Серия «Фейри и алхимия. Романы Калли Харт»

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg

Перевод с английского О. Пироговой

Дизайн обложки и форзацев Калли Харт

Карта Ольги Лялиной

НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ:

ЧУДОВИЩАМ

ВОЛЬГОТНЕЕ ВСЕГО

ВО МРАКЕ.

– Зачем так сразу силу-то применять?

В нашем городе Зильварене всякий знал: соврешь гвардейцу – прощайся с жизнью. Я эту истину, в отличие от многих земляков, выучила на наглядных примерах, и уроки были болезненными. Около года назад мне пришлось наблюдать, как страж королевы в доспехах из кованого золота выпустил кишки моему соседу, потому что тот солгал о своем возрасте. А до этого случилось кое-что пострашнее: я онемело стояла на площади и смотрела, как из рассеченной мечом шеи моей родной матери хлещет горячая простонародная кровь, поливая иссушенный солнцами песок.

Сейчас, когда ладонь красавчика-гвардейца сжала мое горло, а его восхитительная латная рукавица с чеканными узорами начала ловить, точно золотое зеркало, отблески сиявших в небе солнц-двойняшек, я лишь чудом не лопнула, как перезрелый фрукт, и не выплеснула ему в лицо все свои тайны.

Пальцы, защищенные драгоценным металлом, глубже впились в мою плоть.

– Имя? Возраст? Сектор? Отвечай! Нищему сброду вход в Ступицу запрещен! – прорычал он.

Как и большинство городов, Зильварен, Великий и Блистательный Эталон Севера, имел форму колеса: от крепостной стены в центре – «ступицы» отходили другие стены – «спицы», делившие пространство на сектора, в которые был загнан простой люд. Стены эти возвышались метров на пятьдесят над трущобами и переполненными сточными трубами.

Гвардеец нетерпеливо меня встряхнул:

– Живо отвечай, девка, или я сделаю так, что ты отправишься отсюда прямиком к вратам пятой преисподней.

Я будто невзначай ощупала латную рукавицу, но не нашла ни единой прорехи, которая помогла бы ослабить хватку на моей шее, поэтому изобразила улыбку – иначе говоря, оскалилась, хватая ртом воздух и закатив глаза к небесам, белым, как кости.

– И как же… скажите… я отвечу, если не могу… ни хрена… дышать?

В темных глазах гвардейца разгорался огонек ярости. Давление на мое горло только усилилось.

– Ты знаешь, какая жарища стои́т в час Расплаты в дворцовых подземельях, где ворье, вроде тебя, дожидается суда? Знаешь, что там нет ни воды, ни чистого воздуха? От зловония гниющих заживо тел блюют даже палачи. Но ты сама сдохнешь, без их помощи. И трех часов не продержишься, не сомневайся.

Напоминание о дворцовых подземельях меня хорошо так взбодрило. Однажды я уже попалась на воровстве и провела там восемь минут. Этих восьми минут мне хватило с лихвой. В час Расплаты, когда наши солнца Балеа и Мин сходятся на небосводе и от полуденного зноя дрожит воздух, оказаться под землей, прямо под чертогами бессмертной королевы, в той бурлящей выгребной яме, что зовется тюрьмой, будет совсем не забавно. Кроме того, у меня имелась веская причина оставаться на поверхности. Если не вернусь в мастерскую до заката, сделка, над которой я билась полночи, пойдет прахом. Не будет сделки – не будет воды. Не будет воды – туго придется людям, которые мне небезразличны. Страдать они будут, вот что.

Пришлось скрипнуть зубами и сдаться.

– Лисса Фоссик. Двадцать четыре. Не замужем… – Я подмигнула ему, но говнюк только еще крепче сжал пальцы на моей шее.

Темноволосых людей с голубыми глазами в Зильварене не часто встретишь, так что он наверняка меня запомнит. Возраст, названный мной, был подлинный, как и сведения о плачевном семейном положении, а вот имя – нет. Свое настоящее имя я ни за что не выдала бы без боя. Узнай этот засранец, что ему в лапы попалась та самая Сейрис Фейн, он реально обделался бы от счастья.

– Сектор? – подстегнул меня гвардеец.

Боги непреходящие, какой настырный! Пожалеет ведь, что спросил…

– Третий.

– Тре?.. – Гвардеец швырнул меня на прожаренный солнцами песок, и раскаленные песчинки обожгли гортань, когда я невольно их вдохнула. Следующий вдох я благоразумно сделала через рукав рубахи, но это не сильно помогло: самые мелкие частицы все равно пробились сквозь ткань.

Гвардеец попятился:

– Жителям Третьего сектора надлежит соблюдать карантин! Выход за пределы места проживания карается… карается…

А выход за пределы Третьего ничем не карался. Не было за это наказания. Потому что никто никогда на такое преступление не отваживался. Горемыки, выживавшие в замызганных закоулках и зловонных тупиках моего сектора, обычно подыхали до того, как им в голову приходила мысль о бегстве.

Ярость стоявшего надо мной гвардейца сменилась чем-то похожим на страх. И только теперь я заметила, что к поясу у него пристегнут кожаный мешочек – оберег, свидетельствующий о том, что передо мной Уверовавший, из тех, кого в Зильварене тысячи. В следующий миг он занес ногу, пошатнувшись от избытка чувств, и врезал мне каблуком сапога по ребрам. Я задохнулась от боли, а он уже примерился для нового удара. Били меня далеко не впервые, взбучку я вытерпела бы не хуже любого карманника, но в тот полдень не могла позволить фанатичному служителю Мадры отвести душу за мой счет. Меня кое-где ждали, и я уже опаздывала.

Стремительный разворот, бросок вперед, и я обхватила гвардейца за коленки – одно из немногих неприкрытых золотыми латами мест. Слезы брызнули как миленькие и выглядели очень правдоподобно. Сцену я разыграла хоть куда, опыта у меня в таких делах хватало.

– Брат, умоляю, не отправляй меня обратно в сектор! Я же там умру! У меня вся семья болеет хрипухой! – Для усиления эффекта я покашляла – получилось сухо и отрывисто, совсем не похоже на бурлящие мокро́той хрипы умирающих от этого недуга. Но гвардеец, похоже, таких в глаза не видел. Разинув от ужаса рот, он уставился на собственные колени, вокруг которых обвилась моя рука.

В следующий миг острие меча сверкнуло у меня над головой и уперлось промеж грудей, продрав рубаху. Оставалось чуток нажать – и одним дохлым вором, истекшим кровью на улицах Зильварена, стало бы больше. Я уж думала, он так и сделает, но увидела, как у него на лице отразился мыслительный процесс: гвардеец понял, чем ему придется заняться после того, как он меня убьет. В разных секторах запросто оставляли мертвецов гнить прямо на улицах, но на обсаженных деревьями зеленых аллеях Ступицы все было иначе. Зильваренские элитарии не могли помешать западному ветру приносить в центр города раскаленные пески, но не потерпели бы вида чумной крысы, нагло разлагающейся у них под носом. Прикончив меня, гвардеец будет вынужден за собой прибрать, то есть избавиться от тела, а, судя по его лицу, к решению таких задач он готов не был. Да оно и понятно – если я из Третьего сектора, то куда опаснее заурядных воришек даже после смерти. Я – заразная.

Гвардеец сорвал латную рукавицу с крагой, а затем и кольчужную перчатку с той руки, которой он чуть было меня не придушил, и отшвырнул на песок. Полированный, сверкающий металл издал отчетливый вибрирующий звон, ударившись оземь. И звон этот, отдавшись эхом у меня в ушах, все же обратил в прах мои планы на вечер. Я только что попалась на краже малюсенькой гнутой железяки с рыночного прилавка, а пошла я на эту кражу, заранее взвесив риски и заключив: даже крошечный кусочек железа принесет прибыль. Но это?!.. Передо мной на песке лежало столько драгоценного металла, брошенного так, будто он ничего не стоит, что противиться искушению было невозможно.

Я двигалась со скоростью, которой гвардеец никак от меня не ожидал. Один молниеносный рывок в сторону, один гибкий взмах обеими руками – и я вцепилась в золото, выбрав тот кусок, что побольше. Перчатка, творение искусного мастера, была восхитительна: маленькие золотые колечки сплетались в тончайшее кольчужное полотно, неуязвимое, как известно, ни для клинка, ни для магии. Но кованые пластины латной рукавицы, которую носят поверх перчатки, весили на вид столько, что у меня голова пошла кру́гом – я в жизни не держала в руках такого количества золота.

– Стой! – Гвардеец ринулся за мной, но было поздно: я уже завладела рукавицей, уже сунула в нее кисть и защелкнула щитки на запястье, уже мчалась к крепостной стене Ступицы со всех ног. – Держите девку! – рявкнул страж королевы, и эхо оглушительного приказа заметалось над мощеным двором.

Однако никто и не подумал выполнить этот приказ. Толпа, собравшаяся поглазеть, когда гвардеец только поймал меня у рыночного прилавка, рассеялась в мгновение ока, точно стайка перепуганных детишек, стоило мне произнести слово «Третий».

Если этого человека приняли в гвардию королевы Мадры, значит, он выдержал суровую подготовку. Рекруты, прошедшие отбор, обучаются по жесточайшей полуторагодичной программе, включающей все виды боевых искусств, о каких только можно прочесть в пыльных лабиринтах зильваренских библиотек. За это время из них выжимают все соки и выворачивают наизнанку, так что дожившие до получения диплома превращаются в механизмы из плоти и крови, способные терпеть невообразимую боль и в совершенстве владеющие любым оружием, что делает их непобедимыми в бою. На каком-нибудь тренировочном плацу в казармах я бы не выстояла и четырех секунд против гвардейца с полной выучкой. Но Мадра требовала, чтобы ее королевская гвардия была лучшей из лучших. В своей ненасытной гордыне она не знала границ, а потому ее людям надлежало не только быть лучшими, но и выглядеть таковыми. В результате гвардейский доспех имел немалый вес. Так что да, на тренировочном плацу этот воин, в чьи лапы я попалась на краже железа, не оставил бы от меня мокрого места. Только вот мы были не на плацу. Мы были в Ступице, у самой стены, и настал час Расплаты, то есть раскаленный полдень, а говнюк был наглухо упакован в свои понтовые латы, как индейка в глину для запекания в праздничный день.

Он не мог бегать под грузом такого количества металла.

Даже трусцой.

И он уж точно не сумел бы залезть на гребаную стену.

Я рванула к восточной части стены, работая руками и ногами настолько быстро, насколько позволяли помятые ребра. Оттолкнулась, подпрыгнула и вцепилась в крошащийся песчаник, с разгону ударившись всем телом о каменную кладку так, что из легких вышибло воздух.

– Ох-охххх…

Ощущение было такое, будто Элрой размахнулся кузнечным молотом и шарахнул мне прямо в солнечное сплетение. Страшно даже подумать, сколько синяков я насчитаю завтра утром, если конечно, завтрашнее утро для меня настанет. Впрочем, на размышления времени не оставалось. Я поглубже засунула пальцы в узкую щель между здоровенными глыбами песчаника, оскалилась от напряжения и подтянулась на руках. Забила ногами в поисках опоры. Нашла. Но в этот момент моя правая рука соскользнула…

Распроклятая рукавица!

Дурацкая конструкция…

Золото лязгнуло, металлический звон разнесся песнью сирены, когда я хлопнула рукавицей о стену, пытаясь найти за что ухватиться. Пальцы мои – проворные, цепкие, созданные для того, чтобы взламывать замки́, вскрывать запертые окна, ерошить густые волосы Хейдена, – не справятся, если я не смогу согнуть руку в запястье. А я не могла это сделать.

Вот дерьмо!

«Если хочешь жить, делать нечего – придется бросить рукавицу», – мелькнула самая что ни на есть нелепая мысль. Рукавица весила фунта четыре[1], не меньше. Это была не просто украденная часть гвардейского доспеха. Это было образование для моего брата. Три года жратвы. Билеты на юг, туда, где полуденные ветра, гуляющие по выжженным плоскогорьям, на двадцать градусов прохладнее, чем здесь, в Зильварене, Серебряном городе. У нас будет достаточно денег, чтобы купить небольшой дом, если захотим. Без лишней роскоши, конечно. Просто надежный дом, защищенный от непогоды, то, что я смогу оставить Хейдену в наследство, когда – или все-таки если? – гвардейцы меня сцапают окончательно.

Нет, бросив рукавицу, я потеряю нечто такое, что куда дороже жизни. Я потеряю надежду. А расстаться с этой штукой просто так я была не готова. Сначала можно и руку вывихнуть, а там посмотрим…

Короче, я решила побороться.

– Девка, не дури! – заорал гвардеец. – Сорвешься! Даже до середины не долезешь!

Если воин вернется в казармы без латной рукавицы, будут последствия. Я понятия не имела, что его ждет, но подозревала, что ничего хорошего. К примеру, этому засранцу могли отрубить руки до запястий и закопать его по шею в песок, чтобы заживо сварился на полуденной жаре. Да и хрен с ним. Я иду домой.

Пальцы были разодраны в кровь, плечо горело огнем, пока я болталась на одной руке, елозя ногами по стене в поисках неровности, от которой можно будет оттолкнуться. Вверху я приметила участок кладки, которая выглядела пусть и старой, но еще относительно крепкой. По крайней мере, оставалось на это надеяться. Дай ветрам время, и они сожрут все подчисту́ю, а Зильварен служит их любимым лакомством тысячи лет. Песчаник обманчив. Городские строения и стены казались основательными на вид, но на деле таковыми не являлись. Одним мощным пинком можно было обрушить целое здание – такое реально случалось. Не то чтобы я была слишком тяжелой, но тут большого веса и не требовалось. В общем, я действительно готовилась рискнуть здоровьем и жизнью, ударившись о кирпичную кладку.

Сердце ухнуло в пятки, когда я все-таки оттолкнулась ногами и прыгнула вверх… а потом оно отрикошетило и застряло в глотке, когда я опять врезалась в стену животом. Адреналин хлынул в кровь, едва я осознала, что случилось три чуда подряд.

Первое: каменная кладка устояла.

Второе: моя левая рука нашла за что зацепиться.

Третье: плечо не выскочило из сустава.

Теперь нужно было нащупать опору для ног.

Для ног… Опору… Для обеих…

СУКА!

Сердце опять чуть не вылетело из груди, потому что подошва сапога соскользнула с каменного выступа и я закачалась на одной руке.

Где-то подо мной раздался испуганный женский возглас – похоже, мне опять посчастливилось собрать зрителей.

Вниз я смотреть не стала. Понадобилось некоторое время на то, чтобы прекратить раскачиваться и снова обрести точку опоры. После этого удалось немного перевести дух.

– Девка! Разобьешься же! – крикнул гвардеец.

– Может, и разобьюсь! А вдруг нет? – отозвалась я.

– Все равно зря стараешься! В этом городе нет ни одного барыги, настолько тупого, чтобы купить краденую часть доспеха!

– Да прям! Могу хоть сейчас вспомнить парочку!

Вообще-то, я не могла. Как бы тяжело ни приходилось зильваренцам, даже в самые черные времена, когда целые семьи умирали от голода, ни один обитатель этого города не рискнул бы связаться с такой опасной штукой, как латная рукавица, поблескивавшая на моей правой руке. Но это не имело значения. Потому что я не собиралась ее продавать.

– Я не буду тебя преследовать, даю слово! Брось мне рукавицу, и я позволю тебе уйти!

У меня не вышло сдержать смех. А еще говорят, у гвардейцев нет чувства юмора! Да это же сраный король шутов!

Так, еще один прыжок. Еще одна обжигающая волна боли в плече и ребрах. Я просчитывала траекторию по мере возможности, каждый раз норовя ухватиться за самый прочный на вид участок кладки, меньше других изъеденный ветрами. В конце концов, оказавшись достаточно высоко над улицами Ступицы, я позволила себе отдышаться и собраться с мыслями. Выроню ли я рукавицу, если сейчас сниму ее с правой руки и попытаюсь надеть на левую? И что еще важнее – сумею ли в процессе переодевания удержаться на стене более слабой из двух рук? Нужно было просчитать множество вероятностей, но времени на это у меня совсем не осталось.

– А как ты собираешься спуститься на ту сторону, детка?

Уже не «девка» – «детка»? Ха! Бесстыжий ублюдок! Сейчас его крик звучал тише – я была в пятидесяти футах[2] над землей, настолько высоко, что уже видела край стены. Настолько высоко, что у меня на загривке выступила холодная испарина, когда я все-таки взглянула вниз.

Гвардеец, однако, поднял правильную тему. Спускаться со стены будет не менее опасно. Но этот мальчишка на побегушках у бессмертной королевы, стоявший сейчас на мощеном дворе, родился в приличном доме и вырос в Ступице. Его родители не привыкли даже двери на ночь запирать. Этому парню ни разу и в голову не пришло вскарабкаться на стену, защищавшую его от черни, что обреталась по ту сторону. Я же провела полжизни, гоняя по кромкам «спиц», перебираясь из одного сектора в другой и отыскивая лазейки в те места, куда сброду, вроде меня, ход был заказан.

Я стала мастером в таких делах. Более того, меня это забавляло.

Оставшийся участок подъема я преодолела за пару минут. Латная рукавица хлопнула по небольшому песчаному гребню, наметенному ветрами на кромке. Когда я подтягивалась, чтобы оседлать стену, частицы кварца в песке завибрировали и задрожали в воздухе, поднявшись на пару волосков над блоками песчаника. Потому что золото ожило.

Я оцепенела, даже дышать перестала – это зрелище застало меня врасплох.

Нет. Только не здесь. Не сейчас…

Рукавица зашептала, закачалась, заходила ходуном у меня на руке, пока я перебрасывала ногу через стену. А частицы кварца взлетали все выше и выше…

«Она видит нас.

Она нас чувствует.

Она видит нас.

Она нас чувствует.

Она…»

Я накрыла рукавицу другой ладонью, и металл успокоился. Сверкающие кристаллики кварца опустились на песок.

– Я найду тебя, девка! Клянусь! Брось рукавицу, или обретешь заклятого врага!

Ну наконец-то! В вопле гвардейца прозвучали нотки паники. Видимо, он разобрался-таки, что происходит. Я не собираюсь разбиваться в лепешку и вряд ли случайно уроню рукавицу, которую он с таким отвращением швырнул на песок, когда понял, что прикоснулся к разносчице заразы.

Я проскользнула сквозь его пальцы – голые пальцы! – и он уже ничего не мог поделать. Ему оставалось лишь орать угрозы вслед призраку, что растворялся на фоне белых небес. Я и правда почти скрылась из виду. Дурень, топтавшийся внизу, стал не первым моим заклятым врагом среди служителей Мадры, и мне уже не было до него дела. Куда больше меня занимали мысли обо всех чудесных вещах, которые принесет его восхитительная латная рукавица.

Но сначала эту грандиозную добычу надо было переплавить.

– Нет. Ни в коем случае. Только не здесь. Не в моем горне.

Элрой таращился на меня так, будто я была четырехглавой змеей и он не знал, какая из голов ужалит его первой. За свою жизнь я умудрилась огорчить старика миллион раз миллионом способов, но подобный взгляд видела впервые. Это было что-то новенькое. Выражение лица Элроя выдавало смесь досады и страха в равных долях, и на мгновение я даже усомнилась в верности своего решения притащить золото в его мастерскую.

А куда, спрашивается, еще я могла это золото притащить? Последние шесть недель мы с Хейденом ночевали на чердаке над таверной «Мираж». Пробирались туда через дыру в прохудившейся шиферной крыше, тихонечко проскальзывали и отыскивали себе закуток, чтобы поспать среди давно забытых винных бочек да поеденных молью, тяжелых свернутых парусов. Чердак кишел тараканами, и воняло там хуже, чем в норе песчаного барсука. Пока что нам удавалось никому не попадаться на глаза, но мы с братом тупицами не были и понимали, что для хозяев заведения найти нас – вопрос времени. А когда они нас найдут – вышвырнут из своих владений пинком под зад, да так, что мы не успеем даже пожитки прихватить. До сих пор никаких пожитков у нас не имелось, кроме одежды, в которой мы ходили. Спрятать на чердаке золотую латную рукавицу было бы чистым безумием. Так что мастерская Элроя оставалась единственным местом, куда я могла ее принести. И в любом случае мне нужны были его горны. Выбор попросту отсутствовал. Если не переплавить трофей во что-то менее узнаваемое и очень, боги окаянные, быстро, эта латная рукавица из драгоценного металла будет болтаться на моей шее мельничным жерновом и уволочет меня за собой прямо на эшафот, где я умру мучительной смертью.

– И вот еще что скверно. Час назад мне пришлось сказать Джаррису Вейду, что тебя здесь нет. Он был в ярости. Кричал, что ты сорвала какую-то сделку между вами. А теперь ты вдруг заявляешься с этой штуковиной! О чем ты, ради всего святого, думала? – В голосе Элроя прозвучало такое отчаяние – я даже пожалела, что показала ему рукавицу. – Но главное – зачем ты ее вообще украла? – не унимался он. – Подручные Мадры тут все вверх дном перевернут и мелким гребнем прочешут в поисках пропажи. А когда ты окажешься у них в лапах, Сейрис, с тебя прилюдно сдерут кожу на городской площади. Следующим на эшафот поднимется твой брат. А я? Даже если власти поверят, что я не имею к краже никакого отношения, мне отрубят кисти только за то, что эта вещь оказалась в моей мастерской. И как же я без рук буду зарабатывать на пропитание, глупая ты девчонка?

На пропитание Элрой зарабатывал ремеслом стеклодела. При таких завалах песка в окру́ге сырье всегда было у него под боком, и, выбрав дело всей жизни, он стал лучшим стеклодувом и стекольщиком во всем Зильварене. Правда, позволить себе застекленные окна могли только богачи из Ступицы. А вот обитателям Третьего сектора требовалось кое-что другое из того, что можно было изготовить в горнах Элроя. Некогда он в нарушение запретов ковал оружие для отрядов мятежников, которые хотели свергнуть королеву Мадру. Тогда из горнов выходили зазубренные мечи, состряпанные из разномастных кусочков железа. Но чаще это были кинжалы – ведь лезвие у них короче, а стало быть, требует меньше металла. И хотя чугун, предназначенный для переплавки в сталь, был наихудшего качества, клинки из него все равно удавалось наточить так, чтобы любого врага отправить к создателям. Однако с годами жизнь в мятежном секторе становилась все невыносимее. Свежих продуктов было не сыскать. Дети на улицах выцарапывали друг другу глаза за корку черствого хлеба. Единственным способом выжить в Третьем стали натуральный обмен и торговля… а также доносы на соседей. Если ты был обитателем Третьего, и при этом еще не умер, значит ты постоянно испытывал голод. А голодающий человек нашепчет властям что угодно про кого угодно, лишь бы унять боль, скрутившую пустое брюхо. Не единожды чудом разминувшись со смертью, Элрой счел знаки судьбы достаточно ясными и объявил, что отныне не станет ковать мятежникам свои тонюсенькие ножички, а заодно и мне запретил заниматься этим в его мастерской. Мол, мы – стеклоделы, ни больше, ни меньше, и таковыми пребудем впредь.

– Я потрясен, Сейрис. Сражен наповал. Просто… уму непостижимо! – Старик помотал головой, всем своим видом выражая отказ поверить в услышанное. – Я правда не могу представить, о чем ты думала. Да ты хоть понимаешь, какую беду навлекла на наши головы?

Когда я пешком под стол бегала, Элрой уже был выдающимся человеком – легендой даже среди самых опасных преступников, промышлявших в Третьем секторе. Высокий – много выше большинства горожан, – могучий, широкоплечий, с бугрившимися на спине под пропотевшей рубахой мускулами. Воплощение силы само́й природы. Глыбища. Осколок скалы, незыблемый и неуязвимый. Лишь недавно я вдруг поняла, что он был влюблен в мою мать. После того как ее убили, Элрой мало-помалу начал сдавать – я видела, как он потихоньку чахнет, увядает, превращается в тень себя прежнего. В человеке, который стоял передо мной сейчас, уже трудно было узнать того гиганта.

Заскорузлая широкая ладонь тряслась, когда он указал на полированный металл, греховно поблескивавший на столе между нами:

– Ты заберешь это сейчас же и вернешь туда, где взяла, Сейрис, вот что ты сделаешь.

Я хрюкнула от смеха:

– Клянусь забытыми богами и долбаными ветрами, даже не подумаю! Я слишком много сил потратила, чтобы заполучить эту рукавицу. Чуть шею себе не свернула и…

– Я сам сверну тебе шею, если эта штуковина не исчезнет из моей мастерской в течение пяти минут!

– И что дальше? Ты думаешь, я просто припрусь на караульный пост и отдам ее?

– Не ерничай. Боги, ну что за глупая девчонка! Ты опять залезешь на стену и бросишь рукавицу на сторону Ступицы, когда Двойняшки зайдут за горизонт. Кто-нибудь из тамошних богатеев подберет ее утром и вернет гвардейцам без задних мыслей – ему даже в голову не придет, что эта штуковина может иметь ценность для кого-то еще.

Я скрестила руки на груди, скрипнув зубами и стараясь не замечать, как отчетливо проступают мои помятые ребра под тонкой тканью рубахи. Я вспотела – это означало, что организм теряет драгоценную влагу, которую не удастся восполнить в ближайшее время. Мой дневной рацион воды остался за досками стены на чердаке таверны «Мираж» – не могла же я позволить кому-нибудь украсть у меня флягу, пока сама обчищаю чужие карманы. А в мастерской было адски жарко, впрочем, как всегда. Сколько раз я теряла сознание у воздуходувных мехов – не счесть! Просто удивительно, как Элрой выдерживал в этом пекле.

Из уважения к нему я все-таки решила обдумать просьбу вернуть латную рукавицу. Но потом представила прохладу южного ветра, и сладостную тяжесть полного желудка, и блаженную негу в постели с пуховой периной, и прекрасное будущее, которое откроется перед Хейденом. Представила – и вся горячая привязанность к мужчине, некогда любившему мою мать, остыла и померкла в один миг.

– Я не могу сделать то, о чем ты просишь.

– Сейрис!

– Не могу. Просто не могу. Ты и сам знаешь, что нельзя так жить дальше…

– Я знаю, что каждую секунду бороться за свое существование здесь – лучше, чем истечь кровью на гребаном песке! Ты этого хочешь, да? Сдохнуть в каком-нибудь закоулке на глазах у Хейдена? Лежать на площади, как твоя мать? Вонять и разлагаться в сточной канаве на радость воронам, которые расклюют твое тело?

– ДА! Да, именно этого я хочу! – Я шарахнула кулаком по столу, и латная рукавица подпрыгнула, разбросав радужные блики по стенам. – Да, я хочу сдохнуть и разрушить жизнь Хейдена, а заодно и твою! Хочу выставить себя на посмешище! Хочу, чтобы все в секторе знали, что безмозглой девчонке, подмастерью стеклодела, хватило дурости обокрасть гвардейца Мадры и дать себя за это убить! Вот мое горячее желание!

Раньше я не говорила с Элроем таким тоном. Никогда себе не позволяла повышать на него голос. Но этот человек годами молча переживал одну потерю за другой, и в большинстве случаев виновны в этом были королевские гвардейцы. Они врывались в дома, выдергивали из постели людей, которых он любил, и казнили без суда. Его родной брат погиб незадолго до моего рождения: умер от голода в один особенно тяжелый год, потому что Мадра запретила доставлять еду из Ступицы в другие части города. Богачи продолжали устраивать роскошные званые вечера, лакомиться экзотическими плодами, привезенными из плодородных земель, что лежат далеко за пределами Хейланда, упивались редчайшими винами и спиртным покрепче, пока простой люд Зильварена голодал в своих трущобах или подыхал от кровавого поноса. Элрой был свидетелем всей этой несправедливости, видел горы трупов, а сейчас и сам выживал кое-как, перебиваясь со дня на день. Гвардейцы то вламывались в мастерскую с проверкой, не служат ли стекольные горны для изготовления оружия, то требовали доказать, что он не укрывает у себя мифических магов, тех, кто занимается волшбой, хотя их, как известно, и вовсе не существует. Элрой все это терпел. Сидел на заднице ровно.

Он сдался. А я этого принять никак не могла.

Густые, посеребренные сединой брови стеклодела сошлись на переносице, глаза потемнели. Он собирался разразиться очередной нотацией на тему того, что от гвардейцев следует держаться подальше, что нам вообще нельзя привлекать внимания, что разминуться со смертью в этом городе – ежедневное чудо, что он благодарит создателей за каждую новую ночь, прежде чем упасть на свою сраную койку… Но старик увидел огонь, неумолимо разгоравшийся во мне и норовивший вырваться из-под контроля. Поэтому на сей раз он сдержался. И сказал иное:

– Знаешь, я тоже сражался. Сражался так, как ты хочешь сражаться сейчас. Я отдал все, что у меня было, пожертвовал всем, чем дорожил. Но этот город – дикий зверь, он питается нищетой, болью, смертью, и все ему ма́ло. Мы можем один за другим бросаться ему в пасть, пока не останется никого из тех, кто был готов оказывать сопротивление. И все равно ничего не изменится, Сейрис. Люди как страдали, так и будут страдать. Как умирали, так и будут умирать. Мадра правит этим городом тысячу лет. Она пребудет на престоле вечно, а ненасытный зверь продолжит, как прежде, жрать и требовать еще. Замкнутый круг не разомкнется до тех пор, пока пески не поглотят это про́клятое место целиком и от нас не останется ничего, кроме праха и призраков. А потом…

– А потом опять появятся люди, которым не западло сражаться за лучшую жизнь, и люди, которые предпочитают тихо сидеть сложа ручки! – выпалила я и, схватив латную рукавицу, бросилась прочь из мастерской.

Но Элрой еще не потерял скорость реакции. Он поймал меня за локоть и дернул назад, чтобы заглянуть в глаза.

– А если гвардейцы тебя выследят и поймут, на что ты способна? – с отчаянием спросил старик. – Если догадаются о твоем даре, о том, что ты умеешь воздействовать на металлы?..

– Это не дар, а балаганный трюк! Ерунда, да и только. – Говоря так, я знала, что лгу. Это была не ерунда. По крайней мере, не совсем. Иногда предметы вокруг меня начинали трястись – вещи, сделанные из железа, олова или золота. Однажды мне удалось привести в движение один из выкованных Элроем кинжалов, не прикасаясь к нему: клинок под моим взглядом встал на кончик крестовой гарды и закружился на кухонном столе матери… Ну и что? Я спокойно выдержала умоляющий взгляд. – Если гвардейцы меня выследят, у них будет куча других причин покончить со мной, помимо этой.

Старик досадливо запыхтел.

– Я прошу тебя быть благоразумной не ради тебя самой! И не ради меня, если уж на то пошло. Я прошу ради Хейдена. Он пока что не стал таким, как мы. Мальчик еще умеет смеяться. Пусть эта юношеская чистота останется в нем чуть дольше. А как он сможет ее сохранить, если у него на глазах повесят родную сестру?

Я рывком высвободила руку, кусая губы, чтобы не выплеснуть Элрою в лицо тысячи ледяных, едких, страшных, оскорбительных слов, теснившихся в моей глотке и споривших за право прозвучать первыми. Но к тому моменту, как я открыла рот, гнев уже схлынул.

– Ему двадцать, Эл. Когда-нибудь он все равно вынужден будет столкнуться с реальностью. И поверь, сейчас я стараюсь ради него. Все, что я делаю, – ради него.

Останавливать меня во второй раз Элрой не стал.

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Оба высокие и худые, к примеру. Еще у нас было одинаковое чувство юмора, и мы одинаково хорошо умели таить обиды. Он так же, как и я, обожал кисловато-соленый вкус мелкой морской рыбешки, которую изредка привозили к нам купцы, ходившие вдоль побережья на плоскодонках. Но помимо этих свойств, причуд и высокого роста – в любом битком набитом помещении мы возвышались над большинством людей, – ничего общего между нами не было. В его ясных карих глазах насыщенного теплого оттенка читались дружелюбие и доброта; мои, голубые, лишены были напрочь и того и другого. У меня были темные волосы, у брата – светлые буйные кудри, целая копна в вечном беспорядке. Он унаследовал ямку на подбородке от нашего покойного отца и прямой гордый нос от покойной матери. Мать называла его своим «летним ветерком». Она никогда не видела снега, но я была ее «снежной бурей» – далекой, холодной, колючей.

Долго искать Хейдена не пришлось. Неприятности вечно ходили за ним по пятам, а я их носом чуяла, так что ни капли не удивилась, когда нюх привел меня к телу брата, скрюченному в песке неподалеку от входа на постоялый двор под названием «Дом Калы». Я чуть не споткнулась о Хейдена. В народе эту таверну называли просто «У Калы», и в нашем секторе это было одно из немногих мест, где еду и выпивку можно было получить за подержанные вещи, а не только за деньги. Если же у посетителя в карманах было не менее пусто, чем в животе, но при этом хватало либо глупости, либо отваги, он мог сыграть на пропитание в карты со всякими сомнительными личностями, обретавшимися при таверне. Поскольку ни денег, ни лишних вещей у нас отродясь не водилось, а Хейден был опытным шулером (пожалуй, вторым по ловкости рук после меня во всем Зильварене), вероятность застать его здесь представлялась весьма высокой. Да в общем-то, можно было не сомневаться, что он заявится сюда с целью обжулить кого-нибудь на кувшин пива.

Ветер колыхал над Хейденом обжигающую взвесь песка. Песок оседал жаркими ручейками в складках рубахи на спине, оставшихся от пятерни того, кто сгреб его за шиворот и пинком под зад выкинул из «Дома Калы». Развеселая компания пьянчуг с лицами, укрытыми шарфами – нехитрая защита от песка и Двойняшек, – протопала мимо, сквернословя и гогоча. На безвольное тело никто из них не обратил внимания: валяющийся в канаве парень с разбитой губой и заплывающим глазом был здесь не то чтобы редкостью.

Я остановилась у ног брата и скрестила руки на груди, покрепче зажав ремень перекинутой через плечо сумки, в которой лежала латная рукавица. Щипачи да рвачи здесь тоже редкостью не были. Любая шайка оголодавших уличных крыс, едва учуяв, что рядом есть чем поживиться, атаковала бы меня не задумываясь. Я пнула Хейдена пыльным сапогом:

– Что, опять Кэррион?

Брат приподнял одно веко, узнал меня, замычал и выговорил кое-как:

– Прикинь, он самый! Опять! Будто нечем больше заняться уроду, кроме как дерьмо из меня выколачивать… – Судя по тому, сколь трепетно Хейден держался за ребра с одного бока, среди них могла быть парочка сломанных.

Теперь уж я пнула его каблуком посильнее:

– Ожидалось, что ты усвоишь урок с первого раза и будешь держаться от Кэрриона подальше.

– Ай! Сейрис! Какого хрена? Где твое сестринское сочувствие?!

– У Кэрриона в заднем кармане, надо думать, там же, где и деньги, которые я дала тебе на воду! – Я примерилась было переломать ему ребра с другой стороны, но посланная мне робкая, обезоруживающая улыбка сразу остудила гнев. Умел он это, что правда, то правда. Слишком часто паршивец вел себя легкомысленно и даже безрассудно, однако долго злиться на него было невозможно. Так что я просто протянула руку и помогла ему встать на ноги.

Пыхтя и причитая, Хейден кое-как поднялся, отряхнул штаны и рубаху, а потом радостно, по-волчьи широко осклабился – стало быть, решил, что давить на жалость больше нет смысла. Видимо, боль в ребрах чудесным образом утихла, и он уже явно чувствовал себя как новенький.

– Знаешь, Сейрис, если ты дашь мне еще пару читов, клянусь, я отыграю обратно и деньги на воду, и красный шарф, который мне подарил Элрой.

– Ха! Размечтался, дружок! – Я обогнула его и стремительно зашагала к таверне.

Как обычно, «Дом Калы» был битком набит плотогонами, и воняло там застарелым по́том вкупе с жарящимся козлиным мясом. Дюжина голов повернулись в направлении входа, стоило мне переступить порог, и дюжина пар глаз полезли из орбит, когда все поняли, кто явился. Хейден был тут постоянным гостем, я же заглядывала на огонек только в особенно тяжелые дни. То есть приходила выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Здесь, прикрывая рты загрубелыми, обожженными зноем руками, шептали обо мне всякую скандальную похабень – мол, к примеру, если я пристраиваю задницу у барной стойки, это значит, что какому-нибудь отдельно взятому мужику либо сказочно со мной повезет, либо я отметелю его до отключки.

Сегодня пристраивать задницу у стойки я не собиралась. Остановилась и сразу оглядела пьяный сброд, вытягивая шею и выискивая среди патлатых и бритых, седых и лысых, светлых и темных макушек сполохи яркого пламени. И нашла. Он был там, сидел за столиком в дальнем конце таверны с тремя тупорылыми дружками. Сидел в самом углу, спиной к стенам, так, чтобы держать в поле зрения всю толпу посетителей. Кэррион Свифт был самым выдающимся из печально знаменитых воров, шулеров, жуликов и контрабандистов в целом городе. И еще он был на редкость хорош в постели – единственный во всем Зильварене мужчина, заставивший меня кричать его имя от наслаждения, а не от разочарования. Его огненно-рыжая грива горела сигнальной вспышкой в полумраке таверны.

Я направилась прямиком к нему, но дорогу мне заступила умученного вида женщина слегка за сорок, вооруженная гигантской деревянной поварешкой, которой она угрожающе покачала у меня перед носом.

– Не смей, – сказала женщина.

– Прости, Бринн, но Кэррион поклялся мне, что не тронет Хейдена, – вздохнула я. – И что ты теперь предлагаешь? Спустить ему это с рук?

– Мне плевать, что с чего ты ему спустишь, главное – не здесь.

У Бринн была фамилия, но никто не знал какая. Когда ее спрашивали, она отвечала, что забыла все о своей семье еще в детстве и с тех пор не особенно старалась вспомнить. Еще Бринн говорила, что по фамилии человека легче найти, и была права. Поскольку она владела «Домом Калы», народ за неимением лучшего пытался звать ее Калой, бесхитростно предполагая, что Бринн назвала заведение в честь себя. Но таких умников хозяйка одаривала сердитым взглядом и недоброй ухмылкой. Там, откуда она была родом, «кала» означало «похороны», а Бринн не нравилось, что ее равняют со смертью.

Она бросила уничижительный взгляд на Хейдена, который проскользнул в таверну следом за мной и теперь робко переминался с ноги на ногу чуть поодаль.

– Мальчишка знал, что Кэррион жульничает в карты. А мне не нужен тут еще один погром. Хватит уже на сегодня. И так придется два стула отдать в починку из-за этой скотины и твоего дурачка брата…

– Я не дурачок! – возразил Хейден.

– Дурень набитый, – поправилась Бринн. – На сутки запрещаю тебе совать сюда нос. Убирайся живо. Если твоя сестра заплатит, я велю кому-нибудь вынести на крыльцо кружку эля.

– Я ни за что платить не буду, – отрезала я.

У Хейдена хватило наглости изобразить огорчение.

– Как хотите, а без шарфа я не уйду, – заявил он. – Иначе, пока до дома доберусь, у меня легкие в два мешка с песком превратятся.

– А ты не дыши. Давай проваливай. Вон отсюда! – Бринн угрожающе качнула в его сторону поварешкой, и мой брат побледнел. Он смотрел на эту здоровенную ложку так, словно уже имел несчастье близко познакомиться с ней и мог представить, что его ждет, если она снова будет пущена в ход. Я бы не удивилась, узнав, что это Бринн поставила ему фингал, а вовсе не Кэррион.

– Я принесу тебе шарф, – пообещала я брату. – Иди. Жди меня снаружи.

– Только не вздумай отбирать его шарф силой, – предупредила Бринн.

Теперь поварешка качнулась в мою сторону, но без того же эффекта. Нет уж, оружие, которое может заставить меня побледнеть, должно быть более блестящим и острым. Бринн это, видимо, поняла, потому что сразу опустила поварешку и решила от грубой силы перейти к увещеваниям:

– Послушай, Сейрис, я серьезно. Пожалуйста, не надо буянить. Ну хотя бы ради меня. Я и так уже на пределе, а еще восьми не сровнялось.

– Ладно, обещаю, мебель ломать не буду. Просто возьму то, зачем пришла, и тихонько уйду, так, что ты не заметишь.

– Ловлю тебя на слове.

Ясное дело, Бринн не ждала, что я свое обещание сдержу, тем не менее она со вздохом удалилась.

Хейден умоляюще воззрился на меня – безмолвно просил за него вступиться, как всегда, – но я знала, что нельзя поддаваться этому жалобному взгляду.

– Брысь отсюда. Немедленно. Вот, держи, глаз с нее не спускай. – Я ткнула ему в грудь свою сумку, и меня накрыла волна паники, когда брат закинул ремень на плечо. Но все же одно дело – слоняться по пустому двору со здоровенным куском золота на дне сумки под мышкой, и совсем другое – предстать с таким сокровищем перед Кэррионом Свифтом. От контрабандиста можно было ожидать чего угодно. Пальцы у него были проворней и легче предрассветного ветерка. Однажды, уболтав меня до потери бдительности, он стянул мои трусы так, что я и не заметила. Это была, наверное, величайшая кража во всем Зильварене, в народе о ней потом шептались месяцами. Теперь я не собиралась рисковать и предпочла избавиться от сумки, чтобы Кэррион не унюхал, что там есть кое-что поинтереснее. – Я буду через десять минут, – сказала я Хейдену.

Тот скорчил недовольную гримасу и побрел к выходу из таверны.

Посетители «Дома Калы» прервали игру в кости, гвалт резко стих, когда я двинулась к Кэрриону. Все собравшиеся краем глаза следили за мной, пока я приближалась к столу жулика, – не было таких, кто не зыркнул хотя бы раз в мою сторону. А у стола меня встретил пристальный взгляд голубых глаз Кэрриона, искрившихся веселым любопытством. Волосы у него переливались всеми оттенками рыжины – там были сполохи меди, и золота, и жженой умбры.[3] Каждая прядь казалась искусно выделанной проволокой из металлов, дорогих сердцу королевы Мадры. Помимо этого, он был самым высоким человеком в помещении – если бы выпрямился сейчас, вырос бы над остальными как минимум на фут, – а от всей его широкоплечей фигуры исходила такая сногсшибательная уверенность в себе, что зильваренские девицы лишались чувств, стоило ему бросить на них взгляд. Стыдно признаться, но именно это и меня заманило к нему в постель. Очень уж хотелось лишить его самодовольной ухмылки, доказав, что она ничем не обоснована. Я планировала растоптать его эго в труху и отряхнуть эту пыль с ног, когда закончу. Но Кэррион не дал мне шансов – он сделал нечто немыслимое, продемонстрировав, что повод для самонадеянности у него определенно есть. И, скажем так, не маленький. У меня закипала кровь при одном воспоминании об этом. Так или иначе, парень, сидевший передо мной, был контрабандистом, вором, лжецом и самовлюбленной скотиной. А кто бы еще нарядился в пух и прах и увешался цацками, чтобы заявиться в таверну, набитую дикарями, которые перережут глотку любому при первой же встрече только ради того, чтобы снять с трупа пару раздолбанных сапог? Конченый псих.

– Говнюк, – сухо сказала я вместо приветствия.

Он осклабился, и у меня внутри все перевернулось – пришлось даже выругаться сквозь зубы покрепче.

– Сучка, – отозвался он. – Рад тебя видеть! Я уж не надеялся, что мы когда-нибудь еще… проведем время вместе.

Его дружки дебиловато заржали, подталкивая друг друга локтями. Даже они, безмозглые, поняли, что это была подколка в мой адрес. Здоровенная такая шпилька. В прошлый раз мы с Кэррионом расстались на том, что я сползла с его кровати, сгребла свои вещи в узелок и поклялась всеми забытыми богами, а заодно четырьмя ветрами, что лучше сдохну, чем соглашусь еще хоть раз вытерпеть то, что он мне тогда устроил. Кэррион знал, что победа осталась за ним, и не замедлил дать мне это понять. Хвастливый ублюдок заявил, что не сомневается: я к нему еще вернусь и потребую добавки. А я в ответ пообещала открутить его вонючие яйца, если он посмеет еще раз их ко мне подкатить. Ну, или что-то типа того.

Сейчас я взяла с места в карьер, демонстративно проигнорировав его многозначительную ухмылку и не обращая внимания на гогочущих дружков:

– Ты обещал, что больше не сядешь за игральный стол с Хейденом.

Жулик склонил голову набок и закатил глаза, делая вид, что обдумывает мои слова.

– Серьезно? – недоверчиво уточнил он наконец. – Что-то на меня не похоже.

– Кэррион… – процедила я.

Распаскудный говнюк охнул в радостном изумлении и снова уставился на меня:

– Она назвала меня по имени![4] – Он сделал вид, что сейчас грохнется в обморок. – Все слышали, да? Она произнесла мое имя!

Безмозглые дружки снова захохотали.

– Ты не только нарушил свое слово, но еще и избил Хейдена до потери пульса.

– О, ну не надо так злиться. Прям уж избил… – Он выставил перед собой ладони, будто защищаясь. – Твой братишка сам умолял меня сыграть с ним. А кто я такой, чтобы отказываться? И если бы, как ты говоришь, я избил его до потери пульса, он сейчас все еще валялся бы у таверны, харкая кровью в песок, и вряд ли смог бы минуту назад зайти сюда вместе с тобой на своих двоих и спокойно выйти обратно. Ну, врезал я ему… – Кэррион задумался. – Разок. Ладно, пару раз. Но это же не «до потери пульса», верно? Так, дружеское вразумление, не более.

– Хейден тебе не друг. Он мой брат. Устраивать разборки с ним – против правил.

Жулик качнулся вперед, опершись локтями на стол, и поиграл бровями (эта его манера бесила меня до невозможности).

– Правила нужны для того, чтобы их нарушать, солнышко.

– У нас договор, Кэррион. Помнится, там было что-то о том, что я не вмешиваюсь в твои поставки из Ступицы сюда и отсюда в Ступицу, а ты взамен больше не собачишься с Хейденом.

Он серьезно покивал:

– Да, пожалуй, я что-то такое припоминаю.

Эта нахальная морда таращилась на меня с самым невинным выражением.

– Так почему ты сел с ним играть?

– Возможно, память меня на секундочку подвела, – задумчиво предположил Кэррион. – В последнее время со мной такое бывает.

– Немудрено, в общем-то. В последнее время ты часто получал по башке.

– Или… – Он раскрутил в стеклянной кружке эль, так что образовался маленький водоворот. – Или я знал, что, повздорив с Хейденом, получу возможность повидаться с тобой. Может, я решил, что этот счастливый шанс никак нельзя упустить?

– Ты переломал ребра моему брату, только чтобы повидаться со мной?!

Я ушам своим не поверила. Кэррион, конечно, псих, но не настолько, чтобы покалечить Хейдена с такой смешной целью. Однако в следующую секунду его тон изменился, сделавшись неожиданно резким:

– Нет, Сейрис. Я переломал ему ребра, потому что он хотел полоснуть меня твоим самопальным кинжалом, когда я отказался играть с ним еще одну партию. Такое я не имел права спустить даже твоему брату.

Я похолодела:

– Хейден не мог…

– Он это сделал. – Кэррион опрокинул в глотку эль. Когда он поставил на стол пустую кружку, улыбка к нему уже вернулась. – Ну, раз уж ты здесь, можешь со мной выпить. Без обид, и все такое.

Удивительно, насколько быстро у этого парня менялось настроение. Кроме того, он отличался поразительной способностью к искреннему самообману, если это было ему выгодно.

– Я не буду с тобой пить. Мне неважно, заслужил Хейден взбучку или нет. Возможно, он схватился за кинжал, потому что хотел вернуть свой шарф. А ему не понадобилось бы это делать, если бы ты не втянул его в игру.

– Ты вроде крепкий алкоголь любишь? Как насчет двойной порции? – Он встал из-за столика и шагнул ко мне.

– Кэррион! Я не буду с тобой пить!

Красивый гаденыш попытался приобнять меня за талию, но мне доводилось иметь дело с хищниками посильнее да попроворнее, так что я вовремя отпрянула на расстояние метра. Руки чесались выхватить кинжал – в арсенале у меня еще кое-что осталось, Хейден не все «позаимствовал» – но я же дала Бринн слово, что не стану буянить. Кэррион прошелся взглядом по моему телу, задержав его чуть дольше у меня между ляжками, и его ухмылка сделалась еще шире. От ненароком вырвавшегося из-под замков воспоминания о том, как вместо взгляда там гулял его язык, меня бросило в жар, тотчас проявившийся предательским румянцем.

Растреклятый жулик, конечно же, не упустил это из виду:

– Какая ж ты красотка, когда краснеешь! Слушай, присядь все-таки, выпей со мной. Всего один дринк, и я отдам тебе шарф Хейдена.

– Так не пойдет.

– Не пойдет? – Удивление Кэрриона казалось искренним.

– Пятнадцать минут с тобой за одним столиком сто́ят награды побольше дырявого шарфа, прощелыга.

– А кто говорит о пятнадцати минутах? Кому, как не тебе, знать, что я люблю растягивать удовольствие.

Блаженные мученики! Все это время я изо всех сил старалась удержать в узде остальные воспоминания, ломившиеся на волю, а Кэррион своим экспромтом решил усугубить дело. Напомнил мне, как долго работал языком у меня между ног, и заодно намекнул, что нарочно откладывал момент собственного наслаждения, пока доставлял его мне так, будто это было его коронное ремесло. Но я не собиралась тешить его самолюбие.

– Один дринк. Пятнадцать минут. И вдобавок к шарфу я хочу деньги, которые ты выманил у моего брата. Плюс пятерку читов сверху в качестве компенсации морального ущерба за то, что мне придется дышать с тобой одним воздухом.

Кэррион вскинул бровь, задумчиво уставившись на меня. И я уже заранее догадалась, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.

– Сейрис, если бы я знал, что могу вот так запросто покупать твое время, я уже был бы банкротом, а ты – очень богатой женщиной. И последние три месяца ты провела бы на лопатках, умоляя меня не останавливаться и отжарить тебя во все…

– Еще одно слово, и я откручу твои вонючие яйца, вор, – прошипела я.

Недостаток хороших манер у Кэрриона, к счастью, восполнялся избытком здравого смысла, если этого требовали обстоятельства: он знал, когда можно перейти черту безнаказанно, а когда это дорого ему обойдется. Так что сейчас он склонил рыжую голову, от чего по буйной гриве волной прокатилось алое сияние, сменившись золотистым, а затем глубоким медно-коричневым, и вскинул руки, показывая, что сдается:

– Ладно, ладно! Шарф, проигранные деньги и пятерку сверху, потому что ты жадина. Садись. Пожалуйста. Я принесу выпивку. – Он кивнул на стул, ожидая, что я сейчас втиснусь между ним и его корешами. Ради брата и стакана живительной влаги я была готова на многое, но не на все, поэтому высмотрела свободную кабинку в трех столиках от этого и уселась там.

«Башку Хейдену оторву!», – свирепо подумала я. Что он вообще учудил? Зачем пытался порезать Кэрриона? Мальчишка всего на три с половиной года младше меня, а ведет себя так, будто у него еще яички не опустились! В его возрасте уже пора бы перестать действовать безрассудно и начать задумываться о последствиях… Эти мысли вдруг отозвались в памяти словами, обращенными ко мне Элроем и оказавшимися на удивление созвучными моим собственным претензиям к Хейдену: «Я правда не могу представить, о чем ты думала. Да ты хоть понимаешь, какую беду навлекла на наши головы?»

– Вот. – Кэррион поставил передо мной здоровенный стакан, до краев наполненный янтарной жидкостью.

– Это не один дринк, – сказала я.

– Это один стакан. Значит, один дринк, – возразил он.

Было ясно, что в «Мираж» мне придется возвращаться на четвереньках, если я все это выпью. И что я точно сорвусь и сломаю себе шею, когда полезу в таком состоянии на чердак. Тем не менее я взяла стакан и сделала добрый глоток, поскольку продолжать разговор с Кэррионом на трезвую голову было невозможно. Самогон ожег глотку и полыхнул пожаром в животе, но я и виду не подала – не хватало еще, чтобы Кэррион Свифт потом всем дружкам рассказывал, что Сейрис Фейн не умеет пить.

– Ну? И чего тебе от меня надо? – поинтересовалась я.

– Как это чего? Твоего приятного общества, конечно же.

Я лжецов распознаю с пол-оборота, а человек, сидевший передо мной, был всем известным профессионалом с большим опытом.

– Давай выкладывай, Кэррион. Ты не старался бы так, уговаривая меня присесть, если бы не затевал какую-нибудь пакость.

– Это что же, я, по-твоему, не могу просто позволить себе удовольствие насладиться твоей несравненной красотой и божественным звучанием голоса?

– Ты где красоту увидел? Я по уши в грязи и зверски устала, в голосе звучат сарказм и злость. Зубы мне не заговаривай, давай сразу к делу.

Кэррион фыркнул от смеха. Затем поднес к губам свой бокал с самогоном (куда меньше моего, кстати) и сделал глоток.

– Три месяца назад ты была как-то повеселее, что ли. А оказалась такой жестокой. Между прочим, я все это время только о тебе и думал.

– О, я тебя умоляю! Сколько женщин ты за это время перетрахал?

Он прищурился с озадаченным видом:

– А какое это имеет значение?

Беседа становилась утомительной. Я сделала вид, что собираюсь поставить стакан и встать.

– Эй, погоди! Святые мученики, ну ты деловая! – Он перевел дух. – Ладно, раз уж ты сказала, что, по-твоему, мне от тебя что-то надо, я тут кое о чем и правда вспомнил. Есть разговор.

– Я в шоке! Не может быть!

Проигнорировав мой насмешливый тон, Кэррион наконец перешел к делу:

– Сегодня я случайно услышал кое-что любопытное. Говорят, некая чернявая мятежница из Третьего сектора вероломно напала на гвардейца и украла у него деталь доспеха. А именно латную рукавицу. Веришь, нет?

Ха! Говнюк решил со мной поиграть. Судя по его расслабленной позе и безмятежному лицу, он точно знал, кто украл рукавицу. Но подтверждать это я, разумеется, не собиралась. Не дура же.

– Да ну? Правда, что ли? Но… как же ей это удалось? Жителям Третьего сектора запрещено выходить за стену. – Я сделала еще один глоток самогона.

Пару мгновений Кэррион молча смотрел на меня – считывал выражение лица. Ясное дело, он не купился на разыгранное мной удивление, но и предъявлять в открытую обвинение здесь, в «Доме Калы», не спешил.

– Я знаю, что так оно и было, – беспечно произнес он наконец. – Та девчонка совершила безумный поступок. Но еще безумнее положение, в которое она попала теперь. Небось мечется бедняжка, гадая, где бы спрятать такой здоровенный кусок золота. И знаешь, поговаривают, что она притащила его сюда, в Третий. – Он коротко рассмеялся. – Но это всего лишь сплетни. Конечно, она ни за что так не сделала бы. Потому что это было бы слишком опасно.

– Действительно, – покивала я. – Невероятно опасно.

– Ей бы стоило припрятать трофей в каком-нибудь укромном месте. Там, где гвардейцы не будут его искать.

– Точно. И я того же мнения.

– Как думаешь, а та безмозглая девчонка, которой хватило дурости ограбить гвардейца, догадается отнести добычу в надежный схрон?

Мне захотелось расцарапать в кровь его красивую морду, и сдержалась я лишь нечеловеческим усилием воли.

– Не думаю, что девушка такая уж безмозглая. Раз уж на то пошло, я считаю ее очень смелой, – процедила я сквозь зубы. – Возможно, гвардеец хотел ее арестовать и случайно уронил треклятую рукавицу на песок. Я думаю, что…

– Вопрос в том, куда она дела эту треклятую рукавицу, после того как подняла ее с песка, – прошипел мне в лицо Кэррион. – Мы можем сколько угодно обсуждать действия этой девицы, но если из-за нее возникнут проблемы в Третьем секторе…

Я откинулась на спинку стула:

– А какое тебе дело до Третьего? Ты ведь тут уже не живешь, Кэррион. Все знают, что ты обзавелся чудесной квартиркой у второй «спицы».

– За пределами Третьего у меня склад, – понизив голос, сказал он. – Так удобнее перебрасывать товары из одного сектора в другой. А живу я по-прежнему здесь, потому что надо присматривать за бабулей. Ты же в курсе. Ее зовут Грация, помнишь? Вы встречались. Такая, с седыми волосами и скверным характером…

– Да, я знакома с Грацией, Кэррион.

Он наклонился ближе ко мне, взгляд его сделался колючим:

– Говноеды в золоте сровняют сектор с землей, если заподозрят, что у нас есть то, что принадлежит им, Сейрис. Ты и сама это прекрасно понимаешь. К утру по нашим улицам побегут реки крови, если та девчонка притащила рукавицу сюда.

Он был прав. Гвардейцы обладали безграничными полномочиями. И боялись они только одного – гнева своей королевы. Можно было не сомневаться, что ее расправа будет скорой и жестокой, если она узнает, что рукавица находится здесь. Та самая рукавица, которую сюда принесла я. Теперь испуг Элроя уже не казался чрезмерным. Если даже Кэррион выражает озабоченность, то, возможно, мне следует слегка пересмотреть свой план. А то и новый придумать.

– Ты задумалась. Я вижу, что ты задумалась. Это хорошо. – Кэррион расплылся в самодовольной улыбке. Но улыбка была не для меня – для сторонних наблюдателей. Контрабандист хотел, чтобы завсегдатаи «Дома Калы» и его дружки, сидевшие все за тем же столом, думали, будто он опять пытается заманить меня в постель. А вот тревога, ясно читавшаяся в его глазах, была неподдельной. – Склад, о котором я говорю, находится недалеко от стены. Отнести туда искомый предмет – дело получаса.

Боги, он все же конченый псих!

– Думаешь, я тебе ее отдам? – вырвалось у меня, и я слишком поздно поняла, что выдала себя с потрохами. Хотя какая разница? Игра, которую мы с ним вели вокруг да около правды, была пустой тратой времени. – У тебя даже близко нет таких денег, за которые я могла бы согласиться продать золотую латную рукавицу, Кэррион Свифт.

– Она мне не нужна, дубина. Я просто хочу, чтобы ее не было в Третьем секторе. – Он лыбился и тихо мурлыкал, делая вид, что шепчет мне всякие милые глупости, но слова его сочились ядом. – Наш народ и так достаточно настрадался, нам не нужны сотни гвардейцев, штурмующих сектор, ровняющих дома с землей и готовых прикончить любого, кто встанет у них на пути. Отнеси рукавицу на мой склад или туда, куда сочтешь нужным, лишь бы подальше от Третьего. Слышишь меня?

Было что-то унизительное в нотации от такого человека, как Кэррион Свифт, – самого эгоистичного, чванливого и заносчивого среди известных мне подонков. Он любил показывать, что ему наплевать на всё и на всех. Но оказалось, что ему не наплевать, что это я сделала нечто до ужаса эгоистичное и теперь он не может просто стоять в стороне и смотреть, чем все закончится. О боги…

Я хлебнула еще самогона и отодвинула стакан с остатками:

– Мне пора.

– Ты уладишь дело? – Ярко-голубые глаза Кэрриона буравили меня ледяным взглядом, пока я вставала из-за стола.

– Улажу, – бросила я через плечо, уже направляясь к выходу.

– Хорошо… О, и еще кое-что, Сейрис…

Парень положительно не знает меры! Я резко развернулась и уставилась на него:

– Что?

– Даже по уши в грязи и зверски уставшая, ты все равно красотка.

– Боги и мученики… – пробормотала я.

Беспощадный мерзавец! Впрочем, мысли о золотом языке Кэрриона Свифта мучили меня на этот раз недолго – быстро нашлась проблема поважнее. Потому что, когда я вышла из таверны под ослепительный вечерний свет, оказалось, что Хейден исчез. Вместе с золотой рукавицей.

Он никогда никого не слушал. Вернее, только притворялся, что слушает. Кивал, повторял без запинки, что ему говорили, а когда доходило до дела, отказывался вести себя как просили. Выбрасывал советы из головы и поступал по собственному разумению, ровно так, как его заклинали не поступать.

Но до сих пор цена поступков Хейдена была не так уж высока. В отличие от нынешнего вечера. Сегодня цена была астрономической. Да что там – катастрофической.

Я изо всех сил старалась идти к «Миражу» спокойно – велика была вероятность, что Хейдену наскучило ждать и он решил отнести сумку в таверну, где мы ночевали. Но чем больше вариантов действий я прокручивала в голове, выбирая тот, что мог прийтись по душе моему брату, тем сильнее меня охватывала паника, сжимая ледяными пальцами горло, мешая дышать.

Если Хейден заглянул в сумку… если тщательно там порылся, одним мученикам ведомо, где он сейчас и что затевает. Двойняшки усердно припекали мне макушку, от изнурительного зноя плавился мозг. Когда я в последний раз пила воду? Утром? Нет, я отложила дневную порцию, решив насладиться ею, когда вернусь из мастерской, а после перепалки с Элроем забыла ее забрать. Не стоило пить самогон…

Удалившись от «Дома Калы» достаточно, чтобы меня не было видно из окон, я перешла на нервозную трусцу, а потом не выдержала и сорвалась на бег. Я, конечно, старалась не привлекать внимания. Но бегать по Зильварену, не привлекая внимания, было невозможно. Пробежки в нашем городе не считались обычным делом: люди здесь экономили силы как могли. И если по улице кто-то бежал, это означало только одно – за ним гонятся.

Настороженные взгляды провожали меня, пока я неслась мимо осыпающихся домов из песчаника, рыночных прилавков с навесами, под которыми торговцы продавали жесткое, волокнистое копченое мясо, тряпье и пахучие лекарственные травы с дальнего севера. Мелькали привычные, расклеенные на всех углах выцветшие плакаты, сулившие щедрую награду за сведения, которые помогут поймать подозреваемых в занятиях волшбой. Закоулки Третьего сектора я знала, как линии на собственной ладони. Поворот налево на ближайшем перекрестке приведет меня к лавочке Роханы Брен – мать всегда посылала меня туда, едва разлетались слухи, что вернулись добытчики фруктов. В отличие от других контрабандистов из Третьего Рохана продавала только воду и еду – в этом случае, попавшись на незаконной торговле, она лишилась бы рук, но избежала бы смертной казни.

Справа от Роханы держал лавку Ворат Шах. Этот мошенник чего только не впаривал доверчивым покупателям: металлическую крошку, содержавшую, по его заверениям, следы запретной магии; набитые соломой вонючие лапки песчаных кроликов, оберегающие от недугов; склянки с мутной жижей, наделяющей сверхспособностями того, кто ее выпьет. Сверхспособности род человеческий давно утратил. Люди разучились читать чужие мысли, кипятить взглядом кровь в венах врага или навечно приманивать удачу. Всякому было известно, что мы лишились своей волшебной еретической силы – магии – сотни лет назад, но Шаху до сих пор удавалось немало зарабатывать, сбывая бесполезные вещицы доверчивым и отчаявшимся. У него всегда был наготове свой нелепый ответ на вопрос, над которым ломали голову все зильваренцы, перешептываясь за закрытыми дверями и семью замка́ми: почему королева Мадра еще не умерла? Ведь она – человек, как же ей удалось прожить тысячу лет? Ворат Шах уверял, что у королевы есть доступ к источнику вечной молодости, и продавал в бутылках воду из него.

Шах также был известным в городе скупщиком артефактов. Если у вора в руках ненароком оказывался какой-нибудь предмет из тех, что имеют спрос на подпольном рынке, Шах теоретически мог свести его с заинтересованным покупателем. Однако была и другая вероятность – что вместо этого он попросту выпустит вору кишки и сделает так, что тело никто не опознает, то есть бросит его на прокорм барханным крабам. Подвалишь к Шаху в день, когда он встал не с той ноги, – и все, к утру от тебя останутся лишь выбеленные двумя солнцами гладкие косточки.

– Только не это, Хейден Фейн, – пропыхтела я себе под нос, сворачивая направо. – Нет, ты не сунулся с золотом к Ворату Ша…

Знойный воздух завибрировал от пронзительного крика. Звук был отдаленный. Приглушенный расстоянием. Но не оставалось сомнений, что донесся он с востока, и я скрипнула зубами, замерев на месте. На востоке, помимо лавки Шаха, находилась таверна «Мираж». А такие крики в Третьем секторе раздавались, только когда какой-нибудь гвардеец позволял себе злоупотребить властью или пускал кому-то из местных кровь. Чутье подсказало мне, что происходит, до того, как это сделал разум. Я все поняла костным мозгом: чужой крик каким-то образом был связан с Хейденом. Мой брат попал в беду.

Я бросилась бежать, не успев обдумать дальнейшие действия. Дома́ по сторонам улицы замелькали быстрее, слились в две пестрые ленты на краях поля зрения. Сердце выбивало хаотичную дробь. Страх кислотой прожигал внутренности.

Вдруг за спиной оглушительно залязгал металл – этот грохот возник словно из ниоткуда.

– Держите ее! Хватайте девку! – заорали позади.

За мной гнались гвардейцы. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Я решилась кинуть взгляд через плечо, но увидела лишь сплошную, сверкающую, ослепительную стену из золота. От топота тяжелых сапог заложило уши.

«О боги, Сейрис, беги! Беги, мать твою!» – закружилась в голове паническая мысль.

Я подгоняла себя изо всех сил. Надо было ускориться. Если меня поймают, все будет кончено – и для меня, и для Хейдена.

Еще один жуткий, мучительный крик заставил мое сердце замереть, но я запустила его снова: этот насос должен был толкать меня вперед. Я не могла позволить толпе золотых ублюдков затоптать меня на моих же улицах. Я, мать их, категорически возражала против такой смерти.

Обитатели Третьего сектора ахали, шарахались в стороны, ругались мне вслед, когда я сбивала их с ног на бегу. Гвардейцы орали приказы, требовали меня задержать, но никто не послушался, ни один человек. Меня здесь знали. Люди, которых я расталкивала, относились ко мне снисходительно, потому что любили мою мать. Многие при этом меня терпеть не могли, потому что я была вечным источником неприятностей и занозой в коллективной заднице, но гвардейцев тут ненавидели больше.

Легкие горели огнем, мышцы ныли, просили пощады, тем не менее я бежала все быстрее, выбиваясь из сил. Двойняшки дышали жаром с небес, обдавая улицы бледным золотистым сиянием, и когда я уже стремительно приближалась к таверне «Мираж» с ее чердаком – в отчаянной надежде, что там нет моего брата, – мне казалось, что вокруг того светила, что побольше, мерцает странная голубоватая корона.

Если Хейден не прохлопал ушами все на свете, он должен был услышать о том, что гвардия королевы Мадры наводнила Третий сектор, и не мог не увидеть наступление золотых латников. Но тут оставалось только надеяться. Особой наблюдательностью мой братец не отличался и в лучшие времена, а сегодня к тому же Кэррион вывел его из душевного равновесия. Возможно, сейчас Хейден с головой ушел в свои переживания – сокрушается о проигранных деньгах и красном шарфе, не замечая ничего вокруг.

Я стянула собственный шарф, закрывавший нижнюю половину лица, и вдохнула воздух полной грудью. Не воздух – пригоршню искрящихся песчинок, взметнувшихся из-под ног, когда я огибала прилавок с жареными клецками на углу улицы Жаворонков.

– Стоять! Не двигаться!

Я резко затормозила, проскользив по песку. Потому что ужас обрушился на меня ледяной волной. Ужас гигантскими стальными пальцами сжал мои ребра до хруста, когда я увидела, что происходит на маленькой площади перед таверной «Мираж». Столько золота на небольшом пятачке я не могла себе даже вообразить. Ослепительные сполохи света прокатывались по наплечникам, панцирям, наручам, сливались вокруг них в сплошную сверкающую, золотисто-белую сферу, сияние которой выжигало роговицу. Перед глазами плыли искры и темные пятна, но я упорно скользила взглядом по воинам в золотых доспехах, пытаясь их пересчитать. А впрочем, какой в этом прок? Одного гвардейца я бы одолела. У меня были неплохие перспективы ускользнуть от двоих. Но против троих уже не оставалось ни единого шанса. В фаланге – тесно сомкнутом строю латников, – стоявшей перед таверной «Мираж», было куда больше трех гвардейцев королевы Мадры. Как минимум три десятка явились сюда в полном боевом облачении. Мечи были обнажены, полированные золотые щиты подняты и выставлены вперед, образуя непробиваемую стену. Между цельными пластинами доспехов на ногах и руках у каждого искрилось золотое кольчужное полотно. Нижнюю часть лиц прикрывали кипенно-белые полотняные маски, плотные, надежно защищавшие от песка. Прищуренные глаза над масками горели лютой ненавистью, и взгляды их были обращены на моего брата.

– Нет… Нет-нет-нет… – зашептала я. Этого не должно было случиться. Просто не должно. Мне следовало тихонько отнести золотую рукавицу в мастерскую и припрятать в укромном уголке, не привлекая к себе внимания. Хейден не имел права даже узнать о ее существовании, не то что взять в руки, сопливый олух. Но…

Если бы он не полез играть в карты с Кэррионом…

Если бы послушал меня и остался во дворе «Дома Калы»…

Если бы не заглянул в растреклятую сумку…

Нет, я могла сколько угодно искать себе оправдания и упрекать Хейдена в том, что он сам угодил в смертельную ловушку, – у меня все равно сдавило горло от чувства вины так, что стало невозможно дышать. Это я сбежала с гвардейской рукавицей, после того как меня поймали на мелкой краже. Это я решила, что стащить крошечный кусочек железа с рыночного прилавка в Ступице – дело, сто́ящее риска, а уж кованое золото – и подавно. А теперь целый отряд гвардейцев собирается убить Хейдена. Исключительно по моей вине.

Хейден пятился от латников и остро наточенных мечей в их руках. Он продолжил бы отступать и дальше, но уперся спиной в стену таверны. Мой брат небрежно держал за крагу латную рукавицу, которая выдавала его за милю. За десять миль. Страх отражался на лице сигнальным огнем.

– Стой, где стоишь, крыса! – рявкнул гвардеец в середине фаланги.

Все латники как один качнулись вперед, одновременно топнув сапогами с полированными золотыми пластинами в песок. Все смотрели поверх масок на моего брата с неколебимой уверенностью в том, что он виновен, и уверенность их была почерпнута из единого источника общей ненависти. Они ненавидели стоявшего перед ними мальчишку за его выцветшую под солнцами старую одежду, за грязную кожу, за темные круги под запавшими глазами. Но больше всего они ненавидели Хейдена за то, что каждый из них мог бы сейчас стоять на его месте. Потому что место каждого в этом городе определялось прихотью судьбы, и только. По счастливой случайности деды и бабки золотых латников оказались в свое время в кварталах, расположенных ближе к Ступице и оттого получивших более высокий статус, иначе этих парней не приняли бы в королевскую гвардию. Нашим с Хейденом дедам и бабкам не повезло, в результате мы с ним родились в чумном секторе, самом грязном городском районе, население которого Мадра надеялась заморить голодом или дождаться, пока мы соизволим передо́хнуть от болезней.

Все здесь зависело от удачи или ее отсутствия. А удача – дама капризная.

– Часть гвардейского доспеха у тебя в руке – собственность королевы! – крикнул командир отряда. – Брось ее мне или умрешь на месте!

Хейден, округлив глаза, уставился на рукавицу так, будто только сейчас понял, что держит ее за крагу. Он перехватил пластинчатую конструкцию поудобнее и попытался сглотнуть – на худой шее нервно дернулся кадык.

Если он отдаст рукавицу, гвардейцы закуют его в цепи, отволокут во дворец и никто никогда его больше не увидит. Если не отдаст, изрубят на куски прямо здесь. Каждое из этих заточенных, полыхающих солнечными бликами лезвий найдет свой участок живой плоти, и песок окрасится алым, а я снова буду стоять, глядя, как умирает дорогой мне человек. Вариантов спастись для Хейдена не было. И я знала, что не переживу очередную потерю.

Гвардейский капитан сделал несколько шагов, и латники последовали за ним всей фалангой – как будто ослепительный золотой зверь прянул вперед и замер на коротком поводке. Хейден вжался спиной в стену таверны. За грязными окнами на фасаде показались лица завсегдатаев, которые наслаждались вечерним стаканчиком горячительного, когда гвардия королевы Мадры наводнила сектор, – показались и тотчас исчезли, ужаснувшись тому, что творится на улице. Хейден заозирался, жадно высматривая пути к отступлению. А их не было. Ни единого. Тогда его взгляд остановился на мне, стоявшей в двух десятках шагов, и на чумазом лице отразилось облегчение.

Ведь я была рядом.

Я примчалась на помощь.

Я непременно вытащу его из этой передряги.

Я все улажу, как улаживала всегда.

У меня сдавило горло, когда облегчение на лице Хейдена за долю секунды снова сменилось страхом. Он понял, что это не терки с пацанами на заднем дворе и даже не разборка с Кэррионом Свифтом. Понял, что на этот раз все серьезнее некуда. Он стоял напротив целого отряда гвардейцев, и я тут ничего не могла поделать.

– Брось мне рукавицу! – приказал капитан; его голос прозвучал низким, угрожающим ударом гонга.

Из узкого переулка за дальним углом таверны выметнулась стайка ребятишек – сначала они замерли как вкопанные при виде такого количества золотых латников, потом завизжали что есть мочи и прыснули обратно. Фаланга гвардейцев не шелохнулась. Их внимание было сосредоточено на Хейдене и на куске украденного мной золота у него в руке. С белым, как прокаленная солнцами кость, лицом брат снова обратил ко мне жалобный взгляд, и я прочитала в его глазах, что этот дурень собирается делать дальше – бежать.

– Не двигайся с места, мальчишка, – предупредил капитан. – Даже не думай. – Очевидно, он прочел в глазах Хейдена его планы с той же легкостью, что и я. Если вор осмелится на попытку к бегству, гвардейцам придется уложить его на месте. А Мадра будет недовольна, когда ее люди приволокут во дворец труп. Вероятно, она велела доставить к ней вора живьем, чтобы можно было допрашивать его и истязать часами напролет. С трупом так не позабавишься.

– Сейрис! – прохрипел Хейден, у которого от страха перехватило горло.

– Стой, где стоишь! – повторил капитан. Он уже приблизился на расстояние фехтовального выпада. Фаланга за его спиной щетинилась обнаженными клинками, вскинутыми наизготовку. Все могло закончиться в считаные мгновения.

Глаза Хейдена заблестели от слез:

– Сейрис! Прости меня!

– Подождите… – это слово, застряв у меня в горле, прозвучало едва слышно.

– Спокойно, парень. Спокойно… – Капитан был уже совсем рядом с Хейденом.

– Подождите! СТОЙТЕ! – На этот раз мой оглушительный вопль эхом заметался между фасадами домов.

Все гвардейцы меня услышали, но голову в мою сторону соизволил повернуть только их командир. Его внимание переключилось всего на долю секунды – взгляд скользнул по мне, но тотчас снова устремился на Хейдена.

– Тебя это не касается, девка, – холодно произнес гвардеец. – Иди куда шла, не мешай нам делать свою работу.

– Меня это касается напрямую. – Я двинулась вперед, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы перестать дрожать. Когда на языке появился медный привкус крови, я подняла и широко развела руки в стороны. – Он не сделал ничего противозаконного. Я всего лишь попросила его присмотреть за моей сумкой. Он не знал, что внутри. Латная рукавица принадлежит мне…

Пронзительный взгляд капитана снова обратился на меня.

– Она не может принадлежать тебе. Такими доспехами владеют только гвардейцы королевы. Носить их – величайшая честь, которую надо заслужить. Они не для таких, как ты.

Плотная белая полотняная маска, прикрывавшая нижнюю часть его лица, вздымалась и опадала в такт словам. Каждое из них он будто выплевывал – с ледяной яростью и затаенной злобой, от которых слегка звенел голос. Этот воин был не чета тому гвардейцу, у кого я украла рукавицу. О нет, этот выглядел жестче, сдержаннее, коварнее. В уголках его глаз не прятались веселые морщинки, а сами глаза – темно-карие, почти черные – казались двумя бездонными колодцами, отчего у меня ноги покрылись гусиной кожей.

– Это я украла рукавицу, – медленно произнесла я. – Взобралась на стену Ступицы и сбежала. Я, не он, – указала я подбородком на Хейдена. – Он понятия не имел, что́ в сумке.

– Она врет, – дрожащим голосом выговорил Хейден. – Это был я. Я украл рукавицу.

Из всех глупостей, которые за свою недолгую жизнь успел сделать мой брат, эта была наиглупейшей. Он хотел меня защитить. Я это понимала. Он был напуган – больше, чем когда-либо на моей памяти, – но, невзирая на страх, взял себя в руки, сгреб в охапку всю свою невеликую смелость и приготовился ответить за свои слова. Только для того, чтобы спасти меня.

Однако кража рукавицы была на моей совести. Элрой оказался прав, когда наорал на меня в мастерской. Ограбив гвардейца, я совершила самый безответственный и безрассудный поступок в своей жизни. Нельзя было брать этот кусок золота. Я пошла на поводу у жадности и у надежды. Будь я про́клята, если позволю Хейдену расплатиться за мою глупость.

– Не слушайте его, – сказала я, бросив на брата сердитый взгляд.

– Это я украл, – упрямо повторил он, ответив мне таким же взглядом.

– Тогда спросите, где он украл рукавицу и как! – потребовала я у капитана.

– Довольно! – рявкнул тот. – Уймите девку!

Повинуясь резкому взмаху его руки, от фаланги отделились трое гвардейцев и двинулись ко мне – величаво, расправив плечи, подняв мечи наизготовку.

И огонь, с детства тлевший в моей груди, вдруг полыхнул пожаром.

Униматься я не собиралась. Позволить этим ублюдкам запугать меня, отлупить, сбить с ног и орать мне в лицо, чтобы не рыпалась, было никак нельзя. С меня хватит.

То, что я сделала дальше, мне и самой показалось чистым безумием. Я наклонилась и выхватила из-за голенища сапога кинжал, который всегда там носила. Действие было из разряда тех, которые нельзя ни отменить, ни оставить незаконченными. Отыграть назад не представлялось возможным. Потому что я уже направила оружие против гвардии бессмертной королевы. Короче, можно было считать, что я погибла. Просто мое тело пока об этом не знало.

– Так-так. У нас тут попытка сопротивления, парни, – хмыкнул один из троих гвардейцев, приближавшихся ко мне, правый в ряду. – Дерзкая, глядите.

– Надо бы преподать ей урок вежливости, – осклабился второй, посередке.

Я смерила взглядом третьего, того, что держался слева. Этот молчал и двигался плавно, как хищник, а в прищуренных темных глазах была смерть. Именно его из троих и стоило опасаться.

Он уступил право атаки первому, брехливому. Я отскочила назад, за пределы зоны досягаемости, отбив коротким лезвием кинжала острие меча, когда брехливый сделал яростный выпад. Второй говорун выругался и тоже атаковал, целя клинком мне в грудь, но я опять легко уклонилась, вильнув в сторону. Однако в результате я оказалась на линии нападения молчаливого гвардейца, который явно только этого и ждал.

Он подмигнул мне, глядя поверх маски. И тоже вступил в бой.

Мятежники, которым до самой смерти помогала моя мать, не просто прятались у нас на чердаке. Они меня кое-чему научили. Красть. Выживать. И сражаться.

Теперь я сражалась так, будто во мне воплотилось все неистовство адского пламени.

Молчун наносил удары мечом без остановки – размеренные, взвешенные, просчитанные. Каждое его движение становилось вопросом, на который нужно было найти точный ответ. Но я видела, как он постепенно теряет хладнокровие: когда мне с помощью все того же короткого зазубренного кинжала удалось отбить его четвертый выпад, гвардеец досадливо нахмурился.

Второй латник, тот, что держался посередине, самый низкий из троих, бросился на меня с остервенелым рычанием. Я отпрянула, заплясала, пружиня коленками, легкая, быстрая, временно отступила под мощным натиском опытного бойца, а сама между тем изогнулась так, чтобы ловчее ударить кинжалом сверху. Угол замаха был слишком большим, со стороны это выглядело неуклюже, но я столько раз отрабатывала показанный мятежниками прием – не сосчитать. Широкий замах требовался для того, чтобы лезвие отыскало место соединения частей гвардейского доспеха – почти незаметную узкую щель там, где край наплечника примыкает к латному воротнику и где острие тонкого клинка может достать яремную вену. В бою этот прием я еще никогда не применяла. Но исполнила его не задумываясь. И не стала тратить лишние секунды на то, чтобы уклониться от струи алой артериальной крови, которая толчками забила из шеи гвардейца, когда он начал падать на колени, обеими руками схватившись за горло.

Я сражалась.

Без чувства вины.

Без пощады.

Без времени на раздумья.

Подобрала меч, выроненный гвардейцем, а его самого́ оставила умирать на песке.

Третий из этой компании, молчун, наблюдал за мной с внимательным прищуром, взвешивая и оценивая ситуацию. Первый был не таким умным. Он взревел, ослепленный яростью, и ринулся на меня, сорвав и отбросив маску – звериный оскал обнажил щербатый ряд зубов.

– Гнилая сука! Ты за это заплатишь…

Я скользнула в сторону и в развороте слегка взмахнула трофейным мечом. Он оказался тяжелее тех деревянных, с которыми я упражнялась, зато длина была привычная, освоенная. Поэтому я точно знала, куда опустится стальное лезвие, когда достанет противника, – чуть выше его правого запястья. Я все рассчитала правильно. Понадобилось лишь одно короткое точное движение – я рубанула мечом, и его рука, еще сжимающая рукоятку, упала на песок с глухим стуком.

– Моя рука! Она… отрубила мне… руку!

– На очереди твоя башка! – выпалила я; от ярости у меня перед глазами качнулась багровая пелена.

Они убили мою мать.

Моих друзей.

Всю семью Элроя.

На их счету тысячи смертей, и теперь они пришли за Хейденом.

Вся ненависть, накопившаяся в моем сердце, хлынула наружу мощным, необоримым потоком. Я метнулась к покалеченному гвардейцу, сжимая в одном кулаке кинжал, в другом – меч, готовая прервать его жалкое существование… Но оказалась лицом к лицу с молчаливым воином.

Он так и не произнес ни звука. Но в прищуренных глазах искрилось веселье. Воин медленно кивнул, глядя на меня, и это безмолвное послание было ясно как день: если хочешь продолжить битву с кем-то из нас, попробуй одолеть меня.

Пространство вокруг наполнилось лязгом сходящейся стали. Он двигался изящно, гибко и стремительно, с ураганным натиском. Всякий раз, когда лезвие его меча свистело над моей головой, я ждала, что мир погрузится во тьму. Но почему-то ничего подобного не происходило. Каким-то образом мне удавалось в последний момент отбивать его клинок – и удерживать в руках свой, защищаясь. А когда этот хищник слегка расслабился, освоился и уже решил, что мои бойцовские качества ему вполне по зубам… я перестала отступать.

Его глаза расширились от удивления, как только это случилось. Я остановилась, приняла расслабленную позу, подняв меч вертикально, словно защищая лицо, а в следующий миг, оскалившись, ринулась на него.

Лишь тогда он наконец нарушил молчание и произнес всего одно слово:

– С-сука!

Мой противник не сошел с места. Не отступил ни на шаг. Держал территорию. Он уже понял, что бой будет не таким, как ему казалось в начале. Наши мечи сошлись кромка к кромке. Битва продолжилась. И мы оба знали, что́ будет означать для любого из нас поражение в ней.

Гвардеец был хорош. Воистину хорош. Я уворачивалась, взбивая ногами песок, не давая сопернику пробить мою защиту. Он сделал очередной выпад, целя мне в грудную клетку, но я ударила кинжалом – лезвие рассекло его правое предплечье между пластинами до кости. Даже не вздрогнув, ублюдок перехватил рукоять меча левой ладонью, и под градом ударов, снова посыпавшихся на меня, я чуть не упала на колени. В груди обжигающей вспышкой полыхнула боль, когда лезвие гвардейского клинка чиркнуло по моей ключице.

По его глазам я поняла, что под маской он улыбается. Решил, что одолел меня. Почти так оно и было. Почти одолел. Меч опять со свистом рассек воздух – удар слева направо должен был застать меня врасплох. Но я не зря тренировалась под руководством мятежников. Не только гвардеец умел быстро соображать. И молниеносно двигался тоже не только он.

Я упала на песок, сгруппировавшись и одновременно взмахнув кинжалом – клинок нашел цель. Дело было сделано. Раз – и все.

Поначалу гвардеец этого не заметил. Он развернулся на месте и снова устремился в атаку. Лишь когда он попытался сделать шаг вперед и ноги подогнулись под ним, ублюдок почуял: что-то не так.

У меня была мысль оставить кинжал в его бедре – это продлило бы жизнь раненого на несколько секунд. Но в конечном счете выдернуть лезвие, перебившее артерию, было милосерднее. Быстрее. Я так и сделала. Рубиново-красная кровь волнами хлынула из нанесенной мною раны, заструилась мощным потоком по ноге. Он посмотрел вниз, охнув от изумления. И замертво упал на песок.

У меня тяжело вздымалась грудь, никак не удавалось выровнять дыхание, перед глазами плыло, в ушах оглушительно гудело.

– Дура! – пробился сквозь этот шум ледяной голос. Он принадлежал гвардейскому капитану, который велел «унять» меня этим троим. Теперь его внимание полностью принадлежало мне, а не Хейдену. – Должен признать, поначалу я не поверил, что ты могла украсть латную рукавицу у гвардейца. Теперь вижу, что ошибся.

Окружающий мир в моих глазах потихоньку снова обретал четкость. Зрение сфокусировалось на сверкающих золотом гвардейцах – все, вскинув обнаженные мечи, свирепо смотрели на меня. Я перевела взгляд на Хейдена. Мой младший братик тоже на меня смотрел, и по его щекам катились слезы. Похоже, он был потрясен тем, что я натворила.

– Сейрис, беги! – прохрипел Хейден. – Беги!

Капитан расхохотался:

– Даже если все четыре ветра подуют в одну сторону, им не унести ее далеко от меня, мальчишка. Она только что убила двух гвардейцев королевы и покалечила третьего. Ее смертный приговор уже подписан.

– Нет! Стойте! Возьмите меня! Это я украл!.. – Хейден бросился к капитану, но тот одним взмахом кулака сбил его с ног.

– На счастье или на беду, она только что спасла твою презренную жизнь, сопляк. Еще раз поднимешь руку на гвардейца – и погубишь себя бесповоротно.

Фаланга двинулась ко мне, и я поняла, что капитан прав: теперь мне бежать некуда. Схватят в два счета. И убьют за то, что я сделала. Но для моего брата еще оставался шанс на спасение.

– Все будет хорошо, Хейден, – обратилась я к нему. – Иди к старику, он тебя приютит. Иди скорее. Я вернусь к ужину, обещаю. – Это прозвучало как откровенное вранье, но мне необходимо было сейчас внушить брату хотя бы ложную надежду – все лучше, чем ничего. Нужно было, чтобы он поверил: дело еще может уладиться. Потому что в противном случае он не сделает того, о чем я прошу. Он будет идти за нами до ворот Ступицы, кричать, плакать и умолять гвардейцев отпустить меня. – Ты слышишь, Хейден? Иди к старику. Это важно. Расскажи ему о том, что случилось. Он должен знать.

Лицо Хейдена блестело от слез:

– Я тебя не брошу!

– Сделай, как я прошу, хоть раз в жизни! Просто вали отсюда на хрен! Мне не нужна твоя помощь! Я не желаю, чтобы ты тащился за мной и хныкал, как сопливый карапуз, который хочет, чтобы его все время держали за ручку!

Это было жестоко, но иногда приходится говорить жестокие слова из лучших побуждений.

В глазах Хейдена вспыхнул гнев – как я и рассчитывала. Он стиснул зубы, расправил плечи и швырнул мою сумку в песок.

– Вот уж не знал, что я для тебя такая обуза, – процедил он.

– Теперь знаешь, Хейден. Ты был для меня обузой всю твою гребаную жизнь. А теперь проваливай. Не ходи за мной. Не пытайся найти. ПОШЕЛ ВОН!

В детстве я мечтала жить во дворце. Воображала, что меня каким-то образом выбирают среди всех горожан, останавливают на улице и говорят, что сама королева Мадра меня заметила – меня, заурядную помоечную крысу из Третьего сектора – и решила сделать своей фрейлиной. Мне дарят великолепные наряды, украшают прическу экзотическими цветами, и я выбираю всякий раз новые духи из сотен хрустальных флакончиков. Каждый день я обедаю с королевой, стол ломится от восхитительных яств, и северные вожди приглашают нас на пиры. Никогда мы не едим одно и то же блюдо дважды, а запиваю я все это гастрономическое великолепие самыми изысканными винами из дворцовых погребов, потому что становлюсь любимицей королевы, и она, ясное дело, хочет, чтобы у ее доверенной фрейлины было все самое лучшее.

С возрастом эта детская мечта изменилась. Я все еще хотела стать фрейлиной Мадры, но уже не ради нарядов и яств. Не для того, чтобы вырваться из нищеты и превратиться в избалованного домашнего питомца бессмертной повелительницы. К тому времени я достаточно настрадалась, познала слишком много несправедливости и видела столько чудовищного насилия со стороны властей, что лишилась своей детской наивности навсегда. Теперь мне необходимо было стать избранницей королевы, чтобы подобраться к ней совсем близко – и убить ее. Я представляла себе, как делаю это, каждую ночь, закрывая глаза. Когда гвардейцы зарезали мою мать и оставили ее тело гнить на улице, только эти фантазии помогли мне сохранить здравый рассудок. Я выдумывала миллион способов добиться аудиенции у вечной девы, владычицы Зильварена, досточтимой королевы Мадры. Можно было попробовать наняться посудомойкой в дворцовые кухни; постичь актерское ремесло и получить роль в спектакле бродячего театра, который давал представления в Зильварене на праздник Вечернего света; перебраться через стену и проникнуть во дворец тайком. Я просчитывала варианты, планировала свои действия по минутам, учитывала любые мыслимые и немыслимые обстоятельства и в итоге пришла к выводу, что сумею это сделать так или иначе. Что обязательно сделаю. Я – сделаю.

Но мне никогда не приходило в голову, что я окажусь в королевских чертогах именно в таком виде – с туго связанными за спиной руками, с переломанными ребрами и с багровым фингалом, распустившимся, как цветок смерти, вокруг правого глаза. Ни один из планов не предусматривал, что я буду задыхаться в тесном каменном мешке без окон, обливаясь ручьями пота, шесть часов подряд. В мою стратегию это вообще не вписывалось.

Капитан Харрон – как выяснилось, именно так звали того ублюдка, предводителя гвардейского отряда, – бесцеремонно затолкал меня в эту камеру дожидаться королевы. С тех пор я мерила конуру шагами – три в длину от стенки до стенки – и считала минуты, которые постепенно складывались в часы. Считала исключительно ради счета, чтобы заглушить черные мысли, одолевавшие меня с момента прибытия в дворцовое подземелье. Если позволю страху пустить во мне корни и разрастись в панику, это никому не поможет – ни мне самой, ни моим близким.

Городские часы отзвонили окончание дня почти сразу после того, как капитан Харрон наконец вернулся за мной. Я уже бредила от жары, мне казалось, что рот набит песком, однако плечи мои были гордо расправлены, а подбородок вздернут, когда гвардеец ступил в камеру. Сверкающие золотые латы он сменил на боевой нагрудник из дубленой кожи, но два меча – один угрожающих размеров, с обмотанной тряпицей рукоятью, и один короткий – по-прежнему были при нем, висели с двух сторон на поясе. Непринужденно прислонившись плечом к стене, он засунул за пояс большие пальцы и смерил меня взглядом. Увиденное его, похоже, не сильно впечатлило.

– Где ты научилась так сражаться? – спросил капитан Харрон.

– Просто повесьте меня уже и забудьте, – буркнула я. – Если станете и дальше тянуть время, рискуете упустить эту приятную возможность.

Он недоуменно вскинул бровь:

– Я бы на твоем месте не рыпался – отсюда не сбежишь.

Я закатила глаза:

– Оно мне надо? Я имела в виду, что сдохну тут от скуки без твоего с королевой участия.

Капитан Харрон безрадостно рассмеялся:

– Ну извини за отсрочку. И можешь не беспокоиться – у королевы в запасе множество способов развлечь гостей, так что она не даст тебе заскучать. Сейчас у нее есть неотложные дела, и она желает сначала покончить с ними, чтобы после этого уделить тебе все свое внимание без остатка.

– О-о, какая честь! Не верю своему счастью.

Капитан нахмурился:

– Это действительно честь. Ты знаешь, сколько людей королева Мадра изволила одарить своим высочайшим вниманием за последние дни?

– Полагаю, мало. Мне почему-то кажется, что у нее не так уж много друзей.

Харрон погладил подушечкой большого пальца эфес меча.

– Не пытайся упражняться в остроумии там, куда мы сейчас отправимся. Лучше оставь свой колкий язычок в этой камере, иначе он сослужит тебе дурную службу.

– Ты удивишься, капитан, но большинство моих знакомых считают меня очень забавной.

– У Мадры своеобразное чувство юмора, и шутки у нее почернее даже тех, к которым привыкла ты, Сейрис Фейн. Поверь, тебе не понравится быть их мишенью. А впрочем, поступай как знаешь, – пожал он плечами. – Это же твои последние часы в Серебряном городе. Ну что, готова к встрече с нашей королевой?

– Готова как никогда. – Я произнесла это и с облегчением услышала, что мой голос не дрогнул, хотя внутренности скрутились узлом и в коленках образовалась пустота, когда Харрон взял меня за локоть и повел по коридорам дворцовых подземелий. Я старалась глубоко вдыхать воздух носом, с напором выдыхать ртом, но обычная дыхательная техника на этот раз не помогла успокоить нервы.

Двадцать четыре года.

Этим сроком ограничится мое жалкое существование.

Забавно, но, несмотря на все тяготы, нищету, безнадежность и лютую жару, сопровождавшие меня с самого рождения в Зильварене, хотелось все-таки задержаться тут подольше.

Мы поднимались по бесконечным лестничным пролетам, Харрон подталкивал меня в поясницу, если я оступалась или замедляла шаг. Наконец мы оказались над уровнем земли, и передо мной предстали интерьеры королевского дворца: сводчатые потолки, колонны, арочные ниши с реалистичными до мурашек портретами, с которых на меня смотрели суровые мужчины и женщины, вероятно предки Мадры. Ничего более грандиозного я в жизни не видела, но у меня кружилась голова, перед глазами плавали темные пятна и не хватало сил оценить это великолепие. К тому же я шла навстречу собственной гибели. Просто удивительно, насколько близость смерти отбивает желание любоваться красотами декора.

Казалось, наша экскурсия по дворцу будет длиться вечно. На самом деле я ковыляла так медленно, что Харрон три раза угрожал закинуть меня на плечо и тащить вниз головой, если я не прибавлю шаг. Когда же я зашаталась и начала падать, а похожий на огромную пещеру холл внезапно закружился, превратившись в сферу из огней и ярких красок, Харрон грубо вздернул меня на ноги. А потом, к моему изумлению, снял с плеча большую солдатскую флягу и ткнул ею мне в живот.

Я схватила емкость и дрожащими от нетерпения пальцами принялась отвинчивать крышку.

– Я в шоке! Неужели капитан гвардейцев станет тратить воду на умирающую преступницу?

– Точно. А ну, отдай, – буркнул он.

Но я уже пила из горлышка. Я испытывала такую страшную жажду, достигла такой степени обезвоживания, что вода ощущалась как жидкий огонь, но мне было плевать на жжение внутри. Я глотала, глотала, глотала, пытаясь часто дышать носом, чтобы не прерываться и не задохнуться в этом потоке.

– Эй, эй, не торопись! Плохо будет, – предупредил Харрон.

Он понял, что я не собираюсь возвращать флягу, и попытался выхватить ее у меня из рук, но я проворно отскочила.

– Да ты уже все вылакала! – проворчал он.

Лишь после этого я опустила флягу.

– Какая неприятность! Дай-ка угадаю: теперь тебе придется тащиться в другой конец дворца, чтобы ее заново наполнить из-под крана, да, Харрон? У меня сердце кровью обливается, до чего тебя жалко! А скажи-ка, ты когда-нибудь пробовал прожить хоть денек на питьевом рационе, установленном для нас Мадрой?

– По воле королевы Мадры вода распределяется на душу населения щедро и с избытком… – начал капитан, но я его перебила:

– Речь не о Ступице и не о богатеньких внутренних секторах. Ты хоть знаешь, сколько воды она отмеряет в день нам, в Третьем?

– Я уверен, что более чем достаточно…

– Две горсти. – Я ткнула опустевшую флягу ему в живот с такой силой, что он шумно выдохнул весь воздух. – Две. Горсти. И мы набираем воду не из-под крана, куда она подается, чистенькая, по водопроводу, а из отстойников, куда поступают ваши стоки. Ты понимаешь, что это значит?

– Там же есть система фильтрации…

– Там есть решетка! – отрезала я. – Решетка, которая задерживает самые большие и твердые куски.

Лицо Харрона оставалось непроницаемым, но мне почудилось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. Он расправил плечи, затем наклонил голову и перекинул через шею ремешок фляги.

– Если советники королевы считают, что фильтрационная система в Третьем секторе выполняет свое назначение, стало быть, так оно и есть. И как по мне, ты выглядишь вполне здоровой для девицы, которая якобы пьет грязную воду.

Признание в преступлении уже вертелось у меня на языке: «Если я кажусь тебе вполне здоровой, так это потому, что я всю свою жизнь ворую чистую воду из резервуаров Ступицы». Но мне удалось вовремя прикусить язык. Я и так была по шею в дерьме – добавлять к списку обвинений еще и кражу воды не стоило. Кроме того, нельзя было забывать о Хейдене и Элрое. Ведь им и дальше придется тайком откачивать чистую воду, чтобы выжить, а если гвардейцы хоть на секунду заподозрят, что это в принципе возможно, то перекроют все пути к резервуарам.

Харрон снова подтолкнул меня в спину, но теперь каменный пол у меня под ногами уже перестал качаться, и я двинулась вперед немного увереннее.

– Люди твоего круга носят мешочки-обереги на поясе, потому что боятся недугов, – заговорила я. – Они думают, наш сектор закрыт и так надежно охраняется, потому что мы все больны и должны соблюдать изоляцию. Они считают, мы заразны. Но мы не заразны, капитан. Нас медленно и методично травят, потому что наши жизни не имеют значения. Потому что мы задаемся вопросами и задаем их. Потому что мы способны выражать протест. Потому что Мадра считает нас обузой для города. Она заставляет нас пить неочищенную сточную жижу, и от этого мы умираем сотнями. А тем временем таким, как ты, достаточно просто повернуть кран, и в их фляги польется чистая, свежая вода. И никто в этот момент не встанет у них – у тебя! – за спиной, не ударит по рукам, не заорет в ухо: «Хватит!» Ты когда-нибудь задавался вопросом почему?..

– Мне платят не за то, что я задаюсь вопросами! – резко перебил меня Харрон.

– Ну разумеется. О том и речь. Как только начнешь это делать, тебя сошлют в Третий сектор. Он считается заразным не потому, что там процветают болезни, капитан. Заразно инакомыслие. Анархия и мятеж имеют свойство распространяться как пожар. А как тушат пожары? Очаг возгорания изолируют. Обносят высокими стенами. Не дают огню вырваться наружу, удерживают его в ловушке до тех пор, пока там все не выгорит дотла и огонь не умрет своей смертью. То же самое Мадра делает с нами, с жителями Третьего сектора. Только наш огонь все горит и горит, вопреки ее расчетам. Кто-то из нас уже обратился в пепел, но под этим пеплом тлеют угли, они еще не остыли и могут в любой момент вспыхнуть снова. Ты что-нибудь знаешь о кузнечном деле, капитан? Нет? А я знаю. Самые острые, опасные клинки куются в самых тяжелых и невыносимых условиях. И мы стали опасными, капитан. Каждого из нас Мадра превратила в оружие. В остро заточенный клинок. Поэтому она не может позволить нам жить.

Харрон некоторое время молчал, потом обронил:

– Давай шагай.

Воздух дрожал от зноя, когда мы пересекали внутренний двор, так что я с облегчением перевела дух, миновав зубчатую арку над входом в другое крыло и снова оказавшись в тени здания. Харрон опять хранил молчание, сопровождая меня к месту назначения. Мы шли бесконечными коридорами мимо залов и альковов, но он все не останавливался, а рукоятка его меча упиралась мне в спину, подталкивая вперед, пока мы не оказались у огромной, в три моих роста высотой, и очень широкой двустворчатой двери из темного дерева. Капитан извлек из кармана тяжелый ржавый железный ключ и вложил его в замочную скважину.

Зачем Мадре в ее собственной твердыне понадобилась такая внушительная дверь, к тому же запертая на замо́к? Мне было любопытно, но спрашивать Харрона я не стала – вряд ли он соизволил бы ответить, да и в любом случае скоро все само выяснится. Возможно, меня собираются скормить стае адских кошек. По спине пробежал неприятный холодок, когда Харрон втолкнул меня в открывшийся дверной проем. Воздух в просторном зале со сводчатым потолком был не прохладнее, чем в других помещениях дворца, но здесь он имел странное свойство – казался плотнее обычного, гуще и тяжелее, будто застоялся, потому что долгое время никто сюда не входил. Мы двинулись в сумраке к факелу, одиноко горевшему на стене, и у меня возникло ощущение, будто я бреду по незримому песку, в котором вязнут ноги.

Пространство, похожее на огромную пещеру, от пола до потолка пронзали ряды величественных колонн из песчаника – их было здесь не меньше трех десятков. Теперь Харрон вел меня, держа за плечо. Шаги отдавались гулким эхом, и я подумала, что зал, должно быть, совершенно пуст, если не считать колонн, но по мере нашего приближения к факелу, пламя которого разбрасывало по стене зыбкие тени, из сумрака стали проступать каменные ступени, ведущие на запыленное возвышение.

В центре этой ровной платформы торчал некий узкий и длинный предмет. Издалека он походил на рычаг какого-то механизма. Почему-то я не могла отвести от него глаз, как ни старалась, – все мое внимание вдруг оказалось приковано к этой продолговатой тени с призрачными очертаниями, и чем ближе я подходила, тем сильнее оно концентрировалось на странном предмете, словно платформа притягивала меня к себе, манила, требовала подняться на нее…

– На твоем месте я бы не стал этого делать. – Харрон дернул меня в сторону – прочь от возвышения, к горящему факелу.

А я даже не замечала, что изменила траекторию движения и направлялась прямиком к каменным ступеням, на долю секунды как будто забыв о том, кто я и где нахожусь, но низкий спокойный голос капитана вернул меня к реальности, и почему-то сразу нахлынуло острое чувство облегчения. После этого меня вдруг затошнило. Вода, выпитая из фляги Харрона, заплескалась в животе, рот противно наполнился слюной, но я подавила рвотный позыв, потому что не могла доставить засранцу удовольствия убедиться в собственной правоте, ведь он предупреждал, что нельзя пить так быстро.

– Что это за место? – выдавила я.

– Когда-то его называли Залом зеркал, – отозвался капитан, – но это было очень давно. Стой спокойно. И не пытайся сбежать. Здесь надежная охрана. Ты от дверей и на три шага отойти не успеешь. – Он заступил мне за спину и крепче затянул узел на моих руках. – Вот так. Не сходи с этого места. – Затем выдернул горящий факел из держателя на стене и смерил меня суровым взглядом. Тени качались, скрывая гордые черты его лица.

Харрон пошел вдоль стены зажигать другие факелы. Вскоре уже горел десяток из них, разливая полукружиями золотистый свет, который выхватывал из темноты строгие лица давно забытых богов, высеченные на каменной кладке стен. Среди них я узнала всего двух – это были Балеа и Мин, физические воплощения зильваренских солнц, сестры-двойняшки, неотличимые друг от друга, прекрасные и жестокие. Сестры взирали на меня с божественным безразличием, пока Харрон выполнял свою задачу. Но зал был столь обширным, что даже это дополнительное освещение не могло разогнать тьму, которая лизала стены, расползаясь по каменной кладке, будто пробовала на зуб границы света, проверяя, можно ли их отодвинуть подальше.

Я изо всех сил старалась не смотреть на ступени, на платформу, на таинственный «рычаг», поэтому пристально следила за размытым по краям в золотистом полумраке силуэтом Харрона, уже возвращавшегося ко мне, но все равно мой взгляд то и дело ускользал к лестнице. Тишина вибрировала в ушах, вызывая жуткое, тревожное, сверхъестественное чувство, какое возникает после чудовищного крика, когда он, разодрав пространство надвое, смолкает, но в первые секунды память о нем еще как будто резонирует в искалеченном воздухе, словно крик хочет продлить звучание. Я поймала себя на том, что напрягаю слух, пытаясь различить зов, которого не было.

Харрон остановился напротив меня; на его темные волосы падали отблески пламени, и оттого отдельные пряди отливали медью, будто сделанные из проволоки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но не успел.

– Земля слухами полнится… – раздался в Зале зеркал чей-то ледяной голос. Он был глубокий и низкий, но, безо всяких сомнений, женский.

Я вздрогнула и завертела головой в поисках его источника. Дверные створки не скрипнули, не отворились, не слышно было и звука шагов по каменным плитам, тем не менее теперь в зале кроме нас с капитаном был кто-то еще. Королева Мадра вынырнула из тьмы, будто была ее порождением. В народе шептались, что она молода и прекрасна. Я не раз видела ее издалека, но настолько близко – никогда в жизни. Невозможно было представить себе, что человек, столь долго правивший этим городом, может выглядеть именно так.

Ее кожа была чиста, светла и безупречна. На скулах играл легкий румянец. Волосы цвета белого золота, густые, блестящие, были скручены в узлы и уложены в замысловатую прическу. Взгляд ясных, внимательных, умных глаз не отрывался от меня, пока она приближалась. Мадра бесспорно была красива. Красивее всех женщин, которых я когда-либо встречала. Утонченное, изысканное создание было облачено в великолепное платье из похожей на шелк струящейся блестящей ткани богатого сапфирово-синего цвета. Таких восхитительных нарядов я в жизни не видела. Но как и все в этом диковинном зале, королева Мадра производила неоднозначное впечатление. Было в ней что-то странное.

Она приближалась ко мне с игривой улыбкой, рассеянно покручивая на запястье золотой браслет. Харрон потупился, низко склонив голову, стоило королеве на него взглянуть. Такое выражение почтительности и благоговения, похоже, ей понравилось. Она фамильярно похлопала его по плечу, вытянув руку, затем повернулась ко мне.

– Земля, стало быть, полнится слухами, а слухи коварны, ненадежны… – Минуту назад ее голос звучал низко, с грудными нотками и богатыми модуляциями, а теперь изменился – стал высок и звонок, как у стеклянных колокольчиков Элроя. В выражении ее лица не было и намека на гнев, скорее там читалось веселое любопытство. Уголки рта королевы снова приподнялись в улыбке, почти доброй. Глаза засияли. – Я слухам не доверяю, Сейрис Фейн. Слухи гуляют под ручку со сплетнями, а сплетни – лучшие подружки лжи. Такое вот тесное товарищество. – Она обошла вокруг, пожирая меня жадным, цепким взглядом голубых глаз. – Прости за эти путы, но я, видишь ли, не доверяю также и низкорожденным крысам из Третьего сектора. Никогда не знаешь, где только что побывали их шаловливые лапки. В лучшем случае на них может оказаться дорожная грязь, но выводить пятна с атласа – такая морока!

«Низкорожденные крысы…» Улыбка королевы казалась доброжелательной, взгляд – ласковым, зато слова не скрывали правды о ней. Чтобы повнимательнее меня рассмотреть, она слегка откинула голову назад, отчего еще лучше стала видна стройная белая шея. В ушах закачались, заблестели серьги с бриллиантами, замерцали в ожерелье драгоценные камни, названий которых я даже не знала. Короны на ней не было, и это казалось неправильным, учитывая количество других украшений и пышный парадный наряд.

– Присутствующий здесь Харрон доложил, что сегодня ты кое-что у меня украла. А заодно убила двух моих гвардейцев.

Я молчала. Мне пока не дозволяли говорить, а я уже была научена горьким опытом: получила от конвоировавших меня гвардейцев не одну оплеуху, прежде чем усвоила, что нельзя разевать рот, если тебя не спрашивают. Мадра хмыкнула и сардонически вскинула бровь, а ее фальшивая улыбка сделалась шире. У меня сложилось впечатление, что она разочарована моим смирным поведением и хочет заставить меня нарушить ее правила.

– Кража королевской собственности – тяжкое преступление, Сейрис. Но к латной рукавице мы вернемся позже. Сначала ты объяснишь, как тебе удалось одолеть двух моих лучших людей. Ты расскажешь мне, кто научил тебя владеть мечом, назовешь имена, места, где вы встречались, мельчайшие подробности и сопутствующие обстоятельства. Ты выложишь без утайки все, что тебе известно. А потом, если у меня не возникнет сомнений, что ты была со мной предельно честна, когда твой рассказ закончится, я рассмотрю возможность смягчить для тебя наказание. Начинай. – Повернувшись ко мне спиной, королева прошлась вдоль стены, поглядывая то на барельефы богов, то на пляшущее пламя факелов, то на потолок в ожидании, когда я начну рассказ.

– Давай говори, Сейрис, – процедил сквозь зубы капитан. – Если будешь тянуть время, тебе это не поможет, поверь.

– Все нормально, Харрон, – обронила королева. – Дай ей привести в порядок свою жалкую ложь – пусть старается, это не имеет значения. Я расплету любую паутину, которую она сплетет.

У меня по виску скатилась капля пота, за ней – вторая, при этом все тело охватил озноб. Взгляд мой так и тянуло к платформе. Я умирала от желания смотреть только туда, так что мне понадобилось призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы устремить взор на снова подошедшую близко Мадру:

– Я сама научилась сражаться. Выстругала себе деревянный меч и тренировалась в одиночку.

Королева хмыкнула. Я ждала, что она что-нибудь скажет, поскольку было видно – у нее явно есть что сказать, но Мадра лишь вскинула бровь в безмолвном приказе продолжать.

– Это все, – вымолвила я. – Никто меня ничему не учил.

– Врунишка, – промурлыкала королева. – Мои гвардейцы – опытные воины. В искусстве владения мечом с ними никто из зильваренцев не сравнится. Тебе показали, как обращаться с оружием, и я хочу знать, кто это был.

– Я же сказала, что…

Рука королевы мелькнула в воздухе с быстротой молнии. Когда ее ладонь с размаху врезалась в мою щеку, раздался такой смачный шлепок, что эхо разнеслось по всему залу. Боль огненной вспышкой полыхнула в челюсти и ударила выше, в висок. Проклятие, это было неприятно.

– Тебя обучили фейри? – прошипела королева мне в лицо. – Они все-таки нашли сюда путь? Наконец явились за мной?

Оплеуха, конечно, была знатная, но не настолько, чтобы вызвать сотрясение мозга и слуховые галлюцинации. А это значит, я никак не могла услышать то, что сейчас услышала. Тем не менее я готова была поклясться: королева только что произнесла слово «фейри».

– Я не понимаю, о чем вы… – Я покосилась на Харрона, пытаясь догадаться по выражению его лица, не затеяла ли Мадра какую-то коварную игру, но лицо гвардейца было непроницаемо.

– А что тут понимать? – ледяным тоном процедила королева.

– Я слышала сказки, но… – Я действительно не знала, что сказать. Неужели Мадра и правда сумасшедшая? Может, она еще и в единорогов верит? В древние страны, существовавшие тысячи лет назад и поглощенные пустыней? В привидения, в забытых богов? Ведь ничего этого не было и нет…

Словно прочитав мои мысли, королева нехорошо усмехнулась:

– Фейри всегда были разжигателями войн. Изуверами. Людоедами. Грязными животными без понятия об умеренности, о морали, о милосердии. Старейшие бессмертные творили бесчинства на этой земле, сеяли на своем пути хаос и разрушения. И когда я изгнала их отсюда, семь городов возликовали. А теперь, выходит, фейри послали тебя убить меня?

– Уверяю вас, никто меня никуда не посылал… – начала я, но королева нетерпеливо отмахнулась.

– Полагаю, фейри хотят заполучить эти земли. Скажи-ка мне, что они собираются делать, если я откажусь отдать им никчемные бесплодные пески? – скептически осведомилась она.

– Я ведь уже сказала вам, что…

– ХВАТИТ ЛГАТЬ! – рявкнула Мадра. – Отвечай на вопрос. Фейри придут забрать мои владения. Как по-твоему, что они задумали, чтобы отнять у меня престол?

Этот вопрос, похоже, действительно ее волновал, но ответить мне было нечего. Однако я понимала, что должна сказать хоть что-нибудь: королева явно умом тронулась, и убеждать ее в моей невиновности бесполезно.

– Убить вас, – сказала я.

– И каков же их план? – Похоже, ей правда было интересно, что я отвечу.

– Я… не знаю. По-моему, никакого особого плана у них нет.

– Ну да… – покивала Мадра и принялась опять прохаживаться передо мной туда-обратно в глубокой задумчивости. – Удивительно, что фейри не потрудились подумать, как убить бессмертную королеву, Сейрис. Похоже, они безрассудны и плохо готовы к противостоянию с такими, как я. – Шелка зашелестели – она снова приблизилась ко мне. – Должна сказать, суматоха, которую ты сегодня устроила, меня изрядно взбодрила. Пощекотала нервы, как… как… – Она подняла глаза к сводчатому потолку и нахмурилась, подыскивая сравнение, потом пожала плечами и опять устремила взгляд на меня. – Наверное, все дело в том, что меня слишком давно одолевает скука. Так долго занимать трон и не видеть никаких угроз для своей власти… Тоска. Томиться во дворце, пить вино, резать для развлечения простолюдинов – здесь больше и заняться-то нечем. Но ты на секунду заставила меня вспомнить о былом…

Даже широкая, леденящая душу ухмылка не портила ее красоту. Возможно, если бы обитательницы Третьего сектора вели такую же роскошную жизнь, какой наслаждалась Мадра, они выглядели бы не менее прекрасно, но так или иначе, в ярости или в надменной отстраненности эта женщина все равно была самой восхитительно красивой из всех, кого я когда-либо видела.

Она вдруг резко повернулась ко мне, рассмеялась звонко и холодно, а затем обвела рукой зал:

– Потому-то мы и встретились именно в этом месте. Я хотела убедиться, что здесь все осталось как прежде. Если в Зале зеркал ничего не изменилось, изгнанные фейри не могли вернуться. Я и без того знала, что так оно и есть, но проклятая паранойя опять меня одолела. Пришлось проверить лично. – Она посерьезнела. Передо мной стояло дивное юное создание в роскошном наряде, взбалмошное и капризное сообразно возрасту, но было в этих прозрачных голубых глазах что-то древнее и злокозненное. – Пора бы мне уже проявить строгость в обращении с чернью, Харрон. Никакого больше снисхождения к подонкам общества. – Она обращалась к капитану гвардейцев, но при этом пристально смотрела на меня.

– Воистину, ваше величество, – подобострастно закивал Харрон. – Долг королевы – защищать своих верноподданных и отводить от Зильварена любые угрозы. Все, что вы вершите в мудрости своей, – во благо.

Угодливая тварь! Мерзкий подхалим! Куда исчез капитан Харрон, который задержал меня на улицах Третьего сектора? Где человек, который вывел меня из подземелий и дал напиться из собственной фляги? Это заискивающее существо не имело с ним ничего общего. Он словно съежился под взглядом королевы и был напуган по неизвестной мне причине.

Мадра его ужимки, судя по всему, тоже не оценила – уголки ее рта едва уловимо опустились в презрительной гримаске.

– Разберись с ней, Харрон. Когда закончишь, собери своих людей и отправляйся туда, где ты ее нашел. Избавьте меня от ее соседей по сектору. Ото всех.

От моих соседей по сектору?..

Она же не имеет в виду…

Меня накрыла волна паники.

– Нет! – выпалила я. – Мой брат ни при чем, я говорила! Он не брал рукавицу. Клянусь, он…

Лицо королевы ничего не выражало, когда она вскинула руку и провела указательным пальцем по моей щеке. С меня градом катил пот, мне казалось, что я излучаю запах страха всеми порами, а женщина, стоявшая передо мной, была спокойна и безучастна; на безупречной, невероятно бледной коже не было даже испарины.

– Ты крыса, – ровно произнесла она. – Крысы – бич этого города испокон веков. Убьешь одну, а глядишь – поздно, потому что где-то уже подросло ее отродье и десяток таких же тварей подбираются к тебе. Десяток крыс, еще толще и уродливее той, жрут зерно, которое им не принадлежит, лакают воду, на которую у них нет права. Крысиное гнездо можно уничтожить, только выследив его обитателей и выкурив их из норы. Даже если фейри не вернулись в Зильварен, тебя ведь кто-то обучил боевым искусствам. Кто-то показал тебе, как убивать и калечить моих людей. Думаешь, я позволю пламени мятежа тайно тлеть и дальше? О нет. – Она оскалилась и схватила меня за подбородок – ногти вдруг сделались острыми, длинными, глубоко впились в мою кожу. – Ты взяла то, что принадлежит мне, девочка, а я не из тех, кто отпускает воров на все четыре стороны. Поэтому взамен я возьму то, что принадлежит тебе. Сначала твою жизнь. А потом превращу в столб черного дыма тех, кто был тебе дорог. Когда же их не станет, я сотру Третий сектор с лица земли. На его месте будет только зола. И в ближайшую сотню лет даже распоследние идиоты дважды задумаются, перед тем как украсть у меня что-либо, и вспомнят тот черный день, когда Сейрис Фейн нанесла оскорбление королевской власти Зильварена и сто тысяч человек поплатились за это жизнью.

^Целый сектор города будет предан огню из-за меня. От сотни тысяч человек останутся пепел и кости. Нет, эта угроза не могла быть всамделишной… Элрой однажды рассказал мне, как забивают коров на скотобойне: выбирают момент, чтобы застать животное врасплох, и засаживают ему в лоб арбалетный болт. Именно так меня поразило чувство вины – неведомо откуда и точно промеж глаз.

Зашелестело атласное платье, по переливчатой ткани волнами прокатилось разноцветное сияние, как по нефтяной пленке, – королева Мадра развернулась и зашагала прочь по огромному залу, бросив через плечо:

– Заставь ее звучать, Харрон. Хочу послушать, как ее музыка разносится эхом от подземелий до бойниц самых высоких башен. Пусть споет для меня. Мы так давно не тешились сладостными нотами…

Больная тварь. Извращенка. Вот кто она такая. Прекрасное лицо Мадры многих вводило в заблуждение, но за безупречной маской скрывался уродливый монстр с черным оскалом ненасытной пасти. И я его видела. Я угадывала его в речах королевы. Слушала ее хрустальный голос – и слышала отзвуки произнесенного тем же голосом бесчисленного множества приказов о зверствах…

Глаза Харрона остекленели, когда он обнажил меч. Шорох клинка, выскальзывающего из ножен, заполнил все пространство вокруг. Этот человек не знал ни сожалений, ни угрызений совести. Проблеск сочувствия, проявленного им, когда он вел меня из подземелий в этот зал, исчез, растворился во мраке. На смену ему пришло… ничто. Пустота.

Приближаясь ко мне, он двигался бесшумно и быстро.

Для меня все могло закончиться точно так же – быстро и бесшумно. Жизнь покинула бы меня за долю секунды, на середине удара сердца, крик застрял бы в глотке прежде, чем я успела бы сделать новый вдох. Но Мадра ясно дала понять, что желает услышать, как дворец полнится моими криками. Она изъявила свою волю, а Харрон был ее верным псом. И когда он ко мне подошел, я не могла оказать сопротивление со связанными за спиной руками – даже оттолкнуть его не имела возможности. Хотела ударить ногой в живот, но он легко уклонился и смерил меня усталым презрительным взглядом.

– Для тебя это ничего не значит, капитан, – забрать чью-то невинную жизнь?

В его глазах что-то мелькнуло – не сострадание, скорее опустошение.

– Невинную? Ты преступница, – бесстрастно проговорил он. Затем крепко взял меня за плечо и потянул за собой. Я пыталась упираться пятками, но полированные каменные плиты были слишком скользкими.

– В Третьем секторе все преступники, – прошипела я. – Мы воруем, потому что ничего другого нам не остается. Если не будем брать больше, чем нам дают, попросту умрем. Воруй или сдохни – простой выбор. И ты бы поступал так же, как мы, когда бы речь шла о жизни и смерти.

– Что ты знаешь о моих моральных ориентирах, девка? – Он дернул меня за плечо, заставляя идти вперед, и угрожающе зарычал, когда я попыталась вырваться. Связанные за спиной кисти пульсировали от боли, и если бы я вывернула руки чуть сильнее, кости могли бы выскочить из суставов. Но ради выживания я готова на многое и воровство – самое малое в этом перечне. Как и тогда, при подъеме на стену, я знала, что если вывихнутые руки помогут мне сбежать, тогда боль – ерунда, я сумею ее вытерпеть.

– Моральные ориентиры… легко устанавливать, когда… живешь в богатом секторе и горя не знаешь, – выдохнула я. – А когда твои… близкие… умирают…

– Смерть – открытые врата, через которые пройдет каждый, чтобы обрести покой по ту сторону. Считай везением уже то, что тебе выпал шанс совершить путешествие.

В следующий миг он так сильно меня толкнул, что я упала на пол и перекатилась несколько раз, ударившись затылком о каменную плиту – перед глазами заплясали искры. Несколько секунд я судорожно пыталась вдохнуть, превозмогая боль, от которой раскалывалась голова. Потом зрение прояснилось – как раз вовремя для того, чтобы я увидела, как Харрон поднимает надо мной меч.

– Как бы то ни было, мне жаль, – сказал он. И резко опустил клинок.

Молния вспыхнула у меня в животе и ударила вверх, в мозг. Ослепительное, обжигающее чувство стократно превосходило любую известную мне боль. Адская, неведомая прежде му́ка, преумноженная смертельным ужасом, скрутила нутро. Я даже не представляла, что такая боль существует! По всему животу расплескалась раскаленная лава. Я посмотрела вниз и сразу пожалела о том, что это сделала. Из живота у меня торчал меч Харрона, лезвие глубоко ушло внутрь. Брови капитана сомкнулись на переносице, всего на мгновение выдав чувства, которые он хотел утаить, и лицо его снова сделалось бесстрастным.

– Готова, Сейрис? – Он взялся за рукоятку обеими руками. – Настал момент, когда ты должна запеть. – И провернул меч.

Я забилась, изгибаясь, извиваясь в отчаянной попытке освободиться. Но чем сильнее я дергалась, тем туже обвивались вокруг запястий веревки, стянувшие руки у меня за спиной, а Харрон снова и снова поворачивал во мне сверкающий серебряный меч. Он не вынимал клинок из раны. Пригвоздил меня к каменным плитам. И соскользнуть с этого вертела было невозможно.

Мадра получила музыку, по которой она так истосковалась. Я орала, пока не охрипла и во рту не появился вкус крови. Лишь когда я начала захлебываться, стало понятно, что кровь пошла горлом и выплескивается из меня горячим безудержным потоком.

– Я знаю, что это больно, – прошептал Харрон. – Но долго твои мучения не продлятся. Скоро все закончится.

Он склонился надо мной, достав из ножен на бедре прекрасный кинжал с изысканной гравировкой, а я не могла думать ни о чем, кроме произнесенных им слов, и отчаянно за них цеплялась. Скоро, скоро боль закончится. Я погружусь в забытье. Никогда не верила в жизнь после смерти, и в тот момент небытие меня вполне устраивало…

Новая вспышка боли возникла в районе ключицы, так внезапно, что у меня перехватило дыхание. Сначала я думала, он ударил меня кулаком, но нет. Из моего плеча торчал кинжал. А в следующий миг весь зал заполнился чьим-то пронзительным звенящим визгом, который повторялся, становясь с каждым разом все оглушительнее. Нечеловеческий, ужасающий и вместе с тем сострадающий голос повторял одно слово:

«Беги.

Беги.

Беги».

Времени на обдумывание этого приказа у меня не было.

«Я не могу… Мне не…»

«БЕГИ!»

– Тебе повезло. Для тебя все закончится быстрее, чем для других преступников, – мягко, даже как-то по-доброму сказал Харрон. Он вытащил из ножен второй кинжал и рассматривал лезвие, оценивая его остроту́. – Другие очень долго умирали в огне или от удавки. Ранение в живот – штука болезненная, это да, но я нанес его тебе одним ударом. Быстро. А теперь… – Он тряхнул головой, подбросил кинжал, крутанув его в воздухе, и поймал за рукоятку. – Еще один, последний, качественный крик для королевы, и ты сможешь ступить за черные врата, хорошо?

Кинжал сверкнул, стремительный, как молния. Харрон собирался нанести колющий удар в другое мое плечо, но… что-то произошло. Металлическое острие замерло в дюйме[5] от ветхой грязной рубахи. Он… передумал?

Из моего горла выплеснулась еще одна щедрая порция крови, и я попыталась удержать ее во рту, дыша поверх нее. Когда я подняла взгляд к лицу Харрона, его глаза были расширены, и в них ясно читалась тревога. Он уставился на меня с удивлением и недоверием. Взялся за рукоятку кинжала второй рукой и с видимым усилием попытался продвинуть его вперед.

– Как… ты… это сделала? – прохрипел он, когда у него ничего не вышло. – Это же… невозможно!

Я не могла ему ответить. Я превратилась в горящую свечу, пожираемую огнем боли, при этом где-то глубоко внутри раскаленной свечи образовался ледяной, незыблемый островок спокойствия из некой металлической субстанции, которая ожила и требовала забрать кинжал, потому что он был ее частью. Субстанция хотела клинок и тянулась к нему. У меня словно выросла третья, незримая, рука – я простерла ее к кинжалу и обвила вокруг него свою волю. Рукоятка задрожала в кулаке гвардейца, острие заходило ходуном.

– Прекрати! – выдохнул Харрон. – Это ересь!

Но я не могла прекратить, поскольку была не властна над тем, что происходило. Я всего лишь отчаянно хотела оттолкнуть кинжал подальше от себя, поэтому мысленно сопротивлялась ему, приказывая исчезнуть…

Харрон вскрикнул, когда лезвие осветилось белым заревом. Металл пронзительно завизжал – ужасающий, чудовищный звук заставил меня содрогнуться. Это был вопль безумия. Скрипнув зубами, я мысленно ответила: «Не могу!» – голосу, звучавшему в моей голове и требовавшему развоплотить клинок, как будто это было в принципе возможно. Но я ошиблась. Потрясенная не меньше, чем Харрон, я увидела, как кинжал плавится в его латной рукавице и стекает струйками серебра между пальцами.

– Еретическая… магия! – выпалил Харрон, попятившись и выронив оружие, но потерял равновесие и растянулся на спине. Кованые подошвы сапог заскрежетали по каменному полу, когда он попытался подняться. – Где ты этому научилась? Как… Нет… Нет! – Капитана охватил ужас. Он начал отползать, вытаращив глаза и тяжело дыша. Ручейки жидкого металла, который только что был оружием в его руке, устремились к нему по полу, петляя, извиваясь и разветвляясь, словно вслепую искали цель. Словно они были живыми. – Прекрати это! – задыхаясь, выговорил Харрон, кое-как поднявшись на ноги. – Даже если оно убьет меня, ты не сможешь сбежать из дворца. Ты истекаешь кровью. Ты почти мертва!

В животе возникла странная пульсация. Она была едва уловимой, потому что все мое естество кричало от боли, но я почему-то сразу поняла, что та неведомая спокойная ледяная сила внутри снова обратила свое внимание на меня. Она задала вопрос, хочу ли я остановить начатое мною движение того, что раньше было кинжалом. И заверила, что это будет легко – мол, тебе надо всего лишь отозвать его, отменить приказ и заставить подчиниться своей воле. Потому что оно опасно. Оно может много чего натворить… Я понятия не имела, что именно, но…

Мне хотелось увидеть это своими глазами.

Харрон сказал правду: я была почти мертва. С теми ранами, которые он нанес мне, никто бы не уцелел. Зато мой брат Хейден был еще жив. И Элрой. И возможно, даже Ворат Шах, хотя тот страшный крик, который заставил меня недавно мчаться к таверне «Мираж», донесся как раз из его лавки и свидетельствовал об обратном. Так или иначе, пока важные для меня люди оставались в живых, у меня были все основания обезвредить Харрона. Кинжал, который он хотел вонзить в меня, я превратила в текучий металл, и если этот металл способен помешать капитану убить моих близких, то я воспользуюсь им как оружием.

Я уже не могла говорить. Не могла двигаться. Голова кружилась так, что зал качался у меня перед глазами, будто я была пьяна… Но я еще дышала. И знала, что оставшихся сил мне хватит, чтобы досмотреть, чем все закончится.

Мадре придется найти кого-то другого, чтобы сровнять с землей Третий сектор. У нее тьма-тьмущая гвардейцев, готовых выполнить любой приказ своей королевы, вот только Харрона среди них не будет. Этот человек не искромсает Хейдена и Элроя, как он поступил со мной. Я знала, что могу убить его с помощью странного голодного металла, если захочу. А почему нет? Жизнь несправедлива – я принимала это как факт и не ждала от нее иного, но верила пословице «Что посеешь, то и пожнешь». У Харрона, капитана королевской гвардии, был передо мной должок, и я собиралась вернуть свое перед смертью.

– Сейрис… Сейрис! Убери это! – взвыл капитан. – Прекрати! Ты не… не понимаешь!

– О, я понимаю, еще как. Ты думал, что я умру от твоей руки, но… – Я схватилась за живот и закашлялась, выплюнув очередную пригоршню крови. – Что, не хочешь прогуляться со мной за врата, о которых ты говорил, капитан? Тогда попробуй сбежать.

– Я не могу… Оно не пускает…

Харрон и правда мог бы спастись бегством, просто уйти из этого зала, но он оцепенел, застыл на месте как вкопанный, будто у него свело все мышцы и не было сил пошевелиться. Капитан шумно втянул воздух в легкие, когда звенящие нити серебристого металла, разветвившись, как притоки рек, о которых я когда-то с упоением читала в библиотеке, добрались до его ног и начали вползать на мысок кожаного сапога.

Мне было любопытно, что с ним случится дальше.

Впрочем, особого значения это не имело – так или иначе, он будет страдать, как в тот момент страдала по его вине я. Силы покидали меня с каждым мгновением, кровь вытекала из ран с феноменальной скоростью. Часики тикали, отмеряя последние секунды моей жизни. Но из упрямства я решила, что увижу, как он умрет первым. И что буду стоять на своих двоих, когда это случится. Поэтому надо было собраться.

«Сейрис Фейн было двадцать четыре года, когда она погибла. На самом деле она должна была сдохнуть гораздо раньше, но эта девчонка совершенно не умела сдаваться».

Примерно такой будет моя эпитафия – лаконичной и трогательной. Элрой что-нибудь для меня придумает. Если выживет. А пока что мне предстояло оторвать от каменного пола свой окровавленный зад и понаблюдать, что будет дальше.

Пот катил с меня градом, коленки тряслись, к горлу подступала тошнота, когда мне наконец удалось подняться на ноги. Часто дыша через нос, я сделала один неловкий шаг по направлению к капитану и окончательно поняла, насколько тяжело мне будет оставаться в сознании ближайшие секунды. Я была живой (пока что), дышащей подушечкой для булавок. Меч Харрона торчал у меня из живота, кинжал – из плеча. Удивительно даже, что меч еще не выпал. Вес длинного клинка, который покачивался вместе со мной, причинял страшные мучения, но я сдерживала стоны, пока, спотыкаясь, брела на холодеющих ногах к Харрону.

Он лихорадочно и вместе с тем опасливо хлопал себя по бедрам – пытался отряхнуть штаны так, чтобы не коснуться руками ползущего по ним вверх расплавленного серебра.

– Чудовище, – прошипел он. – Ты чудовище. Ты же уничтожишь весь мир этой дрянью. Не дай ей забрать мою жизнь. П-по… пожалуйста!

Чего он, собственно, ожидал? Я тоже просила не забирать мою жизнь – и что, он меня послушал? Сочувствовал, втыкая меч мне в кишки? А вот нет. Я понятия не имела, что сделала с кинжалом и каким образом мне удалось направить жидкий металл в атаку, но если перед смертью во мне проснулись какие-то способности и они могут уничтожить весь мир – пусть уничтожают. На хер этот город, и на хер этот мир. Моя семья уже и так обречена на гибель, а какое мне дело до остальных людей? Даже если Харрон говорит правду, я всего лишь окажу услугу обитателям Третьего сектора, оборвав их существование.

Факелы в держателях на стенах не угасали – пламя плясало, потрескивая и разбрасывая зловещие оранжевые отблески по каменной кладке. Серебряные ручейки упорно ползли вверх по ногам Харрона, прощупывая ткань штанов, выискивая возможность добраться до кожи. Потому что такова была их цель. И неведомо как я вдруг поняла, что Мадра услышит музыку Харрона, едва ручейки достигнут этой цели.

– Пожалуйста, – шепотом повторил Харрон.

– Нет. – Слово мое было твердым, как из гранита. Пора было поторопить события. Я посмотрела вниз, на меч, торчавший из живота. Вот бы его вытащить… Какой был бы восхитительно ироничный финт – прервать жизнь гвардейского мерзавца его же оружием. Но было ясно, что сама я умру, как только лезвие выскользнет из раны, а мне хотелось задержаться здесь чуть дольше, чтобы увидеть развязку…

Нужно было другое оружие. Возможно, огонь. Если бы у меня хватило сил доковылять до стены, выдернуть факел и вернуться к Харрону, я бы сделала с ним то, что он собирался сделать с Третьим сектором, – сожгла бы его. И я кое-как ухитрилась совершить три шатких, мучительных шага. А потом увидела другой меч. Слева от меня. Он был там и раньше, я заметила его, еще когда Харрон только привел меня в этот зал, но не догадалась, что это такое. Я думала, что вижу рычаг какого-то механизма. Теперь же, оказавшись ближе к нему, я поняла, что там, на платформе, до середины клинка вонзенный в ровную площадку, поблескивает меч.

Только богам было известно, хватит ли у меня сил вытащить его, но я намеревалась хотя бы попробовать.

На возвышение, в центре которого меня ждало оружие с затейливой гравировкой, вела короткая лестница. Когда я, мыча от боли, взгромоздилась на первую ступеньку, Харрон окончательно впал в истерику.

– Сейрис, нет! – заорал он срывающимся голосом. – Не трогай меч! Не поворачивай ключ! Не открывай портал! Ты понятия не имеешь, что́ ворвется во дворец! Какой здесь разверзнется ад!

Он думал, мне есть до этого дело?!

Перед глазами упала багровая пелена – ненависть, копившаяся всю мою жизнь из-за чинимой повсюду несправедливости, требовала возмездия. Ад разверся в этом городе сотни лет назад. Город страдал, и хуже стать уже не могло.

Второй шаг по лестнице оказался чуть легче – потому что я приближалась к смерти. Телом потихоньку завладевало ледяное онемение, оно замораживало чувства и затуманивало мысли. За моей спиной на каменных плитах остались лужа крова и тянущийся от нее широкий, размазанный, багровый след там, где я встала и начала, подволакивая ноги, путь к платформе. Теперь сердце на исходе сил разгоняло по телу остатки крови.

Шатаясь от головокружения, на последнем дыхании я наконец ступила на платформу и в следующий миг рухнула на колени. Меня зверски затошнило, но не вырвало, потому что тело отказалось опорожнить желудок – то ли забыло, как это делается, то ли гвардейский клинок в кишках уже не давал ему выполнять свои функции. Так что я лишь закашлялась, забрызгав ровную поверхность перед собой каплями густой крови.

Меч, воткнутый в платформу, был очень старым. Я каким-то образом чувствовала его возраст – такая же могучая энергия, от которой покалывает кожу, разлита, наверное, в древних тайных святилищах.

– Не трогай этот меч! – надрывался Харрон. Объятый ужасом, он бросился вперед, уже не обращая внимания на серебряные ручейки, обвившие его торс и устремившиеся к шее. Он почти достиг ступеней.

Если капитан сумеет подняться на платформу, для меня все будет кончено. Не обращая внимания на боль и на то, что мир постепенно мерк у меня перед глазами, я подползла к древнему мечу и, развернувшись к нему спиной, чиркнула связанными запястьями по лезвию. Боялась, оно будет затупленным – я почему-то знала, что ни одно живое существо не прикасалось к мечу на протяжении многих столетий, – но, к моему удивлению, лезвие разрубило веревки, как раскаленный нож – брусок масла.

– Сейрис, нет!

Харрон уже почти до меня добрался. Я изогнулась, вставая, и не смогла сдержать ужасающий крик, когда гвардейский клинок выскользнул из моего живота и со звоном упал на платформу. Теперь я это почувствовала – прореху в самом центре тела. Как будто произошло что-то непоправимое, невосстановимое, и я уже не смогу обрести целостность. «Тогда давай уже с этим покончим», – прозвучал тихий голос на задворках моего взбаламученного, но постепенно утихающего сознания. Я взялась обеими руками за рукоять древнего меча, и они вдруг наполнились огненной энергией. Я извлекла клинок из платформы, вскинула его над головой и повернулась к Харрону. А затем произнесла семь слов, зная о том, что они будут для меня последними, и заранее потешаясь над тем, как глупо это прозвучит:

– Настал момент, когда ты… должен запеть… капитан. – И рубанула мечом со всей дури.

Лезвие рассекло плечо Харрона, пройдя сквозь нагрудник из дубленой кожи так, будто его там вовсе не было, и прочертило за собой ровную кроваво-алую линию. Мучительный крик разнесся эхом под сводчатым потолком. Рана была несмертельная, но боль я ему все-таки причинила. Харрон ринулся ко мне, прижав одну руку к плечу и пытаясь остановить кровь. Я думала, он хочет схватить меня, но в этот раз взгляд его глаз, вытаращенных так, что были видны белки́, устремился на древний меч:

– Верни его на место! Ты должна вернуть его!

Однако было поздно. Песня не могла остаться недопетой. Меч обрел свободу, и всем своим существом я чувствовала, что он не вернется в… в…

Я начала тонуть. Погружаться.

Поверхность платформы, которая до этого была твердой, как металл, перестала быть таковой. Несколько минут назад кинжал Харрона расплавился, превратившись в изрядное количество жидкого серебра, но теперь у меня под ногами плескалось столько этого металла, сколько я не видела за всю свою жизнь. Металл шипел и плевался брызгами, словно разъяренный котяра. Повторяю, всего секунду назад площадка была твердой. И расплавилась в один миг. Колышущаяся жидкость доходила мне до лодыжек. Это была уже не платформа – круглый бассейн, резервуар.

Зыбкая серебристая поверхность сияла в полумраке зала, словно от нее самой исходил свет. Я не могла выпростать ноги, сойти с места – теперь у Харрона были все шансы меня прикончить, но серебряные ручейки, недавно бывшие его кинжалом, уже достигли верхнего края нагрудника и жадно тянулись к горлу.

Лицо капитана сделалось пепельно-серым.

– Боги… – выдохнул он. – Это так бо…

Договорить он не успел – глаза закатились, и все его тело задергалось в судорогах.

Резервуар с жидким серебристым металлом становился все глубже с пугающей скоростью. Мысли в моей голове заполошно кружились, неоформленные, недодуманные. Сказывалась потеря крови. Наверняка дело было в ней. Я умирала. Скоро все должно было закончиться.

Хейден… Хейден уцелеет.

Королева отменит приказ.

Все останутся живы.

Со всеми все будет хо…

Веки казались неподъемными. В пяти шагах от меня, у подножия лестницы, Харрон, сдавленно ругаясь, сражался с незримым врагом. Пусть сам заканчивает свой бой. А мне пора отдохнуть. Заснуть. Я…

Жидкий металл взметнулся подо мной, живое серебро выплеснулось за стенки круглого бассейна. Я потеряла последнюю опору под ногами, меня сильно тряхнуло и отбросило к каменным ступеням, но боли почему-то не было. Перед глазами как будто все окончательно померкло – тьма сгустилась передо мной, словно полуночный туман. Только это был не туман. Нечто иное. Это была…

Смерть.

Смерть явилась за мной лично. Во плоти. Вернее – явился.

Из живого серебра вынырнула огромная мужская фигура, словно поднялась из самых потаенных глубин преисподней. Мокрые черные волосы волнами спускались до широких плеч. Он был высок. Намного выше всех людей, которых я когда-либо видела. Его глаза лучились зеленоватым, мерцающим, переливчатым светом. Вокруг правого зрачка сиял серебристый ореол, точно такой же, как жидкий металл, плескавшийся в резервуаре и струившийся по черным кожаным доспехам, которые прикрывали его грудь и руки.

