Господи-и-и, когда же закончатся эти ступеньки. Вот всего-то седьмой этаж, а я всё шагаю и шагаю. Еле переставляю бедненькие ножки. Я сегодня восемь церемоний отстояла и подписала столько же свидетельств о браке, стольким людям улыбалась и рассказывала про священные семейные узы и союз двух любящих сердец, что сейчас мечтаю просто лечь и умереть. Но вместо этого плетусь на седьмой этаж.

Будь неладен этот лифт, который застрял где-то наверху!

Будь неладен кактус Пыжика и Танькин кот!

Ну неужели соседка не могла покормить это лысое чудище, пока Таня с Чижиком и Пыжиком в отпуске?!

Почему я после работы, уставшая, обессиленная и почти в обмороке, должна тащиться в Кронштадт, чтобы насыпать Покемону корма и оросить слезами кактус?!

А лифт?! Он что, не мог сломаться в соседнем подъезде?!

Моя вселенская усталость подпитывает во мне вселенскую злость на несовершенство этого мира.

Мне и так поездка на автобусе далась с большим трудом. Лето, жара, отвратительный мужик, воняющий потными носками и так и норовящий прикоснуться ко мне. Извращенец из тех, что в транспорте ездят, только чтобы об молоденьких девушек потереться своими причиндалами. Ещё и бабулечка божий одуванчик, вся с ног до головы небесная, прицепилась с разговорами о вере и Боге.

Ступеньки никак не заканчиваются, я ползу уже чисто из вредности. Вот доползу и сдохну. Вот и дверь Таниной квартиры. Сестра всё ещё не поменяла придверный коврик — снизу на меня скалится зубастая пасть, вот-вот ногу откусит. Отвратительно.

Я в предвкушении, как зайду внутрь и скину наконец-то туфли с уставших ножек, достаю ключи и не успеваю вставить их в замочную скважину, потому что за моей спиной с пиликаньем распахивает двери лифт…

Так вот где он застрял! И не застрял, а был остановлен и застопорен.

На лестничную клетку выходит… жопа. Красивая, мужская, подкачанная и совсем не волосатая, ну, может, самую малость.

Жопа эта лишь слегка прикрыта джинсами, пояс которых активно стягивают вниз женские пальчики с алым маникюром. Мужские же руки тянут джинсы на место, но не очень преуспевают в этом.

Все эти действия сопровождаются охами и ахами, женскими стонами и влажными чмокающими звуками.

Два тела, тесно сплетенных, наконец-то вываливаются из лифта и двигаются на меня. А я, растерявшись, рассматриваю… симпатичную мужскую задницу и ленивенько так размышляю, что, во-первых, всё в моей жизни эта самая «задница», а во-вторых, что скоро паду под натиском увлечённой парочки. Потому что они явно направляются в сторону Таниной квартиры.

Отворить дверь я не успеваю, да и отскочить в сторону тоже. Слишком долго любовалась на представившуюся моему взору картину и успеваю только понять, что к двери меня прижимает тёплое мужское тело.

Дыхание перехватывает. Контакт голого бедра и моего локтя длится всего пару секунд, но я готовлюсь к всплеску эмоций и шквалу страсти. И отчётливо понимаю, что мужик не светится. Вообще! Никак! Я не воспринимаю его эмоций.

Это меня и приводит в чувство.

— Эй, любезный! — пытаюсь возмутиться, но выходит какой-то мышиный писк.

Но, слава всем богам, меня услышали. Мужчина дёргается и отступает на шаг, прихватив свою даму. Я получаю доступ к кислороду и груду мыслей к размышлению.

Мужчина же быстро подхватывает джинсы и возвращает их на положенное место. Ко мне лицом он разворачивается уже вполне прилично одетым, а не частично раздетым. Дама за его спиной вдруг выдаёт:

— Оу! Да ты шалунишка! За тройничок надо будет доплатить.

Я чуть не задыхаюсь, когда замечание доходит до моего уставшего мозга.

— Что… — Не успеваю осознать, что творю, и замахиваюсь зонтиком, от души ударив по плечу этого гамадрилу.

Это же надо такое!

Это же надо так меня оскорбить!

Мужик, не моргая, смотрит на меня в упор. На удар зонтиком не обращает никакого внимания. Вот же качок безмозглый! Его и дубиной не перешибёшь!

Высоченный, метра два, плечи широкие, руки накачанные, морда квадратная. И глаза серые смотрят на меня с недоумением.

Я удобнее перехватываю ключи в кулаке, чтобы в случае чего продать свою жизнь подороже. Как наставлял учитель ОБЖ в школе: бить маньяка надо в глаз острым предметом и бежать, чтобы полиция никогда не нашла. Потому что законы у нас строгие, но не всегда справедливые.

Я готовлюсь бить и бежать. Но мужик не делает никаких резких движений. Стоит и смотрит. Потом переводит взгляд на дверь. И шумно выдыхает.

Меня сбивают с ног алкогольные пары. Воняет от него, как в цеху коньячного завода.

— Извини, соседка, — произносит он неожиданно приятным голосом. И даже чётко и внятно, что странно для его общего пьяного облика. — Этажом ошибся. Недавно переехал. Будем знакомы.

Любовь Николаевна Орлова

Возраст: 29 лет, инициировалась в 20.

Серые глаза, светлые волосы.

Может забирать эмоции людей через прикосновение.

Носит перчатки.

Родилась в обычной семье, где прабабка была ведьмой, но не передала свой дар, потому что осталась с любимым мужчиной и родила сына.

Любит: стихи классиков и романтику.

Не любит: толпу и ветреность.

Дорогие читатели, добро пожаловать в новую историю о любимом Городе!

Это третья часть цикла 📚«Вы видим сердцебиение города».

Первая 📚«Блюз поребриков по венам».

https:// /ru/book/blyuz-porebrikov-po-venam-b438561

Вторая 📚«Симфония мостовых на мою голову»

https:// /ru/book/simfoniya-mostovyh-na-moyu-golovu-b448536

Читать можно в любом порядке и по отдельности.

В «Сонате Любви и Города» рассказ пойдет об Анатолии Котёночкине — сыне Клима и Василисы из книги «Блюз поребриков по венам».

Приятного чтения.

1

Криво улыбнувшись, мужчина прихватывает свою спутницу, которая пламенеет всеми оттенками фиолетового с вкраплениями алого, и уходит в закат… В смысле вверх по лестнице.

Я быстро заскакиваю в квартиру, запираюсь на все три замка и опираюсь о дверь спиной. Медленно соскальзываю на пол. Наконец-то можно вытянуть ноги. Или протянуть… Тут как жизнь пойдёт.

— Мяу? — утробно и крайне недовольно вопрошает Покемон, лысая тварь с огромными глазами и душой дьявола — Танин кот.

По всему коридору разбросаны обрывки содранных обоев вперемешку с сухим кормом. От коврика нехорошо воняет. Покемон трётся об меня, но при этом выпускает когти и истошно орёт. Теперь мне ещё и убираться! А значит, ночевать придётся здесь и завтра с утра толкаться в час пик в автобусе, чтобы успеть заскочить домой перед работой.

Вот какую матёрую свинью мне подложила Танька!

Нет, сестру я люблю. И детей её, Чижика и Пыжика. На самом деле Чижика зовут Саша, а Пыжика — Паша. Но как-то прилипли к ним прозвища, теперь уже не отдерёшь.

И кота их дурного люблю, Покемона. Но люблю, когда настроение хорошее, а не вот это вот всё! Они, значит, на море две недели будут отдыхать, загорать и объедаться, а я за их котом и кактусом присматривать в ущерб своей психике.

Кстати, о психике! Занятный у Тани сосед. Видимо, из девяносто шестой квартиры. Тётя Тоня оттуда уехала к дочери в Москву. А этот, значит, заехал.

Я убираю апокалипсис за Покемоном, насыпаю ему корма, наливаю свежей воды, вычищаю кошачий горшок, поливаю цветник на балконе и пресловутый кактус и кидаю коврик в стиральную машинку. Оторвать ноги коту не рискую. Всё-таки это не гуманно, зато всё время я зачитываю ему переделанные строчки из произведений Бориса Пастернака.

— Любить иных тяжёлый крест,

А ты прекрасен без извилин.

Слышишь, Покемон, ты и без извилин прекрасен!

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Я распрямляюсь, бросив тряпку на пол, и смотрю на себя в зеркало.

— А я скажу, в чём секрет: безмозглым дуракам на свете хорошо живётся. Ты! Да-да, ты, и не моргай мне тут глазищами своими, самый настоящий дурак. Был бы умнее, не испытывал бы моё терпение. А так — завтра я не приду. Нассышь опять на коврик, сам в этом вонючем коридоре и будешь сидеть! Люба, до чего ты докатилась?! Тебе же всего двадцать девять лет, а ты уже с котом разговариваешь. И бредишь голой задницей соседа! Хотя, надо признать, хороша же задница.

Покемон громко мявкает с подоконника.

— А у тебя не очень!

Тряпка летит в ведро, я принимаюсь дальше намывать пол, рассуждая:

— Костлявая у тебя задница и голая. Кто тебя вообще придумал, кожаное чудовище!

На ужин мне находится йогурт, на завтрак — пара батончиков с мюсли. А вот сосед с шикарной пятой точкой из головы никак не выходит, даже несмотря на оскорбления его подружки.

У него нет цвета. Совсем. Вообще.

Интерес мой сохраняется до утра. Громкие стоны из квартиры сверху мешают спать, пока я не нахожу беруши.

А утром я уже предвкушаю, как буду толкаться в переполненном автобусе, но судьба решает, что мои злоключения обязаны начаться раньше.

Вот прямо с лифта, где меня ждёт упитый до потери ауры сосед, у которого я ничего, кроме задницы, не помню.

— Бодрое утро, — выдыхает перегаром мужчина в мою сторону.

В замкнутом пространстве лифта винные пары бьют по моему чувствительному обонянию как битой по богемскому стеклу.

— Утро доброе, — брезгливо киваю соседу, поправляю идеально сидящие перчатки и стараюсь рассмотреть его лицо получше.

Мы слишком часто встречаемся для случайных совпадений. Меня это нервирует. Интересно, а можно опьянеть от перегара?

Взглядом пытаюсь дать понять, насколько глубока степень моего презрения. Примерно как Марианская впадина. Но степень пофигизма у данного индивидуума ничуть не меньше.

Сосед подходит почти вплотную. В тесноте кабины ему и одному развернуться негде, но так напирать на меня — просто верх невоспитанности и бестактности. Он задевает рукой мой локоть. Я вздрагиваю, он слишком близко.

Высокий, даже чересчур. Такому бы в баскетбольную сборную или в пловцы податься. Но вряд ли он занимается спортом. Слишком нежные руки, словно он их бережёт больше лица. Ногти подстрижены, ухоженные. Я очень придирчива к рукам, наверное, это мой пунктик.

Сосед мог бы меня заинтересовать, если бы не его показательная наглость. Ну и вчерашняя сцена под дверью.

Тёмные волосы, выразительные серые глаза. Глубокие. Но взгляд уставший и обречённый. А ему ведь лет тридцать с хвостиком. Видимо, образ жизни замучал.

Сегодня он без спутницы, хотя на теле явные отметины жаркой ночи. Он выгоняет любовниц под утро? Или сразу после секса?

Какая чушь лезет в голову!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, я предпочитаю слова «заниматься любовью», но в современном мире это чувство безвозвратно потеряно в соцсетях и денежных переводах.

Жопа-сосед смеётся, показывая все тридцать два зуба.

— Анатолий, — представляется он непонятно зачем.

— Сочувствую, — отвечаю и сбегаю в открывшиеся двери лифта.

Сегодня я опять не чувствую его эмоций, но решаю, что это от беспробудного алкоголизма. А потом все мои мысли заполняет толпа народа на остановке. Я застегиваю летний кардиган, поправляю перчатки на руках и, резко выдохнув, иду на абордаж подошедшего автобуса.

Прикосновения с утра мне ни к чему. Мне ещё на работу сегодня!

Анатолий Климович Котеночкин

32 года.

Серые глаза. каштановые волосы.

Сын Клима Котеночкина. Потомственный видящий.

Закончил ВМА (Военно-медицинская академия). Работает в хирургии детской больницы Святой Марии Магдалины города Санкт-Петербург

Водит мотоцикл: кавасаки ниндзя четыреста Р.

Любит женщин и сладкое.

Не любит Город и торопиться.

М-да… С соседкой неловко вчера вышло. И сегодня с утра не задалось знакомство.

Я стою возле подъезда, почёсывая пятернёй заросшую щеку, и смотрю ей вслед.

Она идёт через двор, зонтик-трость раскачивается в такт шагам, юбочка развевается под порывами ветра, очень волнующе закручивается вокруг ног. Задница у неё зачётная, большая и круглая, как я люблю. И качает она этой своей попой вправо-влево, как маятник. Так и манит. Грудь тоже не мышь наплакала, а хорошие такие мячики, обтянутые тканью. Сладкая какая соседка. Ну прям конфетка. Шея длинная. Причёска немного странная: бублик какой-то на затылке скручен, зато на руках — перчатки. Ум-м. Тонкие, кружевные перчатки на тонких, длинных пальцах. Я такого ещё не видел и даже не предполагал, что меня так зацепит.

Фетишист я, что ли?

А ведь симпатичная девчонка. С такой приятно и сверху быть, и снизу… Да и вообще приятно во всех отношениях. Так, чисто по-соседски за солью зайти, за спичками…

Вчерашняя барышня из бара совсем не оправдала моих ожиданий. Голосила, вопила и стонала так ненатурально, что в три часа ночи я проводил её до дверей и предложил оплатить курсы актёрского мастерства. Получил оплеуху и с чистой совестью пошёл спать.

Почесав вторую щёку, никак не могу решить, предложить подвезти соседку или махнуть в барбершоп подстричься? С одной стороны, я же джентльмен. Меня папа учил всегда носить по карманам презервативы, а мама — уважать и любить девушек. И тот, и другой завет я свято выполняю. Девушек люблю и про защиту не забываю.

С другой стороны, для начала бы имя девушки узнать. А то вот так сразу предлагать подвезти…

Моё живое воображение тут же рисует картину, как мы с этой красоткой заворачиваем в подворотню. А там… Она в одном белье и перчатках на моём мотоцикле.

Хотя вчерашний опыт эксгибиционизма мне повторять совсем не хочется, но бли-и-ин. Зацепила она меня своим красноречивым взглядом.

Жаль, с утра я совсем не в форме. Спасибо, конечно, чудодейственному маменькиному эликсиру, который она собственноручно состряпала для меня лет в двадцать, голова с похмелья никогда не болит, руки не трясутся и иных последствий перепития в организме не наблюдается. Но вот с перегаром чудо ведьминской мысли не справляется. Жвачка, к сожалению, тоже.

Туплю ещё пару минут и топаю к своему верному железному коню. Мой кавасаки ниндзя четыреста Р мается под брезентом. Быстро сворачиваю ткань и запихиваю в сумку через плечо. Сегодня по графику сутки на отсып, но я, подчиняясь внутреннему будильнику, вскочил в семь и залился кофе по самые брови, теперь не знаю, куда податься.

А если не знаешь, куда себя деть, что надо делать?

Правильно, ехать на работу. Там всегда найдётся дело. Поэтому, позавтракав в забегаловке недалеко от больницы, в десять часов я уже захожу в знакомое до последнего кирпичика здание. Как это часто бывает, на рубашке красуется жирное пятно от опрокинутого гамбургера, которое я прикрываю шлемом. Как говорится: дерьмо случается. А в моём случае — случаются чудеса чудесные, век сказки не видать.

— Анатолий Климович. — Машенька, медсестричка из неврологии, новенькая, свеженькая, как майская роза, улыбается мне широко и о-о-очень многообещающе.

