1. Любовь

Он подсел ко мне в баре на Рубинштейна. Самый нелепый подкат в моей жизни, наверное, поэтому и сработал:

— Невероятная встреча! Не угостишь меня шотом? Мосты развели, экономлю деньги на такси по кольцевой.

Идиотизм просто, но это было правдой. Игорёк живёт у Финляндского и действительно не хочет тратить наличку, а карту забыл дома. Такая глупость, любая нормальная женщина послала бы его на все четыре стороны.

Но я ведьма.

И обожаю бар «О, Куба!», тут чувствуешь себя далеко-далеко, на побережье Карибского моря. Стены в зале раскрашены под золотистый пляж с убегающей за горизонт волной. Высокие пальмы заползают листвой на потолок, а вдалеке мчится нарисованный сёрфингист. Я чувствую запах соли и слышу крик чаек.

Под весёлые кубинские мотивы так легко забыть, почему я одна в этот вечер.

Не в моих правилах заливать боль алкоголем. Но сегодня я не хочу никого видеть. И мужчины меня раздражают. Особенно один конкретный докторишка, возомнивший себя Казановой. Чтоб у него Джакомо упал и больше не встал.

Несмотря на всю мою злость на Толю и мужской род в целом, Игорь мне нравится. Он одет в джинсы и кожаную куртку поверх белого поло. Чистый воротничок резко контрастирует с чернотой куртки. Светлое, открытое лицо располагает к себе. Добрые карие глаза. Чисто выбритый, ухоженный, ногти на руках аккуратно подстрижены, даже кутикула приведена в порядок.

— А кто ты по профессии? — интересуюсь, пока бармен готовит яркие разноцветные напитки. В каждом по вишенке и дольке лайма.

— Менеджер по закупкам на заводе, — гордо сообщает Игорь мне и ждёт, когда я уточню название завода.

А мне всё равно, хоть начальник цеха резиновых изделий. Время с Игорем пролетает незаметно, он хорош в общении и достаточно мил, чтобы отвлечь меня от мыслей об Анатолии Котёночкине. Можно дать ему шанс.

Наши губы встречаются в такси.

Пятна фонарей проносятся за окном, а в голове приятный алкогольный туман.

Наши губы сплетаются, я впитываю тусклое оранжевое свечение. Больше всего на свете Игорь обожает жизнь.

Чувственные поцелуи приходится обрывать на середине, а близость мне разрешена продолжительностью не более двадцати минут. Иначе есть риск полностью высушить партнера.

— Ты не снимешь перчатки? — удивлённо спрашивает Игорёк в коридоре своей квартиры.

— Тебе они мешают?

Я настойчиво тяну его в спальню.

Хватит разговоров. Вытряхни из меня все воспоминания о докторе с нелепой фамилией. Сейчас же.

— Наоборот! Клёвый прикид! — Он сплетает наши пальцы, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать руку.

Улыбаюсь и позволяю раздеть себя. Всё, кроме перчаток. В них мне комфортнее.

На коже Игоря появляются алые всполохи. Страсть разгорается, каждое прикосновение к ней кружит голову, как дешёвый алкоголь. Чувства этого мужчины горькие и отдают спиртом, будто он тоже пытается забыться во мне.

Я прижимаюсь к нему плотнее, забирая подчистую это жаркое острое чувство. Хмель страсти горчит во рту, горячим потоком распространяется от губ к кончикам пальцев. Я хочу ещё. Всё.

Игорёк отличный любовник, умелый, заботливый, старательный. Но я слишком занята подсчётом высосанной энергии.

Смятые простыни, горячее тело. И страстный шёпот Игоря о том, что он меня любит.

— Мы знакомы пару недель, — отмахиваюсь от этой ерунды.

Мои двадцать минут истекли. Надо уходить. Как обычно, внутри у меня нет ничего, кроме разочарования. Зато сила ведьмы отлично работает, внушая Игорю, что он в меня влюблён.

— Ты идеальная женщина! — уверенно настаивает он и тянется в тумбочку за новой резинкой. Собирается зайти на второй круг.

— Мне пора, — мягко отталкиваю его и морщусь, когда он хватает меня за запястье. Красный цвет страсти медленно сменяется на зелёный.

— Ты не поняла, я хочу с тобой ещё. Куда ты собралась?

Я толкаю Игоря, так что он падает на спину на кровать. Сажусь на него сверху и оцениваю его со стороны, объективным взглядом.

Спортивный, подтянутый, здоровый, идеальный отец для моей будущей дочери. Зелёное свечение проникает в меня через ноги и окутывает свежестью и теплом.

Но до новой близости со мной ему надо восстановиться.

Мне он даже нравится, и противное чувство неудовлетворённости раскручивается внутри во всю силу. Словно небольшой ураган всепоглощающей депрессии.

Обнимаю Игоря, прижимаюсь щекой к его груди и жду, пока зелень его любви не угаснет, впитавшись в мою кожу.

Я обещала Верховной с ним встретиться, я встретилась. Скольких Ковен ещё мне подложит, чтобы я наконец родила им ведьму?

— Ты встретишь прекрасную девушку, достойную тебя, и будешь счастлив. — К заговору добавляю несколько закрепляющих слов. Думаю, это достойная оплата за его чувства.

— Мне нужна только ты, — уже неуверенно шепчет он. — Не ломайся, дай доставить тебе удовольствие!

Мерное желтоватое свечение вспыхивает на смену искренней влюблённости.

— Мне хватило, — заявляю безапелляционно.

Быстро одеваюсь, вызываю такси и ухожу.

На душе горько и противно. Забирать любовь — это как рубить деревья. Новое вырастет, но ещё очень нескоро. А лес уже неумолимо испорчен.

***

— Прекратить прокрастинировать! — голос Клавы выводит из раздумий.

Я, оказывается, уже несколько минут смотрю в окно, а у меня, между прочим, регистрация на носу. Мысли о том, что я законченная неудачница, обречённая на маньячное существование и лапанье счастливых парочек в какой-нибудь тёмной подворотне, не оставляют сил на работу. Я хочу в отпуск, желательно на Кубу.

— А есть ли возможность запечатать силу? — спрашиваю подругу, допивая остывший кофе из бумажного стаканчика. Просто ужасный на вкус, но кофеварку нам так и не поставили.

Клава подлетает вплотную и чуть ли не зажимает мне рот руками. Шипит и сверкает глазами:

— Даже не заикайся. Верховная крезанётся, если опять придётся искать замыкающую.

— Значить, шанс есть. — В моём мире безысходности мелькает и гаснет надежда. Против Лидии Ивановны я идти не хочу.

— Нет, — Клава категорична. Она складывает руки на груди и прищуривается, разглядывая меня.

— А если бы я попыталась найти способ?

— Тебя убьют.

Как ведьмы, мы храним равновесие между магическими существами Города и прогрессом. Люди давят волшебство наукой и равнодушием, с каждым годом магия всё слабее, и Ковен бережно помогает ей совсем не зачахнуть.

Нам противостоит СМАК — служба магического контроля, поддерживающая людей. И работают там в основном тоже люди с даром Видящих. Они могут контактировать с волшебством и влиять на него.

Как только я появилась в Ковене, наша мощь выросла в несколько раз. Мы стали силой, с которой СМАКу приходится считаться. Не то чтобы я очень сильная ведьма, просто я замкнула круг. Семь ведьм — семь каналов, влияющих на мир.

Любовь, ненависть, земля, вода, огонь, воздух. И верховное равновесие.

— Не преувеличивай. — Я качаю головой, нервно наматывая прядь волос на палец. Верховная у нас строгая, но справедливая женщина. Она мне как мать.

Ойкаю, когда локон остаётся на моём пальце.

Этого ещё не хватало.

— Ерундой не занимайся. — говорит Клава. — Найди нормального мужика, привяжи к себе и не парься, бери каждый день понемногу, и всё будет отлично.

— Как у тебя?

Клава опускает глаза. Сегодня на её лице нет синяков, но я знаю, что она поссорилась со своим мужчиной. Вместо любимых «Диор» она пахнет банальными «Армани».

Мне становится неудобно за свою злость.

— Нет, нормальный — это явно не для меня. Мне пора, увидимся на шабаше, — чмокаю подругу в щёку и убегаю соединять очередные сердца.

Совсем молодая пара входит в зал бракосочетаний. На девушке свободное греческое платье с завышенной линией талии под грудью. Парень больше боится, чем любит невесту. И я чувствую третью эмоцию — надежду и любовь к жизни.

Солнечные блики скачут по голубому ковру зала. Руки у невесты немного дрожат, когда она расписывается в книге.

— Поздравляю, — улыбаюсь молодым и даже обнимаю их. Ладонью задеваю запястье парня и делюсь с ним своей силой.

Коричневое свечение меняется на тёмно-зелёное. Возможно, со временем оно станет светлее, и ребёнок вырастет в счастливой семье.

С трудом дожидаюсь, пока все гости выйдут, и падаю на стул. Голова кружится, руки тянет к земле, даже волосы стали неимоверно тяжёлыми. Депрессия накатывает с новой силой, до этого её немного сдерживало наличие во мне украденных чувств Игоря. И всё равно мне хорошо.

Дверь в зал распахивается, и Клава подбегает ко мне:

— Совсем сдурела? А вдруг кто заметит?!

Я отмахиваюсь:

— Ну и пусть. Они же и должны любить другу друга.

С того ужасного вечера, когда я застала в квартире Анатолия Котёночкина полуголую девицу, прошла неделя. А я всё не могу выкинуть этого блудливого кота из головы.

Похотливая сволочь вертит передо мной своей жопой во сне и наяву.

Мне всё так же приходится ездить к сестре и племянникам.

Таню перевели в палату к детям и, надеюсь, скоро их выпишут.

Это просто невыносимо — здороваться с этим Анатолием в коридоре больницы, слушать, как им восхищаются сестра и дети.

У Котёночкина слишком сладкая внешность для доктора. И весь он какой-то слишком приторный. Будто сахарный, ненастоящий. Слишком хорошая фигура, слишком красивые глаза. А руки, какие у него руки…м-м-м…

Человек, который только на внешности и мотоцикле и выезжает.

Марципановый мальчик.

Я злюсь на него будто бы с каждым днём сильнее. И никак не могу выкинуть из головы ни его жопу, ни руки, ни то, как он нежно и невесомо стирал мои слёзы под дверью операционной, ни те откровения про коллекцию этикеток.

Чёрт бы побрал Котёночкина со всеми его шоколадными конфетами!

***

Продолжение литсериала "Соната Любви и Города"

Первая книгу бесплатная тут: https:// /shrt/tyDH

2. Любовь

Мать обучает дочь. Бабушка обучает внучку. Так принято среди ведьм. Так как мои родители даже не знают о магической стороне Города, обучает меня Верховная. Несмотря на то, что у неё есть своя преемница.

Цветолина, которая и метит на место следующей Верховной, смотрит на меня с ревностью, когда я пересекаю порог небольшой избушки.

Шедевр русского народного зодчества для обитания Лидия Ивановна выбрала сама. Да что выбрала! Ноги куриные избушке прикручивали по её проекту. Находится деревянный домик в посёлке Саблино на Московском шоссе и выглядит как реальная избушка Бабы-яги.

Лидия Ивановна говорит, что полжизни прожила в похожем доме, в глуши леса. В Городе у неё есть квартира, и не одна. Но Верховная предпочитает выдавать себя за Бабу-ягу. Тут туристы и знающие люди на лету схватывают, что можно заглянуть и у ведьмы помощи попросить.

Весь домик деревянный, внутри гораздо просторней, чем снаружи, и очень напоминает терем. Стены украшают лубочные картинки, на окнах висят ажурные занавески, на полу мохнатый тёплый ковёр с очертаниями родной страны. Даже печь имеется с изразцовой плиткой. Маленькие синенькие плиточки с узорами цветов притягивают взгляд. В углу трепещет листвой вечнозелёная берёзка. Она даже зимой не сбрасывает листья.

Мы сидим за столом в центральном зале, потому что тут удобнее проводить обряд очищения.

Верховная недовольно хмурится, она озадаченно водит руками над моей головой:

— И почему же сразу не пришла?

— Я думала, что на себя не подействует.

— Проклятье действует на того, кому предназначается, только если цель находится в прямой видимости. А если оно от зеркало отразилось, теряет цель и виснет на первом попавшемся.

— Даже на создателе?

— Он ближе всего. И как умудрилась?

— Не сдержалась.

— Хорошее проклятье, молодец. — Эта похвала отрицательная. Лидия Ивановна прищёлкивает языком и рассыпает мне на голову сухие травы, приятно пахнущие летним лугом. И быстро-быстро проговаривает: — Расти коса до пояса, не вырони ни волоса. Расти косонька до пят, все волосоньки в ряд. Расти коса не путайся, меня слушайся. Ключ, замок, язык. Аминь. И это выпей. — Она суёт мне стакан.

— И волосы перестанут выпадать? — Маленькими глоточками пью молоко. Очень вкусное, наверное, домашнее.

— Заговор, тысячелистник, и всё пройдёт.

— А молоко?

— Это чтобы ты успокоилась. Больно нервная. Но будь осторожнее с силой. Мужчина тебе нужен, чтобы дурь выплёскивать.

Верховная отходит, моет руки в медном тазике, который стоит на столе, три раза сплёскивает воду, шепчет:

— Уйди в воду, уйди…

Моё неудачное проклятие, брошенное в любовницу Котёночкина, вернулось мне в виде выпадающих клоков волос. Хорошо, что у меня есть к кому обратиться за помощью. плохо, что новые расти долго будут. Но на мне не очень заметно. И так волос жиденький.

— Боюсь, не смогу я найти достойного мужчину, — шепчу с грустью. Надоели мне эти пляски с невозможностью прикоснуться нормально к человеческому телу.

Лидия Ивановна садится напротив и берёт меня за руку. Я вздрагиваю, не люблю, когда меня трогают без разрешения. Хоть перчатки не дают почувствовать чужие чувства.

— Кто обидел? В него кидалась проклятием? — спрашивает Верховная.

— Нет, в его любовницу. — Я стараюсь сделать вид, что мне всё равно. Нет никакого дела до Котёночкина. Совсем никакого. Совсем.

— Любишь его?

— Господи-и-и, точно нет, он ни одной юбки не пропускает, наглый, невоспитанный… — Голос срывается на писк.

— Точно нравится. Ох, Любушка, ты же ведьма, чего теряешься?

— Нет-нет, он точно не для меня.

— Давай проверим, как его зовут? — Верховная достаёт из низкого комодика карты таро. Потрёпанные, старые, от них даже пахнет древностью.

— Анатолий Котёночкин. — От имени жопа-соседа в горле становится сухо, а на душе снова скребут кошки. Хочется съездить в больницу и проклясть его по-человечески.

Карты в руках Лидии Ивановны замирают.

— Котёночкин? Знаю я одного с такой фамилией… — Она медленно выкладывает пять карт вокруг первой.

Первая карта — четвёрка острых мечей, вторая — король пентаклей. Величественный грозный мужчина держит в руках круг с пентаграммой и сверлит меня взглядом из-под бровей. На его голове сверкает корона.

— А как отца его зовут? Не Клим, случайно?

— Да, совсем не случайно, Климович он. — Я ёжусь под взглядом Верховной. Уж очень он проникновенный, требующий.

— Приведи его ко мне.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на мужчину, который тобой завладел.

— Лидия Ивановна, это невозможно. — Во мне поднимается паника. С чего вдруг такое внимание Котёночкину? Ну подумаешь, прокляла его неудачно! Теперь обязательно его всему Ковену показывать?! — Он не поедет сюда. Да и зачем бы ему это делать?

— Я расскажу тебе историю. — Верховная переворачивает следующие карты: девятка мечей и аркан башни. Поправляет коралловые бусы на шее. Удовлетворённо кивает сама себе. — Лет сорок назад был заключён договор между Видящим и ведьмой. Ведьма помогла Видящему, а он взамен должен был помочь Ковену. Спасти ведьму Любви.

Я почти не дышу, боясь вспугнуть историю. Раньше мне её не рассказывали.

— Но Климу удалось обмануть ведьму. С помощью демона он разделил душу и смог обойти договор. Но, возможно, ему не так повезло, как казалось на первый взгляд.

— А при чём тут я?

— Видящего звали Клим Котёночкин. Если Анатолий — его сын, возможно, договор продолжает действовать и пытается вас связать.

Жаль, что молоко закончилось. Я бы сейчас выпила несколько литров. Мне надо успокоиться. Пульс стучит в висках. Толик — Видящий, я не чувствую его. Мы встречаемся подозрительно часто для простых совпадений.

И то безумное чувство, которое он у меня вызывает, — это, безусловно, ревность.

— Вы идеально подходите друг другу, — говорит Лидия Ивановна, показывая мне карту с арканом солнца.

Он означает счастье и успех, жизненную силу и радость, уверенность и оптимизм. Однако всё меняется, если карта в перевёрнутом положении. А сосредоточенное солнце смотрит на меня вверх ногами.

***

Дорогие читатели, добро пожаловать в продолжение истории о любимом Городе!

Читать бесплатно:

Соната Любви и города

Эти книги входит в цикл 📚«Вы видим сердцебиение города».

Все книги в нем можно читать в любом порядке.

Когда на пороге моей квартиры возникла Любушка, вся при параде и с бутылкой шампанского, я вообще ничего не понял и даже мяукнуть не успел, а она уже унеслась прочь. Только защитное поле, которое так старательно в четыре руки и пару лап навели родители совместно с Феофаном, дрогнуло.

Это же надо, как её пробрало!

Сама в квартире непонятных рифмоплётов держит. Мимо меня в больнице пролетает, как будто меня и нет вовсе. А тут взбеленилась при виде Машеньки.

Надо признать, что Машенька оказалась у меня дома случайно. Написала она сама, когда у меня планов на свободный вечер не было. Выяснилось, что я ей как-то обещал встретиться, но то ли забыл, то ли не посчитал нужным запоминать такую несущественную информацию.

А после ужина у родителей свободная и на всё согласная Машенька оказалась как нельзя кстати, чтобы заполнить пустоту моего вечернего времяпрепровождения и отвлечь от мыслей о неблагодарной Любушке.

И тут нате вам! Явление Любови Николаевны с шампанским!

Рифмоплёт её, что ли, отказался пить буржуйское шампанское, вот она ко мне и прискакала?

После такого её недолгого визита настроение продолжать вечер в компании Машеньки сошло на нет. Пришлось вызывать даме такси и отправлять восвояси.

В четверг я со всех сторон обдумывал ситуацию. И хоть по логике виноват я не был, совесть мучила и требовала разговора с Любой по душам.

Пятница. Восемь утра. Обычный рабочий день. Только дождина льёт, и порывами ветра сносит с ног. Самая та погода для езды на мотоцикле. И ведь когда выходил из дома, солнышко светило, и ничего не предвещало штормового предупреждения.

Вхожу в ординаторскую мокрый до трусов и злой до крайней степени озверения.

— Ого, — Борис удивлённо хлопает на меня глазами. — МЧС же предупреждало.

— Угу. Тебя, может, но не меня.

— Да три эсэмэски приходили. Дамбу вроде хотят закрыть, чтоб уровень воды отрегулировать.

Я вешаю куртку на вешалку и отряхиваю воду с волос, как пёс. Переодеваюсь в сухое.

— Вообще не понимаю, о чём ты. У нас в Кронштадте солнце светило, когда я выходил. Лепота, птички поют.

— И долго светило? — Боря с утра залился стандартными миллилитрами коньяка, поэтому благодушен. В его голосе не слышно сарказма и издевки, но я всё равно злюсь.

— До соседнего двора, — бурчу себе под нос, но Борис всё слышит.

— И чего не вернулся домой и не вызвал такси?

Я и сам теперь понимаю глупость собственного поступка и ощущаю, что вся ситуация с солнцем — подстава Города чистой воды. Но не признаваться же теперь.

— Пойду на обход. Окину взглядом вверенные мне владения.

Хорошо, что ещё во вторник пополнил свою «коробочку смелости» и сегодня досыпал мелочёвку, что заказываю в интернет-магазинах. «Коробочкой смелости» я называю заведённую в моём шкафу коробку с разными мелкими и не очень игрушками, книжками, раскрасками, мыльными пузырями и карандашами — всякой ерундой, одним словом, которая приводит болеющую детвору в восторг и помогает быстрее идти на поправку. А пакеты с леденцами без сахара всегда рассованы у меня по карманам халатов на всякий случай.

Детей я люблю и умею с ними договариваться. Поэтому и пошёл в детские хирурги, хотя мама настаивала на пластическом, папа — на андрологе или сексопатологе, Феофан на полном серьёзе предлагал ветеринара, но я мёртво стоял на своём.

Так вот, к «коробочке смелости» я прибегаю, когда вижу, что пациент совсем зачах в больничных стенах или когда предстоит операция и ребёнок боится. Отсюда, кстати, и пошло название коробки.

Сегодня я беру упаковку пазлов с феями для Маши, которая, отдыхая на даче у бабушки, умудрилась прыгнуть на металлический штырь и распороть ногу до кости.

В палату с Чижиком и Пыжиком (прозвища приклеились как-то моментально и крепко) приношу комиксы про Человека-паука. Еле выискал журналы с привычными картинками. Хотел даже себе оставить, но решил не жадничать.

— Утро доброе, Чиж-Пыж!

Пацаны идут на поправку, но в гипсе и в четырёх стенах больничной палаты дуреют и чахнут.

— Доктор! Доктор пришёл! А когда нас выпишут? — с порога вопят эти маленькие бандиты. — А мы сегодня молодцы! Кровь сдавали! Из вены! — Они тарахтят, как двуствольный пулемёт, я даже не различаю, кто из них что именно спрашивает. Паша кричит с кровати, а Саша носится от него ко мне и даже подпрыгивает на разворотах. Надо бы его выписать, но Татьяна просила повременить. Да и всё равно они всю палату занимают. — Домой хотим! На площадку! На батуты!

— А ну тихо! — Татьяна, их мать, уже не первый раз пытается угомонить пацанов, но безуспешно. Вот и повышает голос.

Ей самой тоже нелегко, всё-таки сотрясение мозга и ушибы. Авария тогда вышла впечатляющая: две машины столкнулись лоб в лоб, а вот третья, уворачиваясь от столкновения, выскочила на встречку и протаранила машину с Таней и сыновьями. Они ещё лайтово отделались. Могло быть хуже.

Я успокаиваю мальчишек, провожу стандартный осмотр, задаю вопросы, слушаю ответы и на Пыжике замечаю серые нити паутины. А я подумал, что во время операции тётя Ксюша всё потустороннее из него вытянула.