Нависая надо мной, он оскалился, издав звериный рык, – обнажился ряд белых зубов с двумя заостренными клыками. В руке великан держал устрашающих размеров меч, выкованный целиком из черного металла. Меч вибрировал от сосредоточенной в нем буйной энергии, которая отдавалась резонансом в моем костном мозге. Великан занес меч над моей головой, собираясь разрубить меня пополам, но в следующий миг его проворный взгляд метнулся к древнему мечу, который я еще не выронила, и он замер с поднятым оружием.

– Боги немилосердные, – процедил Смерть сквозь зубы. – Что за хрень? Это розыгрыш?

– Умри! – взревел Харрон. – Проглоти свой змеиный язык! Подавись своей ложью! Сдохни!

Смерть перевел взор на капитана, явно забыв о том, что собирался положить конец моим страданиям. Черные волосы действительно казались мокрыми, хотя жидкого серебра не было ни на них, ни на его лице, ни на других открытых участках кожи, и с доспехов оно тоже исчезло. В нарушение всех законов природы расплескавшиеся за края платформы брызги слились в ручейки, капли соскользнули с его сапог, собрались воедино и утекли обратно в бассейн. Лужицы металла уползали вверх по ступенькам, пока Смерть спускался к Харрону, по шею затянутому серебряными нитями.

У меня не было больше сил поднять голову и смотреть, как Смерть приближается к капитану гвардейцев. Перед глазами теперь все время вспыхивали и мерцали пятна света, из-за которых я ничего не видела. Но слышать еще могла.

– Обсидиан! – орал, задыхаясь, Харрон. – Обс… обсидиан! Разбит! Расколот! Повсюду, везде, повсеместно! Под землей! В переходах! Стены рушатся! Движутся стены! Я не могу! Уберите это! Оно не уснет! Но должно же! Должно уснуть! – надрывался он.

– Несчастный…

Я знала, что голос Смерти – это вой раскаленного ветра, терзающего пустыню, клокочущий, удушающий кашель в ночи, безумолчный плач голодного младенца. Но я и на миг не могла вообразить, что голос Смерти может быть еще и нежным прикосновением бархата в полуночной всеобволакивающей тьме.

– Где Мадра? – снова прозвучал этот голос.

Харрон не ответил. Я, лежа на верхней ступени, слышала лишь шаги и какой-то скрежет.

– Я не могу это убрать, – устало произнес Смерть. – Твоя судьба предрешена, капитан. Хотя ты заслуживаешь худшего.

– В земле… Переходы… Открыты… Дви… движутся. Под землей. Обсидиан. Обс… обси… обсидиан…

Послышались звуки борьбы. Какой-то скрежет. Глухой удар. Харрон издал визг, который тотчас оборвался.

Пока Смерть поднимался по ступеням, возвращаясь ко мне, я могла разглядеть только его сапоги. Потом он присел передо мной, наклонился, чтобы заглянуть в глаза, и оказался почти целиком в сузившемся поле зрения. Мое сердце должно было выпрыгнуть из груди, но лишь испуганно затрепыхалось из последних сил.

Разумеется, Смерть был красив. Иначе кто бы согласился уйти с ним без боя? Несмотря на злое выражение лица и угрюмо сошедшиеся на переносице брови, которые превратились в одну резкую черную линию, могу сказать, что это было самое прекрасное из того, что я видела в жизни, – совершенный образчик холодной, беспощадной, дикой красоты.

– Какое жалкое зрелище, – пробормотал он. – В высшей степени… – И замолчал, будто ему трудно было подобрать слова. Затем тряхнул головой, на что-то решившись, полез рукой под верхний край кожаного нагрудника, выудил оттуда, подцепив пальцем, длинную серебряную цепочку и расстегнул на ней замо́к. – Если умрешь и не успеешь мне это вернуть, я очень огорчусь, – сообщил он, надевая цепочку мне на шею. Звенья были теплыми.

С тех пор как я упала на ступени, мое тело почти потеряло чувствительность и пребывало в блаженном онемении. Но оказалось, это была всего лишь временная передышка, потому что боль вернулась, как только странный незнакомец в черных доспехах бесцеремонно сгреб меня в охапку и, легко подхватив на руки, выпрямился на каменной кромке.

Боль обрушилась на меня со всей мощью – так, что кроме нее в мире ничего не осталось.

Безмолвный крик замер на моих губах, когда Смерть прыгнул в резервуар.

И тьма накрыла меня с головой раньше, чем жидкое серебро.

Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и потоки воды хлестали землю день напролет. Они затопили улицы и снесли дома, стоявшие там столетиями. Никто прежде не видел в наших краях такого непроницаемого облачного покрова, скрывшего оба светила. Тогда я в первый и единственный раз за всю свою жизнь узнала, что такое холод.

Сейчас мне холодно не было. Вернее, я не могла сказать, что мерзну, – это было что-то совершенно иное и абсолютно нестерпимое. Мои кости превратились в лед. Они грозили растрескаться, если осмелюсь пошевелиться, тем не менее, как ни старалась, я не могла унять дрожь, охватившую все тело. Замурованная во тьме, я не видела ничего вокруг. Зато в этой ледяной тюрьме были звуки. Иногда несколько разных голосов раздавались почти одновременно. А порой только один. Со временем я научилась их распознавать. Чаще всего слышался женский голос. Незнакомка говорила со мной, что-то рассказывала тихо и задушевно, словно поверяла свои тайны. И еще она мне пела. Голос у нее был ласковый, мелодичный и до боли напоминал о матери. Я не понимала, о чем пела женщина. Или девушка. Все ее слова оставались для меня загадкой. Язык, на котором она говорила, казался неведомым и странным.

Я лежала во мраке и дрожала, заклиная ее свалить на хрен из моей головы. Мне не нравилось, что меня окружают призраки. Я жаждала, чтобы холод сковал меня от макушки до пят, а тьма залепила глаза и уши. Хотелось погрузиться в небытие, превратиться в ничто и забыть о том, что я когда-то дышала.

Вместо этого вдруг начали оживать кончики пальцев. Потом пятки. Руки и ноги обрели чувствительность. Постепенно, в течение периода времени, который мог оказаться в равной степени часом или неделей, тело возвращалось ко мне. И боль заставила пожалеть о том, что я не была праведницей при жизни. Потому что все это очень походило на какую-то загробную кару. С каждым вздохом – а я почему-то опять начала дышать – мне казалось, что ребра сейчас сломаются. Внутренности ощущались так, будто их выдернули из меня, искромсали в труху и затолкали горстями обратно в тело. Болело все без исключения каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забытьи, которое никак не приходило. А потом я вдруг открыла глаза – и тьма рассеялась.

Я лежала в кровати. В чужой. Единственный пуховый матрас, на котором мне доводилось спать, принадлежал Кэрриону Свифту, но эта кровать точно была не его. Во-первых, она казалась больше; во-вторых, не воняла мускусной крысой. Подо мной была безупречно белая простыня, а на мне – толстое шерстяное одеяло. Цвет высокого потолка не имел ничего общего с привычным бледно-золотистым песчаником. Он был светлым – голубым вроде бы… Хотя нет. Не голубым. На бледно-синем фоне пестрели жемчужно-серые мазки, которые при внимательном рассмотрении превращались в плывущие по небу облака. Нарисовано было мастерски, очень красиво. Стены комнаты тоже были синими, но более глубокого и темного, почти фиолетового оттенка.

Как только я разглядела все эти цвета, а в дополнение к тому еще пять картин в тяжелых золоченых рамах на стенах, обтянутый бархатом диван в углу и книжный шкаф напротив кровати, заставленный каким-то невероятным количеством книг, в то же мгновение леденящий страх запустил кривые когти мне в нутро.

Роскошное убранство вокруг означало, что я по-прежнему во дворце Мадры. А где еще я могла быть? Да если бы все обитатели Третьего сектора скинулись, у них не хватило бы денег даже на сине-фиолетовую краску для стен! Не говоря уж о том, что единственными произведениями искусства, виденными мною в жизни, были поблекшие картинки в библиотечных книгах. Здесь же, в этих покоях, висели настоящие живописные полотна в настоящих деревянных рамах.

Охваченная паникой, я шумно выдохнула, и страх стократно усилился, когда у меня изо рта вылетело облачко. Где я, в конце концов, и что, немилосердные боги, тут происходит?! Почему я вижу собственное дыхание, превратившееся в пар?

Я дернулась, но тело не отреагировало. Оно отказывалось меня слушаться. Я не могла пошевелиться, словно парализованная. А если просто раскачать и скинуть ноги с кровати?.. Ой-ой, нет-нет, не вариант…

Тут дверь роскошной комнаты распахнулась, и я похолодела. Зажмуриваться, притворяясь спящей, было бы глупо, раз меня уже застали врасплох. Не остроумно. К тому же не терпелось увидеть, кто вошел в комнату, поэтому я осталась лежать неподвижно, затаив дыхание и таращась на облака, нарисованные на потолке.

– Мастер Эскин сказал, что ты очнешься сегодня, – раздался молодой женский голос. Тот самый, которым мне пели. Тот, что ласково звучал для меня во мраке. – А я еще сомневалась в его вердикте. Теперь вижу, что напрасно. – Девушка, кем бы она ни была, тихо рассмеялась.

И кто же она? Служанка Мадры? Что она сделает – зарежет меня, едва я перестану прикидываться мертвой? Здравый смысл подсказывал, что оба предположения никуда не годятся. Служанка не может быть такой болтливой, а если бы меня хотели убить, не стали бы дожидаться, когда я очнусь.

Я медленно повернула голову, чтобы рассмотреть незнакомку.

Она прислонилась к стене у двери. В руках у нее была здоровенная стопка запыленных книг. Очень светлые и длинные, спускавшиеся ниже талии, волосы были заплетены в две замысловатые косы, каждая толщиной с мое запястье. Светло-зеленые глаза блестели, кожа была матовой и бледной. Сколько ей лет? Двадцать четыре, двадцать пять? Больше? На вид она казалась примерно моей ровесницей.

На девушке было темно-зеленое, с желтоватым отливом платье – истинное произведение искусства. Парчовый корсаж, расшитый золотистыми нитями, переливался в отблесках света; длинная пышная юбка была украшена вышитым узором из листьев.

Незнакомка улыбнулась мне поверх стопки книг:

– Как ты себя чувствуешь?

Меня вдруг одолел приступ кашля. Я попыталась ответить, но не смогла: живот и грудь свело судорогой, боль паутиной разбежалась по ребрам.

– Ой, погоди, я тебе помогу! – воскликнула девушка. Она бросилась в комнату, оставила книги на маленьком столике у окна, взяла оттуда большую кружку и поспешила к кровати. Кружку она протянула мне с лучезарной улыбкой: – Вот, выпей до дна. Эскин предупредил, что ты будешь сильно обезвожена, когда придешь в сознание.

Я съежилась на кровати, обхватив себя руками за плечи и опасливо поглядывая на нее:

– Что это?

– Ничего особенного. Чистая вода, честное слово.

Ничего особенного?! Я схватила кружку и заглянула в нее. Голова отчаянно кружилась. Незнакомка не обманула: кружка до краев была наполнена чистой водой. Четырехдневный рацион. У нас в Третьем секторе за такое количество воды я потом месяц выбиралась бы из долговой ямы, а эта девица просто… дала мне кружку?

– Пей, – уже немного неуверенно улыбнулась незнакомка. – Я налью тебе еще, если захочешь.

Она что, издевается надо мной? Дразнит? Хочет облапошить? Ладно, в таких делах главное – не облапошить саму себя. Я поднесла кружку к губам и начала пить – жадно, огромными глотками. Вода была холодной – настолько, что у меня засаднило горло. Пить так быстро было больно, но я не могла позволить девице передумать и отобрать у меня кружку раньше, чем допью. Когда она сообразит, что мне не положен такой щедрый рацион на один раз, воды в кружке уже не будет, фигушки ей… О боги, вода была чистейшая! Она казалась сладкой.

– Ой, не надо так торопиться, – забеспокоилась незнакомка, – тебе станет плохо…

Но я уже допила и протянула ей пустую кружку, ожидая, что она в ответ протянет мне ладонь, требуя платы. Однако незнакомка опять улыбнулась, отошла с кружкой к столику у окна и наполнила ее из большого медного кувшина. Я настороженно наблюдала за девицей, гадая, все ли у нее в порядке с головой, пока она возвращалась ко мне с новой порцией воды.

– Меня зовут Эверлейн, – сказала она, снова протянув мне кружку. – Я тебя навещала несколько раз.

– Знаю.

Она кивнула на кружку:

– Можешь попить еще, если испытываешь жажду.

Теперь я принялась потягивать воду маленькими глотками, не выпуская девицу из виду – все ждала, что она выхватит из-под пышного платья кинжал и бросится на меня.

– Ну, раз уж я представилась, может, и ты назовешь свое имя? – Она склонила голову набок. – Кстати, ты не против, если я присяду? А то сегодня с утра по лестницам бегаю и даже позавтракать не успела.

– Я не против.

Эверлейн принесла от окна простой деревянный стул, поставила его у кровати и опустилась на сиденье с блаженным вздохом. Устроилась поудобнее и заправила длинные пряди волос за уши.

– Ну вот. Я готова тебя слушать. Кто же ты все-таки? Марика? А может, Анжелика? – Ясные, светло-зеленые, как нефрит, глаза весело блестели. – Знаешь, я ужасно нетерпеливая, – доверительно сообщила она, – поэтому уже сама придумала тебе имя и последние десять дней ты была для меня Лиссой. Хорошее имя, но все же хотелось бы узнать… – Эверлейн вдруг замолчала, и сияние нефритовых глаз слегка померкло – она внимательнее вгляделась мне в лицо. – Что с тобой? Что-то не так?

– Уши… – выдохнула я. Все это время я таращилась на ее уши – с тех пор, как она явила их на обозрение, убрав волосы. Уши были…

Я судорожно сглотнула.

Сделала глубокий вдох.

Уши были остроконечными.

Эверлейн, слегка нахмурившись, коснулась пальцами кончиков ушей. Красивое лицо сделалось непроницаемым, когда до нее дошло, что́ я имею в виду.

– А, понятно. Они не такие, как у тебя, это правда.

«Фейри всегда были разжигателями войн. Изуверами. Людоедами. Грязными животными без понятия об умеренности, о морали, о милосердии. Старейшие бессмертные творили бесчинства на этой земле, сеяли на своем пути хаос и разрушения. И когда я изгнала их отсюда, семь городов возликовали…» – всплыли в памяти слова королевы Мадры.

– Тебя так огорчила моя внешность? – тихо спросила Эверлейн, сев ровно и сложив руки на коленях; от ее веселой кипучей энергии не осталось и следа. – Ты слышала о моем народе, верно?

– Да. – Я не понимала, происходит ли все это на самом деле или кто-то решил надо мной подшутить. Может, Хейден прикалывается? Устроил дурацкий розыгрыш за то, что я бросила ему в лицо жестокие слова, когда мы виделись в последний раз? Забавная, конечно, идея отомстить мне, заставив усомниться в своем здравом рассудке, но…

Я рассталась с братом у таверны «Мираж». Капитан Харрон и его гвардейцы отвели меня во дворец. Я предстала перед королевой, и она приказала меня казнить, а заодно уничтожить моих друзей, родных и всех обитателей Третьего сектора. Смерть пришла за мной в мужском обличье. У Смерти были волнистые черные волосы и злые зеленые глаза.

Он унес меня из дворца на руках.

И доставил сюда.

Меня бросило в жар, рот мгновенно наполнился слюной. Там, на краю резервуара с жидким серебром, я умирала и мало что запомнила, но когда черноволосый незнакомец поднимал меня на руки, я заметила, что уши у него тоже были странной формы. И еще клыки…

– Покажи зубы! – вырвалось у меня прежде, чем я сумела сдержаться.

Девушка в зеленом платье прижала руку ко рту, глаза у нее расширились.

– Что?! Нет! – промычала она в ладонь. – Ни в коем случае! Фу, как невежливо!

– Извини. Но ты… ты ведь фейри?

Слово прозвучало, как концовка дурацкого анекдота, но Эверлейн не засмеялась.

– Да, – просто сказала она, все еще прижимая ладонь к губам.

– Тебя же не существует! – выпалила я.

– Никак не могу с тобой согласиться.

– Фейри – это миф, сказочные персонажи, герои фольклора! Нет никаких фейри!

– Тебе правда кажется, что меня нет?

– Ну, наверное… – Тут меня осенило. – У фейри должны быть крылышки!

– Это у фей, – фыркнула Эверлейн. – Мы тысячи лет такого не носим. – Она наконец опустила руку и с некоторым раздражением указала на кружку. – Слушай, у тебя сотрясение мозга. Допей воду и почувствуешь себя лучше. Какое-то время твое восприятие действительности может быть искаженным.

Мой отказ верить в реальность происходящего никоим образом не был связан со здоровенной шишкой на затылке. Нельзя забыть о существовании целого народа только потому, что ты слишком сильно ударилась головой. Фейри жили исключительно в сказках. Я поерзала, стараясь устроиться хоть чуть-чуть поудобнее, и продолжила рассматривать уши Эверлейн.

– Мать рассказывала мне на ночь страшные сказки о фейри, когда я была маленькой, – сообщила я. – В тех сказках фейри высаживались на берегах нашей земли и приносили с собой войны, недуги и смерть…

На красивом лице девушки отразилось негодование.

– Прошу прощения, но фейри неведомы недуги! Мы ничем не болеем уже тысячи лет. Зато люди всегда были носителями самых разных бактерий. Стоит ветерку подуть, а какой-нибудь человек уже заболел и умер в мгновение ока!

Похоже, я ее сильно обидела. Опять. Во второй раз за несколько минут. Умею же я производить впечатление при знакомстве! Пришлось старательно выровнять дыхание и сформулировать новый вопрос так, чтобы он не прозвучал оскорбительно. Но задать его я не успела, потому что Эверлейн меня опередила:

– Получается, фейри стали в Зильварене персонажами сказок, которыми пугают детей?

– Да!

– А что еще о нас рассказывают?

– Э-э… Не знаю. Больше ничего не могу припомнить. – Я, конечно же, много чего помнила, но все это было не слишком лестным для фейри. Не хотелось снова обижать Эверлейн, ставя ее в известность о том, что мамаши в Зильварене говорят непослушным деткам: «Будешь плохо себя вести – ночью придет злая фейрийская колдунья и съест тебя».

Эверлейн тем временем нахмурилась, разглядывая кровоподтек у меня на виске:

– Как у тебя дела с кратковременной памятью? Что последнее ты помнишь?

– О… Я была во дворце. Капитан гвардейцев Мадры пытался меня убить. Я… остановила его кинжал каким-то образом и вытащила из пола древний меч. А потом пол превратился в жидкое серебро. Там была большая круглая платформа, и она стала резервуаром с расплавленным металлом. А потом из этого резервуара… что-то вынырнуло.

– Что-то? Или кто-то?

– Человек, – прошептала я.

Но Эверлейн покачала головой:

– Не человек. Скажем так, мужчина. Он пришел, потому что его позвал меч. – Она вдруг всплеснула руками: – О боги, я же до сих пор не знаю твоего имени! Если оно, конечно, у тебя есть…

– Есть, разумеется. Меня зовут Сейрис. – Людей, которым я когда-либо называла свое настоящее имя, если меня об этом спрашивали, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Вот только лгать этой девушке-фейри мне почему-то казалось неправильным. Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве, но Эверлейн меня навещала, разговаривала со мной, заботилась обо мне, просто составляла компанию. И пела. Разве так повел бы себя кто-то желающий мне зла?

Она понимающе вскинула бровь:

– Вот как? Сейрис… Красивое имя. Фейрийское… Так как же ты себя чувствуешь? Полагаю, боль еще не утихла, но тебе должно быть значительно лучше, чем в тот день, когда ты сюда попала.

– Я…

А как я себя чувствовала? В последний раз, когда я пыталась оценить свое состояние, у меня в животе была дыра, а из плеча торчал кинжал, не говоря уж о том, что я потеряла добрую половину всей крови. Сейчас я одеревенелыми руками медленно приподняла одеяло и окинула взглядом то, что должно было от меня остаться. Рассмотреть почти ничего не удалось: на мне была длинная туника из какой-то скользкой и мягкой бледно-зеленой ткани. Тогда я осторожно провела ладонью по животу, ожидая нащупать под тканью рану. Но раны не было. Живот казался ровным, гладким. И совершенно не болел.

– Наши лекари отлично знают свое дело. Но даже им понадобилось немало времени, чтобы привести в порядок человеческий организм с такими ужасными повреждениями, – сообщила Эверлейн. – Они решили погрузить тебя в искусственный сон, чтобы дать внутренним органам возможность полностью восстановиться. Я требовала разбудить тебя, как только раны затянутся, но Эскин сказал, что тебе понадобится еще несколько дней на то, чтобы сознание успокоилось после пережитого потрясения.

– Погоди-ка… То есть я не умру?

Эверлейн рассмеялась и покачала головой:

– Конечно, нет. Эскин уже с гордостью рассказывает всем о своем очередном успехе. За последние двести лет он не потерял ни одного пациента.

За двести лет?.. В балладах, которые нам с Хейденом в детстве пела мать, тоже говорилось о том, что фейри живут неестественно долго. Но я все никак не могла осмыслить утверждение Эверлейн, что она – настоящая фейри. Как в такое поверить? Способен ли мой разум принять это как непреложный факт? Истина казалась просто непостижимой.

– Я так понимаю… мы не в Серебряном городе, да? – медленно проговорила я.

Эверлейн улыбнулась:

– Да. Мы не в Зильварене.

У меня внутри все перевернулось.

– Тогда… где мы?

– В Ивелии, – просияла Эверлейн, как будто это могло мне все объяснить.

– А… что такое Ивелия?

– Ивелия – это Ивелия! Если быть точной, мы сейчас в Зимнем дворце. Разве в сказках, которые тебе рассказывала на ночь мама, не упоминалось о…

Дверь распахнулась с оглушительным треском. В проем хлынул холодный свет, и в комнату ворвалось чудище в кожаных доспехах. Эверлейн ахнула.

У монстра были темно-карие глаза и светлокожее свирепое лицо, заляпанное, судя по всему, дорожной грязью. Песочного цвета длинные волосы были распущены за спиной, а по бокам головы и на макушке заплетены в борцовские косички. Он отличался устрашающим ростом; голые мускулистые предплечья покрывали татуировки в виде замысловатых переплетающихся узоров, рассмотреть которые я не могла, потому что они расплывались перед глазами, как только я пыталась на них сосредоточиться.

Кровожадная рожа, однако, заметно подобрела, едва незнакомец увидел Эверлейн. А девушка-фейри, наоборот, вспыхнула от гнева:

– Рэнфис! Клянусь пятью преисподними, у меня чуть удар из-за тебя не случился!

Монстр смутился, виновато потупился, и тут я разглядела, что он тоже обладатель пары остроконечных ушей, которые сделались пунцовыми из-за неловкой ситуации.

– Лейн, прости… Я не знал, что ты здесь. – В его голосе слышался легкий напевный акцент, но он все равно звучал грубо из-за очень низких тонов.

– Ну еще бы! – фыркнула Эверлейн. – Ты чуть не сорвал дверь с петель. Правила вежливости требуют стучать, прежде чем врываться в помещение.

Тот, кого она назвала Рэнфисом, покосился в сторону кровати, на которой я лежала, и снова взглянул на девушку-фейри:

– Ты права. Еще раз извиняюсь. Я никогда не был силен в этикете, а в Ирри́не[6] и вовсе одичал.

Губы Эверлейн дрогнули, как будто она старалась сдержать улыбку.

– Так что же тебя сюда привело?

– Я искал человеческое существо. – Взгляд Рэнфиса снова метнулся ко мне. – Он должен получить назад свою цепочку.

– Цепочку?.. О! – Эверлейн нахмурилась, как и я, но всего на мгновение – видимо, в отличие от меня сразу поняла, о чем речь. Девушка взглянула на мою шею и недовольно надула губы: – Цепочка ей еще нужна.

Я подняла руку к шее, и в тот момент, когда пальцы коснулись холодного металла, все вспомнила. Смерть – мужчина в черных доспехах – снимает с себя серебряную цепочку и надевает ее мне на шею. Смерть подхватывает меня на руки. На его лице – недовольное выражение. Он…

– Поверь, ему эта штука сейчас нужна больше, чем ей, – мрачно сказал Рэнфис.

Внезапно мне почудилось, что цепочка на моей шее превратилась в удавку. Что, блин, происходит? И зачем мужчина, который спас меня из дворца Мадры, надел на меня эту цацку?

Эверлейн встала со стула:

– Прошло всего десять дней. Он не мог сильно пострадать за столь короткое время, я правильно понимаю?

– Он борется. Ему трудно обходиться без реликвии и становится хуже всякий раз, когда он ее снимает. Если твой отец узнает, что он здесь…

– Я в курсе. О боги, Рэнфис, мне нужно с ним повидаться. Прятаться от меня просто смешно…

Рэнфис уставился на собственные сапоги.

– Он не в лучшей форме, Лейн. Еще не восстановился. Единственное, что ты сейчас можешь для него сделать, – это помочь мне вернуть ему подвеску.

Я видела, как Эверлейн напряглась. Эти двое несколько секунд буравили друг друга взглядами, потом девушка со вздохом кивнула и, повернувшись ко мне, сказала:

– Ладно. Сейрис, мне ужасно не хочется тебя об этом просить, но дело в том, что вещица у тебя на шее…

Я не дала ей договорить – уже возилась с застежкой, торопясь избавиться от проклятой цепочки. Если тот дикарь хочет вернуть свои бусики, я не намерена давать ему повод явиться за ними лично. Когда мне наконец удалось расстегнуть застежку, по всему телу прокатилась ледяная дрожь. Раньше я не замечала, но теперь увидела, что на цепочке действительно есть подвеска, о которой сказал Рэнфис, – маленькая серебряная пластина. Фамильная реликвия, стало быть? На пластине были выгравированы какие-то символы, но я даже не собиралась их разглядывать. Сейчас, когда цепочка уже не обвивала шею, мне показалось, что звенья слегка вибрируют. От подвески исходила странная энергия, волнами прокатываясь по руке. Я не назвала бы это ощущение болезненным, но и приятным оно определенно не было. И еще серебро оказалось холодным. Невероятно холодным. К тому времени, когда Рэнфис пересек комнату и остановился у кровати, протянув мне небольшой мешочек из черного бархата, мне уже чудилось, что цепочка с подвеской сделаны изо льда.

– Положи это сюда, – велел Рэнфис. Он растянул горловину мешочка и старался держать его так, чтобы цепочка не задела пальцы, пока я опускала ее внутрь. Едва последние звенья исчезли в мешочке, воин крепко затянул веревку, пропущенную под загнутый верхний край, развернулся и молча зашагал к выходу.

– Я бы все равно хотела его увидеть перед тем, как он покинет дворец, – бросила Эверлейн в спину Рэнфису. – Мне нужно кое о чем его расспросить.

Воин обернулся у двери:

– Ему нужно покинуть дворец как можно скорее, Лейн. Сам удивляюсь, как мне удавалось прятать его так долго. Сейчас стражники уже начинают что-то подозревать. Если они найдут его здесь…

Эверлейн опустила голову:

– Да, ты прав.

– Ему в любом случае нужно поскорее вернуться в Калиш, – добавил Рэнфис. – Напиши ему, если хочешь. А через пару месяцев можешь его навестить. Ему больше нельзя здесь задерживаться. Это было бы… – он помедлил, подбирая слово, – неосмотрительно.

Эверлейн побледнела, но спорить не стала.

– Хорошо, я передам тебе письмо для него. Скажи, пусть обязательно ответит мне, иначе будут неприятности.

Рэнфис кивнул.

– Рад был тебя увидеть, – пробормотал он и вышел.

Нервное напряжение, не дававшее мне покоя с тех пор, как я сняла цепочку, исчезло вместе с уходом воина, и я наконец перевела дух. Однако Эверлейн, в отличие от меня, ничуть не расслабилась. Ее глаза блестели от подступающих слез, когда она снова повернулась ко мне, оторвав взгляд от закрывшейся двери, и наигранно веселым голосом сказала:

– Ну вот. А теперь тебе нужно принять ванну.

– Ванну?..

– О да. Ты не мылась десять дней. Давай-ка, не ленись. Я попрошу принести тебе горячей воды. Совершишь омовение и сразу почувствуешь себя лучше, смею заверить.

Принести горячей воды?.. Чтобы наполнить ванну?.. Для меня одной?.. Я должна вымыться в воде? При других обстоятельствах я бы лишилась дара речи оттого, что такое количество воды можно вот так попусту растратить, но сегодня мне приходилось думать и о более странных вещах. К примеру, в тот момент все мои мысли были заняты тем, что сказали Рэнфис и Эверлейн.

А сказали они, что прошло десять дней. Именно столько времени я провела в беспамятстве – валялась в кроватке, неспешно приходила в себя, пока мой брат в Зильварене, вероятно, сражался за свою жизнь.

– Мне не нужна ванна, – заявила я. – Мне нужно домой. Я должна помочь младшему брату.

Эверлейн собиралась возразить, но слова застыли у нее на губах, а широкая улыбка медленно исчезла.

– Прости, Сейрис, но это невозможно.

– Что значит «невозможно»? Я обязана вернуться! У меня нет выбора. Мадра собиралась сровнять с землей весь Третий сектор, в котором я живу. Там остались мои родные и друзья. – Говоря это, я старалась не слушать внутренний голос, который где-то на задворках сознания твердил, что, скорее всего, уже поздно. Мадра наверняка разгневалась, когда узнала, что случилось в Зале зеркал. Хотя нет, «разгневалась», конечно, не то слово. Она в бешенстве. Потому что я не только не сдохла в ее подземельях, но и каким-то образом расплавила кинжал Харрона, и жидкий металл пытался убить его, а потом я… Блин, я и сама не понимала, что сделала потом – выдернула каким-то образом древний меч откуда не следовало, и он призвал некое зло во плоти́. Харрон наверняка мертв. Мадра – беспощадная правительница города. Ее месть была скорой и ужасающей. В результате Третий сектор уже превратился в огромную, выжженную в песке воронку. И тем не менее я обязана была туда вернуться. Пока оставался малейший шанс, что Мадра ненадолго сдержала разящую длань, я должна была заставить ее отменить приговор Третьему сектору. Хотя бы попробовать. Это самое меньшее, что я могла сделать.

На лице Эверлейн отражалось сочувствие ко мне и вместе с тем решимость, когда она направилась к двери.

– Не буду тебя обманывать, некоторые сказки из тех, что рассказывала твоя матушка, – чистая правда. Мой народ порой умеет быть жестоким и беспощадным. Есть и такие, кто желает измениться, но… обычно у них попросту нет выбора. Мы очень долго искали древний меч, оставшийся в Зильварене, но не ожидали найти вместе с ним тебя… – Эверлейн покачала головой, открыв дверную створку и обернувшись ко мне. – Ты даже представить себе не можешь собственную значимость, Сейрис. Боюсь, мой отец вряд ли соизволит отпустить тебя куда бы то ни было в ближайшее время. Он желает видеть тебя через час, поэтому, увы, ванну тебе все же придется принять. Это не обсуждается.

– Вы не можете держать меня здесь как пленницу. Это похищение… Это не по-людски! – выпалила я.

Эверлейн хватило совести изобразить раскаяние.

– Наверное, не по-людски. Но мы не люди, Сейрис. Мы фейри. Мы ведем себя не так, как вы. И думаем тоже по-другому. Наши моральные ориентиры не совпадают с теми, которыми руководствуются некоторые из вас. Чем быстрее ты это усвоишь, тем проще тебе будет здесь. – Ее голос смягчился. – Очень тебя прошу, помойся, пока вода не остынет. На встрече с моим отцом можешь спросить его, когда у тебя появится возможность вернуться в Серебряный Город.

– Да кто он такой, твой отец, чтобы решать за меня, когда мне возвращаться домой? – Мой гневный вопль эхом разнесся по всему коридору, и два стражника, маячившие в открытом дверном проеме, неловко переступили с ноги на ногу.

– Он Беликон Де Барра, – спокойно сказала Эверлейн. – Король ивелийских фейри.

Я всхлипнула, погрузившись в ванну. В моем распоряжении было немыслимое количество воды, и я не могла поделиться ею с дорогими мне людьми. Если Хейден и Элрой еще живы, они наверняка сейчас страдают от жажды, как страдали каждый день с самого рождения. А я тем временем нежусь в здоровенной медной бадье, заполненной до краев водой, которой здесь столько, что в ней можно утонуть!

Вода стала черной от грязи, и вся поверхность ее затянулась пеной, когда я закончила отдраивать порозовевшую кожу. Такой чистой я, наверное, не была никогда. И волосы тоже как следует не мыла ни разу в жизни, и шампунь сегодня впервые увидела, так что по незнанию вылила на себя сразу полфлакона и обалдела от того, что образовалось столько пены. У меня заняло уйму времени распутывание колтунов и промывание прядей, а потом я еще целую вечность смывала шампунь и мыло. В результате, как только я крикнула, что закончила, обращаясь к Эверлейн, нервно мерившей шагами коридор за дверью, она немедленно ворвалась в комнату с заполошным видом:

– Теперь у нас уже не осталось времени выбрать тебе наряд, поэтому остановимся на первом, что подойдет по размеру, а о стиле подумаем в другой раз.

– Наряд? Ты о чем?

– О платье! – Эверлейн бросилась к высокому шкафу из мореного дерева и распахнула дверцы. – К твоим темным волосам и глазам такого чудесного голубого оттенка должен подойти королевский синий… или лучше… – Она до пояса нырнула в шкаф, а когда вынырнула, в руках у нее была охапка роскошной ткани цвета кобальта.

Увидев это, я отшатнулась:

– Нет-нет-нет! Ни за что! Я не ношу платьев, Эверлейн.

– Как это не носишь? – искренне удивилась она.

– Я ношу штаны и рубахи. Удобную одежду, не стесняющую движений. Такую, в которой можно бегать, лазить и…

«И убивать людей», – мысленно добавила я.

– Ты не можешь предстать в штанах и рубахе перед королем, Сейрис. Он сочтет это оскорблением величества и может бросить тебя в тюрьму.

Ха! Одно такое величество уже пыталось бросить меня в тюрьму… Но разве я заслуживала свободы? Украв латную рукавицу у гвардейца королевы и подвергнув тем самым смертельной опасности целый сектор, я не имела права снова увидеть солнечный свет.

В общем, я молчала, пока Эверлейн помогала мне натянуть платье. Впрочем, даже не платье – в книжках такие роскошные наряды назывались вечерними туалетами.

– Выглядишь сказочно, – заявила она, когда закончила дергать и пинать меня, а шнуровка корсета была затянута так туго, что я не могла нормально вздохнуть.

– По ощущениям, я попала в какую-то очень страшную сказку, – пропыхтела я.

– Так, – снова заторопилась Эверлейн, – садись на стул, мне еще надо что-то сделать с твоими волосами.

– А что с ними не так?

– Ну-у… гм. Как бы поделикатнее выразиться? Они выглядят так, будто в них уже пару лет квартирует полевая мышь со всем своим семейством. Бьюсь об заклад, они забыли, что такое расческа. Так что…

– А зачем их расчесывать, если можно просто косу заплести, и всего делов?

Я, конечно, не из тех, кто обижается на критику. Я вообще не такая, честное слово.

Эверлейн тихо рассмеялась. Неужели думала, что не услышу? В итоге я сердито шлепнулась на стул, и она набросилась на колтуны, не побежденные мной до конца. Похоже, ей доставляло удовольствие возиться с персональной пленницей. Нашла себе, видите ли, куклу для одевашек. Нет уж, я ей не кукла и не домашний питомец! Если и дальше будет так со мной обращаться, узнает это на своей шкуре…

– У тебя красивые волосы, – сказала Эверлейн, водя гребнем с крупными зубчиками по моей голове.

Я вздрогнула, когда она вдруг отпустила мои волосы и они рассыпались по плечам.

– В Ивелии они будут расти еще лучше. У фейрийских женщин длинные волосы – знак принадлежности к именитому роду. И многие позавидуют цвету. Темные волосы у ивелийских фейри – характерная черта королей.

Мне было наплевать на моду и причуды фейри. По барабану, как ко мне отнесутся фейрийские бабы – обзавидуются или назовут мерзким чудищем. Несколько часов назад я даже не подозревала об их существовании.

Сейчас я сидела очень смирно и держала язык за зубами, пока Эверлейн заплетала мне косы проворными пальцами. Закончив, она подвела меня к висевшему на стене огромному зеркалу в золоченой витой раме и, сияя от гордости, предъявила результат трудов.

За свою жизнь я сделала немало зеркал вместе с Элроем в его стекольной мастерской, но сама ими пользовалась редко, поскольку и без того прекрасно знала, как выгляжу. Допустим, я была красоткой, но красота в Третьем секторе служила расхожим платежным средством: хорошеньким девушкам приходилось расплачиваться ею, когда у них не оставалось денег или воды, и ее можно было считать скорее проклятием, чем благословением. Меня спасали маски и шарфы. Если неизвестно, как ты выглядишь под толстым слоем заметенной песком рогожи, никто и не позарится на твои прелести.

Здесь же не было ни шарфов, ни масок – спрятаться оказалось невозможно.

Так или иначе, не оставалось сомнений, что моя красота меркнет рядом с ослепительно прекрасной Эверлейн. Хотя дурацкое платье, выбранное ею для меня, действительно выгодно подчеркивало оттенок моих глаз и привлекало к ним внимание, мало того – они казались больше. А что за чудо она сотворила с волосами? Замысловатая корона из кос, которую Эверлейн соорудила у меня на голове, была великолепна, и волосы мои никогда прежде не выглядели такими здоровыми и сияющими.

– Румяна тебе не нужны, – шевельнуло губами отражение Эверлейн в зеркале. – Ты и так не кажешься бледной. Хотя кое-что подправить, пожалуй, не помешает. – Отражение исчезло, но вскоре девушка вернулась с маленькой баночкой, сняла крышку и протянула баночку мне: – Когда ты была в беспамятстве, у тебя ужасно растрескались губы. Я смазывала их бальзамом через каждые пару часов, но теперь, раз уж ты очнулась, можешь делать это сама. Вот так, смотри. – Она зачерпнула подушечкой пальца густую восковую массу и провела пальцем по своим губам туда-обратно.

Я тоже запустила палец в банку и повторила за ней – только для того, чтобы она от меня отстала. Результат привел Эверлейн в восторг.

– Чудесно! Что ж, теперь, пожалуй, мы можем идти. Приготовься. Пора встретиться с королем.

Убранство комнаты, в которой я очнулась, отличалось неведомой мне прежде роскошью, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что я увидела за дверью. Я шла за Эверлейн по грандиозным покоям Зимнего дворца разинув рот; чертоги Мадры в Зильварене казались ветхой лачугой по сравнению с резиденцией ивелийских королей.

Стены и пол здесь были из молочно-белого мрамора, который перемежался с синими и зелеными плитами из другого камня, отливавшего тусклым металлическим блеском. Такого минерала у нас в Зильварене не было, но Эверлейн сказала, что это редкий вид лабрадорита. Из просторных коридоров, по которым мы шагали, высокие сводчатые проходы вели к лестничным маршам на галереи и другие ярусы дворца. Стены были украшены гобеленами и картинами в рамах; повсюду, куда ни кинешь взгляд, стояли большие вазы с огромными букетами живых цветов. В высокие окна лился солнечный свет, но он был странным образом лишен тепла и совсем не похож на раскаленное зарево наших Двойняшек. Эверлейн так быстро промчалась мимо этих окон, что для меня, старавшейся от нее не отставать, пейзаж за окном промелькнул размытыми серо-белыми пятнами.

Когда мы проходили мимо длинного ряда каменных статуй, девушка замедлила шаг и, склоняя голову перед каждой из них, касалась подушечками указательного и среднего пальцев лба между бровей. В другом коридоре она повторила эту церемонию – там были похожие скульптуры, но каждая занимала отдельную нишу.

– Кто это? – спросила я, рассматривая высоких, сурового царственного вида мужчин и женщин из камня. Эверлейн все так же подносила пальцы ко лбу, кланяясь им.

– Боги, разумеется, – с некоторым удивлением взглянула она на меня. – Разве в Серебряном городе не почитают, как прежде, весь Коркоран?

Я покачала головой, вглядываясь в красивое надменное лицо одного из богов. Коркораном, видимо, назывался их пантеон.

– Мать рассказывала мне, что некогда люди в Зильварене молились богам и богиням, но их имена и храмы давным-давно забрала пустыня. Теперь мы поминаем богов лишь для того, чтобы дать волю эмоциям или приманить удачу. Весь пантеон многим из нас заменяет Мадра. По крайней мере, ей самой очень хочется приблизиться к богам. Она объявила себя Бессмертным Знаменосцем Северного Стяга. Уверовавшие носят пряди ее волос в кожаных мешочках на поясе и добавляют туда пепел от жертвенных костров, которые разводят в ее честь. Такие мешочки считаются оберегами от любой заразы. Люди думают, что почитанием Мадры они тоже могут заслужить вечную жизнь.

Эверлейн хмыкнула:

– Суеверия и святотатство. Ваша королева – человек. Даже если пески и ветра пустыни давно стерли имена богов, уж Мадра-то их помнит, могу заверить. А то, что она позволила им исчезнуть из людской памяти, лишний раз доказывает ее вероломство и порочность. – Эверлейн указала на статую, которую я все еще рассматривала. – Это Стикс, бог теней. – Она двинулась дальше вдоль ряда ниш, склоняя голову и касаясь лба перед божествами, прежде чем их назвать. – Карин, бог тайн. Нициннай, богиня личин. Малеус, бог рассветов и нового начала. А этих двух считают одной богиней, носившей имя Бальмитин. – Эверлейн остановилась перед скульптурной группой: две прекрасные женщины застыли рука об руку на одном мраморном постаменте. – Легенда гласит, что сестры-двойняшки, богини неба, некогда были единым целым, но однажды грянула страшная буря, и Бальмитин отказалась схорониться в укрытии, пока бушевала стихия. Могущественный дух бури разгневался оттого, что Бальмитин не склонилась в страхе перед ним, и поразил ее множеством молний. Молнии хлестали богиню одна за другой, но она не погибла, а лишь разделилась надвое, превратившись в две сущности – Баль и Митин. Баль стала богиней солнца, в более широком смысле – покровительницей дня. Митин же теперь – богиня луны и повелительница ночи.

Баль и Митин.

Балеа и Мин.

Двойняшки.

Приглядевшись к лицам статуй, я заметила их поразительное сходство с одним барельефом на стене в Зале зеркал. Между моей родиной и этим местом, Ивелией, бесспорно была какая-то связь. Меня охватило странное чувство. Захотелось сказать Эверлейн о созвучии имен ее богинь и названий двух солнц, сиявших над Зильвареном, но по неведомой причине слова замерли у меня на губах. В голове теснилась тысяча вопросов, главным из которых был такой: откуда фейрийскому народу известно о Мадре? Эверлейн говорила о королеве Серебряного города так, будто знала ее лично. Она с абсолютной уверенностью назвала Мадру человеком. И еще мне любопытно было, что означает «луна», но пока что расспрашивать Эверлейн я не стала.

Последняя статуя в ряду была задвинута в нишу чуть глубже остальных и стояла, в отличие от них, спиной к коридору, лицом к стене. Фигура была мужская, высокая, широкоплечая. Я кивнула на неведомого бога:

– А это кто? Чему он покровительствует?

Эверлейн покосилась на статую с опаской и печально улыбнулась:

– Это Зарет, бог хаоса и перемен. – Она подошла к нему и почтительно поклонилась, приложив пальцы ко лбу, как перед другими божествами, а затем протянула руку и погладила его правую ступню. Я заметила, что камень в этом месте отполирован до блеска, как будто сапога Зарета касались уже сотни тысяч рук.

– Фейри тоже не чужды суевериям, – призналась Эверлейн. – У нас считается, что взглянуть в лицо Зарету – значит привлечь к себе его внимание, а мало кому этого хочется. Мы чтим его наряду со всеми богами, однако каждый предпочитает, чтобы в поле зрения бога хаоса оказался кто-нибудь другой. Потому мы и похлопываем Зарета по ступне – чтобы отвлечь от себя его взгляд. – Она отступила от статуи подальше. – Всех представителей Коркорана мы просим вернуться когда-нибудь в Ивелию. Но втайне многие из нас молятся, чтобы Зарет на обратном пути слегка заплутал.

Когда Эверлейн продолжила путь по коридору, я помедлила возле высокого бога, глядя в его широкую спину. Не знаю, зачем я это сделала, но в тот момент мне показалось, что так надо: я протянула руку и положила ее на правую ступню изваяния, задержав всего на секунду, после чего поспешила дальше.

Мы шли по дворцовым покоям мимо бесчисленных открытых дверей, за которыми были залы, спальни, рабочие кабинеты. Я видела комнату, где на стенах висели только географические карты, и множество других, заполненных книгами. Иногда попадались помещения со столами и стеклянными сосудами, в которых над жаровнями пузырилась странного цвета жидкость. Для меня все это было в новинку и немножко пугало, но любопытство пересиливало страх, и я смотрела во все глаза.

Обитатели дворца тоже являли собой занятное зрелище. Мы встретили по пути целые толпы фейри в причудливых одеждах и с настолько необычными лицами, что я то и дело мысленно призывала себя к порядку – мол, нельзя на них так таращиться. У каждого были остроконечные уши, но на этом сходство заканчивалось. В толпе мелькали шевелюры всех цветов радуги, глаза естественных и сверхъестественных оттенков. Одни фейри были высокими и стройными, другие – низенькими и коренастыми. И все без исключения косились на меня с неприкрытой враждебностью, пока я спешила за Эверлейн, стараясь подстроиться под ее стремительный грациозный шаг.

Во дворце царил всепроникающий холод. Когда я перед выходом из комнаты, в которой очнулась, попросила у Эверлейн какую-нибудь накидку, она посмотрела на меня с недоумением, но беспрекословно дала шелковую шаль. Однако это меня не спасло. Студеный воздух, казалось, проник до самых костей, ледышками застыл в суставах, а зубы у меня клацали так, что я сама это слышала, пока мы приближались к месту назначения.

– По-моему, ты притворяешься, – лукаво покосилась на меня Эверлейн. – Тут же камины на каждом углу. И даже если бы в них не горел огонь, во дворце все равно было бы тепло. Здесь в любое время поддерживается комфортная температура воздуха.

– Как поддерживается?

Не то чтобы я ей не поверила… Ну ладно, конечно же не поверила! Я всю дорогу отлично видела, как мое дыхание превращается в пар.

– С помощью магии, разумеется, – отозвалась Эверлейн. – Ответственные за климат по всей Ивелии держат холод под контролем.

Я опешила. Мой разум не мог осмыслить услышанное. С помощью магии?! Она сказала это так просто, как будто подобное было в порядке вещей, а не чем-то невозможным и запредельным для понимания. Однако мои представления о невозможном уже настоятельно требовали пересмотра. Если Эверлейн существует на самом деле, почему я отказываюсь верить в магию? Ведь в реальности Эверлейн я вроде бы перестала сомневаться. Оставалась, конечно, некоторая вероятность, что все это я вижу в предсмертном бреду, но она неумолимо убывала с каждой секундой, по мере того как девушка-фейри уводила меня все дальше в недра ивелийского дворца. Галлюцинации явно прекратились, когда я очнулась в этом месте. А вот сколько еще продлится кошмар наяву, было неизвестно.

Коридоры в итоге все-таки закончились – мы свернули в просторное помещение, в глубине которого была массивная резная двустворчатая дверь высотой в двенадцать футов. По обеим ее сторонам стояли стражи – местные королевские гвардейцы в полном боевом облачении. Пока мы шли к двери, над нами вились маленькие птички с ярким разноцветным оперением, чирикая на все лады и совершая в воздухе причудливые кульбиты. У меня перехватило дух от этой красоты. При других обстоятельствах я непременно замерла бы как вкопанная и с наслаждением понаблюдала за этим воздушным эквилибром, но в тот момент сердце у меня глухо бухало кузнечным молотом, ладони взмокли и взгляд неумолимо тянуло к величественным дверным створкам, а воображение пыталось нарисовать то, что ждало меня за ними. При ближайшем рассмотрении оказалось, что стражи здесь еще внушительнее тех, что несли караул у моей комнаты, но Эверлейн не удостоила их и взглядом. Она даже не замедлила шаг, приблизившись к резным створкам, а латники, до этого стоявшие неподвижно, как статуи, ожили и, синхронно взявшись за дверные ручки, распахнули перед нами двери.

– Госпожа Эверлейн Де Барра! – разнесся громкий голос, когда мы вошли в зал.

О моем приходе никто не потрудился известить почтенную публику, и я, как резвая собачка за хозяйкой, потрусила дальше, чувствуя себя полным ничтожеством – не иначе меня тут приняли за служанку Эверлейн.

Если уж Зал зеркал в Зильварене показался мне огромным, то главный тронный зал Ивелийского королевского дворца был просто грандиозным. Должно быть, у строителей годы ушли на это помещение ошеломительных размеров. По правую и по левую руку от меня высились трибуны из пяти десятков рядов, на которых сотни фейри уже заняли места и смотрели на нас, как мне показалось, с молчаливым осуждением. Потолок с лепными карнизами в сорока футах над нами был украшен барельефами, высеченными в камне, но с такого расстояния я не могла рассмотреть мелкие детали. На стенах висели роскошные гобелены и расшитые узорами стяги. Впереди, в конце зала, на медной жаровне горел огонь у высокого каменного помоста из лабрадорита, а над ним… Охренеть! Над помостом нависал череп гигантского зверя. Призрачно белели голые кости. Глазницы были шириной, надо думать, футов шесть. Рогатый череп выдавался из стены, как нос песчаной плоскодонки. А зубы… Святые и мученики, какие у него были зубы! Ужасающие, покрытые бурыми пятнами, заостренные, как кинжалы, длиной не менее двенадцати футов каждый!

– Это еще что? – выдохнула я.

Эверлейн ответила быстрым шепотом:

– Дракон. Последний дракон, – многозначительно уточнила она. – Его звали Омнамшакрай. Мой народ о нем легенды слагает.

– Какой же он был длины от головы до хвоста? Не меньше пяти десятков шагов, наверно! – Я запрокинула голову, когда мы приблизились, чтобы лучше его рассмотреть, но все равно не могла представить себе истинные размеры этого существа при жизни. – Как он умер?

– Потом расскажу, – шепнула Эверлейн.

Меня так заворожил монструозный череп, что я не сразу заметила шесть величественных кресел, установленных на помосте под ним, и обратила на них взгляд, лишь когда мы остановились перед медной жаровней, потрескивавшей огнем.

– Дочь моя, – прозвучал холодный резкий голос.

Король производил внушительное впечатление. Волосы цвета черного янтаря посеребрила на висках седина; мутные темно-карие глаза смотрели мрачно и недружелюбно. Стройным его никто бы не назвал, но и чрезмерно толстым он не был. Импозантный правитель восседал перед нами в величественной позе. На нем была тяжелая мантия из зеленого бархата, на плечах скалились вышитые золотом морды каких-то диких зверей. Одна его рука покоилась на подлокотнике резного, богато украшенного трона; второй, в кожаной перчатке, он рассеянно покручивал рукоять большого меча, упертого острием в пол у его ног. Это был тот самый меч, который я вытащила из платформы в Зале зеркал. Темное лезвие сверкало на поворотах, ловя отблески пламени от жаровни.

Эверлейн присела в низком поклоне перед отцом:

– Ваше величество…

Суровый взгляд Беликона упал на меня кузнечным молотом. Я постаралась не отводить глаза, но выдержать заключенную в нем силу, странную энергию, прожигающую насквозь, было трудно. Мужчина, сидевший слева от короля, нарушил тишину:

– Почему ты не склонилось перед своим государем, человеческое создание?

Он был худощав, вид имел болезненный, а его кожа казалась тонкой, как старый пергамент, и под ней по щекам и лбу ветвились, словно молнии, синеватые вены. В устремленных на меня глазах цвета потускневшего олова поблескивала неприязнь. В отличие от короля этот фейри был одет очень просто – в черное с ног до головы.

– Он мне не государь, – отрезала я.

Эверлейн вздрогнула и поспешила вмешаться:

– Простите ее, ваше величество. Ваша гостья еще не до конца оправилась от ран и не успела привыкнуть к новому окружению.

И то верно, блин, к новому окружению я не привыкла. Каждому богу из тех, с кем меня сегодня познакомила Эверлейн, придется совершить маленькое чудо, прежде чем я освоюсь в этом странном мире, а судя по ее словам, означенные боги где-то пропадают.

– Невежество не оправдывает невежливость, – отрезал фейри в черном.

– Погоди, Ориус, – разомкнул уста король Беликон. – Давненько я не сталкивался с таким открытым пренебрежением. Это даже как-то бодрит. Я готов потерпеть до тех пор, пока ее дерзкое поведение не станет слишком утомительным. Подойди ближе, девушка.

На каменном помосте были заняты только три кресла из шести. На третьем восседала облаченная в белое очень старая дама. Волосы у нее были седые и невероятно густые; руки – шишковатые. Она наблюдала за мной глазами, похожими на два бездонных колодца, заполненных не тьмой, а белым светом, пока я, гордо задрав подбородок, шла к королю.

– Здесь и сейчас ты стоишь передо мной как гостья моего двора. И в качестве таковой можешь рассчитывать на некоторую снисходительность, – проговорил Беликон. – Едва покинув тронный зал, гостьей ты быть перестанешь. С тех самых пор ты будешь моей подданной, и тогда пощады не жди.

Я открыла рот, собираясь затеять спор, но Эверлейн больно пнула меня по лодыжке, предупреждая, что нужно держать язык за зубами.

– В этом королевстве свои законы, – продолжал король. – А законы следует чтить. Тебе придется провести немало времени в библиотеках, изучая наши обычаи и правила, ибо любое преступление против них карается немедленно и беспощадно. Теперь перейдем к делу. Ты здесь для того, чтобы выполнить особую задачу. И ты сделаешь свою работу со всем усердием без промедления, после чего…

– Дико извиняюсь, но… – Я все-таки не удержала язык за зубами. – О какой такой работе вы говорите?

По трибунам, заполненным фейри, пронесся возмущенный шепоток. Я и так понимала, что перебивать короля нельзя, за это наверняка грозит жестокое наказание, но вопрос вырвался прежде, чем я сумела сдержаться. Да и в любом случае, если Беликон захочет отрубить мне голову, кто ж ему помешает? А бояться я больше не могла – Харрон выбил из меня весь страх. Я уже один раз умирала и точно могла сказать, что да, хреновое это дело – умирать, но смерть меня отныне не пугала. Я была очень зла, и мне очень нужны были ответы на вопросы.

Король слегка склонил голову влево, разглядывая меня с жестоким интересом охотника, который присматривается к добыче.

– О какой такой работе я говорю? – повторил он.

Эверлейн, стоявшая позади меня, что-то забормотала себе под нос. Молилась, что ли? Я задрала подбородок еще выше и пояснила четко и громко:

– Ни о какой работе и речи не было. Меня доставили сюда против моей воли и…

– Если бы мы оставили тебя там, где нашли, ты уже была бы мертва! – Голос Беликона прогремел так оглушительно, что, казалось, в тронном зале задрожали стены. – Ты предпочла бы, чтобы тебя бросили умирать?

– Я предпочла бы вернуться в Зильварен. Мой брат…

– Твой брат погиб! – рявкнул Беликон, и от того, как уверенно прозвучали его слова, у меня потемнело в глазах. – Проклятая королева уничтожила твой дом и всех, кто там жил.

– Откуда вы знаете?!

Король раздраженно нахмурился:

– Она же сама заявила, что сделает это. По крайней мере, так мне доложили. А мы знаем, какова ваша правительница – самовластная узурпаторша с каменным сердцем и гнилым нутром. Жестокость – ее вторая натура. Если она поклялась убить всех в твоей части города, это значит, что каждый человек, которого ты когда-либо знала, уже мертв, а вместе с ними погибли тысячи других. Зато сама ты еще жива и, сдается мне, обязана вернуть долг благодарности за свое спасение ивелийским фейри. Этот долг ты и отработаешь, выполнив для нас особую задачу. Мне поведали во всех подробностях, как ты очутилась в Ивелии. Тот, кто принес тебя сюда… – Беликон поморщился и провел языком по губам, будто хотел избавиться от неприятного привкуса, – заявил моим гвардейцам, что это ты открыла портал. Крайне маловероятно, что обычный человек мог разбудить ртуть[7], – досадливо качнул он головой, – однако спустя тысячу лет тщетных ожиданий было бы неблагоразумно отбросить это как ересь, даже не попытавшись проверить на практике. Можешь не сомневаться, мы все молимся о том, чтобы священный дар не оказался в столь ничтожных руках. Увы, су́дьбы смертных неисповедимы. Так или иначе, я хочу, чтобы все порталы были восстановлены.

– Но я…

Король поднял меч и резко опустил его. Острие вре́залось в лабрадорит помоста, выбив целый сноп искр.

– Не смей перебивать меня во второй раз! – проревел Беликон. На бесстрастном прежде лице мелькнула обида, сменившись горьким негодованием. – Твоя задача – разбудить ртуть и снова открыть проходы между нашим миром и всеми остальными. От твоей готовности честно выполнить эту задачу будет зависеть то, каким для тебя станет пребывание в Ивелии. Попробуй отнестись к работе спустя рукава – и твоя жизнь в стенах моего дворца сделается куда менее приятной, чем ныне. Я сказал все, что хотел.

Теперь я все-таки решила подождать, когда он предоставит мне слово. Тысяча возражений и отборная брань уже вертелись у меня на языке, но Беликон не позволил мне отвести душу – небрежным жестом дал понять, что я могу покинуть помещение, словно он внезапно потерял ко мне всякий интерес. У меня живот скрутило от ярости. Я не двинулась с места – еще чего, меня же так грубо отшили! Я даже пошире расставила ноги, собираясь остаться здесь надолго, но Эверлейн крепко взяла меня выше локтя и дернула за собой, к трибунам. Очевидно, моя аудиенция у короля все же завершилась.

– Идем. – Она заставила меня отойти от помоста, и я повиновалась, более того, разрешила ей усадить меня на свободную скамью в первом ряду с левой стороны зала. Как только мы обе уселись, Эверлейн прошипела: – Тебе что, правда жизнь не дорога́?

– Если Хейден погиб, тогда… да, моя жизнь ничего не сто́ит, – шепнула я в ответ.

Эверлейн некоторое время задумчиво меня разглядывала, но я на нее не смотрела – все мое внимание было сосредоточено на самодуре, занимавшем трон на помосте. Король, казалось, уже забыл обо мне. Надменное, жестокое лицо снова сделалось бесстрастным.

– Нам нужно решить еще кое-какие дела, – сообщил он во всеуслышание. – Приведите пса, и покончим с этим.

Что еще за пес?..

Фейри на трибунах снова зашептались, послышались восклицания. На край помоста ступил высокий рыжеволосый вельможа с тяжелым золоченым посохом в руке, несколько раз звучно ударил им об пол, и в зале воцарилась тишина. В дальнем конце шумно распахнулись тяжелые двери, и в открывшемся проеме образовалась суматоха, когда несколько королевских гвардейцев в боевых доспехах одновременно ворвались в зал. Всего их было шестеро или семеро. Они тащили кого-то по проходу к каменному помосту, осыпая ударами, как бешеного зверя.

Пленник упирался, неистово дергаясь, рыча и отбиваясь. Воины держали его крепко, но несмотря на их численное преимущество, ему все-таки удалось сбить с ног двоих. Наконец они общими усилиями швырнули его на колени у помоста.

По лицу связанного фейри волнами прокатывались тени. Он втягивал голову в плечи, сгорбившись на полу, но остроконечные уши все равно были видны. Грудь тяжело вздымалась и опадала. Татуировки сплетались в замысловатые узоры на всех не прикрытых черной одеждой участках кожи, словно там клубился дым, вползая вверх по шее и вихрясь на тыльной стороне ладоней.

Это был Смерть.

В таком одичалом состоянии он мало походил на того мужчину, который поднял меня на руки в Зале зеркал. Лишь когда фейри вскинул голову и оскалил зубы, я позволила себе наконец поверить, что это он.

Рядом со мной охнула Эверлейн, качнувшись вперед на краю скамьи:

– Вот дерьмо…

Когда все, кто был на трибунах, тоже разглядели лицо пленника, толпа разразилась криками:

– Живое Проклятие!

– Палач Гиллетрая!

– Черный рыцарь!

– Кингфишер![8]

– Кингфишер!

– Кингфишер!

Прозвище «Кингфишер» эхом раскатилось по всему тронному залу – его произносили десятки фейри с почтением и страхом.

– Он жив!

– Он вернулся!

Эверлейн, сидевшая рядом со мной, не сводила с Кингфишера глаз, а тот взрыкивал, озверело скалился и клацал зубами, бросаясь на гвардейцев.

– Все еще хуже, чем я думала, – прошептала она. – Гораздо хуже…

– Что с ним такое? – тихо спросила я.

Королевская дочь не ответила – молча буравила взглядом фейри, стоявшего на коленях перед Беликоном, и ее пальцы заметно дрожали, когда она прижала их к губам.

– Вы это видите? – Беликон, поднявшись с трона, сделал несколько шагов к Кингфишеру. Он не вложил меч в ножны – держал его в опущенной руке, и острие скрежетало по помосту, высекая снопы искр.

Чудовищный, полифонический, вибрирующий крик раздался в моей голове, как только металл чиркнул по камню. От этого оглушительного визга у меня скрутило живот и желчь подкатила к горлу. Я невольно прижала ладони к ушам, чтобы защититься от страшного звука, но он гремел внутри меня, и тошнота лишь усиливалась по мере приближения Беликона.

– Такова цена безрассудства! – громовым голосом продолжил король, обращаясь к подданным. – Цена безрассудства – безумие и смерть!

Кингфишер забился в путах еще отчаяннее, пытаясь освободиться и дотянуться до Беликона, но стражники навалились всем скопом и уложили пленника на пол. Один из них придавил коленом его шею, но он продолжил брыкаться, стремясь вырваться.

Король Беликон презрительно скривился, глядя на него, затем простер длань в театральном жесте и снова заговорил:

– Перед вами Погибель Ивелии! Чудовище, которое снится вашим детям в кошмарах. Тот, по чьей прихоти был сожжен целый город. Тот, кто мог перерезать глотку любому, кто оказывался у него на пути. Что скажете? Так ли уж страшен он теперь? Наводит ли по-прежнему ужас эта жалкая тварь?

В зале поднялся гул голосов, но трудно было сказать, едины ли фейри в своем осуждении. По-моему, мнения на трибунах разделились. Одни, те, кто считал Кингфишера опасным монстром, жались друг к другу, словно хотели защитить от него своих близких. Другие расправили плечи, окаменели на скамьях и переглядывались, стиснув зубы, гневно раздувая ноздри, – их явно не радовало происходившее у помоста.

– Его приговор к изгнанию не отменен, но он вернулся по своей воле! – прогремел голос короля. – Чуть больше века минуло после гибели Гиллетрая. Боль наших потерь уже не столь остра, и скорбь со временем утихла. Но означает ли это, что мы должны его простить?

Теперь уже вокруг нас разбушевалась буря голосов – фейри на трибунах загалдели все разом так, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки:

– Пощады!

– Убить его!

– Изгнать!

– Спасти Ивелию от Погибели!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

– Его место в могиле!

Эверлейн, обернувшись через плечо, обводила взглядом орущих подданных отца, и на ее лице отчетливо читалась тревога. Она нервно сжимала и разжимала переплетенные пальцы, все ее тело охватила дрожь.

– Отец убьет его, – вымолвила она. – Нарочно взбаламутил всех, чтобы они потребовали казни… – На мгновение Эверлейн будто бы задумалась, затем резко развернулась к помосту, но взгляд ее остановился не на Беликоне, возвышавшемся над Кингфишером, а на очень старой даме с шишковатыми руками и молочно-белыми глазами, сидевшей в кресле рядом с королевским троном. – Мальва… – Девушка произнесла это едва слышно, но старая дама медленно обратила к ней свои странные глаза, прежде устремленные на Беликона, который продолжал что-то говорить, яростно жестикулируя над Кингфишером. – Сделай что-нибудь. Пожалуйста! – прошептала Эверлейн.

Та, кого она назвала Мальвой, выпрямилась в кресле. В молочно-белых глазах словно застыл вопрос: «Что же, по-твоему, я должна сделать?»

Эверлейн всхлипнула, а в следующее мгновение из ее груди вырвался задушенный крик, потому что король Беликон занес меч над головой черноволосого пленника.

– Что скажете вы, фейри Ивелии? Должен ли я пронзить клинком грудь этого мерзавца так же, как он пронзал тела наших братьев?

– Пощады! Молим о милосердии!

– Прикончить его!

– Спасите Ивелию!

Судя по тому, что я здесь услышала, этот Кингфишер угробил немало ивелийцев. Король даже сказал, что он сделал это по своей прихоти. Если так и мой спаситель оказался злодеем, тогда, наверное, он заслужил наказание? Но происходившее на помосте и около него отдавало какой-то дурной театральщиной – Беликон как будто разыгрывал спектакль, нарочно подогревая страсти, да и отчаяние Эверлейн не оставило меня равнодушной. Я ее едва знала, однако эта девушка казалась мне… доброй. Стала бы она так печалиться, если бы ее папаша решил прикончить хладнокровного убийцу? Или начала бы взывать о правосудии вместе с изрядной частью толпы?

Нервы у меня в конце концов не выдержали:

– Король же не собирается его убить, да?

Она даже не услышала мой вопрос: все ее внимание было поглощено седовласой женщиной, нефритовые глаза полыхали гневом.

– Мальва! Помоги! Если ты правда любила мою мать, сделай хоть что-нибудь, спаси его! – прошипела Эверлейн.

По морщинистому лицу Мальвы было видно, что она сдалась. Старуха, кряхтя, неохотно поднялась с кресла. Зал наполнился новой волной заполошных восклицаний, когда король Беликон, заметив боковым зрением приближение старухи, повернулся к ней.

– Это еще что? У изменника появилась заступница? – Он холодно рассмеялся. – Сядь на место, Мальва, не утруждай старые кости. Мы скоро закончим, и ты сможешь вернуться к своим магическим кристаллам.

– Увы, ваше величество, я бы так и сделала без промедления, – скрипучим старческим голосом отозвалась Мальва. – Но меч взывает ко мне. Я его чувствую. И отголоски древней силы, заключенной в нем, полнятся эхом пророчества. Окаянный клинок так воет у меня в ушах, что я почти оглохла.

– Пророчество?..

– В мече еще осталась сила?..

Эти вопросы зазвучали в толпе вокруг нас со всех сторон. Фейри, сидевшие на скамьях, казалось, были потрясены заявлением старой женщины.

– Чтобы услышать пророчество целиком, я должна взять меч, ваше величество, – сказала Мальва и требовательно протянула руку.

– Оракул прозревает! – взвизгнула какая-то девица в нескольких рядах от нас. – Это благословение! Благословение богов!

Беликон окинул взглядом трибуны, его темные глаза недобро прищурились.

– Поговорим наедине, Мальва. Прорицания оракула предназначены королю. Не тревожься, ты получишь меч, как только я сделаю свое дело.

Узловатые пальцы старухи сомкнулись на запястье Беликона, а затуманенные глаза вдруг сверкнули ослепительно-белой вспышкой, осветив весь помост.

– Боги требуют подчинения! – Минуту назад ее голос был слабым и надтреснутым, теперь же он разнесся по тронному залу, как раскат грома. – Внемли богам, иначе дом Де Барра падет!

У Беликона отвисла челюсть, но прежде чем он сумел произнести хоть слово, Мальва схватила меч и провела костлявой ладонью по лезвию. Сталь окрасилась кровью – ярко-голубой.

Ошеломленное молчание воцарилось в зале. Тишину нарушал лишь пленный фейри в черном – он по-прежнему дико рычал и бился в путах, не оставляя попыток освободиться.

– Кингфишер не умрет сегодня! – тем же громовым голосом возвестила Мальва. – Кингфишер не погибнет от твоей руки!

– Что за херня тут творится? – шепнула я Эверлейн.

– Ждем. – Она взяла меня за руку и крепко сжала. – Просто ждем.

– И что же должен сделать государь, пекущийся о благе своего народа? – процедил Беликон. – Отпустить преступника, чтобы тот продолжал творить злодеяния?

Белый свет, бивший из глаз Мальвы, померк на миг и снова вспыхнул еще ярче.

– Верни ему то, что ты у него забрал!

– Меч принадлежит мне… – начал Беликон.

– Подвеску! – перебила его Мальва. – Верни ему подвеску!

– В подвеске заключена могущественная магия. Ее не может носить на шее вероломный пес. Подвеска моя. Скорее я остыну в земле, чем подвеска вернется к этому… к этому…

– Внемли богам, иначе дом Де Барра падет! – взревела Мальва. – Внемли богам, иначе погибель ждет Зимний дворец!

Было видно, что королю нелегко обуздать бушевавшую в нем ярость.

– Кто я такой, чтобы противиться воле богов? – Он натянуто улыбнулся Мальве – мимолетно блеснули белые, острые, как кинжалы, зубы. Затем государь напустил на себя удрученный вид и повернулся обратно к толпе; фейри на трибунах уже вскочили и стояли между рядами, споря друг с другом о судьбе Кингфишера. – Прошу тишины, друзья мои! Мальва напомнила мне, что подобные дела надлежит решать без спешки и по всем правилам. Посему изменнику будет на время дарована жизнь.

– В тюрьму его! – истерически завопила какая-то женщина.

– В подземелье! – подхватили в другом ряду.

– Свободу Кингфишеру!

– ОТПРАВЬТЕ ЕГО ОБРАТНО НА ФРОНТ! – перекрыл все звучный бас. – Пусть сражается и завершит то, что начал!

Этот громоподобный голос заполнил собой пространство от пола до потолка, от стены до стены, так что фейри разом притихли и крики смолкли. Я все это время смотрела на пленника, которого стражники удерживали у помоста, но теперь обернулась, пытаясь определить обладателя звучного баса. Эверлейн последовала моему примеру; я видела, как у нее на шее заполошно бьется жилка.

Беликон с неприятной улыбкой тоже высматривал среди своих подданных того, кто дерзнул выкрикнуть последнее требование.

– Было бы неблагоразумно с моей стороны подвергать наш военный лагерь такой угрозе. Выйди сюда и обоснуй свое предложение. Я жду объяснений.

Атмосфера в зале сгустилась. Мальва и Эверлейн обменялись настороженными взглядами, но обе не произнесли ни слова. Тем временем фейри на трибуне расступались, пропуская вперед того самого великана, который сегодня ворвался в мою комнату.

Ростом в семь футов, покрытый татуировками с ног до головы, Рэнфис вынырнул из толпы. Песочного цвета спутанные волосы падали на плечи. С тех пор как я видела его в последний раз, он где-то обзавелся роскошным фингалом под глазом и разбитой губой да еще заметно прихрамывал на одну ногу, шагая к помосту. Все это наводило на мысль, что последние несколько часов он провел не так уж весело. Фейри за спиной громилы перешептывались, пока он шел к Беликону и связанному Кингфишеру.

– Генерал Рэнфис? – Король смерил его взглядом, словно пребывая в некотором замешательстве. – Вы ведь должны быть на фронте. Разве не поручил я вам выиграть наконец для меня войну? А вы, стало быть, по дворцу разгуливаете? Да еще вооруженный до зубов? Должен признаться, меня это весьма озадачивает…

О боги, коронованный долбокряк просто не мог обходиться без театральщины!

– Честь имею, ваше величество, – отозвался Рэнфис. – Я был на линии фронта, но, едва услышав о его возвращении, немедленно прибыл сюда.

Он сказал «его», имея в виду Кингфишера. Даже генерал не назвал Смерть по имени.

– Стало быть, вы нарушили мой приказ? – На сей раз в улыбке Беликона отчетливо сквозила угроза.

– Напротив, ваше величество, я его в точности выполнил.

– Да неужели? А я что-то не припоминаю, чтобы приказывал вам покинуть свой пост.

Фейри на трибунах затаили дыхание в ожидании вспышки королевского гнева, но генерал и бровью не повел – спокойно стоял перед Беликоном, держа руки по швам.

– Ситуация в Калише тревожная, ваше величество. Наши воины погибают десятками каждый день. Твари, которые охраняют вражеский берег, совершают вылазки на нашу территорию, убивают дозорных и бойцов на аванпостах. Пути снабжения для нас перекрыты, мы питаемся только тем, что удается добыть на охоте. Через полгода война грозит закончиться не лучшим образом для Ивелии. Поэтому, государь, я в точности выполнил ваш приказ. Вы велели мне победить в этой войне любыми средствами, и я пришел за тем единственным оружием, которое позволит нам вернуть преимущество. Я пришел за ним.

Беликон издал короткий смешок, кивнув на распростертое у помоста тело:

– За ним? Вы пришли за этим? Вы хотите мне сказать, что вероломный, лживый, бешеный пес – единственное, что спасет нас от полного уничтожения в войне? Вы столь же безумны, как и он, генерал.

По рядам фейри прокатилось нервное хихиканье, но Рэнфис и не думал терять хладнокровие.

– Как сказала Мальва, ему нужна подвеска, ваше величество. Как только он ее получит, с ним все будет в порядке. В любом случае я предпочту, чтобы он сражался за нас, даже будучи непредсказуемым и слегка не в форме.

– Если на фронте все так скверно, как вы говорите, его все равно убьют через несколько дней, – пренебрежительно бросил Беликон.

– Вполне возможно, ваше величество. Однако при всем уважении должен заметить, что это освободит вас от необходимости устраивать утомительное судебное разбирательство по поводу событий в Гиллетрае.

Король некоторое время молчал – видимо, хотел что-то сказать, но в итоге передумал. При всей своей склонности к театральщине он все же был не слишком хорошим актером.

– Теперь, когда вы об этом заговорили, я с вами, пожалуй, соглашусь. Да, возможно, вы правы, Рэнфис. Не исключено, что возвращение на фронт станет для него достаточным наказанием. И почему бы ему в конце концов не поспособствовать нашей победе?

Еще несколько секунд назад Беликон готов был покарать Рэнфиса за визит в Зимний дворец, а теперь благосклонная улыбка короля, похоже, говорила о полном прощении.

– Однако забрать его с собой вы сможете не раньше, чем через неделю, – продолжил Беликон. – Он владеет обширными познаниями о ртути, а потому останется здесь и поможет Русариусу с девчонкой из людского рода. Как только она докажет, что способна самостоятельно открывать порталы, Кингфишер будет снова изгнан и покинет двор.

Рэнфис, выслушав это, склонился в глубоком поклоне, и было заметно, что он впервые за всю аудиенцию перевел дух.

Король достал из-под роскошной мантии ту самую подвеску на цепочке, которую Кингфишер надел мне на шею в Зильварене. Затем он бросил ее под ноги Рэнфису, даже не взглянув в ту сторону.

– Уведите пса с глаз моих долой, генерал, пока я не пожалел о своем великодушии.

Рэнфис поспешно поднял с пола серебряную пластинку; блестящая цепочка казалась совсем тоненькой и хрупкой в его здоровенных ладонях. Не медля ни секунды, генерал бросился к стражникам, которым все еще приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удержать пленника, рявкнул на них, и те расступились с явным облегчением от того, что их миссия закончилась. Кингфишер клацнул зубами, дернувшись к Рэнфису; из его глотки вырвался звериный рык. Мне показалось, он сейчас набросится на генерала, но в лихорадочно блестевших и совершенно безумных зеленых глазах вдруг мелькнуло узнавание.

– О боги, молю вас… Пожалуйста, скорее… – прошептала Эверлейн. Закусив нижнюю губу, она пристально наблюдала за двумя мужчинами у помоста.

Я понятия не имела, о чем девушка молит ушедших богов, но она была напряжена до предела, готова вскочить со скамьи и броситься к помосту в любую секунду. Прерывистый вздох вырвался у нее, когда Кингфишер замер абсолютно неподвижно, опустив голову так, что черные волнистые пряди скрыли лицо.

Рэнфис действовал быстро и проворно – накинул цепочку на шею пленнику, застегнул ее, отпрянул на пару шагов и принялся ждать результата. Через несколько мгновений руки и колени Кингфишера задрожали. Сначала это была легкая дрожь, но она постепенно охватывала все тело, и вскоре пленника уже так трясло, что Рэнфису пришлось схватить его за плечи, чтобы он не забился в судорогах на полу.

– У вас пять секунд, – предупредил Беликон.

– Уходите, уходите, уходите, – скороговоркой забормотала Эверлейн на выдохе.

Рэнфис сгреб Кингфишера в охапку, вздернул на ноги, закинул его руку себе на плечи и поволок к выходу. Голова пленника совсем поникла, он не сопротивлялся. С помощью генерала ему как-то удавалось передвигать ноги, одну за другой, пока они не добрались до дверей тронного зала.

Эверлейн широко открытыми глазами наблюдала за ними, а когда они замешкались у массивных створок, накрыла рот обеими руками, умирая от волнения.

– Уходите же! Скорее! – простонала она в сомкнутые ладони.

Рэнфис что-то говорил на ухо Кингфишеру, и впервые мне показалось, что тот его слышит и даже понимает, где находится. Он качнул головой и медленно обернулся, чтобы окинуть взглядом тронный зал.

Все молчали.

Все затаили дыхание.

Сердце глухо забухало у меня где-то в районе горла, когда я рассмотрела лицо Кингфишера. Боги, он был так молод! Гораздо моложе, чем мне показалось тогда, в Зале зеркал, где он предстал передо мной впервые, будто сотканный из теней и дыма.

Страшная гримаса, исказившая сейчас его лицо, была предвестьем боли, крови и смерти для того, на кого он смотрел. А смотрел он прямо на короля. Хотя, возможно, такую ненависть вызвал у него мертвый дракон, чей белый череп нависал над троном. Откуда мне знать…

– Идем. Нам тоже нужно убираться отсюда. – Эверлейн схватила меня за руку и потянула за собой со скамьи.

Через пару секунд мы уже стояли перед помостом, и она дернула меня вниз, заставив присесть в глубоком поклоне синхронно с ней.

– Просим дозволения удалиться, ваше величество, – громко произнесла Эверлейн. – Сейрис хочет поскорее приступить к работе.

Единственное, чего я в тот момент хотела, – это бежать из Ивелии со всех ног, но прикусила язык, рассудив, что чем быстрее мы покинем тронный зал, тем будет лучше.

– Можете идти, – кивнул Беликон.

Когда мы уже были на полдороге к дверям, он добавил:

– Глаз не спускай с девчонки, Эверлейн. Теперь ты за нее отвечаешь.

Эверлейн даже не замедлила шаг. Она спешно потащила меня прочь из тронного зала.

Рэнфиса мы нашли в просторном помещении за дверями. Он топтался поодаль с пепельно-серым лицом, а в паре шагов от него, упершись обеими руками в стену и наклонившись, блевал на пол Кингфишер – у его ног уже растекалась обширная лужа рвоты.

Эверлейн вперила взгляд в генерала:

– Ты совсем рехнулся?!

– А что мне было делать? – буркнул он. – Беликон его зарубил бы у всех на глазах!

– Ты должен был отдать ему подвеску и проследить, чтобы он убрался отсюда еще несколько часов назад!

Фингал под глазом Рэнфиса стремительно наливался синевой, разбитая губа кровоточила. Он указал пальцем на свое лицо:

– Восемь ублюдков накинулись на меня скопом, едва я вошел в его комнату. Должно быть, следили. Короче, меня вырубили, Лейн. А когда я очухался…

– Так, ясно. Что было, то было, уже не исправишь – теперь нам придется разбираться с последствиями…

– Хватит болтать!

Этих двух резко прозвучавших слов хватило, чтобы у меня по позвоночнику прокатилась волна жара. Голос Кингфишера звучал хрипло и дрожал от боли, но в нем была заключена бешеная энергия, от которой волосы вставали дыбом, и все мое внимание сосредоточилось только на нем.

Рэнфис и Эверлейн обернулись – первый потупился, вторая готова была разрыдаться.

– Зачем ты полез в портал? – выпалила Эверлейн. – Ничего глупее и безрассуднее придумать было нельзя! – Ее голос сорвался.

Кингфишер вытер рот тыльной стороной предплечья и откинул назад упавшие на глаза черные волосы. В зильваренском Зале зеркал было темно, к тому же тогда я, как известно, истекала кровью, а в тронном зале плененный фейри метался как бешеный зверь, так что у меня тоже не было возможности рассмотреть его хорошенько. Теперь же я впервые разглядела его как следует и была потрясена до глубины души.

О боги, я думала, у него темно-зеленые глаза, но сейчас поняла, что прежде никогда в жизни не видела такого удивительного оттенка. Они были светлыми, прозрачными, будто вытесанными из нефрита, но до того живыми и лучезарными, что казались неземными. Серебристый ореол на правой радужке я заметила еще в Зале зеркал, однако была уверена, что мне померещилось, потому что я умирала и не могла нормально соображать. Теперь же выяснилось, что живое серебро действительно плескалось там – оно переливалось вокруг черного колодца зрачка, и мерцающий, металлически отблескивающий ореол был похож на корону вокруг солнца. Это зрелище произвело на меня странное впечатление, совершенно вывело из равновесия.

Еще у Кингфишера были высокие скулы, прямой, как стрела, благородный нос, волевой подбородок, резко вычерченная линия челюсти и маленькая темная родинка под правым глазом. На впалых щеках пробивалась черная щетина.

Он удостоил меня мимолетным взглядом и обратился к моей спутнице:

– Привет, Лейн.

Эверлейн всхлипнула, по ее щекам покатились слезы, но она свирепо нахмурилась, глядя на воина в черной одежде:

– Прошло сто десять лет, а ты мне вот так просто говоришь: «Привет, Лейн»?! Отвечай на вопрос! Какого хрена ты полез в портал?

Он устало вздохнул:

– У меня была всего пара секунд на размышление. Переход уже закрывался. Что еще я должен был сделать?

– Спокойно дождаться, когда он закроется! – отрезала Эверлейн.

Кингфишер со стоном закатил глаза:

– Давай ты поорешь на меня завтра, а? Сейчас мне нужно кое-что другое – выпивка и кровать.

Однако Эверлейн, похоже, не собиралась просто так предоставить ему ни то ни другое. Она сердито запыхтела, скрестив руки на груди. Рэнфис поспешно встал между ними, тряхнув головой:

– Слушайте, нам и правда не помешает хороший отдых. А завтра утром все обсудим.

– Можете переночевать в моих покоях. Оба, – буркнула Эверлейн. – Там вы будете в безопасности. Идите скорее, пока отец не отпустил придворных. Я скоро к вам присоединюсь.

Меня все проигнорировали, будто я была невидимкой: ни Рэнфис, ни Кингфишер не удостоили ни словом, когда отправились восвояси. Кингфишер слегка пошатывался на ходу, но оттолкнул руку генерала, когда тот попытался его поддержать.

– Идем, мне нужно отвести тебя в твою комнату. – Эверлейн по своему обыкновению хотела схватить меня за запястье, но я отпрянула, и она промахнулась.

– Если хочешь, чтобы я куда-то с тобой пошла, просто попроси об этом, – буркнула я. – До смерти надоело, что меня все время куда-то тащат, как зверюгу на поводке.

– Сейрис, для тебя тут небезопасно.

– Что правда, то правда, мне тоже так кажется. Ты вообще собиралась мне сказать, что твой народ ведет войну?

Она нахмурилась:

– А я что, не сказала?

– Нет!

– О, ну, видишь ли, мы воюем с Саназротом сколько я себя помню, так что мне просто не пришло в голову упомянуть об этом, – нетерпеливо отмахнулась Эверлейн. – А теперь не могла бы ты вместе со мной пойти в свою комнату, Сейрис? Я отвечу на все твои вопросы в должное время, но не здесь и не сейчас.

Элрой всегда называл меня упрямой козявкой. Сейчас вот я тоже хотела прирасти к полу и не двигаться с места, но что-то мне подсказывало, что об этом придется пожалеть. К тому же Эверлейн посулила мне ответы на все вопросы, а вопросов у меня накопилось хоть отбавляй – так много, что башка лопалась, – и кроме этой девушки-фейри, похоже, некому было просветить меня на тему той передряги, в которой я оказалась.

Поэтому я хмуро побрела за ней.

Эверлейн благодарно улыбнулась мне через плечо, стремительно шагая впереди, чтобы показывать дорогу.

– Впрочем, кое-что могу сказать тебе прямо сейчас, Сейрис. Даже в мирные времена фейри не теряют воинственности. Среди нас немало таких, кто будет притворяться твоим другом и одновременно держать в рукаве кинжал, который при первой же возможности вонзит тебе в спину. Постарайся об этом не забывать.

Следуя за ней и стараясь не отставать, я не могла не задуматься, относит ли Эверлейн и себя к числу означенных притворщиков.

Утро принесло с собой целый ряд открытий. Было темно, когда Эверлейн явилась за мной, и темнота не показалась мне чем-то из ряда вон выходящим – даже в самых бедных домах Зильварена люди наглухо завешивали окна, перед тем как лечь спать. Но пока девушка-фейри наряжала меня в очередное помпезное платье, я вдруг обнаружила, что в моей комнате нет занавесок. Это мир за стеклом тонул во мраке!

– Что-что? У вас два солнца и они всегда светят в небе? Правда? – удивилась Эверлейн, изо всех сил затянув на мне шнуровку корсета так, что я чуть не задохнулась.

– Ага.

– Интересно. Здесь у нас все чуть-чуть по-другому.

Чтобы осмыслить, насколько здесь все по-другому, мне пришлось приложить немало усилий. В Ивелии было только одно солнце, и оно исчезало по ночам, уходя за линию горизонта. Панорама за окнами дворца заставила меня в очередной раз усомниться в своем здравом рассудке, и ощущение, что я опять брежу, усиливалось по мере того, как мы с Эверлейн шли к библиотеке, а мир вокруг потихоньку светлел.

– В смысле – что это? – засмеялась она в ответ на мой вопрос. – Снег, что же еще?

Я замерла перед огромным окном в галерее, потеряв дар речи. То, что предстало передо мной в тот миг за стеклом, не могло быть реальным. Попросту не могло. Вдали громоздились горы – здоровенные чудища с остроконечными вершинами, от одного взгляда на которые у меня затряслись коленки. И еще там были деревья. Невероятно много деревьев. До этого я видела только какие-то метелки с тоненькими веточками и чахлыми желтушными листочками на аллеях Ступицы; здесь же могучие, высоченные зеленые кроны сливались в сплошной ковер, простиравшийся вдаль насколько хватало глаз и укрывавший горы. От стен дворца далеко внизу расползался в стороны город – множество зданий из темного камня усеивали пространство до извивов широкой искрящейся серо-голубой ленты. Лишь приглядевшись и различив рябь на ее поверхности, я поняла, что это река. И на всем вокруг лежал толстый белый покров. На всем, кроме этой реки – немыслимого количества воды, которая стремительно текла, вихрилась, блестела и переливалась на солнце. Я глаз от нее не могла отвести, смотрела и не понимала, откуда взялся такой необъятный поток, и не верила, что он действительно существует.

– Это ведь Зимний дворец, – продолжая тему снега, напомнила Эверлейн и постаралась оттеснить меня от окна. – Здесь снег идет круглый год как минимум раз в день. Идем же, мы и так опаздываем.

Я продолжила путь по дворцу словно во сне. Краски вокруг казались ослепительно яркими, интерьеры невозможно было описать словами.

Ивелия… Все это по-прежнему не укладывалось в голове. Повсюду, куда бы ни посмотрела, я натыкалась на лица прекрасных фейрийских женщин, смотревших на меня с ледяным презрением. Мужчины поглядывали в мою сторону иначе: их губы кривились в ухмылках, в глазах горела ненависть. Мне здесь были не рады, сомнений не оставалось, и тем не менее они нуждались в моей помощи. От меня ждали, что я повторю то, что сделала в Зале зеркал с платформой, превратившейся в целый резервуар ртути. И пока я буду над этим работать, останусь под покровительством короля. Однако покровительство не гарантирует доброго отношения, и уважать меня, видимо, здесь тоже никто не обязан.

Библиотека находилась в дальнем крыле дворца, на самой верхотуре – мы поднимались по лестнице пролет за пролетом, и мне казалось, что она никогда не закончится. Когда же мы наконец добрались до нужного яруса, я уже задыхалась и взмокла от пота, хотя с каждой ступенькой температура воздуха вроде бы понижалась. Огромная резная двустворчатая дверь из черного дерева распахнулась, и за ней открылось необъятное помещение со сводчатым потолком и высоченными витражными окнами, при виде которых Элрой разрыдался бы от восторга.

Моя мать некоторое время работала в библиотеке Третьего сектора. В подземном книгохранилище, состоявшем из тесных переходов и пещер, было темно, как в могиле, и воняло не лучше. Книг там было не так уж много, и почти все заросли плесенью, зато в том лабиринте было прохладнее, чем на поверхности, в лучшие дни – градусов на пятнадцать, а то и на двадцать. Чтобы попасть в книгохранилище, жителям Третьего сектора надлежало предъявить пропуск и верительную грамоту от своего работодателя – без разрешения никого не пускали. Но мать, будучи штатной сотрудницей, могла приходить туда когда угодно; эта привилегия распространялась и на меня. Поначалу я не оценила по достоинству свободный доступ к книгам, но когда Элрой взял меня в подмастерья, начала искать в подземном хранилище не только пособия по стекольному ремеслу, но и любые крохи сведений на тему обработки металлов. Покрытая сажей с ног до головы, пропитанная насквозь дымом стеклодувных горнов, я ночами глотала книги древних зильваренских мастеров, а днем мечтала о том, чтобы у меня в руках когда-нибудь оказалось такое же количество металлов, каким располагали они.

Ивелийская библиотека по сравнению с той, в Третьем секторе, была ошеломительной. Столько книг сразу, собранных в одном месте, я не видела никогда прежде. Книжные полки высились здесь нескончаемыми рядами. Я так привыкла, сидя на корточках, всматриваться в ветхие, покрытые плесенью, расползающиеся в руках свитки при тусклом свете свечного огарка, что была совсем не готова увидеть стройные шеренги томов в прочных переплетах. Эта сокровищница превосходила по ценности всю казну королевы Мадры. Ее содержимое было дороже алмазов и рубинов. Объем хранящихся здесь знаний невозможно было вообразить. А освещение! В трех десятках футов у меня над головой сквозь прозрачный стеклянный купол было видно ярко-голубое небо, по которому плыли розоватые облака, словно нанесенные небрежной кистью художника. Утренний свет щедро заливал все помещение, придавая ему холодные голубоватые, зеленые и белые тона, тогда как в Зильварене я привыкла к теплым – желтым, оранжевым и золотистым. То, что я увидела здесь, было прекрасно. Так прекрасно, что дух захватывало.

– Голова закружится, если будешь долго смотреть в небо! – раздался веселый голос.

Из-за книжного шкафа вдалеке показался дородный мужчина в синем облачении. У него были темно-коричневая кожа и кудрявые, похожие на серебряную проволоку, пышные седые волосы, слегка поредевшие на макушке и явно позабывшие о том, что такое расческа. Ореховые глаза искрились дружелюбием, когда он устремился к нам, слегка прихрамывая, но весьма резво для своей комплекции. Упитанный незнакомец прижимал к груди толстую книгу в ветхом переплете. Он был очень стар, хотя я не взялась бы определить его точный возраст.

– Русариус! – Эверлейн улыбнулась так, что ее глаза засияли, и я только теперь поняла, насколько неискренне она приветствовала по пути других придворных фейри. Девушка взвизгнула, когда старик обхватил ее одной рукой за талию и закружил, оторвав от пола. – Отпусти, безобразник! А то опять спину себе потянешь! – засмеялась она.

– Чепуха! Ты легкая, как пушинка! – Русариус все-таки поставил Эверлейн на пол, но руку ее не отпустил. Он отступил на шаг и вгляделся в лицо девушки с глубочайшей любовью и нежностью, которые безошибочно читались в ореховых глазах. – Сколько же времени прошло?! Представь себе, каково было мое удивление, когда целый отряд королевских дуболомов выдернул меня из кровати посреди ночи! Я уж думал, они пришли меня убивать, и решил дорого продать свою жизнь, поэтому отважно поразил одного из них кинжалом в ягодицу, прежде чем эти олухи успели поведать, что меня призывают обратно ко двору.

Эверлейн расхохоталась:

– В ягодицу? Боюсь, что рана была несмертельной и в случае настоящей угрозы ты поплатился бы за свою отвагу. Хорошо все-таки, что теперь ты вернулся к книгам. Похоже, тебе не помешает освежить знания по анатомии.

Русариус нацелил на нее указательный палец:

– Если бы я хотел прикончить того громилу, он уже гнил бы в земле. Моей целью было всего лишь наказать его за плохие манеры – впредь будет деликатно стучать в дверь, прежде чем врываться в чью-то спальню. Что ж… – Его внимание переключилось на меня. – Должен признаться, случился весьма захватывающий поворот событий. Весьма. Человеческое существо появилось в благословенных стенах Зимнего дворца впервые за много столетий. Я уж и не верил, что доживу до этого дня. Позволь представиться, человек, меня зовут Русариус, я библиотекарь, попечитель сих владений, восстановленный в должности. А ты кто и как звучит твое имя? Меня не потрудились ознакомить со всеми подробностями дела, когда столь спешно вернули на работу.

С тех самых пор как я очнулась вчера, на меня глазели, обо мне шептались, ко мне относились, как к цирковой мартышке. И все это неприятное внимание уже начинало раздражать. Однако в том, как меня рассматривал Русариус, не чувствовалось ни враждебности, ни злобы. Он излучал какое-то детское любопытство, и вместе с тем во взгляде, которым темнокожий фейри окинул меня с ног до головы, был чисто научный интерес. Он обошел большой читательский стол, стоявший между нами, и остановился, ожидая от меня ответа.

В итоге я решила не кобениться и, почтительно поклонившись, высокопарно представилась по всей форме:

– Я Сейрис Фейн, ученица мастера стекольных дел бессмертной королевы, узревшая свет у третьей спицы в колесе священного Серебряного города.

У Русариуса слегка дрогнули уголки рта, но он кивнул мне с самым серьезным видом:

– Серебряный город? Зильварен, стало быть. Верно?

– Верно, – тихо ответила за меня Эверлейн.

Лучистые глаза Русариуса померкли.

– Но как же тогда пробудилась ртуть? Это было бы невозможно, если… – И тут его вдруг будто осенило, он снова порывисто повернулся ко мне: – О! Так, значит, ты из алхимиков?

– Тсс! – цыкнула на него Эверлейн. – Мы пока не знаем, кто она. Кингфишер услышал зов Утешителя и откликнулся, а когда примчался, нашел его в руках у Сейрис.

Библиотекарь даже рот приоткрыл от удивления:

– Она держала Утешитель?

– Да.

– Простите, что вмешиваюсь, но кто такие алхимики? И что за Утешитель, а? – Не люблю, когда при мне разговаривают загадками. Это не забавно. Однако ни тот, ни другая не потрудились ответить.

– В таком случае не может быть сомнений, что она алхимик, правда же? – вскинул бровь Русариус, глядя на Эверлейн.

– Нет… То есть это не так просто! Все алхимики были фейри…

– Значит, у нее есть капля фейрийской крови, – прозвучал глубокий низкий голос. – Достаточное количество для того, чтобы Утешитель не спалил ей руки до плеч, но недостаточное, чтобы сделать ее фейри. – Обладатель голоса скрывался где-то за книжными шкафами. Я слышала от него вчера всего несколько слов, но сейчас безошибочно определила, что это Кингфишер.

Эверлейн закатила глаза, всплеснув руками:

– Ты должен был ждать Рэнфиса у меня в покоях, пока он принимает ванну! С какой стати ты приперся сюда без него?

Небо над стеклянным куполом по-прежнему ослепительно сияло голубизной, но в библиотеке как будто стало темнее, когда высокая фигура выросла в проходе между полками. Вчера на Кингфишере были простые черные штаны и рубаха – ни доспехов, ни оружия. Сегодня он явился в том же облачении, в каком предстал передо мной впервые в Зале зеркал. Половину груди и одно плечо прикрывал боевой черный кожаный нагрудник, пристегнутый ремнями, пропущенными под мышкой правой руки и вокруг ребер. Тассеты – набедренные щитки – и наручи на предплечьях тоже были из черной кожи. Поверх нагрудника отблескивал полированным серебром латный воротник, защищающий шею. Волосы у Кингфишера были мокрые, и капли воды падали с кончиков чернильно-черных волнистых прядей на страницы открытой книги, которую он читал.

Охваченный ужасом Русариус бросился к нему и вырвал из рук тяжелый том:

– А ну, отдай! Ты что вытворяешь?! Это же первое издание!

Кингфишер смерил библиотекаря невозмутимым взглядом. Он возвышался над старым фейри на целую голову, но того это, похоже, не пугало. Да и Кингфишер не воспользовался физическим преимуществом – в следующее мгновение он поник головой, опустив взгляд сверхъестественных глаз в пол:

– Прошу прощения, Русариус. Впредь буду осторожней с книгами.

– Где Рэн? – спросила Эверлейн.

Лицо Кингфишера посуровело.

– Полагаю, все еще надраивает яйца в твоей ванной, – сухо отозвался он.

– Если ты собирался шокировать меня упоминанием отдельных деталей мужской анатомии, у тебя ничего вышло, – фыркнула Эверлейн. – Видала я Рэнфисовы яйца. Да и твои тоже. Считай, видела все – какие у вас могут быть секреты? – Она демонстративно вперила взгляд в его промежность. – А потому я точно знаю, куда заехать коленом, если ты продолжишь испытывать мое терпение. Похоже, Фишер, ты не понимаешь масштаба опасности, которая грозит тебе в этом дворце.

Огромный черный рыцарь тоже окинул самого себя многозначительным взглядом, затем опять хмуро уставился на Эверлейн из-под черных прямых бровей.

– Тот факт, что я с утра нацепил на себя такое количество доспехов, свидетельствует об обратном, – заметил он низким, бархатным голосом.

– Убийцы, подосланные Беликоном, могут подкарауливать тебя на каждом углу…

– Только что ты дала понять, что в первую очередь мне стоит опасаться тебя, драгоценная моя Лейн. Это ведь ты угрожала звездануть мне по яйцам. – Уголок его рта на мгновение дернулся в улыбке, но она так и не появилась на губах, и черный рыцарь продолжил с самым что ни на есть серьезным видом: – Никому из гвардейцев Беликона не хватит глупости напасть на меня в стенах этого дворца сейчас, когда ко мне вернулся рассудок, а за спиной у меня прилажен меч.

О боги, у Кингфишера за спиной действительно были ножны с мечом – я только сейчас это заметила, потому что виднелась лишь гладкая черная рукоять над плечом. Внезапно взгляд его блестящих глаз метнулся ко мне – впервые с тех пор, как он обратил внимание на мое присутствие. И освещение в библиотеке опять слегка померкло. Неужели он каким-то образом нарочно это делает?..

– Невежливо так пялиться на мужское достоинство, каковым является боевой меч, – холодно произнес Кингфишер.

Как он там сказал про меня в Зале зеркал? «Жалкое зрелище»? А чуть ли не первыми его словами были такие: «Что за хрень?» Честно говоря, сейчас, под его леденящим взглядом, я себя примерно так и чувствовала, однако отводить глаза не собиралась. Робеть перед такими, как он, я не привыкла. Это из-за него я оказалась в Ивелии вопреки своей воле и стала пленницей. Если бы он просто оставил меня там, где нашел…

«Если бы он оставил тебя там, где нашел, ты уже была бы мертва».

Боги, даже внутренний голос не на моей стороне! Так или иначе, благодарить Кингфишера за спасение я была не намерена, особенно учитывая его откровенную враждебность.

– Не переживай, – отозвалась я. – Я и не думала покушаться на твое достоинство. Как-то не впечатляет, знаешь ли. По мне, больше смахивает на зубочистку.

Эверлейн хрюкнула в ладони от смеха.

– О-хо-хо! Однако, говорят, и зубочисткой можно наделать немало дел при некоторой сноровке! – На пороге библиотеки стоял Рэнфис. Он встряхнулся, как мокрый пес, и с длинных волос разлетелись брызги. Рубаха у него тоже была мокрая – судя по всему, он только что вылез из ванны и, перед тем как одеться, не успел вытереться. Под мышкой у него была внушительная стопка доспехов; в другой руке он держал меч в ножнах, завернутых в черную ткань. Несмотря на злорадную ухмылку (дань уважения моему острому языку, надо полагать), генерал был в бешенстве – его глаза гневно сверкали, когда он с грохотом водрузил свою ношу на длинный читательский стол.

Но Кингфишер не удостоил Рэнфиса вниманием – по-прежнему буравил холодным взглядом меня.

– На счету этого меча – тысячи тысяч, – процедил он сквозь зубы.

– По-моему, тут как раз нечем бахвалиться, – пожала я плечами. – Надо было лучше за ним присматривать. Разборчивость, так сказать, проявлять.

– Ха! – вырвалось у Рэнфиса, и он поспешно впился зубами в собственный кулак, пытаясь сдержать хохот.

Русариус между тем недоуменно посматривал добрыми ореховыми глазами то на Кингфишера, то на Рэнфиса, то на Эверлейн, которая сделалась пунцовой и с умным видом притворялась, что разглядывает книги на столе.

– Не понимаю, о чем это вы, – наконец не выдержал старый библиотекарь. – Нимерель – великолепный клинок, алхимерийский. Заслуженное, легендарное оружие древних. Даже смотреть на него – величайшая честь, и…

– Давайте уже приступим к делу, – перебила его Эверлейн. – Мы попусту теряем время, а нам еще нужно найти уйму сведений. Фишер, садись сюда, и хватит гримасничать, тебе не идет. Рэн, займи место рядом с ним и проследи, чтобы он не сбежал из библиотеки. Сейрис, а ты устраивайся там, – указала она мне на стул в самом конце длинного стола, дальше всего от места, отведенного ею Кингфишеру.

Русариус, все еще сильно озадаченный, нахмурился, но Эверлейн тотчас сунула ему в руки какую-то книгу, и его лицо просияло:

– О да! Чудесное произведение! «От рассвета до расцвета. Генезис Ивелии»! Одно из моих любимых!

Я согласилась занять указанный стул хотя бы для того, чтобы положить конец игре в гляделки, которую затеял со мной Кингфишер, но чуть было опять не вскочила на ноги, услышав название книги:

– Это что, трактат по истории?!

– Один из лучших, – радостно закивал мне Русариус. – И не только по истории. Некоторые главы в нем посвящены этикету и особенностям политической жизни фейри. Полагаю, этот материал весьма пригодится в нашей чрезвычайной ситуации.

– Меня не интересует ивелийская история, – заявила я, – а на этикет мне вообще плевать.

– Ну, это мы уже поняли, – проворчал Рэнфис.

– Местная политика и придворные дрязги – ваше личное дело, – продолжила я. – Мне нужно выяснить, как опять открыть портал с жидким серебром, которое вы называете ртутью. Я это сделаю и свалю отсюда на хрен в ту же секунду. Вы по-прежнему будете уверять меня, что мои друзья и брат мертвы? – Даже произносить эти слова было тяжело – горло свело болезненной судорогой, но я заставила себя продолжить: – Что ж, если так, я хочу увидеть их трупы собственными глазами. Хочу похоронить то, что от них осталось. Они не заслуживают гнить на жаре, я не позволю крысам и стервятникам обглодать их кости.

В библиотеке воцарилась тишина. Рэн еще не успел сесть за стол и теперь начал поспешно облачаться в принесенные с собой доспехи, будто они могли ему понадобиться в любую секунду.

– Сейрис, прошло больше недели. Я уверена, что уже слишком поздно, – мягко сказала Эверлейн. – Как бы ни было тяжело, тебе все же лучше принять это и…

– У тебя есть брат, Эверлейн? – перебила я.

– У меня… – Она взволнованно заморгала, взгляд по какой-то причине метнулся к Кингфишеру, но тот с бесстрастным, отсутствующим видом смотрел в пространство. – Да, есть, – кивнула наконец девушка.

– Ты его любишь?

– Разумеется.

– Если бы тебя с ним разлучили, ты бы испытывала настоятельную потребность узнать любой ценой, что́ с ним, жив он или мертв?

Эверлейн молчала, сидя неподвижно, с прямой спиной, но почему-то мне показалось, что у нее внутри в этот момент что-то надорвалось. Она долго смотрела вниз, на свои руки, сложенные на коленях, наконец тихо вымолвила:

– Прости, Сейрис, но все сложнее, чем ты думаешь.

– Да неужели? – резко вмешался Кингфишер. Он перестал таращиться в одну точку, находившуюся где-то в дальнем углу библиотеки, и теперь уставился на Эверлейн – я даже втайне возблагодарила богов, что этот пронзительный взгляд адресован не мне. – Человеческий род слаб и порочен, но я должен признать, меня восхищает верность этой его представительницы. Для нее семья превыше всего. Это дорогого сто́ит. И заслуживает награды.

– Фишер, послушай… – начал Рэн.

Но Кингфишер уже переключил внимание на меня, и я вздрогнула, когда он ко мне обратился:

– Они тебе этого не скажут, поскольку им нужно, чтобы ты смирно сидела в Ивелии и делала то, чего от тебя ждут. А я скажу. Есть вероятность, что твой народ уцелел, человек. Весьма существенная вероятность.

У меня в груди жарким огнем полыхнула надежда:

– Почему? Что ты знаешь?

– Фишер! – сердито выпалила Эверлейн.

– Немилосердные боги… – Рэн вскочил и зашагал туда-обратно вдоль стола, досадливо ероша мокрые волосы.

Только Русариус сохранил спокойствие.

– Мадра с помощью Утешителя некогда запечатала переходы между мирами. Это было очень давно, но теперь, когда меч вернулся к нам, да еще вместе с алхимиком, она не сомневается, что со дня на день на нее пойдут войной…

– Она понятия не имеет об алхимике! – возразила Эверлейн.

– Портал мог открыть только алхимик, – парировал Кингфишер и без паузы продолжил, снова обращаясь ко мне: – Сколько обученных воинов сейчас у королевы Мадры?

– Не знаю… Тысяча или две.

– Две тысячи? – Он презрительно хмыкнул. – Мадра не может не понимать, что без свежего резерва Зильварен не выстоит. Тридцатитысячная фейрийская армия сметет ее гвардейцев, как только Беликон откроет врата в людской мир. Некогда она его обманула, обвела вокруг пальца и перекрыла ему торговые пути в другие миры. Я уж не говорю о том, что до сих пор ходят слухи, будто наследник Даянтусов скрывается где-то в Зильварене. Король Беликон непременно захочет развязать войну – кровавую, на уничтожение. Ему это будет необходимо для того, чтобы в Серебряном городе не осталось ни единого претендента на его трон. Так что вряд ли Мадра прикажет уничтожить десять процентов своих подданных только для того, чтобы отомстить одной глупой девчонке. Она не убьет твоих друзей и соседей. Она их мобилизует.

Мобилизует?! Кингфишер думает, что Мадра сама вложит Хейдену в руки меч, вместо того чтобы его убить? Уж не ослышалась ли я? Зильварен ни с кем не воевал столетиями. Пустыня взимает свой беспощадный налог, если какое-либо воинство пытается ее пересечь. К тому времени, когда оно добирается до Зильварена, от него остается в лучшем случае половина бойцов – едва живых, изнуренных и обезвоженных. Без доступа к источникам воды они не могут даже мечтать о победе, поэтому убираются восвояси, а остальные, наученные их опытом, и вовсе не решаются выступить против Мадры. Поэтому теперь у королевы нет необходимости содержать большую армию, как столетия назад. Однако если Кингфишер прав и она действительно ждет, что на нее из резервуара со ртутью в дворцовых подземельях хлынут несметные полчища врагов, тогда, возможно, ей придется набрать в армию людей из бедных секторов. И хотя перспектива войны Ивелии с Зильвареном совсем не вдохновляла, она давала надежду на отсрочку приговора для моих близких. Да, я цеплялась за соломинку, но это было лучше, чем ничего.

– Значит, только кто-то из алхимиков может открыть переход между Ивелией и Зильвареном, так? – уточнила я.

Эверлейн побледнела:

– Это очень опасное дело, Сейрис. К тому же мы пока не можем быть уверены, что именно ты активировала ртуть в прошлый раз.

– Она держала в руках Утешитель, – скучно напомнил Кингфишер. – И других кандидатов в алхимики в Зале зеркал не было. Гвардеец не мог разбудить ртуть, а я уж точно этого не делал, клянусь всеми преисподними. Если бы я был на такое способен, то давным-давно уже стер бы проклятый город с лица земли. – Он сказал это безо всяких эмоций. Как будто констатировал факт. Черный рыцарь вот так просто признался, что не моргнув глазом уничтожил бы миллион жизней, будь у него такая возможность. Теперь я в этом не сомневалась: он и правда мог убить тьму-тьмущую народу и ничего не почувствовать.

– Не надо было отдавать ей подвеску, когда ты проходил через портал, – тихо сказала Эверлейн.

Кингфишер помахал перед ней левой рукой, сжатой в кулак:

– У меня было кольцо.

На его среднем пальце сверкнул, поймав солнечный свет, литой серебряный перстень.

Эверлейн покачала головой, и я заметила, что ее глаза блестят от непролитых слез.

– Кольца недостаточно для защиты от ртути, – сказала она. – Ты же получил еще одну дозу, верно?

Кингфишер откинул голову на высокую спинку стула и уставился в небо над стеклянным куполом, туда, где в бездонной синеве начинали сгущаться облака.

– Какое это имеет значение? Я ведь принес меч. И даже прихватил тебе двуногого домашнего питомца. Забавную такую зверушку. Она может выделывать всякие трюки, которые сделают нашу жизнь лучше. Так что давайте побыстрее начнем, хорошо?

Я не могла отвести глаз от латного воротника у него на шее. Серебряный обруч покрывали искусно выгравированные замысловатые узоры, но все мое внимание поглотила свирепо оскаленная морда волка на пластине под ними. Эта странная эмблема сама притягивала взгляд. Однако Кингфишер правильно сделал, что надел эту штуковину для визита в библиотеку, потому что Эверлейн сейчас смотрела на него так, будто готова была вцепиться ему в глотку.

– Мы справимся, – вымолвила она.

Серебристый ореол вокруг зрачка Кингфишера колыхнулся при этих словах.

– Да тут и справляться-то не с чем, – отозвался он. – Обучить одно человеческое существо и грохнуть одну королеву – вот и вся недолга. Как только покончим с этим, сможем вернуться к обычной жизни. Девчонка отправится в Серебряный город к остаткам своего народа, а Беликон наложит лапу еще на одно королевство. И меня это не колышет. Моя миссия будет выполнена.

– Не говори так. Пожалуйста, – прошептала Эверлейн.

– Ты забыл, что война еще продолжается? – Рэн остановился и взялся за спинку деревянного стула так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Настоящая война с Саназротом. На ней гибнут члены нашего королевского двора. Твоего двора, Фишер. Каждый день.

– В последний раз, когда я сражался на этой войне, один город сгорел дотла. Сдается мне, что я пролил достаточно крови ради Ивелии, брат.

– Тогда пролей ее ради своих друзей! Забудь про историю с Мадрой – пусть Беликон сам с ней разбирается, а ты помоги мне!

Мне вдруг показалось, что душа Кингфишера скована цепью и эта цепь тянет его назад, прочь от тех, кому он явно не безразличен, от тех, кто за него переживает. Он словно был для них недосягаем, и ничто не могло заставить его сделать шаг им навстречу.

Кингфишер качнул головой, оставив мольбу Рэнфиса без ответа.

– У меня к тебе два вопроса, человек.

Поскольку я была единственным человеком в этом библиотечном зале, он определенно обращался ко мне.

– Слушаю, – сказала я.

– До этого случая во дворце Мадры у тебя когда-либо получалось управлять энергией металлов?

Я внимательно взглянула на него, а внутри у меня все сжалось:

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы получалось, ты бы не спросила, потому что и так поняла бы, что я имею в виду, – бесстрастно проговорил Кингфишер.

Я задумалась. Вспомнила все случаи, когда инструменты Элроя начинали вибрировать и издавать гудение у меня в руках. Вспомнила кинжал, вращавшийся на гарде, когда я сидела за кухонным столом покойной матери и просто смотрела на него. Вспомнила, как гвардейская латная рукавица из золота задрожала на моей руке, хлопнувшей по кромке стены, и подняла в воздух кристаллики кварца, заставив песок заплясать…

– Ладно. – Я встретила ледяной взгляд Кингфишера и не отвела глаз. – Да. Получалось.

– Хорошо. Тогда второй вопрос. Тебе когда-нибудь доводилось бывать в кузнице?

Тут уж я не смогла сдержать смешок:

– В кузнице? Еще бы. Могу сказать, что кузница – мой дом родной.

– Тебя туда не пустят. Ни за что на свете. Эта дверь под надежной охраной испокон веков! – Рэнфис хромал за Кингфишером, пытаясь не отставать, но травмированная нога не позволяла ему двигаться быстрее.

– У них не будет выбора, – бросил через плечо Кингфишер.

Он и не думал замедлять шаг, будь то ради побитого друга или королевской дочери, и уж точно не сделал бы этого ради меня – единственного человека в компании, а также обладательницы пары ног, которые были изрядно короче, чем у каждого из них. Я готова была сорваться на галоп просто для того, чтобы не упустить их из виду.

Сейчас, кстати, был идеальный момент для побега. И я непременно бы им воспользовалась, но Кингфишер произнес волшебное слово «кузница». Тут уж я ничего не могла с собой поделать – мне совершенно необходимо было узнать, как выглядит фейрийская кузница, устроена ли она как у нас, у людей, и задействована ли там магия. Боги, я от души надеялась, что магия там будет повсюду. Да и в любом случае бежать от Эверлейн и двух фейрийских воинов стало бы верхом безрассудства.

Потому что бежать мне было некуда. Я потеряла сознание, когда Кингфишер прыгнул со мной на руках в резервуар с живым серебром, и понятия не имела, где мы вынырнули. Находится ли выход из того, что фейри называют порталом, в Зимнем дворце или за его пределами? Вероятность, что я отыщу его самостоятельно, была крайне мала. А если даже отыщу, что дальше? Во дворце Мадры я выдернула меч из металлической платформы в Зале зеркал. Теперь этот меч у Беликона. Должна ли я «активировать» второй резервуар? Смогу ли это сделать и, главное, каким образом? Я понятия не имела, как мне удалось разбудить ртуть в прошлый раз, и, судя по всему, фейри тоже не знали, что для этого нужно. К тому же они говорили о «переходах между мирами» – во множественном числе. Как же, блин, я найду дорогу в Зильварен, если там не один «переход»?

Тем не менее меня снедала тревога за Хейдена. Я собиралась вернуться к брату во что бы то ни стало, но спешить с этим было нельзя. Спешка в таком опасном деле, о котором я не имею ни малейшего представления, грозит неминуемой смертью, в лучшем случае – большими неприятностями.

Поэтому пока что мне следовало остаться в Ивелии. Приняв такое решение, я все-таки перешла на бег и бросилась догонять троих фейри. Они как раз проходили мимо очередного ряда ниш, занятых статуями богов. Эверлейн опять склоняла голову и касалась двумя пальцами лба перед всеми изваяниями, Рэнфис что-то бормотал себе под нос, небрежно кивая богам, а Кингфишер, проносясь мимо статуй, вытянул руку и показал каждой средний палец. Эверлейн при виде этого испуганно охнула, но он лишь тряхнул головой, продолжив что-то ей втолковывать на ходу. Я уже была достаточно близко, чтобы разобрать их разговор.

– …тогда обсуди это с Беликоном. Ты слышала его слова, Лейн. Он сам велел мне помочь Русариусу с человеком.

– Но от такой помощи не будет толку! Это все равно что броситься в омут с головой, не думая о последствиях! – Недовольство Эверлейн не утихало, с тех пор как Рэнфис надел на друга серебряную цепочку с подвеской. – Сначала надо изучить теорию.

Кингфишер саркастически хмыкнул:

– Какую теорию? Где ты ее возьмешь?

– Вообще-то он прав, – вмешался Рэн. – Никаких письменных источников об алхимических практиках не сохранилось. Если бы нашелся хоть один, старейшие сумели бы понять образ действий алхимиков. Как мы можем начать с начала, если начала попросту нет?

Эверлейн рванула вперед так, что волосы взвились у нее за спиной, как золотистое знамя, и с размаху ткнула Кингфишера кулаком в спину:

– Тогда начнем с того, что есть! С важных вещей, которые ей необходимо знать об Ивелии. Она здесь не выживет без…

Девушка осеклась, потому что Кингфишер вдруг резко остановился и развернулся к ней. Не успев затормозить, Эверлейн врезалась ему в грудь, но он даже не пошатнулся. Обошел вокруг нее и скользнул ко мне, как адская кошка к добыче. Я была хорошо подготовленным бойцом. Могла усадить гвардейца на задницу за три секунды. Умела взбираться на высоченные стены и гонять по дырявым прогнившим крышам. Но при виде крадущегося ко мне Кингфишера я похолодела, а кишки у меня скрутились в двойной узел.

Невольно попятившись, я чуть не споткнулась – очень хотелось оказаться подальше от него, но ублюдок надвигался на меня неумолимо.

– Так, Ошеллит. Лейн не успокоится, пока мы тебе не выдадим базу, так что слушай внимательно. Я вкратце изложу только те сведения, которые тебе действительно могут здесь пригодиться. Ты удостоилась сомнительной чести стать единственным живым человеческим существом во всей Ивелии. Тебе здесь небезопасно. – Он оскалился, обнажив длинные острые клыки, которые сверкнули прямо у меня перед глазами. – Были времена, когда эти земли кишели такими, как ты, но…

– Фишер, перестань немедленно. – Рэн попытался взять его за плечо, но Кингфишер отбил его руку и продолжил наступать на меня:

– Много тысячелетий назад на наших предков было наложено проклятие крови. В результате мы обзавелись вот этим, – указал он на свои клыки. – Такие зубы нужны были нам, чтобы осушать таких, как ты, до дна. Мы пили человеческую кровь, уничтожая вас миллионами, пока проклятие не было снято. Это произошло задолго до сегодняшнего дня, разумеется, но облик высших фейри до сих пор несет отпечаток прошлого. Нам больше не нужна человеческая кровь, чтобы сохранять долголетие, однако зубы, приспособленные для этих целей, у нас остались. Таков наш грязный секретик. Позорная, постыдная, ужасная тайна…

– Фишер! – Для Эверлейн это выступление, похоже, стало последней каплей. Слезы потекли по ее щекам ручейками. Она подступила к Кингфишеру, скрестив руки на груди, и выпалила ему в лицо: – Зачем? Ну зачем ты это делаешь?!

– Я всего лишь говорю ей правду, – пожал он плечами.

– Ты ведешь себя как конченый придурок!

Воин презрительно расхохотался:

– Тебе давно пора было к этому привыкнуть, Лейн! Или за последние сто лет ты успела забыть, какой я мерзавец? Перед тобой Палач Гиллетрая, разве не помнишь? Я Черный Рыцарь…

– Ты мой брат, – процедила Эверлейн. – Хотя иногда мне приходится жалеть об этом.

Кингфишер отпрянул так, будто она дала ему пощечину. Даже Рэнфис попятился, приоткрыв рот, но быстро совладал с собой и поспешно огляделся. Мне показалось, он проверял, не мог ли кто чужой услышать последнее откровение Эверлейн. Однако в просторной галерее, уходившей вдаль направо и налево, кроме нас четверых, никого не было.

– Потише, сестренка, – буркнул Кингфишер. – Мы же не хотим вот так сразу выдать все свои секреты.

Эверлейн всхлипнула, сдерживая рыдания.

– Да пошел ты, Фишер! – Она повернулась и со всех ног бросилась бежать в ту сторону, откуда мы пришли.

Так. Похоже, даже у бессмертных фейри случаются семейные драмы. Я проводила бедняжку взглядом через плечо и неуверенно проговорила:

– Может, мне пойти за ней и как-то успокоить?..

– Я тоже пойду, – проворчал Рэнфис, одарив Кингфишера взглядом, в котором читалось отвращение. – Тебе нельзя бродить по дворцу без присмотра, Сейрис. А насчет тебя, Фишер, Эверлейн права: ты конченый мерзавец. Тот Кингфишер, которого мы знали, дорожил семьей и друзьями.

Даже с этой злобной кривой усмешкой Кингфишер был сказочно красив.

– Что же мне сказать в свое оправдание? – промурлыкал он. – Кто угодно изменится, проведя столько лет вдали от цивилизации, всеми заброшенный и забытый.

– Мы о тебе не забывали! – отрезал Рэнфис. – Ты и вообразить себе не можешь, через что мы прошли, пытаясь тебя вернуть.

– О да. Уверен, пережитые мной страдания не идут ни в какое сравнение с вашими.

В глазах Рэна мелькнула боль, но он ничего не сказал воину, стоявшему у меня за спиной, и обратился ко мне:

– Идем, Сейрис. Найдем Лейн и вместе вернемся в библиотеку.

– Ну еще чего. Она с тобой не пойдет, – лениво проговорил Кингфишер. – Она пойдет со мной, правда же, Ошеллит? Потому что ей нужны ответы, и только я могу их дать.

– Почему ты называешь меня Ошеллит? – нахмурилась я. – Что это значит?

Но он уже развернулся и зашагал прочь. Каждый его шаг по холодному каменному полу отдавался у меня в ушах гулким звоном.

– Ошеллит – это такой вид бабочек, – пояснил Кингфишер на ходу, не оборачиваясь. – Сокращенно – Оша. Они появляются из кокона, проживают целую жизнь и умирают – все в течение одного дня. Холод убивает их очень быстро. Верно, Рэнфис?

Генерал мрачно уставился ему в спину и ничего не ответил, вместо этого обратившись ко мне:

– Не обращай на него внимания, Сейрис. Ты идешь?

Я стояла между ними и силилась сделать невозможный выбор, к которому меня принуждали. Эверлейн была со мной добра. Заботилась обо мне. Старалась облегчить мне жизнь. Рэнфис казался веселым, надежным и порядочным. Кингфишер был гнуснейшим типом, от которого я не слышала еще ни одного хорошего слова в адрес кого бы то ни было. Когда он называл меня «Ошеллит» с таким видом, будто это ругательство, мне хотелось врезать кулаком по его красивой морде. Но он готов был говорить мне правду, пусть даже неприятную и пугающую. А значит, именно он мог указать кратчайший путь к выходу из того кошмара, в который меня затянуло.

Я виновато взглянула на Рэна:

– Прости. Может, посидим в библиотеке попозже? Я… Мне…

– Я же говорил! – торжествующе пропел Кингфишер.

Рэнфис лишь сурово поджал губы, а затем кивнул мне в ответ:

– Конечно. Я тебя понимаю. Зайду за тобой через пару часов.

В отличие от всех остальных дверей во дворце эта была нормальной высоты. Обычная одинарная створка безо всяких финтифлюшек и причудливой резьбы. Просто деревянная дверь. Запертая на замо́к.

Я покосилась на Кингфишера, отважившись спросить:

– Может, постучим?

Уголки его рта дрогнули в надменной ухмылке.

– Ну конечно, постучим, – кивнул он так, будто услышал трогательное предложение от распоследней тупорылой овцы. И шарахнул в дверь ногой. Подошва тяжелого сапога врезалась в деревянную панель, и та разлетелась в щепы. – Тук-тук! – Кингфишер отступил в сторонку, сделав широкий шутовский жест – мол, прошу. – Мне кажется, никого нет дома.

– Я первая не пойду. А вдруг кузница охраняется… чем-то… не знаю… может, магией?

Кингфишер картинно прижал ладонь ко рту и вытаращил глаза:

– Магией?! О нет! Только не это!

– Засранец, – буркнула я, не сдержавшись.

– Ссыкуха. Нет там никакой магии.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда. Магия – это я. Иными словами, я сам – волшебство в чистом виде.

– И что же в тебе волшебного?

– Все. – Он шагнул в дверной проем. – Волшебный взгляд. Волшебный меч. Волшебный характер…

– Говенный у тебя характер, – снова ляпнула я, прежде чем успела прикусить язык. У меня это с детства – становлюсь чересчур болтливой, когда нервничаю. Насколько я успела узнать этого мужчину, буквально ничто в нем не располагало к общению на уровне «подразни меня и посмотри, что будет». Я стиснула зубы, проклиная себя за несдержанность, и, уставившись в пол, последовала за Кингфишером. Но он не отреагировал на оскорбление, и тогда я все-таки решилась вскинуть взгляд…

Пять преисподних!

Возможно, когда-то в этом дворце и была кузница, но теперь от нее мало что осталось. Голые каменные стены покрывал иней. Верстак и скамьи были увиты виноградными лозами, такими темными, что казались черными, а вокруг них росли бледно-голубые, лиловые и розовые цветы причудливой, непривычной для меня формы, похожие на перевернутые гардами вверх кинжалы. Огромное множество других цветов, а также вьющихся, ползучих и прочих неведомых растений тянулись по полу и стенам в дальнем конце большого, похожего на пещеру помещения к широкому окну, стремясь отвоевать себе солнечное местечко. Самые толстые стебли, пробив стекло, выползали наружу. Все свободное от растений пространство на полу было засыпано осколками от бутылок, пузырьков, колб, мензурок, чаш и флаконов, словно кто-то в ярости прошелся по мастерской, уничтожив все оборудование.

Над металлическим инструментарием хорошо потрудилась ржавчина – она деловито доедала щипцы, клещи, кувалды и молоты. Но и этого ей было мало – наковальня рядом с растрескавшейся эмалированной лоханью для воды пребывала в таком плачевном состоянии, что у меня на глазах от нее отваливались здоровенные рыжие хлопья. А кузнечный горн… О боги, что творилось с горном! Огромный открытый очаг был хорош, нет смысла отрицать. Настолько хорош, что целое семейство каких-то пушистых животных свило в нем гнездо. Оккупанты, похоже, отлучились по делам, оставив в память о себе клочья меха, или же попросту разбежались, когда Кингфишер высадил дверь. Система вентиляции здесь тоже была предусмотрена: над горном в крыше зияла здоровенная прореха.

Кингфишер ногой откинул с пути кучу гнилых досок и мрачно нахмурился:

– Теперь я понимаю, почему Клеменц так ревностно охранял это место, никого сюда не допуская.

– Кто такой Клеменц?

– Придворный архивариус. Последние двести с чем-то лет он получал от короля прибавку к жалованью за исследование, посвященное тому, как алхимики активировали ртуть. Весьма щедрую прибавку, насколько я помню. Судя по катастрофическому состоянию этой дыры, деньги пошли на ветер.

Он был прав. Кузницей очень давно не пользовались. Огонь в горне не разводили лет сто. Здесь воняло пылью веков и звериным мускусом.

– Зубы этой сволочи пересчитаю, если до него доберусь, – проворчал Кингфишер.

– Лучше помоги мне, чем пустыми угрозами сыпать, – отрезала я.

Он презрительно скривился, когда я наклонилась и принялась собирать куски разломанной им двери.

– Ты что, хочешь расчистить тут все голыми руками? – поинтересовался он.

– Ну, если, конечно, ты не сплетешь заклинание и не приведешь кузницу в порядок с помощью волшбы.

– Я не плету заклинания. Я тебе не ведьма. Фейрийская магия – это не какие-то дешевые фокусы, человек. Наши магические способности – священный дар, который надо использовать с умом и только в высших целях.

Я густо покраснела. Разумеется, он не мог просто щелкнуть пальцами, чтобы весь мусор исчез. У этого парня настоящий талант заставлять других чувствовать себя глупо. Ему для этого даже делать ничего не нужно. Хотя нет – он же специально меня провоцирует, потому что ему это нравится!

Надменный ублюдок…

Как женщина по имени Сейрис Фейн я была для него грязью под ногами – не более того. Он явно презирал весь род человеческий и вряд ли забрал бы меня из дворца Мадры при иных обстоятельствах. Но оказалось, что я ему нужна, а это означало, что я могу задать кое-какие вопросы и рассчитывать на правдивые ответы. И он мне их обещал, ведь так?

Я взяла старое ржавое ведро и принялась разглядывать валявшийся повсюду хлам на предмет инструментов, которые еще можно было как-то починить.

– Если этот дворец называется Зимним, то, наверное, есть и другие сезонные королевские резиденции? – предположила я. – Осенний дворец, Весенний, Летний…

Кингфишер рывком вытащил из-за спины меч.

– Эй! Эй-эй-эй! – всполошилась я. – Ну прости, прости! Боги непреходящие! Я не хотела… Я не…

Его ноздри сердито раздувались. Он расстегнул ремень на груди и вытянул из-за спины следом за мечом ножны, вложил в них оружие и прислонил его к стене. Затем, откинув со лба черные волосы, принялся расстегивать остальные ремешки на доспехах, снимая кожаные пластины одну за другой и косо поглядывая в мою сторону.

– Нервы шалят? – светски осведомился он.

– Нет! Просто… Ну, я подумала…

– Можешь почитать о других дворцах во время своих библиотечных штудий в компании с Лейн и Русариусом. Я предложил тебе ответы, так воспользуйся шансом, чтобы задать более интересные вопросы. Не упусти момент. – Он поднял руки, щелкнул застежками латного воротника с пластиной, на которой скалился волк, снял его и бросил в кучу, где уже лежали нагрудник, наплечники и наручи. Затем расстегнул верхние пуговицы на рубахе.

Еще совсем недавно я бы коршуном спикировала на серебряный воротник, схватила бы его и дала деру. Но теперь мне больше не требовалось серебро. У меня было столько еды и воды, что хватило бы до конца жизни, и никто не просил за это платы. По крайней мере, пока. Поэтому я проигнорировала серебряную пластину и указала на цепочку с подвеской у Кингфишера на шее:

– Ладно, тогда расскажи, что это такое. Как она работает? И почему без нее у тебя сносит крышу?

Кингфишер холодно улыбнулся, показав зубы и коснувшись языком острого клыка.

– Ишь ты, прямо вот так сразу по больному месту, да еще с размаху? Жестоко. Мне нравится.

– Ты сам предложил задавать интересные вопросы. Я хочу узнать об этой подвеске.

Безмолвно рассмеявшись, Кингфишер наклонился и принялся сгребать в очаге сухие листья и гнилые доски. Боги, он что, решил мне помочь? Значит, именно для этого снял доспехи? А я-то думала, он разделся, потому что хотел поудобнее расположиться на скамье и понаблюдать, как я тут тружусь в поте лица…

– Чтобы понять, как действует подвеска, сначала нужно узнать кое-что еще. То, о чем Лейн, вероятно, тебе еще не рассказала.

– Она вообще мало что мне пока рассказала.

– Что ж, тогда давай начнем с начала. Резервуары со ртутью – это порталы, которые соединяют разные миры. Полагаю, об этом ты уже догадалась.

– Да.

– Ртуть – летучий металл. Некоторые из старейших бессмертных считали, что она обладает низким уровнем активности. Так оно или нет, по сути неважно, ибо это вещество в высшей степени опасно. При контакте с незащищенной кожей… – Он поморщился.

– Ртуть была в кинжале Харрона, того гвардейского капитана, верно? – спросила я.

Кингфишер кивнул:

– Это был древний клинок. Алхимики создавали оружие с примесью ртути для фейрийских воинов. Харрон не имел права даже прикасаться к нему, тем более владеть им.

– Ртуть вызвала у него какие-то виде́ния, я думаю. Или он что-то услышал. Когда она коснулась его кожи, он начал кричать.

Исполненные смертельного ужаса вопли капитана до сих пор преследовали меня, стоило закрыть глаза. Особенно страшно было оттого, что такой могучий и опытный воин умолял сохранить ему жизнь.

– О, без виде́ний и звуков там не обошлось, это уж наверняка, – кивнул Кингфишер. – Ртуть способна лишить рассудка любое живое существо.

Значит, вот что я сделала с Харроном… Я сама была охвачена смертельным ужасом и невольно разбудила ртуть в кинжале капитана – она откликнулась на мой зов и атаковала его. Но Харрон напал первым – все началось с того, что он пронзил меня мечом. Капитан пытался меня убить по приказу Мадры, и ему это удалось бы, если бы Кингфишер не принес меня сюда. Я защищалась и потому не должна себя винить в смерти Харрона.

Но сказать себе это было легко, а вот последовать собственному совету избавиться от чувства вины… Короче, я предпочла сменить тему:

– Кстати, про алхимиков. Их способность управлять металлами – врожденная? Это как-то связано с кровью?

– Все связано с кровью, человек. Так ты хочешь узнать про подвеску или собираешься и дальше меня перебивать?

Я жестами изобразила, как закрываю рот на замо́к и выбрасываю ключ.

– Эту подвеску – мы называем такие артефакты реликвиями – я получил от матери, когда мне было одиннадцать лет. Она дала мне ее ночью накануне нашего переезда в Зимний дворец, поскольку знала, что эта вещь мне понадобится. Впоследствии, когда я вырос и вступил в армию Беликона, мне поручали миссии, связанные с путешествиями между Ивелией и другими королевствами, потому что моя реликвия была одной из самых сильных. Чтобы не утомлять тебя долгой и скучной историей, сразу скажу, что однажды мне пришлось нырнуть в портал без нее. Ртуть поглотила меня, как она поглощает все, до чего может дотянуться. Лекарям удалось вывести ее из моего организма, когда я вернулся в Зимний дворец, но осталось… осталось кое-что на долгую память. Другие фейри надевают реликвии, только если пользуются ртутными переходами. Я же вынужден носить свою подвеску постоянно, поскольку это единственное, что может унять шум у меня в голове. Без нее для меня быстро оборвутся все связи с реальностью.

«Осталось кое-что на долгую память…» Я сразу подумала про его глаза. Серебристый ореол на нефритовой радужке вокруг одного зрачка явно был тем самым сувениром. Боги… Ртуть жила внутри него, безумолчно звенела в ушах, шептала, толкала к безумию. Получается, только реликвия помогала ему сохранять рассудок.

К горлу подкатила тошнота, и мне пришлось подавить ее усилием воли. Подобрав гнутые щипцы, я бросила их в ведро. Железо глухо лязгнуло, в воздух поднялась ржавая пыль.

– Зачем же ты отдал реликвию мне, тогда, в Зильварене?

Он помахал рукой – на пальце блеснул толстый серебряный перстень.

– Ну да, – кивнула я, – у тебя еще есть кольцо. Но Эверлейн сказала, что этого мало.

– Если бы я не надел на тебя подвеску, ты бы погибла.

– И что с того? Ты мог бы просто оставить меня в Зале зеркал.

Кингфишер бросил на верстак стопку мятых выцветших листов бумаги, собранных с пола.

– Ты невнимательно слушала, что тебе говорили, человек. Ивелия находится в состоянии войны, а война – ненасытный зверь, который постоянно требует жрать. Войне нужны припасы, амуниция, оружие, строительные материалы для укреплений, золото. Пока Мадра не замкнула мечом портал в подземельях своего дворца, заморозив тем самым все ртутные резервуары во всех других королевствах и мирах, Беликон использовал эти переходы как пути снабжения для своего воинства. В большинстве случаев только так он и мог раздобыть многие магические предметы. Когда закрылись порталы, остановились и наши торговые караваны. Никто бы не поверил, что какой-либо человек способен прикоснуться к мечу без риска для себя и уж тем более его извлечь. Но ты это сделала. И живое серебро откликнулось. Ты его активировала. Тебе удалось то, на что были способны только алхимики. Так что, кем бы ты ни была, я не мог оставить тебя умирать в Зале зеркал.

– Ясно. Значит, ты притащил меня сюда для того, чтобы с моей помощью победить в войне и спасти свой народ.

Кингфишер провел рукой по вьющимся чернильно-черным волосам, взглянув на меня холодными глазами, похожими на два осколка зеленоватого льда.

– Ты меня переоцениваешь, человек. Отчасти твои слова верны. Но ты ошибаешься, считая меня радетелем чужого блага. Мне плевать на Ивелию и на войну, которую ведет Беликон. А ты в этой игре – всего лишь инструмент, ключ к моей свободе. Как только я это понял, взял тебя с собой. Попробуй спросить меня о том, что я сделал бы, обнаружив тебя умирающей при иных обстоятельствах.

Я взглянула на его неприязненно скривившиеся губы, жесткие складки по уголкам рта, напряженные плечи – и по моему телу пробежала противная дрожь, вызвав приступ тревоги.

– Не думаю, что хочу об этом знать, – прошептала я.

Скривившиеся губы расплылись в усмешке.

– Вот и умница.

Мы разгребали завалы в кузнице несколько часов в полном молчании. Я больше не задавала вопросов, боясь ответов, которые он мог дать, а Кингфишер держал свои мысли при себе. Время от времени я ловила себя на том, что внимательно его рассматриваю. В простой рубахе с закатанными до локтей рукавами, чумазый от сажи, он казался таким… нормальным. А потом я вдруг слышала, как он что-то бормочет себе под нос, или натыкалась на взгляд нефритовых глаз с серебристым ореолом и сразу вспоминала, что передо мной не человек. Я сама знала, что зря на него так таращусь – это было неблагоразумно. И небезопасно. Вместо этого надо было сосредоточиться на другом – поскорее понять, как я ухитрилась превратить платформу в бассейн со ртутью, и без промедления вернуться в Зильварен.

Когда небо за окном начало темнеть, что было для меня удивительно и непривычно, наконец явился Рэнфис. Он выглядел усталым, но синяк под глазом и разбитая губа чудесным образом зажили за последние несколько часов. Остановившись в пустом дверном проеме, генерал окинул взглядом почти расчищенное нами помещение, покосился на ведро с заржавленными инструментами, которые я заботливо собрала, и озадаченно уставился на Кингфишера:

– Что происходит? Вы даже работать еще не начали?

– Да тут такой бардак был! – возмутилась я. Ему легко говорить – он не видел, в каком состоянии находилась кузница. Теперь-то она выглядела куда приличнее.

Кингфишер вздохнул. Воздух в помещении вдруг совсем остыл, сделался ледяным, а в углах начали клубиться неведомо откуда взявшиеся тени. Они, как подтеки краски, расползлись по стенам и полу, захватили ножки верстака, набросились на наковальню, поплыли вверх, стремительно распространяясь, пока не сгустились в монолитную непроглядную тьму. Кузница как будто превратилась в чернильный омут. Когда я сделала судорожный вдох, мне показалось, что черные тени проникли в горло и заполнили легкие. Даже в подземных туннелях, ветвящихся лабиринтом под Серебряным Городом, мрак не был таким абсолютным.

– О боги, – выдохнула я, – что случилось?

– Фишер, хватит уже, – проворчал Рэнфис.

Тьма исчезла, будто с меня сдернули покрывало. Кузница снова наполнилась меркнущим вечерним светом, и в ней теперь царил безупречный порядок. Окно было починено; в нем поблескивало чистое целое стекло. Разбитые колбы и пузырьки, валявшиеся до этого повсюду, исчезли. Большой очаг горна был идеально вычищен, красная кирпичная кладка выглядела как новенькая. На полках теснилось фантастическое разнообразие инструментов и сосудов, каких я в жизни не видела. Растения, завоевавшие почти всю территорию, остались, но были побеждены, укрощены, заключены в горшки и кадки, расставленные возле окна. И еще здесь стало тепло. Весь день я дрожала от холода так, что клацали зубы, и разгребала мусор онемевшими пальцами, а теперь – раз! – и потеплело?!

Я огляделась в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы запустить в Кингфишера. Ближайшим оружием в зоне досягаемости оказался целый набор чистеньких, блестящих кузнечных щипцов. Я схватила те, что побольше, и замахнулась на чернокудрую сволочь:

– Мы весь день надрывались, вычищая эту конуру, а ты, значит, мог просто щелкнуть пальцами?! А как же вся эта хренотень про то, что магия – священный дар и ее можно использовать только в высших целях, или что ты там еще наплел?

– «В высших целях»? – Рэнфис закашлялся так, что это больше походило на задушенный смех. – Этот парень обычно не стесняется использовать свой священный дар для решения самых что ни на есть приземленных задач.

Я вперила в Кингфишера испепеляющий взгляд:

– Ты чудовище!

На его лице не отразилось и тени раскаяния. Он сгреб свои доспехи, подхватил меч и на пути к новенькой двери, плотно сидевшей в петлях, замедлил шаг, проходя мимо меня.

– Я просто хотел проверить, не боишься ли ты тяжелой работы, и честно предупредил тебя заранее: магия – это я, – шепнул мне Кингфишер, после чего исчез за дверью.

Следующим утром Эверлейн принесла мне завтрак – свежие фрукты и то, что она назвала «йогурт». Эти заморские деликатесы я вкушала впервые. Она тоже поела со мной за компанию, но все это время в комнате царило подавленное молчание. Мне хотелось расспросить подробнее о том, что я услышала от нее вчера в галерее. Она назвала Кингфишера братом. Кингфишер и Рэнфис тоже обращались друг к другу «брат», как принято у воинов, долго сражавшихся плечом к плечу, но Эверлейн определенно имела в виду нечто иное. Она употребила это слово в буквальном смысле, как если бы они с зеленоглазым отморозком были одной крови.