Я тоже улыбаюсь, с меня не убудет. Но воображение подсовывает картинку соседки в коротком медицинском халатике, с этими её крутыми бедрами и грудью в вырезе. На руках перчатки и медицинская шапочка на голове. Просто улётная картинка.

Пытаюсь проморгаться, чтобы отогнать сладкое видение, и втискиваюсь в лифт. Машенька остаётся на первом этаже. Ей бы халатик на два размера меньше, чтоб показать товар лицом. А то с такой маленькой грудью трудно ей будет устроить личную жизнь. Ой как трудно!

В отделении, как всегда, шум, гам и крики заведующего.

Вот единственное, помимо семьи, с чем мне свезло по жизни, — это с начальником. Мировой мужик и врач от бога.

— Анатолий, ты чего явился?

— Работать. — Я перекладываю шлем в левую руку и пожимаю ладонь начальству.

От папеньки мне досталась смазливая рожа, высокий рост и амбидекстрия: одинаковое владение левой и правой рукой. В работе неоспоримый козырь, когда можешь резать и шить двумя руками.

От маменьки мне перепало немного ума. А это скорее минус. Дуракам, как известно, легче жить.

А непонятную магическую хню под названием «видение» отсыпали мне оба родителя. Но это только портит жизнь.

С работы меня, ясное дело, никто не погонит. Тут всегда нехватка врачей. И даже если экстренных операций не будет, то всегда найдётся работа по заполнению огромного количества бумажек, бланков, таблиц и прочей бумажной и электронной чуши.

В ординаторской шугаю сиреневую плесень — псевдоразумную форму магической жизни, которая питается эманациями смерти. Особенно хорошо себя чувствует в больницах и моргах, но, разрастаясь, может перекинуться на жизненные силы здоровых людей и подпитываться эмоциями и здоровьем. Можно попросить отца извести плесень или обратиться к крёстной, задействовать СМАК, но я большой мальчик — справлюсь сам.

— Толенька. — В ординаторскую, естественно, без стука бодро врывается старушка. Сухонькая, невысокого росточка, вёрткая и бодрая. Глаза светлые и лучистые. Белый халат поверх самовязанной кофты и неизменный беленький платочек на голове. Богообразная, одним словом.— Как чувствовала, что ты сегодня придёшь без запасов. Пирожки Машкины не ешь, она их водицей приворотной окропила. На столе вот обед, я тебе в булочной через дорогу взяла. Ирина Сергеевна очень удачно там была, про тебя вспомнила. Расстегай рыбный и супчик в баночке. Поставь в холодильник. Она всё подписала.

Ксения Блаженная ещё до моего рождения пообещал маменьке оберегать меня и во всём помогать. Вот и помогает. Ради меня перешла из Мариинской больницы и осела со мной в травматологии детской больницы Святой Марии Магдалины. Периодически она выискивает в разных талмудах и прочих ветхих мудрых книгах способы снять с меня ведьминское проклятье и средства договориться с Городом. Но пока неудачно. Тётя Ксюша не сдаётся, а я давно махнул на Город рукой.

Вот если бы и он на меня плюнул, жить стало бы легче.

Но никто не обещал, что будет легко!

Две экстренные операции и так, по мелочи: молодой папаша не уследил за трёхлеткой на самокате. Как итог, сотрясение мозга. Причём не только у мальца. Судя по совершенно полоумному виду папаши, его вздрючили за сына так, что он имя своё забывать начал. В больницу притащилась не только мать ребёнка, но и бабушка, дедушка и крёстная. Все с охами и ахами, все злобно зыркают на папашу. Дед так и вовсе не скрывает во взгляде презрения, бабушка своими стенаниями любого доведёт до ручки.

Я тогда сжалился над мужиком, тихонько в сторонку отвёл и предложил больняк оформить:

— Два дня понаблюдаем за пацаном. Потом выпишем с миром. Ты хоть выдохнешь. Тебе же сейчас дома стружку без наркоза снимут.

Тот мигом согласился, чуть ли не в ноги бухнулся. Благодарил, руку жал, пытался благодарность банковским переводом оформить. Послал его… в палату и пошёл разруливать ситуацию со святым семейством.

А семья оказалась на диво интересная. Тёща — чистокровный энергетический вампир, тесть то ли шизофреник, то ли двоедушник, да и к жене молодой уже присосалась пиявка ярко-оранжевого цвета. «Соска», как я таких называю. Отец как-то говорил их правильное название, я не запоминал. Суть этого энергетического паразита в том, что зарождается он внутри человека от злобы, жадности, склочности, зависти, но потом вырастает в отдельную сущность, тесно связанную с человеком. Питается энергией носителя, растёт и даже может выжрать хозяина целиком. Без носителя погибает, перекинуться на другого донора энергии «соска» не в состоянии.

Короче, попал мужик по полной. И где были его мозги, когда женился?!

Вот я женюсь только по любви, как отец. И то, когда встречу такую, как мама. А такую пойди найти. Вот я и ищу, перебираю, так сказать, варианты.

Размышлять о превратностях судьбы мне некогда: вызывают в приёмный покой.

Фамильяр:

Пир – пиранья, обожает стихи Маяковского. Особенно пошлые.

Домовой:

Феофан – облик кота чёрного. Любит овсяную кашу и компот.

Дорога до Фурштатской выматывает меня почти полностью. Зонт цепляется за прохожих, туфли жмут, а кондиционер в автобусе скорее греет, чем охлаждает.

Бегло здороваюсь с коллегами, киваю Клавдии, как всегда, наряженной в алое. Она у нас специалист по разводам. Вот уж кто точно на своём месте. И бегу поправить макияж. Пока ехала, пудра поплыла по щекам, а тушь немного осыпалась. А у меня через пятнадцать минут первая регистрация.

Я должна выглядеть как ангел, спустившийся с небес, дабы соединить судьбы влюблённых до гробовой доски.

Не могут же у ангела растекаться тушь и слипаться реснички, даже если пара брачующихся смотрит друг на друга с отвращением. О любви тут ни слова — сплошная чернота ненависти. Жених не иначе как жаждет утопить невесту в ближайшей луже, а невеста готовится проткнуть жениха позолоченной ручкой сразу после росписи.

Я всегда говорила: чрезмерная позолота вызывает агрессию. Дворец бракосочетания номер два на Фурштатской, 52, — довольно опасное место. Особенно если умеешь видеть потусторонние эманации.

Даже не касаясь брачующихся, я знаю, что их чувства чернее «Квадрата» Малевича. И то, как они фальшиво улыбаются, только усугубляет ситуацию. Весёлый абстракционизм в преддверии кровопролития.

Стараюсь не дотрагиваться до них.

Перчатки перед церемонией я всегда снимаю, чтобы иметь доступ к силе. Но в последнее время это почти без надобности.

Настоящей любви всё меньше.

И я становлюсь слабее.

Верховная убеждена, что истощение моё от бездетности.

— Вот родишь дочь, сразу в силу войдёшь, — наседает она каждый раз, когда мы вынуждены встречаться тесным ведьминским кругом. — Продолжение ведьминского рода — это основная твоя задача. Ты не должна допустить, чтобы круг опять прервался, как это случилось до твоего появления.

А я вот уверена, что виной всему современная безнравственность и распущенность. Кому нужны истинные чувства, если можно быстренько перепихнуться в подворотне?

Сама недавно наблюдала подобное поведение у квартиры сестры.

Человечество однозначно катится назад по эволюционной лестнице. Задорно, с ветерком и полистывая соцсети.

Вторые брачующиеся не лучше первых. Платье разве что красивее и дороже, букетик у невесты милый, а в чувствах только раздражение и нервозность. А когда я задеваю пальцем руку невесты, меня пронзает волна страха.

И я по-новому смотрю на парочку.

Она боится. Он счастлив. Но это тёмная эмоция, почти одержимость. Страшная смесь жадности и похоти, захлестнувшая меня с головой, закружившая. С отвращением проглатываю это чувство и горькую слюну.

— Сегодня, стоя здесь рука об руку, вы волнуетесь. Но поверьте, не меньше вас, а, возможно, даже больше, волнуются люди, которые подарили вам жизнь — ваши родители.

Бросаю взгляд на отца с матерью невесты, те прячут глаза. Они продали свою дочь и принесли ей в подарок огромный букет белых роз.

«Хоть задорого отдали?» — хочется спросить, но я беру себя в руки и продолжаю церемонию.

Чувства, к которым я прикоснулась, отравляют. Голова кружится, а живот сводит судорогами. Главное, чтобы мне не стало плохо прямо в зале. Второй раз начальство не поверит в расстройство желудка.

Совершенно не ко времени и не к месту вспоминается сосед. Становится совсем мерзко.

— Жених, целуйте скорей невесту! — с трудом заканчиваю церемонию. Но голос твёрд, а губы улыбаются.

Я представитель закона, в конце концов. Я должна показать людям, что они будут счастливы, окольцевав друг друга.

Далее следует обмен цветами, поздравлениями и фотосессия. После которых я несусь в кабинку туалета и запираюсь там на целых девять минут.

Слишком тошнотворная аура страха, слишком сильное ощущение злости.

И слишком тревожное чувство, толкающее меня предотвратить эту свадьбу, спасти невесту.

Но я не могу.

Вместо этого я привожу себя в порядок, выпиваю чашку крепкого чёрного кофе и встречаю следующих молодых.

Их цвет — салатовый, как молодая листва под апрельским солнцем. Несмелая и нежная. Им обоим около двадцати лет. Нет это тоже не истинная любовь. Это любовь к жизни. Я чуть задерживаюсь пальцами на руке парня и смотрю ему прямо в глаза, позволяя отдать мне больше. И тут же отдергиваю ладонь.

Вместе с глотком свежести первой любви в меня вливается сожаление. Если я возьму хоть на каплю больше, этот союз будет обречён на скандалы и измены.

Я могу только высасывать из людей любовь.

В сущности, я самая бесполезная ведьма из всех.

Эти мысли и отравляющая сила ненависти выматывают меня, я всё меньше верю в людей и всё больше понимаю ведьм, которые живут на отшибе в глухих деревнях. Лучше уж совсем без силы, чем так травиться.

К концу дня, опустошённая почти до дна, я добираюсь до своей квартирки на Малоохтинском проспекте. Сердце стучит, наваливаются безысходность и ожидание чего-то неприятного. Жаль, что жопа-сосед живет у сестры, я бы сейчас с удовольствием забрала всю его похоть. Хуже мне уже не станет.

На этаже меня настораживает записка, воткнутая в щель.

В ней всего одна строка, написанная мелким злобным почерком:

«Угомоните своего кота, или я убью его!»

Не сомневаюсь, что автор — настоящий садист, хотя и не знаю, кто именно из соседей додумался такое написать.

Как бы то ни было, он опоздал. Существо, надрывающееся внутри, уже давно и безвозвратно мертво.

Гортанные крики, которые Пир называет пением, слышны не только на этаже, но и в лифте.

И это совершенно точно не похоже на кошачье мяуканье.

Стоит открыть дверь, и вся мощь громогласной безысходности наваливается на меня:

Даже

мерин сивый

желает

жизни изящной

и красивой.

Вертит

игриво

хвостом и гривой.

Пир надрывается, прекрасно зная, что его никто из людей не поймёт. Скорее всего, он учуял меня ещё во дворе и пытается давить на жалость.

Он очень гордый, хоть и маленький.

Я быстро скидываю кардиган, переобуваюсь в мягкие тапочки и стягиваю перчатки. Кружево на одной из них примялось, надо будет погладить. Замечаю и тут же забываю об этом.

Мою руки, принимаю три таблетки обезболивающего и только после этого подхожу к Пиру.

Маленькая рыбка с острыми зубками плавает в аквариуме из угла в угол и презрительно таращит на меня то левый, то правый глаз.

— О, явилась! Опять ночью где-то шлялась! Эх, скольких же ты зарезала? Скольких задушила?

— Пока ни одного, но есть парочка в планах. — Насыпаю Пиру корма в аквариум и с улыбкой наблюдаю, как он ловит его зубами, но разноцветные хлопья проходят сквозь полупрозрачное тело.

Призракам не нужна еда. Но они получают от неё эмоциональное удовлетворение.

Пир с радостью хрумкает зубами и жмурится от наслаждения. Нижняя челюсть сильно выдаётся вперёд, и кажется, что призрак загребает еду ею как ложкой. Чешуя переливается от серебряного к золотому, изредка ловит зелёные отблески.

— Лучше бы живого чего принесла! — Пир специально делает голос более скрипучим и страшным, когда жалуется. Он бы предпочёл мясо, но оно слишком быстро гниёт. А вода в аквариуме настоящая, в отличие от его обитателя.

Пир — призрак. Раньше он жил в океанариуме.

Теперь обитает у меня и пугает соседей.

На самом деле Пир — идеальный сосед.

Умный, весёлый, небольшой, бессмертный.

И, конечно, он не моё домашнее животное. Он мой фамильяр — помощник и хранитель.

К тому же он не гадит, не писается по углам и не линяет.

Беспроигрышный вариант. Рекомендую.

— Я тоже соскучилась, Пир, но надо бежать. У меня полчаса на переодеться. И снова в Кронштадт!

Соблазн забить на Покемона пересиливает воспоминание об испорченном коврике и изуродованной квартире. Нет, пропускать визиты в Кронштадт нельзя. Ни дня.

Но, прежде чем ехать к сестре, я решила забежать домой, чтобы сменить платье. Рабочий день закончился в восемь вечера. И мне кажется, что вот-вот разведут мосты и я не успею к лысому вуайеристу на кормёжку.

— Прописалась совсем там! И я не Пир! А Владимир Владимирович Пираньин! Отец всех рыб на земле насущной…

— Несколько дней осталась. Или я познакомлю тебя с лысым Покемоном. Хочешь? — пропускаю мимо ушей очередную глупость.

— Очень!

— Только его нельзя есть, а то вдруг у котика волосы отрастут от потрясения.

Таблетки наконец-то подействовали. Вязкая, тянущая боль отступила. Каждый день бороться с последствиями переедания чужих эмоций, будто с похмельем, не самое приятное занятие.

Под комментарии Пира выбираю простое платье моего любимого зелёного оттенка и, быстро упаковав его в чехол, ищу туфли. Сегодняшние мне опять натёрли пятки. Будь неладны классические туфли-лодочки. И каблуки.

Вот как было бы здорово проводить церемонии в домашних тапочках или удобных кедах!

— А знаешь, почему ты самая неудачливая ведьма в городе?

— И почему?

—Ты слишком много читаешь классики и жрёшь всякую мурню.

— А ты материшься и нудишь! Почему из всех стихов ты цитируешь только нецензурные?!! — ругаюсь на рыбу. — И прошу, веди себя потише! Соседи жалуются.

— Это я ещё к ним в сны не залезал.

— Только рискни!

— Да ладно, мать, не гнусавь! Ты не ты, когда хочешь жрать!

Вот уж тут Пир прав. Из десяти проведённых церемоний ни одной искренней клятвы. Такое ощущение, что люди просто разучились любить.

В результате я напиталась смесью гордости, жадности и похоти.

Хотя похоть не самая противная их эмоций. Куда хуже презрение или чувство безвыходности, когда жениха прижали животом, заставили, надавили и в итоге притащили силком в ЗАГС.

В теории я должна быть наполнена чувством любви, рождать его в других и распространять чуть ли не чихательно-капельным путём.

В реальности — искренней любви почти нет в этом мире. Я с трудом передвигаю ноги после рабочего дня и довольствуюсь родительской скупой нежностью, страстью или гордыней.

Цвет гордыни — жёлтый. Сахарная любовь к себе для меня опаснее всего, даже ненависть не так выматывает организм. Ненависть — яркая, горькая эмоция, ощутив её, я сразу же разрываю контракт.

А вот гордыня обманчиво сладкая. Я не могу сразу отказаться от неё, мне необходима подпитка. Ведьмы живут по триста лет не просто так.

В сущности, это как жевать сырое мясо с кожей вместо ванильного мороженого.

Но сладкое я и не люблю.

