися в воде актиниями[5].

Как образуется стек? В результате разрушительного воздействия волн, подчиняющихся движению небесных тел. Миллиарды лет море, не переставая, с непостижимой яростью набрасывается на сушу, будто за что-то наказывает. Это явление называется прибойной волной. Из самолета она выглядит как взбитые сливки. Однако оказаться внутри нее равносильно смерти.

Прибой стоил жизни многим морякам и насытил образами бушующих волн лирику Виктора Гюго. Из-за прибоя всякий берег отступает. Один быстрее, другой медленнее – в зависимости от твердости скальной породы. Франция и Англия отодвигаются друг от друга. И каждая из них думает, что отходит другая, – из страха. Порой в морскую пену обрушиваются огромные куски суши. В нормандском Варенжвиле море буквально обгладывает берег, и небольшое кладбище, расположенное там у самого обрыва, находится под угрозой исчезновения. Некоторые могилы подмыло. Даже мертвецы не знают покоя – таково знамение времени.

Море вгрызается в земную твердь. Суша сопротивляется. Скальный выступ разбивает накатывающие волны. Кажется, будто он всё больше уходит в море, хотя на самом деле остается на своем месте. Это берег отступает. А он выдается вперед, истончается. Прибой лижет его, шлифует, вылепливает, вымывает породу. И вдруг там появляется арка. Чтобы описать этот процесс, достаточно нескольких секунд, а в реальности он длится миллионы лет.

Море бьется о берег.

Появляются арки.

Прибой проделывает гроты.

Торчащие рифы —

следы бывших стеков.

Свод арки рушится.

Остается столб.

Стек утончается, но остается на своем месте.

Берег продолжает отступать.

Появляются другие арки.

Всё повторяется.

Всё разрушается.

Шторм вызывает колебание береговой линии. Откосы осыпаются, арка дрожит – и свод обрушивается в море. Столб, на который опиралась арка, сохраняется. Он не рассыпается. Волны омывают его, но он крепко держится. Море продолжает его осаждать, он стоит, мало-помалу сужаясь. Берег отступает всё больше. Столб остается в одиночестве. Когда-нибудь и он исчезнет. А пока он служит отметиной, показывающей, где раньше был берег.

Это руина, свидетель, сувенир на память. Останки былого. Это стек. Смельчак. Слава ему.

Древние греки принимали стеки за живых существ. Гомер описывает смертоносные скалы в «Одиссее»[6]. Помните, как в Мессинском проливе Сцилла и Харибда поглощали корабли? У Овидия в книге седьмой «Метаморфоз» Ясон с аргонавтами подходит к Босфорскому проливу. В море двигаются огромные рифы – «блуждающие горы», ужасающее зрелище! Они перемещаются по водной поверхности и, сталкиваясь друг с другом, крушат корабли. Ясону удается проскользнуть между ними. Его ведет пророческая птица. Скалы смыкаются аккурат за ним. Победу одержали молодость, горячность, самоуверенность, красота. Приключение продолжается. Золотым руном он в конце концов завладеет. Психоаналитики интерпретируют этот отрывок по-своему, маниакально увязывая древнегреческие мифы с интимными частями человеческого тела. А ведь блуждающими скалами можно было бы назвать искусственные препятствия, которые мы импульсивно возводим на своем жизненном пути.

Я не обладаю достоинствами аргонавта или буйным воображением психоаналитика, поэтому враждебного существа в стеке не вижу. Для меня он символ определенного типа человека – отшельника.

Под этим понятием я подразумеваю любого, кто отгородился от мира в лесу, в городе или пустыне, в своих размышлениях, в рабочем кабинете или келье, в мастерской художника или на горе Афон, – словом, всякого, охваченного меланхолией, кто решил удалиться и ищет в лабиринтах этого мира или в глубинах собственного «я» путь к защитным бастионам.

Стек отрывается от скалистого берега, позволяет ему отдалиться, а сам остается на месте. И с момента отделения он, осанистый, неподвижный, в одиночку держит оборону в нескольких кабельтовых от берега. Он спокоен и добр, он не может нас убить.

Но не стоит обманываться. Уединиться он решил не из склонности к гедонизму. «Свобода существует, надо лишь заплатить за нее», как сказано в дневниках Монтерлана, изданных в 1957 году. Обретенная воля стеку обойдется дорого. Отказавшись от общей с другими скалами судьбы, он не будет беззаботно нежиться на ласковом солнышке всю оставшуюся жизнь. Вдали от береговой линии он умрет первым. Находясь впереди суши, он принимает на себя морские волны, порывы ветра, жгучие лучи солнца. Он сохраняет свою величавость перед лицом опасности. Стек – это властелин. Властелин собственных страданий.

Сколько же времени мы провели на вершинах этих глыб, сотрясаемых мощным прибоем! Эти вибрации глухими волнами проходили по нашим телам. Стек падет смертью храбрых на поле битвы за право быть одиночкой.

Как-то сентябрьским днем, находясь на Ньюфаундленде, севернее мыса Бонависта, где некогда высадились исландцы (за пять веков до того, как генуэзец заставил весь мир поверить, что он открыл Америку, приплыв туда на своих каравеллах), мы добираемся до границы бореальных лесов. Там, в бухте Спиллар, у самого края берегового плато, видим вулканический стек – веретенообразный перст, результат эрозии жерла давно потухшего вулкана. Теперь он возвышается над океаном на тридцать пять метров. С большим трудом взобравшись на эту «трубу», мы спускаемся на твердую землю по троллею, натянутому на высоте примерно тридцати метров.

Теперь, с края отвесного берега, я любуюсь стеком Нового Света. На его вершину я ступил с ощущением, будто на мгновение сошел с орбиты реальной жизни. Вечером того дня канадские воды ревели над рифами. Свинцовые тучи накатывали, словно волны. Ветер уносил морскую пену с собой.

Когда всё вокруг успокаивается, стек стоит; когда всё сверкает и искрится, он остается на месте; когда всё обращается в бегство, он по-прежнему на посту.

Морской столб не подчинился движению. Он средний палец – жест геологии, адресованный инстинкту толпы.

Один против всех – такой девиз воплощает собой стек. В геоморфологии он есть то же, что в антропологии человек, не отвечающий нормам общества.

В начале этой своей авантюры я ошибался. Приближаясь к скалистому берегу – будь то на греческом острове Закинф или в марсельских Каланках, – я принимал стек за часть суши, которая выдвинулась в море. Заблуждение понятное: глаз видит столб на приличном расстоянии от берега. Мне представлялось, что он совершил побег, и я, казалось, даже улавливал движение скалы прочь от суши. Англичане со своим выражением old man[7] для обозначения sea stacks только добавляют неразберихи: сразу думаешь о каком-нибудь прародителе, который отправился умирать вдали от всех. Так и хочется крикнуть ему: «Farewell, old chap[8], доброго пути!» На самом же деле надо сказать: «Мы уходим. Прощай, остающийся!» И поскольку стек остается, он ни от чего не удаляется. Ne varietur[9] – вот его судьба. Мир отступает назад. Стек решает укорениться.

Так что неверно сравнивать стек с солдатом легкой конницы, гарцующим перед шеренгами. На самом деле этот негодник затаился в арьергарде. Бежавший с передовой отказник, он отдает все силы удержанию занятой позиции. Он не дозорный, неугомонно вглядывающийся в горизонт, как мы думали. Его девиз скорее напоминает девиз королевства Нидерландов: «Я выстою», нежели Карла V – «Всё дальше». Стек в географии – то же, что упрямец в психологии.

Точное определение такой идейной позиции дал Жюль Барбе д’Оревильи: «Не выше, не ниже, а в стороне»[10].

Обходя кругом Землю, я намерен поприветствовать стеки, приласкать их склоны, явить миру их одинокое величие, воздать должное их благородству, совершив жертвенные восхождения, трудность и опасность которых будут соразмерны моему почтению.

Стек – это аллегория противостояния конформизму. Всё, что отказывается следовать за массами, и есть стек. У любого скалистого берега, в силу его эрозионного отступания, найдется стек. В любой безликой толпе найдется бунтарь. Это как догма и то, что ей противоречит. Норма и аномалия. Партитура и фальшивая нота, закон и лазейка в нем, послушание и отказ от него. Механизм и попавшая в него песчинка.

Стек противостоит всеобщему отступлению, но никто тут не лелеет амбиций надавить на систему и склонить ее к своим взглядам. Освободиться не значит победить.

Кстати, генерал де Голль – совсем не стек. Хотя, на первый взгляд, его роднят с такого типа скалой духовное отречение и светское сопротивление. Даже физически, своим ростом, он похож на высокий морской столб. Но сопротивление де Голля подпитывается желанием вновь встать за штурвал. Он отступает, чтобы вернуться на более удачную позицию. Стек же удаляется навстречу смерти. Один собирается с силами, другой погибает. Это не одно и то же. Отойти в сторону не значит сражаться.

Без опоры рычагу не сдвинуть глыбу. Без противника бунтарю не оправдать мятеж. А стеку, чтобы исчезнуть, не требуется ничего.

Строки Уолта Уитмена из сборника «Листья травы» будто подтверждают отсутствие у стека всяких амбиций: «Ничего общего нет у меня с этой системой, даже того, что надобно для противостояния ей». Будь я более организованным, вышил бы эти слова как девиз на шелковых вымпелах и оставлял бы на каждом покоренном стеке – от Квебека до Мексики, от Новой Зеландии до Бретани.

Искать стеку аналог среди людей надо не в вооруженном бунтаре. Человек-стек не сопротивленец, а скорее денди. Отстраненность, безучастность, дистанцирование – присутствие стека в водах Тихого океана, Гебридского или Ионического морей имеет эстетическую функцию. С украшающим его вершину розовым клевером, с прорезающими его каменные бока кварцевыми прожилками, со вспархивающими птицами, которые взъерошивают ему прическу, с прорастающим сквозь трещины гибискусом, с точеным станом, как у аргентинского танцора, и с пенистыми бурунами оттенка слоновой кости у подножия, стек похож на изысканного денди: трость с набалдашником, запонки, алый жилет. Денди стремится выделиться.

Но этому щеголю нужно уметь бороться против жестокости реальной жизни. Денди из «Поисков утраченного времени» – людей, выбивающихся из общей массы, порожденных воображением гения, – нельзя отнести к стекам, поскольку прустовский принцип исключительности создает существ, не приспособленных к жизни, странноватых и невыносимых, трагически уязвимых: Сваны и Шарлю слишком слабы, чтобы противостоять волнам бытия!

Стек держится прямо, пусть и сотрясается от ударов океанических волн. Этот безумец дрожит, но не сдается. Не единожды в Шотландии, находясь на скалах-иглах мыса Рат или на стеках острова Скай, между свирепствующих небес и бушующего моря, мы чувствовали под ногами колебание колонны и изумлялись чуду: как ей удается столько веков в одиночестве противостоять гневу моря. И гнев этот обращен на всякого, кто отважится выступить против всеобщего уравнивания.

«Стеки – это боги», – говорит Маржори.

Маркизские острова, начало октября. На пристани острова Уа-Пу нас встречает Маржори на своей мараре – деревянной лодке с мощным мотором, которой маркизцы управляют, залезши по пояс в своего рода кабину, расположенную в носовой части. Стоя на верхней точке катера, они носятся по воде. С полинезийского марара переводится как «летучая рыба».

Глаза словно высветлены солнцем, кожа задубела от соли – Маржори не нужно ничего, кроме моря. Находясь на суше, она отрешенно глядит вдаль на воду. Выйдя в море – улыбается. Каждое утро мы отправляемся вместе с ней на поиски стеков. Обычно Маржори рыбачит у берегов острова. Сегодня она берет на борт своего сына, шестилетнего мальчугана с развевающимися на ветру волосами. Он помогает при швартовке, а потом садится на корме и молча наблюдает, как мы взбираемся на скалы. Вот так дети моря становятся альпинистами.

Маржори называет стеки моту – «столбы» на маркизском языке. Перед тем как погнать свои пятьсот «лошадей» навстречу рассвету, она неизменно произносит, с акцентом, при котором гласные тянутся, как облака по небу: «Вперед, камикадзе, на поиски моту».

Мы запрыгиваем в лодку, и Маржори устремляет ее в море. Мир перестает благоухать сладкими цветами и наполняется запахом дизельного топлива – ароматом приключений. Дальше следует полчаса родео по волнам. Мышцы рук у Маржори тверды, как камень. Ей бы податься в скалолазы, но она ни за что не покинет палубу своего судна, в котором вся ее жизнь. Маржори воспевает море. Теперь она ускоряется. Бултыхаясь в этом «шейкере», мы стараемся держаться с достоинством. Маржори находит моту, подводит лодку к рифовой отмели и, будто всерьез принимая байку о скалах и свободе, говорит нам, посмеиваясь: «Глядите-ка, а этот и впрямь ушел». Мы спрыгиваем в волны, плывем к стеку, предварительно упаковав веревки в водонепроницаемый мешок. Загаженные птичьим пометом морские столбы здесь кажутся черными призраками, которые спустились с облаков и напудрились, чтобы принять участие в шествии на карнавале смерти. С точки зрения геологии это столбы из застывшей лавы, остатки вулканов, тысячелетиями обдуваемые ветрами.

Высаживаемся на риф. Крабы бросаются в воду. Клацанье их клешней напоминает щелканье костяшек скелета. Вжимаемся в склон, по которому хлещут теплые волны. На тихоокеанском столбе мир будто замирает. Несколько часов Маржори дрейфует с выключенным мотором, ее желтая лодка становится для нас маленькой точечкой посреди небытия. Маржори наблюдает за нами, покуривая сигареты – «сига-а-а-реты», как говорит она, растягивая «а».

Подъем опасный: базальт плотный – уцепиться не за что. Приходится балансировать на чересчур гладких склонах. Потеки гуано – птичьего помета – забивают трещины и покрывают ровные, как плиты, бока стека кислотным панцирем. В результате подъем оказывается седьмой категории сложности, и Дюлак, которому не удается вбить ни единого крюка в эти окаменевшие экскременты, играет со своей жизнью на высоте ста, а то и двухсот метров над водой. Местным птицам неведомо человеческое коварство, они наблюдают, как мы продвигаемся мимо их гнезд, и даже не удосуживаются взлететь. А мы шепчем им, мол, мы пришли как друзья и оставаться здесь не намерены.

Мы взбираемся на стрельчатый морской столб, соединенный с островком из красного вулканического шлака, его слоистая структура толщиной в восемьдесят метров напоминает гигантский венский штрудель. Несколькими годами ранее немецкие альпинисты поднимались на этот моту, но по более легкому маршруту. Дюлак же идет напролом, прочерчивая прямую линию в двести тридцать метров по западному склону. Начинают бить крупные дождевые капли. Они стекают по скале, гуано превращается в липкую субстанцию. Надежно страхуемый напарником, я лезу вверх, бормоча слова из песни Жака Бреля, укрепляющие дух скалолаза: «Нет места капризам на Маркизах». Тут погода меняется, солнце возвращается и бросается в бой с морем; Маржори внизу – единственное доказательство того, что в этом дьявольском действе всё еще существует безмятежность.

Балансируя на веревках, мы спускаемся по склонам лавового моту, и Маржори подхватывает нас прямо с гребня волны. Она даже не представляет себе, насколько ее присутствие в тихоокеанских водах поддерживало нас, придавая сил при подъеме.

Забираемся мы и на менее высокие морские столбы; однажды поднимаемся на тридцатиметровый моту, который осыпается при каждом нашем хвате, заставляя ускоряться и торопя нас к вершине. А Маржори, как всегда, с сигареткой в зубах поджидает внизу, чтобы взять нас на борт.

– Маржори, надо бы дать имена нашим столбам, – говорю я, запрыгивая в лодку.

Тогда Маржори принимается рассказывать.

– Тот громадный, двести тридцать метров высотой, мы называем Моту Такааэ (Motu Takaae), это побежденный великан, он потерпел поражение и был изгнан. Зовите его Вакаури – именем молодого героя из наших мифов, бросившего свое племя и отправившегося на пироге в открытое море. В каждом из нас есть Вакаури, желающий вытесать себе лодку и уплыть на ней. Моту, который заставил вас изрядно попотеть, назовите Тоа Энана – «маркизским воином». А сегодняшней величавой скале дайте имя нашей богини моря, Атануа, что в переводе значит «плодоносная»[11].

В своих заметках я тщательно фиксирую имена из маорийской теогонии, приходящие на ум нашей подруге.

Однажды утром мы отправились пешком к центру острова. К тем стекам, что стоят на земле. В высшей точке острова Уа-Пу огромные лавовые ростры, прорывая лес, уходят в облака. Прокладывать себе путь тут непросто. Завесы лишайника и густой тростник не дают пройти больше километра за час. Время от времени мы ложимся в папоротник, приминая большие зеленые листья, потом снова поднимаемся, чтобы продвинуться еще чуть-чуть вперед. Двухсотметровые голиафы пронзают туман. Своей формой они напоминают снаряды, приготовленные для войны с небом. Эти столбы не отделены от острова. Составляя часть гребня Уа-Пу, они удерживают его ось в пылающей небесной гигантомахии. На них мы не полезем.

В деревеньке нас принимает мэр Уа-Пу Жозеф Кайя. До мэрии нас подвозит в своем фургоне служащая местной полиции. «На Уа-Пу танцуют все, даже полиция танцует», – уверяет она. А вот стеки не танцуют. Мэр говорит: «Эти горные пики были гигантами. Они бились здесь во времена, когда людей еще не существовало. Победители по-прежнему остаются на острове. Мы живем у их подножия, отсюда и наша сила».

Сгущаются тучи. Бушует ветер, небо Уа-Пу завешено золотистыми нитями дождя, и от вида этого неба, от его скорби и мощи разрывается душа. С острова мы уезжаем с книгой под мышкой – это легенды о «битве горных пиков», собранные полвека назад епископом Маркизских островов отцом Леклеаком. «В былые времена горные пики кочевали с одного острова на другой, воюя друг с другом. Матахенуа с острова Хива-Оа отправился в Тайпивай и сразился там с Тикапо. Тикапо погиб. Матахенуа отрубил ему голову и швырнул в море. Сегодня эта голова зовется Теохо-отеке-а[12]».

В воображении людей вулканические выбросы магмы, произошедшие до начала времен, превратились в войну горных пиков. Родилась легенда. От ударов в сражениях обломки гор падали в океан. И морские столбы – обломки этих битв. Никогда прежде я не думал о стеке как о рубце от былой раны.

Война окончена. Настало время скалолазов. Теперь мы знаем, как рождаются стеки.

В конце первого тысячелетия нашей эры территориальная экспансия Полинезии достигла ее восточных пределов – острова Пасхи. Круг замкнулся. Величайшая морская империя в истории, империя ветра и весел, остановила свое распространение на восток, уткнувшись в вулкан. В своих каноэ под открытым небом, с песней преодолевая волны, маори покорили треть земного шара.

У южного побережья острова Пасхи стоит моту Као-Као – стек высотой пятьдесят пять метров. Эта скала-игла, пронзающая поверхность Тихого океана площадью сто пятьдесят миллионов квадратных километров, нас так и манит.

Конической формы шип из вулканической лавы, закрученный вокруг своей оси, населенный птицами, располагается в полукилометре от берега, напротив потухшего вулкана Рано-Кау.

Мы наняли рыбака с деревянной моторной лодкой. Прибыв на место, к подножию морской скалы, мы сказали ему, что сейчас спрыгнем в воду и взберемся на вершину. Едва услышав это, парень возмущенно выругался, развернул лодку и дал газу, не позволив нам воплотить в жизнь задуманное.

Когда-то мореплаватели с запада, подгоняемые ветром, добрались до склонов вулканов, рассыпанных по тихоокеанской шири. Этот остров они тоже не миновали. Высадившимся здесь народом были рапануйцы. А потом их не покидал страх остаться одним во всей вселенной, ведь долгие века сюда не заходил ни один парусник.

Заселяя остров Пасхи, рапануйцы устанавливали на нем каменные статуи. Моаи – так называются эти истуканы от десяти до пятнадцати метров высотой – по-прежнему здесь излучают грусть. Чего ждали эти рыцари печального образа? Куда вглядывались? В горизонт – не идет ли оттуда спасение? О, бесконечная тоска по непостижимому! Они тоже своего рода стеки! Только стеки рукотворные, высеченные человеком из отчаяния и оставленные на краю труднопреодолимого препятствия под названием океан.

Культура моаи исчезла в XVIII веке: засуха сказалась на почве и сердцах. «Политический упадок», – громко заявляют ученые, считающие, что сделали открытие. Тотемы предали забвению. Боги покинули эти места. Но люди не оставили небеса пустыми. Они придумали другие обряды. О, как же важно, что здесь, на каменных обломках, род человеческий решил переписать свои мифы вместо того, чтобы без конца оплакивать крушение мира.

Настоящая же загадка острова Пасхи вот в чем: откуда у племени, обитавшего среди океанических просторов и столкнувшегося с катастрофой, взялись силы на создание других космогонических мифов?

Новое предание рапануйцев о происхождении мира называется мифом о птицечеловеке[13]. Каждый год на островки близ священного кратера Рано-Кау массово прилетали гнездиться крачки. И среди юношей устраивалось ритуальное состязание: им нужно было спуститься по четырехсотметровому склону вулкана, прыгнуть в воду, переплыть пролив, взобраться на скалистый островок Моту-Нуи, добыть свежеснесенное яйцо крачки и доставить его целым и невредимым на вершину вулкана (это вплавь-то, а потом еще и бегом)! Победитель получал особые привилегии[14]. Многие срывались со скал, как свидетельствуют путевые заметки мореплавателей. Такие состязания проходили ежегодно вплоть до конца XIX века. А потом птицечеловека вытеснил бог-пастух из Иудеи.

С появлением новой мифологии началось прославление вечного обновления и весны всего сущего. Пение птиц и заключенная в яйце сила, согласно легенде, оберегали от бед. С теологической точки зрения концепция спасительного яйца шла вразрез с верой рапануйцев в конечность этого мира. Словом, и после грехопадения есть жизнь. Теперь праздновали возвращение крачек! Весна сменяла зиму, свет – тьму. Разрушенные моаи, повалившиеся на песок, не знали, что люди, прежде служившие им, теперь почитают энергию вечного возвращения.

Яйцо – детище перьев, йода и света – было надеждой на то, что возродиться способно всё.

Смогли бы наши народы, угрюмые народы евроатлантического региона, придумать нечто подобное? Мы, современные обитатели промышленной Европы, праздновали смерть Бога, не задумываясь о том, что своими торжествами открывали пути отчаянию. Наши моаи тоже обратились в прах! Но вновь зажечь свет мы не в состоянии. Ни единая птица не совьет гнезда на вершине рыночного общества.

Искать помощи в воображаемом, придумывать новое предание о спасении – всё же совсем другая песня, нежели запереться в бункерах с банками тушенки в ожидании апокалипсиса.

Между вулканом острова Пасхи и тем священным островком, где раньше добывали яйца крачек, стоит в шестистах метрах от берега наш стек. Со стены кратера Рано-Кау он виден невооруженным глазом: суровый, с острой верхушкой – этакий пилум[15], защищающий остров с яйцами.

Поднимался ли кто-нибудь на него? В минувшие века – точно нет, иначе об этом упоминалось бы в летописях, да и люди тогда не преодолевали стены пятой категории сложности. Одни мы туда не полезем. Нужно привести сына острова, чтобы с его помощью ублажить богов, утихомирить птиц и никого не разгневать.

«Сходите к Петеро! Переговорите с ним об остроконечной скале», – велит нам моряк, которого мы в порту Анга-Роа пытаемся хитростью уговорить доставить нас на место. У семидесятилетнего Петеро орлиный профиль, тело сплошь покрыто татуировками, как разрисованная галантерейная кожа, невероятно живые глаза и сильно выпирающие кости: древний бог вулкана в обличье иссохшего человеческого существа. Петеро работает в администрации национального парка. На острове он прослыл хранителем рапануйских обычаев, знает обряды, называет себя сыном птицечеловека и сокрушается по поводу того, что сто пятьдесят лет назад традиция тех ритуальных состязаний прекратилась. Он изучил архивы и знает, что боги всегда ведут борьбу за разрушение и обновление: люди в зависимости от зова своего сердца присягают в верности либо одному, либо другому. Он надеется. Если вернутся птицы, то и «вернутся вновь те боги, чей уход оплакиваешь ты: нам время их вернет»[16].

– Петеро, мы взбираемся на морские скалы по всему миру.

– И что с того?

– Мы хотим подняться на моту Као-Као.

– Эта скала священна.

– Безусловно. Восхождение – это нечто вроде молитвы.

– Разрешу вам, если возьмете меня с собой.

– Это невозможно, вы же никогда не занимались скалолазанием, – парировал Дюлак.

– Это было бы безумием, – добавил я.

– Благодарю, – сказал на это Петеро. – Так когда отправляемся?

– Сегодня вечером, – ответил Дюлак.

В шесть часов вечера мы пришли на причал. Петеро предупредил своего друга Лоти Гарсия, сына одного из команды капитана Кусто[17].

– Лоти – это как Пьер Лоти[18]? – спросил я.

– В честь Пьера Лоти, – уточнил он.

Лоти берет нас на борт. Рапануйцев он любит, наш подъем на морской столб его не пугает. Сквозь облака прорываются потоки света. По нам бьют крупные капли дождя. Петеро читает молитву. Мы надеваем на себя страховочные системы. Петеро же полностью раздевается и наносит углем линии себе на лицо.

– Вам нужно одеться, Петеро.

– Нет.

– Но мы должны надеть на вас обвязку.

– На птичью скалу я поднимусь нагим.

Борясь с течением, Лоти упирает нос лодки в стек: «У вас три секунды». Мы выпрыгиваем на уступ с восточной стороны скалы. Лодка осталась неподвижной, а стек тотчас отбросило назад, хотя, может, и наоборот. И вот мы поднимаемся на пятидесятипятиметровый стек прямо перед островком, с которого рапануйцы уносили яйца крачек. Голого Петеро, надежно закрепленного веревкой, тащит к вершине Дюлак. Я иду вплотную к Петеро, помогая ему ставить ноги на выступы. Он плачет, но это слезы благоговейного восторга. Он ранит ногу. На выпуклых участках скалы, усложняющих подъем, я подталкиваю его под ягодицы. Потревоженные крачки разлетаются. Временами солнечные лучи, пробившись сквозь тучи, золотят поверхность моря, но тут же на нас обрушивается ливень. Мы помогаем Петеро преодолевать метр за метром. Почти достигнув вершины, Дюлак останавливается, пропуская Петеро вперед. Наш друг первым ступает на крошечную площадку размером со столик в закусочной. Об этом он попросил нас вчера: «Оставьте мне последний метр».

Голозадый, с неприкрытым пенисом, с костяными бусами на шее, перепачканный углем, весь в крови и слезах, Петеро, отчаянный хранитель памяти, сидит на вершине и рыдает над бездной с галдящими олушами: «Семьдесят лет я ждал, когда смогу предаться любви с этим моту; я хочу сказать людям, что мы здесь, я хочу, чтобы Земля помнила о рапануйцах».

И мы даем ему время. Он сидит, раскинув руки, на этой своеобразной антенне и кричит сквозь слезы о великом несчастье острова, который находится вне дорог, вне времени, покинут богами, позабыт историей, проклят географией, разграблен моряками, а сегодня еще и захвачен такими, как мы, туристами, усугубляющими его печаль.

У берегов безмолвного острова стек предстал передо мной в той своей ипостаси, о существовании которой я не подозревал, – местом, откуда обращаются к Богу, умоляя Его обратить свой взор на вас, обнаженного, пока безумные птицы оберегают вашу скорбь.

Патагония – самый тоскливый край планеты. Ветром здесь движут три желания: выровнять рельеф земли, взволновать море и вырвать с корнем всё живое, которое тут и так ведет себя довольно скромно.

Туман время от времени разрывается, являя гору, покрытую лесом, точно бронзовато-зеленым панцирем, отшлифованным шквальными ветрами. Показывается луч солнца. Стволы деревьев на мгновенье вспыхивают светом, будто испустив безмолвный крик. Мимолетное видение. Туман снова сгущается.

Здешние дождливые фьорды, по которым плавали горемыки, заброшенные сюда историческими событиями, полюбились мрачным писателям. В этом лабиринте веками назначали друг другу встречи отверженные: побежденные народы и политические изгои. Вторые у одра первых.

Желание утопить свою тоску в рыдающем пейзаже было популярным поводом для путешествия у определенного рода неврастеников XX века. Результатом становилась литература, сочетающая в себе отчаяние и решительность. В библиотеке парусника «Вайере» одна полка полностью посвящена этому патагонскому синдрому. Жан Распай[19] верил, что сможет притупить печаль своего сердца в хандрящем ландшафте.