Присматриваюсь к Тане. На ней тоже есть паутина, но рваная, остаточная. На Чижике — тоже обрывки. Видимо, на Пыжика пришёлся основной наговор или порча. Я в этой всей ведьминской деятельности не силён. Надо привлекать знающих людей, компетентных.

За дверью палаты уже стоит тётя Ксюша, я приветствую её кивком и иду дальше на осмотр. Блаженная меня и так понимает без слов. Она останется недалеко от детей, будет приглядывать, чтоб никто в моё отсутствие не заявился и не довёл своё чёрное дело до конца. А сам я пока подумаю, как лучше поступить.

Но придумать что-то годное не успеваю, вначале замотавшись с пациентами и осмотром, потом случилось внеплановое совещание у начальства, а там и экстренная операция подъехала.

Умотанные в сопли, мы с Борисом выпадаем из оперблока с одной мечтой на двоих: выпить бы кофе с коньяком. Только у каждого из нас пропорция жидкостей разная. Появление тёти Ксюши вызывает в данный момент досаду, а она явно не с радостной новостью о тёплом обеде на столе спешит.

— Плохи дела. Рыжий, — заявляет Блаженная и скрывается в повороте.

За годы работы в больницах Ксения Григорьевна научилась и командовать, и выражать мысли по-военному чётко, и даже влиять на людей в той или иной степени: успокаивать детей, унимать нервозных мамаш и подкидывать удачные мысли врачам.

Я быстрым шагом направляюсь за тётей Ксюшей, Боря — за мной.

Пока не бегу, потому что бегущий врач в больнице вызывает панику среди пациентов и персонала. Поэтому просто очень быстро иду, на ходу кивая знакомым медсёстрам и врачам из отделения. Когда мне навстречу из лифта шагает Степан Аркадьевич, наше кардиологическое светило, я краем мысли отмечаю, что Ксения Григорьевна и до него достучалась. А это значит, что дело — труба.

В палате братьев Рыжих — паника. Саша сидит в углу своей койки и таращит глаза на маму. Таня в панике трясёт Пашу. Киваю Борису, который в данный момент ничем помочь не может. Он быстро отцепляет Таню от сына и, прихватив на руки Сашку, выводит их в коридор. Мы со Степаном Аркадьевичем осматриваем Пашу.

Кожа бледная с синим оттенком, побелевший носогубный треугольник, глаза закатаны, дыхание тяжёлое.

— Что за ерунда? Мы же суточный мониторинг провели. Всё отлично было, — бормочет Степан Аркадьевич, снимает фонендоскоп и тщательно прослушивает дыхание Паши. — Чертовщина какая-то. Сердце работает как мотор. Сейчас датчик назад прицепим. Нет, вначале УЗИ. Нет, стабилизируем сперва.

Степан Аркадьевич отличный детский кардиолог, опытный и грамотный. И сейчас он в замешательстве.

— Что-то могло спровоцировать приступ? Кто-то к ним приходил? Чем-то расстроили ребёнка?

Я и так вижу, что сердечный приступ спровоцирован паутиной. Она стала плотнее и чернее, чем утром. А значит, был контакт с тем человеком, который навёл порчу, или что-то передали, какой-то предмет, который запустил процесс почернения нитей.

Степан Аркадьевич раздаёт приказы нашей медсестре, вызывает свою из кардиологии. Он остаётся в палате, а я выхожу в коридор.

— Опять за своё взялись, — тётя Ксюша сжимает кулачки и хмурится. — Ироды. Стёпушка без меня не справится. Я пойду.

Я согласно киваю. Без вмешательства Блаженной лекарства ничем не помогут.

— А я ведь говорила тебе, — прежде чем скрыться в палате, тётя Ксюша с укором смотрит на меня, — побеседуй с Любовью Николаевной. Узнай про порчу и аварию.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, мол, времени не было, не до того. Но тётя Ксюша меня перебивает:

— А ты к ней под юбку полез, знаю я тебя. Толюшка, жениться тебе надо. По любви. Большой такой, как целый мир. Ну или хотя бы как у родителей твоих.

Блаженная досадливо машет рукой и исчезает.

А я стою и перевариваю её слова. Обдумать до конца мысль с огромной любовью мне не дают: Таня хватает меня за руку и умоляюще смотрит глазами, полными слёз.

— Анатолий Климович, что с Пашей? Что с моим сыном?

Подавив тяжёлый вздох, отцепляю её руку от своего локтя и веду к стулу.

— Присядьте, Татьяна. Приступ купирован. Жизни ребёнка ничего не угрожает. Но нам предстоит выяснить, что спровоцировало ухудшение состояния.

Таня кивает, но по глазам вижу, что ни слова она не понимает. Они очень похожи с Любой. Волосы светлые, длинные, прямые. Глаза серые. Личико красивое, но строгое. Вот только Люба острая, будто мраморная статуя или представительница царской династии, к ней тяжело подступиться. И смотрит всегда свысока, надменно, знает себе цену. А Таня мягкая, простая, обычная, привычная.

При мысли о недоступности Любы челюсть сводит. Я вздыхаю, отвлекаясь от мечты о надменной королеве:

— Борис, будь человеком, принеси кофе. И Сашку возьми с собой в буфет, шоколадку купи.

Боря понятливо кивает, берёт пацана за здоровую руку и уводит по коридору.

— Таня, давайте подумаем вместе. — Я усаживаясь на стул рядом с ней. Стараюсь высказаться точнее, при этом не упоминать про паутину и прочую не всем доступную ересь. — К вам кто-то приходил сегодня в часы приёма? Или передавали что-то от родни и знакомых? Что-то, что могло подтолкнуть Пашу к эмоциональному всплеску. — Все эти танцы с бубнами вокруг да около не моё, но и вывалить на неё свои подозрения, не будучи уверенным, что она хотя бы верит в порчу, глупо.

— Люба приходила. Сестра моя. Гостинцев принесла. Мальчики были так рады её видеть. Прыгали чуть ли не до потолка.

— Люба?

Я в шоке, но в принципе картина складывается, хоть и крайне неприглядная. Одна сестра, завидуя второй, намеренно или нет, может, по глупости или не ведая про свои экстрасенсорные силы (тут мне припомнилось, как дрогнула защита в квартире при Любушкином последнем визите), насылает на сестру порчу. Но основная масса воздействия приходится на одного из племянников. Все трое попадают в аварию.

А дальше?

Она пытается довести начатое до конца? Или действует неосознанно, силой своей зависти подпитывая паутину?

— Мне надо с ней переговорить. Дайте номер телефона.

Таня, ни минуты не сомневаясь, диктует номер сестры.

Из палаты выходит Степан Аркадьевич, и Таня, позабыв обо мне, кидается к нашему кардиологическому светилу. Я смываюсь в кабинет, чтобы выпить всё-таки кофе и подумать: переговорить мне вначале с Любой или позвонить папе?

С одной стороны, Люба могла и не понимать, что делает. Может, её рифмоплёт не удовлетворяет или она деток хочет, а не получается, вот она и позавидовала от чистого сердца. А получилась порча такой силы, что до аварии довела.

С другой стороны, я обязан сообщить в СМАК о такой силе воздействия и потенциальной не то ведьме, не то Видящей.

Кофе в банке — кошкины слёзы на донышке. Опять кто-то выпил последний и новую упаковку не принёс. Я усаживаюсь за стол в ожидании Бори и кофе. Кофе жду даже сильнее, чем коллегу.

***

Друзья, не забывайте добавлять историю в библиотеку и ставить сердечки!

Нам с Еленой очень приятна обратная связь. Как вы думаете сойдутся герои или нет?

И кто будет им мешать сильнее всего?

Ольга Коснырева – ненависть. Черные волосы, алые губы, сильная. Носит норковую шубку и берцы.

Работает надзирателем в «Крестах».

Цветолина – земля. Готка. Черные волосы, черные губы и зеленые глаза. Разговаривает с растениями.

Работает в ботаническом саду ботанический саду. В свободное от работы время – поэтесса.

Светлана – огонь.

Выглядит как гопник, но на самом деле она крутейший шеф-повар в ресторане «На гриле». Там подают лучшие стейки в городе. Занята она 24 на 7, любит готовить и поесть. Но категорически отказывается кормить подруг бесплатно. Из-за чего у неё с Верховной происходят постоянные конфликты.

Лера – ведьма вода. Светлые волосы, почти голубые. Голубые глаза. Светлая улыбка. Молодая и элегантная.

Если она грустит, над Городом идёт дождь, если злится — гроза. А если ей хорошо, появляется радуга.

Анны – воздух. Худенькая девушка на вид лет восемнадцати. Одета в легкий шифоновый сарафан и шпильки. Светлые волосы, ненакрашенные губы.

Питается ветром, поэтому живёт в башне Газпросма и никогда не бывает голодной. Везучая. Гадает на картах Таро.

Лидия Ивановна Царёва – верховная ведьма. Хранительница равновесия. Живет в избушке на курьих ножках с надписью «Музей народного творчества России».

Пожилая женщина, носит элегантный костюм и коралловые бусы.

Упрямая, но справедливая.

Её сила — в сплочении Ковена. Только Верховная может объединить силу ведьм в единый поток и управлять им, любая другая сгорит.

***

В конце смены я заполнен кофе по уши, но разработал чёткий план разговора с Любушкой. Всё-таки решил сначала сам с ней переговорить. Встреча с ней назначена на восемь двадцать вечера в Таврическом саду. Ни в жизнь бы не согласился топать в такую даль, если бы не Любина фраза: «Мне ближе всего к работе». Ну ок, в саду пройтись — это не в гости к безумному деду во дворец лезть. Один нос Потёмкина чего стоит, а его крутой нрав. К тому же он при жизни не сильно-то и любил свой дворец в Таврическом саду, а после смерти так и вовсе обозлился, что его привязало к проклятой люстре в Екатерининском зале.

Мама мне рассказывала легенду, что в своё время Григорий Потёмкин под центральной люстрой бального зала встал на колени перед императрицей и сделал ей предложение. Она отказала, тот бал стал как бы прощальным. И вся история как бы печальной. А вот магическая сила люстры, которая пережила и период конюшен при Павле Первом, и полную разруху позже, и забвение, наоборот, счастливая. Если встать под центральной люстрой и пожелать от всего сердца счастья в личной жизни, то желание обязательно сбудется в течение года.

Мы с уважаемым Григорием не то чтобы в контрах, но не ладим. Как, впрочем, и с Городом в целом. Поэтому соваться к Потёмкину во дворец без острой необходимости не стану.

Люба опаздывает на десять минут, и я, как дурак, с букетом стою у ограды. Закурить бы… Да не курю. Ещё этот букет. Схватил у бабушки на перекрёстке. Белые лохматые шары. Симпатичные цветы, но я себя чувствую идиотом.

Ещё через пять минут ожидания на меня начинает странно коситься девушка на скамейке. Спустя пару минут она решительно встаёт и направляется в мою сторону. Не то чтобы я боялся молодых девушек, но конкретно эта была, мягко говоря, не в моём вкусе.

Слава богу, в тот момент, когда незнакомка почти поравнялась со мной, из-за кустов выныривает Люба, злобно зыркнув на девушку, хватает меня за руку и тащит вглубь сада.

— Это тебе, — я пытаюсь избавиться от надоевшего букета.

Люба цветы принимает, но спасибо в ответ я так и не дожидаюсь.

— Таня звонила, сказала, что Паше было плохо.

Люба одета в обтягивающую юбку ниже колен приятного мятного цвета и узкий пиджачок, подчёркивающий талию. Острые каблучки гарцуют по асфальту. И, конечно, на руках тонкие ажурные перчатки телесного цвета с маленькой рюшечкой у запястья.

И мне требуется пара секунд, чтобы просто перестать пялиться на неё, даже волосы, убранные в изящный пучок, кажутся безумно сексуальными.

— Да. Приступ. Я об этом и хотел поговорить. — Решив, что такие дела лучше решать в лоб и резко, обескуражив собеседника, заявляю: — Ты заходила в сестре сегодня, и после этого ему стало плохо. — Слежу за реакцией. От неожиданности она должна признаться. Но в её глазах недоумение, слегка приправленное паникой.

— Не поняла. — Она быстро-быстро моргает.

— Ты что-нибудь знаешь про порчу, проклятие, сглаз? — произношу уже мягче. Мне неприятно думать, что Люба могла кому-то навредить.

— Ну так, слышала, — неуверенно мямлит она. — Ну-у, это же такое дело: кто-то верит, кто нет. — Она неожиданно начинает быстро тараторить: — У меня есть подружка, которая на картах знаешь как отлично гадает. Всегда всё сбывается. Точно говорю.

Я понимаю, что мне пытаются запудрить мозг. Ещё и улыбается, в глаза заискивающе заглядывает.

— Иными словами, у тебя есть знакомые в сфере оккультных услуг?

— Не поняла сейчас. — Улыбка моментально сползает с лица Любы.

— Паше стало плохо из-за тебя. Я знаю это. И порчу видел. Чего ты добиваешься, Люба, изводя сестру?

— Я никогда бы не навредила сестре и детям. Что вы такое напридумывали, Анатолий. — Любовь резко переходит на «вы», гневно сверкает глазами и прищуривается.

Под этим взглядом голуби готовы сдохнуть, и мне становится неудобно за саму мысль о её причастности к порче. Пойду позволю птицам заклевать меня до смерти.

— То есть это не ты? — Если соврёт на прямой вопрос, я пойму, почувствую.

Но Люба, поджав губы, задирает подбородок повыше.

— Не я. И я не понимаю, о чём вообще разговор.

По негодованию в голосе слышно, что не врёт. И про подругу с картишками не врёт, и про порчу правду говорит.

Что ты за чудо такое? Непонятное и правдивое?

— Подруга твоя с раскладами могла?

Глаза у Любы распахиваются, как у лемура. Она молчит, но я понимаю, что попал в точку.

— Рассказывай. — Мы так и стоим недалеко от входа в сад, а надо бы присесть и поговорить спокойно. — Нет. Пойдём до скамейки дойдём. А то мало ли что ты мне сейчас поведаешь.

— Ничего не поведаю, — фыркает Люба, но послушно топает за мной и садится на скамейку под деревом. Ножки складывает вместе и немного набочок отводит, соединяя икры. Так, наверное, сидят настоящие леди. — Мне нужны подробности, прежде чем я что-то расскажу. — Букет Люба аккуратно пристраивает рядом с собой, между нами ставит сумку и сцепляет руки в замок.

— Подробностей не так уж много. Во время операции, — я задумываюсь на мгновенье, как бы так рассказать про чёрные нити, Ксению Блаженную и Смерть, чтоб не показаться полоумным, — у Паши случился приступ. И я, спасая его, увидел на нём порчу.

Люба слушает молча, вопросов не задаёт.

— Мне показалось, что операция прошла успешно, — про явление Смерти решаю промолчать, — а сегодня после твоего ухода из больницы у Паши случился сердечный приступ, который никак нельзя связать с ушибом грудной клетки. Значит, порча активизировалась в момент твоего посещения. Вот я и решил, что это твоих рук дело.

— Хорошего же вы обо мне мнения, Анатолий Климович Котёночкин, — с каким-то непонятным мне сарказмом произносит Люба моё полное имя.

— Ты могла делать это неосознанно, в порыве зависти, злости.

Люба нервно поправляет рукой причёску. Кисть в перчатке кажется такой тонкой, изящной.

— Я этого не делала, — категорично отрезает Люба.

— Но ты знаешь, кто это сделал?

Люба задумчиво кивает, рассматривая кусты напротив скамейки. Я тоже перевожу взгляд на заросли, ничего и никого интересного там нет.

— Я догадываюсь, кто это может быть. Но чтобы снять порчу и достоверно узнать, кто её навёл, мне нужен тот предмет, через который работали, — вздыхает Люба.

— Нам нужен.

— Что, прости? — она наконец-то отрывает взгляд от кустов и смотрит на меня внимательно и задумчиво.

— Нам надо найти предмет, — повторяю безапелляционно. Я бы её и за руку взял, но, боюсь, улетит голубка.

Она несколько секунд хлопает глазами, изображая усиленную силу мысли, но потом всё-таки кивает.

Удивительная девушка, даже ни разу не назвала меня сумасшедшим. Видимо, любит фэнтези. Или, как мама говорит, все женщины немного ведьмы, поэтому Любу не смущают мои слова.

— Подвезешь? — внезапно спрашивает она. Серые глаза прожигают решительностью.

— Сейчас? — я немного теряюсь. Ночь уже, куда она собралась?

— Сам же говоришь, дело срочное. Вот и проверим. — Она не просит, она приказывает. Королева.

— Только если на мотоцикле, — не могу сдержать улыбку. Уже представляю, как она вцепится в меня ладошками в этих перчатках с рюшечками.

Странный этот Котёночкин. Не скрываясь говорит про порчу, объясняет, как выглядит эта гадость. Ничего не боится? Или не понимает, что его засадят в больницу для душевнобольных и кормить будут только овсянкой с шелухой?

Но если он прав, порчу навела ведьма.

Кто же ещё?

И я даже знаю, что виновата действительно я. Не уследила, не защитила.

Медлить нельзя. Очень не хочу просить Котёночкина о чём-либо. Но мне нужно попасть в больницу. Сегодня.

Перспектива ехать на двухколёсном катафалке с открытом верхом пугает до коликов в животе.

Монстр моргает фарой на носу, когда мы подходим к нему. Огромный чёрный мотоцикл больше похож на скелет доисторического ящера или на существо, упакованное в костлявые доспехи. Я бы ни за что на такое не села. Но Анатолий ловко забирает у меня букет и зонт, беспощадно запихивает их в боковую сумку на мотоцикле с левой стороны. Ткань явно непромокаемая, удобно. Отдаёт мне свой шлем. А на лице такая довольная улыбка, будто я ему только что всё своё имущество отписала.

— Я лучше на такси. — Отхожу на шаг. На шлеме рисунок с черепом, кто вообще такое покупает?! Это же как маячок для ДТП.

— Нет, Конфетка, хочешь, чтоб я тебе помог, — едешь со мной и без истерик.

Явно устав ждать, пока я поломаюсь, он делает шаг ко мне и пытается натянуть на мою голову шлем, но моя гулька мешает. Приходится распустить причёску и завязать волосы в низкий хвост. Несколько забытых шпилек тут же впиваются в голову. Но я не подаю вида, только поправляю ремешок под подбородком.

Госпо-о-оди, на что я подписалась?!

Котёночкин садится и кивает себе за спину. Я позорно задираю узкую юбку и, расставив колени шире плеч, устраиваюсь позади Котёночкина. Хватаюсь за кожаное сидение и готовлюсь сражаться с дорогой не на жизнь, а на смерть. Мне кажется, что монстр стартанёт и меня просто снесёт в Неву встречным ветром.

Кто вообще придумал мотоциклы?! Мазохисты?

Спина в кожаной куртке смущает. Анатолий оборачивается, берёт мои руки и обхватывает ими себя, заставляя прижаться к нему грудью. Наша встреча становится ещё удивительнее. Ладони у него тёплые и мягкие. Так хочется потрогать его кожу…

Тихий шелест колёс, ускорение пытается сбросить меня с мотоцикла, заставляет сильнее вцепиться в Котёночкина и прикусить губу. Я не стану кричать.

А мы мчимся по Фурштатской.

Всю дорогу я отгоняю чёрные мысли. Знаю, что всё, о чём думаешь, может материализоваться. Особенно у ведьмы. Особенно если едешь на опасном транспорте, а водитель — безбашенный камикадзе. Картинки аварий, штрафующих гаишников, неуправляемой встречки, неожиданный развод мостов, потеря управления, отказ двигателя. Всё это цепляется когтями за мои переживания и имеет не меньшую опасность, чем настоящая поломка.

Я ведь и накаркать могу, как это ни печально.

Я зажмуриваюсь и представляю, что катаюсь на американских горках. Или сдаю экзамен по истории Ковена. Тогда Верховная заставила меня вызубрить три тетради рукописного текста. Мифы и легенды ведьм. Для меня ощущения похожие.

Про себя читаю Маяковского:

Наши ноги — поездов молниеносные проходы.

Наши руки — пыль сдувающие веера полян.

Наши плавники — пароходы.

Наши крылья — аэроплан.

Ритм заставляет забыть про все остальные мысли. Прижимаюсь к горячему телу, и мне становится чуточку лучше, спокойнее.

Я чувствую сердцебиение Анатолия, а может быть, это просто рокот двигателя. Неважно, я забываюсь в этом ритме.

Домчались до Василеостровской с ветерком за пятнадцать минут. Я глотаю воздух и готова встать на колени и целовать землю. Водит Котёночкин отвратительно.

Огромный шар луны висит под шпилем Адмиралтейства и почти задевает его, будто насмехается. Тонкие облака пронзают луну.

Котёночкин отцепляет меня от себя и помогает слезть с мотоцикла, даже юбку одёргивает. Я наклоняюсь и запоздало бью его по рукам, но он вдруг поднимает глаза, и мне вспоминаются слова Верховной о том, что мы можем быть связаны друг с другом договором.

Только так можно объяснить, почему меня тянет его поцеловать, почему предвкушение разливается до кончиков пальцев и заставляет податься к нему ближе.

Наши губы почти соприкасаются.

— Спасибо, что подвёз. — Я давлюсь кашлем. В горле пересохло после быстрой гонки.

Котёночкин медленно поднимается, придерживает меня за локоть и кивает:

— Обращайся.

И проводит нас через проходную.

— Опять внеурочно? — приветствует его рукопожатием охранник.

Я молча улыбаюсь.

Котёночкин разливается соловьём:

— Как обычно, сам понимаешь, после сегодняшних осложнений не спится. Скольких привезли?

— Троих. Тебе Кузнецов обрадуется.

— Угу, — Анатолий заполняет журнал посещения и мы проходим в больницу.

— Я должна попасть в палату и обыскать её, — прошу скороговоркой. Мы быстро идём, почти бежим по радужной дорожке, подсвеченной фонарями. Я хватаюсь за Толин локоть, чтобы не отстать от него. — Надо вывести Таню с детьми, чтобы я могла всё осмотреть.

— Умеешь ты ставить задачи. Десять вечера, какие процедуры?

— Ты же врач, придумай что-нибудь.

Анатолий косится на меня, и нет в этом взгляде ничего хорошего.

— Решить проблему надо срочно, сам же сказал. — Я очень надеюсь, что он меня больше не подозревает.

Ведьмы не афишируют свою магию, тем более перед Видящими. Тем более перед теми, кто работает в СМАКе.

На входе в крыло Котёночкина останавливает красивая шатенка. Она цепляет взглядом мою руку на локте Толика и улыбается ещё дружелюбнее.

— Увидела твой байк, решила, ты вернулся за мной, — говорит девушка.