Я с трудом припоминаю, что настоящая любовь нежного изумрудного цвета, а на вкус она похожа на глоток освежающей родниковой воды.

Долго вы можете прожить без воды?

День, два, неделю?

Вот и я загибаюсь.

Тихо пиликает телефон.

Танька звонит, как обычно, с видео. Изображение нечёткое, размытое, дети прыгают вокруг неё и орут:

— Тёть Люб, а как там Покемон?! Тёть Люб, а ты нас ждешь! Тёть Люб, а конфеты купишь? Тёть Люб, а в океанариум пойдём?! …

Танька смеётся, и я невольно улыбаюсь, несмотря на то что растеряна от такого напора.

— Не обращай внимания, они уже домой хотят. — Сестра отгоняет детей и шепчет: — Я с таким парнишкой тут познакомилась! Зря ты не полетела! Турция — это рай. А какие тут мужчины!

— Я в следующий раз обязательно поеду, — киваю ей.

— Только у Верховной не забудь получить разрешение в трёх экземплярах с восемнадцатью печатями, — поддакивает Пир.

На личном фронте у нас с сестрой совсем всё плохо.

От неё два года назад ушёл муж. А меня воротит почти от любого, к кому прикоснусь.

Когда чувствуешь чужие эмоции, невозможно влюбиться. Ты заранее знаешь, что поклоннику нужен только секс.

Это так по́шло.

Я вспоминаю жопу-соседа — не в два слова, потому что вспоминаю его глаза и красивые руки.

— Очень вас жду и скучаю! — Неожиданно у меня на глазах появляются слёзы. Прежде всего потому, что очень не хочется опять ехать к Таньке в Кронштадт.

Но что не сделаешь ради сестры.

Я бы с радостью проветрилась вместе с ней, если бы не адский график работы. Специалистов любви и брака сегодня не хватает.

— Окей, скоро будем! Привезу тебе презент! — кричит сестра.

А я хмурюсь, потому что телефон начинает мигать и отключается. На секунду гаснет свет во всей квартире.

— Что это со светом? — озадаченно интересуется Пир, выплывая из аквариума ко мне поближе.

Я хмурюсь, пальцы покалывает.

Руки оторвать этим коммунальщикам! Я за электричество плачу, как за новогодние фейерверки, а они замыкание устраивают. Не дай бог у меня люстра перегорит!

Грязную одежду постирать уже не успеваю. И её приходится оставить в ванной в корзине. Чувство стыда меня загрызёт сегодня ночью. Терпеть не могу грязную посуду или неубранные вещи.

Пара дней выдаются такими тяжёлыми, что я едва ноги волочу к концу рабочего дня. Как будто все дети города сошли с ума и ломаются, и ломаются. То руки, то ноги, то шеи. Выбитые зубы и вывернутые челюсти, вывихнутые пальцы, смещённые коленные чашечки. Слёзы, сопли, вой и нервы родителей.

Скорые не успевают выезжать из ворот больницы, как новые едут и везут маленьких и не очень пациентов.

По окончанию смены мы вдвоём с Борисом, моим неизменным анестезиологом, закатываемся в бар. Мне, конечно, Борю в искусстве методично и результативно пить никогда не переплюнуть. Поэтому я пропускаю пару коктейлей и знакомлюсь с симпатичной девахой с жилплощадью на Петроградке.

Завтра сутки на сон, сегодня пятница. Удачное комбо для отдыха. Домой ехать лень, тем более на такси. А конь мой железный ночует на служебной парковке. Вот я и остаюсь у новой знакомой. Но что-то и эта красотка не оправдывает возложенных на неё надежд оттянуться и выкинуть из головы крутобёдрый образ соседки. Поэтому утром я сбегаю не прощаясь, едва приняв душ. Завтракаю в пирожковой и переодеваюсь в чистое в больнице в ординаторской. Для таких вот случаев у меня на работе всегда припасено несколько комплектов сменной одежды.

Если я отоспался, значит, можно и поработать.

Начальство любит меня за рвение, коллеги за то, что работаю все праздники и выходные, не хожу в отпуск и со мной всегда можно поменяться дежурствами и договориться на сверхурочные.

Но к вечеру опять накатывает усталость, и я даже не пытаюсь испытывать судьбу, направляюсь домой. Тем более завотделением орал сегодня на летучке, что моя небритая рожа ему осточертела и чтоб завтра он меня не видел. Ну что ж, не буду гневить начальство, оно мне ещё премию задолжало.

Мысль встретить соседку и сразить её своим трезвым видом и обаянием приобретает новые нюансы в преддверии выходного. А сколько разных идеек приятного времяпровождения мелькает в голове, пока я мчусь по дамбе.

Жопой чую, как хищно скалятся мне в спину русалки, обычные обитательницы Финского залива. Будь их воля, то я бы и пары метров не проехал. Не смог бы сопротивляться их зову, нырнул бы со всего размаху и канул в грязной пучине вод. Но спасибо крёстной, тёте Алёне, хотя бы от этой водной нечисти у меня есть защита.

В парадной специально иду пешком, прислушиваясь к звукам и размышляя, как бы половчее познакомиться с соседкой. Так ничего и не придумав, останавливаюсь напротив её двери и решаю действовать по обстоятельствам.

Буду брать харизмой!

— Здравствуйте. — Опешив, рассматриваю незнакомую невысокую светловолосую девушку аппетитных немодельных параметров. — А где?..

Неловко выходит, потому что даже имени соседки не знаю.

— Вам кого? — Она морщит нос, и едва уловимое сходство с крутобёдрой соседкой выдаёт в ней родственницу.

Прикинув, что для дочек-матерей у них слишком маленькая разница в возрасте, озвучиваю единственный вариант:

— Наверное, вашу сестру. Мы познакомились с ней в подъезде. Я живу этажом выше. Недавно въехал, ещё не привык и перепутал этажи.

— А что, наверху кто-то уже живёт? Вас вообще не слышно. — Девушка ничуть не облегчает мою задачу узнать имя и телефончик сестры.

— Я редко бываю дома. Работа.

— Ну да. — Она кивает и молчит. Рассматривает меня внимательно и даже не улыбается.

Да что же они обе такие непробиваемые? Что одна, что вторая не ведутся на моё обаяние, на морду смазливую. Или я подрастерял хватку? Побриться бы и выспаться.

— Так вы не подскажите имя сестрицы вашей? И телефончик?

Брови собеседницы взлетают вверх.

— А зачем вам?

— Так, понравилась. Хочу пригласить… — Замявшись, прикидываю, что бар и соседка в перчаточках не монтируются, а значит, надо как-то не банально подкатить. — В консерваторию, — брякаю уверенно.

— Да-а-а? Ну-у-у-у, если в консерваторию, — тянет девушка, раздумывая над моими словами.

В квартире раздаётся грохот, шум и крики. Скользя лапами по ламинату, пробуксовывая на поворотах и выпучив глаза, из комнаты в кухню проносится кот. В комнате на несколько голосов вопят дети. Девушка обречённо закатывает глаза.

— Я спрошу у Любы разрешения по поводу номера её телефона. А сейчас извините, занята.

Она захлопывает дверь перед моим носом, за дверью к шуму и гаму присоединяется женских крик.

Уж не черти ли у меня в соседях? Город мне мог и не такую подлянку подсунуть.

Переехать в Кронштадт было маминой идеей. Власть Города здесь была гораздо слабее, чем непосредственно в центре. И был всё-таки шанс, что меня оставят в покое. Батя предлагал махнуть сразу в Москву, но это было бы совсем нравственным падением. И я остался испытывать судьбу.

Борис Леонидович Кашин

***

Клавдия Коснырева

***

Я не всегда была ведьмой.

Когда-то я жила обычной жизнью. Ну, знаете, семья там, школа, институт, подружки, первая любовь, долгие свидания белыми ночами, поцелуи под дождём.

Романтика.

И ведьмы мне тогда казались исключительно сказочными персонажами.

Но в двадцать лет всё изменилось.

Оказывается, сила ведьмы просыпается после её первой ночи с мужчиной. Глупое, какое-то патриархальное правило. Словно девственность — это ущербность или пробка, сдерживающая сущность женщины.

Его звали Вадик, я действительно думала, что люблю его. Он дарил мне ромашки и читал Гумилёва, носил светлые джинсы, порванные на коленках, и слушал группу Queen.

Наша первая ночь оказалась страстной, жаркой, почти не скомканной неуверенностью и неопытностью. Мы целовались часами напролёт и были счастливы. Он покорил меня тем, что тоже был девственником. Во всяком случае, он так говорил.

Я чувствовала, что он мой единственный, настоящая любовь, не замутнённая обманом и жадностью.

До тех пор, пока мои руки не ощутили горячий жар эмоций Вадика. Жёлтое свечение рождалось в месте, где я соприкасалась с голой кожей парня, и втягивалось в меня.

Это было не очень приятно.

Почему-то я чувствовала вкус этого свечения — противно-вязкий, приторно-сладкий, через край сахарный, до тошноты.

Тогда я решила, что мне это снится. Пыталась не обращать внимания, но ночь уже перестала быть волшебной. Почти на автомате, так и не получив удовольствия, мы закончили с сексом и уснули.

Я даже не успела поразмышлять о том, как неудачен бывает первый раз в жизни женщины.

А утром Вадик сошёл с ума. Он сидел на кровати и пялился в стену. И я никак не могла привести его в чувство. Он больше не светился. Я ничего не ощущала, касаясь его. Голубые глаза превратились в прозрачные, мягкие губы — в белые тонкие нити.

Тут-то и раздался звонок в дверь.

За мной приехали. Но не полиция.

Их было двое: пожилая женщина с умными, добрыми зелёными глазами и девушка-гот, поправляющая чёрные волосы и поджимающая тонкие губы.

— Дорогая, мы так счастливы, что нашли тебя. Не представляешь! Мы тридцать лет ждали этого дня! — Пожилая женщина обняла меня и прижала к себе. От неё пахло выпечкой и накрахмаленным бельём. Коралловые бусы, которые она носила на шее, впились мне в кожу, поцарапав ключицы. — Не волнуйся, всё хорошо. Мы поможем тебе и всё объясним, — она кивнула на мои ладони.

Я прекрасно помню тот день и своё потрясение. Я не испугалась, нет. Я знала, что они говорят правду. Мне было интересно.

— Я Верховная ведьма Ковена — Лидия Ивановна Царёва, — представилась женщина. — Ковен — это… — она покрутила рукой у своей груди, — сообщество сильных женщин. Мы помогаем друг другу. Ты ведьма Любви, дорогая, ты была рождена, чтобы поддерживать и питать это чувство в людях.

Её строгий деловой костюм совсем не походил на одежду ведьмы.

Пока она говорила, молодая девушка осматривала Вадика: растянула ему веки, проверила рот и руки. Её одежда состояла из чёрных кожаных брюк и байкерской косухи. Это уже потом я узнала, что чёрным она закрашивает зелёный цвет своих волос.

— Но Вадик, он стал странным… — я совсем растерялась от её напора. Приятно, когда говорят, что ты должна дарить всем любовь, но странно.

— Эмоция, которую ты из него забрала, составляла слишком весомую часть его натуры. Вряд ли он восстановится. Такое часто бывает по незнанию. Идём. — Лидия Ивановна потянула меня в ванную. От неё не пошло свечения, хотя держала она меня за голую ладонь. — Тебе следует избегать прямых контактов. Ещё наешься какой-нибудь гадости вроде сегодняшней.

Лидия Ивановна попросила вытянуть руку над раковиной и неожиданно резанула меня ножом по ладони. Тугие капли крови заскакали по белому бортику.

Я попыталась спрятать руку, но её подружка-гот крепко держала меня за плечи. Острые кольца на руках девушки врезались мне в кожу. Глядя, как женщина, называвшаяся ведьмой, наклоняется и что-то шепчет над раной, я испугалась, что впустила в квартиру грабителей или сатанистов. Или клоунов.

Но она повернулась ко мне и объяснила:

— Мы принимаем тебя в Ковен. Только в круге ты сможешь научиться пользоваться силой. Согласна?

Это больше напоминало секту, но я была шокирована, растеряна и покорена её силой.

И я кивнула.

Верховная рассекла ладонь и себе. Сжала наши руки и быстро пробормотала несколько слов.

Синий свет затопил помещение и ослепил.

Под чётким руководством Лидии Ивановны я умылась и переоделась, нашла и натянула осенние перчатки.

— Пора познакомиться с сёстрами, — сказала Верховная.

Мы вышли, закрыли дверь, оставляя Вадика, с безразличием застывшего перед серой стеной, одного в пустой квартире.

Ведьмы показали мне Город, его тайны, и, поверьте, вы даже не представляете, насколько мир на самом деле не принадлежит людям.

В подворотнях Санкт-Петербурга прячутся странные и опасные создания. Духи, оборотни, демоны, домовые и проклятые. Все, кого принял и приютил в своих стенах Город.

Они с легкостью растерзают вас, стоит лишь на секунду зазеваться. Запутают и заведут в ловушку. Большинство из них с радостью проглотит вас целиком, и лишь некоторые соизволят снизойти до беседы.

Но и тут стоит быть осторожным. Особенно со сфинксами.

Мы с сестрами храним спокойствие Города, поддерживаем баланс между людьми и потусторонними существами.

***

Немногие знают, что раз в неделю в Санкт-Петербурге проходит встреча Ковена. Семь женщин собираются в круге и рассказывают друг другу истории. Ничего необычного, почти бабские разговоры.

Ведьминские, я бы даже сказала.

Моё появление вызывает шепотки и недовольное фырканье. Я опоздала на двадцать минут. Обычная пунктуальность мне изменила, позволив сёстрам распустить ехидные улыбки.

Я не рассчитывала на пробки по дороге в Город из Кронштадта.

От насмешливых взглядов становится не по себе. Я и так знаю, что не справляюсь, незачем ещё и мысленно меня подавлять.

Здороваюсь с Лидией Ивановной. Остальным киваю, выдавливаю улыбку.

Нет, мы не рисуем узоры на полу, не зажигаем свечи. Обычно мы бронируем в хорошем ресторане отдельный зал и ставим звуконепроницаемый экран.

Это по части Анны — ведьмы Воздуха. Худенькая девушка на вид лет восемнадцати чмокает меня в щёку и проводит рукой за спиной, закрывая пространство для звуков. Карие глаза весело блестят.

Анна питается ветром, поэтому обитает в башне Газпрома и никогда не бывает голодной. Везучая. У неё вид настоящей светской львицы в норковой шубке посредине лета и шёлковом платье на голое тело.

Всего в круге семь ведьм.

Верховная — самая старшая из всех, самая умная и сильная.

Лидия Ивановна выглядит лет на шестьдесят, но на самом деле гораздо старше своего возраста. Мне кажется, ей больше тысячи лет. Но точно никто не знает. Её сила — в сплочении Ковена. Только Верховная может объединить силу ведьм в единый поток и управлять им, любая другая сгорит.

Собираемся мы, конечно же, не просто так. Мы делимся успехами и новостями.

— Через два дня зацветёт «Царица ночи». Туристов соберётся тьма-тьмущая, но я вас проведу, — сказала Цветолина. Девушка с чёрными волосами, первая помощница Верховной. Ведьма Земли. Благодаря ей у нас всегда есть компоненты, необходимые для зелий. — Первыми увидите новорождённую. — Цветолина гордо вытягивает подбородок. Серёжки-кресты сверкают в свете ярких ламп.

Кактус «Царица ночи» цветёт один раз в год, потому что в его соцветии зреет новая фея. Небольшое существо размером с бабочку и очень на неё похожее. В последнее время фей становится всё меньше. Люди вытаптывают цветы, в которых они растут.

— Пыльцу потом собери и сдай на склад! — мрачно кивает Ольга Борисовна — ведьма Ненависти. Работает в «Крестах» надзирателем. Вот уж не повезло так не повезло с работой.