Но я боялась об этом заговаривать. Я сделала свой выбор, когда решила пойти с Кингфишером в кузницу, вместо того чтобы броситься за Эверлейн и удостовериться в том, что с ней все в порядке. И судя по тому, как возмущенно она сейчас пыхтела, зачерпывая ложкой диковинный «йогурт», я сильно задела своим выбором ее чувства.

Эверлейн затянула меня в очередное платье с корсажем на шнуровке и многослойным пышным подолом – на сей раз пурпурное, сверкающее блестками, – и заплела волосы в одну толстую косу, которая спускалась ровно по центру спины.

Когда настала пора покинуть спальню, девушка-фейри остановилась у выхода, расправила складки на своем прекрасном наряде бежевого цвета, взбила кружева на запястьях и сказала, по-прежнему стараясь не смотреть на меня:

– Не хочешь пойти со мной в библиотеку? Мы с Русариусом вчера собрали все, что только можно было найти об алхимиках и их деяниях. Там немного, но я думаю, тебе сто́ит это прочитать…

– Я очень хочу пойти с тобой! – поспешно заверила я. – Прости, что не пришла вчера. Я знаю, как ты стараешься мне помочь, и очень хочу научиться всему необходимому…

«…Чтобы свалить отсюда к херам собачьим. Чтобы найти дорогу домой», – добавила я мысленно и робко протянула ей руку. Она через силу улыбнулась мне, а потом подхватила под локоть и увлекла за собой в коридор. Похоже, долго злиться Эверлейн Де Барра не умела.

В библиотеке Русариус бился в припадке.

– Рэнфис! – орал он. – Скажи ему, что это не солдатская столовая! Здесь повсюду бесценные произведения искусства, а он… он… Да ты только посмотри, сколько там жира!

Я учуяла то, о чем верещал старик, раньше, чем увидела. В читальном зале стоял такой божественный аромат жареного, с дымком, мяса, что у меня рот мгновенно наполнился слюной, а в желудке отчетливо заурчало. Не знаю, что за яство это было, но пахло оно умопомрачительно.

– О боги, Фишер! – ахнула Эверлейн при виде того, чем он был занят.

Воин сидел во главе длинного стола, и перед ним на полированном дереве стояла большая миска. Он методично запускал туда вилку, накалывал на нее здоровенные куски мяса и отправлял их в рот. Рэнфис прислонился к стене возле дальнего окна, скрестив на груди руки, и обреченно наблюдал за этой трапезой.

– Прости, Русариус, не знаю, чего ты от меня ждешь, – вздохнул генерал. – В день, когда мне удастся заставить Кингфишера что-либо сделать, вернется Коркоран в полном составе, не иначе.

– Не богохульствуй! – взревел старый библиотекарь.

– А куда, кстати, свалили ваши боги? – тихо поинтересовалась я у Эверлейн. До этого как-то не было случая на фоне прочих потрясений.

– Они отправились в паломничество много тысяч лет назад, чтобы… Уф, слушай, потом расскажу. Пойду заберу еду́, пока Русариус не лопнул от злости.

Кингфишер между тем невозмутимо уплетал свой завтрак, ни на кого не обращая внимания. Когда Эверлейн подошла и остановилась рядом с ним, он только промычал что-то с набитым ртом, по-прежнему глядя в миску.

– А ты еще удивляешься, что Беликон называет тебя псом, – покачала она головой.

Тут уж внимание Кингфишера все-таки обратилось к ней. Он очень медленно поднял голову, и серебристый ореол на правой радужке ярко сверкнул, когда он устремил на сестру мрачный взгляд:

– Я не удивляюсь. Я точно знаю, почему он меня так называет.

– Должно быть, из-за твоей беззаветной преданности короне, – подсказал, сдерживая смех, Рэнфис.

Ртуть снова зазмеилась, поблескивая, вокруг зрачка; острые зубы клацнули.

– Нет. Это потому, что я кусаюсь.

Под таким тяжелым взглядом любой вышибала из таверны слился бы куда подальше поджав хвост. А Эверлейн лишь вскинула бровь и молча ждала.

Ее брат этим утром снова был в черном и в доспехах с ног до головы, но уже в других. Вместо вчерашнего матового дубленого нагрудника он надел блестящий – из черной кожи с тиснением и металлической вставкой, на которой был вычеканен герб: два скрещенных меча, увитых лозами, на фоне силуэта боевого коня, вставшего на дыбы. А вот латный воротник на нем был тот же. Начищенный до блеска, мне снова скалил зубы серебряный волк. Густые черные волосы Кингфишера сегодня как будто вились сильнее – они даже не касались широких плеч и казались тугими кудрями. Поймав себя на том, что таращусь на заостренные кончики его ушей, я закашлялась и поспешно уставилась в застекленный потолок, сделав вид, что изучаю небо над куполом.

– Дай мне миску, – потребовала Эверлейн тоном, не терпящим возражений.

– Изволь. – Кингфишер отложил вилку и протянул миску сестре. – Поставь ее на землю у конюшни. Поближе к куче навоза. Я приду и доем мясо с другими псами.

Плечи Эверлейн поникли.

– Фишер… – едва слышно проговорила она.

– Ладно, не утруждайся. – Он встал, громко скрежетнув ножками стула по каменному полу, отобрал у сестры миску и стремительно зашагал к выходу, а стало быть… ко мне. – Я избавлю тебя от хлопот, Лейн, и сам отнесу свой завтрак на конюшню. – Его глаза сверкнули, когда их взгляд остановился на мне. – Наслаждайся чтением, человек. Надышись тут пылью веков в свое удовольствие. Буду ждать тебя в кузнице после полудня. И не заставляй меня приходить за тобой.

– Фишер, ты ведешь себя нелепо! Сейчас же вернись! – крикнула Эверлейн ему в спину.

Он не удостоил вниманием этот призыв – с прямой, как палка, спиной прошествовал к выходу из библиотеки. Черный, словно полуночная ивелийская тьма, меч покачивался за его спиной, и казалось, за ним тянется вереница зыбких, размытых теней.

– Вообще-то я не собирался его выгонять, – проворчал Русариус. – Но я уже тысячу раз повторял и скажу это снова: никакой горячей еды в библиотеке! Ни жареной, ни пареной, ни вареной! Я сам, когда работаю здесь, позволяю себе перекусить только сухим печеньем, а порой мне приходится пропадать тут днями напролет. И я всегда ем, наклонившись над подоконником, чтобы в зале не было крошек!

– Не переживай, Русариус, – мягко произнесла Эверлейн. – Просто Фишер сейчас немного не в себе. Пройдет некоторое время, и он перестанет вести себя как несносный мальчишка.

– Пойду предложу ему поупражняться в бою на мечах. Пусть выпустит пар, – сказал Рэнфис, отходя от окна. Он подошел к тому месту, где раньше сидел Кингфишер, и провел ладонью по полированной столешнице, словно хотел удостовериться, что там чисто. – Не злитесь на него. Он заслуживает снисхождения. У него в этом дворце нет своих покоев, негде поесть и нормально поспать. Все-таки сто десять лет прошло, Лейн. Можешь себе представить, каково это – столько времени провести там, где он был, в полном одиночестве?

Каждое его слово было наполнено печалью. Принцесса и воин обменялись долгими многозначительными взглядами. Затем напряженное лицо Эверлейн немного расслабилось.

– Вообще-то могу, Рэн. Первые тридцать лет я пыталась представить это во всех подробностях. А потом начала запрещать себе думать о нем, потому что сердце у меня уже не выдерживало. Теперь же, когда Фишер вернулся, я не собираюсь гадать о том, через какой ад он прошел. Теперь я просто буду внимательнее за ним присматривать.

Голос дрожал от эмоций, но Эверлейн не плакала. Она взяла со стола книгу, пристроила ее на стопке других, затем принялась перебирать какие-то свитки.

Тяжело было смотреть, как она страдает. А Эверлейн несомненно страдала – только слепой этого не заметил бы. Как сторонний наблюдатель я многое подмечала в отношениях между фейри, с которыми познакомилась совсем недавно, но понимала, конечно же, далеко не все. У этих отношений была невероятно долгая история, переполненная болью и тайнами. Глядя вот так, со стороны, распутать сложную паутину связей, объединявшую их, казалось невозможным.

Рэнфис вздохнул:

– Должен быть способ исцелить его. Просто мы еще этот способ не нашли. Но я не собираюсь сдаваться. А вы?

Последовало долгое молчание. Русариус неловко кашлянул, собрал со стола целую охапку перьев для письма, нырнул в проход между книжными шкафами и растворился в библиотечной тиши. Мне трудно было придумать какой-то повод улизнуть – перьев не осталось, в библиотеке я не ориентировалась так хорошо, как старик, так что мне оставалось лишь тихонько усесться в конце длинного читательского стола, делая вид, что меня тут нет, и молча таращиться на свои туфли. Вернее, туда, где они предположительно находились, скрытые пышным подолом дурацкого платья.

– Так что же, ты отказываешься бороться за него? – спросил Рэнфис.

– Нет! – воскликнула Эверлейн. – Нет, конечно. Просто… чувствую себя бессильной. Совсем потеряла надежду.

– Зато у меня ее столько, что хватит на всех. Если уж я верю в Фишера, то в тебя и подавно. – Рэнфис снова испустил долгий вздох и побарабанил по столу пальцами. – Увидимся позже. Удачи, Лейн. И тебе тоже удачи, Сейрис. – Он тепло улыбнулся мне, направившись к выходу, и я почувствовала себя лучше – постыдное чувство, что я подслушиваю чужой, очень личный разговор, перестало меня мучить.

Когда генерал ушел, Эверлейн принялась расхаживать вокруг стола, перекладывая книги, свитки и листы пергамента.

– Так, ладно, – сказала она наконец. – С чего бы нам начать? Гм… Думаю, если ты сперва расскажешь то, что тебе известно об алхимических практиках и о том, для чего они используются…

– Э-э… Я даже не знаю, что такое «алхимические практики». – Мне не хотелось ее перебивать, но я решила, что нужно прояснить ситуацию, пока фейри не зашла в своих планах на мой счет слишком далеко.

– О, верно! – Эверлейн лучезарно улыбнулась мне, но в ее голосе слышались истерические нотки. – Точно, не знаешь. Ну, ничего страшного. Так даже лучше, так ничто не помешает нам взглянуть на дело непредвзятым взглядом. Мы начнем с самого начала, как только Русариус… – Она резко замолчала и крутанулась на месте, оглядывая книжные шкафы. – Русариус! Пять преисподних, куда подевался наш несносный библиотекарь?

– Эверлейн, – окликнула я. – С тобой… все в порядке? Мне кажется, ты немного…

– Нет-нет, все хорошо. Просто отлично. Честное слово. – Она прижала ладонь ко лбу и закрыла на несколько мгновений глаза – все было совсем не хорошо и ни разу не отлично. – Я… – Девушка безвольно уронила руку. – Фишер – лучшее, что было в моей жизни, Сейрис. Единственное светлое пятно. А теперь он рядом, но его со мной нет. Я знала, что так будет, но как же все-таки тяжело… видеть и… принимать это… мириться с такими переменами…

– Кстати, о сухом печенье! Я был уверен, что оно еще осталось – и вот, нашелся целый поднос на полке в секции Земельных реестров Седьмой эры. Должно быть, я как-то оставил его там и запамятовал! – Русариус вынырнул из-за книжных шкафов с маленьким серебряным подносом в руках. На подносе была горка печенья, выглядевшего, как окаменелые крекеры. Словно не замечая, что Эверлейн тыльной стороной ладони смахивает слезы, он торжествующе водрузил свою ношу на стол. – Угощайтесь, милые дамы. Только умоляю, постарайтесь не накрошить!

Как выяснилось, алхимия была одной из разновидностей магии – древней, давно утраченной и забытой. Для ивелийских фейри она превратилась в такое же предание старины глубокой, каким были для жителей Зильварена сами фейри. Некогда существовали три ордена алхимиков, имевшие разную специализацию: одни посвятили себя поискам пути к вечной жизни, другие создавали различные изобретения с помощью трансмутации металлов и горных руд, а третьи врачевали болезни и увечья.

Эверлейн и Русариус считали, что я принадлежу ко вторым – к тем, кому подвластна трансмутация металлов. Но в то утро, когда мы только приступили к изучению старинных записей, я даже не знала такого слова – «трансмутация», а когда время близилось к полудню, все еще не была уверена, что постигла его значение.

Тысячи лет назад алхимики использовали свои магические способности для того, чтобы менять структуру определенных веществ и превращать их в драгоценные металлы. Письменных источников о том, что́ это были за вещества и каким образом воздействовали на них алхимики, не сохранилось, но их опыты были успешными. Они действительно научились трансмутировать различные элементы в золото и серебро, да в таких количествах, что от результатов их деяний ломились сундуки в королевской сокровищнице. В какой-то момент было открыто живое серебро – ртуть, а вместе с ним – другие миры, с которыми Ивелию соединяли порталы и переходы. Тогда воцарился истинный хаос.

– Ничто из этих сведений не помогает нам понять, как мне повторить то, что делали настоящие алхимики, – вздохнула я, захлопнув очередную внимательно изученную книжку. – Каким образом они управляли ртутью?

Эверлейн пожала плечами:

– Алхимики пробуждали и усыпляли ртуть, открывая и закрывая порталы… с помощью магии.

– У нас до сих пор ведутся жаркие споры о том, действительно ли они могли управлять ртутью, – заметил Русариус. – Согласно документам той эпохи жизнь членов второго ордена алхимиков была очень коротка – они все сходили с ума и заканчивали самоубийством.

– Ну, класс! – хмыкнула я.

Если действия алхимиков приводили к подобному финалу, теперь мне тем более необходимо было выяснить, в чем эти действия заключались, чтобы сделать все в точности наоборот. Однако… фигушки им. Осторожность не поможет мне снова разбудить ртуть, а я непременно должна повторить то, что мне удалось в Зале зеркал, если хочу узнать о судьбе Хейдена. Мысль о том, что моего брата могли насильно забрать в армию Мадры, была предпочтительной. Все лучше, чем представлять его мертвым. Но мне надо было знать наверняка. Если Хейден погиб, я обязана его похоронить и отстоять по нашим обычаям семидесятидвухчасовое бдение на могиле. Если же он против воли оказался новым рекрутом Мадры, его нужно вытащить из ловушки.

В любом случае я должна была во всем разобраться. Во что бы то ни стало.

Я помассировала виски, пытаясь унять головную боль, набиравшую силу. Жизнь в Зильварене оставляла мне мало времени на чтение – все поглощала борьба за выживание, требовавшая воровать и торговать на черных рынках. Так что глаза мои, несмотря на часы, проведенные у матери в подземной библиотеке, были к чтению не слишком привычны. Сейчас, дав им немного отдохнуть, я снова опустила взгляд на страницу очередной открытой книги и…

Ой.

Минуточку.

Я положила книгу на стол и, склонив голову набок, уставилась на Русариуса, настороженно прищурившись:

– А как я это читаю?

– Не понял, ты о чем? – удивился он.

– Я не местная. Я родилась в совершенно другом мире, который находится неведомо где. Какова вероятность того, что мы с вами говорим на одном языке и что у нас одинаковая письменность? Это же… попросту невозможно! – Я сама обалдела от того, что мне это не приходило в голову раньше.

– Гм… Нет, Сейрис. Это не только возможно, но и вполне естественно, – сказал Русариус. – Объяснишь ей, милая? – обратился он к Эверлейн. – Я вспомнил еще про один трактат и хочу найти его, пока вы не ушли.

Эверлейн, похоже, обрадовалась просветительской миссии.

– Дело в следующем, – начала она, наклонившись над столом и забрав книгу у меня из рук. – Ты говоришь со мной на общефейрийском. И эта книга тоже написана на общефейрийском. В Ивелии есть другие языки, вернее, диалекты. Но на общефейрийском общаются при всех дворах, как на… э-э… общем языке. Когда первые фейри пришли в ваше королевство, люди там говорили на разных языках, но со временем они освоили наш язык и переняли нашу письменность. Даже когда закрылись порталы и связь между мирами прервалась, наш язык, судя по всему, никуда не исчез. По крайней мере, в Зильварене. Там на престоле сидит Мадра, а она всегда говорила на общефейрийском и осталась оплотом нашего языка. Возможно, в других королевствах вашего мира языки и алфавиты разнятся, а о нашем все уже забыли.

Мадра, стало быть? Древняя, как основы мироздания. Я не могла о ней не спросить. Мне необходимо было знать.

– Похоже, тебе немало о ней известно, – сказала я.

– О Мадре? – Эверлейн скривила губы. – Полагаю, не больше, чем всем ивелийцам. Она была очень молода, когда взошла на трон в Зильварене. Молода, кровожадна и одержима властью.

– Но как Мадра могла прожить так долго, если она человек? Почему она правит тысячу лет? И как ей удалось закрыть ртутные переходы с помощью древнего меча, если она не алхимик?

– Мы не знаем, как она это сделала, но ты права: Мадра должна была умереть от старости много столетий назад. Должно быть, там задействована какая-то магия, но опять же мы не знаем, кто ей помог и почему. Мы также не представляем, откуда ей стало известно про то, что алхимерийский меч может усыпить живое серебро, ведь эта тайна оберегалась многими поколениями нашего народа. Однако необязательно быть фейри или обладать каким-то особым даром, чтобы закрыть переходы между мирами. Меч сделал это сам. Насколько мы поняли, когда один ртутный резервуар активирован, ртуть просыпается и во всех остальных. Порталы связаны своего рода… – Эверлейн нахмурилась, подбирая сравнение, – энергетическими линиями, пожалуй. И если такой меч, как Утешитель, погрузить в ртуть, он погасит эту энергию, разрывая связи. Порталы оставались «замороженными», пока ты не извлекла Утешитель. Многие члены ивелийского двора, чьи-то друзья и родственники, были в исследовательских экспедициях, искали новые пути к новым землям внутри недавно открытого портала, когда Мадра запечатала входы и выходы. Все эти фейри попали в ловушку там, где в тот момент находились. С тех пор их никто не видел.

– А есть ли надежда… что кто-то из них еще жив? Я ничего не знаю о продолжительности жизни фейри. Ведь представители твоего народа живут довольно долго, верно? Сколько тебе лет?

Эверлейн издала смешок и прикрыла рот рукой, а я не знала, почудилось мне или она и правда пришла в некоторое замешательство.

– Вообще-то у нас не принято обсуждать такие вещи, – сказала девушка, – но мы ведь с тобой еще толком не изучили придворный этикет…

– Прошу прощения. Ох, нельзя было совать нос куда не следует. Мне ужасно неловко…

– Нет-нет, ничего страшного, – покачала она головой. – Мы общаемся всего пару дней, но я проводила подле тебя много времени, когда ты была в беспамятстве, и уже привыкла к мысли, что мы друзья. Мне нравится так думать.

– Мне тоже, – сказала я, и это была чистая правда. Я действительно думала об Эверлейн как о подруге и была рада услышать, что это взаимно. В конце концов, обзавестись другом во дворце, населенном врагами, – дело не лишнее.

– Что ж, теперь, когда мы с этим разобрались, – заулыбалась Эверлейн, – позволь сначала задать встречный вопрос: сколько мне лет, на твой взгляд?

– Будь ты человеком, я бы сказала, что ты чуть старше меня. Может, двадцать семь или двадцать восемь.

– О боги… – Глаза Эверлейн округлились. – Тогда ты, наверное, сильно удивишься. – Она сделала глубокий вдох. – Я родилась в самом начале десятой эры и прожила одну тысячу четыреста восемьдесят шесть лет.

– Одну тысячу… – Я чуть не подавилась. Эверлейн почти полторы тысячи лет! Это не поддавалось осмыслению. Она выглядела совсем молодой… Не знаю, как я решилась задать следующий вопрос, но он уже вертелся на языке и обжигал гортань. В глубине души мне совсем не хотелось это знать, тем не менее я не удержалась: – А Кингфишер? Сколько лет ему?

Эверлейн смотрела на меня, и на ее губах играла легкая улыбка. Она несколько секунд молчала, и все это время я мысленно проклинала себя за то, что дала волю своему неуемному любопытству. Но потом она все же ответила:

– Следовало бы сказать, что ты должна спросить об этом его самого. Я не имею права делиться такими сведениями. Мы часто и сами не знаем, сколько лет тем или иным представителям нашего королевского двора. Но мне прекрасно известно, сколько лет Кингфишеру, и отправлять тебя с этим вопросом к нему было бы с моей стороны жестоко. Он все равно не сказал бы тебе правду, да еще и высмеял бы за то, что ты осмелилась спросить. Кингфишер родился в конце девятой эры. Это поможет тебе догадаться о его возрасте?

– Не знаю, сколько длятся ваши эры… В любом случае, я не уверена, что мне это поможет. Он выглядит лет на тридцать по человеческим меркам, так что, наверное, ему… – Боги, у меня язык не поворачивался произнести это безумное число.

– Ну же, – подбодрила меня Эверлейн.

– Гм… Не знаю… Тысяча восемьсот?

– Неплохо! Почти угадала. Ему одна тысяча семьсот тридцать лет.

– Одна тысяча семьсот тридцать три, – раздался позади глубокий низкий голос.

Адреналин волной хлынул по моим венам, встряхнув так, что я чуть не грохнулась со стула. Я быстро обернулась: в нише библиотечного зала, объятый сгустившейся тьмой, стоял Кингфишер. Тени, неведомо откуда взявшиеся в этом залитом светом помещении и казавшиеся чудовищно неуместными, скрывали половину его тела. Он внимательно разглядывал собственные ногти. Серебряная морда волка посверкивала в солнечных лучах на латном воротнике.

– Плюс-минус три года – какое это имеет значение для родственников, все же свои, верно? – Кингфишер отделился от стены в нише и ступил на свет. – Я понимаю, сложно уследить за временем, когда тебя все время отвлекают какие-то бабочки-однодневки. – Он улыбнулся сестре, не разжимая губ. – Рад был услышать, Лейн, что ты наконец-то сочла возможным поделиться кое-какими секретиками со своей домашней питомицей. Однако я слегка шокирован тем, что секретик оказался моим.

– А не надо было подслушивать, – отрезала Эверлейн. – Это лучший способ сохранить душевное равновесие.

– Ну прости уж. Мне было скучно. Я решил зайти за человеком, а у вас тут такая увлекательная беседа…

Эверлейн закатила глаза и похлопала меня по руке:

– Не обращай на него внимания, Сейрис. Что касается другого твоего вопроса, могу сказать, что фейри, которые попали в ловушку, когда закрылись ртутные порталы, теоретически могут быть живы. Но миры, куда они отправились, нестабильны и опасны. Так что даже если те фейри не умерли от старости, это вполне могло произойти по вине местных племен.

– В следующий раз, когда приспичит что-нибудь узнать обо мне, не стесняйся своего любопытства, спрашивай напрямую, – сказал Кингфишер, взявшись за новенькую ручку новенькой двери кузницы. Он впервые открыл рот, с тех пор как мы покинули библиотеку, – до этого шагал по Зимнему дворцу, храня ледяное молчание.

Дверь открылась, и он вошел в помещение. А я замерла на пороге, не в силах решить, чего мне хочется больше – последовать за ним или сбежать в противоположном направлении и запереться в своей спальне, где он не сможет надо мной издеваться. Дворец представлял собой жуткий лабиринт из галерей, лестниц, залов и коридоров, но я надеялась, что сумею найти дорогу, если очень постараюсь.

В итоге я все же неохотно двинулась за ним в кузницу, с трудом волоча ноги, превратившиеся вдруг в мельничные жернова.

– Если бы я задала вопрос напрямую, ты все равно не ответил бы. А если бы ответил, то наврал бы с три короба.

– Неверно. Если бы ты спросила о чем-то достойном ответа, я бы ответил. А если бы я ответил, то это была бы чистая правда. – Как и вчера, он принялся снимать боевое облачение, снова начав с меча.

На этот раз я была готова и даже не вздрогнула, когда клинок свистнул в воздухе.

– Да уж конечно!

Возможно, между людьми и фейри много различий, но сарказм – явление универсальное.

– А ты проверь, Оша. – Он занялся застежками нагрудника – проворные пальцы ловко расплетали ремни на боку.

– Ладно…

Благодаря его вчерашнему трюку – магической уборке – кузница блистала чистотой. Кучи мусора бесследно исчезли с пола и верстака, инструменты – новенькие, в идеальном состоянии – были развешаны на крюках, вбитых в стену напротив горна. Я обошла массивный, тяжелый кузнечный верстак, чтобы он оказался надежной преградой между мной и Кингфишером, на случай, если последнему сильно не понравятся мои вопросы. Потому что я собиралась поиздеваться над ним, как он издевался надо мной, когда откровенно высмеивал и называл дурацким прозвищем Оша. В мои планы входило выбесить его. Достать до печенок.

Кингфишер положил нагрудник на пол. Я облокотилась на верстак.

– Один мой знакомый по имени Элрой уверяет, что любой мужик соврет про длину своего члена, если баба спросит.

Кингфишер замер:

– Ты хочешь узнать, какой длины у меня член, Оша?

– Мне дела нет до твоего члена. Я хочу узнать, что и как ты ответил бы женщине на подобный вопрос.

Его лицо медленно расплылось в пугающей ухмылке:

– Он достаточно большой, чтобы заставить тебя визжать. Хотя нет – еще больше.

– Вот видишь, – погрозила я ему пальцем. – Что и требовалось доказать.

Он изобразил недоумение:

– Прошу прощения, я не вполне уверен, что понимаю, о чем ты.

– Спроси любого мужика о длине его члена – и узнаешь, что он за человек. Такое вранье попрет фонтаном – только уворачивайся.

– Не исключено. Но я не человек. А может, дело в том, что мне просто повезло с параметрами.

– Или в том, что ты попусту тратишь мое время, обещая правдиво отвечать на вопросы. По-моему, нам лучше заняться тем, ради чего мы пришли в эту кузницу, – отрезала я.

Кингфишер вскинул руки, завел их за шею и возился с застежками латного воротника секунды четыре, не меньше.

– Дело также может быть в том, что ты задала вопрос про длину моего члена, как похотливая сучка, вместо того чтобы спросить что-то действительно важное.

Боги, он не уставал меня удивлять. Каждый раз, когда мне казалось, что я достигла пределов, до которых может дойти ненависть одного живого существа к другому, он доказывал мне, что я способна на большее.

– Ладно. Я спрошу тебя о том, что действительно важно. Тебя отлучили от ивелийского двора, потому что ты сделал что-то очень плохое. Беликон сказал, ты сровнял с землей целый город.

Кингфишер вскинул черную бровь:

– В чем вопрос?

– Ты правда это сделал?

– Почему тебя это интересует?

– Потому что прямо сейчас я нахожусь в одном помещении с тобой. Потому что кроме нас здесь больше никого нет. Потому что я хочу знать, дышу ли в данный момент одним воздухом с серийным убийцей. И нечего отвечать вопросом на вопрос. Ты правда уничтожил целый город?

Он некоторое время пристально смотрел на меня. Даже с такого расстояния я видела, как плененная ртуть извивается на светло-зеленой радужке.

– Да! – резко и вызывающе прозвучало одно-единственное слово.

– Зачем?

– У меня не было выбора.

Я хлопнула ладонями по верстаку – гнев железным кулаком дернулся в груди.

– Зачем?

– Ты не готова к этому знанию. И никогда не будешь к нему готова.

– Почему?

– Потому что ты человек, а человек слаб, – процедил сквозь зубы Кингфишер. – Потому что это не твоего ума дело. Потому что не имеет значения, зачем я уничтожил город. Потому что, какую бы причину я ни назвал, она тебе не понравится. А теперь спроси о чем-нибудь другом.

Мой голос дрожал, когда я продолжила:

– Рэнфис сказал, что последние сто с лишним лет ты страдал, потому что тебя отлучили от двора за уничтожение того города. Где ты был все это время?

Кингфишер шагнул к верстаку. Все доспехи он уже снял и остался в просторной черной рубахе и таких же штанах. На шее у него висела серебряная цепочка с подвеской – та самая, которую он надел на меня, когда я умирала в Зале зеркал. Гравированная пластинка поблескивала, притягивая взгляд.

Когда Кингфишер стремительно приблизился, я заставила себя стоять на месте, не отступать и не бояться, но в тот миг он показался огромным – навис надо мной, заполнив собой все обозримое пространство, заслонив весь свет. Кроме него, я уже больше ничего не видела и дышала тоже только им – от него пахло морозным утренним воздухом, и дымом, и свежевскопанной землей, и тысячей других сложных, многослойных ароматов, для которых у меня даже не было названий. Оскалив клыки, он склонился ко мне – так близко, что от его кончика носа до моего осталось полдюйма. И тогда он ответил на мой вопрос.

– В аду! – раздался страшный рык.

Я не могла дышать, не могла думать. Он был так близко. Казалось, что ярость, бесновавшуюся в нем, удерживает тончайший поводок и она вот-вот сорвется с этой тонкой цепи.

А потом вдруг клыки исчезли в мгновение ока, его лицо снова приняло бесстрастное выражение.

– Молись о том, чтобы никогда там не побывать, человек, – прошептал он. – Дай руку.

– Руку?..

– Да. Протяни мне свою ладонь.

Он был так близко, что сам мог бы схватить меня за руку. Он мог оторвать мне все конечности одну за другой, и я не сумела бы оказать сопротивление. Онемевшая, охваченная ледяной дрожью, я протянула ему ладонь, лихорадочно молясь о том, чтобы он не начал ломать мне пальцы за то, что я так его разгневала. Но вместо этого что-то холодное и гладкое легло мне в руку. Кингфишер сжал ее в кулак, накрыл второй моей ладонью и крепко обхватил поверх своими огромными татуированными ручищами. Сначала я ничего не чувствовала – была слишком поглощена его близким присутствием и волной запахов, исходивших от него. Там был запах дерева, и кожи, и пряностей, и мяты, и свежей зелени, и мускуса, и…

– Ай!

Он прищурился, буравя меня взглядом:

– Что?

– Больно! – Я хотела высвободить руки, но Кингфишер лишь плотнее сжал на них свои сомкнутые ладони. Он не собирался меня отпускать. Жжение в самом центре моего кулака становилось все сильнее, а он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, и металлические сполохи неистово плясали вокруг его правого зрачка. – Фишер, что ты делаешь?!

– Скажи мне, что ты чувствуешь, – потребовал он.

– Мне больно, вот что я чувствую! – выпалила я, задергав руками. Я вырывалась изо всех сил, упираясь ногами, в тщетных попытках освободиться. Но он не отпускал.

– Какое оно, вещество в твоем кулаке? Холодное? Острое? Мягкое?

– Холодное! Оно холодное! Огненно холодное! – Я выкрикнула какую-то нелепицу, но это была чистая правда – обжигающий холод проник в меня через ладонь до самого нутра, до мозга костей. – Мне больно! Отпусти, Фишер! Хватит! Прекрати это!

– Ты сама должна это прекратить, – сказал он.

– Я не могу! Не могу!

В его глазах блеснула твердая решимость.

– Можешь.

– Отпусти меня!

– Хочешь доказать, что я прав? Что ты слабая? Что ты всего лишь жалкое и бесполезное человеческое существо? Да?

– ФИШЕР!

Он рывком развернул меня спиной к верстаку – я почувствовала, как в поясницу врезался деревянный край столешницы, но это не шло ни в какое сравнение с ужасающим сгустком боли, зажатым между нашими ладонями.

– Слушай его! – велел Кингфишер.

– Кого?!

Он убрал правую руку, но и левой легко удерживал обе мои. Освободившейся рукой Кингфишер взял меня за подбородок, заставив смотреть на него и не дергаться.

– Слушай внимательно, – повторил он. – Что оно говорит?

– Оно говорит, что ты… охеревшая… сволочь! – выпалила я.

Он проигнорировал оскорбление.

– Чем быстрее ты сделаешь то, о чем я прошу, тем раньше это закончится, человек.

Я скрипнула зубами так, что чуть их не переломала.

– Пошел… на хер!

– Ну вот, ты все о своем. Озябшей сучке хочется, чтобы ее отжарили… – усмехнулся он.

– Отпу… сти!

– СЛУУУШАААЙ! – взревел Кингфишер.

У меня перехватило дыхание, а свет вокруг померк. Вся кузница в одно мгновение погрузилась в чернильную тьму, и ледяной огонь, сжигавший мой кулак, полыхнул пожаром по всему телу.

– Есть только ты и твоя боль, ничего иного, – прошептал Кингфишер. – Следуй за ней, пройди сквозь нее, пусть она останется позади.

Это была пытка. Жестокая му́ка. Я сгорала заживо. Он хотел меня убить.

– Не могу, – всхлипнула я.

– Можешь. Докажи мне, что я не прав, когда называю тебя слабой. Докажи, что ты сильнее, чем я думаю.

Из всего, что он говорил, только эти слова нашли во мне какой-то отклик. Я сделала судорожный вдох и постаралась успокоиться. Неожиданным образом вопящая, визжащая, мятущаяся, охваченная отчаянием и смертельным ужасом часть моего сознания утихла на долю секунды – на бесконечно малую величину, – и одновременно, на то же ничтожное мгновение, исчезла боль. Этого было слишком мало, чтобы принести облегчение, но достаточно для того, чтобы я смогла услышать голос.

Нет, не голос – миллион голосов.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Рев был оглушительным. Я тоже закричала, затрясла головой, пытаясь избавиться от этой страшной разноголосицы, но она уже завладела каждой частицей моего сознания, разбушевалась внутри, разнося в клочья воспоминания, мысли, чувства…

– Аннорат… МОООР! – заорала я.

Боль полностью утихла.

Свет вернулся.

Голоса смолкли, и тишина, которую они оставили после себя, была оглушительной.

Кингфишер оцепенел. Он стоял не шелохнувшись – все еще слишком близко, чтобы я могла перевести дух, но его хватка на моих кулаках немного ослабла. Ледяная надменность, всегда читавшаяся на его лице, куда-то исчезла. Широко открытыми глазами он посмотрел на наши сомкнутые руки затаив дыхание, а потом слегка развел свои в стороны, продолжая касаться моих.

Я напряглась, увидев, что у меня на ладони перекатывается маленький шарик плотной серебристой жидкости. Живое серебро. Ртуть. Совсем чуть-чуть, меньше ногтя на мизинце – и тем не менее это был тот самый жидкий металл.

В панике я хотела стряхнуть шарик с ладони, но Кингфишер перехватил одной рукой мое запястье и покачал головой:

– Пока я тебя касаюсь, ты в полной безопасности. На мне подвеска. Столь малое количество живого серебра не причинит нам вреда.

– Что ты несешь? Оно чуть не заморозило меня изнутри!

– Ерунда. Это было всего лишь испытание, и оно закончилось. Ты его прошла.

Я уставилась на Кингфишера, не веря своим ушам:

– А если бы не прошла? Что тогда было бы?

– Какая разница? Считай это научным экспериментом. Он удался.

– Убери это от меня, Фишер!

– Усыпи его.

– Как, блин, я его усыплю?

– Закрой глаза. Почувствуй его в своем сознании. Дотянись до него…

Я сделала, как он сказал, – зажмурилась, стараясь не забывать дышать, потому что все это время панически думала только о том, что одной серебристой капли у меня на ладони достаточно для того, чтобы взорвать мне мозг и лишить рассудка. Я видела, что ртуть сотворила с Харроном, и готова была обрушиться с бранью на Кингфишера, крикнуть ему в лицо, что я не чувствую проклятое живое серебро никаким местом… Но тут я его почувствовала. Нечто, обладавшее солидным весом, довлело в самом центре моего сознания. Оно не имело никаких других свойств – не было ни горячим, ни холодным, ни острым, ни мягким. Оно просто было там. И оно чего-то ждало.

– Я чувствую его, – прошептала я. – Чувствую… нечто.

– Хорошо. Теперь скажи ему, что тебе от него нужно. Скажи, что пора спать.

И я сказала. Мысленно выразила свою волю, велев ему успокоиться и заснуть.

Нечто, обладавшее весом, тревожно заколыхалось.

«Нет, нельзя заснуть. Сейчас нельзя. Сон был слишком долгим», – зашептало оно бесчисленным множеством голосов, которые сливались и накладывались один на другой.

«Спать!» – велела я более жестко.

И на этот раз оно послушалось.

Тяжесть в моем сознании исчезла. Теперь я чувствовала себя почти нормально. Почти – потому что Кингфишер по-прежнему держал меня за руки. Когда я открыла глаза, он смотрел на кусок тусклого тяжелого твердого металла у меня в ладонях, и на возмутительно красивом лице читалось веселое любопытство.

– Должен признаться, я думал, что это происходит как-то по-другому, – задумчиво пробормотал он.

И вот тогда я врезала ему по зубам.

– Ой-ой, слишком туго! Я не могу дышать!

Сказать, что Эверлейн злилась, – ничего не сказать. Она затянула шнуровку корсета у меня на спине с такой фантастической силой, какой я в ней и не подозревала.

– Если еще раз так рванешь, сломаешь мне ребра, – прохрипела я.

– Боги! Может, тогда… ты перестанешь… ныть!

– Сломанные ребра… ныть… не помешают! – Я попыталась ослабить давление корсета – он впивался мне в тело в таких неожиданных местах, где раньше моя обычная одежда ни разу не доставляла неудобств. Это был полный отстой!

– А ну, перестань! – Эверлейн шлепнула меня по руке, досадливо поцокав языком, и продолжила суетиться вокруг, поправляя на мне подол и стряхивая пылинки, которые существовали только в ее воображении.

Как и остальные платья, в которые она меня наряжала, это было умопомрачительно роскошным. Алый мерцающий шелк струился и переливался. При виде такого платья все мужчины должны были грохнуться в обморок к моим ногам. Короче, мне хотелось разорвать его в клочья к хренам собачьим.

– О чем ты только думала? – не выдержала Эверлейн, резко одернув на мне юбки, чтобы расправить и без того безупречные складки. – Он фейрийский воин, Сейрис. Нельзя раздавать зуботычины фейрийским воинам!

– Можно я в штаны переоденусь, а? Ну пожалуйста! – Я угрюмо разглядывала себя в ростовом зеркале. – И не говори мне, что их у вас носят только мужчины. Я своими глазами видела толпы женщин-фейри, разгуливающих по Зимнему дворцу в самых нормальных штанах.

– Мы это уже обсуждали. Ты слишком хорошенькая, чтобы носить штаны… Эй, ты вообще слышала, что я сказала про Кингфишера?

Я еще угрюмее покосилась на нее:

– Нет.

– Можешь хотя бы объяснить мне, за что ты его ударила?

– Просто поверь: он заслужил.

– В этом я как раз ничуть не сомневаюсь.

Она заводила разговор про вчерашнее в пятый раз за последний час, но я была неумолима. Рассказывать ей, что за эксперимент с живым серебром устроил Кингфишер, было нельзя. Я не хотела, чтобы отношения между братом и сестрой еще больше испортились, а если бы Эверлейн узнала, что он подверг меня испытанию, в процессе которого я несомненно могла умереть, все точно стало бы намного хуже. Нет, это привело бы к катастрофе, а Эверлейн была моей подругой, и я не могла допустить, чтобы ее страдания умножились. Терпеть такого брата, как Кингфишер, – и без того тяжелое бремя, можно было не сомневаться.

– Тебе повезло, что он отреагировал довольно сдержанно, – заметила Эверлейн.

– Да ну? – фыркнула я. – Это называется «сдержанно»? А мне его реакция показалась несколько чрезмерной.

Вчера, когда я вернулась в свою спальню, Эверлейн как раз ждала меня там. Она, конечно же, не ожидала, что Кингфишер выбьет дверь ногой и ворвется в комнату разъяренным зверем, а я буду болтаться у него на плече, как мешок с картошкой, завывая громче банши[9]. Она также определенно не ожидала увидеть брата в таком безудержном бешенстве, с разбитой нижней губой и струйкой крови, стекающей по подбородку. В дополнение ко всему Эверлейн ахнула, когда он бесцеремонно швырнул меня на кровать, погрозил пальцем и проревел: «Фу! Плохой человек!»

– Для тебя все могло кончиться еще хуже, – заверила меня Эверлейн. – Такие воины, как Кингфишер, агрессии не прощают.

– Хочешь сказать, он до того свирепый, что один деликатный хук в челюсть может повергнуть его в неконтролируемое буйство?

Эверлейн задумалась, аккуратно складывая плед на кровати. Размышления у нее заняли несколько секунд.

– Да, – решила она.

– Значит, твой брат никакой не воин, Эверлейн. Он безмозглый зверюга с говенным характером. Но, по-моему, я тебе об этом уже говорила.

– Слушай, зови меня Лейн. И пожалуйста, говори потише!

– Я думала, это ни для кого не секрет. Наверняка же все во дворце знают, что он безмозглый зве…

– Я не об этом, – шепотом перебила меня Эверлейн. – Не надо кричать на всех углах, что он мой брат.

– А это разве не общеизвестный факт? – удивилась я.

– Общеизвестный. Вернее, не совсем… В общем, у нас не принято об этом говорить. Все очень, очень сложно.

– Дай-ка догадаюсь. У твоей матери был роман на стороне, потому что король – редкостная сволочь. Короче, она забеременела твоим братом от кого-то другого, да?

Эверлейн… то есть Лейн вздохнула:

– Нет. Моя мать была женой Финрана, владетеля Юга, до того как вышла за моего отца. Кингфишер – ее сын от первого брака. Когда Фишеру было одиннадцать лет, король Беликон отправил Финрана с официальной миссией в Зильварен, и Финран оттуда не вернулся. Именно тогда были запечатаны порталы между мирами. Король объявил отца Кингфишера виновным в том, что ртуть застыла, и назвал его государственным изменником.

– Погоди-ка, но Кингфишер сказал, что это Мадра закрыла порталы.

Эверлейн озабоченно взглянула на меня:

– Не исключено, что так и было. Кингфишер никогда не верил в виновность своего отца, но у него не было доказательств. При этом ничто не доказывало и обратное, но Беликон публично огласил приговор Финрану, а через год возвестил о своем обручении с моей будущей матерью. Разумеется, ее это повергло в удивление, ведь она никогда даже не встречалась с королем. Однако Беликон четко дал ей понять, что для нее это единственный способ оградить себя от обвинения в соучастии, а стало быть, в государственной измене. Финран был сказочно богат, а Беликону требовались средства для ведения войны с Саназротом. Через посланника он передал моей матери, что ей надлежит прибыть в Зимний дворец со всей казной Финрана и движимым имуществом. Русариус до сих пор помнит о том, в какое бешенство впал король, когда она явилась сюда с Кингфишером.

– Беликон, стало быть, не считал ее сына от первого брака движимым имуществом?

Лейн невесело рассмеялась:

– Ни в малейшей степени. Ему нужен был собственный сын, и как можно скорее. Признать Кингфишера наследником престола он отказался, но мать долго не могла забеременеть. Дети у фейри – редкий дар. Большинство пар счастливы, если у них рождается хотя бы один ребенок за всю совместную жизнь. Беликон решил, что Кингфишер отнял у матери всю детородную силу, «исчерпал ее», как он однажды сказал в сердцах. А когда мать все-таки забеременела мной спустя долгое время, король обвинил моего единоутробного брата в том, что из-за него она стала слишком слаба, чтобы зачать еще одного ребенка мужского пола… и чтобы пережить еще одни роды. Ее вторая беременность оказалась тяжелой. Никто из лекарей не удивился, когда она умерла вскоре после того, как дала мне жизнь. Но Беликон… – Эверлейн печально покачала головой. – Отец считает, что во всем виноват Кингфишер. Вот только мать умерла не из-за него. Она умерла из-за меня.

– Никто в ее смерти не виноват, – сказала я. – Женщины умирают в родах испокон веков – неважно, люди они или фейри. И ни один ребенок не может быть за это в ответе.

Лейн, наверное, слышала подобное утешение далеко не впервые – она лишь рассеянно покивала мне и разгладила плед, который пристроила на спинке стула.

– Как ты догадалась, что Кингфишер не родной сын Беликона? – спросила она. – Ни для кого не секрет, что у короля всегда было много любовных связей на стороне, так что Фишер мог быть его бастардом.

А догадаться было проще простого.

– Ни один отец не способен ненавидеть родного сына, законного или незаконного, так, как Беликон ненавидит Кингфишера, – пояснила я.

– Да, конечно… – Лейн невидящим взором смотрела на плед. – Да, ты права… Что ж! – встрепенулась вдруг она, отбросив тягостную тему, будто тяжелый покров. – Пойду раздобуду нам что-нибудь на завтрак. Перекусим и отправимся в библиотеку.

Она поспешно удалилась, а я присела на край кровати и перевела дух – рада была наконец побыть в одиночестве и все обдумать.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Кингфишер велел мне слушать ртуть, и я ее услышала. Многоголосие смолкло в моей голове, как только ртуть заснула, но одна фраза продолжала звучать в памяти. Я сама мысленно повторяла ее снова и снова, как будто это был ответ на вопрос, который я не умела задать.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Кингфишер, в отличие от меня, понял эти слова, когда я выкрикнула их ему в лицо. Он был удивлен, даже потрясен, но не объяснил мне, что они значат, и неведение сводило меня с ума.

Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони в ритме этих двух слов, безостановочно крутившихся в голове. Вскоре мне уже казалось, что они заменяют собой гулкое биение сердца, вводят в транс, из которого я вынырнула, лишь когда раздался стук в дверь. Только после этого в моем сознании настала тишина.

Лейн в конце концов поняла, что я не могу съесть слишком много за один присест, и перестала притаскивать в мою спальню горы еды. Теперь она обычно совала в карман яблоко для меня или что-то еще не очень большое, так что, даже если себе на завтрак она набрала полную тарелку снеди, одна рука у нее должна была остаться свободной, чтобы самостоятельно открыть незапертую дверь. Зачем же стучать-то? Я неохотно слезла с кровати, босиком пробежалась по комнате, не глядя дернула ручку на себя, вернулась обратно и полезла под кровать за туфлями, которые зашвырнула туда вчера вечером.

– Честно говоря, обожаю, когда женщины встают передо мной на колени, но в данном конкретном случае… гм…

Я, почти распластавшись на полу, как раз дотянулась одной рукой до каблука туфли в тот момент, когда услышала этот голос, – и оцепенела. Кровь тотчас прилила к щекам. Я неловко села на корточки и уставилась снизу вверх на Кингфишера:

– Тебя сюда не звали.

Выражение лица у него было еще злее, чем вчера вечером, а губы показались мне неестественно красными. В руках он держал здоровенный деревянный поднос, заваленный копченым мясом, сырами, фруктами и как минимум тремя видами хлеба. Сегодня на черном рыцаре было какое-то невероятное количество доспехов – вдвое больше, чем обычно. На голенях добавились черненые поножи, инкрустированные золотыми пластинами с вычеканенными восходящими солнцами, лучи которых доставали до колен. Такие же щитки прикрывали предплечья. Он сам окинул себя взглядом сверху вниз, заметив, что я его завороженно рассматриваю, и холодно улыбнулся:

– Нравится? Раз уж ты завела моду бросаться на меня, как бешеная кошка, я решил, что дополнительная защита не помешает.

– Кошки царапаются, – спокойно заметила я. – А от меня ты в следующий раз пинка под зад получишь.

– Только в твоем воображении, человек. – Он ногой захлопнул дверь, водрузил гору снеди на маленький столик, после чего прошелся по моей спальне и тщательно задернул занавески на всех трех высоких окнах.

– Ты что удумал? – Я встала и последовала за ним, раздернув все три пары одну за другой.

– У меня похмелье, – буркнул он. – От солнца голова раскалывается, что делает меня весьма недружелюбным. Но ты себя не сдерживай, залей эту комнату светом, не стесняйся.

Интересно, как правильно убивать фейрийских воинов? Нужно ли для этого какое-то особенное оружие? Действует ли на них яд? Я сделала себе зарубку в памяти – надо спросить Русариуса, старый библиотекарь наверняка знает.

Мрачная как туча, я снова прогулялась вдоль окон и задернула занавески.

– Я имела в виду – зачем ты сюда приперся?

– Мне же запретили есть в библиотеке, а в отличие от Лейн у меня в этом дворце нет своих покоев. Вчера мне так приглянулась твоя девичья спаленка, что я решил здесь позавтракать. Но ты не завидуй, я тебе тоже принес кусочек сыра. – Он выудил из-под груды снеди на подносе тарелку и плюхнул на нее здоровенную сырную головку.

Надо признать, на вид сыр был отличный, но от того, как пренебрежительно Кингфишер подтолкнул тарелку по столу ко мне, у меня вскипела кровь. Сам он набросился на еду так, будто умирал с голоду.

– Русариус сказал, что в библиотеку нельзя приносить горячее, – напомнила я, – а у тебя тут только холодные закуски. Забирай все это добро и вали к нему.

Наглец мое предложение проигнорировал, будто и не услышал.

– Кингфишер! – рявкнула я во всю глотку.

Он вздрогнул, поморщился и откинулся на спинку стула.

– Сегодня действуют следующие правила, человек. – Он принялся загибать пальцы на одной руке: – Не орать. Не бить по зубам. Не заставлять меня заниматься физическими упражнениями. Не…

– У тебя опять кровь из губы идет, – сказала я.

Язык Кингфишера мелькнул между губами, смахнув капли крови так, что кончик окрасился алым. При виде пары острых верхних клыков я почувствовала одновременно страх и любопытство, по позвоночнику прокатилась дрожь, в низу живота сделалось жарко, а к щекам прихлынула кровь. Это длилось всего лишь мгновение.

Кингфишер вдруг устремил на меня пристальный взгляд:

– Держи себя в руках, человек. У фейри очень острое обоняние. Ты удивишься, узнав, какие запахи мы способны распознавать. В том числе запах возбуждения.

– Это не… э-э… Я не… – О боги, я думала, что умру от неловкости… А с какой стати я вообще начала оправдываться? Это была мимолетная мысль. Я не собиралась ничего себе воображать. Я его ненавидела. Не чувствовала к нему ни малейшего влечения. Не думала о его языке, о зубах, о…

Он отложил добрый кусок хлеба с мясом на стол и медленно откинулся на спинку стула. Лицо его вдруг посерьезнело, в глазах мелькнуло озабоченное выражение, голос сделался мягким, как бархат:

– Вообще-то, сейчас стало еще хуже.

Мне хотелось заорать, но я сдержала крик, села за стол и заставила себя выдержать нестерпимо самодовольный взгляд зеленых глаз. Необходимо было срочно сменить тему. Сменить тему. Сменить…

– Почему ты не привел в порядок разбитую губу? У вас же искусные лекари. Такую царапину они вылечили бы одним прикосновением.

Зеленые глаза сузились, взгляд по-прежнему был устремлен прямо на меня.

– Я собирался зайти к лекарям после завтрака, но теперь решил этого не делать.

– Да ну? Ага. – Я отломила кусочек от головки сыра на тарелке и закинула его в рот.

– Ага. Вот только что решил. Оставлю себе шрам на долгую память.

– На память о том, как слабое человеческое существо расфигачило тебе губу до крови? Перед друзьями будешь хвастаться?

У сыра оказалась очень странная консистенция. Он превратился у меня во рту в какую-то густую клейкую массу. Я продолжала жевать, но вязкая субстанция налипла на зубы и язык…

– Я люблю, когда меня удивляют, – пояснил Кингфишер, вертя в руке вилку. – И я большой поклонник жестких прелюдий. Так что разбитая губа будет забавным сувениром.

Я сделала судорожный вдох и подавилась сыром. Закашлялась, попыталась его выплюнуть, но ничего не вышло. Кингфишер подался вперед, облокотившись на стол, снова пробежал языком по губам, и его рот растянулся в непристойной улыбке:

– Глотай!

– Пять преисподних! Что здесь происходит? Ты что, пытаешься убить бедную девушку? – Откуда ни возьмись ко мне кинулась Лейн, налетела облаком, сотканным из шелков цвета шафрана и сладковатого аромата духов. Она быстро поставила принесенные с кухни тарелки на стол и принялась стучать мне ладонью по спине, яростно завопив: – Что ты ей дал?!

– Ради всех богов былого и грядущего, не могла бы ты говорить потише? – скривился Кингфишер.

– Она же сейчас задохнется до смерти, Фишер! Ты что, отравил ее? Дыши, Сейрис. Вот так! Медленно вдохни через нос, медленно выдохни… – Лейн показала мне это на своем примере. – Минуточку, а почему тут воняет как в борделе? Если ты всю ночь бухал и распутничал, мог бы принять ванну и смыть с себя запах секса, перед тем как являться на завтрак!

Кингфишер выглядел так, будто его сейчас разорвет от смеха. Ублюдка это развеселило! Я приготовилась к жестокому удару – сейчас, вот сейчас он скажет сестре, что сексом воняет не от него, а от меня… Но Кингфишер меня удивил.

– Ты права, – сказал он. – Прости, Лейн, я действительно зря сюда пришел. Заберу свой завтрак и оставлю вас обеих в покое. Если Рэн заглянет, передай ему, что я в купальне – смываю свои грехи. А с тобой, Оша, увидимся после полудня. Приготовься продолжить наши вчерашние эксперименты.

Так, стоп…

Я проводила его взглядом до двери.

Он спас меня от позора.

Зачем ему это понадобилось?

Может, после того как он уйдет, Лейн сама догадается, что сексуальным возбуждением пахло не от него? Вряд ли. Ведь язык Кингфишера уже не скользил по моей шее у меня в воображении. Потому что все мои мысли теперь переключились на то, как он заставил меня держать в кулаке ртуть и до чего это было больно.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Голоса опять загремели в моей памяти боевым кличем.

Да, Кингфишер спас меня от неловкости, но это уже не имело значения на фоне того, что он пообещал мне еще один день экспериментов с живым серебром. Мерзавец, должно быть, окончательно спятил, если думает, что я добровольно соглашусь это повторить!

Сегодня температура в библиотеке была совершенно невыносимой. Гораздо ниже, чем раньше. Стекла в окнах запотели с внутренней стороны, а в воздухе всякий раз, когда кто-то из нас открывал рот, начинали клубиться облачка пара.

– Ночью будет снегопад, – сказал Русариус, хмуро поглядывая на пухлые тучи, нависшие над стеклянным куполом зала.

Снегопад… Перспектива увидеть своими глазами, как снег падает с неба, была захватывающей, но меня занимали дела поважнее. Я приняла решение и отступать не собиралась.

– Сейчас мне необходимо больше узнать о ртути. Я в курсе, что вы планировали посвятить этот день рассказам о Саназроте и о других королевских дворах, но Беликон дал нам всего неделю, после чего Кингфишер должен будет покинуть Зимний дворец. Прошло уже три дня, а мне все еще почти ничего не известно о ртутных порталах и переходах между мирами.

– Знания о королевских дворах будут тебе жизненно необходимы, когда ты начнешь путешествовать за границы Ивелии. Я думаю, этому все же стоит уделить немного времени, – сказала Лейн, положив ладонь на угрожающих размеров стопку книг, которые она подготовила для нашего сегодняшнего сеанса просвещения.

– Ну не знаю, – протянул Русариус; сегодня он был каким-то особенно взъерошенным – седая шевелюра топорщилась грозовым облаком, которое разметал ветер. – Возможно, Сейрис права. Если мы не докажем королю, что она действительно может активировать ртуть, это усугубит положение Кингфишера, я полагаю. Ведь именно он доставил ее сюда. Король дал им неделю на то, чтобы разобраться во всем и выполнить поставленную задачу. Если у нее не получится…

– Беликон отыграется на Фишере, – закончила Лейн.

– Наверное, неприятности будут и у Сейрис, – осторожно предположил библиотекарь.

Лейн неохотно отодвинула стопку книг подальше:

– Ладно. Ртуть так ртуть. Возможно, если мы быстро пробежимся по основам предмета, Фишер сам поделится с тобой дополнительными сведениями, не только по алхимии, когда вы после полудня будете работать в кузнице.

«О нет, – подумала я, – Фишер к беседам на отвлеченные темы едва ли расположен. Он начал с места в карьер и сунул мне в ладонь застывшую ртуть безо всяких прелюдий». Однако я опять поостереглась об этом рассказывать.

– Быть может, все-таки есть какие-то сведения о том, как алхимики использовали порталы, чтобы попасть в конкретное место. Ну, то есть… откуда они знали, что войдут в один портал и выйдут из другого именно там, где им нужно? Может, у них была какая-то панель управления с разными рычагами, или особые заклинания, или… – Я пожала плечами с самым что ни на есть небрежным видом. – Может, они просто громко говорили название места назначения или что-то типа того?

Русариус вытер нос рукавом и подул в чашку с горячим чаем, который он недавно принес откуда-то из недр библиотеки.

– О нет, боюсь, не сохранилось ни книг, ни свитков с указаниями на эту тему, – сказал он.

– Ага… – Я постаралась не выдать разочарования, но внутри у меня все оборвалось.

– Да и зачем? – продолжил вдруг Русариус. – Это же общеизвестно. В том, как они перемещались из одной точки в другую, нет ничего сложного. – Он отхлебнул из чашки, взвыл, обжегшись, и замахал руками себе в рот. – Боги, терпение никогда не было моей добродетелью! Надо ж было подождать, пока остынет…

– Так как же они перемещались? – не выдержала я. – Раз уж это общеизвестно…

– Уф, ну да. Они просто четко формулировали цель путешествия, перед тем как войти в портал. Судя по всему, им достаточно было хорошо сосредоточиться и представить себе, куда надо попасть. Если алхимики отправлялись исследовать новые территории ради полезных ископаемых, они думали о том, какими характеристиками должно обладать то место, где они хотят оказаться. В поисках земель, богатых, к примеру, железной рудой, они думали о железной руде, и ртуть сама приносила их туда, где были такие месторождения. Очень, как видишь, простая система. Но и ненадежная, конечно. Многие алхимики, нафантазировав себе желанный пункт назначения, входили в резервуар с жидким серебром, и больше их никто никогда не видел. Однажды так пропала целая исследовательская группа, искавшая водород. И пресловутый архивариус Клеменц, бестолочь этакая, выдвинул гипотезу, что ртуть принесла их прямо в ядро какой-нибудь звезды. По мне, так это чушь несусветная, ибо…

Дальше мне было уже не интересно – я перестала слушать. В мои планы не входило исследование новых территорий. Мне надо было попасть домой. Получается, для этого я должна буду всего лишь подумать о Зильварене, перед тем как погрузиться в резервуар со ртутью? Как-то уж слишком просто… Но Русариус говорил с очень уверенным видом.

– А где расположен портал в Зимнем дворце? У Беликона же он есть, верно? – спросила я, перебив старика, который все еще увлеченно повествовал о многочисленных отрядах алхимиков, бесследно исчезавших в разных направлениях.

– О, ну конечно же, есть! Наш резервуар ртути – один из крупнейших среди всех известных! – просиял библиотекарь, как будто в этом была его личная заслуга. – Беликон специально позаботился о том, чтобы в случае необходимости через этот портал можно было перебрасывать целые армии. Он находится прямо под нами, глубоко в недрах дворца, и почти каждая подземная галерея рано или поздно приводит к нему. Впрочем, однажды я блуждал там битых пять суток, пытаясь отыскать…

Я старательно притворялась, что внимательно слушаю болтовню Русариуса, а сама в это время напряженно размышляла о своем. План, который стремительно выстраивался у меня в голове, требовал предельного внимания, но я не забывала кивать и подхихикивать, пока библиотекарь толкал речь, – в общем, делала все необходимое, чтобы убедить не только его, но и Лейн, что увлечена рассказом.

Следующие три часа показались мне нескончаемыми, при этом я изо всех сил пыталась не выдавать нетерпения. Прилежно выписала себе сведения о саназротском портале, который находился в центре Зала совета вражеского дворца, и отметила местоположение еще двух ртутных резервуаров при других фейрийских дворах. Гиларийские фейри, живущие в горном королевстве на востоке, обустроили портал в чертоге, воздвигнутом на самой высокой вершине своих владений. Согласно историческим источникам, лиссийцы, фейри-мореплаватели, обитающие на южном острове, разместили свой портал в гроте на дне морском. По слухам, он был не менее велик, чем ивелийский, но никто никогда его не видел – чужие туда не допускались, ибо он почитался островитянами как самое священное место поклонения.

Все это я хорошенько запомнила, хотя голова у меня гудела.

Стало быть, надо всего лишь добраться до портала в подземелье Зимнего дворца, пробудить ртуть, сосредоточиться на мыслях о Серебряном городе – и я окажусь дома. Все будет очень просто.

Но сначала мне предстояло сделать кое-что еще.

Кингфишер уже избавился от груды доспехов, и я сразу поняла почему. В горне полыхал огонь, языки пламени лизали красную кирпичную кладку очага, когда я переступила порог кузницы. Впервые за несколько дней, проведенных мной в Зимнем дворце, по телу распространилось благословенное тепло, прогнав из костей угнездившийся там холод, и это было прекрасное, восхитительное чувство.

Черноволосый брат Лейн демонически оскалился в улыбке, заметив мое появление в раскаленном пекле мастерской, но работу не прервал. Пот катился по его лицу, когда он еще ближе наклонился к пламени, погрузил в него огромные щипцы, сосредоточенно прищурился, вглядываясь в оранжевое зарево, а затем подхватил и вытащил из огня небольшой горшок – это был тигель, емкость для плавления металлов.

Я на тигель едва обратила внимание, пока Кингфишер ставил его на наковальню рядом с верстаком, – мой взгляд был прикован к капле пота, повисшей у него на подбородке. Хоть убейте, я больше не видела ничего вокруг. Капля упала, сверкнула в отблесках пламени, зашипела, коснувшись раскаленного тигля, и тотчас испарилась.

Извечная черная рубаха, пропитанная по́том, облепила его грудь. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи и…

Я вздрогнула, потому что он внезапно щелкнул пальцами прямо у меня перед носом.

– Могла бы поздороваться, прежде чем лапать меня глазами.

– Я не лапала! Просто пыталась разглядеть тебя сквозь… пар. – Я повела рукой, словно указывая на означенный пар, но воздух в кузнице был чист, так что Кингфишер объяснение не принял.

– Что меня всегда удивляло, так это почему люди, которые, в отличие от фейри, не знают обетов совести и потому врут как заведенные всем, постоянно, без передышки… почему они так и не научились делать это хорошо. – Его скулы раскраснелись от жара, все лицо блестело от пота, на голове не было ни одного сухого волоска. От корней до кончиков черные пряди были пропитаны влагой и кое-где прилипли ко лбу и щекам. Словно только сейчас заметив это, он тряхнул головой, как пес, и брызги разлетелись вокруг.

Я выставила перед глазами ладонь, пытаясь защититься от этого фонтана:

– Фу, какая гадость!

Кингфишер беззвучно рассмеялся, разглядывая что-то в тигле, и отлепил мокрую рубашку от груди.

– Ну вот, опять врешь и опять неубедительно. Тебе ведь нравится мой пот, правда, человек?

С того самого момента, как мы познакомились, отморозок делал все для того, чтобы вывести меня из себя. До сих пор я не возмущалась вслух тем, что он обращается ко мне «человек» и «Оша», так что он вроде бы не должен был знать, насколько меня это бесит. Но он знал. И теперь меня это окончательно достало.

– У меня есть имя. – Я обогнула его, чтобы подойти к верстаку, бросила на столешницу сумку, которую принесла с собой, и сняла с крюка на стене у окна кожаный фартук. Затем развернулась к стоявшему у горна Кингфишеру с намерением разразиться нотацией о хороших манерах и о том, что невежливо называть людей самостоятельно придуманными отстойными именами, когда у них есть нормальные, присвоенные от рождения, как вдруг… – Боги и мученики! – У меня сердце ушло в пятки.

Кингфишер стоял и улыбался мне в лицо всего в одном дюйме от меня. Как, мать его, он оказался так близко? Его глаза насмешливо щурились. Какое все-таки безобразие, что такие завораживающе прекрасные глаза принадлежат такому гнусному ублюдку. Эти глаза не были похожи ни на что на свете – уникальные, лучезарные, прозрачно-зеленые, поразительного оттенка, какого я никогда прежде не видела. Ртуть, пойманная в ловушку этой сказочной зелени, плясала серебряными сполохами вокруг правого зрачка, и невозможно было отрицать, что и обладатель этих глаз тоже ни на кого не похож.

– Ты бабочка-однодневка. – Он нависал надо мной, занимая все пространство вокруг, заслоняя собой свет.

– А ты хам, – огрызнулась я.

Кингфишер пожал плечами и отвернулся. Как только он оказался ко мне спиной, я судорожно перевела дыхание, стараясь совладать с эмоциями, пока он на меня не смотрит.

– Нет смысла запоминать людские имена, – обронил он. – Вы так быстро уходите. Мелькнете – и вас уже нет. Я держу в памяти имена только тех, кто живет чуть дольше удара сердца.

Я повесила фартук на шею, обвила себя поясом и завязала его концы узлом на боку – руки у меня при этом отчаянно дрожали.

– Мое имя – Сейрис. Зови меня так или вообще никак.

Кингфишер бросил на меня полный насмешливого любопытства взгляд поверх плеча, и его губы на миг приоткрылись в улыбке, показав полоску зубов.

– Вообще-Никак? Мне нравится, как это звучит. Иди сюда, взгляни, что получилось, Вообще-Никак.

Надо было догадаться, что этим все и закончится. Сама подставилась. Я вздохнула и пошла смотреть, что там лежит в тигле.

– Между прочим, еще есть такие слова, как «пожалуйста» и «спасибо». Ни разу от тебя их не слышала, но уверена, что они где-то в твоем словаре присутствуют…

– Отсутствуют как таковые, – радостно сообщил он.

А на дне тигля лежала горстка серого порошка, мелкого, как пепел.

– И что это такое? – поинтересовалась я.

– Кость, – сказал Кингфишер.

– Человеческая?

Он покачал головой:

– Увы, таких у меня нет. Но если хочешь внести свой вклад…

– Хватит уже!

Кингфишер смерил меня взглядом, прищурив один глаз:

– Может, у твоего биологического вида принято устраивать послеполуденный отдых, а я тебя отвлекаю? Какая-то ты сердитая. Похмелье вроде бы у меня, а бесишься ты.

– Где это ты, кстати, ночью так хорошо оттянулся?

– Тебе не понравится ответ.

– Точно, забудь. Я не хочу знать. Вопрос снимается, и все такое.

– Мы с Рэном тусили в «Слепой свинье». Спустили половину его сбережений в азартные игры и обнесли весь их бар. В следующий раз возьму тебя с собой.

Я скорчила ему гримасу:

– Спасибо, не надо.

В следующую секунду пальцы Кингфишера сомкнулись на моем запястье – я собиралась поворошить пепел в тигле, но он перехватил мою руку.

– Там, откуда ты пришла, у кузнецов принято совать пальцы в тигель, который только что вынули из раскаленного горна, Оша?

Я открыла и молча закрыла рот, почувствовав себя полной, абсолютной, идеально круглой дурой. Если бы я проделала такой фокус в стекольной мастерской, Элрой орал бы на меня, пока не охрип, а потом на целую неделю отлучил бы от работы. И не позволил бы мне приближаться к тиглям без пары перчаток из огнеупорного материала. Но сейчас я попросту не могла нормально соображать. Я отвлеклась. И причина моей рассеянности только что спасла меня от угрозы лишиться руки. Щеки у меня запылали от стыда ярче, чем огонь в горне.

– Нет. У наших кузнецов так не принято.

Кингфишер отпустил мое запястье. Больше он на эту тему ничего не сказал, но тяжелый, раздосадованный взгляд, которым он меня одарил, был красноречивее любых слов: «Будь осторожнее, Оша».

– Это была фейрийская кость, – сказал он через пару секунд. – Наш народ века́ми пытался понять, как изготовлены реликвии, позволявшие живым существам путешествовать через ртутные порталы целыми и невредимыми. За долгие годы накопилось много теорий, но этим все и ограничилось – теориями. Пока ртуть спала́, у нас не было возможности поэкспериментировать, проверить их на практике. Но теперь, когда ты здесь…

– Я должна разбудить ртуть, чтобы можно было посмотреть, как она воздействует на разные субстанции, и в результате изготовить новые реликвии. Ты этого хочешь?

– Точно! – просиял он.

Это была его первая настоящая, широкая, искренняя улыбка, и она повергла меня в ужас. Не потому, что была пугающей. Наоборот. Сейчас он выглядел моложе, чем раньше, когда все время хмурился или мрачно усмехался. Он выглядел счастливым – вот что поразило меня больше всего. Кингфишера легко было ненавидеть, когда он вел себя как распоследний ублюдок, но в тот момент он вовсе не казался таковым, и это меня… обезоруживало, приводило в смятение.

Подробно разбираться в природе этого смятения не было ни времени, ни желания. Какая разница? Меня занимали вещи поважнее.

– Кость понадобилась тебе для того, чтобы смешать со ртутью биологический материал и обмануть портал, создав иллюзию, что проходящее через него живое существо – часть его самого́?

Кингфишер качнулся на каблуках, озадаченно вскинув брови:

– Вообще-то да. Именно это я и собирался сделать.

– Ага. Отлично. Давай сделаем.

– Правда? Я думал, после вчерашнего ты наотрез откажешься от новых попыток активировать ртуть.

– Не могу сказать, что мне это доставит удовольствие, но если в результате мы сможем… ААА! Это что за хрень?!

В кузнице мы были не одни.

Я молниеносно схватила щипцы и выставила их перед собой, как кинжал, приняв защитную стойку. Сердце заколотилось так, что его удары отдавались в пальцах, в пятках, по всему телу. В мгновение ока я приготовилась к бою, но Кингфишер двигался куда быстрее. Ледяной ветер взъерошил мне волосы, перед глазами мелькнул размытый черный дымный шлейф – и Кингфишер исчез, а через секунду материализовался снова в другом конце кузницы. В его глазах была смертоносная ярость, и не менее смертоносный черный меч, воздетый обеими руками, сочился черным дымом.

– Кто это? – ткнула я пальцем в сторону уродливого существа, которое жалось к каменной кладке горна. Оно оскалило зубы и зарычало на меня, закатив глаза так, что видны были только полоски белков.

Но Кингфишер, едва взглянув на чудище, расслабился и вышел из боевой стойки, выругавшись на незнакомом мне языке.

– Ты чего? – обернулся он ко мне. – Это же лис. Боги, я думал, тебя прямо сейчас удар хватит!

– Лис? Что за лис? – растерялась я.

Кингфишер, что-то бормоча себе под нос, подошел к очагу и наклонился над странным зверьком. У зверька была пушистая меховая шубка, белая, как сугробы за окном, и блестящие глаза, черные, словно два полированных оникса. Он припадал к полу всем телом, прижимая маленькие уши с черными кончиками, и неотрывно смотрел на Кингфишера, занесшего над ним меч.

– Просто чтоб ты знала, – проворчал воин, – перемещаться с такой скоростью, когда у тебя голова с похмелья раскалывается, – худшее, что можно придумать. – Он резко опустил меч.

– НЕТ! СТОЙ! Ты что делаешь?! – завопила я.

Клинок в самый последний момент дернулся в сторону и чиркнул по кирпичной кладке.

– Боги немилосердные, мать твою, человек! Хватит орать!

– Не убивай его! Он меня просто напугал, вот и все!

– Это лис! Разносчик заразы! Он тут, наверное, со своими родичами в горне жил, пока мы не выгребли всю помойку. Лисы таскают еду с дворцовых кухонь.

При ближайшем рассмотрении зверек оказался не таким уж страшным и уродливым, как мне почудилось с перепугу. Я метнулась к нему, охваченная внезапным раскаянием, и прикрыла бедняжку от Кингфишера собственным телом:

– Я не дам тебе его убить, ясно? Мы и так уже уничтожили его дом!

– Он тебя укусит, – сказал Кингфишер.

– Нет, не укусит! Он…

Он меня укусил.

Зубы у зверька были острыми, как иголки. Намертво вцепившись в мое предплечье, он пищал, визжал, взрыкивал и издавал целую гамму странных звуков, извиваясь всем телом. По-моему, ему очень хотелось убежать и спрятаться, но он не знал, как разжать челюсти.

Кингфишер тем временем упер острие меча в пол, непринужденно оперся на рукоять и наблюдал за этой сценой с бесстрастным лицом.

– Они всякие болезни разносят, – сообщил он. – Ни в чем не отказывают. Хочешь – гниль в легких. Хочешь – чесотку. Ну, и любые грибковые инфекции к твоим услугам, конечно.

– Ай! Он до кости прокусил! Фишер! Помоги!

Кингфишер выпрямился и принялся задумчиво разглядывать потолочные балки, покачивая мечом.

– Для тебя это будет полезный урок. У каждого поступка есть последствия. Считай, что твой новенький меховой браслет – первый приз за человеческую слабость. Носи его с гордостью.

Лис то ли тявкнул, то ли чихнул, глядя мне прямо в глаза. Если бы у животных менялось выражение морды, как выражение лица у людей, я могла бы сказать, что сейчас на нем отражается паника. Он хотел, чтобы ему помогли, наверное, но я и сама не знала, что делать, к тому же его челюсти сжимались у меня на руке все сильнее.

– Отпусти-отпусти-отпусти! – взмолилась я. – Пожалуйста, отпусти меня. Я не причиню тебе вреда. Ну прости, прости, что мы разрушили твой домик. Обещаю, мы построим тебе новый, еще лучше!

– От моего-то имени обещаний раздавать не надо, Оша. По-моему, из него можно сделать отличную шапку.

Я зарычала на Кингфишера.

И лис тоже на него зарычал.

Тут у нас вроде как образовался консенсус, и зверь сначала слегка ослабил хватку на моей руке, а потом и вовсе разжал челюсти, попятившись. Некоторое время он еще ими клацал, как будто отпустить схваченное было против его природы. Я выпрямилась, прижав ладонь к ранкам от зубов на руке, и ждала, когда восстановится кровообращение. Лис между тем бросил на Кингфишера опасливый взгляд и нырнул мне под юбки, спрятавшись в пышных складках многослойного подола.

– О, гляди-ка! – восхитился Кингфишер. – Наконец-то нашлось применение всему этому дурацкому вороху ткани! Ни дать ни взять куколка в кукольном платьице!

– Эй! Я вообще не хотела это надевать, – огрызнулась я, одернув юбки. – Помнишь, в чем я была, когда ты меня нашел?

– В крови с ног до головы. – Он задумался и нахмурил черные брови. – Погоди-ка, вроде бы припоминаю, что еще у тебя кишки болтались вместо юбки.

– Я была в штанах и рубахе, – сухо сказала я. – И в паре классных крепких башмаков с толстыми подошвами. Ты хоть знаешь, чего эти башмаки мне стоили?

– Дай-ка догадаюсь. Возможно, девственности?

– Отсоси!

– Лучше ты! – осклабился он. – Но у меня, увы, нет пары крепких башмаков, чтобы заплатить за твою услугу.

Я ринулась было на него с целью удавить – и замерла, чуть не споткнувшись и вспомнив, что стала временным убежищем для лиса. Когти ощутимо царапнули меня по голой лодыжке – я постаралась не подавать виду, но Кингфишер заметил, как я вздрогнула.

– Боги неведомо где пропадающие, – вздохнул он. – Дай я его убью уже, и покончим с этим.

– Ни в коем случае!

– Ладно. Разбирайся с ним сама. – Он вернулся к тиглю и взмахнул рукой…

В следующее мгновение мои юбки взметнулись от порыва ледяного ветра, одновременно раздалось испуганное тявканье, и на верстаке возникла большая клетка из ивовых прутьев. Внутри клетки были миска с водой, горка косточек, судя по всему куриных, и, конечно, лис.

– Надо вынести этого мехового долбокряка из дворца и выпустить в лес, потому что я не потерплю его присутствия в кузнице даже в качестве твоей игрушки. – Кингфишер многозначительно покосился на клетку. – А пока пусть сидит там и не крякает. Что касается тебя… – Он снова взмахнул рукой, и тесное красное платье, в которое Лейн туго-натуго затянула меня сегодня утром, растворилось в воздухе.

Впервые за шесть часов я смогла вздохнуть полной грудью и чуть не разрыдалась, когда волна живительного воздуха хлынула в легкие.

Теперь вместо платья на мне была нормальная одежда. Моя оде… стоп. Минуточку. Это была не моя одежда. Похожая, но и во многом отличавшаяся от той, что была на мне в Зале зеркал, когда туда явился Кингфишер. Новые штаны из плотной ткани – жесткой, но эластичной, черной, а не грязно-белой – облегали ноги. Что ж, жаловаться на это было бы глупо после удушающего корсета и вороха оборок с рюшами, в которые нарядила меня утром Лейн. Рубаха, тоже черная, больше походила на тунику – она была длиннее тех, к которым я привыкла, и более изящного, фейрийского, кроя. На штанах и на рубахе имелось множество карманов. Талию охватывал кожаный пояс с петлями для… инструментов, оружия? Потом разберусь. А к моему бедру был пристегнут ремешками настоящий кинжал. Я уставилась на рукоятку из черного оникса, не веря своим глазам.

– Знаешь, как с этим обращаться? – спросил Кингфишер.

Я резко вскинула голову. Он стоял ко мне спиной и – боги благословенные! – снимал рубаху, стаскивая ее через свою бедовую голову! Когда он повернулся ко мне, его лицо казалось непроницаемой каменной маской. А по голой груди, по рельефным мускулам, по плечам и животу разливалось, закручиваясь водоворотами, выгибаясь волнами, море черных чернил. В центре груди свирепо скалился еще один волк – вытатуированный на гладкой коже. Его окружало множество более мелких рисунков и узоров, сплетавшихся и расплетавшихся, но понять, что они собой представляют, можно было, лишь подойдя поближе и внимательно вглядевшись, а я этого делать категорически не собиралась, потому что и без того ожидала уже града насмешек от Кингфишера, хотя тщательно отводила глаза. Однако его, похоже, действительно интересовали мои навыки владения холодным оружием, потому что он кивнул на кинжал, наколдованный им самим у меня на бедре:

– В умелых руках такой ножичек может стать грозным оружием. Рэнфис – отличный наставник в таких делах. Если хочешь, он научит тебя владеть кинжалом.

Лис в клетке тем временем начал жадно и шумно лакать воду из миски.

– Я и так умею, – сказала я, старательно глядя в пол.

– Помнится, недавно ты уверяла меня, что умеешь работать в кузнице, а сегодня пыталась сунуть пальцы в раскаленный тигель.

– Я правда умею работать в кузнице. Это была… случайная оплошность.

Он вытер рубахой руки и бросил ее на верстак.

– Таким кинжалом, как этот, по случайной оплошности можно глотку себе перерезать, Оша.

– Давай уже сюда долбаную ртуть, – буркнула я. – Посмотрим, удастся ли смешать ее с пеплом от кости и превратить во что-нибудь полезное.

Эксперимент не удался.

У меня ушло три часа только на то, чтобы снова разбудить ртуть. К тому времени, когда я все ж таки сумела трансмутировать, как говорили алхимики, кусок твердого матового серебра в живой текучий блестящий металл, все мое тело разваливалось на куски, я была измотана донельзя и слегка травмирована.

Частицы кости вспыхнули, едва Кингфишер высыпал пепел из тигля в емкость со ртутью, и тотчас испарились, не успев долететь до зыбкой, переливающейся поверхности металла, а она даже не была горячей. Ртуть пела и гомонила во мне, разноголосица звучала в странном ритме, похожем на смех, и мне хотелось выть от разочарования.

В кузнице было невыносимо жарко, я зверски устала, вспотела и злилась все сильнее с каждой минутой. Кингфишер моих страданий не замечал, а если и замечал, не подавал виду, что его это заботит. Склонившись над верстаком, он что-то записывал в неведомо откуда взявшейся книге с чистыми страницами. Пот ручьями катил по впадине у него между лопатками, блестел на мышцах, бугрившихся на плечах и по сторонам от позвоночника.

Вся поверхность его тела была покрыта черными татуировками, которые сплетались в причудливые узоры; широкие линии извивались нехожеными тропами и таили в себе обещание поведать увлекательные истории. Я больше не могла себя обманывать – мне отчаянно хотелось узнать о каждом рисунке на его теле абсолютно все, выяснить, что они означают и когда были сделаны. Но доставлять ему удовольствие своими расспросами я не стала – мне нужно было кое-что другое.

Волна нетерпения всколыхнулась во мне, заставив наконец перейти к действию. Я сделала глубокий вдох и собралась с духом.

– Слушай… Можно мне взглянуть на подвеску? Хочу подержать ее в руках. Если в ней есть какой-то дополнительный элемент, сплавленный со ртутью, я, возможно, сумею его почувствовать и распознать.

Игра, затеянная мной, была опасна. Если все получится, я смогу вернуться домой. Если нет, мне придется иметь дело с разъяренным Кингфишером, и я обреку себя на заточение в Зимнем дворце до тех пор, пока не умру от старости.

Кингфишер между тем, прищурившись, разглядывал меня, будто оценивал мои способности. А я в свою очередь не могла отвести глаз от него. Ибо там было на что посмотреть. Каждая линия его тела казалась произведением искусства. Полные губы, резкий силуэт нижней челюсти, подчеркнутый темной щетиной, завораживающие глаза, полуночно-черные кудри – невозможно было смотреть на него и не испытывать влечения. Я выросла в трущобах, где люди умирали быстрее, чем успевали узнать, что такое настоящая жизнь, и за свои невеликие годы мне довелось увидеть не так много прекрасного. Но самым прекрасным из всего, что когда-либо представало моему взору, был Кингфишер. Именно «что», а не «кто». Неправильно было бы сравнивать его с мужчинами из Зильварена. Среди них попадались привлекательные, порой настолько, что я теряла голову. Но Кингфишер был воплощением мужского начала, олицетворением силы и мощи. Он был несоизмеримо круче всех, кого я встречала прежде. Он был прекрасен. От одного лишь взгляда на него у меня перехватывало дыхание.

– Если так хочется, подойди и потрогай.

Боги… неведомо… где… пропадающие…

Кровь молниеносно прилила к моим щекам, окрасив их в пунцовый цвет страсти и стыда. Зрачки Кингфишера сузились до размера булавочных головок. Но в этот раз он и не думал меня дразнить. Его рот слегка приоткрылся, взгляд впился в меня, словно он с нетерпением ждал, что́ я сейчас сделаю.

– Если ты про подвеску, можешь просто ее снять, – нервно хихикнула я. – Ты ведь отдал ее мне на десять дней, пока я приходила в себя, верно? Что значат по сравнению с этим две минуты?

– Все десять дней Рэн держал меня в комнате со стенами толщиной в три фута за стальной дверью, запертой на несколько замков, – буднично сообщил он.

– Ого…

– Ну да – ого. Мне не очень-то нравится оставаться без подвески. Даже на пару минут.

Я не знала, что он настолько сильно страдал, пока подвеска была на мне. То есть я помнила, что ему было трудно без нее обходиться к тому времени, когда Рэн пришел и потребовал вернуть подвеску, но я думала, что вторая реликвия – серебряный перстень – в какой-то мере может ее заменить.

Оставалось только кивнуть, сделав к нему нерешительный шаг.

– Тогда ладно. Я подержу ее, пока она у тебя на шее. – Я старалась говорить спокойно и деловито, но вряд ли у меня это получилось.

Лицо Кингфишера по-прежнему не выдавало никаких эмоций. Когда я приблизилась, он расправил плечи. На мгновение мне показалось, что он отпрянет, но он невозмутимо пододвинул к себе скамью, стоявшую под верстаком, и уселся на нее лицом ко мне.

Нас уже разделяло совсем малое расстояние.

Он широко расставил ноги, словно приглашая меня встать между ними, чтобы это расстояние сократить, и тяжелым взглядом наблюдал, как я приближаюсь. Его глаза светились неподдельным любопытством. Сердце у меня скакало вприпрыжку, когда, приняв его молчаливый вызов, я все-таки сделала последние шаги. Какой же он был огромный… Татуированное тело переполняла энергия – казалось, что от нее пульсирует и гудит воздух вокруг. Чем ближе я была, тем отчетливее это ощущала. Энергия исходила от него, как зной, как дым, как квинтэссенция силы в чистом виде. Покрытые татуировками руки упирались в бедра, прозрачные зеленые глаза не упускали ни единого моего движения, когда я остановилась и протянула руку к подвеске на серебряной цепочке.

Он сидел с какой-то нечеловеческой неподвижностью. Как будто даже не дышал. Ни разу не шелохнулся. Подцепив длинную цепочку, я скользнула пальцами по его груди, прямо по татуировке – оскаленной морде волка, – вниз, до самой подвески, и жар от его кожи обжег мне руку, пронесся молнией по всему телу.

Подвеска была прямоугольная, около дюйма в длину, и она оказалась легче, чем мне запомнилось. Когда Кингфишер застегнул цепочку на моей шее в Зале зеркал, реликвия повисла на мне неподъемным грузом, как наковальня. Эмблема, выгравированная на лицевой стороне, почти изгладилась от времени, но рисунок все еще можно было различить: два скрещенных меча, оплетенных тонкими лозами. Сейчас я вертела этот маленький кусочек серебра в руках, закусив нижнюю губу и стараясь не думать о том, что металл так блестит не от воды, а от пота Кингфишера.

Я чувствовала его запах.

Легкие нотки мускуса казались совсем безобидными. Но этот сладковатый, пряный запах вдруг разжег такой пожар у меня внутри, что я сама удивилась. Захотелось наклониться к нему и вдохнуть глубже. Желание становилось таким настоятельным и всепоглощающим, что я чуть было это не сделала. Боги, я почти наклонилась…

– Что-то чувствуешь? – Голос Кингфишера был горьким, как дым.

Я чуть не подскочила на месте, мать его!

– А? О… Э-э… Нет!.. Пока нет. Дай мне сосредоточиться.

– Тебе что-нибудь известно об анатомии фейри, Оша? – прошептал он.

Я так сильно сконцентрировалась на подвеске, что перед глазами все плыло. Но я боялась даже моргнуть. У меня не хватало духу взглянуть ему в лицо, хотя я, конечно же, знала, что он на меня смотрит. Этот взгляд я почувствовала бы и сквозь толстенную стену из песчаника.

– Не то чтобы много, – ответила я, уже пробуравив взглядом дыру в подвеске. – Твой народ внешне похож на людей. Полагаю, и устроены вы в основном так же.

Я ждала очередной насмешки и ядовитой отповеди – вряд ли Кингфишеру могло понравиться сравнение с моими соплеменниками. Однако его реакция оказалась, на удивление, не такой высокомерной, как я ожидала.

– Внешне мы действительно похожи, – спокойно сказал он. – И внутренние органы у нас почти одинаковые, хотя у фейри есть и такие, которых нет у людей.

Дополнительные внутренние органы? Это меня заинтриговало.

– Кроме того, они больше, – продолжал он. – Ведь мы очевидно выше.

Я вскинула бровь:

– Очевидно.

– Сердце у нас мощнее.

Я, не сдержавшись, все-таки подняла на него глаза:

– Правда?

– Угу, – кивнул он.

– Ух ты. Круто.

– Наше зрение острее вашего. И обоняние… – Он прошелся по мне взглядом сверху вниз.

У меня в груди полыхнул пожар. Кингфишер смотрел на меня… далеко не дружески. Мы с ним не были друзьями. В лучшем случае – невольными союзниками, которые испытывают взаимную неприязнь. Так почему же тогда он пожирает меня глазами, как будто я его союзница, которую он хочет трахнуть?

Кингфишер снова посмотрел мне в лицо:

– Вкусы мы тоже ощущаем ярче. И осязание у нас более развито, чем у вас. Слух у фейри чрезвычайно тонкий – мы слышим очень тихие звуки на большом расстоянии. – С каждым словом серебристый ореол вокруг его зрачка колыхался, а дыхание обдавало мне щеки. – Мы можем слышать биение сердец друг друга.

Внезапно он схватил меня за запястье.

Я вздрогнула, хотела отдернуть руку, но Кингфишер не причинил мне боли. Он взял у меня с ладони подвеску, зажал ее зубами и приложил мою ладонь к своей груди.

– Чувствуешь? – Его губы шевельнулись вокруг зажатой в зубах серебряной пластины, когда он произнес это слово. Кончики верхних клыков касались его нижней губы, и я не могла отвести от них взгляд.

– Бом. Бом. Бом. – Кингфишер похлопал ладонью по моей руке в ритме ударов собственного сердца. Паузы между ними были такими долгими, что мне хотелось кричать от нервного напряжения, которое создавалось в этих странных провалах.

– Медленно и размеренно, – прошептал он. – Фейрийские сердца редко подводят своих владельцев. Мы умеем хранить спокойствие. А ты, Оша? Ты – воплощение хаоса. Сердце предает тебя на каждом шагу, вырываясь из-под контроля. – Быстрым движением он приложил теперь уже свою руку между моих грудей. У меня даже не было времени ему помешать – он начал похлопывать ладонью в ритме ударов моего сердца. – Бум-бум, бум-бум, бум-бум. Слишком быстро. Изменчиво. Предательски. Будто заполошно вьется птичка. Я слышу, что твое сердце делает так всякий раз, когда ты смотришь на меня. Ты в курсе?

– Нет. – К горлу вдруг подкатила тошнота, рот наполнился слюной, и я с трудом сглотнула, попытавшись отстраниться. Но ничего не вышло – Кингфишер крепко держал меня одной рукой за запястье. Подвеска выскользнула у него изо рта и повисла на цепочке, а он притянул меня к себе. Вторая его рука, лежавшая у меня на груди, скользнула ниже по моему животу и, свернув за спину, замерла в ложбинке поясницы. Он сомкнул ноги, зажав меня бедрами.

Паника!

Меня охватила паника.

Внешне я сохраняла спокойствие, но внутри заходилась неслышным криком.

– Отпусти, Фишер, – потребовала я.

И он меня отпустил – его ноги мгновенно раздвинулись, пальцы разжались на моем запястье. Но вторая рука осталась на пояснице. Рука эта не удерживала меня на месте, не давила ничуть – с ее помощью он просто сохранял физический контакт между нами, и жар его ладони обжигал сквозь рубаху.

Слегка подвинувшись вперед на скамье, Кингфишер склонил голову так, что его губы оказались неуместно близко к моим.

– Я спал со многими женщинами из рода людского, – прошептал он. – Тебя это удивляет?

– Да. Учитывая, что ты нас… так… ненавидишь.

Его губы, о боги… Его губы так близко… Мне просто необходимо было смотреть куда-нибудь в другую сторону. Необходимо…

– Я вовсе не испытываю к вам ненависти. Просто меня удручает ваша уязвимость. Вы слишком хрупкие. Непрочные. Если я сейчас повалю тебя на пол и отымею так, как мне хотелось бы, сомневаюсь, что тебе удастся выжить.

Я сгорала заживо. Превратилась в живой факел, полыхающий так, что уже не погасить.

– Я бы не переспала с тобой, даже если бы ты остался последним мужчиной на свете.

– Зря стараешься, – язвительно хмыкнул он. – Нет смысла врать, если сердце выдает тебя так оглушительно.

– Оно сильно бьется, потому что я боюсь.

– Меня? – Кингфишер подавил смешок, шумно выдохнув через нос. – Вот уж неправда так неправда. Тебе бы стоило бояться меня, но ты не боишься. И среди прочего это именно то, что мне в тебе нравится.

– Ты держишь меня сейчас против моей воли.

– Разве?.. – Он окинул взглядом нас обоих.

Кингфишер по-прежнему сидел, я стояла у него между коленками, но он больше меня не держал – опирался обеими руками на собственные бедра.

Я невольно стиснула кулаки.

– Ты могла отойти подальше в любое мгновение, но, сдается мне, сама предпочла остаться. Еще мне кажется, что ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы меня не облапать. Тебе ведь хочется прикоснуться ко мне так же, как я только что прикасался к тебе, правда? Хочется почувствовать меня под своими ладонями – мое тепло и… – Он склонил голову чуть ниже, в глазах появился хулиганский блеск. – Ведь ты умираешь от желания сделать это, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, что будет дальше, а?

– Ты ошибаешься.

Он покачал головой:

– Нет, не ошибаюсь.

– Да! Ты это сам себе придумал!

Кингфишер укоризненно посмотрел мне в глаза:

– Ты нарочно вынуждаешь меня это сказать?

– Что сказать?

Он качнулся вперед, еще ближе. У меня перехватило дыхание, я не могла пошевелиться. Кончик его носа скользнул по моему подбородку, по щеке и дальше, к уху. Прикосновение было почти незаметным, едва ощутимым.

– Сказать, что твое тело выдает тебя не только сердечным ритмом, – выдохнул он. – Что я чувствую твой запах, Оша, и сейчас думаю лишь о том упоительном нектаре, которого ты приготовила для меня столько, что его можно пить прямо из твоего драгоценного сосуда…

Я отреагировала прежде, чем успела оценить расклад сил. Кингфишер, уже наученный горьким опытом, знал, чего от меня ожидать, и в этот раз вовремя заметил мой кулак, летящий ему в лицо. Он перехватил мое правое запястье, молниеносно блокировал левое, когда я попыталась врезать ему другой рукой, и разразился презрительным смехом:

– А ты, Оша, не хочешь узнать меня на вкус? Неужели тебе совсем не интересно?

– Отвали на хер!

И снова он отпустил меня без возражений.

– Если еще раз попробуешь меня ударить, я тебе руки свяжу за спиной, – пообещал Кингфишер. Он все еще улыбался, но угроза была убедительной – я по глазам видела, что он выполнит обещание. – Кстати, ты так и стоишь, где стояла, – ехидно заметил он.

Ну капец! Я и правда стояла между его разведенными в стороны коленями. Какого хрена?! Я сделала шаг назад, но Кингфишер положил ладони мне на бедра – легко и невесомо, как недавно касался моей поясницы.

– Иди, я не стану тебя удерживать, – сказал он. – Либо можешь остаться и поцеловать меня. Просто поцеловать. Я буду сидеть неподвижно. Не пошевелю ни одним мускулом.

– Зачем мне тебя целовать?

– Затем, что тебе все же интересно. Затем, что тебе скучно. Затем, что ты уже перевозбудилась и тебе нужно хотя бы отчасти воплотить свои маленькие фантазии в жизнь.

– Ага. Точно. Я тебя… просто поцелую. А ты… просто будешь сидеть неподвижно. Не пошевелишь ни одним мускулом. И даже не попытаешься ответить на поцелуй. Так?

Боги всемогущие, произнесенное вслух, это звучало еще смешнее, чем в моей голове. Но Кингфишер с серьезным видом смотрел на меня:

– Проверь – и увидишь.

И что же было дальше? Временное помешательство? Или окончательная потеря здравого смысла? Так или иначе, я уже не могла сопротивляться ни телом, ни душой – рванулась к нему, с размаху прижалась к его груди, запустила пальцы ему в волосы. Секунду назад я стояла перед ним, отчаянно желая лишь одного – оказаться как можно дальше, а теперь уже тянулась к нему, тянулась вверх, привстав на цыпочки, хотя он сидел на скамье, и впилась наконец в его губы…

Кузница исчезла.

Исчезло все вокруг.

Все, кроме него.

Наши рты слились, и я чуть не оглохла от внутреннего голоса, заходившегося криком у меня в голове, – я сама взывала к себе, умоляла, просила остановиться, подумать, и сама не желала себя слушать.

Ощущение было потрясающее – его губы раскрылись для меня, и я почувствовала, что он улыбается, когда наши языки соприкоснулись. Он все-таки ответил на мой поцелуй. Руки его оставались на моих бедрах, не двигались, как он и обещал, но давление ладоней усилилось, пальцы все глубже вжимались в мою плоть, пока его язык скользил у меня во рту, словно пробуя меня, пытаясь распознать на вкус.

Его запах обрушился на меня волной, заполнил собой, перекрыл все остальные чувства. Запах мяты. И дыма. И студеного рассвета. Запах морозного утреннего воздуха, который стал мне привычен за время, проведенное в этом странном месте. Его дыхание обдавало мое лицо короткими, резкими порывами. Он стал более настойчивым. Его щетина царапала мне кожу. Теперь он сжимал мои бедра так крепко, что наверняка должны были остаться синяки. Но я хотела, чтобы они остались, хотела понадежнее сохранить эти минуты в памяти. Потом, вспоминая их, я буду радоваться, что все же сделала решительный шаг – бросок, прыжок. Потому что этот поцелуй стал венцом всех поцелуев на свете. Настоящий, требовательный, страстный, плотский.

Я ненавидела этого мужчину, отчаянно ненавидела всем своим существом, но, боги забытые, хотела его так же отчаянно. Я накрутила на пальцы его волосы на затылке и сжала кулак – Кингфишер откинул голову назад, издав низкое, раскатистое рычание. Я терзала его нижнюю губу зубами, дыша его дыханием, задыхаясь…

– Полегче. – Он вдруг оцепенел. – Я дал слово, что буду сидеть неподвижно, пока ты меня целуешь. Речь не шла о том, что я продолжу сдерживаться, если ты залезешь ко мне на колени и начнешь тереться о член.

Я же не делала ничего тако… Мать моя женщина. Именно это я и сделала. Сама не заметила, как его оседлала. Мои лодыжки скрестились у него на пояснице, член, зажатый между нашими телами, был твердым, как камень, – я чувствовала его сладостное давление каждый раз, когда слегка двигала бедрами.

КАКОГО ХРЕНА?!

Ровно через две секунды я стояла в другом конце кузницы, вцепившись уже не в его волосы, а в свои собственные. О чем, блин, я только думала?!

Кингфишер смеялся себе под нос, вставая со скамьи и подбирая рубаху. Встряхнув ее, он натянул рукава, но через голову надевать медлил – остановился и взглянул на меня с восхитительной непринужденной улыбкой:

– Я не то чтобы в обиде… Но в следующий раз не забывай о границах. Теперь ты знаешь, где они проходят. Захочешь их перейти – и я с удовольствием присоединюсь к тебе по ту сторону. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Я постаралась не обращать внимания на мучительно жаркую волну дрожи, прокатившуюся от шеи вниз по позвоночнику.

– Следующего раза не будет! – отрезала я.

Улыбка Кингфишера сделалась еще шире, так что на одной щеке появилась маленькая ямочка. Охренительная ямочка. Почему я не замечала ее раньше? Он наконец нырнул в воротник головой, и через секунду покрытая татуировками грудь исчезла под черной рубахой.

– Как скажешь, Оша.

– О боги, можешь уже свалить отсюда? Ты сегодня просто несносен!

– Я должен проводить тебя до твоей комнаты.

– Я не хочу, чтобы ты меня провожал.

– Лейн оторвет мне яйца, если я отпущу тебя одну.

– Тогда пришли за мной Рэна.

Кингфишер пересек кузницу и остановился передо мной, смерив с ног до головы голодным взглядом. Я его таким раньше не видела. Это одновременно пугало и все еще возбуждало.

– Если я пойду звать Рэна, обещаешь дождаться его здесь, Оша?

– Да.

– Ладно. Пусть будет по-твоему. Я пошел.

– Спасибо!

Он вдруг наклонился и прошептал, почти коснувшись губами моего уха, отчего у меня опять закружилась голова:

– Скажи честно, неужели это было так плохо?

– Да!

Он рассмеялся – холодно и жестоко. А затем, как в прошлый раз, молниеносно приложил ладонь к моей груди:

– Бум-бум-бум-бум-бум. Как же быстро. Словно там вьется птичка-колибри. Сходи к лекарям, пусть обработают лисьи укусы, Оша. Ты же не хочешь потерять руку?

В следующий миг прямо у меня на глазах Кингфишер превратился в вихрь из черного песка и дыма.

Я провела полжизни, гоняя по Зильварену во все лопатки. Удирала от гвардейцев, от обворованных мной торговцев, от случайных прохожих, у которых подреза́ла кошельки. И я не только очень быстро бегала, но еще и обладала выносливостью, которая сейчас мне ой как пригодилась, потому что я понятия не имела, как долго придется бежать. Главное было как можно скорее добраться до цели, пока Кингфишер не обнаружил, что меня нет, и не бросился на поиски.

Заблаговременно собранный мешок с лямками подпрыгивал у меня на спине, но сейчас он был на десяток фунтов тяжелее, чем в тот момент, когда я только пришла с ним в кузницу. Перед выходом из спальни я сунула туда кое-что из одежды и немного еды. Сейчас там почти все пространство занимал мех – сосуд из тонкой выделанной кожи, под завязку наполненный водой. Еще вес прибавился из-за лиса, и, судя по звукам, доносившимся из мешка, пушистый мелкий засранец был не в восторге от тряски. Он заливался лаем всю дорогу, пока я мчалась по галереям дальше и дальше. Фейри мужского и женского пола шарахались в стороны и ругались мне вслед, когда я задевала их, вихрем проносясь мимо – скорее, скорее, так, чтобы не дать им времени понять, кто я такая. Любой здесь мог бы меня остановить и поинтересоваться, почему драгоценная добыча Беликона носится по дворцу, а не сидит в библиотеке, старательно изучая алхимическую премудрость ради их победы в гребаной войне хрен знает с кем.

Лис взвыл, когда я заложила крутой вираж, свернув на лестничную площадку, и бросилась вниз, едва касаясь ногами мраморных ступеней.

– Заткнись, – прошипела я. – Ты что, хотел, чтобы я тебя в кузнице оставила с тем плохим дядей? Он собирался сделать из тебя шапку!

Вой тотчас оборвался, сменившись сердитым, но куда менее громким ворчанием. На следующем этаже я снова помчалась по галереям, читальным залам и каким-то странным застекленным помещениям, где росли экзотические цветы, а воздух был влажный и теплый. Стрелой пролетела мимо спортивного зала – десяток длинноногих фейрийских девиц изящно перекидывались там мячиком через сетку. Тренировочные плацы, художественные студии, всевозможные мастерские и огромные бальные залы сливались в пеструю ленту с размытыми разноцветными кляксами, стремительно уносившуюся мимо меня назад.

Я искала очередной лестничный марш вниз. Лис извертелся, издергался и, как только ему удалось высунуть голову из мешка в небольшую дыру между затянутыми не до конца завязками, начал нервно лизать мне шею.

– Все будет хорошо, я никому не позволю тебя обидеть. Тихо, тихо, не волнуйся так.

Надо было попросить Русариуса и Лейн проводить меня к порталу, но они отложили бы это на завтра, а я не могла потерять еще один день – и так уже слишком долго ждала.

Я спустилась на шесть этажей.

На семь.

Восемь.

Двенадцать.

Пятнадцать…

Дальше перестала считать. Мышцы ног просили пощады, когда я наконец достигла этажа, на котором не было окон. Помещения здесь оказались маленькими, потолки – низкими. Судя по всему, это можно было считать явными признаками того, что я наконец добралась до подземных ярусов дворца. Кроме того, первыми фейри, попавшимися мне здесь на глаза, стали гвардейцы Беликона.

Вот дерьмо! Разумеется, они должны быть в подземельях. Может, ртуть и проспала тысячу лет, но это самое дорогое сокровище во всей Ивелии. А мне ведь удалось разбудить ее во дворце королевы Мадры, и теперь, когда Беликон знает, что это в принципе возможно, едва ли он оставит портал без охраны – на случай, если переходы между мирами откроются вновь и оттуда попрут толпы захватчиков.

Проклятие… Я теряла драгоценные секунды. Ртуть манила меня к себе, я ее чувствовала. После стольких лет, проведенных в забытьи, ей не терпелось проснуться. Она хотела, чтобы я ее нашла. И я знала, в каком направлении продолжить путь – прямо вперед, к дыре, грубо вытесанной в каменной стене, к черному зеву туннеля, похожему на черный проход между огромными шкафами в библиотеке Русариуса. Я откуда-то знала, что этот туннель выведет меня к застывшему резервуару ртути. Но была одна закавыка: у входа в туннель стояли навытяжку три гвардейца, браво таращась во все стороны и положив ладони в латных рукавицах на рукояти мечей. У меня при себе в качестве оружия были только небольшой кинжал, полученный от Кингфишера, и взрывоопасный лис с острыми зубами. Убить-то всех троих я и так смогла бы, но бой занял бы время, а мне нельзя было его терять.

– Ну, что будем делать? – едва слышно пробормотала я себе под нос. – Делать-то что? Как решить задачку?

«Другой путь. Есть другой. Иди. Иди!»

Многоголосие, снова зазвучавшее в голове, повергло меня, мягко говоря, в смятение. Ртуть, стало быть, извещала, что есть другой путь к ней, и, видимо, собиралась его показать. Однако у меня все еще был выбор и несколько минут на то, чтобы его обдумать. Я могла повернуть обратно, подняться в свою спальню и, прикинувшись ветошью, сделать вид, что моего безумного забега на скорость по дворцу никогда не было, а все свое оставшееся время провести в библиотеке с Лейн и Русариусом, читая запыленные книги о фейрийских обычаях и байки про алхимиков, которые жили тысячи лет назад. Кингфишеру отвели всего неделю на пребывание в Зимнем дворце. Через несколько дней он покинет эти стены. Кто-то другой займет в кузнице его место и продолжит эксперименты с моим участием. Возможно, если мне не придется сталкиваться с Кингфишером каждый день, все потихоньку наладится…

Поразмыслив еще, я сделала неприятное открытие, что перспектива его отъезда меня вовсе не радует. Он бесил меня до усрачки, но я предпочитала иметь дело с известным злом, а не с неизвестным. В груди возник тревожный холодок, когда я представила, что придется делить кузницу с кем-то другим. Кого пришлют ему на замену?..

Боги! Да какая разница? Я все равно не собираюсь здесь оставаться!

Я потихоньку двинулась прочь от туннеля, но из-за угла показался большой отряд гвардейцев – пришлось нырнуть в нишу, распластаться по стене, изо всех сил вжавшись в тень, и дождаться, пока они пройдут мимо. Мешок я передвинула под мышку, и лис уставился на меня во все глаза снизу вверх, настороженно шевеля ушами с черными кончиками – прислушивался к звукам вокруг. Тельце, скрытое пышной пушистой шубкой, оказалось совсем тощеньким и дрожало, как лист на ветру, у меня под рукой.

Как только воины Беликона исчезли за новым поворотом, я осмелилась покинуть укрытие и метнулась в другой конец коридора, молясь о том, чтобы солдаты, стоявшие у входа в туннель, меня не заметили. К счастью, один из них заговорил с другими, и стражи отвлеклись. Я проворно нырнула за угол, неслышно ступая ногами в ботинках на мягкой подошве.

«Вперед, вперед…»

Теперь уже не было необходимости прислушиваться к направлявшим меня голосам – я и так знала, куда идти, чутье мне подсказывало. Тем не менее ртуть не унималась, шептала безумолчно в моей голове:

«Вперед. Да-да, иди. Иди же!»

Лис заскулил, заскребся в мешке, но веревка, стягивавшая края, не давала ему вылезти целиком – только голова торчала наружу.

– Прекрати! – шикнула я на него. – Это для твоего же блага! Обещаю, я найду дорогу в безопасное место и доставлю тебя туда целым и невредимым, но, пожалуйста, перестань вертеться!

Он, конечно же, не перестал, потому что был всего лишь лисом и понятия не имел, какого хрена я ему тут втолковываю. Ну, хоть не укусил в этот раз, и то ладно.

«Сюда. Сюда».

Дальше была развилка – коридор разделялся на два прохода, и я свернула в левый.

«Да. Вперед. Теперь входи. Входи…»

В конце прохода была дверь, и выглядела она достаточно безобидно. Я не стала тратить время на размышления о том, что может меня ждать за ней, – повернула ручку, открыла створку и вошла. А ждал меня там холодный каменный туннель – гораздо у́же, чем тот, который охраняли гвардейцы, и с таким низким потолком, что мне пришлось пригнуться, прежде чем продолжить путь во мрак.

Факела у меня с собой не было, но я привыкла бегать по подземельям в полной темноте. У меня в таких делах имелся большой опыт, приобретенный в Зильварене, – я же регулярно спускалась в подземные хранилища Мадры воровать воду. Да и Русариус сказал, что все туннели под Зимним дворцом ведут к порталу, поэтому можно было не сомневаться, что выход найдется в любом случае.

«Да, иди. Иди вперед. Сюда…»

Путь занял у меня несколько минут. Всего лишь.

Последний поворот – и я оказалась в гигантской пещере с высоким сводом. Здесь на сочащихся влагой стенах горели в распорках факелы, заполняя светом все пространство, и после непроглядной тьмы это было истинным утешением. Изваяния древних фейри и еще каких-то причудливых существ высотой в три человеческих роста выстроились вокруг большого резервуара, находившегося в самом центре пещеры. Воздух тут был тяжелый и как будто густой; он с усилием пробивался в легкие, так что мне пришлось замедлить шаг и выровнять дыхание после бега. И еще пещера полнилась звуком – странным напряженным звоном такого высокого тона, что я почти не различала его, только угадывала, как будто он сильно давил на барабанные перепонки, а мозг не мог распознать сигнал. Зато лис опять заскулил у меня под мышкой, задергался, пытаясь спрятать голову в мешок – он-то явно услышал звон, и это ему совсем не понравилось.

– Тихо, тихо. Все хорошо. Все в порядке, не волнуйся, – шепнула я.

«Иди сюда. Будь с нами. Мы не причиним тебе вреда».

Разноголосица усилилась. Ко мне взывал резервуар. Капли холодного пота выступили у меня на лбу, когда я окинула его взглядом. Он был не просто большой – огромный, шагов двадцать в длину, десять в ширину. Застывшее озеро тускло сияющего живого серебра простиралось передо мной, и по сравнению с ним бассейн в Зале зеркал Мадры был жалким корытом. Гладкая, отражающая свет поверхность казалась опрокинутым зеркалом. Но предназначение зеркал – говорить тебе правду. Им неведомы понятия добра и зла, они не ставят целью утешить тебя, огорчить или ввести в заблуждение. Зеркало – это всего лишь кусок стекла. Передо мной же было сверкающее серебро – живое, коварное, лживое.

Ноги сами понесли меня к нему. Я преодолела половину пещеры, прежде чем поняла, что происходит.

– Боги… – я сказала это вслух и опять увидела свое дыхание, облачком пара вырвавшееся изо рта.

Огромные колонны, поддерживавшие свод из черного камня в шестидесяти футах над моей головой, были покрыты слоем льда. Но охвативший меня озноб был вызван не холодом. Таинственное незримое нечто прощупывало меня, покалывало испытующе, норовило проникнуть под кожу.

«Сюда. Да, иди же сюда. К нам…»

Я замерла на месте, вернув себе контроль над телом. Если я приближусь к серебристому озеру, то сделаю это только на своих условиях, песок мне в рот. Лис жалобно подвывал, вращая глазами и учащенно дыша. А еще пушистый засранец вертелся в мешке не переставая. К тому времени, когда я подошла к краю резервуара, зверь уже бился как бешеный, пытаясь вырваться.

– Так, все! Ладно, ладно, я тебя выпущу! Боги!

Я поставила мешок на широкий каменный бордюр – бортик ртутного бассейна – и распустила тесемки, стягивавшие верхний край и не дававшие лису выбраться. Едва почуяв свободу, он выметнулся из мешка и бросился наутек – белый шарик превратился в смазанную полосу, промелькнувшую и растворившуюся в темноте.

– Ну, пока, – со вздохом помахала я ему вслед.

Что ж, у зверюги были неплохие шансы найти путь отсюда за пределы дворца, не напоровшись по пути на меч Кингфишера. Ночное зрение у лиса всяко лучше, чем у меня, а свежий воздух он учует за милю и скоро вернется в заснеженный лес, к себе домой. В Зильварене ему не понравится – там жара и песок. Притащив его сюда, я не удосужилась подумать, чем буду его кормить и где взять для него воду, когда вернусь с ним в свой город. Его дом – Ивелия. Пусть уж останется здесь. И все-таки мне стало грустно, когда я провожала его взглядом.

«Иди к нам. Иди. Иди…»

Голоса не смолкали. Ртуть усиливала воздействие. Казалось, она тянет ко мне незримые бесчисленные руки – я почти физически ощущала, как они хватают меня, тащат к себе, подталкивают в спину, заставляя шагнуть в резервуар. И я готова была подчиниться. Я собиралась дать ей то, что она хочет, но прежде нужно было сделать кое-что еще…

Вчера, когда Кингфишер вынудил меня активировать живое серебро, он сказал, что это было испытание, которое я прошла. Не знаю, он ли это испытание придумал или сама ртуть, но в Зале зеркал я не испытывала боли, когда твердая платформа превратилась в бассейн жидкого металла. Тогда в моем сознании словно повернулся ключ, открылся замо́к – и поток энергии вырвался на свободу.

Вопрос был в том, как это произойдет сейчас. Ртуть так же легко откликнется или подвергнет меня еще одному испытанию? Боль, которую мне причинил маленький кусочек живого серебра в кузнице, была чудовищной. Боль, которую может причинить целое озеро этой субстанции, меня убьет.

Был лишь один способ выяснить это наверняка.

Живое серебро в кузнице ощущалось как небольшой груз в самом центре сознания. Как нечто, обладающее весом, но не оказывающее сильного давления. Сейчас, когда я закрыла глаза и попыталась дотянуться до резервуара в пещере, ртуть расплескалась в моем сознании бездонным и бескрайним морем, и это я уже стала крошечным грузиком, плавающим на его поверхности. Я не тонула, нет – море держало меня, внушая чувство безопасности. Я могла бы нырнуть, погрузиться в него с головой по своей воле, позволить ему объять меня целиком и спрятать от остального мира.

Сделав глубокий вдох, я протянула руку и коснулась кончиками пальцев холодной твердой поверхности металла. А потом мысленно воззвала к нему: «Проснись».

Все произошло в мгновение ока. Еще секунду назад резервуар был застывшим, а в следующую там уже ходили волны сверкающей ртути, переливаясь и отблескивая в свете факелов. Странный низкий гул ударил в уши – неестественный, диссонантный, неприятный, но этот звук меня заворожил, сознание помутилось…

«Иди сюда. Присоединяйся к нам, Сейрис. Иди же…»

Да. Я должна это сделать. Должна погрузиться в резервуар. И тогда все будет хорошо. Я смогу вернуться в… в… Куда я там собиралась вернуться?..

Страшный вихрь пронесся по пещере. Мыски моих мягких ботинок уже почти касались ртути, но я не успела сделать последний шаг – в меня врезалась плотная стена колышущегося, мерцающего искрами черного песка и отбросила назад.

Я упала с бортика резервуара на каменный пол пещеры, приземлившись на бок и больно ударившись бедром. Попыталась вдохнуть – в легкие тотчас хлынула волна морозного воздуха, настолько обжигающе ледяного, что я не сдержала вскрик. Передо мной был…

О боги.

Кингфишер.

Он вынырнул из облака черного дыма, как демон из сумрачных врат преисподней. На нем была та же рубаха, в которой он работал в кузнице. И те же штаны. Но теперь еще поверх одежды появились нагрудник и латный воротник, а в руке он держал меч Нимерель – клинок вибрировал от заключенной в нем невиданной силы, которая словно притягивала к нему тьму, и та сгущалась вокруг, облекая его в ножны из мрака.

Подошвы тяжелых сапог прочно утвердились на краю резервуара. Кингфишер стоял, как неприступная стена между мной и моим братом, оставшимся в Зильварене. Его глаза яростно сверкали.

– Я очень огорчен. Ты сбежала, даже не попрощавшись.

Я приподнялась на локте, затем кое-как ухитрилась принять полусидячее положение, морщась от острой боли в бедре.

– Я не обязана была с тобой прощаться. Я тебе вообще ничем не обязана!

– ТЫ ОБЯЗАНА МНЕ ЖИЗНЬЮ!

Его неистовый вопль отразился от стен пещеры и разнесся громоподобным эхом, так что ртуть вздыбилась протуберанцами. Спрыгнув с бортика, Кингфишер шагнул ко мне, как хищник, готовый броситься на жертву. И впервые в жизни я узнала, что такое настоящий страх.

Этот воин был олицетворением смерти, и он неумолимо надвигался на меня. Все мои представления о боли, которую могло бы причинить море жидкого серебра, меркли в сравнении с теми страданиями, что сулило мне ледяное выражение лица черного рыцаря. Он наклонился, схватил меня за лодыжку и резко дернул к себе, протащив по каменному полу. Через мгновение он навис надо мной огромной глыбой, почти приставив к горлу Нимерель.

– Правило номер три: не заставлять меня заниматься физическими упражнениями! – прорычал он. – Какое слово в предложении «У меня похмелье» тебе, мать твою, непонятно?!

У меня на глаза навернулись слезы.

– Я иду домой, Фишер. Ты не сможешь меня остановить.

Он качнул мечом перед моим носом:

– Определенно смогу.

– Какая же ты сволочь! – прошипела я.

Он оскалился мне в лицо:

– А ты обманщица и воришка.

– Неправда!

Сейчас, в свете факелов, его глаза обрели совсем уж немыслимый оттенок зеленого. Ртуть плясала лихорадочными сполохами вокруг правого зрачка. Кингфишер многозначительно опустил взгляд на мою руку. А вернее, на серебряный перстень, поблескивавший у меня на указательном пальце.

– Да ну? А по-моему, у тебя мое колечко, и что-то я не припомню, чтобы дарил его тебе.

– Ладно… Да, я взяла твое гребаное кольцо, но я тебя никогда не обманывала! – Я хотела оттолкнуть Нимерель, маячивший перед носом, но в тот миг, когда моя ладонь тронула черный клинок, меня скрутило от дикой боли. Я заорала, отдернув руку, – кожа в том месте, где она соприкоснулась с металлом, пошла пузырями и обуглилась.

– Прикасаться к живому алхимерийскому клинку может лишь тот, у кого с ним установлена особая связь. Я мог бы предупредить тебя, что нельзя его трогать, но ты меня все равно не послушала бы, да, человек? Так что я решил не утруждаться, – презрительно бросил Кингфишер.

Теперь уже слезы бурным потоком хлынули у меня по щекам, но не столько от боли, сколько от бессильной ярости.

– Сволочь, – всхлипнула я.

– Тебе нравится так меня называть? Я не против, валяй. В свою очередь могу тебе сказать, что ты меня подло обманула. Ты лгала мне словом и делом. Ты целовала меня, ты влезла ко мне на колени – и только для того, чтобы украсть у меня перстень.

Меня накрыл шквал эмоций, мчавшихся наперегонки, – они возникли все одновременно и принялись неистово рвать меня на части.

– Перстень нужен мне, чтобы попасть домой! – выпалила я. – Я не буду перед тобой извиняться! На моем месте и ты бы не стал!

– Начнем с того, что на твоем месте мне хватило бы ума не брать его без спросу.

– Но у меня не было выхода! Я должна пройти через ртуть…

– Ты погибла бы, едва ступив в резервуар! – резко перебил меня Кингфишер.

Я с вызовом взглянула на него:

– Перстень защитил бы меня!

– Этот перстень не реликвия. Серебряная безделушка, не более того. Он не смог бы тебя защитить.

– Но тебя же он защитил, когда ты проходил через портал со мной на руках!

– Нет, – ледяным тоном произнес Кингфишер. – Не защитил. Ни хрена подобного.

– Ты ведь сказал Лейн…

– Я сказал Лейн, что перстень был при мне. Только и всего. Остальное она сама себе додумала.

Ледяная дрожь прокатилась по моему телу от пяток до макушки внутри костей.

– Значит, ты прошел через портал без реликвии? Чтобы спасти меня?

– Ха! – Он отступил на шаг, опустив Нимерель. Его грудь тяжело вздымалась и опадала. На красивом лице отразились жалость и презрение, когда он бросил на меня взгляд сверху вниз: – Я сделал это, чтобы спасти своих друзей и близких. Чтобы положить конец моему изгнанию. Чтобы выжить или сдохнуть наконец, так или иначе. Ты тут была вообще ни при чем.

– Тогда, значит, я тоже могла обойтись без подвески? Раз у тебя получается путешествовать между мирами без реликвии, то…

– Я несоизмеримо сильнее тебя, глупая Оша. Сотни лет я выстраивал вокруг своего сознания защитные барьеры такой прочности, какую ты себе не можешь и вообразить. Теперь мой разум – непроницаемая стальная капсула, и все равно путешествия без реликвии до сих пор дорого мне обходятся. Твой же разум – тончайшая скорлупка, хрупкая чайная чашечка. Ртуть разметала бы его на тысячи осколков, если бы ты ступила в резервуар.

– Я… – Теперь я уже не знала, что сказать. Потому что сказать мне было нечего. Закрыв глаза, я тяжело вздохнула – и все надежды, за которые я так ожесточенно цеплялась, исчезли вместе с воздухом из легких. Теперь я ревела от отчаяния. Оплакивала свое полное поражение. – Я все равно не сдамся. Не в моих это привычках.

– Тебе придется.

– Нет, я не могу. Там моя семья.

Он безусловно понимал мои мотивы, потому что и сам рисковал жизнью ради тех, кто был ему не безразличен. Так почему же тогда не хотел отпустить меня в Зильварен?

Словно прочитав эти мысли, Кингфишер присел на корточки и наставил на меня указательный палец:

– Ты останешься здесь. – Вся его фигура излучала злость. – И ты найдешь способ сделать для нас новые реликвии. Ты научишься управлять ртутью. Любой ценой.

Меня одолевала страшная усталость. Все тело болело, изнывало от горя. Я кое-как села, зашипев, когда пришлось опереться на обожженную мечом руку, положила скрещенные предплечья на колени, склонила голову и снова вздохнула:

– Клянусь, я этого не сделаю. Даже под пытками. Можешь замучить меня до смерти, но я не стану помогать фейри. Не стану, пока не узнаю, что случилось в Зильварене. Я не могу.

Кингфишер осторожно коснулся согнутым пальцем моего подбородка, заставив поднять голову и взглянуть ему в глаза.

– Я не причиню тебе вреда, – неожиданно мягко сказал он. – Но это сделает Беликон, если ты будешь упорствовать. И даже я не сумею его остановить.

– Значит, я умру.

– Глупая девчонка. – Он покачал головой. – Ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Посмотри мне в глаза. Нет, погоди, ты же слышишь, как бьется мое сердце, а значит, можешь понять, лгу я тебе или нет, Кингфишер.

Мы буравили друг друга взглядами. Я не отводила глаз – он мог прочесть в них истину, я ему это позволила. Волосы черными волнами падали ему на лицо, желваки ходили на скулах от напряжения, пока он всматривался в меня, словно выискивая признаки того, что сейчас, вот сейчас я сломаюсь. Тишина давила на нас обоих.

Кингфишер вдруг вскочил и зашагал прочь, громко выругавшись. У кромки резервуара он резко обернулся, взмахнув рукой:

– Ладно. Я приведу одного.

– Что? – растерялась я. – Ты о чем?

– Я отправлюсь в Зильварен. – Он тяжело, свирепо выдохнул через нос и продолжил сквозь зубы: – Пойду в твой город и постараюсь найти одного человека из тех, кто так, блин, дорог твоему сердцу. Я приведу его сюда, чтобы ты прекратила это безумие. Взамен ты согласишься на все, что мне от тебя потребуется, чтобы выковать новые реликвии и другие инструменты, если я сочту их необходимыми.

– Ты правда это сделаешь? Пойдешь в Зильварен?

Он выглядел так, будто едва сдерживался, чтобы не заорать от бешенства.

– Да. Пойду. Против своей воли. Из-под ножа.

Кингфишер предлагал сделку и готов был сам пройти через портал – это означало, что он отчаянно нуждается в моей помощи. А если так…

– Ты приведешь двоих! – отрезала я.

– Чего-чего? – озверело уставился он на меня.

– Ты приведешь моего брата Хейдена и Элроя.

Он расхохотался – немного истерически, по-моему, – и взмахнул руками. От Нимереля, качнувшегося в его кулаке, поплыли перышки черного дыма.

– Кто такой, на хрен, Элрой?

– Это мой друг. Важный для меня человек. – Тут меня осенило, и я поспешно добавила: – Еще он спец по кузнечному делу и наверняка сумеет мне помочь изготовить реликвии, которые тебе так нужны. Он может пригодиться.

Кингфишер прищурился:

– Он умеет управлять энергией металлов так же, как ты?

– Не знаю… Не думаю… – честно сказала я.

– Тогда он для меня бесполезен. Ты получишь только одного. Выбирай.

– Я не могу выбрать между ними! Как я, по-твоему, буду решать, кому из них жить, а кому умереть?!

– С одним из них ты связана кровными узами. Ответ очевиден. Все просто.

Для него это действительно было просто. На моем месте он принял бы решение легко и без угрызений совести. Таким был Кингфишер.

– Я не могу…

– Давай я объясню тебе по-другому. У меня одна реликвия. Я могу привести одного человека за один раз. Я не пройду… буду не в состоянии пройти через ртуть дважды за один гребаный день безо всякой защиты от этого кошмара. Ртуть меня убьет окончательно. Так что просто скажи мне, что тебе нужен Хейден, я добуду его, и покончим с этим фарсом.

Мне хотелось продолжить борьбу, добиться своего, но я знала, что Кингфишер сказал правду. Дважды пройдя через ртутный портал без подвески, он действительно лишится рассудка. Погибнет. У меня внутри все переворачивалось, тем не менее я кивнула ему против воли:

– Хорошо. Я согласна. – И сделала глубокий вдох. – Хейден. Приведи Хейдена.

Кингфишер поднял правой рукой Нимерель, левой взялся за черное лезвие и провел по нему ладонью сверху вниз, скрипнув зубами. Между пальцами проступила и заструилась кровь, закапала на каменный пол. Он указал мечом на меня:

– Твоя кровь тоже нужна, Оша. Это единственный способ скрепить сделку между нами.

Я, вздрогнув, отшатнулась от меча:

– Ни за что на свете к нему не прикоснусь! Тебе что, моего слова недостаточно?

Он язвительно хмыкнул:

– Твоего слова? Как мило! Нет. Только кровь. Если хочешь, можешь воспользоваться кинжалом, который я тебе дал. Крови надо совсем немного.

Я опасливо покосилась на него и достала кинжал из ножен на бедре, которые он мне наколдовал в кузнице. Охнула, чиркнув клинком по ладони. Специально сделала очень маленький разрез, но кровь все же выступила. Кингфишер, протянув руку, помог мне подняться на ноги и снова издал язвительный смешок, увидев царапину у меня на ладони:

– Ох ты ж мамочки…

Я состроила ему гримасу:

– Давай уже оформляй сделку.

– Я постараюсь найти и привести сюда твоего брата Хейдена. Ты взамен будешь помогать мне всеми способами, которые я сочту необходимыми, и делать то, что я тебе скажу. Согласна с условиями сделки?

– Да, – кивнула я.

– Ты понимаешь, что это кровный зарок и что ты будешь связана клятвой до самой смерти?

– Да! О боги, понимаю! Я согласна. Клянусь и все такое. Давай уже заканчивай…

Кингфишер приложил свою порезанную ладонь к моей и крепко сжал пальцы.

По моим венам прокатилась ледяная волна. Перед глазами заклубился черный дым, лишив возможности видеть, проник в ноздри, заполнил собой легкие. Наваждение длилось всего секунду, а потом… все стало как раньше, ничего не изменилось. Ладонь по-прежнему кровоточила. И зверски болела. Так или иначе, Кингфишер выглядел довольным.

– Мне нужно то, что принадлежит ему, – сказал он.

– Чего? – не поняла я.

– Что-то, принадлежащее Хейдену. Или ты думала, я просто нагряну в твой забытый богами город и сразу найду там человека, которого в глаза не видел? Мне нужен ориентир, чтобы я мог определить его местонахождение.

– О… Точно. – В его словах был резон. Вот только… блин… Я развела руками: – У меня нет при себе ничего из вещей Хейдена.

Кингфишер закатил глаза:

– Ну ясное дело! Он твой родной брат? По отцу и по матери?

– Да.

– Тогда достаточно будет твоей крови. – Он помахал ладонью: – А она у меня уже есть. Жди здесь. Не сходи с этого места.

– Ты что, хочешь отправиться в Зильварен прямо сейчас?

Он вскинул бровь:

– А ты хочешь подождать? После той суматохи, которую сама устроила?

– Нет! Нет, я не хочу ждать. Ты должен идти.

– Закрой портал, как только я в него погружусь. Через час активируй ртуть снова.

Я покачала головой:

– Лучше оставить портал открытым. Вдруг у меня не получится…

– А вдруг через него сюда попрут орды фи́деров через пять минут после того, как я уйду? Ты забыла, что, когда ртуть пробуждается в одном резервуаре, все порталы открываются одновременно? Все. Везде.

– Что еще за фидеры?!

Кингфишер вздохнул. Он поднял Нимерель и завел его за спину – там словно из ниоткуда возникли ножны, и тотчас ремни опоясали крест-накрест грудь воина одновременно с тем, как клинок скользнул ему за спину, на свое привычное место. Следом из черного дыма на Кингфишере появились латные наручи, поножи и наплечники. За пару секунд он оказался в полном боевом облачении.

– Поверь, ты не хочешь знать, кто они такие. Запомни: должен пройти час, Оша. И постарайся сделать так, чтобы дверца открылась сразу и мне не пришлось стучать. Если вздумаешь запереть меня в ловушке, я позабочусь о том, чтобы от твоего Серебряного города не осталось камня на камне. – С этими словами он развернулся, поднялся на бортик и не задумываясь ступил в резервуар.

Когда Кингфишер с головой погрузился в мерцающую ртуть, меня охватила дрожь, руки сами собой еще крепче сжались в кулаки. Через мгновение черные волнистые волосы, короной разметавшиеся на зыбкой серебристой поверхности жидкого металла, исчезли, и у меня защемило сердце.

Ртуть не хотела меня слушаться – я приказывала ей заснуть, но она сопротивлялась. Ее было слишком много. Раньше я управляла небольшим количеством этого вещества, сейчас же море не желало засыпать, и мне удалось подчинить его себе лишь с четвертой попытки.

Как только огромный резервуар застыл, снова превратившись в ровную твердую платформу, я села на пол у ближайшей колонны, прислонилась к ней спиной, дрожа от всепроникающего холода… и меня начали терзать сомнения.

Что, собственно говоря, помешает Кингфишеру найти Хейдена только для того, чтобы убить его? А заодно и Элроя. Устранив в Зильварене людей, о которых я так беспокоюсь, он сильно облегчит себе жизнь. Ему не придется возвращаться через ртутный портал без подвески. Не надо будет заморачиваться из-за еще одного человеческого существа, разгуливающего по Зимнему дворцу… И как я вообще могу быть уверена, что Кингфишер отправился именно в Зильварен? Ведь он мог выйти из портала в любом другом мире – неведомом, необитаемом. Сидит сейчас где-нибудь на камушке, пялится в чужие небеса, ждет, когда пройдет условленный час, а потом вернется и объявит мне, что все мои близкие мертвы, он ничего не смог сделать и теперь я должна честно выполнить свою часть соглашения. Как я узнаю, правду он мне скажет или нет?

Дополнительной причиной моих мучений стала невозможность сориентироваться во времени. Здесь не было часов. И окон, чтобы следить за движением единственного ивелийского солнца по небу, тоже не было. Оставалось полагаться на чутье, а с этим у меня имелись проблемы, потому что…

Клац-клац.

Я вскинула голову и резко развернулась влево, туда, откуда донесся странный звук.

Клац-клац-клац.

Клац-клац.

Я замерла. Это что еще такое? Вытянула шею, вглядываясь в темноту. Сердце заколотилось как бешеное, заранее напуганное тем, что могло выметнуться из угольно-черных теней. Кто обитает в неосвещенных закоулках дворцовых подземелий? Глупо было бы полагать, что сюда наведываются только патрули Беликона. Клацающий звук приближался, он уже эхом разносился по пещере, и у меня волосы встали дыбом.

Наколдованный Кингфишером кинжал был острым, но если нападение готовит не один боец, а двое или больше, от этого оружия не будет толку. Я начала подниматься на ноги, и тут…

Белая молния выстрелила из темноты прямо в меня.

Снежный мех, пушистый хвост, плотно прижатые уши с черными кончиками – все это неслось бешеным галопом.

Лис!

Мой лисеночек.

Он вернулся.

Клац-клац-клац – стучали коготки по камню. Зверек на бегу попытался затормозить, стремительно приближаясь ко мне, но пол пещеры был слишком гладким, и последние несколько плит он проехал на всех четырех лапах. Взвизгнул, врезавшись в мои коленки, взлетел на них и нырнул мордой мне под локоть, словно хотел спрятаться от кого-то. Маленькая грудная клетка ходила ходуном, он тяжело дышал, как будто промчался без остановки пять миль, но при этом не переставал вертеться и извиваться.

– Ты передумал, да? – прошептала я и сама удивилась, как громко прозвучал мой голос в мертвой тишине пещеры теперь, когда ртуть перестала со мной говорить.

Лис заскулил в ответ, пытаясь целиком влезть мне под мышку.

– Тише, тише. Что ты так разволновался? Все имеют право менять мнение, если что. Слушай, а как у тебя с чувством времени?

Лис чихнул.

– Понятно. У меня тоже не очень.

Никогда в жизни я так не радовалась компании. Я гладила зверька, испытывая огромную благодарность за то, что другое живое, дышащее существо решило посидеть со мной, скрасить мне это странное бдение. Он был напуган, ужасно напуган, но снова сбежать вроде бы не собирался.

– А как мне тебя называть-то? Раз уж ты решил остаться со мной, тебе понадобится имя.

Лис уставился на меня, щурясь под моими ладонями – черные ониксовые глазки превратились в две узкие щелочки, – и почти не моргал, так что я могла рассмотреть белые реснички на веках.

– Может быть, Оникс? Как тебе такое имя? – спросила я его.

Он зажмурился и долго не открывал глаза – я это приняла за знак согласия. Вскоре лис задремал. Я за неимением лучшего принялась мысленно отсчитывать секунды и загибала пальцы, когда набирались целые минуты, пока не пришла к выводу, что час наверняка уже истек.

Оникс проснулся, когда я пересадила его на мешок со своими вещами, лежавший на полу, и ему это не понравилось. Он угрюмо наблюдал, как я подхожу к резервуару, встаю на каменный бортик и взываю к морю живого серебра, приказывая ему проснуться.

Поверхность только-только начала меняться – покрылась зыбью в середине, но все еще оставалась твердой по краям, – когда в самом центре взметнулся фонтан серебряных брызг и черного дыма. Из живого серебра вынырнул Кингфишер с искаженным в страшной застывшей гримасе лицом. В правой руке у него был Нимерель, сочившийся алым. Левой он держал за шиворот обмякшее человеческое тело, с которого потоками струилась ртуть. Втащив свою безвольную ношу на бортик, Кингфишер сбросил ее на пол, спрыгнул следом и осел на камни рядом, тяжело дыша.

– Скорее, пока не… – Он запрокинул голову, издав чудовищный стон, исполненный ужаса и боли. – Скорее… под… подвеску… – прохрипел он. – Давай же!

Ртуть разбушевалась, миллионы голосов взвыли одновременно. От этого жуткого шума меня затошнило, но я бросилась к человеку, неподвижно лежавшему у резервуара. Мои руки действовали сами проворно и точно – я одним движением сорвала с него серебряную цепочку и кинулась к Кингфишеру. Он дергался и мычал, клацая зубами; на шее вздулись вены, страшно натянулись жилы. Я накинула на него через голову цепь, и прямоугольная подвеска скользнула вниз по черному нагруднику.

– Кингфишер! Фишер, ты слышишь меня?!

Он не ответил – рычал и бился, выгибая спину. Каблуки кожаных сапог скребли каменный пол, пока он извивался в судорогах.

– Фишер! Боги! Что происходит? Что… что мне сделать?! – Я уже начала впадать в панику, но тут он наконец перестал дергаться, открыл глаза и испустил шумный хриплый вздох:

– Ка… пец… это было… хреново.

– Ты ранен? – Я начала было ощупывать нагрудник, не зная, где искать повреждения, но передумала.

– Закрой… портал, – с присвистом выдохнул он.

Блин! Портал… На этот раз я не дала ртути никаких шансов на сопротивление: мысленно хлопнула в ладоши, представив себе, что наглухо задвигаю створки, и резервуар откликнулся на мою просьбу – застыл так быстро, что по каменному бортику с оглушительным звуком разбежались трещины.

– Надеюсь, ты довольна, человек. Потому что никогда… никогда больше, – Кингфишер перекатился на бок, схватившись за живот, – я туда не полезу!

Он побывал в моем мире. У него получилось. Он вернулся из Зильварена…

Мамочки! Хейден! Кингфишер действительно выполнил обещание – он привел с собой моего брата! Тотчас забыв о фейри, который неуклюже пытался принять сидячее положение, я кинулась к неподвижному человеческому телу и рухнула рядом с ним на колени так, что боль отдалась в затылке, но мне было плевать. Хейден жив! Он здесь! Он…

Ой.

Нет…

Я отшатнулась, села на корточки и уставилась в лицо человеку, лежавшему под бортиком резервуара. Огонек надежды, только что вспыхнувший во мне, погас. Что за дурацкая шутка? Кингфишер решил меня разыграть?.. Вряд ли, у него же нет чувства юмора, и в любом случае это не смешно…

– Он очнется, но не сразу. Ему понадобится время… прийти в себя. Люди такие… – Кингфишер опять застонал. – Вы такие… на хрен… хрупкие…

Я повернулась к нему. В ушах нарастал неистовый грозный гул, становясь все сильнее, сильнее, сильнее…

– Это не мой брат. Это Кэррион, мать его, Свифт!

Медно-рыжая грива.

До отвращения идеально очерченный рот.

Маленькое родимое пятно в форме сердечка на подбородке.

Это был не кто иной, как Кэррион Свифт.

Кингфишер бросил на него быстрый взгляд и пожал плечами:

– Я шел по следу твоей крови. След привел меня к нему. Я спросил, кто он такой, и услышал в ответ, что его зовут Хейден Фейн. Что и требовалось доказать. Я доставил к тебе Хейдена Фейна.

– А перед тем как задавать вопросы, ты прижал его к стене и приставил меч к горлу? – уточнила я.

– Нет, только провел силовой захват – зажал его башку под мышкой и вежливо расспросил. Меч я вообще из ножен не доставал. То есть доставал, но не в тот момент.

– Тогда неудивительно, что Кэррион тебе соврал! Он, наверно, решил, что ты сборщик податей или солдат Мадры!

– Сборщик податей?! – свирепо переспросил Кингфишер. – Я?! Слушай, ты вообще помнишь, где находится зильваренский портал?

– В подземельях дворца Мадры.

– Точно. А как ты думаешь, кто меня встречал с оркестром, когда я вылез из резервуара?

– Понятия не имею.

– Пятьдесят хорошо обученных гвардейцев и отряд лучников с железными стрелами. Мне пришлось продираться через эту толпу, а потом бродить в поисках твоего брата по выжженной солнцем и кишащей бактериями выгребной яме, которую ты называешь своим домом и в которую так отчаянно хочешь вернуться. После этого я опять пересек гребаный город, пробился с боем обратно во дворец, затем в Зал зеркал и почти час провел в омуте с живым серебром. У меня не было времени допрашивать этого чудака! Он тебе нужен вообще или нет?

– Нет! Он мне на фиг не сдался! Наша сделка…

– Наша сделка остается в силе, – перебил меня Кингфишер, уже поднявшийся на ноги. Он подошел и наклонился, чтобы поднять Кэрриона, а потом выпрямился и легко закинул бесчувственного жулика себе на плечо, будто тот вообще ничего не весил. Обернувшись, Кингфишер опалил меня взглядом, в котором сосредоточилась энергия тысячи беспощадных солнц. – Я всегда ненавидел гребаную дыру под названием Серебряный город, но пошел туда – из-за тебя. Меня проткнули сталью семь раз в разных частях тела – из-за тебя. Этот кретин сказал мне, что он Хейден. Его кровь сказала мне, что он Хейден. Я сделал в точности то, что и обещал. А теперь пошли. Сваливаем отсюда.

– Я не собираюсь сейчас возвращаться в свою спальню…

– Нам туда и не надо. Сначала я зайду к лекарям, потом найду Рэна, и мы свалим на хрен из дворца.

Кингфишер провел в Зимнем дворце почти всю юность и знал это место как свои пять пальцев. Он открывал потайные двери и вел меня секретными ходами и лестницами, неутомимо поднимаясь вверх, вверх, вверх по бесчисленным пролетам и не обращая внимания на мои мольбы идти помедленнее. На каждой ступеньке мне хотелось остановиться и заявить, что я больше не сдвинусь с места, но тело меня не слушалось. Кингфишер велел мне следовать за ним, и я следовала, хотя сердце мое уже выпрыгивало из груди, качая кровь в бешеном темпе, и мне казалось, что я вот-вот грохнусь в обморок. Но у меня не было выбора, кроме как повиноваться. Все это время Оникс безутешно скулил и вертелся в мешке не переставая.

Наконец Кингфишер остановился, когда я насчитала двадцать три лестничных марша, и сгрузил бесчувственного Кэрриона к моим ногам.

– Стой здесь, – приказал он мне. – Жди меня. Ни звука. – И ушел.

Я разразилась трехэтажной бранью ему вслед, но она прозвучала только в моей голове – с губ не сорвалось ни слова. Как и было велено, я не произнесла ни звука. Что он со мной, на хрен, сотворил?! Почему собственное тело мне больше не подчиняется?!