Я дёргаюсь в сторону. Эту красотку я узнала. Та самая, которой я отдала бутылку шампанского на пороге квартиры Котёночкина. И этот взгляд, полный обожания, тоже видела.

Котёночкин ловко перехватывает меня за талию, не давая вырваться, и качает головой:

— Я по делу, Машенька. Позвоню тебе позже. Извини. — Он протискивается мимо возмущённой поклонницы.

Задев девушку слегка оголённым локтем, вижу, что она светится бирюзовым чувством влюблённости. Но её аура тут же чернеет. Чистая ненависть. Клавка бы обзавидовалась. А я спиной ловлю шипы озлобленности. У медсестры не хилые чувства, если она так реагирует.

— Молчи, — бросает в ответ на мой вздох Толик.

Он приводит меня в какой-то кабинет, быстро моет руки и переодевается в зелёный костюм.

— Чёрт, я всё это делаю только ради детей.— Он останавливается напротив меня. Заговорщицки подмигивает. — Ждёшь здесь десять минут, потом можешь пройти в палату, отсюда налево по лестнице на два этажа вверх. У тебя пятнадцать минут.

— Поняла, — шепчу в ответ.

Пульс скачет по венам как ненормальный. Такое ощущение, что мы собрались грабить банк.

У Толика, похоже, такие же мысли. Он улыбается уголком губ:

— Я, наверное, сошёл с ума. — Быстро целует меня и уходит.

Я даже не успеваю возмутиться. А организму очень понравилось. И, более того, мне понравилось.

Касаюсь пальцами рта. Я не вытянула из Котёночкина ни капли силы. Да, поцелуй был мимолётным, лёгким и почти неощутимым. Но моя сила всё равно должна была притянуть и высосать хоть какую-то эмоцию. Но ничего. Я должна перепроверить, потому что этого не может быть. Неужели Верховная права, и он — тот, кто сможет обуздать мои способности?

Спохватившись, я трясу головой и проверяю время. У меня было десять минут. Сколько прошло, пока я мечтала о новом поцелуе с Толей?

Выбегаю на лестницу и поднимаюсь на два пролёта вверх, выглядываю из-за угла. Котёночкин как раз выводит Таню с обоими мальчишками в коридор.

Как только они скрываются в лифте, мчусь в палату и первым делом кидаюсь к тумбочке детей.

Сегодня я принесла немного сладостей, фрукты и игрушки из квартиры. Ничего особенного: машинку, книги, робота-трансформера с красной головой.

Через пять минут бесплодных поисков в палате возникает призрак Ксении Блаженной.

— Добра тебе. Уходить надо. — Пожилая женщина с кряхтением осматривает устроенный мной беспорядок, качает головой. — Не нашла?

Я вздыхаю. Жаль, я сама не вижу, как выглядит порча. Эта способность есть лишь у некоторых Видящих и древних, типа того же Дизверко — начальника СМАКа.

— Там, — Ксения показывает на кровать Пыжика.

Нахожу нужную вещь почти интуитивно под подушкой у Паши. Гоночный автомобиль с открывающимися дверьми, а внутри — монетка. Обычная десятирублёвка.

Такие кидают в фонтан, чтобы загадать желание и вернуться. И такие же выдают духи Города на удачу. Каждый, кто прикоснётся к монете, получает немного везения и защиту от потусторонних сил.

Вот только с этой монеткой явно что-то не так. От неё почти воняет ведьмовством, а на вкус она горчит. Да-да, пришлось лизнуть, потом язык помою.

— Беда от неё одна, — говорит Ксения удовлетворённо. — Теперь чистенько.

И как я не заметила монетку, собирая игрушки. Откуда она у сестры, если только Видящие обирают духов на удачу?

Прячу десятку в карман, провожу вещи и постель в порядок. На секунду задерживаюсь, чтобы шепнуть заговор на здоровье. Его Толик наверняка увидит, вот и будет возможность проверить, насколько он силён.

Возвращаюсь в кабинет Котёночкина и жду его, попутно размышляя, разглядываю находку. Это не банальная кукла с порчей, которую я бы заметила.

Спрятали, подбросили? Скрыли до поры до времени магией? Кто? Зачем? С какой целью? Я кручу монетку на столе Котёночкина. Грани мелькают перед глазами. Кто хочет причинить моей сестре вред?

Призрак Ксении Петербургской висит рядом, стол рассекает старушку пополам в районе бёдер.

— А если не знали, что счастливая монетка оборачивается злом, если поменять её вектор? — неуверенно спрашиваю у Ксении.

Та задумчиво кивает.

Фона от артефакта нет, незнающий человек мимо пройдёт, не посмотрит.

— Ты на Толика зла не держи, — внезапно говорит Ксения Григорьевна. — Мария хорошая, только влюбчивая сильно.

Я думаю совсем о другом, даже не понимаю вначале, о чём старушка. Но в голове возникает образ медсестры в расстёгнутой мужской рубашке. Мария, значит. Машка.

— А Толя Маше этой по своей воле даёт. — Жаль, нельзя снова проклясть эту дурочку. Не в моих правилах драться за внимание мужчины с соперницами. И злюсь я слишком откровенно, какое мне дело до неё и жопа-соседа?!

— Глупая, он тебе сейчас помогает, а не ей. — Ксения касается прозрачными пальцами монетки. Грани проходят сквозь них. А Блаженная тяжело вздыхает.

За дверью слышатся голоса. Я подскакиваю как ужаленная, хотя понимаю, что мне незачем прятаться. И всё равно отхожу за белый шкаф слева. Ксения Григорьевна растворяется призрачной дымкой.

В комнату вваливается Толик, он поддерживает пьяного вусмерть мужчину. Укладывает его на потрёпанный диван и укрывает больничным халатом. Расстёгивает рубашку и стирает пот со лба.

— Всё в порядке? — я подхожу к Толику. Тот вздрагивает и матерится.

— Люба, напугала! Не подкрадывайся как привидение, пожалуйста. Успела?

Киваю, не отрывая взгляда от тела на диване.

— Борька напился. Опять поссорился со своей мегерой, — поясняет Толя, отходя к столу, щёлкает кнопкой на чайнике, даже не проверив, сколько там воды. Чайник подсвечивается синим и начинает шипеть. — Что нашла?

Я присаживаюсь к нему за стол, оглядываюсь на бесчувственного анестезиолога.

— Через пять минут будет как новенький. Стресс, работа тяжёлая, — о бъясняет Толя. У него самого уставший голос.

— Монетку с проклятьем, — тихо шепчу, чтобы не потревожить Бориса. Показываю жёлтый кружочек десятирублёвки.

Толик берёт его и вглядывается, смотрит на меня с подозрением и ругается.

— Вот уроды, испортили такую вещь! Как додумались?!

— С Пашей всё хорошо? — влезаю с важным вопросом. Мальчишка мог не выдержать магического вмешательства.

— Плохие анализы. Надеюсь, теперь станет лучше. Я вызову тебе такси. — Толик достаёт из кармана телефон.

Я в растерянности.

— Ты собираешься остаться в больнице?

— Есть другие варианты?

— А монетка?

— Прости, не отдам, это улика. — Толик наливает чёрный кофе в гранёный стакан и ставит рядом с диваном на пол.

Я наблюдаю за его действиями, как за каким-то ритуалом.

— Улика?

— Надо же найти того, кто это сделал, — подмигивает мне Толик.

А я качаю головой:

— Прежде всего тебе надо отдохнуть.

Котёночкин останавливается у стола и заламывает бровь. Отрепетированный красноречивый взгляд. Но меня бросает в дрожь от его пристального внимания, от едва заметной усмешки. И от лёгкой небритости на подбородке.

— И я бы поговорила наедине, — в горле совсем сухо.

Я подхожу ближе. Аромат кофе витает между нами как невысказанное обещание. А мужчина напротив ждёт. Я хочу прижаться к нему, обнять. Это влечение почти непреодолимо.

— Я бы предпочла, чтобы ты подбросил меня до дома, — шепчу ему в самые губы.

Слышу, как у Толика сбивается дыхание. Мне нравится его пронизывающий взгляд.

— Валите целоваться в морг! — вгрызается в темноту пьяный голос. — Тут царство печали.

Борис уже сидит на кровати и пытается сфокусироваться на нас разъезжающимися глазами.

Толик ругается сквозь зубы, пихает анестезиологу чашку с кофе, подхватывает меня и нашу одежду и выходит на улицу.

— Царство печали? — уточняю сквозь глупое хихиканье, пока натягиваю плащ.

Толик отвечает, не оборачиваясь и не сбавляя темпа:

— Когда у Бориса плохое настроение, надо грустить вместе с ним.

На улице сажает меня на мотоцикл, вздыхает:

— Второй раз ведусь на твои серые глазищи. Ещё раз так посмотришь, отрабатывать придётся. — Он надевает на меня шлем и заводит мотор.

Я улыбаюсь. Хочется смеяться, в груди от этого рычащего «отрабатывать» становится до глупости легко и горячо. Прижимаюсь бёдрами ближе к горячему телу, тяжело справиться с предвкушением.

Я чувствую, как нас тянет друг другу. Запах кожи и бензина кружит голову. Мелькают фонари, светофоры, прохожие, мы прорезаем Невский проспект насквозь. Толя, словно заговоренный, пересекает перекрестки на постоянный зеленый и ловко лавирует между потоками.

Это даже красиво. Так же красиво, как и непонятно, почему то там, то здесь возникшие духи Города плюются нам в спину или грозят кулаком.

Но об этом я подумаю позже.

Оставив мотоцикл возле подъезда, мы молча поднимаемся на третий этаж.

***

Страсть, похоть – красная;

Истинная любовь – изумрудная;

Родительская любовь – салатовая;

Детская любовь – белая:

Вера – голубая;

Гордыня – желтая;

Любовь к жизни – оранжевая;

Жадность/любовь к деньгам – фиолетовая;

Ненависть – черная;

Приворот/привитая любовь – синяя;

Страх/любовь к страху – коричневый;

Апатия/любовь к бездействию – не светится. Нет чувств. пустая оболочка.

Враньё/любовь ко лжи – розовая.

Я паникую, что Пир опять начнёт терроризировать гостя Маяковским, несусь в гостиную и убираю аквариум за штору.

Толик заходит следом, озадаченно оглядывает квартиру.

— Я быстро приведу себя в порядок, — приподнимаюсь на цыпочки и целую его в подбородок.

Перчатки кидаю в прихожей, зонт вешаю на крючок, специально вбитый в стену, чахлый букет пытаюсь привести в чувство. Толик запихивал его с такой силой, что цветочки смялись, часть листьев опала. Я всё равно набираю воду в вазу и оставляю цветы на кухне. Увядший букет меня нервирует, напоминает об опасности, но я не хочу его выбрасывать. За пять минут принимаю душ и меняю белье с простого белого на ажурное красное. Сверху накидываю полупрозрачный халатик.

Захожу в гостиную с видом королевы, готовой принимать присягу своего верного рыцаря.

Но Анатолий Котёночкин развалился на гостевом диване, обнял подушку-собаку и спит.

Спит!

И даже немного подхрапывает.

Первым делом я разочарованно вздыхаю. Такой секс обломился!

Потом вспоминаю, что он работал сутки, потом со мной гулял по Таврическому саду, потом отвлекал Таню. Притаскиваю одеяло, укрываю героя, целую в щёку. Не удержавшись, касаюсь указательным пальцем его губ. НИЧЕГО.

Ни тянущего чувства, ни эйфории от пожирания чужих эмоций.

Тянусь к шее Толика, но останавливаюсь. Не буду же я лапать спящего? Или буду?

Осторожно провожу от основания шеи к выпирающему кадыку, прислушиваюсь к пульсу под кожей.

Почему мне так не хочется показывать его Лидии Ивановне?

Верховная знала всё наперёд. Знала, что так будет. Знала про договор. Знала, что Толик рано или поздно придёт к ней.

И Толик причмокивает, приоткрывает глаза и бормочет:

— Ты опять мне снишься, ведьма. — И тянется ко мне.

Его рука обхватывает меня за талию так, что я невольно прижимаюсь к горячему мужскому телу. Вторая ладонь проникает под тонкий халатик и задирает шёлковую ткань. Наглые пальцы пробегают по моим бёдрам, прижимают сильнее.

На секунду зажмуриваюсь, готовясь принять шквал эмоций Толика. Но чувствую только требовательные прикосновения его пальцев к пояснице. Неожиданно острые и желанные. Нежные и умелые.

Ни чужой похоти, ни чужой страсти. Восхитительно чистое возбуждающее ощущение пустоты.

Я подаюсь вперёд и уже без страха, перекинув ногу через Толика, усаживаюсь верхом, наклоняюсь и наконец-то целую его.

Он отвечает страстно, глубоко, языком заставляет меня шире открыть рот и прикусывает мою нижнюю губу. Руки нагло гладят и мнут попу, пальцы то и дело подныривают под кружево трусиков. Все эти нежности и прикосновения мне в новинку, я концентрируюсь на них, стараясь прочувствовать всё до самого донышка и запомнить на будущее.

Я чувствую Толино возбуждение даже сквозь ткань джинсов. Непроизвольно трусь об него бёдрами. Это очень заводит. Так, что меня прошибает молнией по позвоночнику и в трусиках становится непривычно мокро.

Хочу почувствовать тепло Толиной кожи всем телом, поэтому тяну его к себе, чтобы раздеть. Футболка трещит по швам от моего нетерпения. Толя вынужден при этом поднять руки, и мне становится сиротливо без его ладоней. Когда футболка побеждена и откинута куда-то в угол, я провожу подушечками пальцев по гладкой коже его живота, изучающе веду выше. Накачанный пресс, грудь без единого волоска и почти белая кожа. Толик явно не любит загорать. Скольжу по шее к двухдневной щетине, короткие волоски приятно колют пальцы.

Я испытываю настоящее тактильное наслаждение от его кожи и даже от небритости. И никаких тебе посторонних чужих эмоций. Чистое, незамутнённое оттенками чувств удовольствие.

Обвожу пальцем по контуру губ, Толик тут же ловит мой палец в плен и засасывает в рот. Царапает кожу зубами.

При этом смотрит на меня так похотливо, будто не я его соблазняю, а он меня. Серые глаза полуприкрыты, но неотрывно следят за каждым моим движением.

— Я думала, ты спишь… — У меня голос хриплый, как у несмазанной двери в старой парадной.

— Боялся спугнуть тебя, — он чуть улыбается самым уголком рта. И прикусывает мне пальцы сильнее.

Его руки возвращаются на мои бёдра и надавливают. Я выгибаюсь, сдерживаю стон, но не могу оторвать взгляд от его губ. Мне хочется ещё. Трогать его везде, щупать, ближе, больше. Всего.

Он, как большой, вальяжный кот, разлегся на диване и позволяет себя гладить и ласкать. Но сейчас это именно то, что мне надо.

Толик запускает руку в мои волосы и шепчет:

— Офигеть, Конфетка, какая ты горячая…

Он пытается встать, но я не позволяю. Опрокидываю его обратно на диван, стягиваю джинсы до колен и сажусь верхом.

Толик неожиданно тепло мне улыбается и спрашивает:

— Как ты хочешь?

Этот вопрос заставляет меня покраснеть. Обычно женщинам не дают права выбора. Но Толик неожиданно внимательный и податливый. Будто понимает, насколько я раскалена сейчас, и не вмешивается в процесс своего соблазнения.

Я обычно стараюсь не соприкасаться с мужчиной больше положенного времени. Имитирую оргазм и быстро сбегаю.

Но сейчас хочу прикоснуться к каждому сантиметру Толиной кожи, почувствовать каждый мускул. Хочу, чтобы он трогал меня в ответ и проник как можно глубже.

— Сверху, — заявляю безапелляционно.

Меня потряхивает от чистоты наслаждения.

Толик помогает мне, придерживая под бёдра, аккуратно, неторопливо и нежно раскачивает меня на волнах эйфории.

И я выгибаюсь от чувства наполненности. Это прекрасно.

Мои руки сами собой ощупывают его плечи, вдавливая подушечки пальцев в упругость мышц, шарят по его груди, трут кожу, трогают волосы.

Серые глаза Толика наблюдают за мной с едва заметным блеском. Он сжимает мои бёдра и подтягивается ближе ко мне, целует страстно, требовательно, опасно. Оттягивает мою голову за волосы, намотав их на кулак, заставляет наклониться назад и засасывает кожу в основании шеи.

Тысячи мелких мурашек разбегаются от этого места, чтобы собраться внизу живота.

А я теперь могу пощупать его спину, вогнать ногти в кожу, оставляя следы и присваивая Толю себе хотя бы на время, ответить таким же глубоким поцелуем, выгнуться, захватить Толика за шею и прижаться близко-близко.

Волна сладости расходится от груди, накатывает. Дрожь в мышцах, и громкий стон вырывается непроизвольно, неконтролируемо.

Хватаю Толика за плечи, а он меня — за попу. Прижимаюсь грудью к Толику теснее, и слышу тихое:

— Не торопись, Конфетка.

Но я не могу остановиться. Организм, ранее не испытывавший ничего подобного, требует продолжения.

Толик целует меня и выдыхает сквозь зубы. Рывком сдирает сорочку, и наши тела прижимаются друг к другу.

Запах удовольствия кружит голову, волна за волной накатывает возбуждение, особенно когда Толя наклоняется, едва не опрокидывая меня на спину.

Я чувствую каждую клеточку его кожи, каждое его движение, каждое прикосновение словно обжигает, оставляет на теле невидимый след. Толик целует нежно и аккуратно. Я растворяюсь в этой сладости и уже не могу сдержаться, кричу и целую его в губы, в нос, в глаза. Он так тесно прижимает меня к себе, что сейчас раздавит, но я хочу этого.

Неожиданно помещение заполняет изумрудное сияние, я в панике отдёргиваю руку от небольшой татуировки на сгибе левого локтя Толи. Три треугольника, соприкасающихся углами. Что это? Почему я вижу ауру любви?!

Но Толик не даёт мне додумать мысль. Меня накрывает обжигающей волной, в глазах на секунду темнеет. Воздуха не хватает, я дышу ртом, совершенно потерявшись в эйфории.

Я замираю, поражённая слабостью, что тут же растеклась по телу. Эмоции сильные, будто взрыв вулкана. Я первый раз испытываю такое наслаждение с мужчиной. И это…

Я неожиданно даже для себя смеюсь и целую Толика в губы, крепко-крепко.

— Это прекрасно!

***

“Блюз поребриков по венам”

Утро начинается не с удовольствия, а жаль… А организм отчего-то на него активно рассчитывает.

Это минус.

Но я выспался.

И это плюс.

А ещё в голове пусто и нет никаких идей, где я и что я.

Вот эта пустота и приводит меня в чувство. Подрываюсь с дивана, откидывая плед в сторону. Чуть не падаю, зацепившись за джинсы с трусами, прыгаю на одной ноге, осматриваюсь: комната мне незнакома, диван не вызывает никаких ассоциаций. Спал я один, значит, приземлился не у очередной дамы. Роюсь в воспоминаниях. Бара вчера не было, Любушка была и больница, чижики и монетка.

— Вот чёрт! — Провожу по волосам рукой, пытаясь скинуть с себя остатки сна.

Любушка была. И была хороша, горяча. Скоренько разрядила меня, я даже патроны не успел из кармана достать… Надо в душ.

Подбираю с пола футболку, гремлю пряжкой ремня, натягивая трусы с джинсами. Надо искать уборную. Оглядываюсь в поисках выхода. В сердцах бросаю сам себе мамины слова:

— Надо меньше работать.

— Надо меньше пить! — скрипучим голосом отвечает мне пустота.

— Да твою ж мать! — срывается с языка.

Но опасности я не чувствую. Знак рода молчит и даже на градус не потеплел. И что за…

— Ты за языком-то следи! Любовь Николаевна не любит сквернословов.

Голос доносится со стороны окна, плотно зашторенного занавеской. В два шага подскакиваю к окну и отдёргиваю ткань. На подоконнике стоит аквариум с призрачной рыбой. Полупрозрачная, страшная, с огромной выпирающей челюстью и вращающимися глазищами.

Фу, кто такое дома держать согласится?!

— Ты что такое?

— Владимир Владимирович Пираньин! — рыба хищно щёлкает зубами и сверкает то левым, то правым глазом.

— Анатолий Климович Котёночкин! — в тон призраку представляюсь полным именем.

В голове толпятся мысли, оттаптывая друг другу ноги и хвосты. Люба и разговоры о порче, Люба и защитное поле в моей квартире, Люба на мотоцикле и в больнице с монеткой в руках. Как она нашла монетку? Как увидела искажённое влияние монеты и порчу?

А призрак тем временем продолжает скрипеть:

— Сочувствую, Видящий. С такой фамилией жить совсем досадно. Ты послушай старшего товарища: после свадьбы бери Любкину фамилию. Будешь Орловым. Гордо звучит!

— Какой свадьбы? — из всех фраз рыбины почему-то именно эта находит отклик в голове.

— А ты как думал? Провёл ночь с приличной девушкой, придётся жениться!

Я отупело оглядываюсь на диван. Там нет ни одной приличной девушки, неприличной тоже нет. Но ночью Любушка точно была, оргазмично на мне отплясывала.

Мне нужно в ванную, а то утренняя радость что-то на мозг давит, никак не получается мыслить адекватно.

— Туалет где?

Рыба округляет глаз, хотя, казалось бы, куда ещё, и сипит:

— Рядом с ванной. Санузел раздельный. У нас квартира улучшенной планировки. И ипотека уже выплачена.

— Учту. А ты вообще кто?

— Фамильяр я.

— Угу. Ведьмин хранитель, значит.

И это многое объясняет. И вообще… Что вообще, я не успел додумать, рыба перебивает:

— Ну, значится, так. А ты чё-то странный, мужик. Видящий или нет? Дефектный, что ли? Эй, куда пошёл? А?!

Но мне уже не до призрака.

После душа, который я принял без спроса, иду на поиски хозяйки. В голове реально прояснилось: Люба — ведьма, а это значит, что с ней не будет проблем. Она своя, она в теме Города.

Мама, конечно, будет недовольна.

И отец не одобрит. У него с городскими ведьмами старый конфликт. Они его в молодости пытались женить на одной из своих, а он их послал. Ну, и померла ведьма. Отец, конечно, божится, что он ни при чём, но ведьмы винят во всём его.

Любушка нашлась в спальне — крохотной комнатке, в которую влезли кровать, шкаф и небольшая тумбочка с набросанными на ней тюбиками и колечками. Кружевной халатик лужицей растёкся на полу, а сама хозяйка спит, свернувшись клубочком под одеялом. Тонкая ступня торчит из-под края. Волосы волной лежат на подушке. Голое плечо с ажурной бретелькой так и манит.