Рядом с ней сидит её дочь — Клавдия, у неё синяк под глазом. Запудренный тремя слоями штукатурки, но всё равно очень заметный. Ненависть в ней так и клокочет. Вот, кажется, работаем с ней в одном здании, а насколько разные по наполненности эмоции.

Она, как специалист по разводам, всегда находит для себя энергию. И когда забирает её, люди становятся только счастливее. В отличие от моей, её сила приносит радость.

Обычно дочерей на сходку Ковена не берут, но у нас почти семейные посиделки. А Ольга Борисовна готовится отойти от дел. Правда, она уже лет тридцать готовится, но ведьмы в принципе никуда не торопятся.

Мы засиживаемся почти до утра, ведьмы обеспокоены снизившимся числом сущностей. Вот уже и водяные стали исчезающим видом. Пора заносить в красную книгу. Большинство сущностей питается злыми эмоциями, бедами горожан. Но многие сейчас сидят по домам, даже за продуктами не выходят. Ни сплетен, ни склок, драки и то кибернетические.

Скукота.

Только домовые и подъездные нормально кормятся на ссорах заказчиков с курьерами и доставщиками. Милое дело нынче обобрать парнишку с жёлтым рюкзаком.

Лихо одноглазое, прячущееся за шторкой у спины Верховной, мне приветственно кивает, ему тоже недостаёт настоящего русского молодецкого мордобоя. Чёрная лохматая сущность с горящим оком — телохранитель Лидии Ивановны.

— Ах да, Любушка, ты встретилась с Игорьком? — вспоминает обо мне Верховная.

Я давлюсь красным вином, девочки улыбаются.

Верховная задалась целью непременно найти мне мужика. Ни муж, ни семья ведьмам не нужны. А вот дочка обязательно должна быть.

С некоторых пор Лидия Ивановна боится, что Ковен опять останется без одной ведьмы, вот и провоцирует меня на зачатие.

Хотя не так уж я плохо и выгляжу.

Но святая обязанность любой сестры — оставить после себя наследницу.

— Мы не сошлись характерами, — я краснею под пристальными взглядами.

— Это уже третий хахаль, тебе не угодишь. Ты же понимаешь, что не молодеешь? — ехидничает Валерия и смеётся.

От её смеха напитки в бокалах слегка вспениваются, будто закипают. Лера управляет водой. Но иногда не может сдержать эмоций. Если она грустит, над Городом идёт дождь, если злится — гроза. А если ей хорошо, появляется радуга. Сами понимаете, Санкт-Петербург стал её родиной триста лет назад.

У Леры и доченька замечательная. Алёнушке всего полгодика, её оставили дома с отцом. Лерка единственная из ведьм живёт с мужем. Обычно сразу после родов ведьма бросает избранника, но Лера, кажется, влюбилась в него. Это не возбраняется. Единственное, тяжело объяснить мужчине, почему ты не стареешь. И банальное «потому что я ведьма» через двадцать лет перестаёт работать.

Мы с Лерой хорошо ладим, несмотря на то что она старше меня. Даже в аквапарк вместе ходили, когда она мне очередного мужика сватала. Я его там притопила немножечко, уж больно руки распускал. Ну, хотя бы повеселилась.

Для всех ведьм в круге первоочередной задачей стало меня обрюхатить. Это очень давит на нервы и психику.

Ещё немного, и я начну шугаться от мужчин просто потому, что лавина знакомств по мою душу не иссякает.

Только Светлана — огненная ведьма — не участвует в соревновании «Впихни Любе мужика». Она шеф-повар в ресторане «На гриле». Там подают лучшие стейки в городе. Занята она 24/7, любит готовить и поесть. Но категорически отказывается кормить подруг бесплатно. Из-за чего у неё с Верховной происходят постоянные конфликты.

— Прошу тебя встретиться с ним ещё раз, — Верховная пристально смотрит мне в глаза. — По раскладу — он именно твой мужчина.

Анна кивает, в её руках появляются карты таро, рубашки быстро мелькают в пальцах. И вот передо мной уже лежит расклад на судьбу.

— Влюблённый, лестница и сила, — бормочет ведьма Воздуха. — Игорёк настроен очень серьёзно и своего добьётся. К тому же он выгоден в плане подпитки. Влюблён в тебя по уши.

— Господи-и-и, да мы же виделись один раз.

— Ты у нас красотка, — Лидия Ивановна ободряюще гладит меня по ладони. — И не поминай господа всуе, ты же ведьма.

— Ну не сатану же мне поминать!

Верховная качает головой.

К нам подходит официант, и она делает короткий отсекающий жест: отводит глаза от карт. Незачем простым людям видеть настоящие таро.

— Ладно, я попробую, — соглашаюсь с требованием Верховной.

Но перед глазами почему-то возникает жопа-сосед. Интересно, он опять привёл к себе кого-нибудь? Бедная Танька, с таким соседом натерпится.

— Смерть? — выдёргивает меня из размышлений вскрик.

Я хмурюсь, косясь на череп с косой перед собой, и вопросительно смотрю на Анну.

Ведьма Воздуха выкладывает ещё две карты.

— Башня и повешенный. Трудное решение и крах иллюзий, — голос у Анны бодрый, почти весёлый.

А у меня между лопаток выступает пот.

Анна почти никогда не ошибается, и моё предчувствие тоже в последнее время сигналит о какой-то беде.

Обычная рабочая смена. Наше с Борисом ночное дежурство подходит к концу.

— Ты свободен? — бросает Боря, раскачиваясь на стуле.

Напротив него на стене кнопками прицеплен плакат, как в кабинете у окулиста, только с названиями вин. Шато, мерло, просекко, рислинг. Боря медитирует на названия.

Смена сегодня тихая, мы даже вздремнули немного. Весь вечерний запас алкоголя Борис вылакал ещё до полуночи, проспался и теперь выглядит непривычно трезвым. Таращит стеклянные глаза, как сова, и всеми мыслями уже в баре на набережной Макарова, где его так хорошо знают, что наливают и продают алкоголь навынос в любое время дня и ночи.

Боря отличный анестезиолог. И феерический пьяница. В трезвом состоянии он злой, склочный и рассеянный, как тот, что с улицы Бассейной. Но стоит ему принять лечебные сто грамм, и сразу другой человек: собранный, чёткий, уверенный в себе профи. И к детям подход найдёт, и к родителям. У меня иной раз не хватает терпения, чтоб не наорать на очередную клушу, наматывающую сопли на кулак в приёмном покое. А Боря мягок и тактичен, готов по сто раз повторять слова одобрения. И ему верят, к нему прислушиваются.

А ещё он не лезет в мою работу. И в мои отношения с Городом. Никогда, ни одним словом и взглядом не усомнился в моей нормальности. Ни когда я беседую с тётей Ксюшей, ни когда гоняю посмертников или шугаю плесень. Вечно находящийся под градусом Борис видит что-то из истинного лица Города, но воспринимает это как норму. И за одно это я ни за что не променяю его ни на какого трезвого анестезиолога. И отмажу от любой проверки и любых нападок начальства. А вкупе с его профессионализмом так вообще зацелую.

— Да вроде. — Мне хочется кофе и домой, потому что пересечься с соседками у меня до сих пор не получилось. А крутобёдрая Конфета не выходит из головы. Как вспомню, так дух боевой поднимается. Может, сожру, и полегчает. А может, и надолго зависнем с красоткой.

— Домой или со мной?

Отдохнуть тоже хочется. Но товарища не бросишь.

— Тебя что, дома не ждут?

Борис морщится и начинает раскачиваться ещё сильнее. Того и гляди опрокинется. Но координация у моего анестезиолога и с бодуна, и по пьяни лучше, чем у любого трезвого циркового акробата. Он ловко балансирует на двух ножках и приземляется назад.

— Да ждёт. Вроде. Но как-то… Тошно…

Я сочувственно киваю. У мужика в последние годы выходит не жизнь, а какой-то сплошной кордебалет. И бухал по-чёрному он не всегда. А был счастливым семьянином, работал, дочь растил, жену любил, ипотеку платил. И уж где он пересёкся с роковой красоткой, я и не знаю. Но попал под чары любовницы и ударился в грех прелюбодеяния. Жене в скором времени донесли добрые люди. Скандал, битьё посуды, делёжка дочери и ипотеки. Роковуха-любовница тоже не отступает, тянет Борю на себя. Он бы и рад от неё отделаться, да никак.

Жена, прихватив ребёнка, отчалила к родителям. И в один ужасный для Бори день они обе погибли в аварии. Уставший таксист не справился с управлением. Дочку, ещё живую, к нам привезли, но была не наша смена.

Не спасли…

Жену тоже…

Боря запил, а от любовницы не может отделаться по сей день. Она терпит все его выходки, запои, даже лечить пыталась. Любит. А он, как сбежит из-под её опеки, на кладбище отсиживается. Мы с отцом его пару раз оттуда увозили. Самому-то мне на кладбище не вариант появляться, пришлось папу о помощи просить. Он даже предлагал подключить СМАК, подлечить Бориса или забвение наслать, но я не рискнул вмешиваться. Всё-таки Боря взрослый мужик, сам знает, что со своей жизнью делать. Даже если и просирать её.

Так и живёт.

— Ещё пару часов, и пойдём посидим где-нибудь, — я киваю и достаю из стола заначку — чекушку коньяка, отдаю Боре в руки.

Он рад, как ребёнок конфете. Кстати, о конфетах.

Завтра выходной, покараулю кого-нибудь из соседок во дворе. А не выйдет, так придётся идти ва-банк: затоплю их в ванной. У меня как раз там ремонт не сделан.

Оживший телефон вопит частушками «Красной плесени», мамиными любимыми. Я их тоже люблю послушать, но сейчас наверняка что-то важное…

— Авария. Двоих везут к нам, — Ангелина Петровна, старшая медсестра приёмного покоя сегодня с нами в смене, выдает информацию чётко. — Два лёгких, один тяжелый. Мальчик. Ушиб грудины, передавило ремнём безопасности. Сотрясение, перелом ключицы и руки. Была остановка сердца. Возможно, внутренние повреждения, кровотечения. Скорая на подлёте. Третья операционная. Борис с тобой?

— Уже бежим. — Я киваю Боре на дверь, оставляю телефон на столе и мысленно зову тётю Ксюшу.

— Здесь я, здесь, — в коридоре к нам присоединяется сухонькая старушечка в белоснежном халате. — Как почувствовала неладное. — Она хмурится и качает головой, но от нас не отстаёт, быстро перебирая ногами.

Нас с Борисом уже ждут медсёстры. В операционную закатываемся вместе с нашим маленьким пациентом. Мальчишка лет семи без сознания. Худенький, ножки тоненькие, рука вывернута под неестественным углом, гематома на груди.

Борис колдует над пареньком, медсёстры цепляют датчики, готовят инструменты, гремят лотками. Я стою по правую руку от стола, тётя Ксюша — по левую.

— Какой маленький, а уже кому-то помешал. Ишь, ироды. Навели на мальца темень, — бубнит святая, прикладывая руки ко лбу мальчика.

Присматриваясь, замечаю, как она пальцами вытягивает чёрные сгустки от лица ребёнка, скручивает их, как нитки, в клубок. Клубочек выходит небольшой, но иссиня-чёрный. Она прячет его в кармашек и отходит ко мне.

— Ну, Толенька, не подведи, — благословляет она меня.

Операция длится четыре часа. К нам на помощь приходит врач из утренней смены, косится на Бориса, но молчит. Моего анестезиолога не любят в других сменах. Да и меня не очень любят. У меня нулевая смертность среди пациентов, это многих напрягает.

Когда я уже почти уверился, что всё с мальчиком будет окей, начинает шкалить давление, скакать пульс. Медсестра нервно роняет зажим на лоток. Громкий металлический звук почти незаметен в суете и писке приборов, но я поворачиваюсь на него и замечаю… Красивая брюнетка с алыми губами и белой, как снег, кожей стоит в дверях операционной. На ней короткий медицинский халатик, едва прикрывающий попу. Вырез такой, что грудь размера этак четвёртого того и гляди выпадет наружу.

Холод пробирается по позвоночнику. Изо рта вырывается пар, зубы сводит.

Я, мотнув головой, скидываю наваждение и отыскиваю глазами Борю. Он понимает меня без слов, быстро спроваживает хирурга и высылает медсестёр, оставляя пару наших, проверенных. Эти с нами давно в связке и считают нас с Борей чокнутыми. Но! Слухи про нас не распускают и соглашаются на дежурства безо всяких отговорок.

Диане я как-то помог с матерью, устроил её к отличному онкологу. А Елизавете Игоревне сына спас. После этого обе мне преданы и готовы мои разговоры с самим собой пропускать мимо ушей.

— Ты сегодня красавица, — обращаюсь я к брюнетке.

— Устала от прошлого образа, решила немного поэкспериментировать. Нравится?

— Чересчур бледный цвет лица, — замечаю, внимательно приглядываясь к тому, как она подходит ближе к столу.

— Ну, я же всё-таки Смерть. Мне положено быть бледной, — её смех приятным звоном рассыпается по операционной.

— Ну да. Ну да, — я киваю. — Зачем пожаловала?

— По разнарядке, Толик. Ты же сам прекрасно всё знаешь, — она поджимает пухлые кроваво-алые губы и склоняет голову набок, рассматривая меня из-под длинных ресниц.

Знаю-то я знаю. Только и раньше никогда не брал во внимание её разнарядки, и сейчас не собираюсь. В палате наступает тишина, кажется, даже приборы перестали пищать. Я оглядываюсь на своего маленького пациента, но вижу на мониторе пульс и давление. Рядом с ним Борис, контролирует ситуацию.

— Этого не отдам!

— Ну так это же нарушит баланс. А у меня план. Ежеквартальные премии, в конце концов. Я уже присмотрела себе такой новенький образ. А-ля Лолита, девочка-конфетка.

Меня передёргивает от её сравнения. Сразу же вспоминается соседка, которую я в мыслях именно Конфетой называю. Присматриваюсь внимательнее к Смерти, а вдруг она что-то имеет в виду? Город подсуетился? Сама пробила инфу?

Но женщина спокойно смотрит в ответ и вроде ни на что не намекает.

— Почему бы тебе не отправиться в хоспис? Там-то план не только выполнишь, но и перевыполнишь.

— Скучно там, — она театрально вздыхает и усаживается на стол. Халатик задирается выше некуда, но я знаю все её фокусы и не ведусь.

— Тут у нас тоже не цирк, знаешь ли. Но парень боец. Я совсем чуток помогу, и дальше он сам.

— Сам, говоришь? Сейчас посмотрю, — она вынимает из кармана планшет с логотипом надкусанного яблока на корпусе и листает какие-то списки. — Хм, хм-м-м. Ну-у-у, можно попробовать. Тут вот у него как-то линия жизни кривовато идёт, но вот здесь прерывается. Эй, это что такое? Кто перевязывает нить жизни? — Смерть громко возмущается, размахивает руками и хмурится. — Опять ты, старая?

— Это чего это я старая? — Тётя Ксюша выступает из тени. В её руках белый клубок ниток. — Сама-то, чай, не молодуха! А нить не я перевязываю. А ему кто-то её подправил. Я лишь обратно вернула. Ты посмотри-то, посмотри в своём блокноте.

Смерть недовольно морщит носик, прикусывает губу, но смотрит в экран, щёлкает по нему наманикюренным ноготком.

— И то верно. Подправили. — Она с досадой вздыхает, прячет планшет в карман, поправляет и без того идеальную укладку и говорит: — Так и быть, оставляй себе. Добрая я сегодня. Пойду в цирк, что ли, посмотрю, что там. Чао, мальчики! — Она посылает нам с Борисом воздушный поцелуй и растворяется в тенях операционной.

Вместе с ней исчезает и тётя Ксюша, и могильный холод.

Я облегченно выдыхаю и через полчаса покидаю операционную.