Я кипела от возмущения, пока ждала, когда эта сволочь вернется. Пыталась мысленно взывать к Кэрриону, заклиная его очнуться и что-нибудь сделать, но зильваренский контрабандист не реагировал. Оказалось, что, находясь в отключке, он способен бесить меня не меньше, чем в здравом уме и твердой памяти. Этот козел даже ни разу не пошевелился.

Прошел час, Оникс заскучал и уснул. Когда Кингфишер снова показался из потайного хода, прорехи у него на рубахе исчезли вместе с пятнами крови. Залатанный и подлеченный, он стал как новенький. А под мышкой у него был зажат какой-то большой, узкий и длинный предмет, замотанный в ткань, возможно в занавеску.

– Я не нашел Рэна и оставил ему записку, – известил он меня, после чего закинул Кэрриона на плечо и без дальнейших разъяснений зашагал по ступенькам вниз.

Я не произнесла ни звука.

И не сдвинулась с места.

Кингфишер спохватился, что меня нет, лишь когда уже свернул за угол и исчез из виду.

– За мной, Оша! – крикнул он. – Не отставай! Можешь опять говорить, но не смей ныть!

Я устремилась следом по лестнице, кипя от злости и яростно пялясь ему в затылок.

Путь вниз тоже был бесконечным. У меня кружилась голова и горели мышцы ног, когда Кингфишер наконец вывел меня из дворца и зашагал по крытому двору к темному строению с распахнутыми настежь воротами вместо дверей с обоих торцов. Внутри строения гулял ветер, по сторонам широкого прохода располагались стойла; за невысокими дверцами некоторых из них качали головами и тихо ржали огромные лошади, растревоженные нашим внезапным вторжением.

– Вот уж нетушки, – твердо сказала я.

Кингфишер опустил Кэрриона на мокрый пол конюшни и, переступив через него, направился к открытой двери, которая вела не в стойло, а в фуражную и шорную кладовую, где хранились корм и упряжь. Я последовала за ним.

– Дай догадаюсь, – бросил он через плечо. – Ты не любишь лошадей?

– Да, я не люблю лошадей. Лошади не любят меня. У нас крепкая взаимная нелюбовь.

Кингфишер снял с крюка на стене седло и, обогнув меня, понес его к выходу из кладовой.

– Придется тебе эту нелюбовь преодолеть, Оша.

Я снова двинулась за ним, тоже переступила через Кэрриона и приблизилась к стойлу, куда вошел Кингфишер.

– Это так не работает, Фишер! Нельзя просто взять и преодолеть нелюбовь!

– Еще как можно. Задницу в седло, рот на замо́к – и всего делов.

– Фишер!

Осторожно накинув седло на спину огромного черного жеребца, он быстро и ловко затянул подпруги.

– Это не обсуждается. Ты дала кровный зарок, человек, и теперь связана им, так что без разговоров поедешь со мной верхо́м.

– Я дала зарок помочь ивелийским фейри снова научиться управлять ртутью, чтобы…

Он погрозил мне указательным пальцем:

– Подумай хорошенько. Что я сказал тебе, перед тем как спросить, согласна ли ты на сделку?

– Ты сказал, что найдешь и приведешь моего брата и что взамен я должна помочь тебе изготовить новые реликвии для жителей Ивелии!

Кингфишер вышел мимо меня из стойла и снова направился к кладовой.

– Дословно прозвучало следующее: «Я постараюсь найти и привести сюда твоего брата Хейдена. Ты взамен будешь мне помогать всеми способами, которые я сочту необходимыми, и делать то, что я тебе скажу. Согласна с условиями сделки?» И ты на это ответила: «Да, о боги, согласна. Клянусь и все такое. Давай уже заканчивай».

– Но мы же оба понимаем, что имелось в виду! Я не давала согласия тащиться с тобой неведомо куда посреди ночи!

– Если ты еще не поняла, Оша, позволь уточнить: то, что ты имеешь в виду, выражая свое согласие, и то, на что ты действительно соглашаешься, – зачастую две разные вещи в мире фейри. Ты согласилась помогать мне любыми способами и делать то, что я тебе скажу. Ты скрепила эту сделку кровью. И вот теперь я говорю: выбери себе лошадь и заседлай ее как можно быстрее, пока мой чокнутый отчим не пронюхал, что мы задумали сбежать, и не велел прикончить на месте нас обоих. Тем самым ты мне очень поможешь.

– Мать твою! Ты меня провел! – выпалила я.

– Нет, – спокойно возразил Кингфишер. – Я преподал тебе бесценный урок, и он очень пригодится в твоей прискорбно короткой человеческой жизни, которую ты проведешь в этом королевстве. Всегда обращай внимание на мелкий шрифт. Демоны в деталях. А теперь давай седлай лошадь.

С тех пор как я очнулась в Ивелии, мне доводилось видеть окружающий мир только из окон. В глубине души я была уверена, что и город, раскинувшийся далеко внизу у стен дворца, и лес, толстым ковром стелившийся вдаль и поднимавшийся вверх по горным склонам, – это иллюзия.

Нет. Я ошибалась.

Когда по воле Кингфишера я вышла из конюшни, у меня чуть не помутился рассудок. Поначалу, пока я выводила из стойла под уздцы зверюгу, которую он в итоге сам для меня заседлал, и мы шагали к воротам, я могла думать только о ее здоровенных квадратных зубах. А потом я вскинула голову, вытянула шею, вглядевшись в густую ночную тьму, и впервые в жизни ощутила на щеке поцелуй снега. Впервые. По-настоящему. Одно дело – смотреть на снег из окна, другое – осознать его реальность на собственной шкуре…

Вся моя жизнь была бесконечной борьбой за воду. Я своими глазами видела, как люди сражаются за глоток, за горсть воды. Видела, как умирают, не сумев ее раздобыть. Как ради нее забивают друг друга насмерть, лгут, предают и крадут. Страшная жажда в простонародных секторах Зильварена преследовала всех и каждого. Жажда была неотъемлемым свойством города, движущей силой, заставлявшей биться его сердце. И каждый, кем бы он ни был, откуда бы ни пришел, чувствовал это биение, тяжелое и гулкое, как удары молота по наковальне. Оно отдавалось в крови любого горожанина. Два солнца припекали так сильно, что песок плавился у тебя под ногами, превращаясь в жидкое стекло. Двойняшки выпаривали влагу отовсюду, и с каждым выдохом твое тело делалось слабее. Как только ты открывал глаза, часики начинали тикать и не останавливались до твоего отхода ко сну: «Во-ды, во-ды, во-ды, во-ды…»

В Зильварене ради воды ты готов был умереть… чтобы выжить.

В Ивелии вода просто падала на тебя с неба.

Мне хотелось выть.

Вдруг толстый облачный покров прорвался, и я увидела мелькнувшее в прорехе полуночное небо: на черном фоне заискрилась пригоршня белых огоньков. Не хотелось задавать вопросы, но зрелище это заворожило меня так, что перехватило дыхание.

– Что это? – прошептала я. Мне необходимо было знать.

Кингфишер обошел вокруг своего коня, тоже глядя в небо.

– Звезды, – сухо ответил он. – Их там миллиарды миллиардов, больше, чем может осмыслить любой разум. Такие же солнца, как те, что светят над Зильвареном.

– Значит, они невероятно далеко? – выдохнула я, охваченная священным трепетом.

– Ртуть решает эту проблему – благодаря ей мы можем путешествовать по разным планетам. По мирам, которые вращаются вокруг всех звезд.

Он сказал это так просто… Но ведь это означало, что Зильварен находится не за какой-то таинственной сказочной дверцей, которая открывается по волшебству. Мой дом был там, вверху, среди звезд. Я смотрела на огоньки величиной с булавочную головку, гадая, какие из них – Балеа и Мин, два наших солнца. Но облака снова сомкнулись, закрыв небо, и в груди защемило от тоски.

– Садись, – кивнул Кингфишер на кобылу. Воин казался сгустком тьмы, лишь руки и лицо белели в ночном мраке, пока он деловито прилаживал две большие дорожные сумки к седлу своего коня.

– Мы не можем сейчас уехать. Нужно дождаться Рэна. – Мои слова утонули в облаке пара, вырвавшись вместе с ним изо рта.

Кингфишер снова обошел коня, и тот переступил копытами, словно собирался его лягнуть. Зверь был огромный, черный, как грешная душа, и в глазах его поблескивало то же безумие, что и у Кингфишера. Тот сердито рыкнул на него, и вороной зафыркал клубами пара, затряс головой, явно передумав лягаться.

– Рэн догонит, у нас на такие случаи есть условленное место встречи. Так ты сядешь в седло или мне тебя туда закинуть?

– Снег идет. Я же замерзну до смерти…

У Кингфишера в руках откуда ни возьмись появился сложенный кусок какой-то ткани. Его глаза сердито сверкнули, ноздри раздулись, когда он протянул мне этот сверток:

– Вещица тяжелая. Тебе было бы удобнее сначала сесть на лошадь, но раз уж ты раскапризничалась и отказываешься выполнять приказы…

– Приказы выполняют солдаты. Я тебе не солдат.

– Поверь, я это заметил. Держи. Давай помогу.

Я считала, что его помощь мне не требуется, но оказалось, что пальцы у меня совсем окоченели и плохо слушаются, а здоровенный кусок ткани, который он мне дал, не имеет ни начала ни конца, так что невозможно понять, как это надеть… В итоге Кингфишер сам его расправил и накинул мне на плечи одним ловким движением. Это был плащ – толстый, провощенный, с мягчайшей меховой подкладкой. В нем стало так тепло и уютно, что я чуть не разрыдалась. Мороз мгновенно перестал кусаться, впиваясь в меня до костей, только пощипывал теперь лицо и руки.

Я ойкнула, когда Кингфишер взял меня за талию и поднял на седло. Моя лошадь была поменьше, гнедой масти, и сразу вывернула шею назад, норовя меня укусить.

– Подними ногу, – велел Кингфишер.

Артачиться не было смысла – это дорого мне обошлось бы. Он принял решение, что этой ночью мы должны покинуть дворец, и тут уже ничего нельзя было поделать. Мне хотелось спрыгнуть обратно на землю, только чтобы ему досадить, но тело само выполнило его приказ вопреки моей воле – мышцы болезненно напряглись, и я согнула одну ногу в колене, уперев стопу в седло.

Кингфишер, воспользовавшись этим, приподнял седельное крыло и подтянул подпругу, после чего приладил на место седельной сумки тот длинный узкий сверток, с которым он вернулся от лекарей, и еще подергал его, удостоверяясь, что поклажа не свалится по дороге.

– Не трогай это. Слышала?

– Да.

– Хорошо. Опусти ногу.

Я повиновалась, сунула стопу в стремя.

Снег сыпал и сыпал, плавно опускаясь на волнистые черные волосы, вис на густых ресницах, лежал небольшими сугробами на наплечниках Кингфишера.

– Удобно? – спросил он.

– Нет, – сказала я.

– Отлично. Не дергай поводья. Аида – хорошая девочка, она и без твоего участия будет следовать за мной, просто не мешай ей.

Мне-то Аида хорошей девочкой вовсе не казалась. Аида наверняка была адской стервой, которая уже готовилась сбросить меня на задницу при первой же возможности, но я беспрекословно ослабила поводья, повинуясь приказу Кингфишера.

– Погоди! А где мой мешок? – спохватилась я и завертелась в седле, стараясь разглядеть в темноте искомое.

– Он тебе не нужен. У меня с собой достаточно еды и воды для нас обоих.

– Да плевать мне на еду! Где Оникс?

– Что еще за оникс?

– Отдай мой мешок, Фишер!

Если начнет спорить – о-о-о боги! – я ему такое устрою… К счастью, отморозок вздохнул и побрел обратно в конюшню. Вернулся он через минуту – с моим мешком.

– В ту самую секунду, когда этот грызун станет источником неприятностей, я шкуру с него сдеру, – предупредил он, протягивая мешок мне.

– Он не грызун. Его ближайшие родственники – собаки. – Я быстро распустила тесемки на верхнем крае мешка – надо было проверить, не положил ли Кингфишер туда вместо лиса камень, или буханку хлеба, или еще что-нибудь. Но Оникс тотчас высунул морду, зашевелил настороженно ушами, оценивая обстановку, и облизал мне руки розовым языком.

– Пусть уж тогда за нами бежит, – проворчал Кингфишер, садясь в седло своего скакуна. – Зачем лисицу в мешке везти?

– Это лис, а не лисица. И он не будет бежать за нами. Он замерзнет.

– Лис, – с отвращением произнес Кингфишер, – это дикое животное, а зимний лес – естественная среда его обитания. Зачем ему, по-твоему, такой густой белый мех?

Вообще-то, тут он был прав. Оникс родился в Ивелии и, очевидно, был приспособлен к местному климату. Я задумалась, но потом посмотрела на зверька, который так уютно угнездился в мешке, что наружу торчал только маленький мокрый носик, и у меня создалось впечатление, что ему там гораздо лучше.

– Займись лучше своим багажом, а я уж как-нибудь сама разберусь, – буркнула я. – Неприятностей стоит ждать не от Оникса, а от твоего пассажира, когда он очнется.

Кэррион Свифт, перекинутый через круп коня, висел, как мертвец. Руки болтались ниже головы, рыжие волосы уже были запорошены снегом. Никто бы не назвал такое положение хоть капельку комфортным. Когда он очнется, у него будет разламываться все тело, а я как никто знала, в какое бешенство может прийти Кэррион, которого лишили полноценного сна в уютной постели.

Кингфишер бросил на него озадаченный взгляд:

– Ты уверена, что он не твой брат?

– Ты думаешь, я не узна́ю в лицо родного брата?

Судя по выражению глаз фейри, он сомневался в точном ответе на мой вопрос.

– Тогда, пожалуй, все-таки позволю себе повторить в девяносто девятый раз: нам лучше оставить его здесь, Оша. Если он не твой брат, то…

– Мы не оставим его здесь, – отрезала я. – Беликон убьет его, как только поймет, что ты меня похитил.

– Какое же это похищение, если ты следуешь за мной по своей воле ради благородной цели? – вскинул бровь Кингфишер.

– Я делаю это против своей воли! И только потому, что хочу домой!

Он пожал плечами и поудобнее устроился в седле.

– Но ты же согласилась помочь мне закончить войну? Это самая что ни на есть благородная цель. Так что поздравляю: ты теперь не пипка собачья, а героиня и праведница перед всеми богами.

Через город, простиравшийся у подножия Зимнего дворца, – мы, вопреки моим чаяниям, не поехали. Я надеялась, что там нас быстро заметят и развернут обратно люди Беликона, но Кингфишер слабоумием не страдал. Он был злобным, высокомерным, долбанутым, возмутительно красивым психом, но при этом вполне разумным и осторожным тактиком. Одно другого, похоже, не исключало. Я проклинала тот день, когда бесы дернули меня украсть латную рукавицу у гвардейца Мадры, пока Кингфишер вел нас вдоль окраин города крутыми, каменистыми, кривыми тропами, проложенными неведомо кем среди сугробов. Каким чудом он определял правильный путь, было непонятно. Еще более удивительным казался тот факт, что наши лошади не споткнулись и не переломали себе ноги на предательских дорогах, которые выбирал Кингфишер. Один неверный шаг – и мы бы оказались по уши в неприятностях, но лошади благополучно продвигались вперед тяжелой уверенной поступью, и, судя по всему, их ничуть не пугало это опасное ночное путешествие.

Я время от времени поглядывала, как голова Кэрриона болтается, ударяясь о бок вороного коня, и продолжала на него злиться. Мы между тем въезжали в темный лес. Была все-таки какая-то беспощадная справедливость в том, что рыжего ублюдка, пусть и находящегося в полном отрубе, секут низкие ветки деревьев. Кэррион заслужил каждый синяк, каждую царапину своим подлым поступком. Он солгал Кингфишеру. Почему? Что его заставило назваться Хейденом Фейном? Как это вообще произошло? Кингфишер спросил: «Как же звать-величать эту вонючую человекоподобную кучу дерьма? Не представишься ли, добрый молодец?» Или же он сказал: «Я здесь для того, чтобы доставить Хейдена Фейна в фейрийское королевство, где у него будет жратвы до фига и воды хоть залейся, а также мягкая перина – спи не хочу»? Потому что во втором случае Кэррион точно наврал бы не моргнув глазом, можно было не сомневаться.

Огни Зимнего дворца вскоре исчезли, звуки смолкли. Однако ни Кингфишера, ни лошадей объявшая нас беспросветная тьма, похоже, не волновала. Лошади уверенно шагали вперед, пофыркивая клубами пара, как будто не испытывали ни холода, ни страха. А темный лес между тем полнился странными завываниями, настолько напоминавшими человеческие голоса, что у меня все тело покрылось гусиной кожей и озноб не проходил. Мешок с лисом я держала перед собой, прижав к животу и наполовину прикрыв полой плаща. Оникс сжался в комочек и то скулил, то тявкал не переставая. Он словно хотел сделаться совсем маленьким и незаметным, но при этом производил столько шума, что я почти физически ощущала раздражение, волнами исходившее от Кингфишера, который ехал в десяти футах впереди. Воин пока ничего не сказал по поводу устроенной лисом истерики, но, видимо, потихоньку закипал, и это не сулило ничего хорошего.

Странные завывания прокатывались по лесу волнами, то приближаясь, то удаляясь от нас с неровными интервалами, пугая, заставляя меня дышать судорожно и отрывисто. В какой-то момент скорбный вой приблизился настолько, что мне показалось, кто-то умирающий от голода стонет прямо под копытами Аиды. Я вскрикнула, подпрыгнув в седле, и невольно задрала ноги повыше. Сердце отчаянно заколотилось в груди.

Кингфишер, остановив коня, обернулся ко мне и устало поинтересовался:

– Ну что там еще?

– Там… там… Да мы же сдохнем в это проклятом лесу! – выпалила я. – Ты что, оглох, дубина? Не слышишь вопли?

Он смерил меня таким взглядом, будто я была самой тупой и капризной девчонкой на свете.

– Это всего лишь тени, человек.

– Что значит – тени?

– Ну, отголоски, если хочешь. То, что осталось от живых существ, которые умерли в жутких мучениях.

Мой уровень паники подскочил еще на пару делений.

– В смысле – призраки?

– Призраки? – Кингфишер задумчиво нахмурился. – Мне этот термин незнаком. Я говорю о бесплотных сущностях, не имеющих физического воплощения. Они не могут причинить тебе вред. Более того, им даже неведомо, что ты здесь.

Боги ушедшие, я даже была не в силах сглотнуть: горло сдавило от ужаса.

– Тогда почему они так орут? – с трудом выдавила я.

– Они безостановочно переживают последние мгновения своей телесной жизни. Ты бы тоже орала без умолку, если бы умерла той смертью, что постигла каждого из них.

– Они погибли здесь, в этом лесу? – «Молчи, – заклинала я себя, – не спрашивай его, не смей, блин!» Но остановиться не могла. – Как это случилось?

Кингфишер обвел взглядом отблескивавших серебром глаз окружавшую нас тьму.

– А ты что, не видишь?

– Да тут такая темень, хоть глаз выколи! Я собственную руку не вижу, даже если ее к носу поднести!

В этот момент недолгую тишину разорвал очередной душераздирающий вопль, и прозвучал он так близко, что Оникс взвизгнул и принялся выкапывать на дне мешка нору, чтобы спрятаться поглубже.

– Все время забываю, насколько ваше зрение трагически ущербно по сравнению с нашим, – вздохнул Кингфишер.

– О, а ты, значит, видишь пейзаж во всех подробностях, да? – Я ткнула пальцем в сторону леса. Предполагалось, что вопрос убьет его сарказмом, учитывая непроглядную тьму, окружавшую нас черной стеной, но Кингфишер пожал плечами:

– Не то чтобы во всех подробностях. При дневном свете я рассмотрел бы куда больше мелочей, но да, я и сейчас неплохо вижу окрестности. Попроси Аиду подойти ближе ко мне, и я наделю тебя временным даром ночного зрения.

– Нет.

– Нет?

– Нет!

– Это почему же нет?

– Потому что в дальнейшем, когда мне наконец представится такая возможность, я собираюсь сладко спать по ночам. У меня нет ни малейшего желания видеть, как несчастные души корчатся в агонии, снова и снова переживая предсмертные муки. Спасибо большое, как-нибудь обойдусь.

Кингфишер презрительно фыркнул:

– Как тебе будет угодно. Но не надо так уж расстраиваться, слушая их вопли, человек. Это место – тюрьма. Сюда, в Кручёный лес, попадают навеки только злодеи, совершившие самые гнусные преступления. Под этими деревьями погребены истинные чудовища всех мастей.

Минуты складывались в часы, часы преумножались – прошло не менее трех, а может, и больше. Трудно было следить за течением времени, сидя на жесткой, раскачивающейся спине Аиды. Ужасно неудобное оказалось животное. Обширная грудная клетка лошади была слишком широка, и всякий раз, когда инерция движения бросала меня вперед на луку седла, коленки и бедра просили пощады. Задница им вторила, а самые нежные детали анатомии и вовсе горели огнем от трения, и это было ни разу не забавно.

Завывания призраков достигли уже какого-то немыслимого накала. Даже Аида, старавшаяся теперь держаться поближе к коню Кингфишера, тревожно прядала ушами и трясла головой. Пару раз она бросалась на Кэрриона и клацала зубами в опасной близости от его головы – ей не нравилось, видимо, что рядом болтается какое-то странное существо в полном отрубе. До сих пор мне лишь каким-то чудом удавалось осаживать ее в последний момент, и я думала, что если за оставшееся время пути до места назначения Кэррион не лишится-таки половины лица, он будет передо мной в большом долгу.

Я держала язык за зубами изо всех сил, но темнота, вопящие тени, тряска и изнурительный холод в конце концов сделали свое дело.

– Долго еще? – Я планировала это крикнуть, чтобы Кингфишер услышал меня за воем метавшегося между деревьями ветра и лязгом упряжи лошадей, которые нервно грызли удила, но собственные нервы меня подвели – вопрос прозвучал хриплым шепотом. Впрочем, помня о сверхъестественном фейрийском слухе, я надеялась, что повторять не придется.

Он лишь слегка повернул голову вправо – единственный признак того, что все-таки расслышал, – тем не менее вскоре ответил:

– Мы почти на месте. Осталось от силы полчаса. Если пустим лошадей рысью, доберемся и того быстрее.

– Рысью?! – Я злобно рассмеялась. – Ничто из того, что ты можешь сказать или сделать, не заставит меня расплющить собственные гениталии о седло сильнее, чем они уже расплющены.

– Что, задница побаливает, человек?

– «Побаливает» – не то слово, – проворчала я.

– Буду счастлив утолить твою боль поцелуями, как только мы устроим привал. Многие говорили мне, что мой рот обладает целительными свойствами. Особенно он эффективен в тех случаях, когда оказывается у кого-нибудь между ляжками.

Обещание прозвучало шелковым шелестом, бархатным шорохом в ночи. Весьма соблазнительно. И возбуждающе, если уж быть откровенной с самой собой. Но к откровениям я в тот момент не была расположена. Я тихо закипала от ярости, и мне зверски надоело вздрагивать каждый раз, когда какая-нибудь ветка задевала мои плечи. Очень хотелось, чтобы этот ночной бросок уже закончился.

– Удивительное дело, – хмыкнула я.

– Что в этом удивительного?

– Что ты изъявил желание опять оказаться у меня между ляжками. В прошлый раз, когда такое случилось, я нарочно заставила тебя подпустить меня поближе и отвлекла внимание, чтобы стырить кое-что ценное.

По тому, как затряслись плечи Кингфишера, я поняла, что он смеется.

– Думаешь, я не сразу заметил, что ты стащила мой перстень?

– Я точно знаю, что ты этого не заметил.

– О, да ладно! Я понял, что ты задумала, в ту самую секунду, когда ты забралась ко мне на колени.

Воистину, я бы предпочла этому самодовольному голосу предсмертные вопли призраков.

– Боги, да ты никак смириться не можешь, да? Не нравится, что жалкое человеческое существо тебя переиграло? Почему ты просто не можешь признать, что я тебя одурачила?

– Ты меня одурачишь, только если рак свистнет на горе в Саназроте, – он сказал это так, будто даже не рассматривал подобной возможности – просто констатировал факт как сам собой разумеющийся. – Едва ты вошла в кузницу, я уже знал: ты что-то замышляешь. И не стану отрицать, мне было немного любопытно, чем это все закончится.

– Ого! То есть ты готов продолжать врать и, возможно, даже самому себе, лишь бы не признавать правду? У тебя непомерное эго, Фишер.

– Я не вру.

– Да ну?

– Ну да.

– Ладно. Тогда будь любезен, объясни, чем я себя выдала, если уж ты так быстро догадался, что я строила какие-то козни.

– Ты притащила в кузницу мешок, набитый едой и одеждой. Это называется «дорожные припасы».

– Откуда ты знаешь, что было в мешке?

– Я туда заглянул одним глазком, когда ты отвернулась.

У меня челюсть отвисла.

– Засранец! Нельзя копаться в чужих вещах!

– Это мне говорит воришка, которая стянула с моего пальца ценное ювелирное изделие, пока елозила у меня коленях, чтобы отвлечь?

Тут он меня, конечно, подловил, но и сам попался. В прошлом мне приходилось совершать много бесчестных отвлекающих маневров, чтобы получить желаемое, но у меня никогда не возникало необходимости кого-либо целовать так, как я целовала Кингфишера. И в случае с ним необходимости тоже не было. Это произошло случайно. Анализировать такую случайность у меня не было никакого желания, как и признаваться в ней, поэтому я воспользовалась шансом сделать ответный выпад:

– Стало быть, ты согласен, что я затеяла это только для того, чтобы тебя отвлечь?

Он опять рассмеялся:

– Надо же! Я все сокрушался, что придется таскать за собой бестолковое и беспомощное человеческое существо, которое будет досадным бременем, и ничем больше. А у тебя, оказывается, есть чувство юмора! Теперь, по крайней мере, появилась надежда, что я не заскучаю.

Самодовольный ублюдок не собирался сдавать позиции. Но не на ту напал… Я еще раз прокрутила в голове сцену в кузнице. Вспомнила его руки на своем теле, его язык у себя во рту и как жадно впивались в меня его губы. Сомнений не было – отвлекся он тогда по полной.

– Ну и трепло же ты! Я тогда успела почувствовать, какой у тебя был твердый… – Я осеклась. Кровь бросилась мне в лицо – еще немного, и это могло стать проблемой.

Кингфишер резко остановил коня, и Аида тоже встала как вкопанная. Кэррион, вниз головой висевший на крупе вороного жеребца, качнулся так, что чуть не соскользнул на землю, но Кингфишер не обратил на это внимания. Он повернулся в седле с уничижительной усмешкой:

– Что именно у меня было твердым, человек?

– Ничего! – выпалила я слишком поспешно, чтобы это можно было выдать за пренебрежительный ответ. – Я всего лишь имела в виду, что тогда, в кузнице, ты и правда отвлекся, ясно? Так распустил руки, что…

– Руки у меня действовали сами по себе, а разум был полностью сосредоточен на твоих манипуляциях. И позволь заметить, человек, у тебя руки не такие проворные, как ты, похоже, себе воображаешь. Ты мне чуть палец не вывихнула, пока с него гребаный перстень стаскивала.

– Как ты смеешь?!

Аида нервно перебирала копытами, приближаясь к жеребцу – ей не терпелось продолжить путь, – в результате я оказалась на неуютном расстоянии от Кингфишера и воспользовалась этим, чтобы пнуть его ногой, но он ловко увернулся от удара, пришпорив скакуна и заставив его прянуть в сторону.

– Полегче, Оша. Если бы ты попала в Билла, он понес бы с места в карьер. Хочешь остаться одна в этом лесу, в кромешной тьме?

Я лишила его удовольствия услышать ответ, вместо этого сунула ногу обратно в стремя и скроила детскую гримаску:

– Это ж надо – назвать коня Биллом! Кому такое в голову могло прийти?

– Мне. Только что. Может, вперед поедешь? – Он указал рукой в перчатке… куда-то, где, вероятно, должна была находиться тропа, но я не видела ее во мраке.

– Нет.

– Я так и думал.

Вскоре мы выбрались к проезжей дороге. Там никого не было, насколько я могла разглядеть, но дорогой явно пользовались, и нередко, судя по тому, что снег на ней не задерживался. Глубокие колеи, пересекаясь, впечатывались в грязь; там были отпечатки лошадиных подков и лап неведомых зверей, а также таких здоровенных подошв, что я поежилась, попытавшись представить себе, кому они могли принадлежать. Билл и Аида зачавкали копытами по зловонному бурому месиву – мы продолжили путь по дороге.

Нашим пунктом назначения оказалось обветшалое двухэтажное здание из камня, стоявшее на берегу широкой замерзшей реки. Крыша у постройки была из соломы, наваленной толстым слоем и припорошенной снегом. Маленькие оконца сочились светом. Вдруг распахнулась входная дверь, и наружу вырвались смех, разноголосица разговоров, обрывок куплета какой-то песни, исполненной пьяно и фальшиво, а следом на крыльцо вывалился кто-то высокий и широкоплечий, сделал пять шатких шагов и рухнул мордой в сугроб.

Кингфишер придержал коня, когда здание появилось в поле зрения. Пару секунд он напряженно вглядывался в ту сторону, слегка приоткрыв рот, и на его лице мелькнуло непривычное мне, грустное и мечтательное выражение. Я нахмурилась и тоже принялась рассматривать здание, пытаясь понять, что он такого там увидел. Можно было подумать, Кингфишер любуется величайшей архитектурной достопримечательностью всей Ивелии, но с того места, где я сидела на своей отбитой и ноющей заднице, эта халупа была похожа на самую обычную придорожную тошниловку.

– Мы что, будем ночевать здесь? – поинтересовалась я, подбородком указав на постройку. Посетитель, только что ее покинувший, подтвердил мой вывод относительно природы заведения, потому что кое-как встал на четверньки и теперь блевал в снег.

– Может, да. Может, нет. – Кингфишер пришпорил коня, сделав мне знак следовать за ним. – Зависит от того, как скоро к нам присоединится Рэн.

Лохматый, неопрятный конюх с клочковатой рыжей бороденкой принял у нас лошадей, когда мы спешились. Я очень старалась не пялиться на два закрученных бараньих рога, торчавших из дырок в его шерстяной шапке, но ничего не могла с собой поделать. Было ужасно любопытно, как они крепятся к черепу… Конюха мое пристальное внимание, впрочем, ничуть не смутило. Он молчал и только зубасто лыбился – до тех пор пока я не развязала мешок и не высадила оттуда на снег у своих ног сонного Оникса.

– О-о-о, вот это экземпляр! – восхитился конюх. – Редкий, однако. Никогда не видел у них ушей с черными кончиками и такого знатного хвостяры. Даю за него две крёны.

– Чего? – опешила я, а лис шмыгнул за мои ноги, оскалившись и вздыбив шерсть на загривке, как будто понял, о чем говорит конюх, и готов был продать свою жизнь подороже, если придется.

Конюх смерил меня взглядом:

– Ладно. Четыре крёны. Больше отсыпать не могу. Жена меня убьет, если…

Я демонстративно положила ладонь на рукоятку кинжала в ножнах на бедре:

– Он не продается.

– Человеческое существо вбило себе в голову, что блохастая тварь – его домашний питомец, – пояснил Кингфишер, снимая с Билла одну из своих сумок. Затем он проворно отвязал длинный узкий сверток, который путешествовал под седельным крылом Аиды.

Оникс запрыгнул ко мне на руки, угнездился на сгибе локтя и сунул морду под мышку.

– Он не блохастый, – сказала я.

– Откуда тебе знать? – хмыкнул Кингфишер.

– А как насчет этого? – Конюх ткнул пальцем в сторону Кэрриона Свифта. – Он продается?

– Сколько предложишь? – заинтересовался Кингфишер.

– Нет! – рявкнула я.

У отморозка еще хватило наглости напустить на себя обиженный вид, когда я шлепнула его по руке.

– Нет, – ответил он конюху досадливым тоном, – полудохлый человек тоже не продается. Отнеси его на конюшню, положи на солому в свободном стойле и накрой одеялом. Если я потом обнаружу, что ему причинен вред тем или иным способом… – Кингфишер многозначительно опустил ладонь на рукоять Нимереля, привлекая тем самым внимание конюха к черному мечу угрожающих размеров.

Фавн побледнел – белая как мел кожа составила резкий контраст с рыжей бороденкой. Он быстро дотумкал, какими тяжкими телесными повреждениями ему угрожают, и сделал выводы.

– Конечно, господин. Не извольте беспокоиться. Под моим бдительным оком никакого вреда человеку никто не причинит. Будет и дальше спать как младенец, смею заверить.

Когда мы вошли в таверну, нас тотчас накрыла волна звуков и жа́ра. А у меня еще и нервы натянулись до звона. Это был не «Дом Калы». В «Доме Калы» меня знали, и я могла чувствовать себя в безопасности. Ну, настолько, конечно, насколько это было возможно в заведении с дурной репутацией, где по углам кучковались бандиты и обделывались грязные дела. А этот постоялый двор был для меня чужим. Что еще важнее – я сама здесь была чужой. И понятия не имела, чего ждать. Но оказалось, что заведение мало отличается от любой таверны в Зильварене.

Все колченогие стулья здесь были заняты, а такие же колченогие столы уставлены сказочным разнообразием пивных кружек и стаканов всех форм и размеров, по большей части уже опустевших. Мужчины и женщины фейри сидели небольшими компаниями и вели негромкие разговоры. В Зимнем дворце я видела самых что ни на есть причудливых представителей этого народа, но от разнообразия форм жизни, представленного в обеденном зале таверны, у меня отвисла челюсть.

Здесь были фейри, высокие и тоненькие, как тростник, с ногами-веточками и руками-прутиками, с кожей, похожей на древесную кору, и длинными белыми струящимися волосами. Были низенькие, безволосые, с угольно-черными лицами, с красными, как горящие угли, глазами и острыми, точно иглы, зубами.

За барной стойкой сидели, тихо беседуя, два дальних родича конюха. Поросшие косматой шерстью ноги у них заканчивались расщепленными копытами, а прямо изо лба над бровями росли длинные витые рога, которые закручивались более замысловато, чем у фавна с рыжей бороденкой, и спускались за спину.

У кого-то из посетителей были большие носы-луковицы и зеленая кожа, у кого-то огненно-рыжие волосы извивались вокруг головы, как языки пламени, колеблемые незримым ветром…

Куда бы я ни посмотрела, повсюду взгляд натыкался на странных, пугающих, удивительных, диковинных созданий, от которых захватывало дух.

Перед тем как войти, Кингфишер накинул капюшон и опустил голову так, что лицо было не разглядеть в его тени. Мы направились к бару. Вокруг нас вдруг закружилась целая стайка крошечных фей с паутинками-крылышками. Они принялись дергать меня за волосы, хватая выбившиеся из косы прядки. Это было больно.

– Эй! – Я попыталась их разогнать, но Кингфишер перехватил мою руку.

– Я бы на твоем месте не стал с ними ссориться. Они же пьяные. Все феи становятся злыми, когда напиваются.

– Да я в тысячу раз больше каждой из них! Могу прихлопнуть любую одной левой… Ай! – Я зашипела, отдернув руку от облака нажравшихся фей. На тыльной стороне ладони краснела ранка в форме идеального овала и поблескивала рубиновая капля крови. – Это что, укус? Они меня покусали?! – Я сунула руку под нос Кингфишеру, но он даже не взглянул на нее.

– Феи звереют, когда от них так отмахиваются, а еще они говорят на общефейрийском и обиделись, когда ты сказала, что можешь их прихлопнуть… Два пива, пожалуйста. И одну порцию самого крепкого вашего пойла.

Бармен был низеньким и круглым, с похожими на пружинки седыми волосами и самыми кустистыми бровями в мире. Он хрюкнул в ответ Кингфишеру, не удостоив нас взглядом, и пошел наливать напитки. Вернувшись, брякнул на барную стойку две кружки, расплескав изрядное количество нашего пива, а рядом поставил рюмку с ядовитой на вид жидкостью зеленого цвета для Кингфишера. Тот молча заплатил, взял обе кружки, рюмку и нырнул в толпу посетителей искать свободные места.

Нам повезло: две фейрийские женщины в темно-синих платьях и теплых дорожных плащах встали из-за столика у камина в самом углу, как раз когда мы проходили мимо. Кингфишер ждал, пока они соберут вещи, – стоял, низко опустив голову, и рассматривал собственные сапоги. Когда женщины удалились, он кивнул мне на стул. Оникс, жавшийся к ногам и следовавший за мной тенью, с тех пор как мы вошли в таверну, тотчас нырнул под столик.

Как только мой зад коснулся сиденья, я зашипела – боги, как больно! Мне казалось, я уже никогда не смогу нормально садиться без такого короткого выдоха от боли. Взбесившая меня ухмылка Кингфишера была единственной деталью его лица, заметной в тени черного капюшона.

– Рада, что тебя это забавляет, – буркнула я, принимая у него из рук кружку с пивом.

– Меня это приводит в ликование, – осклабился он. – Ты была занозой в моей заднице с тех пор, как мы встретились. А теперь Вселенная устроила неприятности твоей заднице. Я называю это справедливостью.

– А я называю это гребаной непрухой… Эй, ты что делаешь?!

Он наклонился через стол и резко схватил меня за запястье. Я хотела отдернуть руку, но он сжал ее еще сильнее и процедил сквозь зубы:

– Слушай сюда. За последние двенадцать часов тебя покусал шелудивый лис, обжег меч, который тебе вообще нельзя было трогать, а теперь еще и феи от себя добавили. Ты не местная. В этом воздухе, наверное, несчетное количество бактерий и возбудителей всяких болезней, которые могут тебя прикончить. Твое тело слишком слабое, плохо поддается лечению и медленно восстанавливается. Эти укусы и ожоги надо продезинфицировать, пока у тебя не начался жар, потому что иначе ты сдохнешь.

Я неохотно прекратила сопротивление, перестав вырываться из его хватки.

– Полегче, Кингфишер, а то я еще подумаю, что ты обо мне заботишься, если… а-а-ай! Какого хера?! Оу, жжет!

Он без предупреждения полил ядовито-зеленой жидкостью из рюмки мою руку и еще крепче сжал ее, когда у меня судорогой свело пальцы. Оникс под столом нервно заскулил и заскреб когтями.

– Дыши, – велел Кингфишер. – Через секунду пройдет.

Через секунду боль действительно начала утихать, а вот мой гнев… тут все было наоборот.

– Больной ублюдок, – процедила я. – Ты же наслаждаешься этим, да? Что ты за тварь, если тебе нравится мучить людей?

Он отпустил мою руку. Его лицо ничего не выражало.

– Мне не нравится мучить людей, – ровно произнес он. – Я не получаю от этого никакого удовольствия. Но иногда приходится так делать. Порой необходимо причинить кому-то малую боль, чтобы избавить от бо́льших страданий. Ты с такой иронией сказала, что я о тебе забочусь, но так оно и есть – твое здоровье для меня имеет значение. Ты имеешь значение. Без тебя я не смогу закончить войну и защитить свой народ. Я вынужден о тебе заботиться ради достижения высших целей. Так что я и впредь буду причинять тебе боль, если от этого будет зависеть твоя жизнь. И я заставил тебя последовать за мной на край света, потому что только так я могу твою жизнь сохранить. А теперь давай пей свое пиво.

Все это звучало вполне разумно и обоснованно – вроде как он поступал правильно и ради всеобщего блага, нет смысла отрицать. Но можно же было сказать об этом по-другому – мягче, по-дружески. Кингфишер явно так не умел. Мир был к нему жесток, и он отвечал миру тем же. Мне вовсе не нужно было, чтобы со мной сюсюкали, как с ребенком, – я тоже привыкла иметь дело с суровой реальностью и уже потеряла счет тому, сколько раз меня били или грубо со мной обращались. Но, блин, это же не означало, что Кингфишер может вести себя как конченый отморозок!

Я сделала большой глоток пива, заранее зная, что для поднятия настроения мне такого количества не хватит. Можно было ожидать, что в этой дыре пиво будет дерьмовым, но оно оказалось на удивление приятным – густым, с богатым оттенками вкусом. Очень даже приятным…

– Сильно не налегай, – предупредил Кингфишер, когда я сразу же сделала второй могучий глоток. – Оно крепкое.

Вот дубина! Он и правда думал, что я слабая. А потому что не знал о бесчисленных питейных состязаниях, в которых я участвовала в Зильварене. Участвовала и побеждала. Причем пила-то я там не пиво, а кое-что покрепче, мать его! Впрочем, мне хватило ума не опрокинуть залпом всю кружку только ради того, чтобы что-то ему доказать. Я была на чужой территории без карт – во всех смыслах.

– Когда очнется Кэррион? – прищурилась я, глядя на Кингфишера.

– Откуда мне знать? – Он тоже пил пиво; зеленые глаза ярко блестели над ободком кружки. В тени капюшона этот блеск был особенно заметным и удивительным.

– Я провела в отключке десять дней. И что, ты планируешь примерно столько же времени возить его вниз башкой на лошади? – поинтересовалась я.

– Нет, – лаконично ответил Кингфишер.

– Что значит – «нет»?

– Это значит, что я не планирую возить его на лошади столько времени. Ты была при смерти, поэтому так долго не приходила в себя. Кроме того, нам уже не понадобится долгая прогулка верхом, чтобы попасть туда, куда мы направляемся. Так что карьера твоего приятеля в качестве седельной сумки почти закончена.

– А куда ты меня везешь?

– Домой.

– И где же этот… твой дом? – Я уже начинала испытывать раздражение и отступать не собиралась.

Он тоже сделал несколько долгих глотков из кружки – мышцы заиграли на шее под татуированной кожей.

– Там, где я родился.

– Да что ты? Правда? Тебе обязательно надо быть таким засранцем?

– Совершенно необходимо. Меня это развлекает.

– Кингфишер!

– Я везу тебя на границу, Оша. В маленький феод на самом краю ивелийских земель. В местечко под названием Калиш.

Калиш? Я уже слышала это название, и не раз. Рэн говорил Эверлейн, что хочет поскорее отправить туда Кингфишера, пока не обнаружено его присутствие в Зимнем дворце. Беликон заявил, что Кингфишер может провести в королевской резиденции неделю, а потом ему придется вернуться в Калиш.

– А это разумно? Король же и так велел тебе туда убираться. Если он будет нас искать, то прямо туда и заявится, разве нет?

Кингфишер покачал головой:

– У моего родного отца и Беликона долгая история вражды. Отец знал о его замыслах задолго до того, как Беликон убил королевскую семью Даянтус и завладел короной. Поэтому отец принял меры предосторожности и установил защиту на своих землях – такую, чтобы ни Беликон, ни его прихвостни не смогли ее преодолеть. Он обладал большой силой, и его защита очень надежна. Она до сих пор незыблема. Беликон может подступить к границам Калиша, но не сумеет их пересечь. Этого не будет до тех пор, пока я жив и в моих жилах течет отцовская кровь.

Вот это была занятная новость. Но меня больше занимало кое-что другое.

– Возможно, я ошибаюсь, но из того, что я слышала раньше о Калише, у меня сложилось впечатление, что он находится на линии фронта.

– Именно так.

– В смысле там идут настоящие бои…

Кингфишер выудил пальцем из кружки плававшую на поверхности пива соринку.

– Разумеется, – кивнул он.

– То есть ты только что трындел, как тебе важны мое здоровье и безопасность ради спасения твоего народа… – медленно начала я, – а теперь заявляешь, что везешь меня прямиком в эпицентр войны?

– Звучит прикольно, правда?

– Как же я, песок мне в рот, Фишер, останусь целой и невредимой там, где идут боевые действия?!

В этот раз, когда он рассмеялся, его смех показался мне неискренним.

– Останешься, если будешь держаться поближе ко мне. Как можно ближе.

Я выпила три кружки пива и скормила Ониксу почти все тушеное мясо, которое заказал нам Кингфишер. От аромата, исходившего от миски, у меня слюнки текли, но я не могла проглотить ни кусочка. Кэррион валялся на конюшне. Кэррион гребаный Свифт, а не мой брат Хейден! Я связала себя кровным зароком, толком не разобравшись в том, к чему это меня обязывает и что я получу взамен. В лучшем случае мой брат сейчас прячется где-то в Зильварене – голодает, погибает от жажды и оглядывается на каждом шагу в страхе, что за ним пришли гвардейцы Мадры. В худшем случае он мертв по моей вине, и теперь уже ничего нельзя исправить. Так что да, аппетита у меня не было.

Рэн появился через два часа после того, как наши кружки с пивом и миски с мясом окончательно опустели. Я увидела, как он вошел – могучая фигура заслонила весь дверной проем таверны; с длинных, песочного цвета волос посыпался снег – и меня накрыла волна облегчения. Ну наконец-то в нашей компании зазвучит голос разума!

Сначала генерал Беликона заметил меня в уголке у камина, и тревожная складка у него между бровями мгновенно разгладилась. Когда же он увидел спину Кингфишера и черный капюшон, заулыбался так искренне и радостно, что у меня защемило сердце. Должно быть, те же эмоции отражались и на моем лице в первые пару секунд, когда Кингфишер вынес человека из резервуара со ртутью и я была уверена, что это Хейден. В те благословенные секунды, пока я думала, что мой брат жив и здоров… Ох, боги ушедшие…

Кингфишер обернулся, как только Рэн с широченной улыбкой подошел к нашему столику. Он встал, и генерал заключил его в крепкие объятия, весело похлопав по спине. Затем Рэн отстранился, не отпуская Кингфишера, на расстояние вытянутой руки, шумно выдохнул через нос, потрепал его по щеке и радостно сообщил:

– Ну, дружище, ты по уши в заднице!

– Эверлейн рвет и мечет! Она сказала, что больше с тобой не разговаривает. О чем ты вообще думал?!

Теперь перед Рэном тоже стояла кружка с пивом, а это означало, что мне принесли уже четвертую. Но опьянения я не чувствовала. Все тело у меня ныло, я зверски устала, злилась до усрачки, и единственное, о чем мечтала, – это о своей постели в Зильварене. Мечтать было не вредно, а Рэн как-никак привез новости, так что я собрала остатки сил в кулак и внимательно слушала жаркую дискуссию, которую мужчины вели яростным шепотом.

– У нас же был другой план, – сердито прошипел Рэн.

– Не смотри на меня так, это не я, а наша подружка, присутствующая здесь, его нарушила, – не менее сердито заявил Кингфишер. – Она хотела покончить с собой.

– Вранье! – возмутилась я. – Ничего такого я не хотела!

– Когда я ее нашел, она собиралась прыгнуть в резервуар без реликвии.

– У меня был твой перстень, дубина. Я думала, это и есть реликвия!

Кингфишер уставился на меня поверх кружки пива, и ртуть засеребрилась сильнее вокруг его правого зрачка, когда он одарил меня ироничным оскалом:

– Да ну? Перстень у тебя был? Мой, да? А не хочешь рассказать Рэну, как ты его у меня позаимствовала?

– Это не имеет отношения к делу! – с ненавистью отрезала я.

– Мне не интересно, что и как у тебя позаимствовала Сейрис, – вмешался Рэнфис. – Ты позаимствовал у Беликона алхимика. И не только. Еще и меч его прихватил.

Кингфишер так крепко сжал пальцы на пивной кружке, что побелели костяшки:

– В последний раз, когда в руке Беликона был такой же значимый меч, он убил законного короля и вырезал весь род Даянтусов на хрен. Если бы Рурик Даянтус…

– Как ты уже заметил, Рурик Даянтус убит. Нет смысла играть в «если бы да кабы». Сейчас наш король – Беликон. И нравится тебе это или нет, он имеет полное право владеть тем, чем ему заблагорассудится. Все боги мечей давно спят мертвым сном, и толку от них теперь не больше, чем от пресс-папье. Таким мечом Беликон натворит не больше вреда, чем самым обычным, на коленке деланым. Почему ты просто не оставил меч ему для коллекции? Пусть бы любовался им. Какая в том беда?

– Беда? – прорычал Кингфишер. – Ты что, шутишь? Беда! Ха! – Он тряхнул головой. – Этот меч сам по себе – священная реликвия, Рэнфис. Мерзавец Беликон не достоин даже любоваться им, не то что владеть. Да я лучше сдохну, чем позволю ему носить Утешителя в ножнах на поясе. И между прочим, ты ошибаешься. Не все боги мечей спят. Нимерель…

– Стало быть, ты забрал Утешителя вовсе не потому, что он принадлежал твоему отцу, этот факт здесь совершенно ни при чем, да? – перебил генерал, кипя от ярости. – Хотя нет, можешь не отвечать, и так все ясно. А что касается твоего Нимереля, он тоже мертв уже много веков.

Кингфишер шарахнул ладонями по столу, капюшон слетел у него с головы.

– Нимерель – единственное, что стоит между Ивелией и вечной тьмой последние четыреста гребаных лет! – Он уже не мог сдерживаться от злости и говорил слишком громко. Ярость пробила себе путь наружу, и за соседними столиками сделалось поразительно тихо. Разговоры смолкли, бокалы вернулись на столешницы, и десятки пар глаз обратились к нам.

Кингфишера била крупная дрожь, он буравил Рэна взглядом, не замечая, как вокруг набирает силу многоголосый шепот, распространяясь по всему залу: «Рэнфис Орифианский… Рэнфис Кровный Зарок… Рэнфис с Серебряного озера…» Не заметил он поначалу и того, как внимание переключилось на него. А когда все-таки заметил, было поздно.

– Кингфишер!

– Нет, быть того не может…

– Это правда!

– Он вернулся!

– Он здесь!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

Гнев воина тотчас рассеялся как дым. Он повесил голову, и лицо его сделалось пепельно-серым, несмотря на жар, исходивший от потрескивавшего в камине огня. Ругательство, которое он произнес, можно было разобрать только по тому, как шевельнулись его губы – вслух не прозвучало ни звука.

– Уходим! – прорычал Рэнфис.

– Что? Почему? В чем проблема? – Я огляделась, пытаясь распознать эмоции на окружавших нас лицах, но замечала на всех только оторопь. За время, проведенное в таверне, пока мы ждали Рэна, Кингфишер соизволил рассказать мне вкратце о разных видах причудливых существ в зале и о том, откуда они пришла. Теперь я видела, что и высшие фейри, и крошечные крылатые феи, зависшие в воздухе, и сатиры у барной стойки, и гоблины, и селки[10], и все-все-все… лишились дара речи. Повсюду, куда бы я ни бросила взгляд, были округлившиеся глаза и разинутые рты. Даже бармен, который лишь хмуро покосился на нас, когда мы заказывали напитки, сейчас оцепенел, занеся тряпку над бокалом из толстого стекла, который он протирал…

А, уже нет.

Бокал выскользнул у него из рук и гулко разбился об пол.

Рэнфис вскочил со стула, набычившись. Затем помог подняться мне. Кингфишер медленно последовал нашему примеру и встал у стола, втянув голову в плечи, с непроницаемым выражением ярко-зеленых глаз. Взгляд он устремил себе под ноги.

Втроем мы двинулись к выходу. Кингфишер шел впереди, я – за ним. К моим ботинкам жался Оникс. Рэнфис замыкал процессию. Мы были на полпути к двери, когда могучий фейрийский воин с длинными светлыми волосами, заплетенными в несколько борцовских кос со лба до затылка и выбритыми по бокам головы, заступил дорогу Кингфишеру. Он был почти такой же огромный, как Кингфишер и Рэнфис. Черты лица у воина были тонкие, но без намека на изнеженность. Глаза цвета олова смотрели таким тяжелым взглядом, который мог принадлежать только отчаянному рубаке. И я охнула от неожиданности, когда он вдруг упал на одно колено перед Кингфишером.

– Для меня великая честь преклонить колено перед Истребителем Драконов. Прошу, благослови на новый бой, командир, – сказал он и добавил, запинаясь от волнения: – Конечно, если сочтешь меня достойным…

– Прости… – Кингфишер похлопал воина по плечу. – Ты принял меня за кого-то другого.

Светловолосый фейри горестно улыбнулся:

– Мой двоюродный брат сражался с тобой и твоими «волками» на Аджун-Скай. Он рассказывал о тебе, и, судя по тому, как он тебя описал… – Воин почтительно склонил голову. – Ты Король-Рыбак[11]. Не можешь быть никем иным.

У Кингфишера дернулся кадык. Я видела, как мучительно он подбирает слова и заставляет себя их произнести.

– Возможно, я подхожу под услышанное тобой от брата описание… внешне. Для меня это честь. Но я не тот воин, с которым он сражался на Аджунском перевале. Прости, брат. Я…

– Ты спас развевающееся знамя гордого Аннакрейка, – прервал его светловолосый фейри. – На рассвете пятого дня ты криком приветствовал восходящее солнце и разжег в сердцах нашего народа такой огонь, который даже тех, кто уже собирался шагнуть за черные врата, отвратил от смерти и заставил найти в себе силы, чтобы поднять голову. И луки. И мечи. И помочь подняться на ноги друзьям. Ты возглавил атаку на алой от крови горе. – Голос воина дрогнул.

Рядом с ним встала высокая фейрийская женщина в походных кожаных доспехах. Ее нижняя губа была изуродована рваным шрамом.

– Под Зиндер-Ричем ты остановил орду, которая явилась уничтожить все, что создал мой народ. Пятьдесят тысяч жизней, храмы, библиотеки, школы, жилища… Город уцелел и существует поныне. Благодаря тебе.

Щека Кингфишера дернулась. Он не мог взглянуть женщине в лицо.

От барной стойки отошел один из двух сатиров с внушительными гнутыми рогами и поросшими лохматой козлиной шерстью конечностями. Его глаза ярко блестели, отражая пламя огня, пылавшего в очаге. Он поднял бокал, глядя на Кингфишера, и произнес низким скрипучим голосом:

– Иништар не так велик, как другие города. Считай, захолустный поселок. Мы не были рады тебе, когда ты пришел. В ту пору наши народы еще не стали союзниками. Но пятеро ваших той ночью встали супротив тьмы и спасли четыре сотни жизней. Ты тоже был там, Рэнфис Орифианский.

Рэн склонил голову в знак согласия; в его темных глазах отразилась печаль.

– Я помню, – тихо сказал он.

Сатир качнул бокалом два раза – отдал дань уважения сначала ему, потом Кингфишеру:

– Вечная благодарность вам обоим за то, что вы сделали. Сарруш! – Он поднес бокал к губам и опрокинул в себя янтарную жидкость.

– Сарруш!

– Сарруш!

По всему бару раздался звон стекла – все без исключения поднимали кружки и бокалы, выкрикивали это странное слово и пили за двух воинов, стоявших рядом со мной.

– Ты оборонял мост у Лотброка!

– Ты удерживал Туррорданский перевал до самых снегопадов!

– Ты бился с полчищами Малькольма на берегах Дарна, пока река не стала черной от крови врагов!

Посетители таверны вставали с поднятыми бокалами один за другим. Казалось, у каждого в этой таверне есть своя история о подвигах. Кингфишер стоял молча, только кадык дергался на шее и желваки играли на скулах. В конце концов он не выдержал:

– Я не… Я вовсе… Это было слишком давно. Того воина больше не существует. – Он бросился к выходу мимо светловолосого фейри, по-прежнему стоявшего на одном колене, распахнул дверь таверны и исчез в ночи.

Я проводила его взглядом, не в силах осмыслить то, что мне довелось услышать и увидеть. Все, кто был в зале, говорили о нем, о Кингфишере. И о Рэне. Столько историй о славных битвах и великих победах… Судя по первой реакции моих спутников на то, что их узнали, можно было ожидать, что на нас нападут и придется драться. Но я ошиблась – случилось нечто прямо противоположное.

До сих пор Кингфишер был для меня угрюмым, грубым, лживым ублюдком, чья жизнь в моих глазах не стоила ломаного гроша.

Для каждого в этой таверне он был, мать его, живым богом.

Черный ход в преисподнюю ждал нас на поляне у таверны.

Вихрящаяся воронка из теней и дыма была невелика – такого размера, чтобы засосать за раз одну лошадь. Но, видимо, Кингфишера размер устраивал, потому что он остановился прямо перед ней с Биллом, Аидой и гнедой кобылой Рэна в поводу. Кэррион Свифт опять безвольно болтался на крупе жеребца. Где-то по дороге между конюшней и поляной он ухитрился потерять один башмак, а Кингфишер не счел потерю важной и даже не подумал ничего предпринять по этому поводу. Мне до башмака тоже не было дела – все мое внимание захватила черная воронка, вращавшаяся перед Кингфишером, и больше ничего вокруг я не замечала.

При виде того, как воронка втягивает в себя оранжевые отблески света от окон таверны, закручивает их сверкающими нитями и засасывает в черный зев целиком, мне захотелось попятиться – медленно и очень, очень осторожно. Оникса перед выходом из конюшни я опять засунула в мешок и теперь спиной чувствовала, как он там дрожит, словно тоже ощущает странную энергию портала и ему это сильно не нравится.

Ветер, налетавший порывами, трепал волосы Кингфишера, бросал их черными волнами ему в лицо. На воине снова был серебряный латный воротник, поблескивавший в темноте, и волк на пластине скалился злее обычного. Судя по тому, как Кингфишер недавно вел себя в таверне, я думала, он сейчас должен кипеть от ярости, но его лицо опять было бесстрастно, плечи расслаблены. Он протянул мне поводья Аиды, повернулся к вихрящемуся сгустку дыма и тихо сказал:

– Нам туда. Рэн пойдет первым, ты за ним, я замыкаю.

У меня волосы встали дыбом на загривке.

– Я туда… не пойду. Что это такое вообще?

– Теневой портал, своего рода местное транспортное средство. Можешь пройти через него и сразу оказаться в пункте назначения, а можешь провести следующие два месяца в седле с перерывами на сон в сугробах и беготню по лесу за дичью себе на обед. Как тебе такое?

– Я выбираю второй вариант, – быстро сказала я. Думать тут было не о чем. Моя задница потихоньку привыкнет к седлу, а плащ, который дал мне Кингфишер, отлично защитит от холода. Я провела полжизни, гоняясь за пропитанием по песчаным дюнам Зильварена, так что и тут справлюсь. Кроме того, у меня не было ни малейшего желания оказаться в зоне боевых действий, и отсрочка прибытия в Калиш была опять же очень на руку.

Кингфишер закусил губу.

– Дай-ка я переформулирую. Ты пройдешь через портал, человек.

Я сделала шаг назад, дернув Аиду за поводья:

– Нет, не пройду.

Кингфишер смерил меня взглядом, с некоторым даже любопытством вскинув одну бровь:

– Ты, часом, не решила ли сбежать? Боги, всем сердцем на это надеюсь! Я тебе даже фору дам, если захочешь. Целую вечность ни за кем не охотился!

– Да ладно тебе, Фишер, – устало сказал догнавший нас наконец Рэн, натягивая пару кожаных перчаток. – Она напугана. Дай ей пару минут свыкнуться с твоей идеей.

– Я не напугана, – соврала я. – Просто не хочу лезть в эту хреновину. Кто мне докажет, что я из нее вылезу?

Кингфишер открыл рот, явно собираясь сказать что-то ехидное и обидное, но в этот момент дверь таверны распахнулась и на пороге показались темные силуэты. Его взгляд посуровел.

– У нас нет времени. Рэн пройдет через портал. Ты последуешь за ним. Кровный зарок не оставляет тебе выбора.

Рэн окаменел и во все глаза уставился на Кингфишера. Тот, должно быть, почувствовал на себе этот прожигающий взгляд, но лишь покосился в сторону друга.

– Скажи мне, что я не расслышал, – медленно проговорил генерал. – Скажи, что ты не привязал эту девочку к себе клятвой на крови.

– В портал, Рэн, – скомандовал Кингфишер.

– Ты заставил ее дать зарок? – тихо спросил Рэнфис.

– Она получила кое-что взамен, – отрезал Кингфишер. – А теперь, будь любезен, пройди через теневой портал. Мы можем все обсудить по ту сторону.

Рэн покачал головой; на его лице отражались досада и смятение. Похоже, он не знал, что еще сказать, поэтому взял у меня поводья Аиды:

– Не волнуйся, Сейрис, ничего страшного в этом нет. В портале ты на миг потеряешь ориентацию в пространстве, но просто продолжай идти. Путешествие займет всего пару секунд, честное слово.

Рэн пытался меня успокоить, и это было очень любезно с его стороны. Без его добрых слов я бы умерла от страха еще до того, как ступила в воронку. Генерал между тем уже сделал шаг вперед и исчез вместе с лошадьми в чернильно-черном сгустке.

Но следовать за ним я, конечно, не собиралась.

Ни за что на свете.

Элрой говорил, что упрямство вперед меня родилось. Я верила, что моя сила воли крепче кровного зарока, который я дала Кингфишеру. Она просто обязана быть таковой. Поэтому я стиснула зубы и приготовилась насладиться выражением досады, которое появится на его лице, как только он увидит, что я не пошла за Рэном. Но Кингфишер лишь улыбнулся мне, не разжимая губ, и мое тело задвигалось само по себе, без разрешения повинуясь его приказу.

Сердце заколотилось как бешеное, горло сдавило, когда я приблизилась к черной вращающейся воронке. Как он это со мной делает? Кровный зарок заставлял меня подчиняться его воле и отбирал у меня свою. Даже в Зале зеркал, во дворце Мадры, когда я сражалась за жизнь и Харрон меня одолевал, я не чувствовала такой беспомощности.

Казалось, у меня взорвется мозг, когда одна стопа исчезла в кружащемся портале. Я уже готова была молить Кингфишера о пощаде, но его каменное лицо подсказывало, что любые мольбы будут напрасными.

– Я навсегда возненавижу тебя за это, – прошипела я в каменное лицо.

И шагнула в воронку.

Черный ураган, оголтело завывая, подхватил меня, закружил, вывернул наизнанку.

Я сама стала ураганом.

Ураган стал мной.

Мое сознание разлетелось на тысячи осколков в один миг.

Я сделалась ничем.

Ослепла. Оглохла. Превратилась в бездушное эхо пустоты во мраке.

А потом я превратилась в боль.

Боль прошила меня насквозь, взорвалась в коленях и ладонях, вспыхнула в глазах так, что сожгла радужки – красным, оранжевым, белым, зеленым огнем.

Я открыла сожженные глаза на резком выдохе и едва успела сделать вдох, прежде чем желудок, сведенный судорогой, изверг на каменный пол те несколько кусочков тушеного мяса, которые мне все-таки удалось проглотить в таверне.

– О мой господин! – возопил кто-то в полном ошеломлении. – Прошу… о боги-божечки… прошу прощения! У нас ничего не готово к вашему визиту… Мы даже не представляли…

– Ничего страшного, Оррис. – Голос Рэнфиса прозвучал будто издалека. – Возьми лошадей. Позаботься, чтобы их покормили и накрыли попонами на ночь – к рассвету ударят заморозки.

– Но…

– Да-да, понимаю, о чем ты. Кингфишер вернулся. Он поговорит со всеми завтра утром, я уверен. А пока давай дадим ему время прийти в себя. Буду благодарен, если ты придержишь эту новость до завтра.

– Конечно, мой господин. Конечно…

Мир вроде бы вернулся на место. У меня замерз висок. К нему прижималось что-то очень холодное. Понадобилось некоторое время, чтобы понять, что я лежу на каменных плитах, повернув голову набок. Из этой позиции я видела, как Кингфишер уходит прочь по длинному коридору – один, молча, поникнув головой, – и поклялась себе всем на свете, что заставлю чокнутого отморозка заплатить за это приключение.

Я попыталась встать на ноги, но как только приподнялась на локте, сводчатый потолок вдруг съехал на место пола, пол – на место потолка, они начали раскручиваться, стремительно меняясь местами, и меня одолел новый приступ тошноты. Я во второй раз блеванула на каменные плиты и закашлялась, пытаясь отдышаться.

– Ох, Сейрис, прости… Ну-ка, давай руку, я помогу.

«Отвали! Не лезь! Оставь меня в покое, на хрен!» Я собиралась выкрикнуть все это Рэнфису в лицо, но в его голосе звучало искреннее сочувствие. К тому же он не был ни в чем виноват. Это не он отобрал у меня свободу воли. Не он притащил меня в проклятое королевство, не он обманом заставил скрепить сделку кровным зароком, превратившим меня в куклу, в марионетку на веревочках… Я оперлась на протянутую мне руку и всхипнула, кое-как выпрямившись на шатких ногах.

– К счастью, этот болезненный опыт больше не повторится, – утешил меня Рэн. – По какой-то причине теневой портал вызывает неприятные ощущения, только когда пользуешься им впервые. Правда, у большинства из нас первый переход сопровождается лишь легким головокружением, в крайнем случае головной болью. Но, похоже, люди переносят это тяжелее. Ты прости, у нас тут людей давно уже нет, мы многое о них забыли.

– Ты не должен передо мной извиняться… за него, – прохрипела я.

Рэн неловко вздохнул:

– Он не тот… кем ты его считаешь.

– Что, не отморозок? А вот и нет. Отмороженный отморозок.

Генерал слегка пошатнулся, когда я всем телом навалилась на его руку.

– Сможешь идти?.. Ой, нет, блин, ты даже стоять не можешь… Э-э… Ладно. Давай я тебя отнесу.

Упасть в объятия малознакомого мужчины – поступок, на который отважится не всякая девица. И у меня это тоже вызвало чувство неловкости. Однако выбора не оставалось. Голова кружилась так, что я с минуты на минуту могла блевануть в третий раз. Высвободиться из объятий не было никакой возможности, даже если бы я попыталась. Короче, я и пикнуть не успела, как оказалась у Рэна на руках.

– Погоди, а Оникс? Где Оникс? – спохватилась я.

– Не беспокойся, он тоже здесь. Когда проснешься, он будет у тебя в комнате.

– Спасибо. – Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, когда Рэн куда-то зашагал со мной на руках.

– Раньше Фишер был добрее, – тихо сказал генерал. – Но ртуть, оставшаяся внутри него… Из-за ртути ему трудно нормально мыслить. Она его выматывает. Подавлять голоса – изнурительное занятие. Из-за этого он такой бешеный. – Голос Рэна звучал до того печально, что мне захотелось открыть глаза и посмотреть, какое у него сейчас выражение лица, но сил не было даже на это.

– Не надо… его… оправдывать.

– Я и не оправдываю, Сейрис. Просто объясняю, почему все так, а не иначе. Я знаю его всю свою жизнь. И лучше, чем себя самого́. У нас разные родители, но во всем остальном мы как братья. В первый раз, когда Беликон заставил Кингфишера пройти через ртуть без реликвии, она оказала на него столь разрушительное воздействие, что я думал, мы потеряем его навсегда. Разум Кингфишера был настолько искалечен… Скажу лишь, что процесс восстановления занял много времени. Лекари сделали все что могли, но капли ртути, оставшиеся в глазу, мучают его с тех пор денно и нощно. Реликвия, подаренная ему матерью, судя по всему, теряет свою защитную силу. А тут ему еще пришлось дважды подряд совершить погружение без нее. Я теперь уж и не знаю, чего от него ожидать.

– Где… – начала я, затем перевела дух и договорила: – Где он был?

– Не понял… – озадаченно протянул Рэнфис у меня над ухом.

– Ты сказал, что… не видел его… сто… десять лет. Где… он был?

Последовало неловкое молчание. Некоторое время только шаги Рэнфиса, звук которых гулким эхом отражался от стен, нарушали тишину. Наконец он тяжело вздохнул, словно поразмыслил и принял решение, после чего проговорил:

– Я не могу тебе ответить. Это было бы нечестно. Возможно, он сам тебе расскажет в свое время. А до тех пор… – И опять замолчал.

Мне было так плохо, что я не стала расспрашивать дальше. Да и какая разница, где пропадал Кингфишер? Может, провел сотню лет в том Кручёном лесу, замурованный в дерево среди других монстров, – и что? Тому, как он обращался со мной, не было оправданий, по крайней мере таких, которые я была бы готова принять.

Я не знала, куда несет меня Рэнфис Орифианский, и уже отрубилась к тому времени, когда мы добрались до места назначения.

– Ужасно жаль, что пришлось тебя ущипнуть, но мне надоело ждать, когда ты проснешься, а это бешеное животное все время показывает мне зубы, и, по-моему, неспроста.

Я застонала и перекатилась на бок.

Подо мной было мягкое облако. Самое удобное облако в мире. И оно плыло по небу…

Я резко села, схватившись за бок – там, чуть выше бедра, на коже расплывалось красное пятно, и оно болело.

– Какого х-хе… – Я осеклась, увидев разбойника с огненно-рыжими волосами, стоявшего в изножье моей кровати… То есть нет, не моей. Просто кровати – мягчайшей, уютнейшей, огромной и теплой. Но не моей. На краю означенной кровати сидел Оникс, скалясь и рыча на растрепанного Кэрриона Свифта, который вскинул обе руки в знак того, что сдается.

– Во, гляди, гляди! – воззвал он к Ониксу. – Все же в порядке, она проснулась, я ее не убил. Зачем так эмоционально реагировать?

– Если хоть пальцем тронешь лисеночка, я с тебя шкуру спущу, – пообещала я.

Взгляд голубых глаз Кэрриона, преисполненный хорошо знакомой фальшивой обиды, устремился на меня:

– И я тебя тоже приветствую от всего сердца! Разве так обращаются к близкому человеку после жестокой разлуки, продлившейся целую вечность?

Я резко откинула одеяла, соскочила с кровати, и в следующую секунду Кэррион был припечатан спиной к стене, а мой указующий перст нацелен ему в морду.

– Считай, тебе повезло, что вместо приветствия я не выбила твои долбаные зубы, – прошипела я. – Какого хера ты наврал Кингфишеру, что тебя зовут Хейден?

Контрабандист все еще стоял, задрав руки вверх. Он покосился на мой палец, направленный ему прямо в глаз, словно прикидывал, каким образом я планирую этим пальцем воспользоваться, и расплылся в плутовской улыбочке:

– Ты мне должна быть благодарна, между прочим. Шизанутый монстр, который спрашивал про Хейдена, выглядел так, будто он выслеживает твоего брата, чтобы убить. Я оказал Хейдену услугу. Потому что если бы не я…

– Заткнись, Кэррион, и скажи мне, он жив или нет? Мне нужно… очень нужно знать. – Сердце у меня колотилось где-то в районе горла, не давая дышать. Вся моя жизнь в ту минуту зависела от того, что ответит Кэррион Свифт. Я думала, его лицо омрачится или хотя бы примет серьезное выражение, но плутовская улыбочка никуда не делась.

– Ну разумеется, жив. Что ему сделается?

– Но Мадра же… Мадра сказала, что найдет его и убьет, а вместе с ним уничтожит весь Третий сектор.

Жулик нахмурился:

– А почему бы, ради всех четырех ветров, ей это могло понадобиться?

– Сам знаешь почему! Потому что я украла ту гребаную латную рукавицу!

– Ах, ну да, точно. – Кэррион отделился от стены. В голубых глазах заплясали веселые искорки. – Рукавицу. Ту рукавицу, которую я посоветовал тебе унести подальше из Третьего сектора, пока всем его обитателям не настал капец по твоей вине? Ту самую рукавицу, да?

Мне захотелось его ударить. Сильно.

– Прекрати, Кэррион. Я знаю, что облажалась. Мне и так из-за этого хреново. Так что просто расскажи, что случилось в Зильварене. Хейден правда жив?

– Да жив он, жив. Боги! – Жулик картинно закатил глаза. – Какая же ты нетерпеливая! Короче, Хейден сейчас в Седьмом секторе. Я справил ему новые документы и вывел из Третьего в первую же ночь после твоего ареста. Пристроил в теплое местечко – кладовщиком в одну лавку. Работа не то чтобы престижная, но все лучше, чем прозябать вообще без нее. Зато у Хейдена тройной рацион воды и своя каморка прямо над лавкой. Я не навещал его последние пару дней – не хотел привлекать внимание, он все-таки новенький в секторе. Но могу заверить, что с ним все в порядке. Хотя, конечно, не думаю, что он очень счастлив. Поначалу парень строил всякие безумные планы о том, как вытащить тебя из подземелий дворца, но…

– Стой! Стой-стой-стой… Сейчас… Погоди… – Я закрыла лицо ладонями.

– Дерьмо собачье… Ты ревешь, что ли? Я думал, ты обрадуешься…

Хейден жив. Хейден жив! Он в безопасности! Мой брат живет в Седьмом секторе, у него есть работа, и крыша над головой, и вода, и пища! Меня с ног до головы охватила дрожь облегчения. В следующий миг я опустила руки, собравшись, и постаралась рассуждать рационально.

– Значит, Мадра просто-напросто его еще не нашла, – сказала я, откашлявшись.

– Мадра его и не ищет.

– Но гвардейцы…

– Все готовятся к празднику Вечернего света. До него же всего месяц остался. Город полнится пересудами о том, какой подарок Мадра приготовила нам в этом году. Она уже отрядила гвардейцев строить помост в центре рыночной площади.

– Помост? Ты уверен, что не эшафот? – насторожилась я.

– Определенно нет. Его украсили цветами.

– Цветами?

– Ага, гирляндами цветов.

– Расскажи обо всем, что случилось после того, как гвардейцы увели меня во дворец, – потребовала я.

Ведь что-то плохое обязательно должно было случиться. Какая-то жуткая расправа в Третьем секторе, дикое злодеяние, потрясшее основы нашего мирка. Мадру можно было называть как угодно, но эпитеты «милосердная» и «всепрощающая» не входили в этот список.

Однако Кэррион в ответ беспечно рассмеялся:

– Да все там нормально. Элрой, правда, совсем рехнулся – каждый день ходил к воротам дворца и требовал свидания с тобой, но его посылали на все четыре стороны, тогда он возвращался в мастерскую, хватался за работу как оголтелый и ворчал, что на этот раз ты таких дел наворотила – вовек не разгрести. Хейден тоже по первости мучился угрызениями совести, винил себя в том, что это из-за него тебя замели. А в остальном Третий сектор живет как жил, словно ты и не исчезла никуда. Прикинь! Миру хватило наглости не провалиться в преисподние без Сейрис Фейн.

– Я же серьезно, Кэррион. Слышал бы ты Мадру. Она поклялась, что все в Третьем секторе умрут.

– Но никто же не умер, – пожал он плечами. – Так, а теперь, когда мы разобрались с последствиями свистопляски вокруг сраной рукавицы, я считаю, настал мой черед задать пару вопросов и получить объяснения. Прежде всего, куда мы, на хрен, попали, почему мы здесь, и правда ли, что чудилы, которые полчаса назад приходили сюда и лапали тебя, – те самые фейри, или мне это примерещилось в полубреду, а главное… – он потыкал пальцем вниз, – где, блин, мой второй башмак?!

– Кто-то приходил сюда и лапал меня? – Я тоже вычленила главное.

Кэррион со стоном запрокинул голову:

– Ты решила на кучу моих вопросов ответить своим? Боги! Да, сюда приперлась целая орава неведомо кого, и они все трогали тебя за руки. Сказали, что хотят вылечить.

Теперь мне все стало ясно. Я взглянула на свои руки – ранки, оставленные зубами Оникса, когда он испугался во время нашего знакомства, исчезли, а вместе с ними – и укус пьяных феечек. След от ожога мечом по имени Нимерель превратился в розовое пятно, но кожа в этом месте уже была гладкая и больше не выглядела так, будто собирается загноиться и остаться навеки незаживающей язвой.

Значит, Кингфишер прислал ко мне лекарей. Он действительно позаботился о том, чтобы у меня не начался жар. Но это в его личных интересах, верно? Он относится ко мне как к инструменту, и мертвая я ему бесполезна.

Впервые с тех пор как проснулась, я попыталась осмыслить ситуацию в целом. Стало быть, Хейден жив и в относительной безопасности, равно как и Элрой, – по крайней мере, так было до совсем недавнего времени. Сама я при этом застряла на окраине Ивелии, в разгар войны между двумя враждующими лагерями бессмертных – ну, или долгожителей, – а Кэррион Свифт собственной персоной требует у меня объяснений, почему так произошло.

И я ему объяснила. Рассказала все, что знала сама, попутно расхаживая по комнате и знакомясь с обстановкой. К моему разочарованию, в этом помещении не было окон, то есть отсутствовала возможность сориентироваться на местности и выбраться на свободу. Спальня – а это определенно была именно спальня – оказалась в два раза больше той, что мне отвели в Зимнем дворце. Здесь стояли четыре широченные двуспальные кровати, по две справа и слева от входа, каждая с роскошным тяжелым балдахином в голубых и зеленых тонах, а также с целой россыпью подушек всех размеров. Толстый пушистый ковер покрывал почти весь каменный пол. На стенах красовались узорчатые гобелены. В дальнем конце помещения потрескивал огонь в камине, рядом был широкий стол, а на нем – чаши с фруктами, хлебом, копченым мясом и сырами, четыре медных кувшина и две емкости для омовения рук.

Ни к еде, ни к напиткам явно никто не прикасался.

Судя по откинутому одеялу, смятой простыне и разбросанным подушкам, Кэррион спал на той кровати, что находилась ближе к столу. Значит, еда была первым, что он увидел, когда пришел в себя. Но он даже воды не выпил.

Сейчас жулик стоял, скрестив руки на груди и склонив голову набок, хмурился и внимательно слушал мой рассказ, подробно повествующий обо всем, что со мной случилось, при этом по его лицу невозможно было сказать, верит он мне или нет. Когда я закончила, Кэррион шумно выдохнул и тяжело опустился в кресло у камина, взъерошив рыжие волосы.

– Ты целовалась с тем чуваком, да? С тем, у которого дурные манеры и страшнючий меч?

Я оторопело уставилась на него, не сразу поняв вопрос. Подумала и сказала:

– А какое это имеет отношение к делу?

Кэррион тряхнул головой:

– Точняк. Забудь. Стало быть, у тебя есть дар пробуждать эту штуку под названием ртуть, или живое серебро. И целый бассейн ртути, куда затащил меня твой парень…

– Он не мой парень!

– …это твоих рук дело, причем за тысячу лет не нашлось никого, кто смог бы такое провернуть. А теперь ты дала какую-то клятву, которую невозможно нарушить, фейрийскому воину из сказок – зловредному отморозку, шизанутому на всю голову. И ты понятия не имеешь, что ему от тебя нужно…

– Ему нужно, чтобы я изготовила для него много реликвий, с помощью которых еще больше фейри смогут путешествовать между мирами, не теряя рассудка под воздействием ртути.

– И как же ты собираешься их изготовить?

– Она как раз над этим работает.

Я машинально схватилась за кинжал, который должен был находиться в ножнах у меня на бедре, но только шлепнула себя по ляжке – оружия там не оказалось. На пороге спальни стоял Кингфишер, непринужденно положив ладонь на рукоять Нимереля. Его брови сошлись на переносице, нависая над сверкающими зелеными глазами. Мне и раньше казалось, что вокруг черного рыцаря всегда словно бы сгущаются тучи, но сегодня во всем его облике было что-то особенно темное и грозовое. Доспехи он не надел, только черные штаны и рубаху, тем не менее серебряный латный воротник снова был на нем.

Когда Кингфишер вошел в комнату, Кэррион ощетинился и, вскочив, встал между ним и мной. Это вызвало у черноволосого воина ироничную усмешку.

– Ты получил весьма достоверные сведения, за исключением одного пункта, – вкрадчиво проговорил он. – Я шизанутый не на всю голову, а только на половину. Но в остальном все – чистая правда. Твоя подружка связана со мной нерушимым кровным зароком. Кстати, упомянула ли она, что именно ей ты обязан тем, что до сих пор жив? – Кингфишер прошелся по комнате, взял из чаши на столе яблоко и подкинул его на ладони. – Я хотел бросить тебя в Зимнем дворце, но она настояла, чтобы ты отправился с нами.

Кэррион одарил меня лучезарной улыбкой:

– А я-то думал, ты меня разлюбила! Тем не менее должен сказать, что я предпочел бы остаться в Зильварене. У меня там наклевывалась офигенная сделка, которая превратила бы меня в очень богатого человека.

Кингфишер застыл на месте, крепче сжав рукоять Нимереля. Некоторое время он переводил взгляд с меня на Кэрриона и обратно, затем медленно положил яблоко в чашу и, вскинув голову, уставился куда-то в конец помещения.

– Ты пойдешь со мной, человек, – сказал он, обращаясь ко мне.

– Ну ясное дело. Опять заставишь меня делать то, что тебе нужно. Как же мне повезло.

Он перевел на меня серьезный и торжественный взгляд:

– Я не собираюсь тебя заставлять что-либо делать.

– Да ну? – не удержалась я от ядовитой усмешки. – То есть, если я решу остаться здесь и пошлю тебя на хер, ты не возмутишься и не прикажешь мне следовать за тобой в принудительном порядке?

– Предложение отправиться в указанном тобой направлении, безусловно, не вызовет у меня энтузиазма, поэтому я замечу тебе, что сейчас, когда мы здесь, нас ждет целый список увлекательных дел, в которых мне потребуется твоя помощь. При этом уточню, что просьба до конца раскрыть твои способности и применить их ради спасения бесчисленного множества жизней, чтобы взамен вы вдвоем смогли вернуться домой в свой занюханный город, занимает в означенном списке далеко не первое место, как ты могла бы подумать.

Кэррион живо вскинул руку:

– Знаешь, в такой формулировке я изо всех сил голосую за то, чтобы ты немедленно пошла и сварганила ему столько реликвий-шмериквий, сколько надо!

Я перехватила его кисть и заставила опустить руку:

– У тебя тут вообще нет права голоса. А ты, – повернулась я к Кингфишеру, – уже один раз обманом вынудил меня поступить так, как тебе было нужно. Я не собираюсь выполнять твои очередные хотелки только потому, что ты даже не пообещал, а смутно намекнул, что отпустишь нас в Зильварен, когда я сделаю для тебя реликвии.

Кингфишер улыбнулся во весь рот. Ртуть вокруг его правого зрачка засверкала, как лезвие меча.

– Мне не нужно тебя обманывать, чтобы добиться своего. Как ты уже сама заметила, я и так могу получить от тебя все, что мне нужно.

– Тогда чего же ты ждешь?

– Дело в том, что мой названый брат разозлился на меня из-за кровного зарока, которым ты связала себя со мной, – признался он. – И для всех будет лучше, если ты станешь помогать моему народу добровольно.

Понятно. Значит, он решил вернуть мне свободу воли только для того, чтобы успокоить Рэна. Ну и неудивительно, как и то, что мой маленький мятеж не произвел на него впечатления. Что ж, его ждет неприятный сюрприз. Сейчас он обнаружит, что я могу помогать ему добровольно, но при этом найду способ потрепать нервы.

– Хорошо, я пойду с тобой. При одном условии.

Непроницаемое выражение лица Кингфишера на мгновение сменилось промельком беспокойства:

– При каком?

– Ты повторишь обещание четко, вслух, слово в слово, и звучать оно будет так: «Клянусь освободить тебя от обязательств и позволить вам с Кэррионом Свифтом вернуться в Зильварен, как только ты сделаешь достаточное количество реликвий для моего народа».

Губы Кингфишера едва заметно дрогнули.

– Как пожелаешь. Повторю слово в слово. Клянусь освободить тебя от обязательств и позволить вам с Кэррионом Свифтом вернуться в Зильварен, как только ты сделаешь достаточное количество реликвий для моего народа. Довольна?

– Ты связан этой клятвой и не нарушишь ее?

Кингфишер изобразил шутовской поклон:

– Связан и не нарушу.

– Отлично. Тогда я довольна. Пошли.

– Оставь лиса здесь. Он будет только путаться под ногами.

Я собиралась возразить, но взглянула на Оникса: он так сладко спал, зарывшись в подушки на одной из четырех кроватей, что было жалко его будить.

– А мне что делать? – напомнил о себе Кэррион. – Вы что, опять запрете меня тут навечно?

Кингфишер презрительно фыркнул:

– Тебя тут никто не запирал.

Я уставилась на рыжего жулика:

– Ты что, не проверил дверь?!

– Так ведь я думал…

– О-о-о!

Кингфишер решительно зашагал к выходу, бросив через плечо:

– Ты волен ходить куда пожелаешь и делать что тебе вздумается, мальчик. Только сомневаюсь, что ты далеко уйдешь в одном башмаке.

– Что это за место?

Я представляла себе Калиш как военный лагерь – палатки, разбросанные по бескрайнему снежному морю, сколько хватает глаз, и поднимающиеся к небу тут и там столбы дыма. Но в действительности Калиш не имел с военным лагерем ничего общего. Это был за́мок – обжитой, величественный, прекрасный. За спальней, где проснулись мы с Кэррионом Свифтом, начинались просторные светлые галереи с высокими арочными окнами и анфилады уютных залов. На стенах висели портреты темноволосых фейри – мужчин и женщин, многие из которых имели поразительное сходство с Кингфишером. Мебель была красивая и практичная, бесчисленные мягкие кресла и диваны так и звали присесть и отдохнуть. Все здесь было с заботой устроено для жизни в любви и согласии. За окнами пели птицы. Солнце сияло, и снег, толстым ковром укрывавший поместье, искрился так ярко, что казалось, земля вокруг усыпана бриллиантами.

– Мой прапрапрадед построил этот замок в давние времена, – резким, отрывистым тоном ответил на мой вопрос Кингфишер. Каблуки его сапог звучно отстукивали шаги по каменному полу. – Калиш был мне домом, пока Беликон не взял замуж мою мать и не заставил нас переехать к нему.

Когда Эверлейн рассказывала мне историю о том, как ее мать оказалась в Зимнем дворце, я не слишком задумывалась, какой была жизнь супруги владетеля Юга до этого. И какой была жизнь Кингфишера. Сколько лет ему исполнилось, когда они перебрались в королевские чертоги? Десять? Одиннадцать? Эверлейн говорила, но я запамятовала. Теперь я видела, как разительно Калиш отличается от Зимнего дворца. Должно быть, Кингфишеру страшно не хотелось покидать родной дом.

В Калише царили тишина и покой. Древние стены внушали чувство безопасности и умиротворения. В покоях и галереях никого не было. Лишь спустившись по винтовой лестнице с каменными ступенями, стертыми в середине бесчисленным множеством ног за время существования за́мка, мы встретили первое живое существо. Оно было низенькое, ростом всего три фута, с круглым выпирающим животом, блестящими янтарными глазами и престранной кожей, которая, казалось, состояла из тлеющих углей – по шероховатой угольно-черной поверхности тела разбегались ветвистые трещинки, их края светились, непрестанно вспыхивали и меркли, как будто оттуда в любую минуту могли показаться язычки пламени.

Существо держало в руках серебряный поднос с дымящимся чайником и двумя чашками. При виде Кингфишера оно взвизгнуло и выронило свою ношу – чайник и чашки ударились об пол и разбились вдребезги.

– Ой! Ой-ой! Ох нет-нет-нетушки! – Голос у существа оказался довольно высокий, но, безо всяких сомнений, мужской. Одежды на нем не было, да правила приличия, похоже, этого и не требовали, поскольку на маленьком теле я не заметила никаких особых деталей, которые надлежало бы прикрыть. Округлив глаза, угольный человечек пятился прочь от беспорядка, который сам же и устроил. Однако вовсе не осколки фарфора, лежавшие возле дымящихся маленьких ножек, были причиной его паники.

Меня Кингфишер тоже изрядно удивил: он бросился на колени и принялся собирать то, что осталось от сервиза, приговаривая:

– Все в порядке, Арчер[12], все нормально.

Но Арчер разинул рот еще шире. Его взгляд метнулся ко мне, и я разглядела, что в янтарных глазах вокруг черных точек зрачков пляшут всамделишные язычки пламени. Он кивнул мне на Кингфишера и пискнул:

– Вы тоже его видите?

Я покосилась в указанном направлении:

– К сожалению, да.

– Он… – Арчер сглотнул. – Он правда здесь?

Кингфишер прервал свое занятие, замер на мгновение, низко опустив голову, и я тоже застыла, завороженная тем, что увидела. Латный воротник защищал его шею только впереди. Сзади же, не прикрытая волнистыми волосами, белела полоска голой бледной кожи между коротким воротником и основанием черепа. И на ней отчетливо проступала чернильно-черная руна – замысловато выписанная, из тонких, переплетающихся линий, образующих петли и завитки. Все виденные мной до этого фейрийские руны были угловатыми и довольно уродливыми, но эта…

Кингфишер вскинул голову, чтобы взглянуть на угольного человечка, и руна исчезла.

– Ну что ты так разволновался, Арч? Ты не бредишь. Я вернулся домой прошлой ночью.

Арчер-Арч запрокинул голову и разразился торжествующим воплем, а в следующий миг бросился к Кингфишеру, проскакав прямо по фарфоровым осколкам, обхватил его за шею тонкими ручками и истерически разрыдался:

– Ты здесь! Ты дома!

– Эй-эй, полегче!

Я думала, Кингфишер отшвырнет существо прочь, но он осторожно обнял его в ответ, прижав к своей груди.

– Зачем же так орать, Арч? Все подумают, что на нас напали враги.

Арчер отстранился и, словно желая удостовериться, что Кингфишер действительно реален, принялся оглаживать ладошками его лицо и волосы, оставляя черные полосы сажи у него на щеках и на лбу.

– Как же я скучал! Так скучал, так скучал… Я надеялся, что ты вернешься, и верил, и… – Арчер всхлипнул. – Надеялся и верил. Каждый день.

– Знаю. Я тоже по тебе скучал, дружок.

– Ой нет-нет-нетушки! – Арчер отшатнулся и принялся отряхивать рубаху Кингфишера на груди. – Твоя одежда, повелитель! Я опалил твою одежду!

Кингфишер рассмеялся, и в его смехе я впервые не услышала ни злобы, ни равнодушия, ни жестокой иронии. Он просто… смеялся.

– Это легко исправить, Арч. Не переживай. Вот, смотри…

Внезапно рубаха Кингфишера превратилась в дым, плотным черным облаком охвативший торс на какое-то мгновение, а потом дым снова стал рубахой – без единой прожженной дырочки. От ног Кингфишера тоже пополз дым – заструился по полу, скрыл с глаз разбитые чашки и чайник, а когда он рассеялся, посуда снова была целой и стояла на серебряном подносе.

– Ну вот, видишь? – улыбнулся Кингфишер. – Все как новенькое.

– Ты так добр, повелитель. Так добр! Но тебе не надо было исправлять мои оплошности. Я должен был проявить осторожность. И…

– Арч, уймись уже. Все в порядке. А теперь беги. Я загляну к тебе перед обедом. Хочу подробно узнать обо всем, что происходило здесь в мое отсутствие.

У Арчера в глазах стояли слезы, а мне все никак не удавалось осмыслить тот факт, что кто-то может рыдать от счастья при встрече с Кингфишером. Если бы я не видела этого своими глазами, ни за что не поверила бы. Скатившись на щеку Арчера, слеза тотчас превратилась с шипением в крошечное облачко пара.

– Да, повелитель. Конечно. С удовольствием обо всем расскажу.

Я озадаченно смотрела, как огненный Арчер удаляется с подносом по коридору. Кингфишер тоже продолжил путь, ничего больше не сказав. Я бросилась его догонять.

– А что это за эльф такой был?

– Арчер не эльф. Он дух огня.

– Ясно. А почему он вел себя так, как будто страшно тебе обрадовался?

На это Кингфишер не счел нужным ответить.

– Здесь много духов огня, духов воды и духов воздуха, – сказал он. – Духов земли мало. Тебе бы не помешало потратить время на то, чтобы научиться распознавать меньших фейри и выучить их названия, а то можешь обидеть кучу разных народов, если станешь всех подряд называть эльфами.

В этот момент мы проходили мимо ниши, где были выставлены семь мраморных бюстов на постаментах. Одно изваяние было повернуто лицом к стене. Кингфишер, не замедляя шага, показал каждому богу средний палец.

Я кисло вздохнула:

– Знаешь что? Я не собираюсь задерживаться здесь настолько долго, чтобы выучить названия всех обитателей Ивелии. У меня, к твоему сведению, есть причины поскорее наделать тебе реликвий и свалить отсюда на хрен.

– Угу. Конечно. Тебе не терпится вернуться в свой кошмарный город. – Кингфишер свернул за угол, резко остановился напротив какой-то двери и распахнул ее. – Ты давно не голодала и соскучилась по гнету Мадры. Я тебя прям понимаю.

– Ты как никто должен понимать, почему я хочу вернуться домой. Ты ведь и сам делаешь все, чтобы помочь своим друзьям в Ивелии. А у меня друзья в Зильварене. Там моя семья. И все они нуждаются в моей помощи. Они устали сражаться с Мадрой в одиночку и сдались. Если я не вернусь, кто им поможет?

От него пахло студеным рассветом, предвестьем снегопада, у меня кружилась от этого голова и перехватывало дыхание. Я старалась не обращать внимания на такую странную реакцию организма и заставляла себя думать обо всех, кто сейчас страдает в Третьем секторе, но сосредоточиться было трудно, потому что Кингфишер стоял слишком близко. Заостренные кончики ушей выглядывали между черными струящимися прядями волос, длинные клыки поблескивали между губами – его кривая, насмешливая улыбка дразнила меня, заставляя забыть о Зильварене и вместо этого вспоминать о том, как я сидела у него на коленях, и сильные руки обхватывали меня за талию, и…

Нет.

Я не собиралась так просто сдаваться. Только не после того, что Кингфишер сделал вчера у теневого портала, вынудив меня подчиниться приказу.

– Я тоже здесь не по своей воле, – сказал он вдруг, будто прочитав мои мысли. – Если бы у меня был выбор, я бы не оказался в том положении, в каком сейчас нахожусь. Но таков мой долг от рождения. С того самого мгновения, когда я сделал первый вдох, этот долг стал моим. Ты всего лишь одна из сотен тысяч людей, живущих в Серебряном городе. Зачем ты берешь на себя ответственность за их спасение, если они сами не желают себя спасать?

Он и так знал ответ на свой вопрос. Потому что не был тупицей. Тем не менее я произнесла ответ вслух – он должен был прозвучать, а Кингфишер должен был его услышать.

– Затем, что это правильно, Фишер.

Он смерил меня взглядом с ног до головы, отчего я почувствовала себя маленькой и глупой, а затем указал на открытую дверь:

– Входи, Оша. Я за тобой.

Эта кузница не шла ни в какое сравнение с той, в Зимнем дворце. В просторном помещении калишской мастерской было столько инструментов – у меня глаза разбегались. Горн оказался таким огромным, что я могла бы встать там в полный рост, но это, конечно, было бы плохой идеей, поскольку в нем уже ревело пламя. Вдоль стен стояли тигли всех форм и размеров. На полках рядами выстроились колбы, перегонные кубы, мензурки, ступы с пестиками, большие стеклянные бутыли с порошками, сушеными травами и цветами, с жидкостями разных оттенков.

Одной стены в кузнице не было – взору открывался маленький заснеженный сад, обнесенный высокой кирпичной оградой. В центре сада росло огромное дерево, лишенное листьев, и стояла скамейка. Над оградой виднелись макушки других деревьев – вечнозеленых сосен – и каменистые склоны величественного горного массива, находившегося не так уж далеко.

– Как красиво, – не сдержалась я. – Горы… Я видела их раньше только на картинках и даже не представляла, что они такие… величественные.

Кингфишер тоже смотрел на горы с каким-то странным, сложным выражением лица.

– Омнамеррин, – проговорил он. – Так называется весь массив и самый высокий его пик, вон тот, с отвесными склонами, на котором нет снега. «Омнамеррин» означает «спящий великан» на старофейрийском.

– А кто-нибудь пробовал на него взобраться?

– Разве что те, кому жить надоело.

Так, минуточку… Я бросила взгляд через плечо, снова посмотрела на горы, опять обернулась и попыталась осмыслить то, что видела.

– Чего ты хмуришься? – поинтересовался Кингфишер.

– Кажется… – Я выглянула в дверной проем, за которым был теплый, уютный коридор замка, приведший нас к кузнице. – С пространством что-то не так. Мы только что шли по третьему этажу. И потолки в тех покоях, через которые мы проходили, были гораздо ниже. А в кузнице земляной пол, и крыша очень высоко, и еще…

– Магия, – пожал плечами Кингфишер. Он подошел к ближайшей скамье и уже привычным жестом сначала достал меч из-за спины, затем отстегнул ножны. – Дверь заколдована. По сути, это портал, соединяющий тот коридор со входом в кузницу, расположенную за пределами за́мка. Так безопаснее, чем хранить горючие материалы и всякие химикаты в доме. Мы прошли через дверной проем в коридоре и перенеслись сюда. Все просто.

Просто?! Значит, построить такой портал – фигня вопрос? Мне хотелось заорать. Я готова была вцепиться ему в глотку.

– Если ты умеешь делать такие штуки, какого хрена не наколдовал нормальный портал в таверне, вместо того чтобы швырять меня в ту жуткую вертящуюся дрянь из теней и дыма?

– Потому что я не умею делать такие «штуки», – отрезал Кингфишер, укладывая Нимерель на скамью. – Это сделал Рэн. Я не обладаю его даром.

– Ну, тогда Рэн мог бы…

– Дверные порталы работают на коротких дистанциях, человек, так что закатай губу. Ни я, ни Рэн ничего бы не изменили. Нам нужно было преодолеть восемьсот лиг[13], и мы могли это сделать только с помощью теневого портала.

– Ясно, – проворчала я. – Но почему тогда нельзя было запустить воронку теневого портала в Зимнем дворце? Зачем тебе понадобилось тащить меня ночью верхом на лошади через тот жуткий лес?

Кингфишер ехидно покосился на меня:

– А я-то думал, ты не испугалась того леса.

– Я не испугалась! Просто… Отвечай на вопрос!

Он облокотился на верстак, подавшись ко мне; черные волосы падали на лицо, оставляя глаза в тени.

– Потому что, Оша, теневой портал требует много магической энергии, а мы, фейри, чувствительны к таким вещам. И если бы Беликон засек, что я где-то в подземельях его дворца задействовал магию таких масштабов, он сам переместился бы к нам с такой скоростью, что мы не успели бы и глазом моргнуть, не то что уйти через портал. А таверна находится в пятидесяти лигах от Зимнего дворца, и – прикинь, какое совпадение! – это ровно то расстояние, которое требуется, чтобы тот, кого ты хочешь держать в неведении, не учуял творимую тобой мощную и трудоемкую магию. Как-то так. У тебя есть еще какие-нибудь дурацкие вопросы?

– Вообще-то да. Почему нельзя использовать теневые порталы для путешествий между этим королевством и другими мирами? Для прохода через теневые порталы не нужны реликвии, и, судя по всему, они еще никого не свели с ума. Зачем вообще возиться со ртутью?

– Мученики умученные… – пробормотал Кингфишер себе под нос и заговорил так, будто объяснял элементарные вещи пятилетнему ребенку: – Теневые порталы – местное транспортное средство. Они принадлежат этому миру и действуют только в этом мире. Ртуть принадлежит не только этому миру, а стало быть, ее можно использовать как для перемещений в пределах этого мира, так и для путешествий в другие миры. Все, хватит дурацких вопросов. У нас работы полно.

И разговор на этом закончился. Кингфишер направился в дальний угол кузницы к огромному деревянному сундуку, стоявшему рядом с одним из самых больших тиглей, поднял его за ручку, вернулся ко мне и поставил на скамью. Он даже не вспотел, хотя сундук выглядел так, будто весил как Билл и Аида вместе взятые. А когда крышка откинулась, у меня глаза на лоб полезли.

Сундук был до краев заполнен серебряными кольцами самых разных форм и размеров. На одних красовались родовые гербы или какие-то эмблемы, на других сверкали бриллианты, рубины и сапфиры. Некоторые были изящными и тонкими, большинство – массивными, с выгравированными надписями. Я никогда в жизни не видела столько ювелирных изделий, собранных в одном месте и в одно время.

– Ого! Хорошо, что здесь нет Кэрриона. Он уже стянул бы десяток так, что мы бы и не заметили.

– По-моему, у нас был разговор на подобную тему, и я дал понять, что никто ничего не может у меня стянуть так, чтобы я не заметил.

Боги неведомо где пропадающие, он так и будет мне об этом напоминать?! Я насквозь прожгла Кингфишера злобным взглядом, подошла ближе и взяла из сундука одно кольцо. Оно было женским, с двумя изысканными розами, выгравированными по сторонам от прекрасного аквамарина.

– Здесь же их, наверно, тысяча, – выдохнула я.

– Тысяча семьсот, – уточнил Кингфишер. – Только в этом сундуке. Еще восемь таких же сундуков стоят вон там, за длинной скамьей.

Я машинально покосилась в указанном направлении и разглядела два больших сундука у дальней стены; остальные, вероятно, не было видно с этого ракурса. Я бросила кольцо обратно на гору серебра и поинтересовалась:

– Мы что, будем из них ковать мечи?

В Зильварене серебро считалось слишком мягким металлом для изготовления оружия, но, возможно, фейрийские кузнецы придумали какой-то особый метод его обработки, придающий клинкам прочность. Или они для этого используют магию. А может быть… Мои многоумные рассуждения были прерваны язвительной усмешкой Кингфишера. И усмешка эта ничего хорошего не предвещала.

– В случае крайней необходимости каждый, кто проходит через ртуть, может воспользоваться любой древней реликвией. Но наибольшей защитной силой для конкретного путешественника будет обладать та реликвия, что выкована из какой-нибудь важной для него вещи. Перед тобой фамильные кольца воинов, которые сражаются вместе со мной. Каждое из них дорого сердцу того мужчины или той женщины, кому оно принадлежит. Из каждого кольца, лежащего в этих сундуках, ты должна сделать реликвию для его владельца.

– Фишер, ты спятил? Их же тут… – С математикой у меня всегда был полный порядок, но в тот момент я вообще не могла нормально соображать, не то что решать задачки на умножение. Впрочем, в конце концов я все же справилась. – Здесь около пятнадцати тысяч колец! Ты хоть представляешь, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы расплавить их по очереди и превратить в нечто совершенно иное?

– Годы, не иначе, я даже не сомневаюсь. Но ты не волнуйся, нам не нужны шедевры ювелирного искусства. Тебе надо всего лишь расплавить каждое колечко, преобразовать его свойства так, чтобы оно надежно защищало владельца от воздействия ртути, а потом выковать из него какую-нибудь простую штуковину, вроде этой, – Кингфишер указал пальцем на свою прямоугольную подвеску, как всегда болтавшуюся у него на шее. – Ну и, конечно, если на кольце есть драгоценный камень или какая-то гравировка, ты аккуратно перенесешь их на выкованный медальон. С этим придется немного повозиться, но в целом фигня вопрос.

– Фигня вопрос?! – У меня в глазах потемнело от ярости. Просто не верилось, что он может говорить это серьезно. – Я сказала, что помогу тебе сделать… достаточное количество… реликвий… – Я замолчала, потому что у меня в груди возник неприятный холодок. Похоже, я опять облажалась. Не обратила внимания на демонов в деталях. На мелкий шрифт. И в этот раз облажалась еще позорнее, потому что была уверена, что все делаю правильно.

– «Клянусь освободить тебя от обязательств и позволить вам с Кэррионом Свифтом вернуться в Зильварен, как только ты сделаешь достаточное количество реликвий для моего народа». Так ли звучала клятва, которую ты заставила меня произнести?

– Да, но…

– У меня пятнадцать тысяч воинов, Оша. Достаточное количество реликвий для них – пятнадцать тысяч. Как только ты закончишь с этими кольцами, я освобожу тебя от кровного зарока и сам отведу к ближайшему ртутному порталу, чтобы ты могла покинуть Ивелию. А до тех пор… – Он взглядом указал мне на сундук.

– Но я пока еще даже не знаю, как их превратить в реликвии! Только на то, чтобы это понять, у меня уйдут недели, а то и месяцы!

В глазах Кингфишера не было ни намека на сочувствие – лишь ртуть безумнее обычного плясала вокруг правого зрачка.

– Тогда тебе лучше поскорее взяться за работу.

У Кингфишера были книги, собственноручно написанные алхимиками. Куча книг, целые горы. Древние, многовековой давности свитки из крошащегося от ветхости пергамента. Бо́льшая часть – на старофейрийском. Я с трудом разбирала тексты и мало что в них понимала, а значит, они были практически бесполезны. Когда же я спросила, как мне извлечь оттуда хоть что-то важное, если до меня даже никто из фейри с этим не справился, Кингфишер проворчал нечто невразумительное – мол, давай не ленись, прояви инициативу, – и умчался из кузницы неведомо куда в облаке черного дыма.

К полудню откуда ни возьмись на верстаке появился поднос с едой. Там было что-то вроде мясного пирога с умопомрачительно вкусной подливой, добрые куски сыра и нарезанное яблоко. Тот факт, что вместе с обедом появился Оникс, я заметила, лишь когда услышала, как он скулит под скамейкой. Лис с надеждой переводил черные глазки с блюда на меня и обратно в ожидании, когда на пол упадет хотя бы крошечка. Я не знала, полезна ли ему человеческая, а вернее, фейрийская пища, но пирог был такой восхитительный, он просто таял во рту, и я не могла не поделиться с Ониксом половиной. Наевшись, зверь унесся в сад и сразу распугал примостившихся там на скамейке птиц. Я минут пятнадцать с блаженной улыбкой наблюдала, как он крадучись вышагивает по снегу, припадает на передние лапы, оттопыривая пушистую задницу, а потом вдруг высоко выпрыгивает вверх и ныряет в сугроб. Улыбаться я перестала, когда поняла, что лис таким образом охотится, потому что в какой-то момент он вылез из очередного сугроба с крошечным трупиком мышки в зубах. Ну, у каждого свои развлечения.

После этого я битый час протупила над книгами, но так ничего полезного и не нашла. В конце концов решила послать теорию подальше и сосредоточиться на практике. Первой мыслью было расплавить какое-нибудь кольцо и сразу начать экспериментировать с добавками, но потом до меня дошло, что если с первого раза ничего не получится (а скорее всего, так оно и будет), я попросту испорчу вещь, принадлежащую одному из воинов Кингфишера, и это никуда не годится. Потому я достала из-под верстака корзину с металлоломом в надежде отыскать там серебро и приготовилась к работе методом проб и ошибок. Мне нужны были обычное серебро и серебро живое.

Главная проблема заключалась в том, что я не имела ни малейшего представления, с какой стороны взяться за дело. В итоге положила на ладонь гнутый кусочек металла и постаралась сосредоточиться на нем – возможно, удастся понять, что это за металл, по исходящей от него вибрации. Когда я впервые, еще в Зильварене, почувствовала вибрацию простого железа, так перепугалась, что долгое время заставляла себя не обращать на эту свою способность внимания. Теперь же я решила воспользоваться странным ощущением от металлов, для того чтобы постараться уловить разницу между серебром, металлами с гальванопокрытием и многочисленными сплавами железа, которых ни разу не видела у нас в городе. У каждого из них была своя частота вибраций.

Довольно быстро я определила частоту ивелийского обычного серебра – просто набрала две горсти колец, закрыла глаза, прислушалась к своему ощущению от того, как энергия серебра проходит по моим рукам, и хорошенько его запомнила. Затем порылась в корзине с ломом и отложила те кусочки, которые обладали той же частотой. Через полчаса передо мной на верстаке уже выросла внушительная горка блестящего металла, подходящего для экспериментов. Сначала я расплавила в тигле примерно столько серебра, сколько могло бы уйти на изготовление одного кольца. А затем принялась добавлять туда без разбора вещества из многочисленных стеклянных сосудов, стоявших на полках кузницы. Большинство добавок просто сгорали, едва коснувшись раскаленной поверхности серебра в тигле. Зато кристаллы, похожие на соль, вроде бы нормально с ним смешались. Тогда я слегка остудила серебро, расплющила его молотом в пластину и пошла искать ртуть, чтобы проверить свойства самопального медальона.

Но ртути в кузнице не оказалось. Ни в банках, ни в колбах, ни в кувшинах, ни в тиглях. И каким образом, спрашивается, я должна решить, по мнению Кингфишера, его задачу, если он не соизволил доверить мне ни капельки ртути? Он что, думает, я воспользуюсь живым серебром для того, чтобы сбежать отсюда к хренам собачьим? И это при том, что я отлично усвоила недавний урок и мне бы не пришло в голову нырять в резервуар без своей реликвии…

«Здесь. Вот здесь. Здесь я…»

Тишайший шепот. Всего один голос.

Когда ртуть заговорила со мной во дворце Мадры, на меня обрушился целый хор, гулкое многоголосие. Сейчас же прозвучал лишь слабый шепоток. Пришлось закрыть глаза и сосредоточиться изо всех сил, чтобы разобрать слова. Ртуть была в кузнице, без сомнений. И совсем близко. Я обошла верстак, за которым работала, ощутила едва уловимую вибрацию и шагнула к стене.

Там, в самом углу полки над маленькой раковиной, полускрытая цветочным горшком, стояла серебряная шкатулка. Я отнесла ее на верстак, сняла крышку и рассмеялась, увидев, сколь малое количество ртути лежит на дне. Ртуть была твердая, но в жидком состоянии ее набралось бы от силы на пару чайных ложек. И это все, что Кингфишер соизволил выделить мне для работы? Я досадливо фыркнула, ухватила твердый металл щипцами и переложила его в самый маленький тигель, который удалось найти.

На этот раз разбудить ртуть – то есть трансмутировать ее из твердого состояния в жидкое – оказалось легче. Я просто мысленно протянула руку во тьму и щелкнула пальцами. Ртути было так мало, что от меня почти не потребовалось усилий. Только что она являла собой гладкий кусочек металла, а в следующую секунду уже перекатывалась серебристой блестящей лужицей на дне чугунного сосуда. Я бросила туда медальон и поморщилась, увидев, что ртути едва хватило, для того чтобы полностью его прикрыть.

Ничего не произошло.

Я подождала.

Тщетно.

«Здесь. Здесь. Я здесь, – зашептала ртуть своим единственным голосом. – Одна-одинешенька. Иди ко мне. Найди меня. Будь со мной».

Медальон не действовал. Не стал реликвией.

Я продолжила эксперименты, добавив на этот раз в расплавленное обычное серебро вещество, похожее на песок, и немного соленой воды. И опять ничего у меня не вышло. Для третьего опыта я высыпала в серебро какой-то тусклый красный порошок из колбы, но он полыхнул огнем, еще не долетев до поверхности металла, и превратился в целое облако вонючего красного дыма, от которого у меня защипало нос и онемело лицо. Оникс после этого отказался заходить в кузницу, и мне пришлось вместе с ним подождать в саду, пока там проветрится. Я долго сидела на скамейке под деревом, ерошила белую шерсть лиса и дрожала на морозе, глядя, как снежинки плавно укладываются мне на колени.

Четвертый и последний в тот день эксперимент – щепотка угольной пыли и несколько сушеных листьев из банки с ярлычком «Вдовье горе» – тоже не увенчался успехом. К тому времени я уже окончательно умаялась, поэтому свистнула, подзывая Оникса, который без особой охоты, но все-таки пришел на зов, и мы вместе покинули кузницу, оставив за собой на верстаке беспорядок как свидетельство моих неудавшихся опытов.

В коридорах Калиша лис резво заскакал вокруг меня, путаясь под ногами, запрыгал, скребя лапами по штанам и высовывая розовый язык. Похоже, он был рад покинуть кузницу. Утром, когда Кингфишер вел меня по замку, я не слишком старалась сориентироваться на местности. А зачем? Находить дорогу в незнакомых местах – мой конек. Возможно, это займет некоторое время, но в конце концов чутье все равно приведет меня к той спальне, в которой я проснулась.

Впрочем, спальню искать не пришлось. Не успела я сделать несколько шагов от дверного портала, как навстречу из-за угла выскочил Рэнфис в темно-красной рубахе и в коричневых штанах из потертой кожи. С ног до головы он был покрыт грязью, на щеке алела глубокая рваная царапина, сочившаяся кровью. Волосы у него были мокрыми от пота, а под глазами залегли тени. Выглядел генерал совершенно измотанным. При виде меня он расплылся в улыбке и, приближаясь, вытер грязные руки о перекинутое через плечо полотенце.

– Решил тебя навестить, посмотреть, как ты тут одна справляешься, – радостно сообщил он. – Говорят, тебе поручили нелегкую задачку.

– Невыполнимую, – поправила я, мрачно нахмурившись. – Я провела всего четыре эксперимента и уже без сил. А с тобой что стряслось?

– О, всего лишь поучаствовал в паре боев на перевале. В такие сумрачные дни, когда тучи сходятся над Калишем и снег идет не переставая, всегда жди атаки. В этот раз нападавшие превосходили нас числом, но мы не потеряли ни единого бойца и уложили три десятка врагов.

– Тогда… тебя можно поздравить? – Странно было поздравлять того, кто забрал так много жизней, даже если это были жизни тех, с кем вели войну ивелийские фейри.

Рэн заметил неуверенные нотки в моем голосе и коротко рассмеялся:

– Можно, спасибо. Поверь мне, убив тридцать вражеских воинов, мы спасли тем самым несколько сотен невинных жизней. Если бы враги прорвались через перевал, они устроили бы резню в селениях на нашей стороне границы. Это было бы не здо́рово.

– Ладно, верю тебе на слово, – кивнула я.

– Да ну? – Рэн потер грязные пальцы полотенцем, внимательно поглядывая на меня. – А если я еще кое-что скажу, поверишь?

Оникс теперь кружил у ног генерала и пару раз подскочил, ткнув его лапами, чтобы привлечь внимание. Рэн наклонился и рассеянно потрепал лиса по голове, ожидая от меня ответа.

– Не знаю, – сказала я наконец. – Зависит от того, что ты скажешь.

Генерал вздохнул:

– Что ж, резонно. Короче, я хочу тебе сказать, что вчера мне пришлось начистить Фишеру рыло из-за того, что он связал тебя кровным зароком. И еще я объяснил ему, что заслужить мое прощение он сможет, только если познакомится с тобой поближе и узнает тебя получше.

Я чуть было не отпрянула, но заставила себя устоять на месте.

– Это еще зачем, Рэн?

– Кингфишер порой мыслит слишком прямолинейно – делит все на черное и белое, не придавая значения серым тонам. И за время отсутствия в Ивелии такой способ мышления, похоже, стал для него основным. Вероятно, ему приходится фокусировать внимание на каких-то четких образах и однозначных понятиях, иначе картина мира, искаженная ртутью, размывается. Сейчас ты для него не более чем инструмент, с помощью которого он хочет сделать жизнь лучше для всех нас. Но если какой-нибудь инструмент слишком жестко испытывать на прочность, он сломается. А никто из нас не может позволить Фишеру сломать такой инструмент, как ты, Сейрис, прости уж за это сравнение. Поэтому Фишер должен увидеть в тебе личность. Должен понять, что ты не только орудие, которое даст нам возможность покончить с войной. И единственный способ ему это объяснить – познакомить вас поближе.

Мне почему-то очень не понравилось, как это прозвучало.

– Ага-а-а…

– Я сказал ему, что вам нужно устроить совместный ужин сегодня вечером.

– О-о-о…

– И он вроде бы не против.

– Вроде бы?

Рэнфис виновато улыбнулся:

– С ним никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

– Это точно, – проворчала я. – С этим отморозком – нельзя.

– Во-во. Но… слушай, сходи, а? Поужинай с ним. Расскажи о себе. Честное слово, это ненадолго.

Если слова «честное слово, это ненадолго» были призваны убедить меня принять участие в вечеринке, они возымели обратный эффект. Как-то сразу пропадает желание в чем-либо участвовать после таких слов, да и в любом случае я не могла себе представить ничего менее увлекательного, чем ужин с Кингфишером. Но Рэн смотрел на меня с такой мольбой в глазах – он искренне, всем сердцем хотел, чтобы я согласилась… А какой у меня, собственно, был выбор? Тусить с Кэррионом в нашей совместной спаленке? Если хорошо подумать, возможно, даже ужин с Кингфишером на этом фоне окажется более приятным.

– Так уж и быть, я пойду. Но только потому, что ты об этом просишь, Рэн. И только если ты поклянешься, что там будет выпивка.

Стол в обеденном зале Калиша был с лигу длиной.

Ну, ладно, не с лигу. Допустим, в нем было шагов пятнадцать, но это все равно много для ужина на две персоны. Наедине. Кингфишер сидел на одном конце стола. Я – на другом. Между нами громоздились горы еды, доставленной целой армией духов огня под предводительством Арчера. Ровно посередине стола высился огромный пышный букет из пурпурных и розовых цветов. Он был восхитителен, но настолько велик, что полностью закрывал от меня Кингфишера.

Возможно, так и было задумано.

Когда я вернулась из кузницы в спальню, Кэрриона там не оказалось – к счастью, конечно же, поскольку мне хотелось немедленно принять ванну, чтобы смыть с себя трудовой пот. На платье, волшебным образом появившееся на моей застеленной кровати за время водных процедур, я взглянула лишь мельком. Единственное, что могу сказать, – оно было черное. Выбравшись из ванны, я сразу порылась в шкафу, нашла чистые штаны и рубаху своего размера (видимо, специально для меня положенные в ящик) и оделась.

В штанах я чувствовала себя за столом вполне комфортно, но по косым взглядам, которые на меня бросал Арчер, поняла, что в таком виде я недостойна находиться в обществе его повелителя и он мой наряд категорически не одобряет. Нимало не смущаясь, я подцепила вилкой кусок рыбы, взяла стоявший справа от моей тарелки пустой винный бокал и помахала им над букетом, крикнув:

– Мне сюда что-нибудь нальют или как?

Между цветами мелькнула черная шевелюра Кингфишера. Но когда он заговорил, его голос звучал совсем рядом, как будто он сидел прямо передо мной, а не на другом конце стола.

– Сначала расскажи о своих достижениях за день, Оша, и я подумаю насчет вина.

Близость его голоса и вкрадчивая интонация создавали ощущение… интимности. Казалось, будто его губы почти касаются моего уха и дыхание шевелит волосы у меня на виске.

– Как ты это делаешь? – прошептала я.

– Магия струится по этому залу, как кровь по твоим венам. Волшебство растворено в воздухе. Ты уже видела здесь столько необычного и все равно удивляешься такой малости, как транспортация голоса?

Каждое слово сочилось ядовитой иронией, но мне нечего было ему возразить. Я действительно видела много чудес, по сравнению с которыми это не должно было слишком сильно меня впечатлить. Скорее меня озадачили собственные ощущения от того, что его голос звучал так близко.

Я откашлялась.

– Как ты, вероятно, догадываешься, достижения мои невелики. Я провела четыре эксперимента, и каждый раз результат был отрицательным. На это пришлось израсходовать почти все серебро, которое я нашла в корзине с ломом. Мне потребуется еще, чтобы продолжить опыты завтра.

– А нельзя очистить то, что есть? В смысле, снова использовать серебро, с которым ты работала сегодня?

– Можно очистить, но это займет много времени. Я потеряю целый день только на подготовку материала… – Я сердито хмыкнула. – Погоди-ка… Тебе ведь наплевать на то, что я буду тратить дополнительные часы между экспериментами?

– Наплевать, – подтвердил он.

– Знаешь что!.. – Я швырнула вилку, и она громко звякнула о тарелку. – Ты сам себе противоречишь. Сначала похищаешь меня и говоришь, что я срочно должна наделать реликвий для твоих воинов, а потом сам же чинишь препятствия и делаешь все, чтобы затруднить мне работу и заставить потратить на нее больше времени! У тебя и правда проблемы с головой. Что важнее – защита от ртути для твоего народа или извращенное удовольствие, которое ты получаешь, вынуждая меня подчиняться твоей воле?

На другом конце стола нож чиркнул по тарелке. Похоже, моя пламенная речь не отбила у него аппетита. Засранец…

– Смею заверить, наша потребность в реликвиях несоизмеримо важнее возможности потешиться над тобой. Я отказываю тебе в дополнительном количестве обычного серебра не ради забавы. Его запасы в Калише ограничены и невосполнимы.

– Что ты такое говоришь? Этот замок набит предметами роскоши. Здесь столько золота… – Я обвела рукой зал, указывая на канделябры, в которых горели свечи, озарявшие обеденный стол, на подносы с яствами, на рамы картин, на столовые приборы. – Золото повсюду, даже всякая ерунда, дурацкие безделушки, и те золотые. А ты мне говоришь про ограниченные запасы?

– Если бы тебе для опытов нужно было золото, никаких проблем с этим не возникло бы.

Тут я заметила, как за окаянным букетом мелькнул хрусталь в руке Кингфишера, и окончательно взбесилась. Резко наклонившись вбок, я выглянула из-за цветочного безобразия и успела заметить, как он отпил из полного бокала.

– Если ты пьешь вино, я тоже буду пить вино! – рявкнула я.

– О, так ты только об этом и думаешь?

У меня по всему телу побежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Все потому, что бархатный голос прозвучал еще ближе, чем раньше, – мне даже почудилось, что шею сзади обдало горячим дыханием. Я с трудом подавила охватившую меня дрожь.

– Рэн мне пообещал, что за ужином будет выпивка!

– Рэну не стоило раздавать обещания от моего имени. Но… раз уж тебе так не терпится выпить, подойди и сама налей себе вина.

А он-то сам себе наливал? Я в этом сомневалась. Наверняка его обслуживает Арчер. Впрочем, мне было не западло – я же не такая знатная зажравшаяся морда, как этот отморозок. От меня не убудет, если вина себе плесну. Я встала, схватила пустой бокал и уже собиралась метнуться к дальнему концу стола, но, поразмыслив, прихватила еще и свою тарелку с вилкой. Что за дурацкие игры, в конце-то концов? Уселся за лигу от меня, еще и за горой цветов спрятался, шепчет в уши магическим способом всякую ерунду… Нет уж, я больше в этих играх не участвую.

Уголки рта Кингфишера дрогнули, когда я подошла и брякнула тарелку с вилкой на стол справа от него, но я даже не дала ему возразить – плюхнулась на стул рядом. Он принялся водить пальцем по ободку своего бокала, развернувшись ко мне лицом, и молча наблюдал, как я наливаю себе полный бокал вина – щедро, до краев – из графина, которым до этого он владел единолично.

Вино было темное, как чернила. Я сделала демонстративно большой глоток, пристально глядя Кингфишеру в глаза поверх бокала.

Он небрежно указал на вино, когда я поставила бокал на стол:

– Ну как тебе? Понравилось?

Теперь он говорил нормально, без магии.

– Да. Довольно… интересный вкус.

Он поджал губы и кивнул – будто в ответ на какие-то свои мысли. Что-то мне подсказывало, что он изо всех сил пытается сдержать улыбку.

– Тогда наливай еще, не отказывай себе ни в чем. У меня на ближайшие пару часов не назначено никаких встреч и ни на кого не придется дышать перегаром, так что есть время распить бутылочку.

Я присмотрелась к Кингфишеру внимательнее, и мне почудилось, в нем что-то изменилось, но я никак не могла понять, что именно. А потом поняла. Раньше я видела Кингфишера только в черной одежде, а сегодня рубаха на нем была темно-зеленой. Очень темно-, но все-таки зеленой. Крой был простой, зато ткань – высочайшего качества, и рубаха сидела идеально. Она так облегала плечи, что они казались шире и отчетливо проступали мускулы на руках. А еще темно-зеленый цвет подчеркивал черноту густых волнистых волос цвета воронова крыла и контрастировал с бледной кожей лица, и…

Боги непреходящие, держи себя в руках, Сейрис Фейн. Сосредоточься!

Я заставила себя перевести взгляд на недоеденную рыбу в своей тарелке и спросила:

– Почему же у тебя так мало серебра, если золота хоть отбавляй?

– Потому что на серебро у нас тут особый спрос и служит оно особым целям. Мы использовали все доступные запасы.

– А почему тогда нельзя продать излишки золота, чтобы купить побольше серебра? Золото же дороже.

Кингфишер медленно покачал головой, улыбаясь себе под нос. Боги, ну почему мне иногда так трудно на него смотреть? Никогда и ни с кем у меня не возникало подобной проблемы.

– Возможно, золото дороже там, откуда ты пришла. – Поглядывая на меня, он лениво крутил за ножку стоявший на столе бокал.

За приоткрытыми губами мелькнули острые кончики зубов. Невежливо было так пялиться, но я ничего не могла с собой поделать. Каждый раз, когда я видела его клыки, у меня сердце пропускало удар. А Кингфишер будто знал, что́ именно привлекает мое внимание, поскольку приоткрыл рот немножко шире, слегка подняв верхнюю губу так, что белоснежные острые клыки стали чуть заметнее. Совсем чуточку, но у меня вдруг между ног вспыхнул пожар, и… Боги, мне срочно нужно было выпить.

Я нырнула носом в бокал с вином. Кингфишер, тоже отведя глаза, провел языком по верхней губе. Мышцы у него на шее напряглись, челюсти сжались. Он устремил взгляд на что-то за окном.

– Мы не можем купить побольше серебра. Его запасы исчерпаны во всем королевстве. Беликон наложил запрет на продажу. Все серебро, найденное в границах Ивелии, надлежит сдавать в королевскую казну. Отчасти именно поэтому нам так нужно, чтобы ртутные порталы опять заработали. Потому что серебро есть в других землях. Мы купим необходимое количество этого металла, если сможем опять путешествовать между мирами.

– Так если Беликон завладел всем ивелийским серебром, почему он не может одолжить тебе немного? Ведь это необходимо для общей победы в войне.

Кингфишер фыркнул:

– Для общей? Ты так думаешь? Вовсе нет. Беликон не даст нам серебро. Он вообще нам ничем не поможет. Пальцем не пошевелит, чтобы снабдить нас едой, оружием или снаряжением. Ему плевать на эту войну.

– Но это как-то… странно. – Я сделала еще один глоток вина. Вкус у него и правда был необычный – мягкий, богатый, насыщенный, сложный, с цветочными нотками. Поначалу он меня удивил, но теперь все больше и больше нравился.

Кингфишер неотрывно смотрел на меня. Ртуть вокруг правого зрачка пульсировала, извивалась, лихорадочно плясала на зеленом фоне радужки, ловя отблески пламени свечей. Казалось, сегодня она была особенно активна. И словно в подтверждение тому, фейри вдруг крепче сжал пальцы на бокале, его плечи напряглись, ноздри затрепетали, но в следующий миг он испустил долгий вздох и снова расслабился. Все случилось очень быстро – отвернувшись на секунду, я могла бы ничего не заметить.

Кингфишер вгляделся в меня еще пристальнее. Он понял, что я заметила, как он напрягся, и, судя по заломленной брови, ждал от меня расспросов. Мне действительно было любопытно, что с ним произошло, но я знала, что расспрашивать бесполезно – он только разочарует и разозлит меня ответом. Обратит, так сказать, мое любопытство против меня самой. Кингфишер умел вести себя очень неприятно, жестокость была частью его натуры, так что я решила замять тему и вместо этого поинтересоваться, с какими сплавами он сам уже экспериментировал, когда пытался изготовить реликвии, но в этот миг в обеденный зал ворвалась стайка духов огня. Маленькие угольно-черные тела рассыпа́ли фейерверки искр и курились дымком, когда они двинулись к нам. Впереди процессии двое несли огромные блюда с яствами – вроде бы там были десерты разных видов, – и оба чуть не выронили свою ношу, увидев, что я сижу во главе стола рядом с Кингфишером.

– Повелитель! – пронзительно возопил один дух – судя по голосу, женщина. – Ох ты ж мамочки мои! – Она завертелась вокруг своей оси, панически разинув рот.

Остальные огневушки тоже приметили меня в опасной близости от своего драгоценного хозяина и разом всполошились.

– Что же это?!

– Как же? Она же…

– Там человек!

– Повелитель!

– Ваше величество!

Арчер вошел в обеденный зал последним. В ту самую секунду, когда его взгляд упал на меня, он плюхнулся задом на пушистый ковер там, где стоял, и учащенно задышал:

– Прошу… прощения… повелитель. Я… не ожидал… не предусмотрел… не…

– Всё в порядке, Арч. Все успокойтесь. – Кингфишер не сменил непринужденной позы, лишь прикрыл ладонью рот, скрывая улыбку, а потом закашлялся и снова попытался хоть как-то совладать с собой. – Блюда заберите, а десерты поставьте сюда и можете быть свободны. Благодарю вас.

От духов огня валил дым, трещины на черных компактных тушках мерцали и сверкали, будто и правда разгорались тлеющие угли. Когда двое из них хотели помочь Арчеру подняться, у того на руке вдруг вспыхнули языки пламени, и все духи с визгом принялись хлопать по нему ладошками, пытаясь потушить.

– Нет мне прощения, повелитель! – заверещал Арчер. – Я сгораю от стыда!

Кингфишер наконец встал, подошел к стайке паникующих огневушек и принялся подталкивать их к выходу, попутно успокаивая Арчера и уже не сдерживая смех. Когда наконец мы снова остались одни, он вернулся к столу, все еще улыбаясь, и уселся на прежнее место.

– Святые мученики, неужели они думали, что я заколю тебя вилкой? – проворчала я.

Кингфишер потер основание шеи, перестав улыбаться.

– Духи огня – эмоциональные существа. Вспыльчивые. Горячо на все реагируют. – Теперь его лицо снова стало бесстрастным и непроницаемым. – Но к утру они уже обо всем забудут.

– Завтра я поужинаю в кузнице, и бедолагам не придется тратить нервы на грязное и невоспитанное человеческое отродье, нарушающее этикет Калиша.

– Ты будешь ужинать здесь, – возразил Кингфишер.

– А мое мнение в расчет не принимается?

– В кузнице полно ядовитых веществ – еще отравишься.

– Тогда я поужинаю у себя в спальне.

– Ты будешь ужинать здесь, – повторил он и, не дожидаясь, когда я приступлю к перечислению тысячи других подходящих для ужина мест, продолжил: – Что касается духов огня, они любят людей гораздо больше, чем высших фейри.

– Да ладно, – хмыкнула я. – Ты же для них просто свет в окошке.

– Я не такой, как остальные, – сказал он так, будто это само собой разумелось. – Арчер нянчился со мной в детстве. Он был первым из меньших фейри, кто помогал моим родителям, и, видимо, до сих пор питает ко мне симпатию.

Симпатию? Нет, там было нечто большее. Дух огня боготворил Кингфишера.

– А на меня он смотрит так, словно я недостойна даже дышать с тобой одним воздухом.

Кингфишер покачал головой:

– Неправда. Арч проявляет к тебе интерес. Пытается понять, как долго ты здесь задержишься.

Я взяла с тарелки жареную морковку и откусила кончик.

– Тогда он будет счастлив узнать, что недолго.

Кингфишер молчал. Он сидел не шелохнувшись и смотрел, как я ем морковку. Взгляд нефритовых глаз скользил по моему лицу – на миг остановился на глазах, на скулах, на кончике носа и задержался на губах дольше, чем это позволяли правила приличия. Когда он наконец отвел от меня взгляд, я сказала первое, что пришло в голову, только для того чтобы нарушить молчание:

– Раз уж ты отказываешься отпустить меня домой, отправь в Зильварен хотя бы Кэрриона Свифта.

Кингфишера это, похоже, удивило:

– Зачем?

– У него там семья. Ему нужно заботиться о бабушке, а она наверняка уже волнуется. Кроме того, он сможет сказать Хейдену и Элрою, что со мной все в порядке, как-то их успокоить, чтобы они чего-нибудь не учудили ради моего спасения.

– Угу. Только сначала надо спросить у мальчишки, хочет ли он домой.

– Свифту двадцать шесть лет. Какой он тебе мальчишка? – буркнула я.

– Насколько я успел заметить, он ведет себя как сопливый пацан, и язык у него без костей. Но… ты его всячески защищаешь, – задумчиво проговорил Кингфишер. – И это нужно принять к сведению. Честно говоря, я удивлен, что ты хочешь отправить его обратно в город. – Он отпил вина из бокала.

– Я его защищаю? Да ладно!

Теперь в том, как на меня смотрел Кингфишер, появилась нехарактерная для него напряженность. Он как будто очень старался разыграть безразличие.

– М-м-м… Вот уж не подумал бы, что мальчишка в твоем вкусе, Оша, но это многое объясняет…

В моем вкусе? Меня вдруг охватило странное чувство невесомости, от которого закружилась голова так, что пришлось откинуться на спинку стула.

– О чем это ты?

– Тогда, в спальне, он дал понять, что ты была в него влюблена.

– Да он врет как дышит! – выпалила я. – Кэррион Свифт – редкостное брехло, про это каждый песчаный краб в Зильварене знает.

– Когда я пришел за ним в ваш город…

– Когда ты пришел в мой город, тебе надо было найти и привести оттуда моего брата Хейдена! – Головокружение сменилось приступом гнева. Я даже отставила бокал с вином. – И кстати об этом, ты же не выполнил свою часть сделки. То есть выполнил не до конца. С какой стати я должна держать клятву, если ты нарушил свое обязательство?

Он мог бы положить спору конец, просто отмахнувшись от меня, закатив глаза и обесценив любые мои доводы. Это меня бесило больше всего.

– Я не нарушал никаких обязательств, – качнул головой Кингфишер. – Я поклялся, что постараюсь найти и привести твоего брата. И я постарался его найти. Условие сделки выполнено.

– Значит, не очень-то ты и старался.

– А я не говорил, что буду очень стараться. Я сказал – постараюсь. Однако в городе, учитывая обстоятельства, я сделал все возможное.

– Ты сказал, что сумеешь найти моего брата, потому что мы с ним кровные родственники, а на тебе как раз была моя кровь из пореза на ладони.

Кингфишер медлил с ответом. Я провела с ним достаточно времени, чтобы научиться по выражению лица понимать, что он готовится сказать нечто неприятное. Сейчас злорадный блеск в его глазах обещал, что услышанное мне не просто не понравится, а приведет в бешенство.

– Совершенно верно. Но на мне была не только твоя кровь… На мне был и другой источник твоего… аромата.

«Аромата…» Он задумался, подбирая слово, а затем произнес его с наслаждением. То, как вкрадчиво и многозначительно оно прозвучало, не оставляло простора для толкования. Кингфишер был безжалостен, а значит, и просить его замолчать не имело смысла, но я не могла не попробовать:

– Не надо, Фишер. Пожалуйста. Не напоминай…

– Когда ты елозила у меня на коленях, – промурлыкал он, – ты оставила на мне отчетливый аромат…

У меня сдавило горло так, что я едва выговорила:

– Ненавижу тебя.

– Я что-то такое уже слышал, но по-прежнему не верю в твою искренность. В любом случае, твоего брата не было там, где ты предложила его поискать, зато едва я оказался в нужном секторе, за сотни миль учуял твой запах…

– Прекрати, Фишер!

– …а исходил он как раз от того мальчишки. – Кингфишер жестоко ухмыльнулся. – Феромоны – как сигнальные огни для нашего обоняния, Оша. Но я слишком торопился и потому не отличил родственную связь от любовной. Зато когда утром я вошел в вашу спальню и услышал, как мальчишка Свифт упомянул о твоей горячей страсти к нему…

– Заткнись на хрен!

– …мне стало ясно, что же произошло. От него до сих пор пахнет тобой.

– Мы переспали один-единственный раз несколько месяцев назад, и я тогда была пьяная, а он себе вообразил невесть что! Ты просто не мог почувствовать от него мой запах спустя столько времени!

– И тем не менее я почувствовал. – Глаза Кингфишера потемнели. – Я бы узнал твой запах где угодно, когда угодно… и на ком угодно. Узнал бы тебя в темноте и с закрытыми глазами. За морями и океанами. Я бы узнал тебя даже…

ДЗЫНЬ!

Окно в восточной стене обеденного зала разлетелось вдребезги.

Все случилось в мгновение ока. И удар был ошеломительной силы.

Только что я в полном оцепенении смотрела на Кингфишера, ловила слово за словом, и мое смятение усиливалось с каждым из них. А в следующую секунду нас накрыло сверкающей волной из осколков стекла – некоторые были здоровенные, величиной с мою ладонь; они пронзали воздух, как кинжалы, втыкались в стол, проносились со свистом сквозь букет цветов, чиркали по моей коже. Я машинально вскинула руки, защищая лицо и голову.

А Кингфишер снова превратился в Смерть.

Лицо исказила безудержная ярость, рот оскалился, сверкнули клыки. Один промельк черной тени – и он уже был у другого края стола с обнаженным мечом по имени Нимерель в руке еще до того, как все темные силуэты, проникшие через окно, спустились в зал.

Их было четверо – высокие тощие монстры с грязными волосами, которые свисали длинными, слипшимися прядями. На впалых щеках под белой, восковой бледности кожей синела паутина из вен. Крючковатые пальцы заканчивались когтями. Еще у них были красные глаза – не только радужки, но и белки, как будто все капилляры полопались, залив глазные яблоки кровью. И у каждого – оскаленный рот, полный удлиненных желтоватых острых клыков, с которых тягучими струями стекала слюна. Одежда висела на чудищах лохмотьями, едва удерживаясь на костлявых телах.

Самый крупный из этой четверки – мужчина с вытатуированной на лбу черной жирной руной – издал могучий яростный рев и бросился на Кингфишера. А Кингфишер, двигаясь плавно, будто перетекая, как вода, вскинул над собой Нимерель. Черный клинок, тускло отблескивая, неистово заплясал вокруг хозяина, со свистом рассекая воздух и оставляя за собой дымный след. Меч словно был продолжением руки воина, частью его тела. На несколько мгновений я замерла, не в силах отвести от него взгляд, и с благоговейным трепетом смотрела, как он сражается с монстром. Удары, наносимые Кингфишером, были мощными и стремительными; он ловко и как будто безо всяких усилий уклонялся от страшных когтей. А потом тянувшаяся к нему костлявая рука вдруг упала на пол с глухим стуком и покатилась под стол. Из обрубка плеча, оставленного чудовищу Нимерелем, брызнул черный дымящийся ихор – смесь сукровицы с гноем. Зал наполнился едким запахом серы.

Кингфишер, обернувшись ко мне через плечо, вдруг заорал:

– БЕРЕГИСЬ!

До этого все вокруг, кроме него, казалось мне размытым, отошедшим на второй план, а теперь внезапно обрело резкость. Я вскочила на ноги, кровь гулко забухала в висках. Ко мне приближались две твари тошнотворного вида, обнажив жуткие клыки. Я выхватила кинжал из ножен на бедре, крепко сжала рукоятку, перескакивая взглядом с одного монстра на другого. Справа ко мне подбиралась женщина с тусклыми серебристыми волосами и ртом, похожим на рваную рану. Она запрыгнула на стол, опустившись на него всеми четырьмя конечностями. Двигалось это существо рывками, дергая головой; оно вытягивало шею в мою сторону и жадно принюхивалось, порывисто втягивая воздух, как животное. Монстр слева был поменьше – вероятно, подросток. Он зарычал, издавая странный горловой звук, от которого у меня зашевелились волосы, и двинулся ко мне, опрокинув по пути стул, где недавно сидел Кингфишер. Глаза обеих тварей ничего не выражали. В них не было ни эмоций, ни искры разума – только жажда убивать, рвать и метать. Ненависть, исходившая от них, была почти физически ощутимой, она отравляла воздух, делая его густым и липким, так что дышать мне становилось все труднее.

Первой ринулась в атаку женщина. У нее не было оружия, но она в этом и не нуждалась – когти заменяли ей ножи. Она качнулась вперед, взмахнула рукой, метя мне в грудь, – я отпрянула, едва увернувшись от почерневших, омерзительных, острых кончиков когтей, но она напирала, рассекая ими воздух у меня перед носом. Тогда я ударила кинжалом – клинок полоснул ее по жилистому предплечью, оставив глубокий разрез. Мне на рубаху брызнула зловонная, густая, как масло, кровь.

Из другого конца обеденного зала раздался ужасающий хриплый вопль, от которого у меня свело челюсти. За ним последовал треск и грохот, но у меня не было времени обернуться и посмотреть, что происходит, – если бы я отвлеклась хоть на секунду, в тот же миг рассталась бы с жизнью.

Женщина взревела, затрясла раненой рукой, будто удивляясь тому, что ей причинили боль. Я сделала выпад кинжалом и снова попала в цель – на этот раз рассекла плечо. Рваная рубаха, болтавшаяся на ней, соскользнула, тонкая кожа с черной сеточкой вен лопнула, как кожура гнилого фрукта, – из раны посыпались какие-то белые хлопья, упали на пол и начали извиваться на ковре. Это были личинки мясных червей.

Подросток слева от меня тоже ринулся вперед, клацнув зубами. Я взмахнула кинжалом, целясь ему в горло, и одновременно попыталась уклониться от его когтей, но оказалась недостаточно проворной. Он двигался куда быстрее, со сверхъестественной скоростью, и вре́зался в меня всем телом так, что я опрокинулась на пол. Грудную клетку от удара пронзила боль, из легких с шумом вырвался весь воздух. Я закричала, когда женщина и подросток одновременно навалились на меня.