Среди сотен книг, плотными рядами стоящих на полках в трюме двадцатичетырехметровой шхуны Эрика Дюпюи и его жены Клод, можно найти руководства по морской навигации у берегов Крайнего Юга, рассказы о мореходстве в тех краях, научные книги о флоре и фауне Антарктики, сборники поэзии и романы для чтения в те часы, когда ветер стихает. Впрочем, в местных широтах такое случается редко.

На борт «Вайере» мы с Дюлаком и моим другом Гуаском поднимаемся в Пуэрто-Уильямсе, что на юге Чили. Супруги Дюпюи доставляют нас к мысу Горн, путь занимает три дня и лежит через пролив Бигль, где Дарвин, облокотившись на леер корабля, любовался фауной и размышлял об изменяемости видов, пока не повстречал игуан[20].

Мы получили от чилийских властей разрешение на посещение мыса Горн. Свои истинные намерения мы не раскрыли. На французской карте XIX века в трех милях к западу от мыса Горн имелась группа прибрежных рифов, обозначенная как «расколотые скалы». Долгие часы мы проводим в жарких спорах, склонившись над разложенной на столе старинной картой. «Расколотые скалы»! Название намекает на разломы. Возможно, там есть и какой-нибудь стек!

Чета Дюпюи двадцать лет ходит по субантарктическим морям. Судно приспособлено к холодам. Каждый год они возят туристов через пролив Дрейка ко льдам. Этой наступившей в южном полушарии весной они согласились свозить нас на остров Горн.

Мы идем вперед, небо то проясняется, то начинает хлестать ледяной дождь. Как подумаешь о том, что когда-то здесь жили люди, которые обмазывались тюленьим жиром и не знали ни единого слова, обозначающего радость, так невольно вспоминаешь безмятежные летние вечера под сенью шелковиц в Провансе, в департаменте Дром.

Эрик, стоя за штурвалом, вглядывается в море. «Быть моряком – значит уметь смотреть», – говорит он. Тут из трюма показывается Клод и спрашивает, не надо ли ей зарифить грот. Эрик задумывается, бормочет, что не знает, но потом всё же дает ей указания. Ум и профессионализм этого Сократа в непромокаемом плаще производит на меня сильное впечатление. Он никогда не бывает полностью уверен, никогда не отдает резких приказов, но никогда и не совершает ошибок. Не человек – настоящий айсберг. Его выцветшие глаза высматривают льды. Девиз чилийского военно-морского флота – «Разумом или силой» – стоило бы исправить для Дюпюи на «Мой разум – моя сила».

Эти супруги-напарники (на суше и в море) достигли взаимопонимания совершенно невероятного для двух людей в одной каюте. Подобно алакалуфам (несчастнейшему народу Огненной Земли), они успешно противостояли злейшему врагу человеческих отношений в замкнутом пространстве – дождю.

Многие века прохождение мыса Горн было камнем преткновения в кругосветном плавании. О нем, самом штормовом мысе планеты, больше всего ходило разных слухов. Магия реального места превратила его в овеянный мифами топоним. Одно лишь упоминание мыса Горн обещало славу и сулило смерть.

Мыс Горн, собственно говоря, находится на южной оконечности маленького одноименного острова (по-испански – Isla Hornos, десять километров в длину, четыре – в ширину), который в свою очередь расположен на самом юге архипелага Огненная Земля. Утес высотой четыреста двадцать пять метров, обрывающийся в океан. Пересекая по воде меридиан этого рельефа с востока на запад или с запада на восток, ты проходишь не мыс – ты буквально проходишь «точку невозврата».

Мы же собираемся преодолеть его пешком, по суше. Задача посильная. Указанные на карте «расколотые скалы» находятся в дне пути на запад от мысового утеса.

На рассвете, облачившись в непромокаемые комбинезоны, мы спускаемся с борта «Вайере». В гидромешках у нас сто пятьдесят метров веревки и всё необходимое для ночевки под открытым небом, то есть под дождем. Эрик с Клод укроются от ветров в ближайшей бухте и вернутся за нами на третий день.

Мы идем по заболоченному участку, за час преодолевая не больше километра. Нас подгоняет ветер острова Горн, наши взгляды прикованы к небу, перспектива вскоре увидеть стек заставляет мое сердце биться чаще. А может, оно так колотится от усилий, которые приходится прикладывать, пробираясь по топкой почве.

Поклажа придавливает моих спутников к земле. Они несут и мою часть груза. Из-за больной спины я уже не могу таскать тяжести. И всё же я прихватил с собой книжку Шарля Пеги, чтобы найти слова для описания линий ускользания[21].

Иногда по самую грудь проваливаешься в высокие заросли. Думаешь, что наступаешь на мох, а это оказывается полог из крон карликовых деревьев. Этакими Гулливерами мы шагаем по их листве.

На исходе дня разбиваем лагерь в низине посреди острова. Следующим утром добираемся до скалистого берега. Впереди виднеется стометровый морской столб (позже высотомер покажет сто десять метров). Южнее его – огромный, как космос, океан.

Вот он, стек наших мечтаний – крупица, отколовшаяся от мыса Горн, на которую никто не ступал.

Милостью богов, нашедших себе прибежище на этом краю света, погода стоит отличная: ветра нет, море спокойное, температура комфортная, на горизонте показывается солнце.

Вооружившись ледорубами, мы быстро идем к морю по склону, заросшему лоснящейся травой. Склон становится всё более каменистым и заканчивается отвесной скалой, покрытой солью. Спускаемся дюльфером с высоты двадцать пять метров, к самой воде. Над нами возвышается столб, соединенный с островом грядой выступающих из воды глыб.

Дюлак три часа взбирается по слоистому черному сланцу. Стальные крючья входят в эту породу, как в мягкую землю. Мы карабкаемся вверх с грацией насекомого, боясь опираться на хрупкие выступы. Стек имеет форму конуса. Ветра обтачивают его сверху.

Внезапно перед нами открывается бескрайний простор – мы на вершине. Панорама ошеломляет. От пугающей буйной красоты кружится голова. Безграничная величественная красота!

Вот где кроется разгадка патагонской тоски. Сам воздух словно наполнен рыданиями. Кому предназначен этот мощный танец недюжинных сил Земли? Порывы ветра сметают уединение. Морские волны разбиваются зазря. Горизонт напрасно занимает боевые позиции. Небо заливает светом землю, но она ничем ему не отвечает. Деревья еще как-то держатся. Стоит ветру стихнуть – в воздухе начинают парить хищные птицы. Для чего и для кого выставляется напоказ это бесплодное совершенство?

Щедроты местной природы не избалованы вниманием. Скудному человеческому уму подобное кажется пустой тратой времени. Мы, однако, приложили немалые усилия, чтобы насладиться этим величием. Человек думает, что своим присутствием узаконивает существование местности! Да неужели?! Всё это и без него существовало бы! А ведь Тартарен[22] по-прежнему уверен, будто Альпы ждут его.

Человек не осознает энергию мира. Изобилие он принимает за расточительство, а реальное – за таинственное. Он мнит, будто оседлал волну жизни. Ему невдомек, что боги-то в нем не нуждаются.

В шести километрах на юго-восток от нашего стека высится мыс Горн. А если смотреть строго на юг, то все твои мысли затягивает океан. Течение безостановочно несет их прямо к белому континенту, находящемуся в пяти тысячах километров отсюда.

На борту «Вайере» я читал «Острова» Жана Гренье – лучшее, что есть в библиотеке кают-компании, настольную книгу четы Дюпюи. Из этого языческого требника я выудил такое высказывание: «Лучшая часть человека – та, что позволяет ему отстраняться от себя самого».

Что же еще происходит на этом столбе близ мыса Горн?

На стеке ты будто приближаешься к некому святилищу. Недостижимое, неосуществимое, необъятное и недвижимое побуждает нас отрешиться от самих себя. Разве может человеческое слово чего-либо стоить в этой точке равновесия, самой южной точке мира, перед скалистым алтарем, на который были принесены сотни жертв кораблекрушений и штормов?

Завтра мы поднимемся на корабль. Дюпюи отвезут нас в Ушуаю. Они-то потом снова отправятся любить друг друга среди айсбергов. Для нас же этот путь станет поражением: мы приговорены к возвращению к самим себе.

Почему же на подступах к вершине каждый из нас дрожит, как лист? На последних метрах стека порода рыхлая. Когда Дюлак вбивает крючья, мне кажется, что столб трясется весь целиком. Умирать здесь было бы очень одиноко.

Спуск со скалы и возвращение на остров занимают три часа. В кромешной темноте при свете фонариков мы идем к маяку. Вот уже два года его смотрители – чилийская семейная пара. Хосе и Памела предупреждены о нас и ждут. Парусник Дюпюи должен подойти сюда на рассвете.

Ветер вдруг усиливается. Маяк всё еще далеко, тьма сгущается, мы с трудом пробираемся по торфяникам, но нам такое нипочем, ведь бессмысленный, казалось бы, забег по вершинам и ненужные акробатические усилия наполняют счастьем наши последующие часы – вот в чем их благо. Идти в ночи по острову Горн – приятная для наших возрадовавшихся сердец прогулка.

«Вот место в мире сем, где всё простым стаёт». Эта строка Шарля Пеги точно передает мои мысли от перехода, случившегося той ночью. О чем же говорил ты, Пеги? О лесах, где находят себе пристанище повстанцы? О Борромейских островах Жана Гренье? А может, под тем «местом в мире сем» подразумевались русские избы или военные корабли, словом, какое-либо укрытие – халупа, закуток, мастерская художника или бистро в час закрытия, карстовая пещера или монашеская келья, объятия любимой или дружеское застолье, – одно из тех убежищ, где человек, затворившись, обретает уверенность в счастье и в верности своего молчания?

В «Молитве о пристанище» Пеги вспоминал Шартрский собор. Но разве его александрины не могут предназначаться нашим островкам в южных морях – островкам, на мгновение предоставленным возникшему из ниоткуда визитеру?

«Вот столп тяжелый… – говорит Пеги. – Забвенье ми́нувшего дня, и дня грядущего забвенье, И тщетность планов человечьих. <…> Одно лишь место на земле, где всё становится смиренным».

Столп тяжелый. Пространство свободы. Забвение времени. Покорность мира. Тщетность планов. Честное слово, Шарль, лучше о стеках и не сказать.

Другие мысы, другие стеки. Крайних точек в мире не счесть. Два столба несут караул на юге Африки. Сколько же часов нам предстоит пройти по кудрявым лугам Транскея? Сколько километров преодолеть по серому берегу, усеянному маленькими птичками, копошащимися в мокром песке? Сколько нам встретится ковбоев, что с ружьями в руках присматривают со скалы за своими тощими коровами? А сколько детей, в школьной форме шагающих по обочинам асфальтовых дорог, мы обгоним, пока будем ехать на машине вдоль дикой реки Мботаи?

На востоке Южно-Африканской Республики вздымается на пятьдесят пять метров ввысь Скала Кафедральная (Cathedral Rock), состоящая из осадочной горной породы, от берега она отделена узким проливом. Это истерзанный стихиями стек, пронизанный арками и увенчанный башенками, которые сотворила природа. На главную его вершину уже взбирались африканеры. Мы, возможно, будем первыми, кто поднимется на соседнюю, со стороны моря.

Шестьюстами километрами южнее Индийский океан смешивает свои воды с Атлантикой у мыса Доброй Надежды. Подниматься на скалу-собор придется с особой осторожностью – по нагромождению камней, грозящих вот-вот осыпаться.

Окрестные равнины пустынны, как океан. Несколько часов нашего пути сопровождает странное безмолвие. На лугах почти никого нет. Изредка промелькнет какой-нибудь зверек, не издав ни звука. Из-за шуршания травы не слышно ветра.

В ста километрах на юг, у песчаного берега городка Коффи-Бэй, мы надеемся обнаружить отделившийся от материка остров. Такие скалистые махины, слишком широкие, чтобы именоваться стеком, и слишком высокие для рифов, мы называем королевскими стеками. Море, встречая препятствие на своем пути к берегу, обводит белой каймой подножие скалы. В центре глыбы промывается арка. С каждым новым ударом прибоя в это узкое отверстие протискивается волна. А потом, отброшенная назад, она расходится по поверхности воды красивыми серебристыми полукольцами. И чтобы добраться до стека вплавь, нужно форсировать эти кольцеобразные завихрения. Дыра в стене (Hole in the Wall) – такое название дали люди этой скале, довольствуясь буквальным ее описанием.

Напротив скалы молодые чернокожие парни жгут кучи прибитых к берегу веток и бревен. И опять в могильной тишине. К чему эти костры? В ответ на наши вопросы – всеобщее молчание. Жаркая завеса голубого дыма скрывает стек. В языках пламени подрагивает небо.

Мы ступаем в воду, чтобы отправиться к скале, и тут к нам подбегает один из тех парней: «Не ходите туда». Это единственные слова, которые мы услышали от наблюдавших за нами.

Вскоре, дойдя до обрыва берега, мы увидели выпрыгивающих из воды китов и двух дрейфующих черепах. Огонь, дым, морская пена, отвесные базальтовые стены и животные, известные с доисторических времен. В этих естественных декорациях первозданного мира мы добираемся до королевского стека и поднимаемся по его южному склону высотой сорок метров из крошащегося долерита – крючья вывалились бы из него при первом же срыве.

Мы идем через плато стека, покрытое солончаковой растительностью, к базальтовому столбу – высшей точке острова, – чтобы подняться на него. Колышущаяся океанская ширь открывается взору во всей своей безмерности. Над свинцовым морем – звенящая тишина. Борозды волн огибают остров и затухают у берега – там, где догорают костры.

Тем же вечером Тобела, сын фермеров, которых мы повстречали на берегу, провожает нас к другому стеку Коффи-Бэя, совсем маленькому, будто игрушечному. «Это дитя того, на который вы взбирались», – говорит Тобела.

На грунтовой дороге, ведущей к скалистому берегу, к нам выскакивают из машины семеро вооруженных автоматами полицейских в балаклавах и бронежилетах и набрасываются на нашего провожатого. Нам никак не удается объяснить, что он привел нас сюда по нашей же просьбе. Они отчитывают чернокожего парнишку.

В конце концов мы доставим Тобелу домой, а потом вернемся сюда снова, пройдя в полной темноте через те края, где люди не любят соседствовать ни с кем, где молодой парень, любующийся океаном, обязан отвечать перед семью полицейскими, хотя единственное его преступление – в том, что он находился здесь.

В Дурбане мы гостим у нашего друга Джеймса Питмана. С ним мы познакомились во Франции пятнадцать лет назад и вот встретились. Тогда мы сразу узнали друг в друге братьев по духу. Он любил рассекать по небу на сверхлегком самолете собственного производства, а я хотел отбросить свою тень на горных склонах в разных уголках планеты.

Джеймс по-прежнему поджарый, как трансваальский наездник, всё тот же взгляд светло-голубых глаз, всё тот же сипловатый высокий голос. Я после падения с крыши прихрамываю. Но страсть к покорению высоты не покинула меня, как и его.

Он рассказывает нам об отце-юристе, сподвижнике Манделы. И о своем процветающем в Дурбане бизнесе по производству сверхлегких самолетов, который позволяет ему осуществлять свои мечты. Этой ночью на своей вилле, соединенной с пляжем аллеей, каскадом спускающейся к воде, Джеймс раскрывает нам одну задумку: он планирует облететь мир на самолетике, не запрашивая никаких разрешений, обвести вокруг пальца службы воздушной безопасности, пройдя ниже радаров, в бреющем полете – на свободной высоте. «Fly illegally!»[23] – восклицает он, формулируя свое собственное определение счастливой жизни.

Жадно затягиваясь сигарой из тех, что привезли мы, и светясь улыбкой, он продолжает делиться с нами своими мыслями.

То, что авиация, первостепенная мечта романтика, сегодня со всех сторон обложена регламентами и запретами, приводит Джеймса в бешенство.

Солнце убило Икара. Регулирование полетов – это оскорбление. Худшее, что может быть.

Вспышка яростного гнева, появившаяся в глазах Джеймса, пронзает ночную тьму.

Он рассказывает нам свой план. Перелеты он собирается совершать по ночам, с выключенным транспондером, на низкой высоте, недоступной для радаров, приземляться будет где-нибудь в сельской глубинке.

«Выключить транспондеры» – вот отличный слоган для тех, кто выбирает кочевую жизнь.

Джеймс сконструировал самолет, которому для взлета и посадки хватает ста метров, а двигатель способен работать на самом дрянном топливе. Это будет не только illegally, но еще и autonomously[24]!

Самолет готов. Проходит последние испытания.

Джеймс цитирует Бакунина, Прудона и Кропоткина. Он читает Чернышевского и пособия по пилотированию. Имена русских анархистов, звучащие среди аромата дурбанских фикусов, мне кажутся добрым знаком: у нашего друга всё получится. Путешественником он будет нелегальным, зато просвещенным.

Южная Африка порождает джентльменов-десперадос. В эпоху технологий корсарам вольготно дышится только в таком далеком далеке, как Far South или Far West[25], – там, где нет жестких законов.

У Джеймса на устах одно лишь слово – свобода. Ему не терпится отправиться в путь. В парижском – а значит, и моем – сообществе, выпестованном муниципальными чиновниками, у которых отсутствие широких взглядов компенсируется страстью к регламентированию всего и вся, он бы задохнулся.

Три часа ночи, морской бриз колышет листья тамариска. У Джеймса дрожат руки. Не из-за южноафриканского рома, а от воодушевления, с каким он рассказывает нам о планах ускользания от радаров, сам же он называет их «планами полетов». Но в этой хмельной ночи есть неразрешимый парадокс: мы сидим в плетеных креслах посреди сада, огороженного колючей проволокой под электрическим напряжением, оборудованного камерами видеонаблюдения, и вместе, вполголоса, формулируем общую декларацию любви к свободе жизни. Проблема человека – в самом человеке.

У Джеймса есть небо, у нас – стеки. В небе он находит то, что мы ищем на вершинах скал. На стеках мы испытываем то же, что он проживает в небе.

Небо и стеки – это возможности. Там развеиваешь свою тоску. Там отряхиваешься от заточения. Летать и карабкаться на скалу означает убегать.

«Я не хочу, чтоб кто-нибудь приник к моей печали»[26], – писал Анри де Ренье. Джеймс разве что второго пилота возьмет с собой. «Illegally! Illegally!» – повторяет он, перекрикивая доносящийся до нас рокот прибоя.

На рассвете мы покидаем Южную Африку со смешанными чувствами. Нам радостно оттого, что мы поднялись на колонны свободы, возвышающиеся под таким огромным небом, какое никогда раньше не купало нас в своих лучах, среди такого нетронутого пейзажа, какой раньше никогда не даровали нам морские волны. Но мысль о Тобеле, пострадавшем от чернокожих полицейских, которые, как мы думали, должны считаться его собратьями, вызвала в нас жгучее желание вновь подняться на стек, чтобы поскорее отгородиться от всех. Мораль: никогда не надо приземляться, никогда не надо спускаться вниз.

Господи, сделай так, чтобы ни наши стеки, ни свободный полет Джеймса не оказались единственным для нас стимулом выбраться из царства мизантропии к чистым горизонтам.

На какие только стеки мы не взбираемся! Мы покоряем морские скалы из песчаника, мрамора, застывшей лавы или гранита; стоящие под разным солнцем, в разных морях, населенные популяциями птиц – где-то с пестрым оперением, где-то в мрачно-сером облачении, с дикими взглядами и грозными клювами.

Вне зависимости от того, штурмуешь ли ты тропическую или субарктическую морскую скалу, порядок действий одинаков: подойти к краю обрывистого берега, спуститься к воде, пересечь протоку, ступить на подножие стека, взобраться на него, выпрямиться на вершине, произнести что-нибудь, спуститься дюльфером, снова войти в воду, добраться до берега, подняться по его отвесной стене. Мысли об этих этапах никогда не покидали нас, заполняя наши ночные сны, а по утрам возвращаясь в виде планов атаки, в которые день, как правило, вносил свои коррективы.

Морские столбы мы локализуем на нашей «штабной» карте. Когда-нибудь столбы разрушатся. И это будет величественнее, чем наша смерть и смерть нам подобных, пребывающих на суше.

Проводим разведку: взбирались ли на этот стек птицеловы XIX века или вершина всё еще девственна. Готовим веревки, гидрокостюмы, крючья и скальные молотки, а еще фонарики на случай, если не успеем вернуться засветло. Отправляемся в путь через песчаные равнины, степи, лес или холмы (в зависимости от месторасположения на карте).

Подступ к цели сродни любовному свиданию: есть время поразмышлять, поволноваться, дать задний ход. Еще не поздно даже задаться вопросом о том, стоит ли преодолевать такие трудности ради нескольких десятков метров скалы. Глупый вопрос. Желание сметает всё. Зов охоты сильнее перспективы возможных неприятностей. Это и есть определение приключения. Вероятно, и любовного тоже. «Человек горит желанием сделать то, чего страшится»[27]. Обжегшись, он клянется, что больше никогда такого не повторит. Но едва оправившись, принимается за старое. Изнеможение от усталости куда приятнее, чем унылая покорность судьбе.

В конце весны, в Шотландии, мы за один этап покоряем штук двадцать стеков – от острова Скай и до залива Уик. Это скалы-иглы, притаившиеся за островерхими холмами Хайленда. Чтобы добраться до побережья, надо свернуть с проселочной дороги и пересечь торфяники. Иногда часов по пять мы пробираемся сквозь медно-красный вереск. Земля прочищает себе глотку. Каждый шаг – откашливание. Взлетает куропатка. Всё вокруг сочится влагой. Добираемся до скального берега. Мы приближаемся к морю, но пока еще его не видим. Кричат чайки, бушуют травы. Даже ветер, похоже, не понимает, что делает. Внезапно потянуло затхлостью – это оно. Край обрыва, дальше – море. Вот он – стек, и сердце екает! Суровый тотем, стоящий на страже береговой линии. Возможно, он презирает махину-материк. Он похож на последний рубеж перед открытым морем. Дальше человеку делать нечего. В воздухе парят огромные птицы. Что высматривают эти могильщики?

Обычно при первом взгляде на очередной стек я падаю духом. Он видится мне неприступным: далеко расположенным или слишком высоким, или протока между ним и берегом кажется непреодолимой, или скала выглядит слишком хрупкой, слишком крутой, слишком опасной, слишком нависающей – одним словом, труднопроходимой. К счастью, пока я мусолю свои предчувствия, Дюлак уже успевает размотать веревки.

Теперь надо спуститься на полоску суши у кромки воды – «storm beach» (штормовые пляжи), как обозначают подобные места у скалистых берегов на британских картах. Там нежатся тюлени. Там скапливается прибитый морем мусор. Туда стараются доплыть потерпевшие кораблекрушение героини романов XIX века, что в их длинных платьях сделать совсем не просто.

Бывает, что для спуска к воде приходится сперва оснастить обрывистый берег веревками, потревожив покой обитающих на скале птиц, чьи гнезда находятся выше белесых потеков их же экскрементов. В других случаях к воде ведет по склону зигзагообразная тропа, облюбованная собирателями моллюсков и дикими козами. А иногда стек высится напротив легкодоступного песчаного берега, к которому даже дорога проложена.

Способ преодоления пролива – вплавь, на лодке или на каноэ – выбираем по ситуации. Сколько же раз мы надували нашу байдарку, вернее, каяк («двухместный», как гласит надпись на этикетке!), стоя на гальке у воды с ощущением, будто приводим в действие шестеренки судьбы, ведя обратный отсчет толчками насоса. Решение принято, нас уже ничто не остановит. Даже если впереди ждет самое худшее. Неизбежно запускается череда машинальных движений, как по раздавшемуся где-то внутри щелчку, который я называю «заступанием за черту». «Вершина или смерть» – именно эти слова, своего рода девиз, я читаю в чернющих глазах Дюлака. У меня же порой возникает безудержное желание повернуть назад, и я благодарю небеса за напарника, который пойдет впереди.

Одни стеки стоят ближе к берегу, другие – дальше. Игла Этрета – метрах в ста, скалы у острова Бель-Иль и те, что в ирландском заливе Донегол, – в пятидесяти. А морские столбы у Липарских островов, к северу от Сицилии, высятся в нескольких километрах от суши, и придется прибегнуть к услугам какого-нибудь рыбака с лодкой, чтобы туда добраться.

Как-то раз по утренней росе зарождающегося июньского дня на острове Папа-Стур, находящемся на западе Шетландского архипелага (Шотландия), мы спускаем каяк на воду с намывного галечного берега в километре от сорокаметрового вулканического стека. Море гладкое, жемчужно-серое. Ветер стих. Тут в бухту вплывают в поисках добычи три косатки. Их блестящие обсидианово-черные спины неспешно выписывают дуги: три кинжала рассекают поверхность воды. Тюлени бросаются врассыпную. А мы тем не менее отправляемся в путь. Иерархия угроз претерпевает изменения, и теперь подъем на стек, который всё так же весьма опасен, покажется нам отрадным испытанием. По шкале интенсивности ощущений нет ничего страшнее, чем грести вперед с мыслью, как бы не стать закуской для Левиафана.

Дважды нам приходилось отступать. У мыса Уитен-Хед на севере Шотландии после пятичасового перехода по торфяникам и двухсотметрового спуска по склону, сплошь заросшему мягкой, словно твид, травой, мы входим в воду под грохот волн. Слышно, как большие камни ударяются друг о друга, подхваченные откатным течением. В ста пятидесяти метрах от нас возвышаются два морских столба – два жезла из белого песчаника перед рыдающей необъятной ширью – бушующим морем. Мы хотим подняться на тот, что справа, где погиб шотландец Том Пэти, убежденный анархист, служивший врачом в подразделении коммандос. Будучи еще и писателем, он понимал романтику стека. Том покорил многие горные вершины по всему миру, но потом вернулся к родным берегам, где неустанно взбирался на морские столбы. Скальный первопроходец семидесятых годов, он залезал на самые неприступные объекты, как настоящий битник: в шерстяном свитере, наплевав на правила. Стек, напротив которого мы сейчас стоим, он покорил пятьдесят лет назад, но погиб, спускаясь с него по веревке. Зато когда падаешь с такой скалы, у тебя уже сразу есть надгробный памятник. Так что этим утром отдаем дань уважения призраку Тома Пэти – бродяге небесных морей. Мы плывем, беспокоя тюленей, в ледяной воде. У подножия столба попадаем в мощное течение. Как долго приходится с ним бороться? Минут двадцать или тридцать мы проводим в бурлящей воде. Очень мешают непромокаемые мешки. Мы теряем силы. Море и ветер не пускают нас вперед. Сможем ли мы вернуться? Течение тянет нас вон из бухты – туда, где открывается бездна под названием Атлантический океан. Кое-как мы всё же добираемся до берега. Наверху, на плато, наши друзья соорудили костер из колышков заброшенного загона для овец. Мы отогреваемся у огня, размышляя о том, насколько разной участи удостаиваются скалолазы, и о приговоре, который выносят им стеки: одним позволяют умереть на скале, других даже не подпускают к себе.

В этих размышлениях есть всё: сомнения в осуществимости нашей идеи, радость от того, что вернулись, не погибли, появившаяся (стоило нам отдохнуть) надежда попробовать снова. Почему это бесконечно прокручивается в голове? Кто запустил рулетку человеческой судьбы? Несколько лет стеки были отрадным испытанием искренности наших намерений. Более сотни раз мы играли в игру этих неприступных башен.

Мы приближаемся к стеку. И вот уже его массивное туловище загораживает небосвод. Совсем недавно объект наших желаний был всего лишь торчащей из моря колонной, а теперь эта колонна перекрывает горизонт. Страстное влечение неотвратимо ведет нас к ее подножию.

Настает самый непростой момент во всей операции: нам надо высадиться на рифовое основание скалы, едва выступающее из воды, а то и чуть утопленное в нее. Солдаты специальных подразделений, обученные морскому десантированию, называют высадку с моря на сушу «сменой среды». Сложность здесь кроется в кардинальной разнице сред обитания. Противоположности, возможно, и притягиваются (так думал Гераклит, так думают и сегодня), однако на самом деле человеку претит шарахаться от одного места к другому. Спросите бретонца, захочет ли он наслаждаться жизнью среди эдельвейсов, или задайте вопрос эскимосу, понравится ли ему дышать влажным воздухом, напоенным ароматом гибискуса. А вот крабы отлично справляются со сменой стихий. Им везде хорошо: и в воде, и на камнях. Они ныряют, плавают, карабкаются, всюду чувствуя себя хозяевами. Но мы люди, а не крабы, и по скользким скалам перемещаемся не особенно ловко.