И если в спальню я входил с желанием поговорить, то сейчас думаю, что разговор можно и отложить, когда такая красота лежит без дела.

Сразу припоминаются вечерние Любушкины поцелуи и многообещающие взгляды.

Провожу ладонью по гладкой коже плеча. Люба тёплая, но какая-то немягкая, наверное, потому что одна спит.

И я собираюсь это исправить.

Она дёргает плечом, пытаясь скинуть мою ладонь, и распахивает глаза.

Не даю Любе прийти в себя, растягиваюсь рядом с ней на кровати, стаскиваю одеяло и прижимаю её тесно к себе, так, чтоб и пискнуть не могла. Хотя она пытается выбраться и даже что-то бурчит.

— Т-ш-ш-ш, ведьмочка. Неужели думала меня провести?

Люба замирает, перестаёт возиться у меня под боком и молчит. А я ответа и не жду, мне и так всё ясно. Как и очевидна Любина реакция на мои поглаживания.

Рука сама собой скользит по её спине, то и дело съезжая на попу. Люба сглатывает, когда я в очередной раз оглаживаю аппетитные булки, сжимаю и легонько прихлопываю. Она дёргается и прижимается ко мне животом плотнее. Кладёт руку на грудь и несмело ведёт вниз.

Огромные серые глаза завораживают меня, словно затягивают. В них смешались сон и похоть.

Мне нравится такая игра. Типа она невинная овечка и совсем тут ни при чём, а я вообще мимо проходил и случайно завалился её пощупать.

Люба, осмелев, ныряет рукой под футболку и глубоко вздыхает. Ну точно гимназистка, впервые увидевшая голого мужика и чуть не кончившая от восторга.

Смешная и очень горячая. Попа у неё вообще огонь. Круглая, большая. Вчера мне лениво было изучать все изгибы, а сегодня прям штормит от её задницы. Руки никак не оторвать. И улыбаюсь как дурак, ей-богу. А чтоб держать игру и не сорваться, пялюсь в потолок.

Первая не выдерживает Любушка. Утыкается лицом мне в бок и ухахатывается.

Меня тоже накрывает. Чёрт его знает почему, но этот неконтролируемый смех на двоих как будто сметает все накопленные между нами обидки и мутки.

Всё ещё смеясь, Люба отлипает от моего бока и тянется к губам. Целует крепко. От неё волнами исходит жар, руки её шарят по мне, комкая футболку. Пальцы, подрагивая, расстёгивают пряжку ремня и борются с ширинкой.

— Тише ты. Сломаешь мне молнию, в чём я поеду? — я пытаюсь помочь этой торопыге.

И только застёжка побеждена, как ко мне в джинсы ныряет Любина ручка, а у меня звёзды из глаз уже сыплются.

— Ч-ч-чёрт… — закатываю глаза от прилива. От одной мысли о том, что она не строит из себя недотрогу, не бросается с обвинениями, а идёт мне навстречу, даже опережает, жар прокатывается по телу.

Она быстро стягивает с меня штаны и швыряет куда-то в сторону, туда же летят трусы и футболка. Смутно припоминаю, что вечером она тоже так же споро расправлялась с моей одеждой.

А кровать у неё с удобной мягкой спинкой, о которую я тут же опираюсь, притягивая мою Конфетку к себе.

Люба жадно растопыренной ладошкой проводит по торсу, опять гладит плечи, руки. Каждое её прикосновение как укол хлористого, горячее покалывание разливается по венам, лишая способности думать адекватно.

— А почему это ты до сих пор одета?

— Не знаю, — она пожимает плечами, от чего грудь заманчиво покачивается у меня перед лицом.

— Моё упущение, — шепчу, утыкаясь лицом в упругие мячики.

Расстегиваю крючки и по одной спускаю бретельки с плеч. Резко фиксирую Любе руки за спиной и смотрю, как медленно, сантиметр за сантиметром опускается ткань сорочки и оголяется грудь. Я зубами спускаю шёлк до талии, но Любины руки не отпускаю. Так и держу за спиной.

Она сидит передо мной на коленях с заведённым назад руками. Лохматая, раскрасневшаяся. Голая грудь дерзко торчит вперёд. И взгляд поплывший.

Кадр из журнала «Плейбой»! Хоть бери и фоткай, жаль, телефон неведомо где валяется.

Люба закидывает голову и сводит лопатки ещё сильнее, отчего грудь вздымается и так и манит, так и просит: «Толик, оближи меня. Толя-я-я, я слаще трюфелей». И я не отказываю себе в удовольствии, и Любе не отказываю.

Люба придушенно стонет. Видно, что сдерживается.

Стесняшка.

Это заводит ещё сильнее.

Ловлю её губы, тискаю грудь, мну попу.

Она перекидывает ногу через меня и устраивается сверху. Но активности не проявляет.

А вчера вроде сама неплохо справлялась, пока мне было лень.

Сегодня приходится брать всё в свои руки.

А кровать-то у Любови Николаевны удобная, с качественным ортопедическим матрасом, в который я так удачно втрамбовал хозяйку всем своим немалым весом. Откатываюсь с Любушки и заваливаюсь на спину. Хорошо-то как.

Люба рядом извивается, заглядывая себе за спину и рассматривая попу.

Шлёп! С удовольствием по-хозяйски припечатываю по аппетитному заду.

— Отличный попец, Конфетка! Не переживай!

Люба возмущенно фырчит, как рассерженная кошка. Меня это только смешит. Подтягиваю её к себе ближе и целую в сладкие надутые губы.

— Ты вообще в курсе, что опять меня всю испачкал!

— Я испачкал, я и отмою! — подхватываю Любу на руки и двигаю прямиком в душ.

Она что-то вяленько бурчит про защиту и предохранение.

— С тобой у меня крышу сносит, про всё забываю, как вижу твою шикарную попку!

— Ты — извращенец! — фыркает Любушка, когда я опускаю её в ванну. — Пополюб!

Кручу краны, регулируя температуру и напор воды, и забираюсь к ней, оттесняя Любу к стенке.

— Не-е, скорее я — Люболюб.

Меня торкает, что я сейчас чуть ли не в любви ей признался. И, главное, готов повторить. Любушка будто для меня создана, прямо такая, как надо, во всех округлостях. И глазищи её бездонные завораживают до потери пульса. Главное, чтобы она не психанула, решив, что это было на один раз. А то ведь это явно не на один раз и даже не на один год…

Всё проносится в голове за секунды, но не успеваю я развить дальше мысль и даже мочалку взять, как из слива вопреки всем законом физики вода начинает течь вверх, собираясь каплями в дрожащее и нестабильное тело водяного. Инстинктивно задвигаю Любу себе за спину и закручиваю краны.

Знак рода на руке покалывает, но не сильно. Значит, водяной пришёл попугать, вредить не собирается.

— А ну брысь отсюда! — как маленький чёртик из табакерки, из-под моей руки выныривает Люба с феном наперевес и врубает его на полную мощность. — Ещё чего не хватало, мужика моего изводить.

Водяной и крякнуть не успевает, исходит паром и оседает конденсатом на зеркале и кафеле.

Я тоже крякнуть не успел, моргнул только пару раз.

— А ты в гневе страшна, Конфетка.

А в голове мелькает уверенное: Фео понравится.

Люба хватает с полки какую-то приблуду и споро закручивает волосы в пучок. Так же молча берёт гель для душа, выдавливает на ладонь и принимается намыливаться. Протиснувшись мимо меня, врубает режим тропического душа.

Быстро моется. Игривое настроение безвозвратно смывается в канализацию. Мне даже попытки не дали на новый заход. А я, между прочим, был не против.

Люба, замотавшись в полотенце, вылезает из ванной.

— Чай, кофе? — спрашивает меня, застыв в створке открытой двери, а сама глазами так и пожирает моё тело.

«Это же сколько ты, моя зайка, на голодном пайке сидела?» — мысленно отмечаю в то время, как эго довольно кивает головой. И, кстати, не только эго. Она округляет глаза и растерянно пищит:

— Не-не-не, сначала нам надо поговорить. — И чуть ли не выпрыгивает за дверь.

Я довольно смеюсь и с удовольствием, не спеша принимаю душ. Поговорить всегда успеем.

Хорошо, что сегодня суббота. У меня отсыпной день, Любе тоже, судя по всему, не надо на работу.

На кухне меня ждёт тарелка с кашей, бутерброд с какой-то зелёной пастой и рыбой, пара варёных яиц, красиво разрезанных в виде цветочков, и кружка чая, судя по запаху — зелёного с жасмином. Люба сидит за столом возле окна и завтракает.

— Приятного.

— Спасибо. И тебе.

Люба переоделась в полупрозрачный халатик с рюшами по бёдрам. И без макияжа выглядит совсем девочкой. Такой развратной Лолитой с годными навыками... Кхм.

Я в одном полотенце на бёдрах усаживаюсь на табуретку и пробую кашу. Овсяная и на миндальном молоке. Терпимо, но до яичницы с беконом и до маминой каши далеко. Сахара мало и масла.

— Ты что, на диете? Чай тоже без сахара?

Люба заметно краснеет, но качает головой:

— Просто слежу за здоровьем.

— Предупреждаю: если попа похудеет или сиськи сдуются, я тебя выпорю, а потом откормлю обратно. Понятно? — Хочется, конечно, чтобы звучали мои слова убедительно и грозно, но выходит как-то придушенно, потому что Люба в этот момент откусывает бутер с этой непонятной зелёной фигней, пачкается ею и облизывает губы, заставляя меня нервно сглотнуть.

Её взгляд мрачнеет, я понимаю, что ляпнул не в тему. Она медленно кивает, продолжая сверлить меня серой неопределённостью глаз, а я как можно невозмутимее продолжаю есть кашу.

Что у тебя в голове творится, Конфетка?!

— Ну, рассказывай. — Отставляю тарелку и с сомнением изучаю бутерброд. Может, влезет, а может, и вылезет. — Какая специализация? Кто наставница? В Ковен метишь или так, на периферии работаешь?

В общих чертах про расположение ведьминских сил мне отец рассказывал. Про их собственное понимание служения Городу и непримиримые контры со СМАКом.

Люба обхватывает пальцами кружку и рассматривает что-то в её глубине. Гадает по чаинкам, что ли?

— Мы с тобой всего лишь переспали, а ты решил, что допрашивать меня можешь? — Её губки сжимаются в тонкую линию. Глаза становятся стальными, такой холодный, просто ледяной твёрдый блеск, как лезвие наточенного ножа, режущее без жалости.

Думаю, что бы ответить, чтоб не обидеть, но в черепной коробке пусто. Крутится только дурацкая фраза из рекламы: «Лучше жевать, чем говорить».

Приходится заглатывать бутерброд с неопределённым зелёным и совершенно безвкусным и работать челюстями.

— Очень вкусно. Что это? — спрашиваю, запивая странное яство чаем. Чуть не подавился под гнётом серого металла.

— Ламинария, — беспощадно припечатывает Любушка. Смертный приговор вынесла, не иначе.

А я последний кусочек уже сглотнул, который так и просится теперь обратно.

— Оно же не ядовитое?

Она молча качает головой. Но губы дрогнули в улыбке.

— Любушка, прости. Не собираюсь я тебя допрашивать. Не ожидал просто, что ты окажешься ведьмой. Растерялся. Давай заново? — пытаюсь найти компромисс. Встаю и подхожу к ней, присаживаюсь перед Любой на корточки, осторожно беру её за руку, от чего она едва заметно вздрагивает, но ладонь не вырывает, и говорю: — Я не хотел тебя обидеть. Это не допрос и не охота инквизиции. Я не причиню тебе вреда, Конфетка.

— Ещё раз назовешь меня «Конфеткой», прокляну, — сердится Люба, но взгляд теплеет.

— То есть всё-таки ведьма?

— А ты Видящий, — даже не спрашивает, а утверждает.

Машинально киваю, потом спохватываюсь и отрицательно мотаю головой. И снова киваю. Если раньше я гордо доносил до собеседника своё особое положение в Городе, воображая себя отвергнутым, но не побеждённым, то сейчас немного стыдно и совсем не хочется предстать перед Любой ущербным недовидящим.

— Скажем так, я обладаю силой, но не служу Городу.

— Так бывает? Верховная всегда мне говорила, что сохранить силу, не будучи причастным к Городу, не выйдет. Или отказываешься от силы и живёшь своей жизнью, или обладаешь ею, но обязан Городу.

— Я, наверное, единственное исключение из правил.

Люба слегка щурит глаза и изучающе меня рассматривает. Облизывает губы, явно приняв решение.

— Я — ведьма Любви, — озвучивает торжественно и мрачно.

Мой немного нервный смех неудачно рассеивает вязкую тишину:

— Хм. Прикольная шутка юмора. Тебя спецом, что ли, так назвали? Любовь — ведьма Любви.

— Нет. В честь бабушки папа назвал. А Таню — в честь второй бабушки назвали.

— А Таня какая ведьма?

Почему этим утром каждая моя фраза воспринимается Любой агрессивно?! Я пытаюсь помочь ей и сестре, а она волком смотрит!

Тут я волк, а ты красная шапочка! А не наоборот.

Что-то в мозгу не складывается: у двух ведьм детей прокляли так, что ещё и саму ведьму зацепило. В городе назревают ведьминские войны? Пора сообщить отцу?

— Она не ведьма. Это я так случайно получилась. — Она отводит глаза, отвечает явно через силу, с опаской поглядывает на телефон, лежащий на столе по правую руку от неё. При этом пальцы её гладят мою ладонь, пробираясь к запястью.

Где-то на задворках памяти копошится воспоминание: Фео на кухне обсуждает с отцом дела в СМАКе и сетует на то, что без ведьмы Любви Ковену не замкнуть круг.

Кусочки складываются.

— Так ты перерождённая?

Люба кивает.

— И в Ковене состоишь?

Опять согласный кивок.

Однако попадос, товарищи! Одно дело иметь связь со слабенькой ведьмой, стоящей третьей-четвёртой на очереди в Ковен. И совсем другое — вошедшая в полную силу, поддерживаемая полным кругом ведьма. С ужасным, судя по всему, характером.

И как тут не поверить, что Город меня ненавидит? Такую комбинацию замутил.

Звонит телефон, весёленькая мелодия заводной крейзи лягушки разливается по кухне. Люба подскакивает, хватает телефон и выбегает в коридор, словно не хочет, чтобы я слышал, с кем она разговаривает.

— Да, Танюш. Как Чижик? А Пыжик? Да, хорошо. — Я не подслушиваю, а ловлю обрывки фраз. — Хорошо, привезу. Отлично. Это же хорошо. Да-да. Завтра, я поняла. Пока. Таня звонила, — Люба возвращается на кухню. — Сказала, что мальчикам лучше. И даже голова у неё не так сильно болит. Она договорилась с соседкой, чтоб та к себе Покемона забрала.

— Лучше, потому что ты монетку из палаты вынесла. А что за Покемон?

— Кот Танин. — Она садится на своё место и задумчиво крутит в руках кружку с остывшим уже чаем.

— Ты знаешь, кто наполняет такие монетки силой?

Люба поднимает на меня глаза и кивает. Серость её взгляда вновь приобретает оттенок металла.

***

Любовь Николаевна Орлова

Возраст: 29 лет, инициировалась в 20.

Серые глаза, светлые волосы.

Может забирать эмоции людей через прикосновение.

Носит перчатки.

Родилась в обычной семье, где прабабка была ведьмой, но не передала свой дар, потому что осталась с любимым мужчиной и родила сына.

Любит: стихи классиков и романтику.

Не любит: толпу и ветреность.

***

Анатолий Климович Котеночкин

32 года.

Серые глаза. каштановые волосы.

Сын Клима Котеночкина. Потомственный видящий.

Закончил ВМА (Военно-медицинская академия). Работает в хирургии детской больницы Святой Марии Магдалины города Санкт-Петербург

Водит мотоцикл: кавасаки ниндзя четыреста Р.

Любит женщин и сладкое.

Не любит Город и торопиться.

***

— Мы опять поедем на мотоцикле?! — Нервное заикание мне в постоянные спутники при общении с Толиком.

Я ненавижу этот его драндулет! Бью носком туфельки об колесо железного монстра.

— Эй, потише. — Толик перехватывает меня за талию и оттягивает от мотоцикла. — Любушка, хочешь на такси поедем? — уточняет, заглядывая мне в глаза.

Я неожиданно утыкаюсь ему в плечо и рыдаю. Не знаю, чего больше в этих слезах — радости, страха или отчаяния.

Меня разрывает изнутри.

Я боюсь за сестру. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда она позвонила. Я как раз обдумывала, не специально ли нас с Толиком свёл Ковен? Но я боюсь ехать к Верховной, не хочу знакомить её с Толей.

И у меня никогда ещё не было такого офигенного секса, а я сама всё порчу своими слезами. Мужчины не любят истеричек.

Господи-и-и, а вдруг Верховная сделает что-нибудь с Толей? Он же неправильный Видящий, а значит, без защиты СМАКа.

— Ну, К онфетка, что случилось? Давай поговорим, — доносится до меня голос Толи.

Но я качаю головой. Слёзы катятся по щекам. И мы некоторое время просто стоим обнимаемся возле его мотоцикла, на котором я до ужаса боюсь ехать, потому что это опасно. Я ныряю руками под его футболку, сцепляю ладони в замок.

— Эй, щекотно! — Толик смеётся, гладит меня по голове.

— Это транспорт смерти, — шепчу ему в шею.

— У меня защита, — он показывает мне татуировку из трёх треугольников на внутреннем сгибе локтя.

Чёрные линии слегка подрагивают на руке, я щурюсь, пытаясь понять, а не обман ли это зрения.

Снимаю перчатку с правой руки, касаюсь подушечками пальцев рисунка, мир тут же окрашивается в изумрудные цвета. Зеленоватая дымка окутывает Толика с ног до головы, завивается вокруг моей руки спиралью, стелется между нами и ластится как живая.

— Быть этого не может. — Я втягиваю в себя силу настоящей любви, а она, сволочь, не втягивается. Пытаюсь ещё раз.

Я отталкиваю Толика от себя, вытираю слёзы, с сожалением наблюдаю, как драгоценное сияние рассеивается в пространстве. Моя изумрудная прелесть, моя!

— Немного перенервничала, извини. — Приглаживаю волосы. Да что на меня нашло?! Ни разу не видела силы любви?! Видела, но очень давно. А на вкус пробовала и того давнее. — Это магическая татуировка.

— Я знаю, её родители навели, чтобы защитить меня.

— От чего?

— От Города. — Ладони его гладят меня по спине, успокаивают. Нежный почти мимолётный поцелуй и лёгкое касание губ к щеке. — Если тебе плохо, можем вернуться домой, — говорит хрипло.

— Нет, я хочу узнать, кто решил изжить мою сестру с племянниками.

— Хорошо, сгоняем к Чижику, а потом расскажешь, что происходит.

— Давай на метро?

Толик морщится, но в итоге согласно кивает.

Мы оставляем мотоцикл у моего дома и идём к Заневской площади. Станция «Новочеркасская» находится прямо под ней, иногда её называют Кносским лабиринтом. Под площадью круглый подземный переход с двенадцатью выходами.

Все лестницы нужны, каждая выходит на свою сторону Новочеркасского проспекта, и раньше я не понимала, как можно запутаться в одной прямой и не найти вход в метро. Для справки: он находится между первым и вторым выходом. Но мы делаем два полных круга по подземелью, потому что я пропустила вход на первом витке. Толик ругается тихо-тихо, но держит меня за руку, и я всё прекрасно слышу и ловлю себя на мысли, что сняла перчатку с правой руки и так и не надела её, и мне безумно нравятся его прикосновения. Но я напрочь не вижу входа в метро.

Сегодня не мой день.

Как назло, деньги на «Подорожнике» закончились, и нам приходится отстоять внушительную очередь, чтобы пополнить проездной.

Толик всё время выискивает кого-то среди прохожих.

На станции он не подходит к краю платформы, стоит, напрягшись, посередине и оглядывается.

— Не любишь метро? — я утыкаюсь в его плечо носом. От него пахнет ветром и лекарствами, свободой и тёплым вечером.

— Можно и так сказать…

В этот момент нас толкает упитанная женщина с чемоданом на колёсиках, Толя дёргает меня в сторону и резво уворачивается, словно ждал нападения.

Я успеваю выкинуть ей вслед тихое проклятье. Не нарочно, заговор слетел с губ, как обычная ругань. Но с подпиткой ведьминской силы. Не видать этой женщине секса ещё три года.

— Не хватало ещё застрять тут, — шипит Толя сквозь зубы.

— Что не так?

Едва ощутимый запах медицинских трав туманит голову. В груди разрастается тянущая тревога. Не только за сестру. В предчувствие добавляется волнение за Толика и за себя.

Ведьмам нельзя влюбляться, мы от этого теряем голову.

— В прошлую мою поездку на метро электричка сломалась, — он кивает на приближающийся поезд. Идёт к ней зигзагом, огибая проплешины — места скопления сил Города.

Я чувствую исходящий от них холодок и власть.

— Что ты видишь? — интересуюсь у Толика. Даже если он не Видящий, его силы хватает, чтобы распознать опасность.

— Длинные белые склизкие фигуры. Одна тебя вот-вот схватит за руку, — бурчит Толик.

Я перехватываю сумочку на груди, усмехаюсь и прижимаюсь боком с Котёночкину. Надо же, у кого-то фобия подземки.

Если человек любит Санкт-Петербург, Город отвечает ему тем же, создавая из своей силы сказочные образы, преобразовывая обычное в волшебное и даря удачу. Если человек боится, Город преумножает его страхи.

Мы втискиваемся в вагон, свободных мест много, но мы остаёмся стоять, тесно прижавшись друг к другу. Руки сами собой, ей-богу, проползают под футболку Котёночкина и трогают его горячую кожу. От кончиков пальцев разбегаются приятные мурашки, отчего меня накрывается странной эйфорией.

Как же хорошо чувствовать его рядом. Как страшно, что это может закончиться.

Я настолько оголодала по прикосновениям, что почти мурлыкаю от удовольствия. Не могу сосредоточиться ни на чём важном.

— Я тоже, — внезапно говорит Толик.

Я вскидываю голову и встречаю взгляд тёплых серых глаз.

— Хочу тебя, — читаю по губам.

***

“Колесо судьбы”

Вспоминаю, что мы едем в общественном транспорте, а в меня упирается бугор в мужских джинсах и люди пялятся. Какая пошлость!

Я пытаюсь отойти, но Толик крепко держит меня за талию. Смеётся. Трётся подбородком о мою макушку.

Это просто невозможно нежно, я теряю контроль над собой.

Мы пересаживаемся на «Площади Александра Невского» на зелёную ветку и благополучно доезжаем до «Маяковской».