«Боги и мученики, вот сейчас я точно умру, – мелькнула мысль. – Они меня сожрут!» В том, что это хищники, не возникало сомнений: их клыки были созданы с единственной целью – рвать живую плоть. Я чуть не задохнулась, когда боль огненной стрелой прошила ногу. Их когти уже раздирали на мне одежду, добирались до кожи, до мяса. Я не могла на них смотреть, не могла дышать. Женщина слегка отстранилась – тягучие длинные нити ее слюны свесились мне на грудь. Она разинула рот так, что челюсти разошлись под неестественным углом, шире, чем можно было представить, и я увидела почерневший трепыхающийся обрубок там, где должен был находиться язык. Она зарычала и резко прянула ко мне.

Я съежилась в ожидании, что сейчас в меня вопьются желтые клыки… но этого не произошло. Вокруг ее шеи обвилось кольцо черного дыма, затем дым превратился в тусклый металл, голова твари отделилась от шеи и пропала из поля моего зрения. Обезглавленное тело, забившись в судорогах, свалилось с меня, ударилось об пол и задергалось на ковре, хрустя костями.

Надо мной во весь рост возвышался Кингфишер как воплощение бога смерти. Его грудь тяжело вздымалась, зеленые глаза сверкали живым серебром и убийственной яростью.

– Ты в порядке? – выдохнул он.

Все еще крепко сжимая в кулаке рукоятку кинжала с лезвием, покрытым липким черным ихором, я кивнула, хотя точно была не в порядке. Совсем не в порядке.

– Еще… один, – выдавила я.

Глаза Кингфишера потемнели. Мы повернули головы одновременно: в трех шагах от нас, стоя на четвереньках, подросток, причмокивая, лакал кровь из лужи, растекшейся на полу. Как и у женщины, вместо языка у него был черный мясной обрубок. Кингфишер без колебаний обезглавил его одним взмахом меча. Тело подростка мгновенно обмякло, искривленные руки подогнулись, когти разжались на испорченном ковре.

Я перекатилась на бок, и меня вырвало.

Пусть Кингфишер надо мной потешается сколько угодно из-за этой слабости – мне было все равно. Меня выворачивало наизнанку так, что я даже не могла подняться на колени.

Что… это…

на хрен…

было?!

Сильные руки подхватили меня под мышки. Я охнула от боли, снова пронзившей ногу, и тогда Кингфишер, мрачно выругавшись себе под нос, осторожно подсунул ладонь мне под бок и поднял с пола.

– Тебя когтями полоснули, – сказал он. – Раны нужно прижечь.

– Прижечь?

– Да. Иначе умрешь от яда. Кто-нибудь из них успел тебя укусить?

– Н-нет… Вроде бы… – У меня кружилась голова, к горлу опять подкатывала тошнота. Перед глазами вспыхивали искры, и казалось, что это звезды мерцают в волосах Кингфишера. Звезды падали на нас с потолка – одна, вторая, третья… А потом целый звездопад, миллион мерцающих солнц обрушился сверху. Это было… так красиво. У Кингфишера на шее засохли брызги черного ихора убитых тварей, волосы растрепались. Но он тоже был очень красивый. Бешено сверкал глазами и выглядел умопомрачительно. Боком я чувствовала биение его сердца, словно там гремел барабан: бом-м, бом-м, бом-м…

Пальцы вдруг потеряли чувствительность.

Интересно, почему я не могу пошевелить пальцами? И куда так быстро бежит Кингфишер?

– Что это за… твари… были? – прохрипела я.

Звезды плясали над прекрасным лицом Кингфишера. Желваки ходили у него на скулах, мышцы шеи напряглись, жилы натянулись канатами. Он распахнул дверь ногой и помчался со мной на руках по коридору.

– Пехотинцы Саназрота, – ответил он на бегу. – Фи́деры. Та самая причина, по которой нам нужно больше серебра. Серебро – единственное, что может их убить. ДА ПОМОГИТЕ ЖЕ КТО-НИБУДЬ, МАТЬ ВАШУ!

Мне снились смерть и жидкий огонь.

Нет, это был не сон.

Это был ночной кошмар.

Я застряла в том кошмаре и не могла выбраться. Темные коридоры тянулись в разных направлениях до бесконечности, и по обеим их сторонам были двери, но какую бы створку я ни открыла с неистово бьющимся сердцем, за ней меня ждали зловонные разинутые пасти, полные гнилых, острых, желтых клыков. В коридорах таились бесчисленные толпы клыкастых тварей. Фидеры – так их назвал Кингфишер. Еще он сказал, что это пехотинцы, но они вовсе не были похожи на солдат. Солдаты должны уметь подчиняться приказам, выполняя чужую волю. Твари за дверями были монстрами, способными подчиняться только инстинкту, который заставлял их убивать, чтобы утолить жажду крови. Там были мужчины, женщины, дети и старики – все безумные, все голодные. Они рвали меня когтистыми кривыми пальцами, впивались в мое тело гнилыми клыками. Я кричала и отбивалась, шарахалась прочь, вырывалась едва живая и захлопывала дверь, только для того чтобы открыть новую, из-за которой на меня набрасывалась ватага таких же тварей.

Невозможно было от них убежать. И победить в бою – тоже немыслимо. Демоны зла гнались за мной, превозмогая силу тяготения, взлетали на стены, цепляясь когтями за кирпичную кладку, скакали на всех четырех конечностях по потолку несметным полчищем, падали в попытках выпить меня до дна – не только кровь, но и душу.

Я мчалась во все лопатки, однако усилия мои были тщетны. Тварей оказалось слишком много. Легкие у меня горели, рана в боку полыхала пламенем, кровь жидким огнем текла по ногам, делая ступни скользкими, отчего я в конце концов проехалась по полу и упала…

Я падала и падала не переставая.

Я буду падать целую вечность, сгорая в огне боли, пока моя кровь не превратится в багровый пар, а плоть не обуглится на хрупких от жара костях.

Но я все равно продолжу падать.

Впереди вечное, нескончаемое падение…

Я проснулась в один миг, шумно втянув в себя воздух, и резко села.

Где это я?..

Во рту ощущался привкус желчи и пепла. Все тело зверски болело. Ощущения были такие, будто меня привязали за руки и за ноги к четырем лошадям, и прокля́тые зверюги рванули одновременно в четырех направлениях. Больно было дышать, глотать, даже, сука, моргать. Я сидела неподвижно, вцепившись обеими руками в простыню, и пыталась привести в порядок свои чувства, дожидаясь, когда боль немножко утихнет.

Ждать пришлось довольно долго, но в конце концов мне удалось сосредоточить внимание на окружающей обстановке. Свет лился в комнату из окна высотой в два человеческих роста слева от меня. На окне висели тяжелые бархатные шторы, одна была задернута до середины. Стены украшали картины в золоченых рамах, но сами полотна кто-то изрезал в клочья. Потолок был выкрашен в черный цвет и забрызган белой краской – капли разлетелись хаотично, безо всякого замысла. У стены рядом с дверью стоял комод с выдвижными ящиками из темного дерева. Из того же дерева был сделан большой, резной, изысканный платяной шкаф в углу; за его приоткрытой дверцей рядком висела черная одежда.

Я сидела на кровати. На роскошной кровати с балдахином и четырьмя массивными столбами, украшенными рельефными изображениями волков, птиц и драконов. Постельное белье было черным, так же как и подушки-думки, целой горой набросанные в ногах. В совокупности с черной одеждой в шкафу это явно указывало на…

Я похолодела. И в тот самый момент, когда сделала глубокий вдох и ощутила запах мяты, поняла, что влипла по уши.

– Глядите-ка. Живая, – прозвучал тихий голос.

Я не заметила кресло с загнутыми вперед краями спинки в тени задернутой шторы. И не сразу разглядела в нем темный силуэт фейрийского мужчины, который сидел там, закинув ногу на ногу и переплетя пальцы рук. Но я и так уже знала, кто это. Волосы Кингфишера пребывали в некотором беспорядке, завитки выгибались в разные стороны. Лицо казалось белым как мел в контрасте с черной одеждой. Собственно, он весь состоял из контрастов. Даже на расстоянии десятка шагов я видела засохшие пятна черной гнойной крови у него на шее и щеках. Однако выглядел он вполне расслабленным. Поза была непринужденная, вид скучающий, но исходившую от него силу я ощутила как удар в лицо. Он смотрел на меня полыхавшими зеленым огнем глазами так пристально, что мне захотелось отодвинуться подальше. Вместо этого я стиснула зубы, стараясь заранее подавить бурю эмоций, уже поднимавшуюся внутри.

– Я ни в чем не виновата, – сказала я.

Кингфишер нахмурился:

– Я тебя ни в чем и не виню.

– Ты смотришь на меня осуждающе. – Я натянула одеяло повыше, прикрыв грудь, и вцепилась в него так, будто это был боевой щит, который мог меня заслонить от хозяина спальни.

– Возможно, тебе так кажется, потому что у тебя совесть не чиста?

– С моей совестью все в порядке. У меня дыра в боку и что-то с ногой, потому что ты притащил меня туда, где бешеные фрики вламываются в окна и калечат все живое.

– Фидеры, а не фрики. И ты не покалечена, – спокойно сказал он. – У нас здесь работают лекари высочайшего класса. Даже лучше, чем в Зимнем дворце. Насущная необходимость и преимущество жизни на окраине зоны боевых действий. Не надо набирать новых бойцов, если можешь вырвать старых из лап смерти.

Я мрачно уставилась на него:

– Как ты там говорил? Чтобы уцелеть, я должна держаться поближе к тебе? Ну, вчера вечером я была так близко, что ближе некуда, разве что не на коленках у тебя. И вот что случилось – на нас напали прямо в твоем гребаном доме!

– Пф-ф, – пренебрежительно фыркнул он, повертев пальцами пуговицу на рубахе. – Тоже мне нападение. Четыре шаловливых разведчика устроили вылазку, на возвращение из которой у них не было никаких шансов. Это больше не повторится.

– Ты не можешь ничего гарантировать.

– Могу. В за́мке не было охраны после нашего приезда. Рэн хотел отправить сюда целый отряд своих бойцов, чтобы патрулировали окрестности и в случае чего избавили нас от визита нежданных гостей, но я ему запретил. Я не знал, что фидеры так…

– Обнаглели?

– Оголодали. – Он коснулся языком острия одного из верхних клыков, глядя на меня. – Одной из них ты дала отпор.

– Двоим, – поправила я.

Раз уж решил похвалить меня, не надо искажать факты.

– Впечатляюще. – Если это и был комплимент, его насмешливый тон все обесценил.

– Для девчонки? – горько уточнила я.

Он вскинул черную бровь:

– Для человека.

– О, да идите вы, ваше фейрийское величество! Что ты вообще имеешь против людей? – разозлилась я. – Ты нас так яростно ненавидишь, а на самом деле у нас больше сходства, чем различий.

Он опять презрительно фыркнул, поднялся с кресла и приблизился к кровати. Остановившись напротив меня, протянул руку и задумчиво намотал на указательный палец прядь моих волос.

– Нет у нас никакого сходства, – тихо сказал он. – Ты чуть не умерла от царапины, которую я на себе и не заметил бы. Ты хрупкая. Непрочная. Уязвимая. Ты как новорожденный олененок, который бредет, спотыкаясь, на дрожащих ногах во тьме, кишащей хищниками с острыми зубами. Я тоже там, неподалеку. Но по другую сторону тьмы. Я тот, кто наводит ужас на монстров, которые сожрали бы тебя с потрохами, не оставив и костей.

Почему он на меня так смотрел в тот момент? Взгляд был тяжелый, пристальный, но его лицо ничего не выражало. Я не могла догадаться, о чем он думает, перебирая пальцами мои волосы, так близко от щеки. У меня еще слегка кружилась голова от яда фидеров. Должно быть, яд искажал восприятие действительности, потому что мне почудилось, что Кингфишер хотел погладить меня по щеке, но сдержался.

– Это твоя спальня? – прошептала я.

Он стремительно отдернул руку и застыл на месте, слегка приоткрыв рот, будто удивлялся самому себе и не понимал, как это его угораздило подойти так близко и прикоснуться к моим волосам. Но уже в следующий миг его лицо посуровело. Ну почему он ведет себя настолько странно? Что с ним такое? Я открыто спросила его, что он имеет против людей, и теперь не могла избавиться от подозрения, что дело вовсе не в людях как таковых. Он что-то имеет конкретно против меня.

– Да, – отозвался Кингфишер. – Тебя нужно было срочно уложить на кровать. Моя спальня оказалась ближе всего.

– Что случилось с картинами? – спросила я. – Тут все холсты разорваны.

Напряжение, возникшее между нами, вдруг лопнуло, как туго натянутая веревка.

– Это я их уничтожил.

– Почему?

Он вздохнул, развернулся и решительно зашагал к двери. И, как вчера в обеденном зале, до вторжения и адского побоища, разбушевавшегося там, он использовал магию, чтобы голос прозвучал прямо мне в ухо, да так неожиданно, что я вздрогнула:

– Потому что иногда серебряная подвеска не способна удерживать тьму, таящуюся внутри меня.

Скрипнув зубами, я крикнула ему в спину:

– Ты что, серьезно? Вот так возьмешь и просто свалишь? Тогда я тоже возвращаюсь в свою спальню!

Кингфишер остановился, уже взявшись за дверную ручку:

– Ты встанешь с моей кровати, Оша, только если тебе понадобится облегчиться. Но даже тогда ты лишь дойдешь до уборной, никуда не сворачивая, а потом вернешься в кровать. В твоей крови еще остался яд. Тебе нужно соблюдать постельный режим, пока организм окончательно не восстановится.

– Постельный режим я могу соблюдать и в собственной спальне! – Выпалив эти слова, я задумалась. А разве у меня здесь есть спальня? Свое, личное пространство? Комната, в которой я проснулась, была роскошной – в Зильварене я могла лишь мечтать о такой, – но перспектива и дальше делить ее с Кэррионом Свифтом меня не вдохновляла, особенно сейчас, когда я себя так фигово чувствовала.

– Оставайся в этой постели, Оша. – Приказ прозвучал спокойно, почти ласково, но было ясно, что спорить бесполезно.

Я крепче вцепилась в одеяло:

– А ты тогда где собираешься ночевать?

Если Кингфишер хоть на секундочку вообразил себе, что я буду спать с ним в одной постели, он, мать его, жестоко ошибается.

Должно быть, он догадался, что у меня на уме, поскольку надменно ухмыльнулся:

– Я отправляюсь в Иррин на неделю. Там требуется мое личное присутствие.

– Что за Иррин еще?

– Военный лагерь по ту сторону гор, – кивнул он за окно. – Омнамеррин стоит надежной преградой между этим местом и мясорубкой на берегу реки.

– О… – Значит, я была отчасти права: военный лагерь, который нарисовало мое воображение, когда я впервые услышала о Калише, действительно существовал. Между ним и за́мком широченная полоса земли бугрилась и топорщилась острыми скалами, но он все же был там.

– К твоему сведению, я никогда не пользовался чужой слабостью, чтобы залезть к кому-то в кровать, – сказал Кингфишер. Теперь его голос звучал еще ближе. – Всегда получал приглашения, и уж с этим проблем не было.

Сколько самодовольства! Его высокомерие переходило все границы.

– Ну, на приглашение от меня можешь не рассчитывать! – отрезала я, натянув одеяло до самого подбородка.

Чтоб я сдохла… Опять эта улыбочка! За слегка приоткрытыми губами блеснули острые кончики клыков. Нужно держать себя в руках. Его улыбка может меня уничтожить.

– М-м… Это ты верно сказала. Не думаю, что ты меня просто пригласишь. Когда придет время, ты будешь меня умолять…

Я зарычала от бешенства. Первым, что мне подвернулось под руку, была подушка, и я швырнула ее ублюдку в голову. Но подушка оказалась слишком тяжелой и с глухим звуком плюхнулась на пол, когда ей оставалось прискорбно далеко до цели.

Хохот Кингфишера эхом заметался по коридору, когда он захлопнул за собой дверь спальни. Я порывисто откинула одеяло, решив запустить ему вслед что-нибудь более подходящее и желательно поострее, но когда попыталась спустить ноги с кровати… у меня ничего не вышло. Мышцы отказались повиноваться. Не шелохнулись.

«Я парализована!» – мелькнула паническая мысль. Что-то явно было не так. Ведь лекари сделали свое дело… Почему я не могу сдвинуться с места? Боги непреходящие, нет, о нет, нет-нет… Как только я прекратила попытки слезть с кровати и просто попробовала согнуть ноги в коленях, тело меня послушалось, и я даже всхлипнула от облегчения, прижав ладонь ко рту. Это не паралич! Я могу шевелить ногами! Но почему-то не могу встать…

Минуточку.

Нет. Только не это.

«Ты встанешь с моей кровати, Оша, только если тебе понадобится облегчиться. Но даже тогда ты лишь дойдешь до уборной, никуда не сворачивая, а потом вернешься в кровать».

От осознания того, что происходит, я похолодела. Вот почему я подумала, что спорить бесполезно, когда Кингфишер так спокойно велел мне оставаться здесь. Потому что он привел в действие магию кровного зарока, связавшего меня с ним.

Мне придется остаться в этой постели.

У меня нет выбора.

Пять дней.

Пять гребаных дней я спала в кровати Кингфишера и ела в кровати Кингфишера. А когда мне нужно было облегчиться, как изящно выразился Кингфишер, мое тело соглашалось встать и ноги несли меня прямиком к едва заметной двери за большим платяным шкафом в роскошную, отделанную мрамором ванную комнату, позволяли сделать свои дела и помыть руки, а затем сразу же уносили меня обратно в комфортабельную тюрьму под балдахином.

Понятия не имею, что за магия там работала, благодаря чему постельное белье всегда было прохладным и свежим, но я пришла к выводу, что это какие-то демонические трюки. Запах Кингфишера пропитал черный шелк и не выветривался. Я чувствовала его – сложный, многослойный аромат морозного зимнего леса – каждую секунду каждого часа каждого дня и в конце концов уже не могла ни о чем думать. Все мои мысли занимал Кингфишер.

Очень хотелось его удавить.

И еще я с ума сходила от скуки. Единственным моим спасением был Оникс. Лис появился в спальне вскоре после ухода Кингфишера и с тех пор проводил со мной бо́льшую часть времени. Он сворачивался клубочком у меня под боком и дрых. Он издавал странные звуки, похожие на смех, когда я чесала его за ушами или трепала по холке. Несколько раз в день он соскакивал с кровати и уносился прочь из комнаты, подталкивая носом приоткрытую створку, чтобы распахнуть ее пошире, – видимо, тоже бегал в уборную или добывал себе пропитание. Но он всегда возвращался.

Всякий раз, когда духи огня приносили мне еду, я просила их позвать Кингфишера, но они тупо таращились на меня, пожимали черными плечиками и говорили, что повелитель еще не вернулся. Каждый день после обеда ко мне исправно приходила Тэ-Лена, фейрийская целительница с прекрасной бронзовой кожей и совершенно удивительными, янтарного оттенка, глазами. Она клала ладони мне на живот и «читала мою кровь». Не знаю, что это означало, но от ее рук по моим венам прокатывалась странная, покалывающая волна – не могу сказать, что ощущение было неприятным, – и тело словно бы наполнялось гудением, какое исходит от металла, если ударить по нему молотом. После этого Тэ-Лена виновато улыбалась и говорила: «Еще не время». На четвертый день ее улыбка была уже куда шире, оптимистичнее.

– Всего денек остался, – сообщила она.

– Но я отлично себя чувствую! – Это была чистая правда: с тех самых пор как Кингфишер отбыл в военный лагерь, я чувствовала себя готовой обежать половину Зильварена не запыхавшись и не вспотев, но никто из тех, кто заходил в спальню, не считал это разумным доводом в пользу моей свободы, и меньше всех Тэ-Лена.

– Даже если бы я решила освободить тебя от его требования оставаться здесь, я все равно не смогла бы, – сказала она. – Кровный зарок нельзя преодолеть. Клятва, растворенная в твоей крови, знает, что ты еще не до конца выздоровела, так что она не даст тебе выйти из комнаты. – Целительница ободряюще похлопала меня по плечу. – Но ждать уже недолго. В твоем теле сейчас так мало яда, что я его почти не ощущаю. Тебе надо потерпеть всего сутки.

В последний день заточения завтрак мне вместо огненного духа принес Кэррион Свифт. Он заглядывал и раньше, но так взбесил меня расспросами и хождением по комнате туда-обратно, что я наорала на него и велела убираться к хренам собачьим. После этого он не показывался, а теперь вот опять явился. Кэррион радостно осклабился, глядя на меня поверх подноса с едой, который он водрузил мне на колени. Глаза у него лукаво блестели.

– Выглядишь так, как будто ты вконец задолбалась, – сообщил он.

Вот это было открытие века! Нет, не века – тысячелетия.

– Прикинь, Кэррион, я реально вконец задолбалась.

Он плюхнулся на кровать и вольготно растянулся на ней рядом со мной. От тряски проснулся Оникс и при виде самого разыскиваемого преступника во всем Зильварене тотчас зарычал, оскалив зубы и прижав уши. Но Кэррион не удостоил его вниманием – запыхтел, устраиваясь поудобнее, взбил подушки Кингфишера и подсунул их себе под спину.

– А знаешь, чем можно задолбать его?

Было очевидно, что он говорит не об Ониксе.

– Даже не начинай, Кэррион!

– Перепихоном на его собственной кровати! Офигенная месть!

Я закинула в рот отрезанный кусочек яблока.

– Ага, точняк. Звучит грандиозно! Нет, дубина, вру. Ты вообще представляешь, что́ он с тобой сделает, если ты с кем-то перепихнешься на его кровати?

Кэррион многозначительно поиграл бровями:

– Я думаю, он об этом никогда не узнает.

Я чуть яблоком не подавилась.

– О, поверь мне, еще как узнает.

Язвительный комментарий Кингфишера на тему «ароматов» отчетливо зазвучал в моей памяти, будто он сам материализовался в комнате и повторил все слово в слово: «Я… за сотни миль учуял твой запах, а исходил он… от того мальчишки… Феромоны – как сигнальные огни для нашего обоняния, Оша…»

– Ну, я бы все равно рискнул вывести его из себя, – пожал плечами Кэррион. – Оно того сто́ит, независимо от кары.

Ха! Это Кэррион просто не видел, как Кингфишер отрубил башку фидеру одним беспощадным движением кисти. Если бы видел, наверняка пересмотрел бы свое заявление.

– Нет! – отрезала я.

Кэррион стянул поджаренный хлебец с моего подноса, с хрустом откусил, и посыпавшиеся крошки волшебным образом растворились в воздухе, не успев коснуться одеяла.

– Чисто для ясности, – с набитым ртом прошамкал он, – это означает, что ты отказываешься трахаться на кровати своего тюремщика или что ты против перепихона в принципе?

– А сам как думаешь?

Он качнул хлебцем в мою сторону:

– Знаешь, таким взглядом, каким ты сейчас на меня смотришь, можно ненароком человеку кишки выпустить. И как раз это, помимо прочего, мне в тебе нравится.

Я выхватила у него хлебец и положила обратно на поднос:

– А мне в тебе ничего не нравится!

– Брехло! Тебе во мне нравится куча всякого разного. – Он лукаво подмигнул и опять потянулся за хлебцем, но я хлопнула его по руке.

– Свой завтрак ешь, а это – мой!

– К примеру, тебе нравятся мои волосы, – принялся загибать пальцы Кэррион, перечисляя. – Мои глаза. Мой острый ум. Мое обаяние…

– Нет у тебя ни капли обаяния!

– У меня его море разливанное, в отличие от Кингфишера.

– Вы оба невыносимые засранцы, один другого хуже! А ну, убери свои грязные сапоги с кровати!

– Зачем? Грязь же с нее все равно сама исчезает. Смотри! – Он вытер перепачканные в земле подошвы о скомканные простыни и просиял, когда грязь немедленно испарилась. – Ну?

– Где ты так уделался? Ты же по уши в грязи… – удивилась я. – Погоди, а сапоги у тебя откуда? В последний раз, когда я тебя видела, ты тут босиком шлепал. – Я ехидно хихикнула. – Дико смешно выглядело.

– Ну не мог же я разгуливать по замку в одном башмаке. А весь в грязи – потому что, пока ты тут в потолок поплевывала, я тренировался на плацу с новыми дозорными. У фейри очень необычные приемы рукопашного боя, кстати.

Это, конечно же, было сказано в отместку за мое хихиканье. Чего Кэррион терпеть не мог, так это когда над ним потешались.

– А что до сапог, их дал мне твой приятель Кингфишер, – добавил он.

Я даже отложила вилку:

– Да ладно?

Кэррион кивнул:

– Еще тем вечером перед вашим совместным ужином, когда ты ушла в обеденный зал. Хотя надел я их только сегодня. Он явился с этой парой сапог в руках и сказал, что даст их мне при одном условии.

– При каком?

Кэррион отщипнул одну ягоду из грозди винограда на подносе и закинул ее в рот.

– Что я приму ванну.

– Ванну?..

– Ну да, типа помоюсь.

– Очень странное условие.

– Согласен. Даже после того как меня похитили, утащили в другой мир и долго куда-то везли в отключке на лошади вниз башкой, я все еще божественно благоухаю. Но у Кингфишера прямо подгорало – мол, не нравится ему, как от меня пахнет, и все тут. Так что я решил особо не упираться. А чего? Ванна ради пары новых сапог – отличная сделка. Да и приятно оказалось в воде поваляться. Странная штука, да? У них тут воды хоть залейся. У меня до сих пор в голове не укладывается, что ее может быть так много…

Он продолжал болтать, а у меня в горле застрял только что откушенный кусок хрустящего хлебца.

– Кингфишер сказал, что ему не нравится, как от тебя пахнет? – уточнила я на всякий случай.

– Ну да, и очень грубо на этом настаивал. Он прислал ко мне целую ораву ду́хов, и они терли меня колючими щетками, пока я не порозовел от макушки до пят. Честное слово, три шкуры с меня спустили! Потом притащили какую-то белую глину, обмазали меня всего и велели сидеть не шевелиться, пока она не застыла так, что ее пришлось сбивать молоточками.

– Ничего себе…

– А после этого… – Кэррион закинул в рот еще одну виноградину, – они принялись растирать меня какими-то лишайниками, и вот тут началось самое интересное. Особое внимание они уделили моему… – Он указал взглядом на свою промежность.

Я воззрилась на него, вскинув брови:

– Ты позволил духу огня отдрочить тебе лишайником?

– Это был не дух огня! – возмутился Кэррион. – Меня мыли духи воды. Вернее, душечки. В количестве трех. Они миниатюрнее фейрийских женщин и очень даже симпатичные. И я совершенно не возражал против их… особого внимания.

– Ты в Ивелии без году неделя, а уже замутил групповушку с волшебными существами? – вырвалось у меня. А собственно, чему я удивлялась? Это было вполне в духе Кэрриона.

– Что, ревнуешь? – опять подмигнул он мне.

– Нет! Я… Фу, какая гадость! А если ты подхватил от них какую-нибудь фейрийскую заразу? – Теперь уже настал мой черед многозначительно покоситься на его промежность.

Очередная виноградина отправилась Кэрриону в рот.

– А, ты про это? Не, тут я не переживаю. Они очень ловко использовали лишайник… для всего.

– Фу-у!

– Да ладно тебе. Давай уже лопай свой завтрак. Неотразимая целительница попросила передать, что ты можешь покинуть этот лазарет, как только съешь все, что находится на подносе.

У меня челюсть отвисла.

– Кэррион Свифт, ты конченый долбодятел! Сразу сказать не мог?!

Никогда в жизни я не ела так быстро, даже когда голодала в Третьем секторе и вдруг дорывалась до чего-нибудь съедобного.

Расплавленное серебро шипело в тигле, сердито вздуваясь пузырями. Я размешала какой-то желтый порошок в соляном растворе, добавила туда железные опилки и все вместе вылила в тигель – это ничего не дало. Вторая порция раскаленного серебра проглотила маленький кусочек золота и человеческий волос (мой собственный) – с тем же результатом. Оба раза, когда я опускала выкованные мной из этих сплавов медальоны в активированную ртуть, та разражалась яростным шепотом единственного голоса на незнакомом мне языке. Для третьего эксперимента я сожгла кусок древесины, собрала получившуюся золу и высыпала ее в серебро. Смешиваться между собой эти субстанции отказались, но я все равно вылила содержимое тигля в литейную форму, сунула ее охлаждаться в воду и прищурилась от повалившего густого пара.

В ту самую секунду, когда я бросила готовый медальон в другой тигель с перекатывавшейся на дне ртутью, стало ясно, что и третья попытка тоже не удалась. Ртуть рассмеялась надо мной. На этом все и закончилось. Больше трех экспериментов в день я проводить не успевала, поскольку бо́льшую часть времени приходилось тратить на очищение от добавок того малого количества обычного серебра, что имелось в моем распоряжении, чтобы на следующий день можно было использовать его в новых опытах.

Матерясь себе под нос, я собрала корявые медальоны и бросила их в раскаленный огнеупорный сосуд. Градус моей злости неумолимо повышался вместе с температурой в кузнице. Несмотря на то что с одной стороны помещение было открыто всем стихиям, к тому времени, когда я сворачивала работу, там все равно становилось жарко, как в подземной тюрьме под чертогами Мадры.

Оникс весь день гонялся за птицами, охотился за мышами, а если уставал, валялся под гигантским раскидистым дубом в саду, охлаждал на снегу пузо и наблюдал оттуда за мной, суетившейся в адском пекле.

Прошло восемь дней с тех пор, как я вырвалась из спальни Кингфишера, а значит, провалились двадцать четыре мои попытки выковать реликвию. Сундук, доверху заполненный серебряными кольцами, стоял у верстака, на том же месте, где Кингфишер его поставил, и служил ежедневным напоминанием о том, что, пока я не превращу каждое лежащее там фамильное украшение в мощный оберег, который позволит ивелийским воинам проходить сквозь ртуть невредимыми, так и буду каждый день горбатиться на этой каторге. Я с тоской смотрела на сундук, потом переводила взгляд на другие такие же, громоздившиеся в углу кузницы, и мне хотелось орать от злости.

Думать о том, что будет, если в ближайшее время в работе не случится существенного прорыва, я себе запрещала. Серебра после каждой очистки оставалось все меньше. И без того жалкое количество металла, с которым мне приходилось экспериментировать, таяло на глазах, а вместе с ним – и мои шансы увидеть Хейдена и Элроя снова.

Сегодня, пока я доделывала последние дела в кузнице, Оникс вдруг растявкался, увидев что-то на садовой ограде. Он часто так делал – вокруг Калиша бродили всякие звери, а теперь еще появились патрули, обходившие за́мок дозором по периметру внешней стены. Так что я не обратила внимания на поднятую лисом тревогу и продолжила свое занятие – осторожно переложила кусочки серебра в чан с кислотой. Наблюдая, как три маленьких медальона медленно растворяются, я слишком поздно заметила, что кто-то перелез через ограду сада.

Голову я подняла, лишь когда Оникс разразился совсем уж неистовым лаем, очень похожим на собачий. Ко мне по саду против солнца приближался темный силуэт.

Фидер.

У меня сердце ушло в пятки, рука дернулась к кинжалу на бедре, в горле застрял панический крик…

Нет, это был не фидер.

Это был Рэн.

Он тепло улыбнулся мне и ступил в кузницу:

– Привет, Сейрис.

– Ты нарочно перелез через стену и напугал меня до усрачки, вместо того чтобы нормально войти через дверь? – выпалила я.

– Так быстрее было, – смутился он. – Прости, я не хотел тебя напугать.

Первый испуг уже прошел, а в самом генерале, конечно же, ничего страшного не было. Могучий воин всем своим видом излучал дружелюбие, я всегда рядом с ним чувствовала себя в безопасности. По бокам головы его волосы песочного цвета были заплетены в две борцовские косы и перевязаны вместе на затылке; остальные пряди, почти такие же длинные, как у меня, падали на спину. Карие глаза смотрели слегка настороженно, когда он вслед за мной прошел в глубь кузницы.

– У тебя все нормально? – встревожилась я, рассмотрев его внимательнее. – Это что, кровь?

Руки и штаны Рэна покрывали бурые пятна. Золотой нагрудник с выгравированной мордой волка – оскаленной, очень похожей на ту, что я видела на латном воротнике Кингфишера, – тоже был заляпан чем-то темным. Это могла быть грязь, но… нет. Рэн стоял достаточно близко ко мне, чтобы я учуяла знакомый гнилостный запах – и могла бы поклясться, что именно эта вонь ударила мне в нос в тот момент, когда на нас с Кингфишером напали фидеры. Это был их черный ихор – сукровица с гноем.

Рэнфис оглядел себя и вскинул брови, будто только заметил, что по уши перепачкался:

– Ох, вот дерьмо… Понимаешь, у нас в лагере негде толком помыться. Там есть река, но она замерзла… Надо мне было сначала в ванную здесь зайти. Прошу прощения, Сейрис. Я так торопился к тебе, что… – Он неловко попытался вытереть руки о штаны, но это не помогло. – Ну прости растяпу. Я немедленно пойду мыться, только сначала должен сообщить, что Кингфишер просит тебя сегодня снова с ним поужинать.

– О, так он, значит, тоже вернулся? – Я скрестила руки на груди. – И прямо-таки просит? Ты уверен, что не требует?

Рэнфис вздрогнул, и я поняла, что попала в яблочко. Генерал был в тысячу раз деликатнее Кингфишера и наверняка смягчил послание, которое ему поручили передать.

– Он не нарочно, Сейрис. Фишер не всегда был таким грубым. Просто он настолько давно сражается на войне, что уже забыл, как вести себя в приличном обществе.

Я отвернулась, сняла огнеупорные перчатки и швырнула их на верстак.

– Хватит уже оправдываться за него, Рэн. От этого никому легче не станет: ни ему, ни мне, ни всем остальным. Просто он скотина и ведет себя соответственно.

Рэн невесело улыбнулся:

– А еще он мой лучший друг. И я по-прежнему верю, что он не окончательно превратился в бессердечного ублюдка. Тот, кого я некогда знал, еще скрывается где-то там, за этой холодной маской. – У генерала печально поникли плечи – он искренне переживал, я видела. – Что ж, не стану больше тебя задерживать. Тебе надо приготовиться к ужину и…

– И на этот раз ты тоже там будешь?

Рэн уставился на свои грязные ногти, улыбаясь себе под нос:

– Нет. Обычно мы с Фишером ужинаем вместе, но на сегодня я не получил приглашения.

Я сердито прищурилась:

– И почему же это ты его не получил, а?

– Не рискну даже предположить.

Трус! Мы оба отлично понимали, что Кингфишер специально решил устроить ужин на двоих, чтобы всласть надо мной поиздеваться в отсутствие тех, кто мог бы его остановить. Но на этот раз я не собиралась доставить ему такого удовольствия.

– Ты тоже придешь на ужин! – твердо сказала я Рэну.

– Нет, я не могу без приглашения… – начал он.

– Да, – отрезала я. – Я тебя приглашаю.

– Для меня это честь, благодарю, но…

– Слушай, ты хочешь, чтобы Кингфишер отволок меня в обеденный зал за шиворот, потому что иначе я туда не пойду? Как думаешь, он на такое способен или нет?

– Нет! Разумеется, нет! – поспешно воскликнул Рэн. – Он не станет тебя принуждать…

Я молча буравила его взглядом.

– Ладно, может, и станет, – вздохнул он.

– Отлично, – кивнула я. – Значит, ты придешь.

– Сейрис…

– Ты придешь, потому что тебе не нравится, когда он заставляет меня делать то, чего я делать не хочу. Потому что ты добрый фейри, воин и защитник, а Кингфишер – воплощение зла.

Рэн немного потерзался сомнениями, но в конце концов сдался:

– Ладно… Ну хорошо, я приду. Но его это не обрадует.

– А что его вообще радует, кроме издевательств над ближними? – хмуро бросила я. – Где он сейчас, кстати говоря? Почему не явился сам объявить мне об ужине, чтобы насладиться моей реакцией?

Рэнфис вдруг встревоженно покосился на дверь кузницы. Мне почему-то подумалось, что его тонкий фейрийский слух уловил шаги в коридоре замка за дверным порталом, но даже если так, он ничего про это не сказал.

– Фишер сейчас с Тэ-Леной, – немного смущенно ответил генерал.

– О… Ясно. Он что, ранен?

– Нет, что ты, он в полном порядке. Совершенно не о чем беспокоиться. У нас была стычка с врагом в лесу к востоку от лагеря, но все закончилось очень быстро. Фишер не получил ни царапины. Цел и невредим. – Рэн даже покивал, будто хотел убедить в этом самого себя. – Увидимся за ужином, Сейрис.

– Постой-ка. Можно тебя кое о чем спросить? Я тут размышляла… о всяком разном, пока билась над сплавами для реликвий, и… Слушай, ведь в мече Фишера, в Нимереле, еще осталась магия, правда? От него идет дым, или это что-то вроде темной энергии… В общем, меч не заснул, как другие, да?

Рэн взглянул на меня настороженно, будто тема ему не понравилась.

– Да, – тем не менее ответил он.

– А как так случилось?

Генерал задумался, потирая подбородок.

– Честно говоря, не знаю. Мы все теряемся в догадках. Единственное, что нам известно, – это что когда боги мечей замолчали и покинули своих владельцев, фейрийских воинов, Нимерель почему-то остался. Но с ним тоже что-то случилось. Изначально он сверкал серебром, а за прошедшие века клинок потускнел и стал черным. И все же меч не совсем уснул. Дух этого оружия или магия, живущая в нем, называй это как хочешь, никуда не делись. Что бы это ни было, оно сохраняет свою силу.

– Все равно не понимаю, зачем мне туда идти… – ворчал Кэррион, спеша за мной по галерее замка и поправляя на ходу короткий воротник рубахи, будто тот внезапно стал ему тесен. – Ты меня застала в разгар отличного поединка, я упражнялся все утро и по уши в грязи извозился на плацу. Если бы мне кто заранее сказал, что мой похититель решил устроить пир горой, я непременно переоделся бы. Кстати говоря, и тебе бы не помешало это сделать после кузницы.

– Я переоделась, – отрезала я.

Кэррион поморщился:

– Да неужели? Я недавно заглядывал в нашу спальню и, сдается мне, мельком видел на твоей кровати шикарное платьице, такое вроде как черное, но полупрозрачное, с низким вырезом. А на тебе сейчас старая застиранная рубаха и затрапезные штаны.

– Что не так? Нормальные штаны. Чистые.

– Это единственное, что о них можно сказать хорошего. – Кэррион оглядел меня, с отвращением наморщив нос. – Я очень рассчитывал, что ты все-таки наденешь платье.

– А тебе зачем? – поинтересовалась я, открывая дверь в обеденный зал.

– Из-за твоих феноменальных сисек, конечно, вот зачем. Они в том платье смотрелись бы отпадно. И твоя задница тоже. Материал почти прозрачный, говорю же. Даже воображение подключать не надо. Не то чтобы мне приходилось его подключать в других случаях, когда речь идет о твоих прелестях, но…

Из обеденного зала донеслось угрожающее рычание, и Кэрриону хватило ума заткнуться.

Окна в зале уже вновь выглядели целыми, никаких следов атаки фидеров не осталось. Огромного букета цветов на этот раз не было. Кингфишер, одетый в черное, расположился во главе стола. Отлично скроенная рубашка сидела на нем идеально, и его плечи казались возмутительно широкими. Волосы у него были мокрые и вились еще сильнее, словно он недавно принимал ванну. Зубы он крепко стиснул и смотрел на Кэрриона так, будто хотел свернуть ему шею. Чистенький Рэн сидел слева от хозяина Калиша, крутил в руках бокал с крепким напитком, и вид у него был страдальческий.

– Ты опоздала, – ледяным тоном произнес Кингфишер. – И позволь осведомиться, с какой стати ты пригласила полза́мка на приватную встречу, которая предназначалась для нас двоих?

– На приватную встречу? Я думала, это званый ужин. Как же я смогу полноценно насладиться твоим обществом, если за столом не будет этих господ?

Кэррион поспешно вскинул руку:

– Я вообще не хотел сюда идти!

– А ну, сядь за стол, – прошипела я ему.

– Ладно. Ох, боги-божечки…

Мне опять приготовили место на противоположном от Кингфишера конце стола, но сегодня стол был явно короче. На пару шагов, наверное. В качестве уступки. Тем не менее позволить обращаться с собой как с прислугой и жевать в одно рыльце где-то на отшибе я, конечно, не собиралась. Поэтому решительно прошла мимо расставленных для меня приборов, прихватив с собой только бокал для вина, рывком отодвинула стул по правую руку от Кингфишера и плюхнулась на сиденье.

Рэнфис в это время как раз пил из бокала, но в тот самый миг, когда он увидел, что я устроилась в точности напротив него и рядом с Кингфишером, спиртное фонтаном брызнуло у него изо рта, по широкой дуге накрыв стол. К счастью, блюда с едой там еще не выставили.

– П-проклятие… – закашлялся генерал. – Какого хрена?!..

– О, не стоит удивляться, – махнул рукой Кингфишер. – Она не только не пунктуальна, у нее еще и нетрадиционные представления об этикете вообще и правилах рассадки за столом в частности. Да, человек?

– Хотите, я на ее место сяду? – вызвался Кэррион.

– Категорически нет! – рявкнул Кингфишер. – Только попробуй. Расстанешься с жизнью в ту же секунду.

– Эй-эй! Как скажете. Я просто хотел все уладить. Если вам, ребята, нужен буфер…

– Не нужен. А если бы вдруг понадобился, я бы позвал кого-нибудь поприличнее тебя. И не надо мне рассказывать, что в Зильварене ты был желанным гостем в любом доме, я не желаю об этом слышать.

Кэррион одарил Кингфишера робкой улыбочкой и сел рядом со мной, подальше от него.

– Сейрис, пересядь лучше сюда, на эту сторону, – сказал мне Рэн, взяв свой бокал и отодвигая стул. – Я подвинусь.

– А в чем разница между этой стороной и той? – поинтересовалась я. – Мне в любом случае придется смотреть на его кислую рожу.

– Она права, – заявил Кингфишер. – Человеческое существо сделало свой выбор. Пусть сидит где хочет.

Генерал посмотрел на него со странным выражением:

– Серьезно?

– Вполне.

Не могу сказать, что я хорошо знала Рэна, но могла бы поклясться, что заявление Кингфишера повергло его в смятение. Он откинулся на спинку стула, пристально глядя на друга, а я тем временем взяла стоявшую перед Кингфишером бутылку и налила себе полный бокал вина. Бутылку я собиралась вернуть на место, но у меня ее перехватил Кэррион. Когда он наклонился ко мне, хозяин Калиша устремил на него грозный взгляд и втянул в себя воздух так, что раздулись ноздри.

– Ты упражнялся со стражниками на плацу, – констатировал он.

Кэррион кивнул:

– У фейри поразительная боевая техника: много упреждающих приемов, а движения плавные, легкие, будто балет смотришь.

– Не знаю, как у вас, а в Ивелии не принято рубить балетных танцоров на куски, – сухо заметил Кингфишер.

– Да неужели? А я бы не удивился, узнав, что, наоборот, принято. По мне, так вы не менее кровожадны, чем наши буяны, которые дерутся насмерть у колодцев за горсть воды в Третьем секторе.

– Мы эволюционировали, – презрительно бросил Кингфишер. – Никто из нас не стал бы драться за такую ерунду.

Кэррион хмыкнул:

– Еще как стал бы, если б умирал от жажды. Уж поверьте мне, я такие драки видел своими глазами.

Он замолчал, но я знала, каким должно быть продолжение: «Я и сам дрался». Кэррион не сказал этого фейрийским воинам, а я не нуждалась в его откровениях. Бывали времена, когда и королю контрабандистов приходилось сражаться за воду, чтобы выжить в Серебряном городе. Я знала это, потому что сражаться приходилось всем без исключения. Это было неизбежно. Для каждого обитателя нашего сектора рано или поздно наступал момент, когда он оказывался в безвыходной ситуации и вынужден был принимать решение: драться за воду или украсть ее. Кэррион, без сомнения, делал и то и другое множество раз – больше, чем он сам мог бы сосчитать.

Кингфишер перевел взгляд с Кэрриона на меня, будто задумался, приходилось ли и мне когда-нибудь биться за последнюю пригоршню воды на дне колодца. Интересно, как он отреагировал бы, узнав, что да, приходилось?

Рэн дипломатично кашлянул, прежде чем вклиниться в разговор и сменить тему:

– Теперь, когда солдаты из гарнизона вернулись в замок, можешь тренироваться с ними хоть каждый день. Завтра утром у нас будут учебные бои.

Он обращался к Кэрриону, но я откликнулась первой:

– Во сколько? Я тоже хочу поучаствовать.

– Однако я удивлен. – Кингфишер сделал глоток из бокала. – Мне казалось, тебе не терпится вернуться домой.

– Да. Не терпится.

Он продолжил не глядя на меня:

– Но при этом ты предпочитаешь терять время впустую, прыгая по снегу и размахивая мечом, вместо того чтобы трудиться в кузнице над задачей, решение которой даст тебе свободу?

В обеденный зал вошел Арчер во главе своей команды огневушек. Они засуетились вокруг стола, расставляя подносы с горячими, исходящими па́ром яствами. При этом все старательно отводили глаза от нас, сидевших за столом. Все, за исключением Арчера, который таращился на меня круглыми глазами, когда ставил передо мной миску и клал столовую ложку. Угольно-черные шершавые щеки духа огня, конечно, не могли покраснеть, но у меня возникло впечатление, что он смутился, когда я поймала его на том, что он на меня смотрит.

– С реликвиями пока что ничего не выходит, – сказала я Кингфишеру. – А учитывая то, как ты организовал для меня работу, ничего и не выйдет. Я могу проводить опыты по изготовлению разных сплавов до скончания времен. Пока что постичь суть процесса трансмутации мне не удается. Но, насколько я вижу, тебе наплевать. По-моему, тебя не волнует, что я могу остаться здесь навечно.

Арчер издал нервный смешок, поперхнулся и заторопился к выходу. Кингфишер будто и не заметил странного поведения духа огня.

– Ну почему же? – проговорил он. – Волнует. Я хочу, чтобы ты оставалась здесь, потому что ты единственный алхимик во всем королевстве. Будь моя воля, я бы заставил тебя работать в кузнице, пока ты не умрешь от старости. Но сделка есть сделка.

Я с трудом совладала с собой – хотелось заорать ему в лицо, пока он преспокойно потягивал вино из бокала.

– Просто удивительно, насколько ты не веришь в себя, человек. Тебе надо бы поработать над самооценкой. И пожалуйста, съешь что-нибудь. – Он обвел рукой накрытый для нас стол, ломившийся от яств.

Зато Кэррион приглашения не дожидался – он уже выстроил на своей тарелке целую гору из пирожков, поджаренных овощей и пяти разных видов булочек. Рэн взял себе кусок хлеба, рассеянно отщипывал от него кусочки, отправлял их в рот и медленно жевал – все его внимание было поглощено нашим с Кингфишером диалогом. Генерал переводил взгляд с него на меня и обратно.

– Я не голодна, – сказала я.

– Голодна, – возразил Кингфишер. – Мы все слышим, как урчит у тебя в желудке. Закинь туда что-нибудь, иначе нам придется и дальше слушать эти жалобные стоны.

Содержимое ближайшей ко мне супницы пахло просто божественно и казалось густым, кремовой текстуры. Вероятно, это был протертый куриный суп с грибами и кукурузными шариками. Если бы я не кипела от злости из-за того, что меня вынудили сюда прийти, непременно налила бы эту роскошь себе в миску до краев. Но я была в бешенстве, поэтому мне не было дела ни до еды, ни до урчащего желудка. Я пронзила Кингфишера убийственным взглядом – тем самым, которым, по словам Кэрриона, можно «ненароком кишки выпустить».

– Ты говорил, что отправишься в военный лагерь на неделю. А сам пропадал там целых две.

– Скучала по мне?

– Я провалялась пять дней в твоей кровати, и мне это не понравилось!

– Правда? – Он взял с блюда кусочек сыра. – А большинству существ женского пола нравится проводить время в моей кровати.

– Вы тут надолго перед очередным отъездом в лагерь? – с набитым ртом поинтересовался Кэррион у Рэна.

Генерал вскинул бровь, с видимым усилием заставив себя оторвать взгляд от меня и посмотреть на жулика:

– Э-э… Вероятно, на неделю.

– Я даже думать не хочу обо всех непотребствах, которые ты творил на этой кровати, – прошипела я.

Кингфишер расхохотался, так что его смех эхом разнесся по всему залу:

– Ты права. Тебе лучше об этом не думать.

– Тогда я буду приходить на тренировочный плац каждое утро перед рассветом, – сказал Кэррион.

– Приходи, конечно. Завтра мы отрабатываем технику разоружения противника… – Рэн отщипнул еще кусочек хлеба, положил его в рот и обратился ко мне: – Ты тоже могла бы потренироваться с нами, Сейрис.

– Класс! Примчусь. Премного благодарна. – Я постаралась не шипеть от бурлившей во мне ярости, но не преуспела.

Рэн, хмыкнув себе под нос, уставился в свою тарелку. Он, конечно же, понимал, что я злюсь не на него, а на Кингфишера, и не обиделся на мой резкий тон. Но мне все равно стало стыдно – генерал не заслуживал такого отношения с моей стороны, поэтому я перевела дыхание и добавила:

– Прости, я не хотела огрызаться. Не в твой адрес, по крайней мере. С удовольствием приду на тренировку.

Рэн покивал, пряча улыбку, взял кусок мясного пирога и положил его себе на тарелку:

– Ничего страшного, Сейрис. Он меня тоже бесит.

За все время нашего с генералом обмена репликами Кингфишер не сводил с меня взгляда.

– Позаботься о том, чтобы у нее был учебный меч, Рэн, – бесстрастно проговорил он. – С тупым лезвием.

– Мне не нужен учебный! – возмутилась я.

– Да ну? У тебя что, есть навык обращения с холодным оружием? Ты когда-нибудь фехтовала настоящим мечом с длинным клинком, а не какой-нибудь куцей самопальной железякой?

Я могла бы перерезать ему глотку тупым ножом для масла, лежавшим рядом с моей тарелкой, чтобы продемонстрировать свой навык обращения с холодным оружием. Запросто могла бы. Сегодня на Кингфишере не было латного воротника, и голая шея прямо-таки манила в нее что-нибудь воткнуть, а я пребывала в той самой степени бешенства, когда хочется резать и кромсать. Я осознала, что таращусь на его шею, лишь когда он приподнял подбородок и склонил голову набок, так что стали видны вздувшиеся вены. И опять на его губах заиграла знакомая гребаная ухмылочка. До ужаса хотелось стереть ее с этой самодовольной морды.

– Да, – процедила я в ответ на вопрос. Он понятия не имел, какой курс обучения боевым искусствам я прошла, пока была жива моя мать. Даже не догадывался, на что я способна. – Я умею махать мечом, и опыта у меня до фига. Мечи – они как кинжалы, только длинные. Берешь их и целишь острым кончиком прямо в…

– Лучше не продолжай, а то будет ужасно неловко, – перебив меня, промурлыкал Кингфишер. – У Рэнфиса сейчас удар случится.

– Да пошел ты, Фишер!

Он закусил нижнюю губу. Зеленые глаза весело блестели нефритом и живым серебром. Я уже знала это выражение лица – он от души забавлялся, и меня это выводило из себя.

– Рэн, объясни же ей разницу между мечами и кинжалами, – усмехнулся Кингфишер.

– Я не собираюсь ввязываться в вашу перепалку, – проворчал Рэн. – Буду счастлив показать тебе, чем ближний бой с применением кинжалов отличается от фехтования на мечах, завтра утром, Сейрис. А пока я намерен насладиться ужином. – Он повернулся к Кэрриону: – Кстати, какие боевые техники применяют гвардейцы Серебряного города?

Жулик будто только и ждал, когда его спросят, – он тотчас завел обстоятельный рассказ о приемах ближнего боя и о военной подготовке гвардейцев Мадры, выложил генералу все, что видел в Зильварене, и затеял с ним оживленную дискуссию. Могу поспорить, половину из того, что наболтал, он выдумал на ходу. Сама я в разговоре не участвовала: вела с Кингфишером незримую войну не на жизнь, а на смерть и не намерена была проигрывать.

Он кивнул на мою тарелку:

– Ешь, Оша. – Его губы шевельнулись, но он опять применил магию – голос прозвучал прямо у меня над ухом.

– Боги, прекрати так делать! – прошипела я.

– Почему? У тебя руки гусиной кожей покрываются, когда я так говорю.

– Мне это неприятно. – Я говорила тихо; невежливо шептаться, когда за столом есть другие гости, но Рэн и Кэррион, к счастью, в это время были заняты своим разговором, а у меня имелось что сказать Кингфишеру, и немало. – Ты применил силу кровного зарока, чтобы я не смогла выйти из спальни.

– Ну да, – не стал он отрицать.

– Нельзя было так делать.

– Почему нельзя?

– Поверить не могу, что должна это объяснять, – процедила я едва слышно. – Нельзя, потому что это неправильно. Нельзя заставлять людей делать то, чего они делать не хотят.

Кингфишер наконец съел кусок сыра, который держал в руке.

– Можно, если они добровольно дали кровный зарок, согласившись подчиняться чужой воле.

Рэн после этих его слов помрачнел, но продолжил беседу с Кэррионом.

– У тебя совсем нет совести? – прошептала я. – Ты воплощение зла? Так, да?

У Кингфишера дрогнул уголок рта. Наклонившись над столом, он взял мою тарелку и принялся накладывать на нее еду со всех блюд и подносов, расставленных в пределах его досягаемости. Помедлил над чашей с зажаренным до углей мясом, будто размышляя, стоит ли и его добавить на мою тарелку, решил, что нет, и перешел к другим яствам. В конце концов, окинув полученный результат удовлетворенным взглядом, он поставил всю эту гору снеди передо мной и откинулся на спинку стула. Татуировки на шее шевелились как живые, когда он глотал. Замысловатые узоры покрывали тыльную сторону его кистей, запястья и уползали дальше под рукава рубашки, переплетаясь и клубясь, как черный дым.

– Съешь что-нибудь со своей тарелки, и я отвечу на твой вопрос, – прозвучал у меня в ухе его голос; губ он не разомкнул, и они опять кривились в угрюмой ухмылке.

– Это что, шантаж?

– Все средства хороши, – развел он руками.

Я смерила его хмурым взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я тебя покормил с ложечки? – поинтересовался он, и выглядел при этом так, будто вполне может это сделать.

– Ладно. – Я взяла вилку, подцепила на нее немного картофельного пюре, отправила его в рот – и чуть не застонала от нежнейшего вкуса сливок и жареного лука, проглотила и с трудом сдержалась, чтобы не разразиться восторженными восклицаниями. – Вот, съела. Доволен? Теперь отвечай.

Кингфишер наклонился вперед, поставив локти на стол и поблескивая глазами:

– Отвечаю: я не воплощение зла.

– Меня не обманешь.

– Будь я воплощением зла, давно бы уже воспользовался силой зарока в своих интересах.

– Ты только это и делаешь! – возмутилась я.

– Ты так думаешь? – Казалось, он искренне удивлен.

– Да!

– Я принуждал тебя выполнять свою волю три раза. И все три раза это было ради твоего же блага, что, по-моему, вполне очевидно.

– Это тебя никак не оправдывает! Ты…

– Если бы я действительно был воплощением зла и пожелал бы воспользоваться силой клятвы, – резко перебил меня Кингфишер, – я бы приказал тебе ублажать меня всеми способами до тех пор, пока ты не лишилась бы чувств от изнеможения. Ты хочешь этого, Оша?

У меня в груди вспыхнул пожар – там разбушевалось неистовое пламя, которое уничтожило в легких кислород и лишило меня возможности сделать новый вдох. Руки задрожали, щеки сделались пунцовыми, я изо всех сил ткнула вилкой в кусок пирога, который он положил мне на тарелку.

– Разумеется, нет. С чего ты взял, что я этого хочу? – процедила я сквозь зубы.

Он кивнул на кусок, который я насадила на вилку:

– Ешь.

Меня саму в это время пожирал гнев, но я поднесла вилку ко рту и принялась медленно жевать пирог.

– Если бы я отдал тебе такой приказ, – продолжил Кингфишер, – ты была бы ни в чем не повинна, потому что в этом случае действовала бы по принуждению. И тебе не пришлось бы признаваться даже самой себе в том, что ты меня хочешь.

– Перестань, Фишер…

– К тому же тем самым я подтвердил бы, что действительно являюсь монстром, каким ты меня считаешь. В итоге для тебя это была бы двойная победа: ты получила бы именно то, чего отчаянно жаждет твое тело, и при этом формально доказала бы свою правоту.

– Ты, блин, вконец спятил, – прошептала я.

– Да, мне уже говорили. Но, по-моему, это не так. Если не считать постоянного гомона ртути у меня в голове, я, в общем-то, нормально себя чувствую.

– Я тебя не хочу, Фишер.

– Ты прямо сейчас воображаешь, как мои ладони ложатся на внутреннюю сторону твоих бедер, как мои пальцы скользят по влажным изгибам твоего тела и ласкают набухший клитор до тех пор, пока ты не начинаешь задыхаться и всхлипывать, умоляя меня войти в тебя…

Во второй раз за то время, что мы все провели за столом в обеденном зале, Рэнфис чуть не подавился выпивкой. Он заерзал на сиденье, поворачиваясь к Кингфишеру, и устремил на него шокированный взгляд, будто спрашивал: «Ты охренел?! Я ж, блин, тоже тут сижу!» Но Кингфишер не удостоил его вниманием.

Зато я была убита наповал. Потому что если Рэн своим сверхъестественным фейрийским слухом различил то, что говорил мне Кингфишер, значит, он мог и учуять, каким образом слова его побратима повлияли на меня физически, а в таком случае… о боги, я просто не переживу стыда!

Я ни за что не призналась бы в этом самой себе, даже не позволила бы оформиться мысли о том, что я хочу Кингфишера, но мое тело сильно уступало разуму в искусстве самообмана. Тело недвусмысленно кричало, что я действительно его хочу. И я себя за это ненавидела. А еще больше ненавидела за то, что выдала свои чувства и что он это понял. А теперь вот еще и Рэн понял. Как же это было унизительно…

– Заткнись. Пожалуйста. Просто заткнись на хрен! – прошептала я.

Голодный блеск мелькнул в зеленых глазах, когда Кингфишер откинулся на спинку стула, глядя на меня. Вокруг его правого зрачка опять неистово плясало живое серебро.

– Ешь свой ужин, Оша. Тебе понадобятся силы. Мы не задержимся здесь на неделю, как пообещал Рэн. Мы возвращаемся в военный лагерь завтра утром… И на этот раз ты отправишься с нами.

Военный лагерь вытянулся шрамом на фоне белых снегов в предгорьях Омнамеррина, стоявшего между Калишем и границей с Саназротом. Двадцать тысяч палаток торчали среди валунов и низкорослого заснеженного кустарника. Когда я вышла из теневого портала, борясь с приступом тошноты, это было первое, что я увидела, – грязно-серое море парусины, расплескавшееся вдаль, насколько хватает глаз, – и у меня перехватило дыхание.

Да, это был настоящий военный лагерь. И он находился здесь очень давно, судя по более основательным, двухэтажным постройкам из дерева, разбросанным тут и там. А та, что стояла у мокрой земляной площадки, где высадил нас открытый Кингфишером теневой портал, выглядела как самая обычная таверна.

Между палатками сновали фейрийские воины, мужчины и женщины, все вооруженные до зубов и в доспехах самых разных форм и размеров. Вдали виднелась широкая лента замерзшей воды – река извивалась вдоль скал, отделяя лагерь от…

Боги немилосердные!

Земля на другом берегу реки являла собой выжженную огнем, обуглившуюся пустошь. Там не было снега, и столбы дыма вздымались к зловещему, навевавшему дурные предчувствия небу, затянутому серо-стальными раздутыми тучами. Ни деревьев, ни какой-либо растительности там тоже не было – только черная земля, и дымы, и зубчатый силуэт страшной черной крепости на вершине холма смутно маячил вдали.

– Пять преисподних и еще одна… Это что же тут такое могло случиться? – Кэррион уронил свою дорожную сумку к ногам и разинул рот, разглядывая представшую перед нами картину. Похоже, он обалдел не меньше, чем я.

А мне сразу же захотелось подхватить на руки Оникса и прижать его к груди. Я даже огляделась в поисках лиса, но его с нами, конечно, не было. Пусть маленькое, но утешение – он остался в Калише, под надежной защитой. Кингфишер отказался брать его в лагерь, сказав, что лис не проживет там и пяти минут, потому что воины сдерут с него шкуру, не успеем мы и глазом моргнуть, и что раз уж я по-прежнему воображаю этого дикого зверя своим домашним питомцем и намерена в дальнейшем наслаждаться его обществом, лучше на время нашего отсутствия поручить его заботам Арчера.

Я прищурилась, вглядываясь в силуэт крепости на холме за рекой, и где-то в солнечном сплетении у меня возник неприятный холодок.

– Что это такое? – пробормотала я.

– Аммонтрайет. – Рэн вышел из теневого портала с лошадью в поводу. – Вражеская цитадель.

– Аммонтрайет? – повторила я. Даже название крепости звучало зловеще.

– Это значит «адские клыки», – донесся еще один голос. Кингфишер тоже вынырнул из вращающейся черной воронки и вывел оттуда Билла под уздцы. Могучий вороной жеребец храпел и прядал ушами, его крутые бока блестели от пота, хотя он всего лишь прошел от конюшни до лагеря через теневой портал. Определенно, это место нравилось ему не больше, чем мне.

Как только задние копыта коня ступили на мокрую землю, дымная воронка втянулась внутрь себя, а ее остатки расползлись по площадке клочьями черного тумана и исчезли.

– У крепости полупрозрачные стены из обсидиана, гладкого, как обычное стекло, – продолжил Кингфишер. – Она построена из костей демонов. Коньки крыш и шпили остры, словно лезвие бритвы.

«Адские клыки», ага. Я повыше подняла воротник теплого дорожного плаща, который Кингфишер дал мне, когда мы покинули Зимний дворец, и спрятала в него подбородок, стараясь скрыть, до чего мне неуютно. От саназротской цитадели исходила зловещая, болезненная энергия, и это ощущалось даже на таком огромном расстоянии.

Из-за угла таверны показалось высокое жилистое существо с тощими длинными руками, увитыми виноградными лозами, и целенаправленно двинулось к нам. Я при виде его невольно вздрогнула. Кожа у существа была заскорузлая и шишковатая, похожая на древесную кору, карие глаза – темные и тусклые, как суглинок. Вместо волос на макушке круглой головы росли гибкие лозы с листьями – переплетаясь и ветвясь, они спускались за спину. Судя по штанам и рубахе, незнакомец принадлежал к мужскому полу. Хотя я и сама была одета точно так же, поэтому сочла свой вывод несколько поспешным. Но в следующую секунду он подтвердился.

– Утро доброе, повелитель, – сказало существо. Голос – определенно мужской – звучал сухо и надтреснуто, будто хрустел валежник. – Рад, что вы так скоро вернулись. Жилье для гостей уже подготовлено согласно вашим распоряжениям. Завтрак ждет вас в палатке. За время вашего отсутствия благополучно возвратились воины, ходившие в разведку. В прошлый раз вас видели всего несколько всадников, так что слухи о вашем возвращении не успели широко распространиться, а из тех, до кого они дошли, мало кто им верит. Сейчас офицеры в штабном шатре держат совет, они спорят о…

– Спасибо, Хольгот. Рэнфис с ними поговорит, – перебил Кингфишер, передавая ему поводья Билла.

Хольгот неуверенно покосился на Рэна и снова взглянул на него:

– Сир, было бы лучше, чтобы вы сами показались им на глаза. Ведь столько времени прошло, с тех пор как…

– Рэн с ними поговорит, – спокойно, с легкой улыбкой повторил Кингфишер. – Пока меня не было, он отлично справлялся, так что не вижу причин менять главнокомандующего. Здесь только его воины, не мои.

Рэн, опустив голову, молча разглядывал собственные сапоги. Он явно не был рад тому, что слышал, равно как и Хольгот, который и вовсе растерялся. Древесный фейри в крайнем замешательстве переминался с ноги на ногу, перекладывая поводья Билла из одной сучковатой ладони в другую и обратно. Затем он со вздохом взял поводья у Рэна.

– Как пожелаете, сир.

– Кингфишер. Просто Кингфишер. Обращайся ко мне так.

Хольгот печально качнул головой:

– Нет, сир. Прошу прощения, но… нет.

Фишер не стал продолжать спор – попрощался, накинул капюшон и исчез в проходе между палатками. Хольгот, державший лошадей, настоял на том, чтобы забрать у нас сумки, и заверил, что мы найдем все вещи в целости и сохранности в своих палатках. Когда он ушел, Рэн сердито пробормотал что-то себе под нос на незнакомом мне языке и стремительно зашагал прочь в восточном направлении.

– Вы идете? – бросил он через плечо.

– А куда? – крикнул ему вслед Кэррион.

– В оружейную, куда еще?

Дарн начинался с маленького родника на востоке, высоко в Пологих горах, там, где жили гиларийские фейри и высилась их королевская резиденция – Осенний дворец. Эверлейн упоминала о гиларийцах в библиотеке, когда на пару со старым Русариусом читала мне краткую лекцию о других правящих домах фейрийского мира и находившихся при них ртутных порталах. Я тогда, понятное дело, не сильно прислушивалась, потому что все мои мысли были заняты другим – как стырить подвеску у Кингфишера, – и мало что запомнила из тех скудных сведений, которыми они со мной поделились.

Однако теперь, когда Рэн взялся рассказывать нам с Кэррионом о реке, я навострила уши.

– Поначалу Дарн стекает по склонам скромным ручейком, но по пути набирает скорость, в него вливаются другие потоки, и на равнинах в паре сотен миль оттуда он уже разливается полноводной рекой, в лигу шириной. – Генерал вдруг крутанул меч у себя над головой, ощерился и ринулся на Кэрриона.

Даже странно, что жулик в этот момент не обделался прямо там, где стоял, – я в жизни не видела ничего страшнее фейрийского воина, несущегося в атаку на полной скорости, и могу поспорить, Кэррион тоже не видел. К его чести должна сказать, что он даже успел поднять собственный меч, полученный в оружейной, и как раз вовремя, для того чтобы попытаться отразить могучий удар Рэна, пусть и не слишком успешно. Рэн выбил меч у него из рук, а самого Кэрриона отбросил в сугроб – парень приземлился на задницу, не успев и охнуть.

Я не сумела сдержать смех, глядя, как генерал помогает вору подняться на ноги.

– В следующий раз, когда будешь скалить зубы, нескольких можешь недосчитаться, Фейн, – проворчал Кэррион, одной рукой отряхивая со штанов снег, а другой показывая мне средний палец. – Теперь твоя очередь. Моя задница второго захода не выдержит.

– Что-то мне подсказывает, что последние слова ты произносишь не впервой, – фыркнула я.

А он в ответ высунул язык, как противный мальчишка:

– Вообще-то, я не по этой части. Больше привык не давать, а брать, знаешь ли.

Рэн лязгнул своим мечом о меч Кэрриона:

– Фокус-покус. Ты роняешь оружие, как только что-нибудь касается твоего клинка. Сделай так в настоящем бою и через три секунды будешь трупом.

Кэррион сплюнул на землю, тяжело дыша. Холод стоял лютый, в воздухе вихрились, закручиваясь маленькими водоворотами, снежинки, но контрабандист еще полчаса назад скинул плащ, и рубаха у него пропиталась по́том. Еще недавно меня бросило бы в жар при виде его мускулистой груди, рельеф которой четко обозначился под мокрой тканью. Но это раньше. До того, как я встретила Кингфишера.

– Думаю, можно сказать, что я не продержусь и трех секунд, независимо от того, где в этот момент будет мое оружие, – выдохнул Кэррион. – Ты дерешься, как демон. И к тому же ты в два раза больше меня.

– О, да ладно! Он в три раза больше, – опять не сдержалась я.

И опять была послана – перед носом у меня закачался средний палец.

– Вес может стать твоим величайшим преимуществом, Свифт, – заметил Рэн. – Ты и правда ниже и легче меня, а значит, можешь быстрее двигаться…

– Ха! Не заливай. У тебя фейрийская скорость. Я, конечно, тоже не деревянный, но ты… – Кэррион качнул головой, словно признавая полное поражение.

Он действительно был гибок и проворен, а теперь еще, вопреки моим сомнениям, оказалось, что и неплохо владеет мечом – для человека. Но рядом с Рэном Кэррион выглядел, как младенец, который впервые пытается встать на ноги. Боя на равных между ними не получилось бы никогда.

Однако Рэнфис только отмахнулся:

– Я сражался бок о бок с людьми, которые не дрогнув шли на верную смерть, первыми бросались в атаку и выходили победителями из самых страшных битв. Они были славой и гордостью своего народа. А ты готов вот так просто сдаться? – Он снова слегка ударил своим мечом по клинку Кэрриона, дразня и провоцируя его; металлический звон разнесся вдоль берега замерзшей реки. – Сдаться и предать их светлую память? Да?

– Ну, чтоб я сдох… Если на это посмотреть с такой точки зрения…

Кэррион ринулся в атаку. Впрочем, атакой это можно было назвать только потому, что он первым попытался нанести удар. Рэн сделал один легкий, непринужденный шаг назад, уступая территорию, но вместе с тем безо всяких усилий парируя выпады. Генерал заранее угадывал направление каждого движения противника еще до того, как тот успевал его сделать, и в итоге Кэррион всякий раз оказывался в дураках заранее, даже не успев промахнуться.

– На землях Лоянбаля, в самом сердце равнин, температура воздуха падает, и Дарн превращается в брусок серебра. Именно там вода начинает замерзать. – Рэн парировал очередной удар Кэрриона, отбив клинок так, будто отмахнулся от назойливой мухи. – В начале зимы толщина льда уже превышает восемь дюймов. Лед становится достаточно толстым и прочным, чтобы по нему можно было безопасно проехать верхом.

Я внимательно следила за генералом. Подмечала, как расслаблены его руки, как он пружинит ногами, разворачиваясь в бедрах, а не в плечевом поясе – центр тяжести у него как будто был смещен вниз, ближе к земле. На меня произвело изрядное впечатление, как легко он двигается, постоянно перенося вес тела и точку опоры, с кошачьей грацией перетекая на расставленных ногах и никогда не скрещивая их. Он в совершенстве владел своим телом. И дрался легко, как дышал.

Дзынь! Дзынь!

– Ох-х! – Кэррион скрестил ноги, заступив одной за другую, чтобы шагнуть вбок, – он явно не следил за техникой Рэна. В тот же миг генерал наконец сделал выпад, и вор опрокинулся наземь. Бедолага рухнул так тяжело и неловко, что я на расстоянии десятка шагов услышала, как у него клацнули зубы.

– На излете зимы Дарн становится единственным путем сообщения между горами и морем, – продолжил рассказ Рэн, кружа, как коршун, над добычей. – Перевалы, заметенные снегом, непроходимы. Купцы, пилигримы, контрабандисты, пираты – все, кого ноги кормят, ходят по скрипучему, начавшему таять льду…

Кэррион вскинул руки вверх:

– Сдаюсь! Признаю на… на хрен… поражение. – Он с трудом сглотнул. – Все, теперь давай ее мучай. Мне надо от… отдышаться.

Рэн переключил внимание на меня, и по моей спине пробежала дрожь – не от страха, а от предвкушения поединка. В свое время я освоила не только основы фехтования на мечах. Я владела особыми приемами. Я участвовала в поединках. У меня была возможность втайне тренироваться в ту пору, когда я стала подмастерьем в стеклодувной мастерской Элроя. Мне был знаком вес меча в руке, я знала, как сбалансирован клинок, как он качается, когда делаешь выпад, помнила, как холодит ладонь стальная рукоять, зажатая в кулаке. Но фейрийские мечи отличались от наших. У фейрийских клинки были у́же и длиннее, а крестовые гарды здесь не делали вовсе, как будто у местных воинов рука не могла ненароком соскользнуть с рукояти на обоюдоострое лезвие или же это не причиняло им вреда.

Рэн, будто в ответ на мои мысли, взял меч, с которым упражнялся Кэррион, прямо за клинок, прошелся по берегу и протянул это оружие рукоятью ко мне:

– Что скажешь, Сейрис? Не хочешь помахать перышком?

Нет. Мне надо было сказать «нет». Отказаться наотрез. На сто один процент. И я все еще собиралась это сделать, когда мои пальцы сами собой сомкнулись на обтянутой кожей рукояти фейрийского меча. Мать моя женщина. Я никогда не умела отклонять вызовы…

Рэн широко улыбнулся:

– Ну вот и славно! – Положив свой меч одним концом на плечо, он беспечно зашагал обратно к прогалине, на которой только что уделал Кэрриона, и продолжил на ходу рассказ: – На западе, в Вориэле, портовом городе Западного Доу, Дарн впадает в мо… – Генерал резко развернулся ко мне и поставил блок.

Секунду назад я смотрела в его спину, а в следующий миг он смотрел мне в глаза, присев так, что его плечи оказались на уровне моей груди, и держал меч над своей головой в защитной позиции, прямо под моим клинком.

Я, конечно же, собиралась ударить только понарошку и развернула оружие, чтобы лезвие хлопнуло Рэна по плечу плашмя. Мне это казалось отличным началом для поединка. Элрой в свое время донимал меня старым добрым напутствием: «Не теряй бдительности! Никогда не поворачивайся к врагу спиной!» – и заставал врасплох столько раз, что и не сосчитаешь. Но с Рэном у меня такой фокус не прошел, поскольку он, судя по всему, хорошо усвоил эту истину и действительно не терял бдительности. Ну, или у него был лишний глаз на затылке, не знаю. В общем, он и бровью не повел.

– В ясную погоду с прибрежных скал Западного Доу можно увидеть остров Тарран-Росс. – Рэн надвинулся на меня.

Я увидела серебряную вспышку – это сверкнул его меч.

Потом я увидела беременное снегом небо.

Затем – землю.

И наконец – звезды.

Все произошло в один миг.

Торжествующий вопль Кэрриона разнесся над берегом.

– Это было смешно! – констатировал он. – Теперь я понимаю, почему ты так угорала, глядя на мой бой со стороны!

Я хотела как следует обругать Кэрриона за то, что он такой паскуда, но не могла не признать, что парень прав: еще недавно я сама потешалась над ним от души. Так что все было по-честному. И в любом случае я не могла, блин, даже вздохнуть.

На фоне серо-стального неба прямо надо мной нависло лицо Рэна.

– Ты в порядке? – нахмурился он.

– Э-э-э… Вроде бы…

Он хмыкнул:

– Хочешь продолжить?

– Да.

Собственно, если тебя уже разок уронили, почему бы не согласиться еще на десяток полетов мордой в снег? Тем не менее, пока он помогал мне подняться на ноги, я решила, что не повторю это падение ни за что на свете. У меня было время понаблюдать, как сражается Рэнфис, я изучила, как он двигается, а значит, теперь смогу сама подладиться под его стиль. Я быстро учусь.

Когда он снова атаковал, я была готова. Рэн обрушил на меня град ударов, сталь в его руках сверкала молнией, но каждый раз мне удавалось парировать выпады. Когда же он перехватил рукоять второй рукой и принялся орудовать мечом, как палицей, я тоже сменила тактику и по-прежнему успешно отводила удары.

Поначалу я только оборонялась. Прошел час, тучи сделались темнее, и Рэн, который до этого подбадривал меня одобрительными восклицаниями, вдруг взглянул с вызовом:

– В чем дело, Сейрис? Где боевой пыл? Ты никогда не победишь в схватке, если будешь бояться запачкать кровью свой клинок. Давай же. Дерись!

О, так ему приспичило подраться не понарошку?

Что ж, хочешь драки – получи.

Приятно было ощущать такую свободу движений и держать в руках оружие. С тех пор как Харрон, гвардейский капитан Мадры, связал мне руки за спиной и вонзил в живот меч, я постоянно чувствовала себя уязвимой, слабой, беспомощной. Но теперь… Я снова стала самой собой – той девчонкой, которая уложила трех гвардейцев бессмертной королевы на песок перед таверной «Мираж», девчонкой, которую многие зильваренские головорезы в свое время недооценили себе на беду. Вся ярость, весь страх, копившиеся во мне с того самого момента, как я ступила в Зал зеркал, сейчас вырвались наружу, грянули боевым кличем.

Я бросилась на Рэнфиса, подняв меч, и закричала.

Генерал имел дело с противниками посерьезнее меня. Я даже представить себе боялась те ужасы, свидетелями которых он был на нескончаемой войне. Но его глаза слегка прищурились, когда он отражал первую серию моих ударов. Ему пришлось напрячься – самую малость. Я прекрасно понимала, что он мог бы положить конец нашей схватке в мгновение ока, если бы захотел. Но когда мне все-таки удалось заставить его отступить на один-единственный шаг, мое сердце запело от гордости. Он взаправду отступил – без поддавков, мой напор его вынудил. Кэрриону этого не удалось, а я…

– Ты так суетишься, размахивая мечом, будто сама нарываешься на смертельный выпад.

Я уже предугадала направление следующего замысловатого удара Рэна, но этот голос прозвучал прямо у меня над ухом и заставил отвлечься. Острие фейрийского меча крутанулось вокруг моего клинка, оружие выскользнуло у меня из руки, завертелось в воздухе и, описав красивую дугу, воткнулось в снег у ног Кингфишера.

Мерзавец похлопал в ладоши:

– Я смотрю, ты освоила технику разоружения в совершенстве.

На нем по-прежнему был тяжелый черный плащ, но капюшон он снял. Мы стояли на берегу реки, довольно далеко от окраины лагеря, и никто его здесь не мог увидеть. Волк на латном воротнике исправно скалился и отблескивал серебром.

– Я знаю, что это в принципе недостижимо, но не мог бы ты хотя бы попробовать быть полюбезнее? – сказал Рэн, пытаясь рассмотреть друга за повалившим вдруг во все тяжкие снегом.

Кингфишер тщательно обдумал его просьбу и пожал плечами:

– Попробовать, конечно, можно.

Ну ясное дело, он просто обязан был появиться в тот момент, когда я уже почти пробила защиту Рэна! Должен был отвлечь меня, чтобы все испортить! Таково уж мое собачье невезение… Но я не собиралась показывать досаду – нет уж, в этот раз я не доставлю ему такого удовольствия.

– Дай-ка угадаю. Ты решил лично преподать мне урок и доказать, что я не умею владеть мечом? Ну, давай, рискни. – Я поманила его к себе. – К вашим услугам.

Было ясно, что против такого бойца я долго не продержусь, но разок-то уж точно пощекочу его острием, прежде чем он изрубит меня в куски.

Кингфишер одарил меня убийственной усмешкой:

– Ты не готова к поединку со мной, человек. А в поддавки я не играю.

– Офицеры уже собрались? – спросил Рэн, шагнув к Кингфишеру. – Настало время с ними поговорить.

Кингфишер кивнул:

– Только надо дождаться парочку опаздывающих.

– Тогда у меня есть время заскочить в палатку и переодеться. Встретимся в штабном шатре.

Рэн зашагал к лагерю, но Кингфишер перехватил его за локоть:

– Не думаю, что мое присутствие так уж необходимо.

Впервые за все время знакомства с Рэнфисом я увидела, как его черты исказила настоящая злость:

– Не просто необходимо. Без тебя не обойтись. Мы это уже обсуждали, брат. Если у тебя еще осталась хоть капля любви и уважения ко мне, ты будешь на этом совете.

Судя по выражению лица, Кингфишер сначала собирался сказать твердое «нет», но затем он посмотрел Рэну в глаза, досадливо выдохнул через нос и отпустил его руку:

– Ладно. Я там буду. А пока прихвати с собой мальчишку, мне нужно потолковать с алхимиком.

Неужто меня повысили из бабочек в алхимики? Однако, несмотря на то что Кингфишер не назвал меня Ошей, тон его по-прежнему был крайне пренебрежительным.

Я вприпрыжку бежала за ним, пока он с бешеной скоростью шагал по лагерю, снова накинув на голову капюшон так, чтобы скрыть лицо от любопытных взглядов, которые бросали на него фейрийские воины, готовившие еду на кострах, когда мы проносились мимо. Спустя некоторое время, впрочем, до меня дошло, что объектом их любопытства был вовсе не Кингфишер. Все вокруг таращились на меня.

– Человек?!..

– Это же человек…

– Ни дать ни взять человек!..

Я уже и забыла, что в Ивелии меня принимают за диковинную зверушку. По Зимнему дворцу мгновенно разнеслась весть, что в королевстве появился человек – впервые с тех пор, как род людской был уничтожен здесь много веков назад. Но ажиотаж вокруг моей персоны сошел на нет так же быстро, как и возник – очень скоро ивелийская придворная знать забыла о моем существовании. Здесь же я снова оказалась сенсацией тысячелетия. Некоторые воины, должно быть, и вовсе ни разу не видели людей за всю свою жизнь. Я чувствовала на себе столько пристальных взглядов, что хотелось поскорее забиться в какую-нибудь нору и не вылезать, но спрятаться посреди лагеря было негде, поэтому я прибавила скорость, чтобы догнать Кингфишера:

– Куда ты, блин, меня так долго ведешь?

– В свою палатку, – обронил он.

В палатку? Я ему такой ад устрою, если он попытается оставить меня там, как тогда, в своей спальне…

– Проклятие, ты можешь идти помедленнее? У меня ноги короче, чем у тебя!

Кингфишер что-то сердито проворчал себе под нос, но все же слегка замедлил шаг. Я думала, мы направляемся в какой-нибудь из двухэтажных деревянных домиков в центре лагеря, но мы миновали торговые ряды, и что-то похожее на продуктовую лавку, и целый ряд таинственных сооружений, а потом основательные постройки закончились, и вокруг опять расплескалось море серых палаток.

Значит, у него где-то тут свой большой шатер, не иначе. Ведь Кингфишеру нужно просторное жилище, соответствующее его непомерному гребаному эго. Но я пока не видела здесь ни одного роскошного шатра с огромным навесом, расшитым золотыми нитями и разукрашенным ленточками или типа того. Все палатки были одного размера и цвета, все как одна замызганные и потрепанные непогодой.

Наш марш-бросок по грязи, взбитой сотнями ног – столько народа сновало по проходам, что снег там не задерживался, – все-таки подошел к концу. Кингфишер остановился, откинул полог самой обычной палатки и отступил, придерживая его для меня:

– Заходи. Пожалуйста. – На втором слове он поморщился – хорошие манеры давались ему непросто, прямо-таки через боль.

Я, однако, добровольно вошла в палатку благодаря этому волшебному слову. Внутри в небольшой жаровне горел огонь, но дыма не было, хотя ни вытяжки, ни даже дыры в потолке не наблюдалось. Мне понадобилось немало времени, чтобы перестать удивляться повседневному, бытовому применению магии, тем не менее жилище Кингфишера меня удивило, да еще как. В некотором смысле я оказалась права – лагерные палатки для Кингфишера были маловаты, и он действительно обеспечил себе комфортные условия проживания. Снаружи об этом догадаться было невозможно, но пространство внутри солдатской палатки оказалось раз в десять больше, чем предполагали ее внешние размеры. Внушительная, королевских габаритов, кровать стояла в самой глубине. Она была не так велика, как его ложе в Калише, и все же не имела ничего общего с походной койкой, которая наверняка ждала меня где-то в этой адской дыре под названием Иррин. Напротив жаровни высился шкаф, доверху набитый книгами. Книги здесь были повсюду. Они громоздились целыми стопками на ковре – да-да, ковер там тоже был! – у ножек кровати и рядом с пухлым, невероятно мягким на вид диваном. Одна, открытая, даже лежала на столике с причиндалами для умывания у входа в палатку.

– Исследованиями какими-то занимаешься? – спросила я, потому что не могла допустить и мысли о том, что такой персонаж, как Кингфишер, может просто так, от безделья, читать романы.

Он окинул взглядом свое книжное собрание, занимавшее все свободные поверхности в этом странном помещении, и проворчал:

– Как ты догадалась?

– Изучаешь что-то важное? – ответила я вопросом на вопрос.

– Важное лично для меня, – буркнул Кингфишер, и, судя по резкости тона, продолжать разговор на эту тему он не собирался.

Я не стала настаивать.

В центре палатки находился деревянный стол, за которым свободно уместились бы четверо гостей. На столе стояли корзинка с булочками и две миски с горячим супом, исходящим па́ром.

Я окинула взглядом стол, накрытый для двоих, и хмуро осведомилась:

– А это еще что?

Кингфишер, устало вздохнув, снял плащ и бросил его на кровать, затем тяжело опустился на стул за столом и принялся массировать виски.

– Это всего лишь еда, – сказал он. – Давай перекусим и постараемся на этот раз обойтись без разборок. Пожалуйста.

Опять это слово… Разборки с ним были генеральной линией моего поведения. По-другому просто не получалось. Но он выглядел таким усталым и поникшим, что у меня не хватило духу возразить. Поэтому я тоже села за стол и молча взялась за еду.

Кингфишер перестал массировать виски и уставился на меня, ловя каждое мое движение. Ртуть вихрилась вокруг его правого зрачка, словно там бушевал ураган. Когда я съела полмиски супа, он наконец тоже взял ложку и последовал моему примеру.

– Там, на берегу, я успел за вами немного понаблюдать. Ты хорошо сражалась.

Это что? Комплимент? От Кингфишера? Вместо того чтобы раздуться от гордости, я почувствовала раздражение.

– Бьюсь об заклад, тебя это шокировало. Человек женского пола дерзнул выступить против фейрийского воина!

Он лукаво покосился на меня:

– Нет, не шокировало. Боевую подготовку можно распознать сразу – по тому, как кто-либо двигается, человек или фейри. Я с первого взгляда на тебя понял, что ты умеешь драться. Но не переоценивай себя, Оша. Рэн бился с тобой даже не вполсилы, а так, понарошку.

– Ты думаешь, я бы его не одолела? – с вызовом спросила я, хотя сама прекрасно знала, что не одолела бы ни за что на свете. Но хотелось подразнить Кингфишера, заставить его поверить, что я это всерьез.

Он не повелся на приманку, лишь рассеянно обронил:

– Рэн не был бы генералом этой армии, если бы ты могла его одолеть. – И, проводив взглядом очередную ложку супа, которую я отправила в рот, неожиданно мягко проговорил: – Стало быть, иногда ты бываешь покладистой.

Я замерла, не донеся до рта очередную порцию:

– Удивительное дело, да? Оказывается, люди могут охотно выполнять вежливые просьбы, а не только против своей воли подчиняться приказам. Кто бы мог подумать!

Кингфишер тоже зачерпнул из своей миски; на шее дернулся кадык, когда он проглотил ложку супа. Теперь можно было лучше рассмотреть татуировки у него на тыльной стороне ладоней. На обеих руках были фейрийские руны. Изящные линии замысловато переплетались на коже, извивались, перетекали друг в друга – узор как будто менялся у меня на глазах. Я отвела взгляд и спросила:

– Зачем тебе вообще нужна моя покладистость? Ведь тебе так же, как Беликону, нравится внушать страх, запугивать, показывать свою власть над окружающими. Тебя это заводит, верно?

При упоминании отчима его лицо помрачнело, но всего на секунду – он быстро совладал с собой, и выражение опять сделалось непроницаемым. Я лишь заметила, как чуть крепче сжались его челюсти, когда он брал из корзинки булку.

– Я никогда не стремился к власти, Оша, – спокойно сказал Кингфишер. – И у меня нет ничего общего с королем Беликоном.

– А по-моему, есть. Иначе зачем ты так упорно пытаешься меня контролировать? Может, когда-то люди были здесь… рабами? В этом все дело?

Он безрадостно рассмеялся и покачал головой:

– Люди никогда не были рабами в этом мире. По крайней мере, для ивелийцев. После того как на мой народ легло проклятие крови много тысячелетий назад, вы стали для нас едой. Но рабами точно не были.

Проклятие крови… Он заводил об этом речь еще в покоях Зимнего дворца. Сказал тогда, что острые клыки у фейри – все, что осталось от того проклятия. Получается, фейрийские дети с тех пор рождаются с клыками, либо молочные зубы у них меняются на клыки… Или Кингфишер уже родился к тому времени, когда было наложено проклятие крови, и тоже стал его жертвой, страдал, а потом избавился от него? Но у всех виденных мною фейри были удлиненные верхние зубы, так что вряд ли. Скорее все же произошли какие-то глубинные изменения в их природе.

Кингфишер перехватил мой взгляд.

– Мне надо, чтобы ты подчинялась моим указаниям, потому что именно я привел тебя сюда, а значит, я за тебя в ответе. Кроме того, ты нужна мне живой, чтобы изготовить реликвии для наших воинов. Без реликвий мы погрязнем в войне с Саназротом навеки, потому что ни одна сторона не сможет одержать верх. И в этом случае я никогда не получу фамильные земли обратно. Так что да. Я буду и дальше тебя контролировать и заставлять подчиняться моим приказам, если потребуется. И никаких угрызений совести по этому поводу у меня не возникнет – ставки слишком высоки.

– А тебе не приходило в голову, что самой себе я тоже нужна живой? Что я не собираюсь умирать и сама сделала бы все, что от меня требуется, если бы ты просто объяснил мне, насколько это важно для моего здоровья?

Он молча смотрел на меня. Вьющиеся волосы падали на его лицо, и глаза оставались в тени – я не могла прочесть их выражение, но у меня в груди под его взглядом начал разгораться странный огонек, там зарождалась волна тепла, и не могу сказать, что это было неприятно. Не только его взгляд был тому виной. Что-то еще странным образом действовало на меня, то, на что само отзывалось все мое тело. Его запах кружил мне голову и раньше, я ощущала присутствие Кингфишера прежде, чем он появлялся в поле зрения, у меня щемило сердце всякий раз, когда он оказывался близко, и…

Кингфишер отвел от меня взгляд и уставился в миску с супом.

– Мой способ сохранить тебе жизнь быстрее и проще, – тихо сказал он. – Я не могу рисковать твоим здоровьем. Не могу потерять алхимика, который должен изготовить реликвии. Слишком многое поставлено на карту.

Я с громким стуком опустила ложку на стол:

– Ты безнадежен!

– Не понимаю, о чем ты.

– Да все ты понимаешь, блин!

– Ладно. Что тебе нужно?

– Я хочу помочь тебе, Фишер! И сделаю это с радостью. Пусть я не понимаю твой народ и не думаю, что все без исключения обитатели этого королевства заслуживают победы в войне, но кто я такая, чтобы вас судить, верно? По какой-то причине мне достался диковинный дар, и он может спасти Ивелию от опустошения ордой кровожадных монстров. Я видела, на что они способны. Я знаю, как они ужасны, и не хочу, чтобы эти твари напали на кого-то еще! Можешь ты в конце концов просто поверить, что я…

От пальцев Кингфишера протянулись черные тени, дым заклубился вокруг ножек стола, вполз на столешницу, накрыл плетеную корзинку с хлебом и наши миски с супом, как утренний туман заволакивает поле. Стол с треском сложился, рухнул на пол и исчез в этих черных клубах. А Кингфишер уже вскочил и ринулся ко мне, подхватил со стула, оторвал от земли, метнулся со мной через палатку. В следующее мгновение моя спина врезалась во что-то твердое – в книжный шкаф? – и воздух из легких куда-то делся, я потеряла возможность дышать, но не от боли, а от того, что Кингфишер впился в мои губы.

На долю мгновения я растерялась – подумала, что это бред, что я сплю, заблудилась в фантазиях. Потому что такое не должно было произойти наяву. «Это не явь, не может быть явью…» – завертелось в голове.

Но когда его язык проник мне в рот, а потом жаркое дыхание обожгло лицо, все вернулось на свои места. Эта была явь, доподлинная реальность. Осознание меня потрясло, но я не хотела, чтобы все закончилось, – он нужен был мне как воздух. Отбросив панические мысли, я обхватила Кингфишера ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице, запустила пальцы ему в волосы и ответила на поцелуй так, как будто от этого зависела моя жизнь. Он удерживал меня на весу, своим телом прижимая к какой-то опоре, поэтому руки у него были свободны. Они скользнули на мою талию, но долго там не задержались. Я тихо застонала, когда он сжал ладонями грудь – смял, нащупал сквозь ткань рубахи соски, сдавил их, и у меня внизу живота полыхнуло желание. Теперь я ощущала Кингфишера всем своим существом, повсюду, где наши тела соприкасались. Мои руки скользили по его плечам и спине, которые бугрились мускулами. От него исходили жар дыхания, запах студеного горного ветра, мятных листьев, ночного леса, и…

– О боги! Фишер!

Его губы скользнули по моей шее, и кожа у меня покрылась мурашками, когда он провел языком по беззащитной линии горла – это горячее влажное прикосновение застало меня врасплох настолько, что я, не сдержавшись, застонала громче.

Прохрипев низким, гортанным голосом проклятие, не отрывая губ от моей шеи, он одновременно слегка отстранился, так, что я скользнула ниже, к его бедрам, и почувствовала… о боги. Член, зажатый между нашими телами, оказался офигительно твердым. Я крепче обхватила Кингфишера ногами, он прильнул ко мне, прижимаясь все теснее, и мир вокруг разлетелся на тысячи осколков.

Как же я его хотела…

– Кингфишер! – криком вырвалось у меня его имя.

Он в ответ издал глухой звериный рык, отчего у меня по спине прокатилась дрожь предвкушения. Волны жара бушевали во мне. Меня уносило огненным приливом. Я сама не заметила, как задвигала бедрами, – он напрягался всем телом каждый раз, когда я давила на член сильнее, его пальцы глубже вонзались в мою кожу, поцелуи, которыми он покрывал мою шею, становились требовательнее.

– Фишер! Я хочу… хочу… тебя… – задыхаясь, выговорила я.

И в тот же миг Кингфишер отпрянул, будто я опрокинула на него ведро ледяной воды. Мои ноги оказались на земле, а он уже в другом конце палатки приглаживал растрепанные черные вихры. Его отсутствие я ощутила, как открытую рану.

Ох, проклятие распроклятое…

Тысячи мыслей вихрем взвились у меня в голове.

Нельзя было позволить ему поцеловать меня.

И отвечать на его поцелуй было нельзя.

И так прижиматься к члену.

И стонать в голос.

Уж точно нельзя было говорить, что я его хочу.

Ну зачем, боги близкие и далекие, зачем я это сказала?!

Мне сделалось нехорошо.

Кингфишер, закрыв лицо руками, зарычал, потом отвел руки, вскинул голову, взглянул на меня – и мое сердце ушло в пятки.

– Фишер…

Вихрем промчавшись по палатке, он замер напротив меня, взял мое лицо в ладони – и снова поцеловал. Жадно. Стремительно. Его губы опять прижались к моим, но не раскрылись. Этот поцелуй длился всего секунду, но у меня от него внутри все перевернулось.

– Фишер!..

Он решительно качнул головой, заклиная меня взглядом молчать, схватил мою руку и приложил ее ладонью к своей груди, в самом центре.

Бум-бум, бум-бум, бум-бум…

Его сердце колотилось отчаянно, как человеческое, почти без пауз между ударами. Это был совсем не тот размеренный, неспешный ритм, которым он хвалился в кузнице Зимнего дворца. Я хотела отдернуть руку, ошеломленная этим неистовым барабанным боем, но Кингфишер держал ее крепко.

Он не произнес ни слова, выдержал мой взгляд не мигая, и впервые ртуть прекратила пляску вокруг правого зрачка – не шелохнулась ни разу. На лице Кингфишера не было ни надменности, ни презрения, ни бравады, ни самодовольной ухмылки. Его грудь тяжело вздымалась. Он с трудом сглотнул и кивнул – словно самому себе.

– Мне нельзя ничему верить, – едва слышно прошептал он и отпустил мою руку.

Отпустил лишь тогда, когда мне уже не хотелось, чтобы он ее отпускал. Когда я отчаянно нуждалась в том, чтобы он остался со мной и объяснил, что же все-таки произошло за последние две минуты. За сто двадцать секунд.

Но он взял плащ, накинул его на плечи и вышел из палатки в меркнущий вечерний свет.

Кингфишер не просил меня оставаться в его палатке, даже не приказывал ждать его там, поэтому я сделала ровно то, что на моем месте сделала бы любая нормальная женщина, – сбежала. Сумерки быстро сгущались, пока я мчалась по военному лагерю. Повсюду вокруг фейрийские воины в доспехах спешили куда-то в одном направлении. Все были при оружии. Все озабочены. Мало кто удостаивал меня взглядом дважды. Воздух искрил от внезапно распространившегося нервного напряжения. Ноздри щекотал запах дыма и жареного мяса, но он не мог заставить меня забыть аромат мяты и стылого ночного леса.

Кингфишер меня поцеловал.

Не просто поцеловал. Я все еще почти физически ощущала его ладони на своей талии. Соски пульсировали от боли, которую он причинил, сердце выбивало барабанную дробь, когда я пробиралась через толпу воинов в поисках…

Боги, в поисках чего? Куда я, собственно, направлялась? Понятия не имею. Главное – прочь от палатки Кингфишера. По рассеянности я позволила толпе воинов увлечь меня за собой и даже не заметила, как закончился снегопад. Снег перестал, но небо над головой набухло фиолетовым кровоподтеком, и оставшиеся злые тучи не сулили ничего хорошего. Я снова перешла на бег и бежала до тех пор, пока бежать дальше стало некуда – передо мной высились, как стражники, горы, грозя пиками небу, а с южной стороны лагерь огибал Дарн, поймавший меня в свой капкан. Ничего не оставалось, как последовать за воинами к большому шатру на прогалине, рядом с которым трещал могучий костер, плюясь искрами в подступавшую ночную тьму.

Мне повезло, что я заметила Рэнфиса. Толпа воинов расступилась перед ним, когда он двинулся ко входу в шатер, а я осталась стоять прямо у него на пути. Грозный взгляд немедленно смягчился, как только упал на меня.

– Сейрис? А где Кингфишер? – спросил генерал, положив руку мне на плечо и увлекая за собой к шатру.

– Понятия не имею.

Это была чистая правда.

На лице Рэна отразилось понимание, затем озабоченность. Он склонился ко мне ближе, его ноздри раздулись, втягивая воздух… Проклятие!

– Ты в порядке? – осторожно поинтересовался он.

– Да! Да, конечно, я нормально себя чувствую. Мы не… – У меня предательски вспыхнули щеки. – Он не причинил мне вреда.

– Ну, это понятно. Я же его знаю. Кингфишер никогда бы не… – Рэн тоже смешался и замолчал, остановившись перед входом в шатер. Затем продолжил со всей деликатностью: – У меня обоняние не хуже, чем у Кингфишера, Сейрис. Волноваться о твоем физическом самочувствии не было причин. Я спросил, в порядке ли ты. Это немного другое.

Кое-как совладав с неловкостью во второй раз, я пришла в ужас. Теперь что, так всегда будет? Каждый оказавшийся поблизости фейри станет бросать на меня косые взгляды всякий раз, сто́ит мне возбудиться? Ох ты ж блин…

– Я в порядке, – сказала я на этот раз с большей уверенностью. – Честное слово, в полном. Просто не знала, где вас всех искать, и заблудилась немножко.

В штабном шатре было душно и жарко. Вернее, мне следовало бы сказать не в шатре, а в зале совета. Магия превратила внутреннее пространство шатра в настоящий зал с каменными стенами, большим камином и полом из мраморных плит. На стенах висели гобелены и картины с батальными сценами. До потолка было футов двенадцать. На книжных полках и небольших столиках по углам, повсюду, на всех поверхностях горели свечи, и отсветы пламени плясали на стенах. Здесь в ожидании Рэна собрались как минимум два десятка воинов. Едва мы вошли, все они обернулись, устремили взоры на него и почтительно склонили головы.

Кэррион Свифт тоже там был – развалился в кресле у камина. На животе у него стояла тарелка с добрым куском пирога. Рыжая скотина с наслаждением жевала, не обращая ни малейшего внимания на царившее в зале странное напряжение, которое я почувствовала, едва переступив порог.

– Иди скорее сядь рядом со Свифтом, – шепнул мне Рэн. – Как можно ближе к огню в камине. Так близко, как сможешь вытерпеть. Жар выпарит с твоей кожи… э-э… – Он поморщился. – Короче, ты поняла.

О, еще бы не понять. Жар от огня выпарит феромоны, которые я выделяю всеми порами и которыми покрыта с ног до головы, потому что оказалась наедине с растреклятым Кингфишером. Боги неумирающие…

Я пнула сапог Кэрриона, прорычала, чтобы подвинулся, и уселась возле самого огня. При виде многозначительной улыбочки, которой меня встретил рыжий ворюга, я на секунду испугалась, что он тоже учуял лишнее, но это, разумеется, было невозможно – человеческое обоняние не такое острое, как у фейри.

– Поверить не могу, что ты преспокойно лопаешь пирог, – проворчала я, придвинув скамейку для ног опасно близко к пламени.

– Это не пирог, это киш, – сообщил Кэррион с набитым ртом.

– Что такое «киш»?

– Без понятия. Там взбитые яйца в начинке и чего-то еще. Офигенски вкусно. На, попробуй. – Он протянул мне весь кусок.

Есть я не хотела, и у меня все еще слегка кружилась голова, но просто необходимо было чем-нибудь занять руки, поэтому я взяла киш, откусила, почти не почувствовав вкуса, и вернула его Кэрриону.

– Тут какая-то серьезная разборка назревает, – сказал он и тоже откусил от пирога.

Значит, жулик все же заметил накаленную, прямо-таки взрывоопасную атмосферу в зале.

– Откуда ты знаешь?

– Вон та красотка жаждет крови. – Он бесцеремонно ткнул пальцем в сторону фейрийской воительницы, которая стояла у широкого стола в центре зала и оживленно разговаривала с тремя мужчинами. Волосы у нее были очень светлые, почти белые, а глаза – яркие, сиреневого оттенка. И она действительно была сказочно красива. – Не знаю, о чем они там базарят, но все, кто есть в зале, уже обменялись с ней парой слов на повышенных тонах, а вон тому она даже врезала. – Кэррион кивнул на парня с длинными темными волосами, заплетенными в борцовские косы, и с уже знакомой мне эмблемой: на его кожаном нагруднике была вытиснена оскаленная волчья морда. – У меня такое чувство, что весь сыр-бор из-за нашего Кингфишера. А, Сейрис?

Темноволосый парень заметил, что я на него смотрю, но вместо того чтобы смерить меня угрюмым взглядом, как делали остальные фейри, склонил голову набок и дружелюбно улыбнулся.

Кэррион щелкнул меня по уху.

– Ай! Какого хрена?! – схватилась я за ухо. – Ты что делаешь? Больно же!

– Откуда у тебя кровь на шее? – медленно, тщательно выговаривая каждое слово, спросил он.

– Чего?..

Кэррион протянул руку и коснулся моей шеи. Я отпрянула, но было поздно. Когда он показал мне подушечки пальцев, они были испачканы алым.

– Наверно, поцарапалась чем-то, – беспечно пожал он плечами в следующий миг. – На, кусай. – И опять протянул мне киш.

Я рассеянно впилась зубами в пирог – мысли закружились в голове на бешеной скорости. А правда, блин, откуда у меня на шее кровь?..

И словно в ответ на мой немой вопрос в зал ступила высокая фигура в черном плаще с низко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Но мне видеть лицо не требовалось – сердце мое и так пустилось вскачь. Кингфишер немедленно отыскал меня взглядом и проследил, как я передаю Кэрриону обкусанный пирог. По залу тем временем прокатилась волна изумленных возгласов – фейри один за другим понимали, кто пришел, и разевали рты.

– Значит, это правда, – первой обрела дар речи белокурая воительница. – Ты жив.

– Ну конечно, он жив, Данья, – устало подтвердил Рэн. – Мы никогда и не верили в его гибель. Давайте уже начнем и закончим. Фишер, снимай капюшон, ты теперь никого не обманешь.

Кингфишер, склонив голову, откинул капюшон плаща. Волосы у него были мокрые, с них капала вода, по щекам струились ручейки. И одежда тоже вымокла насквозь, так что у ног быстро образовалась небольшая лужа. Он прислонился спиной к стене, вскинув подбородок и скрестив руки на груди.

– Ты что это, Фишер, решил первым делом устроить ночное купание в речке?

Вопрос Даньи прозвучал игриво, но, похоже, не только я уловила ядовитые нотки – Кэррион покосился на меня, многозначительно вскинув бровь, точь-в-точь как зильваренские старые сплетники, собиравшиеся по вечерам на лавочке у «Дома Калы». Он в очередной раз откусил от киша и передал его мне.

Кингфишер наблюдал за маневром Кэрриона из другого конца зала, играя желваками на скулах, затем снова опустил голову и тихо ответил:

– Типа того.

– А чего замолчал? – Данья широко развела руки. – Мы все здесь, Фишер. Давай рассказывай. Хотелось бы услышать, с какого переполоха ты взял и бросил нас на сотню с лишним лет. И почему теперь вдруг решил так скромно приползти обратно поджав хвост да затаиться.

– Я не таился, – скучающе проговорил Кингфишер.

– Хрена с два! – огрызнулась Данья. – На прошлой неделе ты уже был в лагере! И за неделю до этого тоже!

– Данья…

– Нет! Нет, Фишер, не перебивай. Ты был здесь – и слова не сказал ни одному из нас. На глаза никому не показался, демон тебя задери! Сколько раз каждый из тех, кто сейчас в этом зале, сражался бок о бок с тобой? Сколько крови мы вместе пролили? Мы все были одной семьей, а ты нас просто бросил!

Кингфишер молчал. В его защиту выступил Рэнфис:

– Все было не так, Данья, и тебе это отлично известно.

– Ха! Я тебя умоляю! Все, что мне известно, – это что я стояла на поле брани под Гиллетраем, смотрела, как целый город, наводненный полчищами Малькольма, сгорает дотла вместе с ивелийскими семьями, а Фишер вдруг взял и растворился в воздухе!

– Ты сама не знаешь, что несешь! – Лицо Рэна исказилось от бешенства – я и не думала, что он способен на такие эмоции.

– Вот тут ты прав! Не знаю! И кому-нибудь надо срочно меня просветить, пока я не воткнула меч в глотку этого предателя!

– Полегче, Данья. – На сей раз белокурую фейри прервал не Рэн. Парень с темными борцовскими косами, тот самый, который улыбался мне прежде, обошел стол и встал рядом с Кингфишером. – Я позволил тебе влепить мне затрещину ради забавы, но ты на хрен спятила, если думаешь, что я дам тебе перерезать горло нашему командиру.

– Все нормально, Лоррет, – спокойно сказал ему Кингфишер.

– Он больше не наш командир! – рявкнула Данья, в ярости наставив указующий перст на Кингфишера. – Он потерял это звание, когда бросил нас!

– Уймись, Данья! – ощерившись, прорычал Рэн.

Боги неумирающие, дело шло к кровопролитию… Я отломила корочку от киша и сунула ее в рот. При других обстоятельствах я наслаждалась бы каждой крошкой этого восхитительного лакомства, тающего на языке, но тогда мне казалось, что я жую горсть пепла.

Взгляд Кингфишера метнулся ко мне, плечи его дрогнули.

– Ради всего святого, Фишер, расскажи им, что тогда произошло, – повернулся к нему Рэнфис. – Они все поймут, как только узнают…

– Нет. – Это слово эхом разнеслось по залу. Кингфишер оттолкнулся от стены, выпрямился во весь рост и обвел лица стоявших перед ним фейрийских воинов взглядом, полным сожаления. – Мне жаль, искренне жаль, что так случилось. Я не собирался покидать вас под Гиллетраем. И я хотел бы объяснить, почему мне пришлось уйти, но не могу. Знайте одно: у меня не было выбора.

Слеза скатилась по щеке Даньи, и воительница сделала шаг вперед. Ее голос дрожал, когда она спросила:

– Это Беликон, да? Он заставил тебя уйти? Я понимаю, почему нам пришлось поджечь город, но…

– Я не могу тебе сказать. – Маска бесстрастности куда-то исчезла – лицо Кингфишера исказила му́ка. – Хотел бы, но не могу. Я вернулся, как только появился шанс. Поверь мне.

Она молча смотрела на него некоторое время – в прекрасных сиреневых глазах блестели непролитые слезы. Я подумала, что ей очень хочется поверить ему. Очень хочется, чтобы этих слов было достаточно. Но их оказалось мало. Данья выхватила меч из ножен на бедре и, оскалив зубы, с воплем «Предатель!» ринулась на Кингфишера – тело стремительно промелькнуло размытой в воздухе полосой, словно сверкнула золотая молния, оставив за собой отблески.

Но я видела все до мельчайших подробностей: ее перекошенное страданием лицо, когда она выбросила вперед руку с мечом, целя острием в шею Кингфишера, и то, как поникли его плечи, будто он смирился с тем, что должно было сейчас произойти, и готовился принять любой исход. Но я-то не смирилась! Моя рука сама собой взметнулась в сторону Даньи, изо рта сам собой вырвался отчаянный крик:

– СТОООЙ!

Тело Даньи дернулось в сторону, резко сменив траекторию движения. Незримая сила отбросила ее и впечатала в деревянную столешницу. Но не из-за этого два десятка ошеломленных взглядов устремились на меня, а из-за того, что меч, вырвавшийся из руки Даньи, разлетелся на тысячи тонких острых осколков. Эти стальные иглы со свистом рассекли воздух и вонзились в стену над головой Рэна с такой силой, что некоторые целиком ушли в шероховатую каменную кладку.

Кэррион чуть не опрокинулся на пол вместе с креслом – ему пришлось уцепиться за каминную полку. Челюсть у него отвисла.

– Чтоб я сдох! – прошептал он.

Не меньшее потрясение отражалось и на остальных лицах в зале совета. Только Кингфишер сохранил спокойствие. Он смотрел на меня с очень серьезным видом, слегка нахмурив черные брови.

Данья кое-как встала на ноги и развернулась в мою сторону – на самом деле она впервые удостоила меня вниманием с тех пор, как мы с Рэном сюда вошли.

– У нас тут что, гребаный алхимик?! – выдохнула воительница в полном ошеломлении.

– Она моя, – сказал Кингфишер.

Прежде чем кто-нибудь еще успел подать голос, раздался оглушительный грохот – БУМ-М! – и земля содрогнулась у нас под ногами.

– ЛЕДОКОЛЫ! ЛЕДОКОЛЫ! ЛЕДОКОЛЫ! – донеслись крики снаружи.

– Что происходит? – прошептала я.

А вокруг разбушевался адский хаос – все фейрийские воины, включая Рэна, разом рванули к выходу, доставая оружие из ножен. Кингфишер же хранил неподвижность чуть дольше других – еще на одну долю секунды его взгляд задержался на мне, а брови застыли, сойдясь на переносице, но потом он тоже сделал шаг вперед и исчез в облаке сверкающего черного песка.

Темноволосый парень по имени Лоррет покинул шатер последним.

– Оставайтесь здесь, – сказал он нам с Кэррионом, проходя мимо. – Не покидайте это место. Я серьезно.

– Что за хрень там творится? – спросил его Кэррион.

– Саназрот пошел в наступление. Враг уже на берегу. Нужно разбить лед, чтобы мертвецы не смогли пересечь реку.

Пока мы были в штабном шатре, над лагерем сгустилась ночь. Небо стало черным как смоль, злой ветер трепал палатки и закручивал вихрями искры над кострами. Один уголек, принесенный сильным порывом, прожег мне плащ, но это оказалось ничтожнейшей из моих забот. Все воины в лагере спешили к берегу Дарна; у каждого в руках была либо чудовищных размеров кувалда, либо не менее жуткий топор.

– Не надо нам туда соваться, – повторила я в девяносто девятый раз, но Кэррион Свифт и сейчас пропустил это мимо ушей.

– Я не собираюсь отсиживаться в штабе, когда мы все, похоже, в смертельной опасности, – заявил он.

– Ты забыл, сколько раз Рэн сегодня утром уложил тебя на лопатки? Мы здесь не в своей весовой категории, – снова попыталась я его урезонить.

Вид у Кэрриона был крайне решительный.

– Может, я и не ушатаю в бою никого из тех говнюков, которые на нас попрут, зато уж лед-то колоть точно смогу. Кроме того, внезапно выяснилось, что моя бывшая умеет превращать стальные мечи в шрапнель, так что, сдается мне, я буду в полной безопасности.

– Я не твоя бывшая! И понятия не имею, как у меня это получилось. Я про шрапнель! Не думаю, что смогу повторить.

– Давай надеяться, что и не понадобится, – с этими словами Кэррион со всех ног помчался к берегу.

Я помедлила, размышляя, не вернуться ли мне все-таки в шатер, но решила, что он прав. Нельзя отсиживаться в тепле и уюте, если вокруг все гремит и грохочет так, будто настал конец времен. На то, чтобы догнать Кэрриона, мне потребовалось двадцать секунд. Еще минута ушла у нас, чтобы добраться до берега.

Мы оба замерли как вкопанные, потрясенные картиной, открывшейся перед нами.

Огромные воины, в два раза выше и шире в плечах, чем Кингфишер, стояли на кромке замерзшей реки. В ритме ударов барабана, гремевших выше по течению, они поднимали гигантские молоты над головой и с чудовищной силой обрушивали их на лед.

БУМ-М!

БУМ-М!

БУМ-М!

Из-под молотов летела ледяная крошка, по льду разбегалась тонкая сеточка трещин, он отвечал металлическим вибрирующим звоном, но его толща оставалась незыблемой. А на другом берегу копошилась, бурлила темная масса, издававшая глухой рев.

– Это… что? – прошептал Кэррион.

Рядом, лихорадочно дыша, остановился какой-то воин. Не из высших фейри. Приглядевшись в полумраке, я узнала Хольгота, духа земли, того са́мого, что встречал нас, когда мы прибыли в лагерь.

– Это… – выдохнул он, – элита саназротской орды. Пятьдесят тысяч бойцов. Они… застали нас врасплох. Если сейчас перейдут… реку… сметут нас с лица земли.

– А что за элита такая? – поинтересовался Кэррион, увязавшись за Хольготом, который отдышался и продолжил путь к кромке реки.

Дух земли бросил через плечо всего одно слово:

– Вампиры!

БУМ-М! БУМ-М! БУМ-М!

Удары молотов градом обрушивались на лед.

Я вглядывалась в полутьму, стараясь отыскать Кингфишера в толпе, но его нигде не было. Рэна тоже не наблюдалось. Вокруг мелькали только незнакомые напряженные лица: все воины спешили присоединиться к ледоколам. Внезапно голубоватая вспышка осветила противоположный берег, и у меня ноги налились свинцом от того, что я там увидела.

Их было тьма-тьмущая.

Тьма кипела, бурлила, клокотала, выла, рычала.

Пятьдесят тысяч жаждущих крови фидеров толпились на дальнем берегу. Когда шар ослепительного бело-голубого света взмыл в воздух и по дуге опустился на середину замерзшей реки, озарив большой участок, первые ряды вампиров уже преодолели по льду половину пути. Шар взорвался, пробив в ледяной толще дыру там, где коснулся поверхности. Вода выплеснулась из полыньи футов на пятьдесят, но вампиры этого будто и не заметили – всем скопом ломились вперед.

– Охренеть, – пробормотал Кэррион. – Капец охренеть…

Я потеряла дар речи и не могла озвучить свою оценку ситуации, но в целом была с ним согласна.

Еще один бело-голубой шар взметнулся над рекой, разбросав блики по приближавшейся черной массе и по воинам на нашем берегу. Потом взлетел второй, третий, четвертый. Каждый взрыв сопровождался оглушительным треском, дыры во льду становились всё шире. Теперь, когда в той части реки ледовый покров потерял целостность, удары молотов у кромки стали более эффективными – мало-помалу по льду расползалась сеть глубоких трещин.

– Как думаешь, это сработает? – шепнул мне Кэррион.

– Не знаю. Идем. Надо помочь.

Это, конечно, было глупо. Каждый из великанов с молотами мог бы в одиночку снести половину зданий в Третьем секторе, но ледяной покров на реке был настолько толстым, что даже у них дело шло еле-еле, а мы по сравнению с этими гигантами были всего лишь людьми – слабыми, хрупкими. И тем не менее мы оба взяли тяжелые кувалды из кучи инструментов, сваленных на берегу, и тоже обрушились на Дарн изо всех сил.

Огненные шары, сыпавшиеся на реку с тех пор, как первые ряды вампиров пошли в наступление, не сумели их остановить – здесь и там твари вспыхивали и сгорали, как сухой трут, но остальные без устали перли вперед. Они были все ближе. Ближе…

У меня горели мышцы рук, спина разламывалась, но я раз за разом вскидывала кувалду и опускала ее на лед, чувствуя, как лопаются пузыри мозолей на ладонях.

Лед содрогался, немилосердно гудел на все лады, а потом вдруг поддался.

Как только он с грохотом разломился, над рекой пронесся вихрь черного дыма, быстро приближаясь к вражескому авангарду. Первые вампиры зашатались на крошащемся льду, посыпались в стылую воду, а дым накинулся на остальных – сбивал с ног так, что они катились кубарем, и подталкивал их к водяным могилам.

– Что происходит? – Кэррион обвел ошалелым взглядом то, что творилось в середине реки.

– Кингфишер, – мрачно сказала я. – Это все Кингфишер.

Вампиры больше не наступали. Огромные фейри-ледоколы еще крошили лед справа и слева от нас, а озверелая саназротская орда на другом берегу уже прекратила атаку. Враги ревели и выли, но оставались на месте.

– Вечер добрый, Кингфишер! – донесся голос из тьмы. – Я так рад, что ты все-таки решил прийти поиграть! Не хочешь со мной поздороваться?

Воительница, вместе с нами коловшая лед на этом берегу реки, фейрийская женщина с ярко-рыжими волосами, побледнела. И другие воины рядом – тоже.

– Это что, Малькольм? – вымолвила она так, будто ушам своим не поверила. – Быть такого не может…

– Он самый, – отозвался мужчина с бугристым шрамом на щеке, вглядываясь в полумрак, разгоняемый бело-голубым сиянием. – Вылез из крепости подразнить нашего командира.

– Но…

– Эй, Кингфишер, покажись! Могу выйти тебе навстречу, если ты этого ждешь!

Толпа монстров на другом берегу расступилась, пропуская кого-то к кромке льда. Это был высокий и стройный, вполне безобидного вида фейри в черном. Прямые как стрела и белые как снег волосы падали ему на плечи. Лицо с тонкими, изящными чертами можно было бы назвать красивым, если бы не… глаза. Кроваво-красные глаза ощупывали цепким взглядом наш берег так, будто ему ничуть не мешал черный дым, еще клубившийся над поверхностью реки.

– Кингфишер, ну же! Я знаю, что ты здесь! – нараспев продолжил демон. – Прошла всего пара недель, с тех пор как мы беседовали с тобой в последний раз. Но знаешь что? Я по тебе соскучился!

Ропот прокатился по рядам фейрийских воинов. Малькольм соскучился по Кингфишеру? Они общались всего две недели назад? Намек был очень даже ясен. Этот Малькольм, король вампиров, хотел, чтобы фейри узнали, что их драгоценный предводитель, только что вернувшийся в лагерь, каким-то образом наладил связь с врагом. Искусство войны во всей его красе. Наипростейший способ выиграть любую войну – это посеять раздор в стане противника, чтобы твои враги тратили время и силы на грызню между собой, а о тебе забыли. Ход был хитрый, но слишком уж очевидный. Тем не менее по лицам окружавших нас воинов было ясно, что Кингфишеру придется дать объяснения.

– Что ж, дорогой, как пожелаешь! – крикнул Малькольм. Беспощадная улыбка обнажила ряд заостренных зубов. – Можешь прятаться и дальше за спинами своих дружков. Мы все равно скоро увидимся!

Кингфишер нашел меня спустя полчаса.

Я сидела у большого костра, горевшего рядом со штабным шатром, и пила горячий сидр из кружки, которую принес мне Рэн. Глаза у Кингфишера были бешеные; взлохмаченные волосы трепал ветер. Он стремительно шел ко мне, смотрел только на меня, но на ходу отрывисто обратился к генералу:

– Приглядишь за надоедой?

– Пригляжу, – устало отозвался Рэн.

– Эй, это же не про меня, надеюсь? – вскинулся Кэррион.

Но Кингфишер не удостоил его ответом и протянул мне руку:

– Идем со мной, или я тебя понесу.

Я встала, взявшись за его ладонь.

– Мы вернемся утром, – бросил он Рэну.

В следующий миг за его спиной завихрилась воронка из черного дыма, он шагнул в теневой портал и дернул меня за собой.

Оникс зарычал, оскалив зубы, когда я ступила в спальню Кингфишера. Там все было точно так, как во времена моего вынужденного заточения после нападения фидеров – мрачное логово полнилось тенями, которые застаивались в углах. Иными словами, все было в духе хозяина этих покоев. Я вдохнула кружащий голову аромат дикой мяты, сосновой хвои – и вздрогнула, потому что он исходил не от комнаты, а на сей раз от ее владельца. Кингфишер стоял за мной так близко, что я спиной чувствовала жар его тела. Татуированные руки обняли меня, ловко распутали завязки плаща, и тот соскользнул с моих плеч на пол.

– Ты никогда не надевала наряды, которые я для тебя оставлял, – прошептал он мне в затылок.

– Я не хочу говорить о нарядах, – шепнула я в ответ.

– Резонно. Тогда давай поговорим о еде.

– О еде? – удивилась я.

Он кивнул.

– Не ешь из одной тарелки с тем балбесом, Оша.

– С каким балбесом?

– Со Свифтом. В штабном шатре ты перекидывалась с ним куском пирога.

– Это был не пирог.

– Без разницы. Больше ты не будешь делить с ним трапезу.

В его тоне прозвучали угрожающие нотки, и во мне сразу проснулся дух противоречия. Если он забыл, что я не из тех, кем можно помыкать, надо ему напомнить.

– Это еще почему? – поинтересовалась я.

– Потому что я так сказал.

– Речь идет о каком-то дурацком фейрийском обычае, про который я не знаю?

– Нет, – отрезал он. – Обычаи тут ни при чем. Можешь есть из одной миски с Лорретом или Рэном хоть каждый день, но не делись пищей с тем балбесом. Ты даже одним воздухом с ним дышать не должна.

– Что ты имеешь против Свифта?

– Я больше не хочу говорить о Свифте, – буркнул он.

Я чуть не расхохоталась. Чуть…

– Ага. Ладно… – Дрожь пробежала по моему позвоночнику – легкое покалывание распространилось от затылка вниз. Что-то происходило внутри меня, медленно, поэтапно, и я боялась того, чем это грозило закончиться. Стена между нами – защитный барьер, дававший чувство безопасности, – делалась все ниже, она разрушалась, теряя кирпичик за кирпичиком. Я могла бы остановить процесс разрушения и залатать прорехи, если бы захотела. Но… боги немилосердные, рядом с ним я и раньше теряла способность дышать, а теперь к тому же помнила жар его ладоней на своем теле, знала, как оно отзывается на его прикосновения – наяву. И я страстно желала получить от него больше, прекрасно понимая, каким самодовольным и беспощадным он может быть, всецело отдавая себе отчет в том, что это желание, если я дам ему волю, станет моей погибелью. – Тогда давай я выберу новую тему. Может, обсудим то, что произошло на…

– На совете в штабе? – Его голос звучал как обычно: не было причин пользоваться магией, ведь он стоял так близко ко мне, что мог бы коснуться губами моего уха, если бы склонился ниже, а я слегка откинула бы голову назад…

– На берегу.

– Я привел тебя сюда как раз для того, чтобы забыть о событиях на берегу.

Забыть? С какой стати он решил, что мне вообще когда-нибудь удастся такое забыть?

– Если бы фидеры добрались до нашего берега…

– Я изрубил бы их в фарш, а кости сложил горой до небес. – Он сказал это с твердой уверенностью, без малейших сомнений в своих возможностях.

– Много фейрийских воинов пострадало бы.

Кингфишер рассмеялся, обдав дыханием мою макушку:

– Идет война. На войне страдают и умирают. Таков порядок вещей. Иногда мертвецы воскресают и едят живых. Получается замкнутый цикл.

Сердце у меня колотилось так, что удары отдавались по всему телу – кровь заполошно пульсировала в руках, в висках, в ложбинке между ключицами. Я обернулась – мне нужно было видеть его лицо, заглянуть ему в глаза. Волевой подбородок с пробивающейся черной щетиной был всего в нескольких дюймах от меня. Латный воротник мерцал серебром, волк скалился на уровне моих глаз. Рубаха воина была покрыта грязью, ворот распахнут так, что виднелись переплетения татуировок.

Кингфишер смотрел на меня с непроницаемым выражением – ждал, что я скажу.

– Это не смешно! Я так… так… – Я не могла заставить себя произнести то, что рвалось наружу. Прозвучав, мое признание стало бы точкой невозврата, а я не была готова сделать последний шаг.

– Ты беспокоилась обо мне, – хрипло сказал Кингфишер.

– Нет! Я…

– Я видел, как ты на меня смотрела в зале совета, когда Данья собиралась перерезать мне горло. Ты испугалась. За меня.

– Я испугалась, что она снесет тебе башку и тогда я не смогу вернуться домой. Ты поклялся отпустить меня в Зильварен, как только я сделаю реликвии из серебряных колец. Никто другой в Ивелии не пойдет на такую сделку со мной, и…

Кривая безрадостная улыбка Кингфишера подсказала мне, что он не поверил ни на секунду. Но продолжать этот спор он не стал.

– Завтра утром, когда ты вернешься в лагерь, тебя разорвут в клочья, – прошептала я.

– Со мной все будет нормально, – возразил Кингфишер.

– Неужели тебя ни капли не беспокоит, что… что твои так называемые «друзья» теперь думают, будто ты помогал тому… Малькольму… и… – Я задохнулась.

Кингфишер закусил нижнюю губу, и взгляд его вдруг смягчился впервые на моей памяти. Осторожно, почти ласково он убрал с моего лица прядь волос, выбившуюся из косы, и заправил ее мне за ухо.

– Дыши ровно, Оша. Вдох, выдох. Это успокаивает.

– Монстры чуть не перешли гребаную реку, а ты предлагаешь мне дышать ровно? И все?

– Они дошли только до середины реки. Как и всегда. Дальше еще ни разу не добирались. Малькольм периодически бросает свои полчища в атаку просто для того, чтобы напомнить о себе. Мы ломаем лед. Он теряет некоторое количество пехотинцев. И все возвращается на круги своя до поры до времени.

– Ты один убил сотни фидеров!

– Нельзя убить то, что уже мертво.

Почему он ничуть не беспокоится? Все шутки шутит. Мне казалось, что Кингфишер в ужасной беде и ничего не делает для того, чтобы спастись.

– Но Данья… – начала я.

– Данья возьмет себя в руки. Остынет. Все остынут к утру и забудут о разборках. Фейри живут долго. Мы давным-давно усвоили, что, если будешь таить злобу, всего лишь без толку испортишь себе пару десятилетий, поэтому быстро улаживаем проблемы и выбрасываем их из головы.

Меня не покидало чувство, что он бредит, отказывается реально оценить опасность.

– Я была в штабном шатре. Твоя проблема с офицерами не улажена, Фишер.

– Может, вместо того чтобы переживать из-за моих друзей, тебе лучше бы…

– Мне нужны ответы! – выпалила я. – Почему Малькольм не похож на фидеров? Он выглядит…

– Нормальным?

– Да!

– Малькольм – высший фейрийский вампир. Самый первый. Проклятие крови пало на наш народ много тысячелетий назад, и фейри тогда превратились в нечто очень похожее на нынешнего Малькольма. Когда было найдено лекарство, мой прадед и многие другие вместе с ним приняли спасение. Они пребывали в ужасе от того, какими монстрами стали, и хотели вернуться к прежней жизни. Но были и такие, кому пришелся по душе дар темной магии, который они получили вместе с проклятием крови. Им нравились обретенное могущество и обещание бессмертия.

– Но ведь все фейри и так бессмертны, разве нет?

Кингфишер рассмеялся:

– Нет, Оша. Мы не бессмертны. Нашей продолжительности жизни посвящено много научных исследований, есть разные гипотезы на эту тему. Так или иначе, мы живем гораздо дольше рода человеческого. Но все-таки стареем и в конце концов умираем. Такие, как Малькольм, не желали стареть. Им мало было тысячелетий, отмеренных от рождения. И то, что должно было стать проклятием и вечным наказанием нашего рода, они приняли добровольно, как благословение. Малькольм – самый могущественный из них. Он их король. Среди всех фейри, решивших остаться вампирами, он один способен полностью обратить кого угодно так, чтобы обращенный не потерял рассудок и остался самим собой. Когда его князья кого-нибудь кусают, жертвы умирают и воскресают без души, от них остается пустая телесная оболочка, лишенная разума и чувств, не испытывающая ничего, кроме неутолимого голода. Они подчиняются своим хозяевам и… убивают.

В том, что я услышала от Кингфишера, были бездны ужаса. Я боялась даже представить, что мою кровь может выпить кто-то из князей Малькольма, чтобы я умерла и вернулась – не к жизни, к существованию – фидером.

– С людьми в Ивелии именно это и произошло? – спросила я, уже замирая от страха перед тем, что услышу в ответ.

– А ты думаешь, куда исчезли твои соплеменники? Большинство солдат в орде Малькольма были когда-то людьми. Ивелийцы, пожелавшие снять с себя проклятие крови, пытались спасти меньших фейри и людей, обитавших в нашем королевстве, но те были легкой добычей для вампиров, более уязвимой. Они не могли защитить себя магией, так что…

Мне сделалось дурно. Я сама хотела знать правду, но знание оказалось невыносимым.

– Ты был у Малькольма, да? Все эти годы, когда никто о тебе ничего не знал… ты провел у него?

Лицо Кингфишера окаменело.

– Я не могу тебе сказать, – проговорил он.

«Я не могу тебе сказать…» Это странное напряжение, сковавшее мышцы вокруг его рта и глаз, показалось мне знакомым, словно и я испытывала нечто подобное. Кингфишер пытался внутренне сопротивляться чему-то или пробиться через заслон. Им как будто что-то управляло, а он…

Вот и ответ.

Он не мог контролировать собственное тело.

– Ты связан кровным зароком, да? – потрясенно вымолвила я. – Ты ведь и правда не можешь мне сказать…

– Замолчи! – отрезал он.

Я ожидала увидеть на его лице облегчение оттого, что хоть кто-то наконец понял, почему он умалчивает, где был и чем занимался во время своего долгого отсутствия. Но его реакция была совсем другой – в голосе звучала досада и даже раздражение.

– Тебе не приходило в голову, что я не хочу говорить, потому что это не твое дело? – резко спросил он.

– Это мое дело! – твердо сказала я.

– Нет, не твое.

– Все, что происходит с тобой, касается меня напрямую. Ты меня не обманешь. В течение последних пятнадцати минут ты был не таким отморозком, каким хотел казаться с тех пор, как сгреб меня вместе с потрохами с пола в Зале зеркал и спас мою жизнь. Ты начинаешь грубить, когда тебе надо от меня отделаться, чтобы я не лезла с расспросами. Огрызаться и ерничать – это всего лишь твой способ держать окружающих на расстоянии вытянутой руки, верно?

– Ты понятия не имеешь, кто я такой! – прорычал он.

Возможно, отчасти Кингфишер был прав. Но я уже начинала понимать, кто он. Начинала догадываться, видеть его лицо под маской. Сколько раз мне говорил об этом Рэн? Рэн все время твердил: уж я-то его знаю, на самом деле он не такой, сейчас он не в себе… Поведение Кингфишера было лишь прикрытием, дымовой завесой. У меня перед глазами как будто рассеялась пелена, и только сейчас я смогла разглядеть то, что скрывалось за ней.

– Ты вовсе не так презрительно ко мне относишься, как хочешь показать, – констатировала я.

Он подался вперед – хищный и опасный, как лев:

– Да неужели?

– Ты не презираешь меня.

– Любопытное предположение.

– Я думаю, ты не испытываешь ко мне ни капли презрения или ненависти.

Он рассмеялся и подступил еще ближе:

– А ты себя, часом, не переоцениваешь?

– Я знаю, что ты меня хочешь. – Я не сделала ни шагу назад, хотя все мое тело кричало, что надо бежать.

– Я могу хотеть трахнуть тебя и презирать одновременно, Оша. Одно другому не мешает.

– Нет, это не тот случай, – покачала я головой, стараясь не обращать внимания на огонь в его глазах. Еще немного, и он придвинется ко мне вплотную.

– А чем этот случай отличается от других?

– Между нами… что-то есть, и ты сам это понимаешь.

– Ты уверена, что не вообразила себе это? Многие женщины становились жертвами своих безумных фантазий обо мне.

– Хватит! Прекрати, ясно? В тот самый миг, когда мы окажемся в постели, все изменится.

– Конечно, изменится. Я утолю жажду и смогу спокойно идти дальше. Или, попросту говоря, почешу там, где чешется, и зуд пройдет.

Его губы раздвинулись в улыбке, и при виде заостренных клыков у меня вспыхнул пожар в низу живота.

– Ты хочешь меня укусить… – прошептала я.

Он расхохотался, запрокинув голову:

– Ты понятия не имеешь, по какому тонкому канату сейчас пытаешься идти.

– Ты уже пробовал это сделать. Тогда, в палатке, ты оцарапал мне шею клыками. Ты хотел выпить мою кровь!

Оставшееся крошечное расстояние между нами сократилось в один миг. Кингфишер одной рукой схватил меня за горло, его красивое лицо исказилось от бешенства.

– Полегче! – прорычал он. – Нельзя так беспечно рассуждать о вещах, в которых ты ничего не понимаешь. Это опасно.

– Тогда объясни мне. Докажи… – задыхаясь, выговорила я.

Его ярость схлынула.

– Что доказать?

– Что я не права. Помоги мне это понять. Покажи.

– Безмозглый ты человек…

Мне пора уже было заткнуться. Провоцировать таких, как Кингфишер, – гиблое дело. Для меня все могло закончиться плохо в любой момент. Но мир и так катился в преисподние – после той картины, что открылась мне сегодня на противоположном берегу реки, в этом не оставалось сомнений, – а я не собиралась сдохнуть, не проверив свои догадки.

– Возьми меня, Кингфишер. Я прошу…

Он впился в мои губы, не дав договорить, отобрав все слова, завладев моим ртом с диким рычанием. Поцелуй был огненный, взрывной. Когда его язык проскользнул у меня между зубами, я всхлипнула, вцепившись в его рубашку и притянув еще ближе.

Никаких больше споров.

Ни тонких намеков, ни угроз.

Все случится, потому что я этого хочу.

Чтобы стащить с Кингфишера рубаху через голову, мне пришлось вытянуть руки вверх, и то я достала лишь до середины его торса. Он прервал поцелуй всего на секунду, чтобы помочь мне избавить его от дымчатой ткани, а в следующий миг, едва опустив руки, снова приник к моему рту, полностью завладев им и мной, так что я потеряла ориентиры в пространстве. Его движения, в отличие от моих, вовсе не были неуклюжими – сильные пальцы уверенно взялись за воротник моей рубахи и сорвали ее с меня в один миг. В отсутствие корсетов и жестких лифов, в которые наряжала меня в Зимнем дворце Эверлейн, я теперь снова перевязывала грудь по-простому, отрезом ткани, как делала у себя на родине. Кингфишер, увидев обмотанную вокруг моей грудной клетки тряпку, недовольно зарычал. Я вскинула руки, чтобы можно было поскорее ее размотать, но он вместо этого провел указательным пальцем сверху вниз у меня между грудей, и ткань упала сама, разрезанная этим легким прикосновением.

Моя грудь, качнувшись, обрела свободу, выставила острые, как пики, соски, и Кингфишер издал стон, когда она легла в его ладони. Он шарил по ней взглядом и руками, мял ее, бормоча проклятия. Представлял ли он меня раньше голой, всецело в его власти, фантазировал ли о том, каково это – прикасаться ко мне, пробовать меня на вкус, сделать так, чтобы я страстно возжелала выполнить все его прихоти?

Сама я, каюсь, не раз давала волю воображению, упорно убеждая себя в том, что не о его руках я мечтаю, когда ласкаю себя, что не его самодовольная, всеведущая улыбка преследует меня в сумбурных снах. Но я обманывала себя. И теперь, когда он стоял передо мной, обнаженный по пояс, и его рельефная мускулистая грудь блестела от пота, а по плечам и животу извивались чернильные змеи татуированных узоров, я никак не могла поверить, что мы наконец дошли до этого момента и что все происходит наяву.

Жребий был брошен. Нам оставалось либо убить друг друга, либо отыметь. И я была рада, что мы оба выбрали второй вариант.

Глаза Кингфишера сверкали живым серебром, когда он взялся за пояс моих штанов и рванул к себе.

– Ты сама меня попросила. Когда твое тело взвоет от усталости и ты уже не сможешь вспомнить собственное имя, не вздумай забыть об этом, Оша.

Он смотрел в глаза, разрывая на мне штаны и стягивая их вниз. Потом его взгляд – тяжелый, как меч, и такой же острый – скользнул по моей шее. Одну ладонь он положил мне между ног, второй внезапно схватил за горло так, что я задохнулась.

Я попыталась судорожно втянуть в легкие воздух, когда он оттянул ткань моих трусов и запустил пальцы во влажную жаркую глубину, но его вторая рука, сильнее сдавившая шею, лишила меня возможности дышать. Как темный ангел, предвестник несчастья, Кингфишер склонился надо мной, глубже проникнув пальцами, и прошептал в самое ухо:

– Вот это да-а… Ты уже настолько готова? Там адски влажно. Какая ты на вкус, а? Будешь кричать мое имя, когда там окажется мой язык?

– Д-д… а-а…

Плохи были мои дела: я уже не могла говорить. Голова кружилась – от недостатка кислорода и от неодолимого желания, охватившего все тело. Я хотела его отчаянно. Но еще я хотела понять и саму суть этого чувства, завладевшего всем моим существом. При каждой нашей встрече Кингфишер вел себя как последний мерзавец, я могла бы сосчитать на пальцах одной руки каждое его слово, сказанное без издевки или презрения. Но было в наших отношениях и нечто другое, вызывавшее у меня влечение. Что-то тянуло меня к нему, завлекая в незримую ловушку. В глубине души я понимала, что Кингфишер и есть эта ловушка и что мне уже не выбраться…

Мир вокруг померк, остались только мы вдвоем. Вернее, я и пара гипнотических глаз, мерцающих живым серебром и зеленью. Кингфишер склонился еще ниже ко мне, его губы почти касались моих.

– Когда я войду в тебя целиком, не забывай дышать, Оша.

Он отпустил мою шею – в легкие хлынул воздух, и голова пошла кру́гом.

На то чтобы прийти в себя, времени не осталось. Надо было бы снять сапоги, освободиться от одежды, но я имела дело с самым нетерпеливым самцом в Ивелии. Сначала черный дым заструился от его рук, затем заклубился за плечами. Дым взялся неведомо откуда, я не понимала его природу. Единственное, что мне было известно, – тот же дым совсем недавно разметал вампирскую орду на ледяной поверхности реки, а теперь он стелился по мне, обволакивая все тело…

Дым исчез, когда я уже занервничала, а вместе с ним – вся моя одежда до последней нитки. Кингфишер отстранился, чтобы обозреть результат своих трудов, и прошелся вожделеющим взглядом по мне с ног до головы три раза, будто одного ему было мало.

– Жду не дождусь, когда услышу звуки, которые ты издашь, как только я войду в тебя впервые, – прошептал он. – Я заставлю тебя стонать и задыхаться, Оша. А после того как все закончится, я буду закрывать глаза и проигрывать эти звуки в голове всякий раз, когда стану ублажать сам себя.

Боги… От одной мысли о том, что он себя трогает…

Греховный образ, который начал складываться в моем воображении, разлетелся вдребезги, потому что Кингфишер перешел к действию. Он подхватил меня на руки, так что ноги оторвались от пола, и в следующий миг я уже летела на кровать. Невесомое чувство падения в бездну, холодок в солнечном сплетении – и секунду спустя меня поймала мягкая перина, прохладный шелк простыней заскользил по коже. Горло перехватило от нового приступа паники, едва мой взгляд снова метнулся к Кингфишеру. Я увидела огромного черноволосого фейрийского воина, запорошенного пеплом и золой. Он стоял в изножии кровати и медленно расстегивал пояс на штанах, глядя на меня голодным взглядом хищника. И снова инстинкт самосохранения велел мне спасаться бегством.

«Не двигайся. Оставайся на месте, Сейрис. Ради всего святого…» – приказала я себе.

В моем мире, в Зильварене, у чудовищ не было возможности затаиться во мраке. Они использовали мимикрию и всякие уловки, чтобы незаметно подобраться к жертве, а потому нам поневоле пришлось развить быстроту реакции и прежде всего способность вовремя соображать. Когда внезапно оказываешься перед хищником, ведущим охоту, главное – не делать резких движений. Мне отчаянно хотелось вскочить и броситься к двери, но я знала, что так нельзя – это было бы чистым безумием. Потому что Кингфишер мгновенно ринулся бы в погоню с проворством дикого кота. Я вцепилась в простыни, заставив себя не шевелиться, и следила за каждым его движением.

– Поставь пятки на кровать.