Нужно наскакивать на цель взрывным усилием, как говорят морпехи. Если б они увидели, как я выкарабкиваюсь из каяка или вязну в водорослях, спрыгнув с лодки, пожалуй, пересмотрели бы свои формулировки.

В мире природы амфибии чудесным образом появились четыреста миллионов лет назад, то есть задолго до изобретения боевых пловцов, и стали родоначальниками всего живого, что с тех пор развивалось и умирало на поверхности земли. Рожденные в первозданных водах позвоночные однажды вышли на сушу и свободно глотнули воздуха. Как по волшебству: раз – и вдох! Загадочный выход из воды стал отправной точкой для многообразия земных существ.

Это событие вдохновило людей на сочинение мифов. Богинь, вышедших из океана к солнечному свету, древние греки называли анадиоменами. Эти создания с перламутровой кожей, золотистыми волосами и великолепной фигурой в божественном мире представляли собой то же, что стеки – в мире геологическом: рожденные в воде, они были ниспосланы небу. Художники эпохи Возрождения рисовали богинь выходящими из морской раковины или из волн, укутанными в собственные волосы вместо одежд. Выбираясь на рифовое основание скалы, я думал о Боттичелли. Вот только лысоголовый Дюлак в облегающем гидрокостюме, бирюзовом спасательном жилете и с огромным водонепроницаемым мешком нисколько не походил на Венеру Анадиомену. Впрочем, грезы неизменно побеждают кошмары, и тема у них общая: переход из одной среды в другую, от йода к фотону. А где-то между ними нас терзала откатная волна.

«Смену среды» нам удавалось контролировать не всегда. У острова Арранмор на севере Ирландии двухметровые волны кидают нас на скалу. До цели, находящейся в двух километрах к северу от маяка Ринроурос, добираемся на каяке по бушующим от штормового ветра волнам. Этим утром море обрушивается на берег. По нашим расчетам, благодаря расположению бухты мы будем защищены от течений. Однако из-за пенистых волн подножие стека не видно. Внезапно я каким-то непонятным образом оказываюсь в воде. К каяку я привязан веревкой. Вторая волна подхватывает меня и швыряет прямо на подножие столба. Я цепляюсь за наросты из ракушек, раня себе пальцы, пока море откатывается назад, будто его всасывает вантузом. Подтягиваю каяк за веревку, перекинув ее через выступ скалы. Дюлаку удается высадиться, не поранившись и не повредив плавсредство. Мы закрепляем каяк с помощью крюка выше волн, чтобы его не искромсало в клочья, а потом два часа поднимаемся на сорокапятиметровый столб. Приходится орать – иначе друг друга не услышать. Я смотрю вниз, на основание стека в морской пене. Периодически от ударов волн он вибрирует, и я думаю о том, что скоро придется вернуться в эту вспененную пучину.

Мы как амфибии: выходим из бушующих вод ради страстно желаемого подъема на скалу. А потом возвращаемся в них же. Я помню противоречивые чувства, раздиравшие меня в такие дни: облегчение, когда спрыгиваешь с суденышка, на борту которого испытал жутчайший страх, и радость возвращения в него после мучительного подъема на скалу.

«Никакой среде полностью доверяться нельзя. Надо не забывать ее постоянно менять». Вечерами в лагере я записываю подобные фразы в свои блокноты, не думая, что попытки уместить события целого дня в несколько слов – жалкий способ противопоставить никчемные формулировки великолепным пощечинам, которые отвешивает ветер жизни.

Достигнув подножия морского столба, я чувствую, что силы мои уже на исходе, а меж тем всё только начинается. Надо снять гидрокостюм и обвязаться веревкой.

Сложность подъема зависит от породы скалы. Тасманийская застывшая лава тверда, как алмаз. Известняк греческого острова Закинф омыт бесконечными потоками света до состояния мрамора. В устье реки Святого Лаврентия в Квебеке глинистые породы образуют мягкие, как пирожные канеле, столбы, на которые взобраться невозможно. А сланцевые скалы ирландского побережья представляют собой шаткие штабели слоистой породы. В конце концов, английское слово stack означает «нагромождение», и было бы нелюбезно упрекать форму рельефа за то, что она exactly[28] соответствует обозначающему ее термину.

Представим на мгновение, что стеки просыпаются от своего вечного сна, выстраиваются в ряд, будто освободившиеся от волшебных чар солдаты, и мы их рассматриваем. Греческие окажутся бодрыми мирмидонцами, сияющими в лучах света; полинезийские – гневливыми богами со шрамированной кожей; ирландские – сбежавшими из кельтских могильных курганов мрачными живыми мертвецами, обмотанными шарфами из мха.

На Филиппинах мы взбираемся на низенький двенадцатиметровый столб за несколько минут, на Маркизах нам требуется целый день, чтобы подняться на стену высотой двести тридцать метров. Но след, оставленный в памяти, никогда не бывает прямо пропорционален ни продолжительности предпринимаемых усилий, ни высоте цели, ни сложности ее достижения.

Будь то маленький гранитный столб в Италии или тихоокеанский колосс – вершина его всегда остается неким волшебным рубежом. Пронзаются небеса – и на самом острие мгновения, смешивающегося с пространством, происходит магия.

Восхождение на морские башни обещает погружение в иллюзии. Когда ты на стеке, то прекрасным кажется всё. Лишив время его текучести, ты стоишь, балансируя на грани опасности. Ты замираешь, превратив свое тело в четкое продолжение оси морского столба. Ты в восторге от того, что поднялся на вершину, тревожишься за спуск, осознаешь абсурдность ситуации, бесполезность приложенных усилий, глупость самого проекта, но чувствуешь себя счастливым, ведь до тебя тут никого не бывало, сюда не ступала нога человека, и любые действия здесь нельзя сводить ни к их утилитарности, ни к общепринятым правилам, ни к статистическим выкладкам.

Словом, никакой искусственный интеллект ни за что не порекомендует вам лезть на стек. Это занятие бесплодное, изнурительное и бестолковое. Но перед смертью я вспомню именно о нем.

На морских столбах обитают колонии птиц. В XIX веке парижские дома заселялись согласно строгой классовой иерархии: буржуа внизу, прислуга наверху. С тех пор история перетасовала карты: теперь на первых этажах держат свои лавочки китайцы, на последних обосновываются хипстеры, а по середине располагаются квартиры, сдающиеся на Airbnb.

У кромки воды рядом со скалистым берегом сушат свои перья бакланы – ни дать ни взять священники после купания. Чуть выше гнездятся «одетые в смокинги» кайры; вершину занимают будто вернувшиеся с карнавала тупики, а между ними селятся перламутровоклювые глупыши[29]. Но не станем из этих орнитологических наблюдений делать социологические выводы.

В прежние века морские скалы привлекали охотников за птичьими яйцами. Они-то и были первыми, кто стал использовать страховочные веревки при подъеме на отвесные просоленные стены. Напоминания об этих акробатических этюдах сохранились в романах о пиратах и на гравюрах XIX века.

Я полагал, что на тропических стеках водится какая-нибудь другая живность, кроме птиц. Но ни змей, ни пауков на них не обнаружилось – ни в Азии, ни даже на острове Пасхи. Впрочем, взбираясь по скале, возможно, слишком концентрируешься на выискивании подходящих зацепок и не замечаешь местных обитателей. Змея, как и дьявол, предпочитает не выказывать своего присутствия.

Иногда при подъеме мы можем потревожить каких-то птиц. Они в испуге взлетают, кружат в воздухе, но вскоре возвращаются. Мы с осторожностью обходим гнезда, заботясь о том, чтобы яйцо случайно не упало вниз.

Птицы злятся на нас. Мы лезем мимо них как можно быстрее. Со временем привыкаешь подниматься под их крики, в окружении зловещих теней. На западе Ирландии глупыши, застигнутые врасплох нашим появлением в вертикальных расщелинах, извергают нам в лицо желудочные соки; от этих гадких струй режет глаза, жжет кожу. Потом птицы начинают заходиться в яростном шипении, вероятно, означающем на их языке нечто вроде «Noli me tangere!»[30]

А ведь стек – это конечное пристанище, последняя надежда для недоверчивых птиц и заблудших душ, словом, для любого нормального существа. Но если и там ты чувствуешь себя неспокойно (несмотря на жесткие ограничения, которым себя подвергаешь), значит, перед натиском этого мира пал последний оплот.

Стало быть, вы, обезумевшие птицы, правы, что так громко негодуете! Но не переживайте: мы спустимся и больше не вернемся, мы будем всегда думать о вас, о тех, кто населяет поднимающиеся из морской бездны шпили и требует от прочих живых существ на планете лишь одного – оставить вас в покое.

Достигнув вершины, мы совершаем один и тот же ритуал. Мы повторили его добрую сотню раз: Дюлак, взявший основной риск на себя, делает победный жест. Я, второй в связке, раскидываю руки в стороны ладонями вверх, как делал ребенком, читая «Отче наш». Господу я больше не молюсь – теперь Он мое сердце не занимает. Я призываю в свидетели своего счастья облака, благодарю волны и утесы, а еще птиц, никогда не смыкающих глаз, травы, устилающие край обрыва, и море, которое отчаянно бьется о берег, заставляя Землю хоть немного позаботиться о себе.

Площадка на вершине, как правило, не больше поверхности стола, и мы несколько минут стоим там как вкопанные, молча, не осмеливаясь шевельнуться, будто малейшее движение разрушит всё: и за́мок наших мечтаний, и его сторожевую башню.

Благодаря странному сплетению пространства и времени все месяцы, проведенные в выработке стратегий наших путешествий к далеким стекам, все усилия и тактики сходятся здесь, устремляются в эту самую точку, где мы подрагиваем, как трепетные балерины. Вершина становится центром космического притяжения, способным поглотить все прежние этапы, спрессовать те несколько лет, во время которых мы проводили разведку, готовились к поездке, читали, тренировались и «пристреливались». И вот мы стоим, наслаждаясь застывшими секундами и отсутствием всяких желаний. Мы понимаем, отчего статуе на пьедестале так хорошо: это радость небытия.

На верхушке некоторых стеков вдвоем не поместиться. На побережье графства Девон, в Бантаме, Дюлак поднимается на высшую точку скалы из песчаника, что напоминает воткнутое в риф лезвие кинжала, и встает на пик лишь одной ногой. Я, менее ловкий, чем мой напарник, держусь полуметром ниже, обхватив вершину руками. А на стеке в бухте острова Липари одноименного архипелага к северу от Сицилии мы встаем вдвоем на площадку шириной с консольный столик. Утес напоминает ракету. Море переливается лиловыми бликами. В небе, скорее синем, чем голубом, сияет солнце. Открывающийся пейзаж – написанная в технике пуантилизма картина, каждая точка которой сверкает. Сегодня шестое мая, годовщина кончины моей матери, и в ознаменование печали я рисую собой на этой картине, в самом сердце моря, еще одну точку.

Стек – отдельный мир. Этот вставший на якорь корабль зарастает травой. Иногда там встречаются даже деревья, как на южноафриканских или филиппинских морских столбах, которые мы называем королевскими. В Великобритании на таких скалах мы даже дважды переночуем, станем гостями земли, не имеющей властелина. Стек величав, он никого не ждет.

На самом деле в минуты, проводимые на вершине, мы еще и позируем перед телеобъективом нашего друга Гуаска, который бросил свою ферму в Пикардии и пустился с нами в приключение на суше и на море. Он любитель подобных путешествий – невероятно суетных, безумных и опасных. Тридцать лет он мотается по планете в поисках идеальных кадров. Стоит ему поймать один, как он тут же возобновляет свою охоту.

Расположившись со своей аппаратурой на отвесном берегу, он караулит часами. Бывает, нам уже не терпится спуститься, но тут я слышу, как рация хрипит его голосом: «Минут через десять солнце выйдет, оставайтесь пока там!» А когда мы вернемся, он многозначительно скажет: «Молодцы, ребята» и угостит нас сигариллой.

Добраться до вершины – пусть удачное, но лишь начало. Думаешь, что дело сделано, опасность позади. Но в действительности еще предстоит произвести те же действия в обратном порядке. Спуститься, вернуться в воду, переплыть пролив, подняться на берег по отвесной стене. Короче говоря, прийти в себя.

Прежде всего предстоит спуск дюльфером. «А дальше – больше», как написал Жюль Верн в одной из глав романа о Михаиле Строгове.

На стеках с лесистыми вершинами мы привязываем веревки к самому надежному стволу.

Так мы сделали, к примеру, на Ньюфаундленде, где морской столб вершают ели – след, оставленный отступающей сушей: те же самые деревья растут на высоком берегу напротив. Эти ели – память о былой совместной жизни, до их разлада. Веками они умирают здесь, на крохотном клочке земли, в изоляции от береговых сестер. Они вырастают на собственном перегное, в замкнутом пространстве. В городах иногда обнаруживается красивая каменная стена, забытая меж двух зданий. Кроткий лик среди высокомерной толпы. Он напоминает о прежних временах. Как и морской столб, чей девиз – «Я помню».

На других стеках мы довольствуемся тем, что обвязываем скальный выступ стропом, спусковую веревку продеваем в специальное кольцо. Мы подвешиваемся на этом не слишком надежном приспособлении, закрепленном в тридцати, а то и в пятидесяти метрах над уровнем моря. Только чихни – и всё слетит. Гипнотизируя взглядом веревку, которая под моим весом натягивается до предела, я шепчу вспомнившийся псалом. Он будто специально написан для покорителей морских столбов: «Ты убежище мне, Ты спасаешь меня от беды». Иногда Бог – это узел веревки.

Во Вьетнаме стеки в бухте Лан-Ха изъедены дождями, размывающими меловую породу. «Карстовая эрозия», как говорят геологи, которым нет никакого дела до скалолазов, поднимающихся на морские столбы. Вершина скалы щетинится острыми ножами. Мы осторожно, чтобы не порезаться, крепим веревки к этим лезвиям.

В уэльском Пембрукшире мы поднимается на скалу, предусмотрительно прихватив с собой подобранный на берегу деревянный колышек. Наверху втыкаем его в землю, нанесенную туда ветрами, смешанную с травой и птичьими перьями, привязываем к этому жалкому подобию венецианской сваи веревку и спускаемся с сорокаметровой высоты, не особо уверенные в надежности нашей конструкции.

На юге Шетландских островов, на мысе Горн или в Хайленде на крошащихся скальных вершинах, миллионы лет терзаемых шквальными ветрами, мы рады обнаружить выход твердой породы (хотя бы сланца, но лучше кварца), достаточно прочной, чтобы в нее можно было вбить крючья, распределив по ним нагрузку при нашем спуске.

Но иногда на голой вершине зафиксироваться абсолютно не на чем или слой выветренной почвы слишком тонок, чтобы вбить в него скальный крюк. Для таких случаев мы выработали особый способ спуска, который может служить аллегорией дружбы: перекидываем веревку через вершину, свесив концы по разные стороны скалы; каждый из нас спускается по своему склону, полагаясь на напарника, собственным весом удерживающего веревку. Подобная противовесная страховочная система требует огромного доверия к партнеру. Если один ослабит веревку преждевременно, то другой упадет. Этот способ не имеет ничего общего с политикой ядерного сдерживания, заключающейся в устранении опасности за счет уравновешивания сил. В «противовесном спуске» один скалолаз может причинить смерть другому без всякого риска для себя самого: ему достаточно лишь поторопиться, спуститься первым и ослабить натяжение веревки. Впервые в печальной истории человеческих отношений «противостоящая сила» здесь становится добродетелью.

Итак, покорение морских столбов. Для каждого из них – своя стратегия. Мы раздумываем над ней, лежа на отвесном берегу напротив очередного стека и разглядывая его в бинокль. Сколько же часов мы провели, валяясь на таких природных балконах! Кстати, трава на океанских берегах уютная, упругая и тщательно промытая.

Разве в пятидесятилетнем возрасте провести несколько часов своей жизни, уткнувшись подбородком в мягкую траву и размышляя над способом покорения очередного столпа в открытом море, – это пустая трата времени? Ответ на это есть у писателя Кеннета Уайта, основателя геопоэтики. О, прекрасная наука, соединяющая словесное искусство с живыми созданиями, натуру – с культурой, магнолию – с меланхолией, наука, слагающая песнь этого мира, обрамленного звездами и объятого бурями. Кеннет Уайт шотландец, он увидел в движении волн и миграции птиц явление не менее важное, чем объединение социалистов и демократов с целью завоевать большинство в парламенте. Он ратует за то, чтобы держаться, как стек, «в открытом море истории»[31]. Иными словами, наблюдать за качающимся на ветру вереском не менее интересно, чем описывать в деталях социальные патологии Вердюренов в «Обретенном времени»[32]. Однако зачастую человека не занимает ничего, кроме него самого. Он увлечен собой. Ослепленный собственным величием, страдающий под бременем обязанностей, он не обращает внимания на цветы и забывает, что работающий вокруг него механизм неодушевленного или одушевленного, атмосферного и биологического, создает свои фрески, порождает свою мифологию и само наблюдение за этим движением – меньшее из того, что такой сложный механизм заслуживает. Геопоэтика стремится воздать почести всему существующему, помимо человека. Так не станем же краснеть за часы, проведенные в поисках стратегии покорения морского столба.

До одних стеков мы добираемся вплавь, до других – по воздуху над проливом, раскачиваясь на веревках, как обезьяны на лианах, или пешком по берегу, или вброд, по грудь в воде, когда их подножия обнажаются во время отлива, на третьи мы запрыгиваем из доставившей нас туда лодки или из нашего каяка, спущенного на воду у ближайшего берега.

Есть еще одна стратегия нападения, ее мы используем только на Мадленских островах в эстуарии канадской реки Святого Лаврентия и на западном побережье северной части Новой Зеландии. На Мадленах напротив отвесного берега высятся стеки из красной глины, обогащенной йодом. Их вершины представляют собой поросший низкой травой квадрат, расположенный вровень с островным плато, этакое продолжение евклидова пространства, прерываемого пропастью, на дне которой пенятся океанические воды.

На круговой тропе острова установлена табличка с надписью: «Внимание! Опасность обрушения!» Построенные в ста метрах от обрыва дома однажды упадут в воду. Острова занесет песком, и акадийцы[33], обосновавшиеся здесь в XVIII веке, снова будут вынуждены бежать – на сей раз гонимые не англичанами, а эрозией почвы. Никогда не забуду заголовок в газете Financial Times в тот день, когда часть мелового берега Дувра рухнула в воды Ла-Манша: «Франция отступает».

Что можно читать долгими вечерами на Мадленских островах в роскошных домах у самого обрыва? «Коллапс» Джареда Даймонда? Мы изучаем альбомы с фотографиями архипелага. Направляемся в бухту Святой Софии, думая там найти самый элегантный стек. Подходим к берегу, но в море пусто: скала обрушилась чуть менее тридцати лет назад.

Охотник за морскими столбами делает ставку наугад. Он надеется, что у него еще есть время, но прибывает слишком поздно. Всякому стеку надо быть начеку. В операции уничтожения время всегда одерживает победу. Вода – единственная непреходящая сила в этом бренном мире.

Исследуя Мадленские острова, мы обнаруживаем другие морские столбы, отделившиеся от берега недавно. Их склоны крошатся от малейшего прикосновения. Мы прибегаем к единственно возможному способу взобраться на такие скалы: привязываем к веревке леску, на другой конец лески – камень, забрасываем его с берега, он пролетает над стеком и падает в воду с другой стороны. Вплавь добираемся до столба, устанавливаем альпинистскую веревку, подтягивая леску, и поднимаемся тандемом-противовесом максимально быстро, как пожарные на тренировке.

Мы первые люди, ступившие на его вершину площадью десять квадратных метров, поросшую густой травой, семена которой заносятся сюда ветром и птицами. Мы сидим на этой траве, думая о том, что на Земле еще остались нетронутые места. И почему могущественные магнаты мечтают убраться на другие планеты Солнечной системы? Знают ли эти бегущие с тонущего корабля крысы о стеках?

Оказавшись на девственной земле, испытываешь двоякие чувства. В тебе пробуждается некий примитивный инстинкт, и вместе с тем возникает ощущение чего-то мистического. Примитивный инстинкт – в порочном наслаждении от того, что лишаешь невинности какое-то место. Это сродни радости ребенка-пакостника, который отрывает лепестки от цветов. А мистика в том, что здесь навечно вмурована связь человека с землей, запечатленная в глине. Это как в пещере Ласко, когда прикладываешь руку к рисункам на ее стенах.

Дюлак, никогда не предающийся туманным размышлениям, уже высвободил из герметичных упаковок большие никарагуанские сигары Oliva, отдающие по́том и перегноем, и сейчас мы их выкурим, сидя на вершине.

– Что празднуем?

– Наконец-то мы где-то оказались первыми!

– Да как сказать, старик. Наш «затерянный мир» размером с каморку для прислуги и расположен в тридцати метрах от берега! Мы взобрались сюда по веревке, но отделился он от острова только-только, и наверняка какая-нибудь акадийка еще совсем недавно прогуливалась по нему.

– Ну и что? Для бедняка и Луна – Солнце.

Покоритель морских столбов – человек непритязательный. Нам жизнь дает Эвересты по силам, луны – по заслугам. А «немыслимые Флориды»[34] – в пределах досягаемости. Итак, сигара!

Взбираться на вершины – единственный способ сохранять радость к жизни. На морских столбах нам пришла в голову идея создать новую дисциплину – стекизм.

Искусство незатейливое, как простое падение, и живительное, как купание в волнах. Стариковское озорство в юном мире. Море, скалы, ветер, бездна – это же настоящая песня. В порывах соленого ветра душа медленнее изнашивается.

Суть занятия стекизмом – разогнать тоску, отправившись на край света. Лучше выдвинуться в путь, чем сидеть на месте и хандрить. Лучше йод, чем желчь. Лучше головокружение, чем уныние.

Чтобы в полной мере познать искусство такого побега, надо отыскать одиноко стоящий морской столб, шутя влезть на него, спуститься, едва достигнув вершины, и всё начать заново. Этим ты уворачиваешься от наихудшего из зол – скуки. Такая, казалось бы, бессмысленная гонка спасает от грусти, на которую просто не остается времени.

Применительно к повседневной жизни стекизм представляет собой выявление какого-то места, дела или состояния, которое позволит человеку перестать шагать в ногу со всеми, оторваться от общепринятых норм, преодолеть силу толпы. Достигаешь этой призрачной зоны, убеждаешься в ее наличии, удостоверяешься в расположении, приветствуешь ее неизменность и тут же покидаешь, отправляясь дальше. Собственно, жизнь стекиста заключается в том, чтобы по очереди посетить заранее намеченные точки.

Темный неф, возлюбленная душа, стихотворение, лесная поляна, письменный стол – эти топосы принадлежат той самой внутренней географии, реперные точки которой мы увязываем с реальными координатами. Однажды размотанная нить прорисует собой узор, напоминающий о свободе.

В погоне за стеками мы провели несколько лет! Вот что значит точечный подход. Подвожу Дюлака к карте полушарий. Вместе пытаемся подсчитать: мы поднялись уже штук на сорок стеков по всему миру – от Иглы Этрета до скал Южной Африки, от марсельских Каланков до мыса Горн. Зов столпов моря пульсирует в наших жилах уже давно. Я решаю проанализировать собранный урожай. Надо выработать определенную тактику. Нужен порядок!

В этом году мы методично, размеренно объедем морские столбы Европы и сделаем это в высшей степени элегантно: на двух кемпинг-карах.

Мы проедем от Греции до Шотландии, стараясь по пути взобраться на максимально возможное количество столбов. Переправляя наши дома на колесах с острова на остров на паромах, мы чуть больше, чем за два месяца, проедем от греческого острова Закинф до мыса Рат на севере Шотландии, ночуя на парковках, обедая на заправочных станциях, справляя нужду в кустах. Знатная кочевая жизнь! Мы станем чингисханами обходных дорог!

Потом мы продолжим наш путь на пассажирских судах к Фарерским островам через Оркнейский и Шетландский архипелаги. Дюлак будет «диагностировать» стеки и выбирать тактику подъема на них. Гуаск – подходить к самому обрыву берега и фотографировать нас. А я – вести хронику. Короче говоря, будем действовать согласно устоявшемуся обычаю. Такому разделению обязанностей в нашей команде уже несколько лет. Этот модус операнди мы применяли в Алжире, Сирии, Афганистане, Мали. Теперь нам предстоит «выжить» на острове Бель-Иль.

Раньше я никогда не имел дела с кемпинг-карами и теперь с восхищением открываю для себя сочетание неудобств кемпинга и особенностей, связанных с автомобилем. Жизнь в кемпинг-каре предполагает многочасовые поиски карманного фонарика, чтобы потом с его помощью разыскивать ключ зажигания.

Сесть за руль одного из кемпинг-каров, а заодно и взять на себя тыловое обеспечение, мы предложили нашему приятелю Хьюманну. Он тридцать лет прожил в Сибири, на берегу озера Байкал, где мы с ним и познакомились лет двадцать назад. Потом он переселился в Якутию, ночевал на улице при сорокапятиградусном морозе, перевозил волков на вертолете, пил антифриз и дважды был женат на русских женщинах. Турне по морским портам в компании с альпинистами не покажется ему чем-то странным или трудным. Жизнь в России сродни подъему на стеки: по возвращении домой всё вокруг доставляет удовольствие.

Мы преодолеваем тысячи километров: от одного причала до другого, от бухты до мыса, от торгового порта до рыбацкой деревушки. Мы спим на ветру, пускаемся в дорогу под дождем. Наши ночи сопровождает свет маяков. Море баюкает нас. Мы идем по песчаным пустошам к стекам, виднеющимся на горизонте: мы живем ради них. Эти месяцы станут долгой дорогой надежд и усилий, пролегающей по полям и дюнам, как говорил Флобер о своем пешем путешествии вдоль Луары и по бретонскому побережью. Для нас это будет путь к сияющим на солнце скалам через закопченные города.

Мне вспоминаются бродяги Керуака, обрекшие себя на вечное скитание, тела их иссыхают в грязной нищете, они ищут солнце в дурмане. У нас с битниками нет ничего общего, кроме желания просолить наши тела и, спасаясь от скуки, пускаться на поиски головокружительных ощущений, только не с помощью опиатов, а на отколовшейся от берега скале. И дней отдыха мы себе не устраиваем, иначе рискуем изнурить себя чтением.

Мне приходят на ум рыцари Круглого стола, которые отправлялись в волшебный лес, как пелось в балладах, за «доблестью и приключениями» в перерывах между спасением прекрасных дам, томящихся в крепостных башнях.

Иногда мы тратим по восемь часов на пеший путь туда-обратно по торфяникам, ради того, чтобы броситься в воду и, оплывая тюленей, подобраться к неприступным скалам, а тем же вечером садимся в наши кемпинг-кары и едем по песчаным просторам к новому морскому столбу.

Такой отчаянный бег по земле покинутого небесами человека, спасающегося от собственной слабости, лучше Керуака описал Аполлинер: «Пою веселье быть бродягой вплоть до смерти подзаборной»[36]. Всё что угодно, лишь бы не скука, то есть лишь бы не оставаться наедине с самим собой.

Инженеры автодомов предусмотрели над лежанками небольшие полочки, куда можно засунуть книги. Я взял с собой «Гамлета» и «Гаргантюа», поскольку в любом безумном правителе вижу стек.

Я выуживаю из книг фразы и за утренним кофе, у складных столиков, зачитываю их своим друзьям. Эти строки станут нашими неизменными девизами при покорении морских столбов.

Гёте: «Истинное блаженство возможно разве что там, где начинается головокружение» («Годы учения Вильгельма Мейстера»).

Мишель Деон: «Мы вступаем в мир, где диких пони будет всё меньше и меньше» («Дикие пони»).

Спиноза: «Всё прекрасное так же трудно, как и редко» («Этика»)[37].

– А каков твой девиз для покорения стеков, Тессон? – спрашивает Хьюманн.

– Для него я взял слова, что говорила мне и моим сестрам наша мама, ныне покойная, доктор Тессон-Милле: «Всё зависит только от тебя». Лучшее наставление для беспокойной жизни. Сколько же раз эту замечательную материнскую фразу я мысленно произносил на краю обрыва, перед отделившимся от уэльского или итальянского берега стеком – предоставленный самому себе и атакуемый морем, он стойко держится перед собравшимися на берегу людьми, рассчитывая только на свою собственную прочность.