В толпе перед эскалатором кто-то распылил перцовый баллончик, все люди начинают чихать одновременно, толкаясь быстрее к выходу. В этом месиве меня оттесняют от Толика, я нечаянно прижимаюсь рукой к смуглому мужчине, меня тут же обливает тёмно-алой силой страсти, но я замечаю в ней всполохи зелени. Мужчина одержим сексом, но где-то в глубине души очень влюблён. Эти крупицы зелени тянутся к моим ладоням, но я забираю лишь страсть, оставляя незнакомцу настоящее чувство.

Чихаю, прерывая контакт.

— Любушка! — Толик встаёт между мной и мужчиной. — Какой придурок это сделал? — он тоже смачно чихает в согнутый локоть.

Мы наконец-то встаём на ступени эскалатора и поднимаемся. Роюсь в сумке в поисках влажных салфеток, чтобы закрыть нос.

Внизу толпа огибает маленький чёрный предмет, валяющийся на плитке. Хулиган скрылся, оставив баллончик на месте преступления.

На улице наконец-то приводим себя в порядок, жжение перца немного проходит, мы хотя бы чихаем не одновременно, а по очереди. Невский несётся по своим делам, мы — по своим.

Вдоль Невского, через Аничков мост.

Толя ведёт меня к Чижику-пыжику — маленькой птичке на Фонтанке. Хранитель Петербурга собирает туристические монетки, наделяет их силой и дарит понравившимся людям на удачу.

Мне чудится, что за ними наблюдают статуи, кони и вовсе недовольно фыркают, а камень под ногами непозволительно скользкий. Птицы летают низко-низко, а тучи собираются в предстоящий дождь.

На пересечении рек Мойки и Фонтанки Толик свешивается через парапет и кидает в миниатюрную статую рубль:

— Разговор есть.

Птичка оживает, поворачивает голову наверх и хлопает бронзовыми глазками.

— Добро пожаловать, голь подворотная, — разносится над Фонтанкой замогильный вой. — Чего припёрся? Давно по щам не получал?

Ой, я ни разу с Чижиком не разговаривала и думала, что он добрый дух. Ведьмам счастливые монетки ни к чему, мы свою удачу носим в сердце. Поэтому только от других слышала да легенды читала про помощь от Чижика. А он, оказывается, экскремент редкостный.

— Я тебе крылья ща вырву, пернатый, а клюв скотчем обмотаю. Говори, кому эту монетку дал, — Толик показывает найденную в палате десятку Чижику.

А я, кажется, понимаю, почему его Город не любит. Петербургу важно, чтобы им и его созданиями восхищались, берегли, а не поносили и угрожали.

Несмотря на субботу, туристов возле статуи нет, и Чижик надменно скрещивает крылышки на грудке:

— Себе засунь сию монетку, а до клюва моего тебе лаптем три дня по Неве грести.

— Прикопаю…

Вижу, что разговор сворачивает куда-то не туда.

— Давай я, — мягко отстраняю Толю от парапета и миролюбиво улыбаюсь надменной крылатой фигурке.

— Добрый день, уважаемый. Не соблаговолите ли вы вспомнить получателя этого дара? Будем премного благодарны.

Чижик с Толиком хлопают на меня глазами. Потом птичка выдаёт:

— Отхватил ты себе ведьму с приблудами, да ещё и нормальной речи обученную. Уважаю. — И далее мне: — Ладно, тебе расскажу, красавица. Только силы отсыпь чутка, а то тошно мне.

— У меня сила передаётся через прикосновение.

— Так наклонись…

— Э, нет, сначала информация, потом сила, — встревает Толик, Чижик чирикает как обыкновенный, но очень возмущённый воробей.

— Не знаю я, кому отдал. Ко мне знаете сколько гостей приходит! Кому-то просто дарю, кому-то взамен отдаю. Всех разве запомнишь?

— А ты записывай, сыч-недоросток, — Толик щёлкает костяшками пальцев.

Я быстро поясняю:

— Но это необычная монетка. Она проклята. Ею пытались навредить моей сестре и племянникам.

— Значит, не моя, — мигом меняет траекторию полёта Чижик.

— На шаверму пущу, — Толик демонстративно закатывает рукава куртки.

— Не смей угрожать мне! Я заслуженный дух Санкт-Петербурга!

— Не твоя? — встреваю в не начавшуюся ещё драку.

— Ладно, моя. Но её испортили уже потом. Причём очень умело.

— Кто?

— Ведьма, кто же ещё? Больше ни у кого сил на такое не хватит. Да не слабая, тебя посильнее.

— Подержи меня, — прошу Толика.

— Зачем? Он же ничего толкового не сказал!

— Я добрая сегодня.

Котёночкин ругается. А Чижик, перемахнув через парапет уже обычным парнем с подранных на коленях джинсах и в кислотно-жёлтой футболке, протягивает мне руку, щербато улыбаясь. Когда мы соприкасаемся ладонями, я щедро делюсь с ним силой, рассматривая во все глаза. Прикольный молодой пацанчик, каких много шляется по центру то со скейтом подмышкой, то с рюкзаком за спиной. Он лыбится мне, как старой знакомой, поглощая силу.

За неделю я насобирала сущие крохи. Но сейчас полна по самую маковку, видимо, ночь и утро с Толиком наполнили резерв до краёв.

— Если вспомнишь или узнаешь чего, дай знать.

— Хорошо, — скалится Чижик, переваливаясь через парапет и превращаясь опять в неподвижную статую.

Галдёж рядом с нами означает, что подошла новая группа туристов.

Я освобождаю место для молоденькой студентки, она вся в фенечках, с серьгой в ухе и с яркими рыжими волосами.

— Надо попасть прямо в голову Чижику, — подсказываю туристке. Та кивает. Я вкладываю ей в ладонь пять рублей, попутно и очень привычно забирая часть белой полупрозрачной детской любви к родителям.

— Ты что творишь? — одёргивает меня Толик.

Я прихожу в себя.

Сегодня чужая сила не вызывает тошноту, наоборот, мне хочется забрать ещё больше. Я краснею и быстро натягиваю перчатки.

Стая ворон с громким карканьем срывается с деревьев Летнего сада и несётся на нас, пикирует, пытаясь клюнуть и обстрелять фекалиями. Люди разбегаются в панике. Мы с Толиком закрываем головы руками и перебегаем на другую сторону Фонтанки, птицы несутся за нами. Никогда не думала, что у ворон такие большие клювы.

— Чёрт, защита не распространяется на говно, — Толик вжимает мою голову себе в грудь, закрывая рукой макушку.

Карканье стихает, и только одна очень крупная ворона предпринимает попытку напасть на нас, но в последний момент передумывает и пикирует на рядом стоящую урну.

Как ни странно, ни одна ворона нас так и не клюнула, хотя подлетали они очень близко. А вот обгадили одежду знатно.

А нет, не нас. Только Толю. Чёрная кожаная куртка безвозвратно испорчена. Толя снимает её, крутит со всех сторон и, вывернув наизнанку, заталкивает в урну. Потом, перехватив меня за руку, тянет в сторону булочной Вольчека, где покупает целый чайник крепкого чёрного чая с ромашкой, липой и имбирём.

— Вкусно, — втягиваю носом аромат, он напоминает запах Толи. — Тебя и правда Город не любит.

— Свыкнется, — безапелляционно заявляет Толик. Протягивает мне руку. Я вкладываю ладонь в его пальцы. Он снимает с меня перчатку и переплетает наши пальцы. — Не волнуйся, у меня есть связи в СМАКе, мы найдём ведьму.

— Лучше сразу пойти к главной из них. — Чай на вкус горький, как и мои мысли.

Толик крепче сжимает мою руку, наклоняется и целует, перебивая горечь чая. Губы пощипывает от его небритой щетины. Узел внизу живота мгновенно закручивается в тугую пружину. Страх и тревогу смывает желание запереться с Толиком в туалете и соблазнить его.

Запах его кожи кружит голову, я сама себе кажусь мартовской кошкой, дорвавшейся до валерьянки. Сокрушающе стыдно, но так прекрасно.

Возбуждение искрит между нами, но на это сейчас нет времени.

Я отстраняюсь первой.

Вначале надо найти и наказать обидчиков сестры.

1. Анатолий

Вот это угораздило, ввязаться в разборки ведьм. Но чего не сделаешь ради любимой женщины.

К главной так к главной. Смысл в словах Любы определённо есть: надо донести до Верховной информацию, что кто-то из своих же пытается навредить Любиной родне. И ещё не факт, что именно Таня с детьми была целью. Может, планировали до Любушки добраться, но не вышло.

— Скажи-ка мне вот что: есть желающие занять твоё место в Ковене? — интересуюсь у моей ведьмочки.

Люба тяжело вздыхает и отставляет кружку.

— Нет. Потому что нет у меня преемницы. Ведьмы и на моё появление уже не надеялись, а уж вторую ведьму Любви не приходится ждать в ближайшем будущем. — И говорит она это так обреченно: — На меня одна надежда.

— Что ж так безрадостно?

— Ты вот единственный у своих родителей? — И, не дожидаясь моего согласного кивка, как будто знает наверняка, продолжает: — И что, на тебя не возлагали грандиозных планов? Великий Видящий, заклинатель всея Руси? Не засовывали в СМАК? Кстати, а как ты смог откосить от обязанности служить Городу?

Голова идёт кругом от мыслей, так ещё и Любушка заваливает вопросами, перескакивая с одного на другое. Но про заклинателя интересно. И было что-то похожее в отцовских намерениях, когда он про предков своих рассказывал.

— Какая ты любопытная и непоследовательная, — меня разбирает смех, а ещё затапливает до краев щемящая нежность. — Знал бы, что ведьмы такие, давно бы начал тебя искать.

Люба фырчит, как недовольный ёжик, и прячет лицо за кружкой. Пытается выглядеть холодной и независимой, но сколько в ней страсти и тепла.

— Все остальные ведьмы старые.

— И что, все эти старые кошёлки наседают на тебя? Уму-разуму учат?

Любушка так выразительно кривится, что мне всё понятно без слов.

— Ты не ответил про СМАК.

Приходит мой черёд морду морщить.

— А что говорить-то. Это не я откосил от Города, а он меня не принял. Я к нему со всей душой, а этот хмырь гранитный…

Люба удивлённо округляет рот.

— Но ты же Видящий. И сильный!

— Там такая долгая история. И даже не столько моя, сколько родителей. Я тебя с мамой-папой познакомлю, они с удовольствием расскажут.

— С мамой? Меня познакомишь? — Испуг в голосе Любушки меня позабавил, но чай закончился, да и время уже перевалило за обед, поэтому я решительно поднимаюсь из-за столика и выдёргиваю подзависшую Любу из булочной.

— Вначале в торговый центр за курткой и новым шлемом, потом к твоей Верховной. После решим. Но мне завтра на сутки, так что проще переночевать у тебя.

Люба послушно топает за мной, крепко держит за руку и только минут через пять выдает:

— А я ей понравлюсь?

Хорошо, что я сообразительный и по её жалобной интонации понимаю, что она спрашивает про мою маму.

— Конечно, — совершенно искренне вру и от собственного вранья чихаю пару раз.

Самым сложным оказывается уговорить Любушку примерить мотоциклетный шлем. Ведьмочка отчаянно сопротивляется, кричит, что не может ездить на моём мустанге даже с защитой (звучало похабно, чуть не дал в морду ухмыляющемуся продавцу), и в конце выдаёт:

— Мы с тобой ещё не так близко знакомы, чтобы шлемы покупать!

Я притираюсь к ней вплотную, наплевав и на продавца, и на специфику магазина, хотя байкерские шмотки меня всегда заводили, и сжимаю тонкую талию, стараясь говорить негромко, но авторитетно:

— Насколько мы должны стать ближе? Где проведённая граница?

— Толик, мы в общественном месте! — Серые глаза щурятся.

Её злость схлёстывается с моей. Люба боится и меня, и близости, и мотоцикла, а я злюсь из-за её надуманных проблем и приличий.

— Выбери шлем или поедешь в этом! — тыкаю пальцем в розовое уродство с разноцветными бабочками.

— Мне не нужен шлем, я не буду ездить на твоём мотоцикле, — вздёргивает подбородок Люба. Я не выдерживаю и целую её.

Как же меня заводит, когда она спорит, как приятно пробивать этот лёд условностей. Уже через секунду она сдаётся, отвечает на поцелуй, обнимает в ответ и лезет ладонями под футболку. Кажется, я ещё никогда не встречал таких чувственных девушек, вспыхивающих как порох и теряющих самоконтроль, стоит к ним прикоснуться.

В итоге купив куртку, стальной шлем с вязью чёрных роз и плотно пообедав, мы возвращаемся к Любиному дому за мотоциклом и приезжаем к Верховной ближе к вечеру.

Всю дорогу Люба прижимается ко мне. Сорок пять минут осторожной осмысленной езды, чтобы не вспугнуть мою ведьмочку.

— Теперь я понял, откуда пошла фраза «У чёрта на куличках», — я рассматриваю избушку на курьих ножках и перехватываю покрепче Любину ладошку, которую она так и норовит забрать. Она без перчаток, пальцы холодные, тонкие, нежные.

Натуральный бабкин-ёжкин домик из сказок крысится на меня узенькими окнами, и даже свет из них льётся негостеприимный.

На резном крыльце нас встречает худущая дылда, вся в чёрном, с кучей серёжек в ушах, с неприятным, острым, как скальпель, взглядом. Улыбается она тоже не особо искренне, а уж на Любину ладошку в моей руке смотрит вообще неодобрительно.

— Добрый вечер, Анатолий Климович, — «чёрная» сканирует меня взглядом. Спасибо, что пока не препарирует. — А мы были знакомы с вашим отцом… и мамой, — ведьма произносит это таким тоном, как будто моя мама у неё из-под носа папку увела и на себе женила.

Старую историю с Ковеном и попыткой обмануть отца я знал в общих чертах. Сейчас, глядя в недобрый прищур глаз «чёрной» ведьмы, стал подозревать, что знаю я далеко не всё.

— Мы к Лидии Ивановне. Она нас ждёт, — выныривая из-за моей спины, Люба прерывает наши с ведьмой гляделки.

— Люба, ты сегодня удивительно сильна, — кивает ей «чёрная» и разворачивается спиной. Кидает через плечо почти презрительно: — Проходите.

А мы не гордые, поэтому проходим внутрь избушки.

А что? Вполне уютно, атмосферно. Всюду кадушки с растениями, такими плоскими синими и белыми цветочками, на стенах плетёные коврики со сказочными мотивами. Репродукция трёх богатырей, Алёнушка у речки, рядом брат-козёл. Музейно.

Люба уверенно ведёт меня вглубь. Руку она уже не вырывает, но я и без того чувствую её нервозность. Прислушиваюсь к знаку рода, он молчит, ничем не намекая на опасность.

— Это кто? — шёпотом спрашиваю у Любы, кивая за спину.

— Ведьма Растений, — отзывается тихо Люба.

Удивлён. Чтоб готка — и растениями повелевала. Всё у этих ведьм с ног на голову!

В самой дальней комнате нас ждёт… по всей видимости, Верховная. Милая бабулечка божий одуванчик. Сияет улыбкой, расцветая морщинками вокруг глаз.

— Проходите-проходите, гости дорогие, — нараспев произносит хозяйка и встаёт из-за стола.

В комнате жарко, натоплено так, что дышать нечем. Но мне не хочется не только снимать куртку, а вообще присаживаться в этой комнате. Да и хозяйка мне не нравится. Кошусь на Любу, которая вроде и улыбается, но как-то испуганно.

— Я вас ждала, Толя. Давненько ждала, — лыбится старушка, поправляя красные бусики на толстой шее.

Мелькает пренеприятная мысль, что я угодил в ловушку и ждали меня ведьмы давно не просто так.

— Да вы присаживайтесь. Я вас чаем угощу. С плюшками. Толенька, вы любите плюшки?

— Нет. И чаю тоже не хочу. — Ничего плохого мне эта Лидия Ивановна не сделала и не сказала, но отчего-то хочется на неё рыкнуть. Не нравятся мне ни её улыбочки, ни взгляды, которые она кидает на наши с Любой сплетённые руки. И плюшки тоже не понравятся. Вдруг там, как и положено у ведьм, лягушки запечены. — Мы по делу.

— А вы, Толя, так на батеньку своего похожи. Тот тоже был в молодости деловой, пистолетом размахивал налево и направо. Недаром же в роду у вас казачья кровь. Лихие вы да горячие хлопцы.

— Есть такое, — не думаю отнекиваться. Неприятно, что она о бате моём как о дружке своём закадычном разглагольствует. Знак рода нагревается. Пульсация проходит тонким предвестником опасности от локтя к плечу. Пока слабая, но отчётливая. — Время дорого, так чего кота за… хм, хвост тянуть.

Верховная довольно жмурится. Становится похожей на толстую упитанную змею, развалившуюся на тёплом камне погреться.

А у меня аж мозжечок свербит от её попыток меня считать, обойти защиту.

Лёгкое движение справа от стола привлекает внимание, и я скашиваю глаза. Тонкая берёзка складывает тоненькие веточки с зелёными молодыми клейкими листиками в непонятные фигуры. То ли крест, то ли Х, то ли непотребную назаборную надпись сваять пытается. Присматриваюсь и понимаю, что это не берёзка вовсе. Леший, старый и привязанный заклятьем к берёзе, активно мотает головой и жестикулирует мне. Не представляю, что он хочет до меня донести, но одно то, что он не пытается напасть на меня, удивляет. Видимо, сидит он в своей глуши и не знает, что я объявлен персоной нон грата.

— Узнаёте? — я выкладываю проклятую монету на стол перед Верховной.

Слова Чижика-пыжика о сильной ведьме привели меня к выводу, что сломать монетку могла только ведьма, входящая в Ковен. Если откинуть Любу, как слабую, то остаётся не так уж много кандидаток. А уж в то, что действуют без ведома Верховной, я ни за что не поверю.

— Нет. А что это? — И удивление Лидии Ивановны такое безгрешно-искреннее, что я, естественно, не верю.

— Предмет, на который была наведена порча. Сильная, почти смертельная.

Старушка перестаёт улыбаться и кидает на меня быстрый цепкий взгляд.

— Ну, порчу я, допустим, вижу. Хорошая, качественно сделанная вещь. Способ, конечно, редкий, трудозатратный, но действенный. Мало ли кто мог сделать? Люди такие дураки порой. Кто старый бабкин фолиант найдёт и начнёт упражняться в обрядах, кто к ведьме на поклон пойдёт, чтоб соперницу извести или заставить мужика жениться.

При словах о женитьбе Любины пальцы в моей руке дрогнули.

— И как нам найти того дурака, который решил Любу со свету сжить?

— Любу? — удивление в словах Верховой если и сквозит, то какое-то растерянное. — А что же вы молчите? И как это произошло? Почему я обо всём узнаю последней? — она переводит укоризненный взгляд на Любу, потом опять рассматривает монетку. — Мне кто-нибудь толком пояснит? — голос Верховной приобретает силу, пытаясь подавить волю.

Но на мне такие штуки не сработают, спасибо маме с папой. А вот Люба хмурится, но поясняет. То ли под воздействием силы, то ли сама по себе:

— Может, и не моя то порча. Но Таня с ребятами не просто так в аварию попали. А эту монету я из её дома принесла. Она там спрятана была и под пологом. Сильным. Я даже не почувствовала ничего, только Чижику хуже стало. Его Толя спас и в первый раз, и во второй.

— Это совсем уже беспредел! — округляя глаза, как сова, возмущается Верховная. — Покушение на ведьму и её семью! Немыслимо! Кто-то хочет разорвать Круг. Без ведьмы Любви мы опять останемся неполным Ковеном! — кипишует Лидия Ивановна.

И вроде здраво говорит, и возмущена искренне, но мне не верится.

Давление со лба смещается на переносицу. Я стараюсь не смотреть в глаза Верховной. Уж больно неприятное у неё влияние.

В кабинет входит готка, внимательно слушает возмущения Верховной, крутит монетку в пальцах, унизанных кольцами, даже на зуб пробует. И во время этого балагана пытается меня считать, давит на виски силой.

Да чтоб вам всем пусто было!

Совсем меня за дурака держат! Чтоб я к ведьмам пошёл, не имея материнского благословения и отцовского напутствия? Да они же самые сильные обереги людские. К тому же в задний карман джинс мне Любушка типа втихаря сунула заговоренную чешуйку рыбью, а под стельку в кроссовку — пятак, заряженный любовью. Да с такими доспехами меня ни одна ведьма не раскусит.

— Мы обязательно со всем разберёмся! Я лично этим займусь! Тебе, Люба, лучше сестру в деревню отправить или в отпуск. Куда подальше, — с воодушевлением заявляет Верховная. — Но вы, Анатолий, должны мне помочь. За Любой присмотреть, чтоб новой беды никакой не случилось. Пообещаете, что присмотрите?

И только я открываю рот, чтобы заверить бабулю, что всё будет гуд, как получаю каблуком по лодыжке от Любы. Брови мои взлетают выше скальпа от удивления, да и от резкой боли. А Любушка сидит как ни в чём не бывало и смотрит на Верховную преданно, ручки в перчаточках сложила, как примерная ученица. А вот берёзка в кадке зашлась в эпилептическом приступе.

И что это было?

Что бы ни было, обещать что-либо я передумал. Ну этих ведьм к чёрту!

Своих прикрывает Верховная или сама всем руководит, но нам помогать не станет.

— С Любой мы договоримся, — бурчу, раздумывая: смыться тихо, не прощаясь, или соблюсти правила приличия? — А не угостите нас всё-таки чаем?

Теперь наступил черёд Верховной удивляться и округлять глаза.

Да! Такой я весь внезапный. Но мне кровь из носа надо выковырять ведьм из кабинета.

Лидия Ивановна кивает чёрной дылде, та выходит. А сама остаётся сидеть.

— И плюшку буду, — как можно очаровательнее улыбаюсь, стараясь смотреть на красные бусы Верховной, чтоб не пересечься взглядами.

— Хм, — задумчиво тянет ведьма. Никак удумала мне чего подсыпать в угощение. Мышьяк? Зелье приворотное?

Люба бросает на меня взгляд и обращается к Верховной:

— Лидия Ивановна, прошу вас придержать силу.

— Люба, я помочь вам хочу, — кивает женщина. И я понимаю, что прав был батя: ведьмы зло злыдное. Валить надо!

По щекам Любы расползаются бледные пятна, она даже немного привстаёт:

— Я против применения к Анатолию прив…

— Так, Анатолий Климович, выйдите, нам с Любушкой поговорить надобно, — командует Лидия Ивановна и сверкает на меня очами.