Танька всегда водит осторожно и аккуратно. В отличие от меня — настоящей трусихи, которая даже велосипедом как следует управлять не может, — она у нас всегда адекватный водитель.

Как-то раз мы с сестрой попали в настоящий шторм по дороге с залива: ливень шёл стеной, ветер пытался сдуть автомобиль набок, ничего не видно, а по КАД на бешеной скорости пролетали мимо машины. Таня же неторопливо тащилась в крайнем правом ряду, наплевав на то, что её обносят брызгами и матом. Её невозможно спровоцировать на аварию.

Таня — само спокойствие, насколько это возможно, имея сыновей-близнецов.

Такого просто не могло произойти. Но голос в телефонной трубке чёрств и протоколен. И я вскакиваю с постели и несусь в больницу на Васильевском острове, куда скорая привезла Пыжика с Чижиком.

В приёмном покое царит настоящий хаос. Врачи носятся, как эстафетники на олимпиаде, на каждом втором стуле дети орут, медсестра за стойкой деловито печатает на компьютере.

— Вам нельзя, вы не близкая родственница, — бросает она мне, не поднимая головы от клавиатуры. Голубая шапочка неимоверно раздражает своим безразличием.

— Я сестра, то есть я — их тётя. Таня попросила приехать… — Я нерешительно отступаю в сторону, когда к стойке приносят девочку с перевязанной рукой. Мать рядом с ней рыдает, а девочка молча разглядывает меня.

Тошнота подкатывает к горлу. Где-то в этой больнице спрятали Сашу и Пашу, они одни, напуганы, и я не могу их найти. Тру пальцами по перчатке. Ощущение кружева на коже успокаивает.

У Тани я ещё не была. Позвонивший сказал, что у неё сотрясение мозга, а с детьми ещё хуже. Что хуже и насколько, не уточнил.

И я, даже не раздумывая, поехала сначала к детям.

Несколько раз набираю их биологического отца, но скотина, как обычно, не берёт трубку.

Я должна проверить, что с близнецами всё в порядке, что им выделили хорошую палату. И главное, что они живы.

Но как в этом хаосе бюрократии найти их?

— Девушка, не нервничайте, что-то произошло с вашими детьми? — Рядом со мной появляется приземистая старушка в белоснежном халате. Морщины покрывают всё её лицо, но глаза сияют знанием.

— Да! Я… С моими племянниками… Я волнуюсь!

— Фамилия?

— Рыжие Чижик и Пыжик!

— Что?

— Саша и Паша. Рыжие. — Вешаю зонт на локоть, чтобы не мешал, и наклоняюсь к доброй медсестре. — Рыжий — фамилия, прости господи, их отца-недомерка.

— Один Рыжий в операционной. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Анатолий Климович у нас практически бог. — Старушка мило улыбается. И мне становится легче. Она тянет меня за руку в сторону. — Второй мальчик уже в реабилитации. Всего-то перелом руки.

— Прекрасно, — выдыхаю. Нет ничего лучше, чем знать, что с твоей семьёй всё в порядке. — То есть спасибо вам. А можно к нему?

— Посещение только для ближайших родственников…

— Но их мама в другой больнице! Я должна увидеть детей! — Впервые за долгое время я не могу сдержать крик. Мне кажется, что в приёмном покое даже мигнул свет.

Старушка беспокойно озирается.

— Хорошо, хорошо. Успокойтесь. — И ведёт меня на улицу.

Там, несмотря на раннее утро, темнота и рваный дождь, странный даже для Петербурга, неравномерный. Будто над тобой сильнее, чем на метр вправо. Делаешь шаг вперёд, и капли становятся реже, но тяжелее, второй шаг — и снова дробящие мелкие уколы.

Я раскрываю над нами зонт.

От пронизывающего ветра должны стучать зубы, но мне жарко. От волнения и нервного напряжения.

— По радуге, — говорит медсестра, пока мы бежим под арку к следующему зданию.

Вторая детская больница на Васильевском острове — самая лучшая в городе. И, наверное, самая большая. Несколько корпусов занимают два квартала. Четырёхэтажные домики выглядят как гостиница, а не корпуса больницы.

На асфальте — разноцветные рисунки подвечены фанорями. Вот железнодорожные рельсы, убегающие к выходу. По ним я нашла приёмный покой. Вот радуга — по ней мы сейчас и бежим. В другую сторону уходят разноцветные пузыри и дорога из жёлтого кирпича. Мы проходим мимо детской площадки к стеклянным дверям, разъезжающимся перед нами и совсем не гармонирующим с эстетикой старого фонда.

В предбаннике натягиваем бахилы и поднимаемся на третий этаж.

— Скажите, что вы его мать, если врач зайдёт в палату. У вас минут пятнадцать. Незачем детям микробы носить, — слегка сварливо инструктирует медсестра.

— Спасибо! Как вас зовут?

— Ксения Григорьевна. Не волнуйтесь так, всякое в жизни бывает.

— А ко второму потом можно? — осторожно спрашиваю, прежде чем войти в палату.

— Конечно, нет. Он же в операционной.

— Ну, хотя бы с врачом поговорить! Что я сестре скажу?

— Ей позвонят.

— Но это ведь дети!

— Хорошо. Я вас подожду и отведу к Анатолию Климовичу. Если у него будет время, он расскажет, как мальчик. Руки сначала помойте, — одёргивает меня Ксения Григорьевна, показывая на соседнюю дверь.

Какой смысл быть ведьмой, если не можешь предотвратить несчастье со своими близкими?

Сашка лежит на койке. Спит. Я боюсь его будить, тихонечко глажу горячему лбу.

Чижик хмурится и тихо шепчет: «Мама».

— С ней всё хорошо. Она скоро приедет, — обещаю мальчику. А у самой слёзы на глаза наворачиваются. Танька без сознания. Когда придёт в себя, непонятно.

Карие глаза открываются, смотрят на меня с беспокойством.

— Тёть Люб, где я?..

***

Чижик не отпускал меня больше часа. Я смогла уйти только после того как он заснул. Медсестра не обманула, она ждёт меня в коридоре. Спокойная, никуда не торопится, замерла, будто статуя.

Ну ещё бы, судя по её глазам, она давно умерла. Но кто-то поддерживает в призраке жизнь. И только зрачки, полные мёртвого тумана — фиолетово-голубых всполохов, — выдают в ней бессмертную душу.

Верховная рассказывала о подобных существах. Это духи Города, охраняющие Северную столицу.

Повезло мне повстречать одного из них. Очень повезло.

Мы переходим через двор в другой корпус. Опять под дождём.

Тут зелёные стены и белый пол, на котором отчётливо видны мокрые пятна от капель с моего зонта. И следы от обуви, которые оставляю только я.

— Операция ещё не закончилась. Посидите в коридоре, — кивает мне Ксения Григорьевна и уходит прямо в стену.

Я некоторое время смотрю на то место, где она пропала. Потом достаю сотовый и набираю Таню. Сестра не отвечает.

Меня разрывает на части. Хочется быть в трёх местах одновременно.

И я ещё не позвонила родителям, оттягивая этот разговор до тех пор, пока не выясню, что с Пашей.

Перед глазами стоит карта смерти в руках Анны, жуткая черепушка с улыбающимися зубами. Карта почти полностью чёрная, только белые кости контрастно выделяются на картинке.

Меня начинает колотить озноб. Прогулки под дождём не приводят к хорошим последствиям.

Я стряхиваю капли с сумки, с рукавов плаща, вытаскиваю салфетки и пытаюсь привести макияж в порядок.

Часы на стене оттикивают секунды так медленно, что за каждое движение стрелки я успеваю представить массу ужасающих вещей. От осложнения до летального исхода. И тут же себя одёргиваю. Мрачные мысли имеют свойство материализовываться.

Надо было остаться в палате у Саши.

Дверь напротив открывается.

Вышедшего мужчину подсвечивает яркий свет из коридора. Он хмурится и недовольно спрашивает:

— Что вы здесь делаете? Тут запрещено находиться! — Маска приглушает его голос.

— Рыжий Павел, как он? Вы его оперировали? — Я подлетаю к мужчине.

Тот хочет что-то сказать, но внезапно вздыхает. Тянет руку к моему лицу и стирает слезу с моей левой щеки.

Опешив, как будто в замедленной съёмке смотрю, как мужчина снимает маску с лица и улыбается.

Неужто мне так свезло? Впервые в жизни. Или это опять подстава Города?

Но об этом сейчас совершенно не хочется думать, когда напротив стоит моя крутобёдрая соседка собственной персоной и ревёт. А хочется прижать к себе и утешить, погладить по волосам и притянуть её ближе для поцелуя.

Она что-то спрашивает про операцию, и я, накинув хвост к носу, соображаю, что это её паренёк, которого я только что с того света вытаскивал. Неприятное осознание, что у моей (а в голове я уже решил, что она моя!) Конфеты есть ребёнок, царапает за грудиной. Где есть дети, всегда есть мужья. А это чревато битыми мордами, нервами и подпорченной кармой.

Несмотря на все мои умозаключения, руки сами тянутся к девушке. Она такая тёпленькая, мягонькая и пахнет вкусно, шоколадом и фруктами. Ну точно же Конфета. Прижав её к себе, сбрасываю возможного мужа со счетов и тихонько шепчу на ушко:

— Всё нормально с твоим пацаном. Боевой он у тебя. Жить будет, бегать, прыгать.

Она облегчённо выдыхает и утыкается в меня сильнее. Сейчас на меня обрушится водопад девичьих слёз, а так хочется благодарственного поцелуя и потискать её аппетитную попу. И я почти решаюсь, но тут из стены выплывает тётя Ксюша.

— Устал, Толенька? Смена выдалась напряжённая. У смерти детей-то выторговывать!

Девушка вздрагивает и быстро отстраняется, у обычных людей часто такая реакция на привидений. Даже не видя их, они чувствуют холод и озноб. Люба вытирает ладошкой слёзы, размазюкивает тушь по щекам. И бросается меня благодарить:

— Спасибо вам за Пашу. Спасибо огромное. Анатолий… — она вопросительно смотрит на меня огромными серыми глазищами.

— Да что ты, — откатываться обратно на вежливую ноту мне совсем не улыбается. — Мы с тобой уже так близко знакомы, что можно и без отчества.

Девушка запинается, вспыхивая щеками, и часто моргает.

— Тебя-то как зовут?

— Любовь Орлова.

— Отлично. Любаш, подожди-ка меня на улице. Возле главных ворот. Я быстро переоденусь, пару бумажек заполню и расскажу всё подробней, — пру танком, потому что искать её снова и ходить на поклон к сестре мне неохота.

Она кивает и, подхватив зонт и сумочку со стула, уходит к дверям.

Надо же, у детей такая смешная фамилия — Рыжий, а у неё Орлова. Видимо, разведена.

Тётя Ксюша неодобрительно качает головой ей вслед. Но одобрения от неё и не дождёшься. Святая хуже моей мамы в вопросе моих девушек. Ей всегда все не те. «Не родилась ещё та, которая достойна Толянчика», — единственный критерий оценки моих пассий. Мама и то лояльнее.

— Что думаете про парня? — переключаю я внимание тёти Ксюши с девушки на дела насущные.

— Выяснять надо. Кто-то сильно постарался, чтоб дети в аварию попали. Профессионально действовали.

— Дети? Их много, что ли?

— Двое. Близнецы. Второй с переломом руки.

— И вы уверены, что им «помогли» попасть в аварию?

— Да. И выяснить, кто и зачем, можешь только ты, Толенька. Но от от ведьмы этой ты б держался подальше, — святая поджимает губы, но нелестные комментарии пока не отвешивает.

— Хорошо. Разберёмся.

В ординаторской меня ждёт уже переодетый Борис. А я совсем забыл, что договорился с ним отдохнуть. И теперь некрасиво как-то его бортануть, но и Любочку отпускать не вариант. Пока переодеваюсь, решаю уравнение со всеми неизвестными и, уже выходя, нахожу оптимальный вариант.

— Боря, я тут с девочкой-красавицей договорился встретиться. Давай в другой раз посидим?

Боря понуро кивает головой, соглашается. А я чувствую, как тоска чёрным облаком наплывает на его лицо, опускает плечи и делает его таким тусклым, невнятным.

— Может, ты домой? Выспишься?

— Нет. Домой не хочу… Да ты не переживай, я к Димычу пойду посижу.

На выход мы идём вместе, и моё предвкушение от встречи с Любой омрачает понурый вид Бориса.

Дождь закончился. У ворот, рассматривая облака в отражении луж, стоит Люба. Такая элегантная и загадочная. Волосы убрала в тугой пучок, зонтик держит на локте как мадмуазель из прошлого века. С такой только на выставки ходить.

— Это Борис. — Представляю его. — Мой коллега. Анестезиолог. Мы вместе оперировали твоего Павла. Это — Любовь.

На мгновение я вспоминаю, что у неё есть сын… И не один, как выяснилось. Но информация эта воспринимается как-то фоново. А Любушка тем временем бросается к Борису, жмёт его руку, благодарит. Он смотрит на неё вмиг повеселевшими глазами и даже улыбается.

— Спасибо вам. Большое. Огромное даже. Я так переживала. Таня в больнице. Меня не пускают. Ведь я не ближайшая родственница. Всего лишь тётя. А вам спасибо. За вашу работу. То, что вы делаете, очень важно. А может, я могу вам чем-то помочь? Как-то отблагодарить? — Люба смотрит то на меня, то на Борю и улыбается.

Я туплю, обрабатывая информацию про то, что она тётя, а значит, пацаны не сыновья, а племянники. Но я не успеваю разобраться в детялях, потому что Борис соображает быстрее меня.

— Пойдёмте с нами в бар. Нам будет очень приятно ваша компания, Люба.

— В бар? — растерянно хлопает ресницами она. — А не рано? Десять утра? – Но тут же соглашается: – Ну хорошо. Только ненадолго, мне потом надо будет к сестре, когда она позвонит.

Вот я — баран, её сестре про консерваторию вещал, а надо было про бар, видимо. Иду следом за Борей, который устроил ручку Любушки на своём локте и распинается про работу, операции и важность своей профессии, и злюсь. И ревную. В конце концов, это моя Конфета, я её первый увидел! Не ожидал от него такой подставы!

***

В баре «БутерBrodsky» нас с Борей знают и любят. Бармен Дмитрий приветственно машет нам рукой и кивает на столик у окна в углу.

Люба отвлекается от беседы с Борей и с интересом, как мне кажется, рассматривает кирпичную кладку сводов, что нависают над гостями, любуется портретом Бродского на стене за барной стойкой, изучает меню.

Я обожаю этот бар ещё потому, что владелец, Яша, — из Видящих, но слабый. В СМАК не попал и от обиды стал отрицать всё потустороннее. Помещение бара выкупил и отвалил приличную сумму Ковену, чтоб поставить защиту. Поэтому здесь до меня не доберётся ни одна тварюшка.

Яша и меня по первой хотел прогнать, хотя защита пропускала беспрекословно. Уже потом он, узнав про мои непростые отношения с Городом, смирился с моим присутствием в баре и даже скидку по-дружески предоставил мне и Борьке.

В «БутерBrodsky» и ещё в парочке баров, где хозяева не совсем обычные люди, имеющие зуб на Город или СМАК, я могу чувствовать себя в безопасности. А то всякое бывало. И вино в воду превращалось, и хлеб — в камень. Но ещё хуже было, когда на свадьбе друга на Стрелке Васильевского острова, где мы всем табором традиционно фотографировались, брусчатка на мостовой хлебом обернулась. И тучи голубей кинулись мне под ноги. Обгадили меня тогда… Несмотря на то, что, говорят, попасть под птичий обстрел к деньгам, это приносит только вонь и разочарование. И огромное количество фотографий, где я по уши в птичьем помёте.

— Что вы посоветуете взять? — Люба обращается как будто сразу к двоим, и ко мне, и к Борису.