Километры сменяют друг друга. Греция, Сицилия, материковая Италия, Сардиния, Франция, Англия, Уэльс, Ирландия, Шотландия. Теперь кемпинг-кар уже кажется удобным. С подвешенных к потолку гидрокостюмов капает вода, а на матрасах сушится альпинистское снаряжение. Внутри автодома висит приятный пар, ароматом напоминающий голландские сушильни для сельди. Хьюманн слушает русскую песню о солдате, влюбленном в девушку, которая ушла от него. К счастью, этот солдат погибает.

Мы никогда не изменяем своей цели, не ослабляем интенсивности передвижений. Но однажды в Слайго мы всё же отвлекаемся на посещение дома Йейтса, героя Ирландского свободного государства; там на стене золотыми буквами выведена фраза: «Сколачивай свои мысли в единое целое». Мы единогласно решаем сделать ее противоядием от душевного смятения, целительным бальзамом от физических недугов и объяснением нашего стремления собрать воедино разрозненные стеки.

Каждый день мы едем, идем, плывем, карабкаемся вверх. Движение – это великое очищение человека. Вымотавшись, он становится благоразумным. К счастью, Бог, создавая человека – Свое дьявольское творение, – предусмотрел для него усталость. Все эти месяцы ничто не уводит нас в сторону от поисков, чьи конечные цели обусловлены геологией. Причина нашего лихорадочного состояния кроется исключительно в существовании скальных образований, на вершинах которых оно и унимается.

И вот мы перемещаемся с острова на остров, от жнивья к шато, от донкихотовской мельницы ко дворцу под облаками, от черной цитадели к песчаной паперти, от крабового рифа до тюленьего пляжа, от цветущего луга до заросших терновником ланд, от столба до фаральоне[38], от арки до иглы, от маяка до семафора – и только мечта нанизывает их на единую нить Йейтса, протягивает канат эквилибриста, соединяющий стеки, ставшие участниками разрозненного сообщества, которые не знали друг друга, пока мы их не объединили.

Наш путь на побережье лежит через британскую глубинку. Растущие вдоль дорог цветы ласкают пороги автомобиля. Устремляясь, будто пылкие любовники, к нашим стекам, мы минуем унылые окраины с полупустыми магазинами и развязки дорожного апокалипсиса.

Мы знаем, что там, дальше (о, это волшебное слово!), одинокая морская скала, не тронутая человеком, защищенная от него прибоем и крутым берегом, получившая отсрочку от обрушения, омоет нас своей красотой и промурлычет песню забытых миром, тех, кто не желает, чтобы время увлекло их в свою дробилку, чтобы их затянуло шестернями отвратительного вечного празднества.

Самое забавное в этом нашем продвижении на север – контраст между сумасшедшими подъемами на скалы и периодами умиротворения. Днем мы взбираемся на стеки. Вечерами мажем руки заживляющим кремом (самым концентрированным). А как мы проводим остальное время? On the road[39], покачиваясь в кемпинг-карах. Гуаск и Хьюманн – за рулем до самой ночи, Дюлак всю дорогу распутывает веревки.

На греческом острове Закинф мы разбиваем лагерь у подножия тысячелетних олив. Эти почтенные деревья повидали на своем веку стольких воинов, которые вышагивали, поднимая пыль, пока сами не обращались в прах. Человек – это всего лишь тень. Проявлять интерес надо к тому, что остается. Эти деревья с «артритными» стволами – тоже стеки. Ветер разбрызгивает свет сквозь их листву. Оливы – стражи времени. Они наблюдают и прислушиваются, накапливая воспоминания в своей коре.

После восхождений на базальтовые морские столбы Липарских островов Дюлак в трактирчиках, сплошь отделанных расписной керамической плиткой, унимает ломоту в руках большими глотками местного вина – творения края вулканов. Сицилийские рыбаки топят помутневшие взгляды в мальвазии цвета раскаленных углей (крепостью 14,5°). Сидя за большим деревянным столом, заставленным кувшинами, мы слышим, что президент Французской Республики в своем выступлении прибегнул к политической символике стека. Он использовал термин «сплошной монолит», говоря о том, что Франция никак не должна быть таковой. Он предпочитает видеть ее чем-то вроде морского хаба, где рыболовное судно резво прокладывает себе дорогу среди контейнеровозов.

На Капри мы прибываем в праздничный день. И сами же своим присутствием портим то, чем приехали насладиться: пополняем фланирующую по набережной вереницу раскрасневшихся от жары тел, вызывающих ворчание итальянских ragazzi. Розовокожие блондины теснятся вокруг креманок с подтаявшим мороженым. Совсем рядом сияет белизной совершенно одинокий стек. Недоступность гарантирует ему вечность. Всякий стек – это Патагония. Человеческим щупальцам не добраться до его вершины. Пространство приходит на выручку времени. Однако подмога эта ложная. Там, наверху, не задержаться. Это больше, чем убежище, это узловая точка, в которой сходятся лучи времени. В понимании человека стек – вещь бесполезная, как, например, звезды или дикие звери. Но всё же его существование помогает жить. И предвкушение нескольких секунд, которые мы проведем на вершине одной из скал Фаральони на Капри, дает нам силы вытерпеть погружение в опустошающий людской поток этих улочек.

Морские паромы похожи на тихие читальни. Внезапно английские дамы, возвращающиеся из джекпот-зала, своим хохотом заглушают звук двигателей. Мы же продолжаем читать на диванчиках в кафетерии. Поль Моран, «Живой Будда» (1927): «Возможно, <…> острова станут прибежищем последних аристократий тогда, когда все континенты уже будут раздавлены тяжестью масс»[40]. Самое главное в островах – возможность отступления. Но с третьего десятилетия прошлого века время ускорилось. За девяносто лет население планеты увеличилось на шесть миллиардов человек (среди них и я). Может, отсюда происходит термин «аугментированный человек»? Став многочисленнее, люди заполонили те острова, в которых Моран видел последний оплот. И теперь нужно убегать еще дальше. У богатеев есть собственные бункеры. Спортсмены нацеливаются на рубежи, которые американские поэты XX века называли фронтиром[41]. Натиск продолжается. Даже окраины страдают от перенаселения. Надо снова отправляться в путь. Остаются стеки. Но и их уже не хватает. На них поднимаются скалолазы, чьи крючья мы находим на вершинах. А что будет дальше? Рифы? Ничто не остановит марабунту[42]. Последние бастионы падут. Наступление неотвратимо. Вскоре на морские скалы начнет распространяться кадастровое право, а буревестники станут ручными. «Я – везде»[43], – отвратительный слоган, придуманный человеком.

Иногда друзья, которых мы встречаем в пути, устраивают нам приятные вечера и ночевки на свежих простынях. На острове Бель-Иль мы поднимаемся на утесы-иглы, стоящие в бушующем море. «Скалы, вселяющие ужас» – так называл их Моне в своем письме Гюставу Кайботту. Наш друг Желине и его жена принимают нас в своем доме в Созоне[44]. Бывший морской пехотинец, он помогает нам облачиться в гидрокостюмы на побережье Пор-Котон, где сами волны будто говорят, что не стоит даже пытаться приближаться к столбам. Мы еще не знаем, что сланец с вкраплениями кварца – неподходящая порода для нашей затеи. Моне поступил мудро, решив рисовать эти стеки, а не подниматься на них! Когда мы входим в воду, Желине подбадривает нас: «В морской пехоте мы повторяли себе Fight and forget[45], а вы держи́те в голове Climb and forget[46]».

В Великобритании нам случается ночевать в тесных, как гробы, коттеджах с блекло-голубыми стенами – в готовых декорациях к фильму Хичкока «Психо». В Белфасте на мысе Рат в домике во вкусе мисс Марпл мы отшлифовываем стратегию подъема на очередной стек, сидя за столом, уставленным чайным сервизом с портретом короля. Так странно, проснувшись утром, подносить к своим губам монарший лик. Теперь секрет популярности английского военно-морского флота нам понятен: способов сбежать из британского home sweet home не так уж и много. Тут подпишутся под чем угодно в надежде потерпеть кораблекрушение где-нибудь у мыса Горн (для нас в данном случае это желание скорее подняться на гамлетовский стек), лишь бы не есть блинчик с сиропом за столом, накрытым скатертью в цветочек, на которой спит жирный кот.

Разумеется, круиз по стекам особо не предполагает новых знакомств. Рифы не способствуют контактам. Однако чудеса иногда случаются, и на твоем пути вдруг возникает живое отражение стека, на который ты взобрался. Зеркальный эффект в геопространстве. На западном скалистом берегу, на самом краю, дальше которого и ступить нельзя, живут люди, которые всматриваются в туман и не боятся ветра. Помню нашу встречу с Ки́том на острове Скай, на побережье Орбост, когда мы под проливным дождем высаживались из каяка после восхождения на шестидесятиметровую великолепную черную скалу-иглу в природном заповеднике Маклаудс Мейденс. На обратном пути нам пришлось восемь километров грести против ветра. Замерзшие, мы кое-как добираемся до берега. Тут подъезжает на своем грузовичке Кит и помогает нам причалить. Этот человек в драном свитере владеет фермой в заливе, в его управлении находятся тысячи гектаров пастбищных угодий. «Раньше я держал стадо в сто двадцать голов, но потом у меня случился инфаркт, и теперь я живу с телячьим клапаном в сердце. Я оставил себе десять хайлендов[47]. Клапан мой работает, сын рядом, так что мои дни – сплошной праздник (feast)». Кит стоит и наслаждается тем, что дышит. Остальное его мало волнует. Истинный стек.

На Фарерских островах стеки называют дрангурами. В деревеньке Бёвур один из ее жителей, Йенс, узнав о том, что мы поднялись на дрангур высотой сто тридцать четыре метра и что спуск с него был крайне опасным из-за заливавшего скалу дождя, приглашает нас на день рождения друга. Праздник устроен в лодочном ангаре напротив закрывающих горизонт морских столбов. На мужчинах куртки с вышивкой и серебряными пуговицами. Женщины поют гимны морю. Они похожи на статуи. К этим мраморным изваяниям приближаться никто не осмеливается. На улице молодые люди молча пьют крепкое спиртное, сидя на краешке потемневших деревянных лодок. Тьма в заливе не сгущается. Распорядок дня сегодня такой: море, дрангуры и всё никак не наступающая ночь. Йенс учит нас закладывать жевательный табак между губой и десной, советует смачивать его аквавитом[48].

– Одна ведьма забыла свою шляпу на том стеке, куда вы поднимались, – говорит он.

– Врешь, старина, мы там ничего не видели, – отвечаю я.

– Она вернется за ней.

Мы кочуем от одного стека к другому. Что же их объединяет? От них веет соленой смертью, они сверкают в море, воплощают собой свободу. Ни одним законом не регулируется их посещение, не считая единственного исключения во Франции: жандармы готовы арестовать любого, кто попытается взобраться на Иглу Этрета. В других местах ничто не помешает человеку упасть со скалы.

Можно было бы подготовить таблички с надписью «Свободная зона» и закреплять их на вершинах морских скал. Но мы этого делать не стали. Водрузишь флаг со словом «Свобода» – и эта самая свобода тут же исчезнет.

Государственные органы еще не обратили внимание на стеки. Но когда-нибудь до этого дойдет. Следующий этап торжества бюрократии – ограждения на горных вершинах, занавески на небе, противоточные клапаны, регулирующие уровень моря у пляжей, и микрофоны для прослушки разговоров на стеках.

Всякий раз, когда мы отправляемся на очередной стек, я испытываю прямо-таки детский восторг. На берегу, подготавливая веревки, мы чувствуем, как бегают по всему телу мурашки – от нетерпения вступить в игру, от счастливого предвкушения риска, ребяческого непослушания, красоты вокруг, от бессмысленности авантюры, требующей стольких усилий, от символов бессознательного, а еще от страха перед ведьмой, превратившейся в камень. Как же трудна детская игра! У подножия «Адской башни» Дюлак в купальном трико начала прошлого века выглядит младенцем-гигантом. В детстве нам постоянно говорили, как надо себя вести, кому молиться, что и когда читать. Стек – это реванш послушного ребенка, которым был когда-то нынешний взрослый.

Дух свободы – штука странная: он веет над стеком, взбивает море в белые буруны, и от него зудят ноги. Пейзаж, кажется, взбудоражен не менее нас самих!

Стеки заключают в себе целый мир. Они – севшие на мель ковчеги. В экстремальных широтах на их подножиях спят морские животные. На мысе Рауль в южной части Тасмании возле шеренги базальтовых столбов, редеющей ближе к берегу, можно услышать стенания тюленей. Неужели такие здоровяки могут страдать?! На Фарерских островах проливы, отделяющие стек от берега, патрулируют морские леопарды. Мы благодарим друзей, которые заберут нас с подножия скалы на лодке, – не хотелось бы возвращаться вплавь. Как всегда, сотни птиц сидят рядами на своих каменных насестах. На вершине валяются остатки их пиршеств: крабовые клешни, устричные раковины. Иногда попадается скелет чайки – скорее мумифицированный, чем сгнивший. В Ирландии морской столб, находящийся в ста метрах от берега, охраняют мокрицы. Должно быть, они принадлежат к очень древнему виду и размножились на стеке после его отделения от суши. Мы карабкаемся наверх по бестиарию. А вот, к примеру, крыс тут нет, как и людей, разумеется.

На вершине – ботаническое царство! Первозданный Эдем. В Шотландии плато стеков покрывает колышущийся на ветру бледный просоленный клевер. На Ньюфаундленде мы поднимаемся на вершину шестидесятиметровой скалы, где растут, прижавшись друг к другу, шесть елей – этакие воткнутые в мох ножи. На Закинфе плато невысокого двадцатиметрового столба облюбовала раскидистая пиния, которая распространяет в воздухе запах древесной смолы и пачкает нашу веревку своими соками. Ее корни пронизывают каждый клочок почвы, а обожженная солнцем крона укрывает вершину. На Шетландских островах насыщенная йодом трава устилает верхушки стеков дивным ковром. Лежа там на спине, мы курим и пускаем клубы дыма в облака. Мой позвоночник со вставленными в него металлическими пластинами благодарен этой подушке из солончаковых растений. Во Вьетнаме со скалистых обрывов свисают гибкие ветви деревьев. Интересно, как сюда добрались пауки? А мы как?

Один-единственный раз нам встретилась небольшая змея – на Филиппинах. Она казалась такой озабоченной собственными проблемами, что мы и не подумали ее испугаться.

Какие дивные сады! Есть в них что-то от изысканности засушенных букетов под стеклянными колпаками, которые наши бабушки – любительницы лаванды – коллекционировали у себя на консольных столиках в квартирах на юге шестнадцатого округа Парижа[49]. Стек – это геридон[50].

Первым на вершину всегда поднимается Дюлак, это привилегия проводника. Он принимает на себя все риски. Мы взобрались на добрую сотню стеков, и половина из них ранее не были покорены. Ступить на нетронутый клочок земли – это роскошь. Человек распространился повсюду. Теперь он зарится на космос и хочет сделать другие планеты свалкой отходов с Земли. Не способный благоговеть перед луговыми цветами, он восторгается туманностями. Лупу он променял на телескоп. Он мечтает о недосягаемом вместо того, чтобы беречь близкое. Вершина стека – десять квадратных метров. Hic et nunc[51] в окружении бездны.

Поднявшись, я жадно оглядываю свое королевство. Обычно наверху получается сделать шага три, иногда десять. Это если не считать королевских стеков с огромными по площади плато. На них можно даже в регби играть. Правда, в аут мяч можно будет отправить лишь один-единственный раз.

На вершине Эм-Буачейл (Am Buachaille) – знаменитого стека в шотландском Хайленде, расположенного в ста метрах от берега и отделенного от него глубоким проливом, – мы проводим минут пятнадцать, замерев на месте, не смея сказать ни слова, с блаженной улыбкой на лицах, обдуваемые сильным ветром, ослепленные солнцем и мокрые от брызг волн. И как Армстронг смог что-то произнести, ступив на Луну?[52] Наш упоительный восторг сродни наслаждению императора, любующегося своими владениями. Правда, «наши» владения размером с носовой платок. К тому же их уже пора покидать. Если бы не прилив, который заставляет нас спускаться, лишая надежд на скорое возвращение, мы остались бы здесь до самой ночи.

Когда стоишь на вершине, взгляд охватывает весь горизонт, лицо обдувается ветром. Такие моменты трогают до глубины души. «Мгновенье! О, как прекрасно ты, повремени!»[53] – говорит Фауст у Гёте. Желание невыполнимое, и думать об этом невыносимо, но ведь остаться – значит умереть. Едва поднявшись на вершину, мы сразу начинаем осматриваться в поисках того, на чем бы закрепить веревки для спуска. В этом беда наших бесконечных восхождений. И когда они закончатся? Порой я мечтаю о завершении скитаний. После тридцати пяти лет движения в общем потоке, резких выруливаний из него и метаний с одной полосы на другую у меня возникает желание развалиться на шезлонге. Как же мне хочется добраться до пункта назначения и обосноваться там наконец! Временами я пытаюсь это сделать. Однако очень скоро ощущаю тычок в спину от незримого погонщика.

– И почему минута, проведенная на вершине, становится такой значимой? – спрашиваю я Дюлака.

– Потому что мы единственные.

– Здесь, куда никто не ступал.

– Куда никто не ступит, – уточняет он.

– Пора уходить.

– Ничего не оставив.

– Мы не вернемся сюда.

Как-то раз мы решаем остаться на стеке. В ноябре (а в южном полушарии это весна) на побережье новозеландского региона Таранаки мы подходим к веренице стеков с покрытыми растительностью вершинами.

Когда смотришь на них против солнца, они похожи на выстроившихся в шеренгу останцев возле базальтового берега. У подножия вулканов песок черный, морская пена рисует на нем полосы. Панорама необъятной ширины. «Рыданья бродят тут, стремясь за горизонт» – Шарль Пеги вполне мог написать эту строку о здешнем мрачном береге, а не о равнине Бос[55]. В двух тысячах семистах метрах к югу отсюда громоздятся льды Антарктиды. И никому нет дела до бедных стеков.

К нашей авантюре присоединилась моя подруга Катрин Ван Оффелен – рыжеволосая зеленоглазая девушка с порхающей пластикой и именем, похожим на название какого-нибудь фламандского пирога. У нее такие длинные пальцы, а мои ладони такие огромные! Хочется быть афганской борзой, которую она гладила бы, сидя на банкетке у арфы. Короче, само изящество.

Она никогда не поднималась на стеки, но только что пересекла оба полушария Земли. По-фламандски мы не говорим и потому называем ее просто КВО. Мне нравится расшифровывать эту аббревиатуру как Кариатида-Весталка-Одалиска. Звучит лучше, чем, к примеру, Крапива-Выхухоль-Осока. К нам она приехала прямиком из Казахстана, где по заданию французской газеты освещала международную конференцию, посвященную новым технологиям. Казахстанское правительство провозглашает: «Креативность и связь!» Новозеландские стеки на это отвечают: «Грусть и красота». Выбирай свою сторону, товарищ! И она приехала.

– У меня идея, – говорю я. – Давайте проведем на стеке целый день. Пусть прилив отрежет нас от берега.

– И зачем? – спрашивает КВО.

– А в этом что-то есть, – отзывается Дюлак.

С широченной отмели, сверкающей базальтовым обсидианом, мы замечаем двадцатипятиметровый стек в полутора сотнях метров от береговой стены. Во время отлива доступен для подъема его восточный склон. На рассвете мы добираемся до кромки воды, пройдя по лугам с пышной травой, которые заканчиваются обрывом. Двумя часами позже стек будет полностью окружен водой, но к тому моменту мы уже достигнем вершины. Кремнеземный склон рассыпается. Выступы обламываются, стоит за них ухватиться. Дюлак делает первую попытку, поднимается на метр и срывается. И как этот «сахар» не растворяется в океане? Мы взбираемся на столб, перекинув веревку через растущий на вершине кустарник, и остаемся наверху с десяти утра до пяти вечера.

На эту площадку никто никогда не ступал. Мы разыгрываем потешную церемонию, будто отмечаем завоевание мира.

Приступать к исследованию не тронутой ранее земли следует со всей почтительностью и вниманием. Размеры вершинного плато, покрытого хилой растительностью, составляют пять метров в ширину и десять – в длину. Дюлак взбирается первым и «захватывает» парящую в воздухе землю.

Море поднимается. От ударов волн стек трясется. Всю жизнь я любил читать об отрезанных от мира. Катары Окситании, кармелитки Бернаноса, ботхисаттвы в тибетских пещерах, герои Масады (вчерашние и сегодняшние), поверженные в Монсегюре, обреченные на голод в осажденных сирийских караках (крепостях), отшельники Метеоры, артроподы-троглодиты – меня увлекают любые попытки людей исчезнуть. При этом сам я рос во вполне цивилизованной, человечной семье. В моем детстве было столько душевных разговоров, столько света! Отца увлекал театр, будоражила политика. В театральной постановке он видел источник морали, а в политике – фарсовую комедию. Моя мать была врачом, спасала людей, родила троих детей, во время беременностей читала Мальтуса[56]. Полная ванна гуманизма! И сколько в ней пены! Мне же снились всякие насекомые и ночевки в лесу. Я противоречил теории Фрейда: боялся матери, любил отца, к остальным близким почти не питал теплых чувств, а себя не любил вовсе. Я не толстел. В пудинге меня интересовали лишь вкрапления изюма. Логичная траектория: в детстве ты замыкаешься в себе, а в пятьдесят лет оказываешься на стеке посреди моря в другом полушарии Земли.

Семь часов – это долго. Но пятнадцать квадратных метров девственной земли для души полезнее, чем доступ к интернету. Цена пребывания на стеке такова: здесь ничего не происходит – надо погружаться в свои мысли. Время на стеке мы проводим в тени поникшего лаврового куста. Здесь нет ни мух, ни червяков. Даже растительный мир скучает. В отсутствие всяких угроз, убереженные от зубов травоядных, местные растения обходятся без шипов и даже без коры, разве что слегка покрыты чем-то вроде лака, и выглядят однообразно. Бороться им не с чем – нечего и защищать. Стерильность неопасна, но она производит сплошной зеленый салат.

Знаю я один мадригал эпохи Возрождения: «Утесы неприступные, / Как повезло же вам / Жить вечно равнодушными / К жаркой любви ветрам». Да, стеки неприступные, вы будете избавлены от мук любви. Однако, отказываясь от слез и крови, вы для себя выбираете жизнь брокколи. Другими словами, беспросветную тоску.

– А не придумать ли для этого стека Конституцию? – спрашиваю я.

– Сначала надо дать ему имя, – говорит КВО. – Я предлагаю назвать его Итака.

Название подходящее: вокруг море, мы много путешествовали, и ни в одном другом месте нам не было скучнее. Пусть будет Итака.

Мы придумываем герб: стек, увенчанный деревом, слева от него – заточенное перо, справа – тщательно уложенная альпинистская веревка. На выбор девиза у нас уходит целый час. Я предлагаю александрину из «Возмездия». И снова на выручку приходит Тотор[57] (известный как Гюго) со своей фразой: «Один останется – клянусь, я буду им!»[58]

– Слишком заносчиво, – говорит КВО.

– Я здесь, здесь и останусь[59], – предложил Дюлак.

– Немного вульгарно, – говорит КВО.

Сама она склоняется к девизу клана Дугласов: «Позади – никогда!»

– Непонятно, – парирую я.

В конце концов, поколебавшись между девизом генерала Бижара «Жить и выстоять» и строкой Аполлинера «Я стою, дни уходят прочь»[60], мы придумываем слоган, обобщающий все наши идеи: «Я свободен, и я остаюсь».

Время идет, начинается отлив, тень удлиняется, волны бьются о скалу, палит солнце. Мы курим никарагуанские сигары, радуясь, что оказались в таком месте планеты, куда никогда не явятся никакие органы власти и не осквернят его указателями: для вашего комфорта и безопасности делайте то-то, не делайте того-то, пройдите там, обойдите здесь, поворачивайте обратно, не приближайтесь, не говорите этого и, главное, не выключайте устройство.

Что же произошло? Выросла численность населения. В XX веке это вынудило власти регламентировать всё и вся. Слишком много народу? Введем повсюду правила!

Цифровизация человечества сопровождалась широкой кампанией по протокольному контролю поведения людей. За пять десятилетий глобализации связи человек оказался под полным наблюдением. Все его действия заархивированы. Данные обработаны и проанализированы, а результаты этого анализа обусловили образ жизни человека. Стали указаниями.

Мелкие свободы, как называл их Токвиль[61], сократились. Маленькие радости делали жизнь привлекательной. Они позволяли ярко проводить время: курить, пить, свободно перемещаться, перепрыгивать через заборы, занимать территорию, устраивать на лужайках пикники, справлять нужду под луной, орать в водосточные трубы, идти против ветра – и всё это, не думая ни о чем, непринужденно и по-философски беспечно. Мелкие свободы кажутся незначительными деталями, но в них вся соль жизни.

Парадоксально, но в то же время государственные органы разных стран провозглашали абстрактные права, беспрецедентные в истории человечества, разрешающие выбирать себе пол, проводить эвтаназию, редактировать гено́м, использовать бустеры гормонов, расщеплять атом, скрещивать клетки, пересаживать органы, замораживать яйцеклетки. Пока порядки ужесточались, власти предоставляли нам демиурговы свободы. В результате мы превратились в полубогов, вот только живущих под постоянным видеонаблюдением.

Между тем человеческое существование – это вспышки мгновений, совокупность которых создает ощущение жизни. Человек чаще мечтает выкурить сигарету за стойкой бара, чем заменить себе хромосомы.

Предоставляя абстрактные свободы, власти вторгаются в нашу жизнь. Разве что в постель к нам еще не залезли. Подождите немного! Скоро нам придется давать отчет о своих интимных практиках для достижения сексуального наслаждения.

Что же делать? Спрятаться невозможно. Системы слежения достигли совершенства. Впрочем, сегодня нет нужды в центральной вышке: соседи бдят и с легкостью на вас донесут!

Бороться бесполезно: песчинке не остановить прилив – ее сметет. Остается отступление, остается свобода в недостижимом. Время нам угрожает, пространство спасает. Эрнст Юнгер еще в 1956 году это знал: «Мятежник отступает в недосягаемое». Переезжая от одного стека к другому, мы хотя бы изучим географию недосягаемого и таким образом картографируем свободу.

«Живи свободным или умри», – говорили партизаны, павшие в бою на плато Глиер.

«Живи свободно или спустись», – так считает хранитель стека.

В самолете можно привести в порядок мысли. У меня есть несколько часов, чтобы составить классификацию стекизмов. Не забывайте брать с собой на борт авторучки. Стюардессы 2.0 больше не предоставляют то, чем и на чем пишут. «Вам нужна бумага? Что-то протекает?»

Итак, составим перечень.

Стекизм поражения, созданный унынием. Бунтарь желает изменить мир. Проиграв, он отступает. Боги говорят ему: «Ты повержен, поразмысли о своем падении!» Побежденный, он, возможно, начнет писать мемуары на каком-нибудь острове. Но тогда есть опасность скиснуть. Так пусть же он не прогоркнет в жарких лагунах!

Стекизм грусти. Израненный прячется, чтобы залечить свои язвы. Он испытал боль и исцелится в уединении. Когда порежешь палец, ничего нет хуже взглядов зевак! А уж если ранено сердце, об этом и говорить нечего. Какой девиз может быть у подобного стекизма? «Оставьте меня», как у юных туберкулезниц типа Марсель Соважо, которая умерла от горя в санатории, брошенная своим возлюбленным? Или же «Я прячусь», как у птиц, улетающих в последний раз взглянуть, как солнце гаснет в море?

Стекизм мизантропии. Восприимчивое сердце делает единственный вывод из жизни в обществе – уходить из него! Цветок мимозы стыдливой съеживается, отравленный соседством других цветов. Человеку-одиночке в таком случае сгодится уединение в художественной мастерской, монашеской келье или в комнате, обитой пробковыми панелями. Формула проста: лучше башня из слоновой кости, чем цирк.

Стекизм тишины. Художник считает одиночество этаким рабочим инструментом. Умно. Так он обеспечивает себя необходимыми для создания произведения средствами. Тишина, мы творим! И поскольку шум окружающего мира приглушить невозможно, то лучше от него отстраниться. Прочь отсюда, прочь. И он законопачивает двери мастерской.

Стекизм эстетический. Прибывая в новое место, путешественник первым делом оказывается в гнусном царстве шума и уродства. Скорее бежать отсюда! Он ищет убежище, ищет стек. Дез Эссент, герой романа Гюисманса «Наоборот», воплощавший настроения «конца века», не позволил внешнему миру навязать ему свою посредственность. Он затворился. Такой стекист предпочитает умереть от декадентского образа жизни в роскошной гостиной.