Да, да, побежал.

— С чего это вдруг?! — расползаюсь в кресле и складываю руки на животе. — Тут говорите. У нас с Любой нет секретов!

Верховная вздыхает, но открыто не угрожает.

— Пойдём-ка за плюшкой твоему ухажёру пройдёмся. — Она грузно встаёт из-за стола, мимоходом проводит раскрытой ладошкой над столешницей, недовольно хмурясь, ждёт у двери, пока Люба пойдёт за ней. Поставила защиту, ведьма. Но бумажки мне её ни к чему.

Как только дверь закрывается, я подскакиваю к лешему в той самой кадке с берёзой. Толстый дедок прячется за тонким чёрно-белым стволом и весь трясётся от страха. Толстая цепь заклятия крепко связывает его с деревом. Зачем я лешего спасаю, и сам понять не могу, но хватаю со стола нож и перерезаю заклятье, освобождая пленника.

От моего поступка знатно офигевает и сам леший, и я.

Подцепляю старичка подмышки и запихиваю под полы куртки, где он мигом сворачивается в морок берёзового полена. Забираю монетку со стола и двигаю к дверям.

Верховная с Любой о чём-то шепчутся, рядом суетится «чёрная», помешивая чаинки в прозрачной чашке. Все три ведьмы молча смотрят на меня. Отдёргиваю Любу от её начальницы:

— Любушка, пора нам. Вызов у меня.

Любу приходится почти волочь за собой. Она не сопротивляется, но и не ускоряется. Хорошо, что за руку держится крепко и молчит.

Я уже немного покрякиваю от напряжения. Рост у лешего сантиметров тридцать, а веса на все сорок килограммов.

Уже в самих сенях, или как они там называются в избушках на петушиных лапках, нас окликает готка:

— А как же чай? — Она с неприязнью поджимает тонкие губы.

— В другой раз нахимичишь! — Я по внешнему виду не сужу обычно, но этой «чёрной» только на Хэллоуин коктейли бодяжить или на заводе «Жигулёвское» разливать.

Я лучше дома водички похлебаю, безопаснее.

Ох уж этот мотоцикл!

Вихрем улетаем от избушки Лидии Ивановны. Ветер свистит в ушах, зубы стучат морзянку. Машины гудят нам, мотоцикл лавирует среди потока, как взбесившийся змей в трубопроводе.

Судя по скорости улепётывания, отвлекала я Верховную не напрасно.

Голова преет в шлеме, пластмассовое стекло запотело. Вроде не пила, а голова кругом. Видимо, адреналин скачет. И даже не протереть, ведь придётся отпустить Толика. А я элементарно руки разжать не могу от страха. Даже когда останавливаемся, продолжаю прижиматься к нему, зажмурив глаза.

— Ну, всё уже. Прости, что напугал. Больше не повторится. Разнервничался. — Сильные руки отцепляют меня от спасительного тёплого тела.

— Ненавижу тебя, — стучу зубами. Вот бы ему нос откусить за такое издевательство.

Зря согласилась на мотоцикл, надо было ехать на такси. И на шлем зря согласилась, и к Верховной зря Толика потащила…

Господи-и-и, верните меня домой!

— Люба, без истерик. — С меня снимают шлем. Толя обеспокоенно вглядывается в моё лицо. — Опять накручиваешь. Выдохни, расслабься…

Бью носком туфли его по коленной чашечке. Пусть спасибо скажет, что не выше.

— Вот теперь лучше стало, — демонстративно выдыхаю ему в лицо. Толик как раз немного согнулся. Удобно. — Что за гонка с препятствиями? Не съела бы тебя Лидия Ивановна.

Оглядываюсь — сбоку лес. Трасса пустая. Стемнело. Фонари горят через один. Обычная русская экономия придаёт месту потустороннюю тревожность. Куда это нас Котёночкин завёз?!

— Вы собирались мне приворотное зелье в чай подлить? — спрашивает Толик, распрямляясь и расстёгивая куртку. Вытаскивает из-под неё небольшое берёзовое полено, которое тут же начинает дёргаться и пищать.

— Конечно, мы же ведьмы. Но я бы не позволила… Ты украл лешего у Лидии Ивановны?! — Я в благоговейном ужасе.

— Он сам ко мне прилип. — Толик перепрыгивает придорожную канаву, топает вглубь леса. — Какая ведьма будет привязывать лешака к берёзе?!

— Лидия Ивановна рассказывала, что он девок губил молодых! Наказание это!

Сама я лешего никогда не видела, только его следы. Он не хотел показываться, а может, Верховная запрещала.

Я бегу за Толей. Сзади проносится машина. Оглядываюсь на шум колёс, но тут же спешу дальше. Каблуки тонут в жухлой прошлогодней траве и листьях.

Через сотню метров Толик останавливается, кладёт полено на землю, проводит ладонью от своего локтя к лешему и шепчет слова магической вязи. Запрещённые, древние. Они искрятся серебряной паутинкой, и на месте полена вдруг сидит лохматый старичок в зелёной ободранной сибирке, босиком и без пояса. Вздыхает:

— Дурень ты, проклятый Видящий. Ведьмы тебя теперь сживут со свету белого. Нельзя красть у Верховной. Я у неё веками взаперти сидел, за садом смотрел.

— Лидия Ивановна будет в ярости, — подтверждаю я, качая головой.

На голос лешего слетаются светлячки, хлопают жёлтыми глазами звери, неподалёку ухает сова. Лес оживает, несмотря на присутствие в нём человека.

— Но всё равно спасибо! — Старичок шевелит ногами, между его пальцами вырастает свежая трава. — Он ещё монетку украл, — докладывает мне.

— Толя, ты дурак! Нельзя красть у Верховной! — хватаюсь за голову.

— Это наша монетка! — Он засовывает руку в карман и вынимает проклятую Чижикову десятку.

— Как ваша? Это ведьмы монетка, чёрной такой, — влезает леший.

Да что же это делается?!

Я хватаюсь за голову, воображение подкидывает мне картины кровавой расправы над Толей.

— Ты не понимаешь! Да тебя же… Да они же…

Толик подходит и обнимает меня, прижимает к себе сильно-сильно, кладет подбородок мне на макушку и говорит:

— Всё хорошо будет. Я на сто процентов уверен, что она сама и навела порчу. Мы её расколем…

— Лидия Ивановна не стала бы этого делать, она мне как мать! — На глаза накатывают слёзы, я утыкаюсь в Толю и хлюпаю носом.

На улице холодно и темно. Домой хочу. Спрятаться. И Толика спрятать.

Чавкающие шаги вплетаются в звуки леса. Леший частично врос в землю, и при каждом шаге ему приходится вырывать стопу с корнями из земли. Скрипит, как старое потрескавшееся дерево на ветру:

— Не зря прокляли деньгу-то. Явно спровадить хотели твою сестру. Я слышал разговор. Неподзаконное это дело — людей травить.

— Чей разговор? — я прикусываю губу, скашиваю глаза на лешего.

Духи леса на зиму в спячку впадают. Скоро и этот уснёт. Вон уже глаза томные прикрываются. Или устал сильно в плену у Верховной.

— Ведьминский. Ты уж извини, ведьма, но припугнуть тебя хотели.

— Меня?

— Может, и кого другого…

Мне не верится, что Лидия Ивановна могла мне желать зла. Вдруг леший врёт? Не нравится мне, что Толя украл лешего и сбежал. С другой стороны, Верховная чуть не заставила его заключить договор и приворожить ко мне хотела.

И что же теперь делать? Я не могу вернуться к Лидии Ивановне и просто попросить прощения за поведение Толика.

Она потребует компенсации.

В животе бабочки падают хладными трупами.

Верховная заставит меня родить от Толика девочку и бросить его. Ведьмам нужна гарантия целостности Ковена. Чтобы на случай моей смерти кто-то мог стать мне заменой. А наличие мужа нежелательно, потому что он может перетянуть привязанность с сестёр на семью. И почти все ведьмы матери-одиночки, воспитывающие дочерей в ненависти к мужчинам. Но я не хочу так!

И умирать не собираюсь.

Что за мысли?!

— Что за мысли? — вторит моим мыслям Толя и целует в макушку. Толик будто чувствует мои страхи, читает переживания.

— Как мне спасти сестру от моих… моих?..

Кто для меня Ковен? Семья? Подруги? Ковен для меня стал всем. За это время я вжилась и свыклась с его магией. Зачем сестры так со мной поступили?

— Есть у меня идейка, но надо ещё в одно место проехаться. — Толя оставляет лешему россыпь конфет в разноцветных обертках, машет ему рукой на прощание.

Счастливый леший щурится и улыбается нам.

— К маме моей.

Господи-и-и, я не готова. Не могу. Макияж размазался, причёска растрёпана, глаза красные! Не могу я к его маме!

Толик вздыхает, поднимает моё лицо за подбородок и легонько целует в губы:

— Прекрати мотать головой. Ты прекрасно выглядишь. Что для тебя важнее: внешний вид или сестра?

Конечно, сестра, что за глупые вопросы! И племянники. Но это неприлично — знакомиться в таком виде с родителями взрослого мужчины. Да ещё и не сказать, что точно моего мужчины. Мы же всего сутки назад как определились с намерениями.

В смысле переспали.

И вот мы стоим перед дверью квартиры на Рубинштейна. Часы показывают двенадцать часов ночи. Я сейчас сгорю со стыда, а Толик жмёт звонок, будто выдавить его пытается.

Господи-и-и, пожалуйста, пусть его родителей не будет дома.

Но они дома. Оба. И оба спят. То есть спали, пока сыночек не явился. Провалиться мне в преисподнюю прямо здесь и… Стоп. Ведьмины стенания же и сбыться могут.

Открывает нам статный мужчина лет шестидесяти с умными серыми глазами, одетый в старые спортивные штаны и домашние меховые розовые тапочки.

— Привет, па. Знакомься: Люба — любовь всей моей жизни, — выдаёт Толик, ведя меня за руку внутрь квартиры.

Я хлопаю глазами и как рыба беззвучно открываю рот. Захожу за ним следом, краснея от фамильярности сложившейся ситуации.

— Очень приятно, Клим Анатольевич, — отец Толи кивает и закрывает за нами дверь. — На кухню проходите, Фео чай поставит.

— Об-на, занесла нелёгкая, — раздаётся снизу.

Опускаю глаза на чёрного лохматого кота с деревянной расписной ложкой в передних лапах. Несколько раз моргаю, чтобы расфокусировать зрение. Образ кота сменяется на фигурку старичка в красной рубашке с кушаком и атласных штанах. С огромными когтистыми босыми ногами.

— Феофан Валерьянович, — шевелит домовой коготками.

Толик тащит меня внутрь квартиры, я скидываю по пути туфли, испачканные в земле и листьях. Здороваюсь по нескольку раз и с домовым, и Климом Котёночкиным. А когда меня усаживают на кухне за стол, ещё и с мамой Толика.

Василиса Анатольевна вплывает в кухню в домашнем халате с доброй улыбкой на лице. Выглядит она очень стройной и милой. Светлые волосы свободно лежат на плечах, яркие голубые глаза сияют от радости. На фоне этой благородной, ухоженной женщины я кажусь себе оборванкой, заявившейся на приём к аристократии.

Приглаживаю свои растрёпанные лохмы и поправляю мятую юбку. Не понимаю, куда прятать глаза. Стыд-то какой.

— Вы первая девушка, которую Толик привёл к нам знакомиться! — садится Василиса Анатольевна напротив меня.

— Мам, Люба самая лучшая девушка, которую я встречал в своей жизни.

Кажется, я сегодня умру от стыда.

В руки мне всовывают огромную кружку с горячим чаем, сама кружка красная в белый горох. Тёплые кошачьи лапки ненадолго задерживаются на моих ладонях. Перчатки я так и не сняла, по привычке боясь лишних прикосновений. Домовой подмигивает мне хитрыми жёлтыми глазами. Толик садится на соседний стул, обнимает меня за талию. Это немного остужает мою панику.

— Простите, что побеспокоили вас в такой час, — выдавливаю улыбку для хозяйки.

Василиса Анатольевна пододвигает ко мне поближе булочки и вазу с конфетами, откуда Толик уже забрал три штуки.

— Ерунда, в нашей семье и не такое бывало. Мы всегда рады гостям.

— Очень, — подтверждает домовой, отбирая у Толика конфеты. — Вначале руки помой и поешь.

Я вместе с Толей послушно иду в ванную, внутренне сочувствуя. Нелегко ему было расти с таким душнилой.

Но возвращаюсь в приподнятом настроении, мыло в ванной Котёночкиных пахнет сладкой жвачкой и мятой. Вкусно.

На самом деле кухня очень уютная, на окнах занавески с цветочками, гарнитур из настоящего живого дерева, прямо чувствуется сила дубовая. Стулья удобные, мягкие, под вытяжкой сушится связка чеснока, кружевные салфетки лежат на столе и на подоконнике несколько кашпо с фиалками.

Видно, что домовой любит квартиру и её хозяев.

— Официально давайте чуток позже перезнакомимся. Сейчас нам помощь нужна. — Толик с гримасой неудовольствия откусывает пирожок.

Внутри мясо, а я, оказывается, голодная и тяну руку за выпечкой. Ужин мы пропустили из-за встречи с Верховной.

Клим Анатольевич мигом становится серьёзным, наливает чая и себе. Кот переглядывается с хозяином и втихую подливает туда ложечку настойки. Так, чтобы Василиса Анатольевна не увидела. Садится на последний свободный стул. Два жёлтых глаза пронзительно смотрят на меня чуть выше столешницы.

— На Любину семью порчу навели. — Толик протягивает отцу монетку. — Мы уже и к Верховной ведьме сходили, но она явно скрывает виновника. Надо бы порчу снять, защиту наложить…

Василиса Анатольевна бледнеет. А её муж хмурится, отпивает чай и перебивает:

— Запомни, Толян, никогда не ходи за помощью к ведьме! Они гнусные существа, — он осекается, видя мою реакцию.

У меня, кажется, глаз задёргался и губы побелели.

Толик накрывает мою руку своей ладонью.

— Па, Любушка у нас ведьма.

— Ведьма Любви, вхожу в Ковен, — не дрогнувшим голосом сообщаю родителям Толика. Хотя в душе хочется вскочить и убежать. Я же знала, что они из СМАКа, а Видящие ненавидят ведьм. И только тёплая рука Толика удерживает меня от побега.

— Ты извини, у нас с Лидией Ивановной раньше разногласия были, — Василиса Анатольевна пытается сгладить неловкость.

Но пирожок у меня во рту уже отдаёт горечью.

Клим Анатольевич протягивает ладонь над монеткой, та немного подлетает над столом и начинает кружиться. Вокруг разлетается чёрное марево, очень похожее на ауру ненависти.

— Теперь бы куда-нибудь эту гадость сплавить, — бормочет отец Толика.

Я касаюсь одного из лоскутков этого марева и втягиваю ненависть в себя. Голова тут же начинает кружиться, тошнота подкатывает к горлу. Хоть бы пирожок не вылез обратно.

Закашливаюсь и залпом допиваю чай. Домовой тут же наливает вторую чашку.

— Сильная! — сообщает мне с восхищением. — Ну и что, что ведьма, зато наша, добрая.

Но у меня в глазах темнеет, я облокачиваюсь на Толика и прижимаюсь к нему в попытке переждать головокружение.

Ненависть.

А это значит, что монетку зачаровала Ненависть.

— Зря вы, конечно, Верховной рассказали. Теперь она осторожнее станет. И защиту на тебя, Люба, мне не поставить. Ты под контролем Ковена. Верховная с жалобой в СМАК явится. — Клим Анатольевич с грустью смотрит на меня.

— А на сестру?

— А сестру проверю, получится — оберег сделаю, но лучше отправь подальше её на время. Спрячь. Порчу сняли. Мою защиту только Ковен пробить сможет. Всё-таки в Санкт-Петербурге самые сильные ведьмы.

— Но зачем?

— Зависть, месть, страх… Кто вас, ведьм, разберёт…

— Клим! — одёргивает мужа Василиса Анатольевна. — Простите, он не очень любит ведьм.

— Я заметила.

— Я ещё с Дизверко поговорю, может, он чего придумает.

— Не надо Дизверко, — морщусь с негодованием.

Дракон ненавидит Ковен, придумывая каждый год для нас новые ограничения.

Он запретил готовить приворотные-отворотные зелья, держать магические артефакты без сейфов в доме, и он точно опасен для ведьм.

Лично я с ним не встречалась, но от одной мысли о встрече с драконом руки холодеют.

— Не волнуйся, всё решим, — шепчет мне на ухо Толик. И громче — родителям: — Тогда завтра после работы привезу Татьяну и двух её пацанов.

— Сразу после этого они должны уехать из города, — кивает Клим Анатольевич.

— Но, может быть, есть другой вариант? Почему сразу уехать? — Я боюсь, что Таня не послушает меня, у неё здесь работа, у ребят школа.

— Этот вопрос предоставь мне, — отец Толика самодовольно улыбается.

— Останетесь на ночь? — подхватывает Василиса Анатольевна.

— Нет, — Толик встаёт, поднимает меня, чуть ли не на руках выносит в коридор.

Всё моё тело ослабло, я не могу пошевелиться, отчаяние расползлось до самых кончиков ногтей и не даёт двигаться.

Ковен же моя семья. Зачем? Почему?

Как я буду без Тани? Это несправедливо!

Толик усаживает меня на пуфик в коридоре, садится на корточки и обувает меня. Мои вялые протесты игнорирует. Даже перчатки, оставленные в ванной, приносит.

Его родители с беспокойством провожают нас до двери. Василиса Анатольевна качает головой:

— Не ешь больше всякую гадость.

Я и сама понимаю, что моё состояние — последствие поглощённой ненависти, но больше всё-таки повлияло предательство со стороны сестёр. И неприязнь родителей Толика к ведьмам тоже выбила из колеи.

Так и знала, что не понравлюсь его маме.

— К тебе или ко мне? — спрашивает Толя, когда мы выходим из подъезда. Двор-колодец полон машин и людей, в центре никогда не смолкает веселье.

— К Тане, — прошу с замиранием сердца.

Час ночи. Мне утром на работу, ей на работу. Таня с детьми в больнице, все спят. Только шум поднимем.

— Любушка, знаешь, важные дела лучше отложить на утро. Мои родители люди необычные, для них визиты по ночам почти норма. Но вот твоя сестра вряд ли обрадуется. Охрана в больнице тоже меня уже прикопает под кусточком за моё брожение туда-сюда.

Серые глаза хлопают на меня ресницами. Люба напугана и расстроена. Сгребаю её в охапку, прижимаю к себе.

Что за бесконечная паника?

— Уладим всё, не кипишуй. Только давай отдохнём немного. Тебе завтра на работу?

— Нет, воскресенье же.

— Не уволят?

— Ну и пусть.

— А у меня завтра смена. Вернее, уже сегодня. В тонусе надо быть, а утром к Тане, хорошо?

— Да, ты прав… наверное.

Люба пробирается холодными пальцами мне под куртку и футболку. Ледяной озноб прошибает от пупка к груди. Так и заболеть недолго. Но я молчу, наслаждаясь прикосновениями моей снежной королевы. Льдинка растаяла, теперь бы не растеклась полностью.

Ночуем мы у Любы дома. Спим на одной кровати, но у меня хватает сил только обнять Любушку и не отпускать.

Утром просыпаюсь от жара её ладоней. Целую Любушку в лоб — температура.

— Может, ты дома останешься?

— Так всегда, когда перенервничаю, — отмахивается она, утыкается мне в грудь и продолжает спать.

Я на секунду прикрываю глаза. Утро вечера мудренее. А ещё громче.

Под вой очумелой призрачной рыбы мы с Любой подскакиваем, прослушав все будильники. Спать хочется зверски, но работу не отменить, не отложить. За ночь Люба передумала раскидываться работой и теперь носится как угорелая по квартире, то отхлёбывая кофе, то натягивая чулки. С расчёской в одной руке и подогретым вчерашним пирожком в другой она умудряется препираться с Пиром, сушить волосы, переодевать платье и сетовать на то, что к платью нет подходящих туфель.

Чёрт побери, как же классно быть мужиком: умылся — уже хорош, носки поменял — вообще красавчик.

Допив кофе и так и не рискнув отравиться бутером с зелёной бурдой, собираюсь на выход.

— Тебя подвезти? — спрашиваю у Любы.

— Ну нет. Увольте. Я на такси.

— Я так и думал. — Чмокаю Любу в ещё не накрашенные губы и мчусь на работу. Температура почти сошла, но Люба бледная, почти бесцветная. Ей бы отдохнуть, как и мне. Мы договорились, что она заедет после работы к сестре.

В больнице приходится поднапрячься, чтобы оформить выписку Тане с ребятами. Кардиология в недоумении и отдавать Пашу не хочет. Предлагают перевести к ним одного Пыжика на дообследование. Таня пишет расписку и ещё три часа маринуется в палате. Как я и думал, их раньше вечера не выпишут. Мне же совсем не до этого: привезли пацана, выпавшего с пятого этажа. Сломаны ноги, смещены кости таза, такое везение не у каждого счастливчика в запасе. Операция выжала последние силы, но ходить парень сможет. Полчаса успокаиваю себя после разговора с его матерью.

Приходится позвонить папе и переложить на него Таню с Чижами.

— Да, Любушка, — отвечаю на вызов поздно вечером. — Папа всё уладил? Отлично. Завтра у меня отсыпной, если соберёте быстро вещи, то помогу с чемоданами. Собираете? Не-е-е, кот мне не нужен. Даже лысый не нужен. Кактус? А его можно пить? Тогда Боре подарим.

Борис растянулся на кушетке, закинувшись лечебной дозой коньяка. Лежит, смотрит в потолок немигающим взглядом. Ксения Григорьевна с сомнением рассматривает пирог, который нам презентовала Машенька. Я заканчиваю разговор с Любушкой, надо хоть немного покемарить.

— Понять никак не могу. Вроде и нет ничего такого в пироге, а тебе давать не хочется, — бормочет тётя Ксюша.

— Мне кажется, что зазря вы к Маше придираетесь, — я втягиваю носом аромат выпечки: пирог пахнет мясом и грибами.

Есть хочется со страшной силой, обед я пропустил, ужин тоже.

— А вот и не зря. Разит от неё чем-то этаким, ворожбой амурской.

— И что? Не есть?

— Ешь. Но сначала непутёвому своему предложи. Ему хуже уже не будет.

Я оглядываюсь на дремлющего Борю.

— Совсем плох? Помочь можно? — То, что с Борей что-то неладное, видно и так, без всякой магии. А вот в чём проблема, не вижу ни я, ни тётя Ксюша. А отправить в СМАК мне как-то недосуг.