Мне не нравится её внимание к Борьке. Но друг мой уже так занят выбором напитков, что не отвечает Любочке. Стараюсь перетянуть её интерес на себя.

— Если сильно голодная, то бери тушёную утку с пшеничной лапшой или вареники с толчёнкой. Для разгона парочку смуши. Мне нравятся вот этот, — я намеренно придвигаю свой стул поближе к Любочке, тыкаю пальцем в меню и задеваю её своим плечом. Но финт не прокатывает, она отодвигается к окну подальше от меня. — С риетом из лосося и вялеными томатами. На десерт шоколадные трюфели бери. Четыре штуки, не меньше. — Желудок предательски и очень громко урчит.

— Вы любите сладкое? — Конфетка удивлённо распахивает серые глазищи и смотрит на меня как на явление Христа народу.

Если я мужик под два метра ростом, я что, не могу любить сладкое? Все думают, что не могу, поэтому я чаще всего скрываю свои пристрастия к шоколадным конфетами. Но сейчас прямо сам чёрт за язык тянет, и я вываливаю на Любушку тайную тайну:

— Обожаю, особенно конфеты. Я даже этикетки коллекционирую. У меня целый альбом. И отдельный — с обёртками от заграничных конфет.

— Вы меня сейчас разыгрываете?

Ну вот, поделился, называется, тайным.

— Нет. И хватит уже выкать.

Бесит прям это её «Вы». И что-то она сама нервировать меня начинает. Улыбается будто бы дружелюбно, но сама настороженная, вот-вот бросится и откусит полголовы, а вторую половину оставит на десерт.

Боря уже определился с заказом и сидит в ожидании наливок. Я беру себе голубцы с бараниной и печёный баклажан, классический сморреброд и запить чаю. На десерт четыре трюфеля, но это знает каждый официант, поэтому я даже не озвучиваю. Наливки не беру, хотя хочется. Но, перехватив недовольный и даже презрительный взгляд Любы в сторону Бори, который опрокинул в себя уже третью рюмку, воздерживаюсь.

Разговор крутится в основном вокруг операции, больницы и Пыжика, как Люба называет племянника. Столкнуть её с наезженной колеи не получается.

— А палаты в отделении хорошие? А как кормят? А когда можно навещать? А медсёстры внимательные? — Вопросы сыпятся из Любочки, как из дырявого мешка горох, но меня это только сильнее злит.

Она улыбается мне в ответ так широко, что от фальши саднит в носу. А на мои подкаты вовсе не реагирует. Только тихонечко фыркает на реплики Бориса и закатывает глаза каждый раз, когда он заливает в себя новую рюмку. Считает она их, что ли? Компромат собирает?

Ну надо же, такая аппетитная Конфета и такая правильная, аж зубы сводит. И зачем тогда пошла с нами? И как её, такую неприступную, окучивать? Реально, что ли, побриться и в «консерву» билеты добывать? Или в Мариинку? Кстати, были у меня выходы, билетики самые лучшие помогут достать. Но надо только на новую сцену, там пока ни одного духа не завелось, все брезгуют. А вот в старом здании я и пяти минут не проживу.

Пока я утоляю голод и предаюсь мыслям о культурном досуге, Люба приступает к допросу с пристрастием.

***

Вот тут много вкусных новинок июня:

https:// /ru/blogs/post/659967

9. Любовь

Господи-и-и, что же я делаю? Голова кругом. От этого и плывёт всё перед глазами.

Бар этот ужасный, хуже последней пивной на Петроградской. Если бы не дети, ни за что бы не пошла с этими двумя… пьяницами!

Но еда вкусная, и врач со своими откровениями про конфеты выбивает почву из-под ног. Антураж тоже интересный, своды, кирпичная кладка. Я только решаю сменить гнев на милость, как второй доктор тут же возвращает меня в реальность, где мужики пьют как не в себя.

Да это же надо, они детей оперируют и тут же квасят!

Видела я уже, как доктор по пьяни чуть ли не совокуплялся в лифте с продажной женщиной. До чего пьянство людей доводит!

Да кто их вообще пустил работать в больницу? В операционную?!

— Да, я так рада, что Паша попал именно в ваше отделение! — лживое восхищение в моём голосе способно разъесть бетон своей патокой, и Анатолий расплывается в довольной улыбке. Видно, что привык к восхищению и самолюбованию.

Но если он пересилил карту смерти и повешенного, значит, действительно врач от бога. Или я ещё чего-то не знаю?

А это прекрасный шанс выяснить.

— Мне сказали, вы Пашу у смерти выторговали? — бросаю как бы невзначай и пытаюсь как можно ласковее улыбнуться.

Эта фраза из уст призрака звучала ещё глупее, чем из моих. Ксения Григорьевна не зря шляется по больнице — наверняка собирает души для своих целей. Продлить существование или стать самой знаменитой канонической святой. Кто их, призраков, разберёт? Но великомученики имеют дурную привычку лезть к людям с помощью, иногда совсем лишней. Жопа-сосед, тьфу ты, гениальный хирург призрака видит, общается и не боится.

— Да, Толик у нас заклинатель смерти!!! — смеётся анестезиолог. Забыла его имя. Совсем вылетело из головы. Небритый мужчина лет сорока, с проплешиной на затылке и слегка трясущимися руками. Мимо такого пройдёшь на улице и не вспомнишь, что знаком.

Он, в отличие от Толика, светится ярко-алым. Мужчина хочет меня и не скрывает этого. Шарит голодными пьяными глазами по моей груди и чуть ли не пускает слюни. Внешние уголки век оттянуты вниз, делая его ещё больше похожим на Пьеро. Но сами глаза пронзительного голубого оттенка и уже пьяные. Он опрокидывает в себя девятую рюмку наливки, занюхивая сухариком. Я не считаю, просто запомнила!

А вот врач сидит потупившись, вертит в руках кружку чая и явно сбился с разговора. О чём-то думает или просто с удовольствием переваривает съеденное. И куда в него столько вошло? Хотя, надо отдать ему должное, или его маме, которая воспитала культурного человека, ест Анатолий красиво, с аппетитом и аккуратно. Такого мужчину приятно кормить.

Что за ерунда поселилась в моей голове?!

— Не заклинатель, просто повезло, — бурчит Анатолий, глядя на меня поверх кружки. — Вы хорошо знаете сестру? Мог ей кто-нибудь… желать зла?

Я встрепенулась.

Усталость и бессонная ночь дают о себе знать. Я не понимаю поначалу, о чём он спрашивает. Да и предположение очень странное.

— Никто. У Тани нет врагов. — Я уверена в этом на все сто процентов. Сестра у меня божий одуванчик, кроме воспитателей в саду, ни с кем в полемику не вступает. Да и с ними чисто по-матерински детей выгораживает. — Мне сказали, что произошло ДТП. Разве не так?

— Так, — кивает жопа-сосед.

— Да там много всего могло быть. Прежде всего злой умысел, потому как на ровном месте, — вмешивается анестезиолог.

— Проветриться тебе пора, Бориска, — прерывает его врач и, не слушая возражений друга, выводит на улицу.

Я несколько минут жду мужчин, успеваю набрать сестру и врача Мариинской больницы, где она лежит. Но на оба звонка отвечает автоответчик.

Возвращается Анатолий один.

— Боря домой поехал, — сообщает мне.

— То есть теперь вы можете мне рассказать всё подробней.

— Ещё раз? — Мне чудится или в его голосе ужас?

— Насколько сложный перелом?

— Перелом срастётся. Всего-то пару недель. А вот причину надо искать.

— Причину?

— Там что-то нехорошее на парней наслали, — Толик трёт ладонью грудь. — Понимаешь? Ксения Григорьевна не ошибается.

Я медленно киваю, чувствуя, как пересыхает горло. Он видит призраков. Он общается с мёртвой святой.

— Чего такая бледная?

— Так сестра не отвечает…

— Где лежит?

Мужчина быстро набирает номер на своем смартфоне, здоровается и передаёт привет какому-то Славе. Он так быстро переключается с темы на тему, что я не успеваю отслеживать логику разговора. После бессонной и нервной ночи и утра и сытого обеда я медленно соображаю.

— Медсестра сказала, что ваша сестра пока без сознания, визиты запрещены. Но состояние терпимое. Сотрясение мозга, в целом цела. Завтра выбью тебе пропуск. Сходишь навестишь. — Анатолий прячет телефон и допивает свой чай, закидывает последнюю конфету в рот и просит счёт.

И всё это так буднично и просто, а я названивала в больницу каждые пятнадцать минут в течении дня, и всё бестолку.

— Спасибо. — Облегчение накрывает с головой. Позволяет наконец-то расслабиться и отпустить ситуацию.

— Тихо, тихо, — подхватывает меня Анатолий и усаживает обратно на стул.

А я и не поняла толком, почему стены так покачнулись и ушёл из-под ног пол. Анатолий схватил меня голыми руками за открытые плечи, и я жду, что вот-вот в меня потекут его эмоции. Но нет даже намёка на ощущение силы. Вместо этого от его прикосновения по телу разливается приятная истома. И я растерянно хлопаю ресницами, вместо того чтобы вырваться и одёрнуть нахала.

— Тебя, может быть, домой отвести? — спрашивает он.

— Лучше к сестре.

— Так она без сознания.

— Всё равно.

— Как скажешь, Конфетка.

Меня коробит от этого обращения.

Мне не нравится, что я не чувствую его. Более того, при прикосновении я должна была вытянуть из него часть силы.

Но ничего не произошло, когда я соприкоснулась с его голой кожей.

НИЧЕГО.

Кто он, раздери его все черти на свете? Он общается с бессмертной душой на равных, чувствует Город.

Мне казалось, я знаю обо всех магах и нелюдях в Городе, почему я ничего о нём не слышала?

И почему меня так притягивает его загадочность?

Потому что он не реагирует на моё ведьминское очарование?

А что, если с ним я впервые смогу просто быть женщиной, а не ведьмой, высасывающей эмоции?

Я с трудом сдерживаюсь, что не взять Толю за руку и ещё раз перепроверить, что он не такой, как все.

Точно же не такой.

Вот загадка.

Пройдя несколько кварталов обратно к больнице, я понимаю страшное: чтобы добраться до сестры, мне придётся сесть на мотоцикл. Какой взрослый адекватный мужчина станет ездить в Питере на мотоцикле?! Это же грязь в лицо, снег в печень!

Меня даже немного отшатывает от опасного транспортного средства.

— Я лучше пешком, — шепчу себе под нос.

— Прям до Невского? — изгибает бровь Анатолий Котёночкин. Странный жопа-сосед на мою голову.

— На метро.

— Нет, Конфетка, я просто обязан тебя подбросить.

— Можно не надо? Мне плохо от одного вида этой штуки.

10. Анатолий

И столько ужаса в широко распахнутых глазах, что мне почему-то становится стыдно. Я же просто предложил подвезти девушку на мотоцикле, а не забраться на Медного всадника и плевать оттуда семечками в туристов. Мне приходилось возить девчонок и раньше. Кто-то пищал от восторга, кто-то опасался, но в процессе езды ловил кайф, но чтоб с таким ужасом взирать на мой любимый «Кавасаки»?

— А если я упаду? — побелевшими губам шепчет Любушка.

— Женюсь.

— Что?! — теперь у неё округляются не только глаза, но и рот.

— Есть такое правило у байкеров: «Уронил — женился». — Мне нравится подтрунивать над Любой. Забавно это.

— Ещё чего! — вопит она так громко, что на нас оглядывается пара знакомых врачей. Я им киваю, мол, всё окей.

Моя мыслительная деятельность притупляется то ли от усталости, то ли от присутствия рядом Любы. Я сжимаю пальцами переносицу и соображаю, как мне поступить. Плюнуть на столь привередливую особу и посадить её в такси, послав на все четыре стороны, или прикрутить на максимум обаяния и додавливать? В итоге решился на компромисс.

— Я вызову такси.

— Нам не по пути, — заявляет Люба, теребя зонтик и воюя с ветром, который так и норовит задрать её юбку выше головы.

Я вопросительно смотрю ей в глаза. Ну давай уже, не ломайся, как советский автопром, поясни.

— Тебе же в Кронштадт. А я живу в другом месте.

— А снизу подо мной живёт сестра?

Люба недовольно морщит носик и кивает.

— Диктуй адрес, я вызову такси.

Она нехотя называет улицу и дом, я вбиваю в приложение и молчу. Меня раздирают противоречивые чувства, а я не привык с девушками канителиться. Есть отлично отточенная схема: улыбнулся-угостил-переночевал-попрощался. А не вот это вот всё!

Минут через десять, которые мы провели в полном молчании, играя в гляделки, к воротам подъезжает такси. Посадив Любушку на заднее сидение, падаю рядом с водителем. Чувствую затылком недовольный взгляд, как метку снайперского прицела. Усмехаюсь. Это даже заводит в какой-то степени. Но вот куда по итогу заведёт, непонятно.

Зато я теперь знаю, где живёт прекрасная Любовь Николаевна. На противоположном конце города от меня. Правда, от Кронштадта всё — в противоположной стороне. Но тут прямо два моста надо проехать, чтобы до Любушки добраться. Дворцовый и Александра Невского. Все красоты Города посмотреть. Особенно меня впечатлил дух атланта, сорвавшийся со стены и помчавшийся вслед за такси с литературными матюгами. Город, как обычно, скатывается на гадости, стоит мне оказаться в центре даже проездом.

Так вот, приехали мы на Новочеркасский проспект — в старенький район со скопищем пятиэтажек и огромным стеклянным утюгом, возвышающимся среди них. Любушкины окна как раз должны выходить на этого пугающего монстра с надписью «Банк Санкт-Петербург» на фасаде. Потому что живёт моя снежная королева в новенькой девятиэтажке рядом с этим самым утюгом.

Такси отъезжает, я топаю следом за Любой.

— На кофе пригласишь? — кидаю пробный шар и получаю тут же категоричный аут:

— Нет.

— Я и на чай согласен, — улыбаюсь как можно шире и здороваюсь с ухоженными бабульками на скамейке возле парадной. Они провожают нас сканирующими взглядами. Нехилая охрана.

— Чая нет, — бурчит Люба, кривя губы, и лезет в сумку за ключами.

— И воду отключили, — задумчиво протягиваю я, придерживая отворившуюся подъездную дверь, успев словить её прямо перед лбом Любаши. — Можешь не благодарить.

А она и не собирается, фыркает и, пропустив на улицу маму с ребёнком, входит в парадную.

А я, как привязанный, иду за ней.

Не люблю незнакомые места, парадные, дома. В них всегда можно встретить кого-нибудь из существ Города. Но этот дом мне нравится, плиточка на полу, картинки на стенах, телик, разговаривающий где-то неподалёку. Прекрасная слышимость в этом новом ЖК, и наверняка не завелось ещё никаких паразитов вроде домовых. Люба тормозит на первом этапе возле почтовых ящиков.

— Дальше я поднимусь сама, — она смотрит мне в глаза решительно и хмурит брови.

— Не сомневаюсь, но я всё же провожу.

Что я, зря притащился в такую даль? Зря окучивал эту недотрогу, чтоб уйти ни с чем? Поэтому, не слушая слова благодарности от Любушки, поднимаюсь с ней на лифте на третий этаж.

Возле дверей квартиры с шикарным номером тринадцать решаю идти ва-банк. Наклоняюсь, чтобы поцеловать Любу, но она отскакивает, прижимается спиной к двери и шипит рассерженной кошкой.

— Чего ты такая колючая? Или это игра такая? «Уломай меня сильнее» называется? — Я шокирован немного.

— Да как ты смеешь? Я не девушка на один вечер!

— Дык никто и не говорил про один вечер.

Что собирается ответить мне Люба, я не знаю, но дверь открывается, и голосом пьяного Джигурды из квартиры доносится:

Я в Париже.

Живу, как денди.

Женщин имею до ста.

Мой член, как сюжет в легенде,

Переходит из уст в уста[1].

— Это кто?