Это был приказ, обычный приказ – силы кровного зарока я не почувствовала. Хотя это мало что меняло, учитывая, что деться мне все равно было некуда. Я согнула ноги в коленях, подтянув стопы… и мне показалось, что воздух задрожал вокруг широких плеч Кингфишера от какой-то мощной энергии. Медленными, дразнящими движениями он спустил штаны, покрытые грязью и копотью битвы.

Боги немилосердные… Нижнего белья на нем не было, но не это меня удивило. Я обалдела при виде размеров его эрегированного члена. Все фейри такие могучие? Или только ивелийцы? Или же один-единственный из них? Сейчас Кингфишер стоял передо мной полностью обнаженный, давая возможность рассмотреть себя получше, и в уголках его рта уже играла самодовольная улыбка. Он был сказочно прекрасен, клянусь пятью преисподними. По рельефу точеных мускулов извивались-перетекали татуированные узоры. Его мужское достоинство было верхом совершенства – незыблемая сталь, шелк и бархат. По всей длине снизу бежала упругая, набухшая вена. У меня закололо в ладонях – так хотелось к нему прикоснуться.

Кингфишер, будто прочитав мои мысли, сам провел рукой вверх-вниз по члену.

– Раздвинь колени, – сказал он.

– Я…

– Не спорь, Оша. Я давно схожу с ума, пытаясь представить, какая ты. Мне нужно это увидеть. Избавь меня от мучений, сделай милость.

Раньше я никогда не отличалась стыдливостью в постели, но тут внезапно смутилась. Кое-как совладав с нервами, я развела колени в стороны.

Кингфишер издал протяжный изумленный стон:

– Совершенство. Ты – совершенство. Если завтра мне все-таки перережут глотку, я хотя бы умру счастливым.

Восторженное удивление, читавшееся в его глазах, было опасно. Глядя в эти глаза, любая девушка на моем месте окончательно потеряла бы голову. Если я сейчас поверю ему, что будет дальше? Пропаду. На хрен погибну. Буду отчаянно жаждать его внимания всякий раз… Но сейчас я позволила себе насладиться этим вниманием, прекрасно понимая, что ступаю на зыбкую почву. Ведь даже если Кингфишер искренен, это будет всего одна ночь. Один раз – и он пресытится мной. Это уже не повторится, так что почему бы не получить удовольствие?..

– Восхитительный цветок, распустившийся специально для меня… – пробормотал он, вставая коленями на изножие кровати.

Его пальцы сомкнулись на моих лодыжках, и я перестала дышать, а потом вскрикнула, когда он рывком подтащил меня к себе. Еще один возглас вырвался у меня, когда он склонился между моими ногами. Сначала его губы скользнули по внутренней поверхности бедра. Я на грани обморока посмотрела вниз и встретила его взгляд. Затем кончик его носа коснулся моей кожи, опускаясь все ниже, вдыхая все глубже. Он приподнял голову, чтобы что-то сказать, и стали видны клыки. Сейчас они были длиннее, острее, чем раньше. Кончик левого верхнего клыка задел нижнюю губу, оставив на ней капельку крови.

– Ты пахнешь охренительно, – хрипло произнес он. – Тогда, в дворцовой кузнице, я уловил лишь намек на твой аромат и понял, что должен попробовать тебя на вкус. Запах твоего желания преследовал меня во сне. Думая о нем, я терял способность ясно мыслить…

– Может, мне принять ван…

– Не смей договаривать эту чушь! – прорычал он. – Мне не нужен полный рот мыла. Мне нужна ты. – С этими словами он накрыл ртом то, что назвал цветком, словно вгрызаясь в сочный спелый плод, и мир вокруг взорвался искрами.

Его язык… Задерите меня демоны, Кингфишер владел им головокружительно. По моему телу волнами прокатывались спазмы, жар его рта мешался с жаром моей плоти так, что я почти теряла сознание.

– Кингфишер! Ох-х… б… боги! Фишер!

Мне почудилось, что я слышу его смех, но в ушах так звенело, что было не разобрать. Все мое тело отзывалось на его ласки каким-то странным образом – нёбо горело огнем, я не чувствовала ног.

– Сейчас… о боги… я… уже…

– Э нет, – шепнул он в меня, – ты не кончишь, пока я не позволю.

– Прошу, сейчас! О-о! Я… почти!..

Вот на этот раз он точно засмеялся. Я потянулась к нему руками в отчаянной жажде облегчения, которое ждало меня на кончике его языка. Запустила пальцы ему в волосы, потянула к себе, требуя большего, желая иного продолжения. Его рычание дрожью отдалось во всем моем теле, но он не сдвинулся с места – язык ускорился, кружил, метался вверх и вниз, нажимал сильнее. А потом Кингфишер погрузил в меня пальцы, средний и указательный, всего на одну фалангу, но я выгнулась на кровати дугой.

Еще!

Я хотела еще.

Не только пальцы – мне нужен был он, целиком. Я хотела его больше, чем гордость позволяла мне признаться самой себе.

– Фишер, пожалуйста, – выдохнула я. – Хочу… Я хочу…

– Не беспокойся, я знаю, чего ты хочешь. – Он погрузил пальцы глубже, и мир вокруг окончательно перестал существовать.

Когда я открыла глаза, надо мной кружил сверкающий черный ветер. Свечи в спальне исчезли, освещение померкло, но ошеломительная энергия, исходившая от Кингфишера, как будто источала внутреннее сияние. Это не поддавалось объяснению. Мы по-прежнему были в Калише. Я ощущала под собой кровать. Но вместе с тем нас уносило в открытое море тьмы, мы качались на волнах пустоты, во мраке небытия, тонули и выныривали, шли ко дну и взмывали к свету – все одновременно.

Языки мерцающего дыма обвивали мои руки, вихрились вокруг запястий, ласкали кожу так нежно и обольстительно, что меня пронзала дрожь от прикосновений. И это был он, Кингфишер. Его часть, эманация, продолжение. Он был повсюду. Его губы скользили по мне, пальцы работали без устали, подталкивая меня к краю пропасти, которая грозила поглотить мои тело и душу. Теперь он, уже не останавливаясь, уверенно довел меня до экстаза и разразился победным ревом, когда я наконец шагнула за край.

Это был не просто оргазм. Это было пробуждение к жизни. Всецело пребывая во власти Кингфишера, я чувствовала, как его руки крепче сжимаются на моих бедрах, не давая вырваться. Я извивалась и выгибалась, но черные кольца дыма держали меня еще крепче. Дым скользил по мне, затекал в ямку между ключицами, прокатывался по животу, вился вокруг отяжелевшей груди. Такого исступленного наслаждения я не испытывала никогда прежде. Я как будто дышала им, сливалась с ним воедино…

А потом я резко открыла глаза. Кингфишер склонился, стоя на коленях у меня между ног – головка члена почти касалась моей плоти. Левая его ладонь легла мне на бедро, правая снова отыскала горло, и по этой руке заструились черные тени, перетекая на мою шею теплыми, стремительными волнами.

Я снова начала терять связь с реальностью, глаза закатились. Но тут…

– О нет, Оша, теперь ты будешь смотреть прямо на меня, – сказал Кингфишер. – Смотри же. – Он подождал, пока мой взгляд сделается осмысленным, и взял меня за подбородок – почти нежно. – Ты все еще этого хочешь?

Его грудь, руки, рельефный пресс, темная линия, убегающая к паху, – все это тело было произведением искусства. У меня перехватывало дыхание от одного взгляда на него. Чернильные узоры, покрывавшие его кожу, перетекали, извивались, менялись, пока он ждал моего ответа, хотя уже знал, что́ я скажу.

– Да. Хочу. Я хочу тебя.

Ухмылка, заигравшая у него на губах, была воплощением мужского самодовольства.

– Тогда держись. Надеюсь, ты не боишься тьмы. – Он вонзился в меня, и я закричала. Не от боли – на нее не было и намека. Был фантастический поток энергии, который пронесся по хребту чередой вспышек, и мощь его была столь велика, что крик сам вырвался из груди.

Фишер будто почувствовал нечто похожее – откинул голову назад, мышцы на его шее напряглись, он стиснул челюсти и взревел сквозь зубы.

Всего одно движение – он только вошел в меня, а я уже превратилась в тугой клубок эмоций, переполненный энергией, звенящий от напряжения. Во тьме Кингфишер медленно опустил голову, его рот приоткрылся, спутанные волосы колыхнулись, и от растерянного изумления, которое отразилось на его лице, в кровь выплеснулась волна адреналина.

Боги и мученики, я никогда не забуду, каким в тот миг было его лицо. Если когда-нибудь мне удастся найти дорогу домой, этот образ – Кингфишер, склонившийся надо мной, мокрый от пота, с тяжело вздымающейся грудью и изумлением в глазах, – будет преследовать меня до конца моих дней.

Фишер.

Кингфишер.

Владетель Калиша.

Я его ненавидела, что правда, то правда. Но нельзя ненавидеть кого-то и при этом совсем о нем не думать.

– Ведьма, – прошептал он. – Ты точно владеешь магией…

Какой же он был огромный – я ощущала его пульсацию внутри, и мое тело отзывалось, сжимаясь вокруг него. Сильные пальцы впились мне в бедра. Вены вздулись у Фишера на шее. Объятый черным дымным покровом, он задвигался – поначалу очень медленно, туда-обратно, перемещаясь совсем ненамного, и с каждым разом погружался лишь чуточку глубже. Ритм, заданный им, был мучительным, и вскоре фрикции уже не приносили ничего, кроме боли.

– Ну же!.. – Я потянулась к нему, будто теперь он был моим по праву, коснулась его груди – твердой, могучей, совершенной. Под моей ладонью ожил волк, наколотый между грудными мышцами. Чернила поплыли под кожей Фишера, заструились, перетекли на… О боги, они перетекли на мои пальцы, поползли по моим рукам так же легко, как до этого черный дым! На тыльной стороне правого предплечья у меня вдруг начала обретать форму изящная маленькая птичка. Она расправила крошечные крылья – и полетела. Развернулась на моем плече, устремилась на живот, закружилась там. Крылышки трепетали со скоростью тысячи ударов в минуту.

– Проклятие… – выдохнул Кингфишер.

Я отдернула от него руки, испугавшись, что чернила хлынут на меня потоком, но он покачал головой, взял мою ладонь и положил ее обратно себе на грудь. Больше он ничего не сказал, не успокоил – мол, можешь не бояться чернил, – только вошел в меня глубже, задвигался быстрее, с каждым толчком теряя над собой контроль.

– Ты великолепна, – выдохнул он и застонал, стиснув мою грудь. Его зрачки так расширились, что черные омуты поглотили и зелень радужки, и серебряный ореол ртути.

Я смотрела на него завороженно, не в силах отвести взгляд, пока его ладони исследовали изгибы моего тела. Увидев Кингфишера впервые в Зале зеркал, я нарекла его Смертью. Сейчас он соответствовал моему представлению о ней еще больше. Разрушительная сила, заключенная в этом мужчине, могла бы уничтожать целые цивилизации. Я чувствовала это – бездонный омут в нем, черную пучину, поверхность которой шла рябью с каждым его движением, по мере того как он становился все тверже внутри меня. Я могла бы утонуть в этом омуте, опуститься в темные глубины и уже никогда не подняться на поверхность. И я была бы счастлива.

Я распадалась на миллион осколков, теряла рассудок, приближаясь к пику наслаждения во второй раз. Теперь единственным, что связывало меня с реальностью, были сильные руки Кингфишера, заключившие меня в теплый надежный кокон, и его хриплый, дрожащий от напряжения голос:

– Боги и гребаные мученики! Покажи мне, как ты прекрасна, когда разлетаешься вдребезги…

Я крепко зажмурилась и закричала беззвучно. В тот самый миг, когда я достигла второго оргазма, звезды, нарисованные на потолке спальни, вспыхнули так ярко, что их свет ослепил меня даже сквозь сомкнутые веки.

Фишер кончил одновременно со мной, взревев от наслаждения.

В ушах у меня гудело.

Кровь пульсировала в бешеном ритме сердцебиения.

Тум-ту-дум, тум-ту-дум, тум-ту-дум.

Фишер обрушился на меня, и вес его – неподъемный – сейчас был странно приятным. Он еще оставался во мне и еще казался твердым, как закаленная сталь, водил ладонями по моему телу, подушечками пальцев выписывал на ней круги. И суть того, что сейчас случилось, начала наконец медленно доходить до моего помраченного разума.

У меня только что был секс с Кингфишером.

Он укатал меня в хлам, и теперь мы оба, голые, лежим в одной постели, а наши тела еще не расплелись. Дым вокруг нас рассеялся, тени растворились, и свет свечей вернулся вместе со всем интерьером спальни. Звезды, которыми был расписан потолок, медленно гасли одна за другой.

Кингфишер лениво, будто ему некуда было спешить, приподнялся на локте и отстранился от меня. Чернила татуировок уже снова застыли, зрачки сузились до черных точек. Он молча принялся одеваться.

Я натянула на себя простыню до самого подбородка, вдруг осознав себя совершенно голой, но продолжала смотреть на него – вот уж нет, после того, что между нами было, я не собиралась стыдливо отводить взгляд.

Полностью одевшись, Кингфишер застегнул ремни на сапогах, выпрямился и наконец устремил взор на меня:

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь на ночь.

Вот так, без предисловий. Ни звука о том, что сейчас произошло.

– Почему?

– Потому что в лагере хаос. У меня там полно дел, и я хочу точно знать, где ты будешь находиться все это время.

– А мое мнение в расчет не принимается? – поинтересовалась я.

Он уставился на мыски своих сапог, а когда снова поднял на меня взгляд, его лицо было бесстрастным:

– Не принимается. Я вернусь за тобой утром. День ты проведешь в кузнице, расположенной в лагере. Будешь работать над реликвиями. А пока Арчер в твоем распоряжении – зови его, если что-то понадобится.

В спальне раздались треск и грохот, несколько свечей погасло – за спиной Кингфишера из ниоткуда возникла черная вихрящаяся воронка.

– Постарайся поспать, – тихо сказал он, сделал шаг назад и спиной канул в теневой портал, который через мгновение исчез вместе с ним.

Постараться поспать, да? Он спятил? Я не смогла бы заснуть, даже если бы очень захотела. Мысли бешено вертелись в голове. Я откинулась на подушки, смежив веки, испытывая одновременно разочарование, смятение и… Минуточку. Я открыла глаза.

Ну нет, он не мог этого сделать.

Не позволил бы себе…

Я вскочила, дернув за собой простыню, завернулась в нее и бросилась к двери. Вопреки моим ожиданиям, створка легко открылась, как только я повернула ручку, а когда я попыталась переступить порог… мои голые пятки беспрепятственно зашлепали по каменному полу коридора. Никаких незримых барьеров, призванных удержать меня в спальне Кингфишера, не было, слава богам.

– Добрый вечер, моя госпожа.

Я отпрянула и прислонилась к дверному косяку: мне нужна была какая-то опора.

– Арчер! Ты меня напугал до усрачки!

Кроме маленького духа огня в полутемном коридоре никого не было. За исключением Оникса, конечно, который лежал у его ног на спине, болтая в воздухе четырьмя лапами – видимо, когда я, завернутая в простыню, как полоумная вылетела из спальни, Арчер чесал ему пузо.

– Прошу прощения, моя госпожа. Я поспешил сюда, потому что услышал шум из спальни хозяина, а тут застал у двери скулившего Оникса и решил подождать, пока вы… э-э… закончите, на случай, если вам что-нибудь понадобится. Интимные отношения порой бывают бурными и утомительными.

– О боги, у меня все в порядке, Арчер. – Я густо покраснела. – Мы не…

Мне стало ужасно неловко. Хуже было бы, только если бы после секса меня застал Элрой. И каким образом Оникс сам сбежал за дверь, если он был в спальне, когда мы вышли из теневого портала?..

– О, неужели? – Арчер смутился. – В таком случае, возможно, вам нужен лекарь? Вы не ранены? Звуки были такие, как будто…

– Нет-нет, я в полном порядке! Честное слово, Арчер, все нормально. Я… Мы… – Я бросила взгляд через плечо и прикрыла дверь в спальню. – Мы просто переставляли мебель. Но потом Кингфишер решил, что ему больше нравится как было, так что… в общем, мы все переставили обратно. – Я поскребла в затылке и поморщилась, обнаружив там целый колтун, свалявшийся, пока мы занимались… дизайном интерьера.

Арчера, судя по всему, это объяснение нисколько не убедило, но у него хватило такта не ловить меня в открытую на лжи.

– Понятно. Что ж, так или иначе, я принес вам кувшин яблочного сока и кусок пирога, чтобы вы могли восстановить силы. Вот… – Он поднял с пола и протянул мне серебряный поднос со снедью.

Я подхватила поднос одной рукой, постаравшись изобразить любезную улыбку:

– Спасибо, Арчер. Это было весьма предусмотрительно с твоей стороны. Спокойной ночи.

Оникс шмыгнул в спальню, как только я снова открыла дверь. Дух огня низко мне поклонился. Он все еще кланялся, когда я шмыгнула в спальню вслед за лисом и захлопнула створку.

На следующее утро я встала, умылась, оделась и была готова к разборке задолго до того, как в спальне появился теневой портал. Черная воронка исправно кружилась прямо передо мной, но Кингфишер оттуда не вышел. Я подождала минутку, потом еще одну, после чего с досадой поняла, что он и не выйдет, поскольку прислал эту черную хрень за мной и я должна пройти через нее самостоятельно.

Отморозок.

Вопреки всем ожиданиям мне удалось-таки поспать, а проснулась я в относительно приподнятом настроении, которое тотчас испортилось, стоило мне увидеть отражение своего голого тела в огромном зеркале напротив медной ванны. Похоже, Кингфишеру придется дать мне кое-какие объяснения…

В этот раз, проходя через теневой портал, я не испытала даже легкого головокружения и бодро ступила на хрустящий снег под ярким утренним солнцем в военном лагере. Фейрийские воины сновали вокруг по своим делам, собирались у торговых лавок, куда-то спешили через площадь, взбивая ногами снег в грязное месиво. Кингфишер стоял в пяти шагах от теневого портала, прислонившись к деревянному столбу, засунув руки в карманы и опустив голову. Как только я показалась из дымной воронки, он молча оттолкнулся от столба и стремительно зашагал прочь.

– Эй! – поспешила я вдогонку. – Эй, отморозок! Какого хрена? А ну, иди сюда!

Он не остановился. Даже не замедлил шаг. Я сорвалась на бег – дыхание превращалось в облачка пара, которые разлетались в стороны, – поравнялась с ним и пошла в ногу.

– Объясни-ка мне, это что за фигня такая? – выпалила я, дернув вниз свой короткий воротник.

На лице Кингфишера отразилась досада, но он даже не взглянул на то, что я ему показывала, лишь отозвался сдержанным тоном:

– Не переживай, она исчезнет. Наверное.

О, то есть он заранее знал, от чего я приду в бешенство? Ну каков засранец!

– Мне не нужна эта татуха, Фишер, – прошипела я. – Мне категорически не нужна птица, намалеванная перманентными чернилами почти на сиське! Забери ее обратно.

Кингфишер шагал, глядя перед собой.

– Не получится забрать.

– Фигли не получится? Чернила перетекли на меня с тебя! Ты меня лапал, и они переползли с твоей кожи на мою. Так что давай… не знаю, просто пожми мне руку или типа того, и пусть уползают обратно!

– Я не буду жать тебе руку, – презрительно бросил он.

– Тогда что мне с этим делать, а?

Кингфишер явно собирался картинно закатить глаза, но все-таки сдержался:

– Это всего лишь татуировка, Оша. Она тебя не убьет. Просто не обращай на нее внимания, и все.

– Как я могу не обращать внимания? У меня, знаешь ли, свои планы насчет татуировок. Если захочу что-нибудь набить, пойду и набью то, что мне нужно, по своему выбору, а эта хрень у меня прямо поперек груди!

– Не знаю, что еще тебе сказать, – проворчал он. – Набей что-нибудь поверх этой птицы, если она тебя так раздражает.

Я встала в грязи как вкопанная, глядя ему в спину, которая неумолимо удалялась.

– А что, так можно?

– Я бы не… – Он кашлянул. – Конечно, можно. В лагере полно воинов, которые маются бездельем с иголкой и чернилами под рукой.

– Ага. Тогда ладно. Набью что-нибудь поверх. – Я снова двинулась за ним. – Слушай, ты не мог бы идти помедленнее, а? Куда ты меня вообще ведешь?

– К лагерному лекарю. Тебе нужно кое-что принять.

– Что принять? Зачем принять?

– Из-за прошлой ночи. У фейри с людьми крайне редко получаются дети, но такую возможность нельзя исключать, так что…

Я расхохоталась, отчего Кингфишер резко остановился, развернулся и уставился на меня во все глаза.

– Не могу сказать, что до конца понимаю логику твоего поведения в большинстве случаев, но что именно показалось тебе смешным сейчас? – поинтересовался он.

– Я не могу иметь детей, Фишер. Прошла санобработку в четырнадцать.

Я ожидала увидеть на его лице облегчение, но вместо этого он смертельно побледнел:

– Что ты сказала?..

Я перестала улыбаться.

– Когда мне было четырнадцать лет, я прошла принудительную санитарную обработку. В моем секторе этой медицинской процедуре подвергают семьдесят процентов девочек.

Он сделал несколько шагов и остановился передо мной, склонив голову набок, пристально глядя в глаза. Ноздри его трепетали.

– Что означает… «санитарная обработка»? – медленно произнес он.

– Нас стерилизуют, – прошептала я.

Ночью я пребывала в полной уверенности, что Кингфишер об этом знает, ведь он даже не упомянул о средствах предохранения. Однако судя по обалдевшему виду, он не имел ни малейшего понятия о зильваренских законах.

– Третий сектор – самый бедный, – пояснила я. – Советники Мадры по здравоохранению решили, что необходимо контролировать уровень рождаемости, иначе мы расплодимся так, что не сможем сами себя прокормить. Эта политика проводится более сотни лет. При регистрации новорожденных чиновники сектора помечают семь из десяти девочек для стерилизации в подростковом возрасте. – Я показала ему маленький черный крестик, вытатуированный у меня за левым ухом. Эта метка означала, что мне не дозволено производить потомство.

Лицо Кингфишера снова сделалось бесстрастным, взгляд – пустым.

– Чего? – забеспокоилась я. – Мне казалось, для тебя это будет хорошей новостью.

Стиснув челюсти, он отвернулся и уставился куда-то за линию горизонта. Может, услышал что-то или унюхал опасность, которую я не могла распознать слабыми человеческими органами чувств?

– Кингфишер! Ау! Что-то случилось?

Когда он снова посмотрел на меня, его глаза казались почти черными из-за расширившихся зрачков.

– Ничего. Полный порядок. Найди кузницу и берись за работу. Там уже все для тебя подготовлено. Жду отчета к обеду. – И он умчался прочь, даже не оглянувшись.

«Найди кузницу». Ха! Легко сказать… У меня ушло полчаса на то, чтобы отыскать свое новое рабочее место, причем к тому времени я вспотела, запыхалась и готова была кого-нибудь придушить. Кингфишер не потрудился упомянуть, что означенная кузница находится примерно на середине отвесного склона скалы у обочины лагеря и к ней ведет такая крутая тропа, что местами мне придется карабкаться вверх, цепляясь всеми четырьмя конечностями за голые камни.

Когда я вошла, в горне уже потрескивал огонь – ну хоть за это спасибо, – а на деревянном верстаке меня ждал весь необходимый инвентарь из Калиша. Ме́ста в кузнице было не больше, чем в деревенском амбаре, но меня это вполне устраивало. Здесь царили тишина и покой, располагавшие к размышлениям, весь военный лагерь был как на ладони, и никто мне не мешал. Короче, можно было приступать к работе.

Кингфишер опять спрятал то жалкое количество ртути, что выделялось мне для экспериментов. Я обшарила всю кузницу, порылась в трухлявых деревянных шкатулках, набитых медными монетами, в ящиках верстака и на полках, но не нашла ни капли живого серебра. Дважды обойдя помещение, остановилась у верстака, пытаясь унять раздражение, и прислушалась. Едва различимый шепот донесся словно бы издалека. Всего один голос, который я поначалу приняла за шорох ветра. Но затем я склонила голову, закрыла глаза, сосредоточилась на нем, и в конце концов мне удалось определить примерное направление. Ртуть была за пределами кузницы. Выше по склону.

– Да чтоб тебя… – первым делом выругалась я себе под нос, снова начав восхождение.

Дальше дорога была еще круче – я поднималась на один шаг и откатывалась обратно на три. Подошвы ботинок были слишком гладкие, а за ночь намело столько снега, что каменистая почва стала предательски опасной. Я дважды падала, отбивая коленки, и съезжала по склону на заднице, прежде чем мне удалось добраться до небольшой горизонтальной площадки в сотне шагов над кузницей.

А на площадке меня поджидал Кэррион Свифт. Он сидел у входа в пещеру, блаженно грелся у костра и читал книгу.

– Ты знала, что в Ивелии находится самый младший из фейрийских королевских дворов? Он появился на тысячу лет позже других. Некогда поссорились два брата, и один основал свой собственный двор.

Я скрестила руки на груди и встала между Кэррионом и костром.

– Отойди, а? Ты мне свет загораживаешь, – проворчал он.

– Как тебе это, блин, удается? – поинтересовалась я. – Почему ты так спокойно относишься ко всему безобразию, которое с нами творится? Ты же просто принимаешь все как само собой разумеющееся, едва здесь оказался. Еще недавно ты понятия не имел о существовании фейри. Потом вдруг – опа! – вокруг тебя, куда ни глянь, бродят высоченные клыкастые громилы с остроконечными ушами, и ты такой: «А что? Фейри как фейри, они существуют, вопросов нет. Что, есть другие миры? Планеты? Ну конечно есть, как не быть! Магия, вампиры, всякие жуткие твари, которые могут меня сожрать? Ясное дело, это же в порядке вещей!»

Кэррион фыркнул, опустив книгу:

– С чего ты взяла, что я понятия не имел о существовании фейри?

– В смысле?..

– Я прекрасно знал о фейри, Сейрис. Мне бабуля о них рассказывала.

– Ой, да ладно! Я же серьезно. Мы все в детстве слушали сказки, но никто же в них по-настоящему не верил.

– Я верил, – спокойно сказал Кэррион и снова уставился в книжку. – Ты ведь знакома с моей бабулей. Как считаешь, она похожа на человека, который на досуге балуется сказками и вообще склонен к фантазиям?

Задумавшись над этим, я поняла, что смысл в его словах все-таки есть. Грация Свифт была самым разумным и серьезным человеком из тех, кого я знала. Пожалуй, даже серьезнее Элроя. Она работала инженером, проектировала фундаменты для новых зданий в Третьем секторе. И если бы меня спросили, какие книжки она могла читать Кэрриону в младенчестве, я бы побилась об заклад, что это были математематические трактаты и справочники по оползневой устойчивости песчаных склонов, а не какие-нибудь там байки о вымышленных волшебных существах.

– У нее была эта книга, – сказал Кэррион, помахав томиком, который держал в руках, так, будто речь шла о том же самом экземпляре. – Здесь куча картинок. Текст местами совсем выцвел, но бабуля знала его от корки до корки, так что легко восполняла пробелы. И могу сказать, что теперь я тоже знаю его наизусть. Книга называется «Волшебные создания с Гиларийских гор», и на первой странице здесь есть такое преупреждение: «Никогда не забывай: чудовищам вольготнее всего во мраке. Сохрани в памяти все здесь прочитанное. Готовься к войне!!» – Кэррион поднял два пальца, указательный и средний. – В конце аж два восклицательных знака. Свифты всегда были здравомыслящими людьми. Грация часто повторяла, что, если гиларийские фейри сунут к нам нос, быть большой беде. Очень она на этом настаивала. Мне не разрешалось съесть десерт, пока я не перечислю хотя бы семь основных характеристик грифонов или не расскажу во всех подробностях, как надо убивать кровожадных фейрийских воинов в полном боевом доспехе и при оружии.

Что ж, это было весьма неожиданно. Откуда у Свифтов в семье вообще взялась эта книга? Мадра давным-давно приказала сжечь все сочинения, в которых упоминалось о фейри и о магии. Странное дело – Кэрриона как будто с детства готовили к тому, что произошло с нами обоими… Впрочем, времени долго думать об этом не было.

– Тебя сюда прислал Кингфишер с поручением для меня? – спросила я.

– Ну, можно и так сказать, – поморщился Кэррион. – Прикинь, я сладко сплю в своей палатке, а на меня вдруг налетает черное облако дыма и давай орать, как распоследний говнюк. Солнце еще не встало, а твой приятель уже обругал меня за то, что я, мол, бездельничаю. Назвал «углеродными отходами». Что это вообще за хрень, а?

Я проигнорировала вопрос и протянула руку:

– Давай сюда. Мне срочно нужно то, что он велел передать.

Кэррион, состроив кислую мину, полез в карман и, достав оттуда ту самую маленькую шкатулку, в которой Кингфишер спрятал ртуть в прошлый раз, передал ее мне.

– Наш похититель, то есть я хотел сказать – благодетель, строго-настрого запретил мне это открывать. Я, разумеется, не послушался из принципа и хотел снять крышку через секунду после того, как он испарился вместе с дымом, но у меня вдруг зверски закололо в руке, в которой была шкатулка, и я передумал, рассудив, что разок-то послушаться все-таки можно.

Интересно, что случилось бы с Кэррионом, если бы он открыл шкатулку? Ртуть была в инертном состоянии, она спала и на вид ничем не отличалась от кусочка обычного серебра. Но что, если Кэррион случайно сумел бы ее разбудить? А почему нет? Если у меня это получается, той же способностью может обладать и он. Я не представляла, откуда у меня взялся дар управлять ртутью и надо ли считать его врожденным. Не исключено, что он есть у многих зильваренцев и дремлет в человеке до поры до времени. С тем же успехом он мог внезапно проявиться и у Кэрриона. Если у него возникло покалывание в руке, когда он взял шкатулку, вдруг это было неспроста?..

– Ты сейчас чем-нибудь занят? – спросила я.

– Кроме того, что кормлю огонь сухими веточками и читаю вот это? – Он снова помахал книжкой у меня перед носом. – Не особенно. А почему ты спросила?

– Хочешь пойти со мной и заняться более увлекательным делом? Если что, там тоже будет голодный огонь.

Кэррион просиял и бодро захлопнул книжку:

– Категорически да!

• Магнезия, соль измельченная, дистиллированная вода.

• Висмут, медь, сурьма.

• Медный купорос, мел, свинец.

Результат: реакция отсутствует.

Очередные три эксперимента закончились неудачей. Ко всему прочему, я не только не работала раньше с сурьмой, но даже не слышала о таком веществе, поэтому не приняла меры предосторожности. Во-первых, оказалось, что этот белый порошок зверски разъедает кожу. Во-вторых, он вспыхнул и сгорел, едва коснувшись ртути, а от ядовитого дыма нам с Кэррионом стало так плохо, что мы ломанулись прочь из кузницы и дружно блевали некоторое время на снег.

К середине дня мы, впрочем, пришли в себя настолько, что даже решились на поздний завтрак. Кэррион прогулялся в лагерь за снедью, пока я очищала использованное в сегодняшних опытах серебро. Вернулся он с началом очередного снегопада, притащив целую корзинку жратвы и кувшин с водой. Мы уселись под навесом и принялись за еду. В меню имелись добрые шматы холодного мяса, ломти сыра, пара пригоршней орехов, хлеб и связка мелкой соленой рыбешки, которая оказалась просто восхитительной.

– Тру́дитесь в поте лица?

Я чуть не подавилась, когда из-за угла кузницы вынырнул Кингфишер, подкравшийся к нам так, что мы оба не заметили. Едва я его увидела, предательская память тотчас начала восстанавливать события прошлой ночи, я снова почувствовала его руки и губы на своем теле, вспомнила миллион греховных вещей, которые он вытворял языком. Сейчас Кингфишер скользнул по мне взглядом, прищурился и уставился куда-то в сторону лагеря, как будто тоже вспоминал меня в разных неприличных позах. Лишь тогда я обратила внимание, что у него разбита в кровь губа, на скуле багровеет кровоподтек, а рукав заляпан кровью – красной, не черной, – и похолодела.

– Что случилось? Откуда на тебе кровь?

– Упражнялся на свежем воздухе, – сухо сказал он. – Не меняй тему. Почему ты не работаешь?

Тут уж меня сразу перестали волновать его синяки, и прямо-таки засвербело добавить парочку от себя.

– Потому что мы не рабы и имеем право на перерыв. Вот, полюбуйся: две тарелки и куча жратвы, – отрезала я, четко дав понять, что ем свою еду из своей тарелки и не делюсь с Кэррионом. Но Кингфишер от этого ничуть не подобрел. – В любом случае на сегодня я свою работу сделала, – добавила я.

– Эксперименты удались?

Я вскинула бровь:

– А ты как думаешь?

Он не ответил.

– У меня тоже есть вопросики, – продолжила я. – В Калише ты спрятал ртуть в шкатулке на полке, в самом углу. Сегодня ту же самую шкатулку ты отдал Кэрриону и заставил его ждать меня на полпути к вершине этой гребаной горы. Зачем ты прячешь от меня материал, с которым я должна работать? Почему нельзя просто оставить его на видном месте? Может, если мне не придется терять столько времени впустую, гоняясь за ртутью, я потрачу его на то, что действительно важно, – на дополнительные эксперименты?

У Кингфишера под глазами залегли темные круги, выглядел он усталым.

– Прости, что решил слегка разнообразить твою работу в кузнице. Тебе полезно потренироваться в поисках ртути, на случай, если вдруг понадобится определить ее малое количество с большого расстояния.

– Это лишние хлопоты, и ничего больше!

– Но теперь-то ртуть у тебя? Ты собираешься сегодня продолжить эксперименты?

– Нет, – капризно буркнула я. – Мне еще надо закончить с очисткой серебра.

Кингфишер с сомнением взглянул на Кэрриона:

– Ты что-нибудь знаешь о том, как очищать серебро?

– Ни хрена вообще, – бодро отозвался контрабандист. – Я больше по части логистики.

– Что это означает?

– Что я спец по перевозкам всяких вещей из одного места в другое.

– У нас для этого хватает других животных. Придумай себе какое-то полезное занятие, – резко сказал Кингфишер.

– Он помогает мне! – Я встала, вытирая руку о штаны, и протянула Кэрриону чашку с орехами. Тот немедленно закинул один орешек в рот, ехидно лыбясь в лицо Кингфишеру.

Кингфишер ничего не сделал. Руками, я имею в виду. Просто над костром, у которого мы грелись, пока перекусывали на свежем воздухе, взвился клуб черного дыма и ударил Кэрриона в грудь. Удар был несильный – как порыв ветра, – но чашка вылетела у жулика из рук, и орехи рассыпались по земле.

Дурацкая мальчишеская выходка…

– Найди Рэна и попроси у него какую-нибудь работу, иначе я сам пристрою тебя к делу, – сказал Кингфишер. – Полагаю, чистка сортиров не доставит тебе особого удовольствия, учитывая, что ты не владеешь магией и придется делать это вручную?

Ухмылка исчезла с лица Кэрриона.

– Ты сегодня какой-то особенно нервный, бедолага, – покачал он головой. – Похоже на недотрах. Хороший перепихон мог бы все исправить. Скажи ему, солнышко.

Я подавилась. И громко закашлялась. Более неуместного замечания Кэррион не придумал бы, даже если бы очень постарался. Я похлопала себя по грудине, пытаясь восстановить дыхание, и все это время Кингфишер пристально смотрел на меня. Его лицо не выражало никаких эмоций. Оно было абсолютно непроницаемым. Только ртуть, плясавшая вокруг правого зрачка, свидетельствовала о том, что в душе он, возможно, не так спокоен, как это кажется со стороны. В его глазах клубилась тьма, когда он наконец обратил презрительный взгляд на Свифта и бесстрастно проговорил:

– Не называй ее «солнышко».

– Почему же?

Если Кэррион собирался раздразнить зверя, он сделал для этого все, что требовалось. Но Кингфишер не поддался на провокацию, словно и не заметив вызова, отчетливо прозвучавшего в голосе контрабандиста. Он только слегка склонил голову набок и проговорил низким бархатным голосом:

– Потому что свет ее не солнечный, а лунный. Она полуночный горный туман. Воздух, искрящий перед бурей. Дымка, что устилает поле битвы в канун кровавого побоища. Ты понятия не имеешь, кто она такая. Кем она может быть. Тебе надлежит обращаться к ней «Ваше величество».

Жар бросился к моим щекам, прокатился по груди, выжег дыру в солнечном сплетении. Я ожидала от него язвительной насмешки над замечанием Кэрриона про «недотрах», но… услышала совсем другое. Что это вообще было? Кэррион съежился под взглядом полыхавших затаенным гневом глаз Кингфишера и больше не думал ухмыляться.

Я, конечно, и раньше попадала в неловкие ситуации, но в тот момент мне как никогда хотелось провалиться сквозь землю. Вместо этого пришлось покашлять, чтобы напомнить им обоим о своем присутствии.

– Тебе еще что-то нужно, Фишер, или мы можем вернуться к работе? – спросила я.

Его лицо было по-прежнему непроницаемым, когда он опять переключил внимание на меня:

– Пожалуй, на сегодня ваша работа в кузнице закончена. Я пришлю кого-нибудь очистить серебро. В лагере хватает кузнецов, которые могут с этим справиться. А для тебя, к сожалению, у меня есть другая задача, Оша.

Осколки меча так и торчали из стены в зале совета. Острые, как иголки, они поблескивали в свете огня, полыхавшего в камине. Я подошла поближе и принялась хмуро их рассматривать.

– Всего пятьсот шестьдесят три фрагмента стали, – сообщил Рэнфис. – Один из наших кузнецов попытался достать их щипцами, но они такие тонкие, что невозможно как следует ухватиться. Два сломались, так что кончики остались в камне. И это… гм… скверно.

У Рэна на скуле тоже был кровоподтек, медленно наливавшийся синевой и пурпуром.

– Что у вас сегодня случилось на тренировке? – тихо поинтересовалась я.

Рэн даже не покосился в сторону Кингфишера, стоявшего в другом конце зала.

– Ничего. А почему ты спросила?

– Потому что вы оба в кровище и ковыляете так, будто вам надрали задницы.

– Фишер не в духе, вот что случилось на тренировке, – сказал Лоррет, воин с темными волосами, заплетенными в борцовские косы. Он сидел на стуле у камина, и взгляд его светло-голубых глаз ловил каждое движение в зале. Сейчас взгляд этот был устремлен на Кингфишера, занятого жарким спором с Даньей, но внимание Лоррета явно было сосредоточено на нас с Рэнфисом.

– С Фишером все в порядке, – спокойно возразил генерал. – С нами обоими. Попозже заглянем к Тэ-Лене. А пока давайте-ка сосредоточимся на более насущных проблемах. У вас есть соображения, как достать эти осколки из камня?

Он, разумеется, чего-то недоговаривал, но я не стала тянуть клещами то, о чем ему хотелось умолчать.

– Почему нельзя просто сре́зать острые концы кусачками, а прочее оставить в камне? – спросила я. – Данье все равно придется заказывать новый меч.

Рэн коротко рассмеялся:

– Все не так просто. Меч Даньи был особенным. Когда-то в нем, как и в Нимереле, жила древняя, очень мощная магия. Это… – Он поморщился, разглядывая торчавшие из стены стальные иглы. – Это фейрийская фамильная драгоценность, унаследованная Даньей по праву рождения. Один из богов мечей, выкованный древними алхимерийскими мастерами. Такие мечи священны для фейри, как предметы культа. Меч Даньи свидетельствовал о ее статусе и о том, что она принадлежит к «Лупо проэлиа», как и большинство из…

– Прости, «лупо…» что?

– «Лупо проэлиа». Так называем себя мы, «Боевые волки» Кингфишера. – Рэн вздохнул. – Нас должно быть восемь, хотя в последнее время численность сократилась. Мы сражаемся вместе, действуя как стая волков. Наверняка ты замечала волчью морду у некоторых воинов на доспехах.

О да, я замечала. Эта эмблема была на латном воротнике Кингфишера. И на его нагруднике. А вытатуированная у него на груди волчья морда скалилась на меня не однажды. К примеру, вчера ночью, когда предводитель «Лупо проэлиа» вспахал меня, как плуг – поле.

– Как ты уже знаешь, в сердцевине клинка Нимерель еще жива древняя магия. Другие алхимерийские мечи уснули столетия назад, но Данья своим по-прежнему дорожит. Он сохранил ценность и для всего нашего народа. Мы не можем оставить половину осколков в стене, а половину выбросить. Это будет кощунство.

– Ну здо́рово! То есть получается, что, не успела я провести и пяти минут в лагере, как уже уничтожила древнее оружие, которое представляет культурно-историческую ценность для всего рода фейрийского! – подвела я итог.

– Вот! Слышали? Ей наплевать! – взревела Данья, указывая на меня. – Она понимает, что натворила, и даже не раскаивается!

– Ей не наплевать. – Кингфишер с тяжким вздохом пересек зал и окинул взглядом то, что осталось от меча. – Просто у нее ужасное чувство юмора.

Мне не понравился полный ненависти взгляд, устремленный на меня Даньей, и палец, нацеленный мне в лицо, тоже не добавил симпатии к ней.

– Я дико извиняюсь, но ты всегда такая дерганая или мне уже во второй раз не повезло застать тебя в неподходящий момент? – поинтересовалась я.

У Даньи отвисла челюсть.

– Уму непостижимо! Фишер, и ты позволишь ей говорить таким тоном с высокорожденной фейри? – уставилась она на Кингфишера.

– А что я могу сделать? – отозвался он. – У нее своя голова на плечах, и говорит она сама за себя. Я тут вообще ни при чем. – Он подергал тонкий осколок стали, торчавший из стены, и нахмурился.

– А ты простил бы своему солдату такое неуважительное отношение к старшему по званию? – не унималась Данья.

– Нет, конечно, – признал Кингфишер.

– Тогда почему…

– Она не солдат, а ты не старшая по званию, – отрезал он. – Теперь будь любезна, дай ей время прикинуть, сможет ли она восстановить меч, которым ты хотела меня убить. Или предпочитаешь путаться у нее под ногами и скандалить?

Данья, похоже, лишилась дара речи. Она ошалело уставилась на Кингфишера, перевела взгляд на Рэна, затем, минуя меня, на темноволосого воина с косами.

– Лоррет… – начала она.

Парень, сидевший у камина, выставил перед собой руки и замотал головой:

– О нет! Сразу нет! У меня еще синяк не прошел, после того как ты мне врезала вчера вечером, так что не ищи моей поддержки. А уж своим нападением на Кингфишера ты точно перешла все границы. Сама виновата, что твой меч разлетелся вдребезги. Надо сказать, меня очень даже впечатлил поступок человека. И я считаю, ты это вполне заслужила.

– Ублюдок, – процедила Данья. – Надо было врезать тебе сильнее.

– Ну, вряд ли тебе это удалось бы, – осклабился Лоррет.

Я перестала прислушиваться к их перебранке. Данья была не права: я искренне переживала из-за того, что случайно уничтожила драгоценный клинок. Надо было исправить дело… Я рассматривала стену, ощетинившуюся стальными иглами, размышляла о том, как их оттуда достать, и вдруг почувствовала слабое покалывание в пальцах, а потом услышала… легкое дуновение, не более того. По сравнению с этим звуком шепот ртути, доносившийся до меня в кузнице на склоне горы, можно было бы назвать диким ревом. Тем не менее я услышала голоса и порывисто обернулась к Кингфишеру:

– Меч выкован не из чистой стали. В нее добавлена ртуть?

Он кивнул, и в глазах его на секунду мелькнуло довольное выражение:

– Верно. Очень мало ртути. Ничтожное количество. Но именно поэтому меч откликнулся, когда ты приказала ему остановиться.

– Значит… с самого начала, еще в Зильварене, когда мне казалось, что я чувствую энергию железа, меди или золота, на самом деле со мной говорила…

Кингфишер опять кивнул:

– Ртуть. Каждый раз это была ртуть. Ее часто использовали в самых разных сплавах в те стародавние времена, когда среди нас жили алхимики и переходы между мирами были открыты. Ртуть делала любое оружие более мощным, превращая его в проводник магической энергии.

У меня голова пошла кру́гом.

– Поэтому в Зильварене так трудно было найти металлические вещи, – осенило меня. – Мадра конфисковала их. Она хотела отобрать ртуть у простого народа, потому что знала: в городе могут найтись такие люди, как я, способные взаимодействовать с этим металлом.

Кингфишер молчал, и теперь вместо него заговорил Рэн:

– В наших исторических источниках есть записи о том, что алхимики умели управлять только теми сплавами, в составе которых было не меньше пяти процентов ртути. Но даже тогда их способность влиять на ртуть ограничивалась ее трансмутацией из твердого состояния в жидкое для создания новых сплавов. Нет ни единой записи о том, что они могли заставить металлический предмет вот так разлететься на осколки, – он кивнул на остатки меча Даньи.

– Ясно. То есть получается, что я – выродок какой-то? – Я покосилась на Кингфишера. Мне хотелось, чтобы он тоже принял участие в разговоре. Несмотря на постоянную игру в кошки-мышки, которую мы вели с чувствами друг друга, я хотела знать, что́ он думает о сказанном Рэном. Но Кингфишер упорно избегал моего взгляда. Он присел на край большого стола, где были разложены военные карты, и смотрел в пол, играя желваками на скулах.

– Получается, что ты – самый могущественный алхимик из всех вошедших в анналы истории, – сказал Лоррет. – Ты можешь изменить ход войны, помочь нам сражаться так, как никто до нас не сражался. Почти все мы были детьми, когда захлопнулись переходы между планетами и алхимики начали вымирать. А некоторые из нас тогда и вовсе еще не родились. Мы даже вообразить себе не можем, как выглядело поле битвы в те времена, когда в каждом военном лагере был алхимик, неустанно кующий новое оружие, стократно усиленное магией…

– Эй-эй-эй! Я понятия не имею, как ковать оружие, усиленное магией! Я даже реликвию до сих пор не могу выковать! – Меня вдруг прошиб холодный пот. – Я пока что вообще ничего не добилась. Ни в Зимнем дворце. Ни в Калише. Эксперименты со сплавами, которые я проводила сегодня утром в кузнице лагеря, тоже оказались пустой тратой времени. Если вы еще тешите себя иллюзиями, что я каким-то чудом помогу вам победить в войне, тогда поскорее пересмотрите стратегию, пожалуйста.

– Вот! Слышали? Надеюсь, она хотя бы задницу сама себе подтереть спосо…

– Данья, клянусь семью богами, если ты не заткнешься, я собственноручно вышвырну тебя отсюда, – мрачно процедил Рэн.

Белокурая воительница отпрянула, будто получила пощечину. Губы у нее задрожали, сиреневые глаза наполнились слезами.

– Ты же не всерьез, да? – вымолвила она. – Только не ты, Рэн. Ты не можешь так запросто смириться с тем, что происходит. Не можешь их поддержать! Мы с тобой были здесь все это время, сражались бок о бок по колено в грязи и видели, как наши друзья один за другим погибают. Когда это человеческое существо родилось, мы уже сотни лет вели свою битву!

– Ты права! – резко ответил Рэн. – Мы были здесь, в глуши, у демонов на рогах, на краю нашей земли защищали границу, до которой высокорожденным гаденышам с севера не было никакого дела. Это длилось веками. Если падет наш форпост, падет и все королевство. Очередную сотню лет мы не продержимся.

– Продержимся, если надо будет, потому что… – начала Данья.

– Нет! – резко перебил генерал. – Не продержимся. Потому что каждый день нас становится все меньше, а полчища Малькольма прирастают бойцами. В горах уже не осталось дичи, пригодной для охоты, а Беликон больше не отправляет на линию фронта обозы с провиантом. У нас нет дров для костров. Нет корма для лошадей. Нет теплой одежды. Не хватает, мать твою, оружия! Поэтому да, я поддерживаю план, согласно которому в решающий момент из-за угла выпрыгивает человек и совершает чудо, чтобы помочь нам переломить ход войны! Поддерживаю, потому что без человека и без ее магии все мы погибнем очень скоро. И под словом «скоро» я подразумеваю не какую-нибудь там сотню лет. Даже не пятьдесят и не десять. У нас остался год, Данья. Один год. Двенадцать месяцев. Если мы не придумаем выход, через год Малькольм на этом самом месте будет праздновать победу.

– Голову пониже опусти. Должно помочь. – Лоррет отрезал кусочек яблока, наколол его на острие кинжала и отправил в рот.

У него за спиной небо кренилось и качалось, очертания военного лагеря превращались в размытое пятно. Я, сидя на земле, обхватила руками колени, ткнулась в них лбом, пригнув голову, и попыталась выровнять дыхание, справляясь с приступом паники. Грудь сдавило так, что воздух пробивался туда рывками. В ушах упорно звучали слова Рэна. Отчаянно хотелось их заглушить, но они прокручивались в сознании без остановки, каждый раз вызывая новый прилив страха. Остался один год. Один-единственный. Ивелийцы сделали все, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, переломить ход войны, но не вышло. Теперь у них нет ничего, кроме стратегии выжидания. Когда время выйдет, они не сумеют удержать линию фронта, и сотни тысяч голодных вампиров хлынут в королевство кровавой смертоносной волной. Все это неминуемо произойдет, если я не придумаю, как превратить пригоршню долбаного серебра в надежную защиту и, более того, простой металл – в оружие.

Боги немилосердные, святые мученики и заблудшие души…

Мы в жопе.

– Ничего, скоро привыкнешь, – непринужденно продолжил Лоррет, поддерживая светскую беседу. – Постоянное ощущение надвигающейся беды уйдет на второй план, превратится в ежедневный фон жизни, на который ты перестанешь обращать внимание.

– Где… Кингфишер?

Некоторое время назад я, нетвердо держась на ногах, вывалилась из зала совета вслед за Рэном, который умчался принимать рапорт вернувшихся разведчиков. Данья тоже унеслась куда-то к реке, бормоча под нос проклятия. Лоррет показался минут через десять и с беспечным, как всегда, видом уселся на пень неподалеку от меня. Кингфишер из шатра так и не вышел.

– Он отлучился в Калиш. – Лоррет слопал еще кусочек яблока.

– Чего?!..

– Сказал, что ему нужно повидаться с Тэ-Леной.

Прекрасная целительница заштопала меня после атаки вампиров, и с тех пор я о ней почти не вспоминала. Но Кингфишер к Тэ-Лене уже наведывался недавно, а теперь вот опять отправился к ней, и оба раза у него явно не было серьезных травм…

Боги, да что такое со мной творится?! На кону судьба целого королевства, Ивелии грозит полное уничтожение, я умираю от страха перед неизвестностью, чем это все закончится для меня и для всех ивелийцев, и вместе с тем… схожу с ума от ревности?! Мне стало еще хуже, я почувствовала себя жалкой. С трудом сдержалась, чтобы не забросать Лоррета вопросами – Кингфишер и Тэ-Лена давно знакомы, он к ней неровно дышит, у них роман? – чуть со стыда не сгорела уже от того, что эти глупости пришли мне в голову, и, задыхаясь, поспешно задала совсем другой, более уместный вопрос:

– Где тут… можно… выпить?

Деревянное строение в центре военного лагеря оказалось таверной, и выпивка там была отменная. В результате я уговорила пять нехилых порций крепчайшего пойла, и голова уже потихоньку кружилась. Нервное напряжение меня давно отпустило, я начала видеть всю абсурдность ситуации и могла над ней посмеяться.

– Если так подумать, все просто, – вынесла я вердикт.

Лоррет заглянул в свой бокал с таким видом, будто был уверен, что на дне должно остаться еще спиртное, и удивлялся, что его там нет.

– Что просто? – уточнил он.

– Просто он брехло. Врал мне как по писаному все это время.

Воин нахмурился:

– Кто? Фишер врал?

– Да, Фишер. Кто же еще?

– Нет, исключено. Он высший фейри под присягой.

– И что?

– Он не может врать.

Я с сомнением уставилась на Лоррета, прищурив один глаз:

– Хрень собачья и всяческая брехня.

Он покачал головой:

– В двадцать один год мы преклоняем колено перед Фиринновым камнем и делаем главный выбор в жизни. Каждый из нас может пролить на камень свою кровь и принести присягу – дать кровный зарок всегда говорить только правду и держать слово, чего бы это ни стоило.

– Или?..

– Или каждый из нас может выбрать Малый путь. Меньшие фейри вольны лгать, жульничать и воровать. Должен признать, иногда это очень даже удобно. Но они платят за свою привилегию цену, которую Кингфишер, как и все мы, не пожелал заплатить.

Я вскинула бровь:

– И какова же эта цена?

Воин невозмутимо пожал плечами, будто ответ был очевиден:

– Честь, конечно.

Я хмыкнула.

– Так что теперь ты понимаешь, – продолжил Лоррет, – мы физически не способны нарушить обещание или солгать, как бы нам этого ни хотелось.

– Гм… Угу, – промычала я. – Кингфишер что-то такое говорил в кузнице Зимнего дворца, но я тогда решила, что он врет.

– Почему?

– Потому что если брехло не хочет, чтобы его поймали на брехне, он непременно набрешет, что не способен набрехать, и это будет брехучая брехня… Блин, чуть не запуталась.

– А почему ты вообще решила, что он тебе лгал? О чем вы говорили?

Тут память услужливо напомнила мой завуалированный вопрос о длине члена и ленивую высокомерную ухмылку Кингфишера: «Он достаточно большой, чтобы заставить тебя визжать. Хотя нет – еще больше». Как выяснилось, он тогда не солгал, и теперь мне пришлось признаться в этом самой себе с изрядной долей досады. Проклятие…

– Это неважно, – сказала я вслух. – Важно, что уже тогда он понимал: вы, ребята, не выстоите против Малькольма, если я не сделаю для вас оружие. Но он поклялся, что от меня ничего не требуется, кроме реликвий, позволяющих проходить через ртутные порталы, для каждого из вас, и что как только я выполню свою задачу, он отпустит меня домой.

Лоррет, хоть и залил в себя пойла процентов на десять больше, чем я, округлил глаза:

– Он заключил с тобой такую сделку?

Я кивнула и осушила бокал.

– Что ж, если он дал слово, тебе не о чем беспокоиться. Даже если бы Кингфишер не был связан магической присягой, обязывающей его держать любое обещание, он все равно не нарушил бы клятву из принципа. Потому что такова его природа. – Голос Лоррета звучал напряженно: суть моей сделки с Кингфишером явно стала для него сюрпризом, но он старался этого не показать.

В любом случае мне захотелось сменить тему.

– Слушай… Насчет ваших зубов… – Я нацелила палец на рот Лоррета. – Фишер сказал, это отголосок проклятия крови, некогда наложенного на ваших предков. Но клыки же еще… работают, как раньше, да? Вы можете пить кровь?

Лоррет мгновенно протрезвел, его зрачки сузились до черных точек. Он быстро огляделся, словно хотел удостовериться, что никто за соседними столиками не слышал моего вопроса.

– Э-э… вообще-то, такие вещи в тавернах не обсуждают, – тихо проговорил он.

– Почему нет?

– Боги немилосердные… Для такого разговора мне нужно еще выпить. Погоди-ка… – Он жестом велел бармену принести добавки, и существо с грубым, угловатым лицом – чуть раньше Лоррет представил его мне как горного тролля – в очередной раз плеснуло нам обоим щедрые порции спиртного. Воин со вздохом поднял бокал, глядя на меня: – Сарруш!

Я звякнула по его бокалу своим:

– Сарруш.

– Ладно… Короче… – Он сделал еще один глубокий вдох и с затаенной надеждой спросил: – А тебе раньше про это никто не рассказывал? Вообще ничего?

– Не-а.

– Так… – Лоррет держался с полнейшей невозмутимостью во время заварухи в штабном шатре, когда Данья пыталась перерезать Кингфишеру горло. Он и бровью не повел, слушая внезапное откровение Рэна о том, что ивелийцев очень скоро ждет поражение в войне. Теперь же парень явно заробел и чувствовал себя крайне неловко. – Да, с клыками у нас все в порядке. По-прежнему работают как у вампиров. Но пить кровь строжайше запрещено. Это табу. Даже больше – скандальное дело.

– Но фейри по-прежнему делают это… иногда?

У Лоретта на скулах проступил румянец.

– Да, – кивнул он.

– При этом кровь не имеет для вас жизненной необходимости как пища?

– Не имеет.

– Тогда зачем вы ее пьете?

– Затем, что… – Он еще раз беспокойно огляделся и поерзал на стуле. – Мы используем эту фишку в любовных играх. Когда мужчина кусает партнершу, у него член становится тверже, чем когда-либо. Возникает такое состояние эйфории… У обоих. Во время секса.

– О-о…

– Вот именно «о-о»… Но это дело опасное. Кусая кого-то, мы можем потерять над собой контроль. Приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы остановиться, перестать пить. Это как… В общем, о таких вещах не принято говорить в приличном обществе.

Мой затуманенный пара́ми алкоголя разум не знал, что делать с этим открытием. Теперь отчасти можно было объяснить бурную реакцию Кингфишера на обвинение в том, что он меня укусил, но в остальном… я не знала что и думать.

– Если у тебя есть еще вопросы по той же теме, лучше обсуди это в другой раз. Наедине. Предпочтительно с тем, кто захочет… э-э… выпить твоей крови, – последние слова Лоррет едва слышно пробормотал, сунув нос в бокал.

Я густо покраснела:

– Да, конечно.

О том, что случилось между мной и Кингфишером, я никому не рассказывала. Утром долго отмокала в ванне и скребла себя мочалкой в надежде избавиться от его запаха на своей коже, но ведь фейри обладали таким тонким обонянием, что аромат мыла не помешал бы им учуять лишнее. Вдруг Лоррет понял, что у меня этой ночью был секс, и не с кем-нибудь, а с Кингфишером? Хотя… какая разница? Даже если он понял, что это меняет? Я ничего не знаю о Лоррете, так почему меня должно волновать его мнение? Лоррет – незнакомец.

Однако он мне нравился, и я не хотела, чтобы этот парень и дальше оставался для меня чужим.

– А как ты здесь оказался? – поинтересовалась я.

– В Ивелии? Я здесь родился, – отозвался он.

– Нет. Я имею в виду – на войне.

– А… – Он неопределенно взмахнул рукой. – Долгая история. Скажем, я был когда-то странствующим бардом. Веришь, нет?

Голос у него был довольно приятный, когда он говорил, но я никак не могла себе представить этого здоровенного, очень опасного на вид воина в роли бродячего певца.

– Ты был хорошим бардом? – осторожно спросила я.

– Весьма посредственным! Оказалось, что убивать у меня получается куда лучше, чем слагать песни. Так или иначе, однажды ночью на большой дороге я познакомился с Кингфишером. Он куда-то спешил со своими «волками» и случайно заметил меня в канаве на обочине.

Я постаралась сдержать улыбку:

– Ты валялся там пьяный?

– Нет. Мертвый. Ну, или почти. – Он подмигнул мне, хотя его лицо вдруг сделалось грустным и измученным в тусклом свете таверны. – На меня напали два вампира. Бродяги, они не были частью орды. Брели куда-то. Голодные. Увидели меня – тощего парнишку с лютней за спиной – и решили, что на перекус им хватит. Напали вдвоем и выпили меня почти досуха.

– Капец. Звучит страшно…

– Ну, весело-то мне точно не было. Однако это давняя история, с тех пор мне приходилось страдать и пострашнее. Как бы то ни было, мы находились в глуши, вдали от любого жилья. Если бы соратники Фишера взяли меня с собой, я бы умер в пути, не дождавшись помощи лекарей, и тогда, воскреснув как вампир, мог бы убить кого-нибудь из их отряда. Они сказали Фишеру, что лучше прикончить меня и забыть, но он отказался, велел им разбить лагерь и заночевать в поле, а сам перенесся вместе со мной в Калиш. Держал меня на руках… Тогда я был куда легче, чем сейчас… В за́мке Фишер уложил меня на кровать, привел лекарей и дождался их вердикта. Они сказали, что дело дрянь – в моих венах было больше яда, чем крови, а даже у самых искусных целителей есть пределы возможностей. При таких обстоятельствах они ничего не могли сделать, поэтому велели Фишеру возвращаться к своим «волкам» и пообещали похоронить меня под тисом на одном из окрестных лугов. Но Фишер их не послушался.

– Что же он сделал?

Лоррет рассмеялся, запрокинув голову:

– То, о чем с тех пор ему наверняка приходилось жалеть бесчисленное множество раз! Он сделал меня братом по крови. Отдал мне частицу своей души.

– Частицу души?.. – Я усомнилась, что правильно расслышала – из-за спиртного уши могли сыграть со мной злую шутку. Даже если душа существует – а я не до конца была в этом уверена, – разве можно раздавать ее горстями направо и налево?

– Это древний ритуал, – пояснил Лоррет. – В наши дни мало кто умеет его совершать. Но отец Фишера однажды умер, и друг спас его, поделившись душой. Впоследствии, когда Фишер был совсем мал, Финран рассказал ему, как провести обряд, на случай, если когда-нибудь понадобится спасти жизнь важного для него человека.

– Но ведь тебя Фишер даже не знал…

Голубые глаза Лоррета поблескивали холодным колючим светом, как бриллианты. Он сделал еще глоток и поставил бокал на стол, не отрывая от него взгляда.

– Да, не знал. Я был ему чужим. Но Фишер все равно меня спас. Он связал частицу себя с тем отголоском жизни, который еще звучал во мне. И у него получилось. Я был чудовищно слаб, тем не менее смерть ослабила хватку на моем горле. Я понял, что выживу, и Фишер тоже это понял. Он сказал мне, что должен отправиться к своим «волкам» и вернется только через три месяца. Сказал, что я, если захочу, могу уйти на все четыре стороны, как только почувствую себя лучше, а если решу остаться, для меня в Калише всегда найдется место.

– Ты решил остаться. И сражаться.

Лоррет медленно кивнул:

– У меня не было семьи. Никто нигде меня не ждал. Так что я решил послать на хрен свою прежнюю жизнь. Ведь я все еще дышал только благодаря Фишеру. Надо было получше рапорядиться заново отмеренным мне временем и стать достойным дара, который я получил от него. Ради этого стоило постараться. В общем, я остался в Калише и, едва начал твердо стоять на ногах, приступил к тренировкам. До этого я меч никогда в руках не держал, теперь же упражнялся в фехтовании без устали. И жрал в три горла, так что повар вздрагивал всякий раз, видя меня на кухне. Когда Фишер вернулся через три месяца, он не нашел меня в Калише. Я ждал его в военном лагере и был к тому времени на ладонь выше и вдвое тяжелее, чем в тот день, когда он оставил меня в своем доме. Но что еще важнее, я был готов убивать вампиров.

– Погоди, ты что, перешел Омнамеррин? На своих двоих? – недоверчиво спросила я. Кингфишер говорил, что только самоубийцы решаются пересечь горный массив между Иррином и Калишем.

– Именно так. Это заняло девять дней, меня чуть не накрыло лавиной, но в конце концов я добрался до лагеря.

– Тебе повезло, что ты уцелел… Постой-ка, а что было бы, если б ты погиб? Что произошло бы с частицей души, которую тебе отдал Фишер?

– Хороший вопрос. Если я погибну первым, эта частица вернется к нему, и его душа снова станет цельной. Все довольны, танцы-шманцы, конец. Но если он умрет раньше меня, ему придется остаться в этом мире до тех пор, пока я буду жив. Он застрянет здесь, в ловушке, бестелесный дух, неспособный никого обнять, ни к чему прикоснуться. Так бывает – фейри, отдавшие кому-то часть души, умирают от естественных причин или насильственной смертью, а те, кого они спасли, живут и здравствуют еще пару тысяч лет. Вот, к примеру, Сирша, королева лиссийских фейри. Мать, занимавшая престол до нее, спасла Сиршу от смерти, когда та была ребенком. Сто восемьдесят лет спустя мать убили неведомые твари, и вся власть перешла к дочери. Сирша выглядит молодой и прекрасной, ей нравится быть королевой. Она объявила, что собирается жить вечно, и окружила себя влюбленными без задних ног мужчинами, которые готовы умереть за нее и защитить от любого врага. Она принимает разные эликсиры, а также, по слухам, не брезгует кровью вампиров, чтобы продлить себе жизнь. Со дня смерти ее матери прошло три тысячи лет, а нынешняя лиссийская королева выглядит не старше, чем на тридцать. И все это время дух матери, прикованный к Сирше ритуалом, вынужден наблюдать за миром живых без права участвовать в их жизни и без надежды обрести вечный покой… – Лоррет побледнел так, будто его затошнило от такой перспективы.

Должна признать, мне тоже стало нехорошо. Уму непостижимо, как можно обречь родную мать на кошмарное существование в полном одиночестве и в результате – на кромешное безумие, которое наверняка неизбежно.

– Фишер говорит, его не волнует, что с ним будет, если он умрет первым, – продолжил Лоррет. – И я тоже из-за этого не переживаю, потому что планирую его опередить. Но если судьба все же рассудит иначе и Кингфишер шагнет за последнюю черту раньше меня, я не позволю себе сделать ни единого вздоха, после того как он перестанет дышать. Недрогнувшей рукой я отпущу дарованную частицу его души в обратный путь, к законному владельцу. И если мои земные деяния будут признаны достойными, чтобы я мог занять место подле него, я безропотно и с величайшей радостью последую за братом в запредельные дали.

Кингфишер явился за мной, мы снова перенеслись в его владения, и за все это время он не сказал ни слова. У меня, должно быть, заплетался язык, я нетвердо держалась на ногах, заявляя ему, что хочу остаться в лагере, но он не пожелал ничего слушать. Владетель Калиша нашел нас с Лорретом в таверне. Когда он остановился у нашего столика, его лицо казалось непроницаемой маской. С тем же бесстрастным выражением он доставил меня в свою спальню, окончательно сделал морду кирпичом, коротко пожелал доброй ночи – и слинял.

На следующее утро я проснулась оттого, что лис слюнявил мне физиономию. Голова с похмелья раскалывалась. Солнце сияло высоко в небе, а Кингфишер еще не вернулся. И за весь день он не заглянул ко мне ни разу. Сытно позавтракав в спальне и почувствовав себя значительно лучше, я до вечера бродила по Калишу, разглядывая анфилады залов и маясь бездельем. Я чувствовала себя чужой в этом прекрасном, уютном и ухоженном доме. Здесь все было сделано с любовью, и почему-то казалось, что Кингфишер тоже не принадлежит этому месту. Не вписывается, так же как и я. Его предки построили за́мок для семейной жизни, по просторным галереям и покоям должны были бегать детишки, под высокими сводами – звучать заливистый смех. Но огромное здание полнилось болезненной тишиной, и тишина печальным эхом отзывалась в моей душе.

Я представляла себе мать Кингфишера. Как она получает от Беликона письмо, в котором говорится, что ей надлежит прибыть со всем имуществом в Зимний дворец, чтобы сочетаться браком с ним, королем Ивелии, и начать новую жизнь. Как она смотрит на своего черноволосого мальчика и думает о том, что уготовано ему вдали от надежных стен родного дома, при дворе, полном коварных интриг.

Поужинала я тоже в спальне Кингфишера, сидя за его столом, а как только сгустились сумерки, свернулась калачиком в его постели и чесала Оникса за ухом, пока не забылась беспокойным сном.

Когда Кингфишер не пришел за мной и на следующее утро, я начала испытывать беспокойство. Вчера я уже упустила возможность провести три эксперимента со ртутью и не хотела прохлопать ушами еще три. Ближе к полудню я нервно мерила шагами комнату и была в таком взвинченном состоянии, что духи огня, сначала периодически заглядывавшие спросить, не нужно ли мне чего, перестали совать нос в спальню, и даже Оникс, осуждающе нарычав на меня, сбежал в сад гонять по снегу бе́лок.

В три часа дня Кингфишер наконец соизволил явиться. На этот раз не было внезапного треска, грохота и вихря черных теней – вместо того чтобы воспользоваться теневым порталом, он попросту постучал в дверь, а поскольку спальня принадлежала ему, не стал дожидаться ответа, распахнул створку и остановился на пороге, молча меня разглядывая.

– Ты в моей рубашке, – наконец констатировал он.

– Прикинь, тут больше нечего было надеть, – свирепо произнесла я. – Вся одежда из комнаты, которую я делила с Кэррионом, исчезла. Арчер подготовил для меня отдельную спальню дальше по коридору, но там шкаф набит платьями, а мы оба знаем, как я к ним отношусь.

Кингфишер хмыкнул.

– Рубашка тебе велика, – сказал он.

– Я заметила.

Сам он, вопреки обыкновению, оделся не в черное. Вернее, не в черное с ног до головы. Плащ и рубаха были темно-зелеными. Тени, залегшие у него под глазами, напоминали синяки, и лицо казалось еще бледнее обычного. Он явно провел бессонную ночь. Еще у него был порез на щеке, довольно свежий, возможно вчерашний.

– Что случилось? – спросила я, встав с кровати.

– Ничего. Отряд фидеров прошел вдоль границы на севере около часа назад. Рэн сказал, надо проверить, что им там надо, не собираются ли они устроить нам какой-нибудь сюрприз или перейти реку, но все обошлось. Мы вступили в бой, фидеры быстренько развернулись и сбежали.

Я не знала, что сказать. Получается, пока он сражался с врагами, я слонялась по его старинному замку, лопала пирожные и гоняла чаи. А на щеке у него был порез. И это вызывало у меня какое-то странное чувство, которое мне совсем не нравилось.

– Я загляну к Тэ-Лене, – обронил Кингфишер, и другое чувство шевельнулось где-то глубоко в моей душе.

Кажется, я погибала, горела, тонула и не знала, как себя спасти.

– О, передай ей от меня привет, – изобразила я улыбку.

Тэ-Лена жила в Калише, мне прекрасно было об этом известно, но я не пыталась ее найти после той ночи, когда Фишер принес меня, раненную фидерами, к ней. Я не нуждалась в компании. Вернее, в ее компании. Глупо, но так уж вышло.

– Я пробуду у Тэ-Лены пару часов. Когда мы закончим, вернусь к тебе, – сказал Кингфишер.

– Сегодня я заночую в лагере?

Он покачал головой:

– Нет. Мы проведем ночь в другом месте. Я хочу тебе кое-что показать.

«Я хочу тебе кое-что показать…» Это прозвучало довольно зловеще. И перспектива провести ночь в незнакомом месте меня слегка нервировала. Я прошлепала босиком по коврику у кровати Кингфишера до окна и окинула взглядом темнеющие в сумерках лужайки, обкусывая ногти. К тому времени, когда он пришел за мной, я уже места себе не находила от беспокойства и даже испуганно охнула, не сразу заметив, что он бесшумно ступил в комнату.

Порез на его щеке затянулся. Тени под глазами были уже не так заметны, как раньше. Он выглядел посвежевшим, и настроение у него после встречи с Тэ-Леной тоже явно улучшилось, что меня ничуть не порадовало. Любой нормальный обитатель Калиша был бы счастлив увидеть хозяина этих владений не таким угрюмым, как обычно, но меня это по определенным причинам только расстроило еще больше.

– Думаю, здесь ты найдешь все, что тебе может понадобиться в пути, – сказал он, протянув мне небольшую холстяную сумку.

– Куда мы отправляемся?

– Долго объяснять. Сама увидишь.

– Я еще вернусь в Калиш? – голос, которым я задала этот вопрос, походил на задушенный писк, но иначе и быть не могло: Кингфишер напустил таинственности, я понятия не имела, что происходит, и за время, проведенное в одиночестве, накрутила себя тревожными мыслями почти до нервного срыва.

– Конечно, вернешься. Можешь взять с собой лиса, если тебе так будет спокойнее.

С каких это пор Кингфишера волнует мое душевное спокойствие? И он сам предложил взять Оникса или мне почудилось?..

– Перестань на меня так смотреть, – отрезал он.

– Как? – насторожилась я.

– Боги и гребаные мученики, все, забудь! Идем.

Я вышла из теневого портала на поляне, окутанной сумерками и окруженной высокими деревьями, под одним из которых на дальнем краю виднелись несколько шатров, похожих на ярмарочные. Это дерево было настолько огромное, так широко раскинуло могучие ветви, что накрывало собой соседние, и те казались кустиками по сравнению с ним. Повсюду, куда бы я ни кинула взгляд, мерцали яркие огоньки, они целыми россыпями вспыхивали между стволами, в кронах и в высокой траве, которая ковром стелилась перед нами. Вечерний воздух полнился ароматами жареного мяса и сладостей, тихо вибрировал веселой музыкой и гулом множества голосов.

Оникс заизвивался у меня на руках и возбужденно затявкал, требуя его отпустить. Я послушалась, поставила лиса на землю, и он умчался прочь, к шатрам, белой молнией мелькнув в густой траве. Было довольно прохладно, так что у столиков и прилавков между шатрами горели костры. Я разглядела, как Оникс запрыгал вокруг одного из них – выпрашивал еду у высокого фейри, готовившего что-то на огне.

– Его тут никто не обидит? – забеспокоилась я.

Кингфишер скривился:

– Думаю, нет. Зимние лисы хорошо чувствуют опасность. Если бы Оникс заподозрил, что кто-то может причинить ему вред, уже сбежал бы подальше и где-нибудь спрятался.

Ну, это, конечно, слегка обнадеживало, однако странная поляна лишь усилила мою тревожность.

– Где мы? И что здесь происходит?

– Это… – Кингфишер взъерошил волосы на затылке. – Это Баллард. Лесное селение. Я бывал тут пару раз в раннем детстве. Сегодня жители Балларда празднуют наступление самой длинной ночи в году.

– А мы сюда зачем пришли? – затаив дыхание, спросила я. Боги, неужели Кингфишер решил уничтожить эту милую деревушку у меня на глазах, чтобы показать, на какие зверства он способен?

Кингфишер, видимо, догадался, о чем я думаю, по выражению моего лица, потому что раздраженно качнул головой:

– У них есть то, что нам нужно, Оша. Заберем и спокойно уйдем, пусть веселятся. Никому тут ничего не грозит. По крайней мере, с моей стороны. Надеюсь, ты не собираешься на кого-нибудь напасть?

– Нет!

– Рад это слышать. Пошли. Я уже чувствую запах беттельского печенья. Сто двадцать лет его не ел.

Среди обитателей Балларда были высшие и меньшие фейри – такого разнообразия волшебных созданий я не видела даже в лесной таверне. Крошечные стремительные пикси[14] вились, мерцая крылышками, в кронах деревьев и осыпа́ли нас цветочными лепестками. Застенчивые длинноногие дриады с серебристыми волосами до поясницы, в развевающихся зеленых одеждах отваживались показаться на минутку под сенью леса и снова исчезали в зарослях. Там были брауни[15], сатиры и неведомые мне существа. Три нимфы весело плескались в речушке, которая бежала вдоль подножия холма, с южной стороны огибая деревню. Нашему появлению, казалось, никто не удивился, хотя многие провожали нас любопытными взорами, когда мы шли к центральной площади.

Там стояли прилавки со снедью, помосты, украшенные целым ворохом пестрых ярких цветов, и балаганные шатры для увеселений. У огромного костра музыканты наяривали залихвацкую мелодию, и женщина из рода сатиров пела под нее непристойную песенку про старого столяра, у которого отвалился сучок.

Кингфишер хотел купить нам выпивку у девушки, разносившей в толпе кружки с элем, но она не взяла с него денег – заулыбалась, тряхнула белокурыми кудряшками и сказала, что сегодня все бесплатно.

Домики, разбросанные среди деревьев, казались совсем простенькими, но от них веяло чистотой и уютом. Возле каждого были огороды, что, честно говоря, меня немало впечатлило. Я знала, что овощи растут на грядках – часто болтала с фермерами, которые привозили в Зильварен свой товар и выставляли его у нас на рынке, пока Мадра не закрыла Третий сектор на карантин. Я увлеченно слушала их рассказы о том, как они выращивают и собирают урожай, но видеть все это своими глазами, прямо на земле, – морковку, капусту, лук-порей, фасоль, было еще увлекательнее.

Жизнь в Балларде кипела и бурлила. Энергией жизни дышала сама земля, энергия исходила от растений и вибрировала в воздухе сладкозвучной музыкой. Дети носились вокруг, хохотали, играли в догонялки, пока их родители дружно выпивали и закусывали за большими столами, а старики сплетничали, греясь у костров. Незнакомое, непривычное чувство охватило меня, растревожив какую-то струнку, нежно зазвеневшую в душе, когда Кингфишер подвел меня к поросшей травой кочке у костра и жестом предложил сесть поближе к огню. Здесь все было как-то по-домашнему. Жителей Балларда никто не угнетал, никто не стоял над ними с дубинкой, угрожая казнью за неподчинение приказам. Воды и пищи у них было вдоволь, они не знали, что такое нормированный рацион, когда ты получаешь строго отмеренную порцию и не знаешь, доживешь ли до следующей и достанется ли она тебе. А еще здесь не было войны. И вампиров. И Малькольма. И Беликона.

– Я мечтала именно о такой жизни для Хейдена, когда он был маленьким. – Признание вырвалось у меня само, прежде чем я сумела сдержаться. – Хотела, чтобы он оказался в каком-нибудь мирном и безопасном месте, жил без печалей и забот.

Кингфишер тоже сел на землю, оперся локтями на согнутые колени и задумчиво смотрел в кружку с элем, которую держал в обеих руках.

– Ну, сейчас-то у твоего брата все хорошо, – мягко сказал он. – Свифт вроде бы нашел ему непыльную работу и место для ночлега.

– Ох, боюсь, этого будет мало, чтобы Хейден угомонился, – уныло вздохнула я. – В детстве он был совсем буйным. Таким и вырос – своевольным и неуправляемым. А еще у него патологическая склонность к азартным играм, из-за чего он уже обзавелся четырьмя переломами и упорно напрашивается на пятый. Если я когда-нибудь все-таки вернусь домой, сильно удивлюсь, застав его живым и здоровым.

Кингфишер, не глядя на меня, бросил:

– Все так и будет. То есть я имею в виду, что ты обязательно вернешься. Не могу гарантировать, что твой брат к тому моменту будет жив, но…

– Спасибо, успокоил. Но не жди, что я тут сейчас в обморок грохнусь от облегчения. Надеюсь, ты помнишь, что мне еще надо разобраться в принципе трансмутации металлов, а потом превратить тысячи серебряных колец в реликвии. Судя по всему, это займет у меня примерно всю жизнь, – устало проговорила я.

Кингфишер вздохнул, поворошив мыском сапога траву.

– Я тебе помогу, – пообещал он.

– Прошу прощения, верно ли я расслышала? Ты только что сказал, что поможешь мне справиться с моей задачей? Или мне померещилось?

Он поморщился:

– Если я помогу тебе с работой в кузнице, у нас, возможно, появится реальный шанс достичь цели. Кроме того, тогда мне не придется постоянно иметь дело с Даньей и ее угрозами.

– Ты думаешь, в кузнице она перестанет тебе угрожать?

– Она не сможет угрожать, если не найдет меня.

Милость к падшим не входит в число моих добродетелей. «А я тебе говорила!» – моя коронная фраза, но я ее берегу для особых случаев, чтобы не обесценить. Поэтому сказала:

– Забавно. Похоже, ты был категорически не прав, когда заявил, что непонятки с твоими друзьями сами собой исчезнут к утру. Мне что-то не кажется, что Данья когда-нибудь простит тебя за то, что ты бросил их на сотню лет.

Я ожидала вспышки бешенства, но Кингфишер только грустно улыбнулся и сделал глоток эля. В оранжевых отблесках пламени его лицо казалось отлитым из бронзы, а кудри цвета полуночного неба обретали теплый каштановый оттенок.

– Зря тебе так не кажется. Данья позлится и остынет. К ней скоро вернется ее обычная жизнерадостность.

Он, конечно же, шутил. Не иначе. Хотя если бы Данья всегда была такой несносной, никто не стал бы ее так долго терпеть в отряде «волков».

Некоторое время мы молчали. Потягивали эль, смотрели, как лихо играют музыканты. Весь Баллард пировал и веселился. Вокруг костра закружились в хороводе фейрийские девы. Они хихикали, прикрывая рты ладошками, и украдкой бросали взгляды на Кингфишера. По человеческим меркам, эти юные особы из высших фейри выглядели лет на тринадцать – неуклюжие подростки на пороге бурного переходного возраста, – хотя я понятия не имела, сколько им на самом деле.

До сих пор Кингфишер еще ни разу не огрызнулся и не отправил ни единой шпильки в мой адрес, так что я решила рискнуть:

– Расскажи, когда вы взрослеете. Как растут фейрийские дети? Вы все живете так долго, значит, остаетесь детьми, наверное, лет сто или…

Он покачал головой:

– Дети слишком беззащитны. Они слабее взрослых и служат легкой добычей для хищников. Поэтому наши дети взрослеют быстрее человеческих. К двадцати одному – двадцати двум годам организм фейри уже полностью сформирован, и процесс физического развития, а вернее, старения, в этом возрасте сильно замедляется.

– Ты упомянул о хищниках…

– В заповедных уголках этого королевства, Оша, таится немало темных голодных тварей. Банши как минимум четырех разных видов питаются неокрепшими душами. Энергия этих чудовищ слишком мощна, чтобы маленькие дети могли оказать ей сопротивление. Есть также особая разновидность злокозненных привидений, и острозубые русалки, и целая толпа подземных существ, которые любят выскакивать внезапно из-под земли и заглатывать целиком любого, кто уместится у них в пасти. Так что ты под ноги-то посматривай.

Боги непреходящие… Я знала, что в Ивелии опасность ждет на каждом шагу, но не думала, что в буквальном смысле.

– А уж про растения и говорить нечего, – продолжал Кингфишер. – Ядовитых шипов и плотоядных цветочков тут не счесть. Если они не прикончат тебя сразу, то уж точно оставят отметину на долгую память. Ну и, конечно же, еще есть Малькольм. – Его глаза помрачнели.

Он не сказал «вампиры». Он сказал «Малькольм», как будто тот бледный фейри с серебристыми волосами, которого я видела на другом берегу замерзшей реки Дарн, один был в ответе за то, что орды фидеров сеяли смерть и разрушение повсюду на своем пути.

– Будь его воля, он смел бы все живое с лица земли, – добавил Кингфишер.

Подул холодный ветер, запустил ледяные пальцы мне за шиворот, заставил поежиться. Вернее, мне показалось, что это был ветер, – на самом деле воздух оставался странно неподвижным, будто весь мир затаил дыхание.

«Смени тему, Сейрис. Ради всех богов, смени тему», – мелькнуло у меня в голове.

– Нехилый переполох ты тут вызвал, – сказала я в кружку с элем и сделала добрый глоток.

– Я?.. – удивился он.

Я кивнула на стайку девушек, которые обходили хороводом вокруг костра уже в четвертый раз, бросая многозначительные взгляды на Кингфишера.

– По-моему, девчонки надеются, что господин и повелитель Калиша явился на праздник за госпожой, – поддразнила я его.

Вполне можно было ожидать, что подначка моему спутнику не понравится, но я думала, он хотя бы поймет, что это шутка. Однако его рука так крепко сжалась на кружке с элем, что пальцы побелели, а плечи напряглись.

– Ты не должна меня так называть, – процедил он. – Я не господин и не повелитель Калиша.

– Но… это же твои земли, ты владетель Калиша, таков твой титул. Разве ты не единственный сын своего отца?

– Это тут ни при чем. Я не… – Голос его снова стал печальным. – Господин этих земель должен был бы заботиться о своих подданных, защищать их, обеспечить им спокойную жизнь. Знаешь, где они теперь, многие из тех, кто раньше жил в этих владениях?

Дикая ярость бушевала в его глазах, когда он обратил на меня взгляд. Я знала, мне не понравится то, что я сейчас услышу, но все равно ответила:

– Нет, не знаю.

– Они по ту сторону Дарна жаждут крови своих же земляков, – горько сказал Кингфишер. – Или просто собрали пожитки, бросили свои дома и ушли в другие земли, туда, где саназротские головорезы не вломятся к ним посреди ночи. Сто десять лет… Я бросил их на сто десять лет. Рэн и другие наши воины делали все возможное, чтобы сдержать наступление орды. Они ни в чем не виноваты. Это я должен был защищать жителей Калиша. Я всех подвел. Вот почему я не заслуживаю звания владетеля Калиша. Я владетель без владений. Господин пустоты.

Броня надменности и самодовольства, которую он прежде носил как доспехи, вдруг куда-то исчезла. Все искусственное, наносное испарилось. В мгновение ока рухнули стены, которые он выстроил между собой и внешним миром. Живое серебро неутомимо плясало вокруг правого зрачка, отражая пламя костра, ни на миг не оставляя Кингфишера в покое. Мне больно было видеть его раздавленным горем, которое – теперь я это знала – всегда таилось за каменным фасадом, что он показывал миру. За фасадом, где большими буквами было написано: «Пошли все на хрен».

Горло сдавило, я умирала от желания взять его за руку, но теперь границы дозволенного казались мне совсем уж неопределенными. Примет ли он от меня этот скромный знак поддержки или рассмеется и плюнет в лицо? У меня были свои защитные барьеры – стены, не менее высокие и толстые, чем у него. И я не знала, смогу ли выстроить их заново, если сейчас он оттолкнет меня и скажет, что я дура, раз возомнила себя способной послужить ему поддержкой и опорой в чем бы то ни было.

«Смелей», – велела я себе. Если он ответит грубостью на проявление искреннего участия, тогда пусть остается наедине со своим горем, он этого заслуживает. Я сделала глубокий вдох и уже протянула к нему руку, но…

– Почему ты ничего не сказала? – внезапно спросил Кингфишер, развернувшись ко мне.

– Я как раз собиралась! Просто мне надо было обдумать твои слова!

– Я не об этом. – Он шумно выдохнул через нос. – Почему ты ничего не сказала о прошлой ночи? О том, что случилось… между нами.

Ох. Тут у меня было что сказать. Я посмотрела ему в лицо. Сердце мое забилось быстрее.

– Ты ясно дал понять, что это разовая акция, – медленно проговорила я. – Ты прямо заявил, что можешь презирать меня и одновременно хотеть физически. А я не из тех, кто цепляется за отношения, которые могут причинить боль. Так что не вижу смысла обсуждать прошлую ночь, потому и не сказала ничего раньше. Если бы я об этом заговорила, что бы ты сделал, а? Принес бы мне чашечку чая, уселся напротив и увлеченно слушал мои рассуждения о том, как мы теперь заживем душа в душу?

Он пренебрежительно фыркнул.

– Вот именно, – покивала я.

– Я не…

Странно было видеть Кингфишера, который мучительно подбирает слова.

– Я тебя не презираю! – выпалил наконец он и перевел дух, как будто это признание потребовало от него больших усилий. – Но есть обстоятельства, которые ты не сумеешь понять. Из-за них я не могу…

– Звезды благословенные, так и есть, я права! – грянул над нами скрипучий голос.

Мы оба не заметили, как к костру приблизилась пожилая женщина. Теперь она стояла напротив нас. Слишком низкая для фейри, слишком высокая для человека – я затруднялась сказать, к какому народу она принадлежит. Ее лицо покрывала такая густая сеть морщин, что сложно было определить, где одна морщинка заканчивается и начинается следующая. Я решила было, что все-таки она больше похожа на человека, чем на фейри, но тут женщина широко улыбнулась, выставив на обозрение пару слегка сточенных возрастом, но все еще длинных и острых верхних клыков, и вопрос о ее происхождении отпал.

– Звезды не подводят, коли умеешь правильно смотреть на небо, – сообщила она. – Кингфишер в наши края залетает редко, но я знала, что на днях мне повезет, если буду глядеть в оба.

Кингфишер заулыбался – довольно убедительно, но глаза его все равно остались грустными. Он поднялся на ноги с таким угрожающим мычанием, будто у самого могучего, грозного и кровожадного воина в мире вдруг разнылись старые кости, но ему это не помешает ринуться в бой. Однако в следующий миг, к моему изумлению, он заключил старуху в объятия, прижав к груди:

– Привет, Венди!

Она тоже крепко обняла его, затем картинно отстранилась, слегка оттолкнув:

– «Привет, Венди»?! Ты свои приветики при себе оставь! Я, понимаете ли, беттельские печеньки ему пеку как про́клятая каждый год, а он боги знают когда в последний раз соизволил явиться и отведать их! Никто, кроме тебя, это печенье не любит, балбес ты этакий! Сколько продуктов я на него зря перевела!

Кингфишер выслушал ее с самым серьезным видом, но потом он снова улыбнулся, и веселье, искреннее веселье, которого поначалу не было, теперь заискрилось в его глазах:

– Прости, Венди, я действительно вел себя как балбес. Приношу свои извинения.

Она хлопнула его по плечу – если бы смогла дотянуться до щеки, он получил бы знатную оплеуху.

– Да ты мне денег должен, паршивец! – рявкнула она. – Знаешь, какой дорого́й нынче сахар? И не достать его нигде!

Кингфишер расхохотался – по-настоящему, от души. Смех был такой заразительный, полнозвучный, искренний, что у меня защемило сердце. В Зимнем дворце, впервые наливая воду в бокал из кувшина, я думала, что звук свободно текущей, чистой, живительной влаги останется моим любимым навеки, до самой смерти. Но я ошиблась. Радостный смех Кингфишера был диковинкой даже по сравнению с плеском воды в Зильварене, редчайшей редкостью, и от этого звука у меня на глаза навернулись слезы.

– Я постараюсь наладить сюда поставки сахара, – пообещал Кингфишер.

Венди скорчила такую свирепую гримасу, что я чуть не прыснула от смеха.

– Не утруждайся. Купцы нынче привозят не только свой товар, но и дурные вести. Мы уж как-нибудь без них обойдемся. – Она обняла Кингфишера за талию, ощупала всего, как фрукты на рынке. – Где бы ты ни пропадал все это время, кормили тебя скверно. Идем. У меня за столом есть два свободных местечка, и там уже ждут две добрые миски с тушеной говядиной.

– Благодарствую, Венди.

Она смерила его сердитым взглядом:

– Надеюсь, ты не окончательно забыл о хороших манерах и соизволишь-таки представить мне свою очаровательную спутницу, Кингфишер с Аджунского перевала.

Он побледнел, слегка приоткрыв рот, и выглядел в этот момент совершенно растерянным. Но я уже встала с кочки и протянула Венди руку:

– Меня зовут Сейрис Фейн. Я…

– О, девушка из Зильварена! – Венди подступила ко мне, положила руки на плечи и окинула взглядом с головы до ног. – Я так и знала! Почувствовала, что переходы снова открылись и что ты явилась через них. Воздух звенел от напряжения в тот день.

– Рада с вами познакомиться, – пробормотала я.

Она почувствовала, что я прошла через ртутный портал? Как это возможно? В Ивелии творились странные дела, здесь жили неведомые существа, и воздух был пронизан магией. Тем не менее я не переставала удивляться. Фейрийская старуха с первого взгляда поняла, что я из Зильварена, – это впечатляло.

Венди прищурилась, рассматривая меня сквозь щелочки между веками, слегка приоткрыв рот и наклонившись ко мне. Она меня нюхала!

– Мм… Стало быть, не просто спутница? – Венди покосилась на Кингфишера мутными старческими глазами.

– Она друг, – сказал Кингфишер голосом, не выражавшим никаких эмоций. – Долго у нас не задержится. Скоро отправится обратно в Зильварен, вернется к своей прежней жизни и забудет обо всем, что с ней тут приключилось.

Венди покивала с таким видом, будто не поверила ни слову.

– Да ну? – вскинула она бровь.

– Мне послышалось или ты что-то говорила про тушеную говядину? – Рычать на Венди, как в большинстве случаев на меня, он не стал – я подозревала, что это не сошло бы ему с рук, – тем не менее голос его звучал натянуто.

Венди сжалилась и прекратила расспросы обо мне.

– О да, тушеная говядина вас ждет не дождется! А также хрустящие лепешки, жареная картошечка и морковь в медовой глазури. Вы не покинете Баллард, пока у вас животы не затрещат и вы не сможете больше проглотить ни кусочка. Идемте же!

Венди не шутила. Она снова и снова наполняла наши тарелки, потчевала попеременно острым, сладким и соленым, то и дело вспоминая о каком-нибудь копченом мясе, которое тает во рту, или о роскошном десерте, который нельзя не попробовать.

Я выпила даже больше спиртного, чем с Лорретом в таверне две ночи назад, но это было пиво, совсем не крепкое, и вместо опьянения я чувствовала лишь приятное тепло внутри. Удивительно, но Кингфишер тоже пил с удовольствием и не возражал, когда ему снова и снова наполняли кружку. Допивая шестую порцию, он перехватил мой недоуменный взгляд и вопросительно поднял бровь:

– Чего?

– О, ничего. Просто я думала, что ты остановишься на второй кружке. Ждала от тебя нравоучительной речуги на тему умеренности. Что-то типа того… – Я прочистила горло и заговорила свирепым басом: – «Правильный воин не позволит огненной воде затуманить свой разум. Правильный воин всегда должен быть готов к бою!»

Кингфишер откинулся на спинку стула:

– Типа это должно быть на меня похоже?

– Это вылитый ты, – заверила я.

– Да ни фига. Я никогда не говорю с таким пафосом.

– Ты говоришь еще хуже… Эй!

Крошечная девчонка пикси с прозрачными крылышками, оскальзываясь на моей тарелке, пыталась укатить круглое беттельское печенье, которое было размером с нее. Если бы оно опрокинулось на пикси, могло бы ее расплющить в блинчик. Когда я забрала кругляшок, пигалица злобно запищала в мой адрес.

– Оно же тебя раздавит, – тоже рассердилась я. – Ты думаешь, что сможешь взлететь, держа его в лапках?

Понять, что она мне ответила, было невозможно, но я точно разобрала слова «не твое» и «дело», сдобренные, очевидно, порцией отборных ругательств. Я, конечно же, оскорбилась, тем не менее разломала печенье на маленькие кусочки и разложила их перед пикси на тарелке:

– Вот, так тебе будет удобнее. Угощайся, не стесняйся.

Пикси показала мне неприличный жест, сграбастала кусок печенья и унеслась вместе с ним в ночную тьму. Снова взглянув на Кингфишера, я обнаружила, что он развалился на стуле и пристально за мной наблюдает. Уголки его рта едва заметно дрогнули, и я не могла не воспользоваться шансом его подразнить:

– Ты что это, собираешься блаженно улыбнуться, Кингфишер с Аджунского перевала?

– А что, если так? – невозмутимо проговорил он.

– Я на пальцах одной руки могу сосчитать все твои искренние улыбки. Не усмешки, не ухмылки, не оскалы, а именно улыбки. Если расскажу в лагере, что ты умеешь смеяться от души, никто мне не поверит.

И тогда он улыбнулся шире – медленно и печально, опустив голову и перекладывая вилкой еду на тарелке.

– Тебе поверят, Оша. Они уже видели это своими глазами.

– Недавно? – прошептала я.

– Нет. Очень давно. В последнее время мне трудно было смеяться от души. – Кадык на его шее судорожно дернулся. – Но теперь уже чуть полегче.

Он сидел в непринужденной позе, тем не менее я, как никто другой, могла заметить, что плечи его скованы напряжением. Ртуть бешено плясала вокруг правого зрачка. Я изо всех сил стиснула зубы, чтобы не испортить этот странный момент близости неуместным вопросом. Я и так видела, что Кингфишер страдает. Знала, что он страдает постоянно.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Многоголосие грянуло внезапно и оглушительно.

– Аннорат мор! Аннорат мор! Аннорат мор!

Два слова, преисполненные ужаса, звучали все громче, все быстрее. Громче. Быстрее. Громче…

Я вцепилась в край стола. Я не могла вдохнуть, ошеломленная этим ревом.

– Сейрис! Девочка моя, ты меня слышишь? Что с тобой?

Баллард словно проступил из тумана, вернулся из небытия. Тарелка валялась у моих ног, кусочки беттельского печенья рассы́пались в траве. Кингфишер ошеломленно таращился на меня круглыми глазами. Венди смотрела озабоченно – это она окликнула меня по имени. Я окаменела на стуле и даже не шелохнулась, когда она приложила ладонь к моему лбу.

– Жа́ра вроде бы нет. Как ты себя чувствуешь, Сейрис? Ты только что как будто потеряла сознание.

– Нет… Все в порядке. – Я с трудом сглотнула. – Просто голова закружилась.

Ох нет… То, что со мной произошло нечто странное, заметили не только Кингфишер и Венди. Компания у костра неподалеку от нас перестала болтать, и все смотрели на нас. Две фейрийские женщины, сидевшие под могучим дубом в десятке шагов, перешептывались, тоже поглядывая в нашу сторону. Я постаралась подавить приступ паники и изобразить улыбку:

– Честное слово, у меня все хорошо.

«Он знает. Он понял: ты что-то услышала», – шепнул голосок на окраине моего сознания, и я не могла с ним не согласиться. Кингфишер был белым как мел и выглядел растерянным. Он встал, отодвинул свой стул, чтобы поднять с пола мою тарелку, и поставил ее на стол:

– Мы слишком много съели и выпили. Да и усталость, должно быть, накопилась, потому у нее и закружилась голова.

Венди кивнула:

– Да-да, конечно… Что ж, ты знаешь, куда идти. Много времени минуло с тех пор, как ты был там в последний раз. Вспомнишь дорогу?

Кингфишер добродушно усмехнулся, обняв старую женщину одной рукой:

– Возможно, я теперь не в лучшей форме, но память меня пока не подводит. Спокойной ночи, Венди.

Я тоже с ней обнялась, и у меня защипало глаза от внезапного ощущения материнского тепла, исходившего от этой фейрийской женщины. Она еще махала нам вслед и желала обоим спокойной ночи, а Оникс уже мчался с беттельской печенькой в зубах вперед по лесной тропе.

Я была уверена, что мы возвращаемся в Калиш – после странного приступа, случившегося у меня за столом, Кингфишер вряд ли решил бы остаться на ночь в Балларде. Но он, вопреки моим ожиданиям, не открыл теневой портал, а молча шагал впереди меня, засунув руки в карманы, по лесным тропам между деревьями, мимо старинных затейливых домиков, разбросанных здесь и там в подлеске. Тропы были довольно узкими – по ним могла проехать за раз одна небольшая повозка – и пустынными, потому что все жители Балларда продолжали веселиться на большой поляне. Вдруг Кингфишер остановился посреди тропы так резко, что я чуть было не врезалась ему в спину.

– Те два слова… Почему ты кричала их за столом? – спросил он.

Я сразу поняла, о чем он. «Аннорат мор!» Неужели я произнесла это вслух? Проклятие…

– Не знаю. Правда не знаю. Они прозвучали непонятно откуда. Я сидела себе спокойно, ты говорил, что тебе трудно смеяться, а потом у меня в ушах как загудело… Я только это и слышала: «Аннорат мор! Аннорат мор! Аннора…»

– Прекрати! – Кингфишер вскинул ладонь, выставив ее перед собой как щит. – Не произноси это больше. Пожалуйста, не надо.

Я помнила его разным – сердитым, обезумевшим, угрюмым, взбешенным, грустным. Я знала тысячи его обличий, но еще ни разу не видела Кингфишера напуганным.

– Ртуть сказала эти слова еще в Зимнем дворце, когда ты вложил мне в руку кусочек заснувшего металла. Что они означают? – шагнула я к нему.

Он попятился, качнув головой:

– Лучше не спрашивай. Я в любом случае не смогу тебе ответить, поэтому… лучше не спрашивай.

– Фишер…

Он схватил меня за руку:

– Идем.

Домики Балларда стремительно замелькали мимо, когда Кингфишер потащил меня за собой. Между деревьями кружили огоньки. Вдоль тропинок появились скамейки. Я едва успевала рассмотреть ухоженные пруды и лужайки. Музыку еще было слышно, но она затихала, по мере того как мы углублялись в лес. Наконец Кингфишер вывел меня на мощенный булыжником дворик с круглым фонтаном. Каменная статуя в центре фонтана – фейрийская женщина с прекрасными волнистыми волосами и улыбкой на добром лице в форме сердечка – держала в руках вазу, из которой вода извергалась потоком в резервуар у ее ног. Если бы Кингфишер не торопился так, я бы с удовольствием остановилась послушать умиротворяющий плеск воды. Но он вихрем пронесся через дворик, отвернувшись от статуи, прямо к ничем не примечательной на вид красной двери между двумя не менее скромными входами в заведения – пекарню и швейное ателье, судя по вывескам.

– Фишер, не беги так… – У фонтана я чуть не споткнулась, когда мой взгляд упал на бронзовую табличку под ногами статуи, и у меня кольнуло сердце. Я поняла, почему лицо каменной женщины показалось мне таким знакомым. Она была очень похожа на Эверлейн. И у нее были такие же высокие скулы, как у Кингфишера. Вернее, это у него были ее скулы. «Эдина из Семи Башен. Владетельница Калиша» – гласила надпись, выгравированная на табличке.

Это был скульптурный портрет матери Кингфишера.

Он говорил, что бывал в Балларде в раннем детстве. Наверное, сюда его приводила мать. Она пользовалась здесь уважением, судя по всему. И Кингфишер тоже. Я поняла это еще до того, как Венди упрекнула его, что он давно не заглядывал в Баллард. Все остальные проявляли деликатность, но каждый из жителей деревни заметил его присутствие. Он не был здесь чужим – ни раньше, ни сейчас. И он очень уверенно открыл красную дверь, потому что у него был ключ.

– Входи, – взмахнул рукой Кингфишер, пропуская меня вперед. – Становится прохладно.

Предлог, конечно, так себе – в Калише было куда холоднее, чем в Балларде, но Кингфишер разгуливал там в рубахе, штанах и отлично себя чувствовал. Как бы то ни было, я понимала, зачем он хочет укрыться в доме, и не собиралась ему препятствовать.

За дверью была узкая лестница, всего на один пролет. Пока Кингфишер вел меня за собой по ступенькам, на стенах сами собой загорались свечи в светильниках. Непоседа Оникс, проскочив у меня между ног, тоже бросился вверх, норовя всех опередить. Его коготки застучали по деревянным ступенькам.

В доме пахло пылью и запустением. Наверху мне почудилось, что я попала в окружение призраков, но испугаться не успела, потому что в многочисленных канделябрах скромной гостиной тоже вспыхнули свечи, и зловещие белесые формы, маячившие до этого во тьме, оказались всего лишь предметами мебели, накрытыми чехлами от пыли. Даже картины на стенах были задрапированы тканью. Три широких окна выходили на мощеный дворик с фонтаном, но Кингфишер первым делом метнулся к ним и плотно задернул на всех бордовые бархатные шторы, скрыв из виду каменную женщину с добрым лицом, льющую воду из вазы.

Это был не гостиничный номер, снятый Кингфишером на ночь. Дом принадлежал ему. Возможно, когда-то это был дом его матери и перешел к нему по наследству.

Я прогулялась по комнате, касаясь пальцами белых чехлов. Оникс тоже закружил по полу, низко опустив голову – обнюхивал новую территорию. Остановился, громко чихнул и снова принялся азартно втягивать носом пыль. Я хотела снять ткань, закрывавшую большую картину над камином, но Кингфишер перехватил мою руку.

– Не надо! – резко сказал он. Затем его голос смягчился: – Не сегодня.

Зачем же мы тогда сюда пришли? Все в этом лесу как будто бередило у него в душе старую рану, но он сам привел меня в Баллард.

– Ванная там, – указал он на первую дверь рядом с гостиной. – Две спальни дальше по коридору. Я переночую в той, что поменьше. Когда-то она была моей.

Две спальни… И он будет спать в одной, а я – в другой. Собственно, меня это не удивило. Возможно, Кингфишер соблаговолит еще раз заняться со мной сексом, но я не питала иллюзий, что он пожелает всю ночь провести в одной кровати.

– Ясно… Ох блин! Я забыла сумку на поляне. Теперь придется за ней возвращаться…

Но возвращаться не пришлось. Кингфишер вытянул руку, вокруг его кисти заклубился черный дым, а когда он рассеялся, в руке появилась та самая холстяная сумка, которую я получила от него перед походом в Баллард.

– Вот, держи, – тихо произнес он. – Спокойной ночи, Оша.

Меня разбудил крик. Страшный, преисполненный ужаса вопль. Так может орать живое существо, которое убивают.

Я вскочила с кровати, бросилась в темноту, но тут же споткнулась о какой-то предмет мебели, отбив большой палец на ноге, и грязно выругалась. Я не могла сориентироваться в этой незнакомой спальне. Когда я пришла сюда, было уже темно, так что до кровати добиралась на ощупь. Фиг знает сколько еще препятствий стоит между мной и дверью. Фиг знает где эта дверь… Крик не смолкал. В конце концов я нащупала дверную ручку и чуть не споткнулась об Оникса, который первым, подвывая, метнулся в открывшийся проем. Я ринулась по коридору за этим белесым пятном, стремительно уносившимся во тьму.

– Хватит! Нет! Я сказал «Нет»! ХВАТИТ! – орал Кингфишер.

Я недолго думая распахнула дверь и ворвалась во вторую спальню. Здесь шторы не были задернуты, и в окна сочился лунный свет, заливая комнату сверкающим серебром. Кингфишер в одних штанах лежал на слишком маленькой для него кровати навзничь поверх одеяла. Все его тело, блестевшее от пота, было охвачено дрожью. Сначала я подумала, что он спит и ему снится кошмар, но потом увидела, что глаза его открыты, а неподвижный взгляд устремлен в потолок. Он моргнул – по виску скатилась слеза и исчезла в волосах.

– Фишер!..

Он дернулся сильнее, услышав мой голос. Пальцы судорожно вцепились в одеяло.

– Уходи, – сдавленно проговорил Кингфишер, кося на меня одним глазом, как будто не мог повернуть голову, откинутую на подушку.

– Что с тобой?

– Уходи!

– Я не могу просто уйти. С тобой что-то не так.

– Со мной… все будет… нормально… – Его лицо исказила гримаса страдания, глаза закатились, спина выгнулась дугой. Он заскрежетал зубами, разразившись потоком проклятий на старофейрийском, и взвыл: – Хватит! Хватит! Довольно! Пожалуйста, хватит!

Приступ, судорожный припадок – не знаю, что причиняло ему такую боль, но кажется, это прекратилось. Я проглотила ком в горле, когда его тело снова рухнуло на кровать и мелко затряслось, едва спина коснулась одеяла.

– Я кого-нибудь позову на помощь, – запаниковала я. – Происходит что-то странное!

– Нет! Нет… – Кингфишер попытался сглотнуть, но, видимо, горло свело судорогой, потому что он закашлялся. – Это скоро… закончится, – выдавил он.

– Как скоро?

– Через… час. Или два. Все будет… хорошо.

– Фишер, тебе нужна помощь! В селении должен быть лекарь…

– Нет! Пожалуйста… просто дай мне воды. Это поможет. И… возвращайся в постель. Иди… спать.

Ага, в постель. Ну да. Он тут будет заходиться криком от боли в соседней комнате, а мне предлагается поспать! Я не могла этого допустить. Вот ведь гребаный упрямец…

– Вернусь через секунду! – отрезала я.

Все свечи в доме давно погасли, а я не владела магией, чтобы зажечь их одним щелчком пальцев, так что пошла искать воду на ощупь. В гостиной я раздернула шторы, и, слава богам, лунный свет вырвал из темноты очертания стола, стульев и всего, что могло стоять между мной и кухней.

В кухне быстро нашелся запыленный стакан на полке буфета, я наполнила его водой из кувшина – наверное, Фишер перед сном успел наколдовать? – и поспешно вернулась к нему. В мое отсутствие Оникс запрыгнул на кровать и свернулся калачиком под боком Кингфишера, положив морду ему на живот. Лис заскулил, когда я вошла в спальню, его взгляд заметался между мной и Кингфишером, как будто он пытался мне что-то сказать.

– Можешь поднять голову? – спросила я.

– Нет. Не могу… пошевелиться. – Кингфишер закрыл глаза, крепко зажмурившись.

– Ладно. Тогда я тебе помогу.

– Просто… поставь стакан у кровати. Я выпью… потом. Иди. – Каждое слово давалось ему с трудом; тело было так напряжено, что, казалось, натянутые жилы на шее и на руках вот-вот лопнут.

– Я не оставлю тебя в таком состоянии, дурень. – Забравшись на кровать, я приподняла его голову, затем кое-как просунула руки ему под плечи и постаралась приподнять торс настолько, чтобы можно было под него подлезть. Это потребовало немалых усилий, но я справилась, а затем, опершись спиной на изголовье кровати, подтащила его повыше, так, чтобы затылок лег мне на живот, а мои согнутые колени оказались по бокам его тела.

Кингфишер не протестовал, когда я поднесла стакан к его губам и принялась осторожно заливать воду в приоткрытый рот. Он пил долго, но довольно уверенно и в конце концов осушил стакан.

– Теперь можешь идти. Кажется… отпустило, – выдохнул он.

Трепло! Если, по его мнению, эта дрожь означала, что его отпустило, то я могла бы поклясться, что приступ только начинается.

– Никуда я не уйду.

Мокрые от пота волосы облепили голову Кингфишера черными волнами. Он взглянул мне в глаза снизу вверх, и у меня сердце пропустило удар, когда я увидела серебристый ореол вокруг его правого зрачка. Ртуть неистово плясала и пульсировала, почти полностью скрывая радужку, так, что лишь по краям можно было различить зеленый ободок.

– Я могу… заставить тебя… уйти… если понадобится, – прохрипел он.

Заставить? Сейчас? Паршивец! Я пытаюсь ему помочь, а он норовит от меня отделаться. Сам не может даже пошевелиться, едва способен дышать от боли, но продолжает бесить меня до ужаса!

– Если ты используешь силу кровного зарока, чтобы заставить меня покинуть эту спальню прямо сейчас, – начала я четко и ясно, тщательно подбирая слова, чтобы у него не было шансов неверно меня понять или не расслышать, – я никогда тебя не прощу. Я найду способ сделать твою жизнь абсолютно невыносимой. Поэтому, раз уж мы тут сидим и ведем такую приятную светскую беседу, я хочу, чтобы ты пообещал никогда больше не принуждать меня делать то, чего я не сделала бы по своей воле. Ты слышишь меня? Ты понимаешь?

– Я не должен ничего обе…

– Я серьезно, Фишер. Если у тебя есть хоть капля уважения ко мне, если я для тебя хоть что-нибудь значу, хоть самую малость, ты больше никогда, никогда в жизни не станешь меня ни к чему принуждать. Ты понял?

Он облизнул губы; взор горящих глаз был устремлен на меня. В поле его зрения мое лицо было перевернуто, но он, видимо, все же не мог не разглядеть на нем гримасу гнева, потому что в следующий миг его веки дрогнули, и он сказал:

– Я… понял.

– Отлично. И перестань твердить мне, чтобы я ушла. Я остаюсь.

Веки опять дрогнули:

– Хорошо.

Следующие четыре часа – не один, не два, а четыре! – были мучительными. Оникс зарывался мордой под одеяло всякий раз, когда Кингфишера одолевал новый приступ. Поначалу я изо всех сил пыталась удерживать его руками и ногами, когда он выгибался, но это не помогало, поэтому дальше я просто смотрела, как его тело неистово извивается и трясется. Серебряная цепочка на шее провисла, подвеска с двумя скрещенными клинками, увитыми лозами, завалилась в ямку между ключицами, мокрая от его пота, и я смотрела на эту проклятую побрякушку, недоумевая, почему она не работает, не защищает Кингфишера от ртути. Ибо виной тому, что с ним творилось, была ртуть, я в этом не сомневалась. Даже если бы не видела, как остервенело пляшет живое серебро вокруг его зрачка, все равно поняла бы, в чем дело, по неумолкающему многоголосию, которое слышала постоянно, все четыре часа, где-то на задворках сознания.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Эти два слова то тише, то громче гремели в моей голове, как беспощадное пророчество.

В самую темную ночную пору, когда тучи скрыли луну и комната наполнилась густыми непроглядными тенями, Кингфишер на время затих.

– Расскажи мне что-нибудь, Оша. Отвлеки. Иногда становится… легче, если мой разум чем-то занят.

Я провела ладонями по его плечам, скользя пальцами по тугим мускулам. Я гладила его уже целый час и не удивлялась, когда черные линии татуировок подползали ближе к тем местам, где моя кожа соприкасалась с его кожей. Я видела, как чернила перетекают на мои пальцы и движутся вверх по рукам, складываясь в новые узоры и образуя неведомые руны. Наверняка они так и останутся на мне утром, но в тот момент меня это не волновало.

– Что же тебе рассказать? – спросила я.

– Что угодно. Расскажи о своей… прежней жизни.

Я ненадолго задумалась, потому что не знала, с чего начать. В моей жизни было много такого, о чем мне не хотелось рассказывать. И такого, о чем не хотелось вспоминать. Некоторые события хранились в самых опасных уголках моей памяти, куда вообще не следовало заглядывать.

Голова Кингфишера качнулась у меня на животе.

– Почему ты хмуришься? – проговорил он.

Я опустила взгляд на него и обнаружила, что он тоже хмурится. Пот больше не катил градом с его лба, дрожь слегка унялась. Настала передышка.

– Не знаю. У меня мало светлых воспоминаний о Зильварене, таких, которыми можно было бы поделиться.

За последние четыре часа я постоянно к нему прикасалась, так что уже перестала это замечать, поэтому и сейчас рассеянно прошлась подушечками пальцев по его лбу, по виску, убрала с лица мокрые волосы. Он закрыл глаза. Длинные ресницы казались изящными мазками тонкой кисти на бледной коже.

– Мне не нужны светлые воспоминания, – хрипло прошептал он. – Мне нужна правда.

Эти слова прозвучали как дерзкий вызов, учитывая, что исходили они от мужчины, который сам отказывался говорить мне правду о себе в ответ на любые расспросы. Но я давно подозревала, что Кингфишер тоже связан чем-то вроде кровного зарока и попросту не может быть со мной откровенным. Это подозрение потихоньку крепло. Кроме того, так уж вышло, что сейчас он лежал в моих объятиях, неподвижный, беззащитный во всех отношениях. Так почему бы и мне немножко не ослабить защиту?

– Отец погиб, когда мне исполнилось два года. Я его даже не помню, – ровным голосом начала я. – Мать была на четвертом месяце беременна моим братом Хейденом, когда это случилось. Песчаная дюна накрыла лагерь купцов на Стеклянных равнинах. Отец либо задохнулся, либо был раздавлен массой песка. Одно из двух. Мы потеряли кормильца, и мать стала проституткой.

В Зильварене это ни для кого не было тайной. Все знали про Ирис Фейн, либо потому, что сами покупали ее услуги, либо понаслышке, ибо наши местные кумушки из Третьего сектора сплетничали день-деньской о том, что среди них завелась падшая женщина.

– Она продавала свое тело чаще всего за еду и воду. Но и деньги ей тоже иногда платили. В списке маминых клиентов были в основном гвардейцы, стражи Мадры. Пять дней в неделю она принимала их в таверне рядом с рыночной площадью. В таверне под названием «Дом Калы». Хозяйка заведения нанимала охранников, чтобы обеспечить работавшим там женщинам хоть какую-то безопасность. Одного крика из спальни было достаточно, чтобы пятеро громил вынесли дверь с ноги и выбили все дерьмо из того, кто позволил себе лишнее. Но домой мать тоже приводила клиентов, потому что заработка в таверне не хватало на жизнь. Я видела этих ублюдков через щель в двери ее спальни – надменных, самодовольных гвардейцев в золоте с ног до головы… Что тебе еще рассказать? Элрой… Человек, который взял меня в подмастерья, любил мою мать. Она была прекрасна, в ней кипела энергия жизни… Элрой приходил к нам время от времени помочь по хозяйству – починить что-нибудь, залатать. Но он никогда не пытался к ней приставать. Элрой не из таких. Он заботился о моей матери, выхаживал, когда какой-нибудь гвардеец избивал ее до полусмерти у нас в доме… – Я покачала головой, рассеянно накручивая на палец прядь мокрых волос Кингфишера. – Она не хотела, чтобы я пошла ее дорожкой, поэтому взяла с Элроя обещание, что он обучит меня стекольному ремеслу и пристроит к делу, как только я немного подрасту. Мне было десять, когда я впервые переступила порог его мастерской. А мать к тому времени взялась налаживать подпольную торговлю оружием в нашем секторе. Все начиналось с поисков металлолома, любых железяк, которые можно было переплавить в клинки. Элрой поначалу охотно ковал для нее кинжалы – маленькие корявые ножички. Мать раздавала их своим подругам в «Доме Калы», чтобы они могли защититься от буйных клиентов, которых принимали у себя в жилищах. А потом она начала приносить в наш дом настоящие мечи и щиты. Если бы ее поймали с таким оружием, казнили бы без разговоров.

Отчаянно не хотелось вспоминать те времена, когда меня будил посреди ночи стук в дверь и приходилось идти открывать, потому что матери дома не было – она работала в «Доме Калы». На пороге каждый раз оказывался какой-нибудь парень в маске, молча совал мне в руки тяжеленный холстяной мешок и со всех ног убегал в ночную тьму. Не хотелось, но я заставила себя продолжить рассказ:

– Почти каждый день по ее поручению я носила из дома куски металла в стекольную мастерскую, превращенную в кузницу. Гвардейские патрули на улицах не обращали внимания на костлявую девчонку, спешившую на работу. Годы шли, и мать начала знакомить меня с разными мужчинами…

Кингфишер шумно втянул воздух. Его скованное странным параличом тело заметно расслабилось, но теперь он опять напрягся, ноздри начали раздуваться. Он не сказал ни слова, но я знала, что́ у него на уме, и упредила вопрос:

– Не с теми, о ком ты подумал. Не с клиентами. Никто из них ко мне не прикасался. Это были мятежники, враги Мадры. Они учили меня полезным вещам. Показали, где находятся входы в подземный лабиринт под Зильвареном и какие туннели ведут к королевским водохранилищам. Там было столько воды, что хватило бы напоить весь Зильварен и еще осталось бы! Мятежники объяснили мне, как вскрывать цистерны в городе и сливать понемножку воду так, чтобы никто не заметил. Как взламывать замки́ и взбираться на стены. Я научилась у них драться на ножах и метать кинжалы. Иногда кто-нибудь из тех людей скрывался от гвардейцев у нас на чердаке. Они жили там неделями по одному или по двое, потом уходили, и их место занимали другие. Хейден ничего об этом не знал. Он был слишком мал, чтобы понимать, что происходит, и не умел держать язык за зубами. Так что с этим знанием приходилось жить только мне. Я научилась сражаться, воровать и заботиться о брате, потому что матери никогда не было дома. Так продолжалось долго. Днем я работала в мастерской, вечером готовила еду для Хейдена, прибиралась в доме, а потом, когда брат засыпал, отправлялась на промысел – воровать то, что нужно для жизни семьи.

– Когда же ты спала? – Кингфишер, судя по всему, больше не испытывал боли – его голос звучал расслабленно и вяло, будто он боролся со сном.

– Да я и не спала, наверное. Иногда удавалось прикорнуть ненадолго в течение дня, здесь и там… Правда не знаю. Как-то обходилась без этого, потому что надо было держаться.

– Звучит хреново.

– Так и было. И становилось хуже. Мать все больше ожесточалась. Она была сыта по горло тем, что мужчины вытирают о нее ноги, относятся к ней как к грязи, заявляют о своем превосходстве. Отказалась принимать в «Доме Калы» гвардейцев. Некоторым из ее постоянных клиентов, тем, что приходили и в наше жилище, это не понравилось. Однажды утром, шесть лет назад, мать отправилась в таверну и забыла взять дневной рацион воды. Оставила бутылку на столе в кухне. Даже перед выходом не сделала ни глоточка. Я знала, что до вечера ей будет больше негде взять воду, поэтому схватила бутылку и побежала вдогонку. Догнала. На площади. Мать стояла на коленях, а над ней возвышался гвардеец, которого она выставила из нашего дома прошлой ночью. Этот мудак в сверкающих доспехах поигрывал мечом, пока его подчиненные рылись в вещах матери. У нее в сумке они нашли два кинжала. Всего лишь два тоненьких зазубренных ножичка. Лезвия были не длиннее пальца. Но это не имело значения.

– Потому что кара за ношение любого оружия в Третьем секторе – смертная казнь, – прошептал Кингфишер.

– Я видела, как ей перере́зали горло, – продолжила я. – Не было ни ареста, ни суда. Власти в таких случаях предпочитали выносить приговор на месте – должно быть, из соображений экономии времени и сил. Она упала лицом в раскаленный песок, над которым дрожало знойное марево, и пятеро мужиков помочились ей на спину. А потом они ушли, оставив мою мать там, где она лежала. Я бросилась к ней, как только гвардейцы исчезли за углом, перевернула ее, принялась трясти… – Я пожала плечами. – Она уже была мертва. Я не донесла бы труп одна, поэтому побежала за Элроем. Когда мы с ним примчались на площадь, там уже собрались наши соседи. Стояли и плевали моей матери в лицо. Элрой одним ударом вырубил мужика, который пытался снять с нее одежду.

«А чё? Она была поганой шлюхой, гнилой от срамных болезней. Титьками трясла у каждого перед носом, не стеснялась! Пусть теперь голышом и валяется! Хошь, я ей заплачу́ напоследок?» – с такими словами мужик кинул затертую мелкую монету на живот моей матери и пнул ее ногой в ребра. Вот тогда-то Элрой и разбил ему морду. Но об этом я не стала рассказывать Кингфишеру. Некоторые воспоминания можно облечь в слова, даже если у тебя внутри все переворачивается, когда ты выпускаешь их на волю. А некоторые – нельзя. Я никогда бы не смогла произнести то, что сказал о моей матери тот человек.

– На следующий день мы предали ее тело огню – в дюнах, в миле от Стеклянных равнин. Жара стояла такая, что воздух обжигал ноздри. Хейден упал в обморок, и Элрой понес его домой на руках, но я осталась и смотрела на погребальный костер матери. Смотрела, как она обращается в пепел. Смотрела, пока ветер не разметал ее прах. Когда же я наконец добрела до дома, оказалось, что окна и двери там заколочены досками, а на каменной стене намалеван краской косой крест. Наш дом власти первым закрыли «на карантин». Вскоре та же участь постигла и другие дома. А через неделю Мадра объявила локдаун во всем Третьем секторе. Отныне никому не разрешалось его покидать. Власти объявили, что у нас мор.

Те дни после смерти матери были кошмаром, душным и липким; воспоминания о них преследовали меня и теперь во сне и наяву. Скорбь у Хейдена быстро перешла в безудержный гнев. Он винил нашу мать в том, что мы лишились крова. Друзья в конце концов рассказали ему, что в «Доме Калы» она работала вовсе не за барной стойкой, как он думал. Некоторые даже похвастались, что их папаши трахали Ирис Фейн за гроши, на которые можно купить кувшин дрянного пива. Хейден бесился, дрался, вытворял хрен знает что, а когда немного успокоился, у него проснулась страсть к азартным играм.

– Вы стали жить у Элроя? – спросил Кингфишер, массируя переносицу – так я поняла, что паралич прошел. Но позу он не сменил и по-прежнему лежал в моих объятиях. Когда же он убрал руку ото лба, ладонь будто невзначай легла на мою ногу и осталась там.

– Нет. Если бы Элрой приютил нас, гвардейцы сложили бы два и два и поняли бы, что это он выковал кинжалы для нашей матери, те самые, которые нашли у нее в сумке в тот день. Я не хотела подвергать Элроя опасности, поэтому мы с Хейденом, можно сказать, исчезли. Ночевали на разных чердаках, чаще всего над тавернами, где на шум никто бы не обратил внимания. В мастерскую я пробиралась так, чтобы никому не попасться на глаза. Никто не знал, что я продолжаю там работать. В конце концов то, чему меня научили мятежники, мамины друзья, пригодилось нам с братом, чтобы выжить. Мы худо-бедно справлялись.

Я многое опустила в своем рассказе. Мучительные ночи, проведенные в спорах. И ночи без сна на голом полу, в разгар изнуряющей жары, в ослепительном свете Двойняшек, заглядывавших в окна, которые нечем было задернуть. Опустила бесконечный голод и неутолимую жажду. «Худо-бедно справлялись» – слишком мягкое определение для жизни, которую нам приходилось вести, после того как ублюдок в сверкающих доспехах перерезал горло нашей матери.

Кингфишер наконец перекатился на бок и положил голову на подушку.

– Иди ко мне, – сказал он.

– Что?..

– Не заставляй меня тебя тащить. – Его голос звучал устало, но в нем слышались игривые нотки.

Он хотел, чтобы я легла рядом. Я решила обдумать это со всех сторон утром, поскольку и сама умирала от изнеможения, поэтому немедленно растянулась на кровати и впервые за четыре часа с наслаждением распрямила затекшие ноги. Я тоже перевернулась на бок, очень постаравшись улечься так, чтобы не касаться Кингфишера никакой частью тела, но он обиженно запыхтел, обнял меня сзади одной рукой, положив ладонь мне на живот, и притянул к себе, так что я уперлась спиной в его торс. Тепло, исходившее от его тела, было восхитительно приятным. Я чувствовала лопатками биение его сердца – медленное и ровное, – ощущала, как его грудь вздымается с каждым вздохом. Оникс в изножье кровати уютно заворчал и зарылся глубже под одеяло.

Это было… что-то новенькое.

Что-то удивительным образом изменилось.

Рука Кингфишера скользнула под мою рубаху и осталась там, на моей коже. В этом не было ничего сексуального – простой телесный контакт, проявление приязни, близости.

– Мою мать тоже убили, – прошептал он чуть слышно. – У нас общая беда, Оша.

Я хотела расспросить его о матери, но он уже заснул.

Было еще темно, когда я проснулась. Не сразу вспомнила, где я и кто так тесно ко мне прижимается. А потом замерла, затаив дыхание, отчетливо осознавая, что твердый член упирается в мою задницу и что Кингфишер наверняка тоже проснулся. Я достаточно часто делила постель с разными людьми, чтобы научиться определять по ритму дыхания, в сознании человек или нет. Дыхание фейри было слишком глубоким и размеренным для спящего. Я почувствовала, как он напрягся у меня за спиной.

«Сейчас он встанет и выйдет из спальни».

«Сейчас он отвернется и заявит, что не хочет меня здесь видеть».

«Сейчас он скажет какую-нибудь гадость, чтобы я сама ушла».

Я перебирала возможные варианты развития событий, один ужаснее другого, и нервы совсем уже разыгрались, но… ничего из того, что я навоображала, не случилось. Рука Кингфишера была по-прежнему у меня под рубашкой, пальцы слегка согнулись, расслабившись во сне. Отрез ткани, которым я туго перевязывала бюст, задрался и распустился за ночь, так что теперь костяшки пальцев Фишера касались моей левой груди. Медленно, но целеустремленно он раскрыл ладонь и положил ее мне на ребра. Я прикусила губу, внезапно запаниковав, сердце бешено забилось, когда он провел кончиками пальцами снизу по моей груди, едва касаясь кожи…

Словно спрашивал: «Ты этого хочешь?»

Мне предлагался выбор. Если бы я дернула плечами и отстранилась – знаю, он убрал бы руку и отпустил меня. Мы оба встали бы с постели и прожили день как обычно. На этом все и закончилось бы. Дверь между нами закрылась бы навсегда.

Или…

Катись все в пропасть. Я выбрала «или».

Не хотела закрывать эту дверь.

Сделав судорожный вздох, я выгнула спину, прижавшись задницей к его члену. Боги и грешники, он был охренительно твердым. Фишер хрипло застонал, обдав дыханием мою шею, и у меня по спине побежали мурашки. Его ладонь надавила под грудью сильнее. Я закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям, наслаждаясь предвкушением того, что должно было сейчас произойти.

Словно сговорившись, мы оба хранили молчание. Фишер не спешил – он как будто давал мне время передумать. Придвинулся сзади теснее, покачивая бедрами. Показывая, насколько он возбужден и что собирается делать дальше.

Я уже знала, каково это – ощущать его внутри, но в этот раз все начиналось не так, как в нашу первую ночь. В этот раз было обещание большего. Нараставшее между нами напряжение пронизывала энергия иного свойства. Я чувствовала, как она распространяется по поверхности кожи, ощущала ее везде и сразу; она обжигала меня там, где его руки касались моего живота.

Я снова изогнулась, и огненная дрожь прокатилась по позвоночнику, когда Фишер ткнулся лбом мне в затылок и застонал.

Я хотела его. Хотела больше, чем вернуться домой. Боги и мученики, никудышная из меня сестра. Я нужна Хейдену. Нужна Элрою. Но в тот миг запах морозного рассвета и мяты затопил для меня весь гребаный мир, полностью лишив здравого смысла. Я была неспособна чувствовать вину. Потом у меня будет уйма времени всецело ее осознать. Потом. А сейчас…

Фишер слегка коснулся носом моего уха, и у меня вырвался стон. Как описать ощущение от тяжелого дыхания такого мужчины рядом с тобой, от жара, овевающего твой висок? Сначала меня охватила дрожь. Она началась в области шеи и распространилась дальше, отозвалась покалыванием в затылке, пробежала холодными и горячими волнами по спине, расплескиваясь на каждом позвонке, будто ручей скакал по камешкам. Достигнув крестца, дрожь превратилась в нечто иное. Набрала силу. Сгустилась в низу живота в обжигающий шарик боли, который заметался там, обжег внутреннюю сторону бедер, так что мне пришлось стиснуть ноги, чтобы его удержать.

Дрожь.

Боль.

И потом – желание.

Внутри меня разбушевался такой вихрь энергии, вожделения и страсти, что захотелось вскочить, заорать, что-нибудь разнести вдребезги.

«Скорей, скорей, скорей…»

Желание кипело у меня в крови. И Фишер, словно услышав этот безмолвный призыв, больше не медлил – обхватил меня двумя руками, стиснул мою грудь, придвинувшись так резко, что я поясницей почувствовала набухшую головку члена. Фишер уже не делал вид, что может остановиться. Грудь пронзила горячая молния боли, тотчас ударившая в низ живота – это было настолько сильное и всеобъемлющее ощущение, будто он одновременно дразнил мой клитор и ласкал чувствительный бутон соска.

– О-о-о… – Я могла бы взмолиться о том, чтобы он вошел в меня, но не хотела говорить. Если бы мы решили нарушить молчание, первыми должны были прозвучать совсем другие слова. Минувшая ночь стала слишком страшной – и для него, и для меня. Эта ночь бесповоротно изменила все между нами, и казалось, что ни он, ни я еще не готовы ее даже осмыслить, не то что обсудить. Потому я сомкнула губы и вжалась в него всем телом; одной рукой он ласкал мою грудь, второй расстегнул пуговицу у меня на штанах.

Когда его ладонь скользнула у меня между ног и пальцы погрузились во влажную впадину, он глухо зарычал, и в этом низком, рокочущем рыке было столько мужской энергии хищника, что я едва не лишилась чувств.

«Возьми меня! Прошу, возьми! Трахни меня! Овладей мной!»

Фишер сжал зубами мочку моего уха, все быстрее лаская меня между ног, и мир вокруг разлетелся на осколки. Его рот, его руки, его член – только это имело значение. Он знал, как прикасаться ко мне, знал, что делать, чтобы довести меня до безумия. То, как он обращался с клитором, все его выверенные движения, нажатия, касания говорили о том, что он провел немало часов, исследуя женское тело. И все эти часы не были потрачены впустую – они дали мне возможность насладиться плодами его прежних опытов. Я бесстыдно вжималась в него и сама направляла его руку, желая получить все, что мне было нужно.

«Сделай это пальцами. Души меня. Навались всем телом. Трахай меня. Не останавливайся, пока я не закричу!»

Фишер взревел по-звериному мне в затылок, будто прочел эти мысли и узнал обо всех грязных вещах, которые проделывал со мной в моем воображении. Взревел так, будто сам мечтал проделать все это наяву. Новый рев раздался, когда он вытащил руку из-под моей рубашки и сжал пальцы у меня на горле.

«Я заставлю тебя просить пощады, Оша. Я трахну каждую из твоих прелестных дырочек. Я отымею тебя так, что ты никогда не захочешь другого мужчину».

Эти слова тоже звучали в моем воображении. Я придумала их, соткала из воздуха, и они крутились у меня в голове, произнесенные его голосом. Но тело Фишера уже готово было исполнить эти обещания, а я не желала больше ждать.

Его объятия становились все крепче, ладонь сильнее сжималась у меня на горле, большой палец вдавился в ложбинку под челюстью, и я запрокинула голову. Он зарылся лицом в мою шею с протяжным вздохом, и в сознании мелькнула странная мысль. Незваная мысль. Опасная.

«Укуси меня».

Застонав, Фишер погрузил в меня пальцы, и одновременно другая его ладонь крепче сжалась на горле, слегка встряхнув, будто в знак упрека, в ответ на эту мысль. Я была так потрясена ощущениями, которые вызывали его пальцы, двигаясь внутри меня, в моем влажном тепле, что на одну ослепительную секунду потеряла способность соображать во всплеске наслаждения.

Боги, мы оба были все еще одеты – я полностью, на Фишере остались только штаны. Мне вдруг страстно захотелось избавиться от этих тряпок, необходимо было ощутить его тело целиком, всей кожей, каждой порой. Я потянула рубашку вверх, пытаясь как-то исхитриться и снять ее так, чтобы не помешать Фишеру делать то, чем он был занят, но тут меня словно охватил порыв ветра, и вся одежда разлетелась на лоскутки с моей груди, рук и ног. Штаны Фишера тоже исчезли.

Я получила то, чего так отчаянно желала. Теперь наши тела слились, ноги переплелись, кожа плавилась в местах соприкосновения. Фишер взялся за дело с удвоенным рвением, его пальцы двигались во мне, одновременно ладонь давила на клитор, доводя до исступления. Я едва могла дышать, у меня кружилась голова. Он снова потянулся к моей шее, зарылся лицом в волосы с протяжным стоном.

«Возьми меня. Боги! Молю, просто трахни меня! Я хочу… Я жажду…»

По маленькой спальне раскатился рев – Кингфишер отдернул руку, освобождая место для члена. В отличие от первой ночи он не сразу вонзился в меня – на этот раз я сначала почувствовала легкое давление головки, затем оно усилилось, и в один головокружительный, ослепительный миг он проник в меня и сразу задвигался.

О…

боги…

неумирающие…

он…

был…

так охренительно глубоко, я…

«Каждый воин в Иррине учует на тебе мой запах! – прогремел у меня в голове голос Кингфишера. – Ты будешь кричать мое имя, пока не охрипнешь. Я оставлю на тебе свой след мыслимыми и немыслимыми способами, чтобы все вокруг знали, что ты – моя».

Пять преисподних!

Он был так…

глубоко…

что я…

Кингфишер двигался в беспощадном темпе, вколачиваясь в меня до упора. Одна его рука все это время оставалась у меня между ног, лаская клитор. Он держал меня в объятиях, овладел мной целиком, я тонула в нем, билась в его руках каждый раз, когда он вонзался сильнее… Но этого было мало.

«Укуси меня, Фишер».

В ответ у меня в голове прозвучала неизреченная мысль, от которой перехватило дыхание: «Я не могу…»

«Укуси меня! Ну же! Я этого хочу!»

«Не могу!»

«УКУСИ МЕНЯ!»

С ослепительной вспышкой боли острия клыков проткнули мою кожу, и я зашипела, широко открыв глаза. Сердце на мгновение остановилось от шока, а потом…

Ни с чем не сравнимое блаженство охватило меня, перекрыв все остальные чувства, обжигающими молниями разлетевшись по венам. Кингфишер вдруг замер, застыл, как статуя, тяжело и быстро дыша через нос. Он впился зубами в мою шею над ключицей, но кровь все еще не пил.

Его ладонь уже не сдавливала мое горло – переместилась на грудь, и он принялся ласкать соски, медленно, едва касаясь пальцами, осторожно кружа по ареолам. Все нервные окончания у меня разом пришли в возбуждение, эйфория нарастала, достигая невероятных высот. Когда мое сознание уже начинало меркнуть, Фишер вышел из оцепенения, слегка отстранился, а потом одним толчком бедер вогнал в меня член до основания – и одновременно у меня защипало шею, потому что он сделал первый крошечный глоток моей крови. Всего одну каплю.

Я заорала во всю глотку, закатив глаза. Кайф обрушился на меня лавиной, бурным крещендо, раздавив, сломав, разметав мое тело и заставив петь мою душу. Это было лучше всего, что я пробовала до сих пор.

«Тихо… Не двигайся… Не дергайся, мать твою…»

Его голос в моей голове прозвучал отрывисто, отчаянно. Но ничто в этом мире не могло заставить меня выполнить эту просьбу. В тот самый миг, когда он снова скользнул в меня, проникая чуть глубже, я потеряла остатки гордости, обхватила его голову и изо всех сил прижала его рот к своей шее.

«Уничтожь меня!»

Кингфишер как будто только этой команды и ждал – его руки сжались, будто тиски, и он заработал бедрами с неистовством ледоколов, крушивших тяжелыми молотами лед на Дарне. Я поддалась куда быстрее, чем река, – раскололась на части, и Кингфишер был единственной силой, способной удержать меня от распада. С каждым пьянящим прикосновением его губ я наполнялась светом – все больше, все ярче, пока не засияла, как солнце.

«Не останавливайся! Не останавливайся!..»

Я чувствовала, что в нем тоже бушует страсть. Он тоже испытывал эйфорию. Его руки стальными обручами сжимались вокруг меня, он жадно пил мою кровь, одновременно усиливая ритм и напор.

А потом наступил конец света.

Мир схлопнулся.

Звезды посыпались с небес, и пламя взметнулось из преисподних им навстречу.

Все было, и ничего не было.

Я заново пережила каждый потрясающий момент, который когда-либо испытывала, сжатый во времени и умноженный в миллион раз. Мое тело обратилось в пылающий факел, и Кингфишер горел рядом. Он со стоном извергся в меня, оторвался от моей шеи и взревел так, будто прощался с жизнью.

Нет. Не прощался.

Он возрождался к жизни.

Мир вокруг тоже потихоньку оживал, возвращался, словно над нами закружили снежинки, вырисовывая знакомые очертания предметов. Дрожь еще долго не покидала мое тело. Кингфишер, как и после пробуждения утром, лежал неподвижно, будто мертвый, почти не дыша. Только на этот раз он держал меня изо всех сил, словно уже не мог отпустить.

Пахло горячим хлебом. Свежим. С пылу с жару.

У меня заурчало в животе. Веки, дрогнув, разомкнулись. Оказалось, я нежно обнимаю храпящего лиса.

Оникс лениво открыл глаза, поморгал и – клянусь богами! – заулыбался мне в лицо. По крайней мере, было очень на это похоже.

– Ты воняешь, – поставила я его в известность, почесав за ухом. – Тебе бы ванну принять. Иначе в постель больше не пущу.

Лис оскалился, прижал уши и, проворно спрыгнув с кровати, стрелой исчез за дверью спальни. Видимо, ему чем-то не понравилось слово «ванна».

Зевая и сладко потягиваясь, я снова растянулась на смятых простынях и уставилась в потолок, наблюдая, как пылинки кружат в золотистом утреннем воздухе. Где Кингфишер, задерите его бесы? Вопрос был риторический. Насколько я успела узнать Кингфишера, он наверняка уже вернулся в Иррин, злющий, как демон, и в полном раздрае, а я застряну в Балларде дня на три из-за его неспособности разобраться в своих чувствах… Я перевернулась на бок, мой взгляд упал на маленькое пятнышко – каплю засохшей крови на подушке, – и сердце пропустило удар.

Это была моя кровь.

Кингфишер меня укусил.

В голове тотчас образовалась пустота. Я отправила новое знание свободно парить где-то на окраине разума. Не собиралась осмысливать то, что случилось ночью. Потому что всякий раз, когда я пыталась осмыслить события, происходившие со мной после Зала зеркал, быстро оказывалось, что это выше моих сил. И минувшая ночь просто-напросто легла еще одним шатким камушком на вершину накопившейся горы из ошеломительных фактов, которые мне рано или поздно придется проанализировать. А пока я могла лишь сказать, что сама желала всего, что произошло между мной и Кингфишером ночью, что я молила об этом и что – внезапный дополнительный эффект – мы с ним способны слышать мысли друг друга.

Теперь к аромату свежей выпечки примешивался запах кофе. И сливочного крема. И еще чего-то сладкого. Но именно кофе в конце концов заставил меня встать с кровати. Слегка покачиваясь от головокружения, я завернулась в простыню и поплелась искать источник ароматов.

Гостиная была залита солнечным светом. Пыльные чехлы исчезли с мебели и картин, открыв взгляду уютное пространство, наполненное безделушками, книгами и всякими мелочами, которые придавали комнате обжитой, домашний вид. На каминной полке теснились стеклянные банки с углем, красками и кисточками.