— В церковь его надо свести. И к наркологу, — бурчит недовольно Блаженная.

Она сама пыталась вытащить Борю, и у неё даже получалось до поры до времени. Борис перестал пить и хандрить. Но ненадолго. Потом опять сорвался, как будто кто-то тянул его на дно.

Но пирог отставляю в сторону, что-то не хочется мне ничего уже. Только домой бы доехать.

Утром в квартире Тани обнаруживается цыганский табор. Таня с Любой с применением физической силы и упоминанием всех матерей трамбуют шмотки в вакуумные пакеты, Чиж и Пыж с гиканьем и хохотом мучают пылесос. Повсюду на полу разложены, расставлены, раскиданы вещи, обувь, книги. В углу возвышается коробка с посудой.

— А тарелки обязательно брать? — Заглянув в короб, прикидываю, сколько же мне всего переть до вагона. Страшный котяра вертится под ногами и истошно вопит. Вот сам чёрт такого испугается.

— Пригодятся, — Таня, дёрганная и нервная, прикрикивает на меня таким же тоном, как и на мальчишек. Потом тушуется и отвечает спокойнее: — Это мой любимый сервиз. Мне его Люба подарила.

— Сервиз так сервиз. Поезд во сколько? — вздыхаю и решаюсь погладить кота. Тот шугается под диван.

Девчонки почти всё упаковали, но несмотря на это в квартире настоящий кавардак. Скорее всего из-за детей, помогающих собираться.

Люба отрывается от трамбовки коробки, подходит ко мне, обнимает и прижимается щекой к груди.

— В семь, — чмокает меня в губы и снова берётся за скотч. Лихо растягивает его и заклеивает коробку.

Предпочитаю смотаться на кухню, где нахожу омлет с ветчиной, корявый кактус на кухонном столе и голодного кота.

— Не верь ему, он ел! — Таня опять выходит из себя, прикрикивает на сына, пинает ногой рядом стоящий баул. Я отдёргиваю руку с кусочком яичницы от лысой морды. Котяра обиженно мяукает и делает адский фейс.

Красота! Ещё бы выспаться.

Поспать мне толком не дают дети, почему-то их решили выгнать ко мне в квартиру со словами: «Вы — мужики, друг друга поймёте».

От такой зашкаливающей наглости у меня задёргался невыспавшийся глаз. Но мы общий язык нашли — дети смотрели мультики, я дрых под бесконечную какофонию детской радости. Благо я умею спать хоть стоя, хоть на рок-концерте, под металл жёсткий даже лучше засыпается.

В пять вечера, распихав последние вещи и наспех поужинав, мы вызываем такси на вокзал. Я в машину не влезаю, как и все вещи, поэтому часть решили отправить потом контейнером, часть вовсе оставить.

Приезжаем, естественно, рано, маринуемся вначале в зале ожидания, потом на перроне. Пацаны радуются предстоящему путешествию, Таня хмурится и порывается всё отменить, Люба ревёт. У меня едет крыша от происходящей вакханалии.

И вот наконец объявляют, что поезд на Москву отправляется через две минуты. Я прощаюсь с Таней и пацанами, отрываю Любу от сестры и крепко держу, опасаясь, что она кинется следом бежать по шпалам.

— Ну что ты, дурочка? Не на Северный полюс же они уезжают. И навещать их сможем. И вернуться они смогут, как всё устаканится.

Люба кивает, попутно вытирая свои слёзы об мою футболку. Таня уехала к родителям, которые живут в Москве, мне пацаны всё рассказали.

— Я совсем одна осталась, — всхлипывает она мне в плечо.

— Почему одна? А я?

— Что ты? — Люба вскидывает голову и смотрит на меня с такой надеждой, что я тушуюсь.

«А что я? Действительно, что я?», — не успеваю придумать что-то удобоваримое, как Люба задевает рукой татуировку, вздрагивает и накрывает тату подушечками пальцев. Сегодня на ней кружевные перчатки с отрезанными пальцами, и я залипаю на её руках. Похоже, у каждого из нас свои фетиши.

— Пойдём, — неожиданно Люба успокаивается, перехватывает меня за ладонь и тянет в сторону бокового выхода.

Мы проходим через весь вокзал. Голуби при моём появлении начинают истерично носиться под крышей, Пётр Первый, для всех величественно стоящий памятник, брезгливо на меня морщится и высмаркивается в кружевной бронзовый платок.

Пассажиры немного расступаются, подсознательно чувствуя движение магической субстанции.

— Я вам, Анатолий Климович, настоятельно советую подковаться и с ямщиком в дальние дали упорхнуть, — советует император, надменно глядя сверху вниз на нашу парочку. Его голос ещё больше пугает голубей, они начинают сраться. Люди — ругаться и вытираться.

Вот что за реакция такая?!

— А вы мне не угрожайте, памятники, знаете ли, и снести можно. — Притормаживаю Любу. Надо же ответить человеку, вернее призраку.

— Если бы не память о вашей уважаемой матушке, вашего духу здесь уже и не было! — сверкает глазами Пётр Первый.

— Моя матушка жива-здорова, спасибо за беспокойство!

Уже на улице Люба хватается за голову:

— Ты зачем так неуважительно с императором?! Он же дух Города! Понятно теперь, почему тебя не любят!

— Он первый начал. Уважение взаимным должно быть.

— Ему триста лет! А тебе?!

— Его в 93-м установили! Так что он даже младше меня.

— Толик, ты дурак! Нельзя ссориться с духами Города!

— Нельзя без трусов в Неву нырять — русалки утащат. А всё остальное можно.

Люба молчит, ошарашенно смотрит на меня. Хлопает своими глазищами, поражённая до глубины своей трепетной души, а у меня вдруг першит в горле.

— Мне мама рассказывала, — поясняю, откашлявшись.

Люба щёлкает языком и поправляет перчатки. Очень картинно. Я понял. Но прогибаться под надменность Города не собираюсь! За всем этим спором замечаю, что закатывает глаза Любушка не просто так, она старается не плакать. И ругается, чтобы не шмыгать носом. И руки не знает куда деть.

Срочно реабилитационную терапию!

Обнимаю мою ведьмочку, прижимаю к себе, сейчас скатаемся к ней, восстановим ресурс. Лучше, конечно, ко мне, а то Любина рыба меня немного раздражает.

Тихий хрипловатый голос Любы заводит меня ещё сильнее:

— Я знаю, где живет Ольга — ведьма Ненависти. Мы же можем её…

— Допросить? — Мне нравится эта мысль, но меньше, чем предыдущая о жарком сексе. Чёрт, как я с таким Эверестом в штанах поеду к какой-то ненависти?! — Может, подготовимся? План там соорудим?

Люба задирает голову, прикусывает губу, её пальцы на моей пояснице, царапают кожу.

— Я должна разобраться…

А я должен срочно разрядить обойму. Желательно всю…

— Любушка, что ж ты со мной делаешь…

Она чуть улыбается.

— Идём…

Приводит меня в торговый центр «Галерея», в какой-то бутик с поросяче-розовыми стенами и улыбающейся продавщицей, тут же метнувшейся нам наперерез.

— Это и это отнесите в примерочную, — командует Люба, отбирая десяток платьев.

Я в полном ауте.

Люба — настоящая ведьма. Так надо мной даже Город не издевался. Это мы сейчас ей шмот три часа отбирать будем?! Я редко по торговым центрам ползаю, у меня на них аллергия, глаз дёргается, а то и оба, пульс учащается, дыхание сбивается.

— Как мне? — Люба демонстрирует первое платье. Красное, коротенькое.

Я положительно мычу. Хорошо, но без платья однозначно лучше.

На третьем наряде продавщица утекает к другим покупателям.

И Люба просит помочь ей расстегнуть молнию. Я покорно поднимаюсь, думая, что это, наверное, у неё такая система борьбы со стрессом: закупаться нарядами. Я бы не отказался в бар сходить, а она любит магазины.

Но в примерочной Люба быстро избавляется от одежды. Стоит голая. Даже без лифчика и трусиков.

Огромные серые глаза распахнуты, белая кожа сияет под яркими лампами. Я оглядываюсь, Люба быстро закрывает щеколду на двери.

— Я и не знал, что примерочные закрываются… — сглатываю, обнимая мою ведьмочку.

К такому меня жизнь не готовила, хотя бывало всякое.

Её озорная улыбка бьёт по восприятию, чувствую, что сейчас порвутся штаны. Обхватываю её за попку и мну мягкие беззащитные полушария.

— Я чувствую тебя, — признаётся Люба. — И у меня голова кружится от твоего желания.

Это как? Свойство ведьм? Или только одной конкретно моей?

Но её руки уже расстёгивают ширинку. Вот это подгон от мироздания.

— Любушка, теперь я знаю, почему все боятся ведьм. Вы непредсказуемые. Невероятные. — Не могу больше сдерживаться, разворачиваю Любу и прижимаю голой грудью к зеркалу. Зажимаю ей рот ладонью, чтобы громко не стонала. Целую её шею, плечо, не могу остановиться. — Нежные, дикие, чувствительные и одновременно решительные…

— Ум-м… — Её бархатистый стон прерывает стук в примерочную и требовательный вопрос продавщицы:

— У вас всё в порядке?

Я замедляю движение, хотя это очень и очень сложно.

— Конечно, ещё три платья осталось! — громко и ровно отвечает Люба, оторвав мою ладонь от лица.

Я прикусываю изгиб её шеи, оставляя глубокий засос на белоснежной коже. Хочется зацеловать её всю. Кажется, что она сияет в этом ярком освещении и сама светится, словно ангел.

И плевать на эту продавщицу. Ушла, осталась, пофиг уже. Моя Конфетка выгибается, сливаясь со мной в наслаждении.

Беру пару минут на отдышаться и быстро одеваю Любу. Сама она как медузка, растёкшаяся на солнце, не сопротивляется, но и не сильно мне помогает, плавает где-то в своём удовольствии.

Сбегаем мы из магазина без покупок, зато весёлые и радостные, как подростки.

И только в такси я понимаю, что мы едем к ведьме Ненависти. Без какого-либо плана действий, без дополнительной защиты, без подготовки. И всё потому, что меня только что качественно удовлетворили в примерочной!

Люба, довольная словно кошка, греет пальчики на моём животе.

Чёрт, кажется, меня приворожили.

В такси пытаюсь выведать у Любушки хоть какую-нибудь информацию.

Ведьма Ненависти по имени Ольга живёт в коммунальной квартире и работает в «Крестах» надзирателем. Самое место, по-видимому.

Сколько ей точно лет, Люба не знает. Уровень силы — тоже. «Офигительно сильна», — всё, что удаётся узнать. Ну, неудивительно, если она столько лет входит в Ковен и не спешит передавать дела преемнице, значит, сила есть, и немаленькая. Ослабевшая ведьма долго не продержится.

Верховная несколько раз наказывала ненависть за чересчур жестокое обращение с магическими существами, но сила Ольги нужна Ковену.

Дочь и наследница Ольги — Клавдия — работает с Любой в ЗАГСе. Давно с матерью не живёт. Ждёт не дождётся, когда можно будет сесть на матушкино место.

Питается Ольга людской ненавистью. Способна вывести из себя кого угодно.

— Сам понимаешь, — тихонько продолжает Люба, прижавшись к моему боку и просунув ладошку под футболку, — она всегда в силе. Недостатка пищи у ненависти нет.

Перевариваю полученную информацию. Ведьма Ненависти жрёт ненависть, а ведьма Любви?

— А ты питаешься?..

— Чем бог пошлёт, — Люба, как нахохлившийся воробушек, спряталась у меня под рукой.

— Что, с любовью в нашем мире совсем швах?

— Смотря какой, — тяжело вздыхает и прижимается щекой к моей груди. — К деньгам — завались, к материальным благам, власти, алчности, похоти без края, к детям ещё есть, к родителям совсем мало осталось. А так, чтоб настоящей, чистой любви… У твоих родителей видела, а до этого… и не вспомню.

— Но ты же в ЗАГСе работаешь!

— Да, Лидия Ивановна подсуетилась, через знакомых устроила. Думала, что там силы наберусь, а вышло, что хватает только на то, чтобы не зачахнуть.

Мы немного молчим, думая каждый о своём.

— Не понимаю, какое дело Ольге до Тани с ребятами? Зачем всё это? Конечно, это в характере ненависти — делать зло, — добавляет Люба, — но должна же быть какая-то цель?

— Должна. И мы её узнаем.

Выходим из такси и направляемся к дому. Люба идёт уверенно и тянет меня, как на буксире. От испуганного воробушка не осталось и следа. Бойцовская курица, не иначе. Меня это умиляет.

— Ты была у неё в гостях?

— Нет. Я её чувствую, — Люба нажимает звонок в квартире на третьем этаже.

На стене замусоленная бумажка в файлике с фамилиями и количеством звонков в каждую комнату. Вот к Деребкиным — три коротких звонка, к Ойгу — два длинных.

Дверь нам открывает высокая элегантная женщина лет шестидесяти в чёрном платье в пол и с убранными в высокую причёску седыми волосами. Кривая ухмылка искажает её лицо.

— Я-то думаю, кого ко мне несёт?

И эта дама, как будто вышедшая из литературного будуара аристократка, является ведьмой Ненависти? То, что ведьма, не сомневаюсь, а то, что ненависти? И работает в следственном изоляторе? Куда катится этот мир?

— Зачем ты наслала проклятье на мою сестру? — Люба срывается с места в карьер.

— Чтоб под ногами не путалась, — фыркает ведьма и театральным жестом складывает руки на груди в замок.

Я прячу руки в карманы джинс и наблюдаю за столь странной беседой. В квартиру нас так и не пригласили: мы разговариваем через порог. Жду появления соседей и зрителей. Крик Любушки разлетается далеко по лестничным пролетам.

— Зачем?!

— Ты что о себе возомнила, сопля зелёная? — негромко и небрежно бросает Ольга. — Что если одна-единственная осталась, то все с тобой носиться должны, как курица с яйцом? Сказано же чётко и по-русски: родила дочь и шуруешь себе дальше в свой ЗАГС бумажульки подписывать.

— Это не тебе решать! — запальчиво заявляет Люба. Она взвинчена, глаза горят и щёки раскраснелись.

Ненависть же, напротив, спокойна и безмятежна. Замечаю, как сила тонкой паутинкой течёт из Любы к рукам Ольги: магия ненависти в действии — выведет из себя любого.

— Ты что, себя Верховной возомнила?! Кто тебе позволял? Кто разрешение давал?!

— Сама себе разрешила и спрашивать ни у кого не стану, — заявляет Ольга, и поток перетекаемой силы уплотняется. — Думаешь, ты любица у Верховной?!

Люба вперивается взглядом в глаза противнице и шепчет, перебирая пальцами в воздухе. Вот ни разу не видел, как ведьмы колдуют, но Люба явно порчу наводит. Ольга вскидывает руки и, не прерывая зрительного контакта, выводит пару пассов кистью. Воздух искрит от столкнувшейся магии. Чёрная субстанция разрастается между двумя женщинами, закручивается вихрем.

Ниже этажом заливисто матюгается домовой, тараканы уползают вон из квартиры, в подвале утробно воет то ли живой пёс, то ли умертвие.

А вечер перестаёт быть томным!

— Я тебя убью! Я свою семью в обиду не дам! — кричит Люба. Её злоба подпитывает ненависть, но моя Конфетка не понимает этого.

— Мы! Только мы твоя семья! А ты дура убогая, поэтому до сих этого не поняла! — Ольга радуется угрозам.

Задираю рукав и надавливаю пальцами на знак рода, призывая силу.

Прерываю их куриный бой, оттолкнув Любу в сторону, и выкидываю сырую несформированную силу в лицо Ольге. Она ошарашенно замирает, перестаёт колдовать, и даже поток Любиной силы иссякает и больше не впитывается в ведьму.

— Ты что ещё за?!. — Ольга не успевает закончить фразу, я захлопываю дверь перед её носом и хватаю Любу за руку.

— Вот и поговорили.

— Пусти, я ей гангрену наколдую! — вырывается Люба из рук, пока я тащу её прочь из парадной.

— Пусти меня! Все патлы повыдёргиваю… — мой крик гаснет, как только мы выходим из подъезда. Да и вырываться перестаю.

Что на меня нашло? Я же могу сопротивляться Ольге! Её сила не действует на меня. Не должна действовать. Но такой злобной ненависти я никогда ещё в жизни не испытывала. Убью! Эмоции бьют через край. Ольга очень умело манипулирует чувствами людей, а моя злость, помноженная на её силу, только упрощает ей задачу.

— Люба, я должен сообщить в СМАК о применении силы, — выдаёт неожиданно Толик.

Смиренно так выдает, будто бы не он только что шарахнул сырой силой по Ольге. Он вызывает машину через приложение и теперь высматривает серебристую хонду или хёндай с водителем по имени Гюрза.

— Совсем не обязательно доносить. — Моя злость перетекает на него. Но я пытаюсь успокоиться и отмахиваюсь от его осуждающего взгляда. — Ну, повздорили, с кем не бывает. — На свежем воздухе я соображаю немного лучше, сбавляю тон, но ненависть всё ещё не отпускает. Во мне зреет план мести: — Я расскажу Верховной, она выгонит Ольгу из Ковена! Старой жабе на покой пора уже лет сто как. И Таня сможет вернуться домой.

— Люба, — Толик берёт меня плечи, фиксирует напротив своего лица и требовательно смотрит мне в глаза. — Ольга провоцировала тебя, питалась твоей злостью, и она явно не боится, что её кто-то побежит наказывать.

Я отрицательно мотаю головой. Всё ещё пытаюсь обмануть себя. Ковен — мои сёстры. Лидия Ивановна — всё равно что мать.

Но… не дай бог таких родителей и родственников.

— Она действовала по приказу твоей Верховной, — продолжает Толик.

И мне хочется его стукнуть.

— Да это же бред какой-то! Лидия Ивановна никогда бы так не сделала!!! Я нужна ей!

— Ты или твоя сила?

— Чушь! — я пытаюсь вырваться, но Толик держит крепко.

— И ты ведёшь себя как… ведьма!

— Я и есть ведьма!

— Это не означает, что ты можешь вредить людям. Вы только что чуть не покалечили жильцов квартиры. А они, я уверен, обычные люди. — Серые глаза буравят меня, прожигают насквозь. Как можно быть таким суровым и нежным одновременно.

— Да что с ними будет?! Мы же даже не порчу не закрепили!

Он прижимает меня к себе, игнорируя моё неудовольствие.

— Но она расползлась по дому к незащищённым личностям. А это нарушение закона о применении магических способностей. И тебя, и Ольгу СМАК лишит разрешения на магию.

— Да сдался мне этот ваш СМАК! В гробу я его видала! Понял?! Они не смеют указывать, что мне делать! Я в своём праве!

— Ты не права!

— Я защищаю семью! А ты если хочешь — беги и докладывай!

Толик закатывает глаза. Как раз подъезжает машина, он открывает мне дверь, усаживает меня и сам устраивается рядом. Мы некоторое время молчим. Но во мне не угасает возмущение:

— Ты же говорил, что не работаешь на них.

— Мой отец работает.

Киваю.

Правильно, Верховная говорила, что Видящие — подстилка человеческого правительства. Только и пытаются выслужиться и пробиться повыше. А на магических существ им плевать.

— И я не собираюсь тебя сдавать, хоть и должен, — Толик гладит меня по руке.

От его голоса по спине пробегают мурашки, и я не могу убрать ладонь.

— Ничего ты не должен.

— Моя гражданская обязанность — сообщить о преступлении.

— Да мы даже не убили никого! — я срываюсь на крик. Водитель косится на нас в зеркало заднего вида. Я отворачиваюсь к окну. Мимо проносятся мостовые и проспекты, горит Невский, как обычно, оживлённый даже в поздний час. И люди спешат по своим делам, разговаривают, смеются, не замечая, как им вслед щурятся призраки Невского проспекта.

— Тебе надо успокоиться, — обнимает меня за талию Толя.

— Я пытаюсь, но сделать это чрезвычайно трудно, когда тебе угрожают псевдодобросовестной конторой, желающей на самом деле уничтожить всё волшебство в городе.

— СМАК защищает созданий города от людей, а для этого прежде всего необходимо ограничить использовании магии всяким неконтролируемыми себя созданиям.

— Это я создание?!

— Вы, ведьмы, совсем не понимаете, насколько опасна ваша магия. Из-за неё чуть Чижик не погиб, а ты раскидываешься проклятиями как… промоутер листовками. — Толя берёт мою ладонь, стягивает с неё перчатку и запихивает себе под одежду.

Он пышет жаром и злостью, но пока умело контролирует себя.

— Я никогда не собиралась убивать. — Меня почти сразу же ведёт от теплоты его кожи. Ощущение радости и спокойствия разливается по телу. Ещё немного, и я замурлыкаю в такт его сердцебиению. Как же рядом с ним хорошо.

— А Ольга? Она сильная.

— Она ещё и старая.

— Без плана к ней соваться — верх идиотизма.

— Зато она призналась.

— И что это тебе даст?

Я укладываюсь на плечо Толику. Мне всё равно, куда мы едем. К нему, ко мне…

В теле расползается слабость, хотя всего несколько минут назад я чувствовала себя всесильной. Близость с Толиком покалывает кожу. Чувствую, как мышцы его живота напрягаются. Приятное возбуждение сливается с моим волнением. В голове клубится туман.

— Как ты себя чувствуешь? — Его глаза блестят, мне достаточно одного прикосновения, чтобы в нём загорелась жажда секса. Об этой силе я тоже должна ему рассказать. Но пока молчу. Он же не рассказал мне, что легко может размазать Ольгу по стеночке.

И… мне вдруг становится страшно: что, если Толик со мной только из-за моей силы? Я могу вызывать у людей любовь, трепет, страсть. Теперь, когда он рядом, меня наконец-то не тошнит, не воротит от прикосновений, я не теряю сознание от истощения. Я вступила в полную силу. И права была Верховная, мне нужен мужчина. Только не первый попавшийся, а именно Толик. Он отдаёт свою любовь, ничего не требуя взамен.

Я не тяну из него силу, кажется, я напитываюсь своей ответной любовью.

— Глупо. Надо было придумать план, — в конце концов шепчу ему в шею.

— Тебя не задело проклятье? — спрашивает мне в макушку Толик. — Оно такое — незаметно может прикрепиться.

От его заботы радость во мне растекается к кончикам пальцев, перемешивается с чувством вины. Я поднимаю голову и ловлю его встревоженный взгляд.

— Осмотришь? — спрашиваю тихо. Веду рукой ниже, к резинке трусов, выступающей чуть выше джинсов.