— Любовник, конечно, кто же ещё? — вопросом на вопрос отвечает Люба, но вход в квартиру по-прежнему перегораживает всем телом.

— Предлагаю познакомиться, — ничуточки не теряюсь я и пытаюсь пройти за ней.

— Только этого мне не хватало! — Она хлопает у меня перед носом дверью.

Вот швабра! Да какая она Конфета?! Только если лакричная. Чёрная и горькая. Что ещё за любовник?!

Ведьма!

Или она из СМАКа?! Опять Город издевается!

Прошлого раза ему было мало, когда в баре подсунул мне шикарную деваху, на поверку оказавшуюся почти телесным призраком. Да ещё и мужчиной. Камердинером одного очень уважаемого графа времён правления последнего императора. Они тогда ещё те шалунишки были.

Я же шутки не оценил. И сейчас как-то мне не зашло. Скорее, решил выведать всю правду про эту Любочку.

[1]Владимир Маяковский

Не помню, как вчера уснула.

Усталость просто подмяла под себя и распластала на кровати.

Век бы никого не слышать и не видеть.

Грязь дня не помогает смыть ни душ, ни ванна с пеной.

Мне всё кажется, что я вся излапана этим Анатолием Котёночкиным. И на что он только рассчитывал, пытаясь проникнуть в мой дом?! Видел же, что мне плохо, стресс, сестра и племянники в больнице, а он губы распускает!

Ни капли элементарного сострадания, сволочь жопоголая! Да ещё и Пира чуть не спалил!

А целуется он наверняка хорошо. Или даже отлично.

И от его прикосновений ко мне не течёт всякая гадость. Ни тебе гордыни, ни тебе похоти, ни самолюбия, ничего. И это так необычно.

Танин звонок заставляет подскочить на месте.

Да, она пришла в себя. Да, ей выделили отличную палату. Но она ещё несколько дней проваляется в стационаре.

Да, с детьми всё в порядке, но я должна проведать племянников. Поэтому Таня надиктовывает мне список вещей, которые я должна ей привезти.

Я радостно мчусь в Кронштадт, кормлю лысого и с опаской кошусь на лифт.

Мне всё кажется, что оттуда выйдет жопа-сосед и мне станет стыдно.

За что?

За то, что он такой непроходимый болван и полез целоваться?! За прошедшие ночь и утро я пришла к выводу, что он виноват в том, что не настоял, не проявил более видимого интереса.

Или за то, что благодарна ему за ребят и, кажется, что-то должна?

Одним словом, запуталась я в своих мыслях и чувствах.

Пытаюсь отбросить всё личное, собираю вещи и еду сначала в Мариинскую больницу к Тане, ещё раз успокаиваю её, что с детьми всё хорошо. Анатолий Котёночкин, оказывается, договорился, чтобы меня пустили к сестре.

Таня выглядит плохо, бледная, с синяками под глазами. Врач говорит, что около недели проведёт в больнице. И перевести её в детскую больницу никак нельзя.

Вдоволь наругавшись на нашу медицину, мчусь на Василеостровскую. В больнице Святой Марии Магдалины меня пропускают к Саше, а вот Паша пока ещё в реанимации.

Котёночкина нет, он, оказывается, сегодня выходной. Говоря о нём, медсестра из отделения сияет гордостью, как начищенный таз. Девочка чуть ли не молится на Котёночкина.

Да что же он за врач такой непрофессиональный?

Как можно отдыхать, когда детям нужна помощь?!

— Самый лучший в отделении! — гордо сообщает медсестра, сверкая восторженной улыбкой. Судя по бейджику её зовут Мария. — И в выходные часто работает. Он на всё готов ради детей.

Ладно, ладно, я поняла, что Анатолий хороший специалист. Этого у него не отнять. Да и мне помог.

Так и не пробившись к Пыжику, в шесть вечера, после окончания приёмных часов, тащусь домой.

Вымотанная, злая и голодная, я ведь даже не завтракала. Забыла.

Спасибо Клаве, позвонила напомнила, что голодать — вредить фигуре, грудь сдуется.

Она позвала меня в «Пхали-Хинкали» недалеко от работы. Мы обожаем это место, поэтому всегда тут обедаем.

— Тебя долго не будет? — интересуется Клава, заглатывая хинкали с говядиной в один присест. — Дарья Антоновна свирепствует. Меня хотела заставить церемонию вести. Но я отбрехалась. Прикинь, что б было!

Она смеётся. Клава слишком добрая для будущей ведьмы Ненависти. Она весёлая и обожает ходить на квесты и перформансы. Знает все выставки города. Особенно современного искусства.

Она говорит, что там ненависть раскрывается полным букетом. Ведь нет ничего более приятного, чем поглумиться над чужим успехом.

— Несколько дней. Я же сказала, что напишу по собственному! — Я пью молочный коктейль с имбирём и мятой, потому что он по цвету и вкусу похож на ауру любви. М-м-м-м-м, может, мохито ещё заказать? — У тебя синяк так и не сошёл.

Клава вздыхает и жалуется на своего мужчину.

Она ему готовит, каждый день новые наряды демонстрирует, а он, сволочь, всё тухнет, нос воротит, на баб других смотрит. Пьёт. Вот ударил её… опять.

— То есть это новый синяк?! — Я в ужасе.

Подруга кивает.

— Брось его, — почти приказываю, снимая перчатку и протягивая руку. Я могу забрать всю её любовь без остатка.

Но Клава тут же прячет руки под столешницу.

— Я его люблю!!! Не смей!

— Какая ж ты ведьма Ненависти, если так влюбилась!

— Я, может, его так люблю, что скоро возненавижу.

— Может, так даже лучше?

— Не хочу. Я как в кино хочу, чтобы он на руках носил, целовал. А получается, что он на меня и не смотрит. Я всё неправильно делаю, — Клава даже плачет красиво. Без слёз, только ресницы немного влажные да глаза блестят.

Клава — красивая чёрноволосая женщина тридцати лет. Ни одной морщинки, идеальная кожа и жгучие карие глаза. Каждая её эмоция — пламя, танцующее на ветру. Неосторожное дуновение — и разгорится пожар. Она должна была родиться Любовью, а не я.

Она умеет любить по-настоящему, изумрудная аура её чувств видна невооружённым взглядом.

Такая шикарная леди, а терпит у себя под боком приживалу. Я его ни разу не видела — Клава боится, что он не устоит перед моими чарами, — но уже заранее презираю.

— Так, может, дело в нём, а не в тебе? — Жаль, что подруга отказывается от моей помощи.

— Нет, это только я виновата. Я сама таких мужчин выбираю. Тянет меня, наверное, к этим самым…

— Абьюзерам.

— Ага.

— К одному конкретному абьюзеру.

Мы смеёмся, потому что почти каждый раз, встречаясь, поднимаем эту тему. У неё — неудачная любовь. У меня — постоянная нелюбовь.

— А как у тебя с твоим? — хитро спрашивает Клава, успокоившись.

— Откуда знаешь?

— Ты вся светишься. Напиталась где-то силой?

— Ну, поцеловал меня почти. За руку подержал. — Я смущённо краснею, не вытянула я из жопа-соседа колдовство. Даже не знаю, какого цвета его эмоции. А ведь интересно, что он на самом деле ко мне чувствует. Банальную похоть? Почему-то хочется, чтобы его чувства были свежей зеленью.

Клава радостно улыбается и интересуется:

— Так и чего ж ты растерялась?

— Не знаю, неправильный он какой-то. Да к тому же…

— Гей?

— Да почему сразу гей? Видящий он! Врачом работает в больнице детской, куда Чижик с Пыжиком попали.

— А-а-а, ну, нормально, а то я испугалась, — выдыхает подруга, но тут же спохватывается: — Так нам с Видящими нельзя. Они силу Города сдерживают, ироды. Без них сущности в три раза бы сильнее были. Так нет, прячут, не дают раскрыться, сволочи…

— Не бузи. Вон чёрная уже совсем.

От Клавки распространяется тёмная дымка ненависти. Эта сила подкрадывается к гостям ресторана и заползает в них. Потихоньку отовсюду начинают раздаваться недовольные окрики. Аура ненависти в действии. Клава уже вошла в силу. Ещё немного, и она превзойдет свою мать.

Подруга вдруг наклоняется ко мне близко-близко и шепчет:

— А вдруг с ним, наоборот, лучше будет? Ну, трепыхаться, понимаешь? — Я киваю. — Видящие, они ж к нашей силе стойкие. От тебя же не отстанут. Так и будут под мужиков подкладывать, пока не родишь. А тут, может, и выйдет у вас чего? А нет, так хоть о совместной палате для сестры и племяшей договоришься…

Я с недоверием смотрю на Клаву. Она искренне хочет мне помочь.

Но спать с мужчиной ради места на больничной койке? Как-то это не по-человечески.

— Расслабиться тебе надо, — добавляет Клава, окликнув официанта и требуя счёт.

И я вспоминаю красивую накачанную задницу соседа. И ухоженные сильные руки.

А что, если она права? Если с ним у меня есть реальный шанс на нормальные здоровые отношения? Эта его устойчивость к моей силе пойдёт только во благо. Я наконец-то смогу не бояться прикосновений. И, может быть, даже испытаю наслаждение от близости с человеком.

Я сжимаю перчатку в кулаке, тонкая ткань кружева мнётся.

Что, если моя сила сможет сделать из жопы-соседа нормального человека? Я подчиню и обуздаю Толика? Он перестанет шляться по бабам и начнёт посвящать всю свою жизнь лечению детей.

Кругом для всех выгода.

Может быть, зря я его вчера бортанула?

Над этим стоит подумать.

12.Анатолий

Такой облом, как с Любушкой, я не переживал со времен… пубертата, наверное. Когда мне отказала молоденькая русичка. И, положив руку на сердце, могу честно заявить, что правильно отказала, я тогда прыщавый был. Зато в универе я закрыл этот гештальт: отлично оттянулся с преподшей по патанатомии.

Но на Любу я злился весь путь домой и дома тоже. А потом рухнул спать и, проснувшись, тоже злился. Но в воскресенье вроде меня попустило, и в понедельник я пришёл на работу в благостном настроении, здраво рассудив, что Любе захочется проведать племянников, а с моей помощью это будет сделать удобнее всего.

И я приготовился ждать. И дождался… Любовь… мать её, Николаевну!

Иду я по коридору, любезничаю с Машенькой. Ничего такого. Совет про халатик решил не озвучивать, а вот восхищенные взгляды и порхающие реснички медсестры как бальзам на мою израненную отказом душу. Я в долгу не остаюсь, улыбаюсь. И надо же такому случиться, что именно в этот момент из палаты выходит Люба и, врубив сверхзвуковую, чешет мимо меня. И ни один нерв не дёргается на её лице, ни грамма узнавания. Пролетает мимо, а я стою дурак дураком.

И такая злость меня взяла! Я для её племянников палату отдельную собирался выбить, Ксения Григорьевна нехотя, но всё же согласилась присмотреть за пацанами. А Люба мимо…

— Согласны, Анатолий Климович? — тоненький голосок медсестрички развеивает красную пелену злости, что стоит у меня перед глазами.

— Да, конечно.

Пофиг вообще, с чем я согласился, лишь бы отстала.

— Я спешу, Машенька, — похлопав её по руке, отчаливаю в сторону своего отделения.

Борис встречает меня в кабинете. Довольный, как сто слонов.

— Закодировался, что ли? — собственный яд начинает отравлять мой организм. Поэтому мне срочно надо его на кого-то слить.

— Лучше, — не реагирует на злую колкость коллега, — Любовь Николаевну встретил. Помог ей с палатой. — Он так плотоядно улыбается, что стрелка моего настроения замирает на отметке «Убивать».

Борис и не догадывается, что ходит по краю, поэтому продолжает рассказ. А я с удивлением понимаю, что, наверное, впервые в жизни ревную девушку, злюсь на её равнодушие и вообще…

Стряхнув напряжение с плеч, выдыхаю, разминаю шею. Борю не слушаю. Мне надо обо всём подумать.

— Вечером со мной?

Я прослушал, когда Боря переключился на другую тему.

— Не-не. К родителям. Семейный ужин.

— Ты же по средам ходишь? — Он шарит по полкам стола, хотя там даже пыли нет. Потому что Боря хоть и пьянь, но чистоплюй.

— Они на моря укатывают в среду. — Достаю из своего рюкзака медицинскую брошюру и кидаю на стол Борису. — Статья занимательная на двенадцатой странице. Прочитай. Есть мыслишки.

Я концентрируюсь на работе, пациентах, ругаюсь с заведующим по поводу нового протокола, заполняю бумажки, ненавижу бумажки, отправляю бумажки и к вечеру, уставший и дёрганный, приезжаю к родителям.

Дом, милый дом, встречает меня щербатой улыбкой Аркадия. Улыбка не очень искренняя, но призраку деваться некуда. История у него печальная, а обязательства перед матушкой перевешивают привязанность к Городу.

А дело было так…

Когда мне исполнилось семь лет, родителям стало понятно, что сила Видящего во мне немеренная и вошла в полный объём и размах. Но! Так же было очевидно, что Город меня не принимает. Главный хранитель, или как его называет отец, Крестоносец, даже разговаривать со мной не стал. А после и вовсе не пропускал меня на Заячий остров, поднимая уровень воды в Неве до критической отметки. После третьего затопления мама отступила, отложила свои попытки представить меня Городу и пошла ва-банк. Она притащила меня в СМАК, где от моего появления стало дурно тритонам в аквариуме, чуть не развоплотилась домовая, служащая в столовке, а дракон чуть не слёг с сердечным приступом. И только мамины подруги — тётя Алёна и тётя Надя — продолжали воспринимать меня как обычного ребёнка. Тем более что они и так нянчились со мной с детства.

Мама бегала по потолку, ругалась, требовала от дракона сделать что-нибудь.

Папа молчал и кривился. Он втайне мечтал, что я получусь обычным ребёнком. Но его мечтам не суждено было сбыться.

Город и его сущностей я видел с рождения и воспринимал их как данность, никогда не боялся и не удивлялся. Просто знал, что Фео — говорящий кот и дедушка-домовой в одном лице. Тётя Алёна — русалка, а крысы в подвале — образованные и говорящие, которым мама подкидывает книги из библиотеки и распечатки из интернета. Они же были моими поставщиками всякой запрещёнки в средних и старших классах, даже ретро выпуски журнала «Плейбой» притягивали .

А вот Аркадий был нашим соседом снизу. Жил с женой и сыном в квартире тёщи вместе с этой самой тёщей. Тётя Шура терпеть не могла своего зятя так же страстно, как обожала свою дочь и внука. Она чихвостила Аркашку за любую провинность, за невынесенный мусор, за капли воды на зеркале в ванной, за любой вздох и косой взгляд. Ела его поедом, просто ненавидя сам факт его существования. Аркадий отвечал тёще взаимностью, но тихой, безгласной ненавистью, и заработал инсульт в сорок семь лет, слег на два года и умер к величайшей радости тёти Шуры. Но ненависть их была так сильна и обоюдна, что душа Аркадия не успокоилась и не отошла в мир иной. Она намертво прикипела к тёще, к её квартире и жаждала отмщения.

Мне тогда было одиннадцать лет. Мама ушла из СМАКа, так и не смирившись с решением Города и обидевшись на всех и вся. Аркадий как раз пытался влиться в тусовку призраков Города, закрепил за собой место подъездного и всячески принялся меня изводить.

Мама, наплевав на все правила СМАКа, выдала Аркаше индульгенцию. Потребовала полного подчинения мне, а взамен предложила духу защиту, если его попытаются развоплотить. Так тётя Шура раз в месяц переживает нападки давно почившего зятя и вызывает скорую, а я имею не самого преданного, но связанного клятвой призрака-подъездного.

— Здравствуйте, Анатолий Климович, — призрак ко мне всегда на «Вы». — Как здоровьице?

— Вашими молитвами, — расшаркиваюсь я в ответной любезности. — Здоров и вполне упитан.