Кингфишер сидел за круглым столиком у окна, вытянув длинные ноги. Солнечные зайчики играли в его волосах, и кудри цвета воронова крыла в их свете казались каштановыми. Свет золотил и половину его лица, смягчая резкий абрис челюсти и гордую линию носа. Погруженный в свои мысли, он смотрел в окно на ветви деревьев за стеклом, слегка колеблемые ветром, и казался умиротворенным. По крайней мере довольным. Я не стала сразу выдавать свое присутствие – хотелось дать ему насладиться моментом покоя. К тому же мне было страшно: нам столько нужно было сказать друг другу, и я опасалась этого разговора, поскольку думала, что ничем хорошим он не закончится…

Кингфишер закрыл глаза, подставив лицо солнечному свету.

– Я не знал, какой кофе ты предпочитаешь, – тихо сказал он.

Блин…

– Ты давно в курсе, что я тут стою?

– Я всегда в курсе, где ты, Оша. – Он грустно улыбнулся, открыл глаза и обернулся ко мне. Улыбка сделалась дразняще опасной, когда он окинул меня взглядом.

– Я собиралась одеться, – поспешно пояснила я, – но в той сумке, которую ты мне дал, одежды не было. Ценю твою заботу, однако ножи четырех разных видов, полевая аптечка и бутылка спиртного показались мне лишними. А вот смены нижнего белья и зубной щетки там очень не хватает.

Он фыркнул от смеха:

– Справедливое замечание. Приму к сведению. В следующий раз положу только два ножа и фляжку вместо бутылки. Про трусы и зубную щетку тоже постараюсь не забыть.

Я рассмеялась.

– Свою вчерашнюю одежду я нашла разорванной в лоскуты на кровати, так что простыня осталась единственным вариантом.

– Не беспокойся. Я постараюсь компенсировать свой недостаток хороших манер. – Кингфишер повел рукой, и волна мерцающего искрами черного дыма хлынула ко мне по ковру, завихрилась вокруг лодыжек, приятно защекотав кожу, поднялась до плеч и схлынула, оставив на мне за собой роскошные черные шелка. Штаны, наколдованные Кингфишером, были просторными, свободного кроя; кофточку с длинными рукавами, доходящую до талии, украшало изящное кружево вдоль низкого выреза. О нижнем белье его магия не позаботилась – мои острые соски отчетливо проступали под тонкой тканью.

Я вскинула бровь, взглянув на Кингфишера, и демонстративно перевела взгляд вниз, на свою грудь:

– Ты думаешь, я предпочитаю одеваться именно в таком стиле?

– Когда я думаю о тебе, Оша, редко представляю тебя одетой.

Ого… Ага… Угу… У меня кровь прилила к щекам, опалив их румянцем. Я опустила голову, уставившись на свои голые ноги и привыкая к очевидному факту, что Кингфишер нынче утром решил быть не таким несносным засранцем, как обычно. Удивительным казалось уже то, что он все еще здесь, но его слова окончательно повергли меня в смятение. Я была к такому как-то не готова.

– Иди сюда. Садись. Угощайся, – сказал он.

Это было очень своевременное приглашение – я умирала от голода, поэтому недолго думая уселась за стол справа от него, так, чтобы завтракать, глядя в окно на просыпающийся Баллард.

Кингфишер с улыбкой смотрел, как я набросилась на крошечные булочки, пирожные с заварным кремом и нарезанные фрукты.

– Чего? – поинтересовалась я с набитым ртом.

– Ничего. Совсем ничегошеньки, – весело отозвался он.

– Типа, я руки не помыла? Сейчас пойду… О боги! Фишер! Это еще что?! – Кровь отхлынула от моего лица. Что у меня с руками?! Я даже булочку выронила на радость Ониксу, который поймал ее на лету в лихом прыжке.

Я ошарашенно растопырила пальцы перед собой. Чернила татуировок, которые меня не волновали ночью, были по-прежнему там – они покрывали и фаланги, и кисти. Теперь их даже стало больше. Гораздо больше. На каждом из пальцев теснились маленькие руны. Целые вереницы слов изящно обвивали запястья и предплечья. Я понятия не имела, что все они означают. А что творилось на тыльной стороне ладоней? У меня голова пошла кру́гом. Узор на левой руке был простым. Ну, относительно. Черные линии изящно переплетались между собой, складываясь в красивый рисунок, напоминающий, если хорошенько вглядеться, диковинный цветок. Но на правой… Там татуировки густо покрывали всю поверхность кожи. Линии были толще, они извивались, перекручивались, вязались во всевозможные узлы, которые нельзя было распутать взглядом. Это была не одна руна. Вернее, она состояла из множества разных знаков, которые смыкались, накладывались друг на друга, громоздились поверх. И она даже не была черной – когда на нее падал свет, чернила казались темно-сине-зелеными, с металлическими отблесками.

Даже Кингфишер гулко сглотнул, увидев все эти художества, обретенные мной за ночь. Я с осуждением протянула руки к нему:

– Моя мама этого не одобрила бы!

Должна отдать ему должное – он не стал надо мной смеяться. Просто с невозмутимым видом отпил кофе. Отставив чашку, взял мою левую руку в свои ладони и с непроницаемым выражением лица принялся изучать руны на пальцах. Покрутил руку, шевельнул бровями, читая надпись, обвившуюся вокруг запястья. Провел пальцем по линиям самой большой руны, похожей на цветок, накрывающий всю кисть с тыльной стороны. Лицо его все это время оставалось бесстрастным.

Чернильные узоры на моей правой руке Кингфишер изучал куда дольше и даже нахмурился. Я нетерпеливо ерзала на стуле, не в силах успокоиться. Мысли кружили в голове бешеным хороводом.

«Скажи что-нибудь. Хватит хмуриться. Говори же!» – мысленно взывала я.

– Подожди. Я думаю, – недовольно буркнул он. – Дай мне минутку.

– Ох ты ж блин! Так это правда? Ты можешь читать мои мысли? – выпалила я вслух и сама услышала в своем голосе истерические нотки.

– Нет, я не могу читать твои мысли, – сказал он, на долю секунды вскинув на меня глаза. – Я слышу тебя, только если ты мысленно обращаешься ко мне напрямую. Не более того.

– Не более того? Не более?..

– Дыши ровнее, Оша, – проворчал Кингфишер. – У тебя пульс зашкаливает.

– Со мной все в порядке, – солгала я.

Теперь у него был очень сосредоточенный вид. Что-то его смущало и тревожило. Он даже притянул мою правую руку ближе к себе и склонил голову набок, разглядывая многослойную, витую руну под другим углом.

– Что… Что все это значит? – нервно спросила я.

Он сделал вдох, резко втянув воздух носом, выдохнул и оторвал наконец взгляд от моей кисти.

– В целом ничего особенного, по правде говоря. – Он развернул мою руку, взял пирожное с заварным кремом, положил его мне на ладонь и отпустил. – Вот. Ешь. У тебя в крови низкий уровень сахара.

– Низкий уровень сахара?.. Да какого… Фишер, что означают все эти татуировки?!

Кингфишер опять вздохнул, откинувшись на спинку стула. Теперь, когда он вернулся в прежнюю позу, теплый солнечный свет, струившийся в окно, опять заливал его жидким золотом. Он был так прекрасен, что дух захватывало.

– Руна на твоей левой кисти означает «благословенная». На пальцах… – Он пожал плечами и уставился в потолок с самым что ни на есть беспечным видом. Подозрительно беспечным. – На пальцах много чего написано.

– Можно поконкретнее?

– Ну, там куча отдельных понятий.

– Фишер!!!

– Ладно-ладно. Некоторые понятия связаны между собой. «Свет» и «тьма». «Серебро», «сталь», «земля», «воздух», «огонь», «вода». И так далее. Всякие алхимические штучки.

Алхимические штучки? Он говорил с таким видом, будто это все объясняло, но у меня в результате возникло еще больше вопросов. Тьма-тьмущая вопросов. Они выстроились в очередь, и первое место занял самый животрепещущий. Выставив перед Кингфишером правую руку, я указала на королеву всех рун, переливавшуюся металлическим блеском на моей коже:

– А это что означает?

Кингфишер выдержал мой пристальный взгляд.

– Эта руна самая сложная. Я не могу дать тебе однозначный ответ. Пока не могу.

– В ней есть магия, да?

– Магия есть во всех рунах, – непринужденно сообщил он, взявшись за свой завтрак. – Если эти татуировки тебе не нужны…

– Как я могу решить, нужны они мне или нет, если я все еще не понимаю, что они означают?

– Ладно, извини. Ты права. Давай так… – Он жестом велел мне протянуть ему руки.

Я протянула. В следующий миг холод пробрал их до костей, руны одна за другой начали выцветать и исчезать с моей кожи. Последней пропала та сложная, многослойная, с металлическим отливом.

Я ошарашенно воззрилась на Кингфишера:

– Но…

– Они исчезли не навсегда, – натянуто пояснил он. – У тебя есть примерно месяц на то, чтобы передумать. Если в ближайшие недели ты придешь к выводу, что они тебе нужны, я их верну.

– А если через месяц я решу, что хочу крутые татухи на руках, но другие? Можно выбирать новые дизайны каждый раз, когда мы будем вместе спать или типа того?

Кингфишер сухо рассмеялся и помотал головой:

– Нет. Знаки сами выбрали тебя. Через месяц их уже не будет. Если ты откажешься их принять, они уйдут.

Я молчала, ожидая более подробных объяснений, потому что он явно сказал мне не все. Далеко не все. Однако у меня не хватило духу расспрашивать его дальше. Я откусила от пирожного, разглядывая черные узоры на руках Кингфишера, и спустя некоторое время поинтересовалась:

– А твои что означают?

– Мои?..

– Твои татуировки. По-моему, их меньше не стало.

– А… – Он тоже опустил взгляд на свои руки. – Фейрийские руны сложны, но каждая наполнена смыслом. Вот эта, – поднял он левую кисть, – означает «месть». А эта, – указал на правую, – «справедливость».

– А вон та? – Я кивнула на участок кожи у него на предплечье, где чернильные линии сплетались в замысловатый узор.

– «Жертвоприношение», – сказал Кингфишер слегка дрогнувшим голосом.

– А почему эта руна намного больше остальных?

Он пару секунд задумчиво рассматривал татуировку, вызвавшую мое любопытство, затем медленно опустил рукав рубашки, скрыв ее целиком, и тихо проговорил:

– Думаю, ты догадываешься почему.

Я догадывалась. И успела пожалеть о своем вопросе, как только тот прозвучал. Большая руна на руке Кингфишера означала, что ему пришлось – или придется в будущем – многим пожертвовать…

Татуировки были своего рода пророчествами. Они рассказывали его историю. И, наверное, это была не та история, которую легко поведать вслух. Возможно, со временем он на это осмелится. Со временем. А пока…

Я указала на маленькую птичку у себя под ключицей, чтобы сменить тему:

– А это ты не сможешь забрать?

Хорошее настроение Кингфишера мгновенно улетучилось. Солнечный свет отхлынул от окна, померк, и вся гостиная наполнилась тенями, которые вдруг отделились от стен и ринулись в наступление из всех четырех углов. Я сразу почувствовала: что-то изменилось. Наш совместный приятный завтрак был окончен. В следующий миг Кингфишер встал из-за стола и тщательно задвинул под него стул.

– Нет, это я забрать не смогу, – сухо произнес он. – И мне очень жаль. Приношу свои извинения.

– Тебе не за что извиняться. Я уже привыкла. Просто подумала, раз уж ты забрал те татуировки… то… и это… тогда… тоже… – Я запуталась и замолчала.

– Я не забрал. Просто скрыл. На время. – Он улыбнулся мне, не разжимая губ. – Мы скоро покинем Баллард. На своей кровати ты найдешь чистое полотенце. Ванна для тебя уже наполнена. Я отлучусь – мне надо попрощаться с Венди. Как только вернусь, мы отправимся в путь.

Я не пыталась его удержать, когда он направился к выходу, потому что знала: не в моей власти вернуть атмосферу, минуту назад царившую за столом.

В спальне – в той, которую накануне Кингфишер отвел для меня, – я погрузилась в воду, и, пока ноющее тело расслаблялось, разум трудился, пытаясь понять, что было сказано не так. Но лишь когда я поднялась из ванны и выпрямилась, обнаженная, перед ростовым зеркалом в резной раме, пока с меня потоками струилась вода, мне стало ясно, отчего так резко изменилось настроение Кингфишера. Всего в двух пальцах над чернильной птичкой, угнездившейся на моей груди под ключицей, алели два крошечных пятнышка. Ранки еще не затянулись, но даже не болели.

«Нет, это я забрать не смогу. И мне очень жаль…»

Он говорил не о татуировке.

Он говорил о метке от укуса у основания моей шеи.

В кузнице было жарко, как, вероятно, во всех пяти преисподних вместе взятых. Пот градом катил у меня по спине, рубаха уже пропиталась им насквозь, штанины липли к ногам, но мокрая одежда была ничтожной ценой за то, что дело спорилось. А дело у меня, боги незабвенные, спорилось еще как!

Осколки меча Даньи плавились идеально. Ртуть ни разу не посмеялась надо мной за все время работы. Она не отделялась от стали и не отказывалась вступать в реакцию. Впервые она молчала и охотно сотрудничала со мной. При этом я постоянно чувствовала ее пристальное внимание, будто кто-то стоял у меня за спиной, положив руку на плечо. Ртуть проявляла живое любопытство. Ей не терпелось узнать, что за оружие я собираюсь выковать и сумею ли исполнить свою часть сделки.

Я годами мечтала создать нечто подобное. В Зильварене у меня осталась куча блокнотов с набросками вещей, выковать которые не было ни единого шанса из-за недоступности металлов. Если ртуть хочет превратиться в оружие, при виде которого все ахнут, я ее не разочарую. Однако кое в чем мне тут требовалась помощь. Для изготовления определенных деталей у меня не хватало опыта.

Солнце уже садилось, когда я вышла из кузницы на снег позвать Лоррета. Он сидел на обломке скалы у костра и метал кинжал в ствол мертвого дерева, уже лишенный коры и испещренный дырками от клинка. Кэррион что-то готовил в котелке над огнем, сердито поджав губы. Увидев меня, он потыкал пальцем в сторону Лоррета и обиженно сообщил:

– Эти местные фраеры – все как один жулики.

Лоррет от души расхохотался, вытянул руку, и кинжал, только что воткнувшийся в ствол, сам собой высвободился из древесины, скользнул по воздуху обратно и плавно лег рукояткой ему в ладонь.

– А ты – жалкий неудачник, – отозвался воин.

– Он только что разул меня на одиннадцать читов! Это половина всех денег, которые у меня есть!

– Да тебе их тут даже потратить негде, Кэррион, – напомнила я.

– Дело не в этом! Дело в том, что он жульничает. У нас был честный уговор: кидаем кинжалы в ствол до первого промаха по очереди. Кто попадет больше раз подряд, тот победил. И я великодушно предоставил ему право первого броска.

– Как же он тебя обжулил? – изобразила я улыбку.

– Он ни разу не промахнулся! – возмущенно выпалил Кэррион. – Я специально спросил, играл ли он в такую игру раньше, и он сказал: «Нет»!

– Я правда не играл. – Лоррет плавно качнул запястьем – кинжал отделился от его ладони, свистнул в воздухе и врезался в ствол на бешеной скорости так, что рукоятка завибрировала. – Метание кинжалов для меня никогда не было игрой. Потому что обычно я целюсь в голову вампирам, а при таких обстоятельствах очень важно не промахиваться.

У Кэрриона от возмущения запылали щеки.

– Ну и как, скажи на милость, Сейрис, я мог его победить, если он живая машина для убийства?

Я хмыкнула.

– А сколько раз он попал в дерево? – Жестоко было продолжать расспросы на эту тему, но униженный и обиженный Кэррион Свифт – такое редкое зрелище, что я не могла отказать себе в удовольствии насладиться им сполна.

– Не знаю, – отрезал он. – Может, раз пятьдесят.

– Двести семнадцать, – сказал Лоррет. Кинжал выскочил из ствола и вернулся к нему. Воин поймал его на лету и метнул снова одним гибким движением. – Двести восемнадцать. – Вся последовательность действий повторилась еще раз, при этом Лоррет даже не смотрел в сторону дерева. – Двести девятнадцать.

– Ладно, ладно, кончай, – буркнул Кэррион. – Я уже приготовил гребаную еду.

– Так вы из-за этого состязались? – взглянула я на Лоррета. – Решали, кому еду готовить?

Воин пожал плечами. В угасающем свете дня едва заметно блеснули верхние клыки, когда он улыбнулся:

– Я очень голоден.

– Жулик, – снова буркнул Кэррион, помешивая содержимое котелка над огнем.

– Лоррет не жульничал, – сказала я ему. – К тому же он победил тебя твоим же оружием. Сколько раз ты сам обманывал Хейдена, заставляя его заключать с тобой заведомо проигрышные пари, а?

– Я не виноват, что твой братишка слишком доверчив, Сейрис.

– А сам-то ты, умник недоверчивый, о чем думал, когда решил поиграть в ножички с чистокровным фейрийским воином в семь футов ростом? Он сотни лет практиковался в истреблении всякой мелочи, которая ему в пупок дышит!

– Да ну вас на фиг обоих! – проворчал Кэррион, надув губы. – Если бы я не уступил ему право первого броска, этого разговора вообще бы не было. Я бы до сих пор дырявил чертово дерево!

Кинжал в очередной раз вернулся в руку Лоррета, но теперь он развернул оружие рукояткой вперед и с коварным блеском в глазах протянул его Кэрриону:

– Как скажешь, человек. На, попробуй.

Порозовевшие от гневного румянца щеки контрабандиста сделались пунцовыми:

– Нетушки, поздно! Я уже проиграл, так что нет смысла суетиться.

Лоррет покачал головой:

– Жалкий неудачник.

– Жалкий до слез, – покивала я.

– Да блин! – взвыл Кэррион. – Может, просто поужинаем тем, что я приготовил, и вы оба заткнетесь?

– У меня нет времени на еду. Я вышла кое-что спросить у тебя, Лоррет.

Воин развернулся ко мне на обломке скалы:

– Слушаю.

– Ты резьбой по дереву когда-нибудь занимался? Выстругивать фигурки умеешь?

– Так уж вышло, что да, порой я уделял минутку этому ремеслу.

– Будь осторожна, солнышко, – влез Кэррион. – Возможно, он уделял этому гребаному ремеслу каждый день своей бесконечной фейрийской жизни. Возможно, он даже выигрывал состязания по резьбе.

Я закатила глаза:

– У меня и в мыслях не было с ним состязаться в чем бы то ни было, Кэррион. Мне просто нужно знать, хороший он резчик по дереву или нет.

Лоррет расхохотался, и его смех далеко разнесся в сгущавшихся сумерках.

– В таком случае могу сказать, что я не просто хороший резчик. Я в этом деле непревзойденный мастер!

Часы летели один за другим. Когда осколки меча Даньи расплавились, я вытащила длинную болванку из литейной формы и принялась ковать новый меч – плющила ее молотом, переворачивала, уплощала, раскаляла металл, охлаждала его, опять бралась за молот, придавала форму, добавляла жара – снова и снова. Повторяла одни и те же действия тысячи раз. Вечер сменился ночью, облака рассеялись, выглянули звезды, но я не останавливалась. Руки налились свинцовой тяжестью, мышцы спины просили пощады всякий раз, когда я поднимала молот, но чутье подсказывало мне, что труд мой не завершен. Пока нет. Когда я уже решила, что сталь достаточно закалена и клинок готов, в глубинах сознания прозвучали слова: «Еще немного, Сейрис Фейн».

К часу ночи явился Лоррет и принес вырезанную из тиса голову волка. Это было настоящее произведение искусства, с совершенными пропорциями и тонко проработанными деталями. Как я и надеялась, оскаленная морда зверя имела разительное сходство с той, что была вытатуирована на груди Кингфишера, и с эмблемами на доспехах членов отряда «Лупо проэлиа».

Я объяснила воину, как сделать литейную форму для навершия рукояти, и он в точности выполнил все, что требовалось, не возроптав, даже когда ему пришлось раскопать мерзлую землю, добраться до глины, а потом смешать глину с конским навозом голыми руками. Деревянную волчью голову он тщательно облепил этой смесью и нетерпеливо ждал у печи, когда закончится обжиг на слабом огне, который мы специально развели так, чтобы глиняная форма не треснула.

Около четырех утра, когда я уже сходила с ума от жары и усталости, Кэррион объявил, что идет спать. Но никуда не пошел. Вместо того чтобы отправиться в лагерную палатку, он растянулся прямо на полу кузницы в уголке у двери, где было попрохладнее, свернул кафтан, подложил его себе под голову и отрубился.

«Тебе тоже пора отдохнуть, Оша».

Я так ждала этого голоса и все равно подпрыгнула на месте от неожиданности, когда он прозвучал прямо у меня в голове.

«Сначала надо доделать, – возразила я. – Уже заканчиваю».

Кингфишер был где-то рядом. Я необъяснимым образом чувствовала его присутствие на небольшом расстоянии. Бросила взгляд на дверной проем, и мне показалось, что я различила его силуэт среди ночных теней, пляшущих вокруг костра.

«Ты давно там сидишь?» – мысленно спросила я.

«Всего несколько часов», – прилетел ответ.

«Почему не зашел?»

Последовала долгая пауза. Потом он сказал: «Не знал, захочешь ли ты меня видеть».

«Зайди в кузницу, погрейся, Фишер».

«Скоро зайду. Посижу еще немного здесь. Мне надо подумать».

Когда он чуть позже переступил порог, я не обратила на него внимания. Он уселся на стул у окна и принялся наблюдать, как я работаю. Лунный свет струился сквозь его волосы, тени обвивали руки, ласкали лицо. Кингфишер с Лорретом завели тихий разговор, а я продолжала махать молотом. Они оба помогали мне, когда я заливала расплавленную сталь в глиняную форму с волчьей головой. А когда сталь застыла и я расколола глину, Кингфишер присвистнул, увидев творение Лоррета. За все это время мы обменялись всего несколькими словами. Я соединила широкое прямое лезвие с крестовиной, рукоятью и навершием, обвила рукоять переплетенной, сверкающей проволокой, черной и золотой. И тогда в кузнице установилась напряженная тишина, как будто все затаили дыхание.

Вот теперь наконец мой труд был завершен.

И я чуть не грохнулась в обморок прямо там, где стояла.

Меч был прекрасен. Неоспоримо прекрасен. Помимо внушительной волчьей головы в качестве навершия, эфес был украшен виноградными лозами, которые обвивались вокруг рукояти и гарды, – их я сумела выковать сама, без помощи Лоррета. По всей длине клинка бежала радужная зыбь из-за многочисленных нагревов и охлаждений стали в процессе закалки. Последний час я провела, нанося гравировку посередине лезвия. Эти слова должны были стать добрым напутствием для самого́ меча и для воина, который будет носить его в ножнах, и дурным предзнаменованием для тех, кто встанет на пути разящего острия: «В праведных руках освобождение неправедно убиенным».

– Невероятно, – выдохнул Кингфишер. Наши взгляды пересеклись, и я увидела в его глазах восхищение.

– Можно мне его подержать? – с надеждой спросил Лоррет.

– Бери.

Он благоговейно принял меч на обе ладони. У меня почему-то сдавило горло при виде его с этим оружием в руках. Лоррет провел кончиками пальцев по заостренному краю, едва касаясь стали, и вдруг зашипел, отдернув руку:

– Боги, достаточно всего лишь посмотреть на него, чтобы порезаться… – Он поднес указательный палец к губам и слизнул кровь.

Впервые с тех пор как мы покинули штабной шатер, ртуть снова заговорила, и теперь это была уже не разноголосица, а один сильный и чистый голос:

«Пора. Дай нам песню».

Когда мы вышли из кузницы, в небе над горой играли зеленые и розовые сполохи – при виде этой удивительной картины у меня перехватило дыхание.

– Что это? – чуть слышно проговорила я.

– Северное сияние, – тихо ответил Кингфишер. – Добрый знак.

– О боги… – Лоррет с разинутым ртом бухнулся на колени в снег, глядя в небо. – Как… прекрасно. Северного сияния в наших краях никто не видел уже… уже…

– Больше тысячи лет, – подсказал Кингфишер. – Оно было здесь всю ночь. Я хотел вас позвать, пока сидел у костра, но почему-то подумал, что оно никуда не денется к тому времени, как вы закончите работу.

Глаза Лоррета сияли, когда он, запрокинув голову, следил за плясавшими в небе огнями. Там, над горизонтом, словно реял на ветру огромный стяг: зеленые волны перетекали в изумрудные, изумрудные – в пурпурные, пурпурные – в розовые… Кажется, воин готов был разрыдаться, и, должна признать, я тоже.

Я была вымотана до предела. Выжата. Опустошена. Но из последних сил держалась на ногах, глядя в небо, поскольку понимала, что стала свидетельницей редчайшего и удивительного зрелища.

Меч лежал у Лоррета на коленях. Опустив ладонь на рукоять, воин, охваченный благоговейным трепетом перед небесными огнями, вдруг запел:

Всяк, кто жив, да услышит О памятном дне, Когда хладный дракон Пробудился из недр. И о воине юном В алых брызг пелене, Что сразил богомерзкую тварь, Сея смерть. На заре он поднялся, Повелевший Волкам Выть всей стаей и славить Короля-Рыбака. Вышло войско на битву, Повинуясь судьбе, Так сложили ту песнь Об Аджунской горе[16].

Кингфишер, стоявший рядом со мной, оцепенел. На его скулах заиграли желваки. Он повесил голову и невидящим взором, словно забыв о северном сиянии, смотрел теперь на снег у себя под ногами, а полнозвучный голос Лоррета выводил один куплет за другим.

В таверне Лоррет говорил мне, что был когда-то весьма посредственным странствующим бардом. Но это исполнение посредственным никто не назвал бы. Его голос обволакивал слушателей, как дым погребального костра, и был пронизан скорбью. Песня, наполненная болью и слезами, то набирала силу, то почти затихала, повествуя о неравной битве и героическом самопожертвовании, каждой своей строчкой отдавая дань мужеству Кингфишера. Сам он слушал молча, не шелохнувшись, но я чувствовала, что у него внутри все кипит от гнева. Его ноздри раздувались, руки, сжатые в кулаки, подрагивали, а песня все звучала, несмотря ни на что.

Демон ночи вознесся, Древний Омнамшакрай, И окинул он взором Очарованный край. Злые силы воззвали Все живое попрать И над хладными трупами Пир пировать. И напали союзом Всех ночных упырей На руду охранявших Грозных доблестных фейри. И сверкая на солнце Золотой чешуей, Взмыл Последний дракон, Чтобы ринуться в бой. Бились гордо на башнях Фейри, словно стена, Но их стройная рать Вся огнем снесена. Закрывая светило, Крылья застили день, И на гору Аджун Пала страшная тень. Замелькав, словно блики, В древних черных глазах, Волки шли на вершину С мечами в руках. Не спешил старый змей, Ждал удачу свою, И сомкнулись отряды — И схлестнулись в бою. Из чудовищной пасти Лились реки огня, И разверзлась земля — То была западня. С обнаженных клыков, Что в крови и слюне, Бездыханные воины Сыпались в смерть. Храбрецы не сдавали Ни пяди земли, Чтоб к могиле Дракона привесть. И из смертной тиши Вдруг грянула песнь — Древний клич их Во славу и честь. Волки шли как волна, А на гребне ее Возвышался Король-Рыбак, Гордый меч Нимерель В руках у него — Благородного рода знак. И дракон свирепел. Вся ярость веков Изливалась потоком На храбрых Волков. Но не дрогнул герой, И вскинул он меч, И вскричал, Призывая войска подналечь. Те, кто в битве той пал, Жертва их велика, Но бессмертие им суждено. Тем, кто жизни отдал За гору Аджун, Чтобы зло было побеждено. Знал дракон свою силу, И крик он исторг — Торжествуя! Но в горло воткнулся клинок. И гигант содрогнулся, Завалился на бок, Серый дым повалил Из разъятых кишок. И взревел, и забился, Повержен, пронзен — Так свой дух испустил Последний дракон. Аджун был спасен своим королем, И славу ему мы в веках воспоем!

Когда смолкли последние, тягостные, но вместе с тем пронизанные ликованием строки, Лоррет с тяжким вздохом поднял сияющие звездами глаза к небосводу, на котором бушевали сполохи северного сияния.

– Безобразие какое-то. Он еще и поет охрененно… – Оказалось, Кэррион проснулся и стоит рядом со мной, скрестив руки на груди и буравя сердитым взглядом барда. – Баллада тоже ничего, должен признать. Довольно сумбурно, но в целом недурно.

Кингфишер, переступив с ноги на ногу, слегка расправил поникшие плечи, поднял голову и посмотрел на меня:

– Думаешь, для ртути этого будет достаточно?

– Не знаю. Пожалуй, нам пора звать Данью. – Я знала, что неизбежно настанет миг, когда придется пригласить ее в кузницу. После всех затраченных усилий, после того как наш труд был завершен и отзвучала баллада, меня совсем не радовало, что Данья заявится сюда и испортит такой особенный момент, но…

«Мы приняли решение».

Кингфишер вздрогнул, выпрямив спину. И Лоррет тоже. Неужели они оба, как и я, услышали голос ртути? Допустим, Фишер его услышал, потому что ртуть живет в его теле. Но Лоррет ведь не мог…

– Почему у вас у всех такой вид, как будто вы только что обосрались? – полюбопытствовал Кэррион.

«Мы одобряем песню как подношение. Условие сделки выполнено. Согласие достигнуто».

– Но ты же сказала, что тебе нужно проверить кровь того, кто будет владеть мечом… – У меня сердце замерло в груди. – А Данья еще не…

«Мы уже проверили, – перебила ртуть. – Проверили первую каплю крови на нашем клинке».

– Но…

Лоррет вскочил на ноги, уставившись на меч так, будто у него в руках была ядовитая змея, готовая его ужалить.

– Проклятие! Какой же я идиот! Простите меня! На, забери его немедленно! – Он протянул меч Кингфишеру, но тот покачал головой с очень довольным видом:

– О нет, брат. Я не прикоснусь к этому оружию. На нем повсюду выбито твое имя.

– Кто-нибудь соизволит мне объяснить, что тут, на хер, творится? – осведомился Кэррион, и его предельно вежливый тон не сулил ничего хорошего тому, кто откажется это сделать сию же минуту.

– «Боги, достаточно всего лишь посмотреть на него, чтобы порезаться…» – прошептала я. Эти слова Лоррет произнес после того, как провел подушечками пальцев по лезвию. Он был первым, чья кровь попала на только что выкованное оружие. И меч все узнал о нем по одной капле.

Лицо Лоррета сделалось пепельно-серым.

– Я не хотел, – выдохнул он. – Мне хватает кинжалов, клянусь вам. Я не собирался претендовать на меч Даньи!

«Это не меч Даньи, – прошипела ртуть. – Нас переплавили. Перековали. Меча не было, теперь есть. Ты не можешь претендовать на нас, Лоррет Сокрушитель Шпилей. Это мы на тебя претендуем. Мы сделали выбор».

– Становится забавно, – сказал Кингфишер, но даже не улыбнулся.

Лоррет тоже был более чем серьезен:

– Данья будет в бешенстве…

– Ей придется с этим смириться, брат. У нее нет других вариантов. Ты был членом «Лупо проэлиа» без доброго меча целых четыреста лет. Теперь ее очередь сражаться обычным оружием.

На лице Лоррета отчетливо читалось сомнение, но его рука уже крепко, по-хозяйски сжалась на рукояти меча. Что до меня, я была полностью согласна, что это оружие должно принадлежать именно ему.

– Ты его заслужил, Лоррет, – сказала я. – Ты вырезал волка для навершия. Ты помог отлить рукоять. А мою сделку со ртутью скрепила твоя песня.

Теперь в глазах воина-барда отразилось недоумение. Кингфишера со Свифтом мои последние слова тоже явно озадачили.

– Песня? – переспросил Лоррет. – Какая песня? Ты о чем?

– Я о той самой песне, которую ты только что нам спел, – хмыкнула я. – Называется «Баллада об Аджунском перевале». Про дракона Омнамшакрая и про то, как Кингфишер перерезал ему глотку. Ничего не напоминает, нет?

Кингфишер, Лоррет и Кэррион уставились на меня как на умалишенную.

– Признаться, я всегда хотел сложить балладу о битве за Аджунский перевал, но так и не сподобился почему-то, – медленно сказал Лоррет.

– Даже начинать не смей, – проворчал Кингфишер. – Давно это было. Не надо ворошить прошлое.

«Она теперь наша, – шепнула ртуть. – Наша песня. Мы ее забрали, как и было условлено».

На этот раз, как я поняла, никто, кроме меня, ее не услышал.

«Так вот что ты имела в виду? Ты забрала песню и она исчезла? Поэтому они теперь ее не помнят?»

«Песня наша теперь, – повторила ртуть. – Наша. Наша. Наша».

Мне было жаль, что прекрасная баллада Лоррета исчезла из этого мира и стерлась из памяти всех, кто ее слышал. Меня она тронула до глубины души. И многое мне объяснила.

«А почему тогда я все еще ее помню?» – спохватилась я.

«Мы помним, потому и алхимик помнит».

Ага… Я не представляла, что делать с этим новым знанием. Единолично владеть балладой Лоррета, посвященной подвигу Кингфишера, казалось кощунством. А сколько еще важных вещей придется сохранить в памяти, отняв их у других людей, для того чтобы выковать реликвии? Ведь мне предстоит заключить не одну сделку – я это уже понимала. На горизонте маячили тысячи новых договоров со ртутью. Как не наломать дров? Не наделать таких ошибок, о которых я пожалею? При одной мысли об этом меня прошибал холодный пот. В итоге я решила задвинуть свои тревоги подальше и все обдумать, когда придет время.

«Так что же? Ты позволишь мечу стать проводником магии?» – спросила я ртуть и принялась ждать ответа. В принципе, было не так уж важно, появится магия в этом оружии или нет. Я выковала настоящий боевой меч – изрядное достижение даже в моих собственных глазах, – а шансы уговорить ртуть, чтобы она сплавилась с серебряными кольцами, и в результате изготовить реликвии для фейрийских воинов существенно возросли. Если у меня наконец все получится, я выполню свою часть сделки с Кингфишером. Этим вполне можно было бы ограничиться. Но сделать полноценное магическое оружие стало для меня вопросом чести. Хотелось выяснить, на что я способна в работе с таким упрямым и удивительным металлом. И вопрос этот не давал мне покоя…

«Вознеси меня обеими руками, Лоррет Сокрушитель Шпилей, и дай мне имя», – сказала ртуть. Или меч?

Лоррет огляделся в полном замешательстве.

– Я? – вслух уточнил он.

«Это твоя привилегия».

Воин-бард смущенно взглянул на меня. Вероятно, в Ивелии, как и в Зильварене, право наречь оружие именем принадлежало кузнецу, который его выковал. Вид у Лоррета стал совсем виноватый. Но я как раз ничуть не обиделась, поскольку считала, что меч без него был бы неполноценным.

– Давай, – сказала я. – Ты же слышал просьбу. Придумай клинку имя.

Вот теперь сомнения были отброшены – на лице Лоррета отразилась решимость. Он поднял меч, сжав рукоять двумя недрогнувшими руками, и произнес чистым громким голосом:

– Нарекаю тебя Ависиэт, Неспетая Песня, Заря Искупления.

Когда смолкло последнее слово, по клинку волной прокатилось голубое пламя, заполняя на гладком металле руны, которые складывались в девиз, выгравированный мной. А потом из Ависиэта вырвался белый свет. Мощный, ослепительный луч ударил вверх – столб чистой энергии, превративший ночь в день. И земля содрогнулась у нас под ногами.

Кингфишер удивленно охнул, и его лицо просияло от радости, когда он окинул взглядом могучую сияющую колонну, вознесшуюся до небес.

– Дыхание ангелов, брат! – заорал он во всю глотку. – Дыхание ангелов!

В лагере царила суматоха, когда Кингфишер вел меня к своей палатке. Почти все здесь видели луч белого света – «дыхание ангелов», озарившее предрассветное небо. Те, кто не видел, осыпа́ли вопросами счастливчиков, и воздух дрожал от радостного возбуждения. Кингфишер посоветовал Лоррету поспать и обещал зайти за ним ближе к вечеру. Бард все еще выглядел ошеломленным, когда брел к себе, держа Ависиэт обеими руками – трепетно, как младенца. Кэррион заявил, что он не потащится вниз по склону и будет ночевать в кузнице.

Я между тем терялась в догадках, что это за «дыхание ангелов» такое и как его можно использовать в сражениях. Можно ли? В любом случае, ясно соображать я была уже не способна – падала от усталости, так вымоталась, что едва помнила собственное имя. Я рухнула в кресло, едва мы вошли в палатку, но Кингфишер, взяв меня за руки, тотчас заставил подняться и покачал головой:

– Нет, Оша. Иди сюда. Ты будешь спать в постели.

– С тобой? – прямо спросила я, решив, что с намеками и недомолвками в этом деле теперь покончено.

Кингфишер на мгновение нахмурился.

– Мне сначала надо поговорить с Рэном, – с легкой досадой сказал он, но тут же добавил: – Потом я приду. Буду спать здесь. С тобой.

– Тогда хорошо.

– Только вот сначала… – он слегка поморщился, – тебе нужно принять ванну.

Обижаться не было смысла: я пятнадцать часов подряд вкалывала в раскаленной кузнице так, что с меня семь потов сошло. Под ногтями собралась вся грязь Иррина. Волосы слиплись, в них застревали пальцы, когда я пыталась их пригладить. Мне дико хотелось окунуться в воду, но когда я устремилась к прекрасной медной ванне на кованых звериных лапах, сотворенной Кингфишером из черного дыма, ноги мои отказались идти. У меня не было сил даже говорить.

Кингфишеру хватило одного взгляда, чтобы это понять, – он тотчас взял меня на руки. Раньше наверняка не обошлось бы без язвительного комментария: мол, сама видишь, Оша, не зря я нарек тебя в честь бабочки, ведь ты такая же слабая и беззащитная. Но сейчас он ничего не сказал, когда нес меня к ванне и осторожно ставил на пол рядом с ней. Его взгляд, скользивший по моему телу, жег огнем, высекал искры из кожи, пока Кингфишер помогал мне освободиться от одежды. Я зашипела от боли в мышцах, начав поднимать руки, чтобы снять рубаху, и тогда он полностью избавил меня от необходимости прилагать усилия – мое тело обволокло черным мерцающим дымом, в котором искрился песок, и вся одежда исчезла.

Настолько вымотанной я себя не чувствовала никогда, даже после целого дня работы в мастерской Элроя. А Кингфишер смотрел на меня так, будто в жизни не видел ничего прекраснее и удивительнее. Он словно не замечал ни въевшуюся в мою кожу копоть, ни круги под глазами, ни другие признаки изнеможения. Я же в тот момент любовалась волнистыми волосами цвета полуночного неба, нефритовым блеском глаз, строгой линией волевого подбородка. Полные, чувственные губы смягчали суровые, мужественные черты его лица. Руны на шее пульсировали в ритме сердцебиения, когда он снова поднял меня на руки и осторожно опустил в воду. Я задохнулась от мгновенно нахлынувшего чувства облегчения. Вода была идеальной температуры, тепло сразу проникло под кожу, сняв напряжение в мышцах и суставах. Это было божественно, иначе не скажешь.

Кингфишер присел на пол рядом с медной ванной, опершись локтями на бортик, и смотрел на меня такими жадными глазами, что я остро чувствовала свою наготу. Острее некуда.

Мне это стоило невероятных усилий, но я все же ухитрилась вынуть руку из воды и приподнять ее ровно настолько, чтобы дотянуться до его кисти. Он не отстранился – наоборот, приблизил свою руку ко мне. Это было микроскопическое движение, едва уловимое, но преисполненное смысла – кончики его пальцев легли на мои. Мы провели вместе две ночи, целовались, ласкали друг друга, занимались жестким, неистовым сексом, он извергался в меня, рыча, но этот легкий, почти незаметный физический контакт – слабое соприкосновение пальцев – стал самым драгоценным проявлением близости между нами за все время. Я завороженно смотрела на наши руки, охваченная бурей эмоций.

Кингфишер пристроил подбородок на предплечье и вздохнул.

– Ты чего? – прошептала я.

Он задумался на секунду, будто сомневался, ответить или нет. Потом сказал:

– Знаешь, я был не прав. Ты очень хороший вор.

– Что же я украла?

На этот раз он лишь грустно улыбнулся и медленно покачал головой:

– Поспи немного. Вода останется теплой. Я вернусь, как только закончу разговор с Рэном.

В первый раз я проснулась от того, что могучие руки, созданные для сражений, деликатно намыливали мои длинные волосы. Раньше никто никогда не мыл мне голову. И теперь мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. И мечталось, чтобы повторилось еще не однажды. Но только в его исполнении. Только Кингфишеру будет это дозволено.

Во второй раз я проснулась, когда он поднимал меня из ванны. Магия окутала мое обнаженное тело, высушив досуха в его руках. Одежда была мне не нужна – я решила остаться голой и жаждала, чтобы он тоже разделся, – но на мне словно из ниоткуда появились синие шорты и такая же майка, очень миленькие, из ткани тонкой и нежной настолько, что я их почти не ощущала. Шум военного лагеря стих, и палатка погрузилась в блаженную тишину. Кингфишер положил меня на кровать и сам лег рядом, справа.

Когда я проснулась в третий раз, было темно и в желудке так оглушительно урчало, что этот звук мог разбудить и мертвецов. Одна рука Кингфишера лежала у меня на боку, одна нога переплелась с моей; тепло и вес его тела внушали ощущение покоя. Я долго лежала, боясь пошевелиться, и слушала в умиротворяющей тишине его дыхание. Прошло полчаса. Надо было бы встать и идти умываться, но пока мне хотелось еще полежать, всеми порами впитывая атмосферу этой ночи.

Война была у дверей. Война стояла на пороге. Будущее тонуло в тумане. Блин, да и настоящее в нем барахталось, но эта ночь была реальной, этот момент принадлежал только нам, он был, задерите меня демоны, и я не собиралась его упустить. Я постаралась расслабиться и насладиться моментом сполна, но в голове вдруг назойливым огоньком замигала неведомо откуда взявшаяся мысль, от которой нельзя было просто так отмахнуться.

Я выковала алхимерийский меч. Я, карманный воришка из Зильварена. Я научилась разговаривать со ртутью, заключила с ней сделку, и теперь у Лоррета есть оружие, наделенное магией, оружие, в котором заключена мощнейшая энергия. Еще пару месяцев назад мне бы и в голову не пришло, что это возможно. А теперь казалось, что возможно и не такое. Многое возможно… Стоило это проверить. Хотя бы попробовать.

Я очень осторожно попыталась дотянуться в своем сознании до ртути, находившейся совсем рядом со мной, различить в тишине ее приглушенный ропот. И мне легко это удалось – многоголосие грянуло мгновенно, раскатилось безумолчным гомоном. Оно оказалось настолько громким, что заглушило все мои мысли. Неужели Кингфишеру приходится постоянно иметь с этим дело? Каждый час, каждую минуту, когда он бодрствует?..

«Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Я сделала глубокий вдох, вознесла немую молитву богам и мысленно сказала: «Привет».

Разноголосица смолкла.

Кингфишер заворочался во сне, судорожно вздохнул, но не проснулся. Я закусила нижнюю губу, собираясь с духом. Если буду действовать быстро и решительно, все закончится быстро.

Я снова сосредоточилась на ртути, исследуя глубины своего сознания, и почти сразу почувствовала ее – беспокойный тяжелый сгусток энергии. Надо было подготовиться, заранее продумать, что я ей скажу, а не бросаться вот так в омут с головой. Будет ли у меня еще возможность вступить с ней в контакт, если я сейчас все испорчу?

«Меня зовут Сейрис. Я алхимик. Мне…»

«Мы знаем, кто она, – зашептала ртуть. – Знаем. Она рассвет. Она лунный свет. Она небосвод. Она кислород в наших легких».

Я понятия не имела, как на это реагировать. Почему ртуть так странно говорит? Небосвод, кислород – это все про меня? В итоге я тряхнула головой – не время было разгадывать ребусы – и мысленно заявила ей:

«Прошу тебя покинуть Кингфишера».

«Покинуть его?» – озадаченно спросила ртуть одним голосом.

«Да. Покинуть. Уйти из его тела. Я хочу, чтобы ты оставила его в покое. И я готова заключить с тобой сделку».

«Мы не можем его покинуть. – Многоголосие, целый хор голосов, накладывающихся друг на друга, донес до меня то самое известие, которое я меньше всего хотела услышать. – Мы – это он».

«Он фейри, а ты… ты… – Я не знала, с чем имею дело. Или с кем. Так и не поняла этого до конца… Да какая, блин, разница? Не будем усложнять. – Ты ртуть. Ты не можешь образовывать сплавы с живой материей».

«Мы можем сплавиться с любым оружием».

«Кингфишер не оружие! Он… он живой, он может дышать…»

«Оружие, – возразила ртуть. – Лучшее. Мы – это он. Он – это мы. Мы не можем расстаться. Мы умрем».

«Кто умрет? Ты или Кингфишер?»

«Все мы, – с нажимом сказала ртуть. – Мы единое целое. Одно оружие».

Не знаю, что это было – издевательство или упрямство с ее стороны. Но я была не в настроении выяснять.

«Я могу вывести тебя из его тела. Я чувствую тебя там, внутри. Ты воссоединишься с другой ртутью в Калише. Или, если хочешь, я сплавлю тебя со сталью и выкую самый прекрасный меч, каких свет еще не видывал…»

«Мы уже сплавлены сотни лет назад. Мы не можем разъединиться».

«Ты причиняешь ему боль. – Даже у меня в голове эти слова прозвучали дрогнувшим от эмоций голосом. – Он страдает из-за тебя».

Ртуть молчала. Я чувствовала, что она осмысливает сказанное мной. Но думала она недолго.

«Мы – это он. Он – это мы. Все мы страдаем, алхимик. Ничего не поделаешь».

«Значит, ты и дальше будешь его мучить? Пока он уже не сможет терпеть? Пока не умрет? Ты убьешь его – и что тогда?»

«Тогда нас постигнет участь всего, что умирает. Мы вернемся в землю, в море, в небо. Уснем. Преобразимся. Переменимся. Трансформируемся».

«Ты отбираешь у него жизнь! – мысленно выкрикнула я. – Ты не имеешь права!..»

«Мы дарим ему жизнь. Мальчишка, юнец, он был слишком молод, когда ступил в наш резервуар. Он не должен был выжить. Но оказался сильным, очень сильным. И чертоги вселенной полнились громким эхом его предназначения. Мы позволили ему уцелеть, чтобы он мог это предназначение выполнить. Мы сплавились с ним, чтобы он выжил».

«Неужели нет иного способа? Он не сможет жить без…»

«Этот сплав создан столетия назад. Мы приняли свою судьбу, алхимик. Мы все ее приняли».

Я услышала намек. Ртуть давала мне понять, что Кингфишер почему-то согласился на ее присутствие. Что он позволил ртути «сплавиться» с собой, заранее зная о последствиях. Но я не могла с этим смириться. Зачем он пошел на такую сделку, если в конечном итоге это может привести его к безумию?

Нет, смириться я отказывалась. Должен же быть способ убедить металл покинуть тело Кингфишера добровольно! Если я сумела уговорить ртуть, которая была в мече Даньи, выйти из каменной стены, переплавиться и снова стать проводником магии, значит, сумею извлечь ртуть из тела мужчины, спящего рядом со мной. Предложу ей обмен, какой-нибудь уговор…

Я вздрогнула, когда что-то коснулось моей щеки, открыла глаза и… Ох, Кингфишер уже не спал. Ну, класс! Вот только этого еще и не хватало! Если я буду заключать сделку со ртутью, мне не надо, чтобы он знал об условиях… Кингфишер склонился надо мной, и на его лице была глубокая печаль, когда он вытер слезинку, скатившуюся мне на переносицу.

– Боюсь, что твой замысел не воплотится, – прошептал он.

– Ты все слышал? – выдохнула я.

Он качнул головой:

– Только то, что говорила тебе ртуть. Но на основании ее ответов легко было достроить вторую часть диалога и понять, о чем ты ее спрашивала.

Проклятие… Тот самый случай, когда свои мысли нужно держать при себе. Теперь он знает, что я лезу куда не просят. Меня охватило чувство неловкости. Своими делами надо заниматься, своими…

Словно догадавшись, о чем я думаю, он грустно улыбнулся:

– Я уж боялся, ты будешь выдирать ее из меня силой.

– Ты на меня не злишься?

Кингфишер, не переставая улыбаться, вздохнул и закрыл глаза.

– Конечно, нет. Как я могу на тебя злиться? Ты хотела помочь. Но теперь ты знаешь, что это невозможно. Ртуть не просто у меня внутри, она – часть меня. Без нее я умру. Так что…

В палатку ворвался Рэнфис в полном боевом облачении. Глаза у него были бешеные, лицо вымазано грязью. Я вскочила на кровати, сдернув простыню и прижав ее к груди. Разговор с Кингфишером был мгновенно забыт. Ртуть забыта. И тот факт, что кроме простыни мою наготу ничто не прикрывает, – тоже. Я была готова действовать. Рэнфис, наткнувшись на меня взглядом, тотчас отвел его в сторону и выругался сквозь зубы на старофейрийском.

– Боги! Мои извинения. Я думал, ты в Калише, Сейрис. Прости, но мне нужен Фишер.

Кингфишер поднялся с кровати в ту же секунду. В палатке как будто сгустились тени. Он шагнул вперед и остановился у книжного шкафа уже полностью облаченный в кожаные черные доспехи. Латный воротник отблескивал серебром, зеленые глаза – смертоносной решимостью.

– В чем дело? – спросил он.

– Орда опять идет в наступление. Враги уже выстроились на берегу, – ответил Рэн. – Вот-вот начнется адская заваруха.

– Проклятие…

Тишина, все это время царившая в палатке, исчезла – Кингфишер снял магический защитный барьер, и на нас обрушился шум военного лагеря, поднятого по тревоге. Там были крики и топот сотен ног в тяжелых сапогах по слякоти. Командиры орали приказы, которые передавались другими воинами с одного края огромного лагеря на другой. Но все перекрывал мощный гром ударов молотами по толстому льду.

БУМ-М!

БУМ-М!

БУМ-М!

– Проклятие! – повторил Кингфишер. Из его руки вырвался черный дым, превратившийся в меч Нимерель. – Брат, извини, что я…

– Не надо извиняться. Никто не пострадал. Это всего лишь очередная провокация, их там не больше тысячи. Тем не менее тебе лучше быть с нами. Увидимся на берегу. – Рэн повернулся к выходу. – Сейрис, а тебе лучше остаться здесь.

– Нет. Я с вами.

Вот так. Решительно и бесповоротно. Я была сыта по горло приказами ждать у моря погоды в безопасном месте. Я не собиралась нервно мерить шагами палатку, пока Кингфишер, мои друзья и все воины этого лагеря будут сражаться с монстрами Малькольма. Не бывать тому. Я соскочила с кровати, забыв, что на мне только шорты и майка. Но Кингфишер это заметил, и когда мои ноги коснулись ковра, я уже была с ног до головы в боевых доспехах из черной кожи, а под ними на мне оказались штаны и рубаха с длинными рукавами того же цвета.

Рэн вопросительно взглянул на друга, но тот смотрел только на меня. Выражение надменного превосходства, не сходившее с лица Кингфишера еще неделю назад, сменилось искренней заботой.

– Я останусь в палатке только в одном случае: если ты заставишь меня это сделать силой кровного зарока, – произнесла я звенящим от напряжения голосом.

Настал роковой момент. Тот самый, когда должно было решиться, завоюет он мое сердце окончательно или потеряет меня навсегда. Если Кингфишер сейчас прикажет мне остаться, лишив свободы воли, все те перемены, которые произошли в наших отношениях за последние дни, утратят свое значение. И плевать, что он нужен мне как воздух, – я больше никогда не скажу ему ни слова. Ни разу не взгляну на него. Между нами будет все кончено еще до того, как могло бы начаться. Мне будет больно, но еще больнее станет от его предательства. Я ждала, мысленно молясь всем богам, чьи имена узнала совсем недавно, чтобы он принял правильное решение.

Кингфишер перевел дух.

– Не хочешь вернуться в Калиш на время битвы? – тихо спросил он.

– Нет. – Если меня отправят отсиживаться в Калише, это будет еще хуже. Тогда между мной и Дарном встанет целый горный массив. Я не прощу этого никогда. Не смогу простить, даже если постараюсь.

«Не поступай со мной так, Фишер. Пожалуйста. Не отсылай меня прочь».

Он стиснул челюсти. Принял решение. Я подобралась, ожидая, что сейчас в палатке с треском завертится дымная воронка теневого портала, но…

– Если ты примешь участие в битве, обещаешь всегда держаться рядом со мной?

У меня чуть коленки не подогнулись.

– Да! – быстро выпалила я, пока он не передумал. – Да, обещаю.

– А если в разгар сражения я скажу тебе укрыться в безопасном месте, пока не минует опасность?

– Я укроюсь на время.

– А если скажу тебе «Беги»?

– Побегу.

Прекрасные зеленые глаза прищурились, неотрывно глядя на меня:

– Дай слово!

– Слово не свяжет меня так, как любое обещание связывает тебя. Не будет гарантий, что я его сдержу.

– Знаю. Но люди все равно принимают обещания, когда доверяют друг другу, даже если эти обещания могут быть нарушены, верно?

– Да.

– Тогда дай мне слово, Оша, и я тебе поверю.

У меня в груди поднялась горячая волна. Я услышала именно то, что должен был сказать мужчина, с которым мне хотелось бы остаться навсегда.

– Даю слово.

Кингфишер кивнул, принимая мое обещание:

– Тогда быть посему. – Он проворно склонился к дорожному сундуку, стоявшему у изножия кровати, откинул крышку и достал оттуда длинный предмет, завернутый в ткань.

Я узнала его немедленно. Это был тот самый сверток, который Кингфишер привязал к седлу Аиды, когда мы покидали Зимний дворец. Сейчас он положил сверток на кровать, откинул края ткани, и Рэн округлил глаза при виде меча.

Это был не просто меч. Это был меч, с которого все началось. Тот клинок, что я выдернула из платформы, оказавшейся застывшим ртутным резервуаром в Зале зеркал дворца Мадры. Рукоятка Утешителя заблестела серебром в свете пламени, игравшего в камине, – раньше ее покрывала многовековая патина, не дававшая рассмотреть навершие. Теперь патина исчезла. От одного взгляда на это оружие захватывало дух. Меч был из тех, о которых слагают легенды. Из тех, что воспевают в балладах. Рукоять была увенчана полумесяцем, и его концы сходились так близко, что почти соприкасались, образуя кольцо. По всей двуручной рукояти до крестовины и дальше, по кромке клинка, бежала надпись на старофейрийском.

Кингфишер повернулся и протянул мне меч:

– Кости моего отца, должно быть, выбелены солнцами где-то в Зильварене. Его меч провел там последние тысячелетия, и теперь… – Он сделал паузу, окинув оружие взглядом. – Теперь этот меч нужно считать скорее зильваренским, чем ивелийским, я думаю.

В спальне сразу сделалось жарко, так, что мне трудно стало дышать. Кингфишер снял висевшие на стене кожаные ножны и вложил в них Утешителя. Я безмолвно развела руки в стороны, чтобы он мог застегнуть на мне поясной ремень с ножнами. Затем он ловко подогнал пряжку, чтобы ремень подошел к моей узкой талии. А я все это время изо всех сил сдерживала слезы.

Меч его отца…

Рэн стоял, скрестив на груди руки, и наблюдал за нами. Я поймала его взгляд, замирая от тревоги. Что я прочту в его глазах? Осуждение? Праведный гнев от того, что бесценное фейрийское наследие отдано в руки человеческому существу? Разумеется, нет. На лице Рэна было написано удовлетворение. Он словно хотел сказать: «Наконец-то свершилось. Так и должно быть, Сейрис Фейн, так и было задумано».

Кингфишер выпрямился и окинул меня взглядом:

– Ну вот. Ты готова?

– Да.

Сердце у меня колотилось о ребра как бешеное, но я чувствовала спокойную уверенность, ощущала надежный вес меча у себя на бедре.

– Будь бесстрашна и беспощадна перед лицом врага, – сказал Кингфишер.

Рэн ободряюще похлопал меня по плечу:

– Если же душе твоей суждено будет покинуть тело, выпей за нас стаканчик в первой таверне на своем пути в ином мире. Мы оплатим счет, когда туда доберемся.

Молния когтистой лапой разорвала ночное небо, и когда мы уже бежали вдоль западной оконечности военного лагеря, на нас ледяными потоками обрушился ливень. Рэн и Кингфишер черными призраками мчались сквозь хаос, прямо по тлеющим углям на месте разметанных другими костров, и огибали по пути группы воинов, кативших к замерзшей реке огромные валуны. Кингфишер оглядывался на лету, проверяя, не надо ли меня подождать, но я не отставала от них в этом марш-броске на бешеной скорости.

По ту сторону Дарна, у кромки льда, уже бушевала, рыча, свора голодных вампиров. Мне казалось, что я вижу их оскаленные пасти и гнилые языки даже за пеленой дождя. Сегодня была самая теплая ночь, с тех пор как я попала в Иррин, над рекой плыла вонь разлагающейся плоти с металлическим привкусом дурной черной крови – вонь, с которой не мог справиться даже дождь, – и меня затошнило. Я старалась дышать через рот, чтобы удержать на бегу содержимое желудка.

Кингфишер и Рэн резко остановились на излучине реки. Там, где Дарн делал крутой поворот, заснеженные берега сходились, образуя «бутылочное горлышко», за которым русло снова расширялось. В узком месте Иррин отделяли от Саназрота какие-то пятьдесят футов, и фидерам ничего не стоило перейти здесь через Дарн.

Страх пульсировал в моих венах, неуклонно нарастая, но я мысленно взяла себя за глотку железной хваткой и запретила поддаваться панике.

– Почему их так мало? – слегка задыхаясь, спросила я.

Вампиры и тут, на излучине, толпились напротив нас, но их было куда меньше, чем поодаль, в той части лагеря, где река была шире.

– Вода течет подо льдом, и в узком месте ее напор больше, а значит, и лед тоньше, – пояснил Кингфишер. – Идти по нему опаснее.

– Неужели фидеры это понимают? – с сомнением спросила я.

– Понимают, но не разумом, – отозвался Рэн. – Вампиры не решаются пройти над быстро бегущей водой, потому что чуют стремнину и боятся. Но рано или поздно кто-нибудь из них отважится ступить на лед. И тогда остальные последуют.

– А когда они это сделают, мы будем здесь, чтобы не пустить их на свой берег. – Кингфишер тревожным пристальным взглядом окинул свору вампиров, толкавшихся на другом берегу, и пробормотал: – Сегодня он не пришел.

Не было нужды спрашивать, о ком говорит Кингфишер. Мы с Рэном оба знали, что он имеет в виду Малькольма. Сребровласого короля вампиров нигде не было видно. Сегодня он послал своих слуг выполнить грязную работу, а сам явиться не соизволил. Меня это, однако, не расстроило. В прошлый раз при виде Малькольма, стоявшего на другом берегу, меня парализовало от леденящего ужаса, и я до сих пор еще чувствовала холодок в костях. Он был не выше большинства обычных фейрийских мужчин и субтильнее всех воинов в лагере. Но исходившее от него ощущение силы производило ошеломительное впечатление. Мне тогда показалось, что он каким-то образом дотянулся до меня с того берега, изучает, выискивает слабые места и давит на плечи, заставляя преклонить перед ним колени. Если я не увижу этого мертвеннолицего монстра еще тысячу лет, ни разу не соскучусь.

БУМ-БУМ!

БУМ-БУМ!

Гром молотов, крушивших толстый лед, теперь звучал в моих ушах, как двойные удары сердца, которое сбилось с нормального ритма.

– Будь готова, – сказал Кингфишер. От его рук струился черный дым, клубился у ног, утекал к кромке реки и скапливался там, не двигаясь дальше.

С восточной стороны донеслись крики, слившиеся в воинственный рев. Всматриваясь в колышущееся море тел на обеих берегах Дарна, я одновременно вздохнула с облегчением и похолодела от ужаса, когда первая волна вампиров хлынула там на лед, потому что в тот же самый миг великаны-ледоколы сотрясли застывшую поверхность реки так, что побежали трещины.

– Почти пробили, – заметил Рэн. – Теперь, можно считать, все кончено. Еще пара мощных ударов и…

Вампиры, столпившиеся напротив нас, будто поняли вдруг, что это их последний шанс форсировать Дарн, и один косматый старик с полуоторванной челюстью отважно ступил на лед. Рубаха висела на костлявом торсе истлевшими лохмотьями, рваные грязные штаны болтались на тощих бедрах. Челюсть моталась из стороны в сторону, с разорванных губ капал черный ихор. Старик шел, покачиваясь на гниющих ногах, через реку, а в сотне шагов от него, ближе к лагерю, Дарн раскололся – с оглушительным стоном лед поддался под ударами молотов и топоров. Вампиры посыпались там в проломы, мгновенно исчезая в разбушевавшейся реке. Эти мертвецы не могли ни плыть, ни просто держаться на воде. Некоторые безмозглые фидеры цеплялись за льдины, пытаясь остаться на плаву, но у них ничего не получалось – самым упрямым удавалось провисеть так не более десяти секунд, прежде чем их безжизненные руки теряли сцепление с гладким льдом, и они уходили на дно покрытого зыбью Дарна.

Древний старик между тем упорно шел на нас, и тонкий ледяной покров не ломался под ним, будто кости вампира были полыми и легкими, как птичьи. Он неумолимо приближался к нашему берегу, и это придало смелости его дружкам. Второй на лед ступила женщина. Вместо лица у нее было кровавое месиво – глаз нет, щеки растерзаны когтями в клочья. Но раны казались свежими, остатки кожи – розовыми. Пару дней назад она еще была жива. На женщине был фартук, запятнанный бурой высохшей кровью. Обычный фартук – такие же носила кухонная прислуга в Зимнем дворце. Быть может, она работала в каком-нибудь богатом поместье? Вышла из за́мка на воздух остудиться после печного жара, передохнуть, полюбоваться звездами в ночном небе… и на нее из теней обрушился ночной кошмар, и монстр превратил ее лицо в кровавые лохмотья, пока насыщался кровью.

Следующим был юноша – голый, изможденный.

Затем на лед шагнула еще одна женщина – с почерневшими руками и смоляными кудряшками. Я увидела, что она прижимает к груди безжизненную тряпичную куклу, а в следующий миг меня затошнило, поскольку стало ясно, что это не кукла. Это был младенец, истыканный острыми зубами, как подушечка для булавок.

– Боги и грешники, – прошептала я. – Что же это?..

– Ад на прогулке, – мрачно отозвался Рэн. – Они не остановятся.

Вскоре по льду ковыляло уже не меньше двух десятков вампиров. Остальные пока топтались на берегу – то ли боялись стремнины, то ли их удерживал какой-то неслышный нам приказ. Но те два десятка на льду и так представляли собой немалую угрозу.

– Они уже на полпути, – пробормотал Рэн.

– Как только пересекут линию разграничения, я снесу их гребаные головы! – прорычал Кингфишер.

Дождь становился все сильнее, сек палатки, тушил в лагере костры, оставшиеся без присмотра. Он молотил по нашим плечам, пропитывал одежду насквозь. Я убрала с лица мокрые пряди волос, глядя, как медленно, но решительно приближаются вампиры, и не могла не спросить:

– Чего мы ждем? Почему не вступаем в бой?

– Мы связаны законами войны, – сказал Кингфишер. – Не можем использовать магию для атаки или сдерживания врага, пока он не пересечет границу. И в любом случае, наша волшба не действует на территории Саназрота. Фейрийской магии нужны свет и жизнь, в них она черпает свою силу. А на той стороне реки нет ничего, кроме тьмы, смерти и разложения. Граница между нашими королевствами проходит точно по середине Дарна. Но как только долбаные твари ее пересекут…

Это случилось, когда он еще не успел договорить: старик с болтающейся челюстью споткнулся на линии разграничения. Рэн и Кингфишер нанесли удар одновременно, объединив силы. Воздух задрожал и зазвенел от наполнившей его энергии, которая отдалась зудом у меня в зубах. Оба воина действовали со смертоносной слаженностью. Рэн, размахнувшись, запустил в серо-стальное небо шар голубовато-белого света. В тот же миг мощный порыв чернильно-черного дымного ветра вырвался из простертой вперед руки Кингфишера. Ветер ударил старого вампира в грудь, с воем завихрился вокруг него, разметав остатки одежды и клочья гниющей кожи, впился в желтые ребра грудной клетки. Вампир взревел, разъяренный этим нападением, но продолжил идти вперед.

Еще один шаг.

Второй.

Ветер окончательно оторвал и отшвырнул его челюсть…

И тогда сверкающий шар, запущенный Рэном, обрушился на реку. Он взорвался, превратившись в сферу из света и пламени, расколов хрупкий лед от одного берега до другого. Вампиры из авангарда, пока еще находившиеся на саназротской стороне, взвыли, посыпались в быстро текущую воду и пропали из виду.

Лед крушился и ломался по всей реке – теперь путь для врага был отрезан. Иными словами, мы были спасены.

Ивелийские воины радостно загомонили – со стороны участка реки перед лагерем понеслись непристойные ругательства и торжествующие вопли. Сколько раз эти фейри уже стояли здесь, на берегу, и разворачивали полчища Малькольма обратно к Аммонтрайету? Сколько раз заставляли врагов отступать, поджав гнилые хвосты?

В Иррине время закольцевалось, военный лагерь свернулся на берегу змеем-уроборосом, впившимся в собственный хвост. Потому что главная цель войны для ивелийских фейри, застрявших здесь, недостижима. За каждой такой ночью будет приходить следующая, лед продолжит замерзать снова и снова, и всякий раз батальон фейри будет сдерживать наступление орды и готовиться к тому, что однажды вампирам все-таки удастся перейти реку. От этих мыслей у меня опустились руки. Некоторые фейрийские воины жили здесь десятилетиями и день за днем, ночь за ночью выполняли одну и ту же задачу как про́клятые. Они жили здесь так давно, что дали лагерю имя. Так давно, что построили среди палаток настоящие дома. И наверняка обзавелись семьями. Ведь без близких, любимых людей, без видимости нормального уклада – что за жизнь? Если Беликон будет и дальше отказывать им в помощи, то…

– Берег! Смотрите на берег! – донесся крик, исполненный ужаса, и круговерть мыслей у меня в голове резко остановилась.

Кингфишер развернулся в сторону лагеря, лицо его было белым как снег, ртуть плясала, складываясь в меняющиеся узоры, вокруг правого зрачка, когда он вглядывался в крошево льда на реке, пытаясь понять причину поднятой кем-то тревоги. И он понял раньше, чем я. Рэнфис тоже. Они оба окаменели на миг, а у генерала вырвался вздох отчаяния.

– Быть этого не может… – прошептал он. – Просто не может такого быть…

Теперь и я увидела причину их замешательства. Что-то шевелилось у самой кромки реки, среди ледяных глыб и взбаламученной прибрежной грязи. Что-то выбиралось из воды. Что-то с острыми, как иглы, зубами.

– Прорыв! Прорыв! Прорыв! – разнеслась тревога, как пламя пожара.

– Иди, Фишер. Я присмотрю за ней, – бросил Рэн.

– Настало время выполнить обещание и остаться в безопасном месте, Оша, – сказал Кингфишер и в мгновение ока превратился в чудовище. От его кожи исходило зловещее бледное сияние, черные волнистые волосы развевались на несуществующем ветру. Он и раньше не казался мне таким уж похожим на людей, но теперь, на краю смертельной опасности, это был истинный фейри.

– Я останусь. Обещаю.

Мои слова потонули в оглушительном раскате грома, однако Кингфишер кивнул в знак того, что услышал, задержал на мне взгляд секундой дольше и потом исчез.

– Они снова идут! – закричала какая-то фейрийская воительница со стороны лагеря.

Вампиры, стоявшие на противоположном берегу, действительно двинулись вперед по грязному снегу и полезли в реку. Я смотрела, как их по двое, по трое уносит течение, а они пытаются сопротивляться, вслепую хватаясь друг за друга. Многие уходили под воду и уже не выныривали. Но на нашей стороне излучины начали один за другим выбредать из воды те, кто ушел на дно раньше, и я, цепенея от ужаса, видела, что их становится все больше.

– Приготовься, – напряженно проговорил Рэн. – Встретим ублюдков острой сталью.

«И мы… – раздался у меня в голове возбужденный шепот. – Мы тоже в деле!»

Это Утешитель подал голос! Клинок с полумесяцем на рукояти был богом мечей, а значит, содержал ртуть. И он был живым. Ртуть жила в нем. Слушала. Говорила. Она обращалась ко мне.

Времени дивиться такому чуду не было – из реки напротив выбрались три вампира, и ледяная вода, похоже, не остудила их пыл. Первый – голый костлявый юноша – отряхнулся по-собачьи, оскалился при виде нас с Рэном и ринулся вперед. Неестественными, дергаными прыжками, приземляясь на все четыре конечности и оставляя в снегу глубокие борозды от кривых когтей, он мчался прямо на нас. Рэн встретил его не сходя с места одним круговым взмахом меча, который по пути отсек твари голову.

Следующим был старик без челюсти. Он двигался не так проворно. После черного дыма – магии Кингфишера – фидер был в плачевной форме и с трудом перешел на бег. Рэн плавно развернулся, скользнул к нему, и фейрийский меч отсек когтистую руку, которой старик пытался его достать. Слегка покачнувшись, генерал со свистом взмахнул мечом еще раз – и голова вампира покатилась по снегу.

А из Дарна все вставали и вставали мертвые тела. Их было гораздо больше тех двух десятков, что шли по льду над стремниной, когда раскололся лед. Рэн рубил одну голову за другой, как только они показывались из воды, но скоро вампиров стало слишком много, чтобы он мог справиться с ними в одиночку. Орудуя мечом, генерал пока еще успевал разбрасывать шары света, которые взрывались, едва коснувшись гниющей плоти. Фидеры превращались в факелы бело-голубого пламени, падали друг на друга, распространяя этот огонь, но все новые твари по-прежнему лезли на берег.

– Сейрис! Найди Лоррета! Укройтесь в кузнице! – заорал Рэнфис.

– Нет! – Я выхватила Утешителя из ножен, и по моей руке от него прокатилась волна жара. Это странное ощущение застало меня врасплох, но через две секунды я уже стояла плечом к плечу с Рэном перед шестью десятками рычащих вампиров.

Генерал покосился на меня так, будто я была воплощением безрассудства.

– Ты же ему слово дала! – рявкнул он.

Я подняла меч.

– Я обещала ему, что останусь здесь. Если одна помчусь куда-то в темноте, точно погибну. Он знал, что у меня больше шансов выжить рядом с тобой.

Рэн ничего не мог на это возразить. Скрипнув зубами, он обрушил меч на череп вампира в такой стадии разложения, что невозможно было даже понять, мужчина это или женщина.

– Упрямая девчонка! – прорычал Рэн. – Не смей погибнуть, пока я за тебя отвечаю, Сейрис Фейн! Кингфишер никогда не простит мне, что единственный смысл его существования растерзали в клочья фидеры в первом же ее гребаном сражении!

Минуточку… Как он сказал? «Единствен…» Ох, с-сука! Я очень вовремя вскинула Утешителя – вампир, который нацелился на мою глотку, получил вместо нее острие меча прямо в пасть. Я нажала сильнее, качнув клинок в сторону, – и снесла ему верхнюю часть черепа. Она шлепнулась на землю, вампир грохнулся следом за ней, но он со мной еще не закончил. От его головы остался только ровно обрезанный кусок костей и мяса с нижней челюстью, но ему этого, похоже, было достаточно – он вцепился в мои сапоги, заскреб когтями по выделанной коже, взбивая голыми конечностями снег и грязь. Густой, как смола, черный ихор капал мне на ноги.

– Целиком! – заорал Рэн. – Руби башку целиком!

Целиком… Ага, это я могу… Сделав глубокий вдох, я выкинула прочь все лишние мысли – сейчас мне нужен был только опыт владения мечом, все, чему меня учили. Я вспомнила бесконечные часы, когда на чердаке в доме моей матери ее друзья-мятежники объясняли мне, как использовать для защиты и нападения любой острый предмет. Как владеть своим телом. Как обратить вес и инерцию движения противника против него же. Как делать выпад и уходить от ответного удара, снова делать выпад и отступать. Как обуздать эмоции и сосредоточиться на сиюминутной задаче.

Нижняя челюсть вампира, срезанная клинком, и то, что осталось от его мозгов, плюхнулось в грязь. Монстр распластался в грязи и теперь уже не шевелился. А у меня еще было до хрена работы.

Когда вампиры выбирались на берег из воды, они на мгновение, всего на какую-то долю секунды теряли скорость реакции, и этим можно было воспользоваться. Рэн встречал их чуть дальше на берегу и крушил направо и налево. Я же подошла к самой кромке воды, чтобы ловить их в тот момент, когда они еще не сориентировались в пространстве.

Утешитель в моих руках вибрировал и гудел от заключенной в нем энергии, волны которой докатывались до моих плеч каждый раз, когда я наносила удар. Сместив центр тяжести в область бедер, пружиня коленками, почти припадая к земле, я переносила вес тела то на левую, то на правую ступню, легконогая, быстрая. Клинок свистел в воздухе, учиняя резню.

– Назад, Сейрис! Назад!

Рэн был прав – надо было отступать, теперь вампиры ломились на берег целой толпой. Я легко оттанцевала подальше от кромки воды и заняла позицию рядом с ним.

– Я буду их увечить, ты – добивать! – прорычал он.

По реке перед лагерем носился черный дымный вихрь, скидывая в воду множество вампиров, которые лезли на сушу и там. Если есть дым, значит, Кингфишер жив, он где-то рядом. Я вздохнула с облегчением, а в следующий миг вонзила меч острием в щеку подоспевшего вампира, опрокинула его, пригвоздила к земле, выдернула клинок и отсекла башку злобной твари как раз вовремя, потому что Рэн уже подкинул мне нового клиента.

Время как будто замедлилось, и случилось что-то странное: мое сердцебиение выровнялось, меня накрыло ощущение покоя, принятия реальности и полного понимания происходящего. Еще один вампир обогнул Рэна и устремился прямо на меня. Он двигался очень быстро – я это знала, но вместе с тем мне казалось, что он медленно бредет по зыбучему песку. Вампир собирался врезаться в меня с разгона и повалить на землю – я прочла этот план атаки безмозглого зверя по тому, как слегка согнулись его колени и опустились плечи перед прыжком, а пальцы с острыми, словно осколки стекла, когтями, напряглись, готовые вцепиться в живую плоть.

Ну, ответить на это будет просто. Я упала на колени, крутанула меч у себя над головой… Готово. Башка вампира покатилась по берегу и, ударившись о горку трупов, которая уже росла у кромки реки, отскочила в воду с мощным всплеском. Рэн озадаченно застыл, округлив глаза.

– Это что такое было? – выдохнул он.

– Не знаю! Я только… – Договорить я не успела, потому что меня оторвал от земли клуб черного дыма, и в следующий миг я оказалась в объятиях Кингфишера.

Его лицо было заляпано черным ихором, в глазах читалась тревога:

– Ты в порядке? Что с тобой? Ты не ранена?

– Все нормально, клянусь!

Он взглянул на меня так, будто не мог в это поверить, но сомнение на его лице исчезло, когда вмешался Рэн:

– Сейрис может за себя постоять, брат. Она тут всем задницы надрала. Управляется с Утешителем не хуже, чем твой покойный отец.

По мне, это было некоторым преувеличением, но все же лучше, чем услышать от генерала, что я обуза в бою. В общем, я решила, что комплимент принимается. Кингфишер между тем снова взглянул на меня, и теперь в его глазах был намек на гордость:

– Правда?

– Потом пощебечете! – рявкнул Рэн. – Мы тут вроде как немного заняты!

В мгновение ока к Кингфишеру вернулась боевая собранность. Он поставил меня на землю и пошел к воде. Его окутывала темная аура магии, и в ту самую секунду, когда он обнажил меч Нимерель, я уже знала, что наша битва на берегу подошла к концу.

Движения Рэна были плавными и точными, он легко сдерживал последних наступавших вампиров. Но Кингфишер в бою был совсем другим. Нельзя сказать, что он орудовал мечом или рубил им врагов. Потускневший от времени черный клинок был продолжением воина. Нимерель не разрубал тела вампиров, а струился сквозь них. Там, где он рассекал воздух, оставляя за собой черные перья дыма, вампиры падали, как скошенные колосья под серпом.

Это было страшное и одновременно прекрасное зрелище. В исполнении Кингфишера убийство превращалось в особый вид искусства.

Я все еще следила, завороженная, за каждым его движением, когда вдруг луч ослепительно белого света хлестнул по Дарну вдали от нас, как кнут. Ночь на мгновение превратилась в ясный день. Молнии обжигающей энергии разлетелись от луча по всему берегу, поразив сразу множество целей. Удивленные возгласы пронеслись по нашей стороне, когда воины, сражавшиеся с вампирами, увидели, как их противники один за другим вспыхивают, превращаясь в вопящие факелы, охваченные огнем.

Это сделал Лоррет. Лоррет и Ависиэт поразили вампиров «дыханием ангелов». Я смотрела на них, и душа моя тоже сгорала в огне.

Кингфишер взмахнул Нимерелем в последний раз, перерубив шею фидера так быстро, что гнилая голова уже в следующую секунду скатилась с плеч. Наш участок берега наконец-то был полностью очищен от вампиров. Рот Кингфишера растянулся в бешеной улыбке, глаза засверкали, отражая белое зарево, когда он повернулся к лагерю и увидел сеть энергетических линий, которая прокатывалась туда-обратно над растянувшимся вдоль Дарна полем битвы, выжигая вампиров одним прикосновением и мало-помалу обращая армию Малькольма в горки пепла.

А потом Кингфишер запрокинул голову и завыл по-волчьи. Рэн присоединился к нему, и один за другим им стали вторить голоса вдоль всего залитого дождем лагеря. «Волки» пели все как один, празднуя победу.

Вой еще не смолк, а Кингфишер уже воткнул Нимерель в грязный снег, приложил ладони рупором ко рту и заорал так оглушительно, что от его крика, казалось, содрогнулись небеса:

– Слава Лоррету Сокрушителю Шпилей! Слава Лоррету с Дарна!

– Лоррет!

– Лоррет!

– Лоррет!

Имя воина-барда загремело, подхваченное множеством голосов. Хор фейрийского войска был таким мощным, что у меня заныло в груди. Впервые за тысячу лет один из богов мечей признал ивелийца достойным своей милости и даровал ему магию, чтобы он мог защищать свой народ. Я не была ивелийкой, но даже меня пробрало до печенок от витавшего в воздухе ликования.

– КИНГФИ-ИШЕ-Е-ЕР!

Звенящий крик перекрыл все остальные звуки. Даже ударивший прямо над нами раскат грома не смог его заглушить. Кричала женщина.

Мы втроем оторвали взгляды от толпы праздновавших победу фейрийских воинов в поисках источника голоса. Много времени не понадобилось, чтобы его найти. Женщина в рубиново-красных одеждах стояла напротив нас, на другом берегу; ее длинные светлые волосы реяли золотым стягом на ветру.

Это была Эверлейн.

И ее окружало не меньше сотни вампиров.

Рэн и Кингфишер одновременно выругались себе под нос при виде Эверлейн. Ее рот был приоткрыт, но теперь она молчала; прекрасное лицо искажал смертельный страх. С излучины, где от Ивелии до Саназрота было рукой подать, в самом узком месте Дарна, ее тонкие черты можно было легко рассмотреть – и понять, что она напугана до смерти.

Черная воронка с треском завертелась перед Кингфишером. Он уже готов был броситься в теневой портал, но Рэн ухватил его за ремень на доспехах:

– Не будь идиотом! Портал не выпустит тебя на том берегу. Боги знают, куда он тебя закинет!

– Да, верно. – Кингфишер отбросил его руку. – Я переплыву реку!

На этот раз Рэну пришлось схватить его обеими руками за плечи и встряхнуть:

– Именно этого им и надо. Как только ты окажешься на том берегу, не сносить тебе головы. Там не будет действовать твоя магия – и что тогда?

– Тогда я голыми руками буду рвать их гребаные глотки и сложу гору из гниющих тел! – прорычал Кингфишер.

– Лейн убьют раньше, чем ты успеешь истребить хотя бы десяток вампиров. Ты готов это допустить?

– Разумеется, нет!

– Тогда подумай как следует. С какой целью они притащили туда Лейн? И почему она до сих пор жива?

Это были хорошие вопросы. Меня затошнило при виде того, как фидер, стоявший ближе всех к Эверлейн, провел полусгнившим языком по ее голому плечу. С языка текла слизь. Монстр заскулил – отчаянно хотел впиться в плоть зубами, но сдерживался. Такая толпа вампиров могла растерзать девушку в мгновение ока, но что-то не давало им это сделать. Еще один вампир прижался к ее плечу, расплющив о него уродливый нос и дрожа всем телом – видеть добычу и не растерзать ее тотчас же противоречило его природе.

Рэн издал задушенный вопль – в тот момент он выглядел так, будто вопреки собственным словам сейчас сам бросится в реку. Его остановила Лейн, вскинув ладонь.

– Не надо! Стойте на месте! – крикнула она.

– Ты не ранена? – громко спросил Кингфишер.

Его единоутробная сестра печально улыбнулась:

– Со мной все будет хорошо, Фишер! Не волнуйся.

Она выглядела очень странно – бледная кожа как будто светилась изнутри, испуская эфемерное сияние. Теперь я видела, что светлые волосы развеваются не на ветру – казалось, они колышутся в воде. При этом ни сами волосы, ни кожа, ни одежда Лейн не были мокрыми. Дождь лил сильнее, чем раньше, но ни одной капли не упало на сестру Кингфишера.

– Беги к реке! – заорал Рэн. – Доплывешь до середины – мы тебя подхватим!

Она с сожалением качнула головой:

– Я не сделаю этого, Рэнфис. В любом случае… Не смогу.

– Что значит – не сможешь?! – В вопросе Рэна прозвучала паника.

Бедная Эверлейн… Она была так добра ко мне в Зимнем дворце. Тогда я, ошеломленная новой обстановкой и окружением, еще была не в состоянии оценить это по достоинству, но, так или иначе, она стала для меня настоящим другом. Лейн заботилась обо мне, а теперь она сама была в смертельной опасности, и я ничем не могла ей помочь. Никто из нас не мог ничего сделать.

На скулах Кингфишера играли желваки, в глазах отражалось отчаяние. Он знал, почему Лейн не в силах сбежать.

– Посмотрите на ее шею, – прошептал он.

Основание стройной шеи Эверлейн охватывал тонкий золотой обруч. Это была изящная вещица. Красивая. Кажется, на золоте был выгравирован какой-то сложный узор, но с такого расстояния я не разглядела детали. К обручу крепилась тонкая золотая цепь, свободно свисавшая впереди. Едва я заметила ее, цепочка вдруг резко натянулась, и Эверлейн дернулась за ней влево, чуть не потеряв равновесие.

Кингфишер шумно выдохнул через нос, когда толпа вампиров расступилась и красивый мужчина с коротко стриженными серебристыми волосами вышел вперед, встав рядом с Эверлейн. Его кожа тоже излучала сияние. Он был в черных брюках и ладно сидящей белой рубашке, без доспехов и оружия, как будто вышел прогуляться под дождем и вынужден был свернуть с пути, ведущего на званый ужин. Он был моложе Малькольма, ненамного выше и шире в плечах, но от него тоже исходило ощущение опасности. Я чувствовала его силу – словно с той стороны по реке прокатилась холодная волна энергии, подползла ко мне, проникла под кожу и выстудила кости.

– Какая приятная встреча, Кингфишер! – разнесся голос молодого вампира над рекой. – Смотрю, вам удалось реанимировать один из богомечей. Мои поздравления. Смотрится отлично, как вишенка на торте!

Лоррет будто принял сарказм на свой счет – «дыхание ангела» мгновенно разорвало тьму над рекой. Луч света, сверкавший ярче молнии, ожег мне глаза и, словно натолкнувшись ровно посередине водного потока на невидимую преграду, отклонился вверх и ударил в небо, не нанеся никакого ущерба вампирам на той стороне.

Стриженый даже бровью не повел. Судя по довольной улыбке, его эта демонстрация немало позабавила.

– Может, подойдешь поближе и обнимешься со старым другом, Кингфишер? У нас с твоей сестренкой осталась бутылочка того заветного алого, которое так пришлось тебе по вкусу. Присоединяйся, выпьем еще по бокальчику!

– Иди на хрен, Таладаюс! – рявкнул Кингфишер. – Если ты причинишь ей вред…

– О, да ладно тебе! Ты же меня знаешь. У меня духу не хватит причинить вред тем, кто тебе дорог. А вот мой отец… – Стриженый Таладаюс замолчал, задумчиво глядя на золотую цепь от обруча Эверлейн в своих руках. – Отец у нас увлеченный коллекционер. Вполне естественно, что, потеряв самый дорогой экспонат своего собрания, он желает восполнить утрату. Ты ведь не мог не понимать, что так и будет, верно?

Глаза Кингфишера сверкали ненавистью. Но еще в них была боль. На этот раз он заговорил совсем тихо, обращаясь к Эверлейн, так что я едва различала его слова.

– Малькольм укусил тебя? – спросил он.

Я видела, что ее губы шевельнулись, но не обладала сверхспособностями Кингфишера – не могла перемещать голос на расстояние, а мой человеческий слух был далеко не таким острым, как у фейри. Лейн произнесла всего несколько слов, и огонек надежды погас в глазах Кингфишера. Рэн тоже это увидел и тяжело опустился на колени в снег, словно ноги отказались его держать.

– Малькольм ее укусил, да? Но ведь Эверлейн не умерла. – Я шагнула к Кингфишеру и положила руку ему на плечо. – С ней наверняка все будет хорошо. Если в ее крови есть яд, Тэ-Лена сможет ее вылечить. Меня же она исцелила…

Рэн покачал головой. Он смотрел на Лейн, а она смотрела прямо на него. Его плечи дрожали, грудь тяжело и судорожно вздымалась. Я была втайне рада тому, что за бурным плеском дождя, хлеставшего реку, мне не слышен ее плач.

– Лейн не может вернуться, – проговорил Рэн упавшим голосом. – Она теперь принадлежит Малькольму.

Я переводила взгляд с него на молчавшего Кингфишера и обратно, сердце мое тяжело колотилось о ребра.

– Что значит «принадлежит»?

– Это значит, что она связана с ним чарами порабощения, – ответил мне Кингфишер.

– Чарами порабощения? Это еще что такое?

– Потом, Оша. Я объясню тебе позже. – Кингфишер, раздавленный горем, едва мог говорить.

Рэн тяжело поднялся на ноги и крикнул что есть мочи:

– Чего ты хочешь, Таладаюс? Зачем привел ее сюда?

Коротко стриженный вампир презрительно улыбнулся:

– Полегче, Рэнфис. Для тебя я не Таладаюс, а князь полуночи. Не потерплю столь фамильярного обращения от низкорожденного…

– Он в миллион раз выше тебя во всем! – заорал Кингфишер, перебив вампира. – А теперь отвечай на вопрос! Скажи нам, почему она здесь!

– А сам-то как думаешь? – отозвался Таладаюс. – Малькольм заставил меня привести ее сюда. Эверлейн – приманка. Ему нужно подчинить тебя своей воле, поэтому он взял то, что дорого твоему сердцу… и сломал. Тебя что-то удивляет? – Ждать ответа вампир не стал и продолжил: – Ты придешь к нам либо для того, чтобы ее освободить, даже понимая, что это бесполезно, либо ради мести. Так или иначе, он знает: ты явишься в любом случае. Его не волнуют твои мотивы. Главное, чтобы ты пришел.

«Ради мести»? Мне совсем не понравилось, как это прозвучало. А каким образом Лейн вообще оказалась в руках Малькольма? У меня возникло еще много вопросов, но не время было ломать над ними голову. Я ждала, что Кингфишер ответит Таладаюсу, однако он хранил молчание, опустив голову; ртуть бешено плясала вокруг его правого зрачка, кружила так быстро, что распласталась сверкающим кольцом на радужке. Он как будто чего-то ждал, и секунду спустя я поняла, в чем дело, – Лоррет бесшумно поднялся на склон над излучиной и встал рядом с нами. Как и все мы, он был покрыт черным ихором и грязью с ног до головы. Лицо его искажала ярость, которая могла бы уничтожить целые миры. При виде Таладаюса, державшего на цепи фейрийскую девушку, как какое-нибудь животное, его черты посуровели еще больше:

– Ублюдок!

– И тебе вечер добрый, Лоррет! – угрожающе оскалился Таладаюс.

– Это же… Проклятие! Это Эверлейн? – выдохнул воин-бард.

Кингфишер стоял неподвижно и смотрел на сестру. Ответил Рэн:

– Да. Она. Малькольм ее поработил.

– Но… – Лоррет уставился на него во все глаза. – Это же означает, что…

– Где Малькольм? – нарушил наконец молчание Кингфишер. Он говорил тихо, обращаясь к Таладаюсу, но вампир предпочел ответить громогласно, чтобы все услышали его смех:

– Он ждет тебя, друг мой!

– Где?

– В том самом месте, где вы с ним заключили сделку! Сдается мне, он надеется на повторное представление!

– Никаких сделок больше не будет! – рявкнул Кингфишер.

– Ну, это мы еще посмотрим! Твою драгоценную Эверлейн укусили двенадцать часов назад. Считать умеешь? Пока мы тут болтаем, мой отец скачет на север во главе лучшего войска своей орды. Если ты не встретишься с ним в Гиллетрае, она переживет трансформацию и грядущую вечность проведет на лопатках, пока ее будут трахать самые извращенные монстры, обитающие в Аммонтрайете… один за другим… один за другим. Или ты явишься на место встречи и дашь ему то, что он хочет. Все просто.

– А что он хочет? – спросил Лоррет.

Кингфишер вздрогнул и поморщился, будто ему не хотелось отвечать.

– Меня, – прошептал он.

Таладаюс расхохотался, будто лед затрещал:

– О да, ты всегда был в списке его желаний, дружок. Но на сей раз тебя ему будет мало. Раньше ты был самым ценным трофеем в этой игре, но в последнее время многое изменилось. Ставки выросли. Есть добыча поинтересней.

– Он больше никого не получит.

– Тебе, как никому другому, известно, что, если Малькольм чего-то хочет, он это получает! – отрезал Таладаюс. – Он возьмет и этот трофей, ты же знаешь.

– ЕЁ ОН НЕ ПОЛУЧИТ! – рев Кингфишера раскатился над Дарном так мощно и громоподобно, что его, должно быть, услышали и в недрах Аммонтрайета.

Я ощутила исходивший от него ужас, как удар в лицо. Его страх выстудил мои кости. Но я почувствовала и кое-что еще: внимание Таладаюса переключилось на меня, хотя взгляд его темных, искрившихся злорадным весельем глаз не отрывался от Кингфишера.

– Можешь орать и бить копытом сколько угодно, – хмыкнул вампир. – Но Малькольму нужен алхимик, Фишер. И если для того, чтобы алхимика заполучить, ему придется сровнять с землей всю Ивелию, он это сделает, ты сам отлично понимаешь.

– Поверить не могу, что мы просто дали ему увести Лейн с собой! – Лоррет мерил шагами зал совета в штабном шатре, сжимая кулаки. Разворачиваясь у большого стола, он каждый раз со стуком задевал что-нибудь ножнами висевшего у него на поясе Ависиэта, поскольку не привык носить такой длинный меч. – Надо же было что-то сделать, мать его!

– Например, что?

Я еще не слышала, чтобы голос Рэна звучал так обреченно. Генерал сидел во главе стола и грыз ноготь на большом пальце. После того как мы вернулись сюда, окоченевшие и промокшие до костей, он без устали строил все новые и новые планы освобождения Эверлейн, громко разговаривая сам с собой, – начинал разрабатывать стратегию, сам себя загонял в тупик, бросал ее, придумывал другую. А теперь, похоже, официально сдался.

Кингфишер не произнес ни слова с тех пор, как ввалился в шатер и уселся на противоположной стороне стола. Все это время он сидел и просто смотрел на меня усталыми глазами, в которых плескалось море зелени и серебра. Сидел не шелохнувшись, только напряженные мышцы подрагивали на шее. Поначалу быть объектом такого пристального внимания было неуютно, но за последний час я пообвыклась и тоже посматривала на него, мысленно пытаясь хоть как-то расшевелить и заставить нарушить молчание.

«Ну же! Поговори со мной. Скажи что-нибудь. Что угодно! – взывала я. – Нельзя же так замыкаться в себе!» Но он продолжал молчать. Видимо, решил, что впасть в кому – отличный защитный прием при таких обстоятельствах.

– Должен же быть какой-то способ! – Лоррет свирепо пнул поленицу у камина – одна деревяшка упала и покатилась по полу. Он этого даже не заметил, резко развернулся, чиркнув Рэна по лодыжке ножнами Ависиэта, и устремился к выходу, но у самого порога, вместо того чтобы выскочить из шатра, остановился, опять развернулся и бросился назад. – Фишер, в библиотеке Калиша тысячи книг. Должна же хоть в одной из них найтись подсказка! Твой отец изучал проклятие крови десятилетиями. Бьюсь об заклад, он оставил какие-то записи, в том числе о том, как очистить кровь фейри, связанных чарами порабощения, как разорвать узы между хозяином и невольником, пока не началась трансформация.

Брови Кингфишера сошлись на переносице, взгляд, обращенный на меня, сделался еще пристальнее.

– Кингфишер!.. – позвал Лоррет.

– Он тебя не слышит, – утомленно сказал Рэн, потер переносицу и откинулся на спинку стула. – Дай ему время. Он думает.

«Можно ли в Калише найти сведения о проклятии крови?» – мысленно спросила я Кингфишера, но по его лицу невозможно было сказать, услышал он меня или нет. Вот дерьмо… Ладно, если он не собирается отвечать, придется вытрясти ответы из Рэна и Лоррета, иначе у меня мозг взорвется!

– Почему укусы Малькольма отличаются от укусов других вампиров? – спросила я вслух и уставилась на Рэна так, что по одному моему виду он должен был понять: отвертеться не выйдет. К счастью, он соизволил ответить без принуждения:

– Малькольм был первым, кого поразило проклятие крови. Самым первым. А когда Рурик Даянтус, последний король Ивелии, нашел лекарство, Малькольм стал одним из тех немногих высших вампиров, кто отказался его принять. Потом на протяжении многих веков фейри систематически истребляли упырей, добровольно сохранивших проклятие крови, пока не остался один только Малькольм. Ходили слухи, что сила убитых вампиров каким-то образом перешла к нему. Он живет на этой земле много тысячелетий, не стареет и с каждым годом становится все могущественнее. Его яд обладает невообразимой силой. Когда князья Малькольма кусают жертву, они могут насытиться, не убив ее сразу. Если же они пьют кровь одного и того же человека или фейри несколько раз, в конце концов он становится «невольником» – его лишают воли чары порабощения…

– Стоп! «Чары порабощения»! Что это значит?

– Это значит, что жертва попадает в полную зависимость от вампира, который ее укусил, – подхватил нить повествования Лоррет. – Невольники бездумно подчиняются всем прихотям хозяина. Они кормят его своей кровью и ублажают, не думая о себе. Рано или поздно вампир пресыщается и осушает невольников до дна, убивая их, а через три дня они воскресают и становятся такими же, как фидеры, которых ты видела на реке.

– Но Эверлейн… – начала я и замолчала, потому что представила себе, как упырь с серебристыми волосами вонзает зубы в ее шею, и меня затошнило.

– Малькольму, в отличие от его князей, достаточно укусить жертву всего один раз, чтобы превратить ее в невольника, – продолжил Рэн. – Или в невольницу. Эверлейн сейчас полностью под его контролем. Даже если мы ворвемся в Аммонтрайет и сумеем ее отбить, она никуда с нами не пойдет. Наоборот – будет сражаться за право остаться и выполнять прихоти хозяина. А меньше чем через пятьдесят часов она умрет.

– Не смей так говорить! – возмутилась я. – Мы ничего не знаем о планах Малькольма. Может, он ее не выпьет досуха! Есть вероятность, что она нужна ему как козырь на переговорах…

– Яд Малькольма смертелен, Сейрис. И достаточно всего одной его капли. Ему не потребуется обескровить ее полностью, чтобы убить. Дело уже сделано. У Эверлейн теперь только два пути. Если Малькольм позволит ей вкусить своей крови, а она согласится и сделает это, тогда ей суждено возродиться и стать такой же, как остальные его князья. Если же он не даст ей подобной возможности или Эверлейн откажется пить его кровь, тогда она умрет и вернется фидером.

Похоже, Кингфишер услышал это краем уха. Слова проникли в его отгородившееся от нас сознание и пошатнули стену, за которой он укрывался. В следующий миг он встал из-за стола, сделал глубокий вздох и пригладил волосы пятернями.

– Добро пожаловать обратно, – проворчал Рэн.

Кингфишер собирался что-то сказать, но полог шатра отлетел в сторону и ворвалась Данья. На ней были те же доспехи, в которых она, видимо, сражалась на берегу. Глаза полыхали яростью. Оскалившись и глухо зарычав, она ринулась на Лоррета.

– Данья… – упреждающе начал Рэн, но было поздно.

Воительница на ходу выкинула вперед кулак, и тот врезался Лоррету в лицо. Бард видел ее приближение, он нарочно принял устойчивую позу, а потом скрестил руки на груди и ничего не сделал, чтобы уклониться от удара или блокировать его. Из носа Лоррета от могучего удара сразу хлынула кровь.

– Сволочь! – взревела Данья. – А ну, отдай немедленно! Отдай мой меч, ублюдок!

– Это уже не твой меч, – сказал Кингфишер.

– Да хрена с два! Я носила его триста тринадцать лет! Я заслужила это право!

– Заслужила? Ты унаследовала меч от отца, и только, – сухо поправил Кингфишер. – Тот меч, который ты носила, переплавлен и перекован. Это уже совсем другой клинок. И он выбрал Лоррета.

– Он мой! – рявкнула Данья.

Мы все видели, что она собирается схватить Ависиэт. Я была не в силах удержать ее от опрометчивого поступка, но Кингфишер, Рэн и Лоррет могли это сделать. Тем не менее никто из них и пальцем не шевельнул. Порой жестокие уроки приносят больше пользы, чем увещевания. Меч, принадлежавший Данье, уже молчал в то время, когда она его получила. В нем стихло даже эхо былой магии. Возможно, она знала из древних сказаний, что происходит с теми, кто прикасается к богам мечей без их одобрения. Но Данья в своей гордыне верила, что меч на бедре Лоррета действительно принадлежит ей. И Лоррет позволил ей схватить оружие. В ту самую секунду, когда пальцы Даньи сомкнулись на рукояти Ависиэта, она разразилась воплем, от которого у меня кровь застыла в жилах. Ее кисть взорвалась, превратившись в облако алых капель, из навершия Ависиэта ударил луч ослепительно белого света – Данья отлетела в другой конец зала и обрушилась на кресло, разломав его в щепы.

– Охренеть, – выдавил Рэн. – Ей же руку оторвало…

– Может, перестанет бить честных воинов кулаком в лицо. – В голосе Кингфишера не было ни капли сочувствия. Он подошел к лежавшей на полу Данье и остановился над ней, глядя сверху вниз холодными блестящими глазами.

Тем временем воительница, оглушенная падением, пришла в себя и осознала, что у нее теперь нет кисти – правой, той, в которой она держит меч в бою. Я ожидала очередного вопля, но Данья вместо этого придушенно всхлипнула:

– О боги! Нет! Нет-нет-нет…

– Есть шанс, что руку удастся восстановить, – спокойно произнес Кингфишер. – Если я прямо сейчас перенесу тебя в Калиш и поручу заботам целительницы, обещаешь прекратить трепать нам нервы и успокоиться раз и навсегда?

Данья не заслуживала новой руки. Пора было этой скандалистке столкнуться с последствиями собственного поведения, вышедшего за границы разумного. Думать так было не слишком-то милосердно с моей стороны, но меня достал ее говенный характер. Данья вела себя как конченая сука, с тех пор как Кингфишер впервые за долгое время появился в лагере, а у нас были заботы поважнее, чем постоянно утихомиривать наглую девицу, которая давала волю своему бешеному темпераменту всякий раз, когда заявлялась в штабной шатер. К счастью для нее, Кингфишер был более великодушен, чем я.

– Да, – простонала Данья в ответ. Она бережно поддерживала кровоточащий обрубок другой рукой, и по ее щекам катились слезы. – Да, обещаю. Клянусь.

– Значит, ты отправляешься в Калиш? – спросил Рэн Кингфишера.

– Мы все туда отправляемся. Троим из нас пятерых нужно заглянуть к Тэ-Лене. А потом мы дружно перевернем вверх дном библиотеку и не уйдем оттуда, пока не найдем способ помочь Эверлейн. Время у нас есть. Немного, но есть. Надо использовать его с умом.

Рэн все еще был мертвенно-бледен, зато теперь, как мне показалось, его руки тряслись уже не от тревоги, а от облегчения. Кингфишер взял на себя контроль над ситуацией, а это означало, что генерал может сложить с себя ответственность за поиск выхода из катастрофического положения, в которое мы все попали. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Кингфишер его опередил:

– Перед тем как мы покинем штаб, нам нужно сделать кое-что еще. – Он обернулся ко мне с решительным видом: – Наш алхимик сегодня впервые вступил в открытый бой с врагом и проявил чудеса доблести. Теперь среди нас появилась еще одна смертоносная воительница. Воздадим ей должное.

О нет… Боги неумирающие, нетушки, не надо…

Мне было неловко оттого, что все они на меня так уставились. Кингфишер – с затаенной гордостью. Рэн – с дружеским одобрением. Лоррет – с радостным волчьим оскалом. При нормальных обстоятельствах мне, наверное, польстило бы, что они признаю́т мои заслуги в битве с фидерами, но у меня перед глазами стояла беззащитная Эверлейн в окружении вампиров, и ни о чем другом я думать не могла.

– Давайте как-нибудь без громких слов, – проворчала я.

– Без громких слов? – рассмеялся Лоррет. – Мы делаем это не только ради тебя, Сейрис. Наш священный долг – воздать воинские почести тому, кто это заслужил. Ты – одна из нас.

Я посмотрела на Рэна в поисках поддержки, но он виновато пожал плечами:

– Прости, но Лоррет прав.

– Слушайте, почести могут подождать. У нас тут та еще заваруха, – напомнила я. – Давайте отложим чествование на потом… Не знаю, что вы там задумали, но это правда может подождать!

Кингфишера мои доводы не убедили. Ни капельки. Он присел на край стола, скрестив руки на груди:

– Такое нельзя откладывать на потом. Идет война. Ни у кого из нас нет гарантии, что мы проснемся завтра утром. Поэтому мы чествуем воинов по мере их заслуг. Ибо воины должны знать, что мы их ценим.

Первым вперед выступил Лоррет. Он обнажил Ависиэт, опустился передо мной на колени и провел ладонью по клинку. На лезвии осталась полоска крови. Бард вытянул руку и прижал ее к моей груди. В этом жесте не было ничего сексуального, тем не менее Кингфишер слегка напрягся.

– Моя кровь – в благодарность тебе, сестра, – тихо проговорил Лоррет. Затем он встал, все так же радостно мне улыбаясь, и отступил в сторону, чтобы его место мог занять Рэн.

Генерал тоже преклонил колени, кивнул мне, рассек себе ладонь кинжалом и оставил свой кровавый отпечаток поверх отпечатка Лоррета.

– Для меня было честью сражаться плечом к плечу с тобой, – сказал он. – Моя кровь – в благодарность тебе, сестра.

Щеки у меня пылали, как кузнечный горн, когда Кингфишер тихо приблизился и встал передо мной на колени. Спутанные черные волосы падали на лицо, казавшееся бледнее обычного в отблесках горящих факелов. Но взор его был спокоен и полон решимости. Он не сводил с меня глаз, обнажая Нимерель и смыкая пальцы на его клинке. Положив ладонь мне на грудь, он указательным и средним пальцами постучал по грудине в ритме моего сердцебиения, улыбнулся – очень устало и очень печально, – после чего произнес:

– Я отдаю свою кровь в благодарность тебе, Сейрис Фейн.

Сначала Кингфишер называл меня «человек». Затем «Ошеллит» – с изрядной долей презрения. После было «Оша», что поначалу звучало насмешливо, а потом ласково. Но он никогда не обращался ко мне по имени. И вот теперь наконец-то я услышала от него «Сейрис Фейн». Это было так… странно.

Лоррет, хмурясь, вытирал костяшками пальцев заляпанный грязью нагрудник. Рэн смеялся себе под нос, склонив голову. Данья прохрипела что-то на старофейрийском и сплюнула на пол, баюкая правую руку с обожженным срезом на уровне запястья… Да на хрен Данью! Она свою боль заслужила. А я? Я просто стояла как дура, оцепенев от шока, и не знала, что сделать, что сказать…

Кингфишер между тем обрел привычную деловитость, быстро открыл теневой портал. Я шагнула туда первой и оказалась в обеденном зале Калиша – там, где впервые увидела фидеров, – уселась за стол и принялась ждать остальных, нетерпеливо барабаня пальцами по дереву. Следующей из воронки показалась Данья и состроила мне рожу, едва увидев. Толстая борцовская коса из светлых волос была замарана кровью.

– Глядите-ка на нее… Выскочка-алхимик восседает на почетном месте за фейрийским фамильным столом. Пересела бы, пока остальные не пришли, а то будет неловко.

Я вообще-то сидела там же, где всегда, справа от стула, который занимал за этим большим столом Кингфишер, когда мы здесь трапезничали. Но, судя по ехидной ухмылочке Даньи, это выглядело скандальным нарушением приличий. И кстати говоря, она была не первой, кто остро отреагировал на мой выбор места. Сначала всполошились духи огня – Арчер, помнится, в буквальном смысле вспыхнул, когда увидел меня по правую руку от Кингфишера. Потом еще Рэн чуть не подавился… Я возвела глаза к потолку, откинувшись на деревянную спинку.

– А в чем проблема? Это всего лишь стул, – сказала я с напускным безразличием, потому что если бы Данья поняла, что я умираю от любопытства, она наверняка ничего не ответила бы из вредности.

Воительница ногой отодвинула стул напротив и тяжело на него опустилась.

– Ты пристроила зад на стуле хозяйки дома, дубина. По правилам этикета только жена Кингфишера имеет право его занимать. Это почетное место предназначено для фейрийской женщины, принадлежащей к какому-нибудь заслуженному древнему роду, а ты развалилась там, как будто право имеешь. Оскорбительно уже то, что Фишер позволяет человеческому существу сидеть за одним столом с ним. Но это… – Она ткнула в мою сторону здоровой рукой. – Это уже перебор. Сказала же, подвинь задницу.

Пока она говорила, из дымной вертящейся воронки вышел Рэн. В руках у него были здоровенная стопка книг и несколько кожаных сумок, а под мышкой торчал десяток свитков. Данья злорадно ухмыльнулась – мол, попалась, сейчас посмотрим, как тебя вздрючат. Но Рэн, быстро смекнувший, что к чему, подмигнул мне и сказал:

– Не беспокойся, Сейрис. Ты сидишь именно там, где тебе и полагается.

Данья разинула рот:

– Какого хрена? Вы все носитесь с ней, как будто она расфуфыренный заморский гость! Это же всего лишь человек. Ей тут вообще все дозволено, что ли? Любые правила нарушать можно?

Я не слышала, как Кингфишер прошел через теневой портал, но почувствовала его присутствие – приятное тепло где-то на окраине сознания. Запах зимнего леса окутал меня, когда сильные татуированные руки легли мне на плечи.

– Никакие правила не были нарушены, Данья. А если и были, это не твоего ума дело.

Воительница потрясенно уставилась на Кингфишера, стоявшего позади меня.

– Ты что, серьезно, Фишер? Мы, конечно, в курсе, что ты ее трахаешь, весь лагерь уже учуял, чем от вас обоих пахнет. Но она же человек…

– И что? – Рэн с грохотом опустил свою ношу на стол. – Она достойный человек, честный и смелый. И я уж не говорю о том, что перед тобой самый могущественный алхимик из тех, о ком нам известно. Она разоружила тебя за долю секунды, если ты забыла. Кто ты такая, чтобы отрицать, что Сейрис и Кингфишер созданы друг для друга?

Ого… Созданы друг для друга?.. Кингфишер за моей спиной оцепенел. Я ждала, что сейчас он отпустит какое-нибудь язвительное замечание и назовет их обоих идиотами, мы похихикаем над тем, как он высмеет Рэна за эти слова, и снова вернемся к своей главной задаче – спасению Эверлейн.

Но Кингфишер сказал очень спокойным тоном:

– Моя личная жизнь не тема для всеобщего обсуждения.

– Чтоб я сдох! Почему здесь так холодно? – Кэррион, вывалившийся из теневого портала, в одной руке держал меч, другой обнимал горшок с каким-то растением. Парень был все в том же теплом кафтане с широким меховым воротником.

– Я нашел человека в кузнице, – сообщил Лоррет, выходя из портала следом. – Он там дрых без задних ног.

– Эй! Зачем так пренебрежительно? – обиженно покосился на него Свифт. – Мы, между прочим, всю ночь трудились в поте лица!

– Ты проспал битву! – отрезал Лоррет.

– У меня очень крепкий и здоровый сон!

– А это ты зачем притащил? – спросил Рэн, указав на горшок.

Кэррион пожал плечами:

– Не знаю, нравится он мне. Тут все вокруг белым-бело, и это единственный проблеск зелени. Я подумал, что кустик заслуживает хороших условий для жизни, раз уж ему удалось вырасти и уцелеть в здешних снегах. К тому же у меня в палатке пусто и неуютно. Надо как-то украсить быт.

– Боги, какая чушь… – проворчала Данья и встала со стула. – Я не собираюсь слушать ерунду, которую несут безмозглые человеческие существа, даже если они такие… красавчики… – Она пошатнулась, глаза закатились. Падая, Данья попыталась ухватиться за край стола, но промахнулась.

Кингфишер кивнул на нее барду:

– Лоррет…

– Блин, я что, должен с ней возиться? – возмутился тот.

– Будь любезен.

Лоррет, ворча себе под нос, четырьмя великанскими шагами пересек зал и подхватил Данью, которая грохнулась в обморок. Ему явно не нравилось держать на руках эту особу, и я его вполне понимала.

– Она потеряла много крови, – вздохнул Кингфишер. – Идем, Лоррет, надо отнести ее к целительнице.

– А мы? – спросила я. – Мы не можем тут сидеть сложа руки. Мне надо что-то делать.

Он склонился ко мне. Я подняла ладонь, так что наши пальцы соприкоснулись – всего на мгновение.

– Поработай в кузнице. Нам нужны реликвии. Сделай сколько сможешь, Сейрис. Что-то мне подсказывает, что они нам очень скоро понадобятся.

Рэн ушел вместе с ними, сказав, что ему нужно проверить обстановку на подступах к за́мку и предупредить часовых, что мы вернулись.

Кэррион, когда мы с ним остались одни, скинул кафтан и многозначительно указал на дверь, за которой скрылись фейри:

– Слышала?

– Что?

– Та знойная блондинка сказала, что я красавчик!

– Боги неумирающие, Кэррион! Только не говори мне, что ты запал на Данью. Она же редкостная сука!

– Да ладно! – Он расплылся в сладострастной улыбке. – Обожаю плохих девчонок, особенно острых на язык. У меня на них стои́т!

Дождь прекратился, слава богам.

Оникс кружил по кузнице носом в пол, что-то вынюхивая и громко сопя. При виде меня он взвизгнул и весь затрясся от радостного возбуждения. В качестве извинения за долгую разлуку пришлось битых полчаса чесать его за ухом и кормить вкусняшками, которые принес нам застенчивый дух огня. Потом довольный лис ускакал во двор и уселся там в темноте, задрав нос к звездному небу. Время перевалило за полночь. Будь это обычный день, я бы уже мечтала добраться до постели, но так уж вышло, что мы проспали от рассвета до сумерек, когда явился Рэн с вестью о готовящейся к прорыву орде на берегу. А уж после битвы и уничтожения стольких фидеров да после того как мы узнали страшную новость о пленении Эверлейн, сна у меня не было ни в одном глазу.

Хорошо хоть можно было занять себя работой, которой у меня хватало. Шарик живого серебра лениво катался по дну тигля против часовой стрелки. Вести переговоры с этой ртутью оказалось сложнее, чем с той, что сотрудничала со мной, когда я ковала Ависиэт. Эта заявила мне, что ей ничего не нужно и становиться реликвией она отказывается. Ей надоела моя настырность, и она не желала, чтобы ее беспокоили.

– Мы попусту тратим время. Не понимаю, чего ты с ней сюсюкаешь. Ты же можешь приказать этой жидкой железяке сделать то, что тебе нужно. Заставь ее подчиниться, – сказал Кэррион.

– Я не хочу ее заставлять. Ртуть разумна. У нее есть сознание. Она самостоятельно думает и говорит. – (Хотя по мне, так уж лучше молчала бы.) – Я не буду заставлять ее делать то, чего она делать не хочет.

Кэррион знал о нашей с Кингфишером сделке и кровном зароке – о том, как я попалась на удочку и как ужасно чувствовала себя, когда лишалась свободы воли. Странно, что он вообще заговорил о принуждении… Контрабандист взял из деревянного сундука, стоявшего у горна, одно серебряное кольцо и подбросил его. Оно, завертевшись, описало в воздухе сверкающую серебряную дугу.

– Я так понял, ты простила нашего благодетеля-похитителя за его преступления, верно? – рассеянно спросил Кэррион. – Похоже, у вас наладились отношения.

– Я не буду говорить с тобой о Кингфишере. – Я переставила тигель, чтобы поворошить угли в горне.

– Почему не будешь? Сама же недавно заявила, что ты не моя бывшая. Значит, мы просто разок перепихнулись, и всего делов. Можешь не сомневаться, ты никак не заденешь мои чувства рассказом про нового парня. – Он устроился поудобней на скамье, приготовившись слушать.

– Я не хочу с тобой говорить о Кингфишере, потому что все, что я о нем скажу, ты используешь против меня. Задразнишь до смерти. Иди лучше сюда и помоги с мехами.

– Я тебе что, раб? – оскорбился Кэррион.

– Если собираешься по-прежнему торчать в кузнице и отвлекать меня болтовней, тогда придется одновременно заняться полезным делом. Такие правила.

Кэррион скорчил недовольную гримасу, но все-таки взялся за рукояти кузнечных мехов и принялся качать воздух, раздувая огонь в горне.

– Да ладно, не жмись, – подбодрил он меня. – Мы тут застряли на несколько часов, не меньше. Можешь мне все рассказать. Я не буду тебя дразнить, обещаю.

Я фыркнула. Обещания Кэрриона Свифта гроша ломаного не стоили. Он раздавал их направо и налево пачками, а потом делал вид, что ничего такого не было. Глупо ожидать, что сейчас он сдержит слово… Но я и сама не заметила, как заговорила:

– Ладно. Пожалуй, можно сказать, что я его простила. Да… В общем-то, он ничего плохого не сделал ни мне, ни кому-то еще, кто этого не заслуживал. Кингфишер связал меня кровным зароком, поскольку считал, что таким образом убережет от беды. И он знает, что будет, если снова лишить меня свободы воли, поэтому больше себе такого не позволяет.

Это непременно должно было вызвать у Кэрриона язвительную ухмылочку. Но нет. Видимо, в тот момент обледенели все пять раскаленных преисподних, потому что Кэррион покивал с самым серьезным видом:

– Знаешь, я все думал: как странно, что он тогда предложил мне сапоги в награду, если я соглашусь принять ванну. И я спросил у духов воды, которые меня мыли, у душечек с такими вот необъятными… – Он вытянул руки вперед, изобразив на себе гигантские сиськи. – Спросил у них, зачем они с меня пять шкур спустили охапкой этого своего чудно́го лишайника. И одна мне ответила, что лишайник тот не простой. Его, дескать, очень ценят фейри, которые любят сходить налево, потому что он начисто убирает запах других партнеров. И вот я все никак не мог взять в толк, чем это Кингфишеру не угодил запах тех сестричек-тройняшек, которые только начали работать в «Доме Калы»…

– Боги, ты безнадежен! – вздохнула я.

Кэррион поиграл бровями:

– Но потом до меня дошло, что дело в тебе. Он не хотел, чтобы от меня пахло тобой, вот что.

Я воздержалась от комментариев. У меня и раньше были подозрения насчет того, зачем Кингфишеру понадобилось, чтобы Кэррион принял ванну, но я никогда не высказывала их вслух, даже ради удовольствия покуражиться над высокомерным фейри. Не высказывала, потому что не знала, как сама отреагирую, когда осознаю это окончательно, как факт. А осознать это сейчас у меня попросту не хватало духу.

Я ухватила маленький тигель щипцами и понесла его к горну. Когда я проходила мимо Кэрриона, он снова подбросил вверх кольцо, с которым забавлялся, забыв про мехи, и я поймала серебряную вещицу прямо в тигель со ртутью, до того как бездельник успел ее перехватить.

– Что? Тебе нечего мне возразить, что ли? – поинтересовался он.

– Есть, конечно. Я понятия не имею, зачем Кингфишер засунул тебя в ванну. Может, ему не нравилось, что ты воняешь козлом.

– Эй!

– Слушай, у Кингфишера свои секреты. Не хочу туда соваться…

«Секрет…»

Я резко замолчала, склонив голову набок. Мне ведь не почудилось, верно? Это был голос ртути у меня в голове?

– Что? – переспросила я вслух.

– Я говорю… – начал Кэррион, но я прижала палец к губам, вытаращив на него глаза, и указала взглядом на тигель. Он сразу все понял и заткнулся.

«Секрет, – прошептала ртуть. – Мы любим секреты. Мы сделаем то, что ты хочешь, в обмен на секрет».

О, так вот чего она хочет? Секрет… Этого добра у меня хватало. Однако наученная прошлым опытом, когда песня, подаренная ртути в Ависиэте, исчезла из этого мира навсегда, я решила подстраховаться.

– Если я расскажу тебе секрет, буду ли я о нем помнить?

«Конечно».

– И секрет останется секретом для всех остальных?

«О нем будем знать только мы с тобой. Но мы никому не скажем, честное слово».

Что ж, ладно. Она не собирается стирать сведения из моей памяти и распространять их публично тоже не будет. Значит, беспокоиться не о чем. Вслух я секретом делиться не стала и продолжила разговор мысленно:

«Я уже не хочу возвращаться в Зильварен. Или, по крайней мере, не навсегда. Хочу сгонять туда, забрать Хейдена с Элроем и перенестись с ними обратно в Ивелию».

Секрет, конечно, был не таким уж сенсационным, судьбоносным и сногсшибательным. Но мне было тяжело признаться в этом своем желании даже самой себе. С тех пор как попала в Ивелию, я каждую секунду боролась за право вернуться домой, чтобы спасти брата и друга. Но потом я узнала, что спасать их нет необходимости – сиюминутная опасность им не угрожает. И у меня появились друзья здесь, в Ивелии. Друзья, чья судьба стала мне небезразлична. Друзья, которым я могла помочь победить в войне, много сотен лет уносившей жизни ивелийцев.

И еще здесь был Кингфишер.

На этом фронте ситуация складывалась неопределенная. Возможно, я обманывала себя и все должно было скоро закончиться – натешившись, он рано или поздно меня бросит. Но так или иначе… я не хотела с ним расставаться.

Ртуть суетилась в тигле, создавая геометрические узоры, которые складывались, распадались и снова складывались. Зрелище было завораживающее, но странное – я еще не видела, чтобы она так себя вела.

«Да, это хороший секрет. Очень хороший. Ты хочешь остаться. Хочешь его спасти. И ты должна. Должна спасти».

Я нахмурилась, вглядываясь в живой металл, плясавший вокруг серебряного кольца на дне тигля.

«Спасти его? – мысленно переспросила я. – Хейдена? Да, я хочу вытащить брата из Зильварена и привести сюда».

«Нет, не брата спасти. Кингфиш-ш-шер-р-ра, – заволновалась ртуть. – Спаси его. Спаси порталы. Спаси Ивелию».

– Обожаю, когда ты ведешь тайные беседы с этой жуткой железякой из порталов, – ехидно сообщил Кэррион Свифт, устроившись на скамье. – Так прикольно смотреть на твои гримасы!

– Погоди, Кэррион, – шепнула я и снова обратилась ко ртути:

«Что ты имеешь в виду – спасти Кингфишера? Он же здесь. С ним все нормально».

Ртуть растеклась по кольцу, объяв его поверхность, – и впиталась в серебро.

«Мы символ. Знак. Ключ. Реликвия. Щит».

Слова накладывались друг на друга, как слои одежды, но я отчетливо разобрала каждое из них.

«Скрепи нас кровью, алхимик, реликвия требует».

Кровь. Все всегда сводится к ней. Я со вздохом достала кинжал, который Кингфишер дал мне в Зимнем дворце, и проколола острием подушечку указательного пальца – там сразу появилась крошечная блестящая алая бусинка.

– О-о, меня сейчас стошнит, – простонал Кэррион, уставившись в потолок. – Не выношу вида крови.

Я в ответ картинно закатила глаза, затем сильно сжала палец над тиглем – бусинка превратилась в каплю, покачалась и упала на серебряное кольцо. Моя кровь не скатилась с ободка – она впиталась в серебро, как ртуть.

«Дело сделано. Мы готовы».

Взяв кольцо, я поднесла его к свету и почувствовала, что реликвия действительно готова. Это был ключ и замо́к одновременно. Единое целое. Я не могла объяснить, откуда мне это известно, но не сомневалась, что труд завершен. Серебряное кольцо было прекрасно. На нем сохранилась изначальная гравировка – тот, кому оно принадлежит, будет рад увидеть, что фамильный герб не исчез.

«Что ты все-таки имела в виду, когда сказала, что я должна спасти Кингфишера? – мысленно повторила я вопрос. – Он в безопасности. От чего его нужно спасать?»

Кольцо ничего не ответило.

Ртуть молчала.

Я, разочарованная, подождала немного. Но тому, что я сделала дальше, у меня нет объяснения. Я действовала под влиянием какого-то странного порыва – сама не осознавала, что беру созданную мной реликвию и надеваю ее на средний палец.

В кузнице потемнело.

Ледяной ветер обрушился на меня, проник под кожу, объял душу. И звук… Боги, меня оглушил звук. Миллион голосов взревели с громоподобной мощью:

«АННОРАТ МОР! АННОРАТ МОР! АННОРАТ МОР! АННОРАТ МОР! АННОРАТ МОР! АННОРАТ МОР!»

– Сейрис!

Рев оборвался. Огоньки свечей снова вспыхнули. В горне языки пламени взметнулись, обдав жаром почерневшую кирпичную кладку. И в долю секунды все вокруг снова стало обычным, таким, как прежде.

Я, тяжело дыша, сняла кольцо с пальца. Сердце колотилось как бешеное, внутри все скрутило от кошмарного, непонятно откуда взявшегося чувства – беспросветного отчаяния. Ни за что больше так не сделаю…

У порога кузницы стояла Тэ-Лена. Физически она находилась на территории Калиша – по ту сторону дверного портала, соединявшего его с кузницей. Рэн своей магией создал проход между одной из гостевых спален за́мка и построенной за его пределами, ближе к конюшням, кузнечной мастерской, чтобы дом не пострадал, если я тут что-нибудь нечаянно взорву. Целительница заглядывала в проем с изумлением и опаской, скрестив руки на груди. Ее угольно-черные волосы были, как всегда, заплетены во множество длинных, до поясницы, косичек, между которыми торчали вверх остроконечные уши. С безупречной, янтарно-бронзовой кожей красиво контрастировало длинное платье из блестящей голубой ткани. Она нерешительно переступала с ноги на ногу, и подол слегка колыхался, а по ткани бежали-переливались искорки.

– Я пришла тебя проведать, Сейрис. Слышала, ты участвовала в битве на берегу, – сказала она. – Может, у тебя есть раны или ушибы, которые нужно обработать?

Ответить я не успела, потому что Кэррион, кобель этакий, вскочил со скамьи до того, как я успела рот раскрыть, вихрем промчался по кузнице и прислонился плечом к косяку с бравым видом и в непринужденной, хорошо отработанной позе:

– Сегодня ты выглядишь сногсшибательно, Тэ-Лена. Не покривлю душой, если скажу, что ты единственный светлый лучик в этих мрачных чертогах.

Она рассмеялась:

– Вероятно, за исключением теплой воды, мягкой перины и вкусной горячей еды в неограниченных количествах?

– О нет, ко всему перечисленному тобой я категорически равнодушен, – пафосно заявил Кэррион. – Ты – яркая звездочка в этом море тьмы. Скажи, не передумала ли ты насчет моего приглашения на ужин?

Тэ-Лена смерила его взглядом и подняла руки, помахав перед ним тыльными сторонами ладоней:

– С сожалением должна сообщить, что я все еще замужем и счастлива в браке, Свифт. А мой муж не из тех, кто любит делиться.

– Он у тебя красавчик? – вскинул бровь Кэррион. – Если да, можно устроить ужин на троих. Обожаю семейные пары. Возможно, он позволит мне к вам присоединиться после трапезы…

У меня зазвенело в ушах. Этот звон заглушил и неуклюжие попытки Кэрриона соблазнить Тэ-Лену, и ее вежливый, но твердый отказ. Она уже опустила руки, а я все не могла оторвать от них взгляда. Потому что там были вытатуированы руны. На некоторых пальцах чернели один или два символа, на других не было ни одного. Правую кисть покрывал какой-то изящный узор, левая была чистой. Звон в ушах усилился. Я сама не заметила, как пересекла кузницу, остановилась напротив фейрийской целительницы и указала на ее руки:

– Извини, я… э-э… никогда не видела таких красивых татуировок. Можно мне рассмотреть их поближе?

– Ты меня удивляешь, Сейрис, – вздохнул Кэррион. – Я тут из кожи вон лезу, чтобы заставить ее забыть о брачных татуировках, призываю не обращать на них внимания, а ты – «можно мне рассмотреть»?! Что за жизнь – последний шанс потрахаться отбирают!

Тэ-Лена опять рассмеялась:

– Свифт, позволь мне окончательно прояснить этот вопрос раз и навсегда. Пока солнце всходит и заходит, а дни сменяются ночами, я с тобой не пересплю. – И протянула мне руки: – Конечно, Сейрис, смотри. Спасибо за комплимент, мне эти татуировки тоже нравятся. Мы с мужем вместе их придумали.

У нее были очень красивые руки – тонкие, изящные, с длинными пальцами. На левой три пальца несли на себе знаки: две руны на указательном, две на среднем и одна на мизинце. А на правой руке рун оказалось всего две – по одной на указательном и безымянном.

Тэ-Лена провела подушечкой пальца по черным линиям на правой кисти и, просияв, поднесла руку ко мне еще ближе, чтобы я могла рассмотреть рисунки:

– По фейрийскому обычаю, мы наносим знаки на кожу в пятую годовщину свадьбы. В этих татуировках мы выражаем свои чаяния и надеемся, что, запечатленные на руках, они непременно сбудутся. Мы с Язом стремимся к гармонии и долголетию, а еще хотим двоих детишек. Об этом и говорят наши руны. Знаю, желать двоих детей – слишком смело, ведь для фейри и один ребенок – уже благословение богов, но… – Она пожала плечами. – Нельзя же ограничивать себя в таких мечтах, верно?

– Я… – (Блин, почему мне так трудно дышать?) – Прости, Тэ-Лена, я не вполне уверена, что правильно поняла… Вы сами придумываете свои татуировки, а потом кто-нибудь набивает их специальными чернилами на вашей коже?

Целительница кивнула:

– Ну да. Мы ждем пятой годовщины свадьбы, прежде чем пойти к мастеру, потому что многие браки распадаются в первые годы. Такое может случиться с каждым, и молодым парам советуют не торопиться – мол, сначала надо обрести уверенность друг в друге и уже тогда делать брачные татуировки. Мы с Язом хотели получить знаки уже после двух лет совместной жизни, но старшие уговорили нас подождать.

У меня в голове на бешеной скорости кружил целый хоровод мыслей.

– То есть знаки не сами появляются у вас на коже… из ниоткуда, за одну ночь? Ну… пока вы занимаетесь… сексом?

Тэ-Лена весело рассмеялась:

– Конечно, нет! Что за глупости?

Паника, набиравшая силу, слегка меня отпустила. Но тут целительница продолжила:

– Хотя в незапамятные времена такое бывало. Легенды помнят об истинных брачных союзах. Супругов, предназначенных друг другу судьбой, фаты[17] некогда метили своими знаками, откуда у нас и пошла традиция делать брачные татуировки на руках. Но сейчас такие знаки уже ни у кого не проявляются. Когда боги покинули Ивелию, вместе с ними исчезли или со временем ослабли многие элементы нашей магии. Боги мечей, к примеру, заснули. Их постепенно отрывали от главного источника, дававшего им силу, и со временем они перестали быть проводниками магической энергии. Фейри начали терять способность создавать истинные брачные союзы тысячи лет назад, а потом она и вовсе пропала.

– Ясно… – (Ох, мне надо было срочно присесть.) – Выходит, чернильные знаки – всего лишь традиция… Фейри покрывают руки татуировками… просто на счастье.

– Ну, я бы не сказала, что прямо-таки покрывают, – отозвалась Тэ-Лена. – Среди моих знакомых всего одна пара решилась на семь рун. Семь – благоприятное число, конечно, но некоторые считают, что это перебор. – Судя по тону, целительница и сама принадлежала к числу последних.

Семь?

Семь рун…

Я попыталась вспомнить, сколько рун было у меня на пальцах, пока Кингфишер их не скрыл. И на тыльных сторонах обеих ладоней… Пересчитать татуировки в уме не удалось, но их было много. Очень, очень много.

– А надписи? Вы набиваете… целые фразы? Не отдельные руны? – Мне не удавалось выговорить без пауз больше двух-трех слов подряд. – Вокруг запястий?

– О нет! Такого точно никто не делает. Про это только в книжках можно прочитать. – Тэ-Лена усмехнулась. – Надписи вокруг запястий называются «Божественные узы», и это, дескать, прямое благословение от богов. Но ничего подобного, конечно же, никогда не случалось. Самые известные супружеские пары в ивелийской истории якобы были связаны Божественными узами, но это все романтическая чепуха, которую иные сказители добавляют в повествование о прошлом для большего трагизма. Ну и еще эти Узы красиво выглядят на рисунках в книгах.

Я смотрела на Тэ-Лену, но, кажется, даже не видела ее.

– Для большего трагизма, ты сказала?

– Влюбленные в таких историях всегда ужасно страдают, и один из них непременно погибает. Сами по себе легенды красивые, но заканчиваются все они душераздирающе.

– Звучит… ужасно. – Я хотела рассмеяться и не смогла – горло сдавило спазмом.

На лице Тэ-Лены отразилось беспокойство:

– С тобой все в порядке? Ты побледнела.

– Нет… То есть да, со мной все хорошо. Ты… э-э… случайно не знаешь, где сейчас Кингфишер?

– Он просил передать, что ждет тебя в своих покоях.

– О, отлично. Спасибо. Я, пожалуй, пойду к нему поскорее. Мне нужно с ним кое-что обсудить.

Оникс выскочил из кузницы вместе со мной и бодро скакал рядом, пока я мчалась по коридорам Калиша. Как только я открыла дверь спальни, он ворвался туда первым и сразу запрыгнул на кровать, где, откинувшись спиной на горку подушек, сидел Кингфишер в одних штанах и читал какую-то книгу.

Кингфишер заулыбался, когда лис влез к нему на колени и принялся энергично облизывать подбородок. По-настоящему заулыбался. Радостно! Но едва его внимание переключилось на меня и он увидел, в каком я состоянии, улыбка исчезла.

– Чтоб я сдох, Оша! На тебя по дороге кто-то напал? Ты вся взмокла!

Я переступила порог, захлопнула за собой дверь и, тяжело дыша, спросила:

– Почему ты никогда не называл меня по имени? Раньше почему не называл?

– Не понял…

– Я здесь уже много недель, но до сегодняшнего дня ты ни разу не произнес мое имя. Почему?

Он отложил книжку и осторожно пересадил Оникса со своих коленей на покрывало.

– Гм… Просто я…

– У меня только что состоялся занятный разговор с Тэ-Леной. Раньше, когда она приходила лечить меня после нападения фидеров за ужином здесь, в Калише, мне было так плохо, что я ни на что не обращала внимания, а теперь внезапно рассмотрела татуировки у нее на руках. – Я выставила собственные ладони тыльной стороной к нему для большей наглядности. – Она мне все рассказала об этих чернильных фиговинах и о том, откуда они берутся. А потом! Потом! Ха-ха! Представь себе, как я обалдела, когда услышала от нее про Божественные узы, Фишер!

– Капец, – пробормотал он.

– Вот чудеса! Я отреагировала примерно так же!

– Слушай…

– Скажи, почему ты не обращаешься ко мне по имени! – рявкнула я. Сердце бухало в груди гигантским поршнем. Надо было срочно присесть, чтобы колени не подогнулись, но я собиралась сначала выслушать ответ стоя. Мне необходимо было услышать его гребаное признание. – Я в курсе, что ты не можешь мне лгать, поэтому давай говори. Почему?

Кингфишер сидел неподвижно, голая грудь в чернильных узорах едва заметно вздымалась, черные волны волос падали на лицо – такое прекрасное, такое совершенное, что у меня в самой глубине души что-то заныло от сладостной боли и простонало: «Он мой!»

«Ты знаешь почему», – сказал Кингфишер у меня в сознании.

– Нет, Фишер. Давай вслух.

– Ладно, пусть будет по-твоему. Поначалу я не называл тебя по имени, потому что мне было ненавистно все, что с тобой связано.

Кровь заледенела в моих венах, но я должна была выслушать его до конца.

– Что именно?

– Слабость. Уязвимость.

– Я не слабая, Фишер! Я не такая, как те жалкие бабочки, которые рождаются и умирают на холоде в один день!

– Я не про тебя. Про себя! – Он ударил себя в грудь, внезапно разозлившись. – Ты моя слабость, моя уязвимость! Я много веков знал, что ты появишься в моей жизни. Знал, что придет день, когда ты возникнешь из ниоткуда – и все изменится! Ты брешь в моих доспехах, Сейрис. Щель, в которую может проскользнуть клинок. Малькольм уязвит тебя, чтобы причинить боль мне, а я… я, тысяча проклятий, не смогу этого вынести!

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так, что во рту появился металлический привкус крови.

– А что до бабочек… – продолжал он. – Да, я нарек тебя Ошеллит. Рассказал о том, что бабочки этого вида рождаются и умирают в течение одного дня. Но я покривил душой, Сейрис, не рассказав тебе о них самое главное.

В спальне ничего не изменилось. Ничто не сдвинулось с места. Но мне показалось, с воздухом что-то произошло – он словно загустел. И фейри с искалеченными лицами на изрезанных картинах как будто затаили дыхание.

– Что же это? – прошептала я.

– Бабочки из рода ошеллит появляются на свет всего однажды на протяжении целой фейрийской жизни. Это происходит далеко на севере, за хребтом Аджун-Скай, посреди заснеженных пустошей, где когда-то обитали драконы и где воздух такой стылый, что выморозит легкие, если вдохнешь его без маски. С тех пор как драконы исчезли, там больше нет никакой жизни. Но раз в тысячу лет ревущие северные ветра стихают, предвещая рождение ошеллит. Весть об этом быстро разносится по земле, и самые отважные из нас отправляются на север. Они преодолевают пешком последний отрезок пути там, где не могут пройти лошади, находят долину с коконами бабочек и укрывают их от холода своими телами. Они отдают ошеллит свое тепло – сколько могут. На то, чтобы выбраться из кокона, у бабочек порой уходит двенадцать часов. Но когда они появляются на свет… – Кингфишер перевел дыхание и тряхнул головой. – Это самое прекрасное зрелище из того, что нам дано увидеть под небесами. Бабочки испускают нездешнее сияние – голубое, розовое, серебристое. И каким-то образом, глядя на них, ты слышишь музыку – сладкозвучную тихую мелодию, которая врачует любые раны. Ошеллит спариваются и откладывают яйца, а потом взмывают в воздух и кружатся в танце. Оберегать их короткую жизнь – для нас священный ритуал, и многие фейри умирают, выполняя свой долг. «Святыня» – вот что означает «ошеллит» на старофейрийском, Сейрис. «Святыня». – Он на секунду закрыл глаза, его черты исказило страдание, дыхание сделалось отрывистым. – В Ивелии все прозвища наделены силой. И каждое из них несет смысл. У нас есть также истинные имена, которые мы никому не открываем – ни друзьям, ни родственникам. Зачастую здесь только матери знают истинные имена родных детей. Но даже мать может использовать эти имена к собственной выгоде в своем стремлении к власти. Это про́клятое место, Сейрис. Оно оставалось про́клятым тысячелетия, а потом вдруг появилась ты, и у тебя было всего одно имя, одно-единственное, и его знали все. Все называли тебя по имени, а я не мог, потому что боялся. Боялся того, что оно сделает со мной, когда я произнесу его вслух. Назвать тебя по имени было бы окончательным признанием того, что ты здесь, что ты пришла после стольких лет ожидания. Поэтому я нарек тебя Оша. Но это было больше, чем прозвище, Сейрис. Для меня оно значило невероятно много.

Неужели он это всерьез? Нет, не может быть…

– «После стольких лет ожидания…» – прошептала я. – Но ты ведь начал называть меня так с самого начала. Значит, уже тогда ты понимал, что я…

Кингфишер кивнул; его взор был ясен, глаза сияли.

– Святыня, – повторил он едва слышно.

Я закрыла лицо руками и больше не сдерживалась – разревелась. Прозвище, которое он мне дал и которое я ненавидела, было выражением того, что́ я для него значу, уже тогда, в самом начале. Я долго рыдала и не могла остановиться, потрясенная этим откровением. Наконец в душе моей воцарился хрупкий покой, и я сумела выговорить:

– Как ты узнал, что я приду? Ты сказал, что о моем появлении тебе было известно заранее.

Он стиснул челюсти, помолчал и ответил:

– Меня об этом предупредила много веков назад моя мать. Она была оракулом. Я ей не верил, пока не оказался в… – Кингфишер вдруг закашлялся так, что на глазах у него выступили слезы, перекатился на бок и свесил голые ноги с кровати, согнувшись пополам и хрипя, будто не мог дышать.

Он не мог дышать!

Я шагнула к нему, но он взмахнул рукой, этим жестом велев мне оставаться на месте. Крепко зажмурившись и наклонившись вперед, вцепился в край кровати так, что побелели костяшки пальцев, и замер. Прошло несколько мгновений, которые показались мне вечностью, прежде чем он испустил вздох.

С ним все было нормально. Способность дышать вернулась.

Я, всхлипнув, попятилась, уперлась спиной в шкаф и медленно сползла по нему на пол.

– Нужно… быть осторожнее, – прохрипел Кингфишер. – Мне нельзя… – Он резко замолчал и посмотрел на меня исподлобья, будто заклиная понять, что есть вещи, о которых он не может говорить без мучительных последствий – мол, ты сама должна догадаться, что я молчу об этом не по своей воле. – Мать написала о тебе. Много страниц. Она знала, что скоро умрет, и оставила мне книгу. «Матери всегда должны нести утешение сыновьям, – не раз говорила она. – Даже когда сыновья вырастают и входят в силу. Ведь порой и самым суровым воинам жизнь разбивает сердце и опустошает душу. Поскольку меня уже не будет рядом, когда ты столкнешься с такими испытаниями, которые покажутся тебе неодолимыми, в этой книге найдешь ты и утешение, и наставление. Помни одно: настанут времена, когда весь мир ополчится на тебя, Кингфишер. Тебя захотят уничтожить. Но ты сильнее, чем сам о себе будешь думать. Ты не дрогнешь и не споткнешься на своем пути. А когда настанет час испытаний, ты будешь не одинок».

Гнев мой был велик, но от этого признания он слегка рассеялся. Я не знала, что делать с услышанным. Слишком много предстояло осмыслить.

Кингфишер поник головой.

– Она сказала, что ты ворвешься в мою жизнь, как метеор, когда я буду больше всего в тебе нуждаться, примчишься верхом на волне хаоса и перевернешь мой мир вверх дном, – проговорил он с горькой усмешкой. – Сказала, ты будешь гореть так ярко, что воспламенишь обледенелый ад и выведешь меня из тьмы к свету. Мать не знала, каким будет твое имя. Но в ее виде́ниях у тебя были темные волосы и неотразимая улыбка. И еще она сказала мне, что я буду любить тебя страстно и неистово вопреки собственной воле.

У меня защемило сердце и перехватило дыхание. Много веков назад прорицательница заглянула в будущее своего сына, желая удостовериться, что он проживет счастливую и спокойную жизнь, но увидела там боль и страдания, уготованные ее мальчику фатами, вершительницами судеб. А потом увидела меня и поняла, что с ним все будет хорошо.