Из любого Вавилона есть выход. Чтобы сбежать, надо правильно выбрать ворота. В Мексике мы искали их долго.

Нижняя Калифорния выдается в Тихий океан полуостровом в четыреста километров длиной. На карте она напоминает хвост спящего головой на север зверя, свисающий в синие воды. На западе простирается океан. На востоке – море Кортеса[62]. Их воды встречаются у мыса Сан-Лукас, у берегов которого из-за мощных течений образовалась череда гранитных стеков, искрящихся над бирюзой моря. Для желающих на них подняться лучшее место базирования – Кабо-Сан-Лукас, город, носящий то же имя, что и мыс.

Солнце выжгло всё вокруг. Прибрежная деревушка теперь превратилась в известный на весь мир курорт. Лоукостеры везут и везут сюда молодых безбашенных гринго из Северной Америки, желающих насладиться морем, голубым небом и мексиканскими шлюхами, промышляющими тут. «Плоть опечалена, увы»[63], но дешева она, йухху! Реднеки нашли местечко по себе, даже похуже, чем у них дома. Их встречают ряды бетонных кубов-клубов. Смесь разгульно-пьяного Миконоса с дискотечным безумством Ибицы и угаром Тихуаны. Мимо пробегает пес. Мигают неоновые вывески. По иссушенной земле скитается перекати-поле. Куда ни глянь – всё носит имя Марии Консепсьон[64].

Власти расчистили территорию, чтобы было где принимать белых пузанов и татуированных со всего мира[65]. Теперь здесь даже скорпионов не увидишь, не говоря уже о бандитах. Но, стерилизуя это местечко, государство вытеснило и всех остальных: рыбаков тут тоже нет, как нет и ни одного крестьянина. Жителей тысячи, а сколько это душ? Таким вопросом задавался Жюль Ренар. Местные почти всегда глядят на тебя оценивающе. Все мексиканцы работают в сфере туризма. Их цель – окунуть американца в море и после купания продать ему виагру, а потом кто-нибудь из них приведет ему свою сестру. Мы ужинаем в забегаловке жареным мясом. Перед жаровней выстраивается очередь из блюстителей закона, вооруженных пистолетами (марки Glock 19), рукоятки которых торчат из их джинсов (марки Calvin Klein).

В скверные времена надо искать убежища на башне. И морской столб – всегда убежище. Когда надвигается тьма, гений места укрывается на стеке. В ночных децибелах перед рассветом мы бьем тревогу – «На стек! На стек!» – так же, как в другие времена кричали бы: «В укрытие!»

Мыс, со всех сторон зажатый в тиски города, уходит в море гранитным выступом, возвышающимся над водой на сто пятьдесят метров. На самом его конце прибой проделал в скале стрельчатую арку с заостренным копьевидным верхом. К юго-востоку от нее в результате эрозионных процессов образовались три стека. В четырех тысячах километров отсюда – россыпь островов Полинезии. Между ними головокружительная ширь – океан.

Нацеливаемся на скалу, что служит опорой арке. Мексиканская военная база и гигантские курортные отели (на две тысячи четыреста номеров, all inclusive) перекрывают доступ к морю. Опасаясь, как бы нас не засекла охрана обнесенных колючей проволокой гостиничных комплексов, мы огибаем скальный массив с севера, держась вплотную к береговой стене. Стартуем в четыре утра, пока не начался прилив. Постанывают тюлени. Занимается день. На рифах дремлют пеликаны. Дрейфуют морские львы, наполовину погруженные в воду. Оплывая небольшие бухточки, мы добираемся до основания природного мола. С рассветом поднимаемся на его вершину по скалистому склону, изрезанному многочисленными уступами, нависающими над военными объектами. Теперь надо лишь спуститься по гребню на свод арки. На всё про всё хватает двух часов. Тридцатью пятью метрами ниже о скалу бьются волны Тихого океана. Однажды арка рухнет, и ее опора (сейчас похожая на застенчиво выставленную в море ногу), превратившись в стек, начнет свою агонию. Мы спускаемся дюльфером к морю и теперь взбираемся на прекрасную, сияющую на солнце колонну, обращенную в сторону безбрежного океана. В лучах восходящего солнца эта башня сверкает всеми своими слюдяными вкраплениями.

Не думали мы, что Вавилон проснется в семь утра. Грохот разрывает небо. Вдруг, словно поднятые по тревоге, сотни лодок (а кажется, что тысячи), устремляются в море фотографировать стеки. Ну прямо атака в режиме онлайн! Война миров на широком экране! Мы быстро-быстро сворачиваем веревки и прячемся в скалах, чтобы полиция потом нас не «прижала».

Никогда прежде в таком катастрофически безвыходном положении стек не принимал на себя роль последнего укрытия. Нигде прежде, кроме Диснейленда этих gringos locos[66], нам не открывалась ценность скалы, стоящей в волнах. Вы так нам полюбились, стеки Пандемония…[67] «Сколько царств о нас и не ведает!»[68] – писал Паскаль. Хотелось бы, чтобы он сказал это о царствах соли и ветра. Но в действительности под словом «царства» он подразумевал господскую власть в человеческом социуме, где люди считают себя незаменимыми, не задумываясь о том, что никому до них нет дела. Этим утром я предпочитаю подстроить слова Паскаля под наши обстоятельства: к счастью, стеки о нас не ведают! Мы и сами, слава богу, ничего не знаем ни о них, ни о круговерти, какой море замыслило нас встретить.

Некоторые вершины всё еще остаются неизведанными. Но на Земле сейчас идет прилив людей. Человек откликнулся на призыв из Книги Бытия и стал размножаться. И как старательно! Он занял всю сушу. На Земле, которую он называет своей планетой, почти не сохранилось укромных уголков. Прогресс повсюду атакует тишину. Остаются разве что отдельно стоящие стеки. По крайней мере, на их вершинах нет давки.

Мексику мы покидаем закаленные двумя подъемами на гранитные скалы: на арку и на красивый шестидесятиметровый стек, соединенный этой аркой с берегом и омываемый хлесткими волнами.

Две вершины, каждая не более строительной люльки шириной, будто зависшие над всей этой фиестой: внизу грохочет музыка, татуировщики делают татуировки. Пеликаны ждут окончания праздника. Однажды это произойдет. У природы есть время. Она сумеет перетерпеть антропологический всплеск.

Наша миссия не окончена. Мы должны навтыкать еще булавок в карту обрушений: стек представляет собой и саму булавку, и отмеченное ею место. От одного морского столба к другому мы проверяем нашу идею: некоторые уголки на Земле всё же избежали тотального захвата планеты человеком.

Уезжая из Мексики, я оцениваю степень лицемерия нашего сафари. Ступая на вершину, мы участвуем во всеобщем завоевании Земли. Помимо всего прочего, мы слуги того, что сами же ругаем: скорости и технологий. Мы делаем ровно то, с чем, как нам кажется, боремся: занимаем определенные площади земли и одним лишь своим присутствием оскверняем их!

Мы думаем, что изобличаем овеществление мира, а на самом деле способствуем ему. Я мню себя рыцарем неприступных цитаделей, а на самом деле я для них распоследний негодяй.

Взбирающийся на стек сводит на нет его функцию. Думая его восславить, он лишает морской столб его предназначения. Истинный почитатель стеков ни в коем случае не должен был на них подниматься. Он довольствовался бы тем, что приближался к ним, кланялся тотемам, возносил им молитвы, а потом шел дальше своей дорогой вдоль обрыва, на котором гнутся от ветра травы.

«К той вазе, где вянет вервенна, / Дотронулся веер слегка / <…> / Не троньте – разбита она»[69]. Эти пошловатые строки принадлежат Сюлли-Прюдому. Но ни к чему не прикасаться – дело трудное!

Себя не переделать. На морских скалах я испытываю такое счастье, что не могу не подниматься на них снова и снова. Оказавшись наверху, я будто вижу, как вся моя жизнь проносится перед глазами за долю секунды. И каждый раз всё так же полнится радостью сердце, всё так же успокаиваются нервы. Время сгущается. Мне хочется чувствовать и чувствовать, как оно проходит сквозь меня. Со своей совестью я примирюсь. Эти восхождения – признание в любви духу Земли[70]. И за прикосновение к вазе я буду прощен.

Единственное табу, которое мы не нарушаем никогда, – не справлять нужду на стеках. Ни на подножии, ни на вершине. Они факелы земли, а не ее фонарные столбы.

Да здравствует эрозия, избавившая эти столбы от нашествия людей! Я поднимаюсь на вершину, воздаю почести. И сваливаю. Спускаясь, я утешаюсь мыслью, что, возможно, грохот человеческой цивилизации стихнет прежде, чем рухнут в море стеки моего сердца.

Лучшая услуга, какую человек может оказать этой красоте, – не задерживаться здесь.

Мы приехали на другой конец света, чтобы взобраться по склонам морских столбов. Остался сущий пустяк – дать им имена. Наш маршрут объединит стеки в одну семью. Давать имена – значит любить.

Как же я завидую натуралистам эпохи Просвещения! Странствуя по terrae incognitae, они, подобно сеятелям, разбрасывали названия по еще девственному ветру, в потоках которого мчались непуганые звери.

В своем религиозном детстве я слушал теологические рассуждения благочестивых братьев-монахов, моих учителей, на тему познания мира. Если коротко, то первый человек в первое утро благодати стал наделять именами существ райского сада, чтобы показать им свою любовь и продолжить дело Творца. Божественное слово обрело плоть, человеческие слова оклеймили всякую Тварь. Иными словами, человек, по велению Создателя, удостоверил свою власть и установил контроль за овчарней, повесив табличку на шею каждому зверю и пришпилив этикетку к каждому цветку. Так и представляешь себе, как нагие библейские супруги ходят по лугу и с воодушевлением говорят: «Ты паук, а ты лютик».

Эти славные августинские мысли сегодня выше моего понимания.

Но всякий раз балансируя на вершине, мне нравится нарекать объект каким-нибудь именем и тем самым будто давать ему жизнь. Может, из сострадания, а может, из дружеских чувств придумку названий Дюлак оставляет мне. У него есть дело поважнее: вбить крюк для спуска.

Альпинисты всегда считали себя вправе давать имена тем или иным местам. В горах они усеяли склоны отсылками к каким-то своим личным подвигам или впечатлениям. Эти топонимы внесены в альпинистские гайдбуки: в Шамони уступ на склоне горы Грепон обозначен как «велосипедная площадка». В Каланках Касси узкая расщелина, такая, что с трудом протиснется человек, называется «змеиной норой». На скалах по всему миру и в книгах с описанием маршрутов полно всяких «трещин яичной скорлупы» и «столбов восходящего солнца». Альпинист использует гору для рассказа о себе. В одном случае он наделяет свою каменную любимицу-гору именем существующей во плоти женщины – пик Изабель (если жена его бросит, у него останется вершина). В другом случае, будучи сторонником монархии, он дает вершине имя своего правителя – пик Альберта I (не стоит огорчать сильных мира сего, ведь они оплачивают восхождение). А в третьем – выбирает название, описывающее географический объект, – Монблан[71] (гений очевидности).

Придуманные нами названия для стеков не должны ничего говорить о нас самих. Мы предлагаем универсальные варианты. Они не поведают о нашей авантюре, зато впишут в географический ландшафт какую-нибудь историческую или мифологическую фигуру. Вместе с тем название должно отражать суть стека, то есть символизм его существования и антиконформизм, эстетику одиночества и неприятие общественного уклада, превосходство духа над материальными вещами. К примеру, имя Марсель Пруст видится более подходящим, чем Микки.

А еще нужно, чтобы название воспевало дух места. Идеи мы черпаем в разных источниках – в зависимости от расположения стека, на который поднимаемся: из кельтских морей, азиатских бухт или пенистых волн южного полушария. «Универсальное – это локальное без границ», – гениально сказал выдающийся португальский писатель Мигел Торга. Он вывел формулу для укоренения путешественника.

В своих вариантах названий мы ищем образы, которые отражали бы одновременно народные традиции, дух Земли, местную природу и культуру, а также несли в себе символическое значение башни. Идеальным будет топоним, который соединит историю с географией, легенду – с пейзажем, частность – с универсальностью, форму – с идеей.

Имена мы придумываем не всем стекам. У многих уже есть названия, дарованные им легендами. Их можно найти на карте. Крупные морские столбы вдоль британского побережья поименованы еще в те времена, когда рыбаки разбивались на рифах. Олд-Мэн (Old Man), то есть Старик, у острова Хой и у полуострова Стоер, Дронгс (Drongs[72]) на Шетландах, Мейденс (Maidens[73]) в шотландском Хайленде обрекают на верную смерть в волнах свои изможденные тела, гордо неся многовековое имя. Порой встречаются и гэльские названия, например, Бодах и Калех (Bodach и Chailleach – старик и старуха), которые дали двум скрюченным столбам.

Разве могли мы дерзнуть переименовать Пан-ди-Дзуккеро (Pan di Zucchero[74]) – гигантский корабль с чайками на макушке, расположенный на юге Сардинии, или иглу Эссадон (Eissadon[75]) – полустек в Каланках, подняться на который стремятся скалолазы со всего света? И как можно покуситься на топоним Тотемный Столб (Totem Pole) – название короля стеков южного полушария, органной трубы высотой шестьдесят пять метров, возвышающейся у базальтового берега Тасмании? На этот монумент мирового скалолазания, впервые покоренный в 1968 году, мы взбираемся весенним (для южного полушария) утром, когда высокие волны заставляют Дюлака преодолеть протоку по протянутой между берегом и стеком веревке. Подъем вызвал у нас столько эмоций, что, оказавшись на вершине морского столба, мы не имели ни малейшего желания его переименовывать.

Самое красивое название стека обнаружилось во Вьетнаме, и рассказал нам о нем наш друг Чу Бин. У края узкого горлышка на выходе из бухты Лан-Ха высится островок-скала из голого известняка. Чу Бин везет нас туда на деревянной лодке, которой управляет уже полвека; величественно восседая на корме, пальцами левой ноги он придерживает руль, а правой – рычаг газа двигателя 1960 года выпуска. Грациозно поправляя прядь седых волос и попыхивая бамбуковой трубкой, которую он то и дело набивает разным табаком, наш шкипер невозмутимо прижимается бортом к отвесной скале, чтобы мы смогли на нее взобраться; а мы по обыкновению угощаем его глотком бордоского вина «комнатной» температуры, то есть температуры тропического воздуха. И тут Чу Бин, щуря глаза в клубах табачного дыма, показывает подбородком на известняковый столб высотой не больше двадцати метров и объясняет на своем весьма своеобразном английском, что местные жители называют его Отрешенным Буддой. Улыбаясь, он взмахивает рукой, предлагая нам начинать восхождение. Короткий нависающий профиль седьмой категории сложности защищает основание стека и требует от меня немалых усилий. Я ни за что бы не справился, если бы не Дюлак, уже находящийся на вершине и подтягивающий мою веревку наподобие того монаха Метеоры, что поднимает на скалу плетеную корзину с колбасами и паштетами.

На стеке с таким грустным названием, глядя на ощетинившуюся карстовыми «лезвиями» бухту с нефритовыми водами, я постигаю мистический смысл уединения или, точнее, метафизическую сторону призыва сделать шаг в сторону. Будда Шакьямуни – один из божественных спутников стека. Изможденный аскезой пророк пробудился из небытия, сидя под сенью дерева Бодхи. Он покинул этот мир, умер по собственной воле, предался свету, не имея никакого намерения влиять на ход событий, желая лишь не вредить космосу и избавиться от гнета времени. Всякий стек – это отрешенный будда, свободный отшельник. Помолись за нас, Шакьямуни!

Случается, мы позволяем себе добавить придуманное имя к уже имеющемуся местному. Но мы никогда не заменяем одно другим! Это было бы преступлением. Мы довольствуемся лишь тем, что подписываем свои зарисовки стеков в блокнотах нашими вариантами названий. Будучи мальчиками благовоспитанными, то есть совсем не прогрессистами, мы соблюдаем элементарные правила приличия: увидев тотем, не громим его, на стены не мочимся, в зеркальной галерее лобстера не подвешиваем[76], на мемориальных табличках не нацарапываем надписи о том, что любим какую-нибудь Жинетту или ненавидим полицию.

Самое нелепое название оказалось у стека на острове Пасхи, возвышающегося напротив Аху Тонгарики – шеренги из пятнадцати моаи, что стоят спинами к морю и смотрят в небо. В водной шири в ста пятидесяти метрах от берега торчит тридцатипятиметровая «колокольня», о которую разбиваются волны Тихого океана, – это моту Маротири[77]. Вчера мы затащили Петеро на вершину стека Као-Као, получившему от нас второе имя – Птицечеловек. Сегодня приглашаем нашего друга взобраться на моту Маротири, который назовем «Маротири – Блез Паскаль».

Накануне Петеро нам рассказывал, с каким тяжким ощущением живут рапануйцы: им кажется, будто они оторваны от остального человечества, выброшены за борт. «И это навсегда», – подытожил он. А мы ему процитировали «Мысли» Паскаля, сказанные о той же боли, только словами философа: «Когда смотрю <…> на человека, покинутого во мраке на себя самого и словно заблудившегося в этом уголке вселенной, <…> я пугаюсь, как тот, кого спящим привезли на пустынный, ужасный остров и кто просыпается там в растерянности и без средства оттуда выбраться»[78].

«Боже Мой, для чего Ты меня оставил?» – говорил Иисус. «Почему ты оставляешь нас во тьме?» – будто говорит Паскаль. «Братья, люди, не забывайте о нас!» – словно говорит Петеро. Мы возвращаемся на берег. Для нас остров Пасхи стал «паскальным».

А как поступить с высокими морскими столбами у греческого острова Закинф? Это два великолепных плавника. Нет! Два белых паруса, поднятых над бирюзовой гладью рядом с отвесным берегом сто восемьдесят метров высотой. Подъем на эти башни, на эти омытые светом, пропитанные йодом скалы – полный восторг. Интересуемся их названиями у хозяев прибрежных оливковых рощ, но никто ничего не знает.

Остров хранит память о двух героических личностях. Летом 1944 года нацистские захватчики потребовали от властей Закинфа предоставить им список евреев. Православный епископ и мэр-грек организовали этим двумстам пятидесяти несчастным побег в горы, а потом протянули немецкому гауляйтеру список: «Вот ваши евреи!» На бумажном листе значились только два имени, принадлежащие им самим. Все были спасены. Наши стеки мы называем их именами: Хризостом и Лукас Каррер. Оба высотой сорок пять метров. Первый относится к седьмой категории сложности в скалолазании, подъем на второй будет попроще. Они представляют собой скалы из известняка, очень нестабильного на вершине. Имена этих двух героев внесены в список Праведников народов мира мемориала Яд ва-Шем, а теперь еще и увековечены в водах Mare Nostrum[79].

Мы же пополняем свой собственный мемориал. Морской столб неподалеку от городка Баллибанион в ирландском графстве Керри, к которому мы добирались на каяке под проливным дождем, известен как Замок Дьявола (Devil’s Castle). Когда смотришь с берега на его изломанный силуэт, то понимаешь, что свое название он оправдывает. И вот в конце мая мы высаживаемся на подножие этого сорокапятиметрового стека. Мрачную громадину испещряет желтыми прожилками лишайник. Нижняя часть глыбы выглядит так, будто покрыта золотом. Дюлак начинает подъем, не имея права на ошибку, он карабкается по базальтовым пластинам, неплотно прилегающим друг к другу. Зацепки обламываются, словно края фаянсовых тарелок. Пальцы впиваются в липкие выступы. На вершине обнаруживаем кольцо для веревки: стек уже был покорен[80]! Мы поднимаемся под шквалами ветра, спускаемся под дождем, возвращаемся в волны, снова поднимаемся по заросшему травой склону на зеленый ирландский луг. Позже мы узнаём, что этим утром Дублин признал Палестину суверенным государством. В официальном сообщении не уточнялось, в каких границах она признается, зато подтверждалось право Израиля на его существование (какие ирландцы великодушные!).

Вечером мы сидим в баре Баллибаниона и уже оставили на столе из темного дерева восемь кружков от пивных стаканов. В Европе раздаются голоса в поддержку ирландской позиции: Irish boys обладают непостижимым талантом вести вооруженную борьбу, они сплачиваются во имя общего дела. ХАМАС совершил свои преступления всего восемь месяцев назад, седьмого октября 2023 года. В пабе ноет скрипка, передаются по рукам стаканы с пивом, оно проливается на пол, и снизу поднимается теплый запах водорослей. Какая связь между героем ирландского сопротивления Бобби Сэндсом и насильниками ХАМАС, нагрянувшими из арабского мира, которые насиловали девушек, а потом пускали им пулю в лоб? Мы называем наш стек Шани Лук – именем молодой еврейки, изнасилованной и искалеченной седьмого октября. Морской столб будет стоять здесь веками – поливаемый идущими с запада дождями, отделенный от родного острова, который в день нашего восхождения косвенно воздал почести палачам. Есть ли надежда, что однажды наш топоним нанесут на карты?

Зачастую название отражает форму. Или же форма стека выводит нас на идею названия, прогнав по лабиринтам воспоминаний о некогда прочитанных книгах. На Мадленских островах, что напротив Ньюфаундленда, мы поднимаемся противовесом на вершину арки из хрупкого кремнезема, перекинув через нее веревку. Море разрушает осадочные породы. Скала крошится под пальцами. Береговая линия отдаляется быстрее, чем художники успевают ее запечатлеть. На Мадленах у суши век короток, как и у этого дня, как и у этой жизни. Нынешним вечером даже солнце уходит быстро. Стоя на вершине арки, мы видим, как вспыхивает в закатном свете скала. Недавно я прочел стихотворение «Задумчивость» из бодлеровских «Цветов зла» и теперь вспоминаю оттуда строку: «Я вижу <…> отравленный закат под аркою горит»[81].

– Дюлак, – говорю я, – давай назовем этот стек Бодлером.

Вот так одному из наших ста шести стеков мы дали имя поэта, который лучше всех прочих людей воплощает собой образ разрушающейся башни: отстранившийся от мира, оказавшийся в одиночестве, безучастный ко всему, он остановился и принялся наблюдать, как умирают цветы, пока все остальные продолжали свой бег.

Осенним вечером, греясь у костра на берегу Ньюфаундленда, мы замечаем стек, одной половиной стоящий на суше, другой – в воде. Мы обещаем себе с рассветом залезть на него. Восходящая на востоке Луна серебрит море, высвечивает небо и окаймляет скалы перламутром. В ее свете вырисовываются очертания скалы, напоминающие человеческий профиль: высоко поднятая голова, второй подбородок, отвислые щеки. «Да это же Людовик XVI», – говорит Гуаск. Пускай будет Людовик XVI. Что роднит этого доброго короля, лишенного жизни, со стеком? Он был отделен (!) против своей воли от «тела народа». По крайней мере один плюс в его низложении есть: он перестал иметь что-либо общее с толпой, перестал быть ей чем-либо обязанным, умерев за нее.

Погоня за стеками продолжается. Вихревым следом, что тянется за нами, мы разбрасываем по карте мира, будто бусины от четок, покоренные нами морские столбы. Они образуют милый сердцу караул: череду богов, героев, простых людей и известных художников – личностей, чья слава ассоциируются у нас с одиночными скалами, которые, по сути, уже не с землей, еще не с морем, но уж точно в нашей памяти.

Восхождение на стек, расположенный южнее ньюфаундлендского мыса Бонависта, потребовало от нас неимоверных усилий, зато придумать ему название особого труда не составило. Чтобы добраться на него, нам пришлось пять часов идти пешком, потом спускаться по веревке с восьмидесятиметрового отвесного берега, переправляться через протоку, которую Дюлак мастерски преодолел, несмотря на волнение на море, и подняться по скале, имеющей пластинчатую структуру. А потом нам предстояло проделать всё то же самое в обратной последовательности. Шестидесятиметровый тотем увенчан торчащими вверх елями, напоминающими характерную панковскую прическу. Так и назовем этот стек – Ирокез.

Подбираясь к вершине одной филиппинской каменной громадины, мы выходим на уступ с карстовым частоколом, возникшим в результате эрозии. Ни дать ни взять лезвия кинжалов, устремленные в небо. Оступись мы – оказались бы пронзенными насквозь. Мы с легкостью находим название для этого стека – Мисима, в честь японского писателя, который хладнокровно вспорол себе живот ритуальным мечом.

Самый визуально точный образ мы увидели в другом филиппинском стеке. По форме это один в один игрушка диаболо: два объемных конуса, стоящих друг на друге посреди бухты Сан-Педро. Некое подобие песочных часов с застывшим навеки потоком времени. Воздавая почести песочным часам, о которых написал свой самый глубокий трактат Эрнст Юнгер[82], мы нарекаем морской столб с тучами насекомых именем этого писателя-фронтовика, который любил изучать жуков.

На вершине огромной скалы, находящейся менее чем в одной морской миле от тех песочных часов, мы попадаем в загадочный мир эпифитов[83]. Этот столб мы называем Томас Мор, чтобы навсегда затвердить урок: всякий стек есть обособление, а значит, утопия.

А тот ирландский стек – вздыбленный, словно грудью прорезающий вспененные воды, дерзко «мчащийся» по Ирландскому морю наперекор волнам и ветрам, – ну как не назвать его «Диким пони» в память о писателе[84], столь полюбившемся нам когда-то?

В Италии небо нестерпимо голубое, море такое игривое, а наши души так печальны из-за необходимости покидать вершины, что всем скалам – и базальтовым иглам Липарских островов, и меловым грудам близ острова Капри, и пемзовым колоннам Сардинии – мы даем имена кинодив, которые сводили всех с ума в шестидесятые. Орнелла Мути, Брижит Бардо, Клаудиа Кардинале – стеки, искрящиеся бликами шампанского в освежающей воде. Кино «новой волны» сливается с волнами моря.

Базальтовый стек, черный, как глубины человеческой души, стоящий напротив вулкана Стромболи, мы назовем Ингрид Бергман. К нему мы подбираемся после захода солнца, чтобы не попасть в поле зрения итальянских военных. Скрытность нашего предприятия и сложность восхождения в сочетании с мрачной таинственностью вечера действуют на нас угнетающе. Мы испытываем то же, что и госпожа Бергман, чье сердце замирало на истерзанных лавой склонах гигантского вулкана, вновь начавшего извергаться[85].

Стек в Новой Зеландии, стоящий на вулканическом пляже, отшлифованном морской пеной, мы называем Ольга – вместе с двумя другими похожими скалами он образует группу, обозначенную на карте как Три Сестры (The Three Stack Sisters). Разве чеховские три сестры, тоскующие на даче и страстно мечтающие оттуда выбраться, – не стеки? А что, если эти скалы ждут, как и русские сестры, удобного случая, надеясь однажды уйти в море? Море ласкает им ноги, призывает отправиться в путь, воспевает свободу и приключения. Какое манящее приглашение! Мы считаем отошедшие от берега стеки священными, а они всего-навсего нетерпеливы – вот и весь их секрет.

На Азорах стек из песчаника и базальта, который отделился от вулканического кольца и теперь находится в миле от берега одного из островов архипелага в Атлантическом океане, мы называем Пессоа. «Да это же стеки-матрешки!» – воскликнул Гуаск. Он прав: в концепции отчуждения от мира неизменно найдется кто-то решительнее тебя. Даже самый закоренелый отшельник из кармелитов всегда обнаружит себе подобного, готового уйти еще дальше. Этот процесс никогда не закончится. Откуда такое название – Пессоа? В честь португальца с тусклой жизнью, но светлой душой, который за маской канцелярской крысы скрывал пылкую душу поэта, за ширмой посредственности сохранял незыблемость своего гения. Он последовал завету Эпикура: «Живи неприметно». И прожил серую обыденную жизнь. Его коллеги совершенно не подозревали, что он писал стихи. Пессоа придумывал себе разные личности, существовавшие на бумаге. Он всецело отдавался творчеству, при этом всеми силами стараясь вести безликое существование. Стек – это хранилище возможностей. На вершинах столбов цветут сады. И чем неприступнее столбы, тем пышнее эти сады.

Наш список стеков пополняется всё новыми названиями по мере восхождений: на очередную идею нас вдохновляет небо или же ветер нашептывает нам ее по секрету. Стек во Вьетнаме мы окрестим Симеоном в честь сирийского святого, который тридцать семь лет провел на столпе в аскезе. В ЮАР на скале из песчаника, от которой при малейшем нашем телодвижении отваливается кусок, мы хотим восславить Леопольда Сенгора, чья поэзия всегда была связана с судьбами людей его расы, он высоко поднялся и отныне возвышается еще и над океаном. На Шетландах совершенно нереальный стек, чья вершина теряется в тумане, а подножие утопает в пене, мы называем Борхесом. С него открывается такой волшебный вид, а подъем дался мне так тяжело, что теперь своей формой – булавки, дерзко торчащей из моря, – он напоминает мне одну из загадок этого аргентинского магического писателя.