Пару лет назад я решил было отвязать от себя призрака и отпустить с миром. Тем более ему и самому надоела вредительская деятельность. Дети выросли и уехали из нашего дома, жена, промучившись с год со своей матерью, перебралась в деревню в старый дом, доставшийся ей от бабки. А тётя Шура всё так же проживала в своей квартире, ругалась с соседями и собачниками на улице, критиковала власть и верховодила дворниками. Аркадий уйти не захотел, утверждая, что не может бросить тёщу. Остался на своём месте, хоть и делал при встрече вид, что милость его ко мне исключительно договорная. Подозреваю, что проникся он ко мне симпатией, хоть признавать и не хочет.

— А как в твоём королевстве? Всё спокойно? Никто не обижает?

— Всё в порядке, благодарствую, — Аркадий, всё так же криво улыбаясь, отшивает неловкий поклон и исчезает струйкой дыма.

Дома меня уже ждут, чуть ли не с хлебом-солью встречают.

Феофан Валерианович, выпятив вперёд бороду, держит наготове мои домашние тапочки. Мама за его спиной откусывает кусок от бутерброда и машет мне рукой. Папы в коридоре среди встречающей процессии не видно, зато слышно, как на кухне стучит вилка о тарелку.

— Толюшка, — Фео сияет, как начищенный самовар.

Он после моего рождения ещё долго не отставал от родителей с требованием родить ещё Олюшку. Но не свезло.

— Мой руки и за стол. А то кушать хочется, — маме не до разговоров. Она перед морями неделю худела, на диетах сидела, чтобы в купальнике отлично выглядеть, а сейчас готова слона съесть.

— Толенька, — Фео в ванной уже стоит и держит ручное полотенце наготове. — Когда же ты к нам девочку приведёшь знакомиться? А то чует моё сердце, не дожить мне до внуков.

— Феофан Валерианович, — кричит папа из кухни, — каких внуков? Вам Василиса правнучка в каком-то там колене. Вы уже стольких своих внуков пережили, что непонятно, чего требуете.

— Потому и требую! — ругается домовой. — Когда вы помрёте, с кем я останусь?

— Чего это помрём? Я, может, только жить начинаю. — Папа сидит во главе стола, при моём появлении встаёт и крепко обнимает. Мама, как и предполагал, наворачивает салат. Диета завершена, потому что папа одобрил мамин вид в купальнике. Так-то папа маму в любом виде одобряет.

Я занимаю своё любимое место у окна. Фео мечется между плитой и столом.

Разговор за столом крутится вокруг моей работы и предстоящего родительского отдыха.

— Толик-Толик, тебе бы тоже не мешало отдохнуть, — качает головой мама.

— От работы кони дохнут.

— Сказал главный карьерист СМАКа, — фыркает мама на папу.

Она и его подбивала уйти, но он упёрся, здраво рассудив, что хоть кто-то должен держать Город в узде. Мама нашла себя в работе гидом, придумала авторские экскурсии и даже стала популярна. А папа так и остался в СМАКе. Хотя его и так бы не отпустил от себя дракон, с папиным-то анамнезом в виде запечатанного в его голове демона. (Историю про демона можно прочитать тут:)

— Тут к нам, кстати, недавно жалобы поступили на Ковен. — Мама первые годы после ухода терпеть не могла разговоры о Городе и его порождениях. Потом её попустило, и обсуждение папиных рабочих дел стало обычными разговорами в доме. — Представляешь, Верховная так и не ушла на покой. Хотя наверняка её коллеги спят и видят, когда подвернётся случай скинуть старуху.

— И как там поживает их потеряшка?

— Да молоденькая совсем. Слабенькая. Но в книгу вписали как Любовь.

Меня торкает от этого имени так, что я не доношу ложку супа до рта. Усвинячиваю джинсы.

— Ты чего?

— Да так… Вспомнил одну... Любушку. Интересная девушка. — Глаза у Фео при упоминании Любы загораются зелёным, мама кидает на меня заинтересованный взгляд, один папа невозмутимо продолжает жевать мясо по-французски. — Но она меня бесит.

— Пф. Знал бы ты, как меня бесила твоя мать. Вот прямо с первого взгляда. Словам не передать. Заявилась на место преступления…

— В юбке и на каблуках, — заканчиваю я за отца фразу.

Эту историю знакомства я слышал миллион раз: от мамы, отца и Фео. Общие у всех были только факты, а вот эмоции разнились.

— Да, — невозмутимо кивает головой папа. — А причина была в её кулоне.

— В твоём кольце была причина, а не в моём кулоне.

Пока родители препираются, ко мне поближе присаживается Фео.

— А красивая?

Я уже и пожалел, что брякнул про Любу, но домовой теперь не отстанет.

— Очень.

— Отказала?

— Всё-то ты знаешь!

— А то! — Фео поднимает вверх указательный палец. — Я тебя и отца твоего отлично знаю, и как он летел с кухни первый раз, помню. Были времена, — он мечтательно улыбается.

— Это тебе проклятье мешает, — грустно роняет мама. — Мешает девушку по сердцу найти. С ведьмами бы ещё разок переговорить. Но это уже после отпуска.

На телефон приходит смс:

«Сегодня встретимся?»

13.Любовь

Пир, как обычно, скалится, мелкие зубки вызывают усмешку. Когда-то он ими мог разорвать на части небольшую чайку, а сейчас только щёлкает воздух. Иногда мне кажется, что ему просто скучно, пираньи — рыбы косяковые. Им обязательно нужна толпа сородичей.

В нашем случае косяк ему заменяю я. И это косяк.

— Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернёшься вечером

Таким же, каким ты был, тем более — изувеченным? —

декламирует Пир, размахивая плавниками в такт ритму стихотворения Бродского.

Он ненавидит, когда я хожу на свидания.

— Не надевай белое бельё, оно старит тело твоё!

— Хорошо, пойду без белья.

— Прикройся, мне плохо!

— Ну, это уже пошлость! — ругаюсь на безмозглую рыбу и накидываю простынь на аквариум. — Совсем совесть потерял! Сдам тебя в СМАК, пусть с тобой там экспериментируют.

— От друзей не отказываются! Настоящий друг не предаст, а если сделает это, то он пид…

— Матернись мне тут — и будешь жить в пластмассовой бутылке. Из-под кока-колы, – шиплю на Пира.

— А коньячка бахнешь туда? — высовывается клыкастая челюсть и один глаз через ткань.

Я качаю головой:

— Только чистый спирт, Пир. Ты забыл? Вода должна быть прозрачной, сам же говорил.

— Ведьма как есть! — фыркает мой питомец, выпуская полупрозрачные пузыри воздуха. Странно, я думала, он не может аккумулировать ничего, кроме своего тела.

Загадочная натура призраков по сей день остаётся тайной для исследователей.

Я собираюсь заглянуть к Анатолию и предложить вместе поужинать. Прямо на квартиру ему нагряну.

Товар, как говорится, с доставкой. Не отвертится.

Мне хватит пары минут, чтобы его соблазнить. Мысль о том, что сегодня жопа соседа будет моей, приятно греет, мне одновременно хочется этого и нет.

Если он действительно Видящий — эта близость опасна. Он опознает во мне ведьму и может запечатать мою силу.

Издревле ведьмы защищали Город и его порождения, а Видящие — стояли на охране людей от сверхъестественного.

Мы всегда соперничали друг с другом. И неудивительно, что Видящие так же ненавидят нас, как и мы их.

Но риск придаёт моей цели особенный влекущий аромат.

— Давай договор: ты не выносишь мне мозги, а я оставлю тебе включенным ютуб, — предлагаю рыбоньке.

— Реально? — пучит глаза Пир.

— Слово даю.

— Слово ведьмы — дохлый карп в пруду с монетами. Я лучше в тишине посижу.

— Как знаешь.

— Ну хорошо, уговорила. Врубай.

— Час молчания.

— Двадцать минут.

— Сорок.

— И мёртвого соблазнишь, — понуро соглашается пиранья и радостно плывёт к пульту.

Я довольно улыбаюсь, подкрашиваю глаза, несильно, чтобы тушь наутро не потекла, отрываю от нового платья бирку и аккуратно его отпариваю. Надо было это сделать заранее. Но стресс последних нескольких дней извёл меня до бессилия.

Одна особенно неподатливая складка бесит до невозможности, и я вынуждена переключиться на утюг. Немного успокаиваюсь, когда ткань становится гладкой, словно зеркало.

Натягиваю облегающее голубое платье, безумно узкое и оттого неудобное. Зато прекрасно подчеркивающее каждую выпуклость на моём теле.

Господи-и-и, у меня животик! Сбегала взвесилась. И набрала-то всего килограмм! Откуда живот? Да что ж такое?!

Рядом плещется Пир. По трепыханию плавников понимаю, что заразина смеётся.

Не был бы он мёртв — утопила бы.

Чулки и шпильки. Волосы оставляю распущенными. Надо бы их подкрасить, мелькает мысль. И ещё пять минут я выискиваю у себя седые волоски.

Один даже нахожу.

Прищуриваюсь на своё отражение.

Красивая?

Вряд ли.

Больше похожа на инопланетянку.

Оттопыренные уши, прикрытые волосами, глаза какие-то водянистые, прозрачный, бр-р-р, большой рот с пухлыми губами.

Карандашом подвожу верхнюю губу и наношу два слоя помады, подбиваю тон блеском.

У инопланетянки появляется соблазнительная улыбка.

Посылаю своему отражению воздушный поцелуй и делаю два пшика моими любимыми императорскими духами.

Краснею, вспоминая руки Анатолия. Руки бога, как сказал один призрак. И мысли мои потекли отнюдь не в сторону лечения детей. Внизу живота появляется приятная истома, предвкушение заставляет биться сердце чаще и с перебоями.

Пир дал отличный совет не надевать бельё. Неожиданное влечение к Толику увеличивается с каждой мыслью о нём.

Да, я чувствую, что он тот, кто мне нужен.

Чёрный пиджак и бутылка шампанского дополняют образ легкодоступной проститутки. Как же всё это пошло и не романтично! Ещё немного, и мне не хватит решительности осуществить задуманное.

Щёлкаю пультом, на телевизоре мигает ютуб.

Выбираю подборку классических концертов Санкт-Петербургской филармонии.

Рядом шипит Пир:

— Мы не договаривались на классику!!! Я хочу «Шоу мастера сашими»!

— Приобщайся к высокому искусству, Пир. От ужастиков у тебя нервы, ты же помнишь.

Возмущенный Пир начинает сквернословить, чего я не переношу. Почему ему так нравится наблюдать за японским суши-мастером, ума не приложу. Наверное, это что-то загробное.

— Ты… Ты… Ты ведьма! — злобно кричит мне пиранья, пока я закрываю дверь на ключ.

«Спокойной ночи, — пиликает сотовый. — Мы спим».

Смс от Тани поднимает настроение. Значит, их распределили по хорошим палатам, и я могу спокойно гулять.

В конце концов — я ведьма Любви.

Разве не должна я быть самой привлекательной и обаятельной?

Практика показывает, что не стоит быть слишком привлекательной. Таксист попытался отказаться от денег и взять плату натурой.

Хорошо, что у меня всегда с собой перцовый баллончик в сумочке. Плохо, что пришлось распылять его в салоне машины и самой спешно сбегать.

Ещё я ношу в сумочке крысиный хвост и глаза паука, но они спрятаны в потайном кармане. Это если надо порчу навести.

Забегаю покормить несчастного Покемона и даже глажу его по лысой тёплой спине. Жаль котика, у него вся семья в больнице. Целую в нос и под возмущенное мяуканье, напоминающее вопли Пира, убегаю на этаж выше.

Возле двери Анатолия обновляю помаду. Наверное, это странно — вот так заявляться к незнакомому мужчине, чтобы соблазнить его.

Что он обо мне подумает?

Но ведьмам закон не писан!

Я же должна его отблагодарить.

Дверь распахивается почти сразу после моего звонка.

Молоденькая девушка с голубыми невинными глазами радостно мне улыбается:

— А пицца где? — спрашивает, округляя глаза и рот в удивлении. Растрёпанные каштановые волосы и мужская рубашка на голое тело ясно дают понять, что она не сестра, не уборщица и даже не дочь хозяину квартиры.

— Съела, — мрачно отвечаю ей, не сводя взгляда с застывшего позади неё АНАТОЛИЯ. Тот стоит в одном полотенце на бёдрах, растерянно пялит на меня глаза. — Чтоб тебе облысеть, — произношу скороговоркой, прежде чем успеваю остановиться.

Не в моих правилах проклинать людей. Тем более ничем мне не обязанных.

Но оно само вырвалось!

Вырвалось, отскочило от засеребрившейся преграды и впечаталась мне в грудь.

Что?

У жопа-соседа ещё и защита стоит на пороге?!

Уничтожу сволочь.

— Пейте не чокаясь. — Швыряю шампанское в руки очередной подружки Котёночкина. Зря не добавила пургена в бутылку. — Совет да любовь.

Последнее произнесла больше по привычке.

1. Любовь

Он подсел ко мне в баре на Рубинштейна. Самый нелепый подкат в моей жизни, наверное, поэтому и сработал:

— Невероятная встреча! Не угостишь меня шотом? Мосты развели, экономлю деньги на такси по кольцевой.

Идиотизм просто, но это было правдой. Игорёк живёт у Финляндского и действительно не хочет тратить наличку, а карту забыл дома. Такая глупость, любая нормальная женщина послала бы его на все четыре стороны.

Но я ведьма.

И обожаю бар «О, Куба!», тут чувствуешь себя далеко-далеко, на побережье Карибского моря. Стены в зале раскрашены под золотистый пляж с убегающей за горизонт волной. Высокие пальмы заползают листвой на потолок, а вдалеке мчится нарисованный сёрфингист. Я чувствую запах соли и слышу крик чаек.

Под весёлые кубинские мотивы так легко забыть, почему я одна в этот вечер.

Не в моих правилах заливать боль алкоголем. Но сегодня я не хочу никого видеть. И мужчины меня раздражают. Особенно один конкретный докторишка, возомнивший себя Казановой. Чтоб у него Джакомо упал и больше не встал.

Несмотря на всю мою злость на Толю и мужской род в целом, Игорь мне нравится. Он одет в джинсы и кожаную куртку поверх белого поло. Чистый воротничок резко контрастирует с чернотой куртки. Светлое, открытое лицо располагает к себе. Добрые карие глаза. Чисто выбритый, ухоженный, ногти на руках аккуратно подстрижены, даже кутикула приведена в порядок.

— А кто ты по профессии? — интересуюсь, пока бармен готовит яркие разноцветные напитки. В каждом по вишенке и дольке лайма.

— Менеджер по закупкам на заводе, — гордо сообщает Игорь мне и ждёт, когда я уточню название завода.

А мне всё равно, хоть начальник цеха резиновых изделий. Время с Игорем пролетает незаметно, он хорош в общении и достаточно мил, чтобы отвлечь меня от мыслей об Анатолии Котёночкине. Можно дать ему шанс.

Наши губы встречаются в такси.

Пятна фонарей проносятся за окном, а в голове приятный алкогольный туман.

Наши губы сплетаются, я впитываю тусклое оранжевое свечение. Больше всего на свете Игорь обожает жизнь.

Чувственные поцелуи приходится обрывать на середине, а близость мне разрешена продолжительностью не более двадцати минут. Иначе есть риск полностью высушить партнера.

— Ты не снимешь перчатки? — удивлённо спрашивает Игорёк в коридоре своей квартиры.

— Тебе они мешают?

Я настойчиво тяну его в спальню.

Хватит разговоров. Вытряхни из меня все воспоминания о докторе с нелепой фамилией. Сейчас же.

— Наоборот! Клёвый прикид! — Он сплетает наши пальцы, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать руку.

Продолжение тут

Соната Любви и Города: Магия Ковена

https:// /shrt/t9rD