Толик провокационно улыбается, меня бросает в жар. Ведь в заднее зеркало на нас смотрит водитель. Я резко выдергиваю руку, понимая, что меня окончательно занесло. Господи-и-и, где же твоё воспитание, Любовь Николаевна?!

Но Толик перехватывает мою ладонь, подносит к губам и нежно целует каждый пальчик. Эта ласка кажется мне намного более откровенной, чем любой секс, кожа горит, пульс трещит в голове. Мне хочется отдёрнуть ладонь и в то же время невыносимо приятно.

— Я люблю тебя…

Приехали мы всё-таки ко мне, под протестующий крик Пира ввалились в спальню, и Толик долго приводил меня в чувство.

А под утро, выспавшись и немного приведя мысли в порядок, я решила уйти из Ковена.

Теперь у меня появилось две проблемы.

Первая — моё решение покинуть ведьминский Ковен.

Второе — необходимость выйти на работу.

На работе у меня куча прогулов. Клава звонила, жутко ругалась, обещала, что меня уволят. Ожидаемо, учитывая, что я уже несколько дней не появлялась в ЗАГСе на Фурштатской — брала отгулы. Но тем не менее обидно. У меня же веская причина: я спасала сестру и её детей от проклятья смертельного!

Вот только вряд ли начальству такое объяснение придётся по вкусу, скорее наоборот: удержат премию при увольнении за излишнюю фантазию.

Поэтому пришлось взять себя в руки, собраться с мыслями, отказаться от утреннего сногсшибательного секса и топать на любимую работу.

— Любовь Николаевна, ваши прогулы отразятся на премии и надбавках, — почти с порога вызывает меня к себе начальница.

Гром и молнии сыплются на мою голову вместе с ливнем негодования и подозрений.

— Дарья Антоновна, я отработаю в ближайшие выходные, — обещаю, пытаясь скрыть гамму возмущённых эмоций.

Вот почему, когда ты должна заниматься действительно важным делом: спасать дорогих для тебя людей, бороться за силу и за любовь — тебя упорно отвлекают такой посредственной вещью, как работа?

В голове тут же всплывает голос Маяковского:

А вы

— говорят —

занимались чудесами.

Сделайте одолжение,

сойдите,

поработайте с нами.

А чтоб ангелы не били баклуши,

посреди звёзд —

напечатайте,

чтоб лезло в глаза и в уши:

не трудящийся не ест .

Ваша правда, Владимир Владимирович. Какие чудеса, когда рабочий день с десяти до двадцати одного ноль-ноль.

— Две смены отработаешь! — угрожает мне начальница.

Я киваю, хоть десять. Сейчас как всех переженю, посмотрим, кто спастись успеет.

Стягиваю перчатки, поправляю макияж и растрепавшуюся причёску. Переобуваюсь.

Несколько минут смотрю на себя в зеркало. Почему-то я кажусь себе невероятно красивой. Вспоминаю утренние прикосновения Толика и заливаюсь краской. Насколько раньше я не верила в любовь и насколько же счастлива сейчас. Любовь существует, её просто надо впустить в свою жизнь. Она появляется, как только ты влюбляешься. И это прекрасно.

Я же пока ещё не пришла в себя. Меня бросает из крайности в крайность, будто на качелях. Рядом с Толиком я сгораю от желания, свечусь и пылаю, но стоит отойти от него на мгновение — тут же накатывает апатия и тоска.

Любовь сложная, но чертовски приятная штука.

В фойе непривычно тихо, новобрачные опасливо косятся в сторону дверей зала.

Ясно, пока меня не было, Клавку поднапрягли работать. Но она ведьма Ненависти, её сила только разрушает браки.

Я улыбаюсь молодым. Опять брак по залёту, невеста беременна, а жених решил взвалить на себя ярмо благородного джентльмена. Ни капли истинных чувств.

Вздыхаю и ощущаю, как через меня к ним течёт сила, сметая неуверенность жениха и страх невесты. Через минуту они уже улыбаются и смотрят друг на друга влюблёнными глазами. Их охватывает едва заметное голубое свечение.

Слышится весёлый смех.

Я поджимаю губы, пытаясь унять поток своего благодушия, когда невеста в порыве радости обнимает меня и целует в щёку.

Вот это меня прорвало.

Ещё несколько пар уходят после моей церемонии одарённые искусственной любовью, а я совершенно не знаю, что делать. С одной стороны, моё влияние — это же хорошо, но с другой — эта любовь навязанная, всё равно что зельем приворотным опоила. К чему она приведёт молодых? И сколько я могу отдать, чтобы не остаться ни с чем?

А если волноваться не о других, а о себе: является ли проснувшаяся сила последствием моей влюблённости в Толика? Или его влюблённости в меня? Или это сила взаимного чувства?

Раньше со всеми этими вопросами я бы пошла к Верховной. Но сегодня я должна сказать, что разрываю круг.

— Ну ты даёшь! — восхищается Клавдия мной после работы. Она поедает пирожные и делится последними новостями. — Погода бесится. Говорят, бог ветра опять влюбился и теперь направо и налево ноет о своей возлюбленной. Все подвалы затопил. А домовые суетятся, силу теряют из-за этого. Ну и потому что коммунальщики их гоняют. СМАКу-то что? А вот Лидия Ивановна негодует. Говорит — к беде. Надо к Ангелу на поклон идти, выяснять причины.

Хранитель Города — Ангел на шпиле Петропавловской крепости — всегда помогает ведьмам, но в тоже время сотрудничает с Видящими. Это самый могущественный дух Города и самый опасный.

— Я сегодня заеду к Верховной, — я прячу глаза, Клавка моя подруга и будущая ведьма Ненависти, она непременно осудит. — Я с твоей матерью поссорилась. Она пыталась спровоцировать меня на применение силы в общественном месте.

— Вот стерва! — Подруга в выражениях не стесняется и свою мать ненавидит так же, как и всех окружающих её людей. Но всё равно Клава намного лучше, чем пытается казаться. И злоба её только от несчастной любви. — Не обращай на неё внимания. Старческий маразм у бабы.

— И я ухожу из Ковена.

Моя новость повисает на пару секунд в воздухе, и Клава вскипает возмущением. Даже подпрыгивает прямо на стуле, сжимая руки в кулаки:

— Ты что?! Совсем офонарела? Зачем?

— Видимо, я недостаточно несчастна, чтобы быть ведьмой. — Других вариантов у меня нет.

Ковен — исключительно негативное мероприятие. И я не собираюсь потакать заскокам Верховной. Пусть радуется, что не пойду в полицию. Я ведь могу и заявление написать! Или сдать их всех скопом СМАКу. Я-то знаю, какие подпольные фокусы вытворяют ведьмы. Тут и порча, и приворот, и выигрыши в лотерею.

— Дурость какая! Ты нас всех подставляешь! Мы только наладили баланс в Городе. И тут такие заявочки.

— Не хочу я больше в этом участвовать.

— Ты погоди. Не руби с плеча, обдумай. — Клава перегибается через стол, берёт меня за руки и поглаживает поверх перчаток. Выглядит она взволнованно и недовольно.

Но я уверена в своём решении… почти:

— Я еду к Лидии Ивановне. Ты со мной?

— Э-э-э-э, не-е-е, планы у меня, милая, — подруга отводит взгляд. Слегка краснеет, и я понимаю, что она встречается с мужчиной. Ну, дай бог им счастья. — И я под раздачу попадать не желаю. Разметелит тебя Верховная и места пустого не оставит.

— Это говорит только о том, что я приняла правильное решение. — Целую её в щёку и даже выпускаю немного любви в её сторону.

Я бы хотела, чтобы Клава тоже наконец-то нашла нормального мужика.

Вы ничего не знаете о романтике, если не катались на катере по неспокойной осенней Неве. Когда ветер забирается под толстый плед, холодные брызги обжигают лицо и ладони, капитан ведёт своё судно по волнам от встречного корабля, стараясь не перевернуться, и ругает на чём свет эту ужасную осень. Но у тебя на душе тихо, спокойно и тепло.

Любимый человек обнимает крепко-крепко, и свет фонарей в воде выглядит нереально загадочным и романтичным.

— Ты очень красивая, — шепчет Толик мне на ухо, убирая мешающие ему волосы.

Я поглубже укутываюсь в плед и не могу удержать счастливый смех. Мне в руку ложится бокал с холодным шампанским. В пузырьках отражается свет Города.

— Это самый прекрасный день в моей жизни! — Я не преувеличиваю.

Вчера мы с Толиком посетили Верховную. Одной страшно было ехать.

Моё требование наказать ведьму Ненависти она отклонила, заявив, что у меня нет доказательств. У меня их действительно нет, но я уверена в своей правоте.

И Лидия Ивановна отпустила меня почти без скандала. Но с тихим обещанием, что я сама к ней вернусь. Не смогу без Ковена и приползу просить прощения.

Теперь я официально ведьма без Ковена. То есть самая натуральная шарлатанка, пользоваться магией мне запрещено, взаимодействовать с людьми без защиты тоже.

Деятельность магических созданий, к которым причисляют ведьм, строго ограничена СМАКом. Мы можем работать только в Ковене или под его прикрытием.

Санкт-Петербургский магический контроль не потерпит в Городе свободную ведьму. Мне теперь одна дорога — в лес, прятаться среди корней и дубов. Ступу, что ли, себе завести? И ведь именно сейчас я чувствую в себе такую безумную силу! Чёртов магический контроль!

СМАК был создан около двухсот лет назад, на время существования СССР его закрыли на семьдесят лет. Но в конце семидесятых снова поверили в магию. Тем более что доказательств накопилось предостаточно.

Руководит СМАКом сильный маг, по происхождению дракон, — Дизверко Станислав Аристархович, самый главный враг ведьм и волшебных существ. Древний, защищающий только людей.

— Есть другой вариант, ты можешь пойти работать в СМАК, — неожиданно предлагает Толик.

Ещё вчера я бы уставилась на него в ужасе. Я ненавижу службу контроля, да и Толик её не сильно жалует. Но есть ли у меня другой выбор?

— Сегодня мне не хочется об этом думать, — делаю маленький глоток, прислушиваюсь к шипению пузырьков на языке.

Мимо проплывает Петропавловская крепость, на шпиле которой мерцает Ангел, охраняющий Город и его обитателей. Отнюдь не людей.

Ангел взмахивает крыльями, срывается со своего законного места и спускает к нам.

Бокал выскальзывает у меня из рук, и дорогое шампанское оставляет пятно на пледе, разливается по белому полу яхты, осколки стекла разлетаются в разные стороны, задевая ноги. Но я не двигаюсь — не могу оторвать взгляд от Ангела.

— Толик, ты это видишь?

— К сожалению, да, — в его голосе злость вперемешку с раздражением.

Когда огромная, метра под три, золотая фигура встаёт на наш катер, судно начинает болтать из стороны в сторону с удвоенной силой. Капитан ругается громче, он не видит Ангела, и для него остаётся загадкой такое поведение яхты.

— Доброго дня, Хранитель, — я здороваюсь первой.

Благословение от самого древнего духа Города стоит много. И я надеюсь, что мне перепадёт частичка его силы.

Но Ангела интересует только Толик:

— Убирайся из Города, — приказывает Ангел.

Толик встаёт, усмехается, складывает руки на груди.

— И тебе здорово, давно не виделись. Ты ничего мне сделать не можешь, крылатый, забыл? — он победно улыбается. Делает мне знак оставаться на месте.

У меня глаза округляются до размеров панорамных окон в новой Мариинке.

— Наивное смертное существо. Если я захочу, чтобы ты сгинул, ты исчезнешь. — Ангел замахивается и бьёт Толика крестом. Полупрозрачный крест должен был пройти насквозь человеческое тело, ведь Ангел всего лишь дух Города. Но в районе груди крест встречается с фамильной защитой и с тихим звоном отскакивает назад.

Толик всё так же стоит на месте, а Ангел надавливает на левый борт яхты, корабль наклоняется почти перпендикулярно воде. Я держусь на железные перила, капитан за руль. А вот Толик вываливается за борт.

Победное ангельское: «Вот видиш-ш-ш-ш-ш-ш…» — захлёбывается в высоких волнах Невы.

Ангел отталкивается от нашего судна, раскрывает золотые крылья и улетает на место, только после этого яхту почти тут же прекращает штормить. Капитан бросает мне жилет:

— Надень и стой у штурвала!

А сам отстёгивает от борта спасательный круг и бросает Толику, как раз вынырнувшему на поверхность.

Я ловлю распустившийся руль корабля и пытаюсь развернуться. Течение быстро уносит нас прочь. Толик борется с волнами, ловит круг, но тут же снова уходит под воду.

— Нажми кнопку красную! — доносится ругань капитана, и я послушно тыкаю пальцем в огромную кнопку на панели с надписью «Помощь».

Над яхтой загорается прожектор. Он мигает то медленнее, то быстрее.

— Налево крути! — опять крик.

Поворачиваю штурвал. Я не сильна в управлении лодками. Немного перекрутила, и яхта закружилась вокруг своей оси.

Капитан вытягивает Толика через десять минут. И это самые долгие минуты в моей жизни.

К кругу привязан канат, и только это спасло моего мужчину.

Толик переваливается через борт, плюхается на пол яхты, я подлетаю к нему, но капитан одёргивает меня командным:

— Штурвал держи, дура!

И я послушно возвращаюсь к рулю, пока капитан оказывает первую помощь Толику. Сердце готово выпорхнуть и улететь из города испуганной птицей.

Мы проплываем под раскрывающимся Дворцовым мостом, рядом с нами проходят другие корабли, туристы на них щёлкают фотоаппаратами, стараясь запечатлеть красоту момента. А мне две огромные створки моста кажутся пастью исполинского монстра.

И становится страшно здесь оставаться.

За что Город так ненавидит Толю?!

Первую половину ночи мы провели в участке, вторую — в больнице, МЧС допросили и капитана, и меня, только Толика сразу же спровадили отогреваться с диагнозом «переохлаждение».

Капитану выписали штраф за неумелое управление судном, приведшее к угрозе человеческой жизни. Капитан уже не ругался, хлопал глазами, не зная, как объяснить случившееся. А я старалась внушить всем, что всё произошло исключительно по вине упавшего, и бедный моряк тут ни при чём. Капитан тоже валил всё на Толика, так что отпустили нас довольно быстро. А вот самого пострадавшего мурыжили, пытаясь спасти.

Как выразился сам Толик: «Лучше бы просто утопили. С нашей медициной это быстрее и выгоднее».

Хорошо, что у Толика полно знакомых в Мариинской больнице, иначе бы его не выпустили ещё несколько дней.

Но под утро мы уже возвращаемся домой. Невесёлые. Толик пытается меня успокоить, но у меня руки трясутся от осознания, насколько для него опасен Город.

Мой дом — моя крепость. Но даже стены крепости не помогают успокоиться.

— И чего тебя понесло кататься по Неве! — В сердцах бросаю перчатки и ключи на тумбочку, вешаю зонт и иду насыпать Пиру корм. Призрак скалится мне клыкастой челюстью и с ненавистью приветствует Толика:

Украсьте цветами!

Во флаги здания!

Снимите кепку,

картуз

и шляпу:

британский лев

в любовном признании

нам

протянул

когтистую лапу.

Дух вылетает из аквариума и лязгает зубами прямо перед носом Толика. Тот быстро ведёт рукой, и непоседливую рыбу тут же отметает обратно за стекло. Едва заметная синяя дымка стелется по комнате.

Я вижу силу Толика как любовь к магии. Ему нравится спорить с моим фамильяром, нравится бороться за меня. Удивительный человек.

— Ты его зачем опять привела?! Он же портит нам ауру! — мечется Пир из угла в угол, как тигр, в аквариуме. Заплывает за морской замок, украшающий его жилище, скалится и резко бросается к стеклу. Угрожающе. Зря Толик пытался этим замком Пира задобрить. Не сработало.

— Рыбка, если не хочешь стать суши-роллом, прекрати гундосить, — прикрикивает на моего фамильяра Толик.

Пир тут же затыкается, стопорится на месте и подтыкает клыком чипсинку сушёного корма, разбросанного по дну. А я с удивлением качаю головой. Мне самой никогда не удаётся так быстро угомонить призрака.

— Странный он у тебя.

— Когда мы встретились, Пир жил в Океонариуме. Он мстил сотрудникам за то, что при жизни его кормили несвежей корюшкой и плохо заботились об его оставшихся собратьях. Однажды прямо на моих глазах он укусил молоденькую девушку, которая следила за косяком в его аквариуме. — Пожимаю плечами, вспоминая как девушка отпрыгнула и врезалась в стекло аквариума. Она подумала, что зацепилась за зубы статуи акулы, которая стояла рядом. — Как раз в это время подоспела женщина из СМАКа. Видящую в ней выдавали нервнодёргающийся левый глаз и слегка трясущиеся руки. Я всегда знала, что сотрудники СМАКа слегка неадекватные. Но эта перешла все границы. Начала охоту на бедного маленького призрака.

Толик чуть улыбается, признавая, что к Видящим относится тоже без особой симпатии.

— Пир, может, не специально (конечно же, специально) укусил девушку. Просто немного разозлился. Он вообще у меня с плохим характером.

— Весь в хозяйку! — слышится упрямое бурчание из аквариума.

Толик смеётся и кивает. Я поджимаю губы, но Толик миролюбиво интересуется, что же дальше было.

— Пришлось отбивать, не отдавать же призрака на развеяние дурочкам из СМАКа. Они бы его просто извели. Я тогда впервые осознанно применила силу ради своего интереса. Схватила Видящую за руку и передала ей немного любви. Вспыхнул оберег на руке, пропуская мою силу. Не посчитал опасной. Женщина остановилась, осоловело на меня поглядела, кивнула и пошла любоваться рыбами.

— Я бы и сам справился! — заявляет Пир, как и всегда вместо благодарности.

— Я бы такого не забирал, странный выбор. — Толик кинул пиранье ещё одну чипсинку. Пир радостно задвигал челюстями, пытаясь поймать лакомство.

— Ну, вот как-то так понеслось наше общение, что пришлось его забрать домой. В океанариум за ним бы точно пришли. Я сначала думала на пару дней — поживет, да свалит. Но Пир остался. С радостью читает мои книги, учит стихи, болтает о всякой чепухе. Лидия Ивановна зашла в гости, посмотрела на него, да и связала нас как фамильяра и ведьму. Защитника и друга. Сказала, что для меня, как непотомственной ведьмы, дух может пригодиться. Где силой поделится, где знанием. Вот так и получилось, что в Ковене у меня одной есть фамильяр. Просто потому, что меня считают самой слабой ведьмой в круге.

— Я бы поспорил насчёт слабой… — задумчиво шепчет Толик, и у меня мурашки бегут от его тона. — Ладно, постараюсь твою рыбину не гнобить особо сильно. Уговорила.

В ответ Толику прилетает увесистый прозрачный плевок. Надо же, пираньи умеют плеваться?

— И давно у вас такая вражда? — я спрашиваю не о Пире. Мой фамильяр ненавидит Толика чисто собственнической ревностью, воспринимая мужчину как второго моего фамильяра. И как возможную помеху моему будущему могуществу.

— Почти с рождения, — Толик понимает, о чём я, но безалаберно пожимает плечами. — Меня пытаются выселить всю мою жизнь. Город ненавидит меня, потому что уверен, что я разрушу баланс между мистическим Петербургом и реальным. И это приведёт к гибели Города. Сфинксы предсказали.

Я киваю.

Порой предсказания духов Города больше вредят, чем помогают, и исполняются один раз в сто лет.

Глупости, что кто-то ещё к ним прислушивается!

— А дракон?

— Меня защитили как могли, лучше — только в открытом космосе спрятаться, — Толик показывает мне татуировку на сгибе локтя. — Три треугольника, вписанных углами друг в друга: Отец, Дракон и мама. Самый сильный маг города и родительская всесильная любовь оберегают меня. Не бойся, со мной всё будет в порядке. До сих пор же жив остался. Если бы меня хотел убить Город, он давно бы уже это сделал. А так он просто пугает, пытается выгнать, а я не сдаюсь.

Даже не хочу думать о том, что творил с ним Город!

— А ещё я разговариваю со Смертью, — Толик улыбается.

— Зачем?

— Не даю ей забирать детей с операционного стола.

— Это… удивительно, — с восхищением смотрю на него. Толя качает головой. — И я люблю тебя безумно. — Краснею под его внимательным взглядом. — Тебе надо выпить горячего чаю…

Толик ловит меня, обнимает, целует мои руки, пальчик за пальчиком, и я таю от этих нежных прикосновений.

— Я знаю другой способ согреться. — Поцелуй нежный, но требовательный. Язык Толика раскрывает мои губы, пробирается внутрь. Одежда на Толике до сих пор влажная, и я совершенно согласна, что её необходимо срочно снять.

— Э-э-э-э, только не тут, ребятушки, мой хребет слишком нежен для таких зрелищ! — одёргивает Пир.

Толик берёт меня на руки и несёт в ванную.

— Мне кажется, у тебя жар, — я обхватываю его за шею, целуя его в лоб и в щёки. Он действительно весь горит.

— Мне дали четыре таблетки парацетамола, там температурой и не пахнет, — Толик ставит меня в ванну прямо в одежде, стягивает с меня платье и колготки, включает горячий душ, раздевается сам, бросая вещи прямо на пол, и забирается ко мне. — Прости, что напугал, — шепчет мне в ухо. Поворачивает меня к себе спиной, обхватывает мою грудь и заставляет немного наклониться. Горячие капли заливают спину и голову.

Мы не закрыли штору, вода хлещет на пол, на вещи, на стены, но мне плевать.

Толик покрывает мою спину поцелуями. Он повторяет движения воды, ведёт пальцами от моей шее вниз, к пояснице, ниже.

— На выходных поведу тебя в театр, — на секунду он отрывается от меня.

— Нет, никакого Города! — Но моё сопротивление стирают его быстрые поцелуи. Он хватает меня за оба запястья, прижимает ладонями к стене и не оставляет шанса на возражения.

— Тогда в отпуск. Далеко-далеко… Тебе понравится, я обещаю . — Его слова двусмысленны. Меня бросает в жар от картин, которые рисуются, когда он говорит таким хриплым голосом.

Тягучая изумрудная сила тянется из Толика ко мне, наполняет мятной свежестью и легкостью ветра, небывалым могуществом.

Тихие стоны срываются с моих губ. Я растворяюсь в его нежных прикосновениях и шепчу ему в ответ:

— Я люблю тебя…

Ведьма-отступница и Видящий, которого ненавидит Город.

Мы созданы друг для друга.

***

Конец третьей части

***

Друзья, пока мы с прекрасной Еленой готовим для вас продолжение истории, познакомьтесь с другими героями СМАКа.

“Блюз поребриков по венам”