А ведь поиск названия – процесс борхесовский. Приходится подбирать ключ, чтобы разгадать загадку. E la nave va[86].

Даешь название, спускаешься вниз, живешь дальше.

В список я вношу стеки, на которые мы поднимались. Больше половины этих морских столбов до нас покорены не были. Название, придуманное нами для безымянного ранее стека, я подчеркиваю одной линией, имеющееся местное название записываю без подчеркивания. В случаях, когда мы переименовываем стек, я указываю в скобках его исконное название. Далее я помечаю местонахождение столба, образующую его горную породу, высоту, категорию сложности (от 3а до 9с) и указываю способ, которым мы добирались к нему от берега.

Для меня этот список экзистенциальный. Он объединяет моих наставников, героев детства, любимые образы, попутчиков и ушедших в мир иной звезд. Так формируются излюбленные созвездия. В конце концов смысл жизни можно было бы свести к одной задаче: распознать своих учителей. Еще важно определить, где находятся твои друзья. Ведь мы живем, составляя карту своего сердца.

Все имена, данные нами стекам, отсылают к божествам или людям, которые однажды решили отдалиться от прочего мира. Причины у них были разные, но душевный порыв – один: уйти без возможности вернуться, не желая смириться. Они не стали подражать Ги Дебору – не затерялись в муравейнике города, балансируя между алкоголем и динамитом, набрасывая карту подземелья и «прорывая» ручкой на бумаге тайные ходы. Урбанистическому символизму они предпочли реальность моря. Они ушли в прямом смысле. Их ситуационизм топографический, а не только умственный.

Они могли бы поступить, как китайский поэт Ли Бо: «Тридцать лет прячу имя свое в кабаках». Однако они были чересчур полны жизни, чтобы разрушить себя, и отдалились в прямом смысле слова, географически, сделав шаг в сторону – самый широкий шаг, на какой были способы.

Перестав принадлежать системе, они получили то, что сохраняется лишь вне общества, – свободу. Отказавшись властвовать над другими, они обрели власть над собой.

Стек 1, Игла, Этрета, Франция, мел с включениями кремния, 55 метров, 5с, весельная лодка.

Стек 2, Old Man of Hoy, Оркнейские острова, Шотландия, песчаник, 135 метров, 6b, переправа вброд.

Стек 3, North Gaulton Castle, Оркнейские острова, Шотландия, песчаник, 45 метров, 5с, дюльфер + вплавь.

Стек 4, Yesnaby, Оркнейские острова, Шотландия, песчаник, 35 метров, 5b, дюльфер + вплавь.

Стек 5, полустек иглы Эссадон, Каланки, Франция, известняк, 70 метров, 5с/6а, по берегу.

Стек 6, Джон Кабот (Дымоход), Ньюфаундленд, Канада, базальт, 35 метров, 7а max, вброд при отливе.

Стек 7, Лейф Эриксон, Ньюфаундленд, Канада, базальт, 30 метров, 6а, дюльфер + вброд.

Стек 8, Младенец Иисус, Ньюфаундленд, Канада, базальт, 20 метров, дюльфер + провешенная веревка с береговой скалы.

Стек 9, Людовик XVI, Ньюфаундленд, Канада, базальт, 20 метров, 6b, по берегу.

Стек 10, Ирокез, Ньюфаундленд, Канада, базальт, 60 метров, 6b max, дюльфер + вброд.

Стек 11, Акадиец, Мадленские острова, Канада, песчаник, 20 метров, вплавь + жумар.

Стек 12, Бодлер, Мадленские острова, Канада, песчаник, 12 метров, дюльфер при отливе + жумар.

Стек 13, Шамплен, Мадленские острова, Канада, песчаник, 20 метров, вплавь + жумар.

Стек 14, Магдалина, Мадленские острова, Канада, песчаник, 20 метров, вплавь + жумар.

Стек 15, Стелла Марис, Нижняя Калифорния, Мексика, гранит, 25 метров, 4с, вброд, скрэмблинг + дюльфер.

Стек 16, Стейнбек, Нижняя Калифорния, Мексика, гранит, 50 метров, 6b, скрэмблинг, вброд.

Стек 17, Вакаури (Takaae), Уа-Пу, Маркизские острова, французская Полинезия, базальт + затвердевшие наслоения гуано, 100 метров по морю + 230 метров в высоту, 7b max, лодка + вплавь.

Стек 18, Жак Брель, Уа-Пу, Маркизские острова, французская Полинезия, базальт, 20 метров, 7а (в одном месте), лодка + вплавь.

Стек 19, Тоа Энана, Уа-Пу, Маркизские острова, французская Полинезия, базальт + обломочная вулканическая порода, 35 метров, 4с expo[87], лодка + вплавь.

Стек 20, Атануа, Уа-Пу, Маркизские острова, французская Полинезия, базальт, 35 метров, 6с, лодка + вплавь.

Стек 21, Остров Катрин, Таранаки, Новая Зеландия, песчаник + кремнезем, 20 метров, 4с, вброд + вплавь.

Стек 22, Ольга (Three Stack Sisters), Таранаки, Новая Зеландия, кремнезем, 15 метров, жумар, подход при отливе.

Стек 23, Итака, Таранаки, Новая Зеландия, кремнезем, 25 метров, жумар, подход при отливе + вброд.

Стек 24, Баунти (Taimoto Rock), регион Окленд, Новая Зеландия, окаменелая лава, 40 метров, 4с, подход при отливе.

Стек 25, Totem Pole, Тасмания, Австралия, долерит, 65 метров, 7b, дюльфер + провешенная веревка.

Стек 26, Candlestick[88], Тасмания, Австралия, долерит, 110 метров, 6b, троллей, дюльфер + провешенная веревка.

Стек 27, Рауль (Pole axed Pillar), Тасмания, Австралия, долерит, 50 метров, 6b+, обычный спуск + дюльфер + скрэмблинг.

Стек 28, Moai, Тасмания, Австралия, долерит, 30 метров, 5с, дюльфер + подход при отливе.

Стек 29, Бижар, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 65 метров, 5с, каяк.

Стек 30, Симеон, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 35 метров, 5с, баржа.

Стек 31, Пьер Лоти, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 30 метров, 5с, баржа.

Стек 32, Лао-цзы, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 60 метров, 5с, баржа.

Стек 33, Тонкинка, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 25 метров, 5с, баржа.

Стек 34, Отрешенный Будда, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 18 метров, 5с, баржа.

Стек 35, Краб-барабанщик, бухта Лан-Ха, Вьетнам, карстующаяся порода, 15 метров, 4с, баржа.

Стек 36, Пятница, Палаван, Филиппины, карстующаяся порода, 12 метров, 4с, по берегу.

Стек 37, Эрнст Юнгер, Самар, Филиппины, карстующаяся порода, 20 метров, 6b, пирога.

Стек 38, Томас Мор, Самар, Филиппины, карстующаяся порода, 50 метров, 6а+, скрэмблинг по растительности, пирога.

Стек 39, Барон на дереве, Самар, Филиппины, карстующаяся порода, 25 метров, 6b, пирога.

Стек 40, Мата Хари, Самар, Филиппины, карстующаяся порода, 30 метров, 6b (один участок 7а), пирога.

Стек 41, Мисима, Палаван, Филиппины, карстующаяся порода, 55 метров, 6а+, пирога.

Стек 42, Сенгор (Cathedral Rock), Южно-Африканская Республика, песчаник, 55 метров, 5b, скрэмблинг + вброд.

Стек 43, Жозефина Бейкер (Hole in the Wall), Южно-Африканская Республика, базальт + вулканический шлак, 50 метров, 4с ultra expo, вплавь.

Стек 44, Птицечеловек (Kao Kao), остров Пасхи, Чили, базальт, 55 метров, 5b, лодка.

Стек 45, Блез Паскаль (Marotiri), остров Пасхи, Чили, застывшая лава, 35 метров, 4с, лодка.

Стек 46, Ямана, мыс Горн, Чили, сланец, 110 метров, 6b expo, дюльфер, скрэмблинг + отлив.

Стек 47, Пессоа, Азорские острова, Португалия, песчаник и базальтовый туф, 50 метров, 5b, каяк.

Стек 48, Улисс, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 18 метров, 4а, «зодиак» (надувная лодка).

Стек 49, Пенелопа, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 120 метров, 5b, «зодиак».

Стек 50, Лукас Каррер, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 45 метров, 6а+, каяк.

Стек 51, Хризостом, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 45 метров, 4а expo, каяк.

Стек 52, Ясон, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 15 метров, 4а, «зодиак».

Стек 53, Медея, Закинф, Греция, карстующаяся порода, 20 метров, 6а, «зодиак».

Стек 54, Мадонна (Faraglione Grande dei Ciclopi), Сицилия, Италия, базальтовая столбчатая отдельность, 25 метров, 3с, вплавь.

Стек 55, Фридрих II Гогенштауфен, Липарские острова, Италия, базальтовый некк, 60 метров, 6с, «зодиак» + вплавь.

Стек 56, Клаудиа Кардинале, Липарские острова, Италия, базальтовый некк, 30 метров, 6с, «зодиак» + вплавь.

Стек 57, Giafante[89], Филикуди, Италия, вулканическая обломочная порода, 20 метров, 5с, каяк.

Стек 58, Canna[90], Филикуди, Италия, эффузивный некк, 68 метров, 5с, рыбацкая лодка.

Стек 59, Ингрид Бергман (Strombolicchio, северный пик), Стромболи, Италия, базальт, 45 метров, 6b, каяк.

Стек 60, Малапарте (Faraglione di Mezzo), Капри, Италия, карстующаяся порода, 85 метров, 5b (один участок 7а), лодка.

Стек 61, Брижит Бардо (Faraglione della Terra), Капри, Италия, известняк, 120 метров, 5с, лодка.

Стек 62, Малларме (Colonna), Сан-Пьетро, Сардиния, Италия, базальт, 15 метров, 6а, вброд + вплавь.

Стек 63, Орнелла Мути, Сан-Пьетро, Сардиния, Италия, застывшая лава и базальт, 20 метров, 4а, каяк.

Стек 64, Pan di Zucchero, Сардиния, Италия, карстующаяся порода, 130 метров, тросы и лестницы, каяк.

Стек 65, Клод Моне (одна из Пирамид Пор-Котона), Бель-Иль, Франция, кварцевый сланец, 25 метров, 4с expo, вплавь.

Стек 66, Сара Бернар (Pylor), Бель-Иль, Франция, сланец, 12 метров, 5b, вплавь + троллей.

Стек 67, Old Harry, Дорсет, Англия, мел с включениями кремния, 25 метров, 7а, каяк.

Стек 68, Фальстаф (The Wine Bottle), Дорсет, Англия, мел с включениями кремния, 35 метров, 6b, каяк.

Стек 69, Миледи (Bantham Hand), Южный Девон, Англия, глинисто-песчаный сланец, 12 метров, 5b, вброд при отливе.

Стек 70, Мерлин (Pen-y-Holt), Пембрукшир, Уэльс, известняк, 30 метров, 5b, дюльфер + вброд + вплавь.

Стек 71, Святой Патрик (Church Rock), Пембрукшир, Уэльс, известняк, 30 метров, 5с, каяк.

Стек 72, Агата Кристи, Пембрукшир, Уэльс, известняк, 25 метров, 4с, дюльфер + вброд.

Стек 73, Кухулин (Dunshean Head), Керри, Ирландия, глинисто-песчаный сланец, 30 метров, 5с, дюльфер + скрэмблинг.

Стек 74, Дикий пони (An Searrach), Керри, Ирландия, глинисто-песчаный сланец, 30 метров, 6b, каяк.

Стек 75, Шани Лук (Devil’s Castle), Керри, Ирландия, сланец, 45 метров, 6b, каяк.

Стек 76, Брендан (An Branán Mór), Клэр, Ирландия, сланец, 60 метров, 6с expo, каяк.

Стек 77, Комитас (Dun Briste), Мейо, Ирландия, известняк, 50 метров, 6с expo, каяк.

Стек 78, Йейтс (Cnoc na Mara), Донегол, Ирландия, известняк, 100 метров, 5b, каяк.

Стек 79, Сестры Бронте (An Bhuideal), Донегол, Ирландия, известняк, 40 метров, 5b, каяк.

Стек 80, Долорес О’Риордан (An Staca), Донегол, Ирландия, мелкий сланец, 20 метров, 6а, каяк.

Стек 81, Бобби Сэндс (Lighthouse Stack), Арранмор, Ирландия, гранит, 85 метров, 4с, дюльфер + вплавь.

Стек 82, Просперо, Арранмор, Ирландия, гранит, 45 метров, 6а+, каяк.

Стек 83, Эмили Дикинсон (Macleod’s Maidens), остров Скай, Шотландия, базальт, 60 метров, 6а, каяк.

Стек 84, Марсель Соважо (Outer Maiden), остров Скай, Шотландия, базальт, 30 метров, 6b, каяк.

Стек 85, Old Man of Stoer, Хайленд, Шотландия, песчаник, 60 метров, 6а, троллей.

Стек 86, Виктор Гюго (Am Buachaille), мыс Рат, Сатерленд, Шотландия, песчаник, 55 метров, 5с, дюльфер + вплавь.

Стек 87, A’Chailleach, мыс Рат, Сатерленд, Шотландия, кварцевый песчаник, 25 метров, 5с, маятниковый дюльфер + «осьминожий бросок».

Стек 88, Стивенсон (Am Bodach), мыс Рат, Сатерленд, Шотландия, песчаник, слюда, кварц, 30 метров, 5b, троллей + скрэмблинг.

Стек 89, Граф Монте-Кристо (Duncansby), Кейтнесс, Шотландия, песчаник + известняк, 70 метров, 5с, каяк.

Стек 90, Кеннет Уайт (Old Wick), Кейтнесс, Шотландия, сланец, 40 метров, 5с (один участок 6с), маятниковый дюльфер.

Стек 91, Мария Стюарт (Sinclair Castle), Кейтнесс, Шотландия, сланец, 15 метров, 5с, вброд при отливе.

Стек 92, Шерлок Холмс (Thormaid), Сатерленд, Шотландия, кварцевый песчаник, 35 метров, 5b (один участок 7а), вброд + вплавь.

Стек 93, Питер Пэн (Geodha Brat), Сатерленд, Шотландия, песчаник, 30 метров, 6а, вброд при отливе.

Стек 94, Борхес (Drongs 1), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 35 метров, 6с, каяк.

Стек 95, Дама с единорогом (Drongs 2), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 30 метров, 6b, каяк.

Стек 96, Эрик Рыжий (Drongs 3), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 15 метров, 5с, каяк.

Стек 97, Пер Гюнт (Lyra’s Kerry), Шетландские острова, Папа-Стур, Шотландия, гранит, 40 метров, 6b, каяк.

Стек 98, Стриндберг (Spindle), Шетландские острова, Папа-Стур, Шотландия, гранит, 40 метров, 7а expo А2, каяк.

Стек 99, Нора (Maiden Stack), Шетландские острова, Папа-Стур, Шотландия, гранит, 15 метров, 3с, вплавь.

Стек 100, Летучий Голландец (Gordi Stack), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 70 метров, 6b expo, дюльфер, вброд при отливе.

Стек 101, Лейтенант Глан (Harry’s Pound), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 30 метров, 5с, каяк.

Стек 102, Иггдрасиль (The Runk), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 40 метров, 5а, каяк.

Стек 103, Диана (Point of Quida Stack), Шетландские острова, Шотландия, гранит, 50 метров, 4с и 6а, каяк.

Стек 104, Heygadrangur, Стреймой, Фарерские острова, Дания, базальт, 134 метра, 5с, тросы, «зодиак».

Стек 105, Drangarnir, Воар, Фарерские острова, Дания, базальт, 66 метров, тросы, «зодиак».

Стек 106, Скальд (Risin og Kellingin), Стреймой, Фарерские острова, Дания, базальт, 70 метров, 6b, «зодиак».

Однажды падение всё же произошло. На юге Дорсета мы с самого рассвета поднимаемся на стеки, состоящие из известковой породы с включениями кремния. До этой колоннады, выстроившейся вдоль мыса Хэндфаст, мы добирались на каяке. Береговая линия здесь будто изодрана в клочья. Англия и вправду распадается на части.

Мертвенная бледность этих рыхлых стеков контрастирует с кислотной зеленью прибрежных лугов, где прогуливаются старушки-британки – такие яркие и аномально активные.

Как-то раз майским днем мы штурмовали две скалы подряд. От стены отвесного берега они отделены проливом метров пятьдесят шириной. Их белоснежные бока подчеркивают голубизну неба и сочность всех других красок. Вокруг всё сверкает. Море будто укрыто фиолетовой епитрахилью. Ни дать ни взять палитра Хокни – английского художника для великовозрастных богатых детей.

В непрочный «свечной воск» стека стальные крючья входят так же легко, как лезвие ножа – в масло (соленое, разумеется). Всё крошится. Мимо меловых башен проплывают на симпатичных лодках англичане и глазеют на нас, временами изумленно вскидывая брови. Нам слышны их «Oh my God». Звучит весьма лестно.

Под нашими ногами от скалы откалываются камешки и летят в море. Дюлак бесстрастно вбивает крючья, которые я вскоре, когда закреплюсь на вершине, с легкостью вырву. Башня то и дело подрагивает от ударов скального молотка. Кажется, что стук разносится по всей Великобритании. Восхождение на первый стек (высотой двадцать пять метров) заняло у нас полтора часа.

На эту шаткую колонну уже поднимались английские скалолазы, наделили ее милым именем Старина Гарри (Old Garry) и устрашающим уровнем сложности: HVS (Hard Very Severe). В небольшом гайдбуке, изданном скалолазами, эти стеки названы «меловыми ужасами Дорсета». Умеют всё-таки англичане привлекать клиентов.

На вершине нас охотно принимает «газончик» с невысокой травой. Площадка два на восемь метров между небом и морем – настоящий рай. Внизу на легких волнах колышутся зеленые водоросли. Как тут не вспомнить о «высокой» английской кухне.

Мы отдыхаем, разлегшись на этом пятачке. Наши лица и одежда перепачканы мелом и травой, прямо как у школьников в прошлом (моем) веке. Свет – это источаемая солнцем любовь. Стоит ясный день, какой в Англии бывает раза два в столетие. Небо голубое. Пока мы ехали в Плимут на пароме, я нашел в поэтическом сборнике Гюго «Возмездие» настоящий манифест стека. Стихи этого автора всегда похожи на выпущенные стрелы. Они великолепны: «Нет поражения, раз кто-то на ногах».

И далее: «Так столп единственный поддерживает храм»[91].

Изгнанник, бежавший на острова, в океанскую тьму, Гюго был свидетелем крушений, вызванных политическими процессами. Риф – образчик неповиновения. Одно из стихотворений поэта заканчивается такими словами: «Вас же <…> / Не сломить грозе, не свалить прибою, / Узник и утес»[92]. Лучшей аналогии не найти.

Гюго развивает тему последнего бастиона. Если при глобальном обрушении устояла хоть одна башня, значит, еще ничего не потеряно.

Это относится ко всем дозорным в неспокойные времена. Это относится к монаху, переписывающему манускрипты среди гомона варваров. И к борхесовскому хранителю библиотеки, склоняющемуся над первопечатной книгой, тогда как мир уже ослеп. И к подростку, читающему Пруста где-то в вагоне поезда, – единственному из своего жестокосердного рода-племени.

Однажды время цветения наступит вновь. Но прежде, чем пробудиться, семенам надо спокойно вылежаться, а для этого нужны стеки. Таково же предназначение музеев. Мы сохраняем и ждем. Стек можно рассматривать как памятник надежде на весну жизни. Иногда география становится последним шансом истории. Вот в чем заключается идея Гюго о спящих рифах.

Неподалеку от Старины Гарри стоит тридцатипятиметровая башенка, сужающаяся к верху этакой лебединой шеей. Страховочную станцию организуем у самой воды на кремниевом выступе. Дюлак вбивает крюк, поднимается повыше, страхуется, затягивает станционную петлю вокруг опоры, еще чуть поднимается, устанавливает в трещину закладку, поднимается еще, вбивает следующий крюк. На двенадцатиметровой высоте зацепка под его ногой обламывается, и он без единого крика летит вниз. Я пытаюсь удержать веревку, но страховочные элементы один за другим вырываются. Наши металлические приспособления в такой хрупкой породе не держатся. Мой друг падает спиной в море, подняв сноп белых брызг. Попади он на подводную скалу – сразу бы погиб. Но он подплывает к подножию столба, поднимается ко мне и говорит: «Попробую снова».

Час спустя мы оказываемся на вершине, где стоять вдвоем получается с трудом. Подниматься на разрушающиеся скалы – опасная игра. Падение со стека в полной мере подтверждает их здешнее символическое название. За несколько лет покорения морских столбов мы не раз ощущали если не дыхание смерти, то уж точно враждебность с их стороны. Гений места являл нам свое истинное лицо.

Западное побережье Ирландии обрывается в Атлантический океан двухсотметровыми сланцевыми утесами Мохер. Вдали прыщом на горизонте торчат Аранские острова. На отвесном плато пасутся коровы, отделенные от пропасти колючей проволокой. Полосы тумана лижут край обрыва, то скрывая, то обнажая пучки высохших водорослей, похожих на остатки позолоты на потемневшем рыцарском щите. Внизу, как обычно, бушует море, никогда не унимающее своего гнева. Стоя на каменном подножии, дремлет стек Бранан-Мор (An Branán Mór) – черный клюв высотой шестьдесят метров, один лишь вид которого привел бы в ужас даже тюленя.

На поросшем травой спуске к воде путника предупреждает табличка с надписью: «Warning! Cliffs kill»[93]. Мне кажется, что убивают не скалы, а неверный шаг. Точно так же, как стреляет убийца, а не его оружие. Но у бюрократии своя собственная философия. С пиктограммой в спор не вступишь.

Рострум ждет нас в километре от того места, где мы спустили на воду надувную лодку. Меня не покидает ощущение, что мы направляемся к расстрельному столбу. Дюлак же весело гребет.

Каждый пласт сланца отмечен сидящими на нем птицами. Белая линия – чайки. Черная – кайры. Темно-серая – буревестники. Музыкант смог бы прочесть это как нотную партитуру. Кстати, у Рамо есть пьеса для клавесина под названием «Перекликание птиц».

Подъем превратился в двухчасовое несуразное карабканье по липким кромкам. Зацепки обламываются. Птицы галдят. Волны бьются о скалу. Куски сланца расшатываются, падают в воду. Дюлак «лезет мясом», как элегантно выражаются альпинисты. В этом «фарфоре» веревка ни за что не удержала бы его. Но он надежно меня страхует. На полпути к вершине от основного тела стека отстает десятиметровая, похожая на дымоход, скала, мы взбираемся и по ней, с каждым своим движением всё сильнее ощущая, как же страшно она шатается.

Все вершины приносят облегчение. На Бранан-Мор это чувство граничит с освобождением. Я начинаю истерически смеяться. Это ответная реакция на жуткий страх (так что состояние естественное). Меня накрывает волной любви к морю, к жизни, к чайкам.

Мне так и хочется процитировать изумительные стихи Жака Одиберти, которые я открыл для себя десять лет назад на берегу Средиземного моря: «Когда пишу о море, мне нужно жизнь читать / Когда пишу о жизни, мне нужно смерть читать»[94].

Этим утром даже Дюлак мне кажется кандидатурой, подходящей для изливания моей благожелательности.

Жить – хорошо. Жить чуть дольше – еще лучше. Возможно, столкновение с опасностью совершенствует человека. По крайней мере, оно освобождает сердце от прочих тревог. Страх очищает.

«Еще минутку, господин палач!» Эта фраза мадам Дюбарри, которую она произнесла перед своей казнью, – самое потрясающее признание в любви к жизни. Ее же мы можем адресовать и стеку. Эта мысль приходит нам, когда однажды в лучах утреннего солнца столб принимает вид эшафота.

Иногда стек сопротивляется нашим усилиям и даже подплыть к себе не позволяет. Так получилось с морским столбом Стак-Ан-Иолар (Stac An Iolar), а нам очень хотелось на него подняться! Эта черная скала с гэльским названием стоит на выходе из узкой бухточки у острова Арранмор на северо-западе Ирландии.

Накануне мы спустились на галечный берег по узкой тропе расхитителей затонувших кораблей, нашли небольшой грот и оставили в нем каяк. И теперь, в пять часов утра, мы боремся с морем на нашем малюсеньком суденышке. Волны обрушиваются на нас, отбрасывая назад. Дюлак кричит, чтобы я начинал вычерпывать воду. А я уже минут десять как этим занимаюсь.

До сей поры боги потакали всем нашим желаниям. Но бог стека Ан-Иолар оказался несговорчивым. Продолжи мы свои попытки приблизиться к этой скале, нас разнесло бы в клочья. Мы решаем отступить, но тут каяк переворачивается, и мы оказываемся в десятиградусной воде. Нас выкидывает на берег, точно деревянные ящики. Мы притворяемся, будто решили отказаться от своей затеи. Самое сложное в скалолазании – это волны.

В 1982 году американец Уэйнс Дикинсон сто сорок два дня дрейфовал по Атлантике на герметично замурованном судне длиной два с половиной метра, больше похожем на канистру, чем на лодку. Стартовав из Бостона, он достиг Старого Света, и однажды вечером во время десятибалльного шторма его прибило к скалам Арранмора, в нескольких кабельтовых от нашего стека. Его приютили у себя смотрители маяка. Потерпевший кораблекрушение назвал свою консервную банку «Слезой Бога». Похоже, парень был слегка странноват. Нынешним утром его непотопляемый гроб пришелся бы нам очень кстати для заброски к стеку.

Мне нравятся такие блаженные авантюристы. Эти Рембо́, не пишущие стихов,[95] превращают свой отпуск в ад и погибают, так ничего и не сказав миру. Бросив все свои силы на преодоление пути в один конец, пускаться в который было безрассудно, они излечивают нас от равнодушия. Слава завоевателям бесполезного[96]! Собственную выгоду они считают пошлостью, а успех – необязательным бонусом.

Герой Первой мировой войны Морис Уилсон в 1934 году совершил на легкомоторном самолете запрещенный перелет в Индию, а потом без всякой подготовки отправился покорять Эверест. Его тело нашли на высоте семи тысяч метров. В его дневнике была такая запись: «Погода прекрасная, я абсолютно уверен в успехе». Чистые сердцем счастливцы замерзают первыми.

Поднимаясь обратно по узкой расселине, я уже представляю, как покидаю Арранмор, переваривая разочарование. Вот так прибой и ветер украли у нас радость взобраться на башню и получить то самое, даруемое на несколько секунд, ощущение, будто ты стоишь на оси вращения, пронзающей земной шар, и вокруг тебя крутится мир.

Едва мы вернулись на поросшее низкой травой береговое плато со множеством пасущихся овец, отделенных от обрыва каменным заборчиком, как Дюлак уже предлагает попытаться залезть на другой стек, в двух километрах к северо-востоку от арранморского маяка.

– На него еще никто не поднимался.

– Но послушай, – отвечаю я, – волны-то не утихли.

– Мы пройдем, – говорит он.

– Погода далеко не прекрасная, я совершенно не уверен в успехе. Уилсон – и тот погиб.

– Оборудуем каяк под высокую воду.

Двумя часами позже мы в гидрокостюмах быстро гребем по волнам на суденышке, которое снабдили импровизированной рубкой, рулем и водозащитными юбками. Мы огибаем мыс, волны там из-за течения еще выше. В северной бухте идет дождь. Сквозь низкие тучи пробиваются солнечные лучи и серебрят стену отвесного берега. Дождь лупит по морю, а оно набрасывается на остров. Волны несут нас к колонне. Потом придется грести к маяку против течения.

У стека мы спрыгиваем в воду. Волны поднимают нас на его подножие и с хлюпающим звуком откатываются назад. Когда каяк поднят и закреплен, всё остальное уже кажется мелочью. Урок стеков, который можно перенести на обыденную жизнь: то, что зафиксировано, менее опасно, чем то, что колеблется. После водной круговерти нам отрадно висеть даже на самых опасных скалах.

Этот стек нашей уязвленной гордости (надо признаться, я тяжело воспринял грубый отказ Стак-Ан-Иолар), мы называем Просперо – именем персонажа шекспировской пьесы «Буря». В ней потерпевший кораблекрушение и лишившийся трона герцог Миланский одной только силой разума воссоздает на песчаном острове свой собственный мир. Шекспир изображает художника за работой, чтобы показать процесс вымысла. «Буря» утверждает главенство мечты над реальностью. Рассудка – над злосчастием. Слова – над материей. Вдохновения – над случайностью. Воли – над судьбой. Каждый творец выстраивает мир с чистого листа. И этот сорокапятиметровый Просперо, поросший наверху морским фенхелем, компенсирует неудачу со Стак-Ан-Иолар, даруя радость небес, которой море нас ранее лишило, прощает малодушие, проявленное нами этим утром, и открывает вечером дверь к новой вершине. Для продолжения жизни надо иметь желание написать очередную страницу, несмотря на обратные течения. В каждом из нас спит Просперо. Об этом следует помнить, чтобы в нужный момент пробудить его. Всякий не желающий принять неудачу просит Просперо вызвать новые бури. Или найти новый стек.

Морская скала Дун-Бристе (Dun Briste[97]) находится менее чем в ста метрах от полуострова Святого Патрика – на западном побережье ирландского графства Мейо. Майским вечером, когда мы подходим к краю берега, море ревет. Гроты, промытые тысячелетним прибоем, отражают удары волн. Земля трясется. «Будет спортивненько», – говорит Дюлак. Не нравится мне такая лаконичность. Этот эвфемизм меня пугает.

Стек, представший перед нами в контровом свете, состоит из чередующихся темных и светлых пластов. Он похож на генуэзский бисквит, помещенный в густые сливки, а его поросшее травой плато напоминает пралине.

Те немногие, кому довелось побывать на этой скале (известно о двух связках скалолазов и одной группе археологов, заброшенной туда в восьмидесятых годах на вертолете и проведшей там пару часов), отметили наличие на ее вершине остатков фундамента.

В конце XIV века здесь была огромная природная арка, выдающаяся в море. На ее краю стояло какое-то сооружение. Согласно летописям, свод арки обрушился во время шторма в 1393 году, отрезав от берега столб со строением наверху. Что там было? Часовня? Ферма? Просто загон для скота? Развалины ответа не дают. Лишь легенда тверда в своих объяснениях: предание гласит, что языческий вождь отказался принимать христианство, тогда святой Патрик ударом посоха расколол землю, оставив неповиновавшегося на одинокой скале.

Мы надуваем каяк на мрачном берегу в двух километрах южнее стека и подступаем к нему по правилам безопасности, которые выработал Дюлак, то есть позволяя волнам прибить нас к подножию скалы. Так мы отделаемся лишь повреждениями каяка, который потом починим.

Подъем непростой, со стороны открытого моря. Гидрокостюмы, спасательные жилеты и каяк мы закрепляем на крюке, вбитом на высоте восемь метров. Добираемся до ряда вертикальных расщелин между скальными выступами, облепленными гуано. От аммиачного запаха меня мутит. Дюлак лезет медленно, вне поля моего зрения. Веревка в моих руках скользит вверх сантиметр за сантиметром, сигнализируя таким образом, что он по-прежнему жив. Информация важная.

Солнце садится. Удары молотка Дюлака по крючьям становятся всё тише.

Час спустя я оказываюсь на поросшем травой плато рядом со своим другом. Страховочную веревку он держал крепко. От вида воды, бурлящей у меня под ногами пятьюдесятью метрами ниже, как и от вида самих ног, балансирующих на хрупких зацепках, меня тошнило не меньше, чем от ядовитых птичьих плевков. Дюлаку так вообще попали прямо в лицо. Мы пожертвовали пол-литра пресной воды, чтобы промыть ему глаз.

Первые шаги по плато меня впечатляют. Я осознаю значимость момента: мы ступаем по земле, оторванной от мира. Что ищем мы на самой высокой башне[98]?

Вижу обжитые птицами руины и теперь неотступно думаю о выпавшей на их долю судьбе. Хочу тем самым почтить их стойкость.

Итак, стек – это предложение: отделиться, чтобы выжить; отойти в сторону, чтобы продлить себе существование; изолироваться, чтобы умереть.

Атмосфера на этом донжоне царит строгая и торжественная. Стек держится, находясь в постоянной опасности. Он терпеливо ждет своей участи и ничего не требует.

Невозмутимое спокойствие, неизменная сдержанность, полная тишина. А напротив – берег, где бурлит шумная жизнь под управлением торговцев и девелоперов – они друг без друга не обходятся, их симбиоз и создает весь фарс этого мира.

Мои восхождения – это мои молитвы. Мы с Дюлаком изобретаем собственную литургическую церемонию: идем, гребем, лезем, преодолеваем трудности, рискуем, обдираем руки, позволяем чайкам плевать нам в лицо, роняем в океан камни, одуреваем от высоты, а потом поднимаемся над всеобщим кружением воды и неба. Даем взгляду зафиксироваться, осознаем, что стоим на оси юлы, что крутимся вместе с ней, но сами при этом неподвижны. Не шевелимся ни единым мускулом, вращаемся вместе с миром, течем вместе с потоком времени, на миг присоединяемся к вечности. Мир сохраняет нетронутыми частицы своего божественного происхождения. Стек требует благодарственного молебна.

Обычно на вершине мы не остаемся. Постоим, и тут же спускаемся. Но не в этот вечер. На стеке Дун-Бристе мы решили переночевать.

Поросшее травой плато длиной пятьдесят метров, шириной – пятнадцать. Известные руины мы отыскиваем быстро, они на юго-восточной оконечности. Среди загаженного птицами клевера видна каменная подпорная стенка сухой кладки – единственное, что осталось от фундамента.

У этой стенки мы уже затемно разбиваем бивак: два спальных мешка, положенных прямо на траву, и газовая горелка. Во сне особо не поворочаешься – обрыв в трех метрах от нас.

Ночью море бьется о скалу. Волны скоро поглотят принадлежащую им часть суши. Однажды стек обратится в прах. Руины сотрутся из памяти людей. А останется ли в их памяти сам стек?

Наш странный бивак разбит у развалин рукотворного сооружения, которые в свою очередь находятся на обломках отдаляющегося берега. Первые безотрадны, они говорят о тщетности человеческих усилий. Вторые грандиозны, они говорят о борьбе природных стихий. Мир – песочные часы, время в них течет, и мы движемся в потоке песчинок. Эти руины объектов природы и культуры заставляют нас торопиться жить. Море поднимается к человеку быстро. Каждая волна отбивает очередной час. Дюлак как ни в чем не бывало разогревает суп, метафизикой шатких камней ему не насытиться. Бульон разогревается, прибой «жарит» со всей силы. Из гротов доносится эхо моря.

Мы хлебаем суп, наблюдая, как по небу поднимается луна. Воздух наполнен аммиачным запахом, исходящим от птичьего помета. На лысой горе мы засиживаемся допоздна. Луна нежна. Небо – точно акварель.

А не сделать ли мне стекизм своей религией, основанной на культе мертвых? Она заключалась бы не в коленопреклонении перед памятными стелами, а в восхождении на них, объединяющем мысль и физические усилия.

Ужиная на траве, я нашептываю псалом: «Замедлись, жизнь, позволь вздохнуть душе. И вы, поспешные часы, дайте собрать воспоминания и всю мою любовь вот здесь, вне времени, вдали от мира, прежде чем тело возобновит свой бег земной в погоне за сознанием».

В полночь у нас по-прежнему сна нет ни в одном глазу. Мы раскуриваем идеально увлажненную сигару (Ирландия создана Богом, чтобы сохранять свежесть «робусто», произведенных по другую сторону Атлантики), и я, прислонившись спиной к остаткам стены, размышляю о своих близких, ушедших в мир иной.

Об отце, считавшем мечту главнее реальности.

О матери, которая была врачом и посвятила свою жизнь другим, зная, что это никогда не оценят.

О друзьях, погибших молодыми в результате несчастного случая, – самая лучшая смерть.

– Мы одиноки с теми, кого любим, – говорю я Дюлаку.

– И кто это сказал? – спрашивает он.

– Новалис, немец, умерший в двадцать восемь лет.

Имя Новалиса нам пришло в голову здесь, на пропитанной морским воздухом вершине громадного Дун-Бристе – олицетворения поэтической красоты океана.

Около часа ночи что-то начинает щекотать нам ноги: обитающие под камнями мокрицы вышли патрулировать траву. Откуда тут берутся эти маленькие стражи заброшенной башни? Неужели они живут в здешней изоляции со времен отделения стека от берега в XIV веке? Или их отряды пополняются за счет нелегалов, которых переносят сюда птицы в своем оперении? Мокрицы, маленькие безоружные броненосцы, безобидны, как оловянные солдатики. Их я не пугаюсь, а вот к пауку отношусь настороженно. В кружении ракообразных я вижу танец. В паучьих суставах – агрессию.

Мокрицы стека Дун-Бристе наводят на вопрос о замкнутом пространстве. Может ли поддерживаться жизнь в заброшенных местах без помощи извне? Задачка для ученых-социологов. Стек отстранился. Избавившись от враждебной внешней среды, его обитатели лишают себя счастья встреч. Оградившись от всех, не обрекают ли они себя на деградацию? Смогут ли они выжить без коммуникации, «без контактов», как говорят сегодня? Не обрекают ли себя на смерть, варясь в собственном соку?

Донжоны Географии предоставляли убежище всем, кому угрожали события Истории. Атласские берберы, синджарские езиды, арцахские армяне – везде, где появлялось солнце Аллаха, местные жители самоизолировались, уходя в горы.

В других местах и в другие времена были сопротивляющийся Веркор в окружении нацистов; иудейская Масада, оцепленная римлянами; Монсегюр катаров, осажденный католиками. Эти «ковчеги» – тоже стеки. Скала-донжон возвышается над округой. Отвесные стены заменяют крепостные. Сопротивленцы запираются внутри. Их обступает стальное море. Мраморные склоны крутого берега защищают последний бастион. Явление повторяющееся, позиция героическая, поражение неизбежное.

Что уготовила судьба затворникам последней башни? Свободу и смерть? «Мы хотим оставаться теми, кто мы есть», – гласит девиз Великого герцогства Люксембург. Предосудительно ли такое желание, такое старомодное честолюбие? И нужно ли в противовес ему заставлять себя жить всегда в тесной связи с другими, под их влиянием, постоянно меняясь? Не окажется ли стек могилой? Может, тогда стоит снести столпы моря из опасения, что их пример отобьет у юных сердец тягу к открытости?

Своя комната, которую Вирджиния Вулф желала иметь, чтобы вести в ней жизнь свободной женщины, – воплощение абсолютной интимности стека. Что выбрать? Открытый всем ветрам хаб или защищенный от набегов стек? Пыльцой мы станем или же мокрицами? Потоком воздуха или формалином? Какую судьбу предпочесть?

В главных американских городах, где формируются основные идеи западной мысли, у стека плохая репутация. Современная доктрина повторяет эту мысль в отношении человеческих сетей[99]: ценность культуры должна быть прямо пропорциональна масштабам ее распространения. Всякое историческое событие значимо только в том случае, если будет признано «общемировым». Таким образом, карстовыми скалами и гранитными горами, где укрываются группы людей для того, чтобы сохранить свою идентичность, можно пренебрегать.

Плоская вершина Дун-Бристе – весьма скромный биотоп. Всего несколько видов птиц, насекомых, цветов, членистоногих да тени облаков на пригнутой траве. Никаких кустов. Никаких крыс: они давно сбежали с корабля. Жизнь отбивает свой ритм: она размеренна, гармонична, без бурных всплесков, без наплывов гостей – скучна до смерти.

Хотелось бы, чтобы к морским столбам причаливали диковинные корабли из восточных сказок, заходили моряки, вставали на якорь купцы, прибывали миссии послов, наполняя стек яркими красками и благовониями. Если бы к его подножию пришвартовались корабли Синдбада, тогда бы здесь снова закипела настоящая жизнь и мокрицы прекратили бы никому не нужные патрули по траве, всюду одинаковой.

Но увы, не таким образом История приходит к Географии. История мобилизует массы. К затерянным башням не причаливают сказочные волшебники. Если массы приходят в движение, то чтобы взять свое. Тектонические процессы жестоки. И вот уже гора Афон постепенно превращается в остров наводненного дискотеками Кикладского архипелага. Вечеринке – начало. Тайне – конец.

На рассвете мы спускаемся дюльфером со стека. Веревка свисает с края обрыва. Мы закрепились наверху карабином за двадцатисантиметровый металлический крюк, вбитый в подвижный грунт. Этот крюк наклоняется при малейшем натяжении веревки. «Нас это удержит?» – спрашиваю я Дюлака. Он не отвечает, он уже спустился. Пятьюдесятью метрами ниже морская пена хлещет по основанию стека. «Как назовем этот?» – интересуется Дюлак, уже забравшись в спущенный на воду каяк. «Комитас», – говорю я. Именем армянского музыканта, познавшего боль земель, «урезанных прибоем». Всю свою жизнь он сочинял один и тот же реквием по угнетенному народу. Издалека Дун-Бристе напоминает Нагорный Карабах в миниатюре – квадрат известнякового плато армян, на котором более двух тысяч лет взращивались виноградники и строились часовни, а потом явились азербайджанские мамлюки и в несколько недель захватили и разграбили эти земли.

Сегодняшним утром я утверждаюсь в собственном мнении: нет ничего постыдного в том, чтобы оставаться собой. И нет ничего благороднее цитадели. Всякий стек – отсрочка, жизнь – чудо, мир – передышка, а до берега грести еще два километра.

Красота не всегда зрелищна. Стеки Фарерских островов прорывают тяжелые тучи. Стометровые махины, врезающиеся в море. В них чувствуется суровость саг, в которых повествуется о вождях враждующих друг с другом племен. Клубятся облака. Пена цепляется за базальт. Над стеками нависают неприступные, в пять раз их выше, береговые скалы. Отбрасываемые ими тени добавляют мрачности. У пейзажа, тонущего во тьме, страдающий вид. Подъем многотрудный. Нам потребуется три часа, чтобы достичь вершины Хейгадрангура (Heygadrangur), и два – чтобы спуститься обратно, к субантарктическим водам, где болтается надувная моторная лодка нашего друга Йенса.

У этих пугающих стеков вид возвышенный, но возвышенное не есть прекрасное, как мы знаем от философов XVIII века, изучавших этот вопрос[100]. Возвышенное подавляет, прекрасное очаровывает. Возвышенное – это прекрасное ведьм, прекрасное – это возвышенное фей.

Насколько я помню, наш самый красивый стек был совсем не сложный для подъема. На Сардинии мы мечтали добраться до находящихся к югу от острова Сан-Пьетро двух невысоких (метров пятнадцать) базальтовых колонн; на фотоснимках они стоят в кристально чистой лагуне на расстоянии брошенного камня от берега – две прекрасные жемчужины на бирюзовой глади моря. До одной из них мы добираемся вплавь и лезем по продольной расселине. Наверху оказываемся на небольшой площадке. Там курим, обсыхая на солнце. Нагревшийся базальт отдает тепло. Вода сверкает. Море сочится синевой. Безмятежно парят птицы. На душе радостно.

Очертания стека гармоничны: он смотрится изящной вещицей на атласной подушечке. Три часа мы с Дюлаком бездельничаем, развалившись на вершине и наслаждаясь теплом. Но рано или поздно придется спуститься. Следуем напутствию стеков: потрудись, чтобы подняться; пусть с сожалением, но уходи; останешься – умрешь.

На самом деле нас тут трое. К нам приехала из Франции Катрин Ван Оффелен. Дюлак надежно обвязывает ее веревкой, чтобы затащить на карниз. Для первого опыта ей достался самый прекрасный экземпляр, и она вознаградила нас цитатой из некогда прочитанного: «У моря нет возраста: покрывшись морщинами, оно тут же их утрачивает»[101]. Сегодня этот прелестный стек превращает поверхность моря в солнечный циферблат. Его тень-стрелка движется по воде, отсчитывая часы. Она исцеляет море от равнодушия, делая его частью течения времени.

Вдруг мы понимаем (далеко не сразу!), что второго-то столба-близнеца нет. На фотографии в путеводителе семидесятых годов колонн две. Где же вторая? Обломки бывшего столба обнаруживаем в десяти метрах от нашего стека. Они едва торчат из воды. Мы поднялись, не обратив на них никакого внимания. Скала обрушилась несколько лет назад. Наверняка многие еще помнят две колонны Сан-Пьетро.

В свой водонепроницаемый мешок Катрин упаковала «Эмали и камеи» Теофиля Готье. Ей было велено не брать с собой ничего тяжелого, и она взяла сборник стихов полегче.

Наша аксиома подтверждается: для всякого события жизни найдется предзнаменование в поэзии. Каждый день мы открываем для себя то, о чем другие уже написали. Жить – значит идти от фразы к фразе. Мы из тех, кто в это верит. Поэзия утверждает жизнь. Жизнь проверяет поэзию. Так вот, у Готье есть стихотворение, где он описывает луксорский храм, один из обелисков которого был снят с постамента, оторван от своего брата-близнеца и подарен Франции. Четырьмя строками поэт передает горе брошенного обелиска и вместе с тем дает определение стеку: «Пред этим храмом опустелым / Стою я, древний часовой, – / Один, как перст, на свете целом, / Забытый в смуте вековой»[102].

Мы ступили на стек, лишенный своей половины, на горюющий обелиск, принятый нами за солнечные часы.

Мы залезли на стек, что остался стоять рядом со своим единственным упавшим братом.

Поднявшись на ту или иную вершину, надо зачитывать там стихи, предназначенные конкретному месту в определенный момент его существования.

Большинство стеков представляют собой столбы, оторвавшиеся от берега при его отступании. Однако с точки зрения геоморфологии существует и другой тип стеков – извергшиеся. Они ни от чего не отделяются, а образуются из магмы. Вулкан прорывает поверхность воды. Его жерло окаменевает. В ходе эрозионных процессов застывшая лава откалывается от него. И посреди моря остается базальтовая колонна, такая, например, как Канна (Canna) у Липарских островов, на которую мы поднимаемся благодаря Стефано, доставившему нас к ней на своей деревянной лодке.

Эрозионный стек говорит: «Я остаюсь, дальше давайте без меня».

Эффузивный стек говорит: «Я возникаю сам по себе и в вас не нуждаюсь».

В обоих случаях – будь то стек остающийся или стек появляющийся, стек памяти или стек зарождения, стек падающий или стек поднимающийся – морские столбы – это явление исключительности.

Что такое исключительность? Нежелание приноравливаться к общепринятым нормам. Исключительность отвергает порядок времени.

У некоторых людей проявляющаяся с раннего детства уверенность в себе формирует ощущение собственной всесильности. Если ребенок твердо убежден в своей значимости, это его очень воодушевляет. Но такие дети встречаются редко. Их миссия заключается лишь в том, чтобы ни на кого не походить, не следовать проторенным путем, ни в чем не сомневаться.

Такие себялюбы ужасно эгоцентричны! А ведь без общества им было бы некомфортно. Сам я в детстве держался в тени. Кстати, большинство детенышей китов тоже стараются не поднимать волну.

Желание отделиться нельзя объяснить банальным тщеславием. Это было бы слишком просто. У экзистенциального сепаратизма более глубокие корни. Из-за чрезмерной сосредоточенности на бытии у решившего отделиться каждая крупица биографии – от пуговицы на одежде до свадьбы – становится предметом пристального внимания, предметом детального планирования.

«Отделившийся» не позволяет ни событиям, ни общепринятым нормам решать за него. Своей жизнью он управляет сам. И продолжит поступать по своему разумению, даже если над ним будут смеяться.

Стек символизирует страсть ко всему, что выделяется из общей массы. Стоящий в открытом море, на обочине жизни, этот чудак терпит от волн пощечины и насмешки. Всё что угодно, лишь бы оставаться собой.

С выпуклыми боками, островерхие, «двурогие», увенчанные цветами и перьями, с утопающим во мху подножием, с укутанной туманом вершиной, труднодоступные, хрупкие – стеки представляют собой когорту фантазеров, дерзких смельчаков, фигляров, изгоев, керуаковских бродяг, властелинов жизни, благородных мятежников и сумасшедших художников, которые оставили в истории бесполезный, но яркий след.

Эти сбивчивые рассуждения поддерживают меня в Пембрукшире на стеке, куда Дюлак позволил мне подняться первым. Наверху растет морской фенхель, в нем приютились птичьи гнезда. Пчелы собирают мед. Я прихватил с собой ирландскую флейту и теперь исполняю джиги посреди цветов. В свои пятьдесят два я стою в гидрокостюме на вершине тридцатиметровой башни и даю сольный концерт птичьему собранию.

Мой юношеский псевдоромантизм, желание предстать опереточным пастушком вряд ли выглядит нелепее, чем лихорадочная суета какого-нибудь трейдера из Сити, считающего себя взрослым.

Мораль стека: самоутвердиться можно, сделав шаг в сторону, не причиняя вреда общему целому и ничего от него не требуя.

Как мы уже знаем, красота стека не определяется его высотой. Кадильница маленькая, а источает дивные ароматы. Лампа Аладдина – безделушка, но в ней обитает могущественный джинн.

Ни уровень опасности при восхождении, ни мистическое состояние, возникающее на вершине, не связаны с размером морских столбов. Многие скалы, едва достигающие тридцати метров в высоту, преподали мне ценный урок, который надолго останется в моем сердце.

С берега стек может казаться незначительным. Загадка морских башен в том и состоит: мы ничего не знаем о заключенных в них тайнах. В Броселиандском лесу (вспомним легенды о короле Артуре) странствующий путник не ведал, что ждет его на другом конце моста.

Это относилось и к нам на Сицилии, у подножия Этны, со стороны того ее склона, что ближе к Катании. В пять утра рыбаки на деревянных лодках выходят из порта Ачи-Трецца. Этна еще погружена во мрак. Облаченные в гидрокостюмы, мы дожидаемся рассвета на волнорезе. На востоке над горизонтом появляется синюшно-бледная полоса света. День выглядит так, будто ночка у него выдалась тяжелой.

В двухстах метрах от причала вырисовывается конический силуэт стека Фаральоне Гранде дей Чиклопи (Faraglione Grande dei Ciclopi[103]). Из-за сильного течения в проливе довольно высокие волны. А нам нужно пересечь его вплавь так, чтобы остаться незамеченными.

Выдвигаемся. В темноте скользят три лодки. Ни один из рулевых нас не засекает. Подъем на высоту двадцати пяти метров по столбчатому базальту[104], изъеденному тысячелетними солеными ветрами, оказывается недолгим. Мы карабкаемся по этому скоплению «дымоходных труб», соединенных базальтовыми перемычками, и в конце концов оказываемся на вершине шириной с письменный стол, поросшей чахлым кустарником, чьи корни разрушают скалу. На западе встречает рассвет Этна, окутанная сиреневой дымкой. Для момента, когда солнце пробуждает этот мир, лаская его золотистыми лучами, у итальянцев есть специальное название – enrosadira. На вершине мы замираем, обретя равновесие с этой изливающейся красотой. В те времена, когда миром правила она, люди слагали о ней легенды.

В то утро никто не донес на нас карабинерам. Люди больше не любуются рассветом над стеками, и в этом преимущество времен нынешних.

Спускаемся по веревке, прыгаем в воду. Быстро доплываем до причала. Бедный стек. Если смотреть на него из порта, он похож на мужской причиндал. Можно было бы отпустить сальную шутку, сказав, что стек напоминает античного бога плодородия Приапа, принимающего водные процедуры. Но в столь дивный час не возникает желания непристойно острить про лингамы и всё такое прочее.

Легенда о морских столбах городка Ачи-Трецца – красивейший способ отдать дань уважения Истории, которую придумал человек, доверив Географии символически объединить разные эпохи. Скалы Чиклопи – это огромные камни, которые в поэме Гомера бросал Полифем с вершины горы во флотилию Одиссея, чтобы отомстить за полученное увечье. В XX веке на этом базальтовом столбе установили статую Пресвятой Девы. Обращенная лицом к Этне, она приглядывает за берегом. Так в этой островерхой скале воплощается невообразимый синтез гомеровского эпоса и христианства, единение Афин и Иерусалима, союз мифа и веры, Гомера и Иоанна Крестителя, Циклопа и Богоматери.

Полифем и Мария! Вот вы и соединились.

Этот христианско-эллинистический альянс чудища и Мадонны я жажду всей душой, хочу верить в него разумом, и мои глаза радуются ему – воспетому в солнечных лаудах.

Благодаря объединенным силам Креста и Олимпа поэты XIX века, и в первую очередь лорд Байрон, воспылали страстью к Греции так, что готовы были отдать жизнь, лишь бы вытеснить Полумесяц обратно в Азию.

Как же надежно защищены жители Ачи-Трецци этой дозорной башней, объединяющей главы эпической поэмы, что начинается в пещере и заканчивается в яслях. Только сицилийский стек, взращенный вулканом, вопреки устоявшемуся мировому порядку, позволяет Матери Сына Божьего обитать на лавовом островке в компании богов моря и света.

В другой раз я убедился в истинности пророчества, заключенного в стеках-«безделушках», на которые взбираешься легко и быстро, на востоке Шотландии, в заливе Уик. Здесь руины замка находятся на самом краю пропасти. Глазу не распознать, где заканчивается каменная кладка, а где начинается скальная порода. За́мок сливается с черным утесом. Крепостная стена продолжает отвесный берег. Это место объединяет все мотивы каледонского[105] фольклора: руины, море, гуляющий по ландам ветер. Трудно упрекать Вальтера Скотта за то, что он верил в привидения.

Этот памятник XV века построен кланом Синклеров в мрачном, тяжеловесном стиле, преобладавшем в ту эпоху. От подножия замка до стека мы доходим по сланцевой платформе во время отлива, почти не замочив ноги. Надо поторапливаться, чтобы не оказаться в морской ловушке. Подъем на пятнадцатиметровую скалу из хрупкой породы будет быстрым. По всей ее длине идет трещина, создающая ряд крючковатых зацепок для рук. Стек состоит из таких же слоев сланца с зазубренными краями, что и стены замка. Внешний вид морского столба, как и рукотворной башни, определен скальной породой. Геологическое время создавало пласт за пластом сто миллионов лет. Люди построили башню за три года.

Что из них стек, а что – башня? Они подражают друг другу. И оба мимикрируют под окружающую почву. А куда же поднимаемся мы? На сторожевую башню укрепленного за́мка напротив полуразрушенного стека или же на сланцевый столб в тени средневекового донжона?

Лучшее взаимное воздаяние почестей для скальной и готической башен – быть похожими друг на друга.

Мне нравится физическое отражение природы в творениях человека. Это реальное присутствие Бога, Который и есть мир. Иногда архитектура сливается с ландшафтом, воплощая в себе его дух. В берберской деревушке под названием Тагия дома будто поглощены горой. А сколько раз в древнем Тибете я всматривался в складки гор, в гранитных склонах которых таились почти невидимые дома и обнаруживали себя только когда взгляд выхватывал какую-нибудь странную архитектурную деталь, нарушающую их мимикрию и подтверждающую наличие иного миропорядка! Человеческого ли? А в Деволюи романская колокольня Матери-Церкви словно повторяет – цветом и фактурой – гору Обиу, необъятным бастионом закрывающую горизонт.

У руин за́мка Синклеров мы взбираемся на своего рода стек-синекдоху – так называется ораторский прием, при котором общее уподобляется частному.

Пифагореизмом я был очарован гораздо раньше, чем поднялся на вершину синклерского стека. В этом мире всё отвечает единому устройству. Закономерность эволюции звезд справедлива и для цветов. Принцип, по которому клубятся облака, объясняет кружение пчел. Как подчеркивал Гюго в «Отверженных», «ни один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен созвездиям»[106]. Космический порядок структурирует как малое, так и великое, как ракушку, так и галактику. Скала заключала в себе за́мок задолго до появления человечества.

И если сегодня морской столб и донжон шотландского клана гармонируют друг с другом, значит, архитекторы (человек и время) повиновались велению природы, которая предоставила в их распоряжение один и тот же материал и управляла рукой одного и потоком тысячелетий второго, приведя обоих к реализации единого замысла.

Мы покоряем стеки у ненастных берегов. Особо никого не встречаем, мало с кем общаемся. Разве что изредка кто-нибудь нам говорит «спускайтесь», когда мы лезем вверх, «проваливайте», когда разбиваем лагерь, «платите», когда съезжаем.

В шотландском заливе Уик нас ждет еще одна «изюминка», еще один стек. В нем нет ничего зрелищного, отделился он совсем недавно и стоит в непосредственной близости от суши – тонкая игла, чуть наклоненная к берегу. Предприятие наше будет недолгим, риск – умеренным. Подножия мы достигаем по веревке, перекинутой через узкий пролив близко к воде. Далее следует трудный подъем, преодоление шаткого карниза, тридцать ударов молотком, чтобы вбить крюк, ряд изящных движений Дюлака и крайне неуклюжих моих, и всё это под недобрыми взглядами шикарного вида буревестников выводит нас в конце концов к солнцу.

Мы ложимся, подставляя себя его лучам. Море баюкает землю. Стек ждет своего падения. Двенадцать метров, отделяющие нас от остального мира, дарят настоящее счастье. Совсем скоро мы натянем веревку и троллеем вернемся на берег.

Стек выполняет две функции башни: позволяет укрыться, как в донжоне, и вести наблюдение, как с дозорной вышки.

Поиграем в дозорную вышку: прищурив глаза, я разглядываю скалистый берег, тянущийся вдаль на север. Он пробит арками, изрыт нишами, испещрен расселинами. Его отвесный край облюбовали птицы. Бог воплотился в человеке, как говорят христиане. Но почему Он выбрал столь невзрачный и малопрочный объект? Неужели для Своего воплощения Ему не хватило величественных пейзажей, пропитанных йодом, укутанных светом, серебрящимся в каплях дождя, пейзажей с птицами, живущими на краю обрыва?

Согласно Башляру, по морю дрейфует символ смерти. «Комплексом Офелии» называет философ мрачное сияние воды[107]. Виде́ние знакомое. Не очень-то приятно, когда плывешь в мутной воде, а тебе на ум вдруг приходит этот образ: бледный труп прекрасной женщины в холодной реке среди мягких водорослей. Плыви, несчастная Офелия, среди кувшинок!

Совсем недавно я висел на спусковой веревке над узким проливом между отвесным берегом и стеком, пытался взобраться на скользкое подножие и думал, что Башляр был прав. Вода издавала отвратительные чавкающие звуки. Пучки водорослей ласкали скалу. В воздухе стоял запах морских губок.

А если в подъеме на стек мы нашли способ вернуться на небеса, проложить дорогу свету, вновь обретя себя? «Я жил <…> / Как лодка, что плывет в воде стоячей, / И как мертвец, – я знал одну стихию»[108], – сожалеет Поль Элюар в стихотворении «Чтобы жить здесь». Что же ты, Поль, не вышел из воды, не стал обдирать руки о стек, не взобрался на вершину, где всё высушено дочиста, благословлено светом, где открывающийся горизонт вознаграждает тебя за усилия?

Итак, маленькие стеки нашей всемирной коллекции – стек христианско-эллинистического чуда, стек-синекдоха, стек целительного витализма, – со своей скромной высоты вы преподали мне невероятный урок. Вы, едва выступающие из воды, завладели моим сердцем.

Залив Донегол. Дорога упирается в защищенную рифами бухту. Море утыкано черными шипами. Тут мне вспоминаются настенные плакаты с динозаврами из детства: панцирь стегозавра с костяными пластинами на спине. Словно море, поднявшись, скрыло спящее на дне донегольское чудище. На этом берегу мы проводим три дня, каждое утро отправляясь на лодке к нагромождениям скал.

Стек Кнок-на-Мара (Cnoc na Mara) возвышается над водой на сто метров. Подъем простой, порода крепкая, море спокойное, небо ясное. Воздух кажется ломким. Впервые сбор урожая наших стеков не превращается ни в русскую рулетку, ни в дикую беготню. Время течет размеренно. Ты будто ощущаешь, как вращается Земля.

Многие месяцы мы действуем, словно налетчики. Выбираем цель, приближаемся, взбираемся, спускаемся, уезжаем… И сразу начинается следующий круг карусели! Минута на скале – какое расточительство! Это как с любовью: столько нелепых движений ради мимолетной радости.

Стекизм – это скорость. В море надо плыть быстрее волн. На отвесном берегу – не давать скалам времени на обрушение. На вершине думать о возвращении – более опасном, чем подъем. Спуститься, пока люди на берегу не вызвали полицию. Вернувшись на землю, не утратить желания начать всё заново. В любом случае до ближайшего морского парома триста километров.

Вот мы и продолжаем забег по вершинам, как перепрыгивают с камня на камень, преодолевая ручей. С ощущением, что никогда ничем по-настоящему не наслаждаемся. Современная жизнь…

Этим утром мы сидим на вершине Кнок-на-Мара, свесив ноги в молочно-белую дымку. Солнце рассыпало блестки по поверхности моря. Тишина обволакивает мир. Ни единой морщинки на водной глади. Ни одного проплывающего тюленя.

Дюлак вспоминает о нашем восхождении на столп Френей, о подъеме на Гранд-Жорас по северной стене, о траверсе хребта Пютрей. Такое увлечение, как альпинизм, располагает к разговорам в процессе занятия им.

Наши вылазки последних лет опровергали участь, уготованную мне врачами после того, как я упал с крыши. Мне, прикованному к кровати, говорили, что о скалолазании придется забыть.

После моего выздоровления Дюлак решил отвезти меня в те края, где человеку, и в первую очередь мне, не место. Способности моего спутника компенсировали мою немощь. Я отважился на эти восхождения, чтобы доказать себе, что всё еще жив. Сама же смерть неопасна.

В горах в разговоре с Дюлаком я упоминаю Пруста. Он считает меня снобом. На самом деле логика в моих ассоциациях есть.

Гениальный автор «Поисков утраченного времени» психологически не вынес бы карабканья по горам. Пруст терял рассудок перед стебельком спаржи «с лилово-розовым отливом»[109]. Как такая патологически чувствительная нервная система смогла бы выдержать вид лавины, что в рассветном мареве катится по четырехсотметровому кулуару, линии которого смыкаются наверху? Цветку мимозы стыдливой не предлагают лицезреть Дантово Чистилище.

Альпинист с тонкой душевной организацией не в состоянии достигнуть ни святилищ смерти, ни пропасти. Имея прустовскую душу, он сломался бы. Отсюда и складывающееся порой ощущение, что альпинисты – бесчувственные болваны, не способные оценить магическую красоту своих восхождений. Спустившись с вершин, они имеют наглость говорить о себе! Однако если бы эти спортсмены, подобно Прусту, обладали способностью создавать вселенные, макая в чай мадленки, они быстро погибли бы в горах. Их захлестнуло бы эмоциями, как героя восточной сказки, узнавшего имя Бога.

На стеке Кнок-на-Мара время течет, как густые сливки. Пропитанную морским кельтским воздухом сигару мы курим целый час. Следующий час проводим, вглядываясь в горизонт. Еще час – дремлем, балансируя на боку. Многочисленные чайки, толпящиеся на рифах, похоже, не торопятся, как и мы, покидать эти места. Надо бы написать книгу о радости жизни на скале. Юный Козимо из романа Итало Кальвино не возражал бы. Он забрался на дерево, протестуя против правил, которые ему навязывали взрослые. Там, в ветвях, став «бароном на дереве», он оберегал дух детства. А ведь это отличный план – жить, не спускаясь на землю.

Стек дарует определенное успокоение: в этом мире еще остались нетронутые вершины. До них не смогут добраться даже самые яростные девелоперы. Как бы бюрократам ни хотелось, ни один административный орган не водрузит здесь табличку с такой, к примеру, надписью: «Говорить с птицами и подниматься выше этой отметки запрещено».

Внизу каждого стека – течение, волны, бурление. Наверху – безмятежность нетронутых миров, гробовая тишина. Пусть зловещий, но всё же покой. И лучше с сожалением уйти, чем остаться, рискуя пресытиться.

Под нашими ногами – стометровый обрыв. Под нашими телами – сто метров песчаника. В моем сердце – пятьдесят два года разных переживаний.

Что есть человек, если не библиотека или, выражаясь менее красиво, ворох книг, отражающих его самого?

«Наше тело – не что иное, как сооружение из множества душ», – пишет Ницше в книге «По ту сторону добра и зла».

Жизнь – это нагромождение. С самого рождения человека дни начинают медленно наслаиваться друг на друга. Кипа растет. К счастью, мы не имеем никакого представления о ее толщине. Смотреть на торт из сложенных ярусами воспоминаний и мечтаний, который и называется жизнью, – приятного было бы мало.

Я вспоминаю фотографию профессора Дюмезиля[110], сделанную Марком Гантье: он запечатлел профессора в его кабинете среди невероятных книжных завалов, поднимающихся до самого потолка. Профессор стоит, сложив руки на груди, в своем нефе, образованном нагромождением книг, которые, кажется, должны неминуемо обрушиться. Жизнь похожа на эти груды книг. Человек – сам себе стратиграф[111]. Чайка, которая садится на вершину случайного морского столба и остается там, – это наше сознание, что с радостью обосновывается на скале из осадочной породы, приняв ее за укрепленную крепостную башню. Чайка считает утес своей собственностью. Однако это всего лишь захудалое пристанище для птицы, заблудившейся из-за порывов ветра.

Жизнь – это стек. Человек – его перелетная птица. Однажды всё это рухнет.

Какой человек достоин именоваться стеком? Это одна из наших любимейших тем наравне с обсуждением техники вбивания стальных крючьев в обломочную породу и способов закрепления каноэ на рифе.

Мы говорим об этом не переставая. В лагере вечерами, направляясь вплавь к стеку, или когда в синеве греческих рассветов из-под наших ног срываются вниз камешки. Мы говорим об этом в новозеландских коттеджах с лиловым ковролином. Мы продолжаем говорить об этом в шотландских пабах, где залитый майонезом картофель фри киснет на деревянных столах и мы не решаемся к нему прикоснуться.

Я надоедаю компаньонам своими типологиями. Чтобы взобраться на стек, нужно быть цепким, как краб, прилипчивым, как морская улитка, гибким, как водоросль, напористым, как дождь. Дюлак отвечает всем этим характеристикам.

Но чтобы быть стеком, качества требуются иные. Надо чувствовать себя достаточно отчаявшимся, чтобы желать отстраниться, и достаточно живым, чтобы сделать это. Сочетание тонкое, как союз пессимизма и энергии. Деятельная меланхолия – явление редкое.

Были в истории личности, которые уединялись, чтобы скорбеть. Как-то раз утром на севере Ирландии мы поднимаемся на каждую из разделенных расщелиной вершин двуглавого сорокаметрового стека (пятая категория сложности, скальная порода крепкая), мы окрестили его Сестры Бронте. Грусть подталкивает к затворничеству. В молодости оно позволительно.

Для антропологической классификации людей-стеков Дюлак предлагает имена альпинистов. К примеру, Германа Буля с его самоубийственным восхождением (с которого он всё же вернулся) на вершину Нанга-Парбат в 1953 году. Мне знаком этот тип людей, готовых на всё, лишь бы вырваться из угнетающей их жизни. Они отторгают мир во имя альпинизма, хотят умереть в снегах, но никогда этого не призна́ют. От Одиссея у них нет ничего, поскольку они скорее погибнут в сугробах, чем станут посудомойками у Пенелопы. Это стеки, продвигающиеся вперед.

Я же предлагаю писателей. Считаю стеком Бодлера. Он противопоставляет свои личные болезненные склонности всеобщему безумию. А еще Флобера: время разбивается вдребезги о его письменный стол, за которым он отшлифовывает одно предложение в неделю. Затворничество ради придания красоты единственной странице.

– Гюго? – предлагает Дюлак.

– Не думаю, – реагирую я. – В изгнании он мечтал вернуться в мир, изменению которого хотел способствовать. Стек же не предполагает возвращения.

– В таком случае Бодлер и Флобер тоже не подходят. Они писали, чтобы их читали. А стеку нужно забвение.

– Ты прав.

У искромсанного побережья Шотландии мы поднимаемся на сотый стек. Позднее, на Фарерских островах, когда, покорив сто шестой, мы соберемся уезжать домой, Дюлак скажет: «Хорошо, что завтра возвращаемся, а не то рано или поздно мы бы убились».

Наш сотый – это донжон высотой семьдесят метров, башня из рыжеватого гранита с пучком жухлой травы наверху. Вечером мы празднуем покорение сотого стека в прибрежном пабе – старинном, основанном в 1900 году, заведении с интерьером, напоминающим спальный вагон. Мои друзья пьют темное пиво, которое пахнет размоченными сухарями. На разноцветном витраже у деревянной лестницы изображен кнорр, корабль викингов, плывущий между стеками. Мы уже приближаемся к воротам норманнов[112], но еще слышим звуки скрипки.

Наше определение наконец вырисовывается. Каждый стек в этом мире рано или поздно исчезнет. Окончательно и бесповоротно. Умрет несмирившимся, как говорят антильцы, вспоминая некоторых представителей своего многострадального народа. Человек-стек не желает ни славы, ни возвращения на землю. Его девиз заключается в двух словах: тишина и забвение. Добавим к ним еще красоту.

Разбойник из Шервудского леса мечтает изменить правопорядок.

Немецкий философ встает по ту сторону добра и зла, но обещает разбивать молотом идолов.

Узник замка Иф сбегает, чтобы отомстить.

Русский диссидент, изгнанный на другой континент, годы проводит в лесу, ожидая благоприятных условий для возвращения к родным степям.

Робин Гуд, Ницше, Монте-Кристо и Солженицын – не стеки. У каждого из них есть четкая задача. Они удаляются от общества, однако действуют в его интересах. Разумеется, на расстоянии и тайно, но сознательно и беспрерывно. Они устремлены к определенной цели. Их изоляция – не категория бытия, а временное состояние. Иногда это даже подготовительный этап перед финальным броском.

Стек же не ждет своего часа.

Другое дело – Кафка. Непонятый, он показывает деградацию личности, изображает систему как дробилку. И покорно умирает, почти не публиковавшись при жизни. Бороться с Молохом он не пытается – довольствуется тем, что с омерзением описывает его. Поэтому он больше стек, чем другие. Отвращение – движущая сила жизни (помимо прочих).

– Значит, чтобы стать человеком-стеком, надо быть бесполезным, – констатирует Дюлак.

– Да, не иметь веса в обществе, – подтверждаю я.

– Это печально.

– Это благородно.

– И кого можно признать человеком-стеком?

– Почти никого, честно говоря.

Потому что стек меняет мир, сам того не желая и даже не зная об этом. Он считает себя изолированным, но излучает свет. Мнит себя ненужным, но вдохновляет. Думает, что предан забвению, но оставляет свой след в истории. Его отдаление вызывает обсуждения. Его уход красноречив. Самый радикальный отшельник оказывает влияние на тех, кто остается на месте.

В Древнем Китае монахи уходили в горы. Они угасали, как пламя свечи, когда прогорает до конца воск. Их творчество положило начало отдельному литературному жанру – «стихам из хижины». Стихи Хань-Шаня (VII век), к примеру, любил Керуак:

Возможно, горный отшельник имеет такое же влияние на общество, от которого отгораживается, как и слоны в «Корнях неба» Ромена Гари. В романе один узник лагеря описывает своим товарищам по бараку, как эти животные гуляют на свободе. И это поднимает дух заключенным. Так и с китайским поэтом. Польза от бесполезных есть: утешает сам факт их существования. Вот почему никто не может быть стеком. Убегая от себе подобных, он проникает в их сознание, в их память. Отгораживаясь от тел, он поселяется в сердцах.

Какая поддержка для нас – знать о человеке, живущем где-то на вершине и макающем кисть в чернила! Как отрадно видеть башню, возвышающуюся где-то там, напротив берега!

Давайте выдумаем такую молитву: «Обещай мне, что в наше время всеобщих катастроф есть тот, кто попивает вино в хижине». И добавим: «Обещай, что стек еще стоит». Хотя бы один.

– Тессон, – говорит Дюлак, – а ты понимаешь, что моя профессия – это водить людей к ненужному?

– Точно! – отвечаю я.

– Зачем мы поднимаемся на стек?

– Выразить почтение, сделать подношение, восславить.

– И что на это говорит стек?

– Он ничего не говорит, он сопротивляется. Важный нюанс.

– Произойдет то, что должно произойти.

– Да, – соглашаюсь я. – К примеру, машины уничтожат людей.

– Волны уничтожают скалы.

– Да.

– Но это неважно, лишь бы осталась хоть пара штук.

– Вот!

Мы мечтаем о слонах. Думаем о китайском поэте. И отправляемся на стек.

Сердце замирает, мы закрываем глаза. Вспоминается Гераклит: «Один для меня равен десяти тысячам, если он лучший».

Между тем show must go on. Людская масса всё увеличивается. Технический прогресс распространяется повсюду. Интеллект становится искусственным. Разум отступает. Берег тоже. Бетон отвоевывает себе всё больше пространства. Волны продолжают свой бег.

Не беда. Кое-какие крохи еще остаются. Их и стоит любить. Посмотрите с берега на морские столбы! Они подрагивают.

Нас они не ждут. Пойдем мы, пожалуй. Они здесь. Они не рухнули.

Кому они принадлежат? Самим себе. У их подножий трепещет море. Красота окружает их нимбом.

Успокоимся-ка мы.

Стеки существуют.

Всё хорошо.

Спасибо

Жан-Себастьяну Деко («Terre & Fils»),

Пьер-Алексису Дюма,

Лионелю Абаску и Эрику Бальяну («Terres d’aventure»),

а еще

Сильвену Фоту и Эдуару Амуру́ («Blacksheep Van»),

Полю Петцелю,

Гаранс Прима́,

Фредерику Вандермарльеру.

И наконец, благодарю Жан-Кристофа Бюиссона и Сирила Друе за помощь в подготовке воззвания, произнесенного с вершины Иглы Этрета.

Строки из письма Ги де Мопассана Гюставу Флоберу, датированного 3 ноября 1877 года. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

Отсылка к стихотворению в прозе Артюра Рембо «Бродяги»: «…мы вместе бродили, подкрепляясь пещерным вином и сухарями дорог, в то время как я торопился найти место и формулу» (пер. М. Кудинова).

Кабельтов – морская мера длины, равная 1/10 морской мили, или около 185 м.

Stack (англ.) – стеллаж, стопка, кипа, скирд, дымоход.

Актинии, или морские анемоны, – разновидность коралловых полипов, лишенных минерального скелета.

Начитанные школьники вспомнят здесь песнь XII. – Примеч. авт.

Старик (англ.).

Прощай, старина (англ.).

Изменению не подлежит (лат.). Выражение обычно используется в качестве пометы при парафировании соглашений или в нотариальной практике.

Автор обращается к словам писателя и литературного критика Жюля Барбе д‘Оревильи, которыми тот отреагировал на заметку в газете, объявившей его кандидатом в члены Французской академии: «Я не подаю заявку на членство во Французской академии и никогда не подам. Литературные объединения меня не прельщают, и я никогда не стремился стать их участником. Это не гордость и не скромность. Я не выше, не ниже. Я в стороне».

Согласно полинезийской мифологии, Атануа была матерью Ту-Меа, первого человека на Земле.

Тайпивай – большая долина на острове Нуку-Хива, Тикапо – мыс на юго-востоке этого острова, Теохо-отеке-а – риф рядом с мысом Тикапо.

Иное название бога Маке-Маке, который, согласно преданию, имел голову птицы и тело человека.

Победитель такого состязания наделялся на год, до следующего соревнования, званием птицечеловек и правом контролировать распределение ресурсов, предназначенных для всего клана.

Древнеримское метательное копье с острым наконечником.

Строки из сонета французского поэта Жерара де Нерваля «Дельфина» (пер. М. Кудинова).

Имеется в виду уроженец французского города Антиб Анри Гарсия (1951–2015), который так влюбился в остров Пасхи, оказавшись там с экспедицией Жан-Ива Кусто, что переселился туда насовсем. После смерти Кусто Анри Гарсия продолжил его дело, совершая океанические экспедиции и снимая документальные фильмы. Также он знаменит своими экстремальными погружениями, в частности, на Байкале и в Андах.

Пьер Лоти – псевдоним Луи Мари-Жюльена Вио (1850–1923), французского морского офицера и писателя, члена Французской академии. Как автор он был знаменит главным образом своими романами об экзотических странах.

Жан Распай (1925–2020) – французский писатель и путешественник, автор романа «Я, Антуан де Тунан, король Патагонии». Занимал пост генерального консула Королевства Араукания и Патагония – непризнанного госудаства на юге Латинской Америки, провозглашенного в 1852 году французским адвокатом Орели Антуаном де Тунаном.

Морская игуана очень не понравилась Чарльзу Дарвину, он описывал ее как отвратительное, глупое и медлительное существо и даже назвал исчадием ада.

Философское понятие, относящееся к номадологии (от слова номад – кочевник) – концепции Ж. Делёза и Ф. Гваттари – и обозначающее пути сопротивления и бегства от оседлости, от контроля государства.

Главный персонаж цикла приключенческих романов А. Доде – добродушный, хвастливый и трусливый провансалец.

Летайте нелегально (англ.).

Автономно (англ.).

Дальний Юг, Дальний Запад (англ.).

Пер. И. Эренбурга.

Юные читатели, увлеченные Янкелевичем, узнают известную фразу из его книги «Приключение, Скука, Серьезное». – Примеч. авт.

Точно (англ.).

Птицы семейства буревестниковых.

Не прикасайся ко мне (лат.); аллюзия на слова воскресшего Иисуса Христа, явившегося Марии Магдалине: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин. 20:17).

Аллюзия на одноименную книгу К. Уайта.

Последний роман цикла «В поисках утраченного времени» М. Пруста.

Субэтническая группа франкоканадцев, потомки французских переселенцев, подвергшиеся во второй половине XVIII века депортации из-за отказа присягнуть на верность британской короне.

Отсылка к стихотворению А. Рембо «Пьяный корабль».

Понятие, введенное французским антропологом, этнологом Марком Оже (1935–2023), обозначающее места кратковременного и анонимного пребывания, чужие для всех: вокзалы, аэропорты, супермаркеты, торговые центры и т. п.

Строка из стихотворения Г. Аполлинера «Музыкант из Сен-Мерри» (пер. Б. Лившица).

Пер. Н. Иванцова.

Морская скала (от итал. faraglione).

В дороге (англ.).

Пер. В. Исаковой.

Изначально фронтир (от англ. frontier – рубеж, пограничье) – зона освоения Дикого Запада, которая постепенно расширялась, приближаясь к тихоокеанскому побережью. Американские писатели-романтики XIX века нередко обращались к этой теме как к способу своего рода путешествия во времени. В XX веке фронтир стал неким символом столкновения цивилизаций, а также поиска человеком чего-то нового как в самом себе, так и в мире в целом.

Испанское название нашествия кочевых муравьев.

Намек на одноименную французскую газету (франц. Je suis partout), основанную в 1930 году и известную своими крайне правыми позициями, в том числе расистской пропагандой; в 1940 году газета была запрещена.

Портовый городок на острове Бель-Иль.

Здесь: Забудь обо всём и сражайся (англ.).

Здесь: Забудь обо всём и взбирайся (англ.).

Порода шотландских длинношерстных коров.

Скандинавская водка.

Считается самым буржуазным округом Парижа, который полюбился состоятельным горожанам еще в XIX веке.

Маленький круглый столик на одной ножке.

Здесь и сейчас (лат.).

Американский астронавт, ступив на Луну, произнес: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

Пер. Б. Пастернака.

Аллюзия на документальный фильм П. Фридмана «Бедная Консуэла завоевывает мир» (2011).

Равнина, на которой стоит французский город Шартр.

Томас Роберт Мальтус (1766–1834) – английский священник и ученый, занимавшийся вопросами демографии и экономики.

Уменьшительное имя от Викто́р.

Последняя строка стихотворения В. Гюго «Ultima verba» (лат. последнее слово) из сборника «Возмездие» (пер. М. Донского).

Знаменитая фраза французского генерала Патриса де Мак-Магона, произнесенная им во время Крымской войны, в сентябре 1855 года, после взятия Малахова кургана.

Стихотворение «Мост Мирабо» (пер. Н. Стрижевской).

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский политик, теоретик демократии, разделявший свободу политическую и свободы индивидуальные.

Иное название Калифорнийского залива.

Строка из стихотворения С. Малларме «Морской бриз».

Мария Консепсьон Аргуэльо (1791–1857) – дочь коменданта крепости Сан-Франциско, возлюбленная русского командора Николая Резанова, принявшая монашество и посвятившая свою жизнь благотворительности.

В Кабо-Сан-Лукасе проводятся тату-фестивали, на которые съезжаются мастера из разных стран для обмена опытом.

Сумасшедшие гринго (исп.).

Чертог Сатаны в эпической поэме «Потерянный рай» Д. Мильтона.

Цитата из философско-богословского труда Б. Паскаля «Мысли» (пер. Ю. Гинзбург).

Пер. С. Андреевского.

Имеется в виду дух Земли (по сути – дух природы), к которому обращался гётевский Фауст прежде, чем вызвать духов Ада.

От франц. Mont Blanc – белая гора.

Восходит к др. – сканд. drangr – каменный столб.

Девы (англ.).

Здесь: Сахарная голова (итал.).

От провансальского aissado – кирка треугольной формы, используемая на каменистой почве.

Отсылка к выставке американского художника Джеффа Кунса (род. 1955), работающего в жанре китчевых инсталляций; на выставке в Версальском дворце, которая вызвала скандал во Франции, среди прочих арт-объектов был пластиковый лобстер, подвешенный к потолку в одном из залов.

По одной из версий, название Маротири можно перевести с праполинезийского языка как «подброшенные вверх муравьи» (от ma – вверх, ro – муравьи, tiri – бросать).

Пер. Ю. Гинзбург.

Наше море (лат.) – так древние римляне называли Средиземное море, контролируемое тогда Римской империей.

Английским альпинистом Миком Фаулером. – Примеч. авт.

Пер. С. Андреевского.

Имеется в виду трактат Эрнста Юнгера «Книга песочных часов».

Растения, произрастающие на других растениях, но не питающиеся за счет них.

«Естественно, это Мишель Деон», – скажут старшеклассники, обожающие книгу «Балкон на Спеце». – Примеч. авт. [Здесь также отсылка к роману Мишеля Деона «Дикие пони». – Примеч. пер.]

Речь идет о фильме Роберто Росселлини «Стромболи, земля Божья» (1950).

И корабль плывет (итал.).

Помета expo во французской шкале категорий сложности в скалолазании обозначает риск серьезных последствий для здоровья и жизни при падении.

Свеча (англ.).

Слон (сиц.).

Ствол, трость, палка (итал.).

Стихотворение «Итак, все худшие…» (пер. В. Давиденковой).

Стихотворение «Песня» из сборника «Возмездие» (пер. Г. Шенгели).

Осторожно! Скалы убивают (англ.).

Наверняка вы узнали стихотворение «Море» из сборника «Всегда». – Примеч. авт.

Намек на стихотворение А. Рембо «Пьяный корабль», герой которого – одинокий путешественник, неопытный моряк, отождествляемый с самим автором, – ведет корабль интуитивно, не зная, к какому берегу его прибьет волнами.

Аллюзия на автобиографичную книгу французского альпиниста Лионеля Террая (1921–1965) «Завоеватели бесполезного».

Разрушенный форт (ирл.).

Отсылка к стихотворению А. Рембо «Песня самой высокой башни».

Отсылка к одноименной книге стэндфордского профессора Мэтью О. Джексона, в которой автор исследует природу так называемых человеческих сетей, влияние социальных связей на человека.

Имеются в виду работы И. Канта «Критика способности суждения» и Ф. Шиллера «О возвышенном».

«Снова Моран! Это из „Морских купаний“!» – скажут юные любители путешествий, добравшиеся до этой страницы. – Примеч. авт.

Т. Готье. Луксорский обелиск (пер. Г. Кружкова).

Здесь: Большой морской столб побережья циклопов (итал.).

Столбчатая, или призматическая, отдельность – горная порода с характерными вертикальными трещинами, похожая на частокол из столбов, имеющих от трех до семи граней, образуется в результате остывания лавовых потоков.

Каледония – античное название Шотландии, которое использовали древние римляне для обозначения северной части острова Великобритания.

Пер. К. Локса.

Всякий любитель плавания здесь вспомнит книгу «Вода и грезы» Гастона Башляра. – Примеч. авт.

Пер. М. Ваксмахера.

Так М. Пруст описывал спаржу в первой книге цикла «В поисках утраченного времени».

Жорж Дюмезиль (1898–1986) – французский лингвист, компаративист, мифолог.

Стратиграфия – раздел геологии; наука, изучающая слои горных пород.

Имеется в виду Вальгринд – в скандинавском эпосе ворота мертвых, ведущие в Вальхаллу, небесный чертог, куда попадают павшие геройской смертью воины.