Бремя ответственности, обрушившееся на мои плечи, было невыносимым. Я не могла сделать вдох…

– Мать говорила, у нее возникло ощущение, будто она знает тебя давным-давно, будто вы с ней добрые подруги, хотя вас разделяла тысяча лет. Она… она тебя нарисовала. – Голос Кингфишера сделался глухим и сдавленным, но он заставил себя рассмеяться. – И ей удалось почти идеально передать сходство.

Я была не такая сильная, как Кингфишер, поэтому не сумела сдержать слезы.

– Почти? – едва слышно всхлипнула я.

Кингфишер вздохнул, опустив взгляд на свои руки. Вид у него был поникший, когда он снова поднял на меня глаза:

– Иногда мать ошибалась в предсказаниях. Ошибалась в каких-то мелочах, которые имели огромные последствия. На всех ее рисунках у тебя такие же остроконечные уши, как у меня. В ее виде́ниях ты была фейри. Поэтому, когда я… – Он испустил глубокий вздох и сел чуть ровнее. – Когда я услышал зов Утешителя, прошел через ртутный портал и увидел, что ты – человек… я мгновенно понял, как легко мой мир может тебя уничтожить, и хотел оставить тебя в Зильварене. Но как можно было бросить тебя там? Я видел рану в животе, ты умирала. Выбора не было – я взял тебя с собой. А здесь, в Ивелии, я решил вести себя с тобой как последний мерзавец, чтобы ты меня возненавидела и не захотела иметь со мной ничего общего.

– Блистательный план, – прошептала я. – Сработал в точности до наоборот.

У меня чуть сердце на разорвалось от его вымученной усмешки.

– Будь честна, поначалу-то он и правда сработал. Чуть-чуть.

Я печально покачала головой:

– Ты думаешь, руны проявились бы на моих руках, если бы твой план сработал хоть чуть-чуть?

– Нет, – признал он, – думаю, не проявились бы.

– Чем грозят нам эти знаки, Фишер? Нам с тобой?

– Тэ-Лена тебе не сказала?

– Я хочу услышать это от тебя.

В спальне стало очень тихо. Кингфишер некоторое время разглядывал ковер у себя под ногами.

– Мать никогда ничего не говорила мне о брачных рунах. Они давно ни у кого не проявлялись. Мне и в голову не приходило, что истинные знаки, скрепляющие супружеский союз, могут вернуться в наш мир. Но едва увидев тебя на краю ртутного резервуара, лежавшую там в крови, я их почувствовал – меня как будто связала с тобой неразрывная нить. И… я так разозлился! – Он стиснул зубы, а затем продолжил: – Разозлился оттого, что боги связали нас сейчас, когда никто из живущих уже и не помнит об Узах. Разозлился, потому что это случилось до того, как мы успели узнать друг друга. Я даже не представлял, что знаки могут проявиться вот так – внезапно, без предупреждения, до свадьбы, до того… до того, как мы сами для себя решим, что хотим быть вместе. Я видел, как они проступали на твоей коже в ту ночь, пока ты спала. Смотрел, как руны одна за другой становятся все чернее, обретают форму. Их было больше, чем упоминается в сказаниях, и я перепугался до смерти, Сейрис. – Он грустно покачал головой. – Фейрийская история свидетельствует о том, что знаки всегда имеют свою цену. О таких знаках слагали легенды, и ни одна из них не заканчивается хорошо.

Стало быть, это правда. Тэ-Лена тоже сказала, что истории о влюбленных, соединенных Божественными узами, трагичны. Последнее слово эхом заметалось в моей голове, становясь все громче. Трагичны… Трагичны.

– Мои дела совсем плохи, – прошептал Кингфишер. – Я уже не могу спать. Меня преследуют голоса и виде́ния. Мне становится все хуже. – Он сжал в кулаке серебряную подвеску, висевшую у него на шее. – Это больше не помогает.

– Я могу сделать тебе другую реликвию! У меня как раз сегодня получилось!

– Это не просто реликвия, Сейрис. Она несет в себе еще и заклятие защиты. Мать раздобыла подвеску у ведьм вместе с другими магическими вещами для меня. Она ходила к ведьмам незадолго до смерти, потому что знала, что эти вещи мне понадобятся. Но ртуть во мне становится все сильнее. А заклятия, способного удержать ее в узде, не существует. Очень скоро подвеска совсем перестанет справляться, и тогда я погибну. Но тебе не о чем беспокоиться – я откажусь принять Божественные узы. Не хочу, чтобы они привязали тебя ко мне, когда все так плохо.

– Ты разорвешь наши Узы? – У меня сдавило горло, и слова прорывались сквозь него, раня, как кинжалы. Я словно шла по канату посреди бушующей вокруг бури эмоций, вызванной всем, что поведал Кингфишер. Эта буря грозила сбросить меня в пропасть.

Он вздохнул:

– Честно говоря, я не вполне представляю, как эти Узы устроены и что нужно сделать, чтобы их разорвать. Я перевернул вверх дном библиотеку в Калише. Две недели читал все книги, где могли упоминаться брачные знаки и Божественные узы. Прежде всего я хотел понять, как предотвратить их появление, хотя тут уж, конечно, было поздно что-либо делать. – Он пожал плечами. – В книгах нашлось вот что: после появления знаков можно инициировать период ожидания, во время которого каждый влюбленный волен либо принять Узы, либо отвергнуть их. И я инициировал период ожидания для нас с тобой в Балларде.

Фрагменты головоломки наконец начали складываться у меня в голове в единую картину.

– Значит, вот откуда взялось столько книг в твоей палатке в Иррине? – Мне вдруг захотелось свернуться в клубок и перестать дышать. – Вот чем ты занимался все время, когда отлучался из Калиша, после того как на меня напали вампиры в за́мке? Ты искал способ освободиться от меня.

Кингфишер поднял глаза, в которых не было ничего, кроме опустошения, и медленно покачал головой:

– Я искал способ спасти тебя.

– Поэтому ты инициировал период ожидания – ради меня. Ради моего блага. Потому что так было правильно. С твоей точки зрения, – отрывисто проговорила я.

Он горько рассмеялся:

– Отвергнуть наш союз – это правильно, Сейрис.

– Тогда почему ты его сразу не отверг, без периода ожидания?

– Я много раз задавался таким вопросом. Я принял решение, что сделаю это, когда увидел, как знаки проступают на твоей коже, и окончательно утвердился в нем, когда у тебя на запястьях появились Божественные узы. Но когда дошло до дела, я понял, что не могу разорвать нашу связь. Не знаю почему. Просто… не могу. Но опять же тебе не нужно беспокоиться. За месяц ожидания ничего страшного не случится. Сначала мы вернем Эверлейн, потом ты закончишь ковать реликвии, а когда все будет готово, вернешься в Зильварен к своему брату.

Мне показалось, что я тону, ухожу с головой все глубже в тоску, все дальше от надежды и счастья.

– Что ж, отлично. Здорово ты все придумал. Мои поздравления. Я восхищена.

Кингфишера как будто озадачил и даже обидел мой резкий тон. А так ему и надо.

– Сейрис…

– Нет, правда! Как же круто, что ты так долго жил с этим тайным знанием! Сотни лет назад тебе сказали, что я когда-нибудь появлюсь в твоей жизни, ты с самого начала был в курсе, что означают все эти татуировки, и сразу решил отвергнуть меня ради моего же блага и отправить в Зильварен, как посылку с вещами. Раз-два, и готово! Я в восторге от того, что ты так самоотверженно принял столько трудных и страшных решений за меня, Кингфишер!

– Ох, Сейрис! Да взгляни же правде в глаза! – Он вскочил, в отчаянии взъерошил волосы, навис надо мной горой мышц, покрытых чернильными узорами, как наскальными рисунками. – Теперь ты тоже все знаешь! И что это меняет? У нас что, внезапно появились другие варианты? Такие, которые не приведут к катастрофе? Такие, от которых не станет тошно обоим?

– Я понятия не имею! Это у тебя есть ответы на все. Что говорится в книге твоей матери о нашем будущем?

У Кингфишера опять заиграли желваки на скулах.

– Ничего, – ответил он, помолчав. – Ты появляешься там на последних страницах. Мать написала только, что я тебя найду и дальше нашу судьбу будут определять фаты.

Ну, класс!.. Я прислонилась затылком к шкафу и закрыла глаза.

– Пусть фаты дружно идут лесом. Я не позволю им решать за меня. Сама выберу, каким станет мое будущее.

– Ты должна вернуться на родину, Сейрис, и помочь своему народу завоевать свободу. Ты еще будешь счастлива. А я скоро умру и…

Я резко открыла глаза:

– Чего? Как это – скоро умрешь? Ты не умираешь. Тебе просто… Тебе…

Он так тяжело вздохнул, что у меня чуть сердце не разорвалось. Кингфишер, стоявший надо мной, вдруг присел на корточки и потянулся за моей рукой – я отдернула ее, ударившись локтем о дверцу шкафа. Он охнул и снова попытался поймать мою руку – теперь уже я ему это позволила. Кингфишер переплел свои пальцы с моими и долго смотрел на наши сомкнутые руки.

– Ты права, – произнес он наконец, взглянув мне в лицо. – От боли и чудовищных видений я могу сойти с ума, но не умереть. Только это не жизнь, Сейрис. По крайней мере, не та жизнь, которую я хотел бы. Когда безумие одержит верх надо мной, я буду опасен, возможно даже для тех, кто мне дорог. И в любом случае я стану тяжелым бременем для близких, а я не хочу обременять ни тебя, ни кого-либо из друзей. Этого не будет.

– То есть ты, типа, просто убьешь себя?

Он напрягся – словно натянулась до звона тетива лука:

– Рэнфис поможет мне…

Я оттолкнула его с такой силой, что он потерял равновесие от неожиданности – плюхнулся на задницу. Я вскочила и теперь сама встала над ним.

– Даже не смей договаривать эту чушь! – процедила я, кипя от злости. – Какой же ты… эгоист!

Ртуть, плескавшаяся вокруг его правого зрачка, полностью затопила зеленую радужку. Он сел ровнее, обхватив руками колени. Боги немилосердные, вид у него был совершенно сломленный.

– Согласен, – выдавил он. – Но я не хочу умирать. Я хочу… – Он не договорил – это причиняло ему слишком сильную душевную боль, – только качнул коленками и судорожно выдохнул.

Меня вдруг осенило:

– Ты не можешь сдаться! Если ты умрешь, Лоррет тоже погибнет!

– Что?..

– Ты спас Лоррета, отдав ему частицу своей души. Если ты умрешь, застрянешь в этом мире бесплотным духом до тех пор, пока та частица к тебе не вернется, чтобы душа обрела полноту и смогла его покинуть.

Кингфишер досадливо вскинул бровь:

– Это была очень личная история. Вот уж не думал, что Лоррет рассказывает ее направо и налево. Слушай, меня не волнует, что будет со мной после смерти. Я с этим заранее смирился. Если мне суждено тысячу лет болтаться в эфире, так тому и быть. Все лучше, чем безумие.

– Лоррет сказал, что он не позволит такому случиться. Он тоже умрет, чтобы вернуть тебе твой дар. Ты готов оборвать и его жизнь тоже?

– Лоррет даже не узнает, что меня больше нет, – буркнул Кингфишер.

– Да ну? – хмыкнула я. – Ты всерьез думаешь, что он не заметит твоего отсутствия? А может, ты собираешься ему сказать, что переезжаешь в другое королевство в поисках лучшей жизни или типа того?

– Типа того, – проворчал он.

– Ну ты и дебил! Рэнфис с Лорретом – твои друзья. Они тебя любят. Ты правда намерен попросить Рэна, чтобы он тебя убил и до конца дней скрывал этот страшный поступок ото всех, кому ты небезразличен? Ты готов взвалить на него такое бремя? А Лоррета ты, видимо, держишь за идиота? Он никогда не поверит, что ты бросил Ивелию и не желаешь сюда возвращаться.

– Ему придется.

– Да хрена с два! – Я решительно направилась к двери.

– Куда ты, Сейрис? – окликнул он меня.

– Спать! – отрезала я. – А утром я пойду в библиотеку и выясню, как спасти не только Эверлейн, но и тебя. Потому что я не собираюсь сидеть сложа руки, заранее смирившись с поражением, даже если все очень плохо. И я в шоке от того, что ты уже смирился!

Я очень старалась заснуть в той самой спальне, где мы с Кэррионом Свифтом очнулись после прибытия в Калиш, но он так храпел, что я в конце концов не выдержала, сграбастала пуховое одеяло, перебралась в одну из общих гостиных и устроилась там на мягком диване.

Беспокойный прерывистый сон продолжался до рассвета, потом я окончательно проснулась и обнаружила, что Кингфишер сидит рядом в кресле с высокой спинкой и смотрит на зазубренный пик Омнамеррина за окном. От восхитительного запаха дикой мяты и горного воздуха мне захотелось разреветься, но я заставила себя сдержаться, встала, молча сложила одеяло и разгладила отпечаток своего тела на мягких диванных пуфах. Больше всего в тот момент мне хотелось спокойно уйти, даже не взглянув на Кингфишера, но он поймал меня за руку, когда я проходила мимо, и у меня не хватило сил высвободиться. Он прижался лбом к моей ладони, закрыв глаза, и что-то у меня в душе оборвалось. Свободной рукой я легкими касаниями прошлась по его волосам, мысленно заходясь в отчаянном крике, разрываясь от злости на него, и на себя, и на богов, и на гребаную Вселенную, за то, что они вытворяют с нами.

Это было нечестно. Все это. Несправедливо.

Он не стал меня удерживать, когда я все-таки высвободила руку и пошла к выходу из гостиной. У двери я остановилась, бросила на него взгляд через плечо и тотчас пожалела об этом. Кингфишер сидел в той же позе, снова устремив взгляд в окно, но теперь он накрыл ладонью нижнюю часть лица так, что палец вдавился в щеку. Темные круги под глазами говорили о множестве бессонных ночей. Поникшие плечи – о физическом и моральном истощении. Я не могла уйти и оставить его в таком состоянии. Не могла, задерите меня демоны, и все тут.

Я бросила одеяло на пороге. Кингфишер закрыл глаза, когда понял, что я возвращаюсь к нему. Дрожи и трепета, которые охватывали меня всякий раз, когда я к нему прикасалась, на этот раз не было. Он потянулся ко мне, вставшей рядом, прижался щекой к моему животу, обвил меня руками – легко, едва касаясь – и замер. Секунды складывались в минуты. Я гладила его между лопатками невесомыми круговыми движениями, погибая от душевной боли и желания помочь.

Наконец он выпрямился и откинулся на высокую спинку кресла. Щеки его пылали. Он старался на меня не смотреть, но все же кивнул, будто говорил: «Я в порядке. Теперь все нормально». И я ушла.

– Последние ведьмы покинули Ивелию сотню лет назад, – сказал Лоррет. – А представительниц клана Балкидер никто не видел здесь вдвое дольше. Мы даже не знаем, куда они отправились! Меньше чем через тридцать шесть часов нам нужно быть в Гиллетрае, и мы не можем все это время рыскать по пустошам, орать в норы и заглядывать под камни в тщетных поисках горстки старых пер… женщин с метеоризмом, которые не хотят, чтобы их нашли!

Данья хрюкнула.

Никто, кроме нее, не улыбнулся. Даже Кэррион. Но это, наверное, потому, что он не знал слово «метеоризм».

За необъятной горой книг, громоздившихся передо мной на столе, я краем глаза видела осунувшегося от усталости Рэна, который потирал виски.

– Без ведьмы мы пропадем, – сказал он. – Только ведьмы владеют магией крови, достаточно мощной для того, чтобы разрушить чары порабощения. И только у них хватит сил остановить действие яда Малькольма на то время, пока Тэ-Лена будет выводить его из организма Лейн.

– На то, чтобы полностью вывести яд, уйдут недели, и это если нам повезет. – Стоявшая у окна целительница повернулась к нам, обхватив себя руками за плечи. – Скорее всего, понадобятся месяцы. Я могу позвать на помощь других лекарей, но даже так мы все равно не успеем извлечь яд Малькольма – он действует как кислота, разъедая все, к чему прикасается. К тому времени, когда удастся доставить Эверлейн сюда, разрушения в ее организме уже будут катастрофическими. И никто, кроме очень сильной ведьмы, не сможет удерживать тело в состоянии стазиса настолько долго, чтобы мы смогли его восстановить.

– Фантастика. То есть нам нужна не просто ведьма. Нам нужна самая могущественная ведьма в мире, – пробормотал Рэн голосом, показавшимся мне чужим. Он был сам не свой, с тех пор как все мы увидели Эверлейн по ту сторону реки. Обычно генерал первым бросался в мозговые штурмы и сохранял хладнокровие в любой ситуации. Но эта история его подкосила. За последний час я несколько раз ловила Рэна на том, что он вдруг замирал и тупо таращился в стол, не моргая, будто входил в ступор.

Кингфишер явился вскоре после того, как нам подали завтрак. Он взялся было за еду, повозил вилкой в тарелке, но быстро отодвинул ее и принялся таскать с полок книги как заведенный. Перо скрипело в татуированных пальцах – некоторое время он стремительно делал записи, затем перегнулся через стол и, привлекая внимание Рэна, постучал по тому месту, куда тот тупо таращился:

– В Фолтонском ущелье до сих пор живут несколько ведьм-полукровок. Я смогу открыть там теневой портал без риска, что Беликон учует магию и примчится на вечеринку. Мы с тобой отправимся туда и посмотрим, есть ли среди ведьм достаточно сильные для нашей задачи и согласятся ли они помочь нам.

Рэн, услышав это, слегка воспрял духом – я увидела, как в его глазах затеплилась надежда, и быстро отвела взгляд.

– Перспективный план, – кивнул он. – Пойду готовиться.

– А меня вы с собой не позовете? – с надеждой подал голос Кэррион. – Мне всегда хотелось увидеть живых ведьм.

– Извини, не позовем, – любезно отозвался Кингфишер. – Ты непременно попытаешься трахнуть кого-нибудь из них. Но нам, увы, надо уговорить их помочь, а не открывать еще один фронт из-за того, что ты не можешь удержать член в штанах.

Лоррет сделал вид, что его тошнит:

– Фу-у… Ни-ни, он ни в коем случае не попытается трахнуть ведьму.

– Да нет, Кингфишер прав, – с тяжелым вздохом сказал Кэррион. – Еще как попытаюсь. Я себя знаю. Уже бывало всякое.

– Я пойду с вами, – заявила Данья.

Она все больше молчала с тех пор, как пришла в библиотеку. Сидела за столом и баюкала новую руку – так ее разглядывала, будто искала недостатки. Тэ-Лена потрудилась на славу – с помощью какой-то мощной магии целиком регенерировала кисть, сделав для Даньи больше, чем та заслуживала, и при этом я пока что не слышала, чтобы воительница сказала ей хотя бы «спасибо».

– Не хочу дышать пылью и шуршать страницами вместе с этими занудами, если есть шанс заняться чем-нибудь по-настоящему полезным, – добавила Данья.

Шуршать страницами ради спасения Лейн было очень даже полезным делом. В книгах могло найтись то, что решило бы наши проблемы в мгновение ока, но Данья плевать на это хотела. Она привыкла решать проблемы другими способами – кулаком в морду или кинжалом под ребра – и не была заинтересована в повышении квалификации.

– Мы все голосуем за то, чтобы она пошла с вами! – энергично вытянул руку вверх Кэррион. – Нам не нужно, чтобы кто-то отравлял атмосферу в библиотеке, пока мы тут работать пытаемся.

Данья оскалилась на него, продемонстрировав удлиненные острые клыки, получила в ответ заинтригованную улыбочку от Кэрриона, но Кингфишер вмешался до того, как воительница успела сказать еще какую-нибудь гадость.

– Ладно, ты пойдешь с нами, Данья. Остальные продолжат исследовать книги на предмет каких-нибудь подсказок. Договорились?

Лоррет, Кэррион, Тэ-Лена и я кивнули. Кингфишер принялся закрывать книги, разложенные перед ним на столе, и целительница похлопала его по плечу:

– Не забудь заглянуть ко мне перед тем, как отправишься в ущелье. И когда вернешься – тоже.

Мне не хотелось признаваться в этом даже себе самой, но раньше я ревновала к Тэ-Лене. Мне с самого начала было ясно, что между ней и Кингфишером что-то есть, теперь же я лучше понимала, какие у них отношения. Ее глаза так сияли, когда она говорила о муже и показывала мне брачные татуировки, что не оставалось сомнений: Тэ-Лена счастлива в супружеской жизни и Кингфишер не интересует ее как мужчина. Это могло означать только одно – что она ищет способ избавить его от ртути. А если целительница попросила пациента наведаться к ней и до похода в ущелье, и после, его дела, похоже, и правда совсем плохи.

Несколько часов спустя мир за окнами библиотеки потемнел и превратился в серо-голубое марево – повалил снег. Во всех покоях Калиша, как всегда, было тепло, но я невольно поежилась, глядя, как свирепствует за его стенами зимняя стужа. Мы так и не нашли ничего, что могло бы помочь Лейн или Кингфишеру, и я начинала потихоньку впадать в отчаяние. Как такое может быть – в королевстве, где воздух пронизан магией и сверхъестественные угрозы ждут тебя на каждом шагу, нет ни одной книги о том, как этим угрозам противостоять? Чудеса, да и только. Все книги о ртути, которые нашлись у Кингфишера, я давным-давно проштудировала и знала, что там отсутствуют указания на случай, если ртуть попала внутрь живого организма.

В общем, мы не продвинулись ни в одном направлении к тому моменту, когда двери библиотеки распахнулись и ворвался Рэн, яростно ругаясь себе под нос. Его песочного цвета волосы растрепались, кожаные доспехи куда-то пропали. Он был с ног до головы покрыт грязью и выглядел так, будто ему необходимо выпустить пар, вмазав кулаком по чему-нибудь твердому.

– И что это у нас такое случилось? – поинтересовался Лоррет.

– Данья, мать ее, у нас случилась! – выпалил Рэн. – Мы нашли ведьм. Рассказали им, в какую беду попала Лейн и что от них нужно. Они не слишком нам обрадовались, но согласились помочь. А потом Данья вдруг заявила, что ведьмы подло бросили Ивелию, отвернулись от фейри и теперь помочь нам – их священный долг и самое меньшее, что они могут сделать, чтобы расплатиться за свое предательство. Ну и все, капец. Разверзся ад.

– Эта девица уже все берега попутала, – проворчал Лоррет. – В следующий раз, когда она решит врезать мне по лицу, я ее отшлепаю. И это будет ни разу не сексуально. Надеюсь, Кингфишер не притащил ее сюда?

– Нет. – Рэн уселся было на стул, но опять вскочил, кусая губы от злости. – Он закинул ее в Иррин и вернулся в Фолтонское ущелье улаживать дело с ведьмами и заново уговаривать их помочь нам.

– А там нашлась хоть одна достаточно сильная, чтобы спасти Эверлейн? – спросила я.

– Одна-единственная, – сокрушенно вздохнул Рэн. – И это самая гадкая, противная, бесячая матерщинница в мире! У нее нос не дорос, чтобы изысканно ругаться на старофейрийском, но в эпитетах она весьма изобретательна. Назвала нас злокозненными адептами смертоубийства и кровожадными мракобесами. А потом наколдовала какой-то энергетический пинок под зад, от которого я опрокинулся прямо в лужу с грязью и барахтался там, как кабанчик.

Лоррет собирался расхохотаться, но я вытаращила на него глаза, свирепо замотала головой, и он кое-как сдержался, после чего откашлялся и спросил:

– Но при всем при том Фишер не потерял надежды убедить ее помочь нам?

– Да, – буркнул Рэн. – Это будет гребаное чудо, как по мне, если он добьется своего, учитывая обстановку в ущелье на момент нашего тактического отступления.

Кингфишер вернулся через три часа и привел с собой девушку. На первый взгляд она казалась примерно моей ровесницей, но в Ивелии это ничего не значило – не исключено, что на самом деле ей было лет девятьсот. Волосы у ведьмы были огненно-рыжие, волнистые, а глаза – шустрые, ярко-голубые. Все лицо усыпали веснушки, даже на лбу они горели целой россыпью. Ее одежду я назвала бы практичной – свободного кроя рубаха кремового цвета с пышными рукавами, жилет из темно-зеленого бархата с золотыми пуговицами и черные панталоны.

– Позвольте всем представить Ишабаль. – Это странное имя Кингфишер произнес легко и непринужденно, как будто среди его знакомых было не меньше двух десятков Ишабаль. – Она внучка Малины, верховной ведьмы клана Балкидер, и любезно согласилась помочь нам разрушить чары порабощения, как только мы доставим Лейн сюда завтра ночью.

Наследница Балкидеров обвела взглядом всех, кто собрался вокруг стола, заваленного книгами, и наморщила милый вздернутый носик.

– Вот, значит, как? – проговорила она с певучим акцентом. – Вы собираетесь напасть на Малькольма и отбить у него новую невольницу отрядом из трех фейри и двух людей?

Кингфишер обошел ее и встал у камина, протянув замерзшие руки к пламени.

– Разумеется, нет, – сказал он. – Люди останутся здесь.

Уж не нарочно ли он повернулся ко мне спиной? Уж не для того ли, чтобы не видеть моей реакции на это заявление? Да точно! Видимо, думал, что я не стану вступать с ним в перебранку при всех, если не смотреть мне в глаза. Но он сильно ошибся.

– Мы не останемся, – заявила я. – Эверлейн – наш друг.

– Честно говоря, я с Эверлейн вообще не знаком, – влез Кэррион. – Но я тоже пойду с вами. Солидарность и все такое.

Кингфишер повернулся к огню спиной; вид у него был обреченный.

– Вы уверены, что готовы?

– Я отлично сражалась на берегу, разве нет?

– Да. Но там были всего лишь фидеры – безмозглые мертвецы. В Гиллетрае нам придется иметь дело не с ними, Сейрис. В Гиллетрае нас ждут Малькольм и его князья. Все как один коварные монстры. Никому из них неведомо милосердие. Они наполнят тебя своим ядом и будут просто ради развлечения смотреть, как ты захлебываешься собственным криком, пока не умрешь. Ты к этому готова, если собираешься пойти с нами?

Он пытался запугать меня правдой. И ледяная дрожь действительно прокатилась у меня по позвоночнику. Но Кингфишер теперь уже слишком хорошо меня знал, чтобы рассчитывать на то, что я позволю страху помешать мне отправиться на помощь подруге.

– Да, я готова, – сказала я ему.

Лицо Кингфишера сделалось непроницаемым.

– А ты? – спросил он Свифта. – Ты к такому готов?

– Ну, ясное дело. Почему бы нет? Лучше умереть молодым и красивым.

Кингфишер поник головой, скрестив руки на груди, – ткань рубахи натянулась, четко обозначив рельефные мускулы. Подумав, он снова поднял голову и пожал плечами:

– Что ж. Быть посему. Кто я такой, чтобы вас отговаривать?

Когда я в ночи добралась до дивана в той же гостиной, глаза у меня зверски щипало от усталости. Голые ветки деревьев за окном постукивали и скребли по стеклу, снег заметал Калиш изо всех сил, будто хотел укрыть его вместе с нами непроницаемым белым плащом, чтобы уберечь от всех опасностей. Но мы, к сожалению, не могли надолго остаться в тепле и уюте заснеженного за́мка, хранившего нас от чудовищ, что рыскали во мраке. Следующей ночью нам предстояло выйти из этих надежных стен и встретиться с чудовищами лицом к лицу.

Я уже улеглась и пыталась заснуть, когда ко мне пришел Кингфишер. Босиком переступив порог, он пересек гостиную. Рубашки на нем не было – чернильные узоры перетекали, струились по груди.

– Ты правда думала, что я позволю тебе опять переночевать здесь? – спросил он.

– Я не знала, захочешь ли ты видеть меня в своей постели, – отозвалась я.

– Будь это в моей власти, мы бы все ночи проводили вместе. – Он взял мою косу за кончик, вытянул ее у меня из-под плеч и принялся расплетать, скользя пальцами между прядями. Затем взглянул в глаза с опаской и шепнул: – Не боишься?

– Нет. Я… – (Боги! Эти легкие касания отзывались во мне щемящей нежностью.) – Не боюсь. Я тоже этого хочу.

Так легко было отпустить все лишние мысли и чувства. Я могла бы бросить ему в лицо тысячи злых, исполненных гнева, страшных, ранящих слов. Но прошлой ночью я и так уже это сделала и теперь не хотела повторять.

А он, словно мы думали об одном и том же, взял мое лицо в ладони и ласково сказал:

– Давай эта ночь будет только нашей. Твоей и моей. Завтра мы вернем Эверлейн домой, Ишабаль и Тэ-Лена ее подлатают, и когда она станет как новенькая, можно уже будет заняться моей проблемой со ртутью. Хорошо?

Я вздохнула с облегчением. Кингфишер не будет снова заводить разговор о том, что ему ничего не поможет, что бесполезно искать способы его спасти. Он хотел мне сказать: давай сначала разберемся с одной задачей, а потом будем действовать по обстоятельствам. Такой подход обнадеживал куда больше, чем тот план, похожий на ультиматум, о котором он объявил мне прошлой ночью.

Я подняла на него взгляд. В груди щемило.

– Хорошо. Так и поступим.

Он заулыбался, и выражение его лицо сделалось лукавым, а за спиной завертелся теневой портал. Кингфишер стремительно подхватил меня на руки и нырнул в дымную воронку – я даже не успела отругать его за то, что он, лодырь, не хочет прогуляться до спальни пешком.

Но вышли мы из портала вовсе не в его спальне. Мы снова оказались в Балларде, в гостиной апартаментов над пекарней у мощеного дворика с фонтаном. Вокруг нас горели свечи. Они сияли над камином и на книжных полках. Ими были уставлены стол, за которым мы завтракали в тот раз, и подоконники больших эркерных окон. Все помещение полнилось мерцающим светом огоньков. Кингфишер улыбался, глядя, с каким удивлением я озираюсь. Он улыбался, и на одной его щеке проступала ямочка.

А я тем временем накрыла рот обеими ладонями и выдохнула в них:

– Здесь так красиво!

Он подошел ближе и заключил меня в объятия:

– Это еще не все.

Его дыхание обдало теплом мою макушку и таким же теплом отдалось где-то у меня внутри. Я всем телом почувствовала порыв энергии, исходившей от него, и одновременно с этим по его рукам заструился черный дым, заполняя комнату. Вскоре дым скрыл с глаз долой все вокруг, все, за исключением свечей: они продолжали гореть во мраке. Тысячи огоньков сверкали звездами. Мы словно парили в ночном небе, в пустоте, где никто не мог до нас дотянуться, чтобы причинить боль, и где время принадлежало только нам.

«Ты сделал это для меня?» Мне казалось неправильным говорить в такой момент вслух. Я не хотела, чтобы мой голос разрушил иллюзию, созданную для нас Кингфишером, поэтому обратилась к нему в своем сознании.

«Да, – просто ответил он. – И для себя тоже. Я же эгоист, Сейрис. Мне хотелось придумать какое-нибудь уютное, тихое и очень особенное место, которое будет только нашим».

Он поцеловал меня в основание шеи. Его горячий рот обжег мне кожу, и по телу пробежала дрожь. Закрыв глаза, я прильнула к нему, к этой непоколебимой громадине. Мне с ним было так спокойно и вместе с тем отчаянно, душераздирающе грустно. Так грустно, что разрывалось сердце. Но сегодня ночью сердце мое просто обязано было уцелеть. Потому что Кингфишер прав: глупо было бы провести ночь в спорах или в слезах, перед тем как ступить в худший ночной кошмар – в Гиллетрай. Поэтому я сглотнула подступивший к горлу ком и обернулась, обвив Кингфишера обеими руками за шею.

«Сделай так, чтобы я забыла о прошлых страданиях, – потребовала я. – Сделай так, чтобы не думала о будущих».

Он обрушился на меня приливной волной, нашел мой рот в темноте, и этот поцелуй затмил все на свете. Горячие, требовательные губы накрыли мои, заставили разойтись, и его язык завладел моим ртом. Я застонала, когда острые кончики клыков поцарапали мне нижнюю губу, сразу ощутила медный привкус крови, и Кингфишер, шумно выдохнув через нос, тоже застонал. Наши языки слились; он целовал меня все крепче, запустив пальцы в мои волосы. Его дыхание участилось. Я бедром чувствовала его член – уже каменной твердости.

Боги, я хотела его.

Хотела, чтобы Кингфишер был моим – весь, без остатка.

Моя душа корчилась в огне, и мне было плевать – пусть сгорит дотла. Пока я горю вместе с ним, пусть так и будет.

Он опять сжал зубами мою губу. Привкус крови на кончике языка усилился, но я и не думала отталкивать Кингфишера. Он скользнул ладонями по моей спине к ягодицам, впился пальцами в плоть. Дыхание его стало прерывистым, каждый выдох заканчивался хриплым стоном. Он целовал меня страстно, притянув еще ближе к себе и вжимаясь членом в мой живот так, что я чувствовала его отчаянное желание.

«Как только я сорву с тебя одежды – берегись! – прорычал он в моей голове. – Оттрахаю так, что неделю сидеть не сможешь».

Я, задыхаясь, прижималась к нему, уже предвкушая волну жара, которая захлестнет меня, когда он будет во мне. Я желала этого. Жаждала так страстно, что хотелось закричать.

Божественные узы.

Мы связаны богами.

Мы супруги.

Теперь я это видела – ослепительную струю чистой энергии, обвивавшую нас, пока мы держали друг друга в объятиях. Если бы я захотела принять Узы, мне достаточно было протянуть руку и коснуться ее.

Кингфишер зарычал, когда наши рты снова наполнились вкусом крови, – он уже терял терпение. Одним резким движением разорвал на мне штаны и, запустив туда руку, ловко заработал пальцами.

«Пять преисподних. Как жарко. Как влажно».

От этого довольного рычания у меня по спине побежали мурашки и превратились в дрожь, охватившую все тело, потому что его пальцы не медлили у меня между ног – они уже были внутри. Я замерла, издав сдавленный крик, от которого пламя свечей на секунду погасло и вспыхнуло вновь.

О боги… и прочие…

Воздух вокруг дрожал от энергии. Дымные тени Кингфишера струились по моей коже, как вода. Я дышала ими, впитывала их, чувствовала, как они становятся частью меня. Он сам был частью меня. Я ощущала его мозгом костей. Если бы я захотела, он стал бы моей осью симметрии, тем, вокруг чего строилась бы моя жизнь. Но все будет немного иначе. Он – моя ось, а я – его. Мы две стороны единого целого, независимые друг от друга. Почти одинаковые, но вместе мы сильнее, чем порознь. Таков был мой выбор. Я почувствовала покалывание в ладонях, когда провела по гладкой, могучей груди Кингфишера, и поняла, что татуировки, которые он скрыл на моих руках, возвращаются. Каждый палец у меня теперь вибрировал от внутренней силы рун, опять проступавших на коже. Тыльная сторона левой ладони зудела от приятного тепла, а правая, правая рука пульсировала энергией, пока одна за другой на ней проявлялись руны. Последними вернулись Божественные узы. Тонкие огненные нити петлями захлестнули мои запястья. Чернила хлынули дальше по телу – растекались по животу, ласкали бедра, складывались в узоры на спине, вдоль позвоночника. Я ощущала их повсюду.

Возможно, поэтому Кингфишер перенес нас сюда, во тьму? Хотел скрыть неоспоримые доказательства связи между нами, чтобы я не испугалась, не заробела при виде того, с каким размахом они проявляются на моем теле? Должно быть, ответ на этот вопрос – «да». Он не хотел ничего обсуждать до того, как Эверлейн, целая и невредимая, окажется в Калише, и я его понимала. Я не мешала знакам перетекать по моему телу, полностью сосредоточилась теперь на обжигающих ладонях Кингфишера и его жарких губах. У нас еще было время.

«Твой аромат сводит меня с ума, – прогремел в моем сознании его голос. – Ты как колдовское зелье. Ты пьянишь и воспламеняешь».

Это я тоже понимала. Его аромат кружил мне голову еще в Зимнем дворце. Всякий раз, когда я улавливала его в воздухе, мое сердце выдавало барабанную дробь. Так было везде. Я боялась ступать в пустые покои. Здесь, в Калише, куда бы я ни вошла – в гостиные, в кузницу, в галереи и в коридоры, – меня преследовал его призрак, он был там, шел в ногу со мной. От запаха выстуженной сосновой хвои и морозного горного воздуха у меня сердце пускалось вскачь.

Его пальцы скользили внутри, давление ладони на лобке доводило меня до безумия. Он будет моим единственным. Будет со мной в радости и не покинет в печали. С ним я познаю исступленный восторг и умру от экстаза.

«Кингфишер, ну же! Боги, я хочу тебя!»

Его тихий смех разнесся где-то на границах моего сознания, сладостный, как грех.

«Я уже твой, Оша. А ты – моя».

Его пальцы выскользнули из моего лона и отыскали клитор – теперь все внимание Кингфишера было посвящено ему, он ласкал его круговыми движениями, стремительно приближая меня к оргазму.

Я судорожно вдохнула, когда его губы оторвались от моих, скользнули по линии челюсти, нашли ямку под ушной раковиной. Мурашки разбежались по моим рукам и ногам, волосы вздыбились на затылке, когда своим дыханием он опалил мне шею.

– Никто никогда не сделает это с тобой так, как я, Сейрис. Я вознесу тебя в небеса, ко всем семерым богам. Только, когда встретишься с ними, не забудь им сказать, что ты готова поклоняться лишь мне.

Он…

сказал это…

вслух…

Когда голос Кингфишера, повествующий о том, что он со мной сделает, звучал у меня в сознании, это адски возбуждало. Но слышать его голос, хриплый от неистового желания, своими ушами? Тут уж мне ничего не оставалось, как окончательно потерять голову. Первым делом я освободилась от рубахи – даже не дала ему возможности применить магию. За рубахой последовал кусок ткани, которым я перетягивала грудь. Потом сапоги. Он помог мне стянуть штаны, нетерпеливо рыча. Меня трясло, как в лихорадке, руки дрожали, когда я расстегивала на нем пояс, и он ускорил процесс, быстро скинув штаны с ног.

«Ты хочешь, чтобы я тебе поклонялась? Что ж, я преклоню перед тобой колени», – подумала я. Возможно, у него на меня свои планы, но и я кое-что умею. Упав на колени, я обхватила рукой его твердый «жезл». Раньше, когда мы занимались сексом, Кингфишер не оставлял мне на это времени, без остатка посвящая его только мне. Он трудился между моими ляжками, доводя меня ртом до исступления, до крика, теперь настала моя очередь.

По венам пронеслась волна адреналина, когда я медленно, дразняще, прошлась языком по набухшей головке его члена. Там уже выступила капелька предсемени, и солоноватый привкус щекотал мне кончик языка, которым я водила по его окаменевшей плоти. Энергия захлестнула меня, и дымные тени Кингфишера рассеялись. Тьма отступила. Пространство вокруг нас еще было наполнено полумраком, но теперь я могла его видеть: мощные бедренные мышцы, четко очерченный треугольник паха, внушительный рельефный пресс, могучую грудь, покрытую текучими, переплетающимися чернильными узорами. И его лицо. Его ошеломительно прекрасное лицо. Губы Кингфишера были приоткрыты, широко распахнутые глаза блестели неутолимой жаждой. У меня вдвое ускорилось сердцебиение, когда я увидела, как по его подбородку скатилась капля крови.

Моей крови.

Теперь я видела не только Кингфишера, но и свои руки. Как я и подозревала, Знаки вернулись и стали еще сочнее и отчетливее, чем раньше. Кроме того, их было больше. Руны покрывали мои пальцы, тыльные стороны ладоней и предплечья. Я взглянула на Кингфишера, вскинув бровь, и сказала вслух:

– Я думала, ты нарочно наколдовал тьму, чтобы все это от меня скрыть.

– Может, и так. Но будь я проклят на веки вечные, если не увижу своими глазами, что вытворяет со мной твой восхитительный рот. – Он окинул взглядом чернильные узоры на моей коже, словно пытался запомнить каждый завиток. Когда же снова посмотрел мне в лицо, его глаза горели огнем. – Как бы то ни было, я не боюсь Знаков, Оша. А ты?

Вот оно… Этим вопросом я задавалась не раз. Мне до сих пор было не ясно, какие последствия повлекут за собой брачные руны, и я тревожилась о том, как они повлияют на наше будущее, если мы их примем. Но они были так прекрасны… Знаки казались мне выражением того, чем для меня становился Кингфишер. Воплощением всего, что он для меня теперь значил. Я втянула в рот головку члена, довольная тем, что Кингфишер содрогнулся от этого всем телом, и выпустила ее губами обратно с влажным хлопком.

– Еще не решила, – уклончиво ответила я на вопрос. – Сегодня ночью я их не боюсь. А сейчас только это и важно.

Я вернулась к своему занятию, продолжив ласкать его языком, дразнить, снова обхватила губами – Кингфишер запрокинул голову, простонав:

– О-о… боги…

Когда он немного пришел в себя и опустил взгляд, паника сдавила мне горло. Я вдруг поняла, глядя в его глаза, что он может выпить меня досуха. И что я позволю ему это сделать. Но страх не помешал дрожи возбуждения прокатиться по позвоночнику, когда я представила себе, как это будет. Я работала языком, наслаждаясь нежной, как бархат, текстурой его кожи под моими губами. Он содрогался, и я брала его в рот все глубже.

– Боги неумирающие, какая ты красивая, когда держишь меня… вот так… – Кингфишер провел указательным пальцем по моей щеке, подушечкой большого – по губам, обхватившим его член. Затем он закусил нижнюю губу, зарычав, – клыки впились в нее, выдавив две одинаковые блестящие капельки крови, и, словно потеряв над собой контроль, он резко качнул бедрами, глубже проникнув мне в рот.

Я поперхнулась, когда головка ткнулась мне в гортань, и Кингфишер немедленно отпрянул, вытащил член у меня изо рта, выругавшись с шипением сквозь зубы, а в следующий миг обрушился на меня волной теней и черного дыма. Времени дойти до постели не было. Ближе всего оказался диван, но Кингфишер взял меня на месте, прямо на полу. Я закричала, когда он начал в меня погружаться, закричала только для того, чтобы не кончить в ту же секунду, потому что чувствовать его внутри было так восхитительно, а ощущать его вес – так сладостно.

Он замер. Мы оба задыхались, глядя друг на друга.

– Скажи, что ты меня хочешь, – выговорил он. – Скажи это, Сейрис.

Я впивалась ногтями в его спину, отчаянно желая, чтобы он задвигался, наполняя меня собой снова и снова.

– Я… Боги, я хочу!.. Я хочу тебя! Хочу…

– Мне надо было это услышать.

Он жестко вошел в меня до конца, стиснув челюсти. Энергия мерцала между нами сполохами света, дрожала тонкими сияющими нитями, которые сплетались, извивались, плясали вокруг нас, связывая воедино, пока он двигался во мне.

Я задыхалась, хватала ртом воздух, пытаясь хранить спокойствие в канун бури, зарождавшейся у меня в груди. Буря грозила уничтожить меня, когда разбушуется, я к ней еще не была готова. Кингфишер тоже это чувствовал, поэтому держал меня так крепко, как будто боялся, что я исчезну, если он ослабит объятия.

Я кончила первой, оргазм обрушился на меня, лишив способности соображать, разметал и унес за собой – как та лавина, что на моих глазах однажды пронеслась по крутому склону Омнамеррина. Я выгнула спину дугой на ковре, когда чистое, подлинное наслаждение охватило все мое существо.

Кингфишер кончил следом за мной, от его прерывистого, неистового рева задрожали стекла в оконных рамах. Я глаз от него не могла отвести – новые татуировки одна за другой распускались, как черные цветы, на его коже. Странные узоры проступали по бокам шеи, и свежие руны сплетались в толстую цепь вдоль ключиц. Мне показалось, что в рисунке на шее можно различить перья… Да, они там были. Распростертые крылья волшебной птицы отливали сине-зеленым металлическим блеском по обеим сторонам шеи – уникальные, завораживающие.

Он зарычал, в последний раз проникнув еще глубже, и упал на меня, накрыв всем телом.

Какое-то время мы могли только лежать неподвижно, чтобы прийти в себя.

– Боги… – Я с трудом сглотнула, пытаясь восстановить дыхание. – Это было…

Кингфишер приподнялся надо мной на локте, и у меня от одного взгляда на него запело сердце. Спутанные черные волосы падали на лицо не волнами, а кудрями – мокрые, они вились сильнее; на щеках горел румянец, темные круги под глазами исчезли. Вид у него был… безмятежный. Довольный. И… хулиганский? На губах медленно расцвела улыбка.

– Это было только начало, Сейрис. – Он потерся кончиком своего носа о мой. – Ты же не думаешь, что я так просто тебя отпущу?

Следующие три часа мы занимались сексом в каждой комнате скромного жилища. Когда мне казалось, что Кингфишер уже достиг всех возможных пределов, он снова становился твердым и рычал мне в шею, готовый к новому раунду. К третьему. А потом к четвертому. И к пятому. Когда же мы оба окончательно выдохлись, он наколдовал для нас еду, и мы уселись прямо на полу в гостиной, завернувшись в чехлы для мебели.

Кингфишер почесал шею и, шутливо нахмурившись, покосился на меня:

– Я ошибаюсь или у меня тут появилось что-то новенькое?

Я закинула в рот виноградину и поиграла в ответ бровями:

– О да, определенно!

Его улыбка сделалась немного грустной, он убрал руку от шеи и спросил:

– И что же это?

– Крылья. Очень красивые. У них такой же цвет с металлическим отливом, как у этой руны. – Я указала на замысловатую вязь из сине-зеленых линий на своей правой кисти.

Кингфишер медленно кивнул и склонил голову набок, так что мышцы напряглись под новыми татуировками. Как и эти крылья, он был сейчас завораживающе красив: волосы затеняют лицо, могучие ловкие руки сложены на согнутом колене. Мне захотелось нарисовать его таким, чтобы навсегда сохранить этот образ. Но в отличие от Эдины, его матери, я не была художницей. К тому же бывают мгновения, которые нельзя запечатлеть навсегда – ты получаешь их в дар, и они остаются жить в твоей памяти ровно столько, сколько ты будешь их помнить. На счастье или на беду, память у меня отменная.

– Что это значит для нас? – тихо спросила я, кивнув на его шею. – Почему в этот раз у тебя появились новые татуировки?

Между третьим и четвертым раундами мы провели много времени, тщательно рассматривая мое тело, и убедились, что у меня на коже никаких рисунков не добавилось, только вернулись те, что он скрыл.

Кингфишер неопределенно пожал плечами, растянувшись навзничь на ковре. Он помахал рукой, приглашая меня улечься рядом. Я отодвинула наши тарелки и сделала как он просил – забралась под бочок, положив голову на широкую грудь. Но так легко уйти от разговора я ему не позволила.

– Ты не можешь просто пожать плечами, если не хочешь отвечать на вопрос, – заявила я, пощекотав его ребра. – Объясни мне, почему знаки на тебе появились именно сейчас, а не в прошлые ночи.

С этого ракурса я видела только его шею и одно крыло.

– В детстве родители учат своих маленьких фейри искусству отвлекать внимание, – тихо проговорил он, – чтобы они могли надежно хранить свои секреты. Ты забудешь про свой вопрос, если я сейчас найду еще немного сил и заставлю тебя опять орать мое имя?

– Ни за что! – Я в наказание укусила его за сосок – Кингфишер охнул и выругался на старофейрийском.

– Полегче, Оша, – буркнул он. – У меня-то зубы будут поострее твоих.

За всю ночь он не укусил меня ни разу. Если не считать пары царапин на губах и языке, полученных мной, когда мы неистово целовались, я не могла не заметить, что во время секса Кингфишер старался держать клыки подальше от меня. Но как бы то ни было, ночь получилась восхитительная. Больше того – ошеломительная. Я не изменила бы в ней ни единого мгновения.

– Я уже знаю, какие острые у тебя зубы. Чего я не знаю, так это почему у тебя появились новые татуировки.

Обняв меня крепче, он уткнулся подбородком мне в макушку и тяжело вздохнул:

– Ну ладно. Я тебе скажу. В давние времена знаки появлялись сначала только у одного из влюбленных. Когда второй принимал супружеский союз, руны проступали и у него. Такое случалось не со всеми парами. Только в очень редких случаях… – Его хриплый голос смолк.

Я оттолкнула его и села рядом на полу, слишком резко поднявшись, так что голова закружилась, а комната закачалась вокруг. Но я не обратила на это внимания – уставилась на Кингфишера, прищурившись:

– Что ты сделал?

– Я принял Узы, Сейрис. Когда был в тебе. Когда моя душа объяла твою. – Он произнес это совершенно спокойно, без намека на колебания или неуверенность.

А я между тем была на грани обморока.

– Ты принял Узы, – повторила я.

– Да.

– Как?..

– В этом нет ничего сложного. Ты просто делаешь свой выбор, соглашаешься заключить союз – и союз заключен.

– Да я не о том! Как ты на это решился? Ведь… – Я тряхнула головой, отчаянно пытаясь привести мысли в порядок. – Я человек. Кроме той проблемы, которую нам еще предстоит уладить, после того как Эверлейн будет в безопасности, напомню тебе, что ты почти бессмертный, а мой срок жизни…

– Не соответствует моему, – договорил за меня Кингфишер. – Ты права. Это хреново. Но… – Он нахмурился, обвил меня руками за талию и притянул к себе, заставив положить голову ему на грудь. Когда я снова устроилась рядом, он продолжил, неспешно перебирая пальцами пряди моих волос: – Я не устану благодарить судьбу за каждое мгновение из тех, когда смогу сказать, что принадлежу тебе, Сейрис Фейн. Сложатся ли эти мгновения в восемьдесят лет или в восемь часов – мне не важно. Так или иначе, для меня это будет величайшей честью. Но я… Эй, у тебя что, сердечный приступ? Сердце сейчас выпрыгнет!

Этот паршивец расхохотался, а я чуть не разревелась.

– Не паникуй. Вот, смотри. – Он поднял мою руку и перевернул тыльной стороной вверх – у меня на глазах все руны начали постепенно выцветать и исчезать одна за одной, пока их совсем не осталось. – Даже если я принял Узы, тебя это ни к чему не обязывает. У тебя еще осталось несколько недель на то, чтобы сделать выбор. И если ты отвергнешь их, знаки исчезнут навсегда. Так же как и мои новые крылья.

Он согласился взять меня в жены…

Вопреки всем препятствиям, стоявшим у нас на пути, и всем самым что ни на есть убедительным доводам против нашего союза… он это сделал.

– Я влюбился в тебя, Сейрис Фейн, – прошептал Кингфишер мне в макушку. – Я и без того уже почти сошел с ума. Лишняя капелька безумия мне не повредит.

– Я…

– Прошу тебя, ради всех богов, не говори ничего. Дай мне немного помечтать. Чуть-чуть. Только этой ночью.

Мне и правда грозил сердечный приступ. Либо так, либо мое сердце просто будет разбито. В любом случае оно в беде, и нет надежды на спасение. Рука Кингфишера медленно поглаживала меня по спине, вверх-вниз, вверх-вниз, и в комнате снова темнело, и мне опять казалось, что мы плывем в море звезд.

Он не хотел от меня ответа на свое признание. Я это понимала и готова была дать ему отсрочку до конца ночи. Скоро встанет солнце, и мы уже не сможем избежать продолжения этого разговора. Тем временем дрема смежила мне веки, все тело отяжелело. Завтра мы отправимся спасать Эверлейн…

Уже совсем засыпая от изнеможения, я вдруг кое-что вспомнила.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, ты сказал, что у жителей Балларда есть то, что тебе нужно. Но ты у них так ничего и не взял, – прошептала я.

Кингфишер ласково поцеловал меня в лоб, и огоньки свечей, мерцавшие вокруг нас, начали гаснуть.

– Взял, – возразил он, а следующие его слова я едва разобрала, проваливаясь в сон. – Я приходил сюда за надеждой.

Я проснулась на перине. Пахло сладостями, и в спальню лился золотисто-медовый солнечный свет. Птички перелетали с ветки на ветку дерева, стоявшего прямо под окном. Я с улыбкой потянулась, закинув руки за голову и наслаждаясь приятной истомой после ночных приключений. А потом моя улыбка медленно исчезла…

Ночью Кингфишер перенес меня на кровать. Не в свою детскую комнату, а в спальню матери. И его не оказалось под одеялом рядом со мной, когда я открыла глаза. Дверь была распахнута, в проеме виднелась гостиная, и там крутилась воронка из черного дыма и теней.

– Нет! Нет-нет-нет… – Я спрыгнула с постели прямо на свои сапоги, вскрикнула, чуть не упав. А потом сердце у меня ушло в пятки при виде стопки новой одежды, которую оставил для меня Кингфишер на стуле у окна. Промчавшись мимо, я, голая, бросилась из спальни в гостиную и обежала все комнаты, пытаясь унять нараставшую панику.

– Фишер! Ты где?

Его не было в кухне. Не было в маленькой спальне. Здесь не было никого, кроме меня. Подтеки застывшего свечного воска остались на мебели, сталактитами свисали с полок. Грязные тарелки лежали возле раковины. А посреди гостиной, где мы провели в объятиях друг друга бо́льшую часть ночи, темнел теневой портал. Я уставилась на него полными слез глазами. Картинка плыла и размывалась, однако проклятая черная воронка никуда не делась – она неумолимо вращалась в трех пальцах над ковром с глухим гудением. Я прижала руки ко рту, но не смогла сдержать стон отчаяния, эхом раскатившийся по пустым покоям.

«Что ты наделал, Фишер? Что же ты наделал?»

Под стопкой оставленной им для меня одежды нашлась записка.

Я рухнула на колени и разревелась. В последний раз я так плакала, когда пустынные ветра разносили над песками прах моей матери. Тогда я поклялась себе, что никогда и никого не пущу в свое сердце настолько глубоко, чтобы снова испытать такую боль. Но теперь эта боль опять разрывала меня на части.

А когда я увидела, что́ лежит на каминной полке, меня это добило окончательно.

Нимерель.

Почерневший от времени меч покоился среди свечного воска и банок с кисточками, солнечный свет искрился на его рукояти. Кингфишер не взял с собой клинок. И я знала почему. Если Малькольм его убьет и завладеет богом мечей, нельзя исключать, что вампирам удастся снова сделать клинок проводником магической энергии. Если это случится, разрушениям, которые он сможет учинить, не будет предела. А еще с помощью бога мечей можно опять закрыть ртутные порталы между мирами. И тогда не будет спасения ни мне, ни друзьям Кингфишера.

Стало быть, Кингфишер отправился в Гиллетрай спасать Эверлейн и всех, кто ему дорог.

Он отправился туда один и без оружия.

Кэррион взвизгнул и выронил из рук книгу. Он и сам чуть было не опрокинулся со стула, когда я внезапно вывалилась из черного дымного вихря в спальне Кингфишера.

– Боги, мать их, вечно живые! – Кэррион поперхнулся и забарабанил себя в грудь кулаком. – А постучать нельзя было?

– Где все? – спросила я.

– Без понятия. Может, в библиотеке? Они себе скоро косоглазие заработают, все таращат зенки в книжки, ищут, как разрушить чары порабощения. А откуда у тебя меч Кингфишера?

Я бросила на кровать Нимерель с замотанной в старую рубашку рукоятью – пришлось накрутить ткань в несколько оборотов, чтобы он не опалил мне ладони.

– Не обращай на меч внимания! – отрезала я. – Ты что здесь делаешь?

Контрабандист без зазрения совести пожал плечами:

– Я искал Оникса, не нашел нигде и подумал, что он, наверное, дрыхнет в хозяйской уютной спаленке. А тут вон чего! Спаленка оказалась отвязным местечком. Ты видела, что творится с картинами? – Он указал на изодранные в клочья холсты в рамах на стенах и продолжил, не дожидаясь от меня ответа: – Я уже собирался уходить, но потом подумал, что, возможно, Кингфишер ведет дневник. И знаешь что? Не ведет. Зато я нашел кое-что получше!

– Сколько времени? – Я пересекла комнату.

– Погоди, тебе что, не интересно, что я читаю?

– Дай угадаю. Это книга пророчеств, и в ней куча моих портретов, на которых у меня остроконечные уши.

Кэррион от разочарования даже лыбиться перестал:

– Откуда ты знаешь?

– Свифт, мне некогда болтать. Сколько времени?

– Около двух вроде бы. Мы недавно пообедали. Я думал, из теневого портала гостей нужно ждать только ближе к вечеру. Рэн сказал, Фишер оставил ему записку, в которой говорится, что ты вернешься до темноты.

– О-о, Фишер это любит – оставлять записки, – буркнула я.

Воронка портала, приготовленного для меня Кингфишером, повертелась у кровати и с треском схлопнулась, дав понять, что она выполнила свое предназначение. Я смотрела, как исчезают последние перья черного дыма, и у меня внутри все клокотало от ярости.

– Чую, напряжение витает в воздухе, – саркастически хмыкнул Кэррион. – Уж не поругались ли вы, часом?

– Если слово «поругались» подразумевает, что я собираюсь оторвать ему башку, тогда ответ положительный.

Лоррет, Рэн, Ишабаль и Тэ-Лена были в библиотеке. Из всех четверых только ведьма не закопалась в книги по макушку. Она со скучающим видом стояла у окна и смотрела на падающий снег. Когда я вошла, на лице Рэна отразилось удивление.

– Сейрис! У тебя все хоро… – Он осекся и сразу переформулировал: – Что случилось?

Я была в таком бешенстве, что мне хотелось орать. Швырнув записку на стол перед генералом, я вцепилась в спинку стула, на котором Кингфишер сидел вчера, излагая нам один план спасения Лейн и втайне ото всех строя другой. Рэн некоторое время разбирал наклонный почерк, затем скрипнул зубами и отложил лист бумаги. Лоррет даже разрешения не спросил – схватил записку, перегнувшись через стол, и пробежал ее глазами. Его лицо помрачнело.

– Дурень упрямый, – процедил бард сквозь зубы. И вскинул на меня глаза с таким видом, будто не верил в прочитанное: – Он вообще сам-то понимает, что творит, а?

У меня, конечно, было что сказать – на языке вертелись тысячи ругательств, но я оставила их при себе. Сейчас меня занимал другой вопрос, и все зависело от ответа на него:

– В Гиллетрае есть ртутный портал?

Рэн молчал. Содержание записки повергло его в шок, и он явно еще не оправился. Наконец, заметив, что все смотрят на него, генерал растерянно заморгал.

– Насколько мне известно, уже нет, – сказал он упавшим голосом. – Когда-то был один, но Беликон перенес всю ртуть оттуда в Зимний дворец, чтобы сделать гигантский резервуар для переброски целой армии. О других я не слышал.

Вот как, стало быть…

Я получила ответ.

В Гиллетрае нет ртутного портала.

Последняя соломинка, за которую я так отчаянно цеплялась, вспыхнула и исчезла в перышках дыма.

Я думала, что у нас есть шанс. Малюсенький, но все-таки есть. Кингфишер говорил мне, что в Калише достаточно ртути, чтобы отправить меня в Зильварен, когда я придумаю, как сделать реликвии. Значит, где-то в за́мке есть резервуар, пусть и небольшой. Я надеялась найти его и выковать несколько реликвий – тогда мы смогли бы махнуть в Гиллетрай, чтобы надрать Кингфишеру задницу за то, что он такой придурок. Но если в Гиллетрае нет ртутного портала…

Все бесполезно.

Мы в жопе.

Я опустила голову; ледяное оцепенение потихоньку охватывало тело.

«Эй ты, придурок…» Я совсем чуть-чуть надеялась, что он мне мысленно ответит. Но в моем сознании было тихо.

Как Кингфишер мог так поступить со своими друзьями, со мной? Он ведь знал, что не одинок, но предпочел самостоятельно взвалить на плечи эту ношу. И его поступок не был ни геройским, ни отважным – он был охренительно глупым.

Лоррет потер подбородок, под ладонью заскрипела колючая щетина.

– Меня тошнит от бессилия, – вздохнул он. – Так тошнит, что сейчас блевану.

Рэн отодвинулся на стуле от стола, но продолжал сидеть, сложив руки на коленях. Мне показалось, что у него просто нет сил подняться.

– Та же фигня, брат. Та же фигня, – пробормотал он.

Последовавшую тишину нарушил Кэррион Свифт:

– Сейрис!

Я подняла голову и увидела, что теперь записка Кингфишера у него в руках. Он с задумчивым выражением лица помахал этим кусочком пергамента:

– Как долго был открыт тот теневой портал, из которого ты вышла в спальне Фишера?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Несколько часов, наверное. Понятия не имею, когда Фишер его запустил. Воронка уже крутилась недалеко от меня, когда сегодня я проснулась в другом месте.

– Нет, я не об этом! – нетерпеливо тряхнул головой Кэррион. – Как долго портал оставался открытым после того, как ты из него вышла в спальне здесь, в Калише? Я тогда не обратил внимания, но мы же успели какое-то время поговорить, прежде чем он схлопнулся, так?

– Так. По-моему, прошло… секунд десять. Или пятнадцать?

– А все теневые порталы так зависают?

– Гм-м… – Я раньше не обращала на это внимания, когда мы с Кингфишером перемещались через воронки – мои мысли всегда были заняты чем-нибудь другим.

Зато ответ нашелся у Лоррета:

– Да. Не знаю, всегда ли на пятнадцать секунд, но пауза перед закрытием точно есть. Фишер даже объяснял это вроде бы…

– Отлично! В записке Фишер просит нас быть готовыми, когда он пришлет Эверлейн в Калиш через теневой портал, потому что она попытается ускользнуть тем же путем обратно к Малькольму. А это значит, что теневой портал работает в обе стороны. Если Эверлейн теоретически может воспользоваться им…

– Значит, и мы сможем! – подхватила я, и у меня чуть коленки не подогнулись от нахлынувшей волны облегчения. Даже мелкая дрожь прошибла с ног до головы.

Рэн вскочил, шумно переведя дух, и выпалил:

– Расцеловал бы тебя, Кэррион Свифт!

Контрабандиста это заявление сначала как будто бы смутило, а потом заинтересовало. Он задумался на секунду и милостиво кивнул:

– Что ж, возражать не стану. Но, может быть, позже? Сперва Сейрис нужно кое-что сделать, а я собираюсь ей в этом подсобить.

– Что мне нужно сделать? – Сама не знаю, как я ухитрилась разборчиво выговорить вопрос. У меня по венам прокатывались такие порции адреналина, что вся библиотека качалась и кружилась. Теперь и я могла бы сказать, что сейчас блевану, но уже по другой причине.

Кэррион лихо осклабился на все зубы:

– Я пройду с тобой через теневой портал и помогу тебе спасти твоего парня, хоть он и редкостный засранец, но сначала мне нужен козырный меч.

– Какое занятие будет у клоуна в аду? – Я сделала театральную паузу. – Клоунада! Понятно? Клоунада – клоун ада.

Кэррион поморщился:

– Ужасно.

– Заткнись. Она хочет шутку. Она не уточнила, что это должна быть хорошая шутка. Я была подмастерьем кузнеца, стеклоделом и вором в Зильварене, а не юмористкой.

– Я был контрабандистом, но умею шутить получше.

– Тогда давай сам ее развлекай! – Я сунула тигель со ртутью ему под нос, и Кэррион с опаской уставился на серебристый жидкий металл, перекатывавшийся по дну.

– Ладно. Сейчас… Возвращается муж однажды вечером домой и говорит жене: «Знаешь что? Ты никогда не сможешь сказать мне то, от чего я обрадуюсь и огорчусь одновременно». А жена ему такая, не задумываясь: «У тебя член длиннее, чем у твоего брата».

Ртуть, которая даже не хрюкнула над моим каламбуром, начала хихикать.

– Ну, что она делает? – спросил Кэррион. – Смеется, да?

Я закатила глаза и вылила ртуть на предварительно раскаленный в горне клинок. Выковать новый с нуля у меня не было времени, но Рэн нашел годный на вид двуручный меч в скромной оружейной Калиша, и Кэррион сказал, что ему подойдет. Ртуть, которую Рэн принес оттуда же – очевидно, она всегда там хранилась, – тоже признала меч годным и согласилась сплавиться с ним, а взамен потребовала шутку. Мой каламбур она не оценила, зато анекдот Кэрриона охотно приняла в качестве платы, потому что тотчас впиталась в сталь, едва коснувшись поверхности клинка, и по нему разлилось прекрасное радужное сияние.

Когда я обрабатывала лезвие точильным камнем, уже сгущались сумерки, а Кэрриона как пробило на анекдоты, так он и не затыкался, причем его байки становились все вульгарнее.

– Боги и мученики, хватит уже! – взмолилась я наконец.

– Я просто стараюсь разрядить обстановку. У тебя такой вид, будто кто-то нассал тебе в дневную порцию воды.

«А мы хотим еще шуток. Дай нам еще…»

Я сердито уставилась на меч, у которого оказался дурной вкус. Что ж, если оружие может подходить или не подходить своему владельцу, тогда тут идеальное совпадение. Кэррион с еще бо́льшим энтузиазмом принялся сыпать скабрезностями. Когда я закончила работу, он проколол палец острием меча – на клинке осталась капелька крови, и ртуть немедленно откликнулась:

«Да, да! Наш друг. Наш. Теперь он даст нам имя».

Кэррион вытаращил глаза:

– Я это слышу!

– Хорошо. – Я взмахнула мечом и протянула его контрабандисту: – Тогда дай ему имя, и погнали.

Уже наступил вечер, остальные, должно быть, нас заждались.

Кэррион взял меч, покрутил его в руках, разглядывая, задумался на время и в конце концов изрек:

– Он похож на Саймона.

– Ты хочешь назвать его Саймон?!

– Ну да. Саймон. Не надо на меня так смотреть. Правда ведь похож… – Он замолчал и прислушался. – Вот, ему нравится это имя. Он хочет быть Саймоном.

– Ладно. Саймон так Саймон. – И поскольку меч перестал со мной разговаривать, я спросила: – А он согласился стать проводником магии в обмен на твою слабую человечью кровь?

Кэррион усмехнулся:

– Он говорит, догадайся, мол, сама.

– Надеюсь, это означает «да», – проворчала я.

В библиотеке Рэн нервно расхаживал туда-обратно у стола, кусая нижнюю губу. Лоррет смотрел на огонь в камине.

– Где Ишабаль и Тэ-Лена? – поинтересовалась я.

– Они готовятся к приему Лейн, – сообщил Рэн. – Ишабаль принесла с собой все, что может понадобиться для заклинания, которое погрузит ее в сон. Тэ-Лена уверена, что сумеет затормозить действие яда Малькольма в крови Лейн, чтобы начать лечение, но…

– Но?..

– Такого никто еще никогда не делал. По крайней мере, насколько нам известно. Секрет лекарства от проклятия крови потерян тысячелетия назад, к тому же оно помогало только тем фейри, кто изначально был проклят, а не обращен вампирами. Обращенные должны умереть перед началом трансформации, а магия ведьм не действует на мертвых. Есть вероятность, что яд Малькольма убьет Лейн до того, как Тэ-Лена успеет что-нибудь сделать, даже если Ишабаль введет тело в состояние стазиса своей магией.

Лоррет поерзал на стуле.

– Я не верю ей, – сказал он и добавил, прежде чем я успела уточнить кому: – Этой ведьме. Ведь из-за них, из-за драконьих любовниц, все и началось когда-то. В результате мы оказались… там, где оказались. Если бы не ведьмы, не было бы вампиров.

– Да ладно! Только не говорите мне, что вы до сих пор верите в эти байки, – прозвучал с порога тихий мелодичный голос. Принадлежал он, конечно же, Ишабаль. Ее густые рыжие волосы, собранные заколкой на макушке, волной падали на спину, кинжально-острый взгляд аквамариновых глаз был устремлен на Лоррета. – Сколько себя помню, мой народ подвергается гонениям из-за этих подлых кривотолков. Мы много веков назад доказали, что не имеем отношения к проклятию крови, поразившему фейри. Клан Балкидер был одним из пяти домов, которым ваш покойный король Даянтус поручил найти средство против фейрийского проклятия, и мы сыграли существенную роль в этом деле. Я пришла сюда по доброй воле для того, чтобы помочь дочери узурпатора, назначившего награду за головы моих родственников. По-моему, ты должен быть благодарен, воин. – Она прищурилась. – Увы, не знаю твоего имени.

– Ты прекрасно знаешь мое имя, – проворчал Лоррет. – Мы уже встречались, ведьма.

– Неужели? – Ишабаль одарила его ехидным взглядом. – Должно быть, я запамятовала.

Рэн, шарахнув по столу кулаком, мрачно взглянул на нас:

– Довольно. Мы все на пределе. Еще не хватало устраивать тут склоки. Лоррет, Ишабаль права. Она пришла помочь, хотя ничем нам не обязана.

Глаза Лоррета сверкнули настоящей ненавистью, что меня удивило, но он тут же опустил голову и извинился перед ведьмой:

– Прошу прощения. Мы все благодарны тебе за то, что ты пришла.

Слова были правильные, однако, как мне показалось, прозвучали они неискренне. Рыжеволосая Ишабаль, впрочем, явно испытала злорадное удовольствие от того, что барда вынудили уступить в их споре. Атмосфера в библиотеке так сгустилась от всеобщего напряжения, что воздух ножом можно было резать. Разрядить обстановку с помощью какого-нибудь похабного анекдота, услышанного в кузнице, я не решилась, тем не менее надо было срочно что-то сделать, поэтому я бросила взгляд через плечо на Кэрриона:

– Расскажи-ка всем, как ты назвал свой меч…

Под потолком с грохотом разверзлась черная дымная дыра.

Из дыры выпало что-то большое, темно-синее, и обрушилось на стол.

Книги посыпались на пол.

Деревянная столешница разлетелась в щепы.

– Мать твою! – взревел Рэн.

Он первым из тех, кто был в библиотеке, бросился к Эверлейн. Это она упала прямо из гребаного потолка. Воронка теневого портала, всегда располагавшаяся вертикально, в этот раз почему-то вращалась горизонтально на расстоянии десяти футов от пола. И Эверлейн только что разрушила наш план спокойно войти в портал вместо нее.

– Мать твою! – вслед за Рэном выпалил Кэррион.

– Скорей! – Лоррет, перескочив через обломки стола, грубо дернул меня за руку. Похоже, шутки закончились. У него на лице отчетливо читалось, что он задумал, и я была с этим полностью согласна, но…

– Стой! Мой меч!

Какая же я идиотка! Утешителя не было у меня на поясе – я думала, у нас еще есть время. Таладаюс сказал, что Малькольм будет ждать Кингфишера, когда стемнеет, а сумерки еще не сгустились окончательно. Я не была готова!

– Кэррион, ты первый! – крикнула я.

Утешитель лежал на книжной полке у дальнего окна. Я рванула к нему, схватила, развернулась…

Лоррет и Рэн поднимали Кэрриона к теневому порталу – верхняя часть его тела уже скрылась в черном дыму. А в следующий миг он как будто сам подтянулся, ухватившись за что-то: ноги дернулись и тоже исчезли в дыре.

– Сейрис! – прохрипела Эверлейн.

Она не умерла! Пока я мчалась обратно к протянутым рукам Лоррета, успела поблагодарить богов за то, что моя подруга жива. Но обнять ее у меня не было времени, только крикнуть:

– Я скоро вернусь, Лейн!

Лоррет обхватил меня за талию, Рэнфис взялся за ноги. И когда два могучих воина уже закидывали меня в портал, до моих ушей донесся лихорадочный вопль Эверлейн:

– Сейрис! Стой! Вода!

Паниковать было поздно. И уточнять, что она имеет в виду, – тоже. Дымная воронка завладела мной, ледяной ветер взметнул одежду, дернув меня к себе, во тьму. Я вслепую попыталась нащупать, за что там хватался Кэррион, когда забирался в портал, но никакой опоры не было. Что-то произошло с силой тяжести, меня резко перевернуло в пустоте, и…

Вдруг я начала п                        а                           д                              а                                  т                                     ь                                        .                                          .                                             .

Ветер выжимал слезы из крепко зажмуренных глаз. Я все-таки попыталась их открыть – и пожалела об этом. Восемьдесят футов пустоты были подо мной, а в самом низу зыбился, поблескивая и переливаясь бликами, огромный отрез черного шелка.

Нет.

Это был не шелк.

Это была вода.

Озеро.

Я разинула рот, чтобы заорать, и в ту же самую секунду врезалась в водную гладь, как метеор в землю.

Боль.

Во всем теле.

Я не могла ды…

БОЛЬ!

О боги…

Я не могла дышать.

Ребра раскалывались, адская му́ка перекатывалась огненным шаром по позвоночнику, голова разваливалась на куски.

Ледяная вода жалила уши и глаза. Вокруг было черным-черно, я не знала, где верх, где низ.

Тело, охваченное беспросветной паникой, отреагировало само – ноги бешено задергались, загребая воду, руки попытались нащупать хоть какую-то опору, но ухватиться было не за что. Меня окружала только вода. Гребаная вода была повсюду.

Легкие горели, отчаянно требуя кислорода. Мне необходимо было сделать вдох. Вынырнуть на поверхность. Дышать. Необходимо…

Тело качнулось от какого-то движения рядом. Меня дернули в сторону. Я почувствовала чьи-то руки. Кто-то нашел меня во мраке. Я по-прежнему ничего не видела, но заизвивалась, заработала ногами сильнее, потянулась к спасению онемевшими от холода ладонями. Что-то нащупала – кажется, ткань, и вцепилась в нее изо всех сил. Сердце барабаном гремело в ушах, когда что-то стремительно увлекло меня вверх.

Еще немного – и моя голова оказалась над поверхностью воды. Я втянула воздух со страшным хриплым стоном, но паника не отпустила. Мне по-прежнему грозила опасность. Под ногами не было опоры. Я должна была погибнуть…

– Спокойно, Сейрис. Все хорошо, хорошо. Просто дыши. Еще пара секунд, и мы будем на берегу.

Лоррет. Лоррет крепко меня держал. Я не видела его лица, меня трясло в его объятиях, зубы клацали. Он могучими рывками греб одной рукой и ногами к берегу так, будто за нами гнались демоны из преисподних. Понадобилось больше обещанной пары секунд, чтобы добраться до суши. Больше, но не намного.

Я всхлипнула, пытаясь сесть на камнях среди волн, тихо плескавших у берега озера. Тело плохо мне подчинялось. Несколько ребер наверняка были сломаны. Когда я попыталась вдохнуть полной грудью, возникло ощущение, будто мне в бок воткнули кинжал.

– Где… Кэррион? – выдохнула я.

К счастью, Лоррет вроде бы совсем не пострадал от падения. Он поднялся на ноги по колено в воде, внимательно вглядываясь в темную гладь. Я в вечернем сумраке вообще ничего не могла различить – наверное, потому, что у меня голова раскалывалась от боли.

– Вон он! Я его вижу! – тяжело дыша, проговорил Лоррет. – Жди здесь, я за ним.

Ха! Он что, думал, я могу куда-нибудь свалить, не дождавшись? Сесть не получилось, и я перевернулась на спину – в лопатки впивались острые мелкие камушки. Небо было затянуто таким плотным облачным покровом, что весь мир вокруг тонул во тьме. Поначалу мне мало что удалось разглядеть. А потом, когда боль в груди слегка отпустила и глаза приспособились к темноте, я увидела очертания отвесной скалы, возвышавшейся позади меня над берегом. Скала была из черного обсидиана, гладкого, как стекло. И ее высота составляла футов сто, не меньше.

– Пять гребаных преисподних и еще одна, – промычала я себе под нос.

За последние три минуты случилось как-то слишком много всего. Я стояла в библиотеке Калиша, на стол из ниоткуда грохнулась моя подруга, меня закинули в теневой портал сомнительного вида, я пролетела расстояние в восемьдесят футов сверху вниз, ударилась о поверхность озера, не успев сгруппироваться, и чуть не утонула в ледяной воде. Все это было не забавно.

Я кое-как приняла сидячее положение, увидев, что Лоррет наконец вынырнул из озера и плывет к берегу с Кэррионом на буксире. Когда он выволакивал вора на камни, тот не мог держаться на ногах самостоятельно, и это было недобрым знаком. Мои опасения усилились, как только Лоррет уложил его на спину, – глаза у Кэрриона были закрыты, губы посинели.

Забыв о боли, я подползла к ним на четвереньках:

– Почему он еще не очнулся?

– Наглотался воды, – напряженно ответил Лоррет. Он встал рядом с Кэррионом на колени и вдруг с размаху шарахнул его кулаком по грудине. Таким ударом можно было выбить дух из самых могучих бойцов, но Кэррион даже не охнул.

– Давай же, дыши, – пробормотал Лоррет и снова шарахнул его по груди.

Никакой реакции не последовало.

Я перепугалась до смерти.

– Кэррион Свифт, если ты не очухаешься прямо сейчас, я всем твоим паскудским дружкам в Третьем секторе скажу, что ты никуда не годишься в постели!

Лоррет нанес еще один мощный удар ему в солнечное сплетение.

– Клянусь, всем и каждому скажу! – выкрикнула я.

Кэррион подскочил, будто его поразила молния, перекатился на бок, и его вырвало фонтаном озерной воды. Он закашлялся, зафыркал, и его снова вырвало. Уф, ну слава богам… Я тяжело осела на задницу, обменявшись взглядами с Лорретом – мы оба испытали облегчение. Закончив блевать, Кэррион растянулся на спине, покосился на меня с бешеным прищуром и прохрипел:

– Даже не смей… про меня… врать!

Нас осталось трое. Рэнфис так и не появился.

Генерал подсадил Лоррета в теневой портал и крикнул вдогонку: «Вперед!»

– Когда воронка меня втягивала, я почувствовал, что портал закрывается, – сказал бард, когда мы все немножко пришли в себя. – Если бы я прыгнул в нее секундой позже, эта колдовская штуковина разрубила бы меня пополам.

У него было на пару секунд больше времени, чтобы осмыслить предупреждение Лейн насчет воды. В начале падения Лоррет быстро сообразил, что к чему, и сгруппировался перед соприкосновением с поверхностью озера. А Кэррион никакого предупреждения не получил вовсе. Он ударился о воду плашмя всем телом. И я, видимо, тоже. Это объясняло тот факт, что теперь мы оба шипели от боли на каждом вдохе и выдохе.

Лоррет порылся в мокрых карманах и достал кожаный мешочек, края которого были стянуты шнурком. Пока мы с Кэррионом, кряхтя и охая, поднимались на ноги, он извлек из мешочка стопку листьев, помахал ими в воздухе, стряхивая воду, и каждому из нас протянул по два:

– Разжуйте их и держите под языком. Только не глотайте ни в коем случае, а то через пять минут начнется такой понос, что штаны снять не успеете.

– А что это? – поинтересовался Кэррион.

– «Вдовье горе». Оно притупит боль на несколько часов. Вернее, даже не притупит, а полностью снимет. Мы всегда носим листья этого растения при себе, на случай если понадобится сражаться после ранения.

– А почему такое странное название, если оно помогает выжить в бою? – Я скривилась, раздавив листья зубами: они оказались ужасно горькими.

– Потому что это растение дает ложное ощущение, будто ты одной левой можешь разнести целую армию фидеров, и быстро вызывает привыкание. Многие воины принимают «вдовье горе» как лекарство в первый раз, чтобы заглушить боль во время сражения. Потом они принимают его еще раз. И еще. А потом умирают.

– Ага. Спасибо, что предупредил. – Я разжевала листья, с особенным тщанием стараясь не проглотить их, потом затолкала получившуюся кашицу под язык и почти сразу почувствовала обезболивающий эффект.

Сначала в голове слегка прояснилось. Затем восприятие обрело небывалую остроту́.

Где это мы, блин, находимся?

Я хорошенько огляделась, и увиденное мне не понравилось. Мы стояли на отмели в небольшой бухте. Позади нас тесным рядом заостренных зубов высились скалы. Они охватывали бухту так, что не было никакой возможности обойти их по суше ни справа, ни слева. Выбраться из бухты можно было только двумя способами: либо вернуться в воду и плыть вдоль скал в поисках выхода на сушу – что было очевидным образом исключено, поскольку ни Кэррион, ни я не умели плавать, – либо совершить восхождение. Мы все трое запрокинули головы, разглядывая черную отвесную стену из обсидиана, и каждый из нас побледнел.

Вывалиться из теневого портала над озером и удариться о поверхность воды было крайне неприятно. Но сорваться с огромной скалы и приземлиться на острые камни?.. Это выглядело как обещание поездки на тот свет без шанса вернуться обратно, а я к такому путешествию еще не была готова.

К счастью, у нас с Кэррионом имелось кое-что общее: мы оба обладали огромным опытом в скалолазании. Точнее, в лазании по стенам, потому что бо́льшую часть жизни в Третьем секторе мы именно этим и занимались. Стены там были повыше черной скалы и куда опаснее для восхождения. А «вдовье горе» активно гнало нас на подвиги.

– Ну что, сделаем это? – Кэррион снова задрал голову, разглядывая кромку скалы.

Кингфишер был где-то за кромкой.

Я знала, что он там. Чувствовала его присутствие.

Тоже запрокинув голову, я принялась рассматривать вершину, на которую предстояло подняться, и оцепенела, потому что увидела снег. Пухлые хлопья медленно падали на меня, лениво кружась в воздухе. Лишь когда я смахнула их со щеки и обнаружила на пальцах сероватый порошок, до меня дошло, что это не снег вовсе.

С неба над Гиллетраем падал пепел.

Как только я ухватилась за первый выступ на скале, чтобы начать подъем, в ночной тьме грянул оглушительный рев. Столько обезумевших голосов слились в отчаянном вопле, что галька затряслась и зашуршала у нас под ногами.

– Аннорат мор!

– Аннорат мор!

– Аннорат мор!

– Наверх! – заорала я. – Наверх!

Мы поднялись на скалу всего за несколько минут.

И почему-то – наверное, по милости богов – целыми и невредимыми.

Руки у всех троих были изодраны о камни в кровь, но это не имело значения. Когда мы взобрались на кромку и откатились от края, нашим взорам предстало зрелище, достойное худшего ночного кошмара.

Прямо перед нами высился гигантский полукруглый амфитеатр, развернутый ареной к озеру. Зрительские ряды уходили ступенями ввысь до бесконечности. Сооружение, если это можно так назвать, было ошеломительно огромным, настолько, что разум отказывался осмыслить его масштабы. Это была какая-то непостижимая мегаструктура. Сотни тысяч зрителей сидели на трибунах и ревели во всю глотку: «Аннорат мор! Аннорат мор! Аннорат мор!»

Чудовищный хор пробрал меня до костей. Это были первые слова, которые я услышала от ртути еще в кузнице Зимнего дворца. Те самые слова, которые неожиданно для меня поразили Кингфишера. Он тогда казался напуганным. И теперь я знала почему. Это был не просто амфитеатр. Это было место бойни.

– Что они кричат? – выдохнул Кэррион.

Лоррет дрогнувшим от ужаса голосом проговорил:

– «Освободи нас!»

«Освободи нас! Освободи нас! Освободи нас!»

Теперь этот рев звучал у меня в ушах на моем языке, будто мозг сам синхронно переводил услышанное. Сотни тысяч душ требовали освобождения. Смотреть на них было невыносимо.

Я сосредоточила внимание на том, что было у амфитеатра вместо арены: глубокий котлован с выстроенным на дне лабиринтом простирался перед нами. По другую сторону лабиринта я смутно видела помост, на котором кто-то сидел. А у помоста, на верхней площадке каменной лестницы, ведущей вниз, в лабиринт, стоял Кингфишер. Он был всего лишь черным пятнышком, крошечным по сравнению с колоссальным сооружением, которое растянулось полукругом, но я знала, что это он. У меня не было ни малейших сомнений.

– На что я сейчас смотрю? – прошептал Лоррет. – Перед нами разверзлись все пять преисподних?

Ему ответили. Голос, прозвучавший прямо за нами, выстудил кровь в моих венах. В последний раз, когда я его слышала, он умолял о пощаде в Зале зеркал дворца королевы Мадры. Теперь же он сказал:

– Вообще-то, это только первый круг ада, Лоррет Сокрушитель Шпилей. Но я буду счастлив показать тебе все пять преисподних.

Харрон, капитан гвардейцев Мадры, стоял за спиной у Лоррета. В глазницах черепа, обтянутого полупрозрачной, иссохшей, изрезанной морщинами кожей, тускло поблескивали вместо глазных яблок шарики живого серебра. Тонкие потрескавшиеся губы растянулись в широкой ухмылке, обнажив обломки зубов. А потом я увидела, что он приставил к шее Лоррета кинжал.

– Я перережу тебе глотку прямо сейчас, если помешаешь мне схватить девку, – прошипел он в ухо барду. Нелепые глаза завертелись в глазницах, и я поняла, что теперь он смотрит на меня, только по наклону его головы в мою сторону. Ухмылка сделалась совсем зловещей. – От тебя сплошные неприятности, Сейрис. Ты должна была сдохнуть в Зале зеркал. Надо было сразу удавить тебя, как кутенка. Но не беда, не беда. Возможно, так оно и к лучшему…

Как Харрон оказался здесь, в Ивелии? Я смотрела на него и не верила своим глазам.

Лоррет мог бы легко его разоружить. Лоррет был могучим фейрийским воином, а капитан – всего лишь человеком. Довольно отмороженным на вид, надо признать, но все-таки человеком. Лоррету ничего не стоило резко развернуться и перехватить кинжал. И можно было не сомневаться, что именно это он и сделал бы… если бы на обрыв у нас за спиной не начали выбираться вампиры.

Их были сотни. Они приближались к нам, припадая к земле, на всех четырех конечностях; из оскаленных ртов капала густая ядовитая слюна. Эти фидеры выглядели свеженькими и от того казались еще страшнее. Одежда на всех была грязная, но по большей части целая, не обветшавшая. Плоть еще хорошо держалась на костях. Разложение скоро сделает свое дело, но пока они выглядели как фейри. И эти фейри хотели нас сожрать. Волна вампиров катилась вперед безудержным приливом, но тотчас замерла, стоило Харрону вскинуть руку. Откуда у капитана зильваренских гвардейцев власть над монстрами?

Вытянутая рука Харрона задрожала от напряжения. С воздухом неподалеку от Кэрриона что-то произошло – он словно загустел, отвердел, раскололся, как стекло, брызнув осколками, и завертелся воронкой со звуком, похожим на предсмертный визг.

– Идти тут далековато, – пояснил Харрон. – И к тому же было бы досадно потерять вас в самом начале игрищ, правда? – Он кивнул на воронку. – Быстро в портал. Если поторо́питесь, возможно, успеете попрощаться со своим дружком.

То, что я видела перед собой, не имело ничего общего с теневым порталом Кингфишера. Воронка Харрона была неправильной. Казалось, ее появление противоречит всем законам природы и магии, выворачивает их наизнанку, – я нутром чуяла, что ступать в этот портал нельзя. Но был ли у меня выбор? На краю скалы уже столпилось не меньше трех сотен фидеров. В глазах у каждого зияла пустота. От фейри, которыми они недавно были, ничего не осталось. В пустоте был только голод. Только смерть. Не будь на скале вампиров, я бы скорее прыгнула обратно в озеро, чем ступила в мерцающее искаженное пространство Харронова портала… Но тут я перехватила взгляд Лоррета, и он мне кивнул:

– Все хорошо, Сейрис. Иди. Мы за тобой.

Оставалось только уповать на милость богов. Я кинула взгляд через плечо на помост, на крошечную черную фигурку, стоявшую над каменной лестницей, и у меня засосало под ложечкой.

«Мы здесь, Фишер. Мы идем к тебе, и будь что будет».

Я не надеялась на ответ, но, уже ступив в портал, услышала его.

«Сейрис? – Голос Кингфишера, пронизанный паникой, раздался в моей голове. – Сейрис, тебе сюда нельзя!»

Поздно. Воронка Харрона уже разметала меня в клочья.

Он был первым, кого я увидела.

Иначе и быть не могло.

Сердце мое и душа всегда находили его безошибочно.

Кингфишер, весь в крови, стоял на коленях у нескольких ступеней, ведущих на помост. На нем было много резаных и колотых ран. Волосы слиплись от пота. Серебряный латный воротник с оскаленной мордой волка поблескивал на шее, забрызганный кровью – вперемешку алой и черной, – кожаные доспехи были изодраны, исцарапаны, нагрудник разрублен в нескольких местах. Наручи побурели от запекшейся крови. Кингфишер выглядел измученным, дышал судорожно и хрипло. Он не повернул головы в мою сторону, лишь покосился краем глаза, и я увидела в этом взгляде страх и опустошение.

«Тебя не должно здесь быть, Оша», – сказал он в моей голове, и слова его звучали обреченно.

Плечи Кингфишера поникли, глаза закрылись, когда из портала у меня за спиной один за другим показались Лоррет и Кэррион, а следом – Харрон.

«Я хотел спасти тебя от этого. Я не должен был допустить, чтобы ты страдала вместе со мной». Вдруг, словно его пронзила молния, Кингфишер запрокинул голову так, что мышцы на ней натянулись канатами, и оскалил зубы в мучительной гримасе.

– Нет! – Я бросилась к нему, но меня отказались нести собственные ноги, и я застыла на месте, парализованная.

Ледяной голос рассек воздух, со свистом, как коса:

– Приветствую вас, друзья! Добро пожаловать! Раз уж никто не потрудился официально представить нас друг другу, давайте знакомиться…

– Боги неумирающие, – прошептал у меня над ухом Лоррет.

Я не хотела отрывать взгляд от Кингфишера, но мне пришлось это сделать. Нужно же было узнать, кто…

Гребаные…

двадцать пять…

преисподних.

Должно быть, мне это померещилось от «вдовьего горя».

Глюки – другого объяснения я не находила.

В центре помоста сидел Малькольм – его я узнала по тонким, изящным чертам и длинным серебристым волосам. Предложение знакомиться исходило от него, в этом не было сомнений, потому что с теми, кто находился по обе стороны от него, я уже была знакома. И они тоже прекрасно меня знали.

Справа от Малькольма на помосте восседал Беликон.

Слева… Мадра.

Оба были в парадном королевском облачении. Ивелийский самодержец – в темно-зеленом бархате. Повелительница Зильварена – в сверкающем золоте.

Я поморгала в надежде, что они исчезнут, но не тут-то было. Оба остались на месте. Это казалось невозможным, но Беликон и Мадра во плоти сидели рядом с королем вампиров.

Кэррион смертельно побледнел, его привычную беспечность как ветром сдуло. Он уставился на троицу, расположившуюся на помосте, взглядом, который пылал настоящей ненавистью.

– Поскольку никто по-прежнему не спешит вас представить, – продолжил Малькольм, – возьму на себя труд предположить, что ты Сейрис. Судя по стати и эмблеме с оскаленным волком у тебя на груди, ты один из «Лупо проэлиа» Кингфишера, однако не тот генерал, который столько лет досаждает мне более других. Определенно нет. Я встречал Рэнфиса. А значит, ты Лоррет. Тот самый Лоррет, что обрушил башни в Бариллиэте и убил тем самым тысячи моих детей. – Холодные серые глаза сверкнули яростью, однако гнев Малькольма утих, когда он перевел взгляд на Кэрриона. – А тебя я не знаю.

Контрабандист изобразил низкий поклон, но без малейшего почтения – с откровенной шутовской издевкой:

– Я Кэррион Сви…

Малькольм кивнул Харрону, и тот обрушил рукоятку кинжала на затылок Кэрриона. Удар заставил парня замолчать и бросил его на колени.

Кингфишер зарычал, по-прежнему корчась от странного приступа боли, терзавшего его тело, – это было видно. Мы с Лорретом схватились за мечи, но Беликон расхохотался, предупреждающе вскинув руку:

– Пожалуйста, без глупостей. Мечи вам тут не помогут. Неужто вы не чуете, что витает в воздухе? – Он осклабился, указав на небо, с которого по-прежнему падали, кружась, хлопья пепла. – Это место – не что иное, как кладбище. Здесь воздух пронизан смертью, а твердь под вами – прах и кости. Ваша магия здесь бессильна.

Мадра издала презрительный смешок. На ее прекрасных волосах, заплетенных в тяжелую косу, сверкнула корона.

– Надо было позволить им рискнуть, брат. Мне так хотелось увидеть их лица в тот момент, когда они сами поняли бы, в какое безвыходное положение попали.

Брат?.. Она назвала Беликона братом?!

Человек, фейри и вампир – все трое с одинаковым чувством злорадного удовлетворения смотрели на нас, пришедших в замешательство.

Я не сумела удержать язык за зубами:

– Вы правда считаете ее своей союзницей? Большая ошибка. Это Мадра заморозила ртуть и закрыла порталы между вашими мирами.

Беликон фыркнул:

– Ну ясное дело, это была она. Кто же еще? Мы всегда знали, что это сделала Мадра. И поначалу, конечно же, злились. Но удивительное дело – с течением веков подобные мелкие размолвки кажутся такими незначительными…

– Да-да, – кивнула Мадра. – К тому же порталы мне пришлось закрыть только потому, что вы послали того зверя убить меня. Так что мне тоже было на что злиться.

Беликон склонил голову, милостиво принимая обвинение:

– Так и есть, так и есть. Ты совершенно права, сестра. Ошибок наделали обе стороны. К счастью для всех нас, мы нашли возможность уладить разногласия. И теперь, когда наш Триумвират снова воссоединился, мы вместе куда могущественнее, чем были прежде.

Выходит, Беликон все знал? Много веков ему было известно, что Мадра закрыла порталы, но обвинял он при этом отца Кингфишера. Беликон отправил Финрана в Зильварен на верную смерть, а потом всенародно возложил на него, владетеля Калиша, вину в том, что сообщение между мирами прервалось. Назвал его предателем и бросил тень позора на весь Калишский дом… Эдине, супруге Финрана, пришлось за это расплачиваться, и Кингфишеру тоже – всю жизнь.

Я задохнулась от ярости, не сводя глаз с ивелийского короля.

И Лоррет, похоже, разделял мою ненависть.

– Стыд и позор на твою голову! – процедил он сквозь зубы. – Как ты можешь сидеть рядом с Малькольмом, Беликон? Наш народ ведет с ним войну столько лет…

– Войну? – ухмыльнулся король фейри. – Мы с ним никогда не воевали, дурень. Я всего лишь кормил армию своего брата.

Ну вот, опять прозвучало слово «брат». Я все еще не понимала до конца, что тут творится, но некоторые фрагменты головоломки уже начинали складываться в единую картину. Беликон отказывался поставлять провиант и оружие в Иррин. Он ввел в королевстве запрет на торговлю серебром – единственным металлом, с помощью которого можно убивать таких, как Малькольм, – и не допускал его поставок на юг. Логично – зачем снабжать всем необходимым воинов, которым суждено погибнуть и пополнить собой ряды мертвецов в полчищах короля вампиров? Зачем давать оружие бойцам, если король фейри не хочет, чтобы они убивали врагов?

– Может, дашь своей игрушке перевести дух, Малькольм? – промурлыкала Мадра, с пристальным интересом наблюдавшая за Кингфишером. – Жаль будет, если он сдохнет до того, как начнется игра. Мне любопытно посмотреть, одержит ли он над тобой верх в этот раз. А прошлый я, увы, пропустила.

Малькольм усмехнулся:

– О, разумеется! Я ведь обещал тебе развлечение. Прости, сестра. – Он не сделал никакого видимого жеста, чтобы избавить пленника от незримой муки, которой подвергал его все это время. Просто Кингфишер, стоявший на коленях, вдруг обмяк, упершись обеими руками в каменные плиты, и судорожно глотнул воздух, явно почувствовав свободу. Малькольм поднес ко рту кубок из граненого хрусталя с густой, тягучей, темной жидкостью, и его бледные губы окрасились алым. Кровавая улыбка источала веселье, когда он опять заговорил: – До чего же отрадно, что мы снова вместе, все трое! Я скучал по тебе, Мадра. Мы так чудесно веселились тут, особенно в последнее время. Падение Гиллетрая было грандиозным зрелищем, правда ведь, братец?

– О, дух захватывало! – согласился Беликон. – Ты ведь тоже там был, пес, верно? Ты все видел от начала до конца. У тебя местечко было, можно сказать, в первом ряду!

– Пошел ты на х… х-хрен… – прохрипел Кингфишер. – Я тебя… уничтожу.

Сердце гремело кузнечным молотом у меня в груди, кровь кипела. Отец Эверлейн поднялся на ноги и двинулся вниз по ступеням помоста к Кингфишеру. Его лицо искажала ненависть.

– Такой же, как Финран, – процедил король Ивелии. – Надменный грубиян. Гордец, уверенный в своей правоте. Но на самом деле ты всего лишь пыль у меня под ногами, Кингфишер. – Это имя прозвучало из уст Беликона как ругательство. – Может, расскажешь своим драгоценным друзьям, что ты тут натворил, а? – Он сгреб Кингфишера за волосы и дернул его голову назад. – Что, сынок? Язык проглотил? О, погоди-ка. Вот в чем дело! Ты ведь просто не можешь об этом рассказать, да?

С неожиданным для его габаритов проворством Беликон вдруг ударил Кингфишера коленом в лицо так, что тот повалился на камни. Толпа на трибунах взревела еще громче, будто выражала одобрение.

– Нет! – Я рванулась вперед, но чьи-то руки удержали меня на месте.

Это были гвардейцы из Зимнего дворца. Стражи Беликона, обычные фейри. Откуда они здесь? Я взглянула в глаза парню, который крепко держал меня за правую руку, и увидела в них стыд. Он понимал, что делает нечто неправильное, и все равно покорно выполнял приказы психопата.

– Отпусти меня! – взмолилась я, но гвардеец не шелохнулся.

Тем временем Беликон, раскинув руки, повернулся вокруг своей оси, как артист на сцене. Его хохот разнесся над помостом.

– Как считаешь, Малькольм, не поведать ли нашим зрителям о том, что он здесь совершил? Или освободим его от клятвы и позволим самому рассказать?

Малькольм еще раз пригубил кровь из хрустального кубка и пожал плечами, обводя взором сотни тысяч фейри, занимавших трибуны амфитеатра.

– Думаю, надо спросить у гиллетрайцев, – проговорил он беспечным тоном. – Ведь это он их всех убил.

– Лжец! – Лоррет готов был броситься на помост и оторвать голову королю вампиров голыми руками. – Это не его вина!

«Он их всех убил…» Что Малькольм имеет в виду? Я тоже обвела взглядом трибуны, на этот раз заставив себя присмотреться к зрителям внимательнее. Бесчисленные ряды были заполнены фейри в черных одеждах и с кожей того же цвета…

Стоп.

Кожа была не черная. Обуглившаяся. И одежда не черная. Обгоревшая, покрытая золой. Рты зрителей были перекошены в страшном крике. А глаза… О боги, у них не было глаз вовсе или глазные яблоки вытекли из черных провалов, застыв на щеках обугленным желе. Мужчины, женщины, дети на трибунах – все были мертвы. Сгорели заживо. Но они шевелились и кричали, пойманные в ловушку бесконечного страдания.

Кэррион, которого удерживали фейрийские гвардейцы, тоже был потрясен открывшимся нам кошмаром.

– Охренеть… – пробормотал он.

Беликон, потирая руки, наслаждался ужасом, написанным на наших лицах.

– Ты прав, Малькольм. Надо спросить у них. – И он заорал сверхъестественно громко, так, что громовой голос облетел весь амфитеатр: – Что скажете, фейри Гиллетрая? Должен ли я вернуть псу дар речи? Хотите, чтобы он признался в своих преступлениях?

Рев грянул со всех сторон таким оглушительным крещендо, что я не могла разобрать слова. Поддержали зрители предложение Беликона освободить Кингфишера от клятвы молчания, которая до сих пор не позволяла ему говорить о давних событиях, или нет? В этом гвалте было не разобрать. Но Беликон казался довольным их ответом.

– Отлично, так тому и быть. Фейри Гиллетрая сказали свое слово. – Он повернулся к Кингфишеру, взял его за плечи и грубо встряхнул. – Я освобождаю тебя от данной нам клятвы, Кингфишер, Палач Гиллетрая. Можешь говорить. Расскажи своим друзьям о сделке, которую ты заключил с нами много лет назад.

Кингфишер вытер рукавом кровь на разбитых губах и начал подниматься с колен. Казалось, он собрал для этого последние силы, но, пусть и медленно, ему удалось выпрямиться. У меня чуть не разорвалось сердце, когда он пошатываясь шагнул к нам и стали видны все его раны.

«Ты едва держишься на ногах».

В его глазах была такая му́ка… Но вовсе не от порезов, покрывавших все тело. От того, что мы в Гиллетрае.

«Со мной все будет нормально, Оша». Его голос, прозвучавший в моей голове, был едва слышным шепотом.

Лоррет подался было к Кингфишеру, чтобы помочь ему устоять, но Харрон с рычанием дернул его обратно.

– Что они с тобой сделали? – спросил бард Кингфишера.

Тот улыбнулся, показав испачканные кровью зубы:

– Они бы назвали это… расправой? Так, Харрон?

– Ты получил меньше, чем заслуживаешь за то, что сам сделал со мной, – процедил гвардеец. – Я бы удавил тебя своими руками, если бы…

– Заткнись, человек! – рявкнул Беликон. – Кингфишер должен поведать нам свою историю. Давай, пес, расскажи, как ты собирался меня победить.

И Кингфишер устало заговорил:

– Орда подошла к вратам Гиллетрая. Там было двадцать тысяч вампиров. Наша армия на юге отбивала атаку другого войска, меньшего по численности. Но та атака оказалась отвлекающим маневром. О том, что лучшие подразделения вампиров Малькольма двинулись на Гиллетрай, мы узнали слишком поздно. Через теневой портал я мог перебросить только несколько воинов. Мы с Рэнфисом и другими «волками» поспешили в город, чтобы спасти столько мирных жителей, сколько сможем.

– Какая самонадеянность, – фыркнул Беликон. – Семерка фейри против двадцати тысяч вампиров. Он ведь правда думал, что сумеет их одолеть!

Кингфишер продолжил, не обратив внимания на реплику короля:

– Мы опоздали. Орда уже ворвалась в город, когда мы прибыли. В тот день там отмечали праздник Первой песни, весь Гиллетрай гулял и веселился на улицах. Это упростило вампирам задачу. Они пронеслись по городу волной саранчи, истребив все живое: выпили кровь фейри или предали их мучительной смерти.

Лоррет кивал поникшей головой, уставившись себе под ноги, будто уже знал о тех событиях и ему больно было слышать о них вновь. Но он вскинул глаза на Кингфишера, когда тот продолжил:

– Я оставил Рэна с «волками» и пошел искать Малькольма. Решил, что сам его убью, один на один. Но сначала мне на глаза попался не Малькольм. Сначала я нашел того мерзавца, который убил мою мать.

Беликон провел кончиком языка по длинным верхним клыкам:

– Думаешь застыдить меня до смерти прошлыми грехами? Разбежался! О твоей суке-мамаше болтали, что она величайшая прорицательница из ныне живущих, но на самом деле Эдина ни на что не годилась. – Король хмыкнул. – Как только она разродилась девчонкой – моей как-никак, я перерезал суке глотку. Меня достало ее гребаное вранье.

– Она никогда не лгала тебе, – бесстрастно произнес Кингфишер. – Не смогла бы солгать даже под страхом смерти.

Беликон отмахнулся:

– Не отвлекайся. Расскажи им о сделке, которую мы с тобой заключили.

– Малькольм вошел в город во главе своего войска. И я узнал, что они с Беликоном не враги. Эти двое были союзниками еще до того, как на наш род обрушилось проклятие крови. Но до сегодняшнего дня я не знал, что в их альянс входит еще и Мадра. Я хотел спасти тех немногих горожан, которые остались живы, и Беликон предложил мне сделку. Он взял монету – самую мелкую из тех, что имели хождение только в Гиллетрае. С одной стороны там был вычеканен древесный лист, с другой – рыба. Он сказал так: если монета ударится оземь и ляжет листом вверх, Малькольм уведет орду из города, никому больше не причинив вреда. Если же монета ударится оземь и ляжет вверх рыбой, они завладеют городом и уничтожат его, а мне придется отдать им последних уцелевших фейри на растерзание и встретиться с Малькольмом на поле битвы.

– Ты пропустил самое интересное, – вмешался Беликон и обратился к слушателям: – По условиям сделки пес не мог прикасаться к монете или как-то влиять на нее в полете. Ему запрещалось причинять вред мне или моему брату, до того как определится исход по жребию. Ни один волос не должен был упасть у меня и у Малькольма с головы. Пока монета не решит судьбу Гиллетрая, он также не имел права никому рассказывать о нашей сделке, равно как и о том, что мы с Малькольмом – союзники. И пес согласился. Ему так отчаянно хотелось спасти горстку горожан, что он дал мне кровный зарок.

– А теперь внимание! – подал голос с помоста Малькольм. – Моя любимая часть истории!

Беликон встал рядом с Кингфишером – так близко, что почти касался его щеки кончиком носа. Видимо, предполагалось, что Кингфишер должен испугаться, но он смотрел только на меня. До злобного куска дерьма в королевской мантии ему не было дела.

– Я бросил монету… – сказал Беликон.

– А я ее поймал! – Малькольм поднял кубок с кровью, словно поздравлял самого себя.

– Монета не ударилась оземь, – едва слышно прошептала я.

– Монета не ударилась оземь! – громогласно возликовал Беликон.

В прекрасных глазах Кингфишера была неутолимая печаль. Ртуть тонким кружевом обвилась вокруг правого зрачка – спокойная, неподвижная.

– Дети Малькольма устроили пир, правда же, пес? – расплылся в глумливой усмешке Беликон, подступив к Кингфишеру еще ближе, почти касаясь лбом его виска.

Кингфишер по-прежнему на него не реагировал. Он сохранял поразительное самообладание. Мои глаза увлажнились, но не скатилось ни слезинки. Я неотрывно смотрела на крылья, простертые вверх из-под серебряного латного воротника.

– И тогда я сжег город, – сказал Кингфишер. Он не пытался юлить, даже не думал менять финал истории в свою пользу. – Я запер городские ворота – захлопнул ловушку. Орда Малькольма уже убила всех жителей. Они на глазах превращались в фидеров. Гиллетрай был домом для двухсот тысяч высших и меньших фейри. Если бы они присоединились к полчищу Малькольма, от Ивелии ничего не осталось бы. Поэтому я отдал приказ. Я сделал то, что должен был сделать.

– Это была та еще подлянка, – капризно поморщился Малькольм. Он спустился с помоста и подал руку Мадре, следовавшей за ним; когда они приблизились, у меня волоски на руках встали дыбом. – Обожаю нарушать чужие правила игры к собственной выгоде, – продолжил король вампиров, – но терпеть не могу, если кто-то нарушает мои. Поэтому я решил еще немного помучить нашего малыша Кингфишера. Должен признать, это было довольно жестоко с моей стороны, однако…

– Ты всегда отличался умением возводить жестокость до уровня искусства, брат, – жеманно заулыбалась Мадра. Она отпустила руку Малькольма и медленно прошлась вокруг Кингфишера, разглядывая его блестящими от любопытства глазами. – Он возмутительно красив, не правда ли? Я понимаю, почему тебе захотелось оставить его при себе в роли домашнего питомца. Не терпится услышать, что же случилось дальше.

– А дальше я, призвав на помощь все свое воображение, создал самый опасный и демонически смертельный лабиринт, дорогая сестра, – сказал Малькольм так, будто это само собой разумелось. – В центре лабиринта я поместил монету Беликона, а потом выстроил гигантский амфитеатр вокруг и заполнил трибуны зрителями – вечно горящими в адском пламени телами тех, кого так хотелось спасти нашему сердобольному питомцу. Чтобы положить конец их страданиям, ему нужно было сделать всего ничего – найти ту самую монету и бросить ее так, чтобы она ударилась оземь. Разумеется, избавить фейри Гиллетрая таким образом от смерти ему не удалось бы, но он, по крайней мере, мог прекратить их мучения в огне. А после этого, – добавил Малькольм с драматическими интонациями, – он получил бы право свершить возмездие, вызвав меня на поединок.

Мадра провела кончиками пальцев по щеке Кингфишера, сладострастно облизнув нижнюю губу.

– А ну не трогай его, сука! – Я задергалась, пытаясь вывернуться из рук гвардейцев, но они держали крепко.

Королева заулыбалась, подступив к Кингфишеру еще ближе, так что ее острые соски, натянувшие тонкую золотистую ткань платья, задели его по руке, когда она двинулась дальше по кругу.

Кингфишер угрожающе прорычал, обратив полный ненависти взгляд на властительницу Зильварена:

– Отойди от меня, или тебе не понравится то, что я сделаю.

– О, я тебя умоляю! – отмахнулась от угрозы Мадра. – Неловко говорить, но это я могу сделать с тобой все что заблагорассудится. Малькольм всегда позволял мне забавляться с его игрушками.

– Я отомщу, – процедил сквозь зубы Кингфишер. – Возможно, не сегодня и не завтра, но я приду за тобой, Мадра. Бойся теней, сука. Я соткан из них. Однажды ночью тени сгустятся рядом с тобой – и я перережу тебе глотку.

– Как же мне повезло! Сам Кингфишер обещает личную встречу. – Мадра напустила на себя беспечный вид, но я-то видела, даже на расстоянии, что угроза заставила ее слегка поежиться. – А позволь уточнить, чем я заслужила столь особенные знаки внимания от такого грозного воина?

– Ты лишила женщину, предназначенную мне судьбой, возможности иметь детей, когда она сама была еще ребенком, – процедил Кингфишер. – Уже за одно это я превращу твое бессмертное существование в бесконечную агонию. Тебя ждут вечные страдания, которые даже твой извращенный разум не способен вообразить. Ты не получишь от меня ни пощады, ни передышки. Я уничтожу твою империю и сотру твое имя из памяти людской. Когда я покончу с твоим наследием, окажется, что Бессмертной Мадры никогда не было на свете. А ты тем временем будешь жить – в моей власти, в нескончаемых муках. И никто об этом не узнает. Никому до тебя не будет дела.

Его слова потрясли меня до глубины души. В них бушевала чистая, неподдельная ненависть, и я никак не могла понять ее истинную причину. Когда я рассказала Кингфишеру о принудительной стерилизации в Зильварене, он отреагировал странно – да, но… не могло же это привести его в такое бешенство?

Кингфишер с Аджунского перевала был в плену, во власти Триумвирата, он истекал кровью, но его обещание возмездия настолько перепугало королеву, что она содрогнулась, отпрянула, и улыбка исчезла с побледневшего лица.

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил, брат, – с дрожью в голосе произнесла Мадра, взглянув на Беликона. – Характер у него скверный, это уж точно.

– Не могла бы ты помолчать? Мешаешь повествованию, – недовольно буркнул Малькольм.

Мадра попыталась взять себя в руки, но на Кингфишера смотреть она больше не могла.

– Ты прав, дорогой. Приношу свои извинения. Так что же наш своенравный герой сделал дальше?

– Он ступил в лабиринт и развлекал нас очень, очень долго. – Малькольм похлопал Кингфишера по спине. – Иногда я посылал кого-нибудь из своих друзей поиграть с ним там. А время от времени и сам наведывался к нему. У нас бывали такие искрометные беседы… Потом в один прекрасный день он вдруг добрался до центра лабиринта. Должен сказать, меня это немало удивило. Я думал, дорога займет у него куда больше времени. Сколько тебе понадобилось? Лет сто?

– Сто два года. – Взгляд Кингфишера снова был обращен на меня, будто я была его якорем среди бушующих волн, единственным, что могло удержать его на этом свете.

– Ах да, точно. Сто два года. Добравшись до центра лабиринта, следующие восемь лет он пытался найти монету. Так ведь, любовь моя? – Впервые с тех пор, как трое правителей начали глумиться над ним, Кингфишера передернуло от отвращения.

И меня тоже.

«Любовь моя…» Ничего себе. Странное обращение от Малькольма.

«Фишер!..» – мысленно позвала я.

Он тряхнул головой: «Не надо лишних вопросов. Не бросай им кость. Иначе все будет еще хуже».

Малькольм тихо рассмеялся:

– Однажды Таладаюс пошел проведать Кингфишера и вернулся с неожиданным отчетом. По его словам, земля вдруг затряслась так, что обсидиановые плиты растрескались у них под ногами и в центре лабиринта образовалась дыра. Догадайтесь, что за чудо чудное произошло.

– Давай я попробую, – подала голос Мадра. – Прямо под твоим волшебным лабиринтом, должно быть, находится ртутный портал. И в тот самый момент ртуть проснулась.

– В яблочко! Какая ты сообразительная.

Беликон возмущенно покосился на меня:

– Мой дворец тоже трясся в тот день.

Малькольм поцокал языком:

– Жуткое безобразие. Кавардак, бардак и свистопляска! Что же сделал наш герой? От Таладаюса мы знаем, что он бросил один неустрашимый взор в дыру, затем прыг-скок туда – и был таков! Ни на миг не задумался. Исчез и не вернулся. Я был немало удивлен, Фишер. Ведь сколько раз я предлагал тебе возможность покинуть лабиринт, но ты всегда отказывался. А потом взял и ушел не попрощавшись. Бросил столько несчастных душ дожидаться, когда же ты избавишь их от страданий. Это было совершенно не в твоем стиле. Ответь же мне, я умираю от любопытства! Что́ спустя сто десять лет пребывания в лабиринте заставило тебя его покинуть?

– Ты задрючил его скукой, и он не мог больше это терпеть, – язвительно хмыкнул Кэррион. До сих пор он почему-то держал язык за зубами, но чудо не продлилось долго. Парень был не из тех, кто упускает шанс съязвить, независимо от обстоятельств.

Малькольм шагнул к нему, схватил за горло, обнажил клыки и приблизил их к шее Кэрриона.

– Ты мне не нравишься, человек, – прошипел король вампиров. – Душок от тебя какой-то… странный.

– Да это… наверно… лишайник, которым меня… ду́хи воды… отдраили… – прохрипел Кэррион. – Воняла эта дрянь… как будто… что-то сдохло.

Боги непреходящие, вот уж кто точно не знает, когда нужно остановиться.

– Языкастый какой, – хмыкнул Малькольм. – С удовольствием выпью тебя до последней капли, едва все закончится.

– Ты хотел знать, почему я прыгнул в портал, – напомнил Кингфишер.

Он нарочно пытался отвлечь внимание вампира от Свифта. Если нам повезет выбраться из этой заварухи, откручу рыжему вору башку за тупость, при условии, конечно, что мне удастся опередить в этом Кингфишера. К счастью, уловка сработала: Малькольм отпустил Кэрриона, брезгливо вытер руки и повернулся к Кингфишеру.

– Пес прыгнул в резервуар со ртутью, потому что безумие, которому он так долго сопротивлялся, наконец его одолело, – вмешался Беликон. – Мы все знали, что рано или поздно это произойдет. Его организм был отравлен ртутью задолго до того, как он появился у врат Гиллетрая.

– Это правда, любовь моя? – осведомился Малькольм. – Ртуть у тебя в голове все-таки пробила защитные барьеры и столкнула тебя в пропасть безумия?

Кингфишер потер лоб.

– Чувствовал я себя неважно, это да. Но причина, по которой я прыгнул в портал, была другой. – Он слегка напряг плечи и перенес вес тела с пяток на мыски. Я наблюдала за каждым его движением так пристально, что не могла это упустить. Мне уже не раз доводилось видеть его в бою, чтобы понимать: если Кингфишер переносит центр тяжести, меняя стойку, это неспроста.

Я замерла, глядя на него во все глаза: «Что ты задумал, Фишер?»

У него дрогнули брови, едва заметно: «Стой на месте, Сейрис».

– Я прыгнул в портал, потому что услышал зов отцовского меча, – вслух обратился он к Малькольму. – Как будто знал, что он мне понадобится для этого… – Кингфишер превратился в черный дым.

Он был ранен и смертельно устал, но перемещался с запредельной скоростью – такого я раньше еще не видела. Кингфишер в один миг оказался рядом со мной. Одна его ладонь взялась за ножны у меня на бедре, вторая сомкнулась на рукояти меча. Он выхватил Утешитель из ножен, и клинок сверкнул лучом ослепительного света в густом от пепла воздухе.

Кингфишер двигался, будто перетекал, как расплавленный металл. Стремительно, как молния. Неудержимо, как месть. Развернул меч острием вниз. Упал на одно колено, взялся за рукоять обеими руками. Крутанул клинок по дуге назад и вверх…

…в живот Беликону.

Все случилось очень быстро. Невероятно быстро. Я едва успела уловить последовательность движений.

Беликон этого точно не ожидал.

Изо рта ивелийского короля вырвался хлюпающий хрип, когда Кингфишер выдернул отцовский меч. Не прерывая движения, воин развернулся и вонзил острие Беликону в горло. Нажал, скрипнув зубами, – и сверкающее лезвие вышло с другой стороны, под основанием черепа короля.

– Мне не нужна магия, чтобы расправиться с тобой, ублюдок! – прорычал Кингфишер. – Это не только за меня. Прежде всего – за моих родителей.

Мадра, Бессмертная Королева Серебряного города, Великого и Блистательного Эталона Севера, издала душераздирающий вопль. И разверзся ад.

Кровь хлынула ручьем по подбородку Беликона. Ручей смешался с рекой, которая текла из раны у него в животе. От этого густого потока шел пар в стылом ночном воздухе. Зрачки Малькольма сузились, превратившись в вертикальные полоски; на бледных щеках под кожей разветвились черные вены.

– Это было неблагоразумно с твоей стороны. – Вампир метнулся к Кингфишеру, но его остановило остро отточенное серебро, мелькнувшее в воздухе.

Ависиэт чиркнул Малькольма по шее. Лоррет задел его самым кончиком меча, но этого оказалось достаточно, чтобы тварь разразилась визгом. Черный дым потек из царапины.

– БЕЖИМ! – рявкнул Кингфишер.

У помоста воцарился хаос.

Харрон бросился ко мне. Державшие меня гвардейцы Беликона, дебилы распоследние, сразу отскочили, увидев, что на нас несется чудовище с серебряными глазами. Я, почуяв свободу, выхватила кинжалы из ножен, пристегнутых к бедрам, и приготовилась.

Ртуть, плескавшаяся в Харроне, определенно сказалась на быстроте его движений. Капитан по-прежнему действовал со смертоносной решимостью, но теперь он был не так проворен, как в Зале зеркал. А у меня на этот раз руки не были связаны за спиной. Приняв защитную стойку, я сделала выпад, застав его врасплох. Он, должно быть, думал, что я буду только защищаться, но кинжал, который я сунула ему в кишки, бесцеремонно опроверг это убеждение.

– Сука! – взревел капитан. Отскочив назад, он уставился на торчавшую у него из живота рукоятку, затем выдернул клинок из раны и отшвырнул. Металл звякнул о камни.

В трех шагах от меня Кэррион орудовал Саймоном, как будто многие годы посвятил упражнениям в искусстве боя на мечах. У меня на глазах он снес головы с плеч трем фидерам подряд.

– СКОРЕЙ! – заорал Кингфишер. – В ЛАБИРИНТ!

– Неужто не терпится вернуться в клетку, дружок? – окликнул его Малькольм. Король вампиров шел, сгорбившись, втянув голову в плечи, и сейчас был похож на пустынную ядовитую змею, которая замерла перед атакой. Он отшвырнул с пути гвардейцев Мадры в сверкающих золотых доспехах, двигаясь не к Кингфишеру, а к Лоррету, и вдруг зашатался, словно теряя силы.

Воин-бард, пружиня коленями, снова вскинул Ависиэт, шагнув к вампиру, но голос Кингфишера перекрыл шум в амфитеатре:

– Лоррет, нет! Не связывайся с ним! Быстро в лабиринт!

– Ты за это поплатишься! – прошипел Харрон и ударил меня рукояткой кинжала в нос.

Я и правда поплатилась – за то, что отвлеклась. Пригоршня моей крови брызнула на костлявое лицо капитана. Но боли я не почувствовала. Гребаное «вдовье горе» еще работало, спасибо ему.

Из-за атаки Харрона я не видела, что произошло на дальнем краю площадки у помоста, но теперь Малькольм стоял на коленях, покачиваясь, как будто собирался завалиться на бок. А Беликон, наоборот, пытался подняться. Так или иначе, ивелийский король был жив, хотя я слышала, с каким звуком Кингфишер выдернул из его утробы Утешителя – металл скрипнул о кость. Повторять ошибку я не собиралась, поэтому оторвала взгляд от них и снова сосредоточила все внимание на Харроне.

– Ты ввязалась в игру, которая тебе не по зубам, крыса, – прошипел капитан. – Ее правила совершенствовались тысячелетиями. Ты даже еще не начала понимать, что…

Я ринулась вперед. Второй кинжал свободно лежал у меня в руке. Снова легко пробив защиту Харрона, я резанула его по плечу – брызнула кровь. Капитан был не прав. Да, участники этой игры совершали ход за ходом на протяжении веков. Но это не меняло саму ее природу. Суть игры оставалась прежней: убей или будешь убит. И я хорошо знала, что нужно сделать, чтобы победить.

– Ради всего святого, прикончи ее уже! – крикнула Мадра. Она не вступала в бой. Стояла в сторонке и, закипая от ярости, наблюдала. Ее прекрасное платье было заляпано брызгами черного ихора.

– Сколько веков она заставляет тебя делать для нее грязную работу, Харрон? – задыхаясь, спросила я, отскочив назад, за пределы досягаемости его клинка. – Ведь ты давным-давно должен был сгнить в земле.

– Мадра подарила мне бессмертие…

– Чтобы ты продолжал служить ей? Чтобы всегда оставался ее гребаным рабом? Даже тюремные сроки не вечны. Преступники выходят на свободу или… – Я увернулась от очередного его выпада. – Или исчезают за черными вратами, о которых ты мне говорил в Зале зеркал. Но твоим страданиям нет конца, ведь так?

– Смерть забыла обо мне, крыса. Моего имени больше нет в ее списках!

Рот у меня сам собой растянулся в ледяной улыбке. Я ждала этого момента… В последний раз, когда мы вот так смотрели друг другу в глаза, Харрон меня одолел. Я должна была умереть от его руки, и память об этом заставляла меня бояться нового поединка с ним. Но теперь, когда этот момент настал… я поняла, что преимущество на моей стороне.

Я сделала вид, что медлю с выпадом, и со стороны это выглядело как замешательство. Капитан повелся на мою уловку. Он атаковал, целя острием кинжала мне в горло, но я рухнула на каменные плиты, ударила его по ногам и опрокинула. Дальше все было просто. Извернувшись, я зажала его шею коленями и принялась душить.

– А ну, вставай! Хватит с ней шутки шутить! – словно издалека донесся нетерпеливый крик Мадры.

Я почти не слышала его за хриплым, с присвистом, дыханием Харрона. Он пытался вытянуть руку, чтобы ударить меня кинжалом в бедро, но я ее перехватила и вывернула его кисть до хруста под неестественным углом. Харрон выронил оружие.

Изобразив удивление, я пропыхтела:

– Погоди-ка минутку… По-моему, смерть только что вспомнила твое имя, Харрон. – И свернула ему шею.

– СЕЙРИС! СЮДА!

Это кричал Лоррет. Он стоял у верхних ступеней лестницы, ведущей в лабиринт. У него за спиной ворочался на площадке Малькольм. Не знаю, как вампир оказался настолько близко, но выглядел он так, будто уже оправился и собирается встать на ноги.

Слева от меня Кингфишер одной рукой с мечом удерживал на расстоянии шестерых фидеров, а другой с силой толкнул Кэрриона Свифта в спину. Кэррион споткнулся и покатился кубарем по ступенькам. Кингфишер проткнул мечом грудь одного фидера, выдернул клинок и нанес им плашмя по голове монстра такой удар, что она разлетелась вдребезги. Воин оглядел площадку бешеными глазами, нашел меня и мысленно скомандовал: «Иди вниз! Я за тобой!»

– Харрон! – скорбно взвыла Мадра и бросилась бежать прямо на меня.

Я предпочла не выяснять, что она намерена сделать, когда добежит, выдернула кинжал из живота Харрона и сама рванула к лестнице. Мои ноги едва касались ступеней, когда я ссыпалась вниз, догнав Лоррета и Кэрриона. Оба были с мечами наголо, готовые продолжать бой.

Не успела я вздохнуть от облегчения при виде парней, как сзади мне на плечо легла ладонь Кингфишера. Он не стал терять времени, рявкнул:

– Скорей! Скорей! Скорей!

И мы все вчетвером продолжили спуск.

Внизу темнел вход в лабиринт – зловещий темный зев. Влетев в него с нижней ступеньки, я успела заметить, что проем и стены, уходящие вглубь, сделаны из обсидиана.

– Бегайте сколько вашей душе угодно! – донесся сверху голос Малькольма. – Лабиринт – мое творение! Он сожрет вас живьем!

– Куда бежим-то? – задыхаясь, спросил Лоррет.

Кингфишер на бегу схватил меня за руку и не собирался отпускать. Он дернул меня за собой влево, в обсидиановый коридор, казавшийся тупиком. Но это был не тупик. В самом конце, в стене справа, нашелся узкий проем – там едва-едва мог пройти один фейри за раз. Кингфишер всех нас затолкал туда по очереди, и мы, выскочив с другой стороны, помчались по новому проходу.

– Начальные десять отрезков пути по лабиринту всегда одинаковые. Здесь появляются первые препятствия. Дальше дорога к центру постоянно меняется, – бросил он.

– Что значит «меняется»? – насторожился Кэррион.

– Меняется – значит, меняется, блин. Стены движутся. Вперед!

Кэррион побледнел, но бежать не перестал. Меня движущиеся стены не слишком озаботили. Куда больше мне не понравилось слово «препятствия». И еще тот факт, что Кингфишер провел в этом месте больше сотни лет. Впрочем, он не загнал бы нас сюда, если бы не считал, что это единственный путь к спасению.

Кингфишер вел нас петляющими ходами все дальше и дальше. Лоррет впереди меня, заворачивая за угол, поскользнулся, проехался по полу, врезался в стену, тотчас вскочил и снова бросился бежать. Класс! Тут не только стены были из гладкого обсидиана. Пол тоже.

– Налево! – крикнул Кингфишер.

«Скажи мне, что у тебя есть план!» – мысленно взмолилась я. Когда мчишься во все лопатки, гораздо легче разговаривать телепатически.

«Да, есть», – отозвался Фишер в моей голове.

«Отлично. Какой?»

Он ответил без промедления: «Ты».

«Что значит – я?»

Решил поприкалываться? Если так, тогда у него чувство юмора не лучше, чем у Кэрриона.

«Объясню через минутку».

Я хотела возмутиться и потребовать, чтобы он объяснил сейчас же, но мы как раз выскочили на площадку между проходами, и у меня сердце ухнуло в пятки. В самом центре площадки стояло чудовище. Я думала, такие водятся только в ночных кошмарах. Настоящих-то пауков я видела и раньше. Зильварен кишел пауками. Песчаные твари размером с тарелку подбирались к жертве ночью. Яд, содержавшийся в их слюне, вызывал онемение конечностей, попадая на человеческую кожу, и пока ты спал, паук обгладывал тебе пальцы. Но это…

– Ни хрена себе! – Кэррион, резко затормозив, плюхнулся на задницу, проскользил на ней и чуть не впилился прямо в чудище.

Оно было в три раза выше взрослого фейри. Количество ног я даже не смогла сосчитать. Мясистое паучье брюшко́ грушевидной формы было пятнистым, красно-черным и поросло длинной шерстью. А все остальное… У меня желудок скрутило от приступа тошноты, когда я это рассмотрела. Передняя половина его тела была человекоподобной. Мужской торс с выпирающим дряблым пузом. Тонкие чахлые руки. Пучки седоватых волос на лысом черепе. Глаза и уши у него отсутствовали. Вместо лица зияла огромная круглая пасть с уходившими в глотку концентрическими рядами заостренных зубов.

Монстр издал пронзительный визг, дернув головой в сторону Кэрриона, и Кингфишер выругался.

– Не двигайся, Свифт, – приказал он.

– Еще чего! – выдавил Кэррион. – Я как раз собираюсь драпануть отсюда без оглядки.

– Сиди, мать твою, на месте! – прорычал Кингфишер. – Он тебя не видит и не слышит. Он реагирует на движение.

– Но…

– Шевельнешься – сдохнешь.

– Понял.

Лоррет впечатался спиной в стену, прижимая к груди Ависиэт.

– Ненавижу гребаных пауков, – пробормотал бард.

– Это не паук. Это Мортил. Он демон. Если Мортил тебя поймает, то обездвижит жалом и сожрет живьем. Медленно. За несколько дней…

– Пожалуйста, хватит рассказывать ужасы, лучше скажи, как мне сделать, чтобы он меня не сожрал, – простонал Кэррион.

Кингфишер крепче сжал мою руку и судорожно перевел дыхание.

– У нас будет только одна попытка, – начал он. – У этой площадки есть три выхода. Два ведут в тупики, нам туда нельзя. Пойдем к третьему. Доверьтесь мне.

Лоррет все это время таращился на демона не моргая.

– Но ты же говорил, что здесь стены движутся, Фишер. Как мы найдем нужный выход?

Кингфишер повернул голову – всего на волосок, очень медленно, почти незаметно, – чтобы взглянуть на меня краем глаза:

– В центре этого лабиринта – ртутный резервуар, Сейрис. Тебе надо его найти.

– Что?!

Паучий демон дернул головой в моем направлении, подавшись вперед. Он сделал шаг – вернее, одновременно много шагов, слаженно шевельнув длинными тонкими ногами, – и Кэррион замычал от ужаса. Одна из передних ног чудовища зависла прямо у него над головой – опустившись, она угодила бы ему в макушку.

– Не то чтобы у меня подгорало, Фейн, но если ты унюхаешь ртуть прямо сейчас, буду тебе очень благодарен, – сказал Кэррион голосом октавы на три выше обычного.

Изначальное удивление от того, что Кингфишер попросил меня найти ртутный портал, хотя ни у кого из нас не было реликвий, прошло. Мне дали задачу, надо было ее выполнить, и я точно знала, что справлюсь.

– Здесь большой резервуар? – уточнила я.

Кингфишер пожал мою руку:

– Вполне приличный.

Я зажмурилась и сосредоточилась.

Много времени для того, чтобы почувствовать присутствие ртути, не потребовалось. Она была здесь, монотонно завывала голосами замученных душ Гиллетрая:

«Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Открыв глаза, я посмотрела в том направлении, откуда она ко мне взывала.

– Туда, – указала я. – Нам туда.

– Куда? – нервно переспросил Кэррион.

– Выход в дальнем конце налево, – пояснил Кингфишер.

– То есть прямо за гребаным демоном?

– Сиди на заднице ровно и жди, когда я дам сигнал.

Лоррет покрепче перехватил Ависиэт, обводя взглядом помещение:

– И как мы до того выхода доберемся?

– Есть! Хочу есть! – Зубастый рот демона не шевелился – дребезжащие слова каким-то образом доносились прямо из глотки. Он вытянул передние ноги, словно прощупывая воздух в поисках добычи.

На лице Лоррета отразился ужас.

– Мы тебе не понравимся на вкус, тварь.

Мне уже было ясно, что, если нам повезет отсюда выбраться, я получу душевную травму на всю жизнь. А Кингфишер имел дело с этим монстром не раз и не два. И он оказывался с Мортилом на одной площадке, не зная, какой из трех выходов правильный. Что, если Мортилу удавалось его поймать? Он…

«Нет. Не думай об этом. Сейчас не время».

Я перевела дух и попыталась собраться.

– Давайте бросим что-нибудь, чтобы его отвлечь, – предложил Кэррион.

– Не сработает, – сказал Кингфишер. – Он сообразительнее, чем кажется. Может определять размер движущихся объектов. Зато почти не видит разницы между двумя объектами, прижатыми друг к другу, – считывает их как один. Если распластаться по стене и двигаться очень медленно, можно обогнуть помещение по периметру до выхода и нырнуть в проем.

– А мне-то что делать? – спросил Кэррион.

– А ты очень медленно ляжешь и поползешь. Постарайся не отрывать от пола руки и ноги. Двинули.

Лоррет пошел первым, вжимаясь спиной в стену; кадык дергался у него на шее каждые пару секунд. Демон вертел головой из стороны в сторону отрывистыми движениями, пытаясь нас засечь, но Кингфишер был прав: судя по всему, мы в его восприятии представляли единое целое со стенами лабиринта. Кэррион, не отрывая ладони от собственного тела, провел ими вниз и опустил на пол. Затем, оттолкнувшись, слегка подался вперед. С каждым толчком ему удавалось продвинуться совсем ненамного, но это было лучше, чем ничего.

Лоррет первым добрался до выхода позади паучьего демона. Со своей позиции я видела, как его напряженные плечи расслабились и он осел на пол, опираясь спиной о стену.

– Давайте скорей! – позвал он нас. – Сваливаем отсюда на хрен.

Следующей до выхода добралась я.

Кингфишер был всего в двух шагах от нас, когда стена с проемом, к которой прижимались мы с Лорретом, задрожала и стала с грохотом перемещаться. Вот дерьмо! Кингфишер обернулся к Мортилу. Демон медленно повернул голову к нам. Из жуткой пасти донеслось зловещее клацанье. И Кингфишер скомандовал:

– Бежим!

Паучий демон разом пришел в движение всем телом, ноги растопырились, заскользили по обсидиану, он развернулся к нам торсом. Кингфишер одним прыжком оказался рядом с Кэррионом, ухватил его за шиворот и швырнул к выходу. Лоррет был тут как тут – принял контрабандиста и рывком вздернул на ноги. Но Мортил уже надвигался на нас.

Кингфишер отсек Утешителем одну ногу монстра – клинок срезал ее без труда, так что она отлетела в сторону. Мортил завизжал от боли и ярости – звенящий звук ударил по барабанным перепонкам.

Кэррион Свифт, вскинув Саймона, тоже ринулся в атаку – проткнул дряблое человеческое пузо, но это лишь еще больше разъярило демона. Тот отшатнулся и полез на стену, неистово размахивая изогнутым жалом, норовя проткнуть живую плоть. Но жало находило только полированный обсидиан – острие вреза́лось в стену с такой силой, что выбивало огромные дыры в черном монолите.

– Бежим! – опять заорал Кингфишер. – Бежим!

Мы бросились в новый проход.

Все четверо выскочили с площадки, но Мортил последовал за нами – несся, скользя между стен, и уже настигал.

– Он не должен был покидать свой загон! – крикнул Кингфишер.

Демон, упираясь в обе стены ногами, поднялся выше и нависал теперь над нами всей тушей.

– Е-Е-ЕСТЬ! – завывал он. Гигантское брюшко́ сжималось и разжималось, жало металось в обсидиановом проходе.

Я действовала на инстинктах – отшатнулась к стене и метнула кинжал. Он крутанулся в воздухе и воткнулся в паучье брюшко́. Я целилась в жало, но такой результат меня тоже устроил. Кингфишер, воспользовавшись тем, что чудовище разразилось заполошным визгом и на время потеряло бдительность, отрубил ему еще несколько ног.

Потеряв опору с правой стороны, Мортил обрушился в тесный для него проход, чуть не раздавив Лоррета. Воин вовремя отскочил, вскинув Ависиэт, и нанес удар в гротескную пасть. Надсадно хекнув, он нажал на рукоять и засадил клинок глубже. Острие вышло с другой стороны уродливого черепа.

– Ура! – возликовал Кэррион. – Оно сдохло?

– Временно. Скоро возродится, – отозвался Кингфишер. – Новая вариация будет меньше, но проворнее.

– Тогда давайте убираться отсюда, пока этого не случилось.

Рука Кингфишера, сжимавшая мою ладонь, немного успокаивала. Но теперь во главе нашего отряда был не он. Во главе была я. Ртуть звала меня, мы приближались к ней, ускоряя бег, и тут возникла одна проблема.

– Чего встала? – рявкнул на меня Кэррион.

– Стены движутся, дубина, – огрызнулась я. – А это означает, что проходы закрываются и открываются, они меняются постоянно. Мне нужно знать, что мы бежим в правильном направлении. Но если хочешь взять инициативу на себя – пожалуйста.

Вор вскинул руки:

– Ты права, приношу свои извинения. Просто я слегка на нервах. Не в лучшей форме.

Я отмахнулась от него – надо было принять решение. Выбор передо мной стоял элементарный: направо, налево или прямо. Проходы со всех трех сторон уходили в бесконечность, и меня тоже подводили нервы.

«Что будет, если мы попадем еще на какую-нибудь площадку между коридорами?» – мысленно спросила я Кингфишера.

«Ничего хорошего, – ответил он. – Но ты не заморачивайся, Сейрис. У тебя все получится. Сосредоточься на ртути, веди нас к центру лабиринта. Если по пути появятся препятствия, мы с ними разберемся».

«Ничего хорошего» – это совсем не то, что мне хотелось услышать, но я сделала глубокий вдох и рванула дальше:

– Туда!

Мы свернули направо. Через несколько секунд стены опять начали перемещаться, обсидиановые плиты заскрипели, перекрывая дорогу впереди.

– Проклятие! – Я свернула налево в открывшийся проем, полагаясь на чутье, остальные последовали за мной, но почти сразу стены опять передвинулись, на этот раз быстрее – очередная плита скользнула в проход, словно перед нами захлопнулась дверь.

– Раньше такого не было, – сказал Кингфишер. – Похоже, Малькольм пытается заблокировать нам дорогу к центру, и это означает, что мы на верном пути. Давай, Сейрис, нельзя медлить.

Мы прибавили скорость, и движущиеся стены – тоже. Они начали захлопываться прямо перед нами, но теперь мне казалось, что некая нить, почти физически ощутимая, связывает нас со ртутью и подтягивает меня к ней. Каждый раз, когда одна нить обрывалась, появлялась новая, указывавшая другой маршрут. Сердце колотилось в груди молотом о ребра – и пропустило удар, когда Кингфишер схватил меня за воротник и дернул назад как раз вовремя, иначе меня расплющила бы очередная обсидиановая глыба. Времени остановиться и подождать, пока схлынет волна адреналина, не было.

– Мы уже близко, – задыхаясь, проговорил Кингфишер. – Вон ту разрушенную трибуну видно… только из центральной части. – Он кивнул вверх, где над стенами лабиринта высился амфитеатр. В том месте, куда он показывал, одна из секций со зрительскими рядами действительно обвалилась. – Совсем… рядом.

Ртуть гомонила теперь у меня в голове значительно громче. Всякий раз, когда мы сворачивали за угол и мчались по проходу до очередного перекрестка, я чувствовала, как натягивалась связующая нить. Мы и правда приближались к порталу. Осталось несколько поворотов.

– Налево! Нет, направо!

Все четверо ускорились. Ртуть перестала орать толпой – перешла на шепот, в котором чувствовалось любопытство: «Она приближается. Приближается. Сюда, алхимик. Найди нас».

– Направо!

Поблескивающий черный обсидиан снова преградил нам путь.

– Еще раз направо!

Мы завернули за очередной угол, я заскользила по гладким плитам и…

– А-а-ай! – полетела кувырком по полу. Подо мной был уже не полированный обсидиан, а что-то серебристое, холодное и нескользкое. Я опять вскрикнула, когда на меня приземлилась какая-то туша, а в следующий миг Кэррион с меня скатился и растянулся рядом.

– Прости, – простонал он.

Ребра у меня и без него уже были сломаны – вне всяких сомнений. Падая в озеро, я так сильно ударилась о поверхность воды, что чудом не расшиблась в лепешку. Сейчас я, наверное, уже взвыла бы в агонии, но «вдовье горе», циркулировавшее в организме, пока еще действовало, слава богам.

Прямо перед глазами у меня замаячила руна «справедливость» – я ухватилась за руку Кингфишера и позволила ему помочь мне подняться на ноги. Мрачное выражение его лица я заметила не сразу – сначала испытала шок при виде высившейся перед нами горы монет. Вот на что мы приземлились. Здесь везде были монеты. Миллионы монет.

Круглые, размером с ноготь на большом пальце, из блестящего серебра, они сверкали, как рыбья чешуя. Крутобокие серебряные холмы, похожие на наши зильваренские дюны, занимали все пространство в центре лабиринта.

В этот ад попал Кингфишер, когда прошел лабиринт в первый раз и добрался до цели. Он провел здесь восемь лет в поисках той самой монеты, которую Беликон подбросил и которая должна была решить судьбу жителей Гиллетрая. Неудивительно, что Кингфишер ее не нашел. Сейчас он смотрел на море серебра с непроницаемым выражением лица, и его черные волосы трепал холодный ночной ветер.

– Столько лет в этой ловушке, брат… Где ты спал? – прошептал Лоррет. – Что ты ел? Как ты выжил?

Кингфишер поник головой. Теперь, когда он обрел возможность говорить об этом месте и обо всем, что здесь с ним случилось, он, казалось, не знал, с чего начать. Открыл рот и издал протяжный хриплый вздох.

– Ему не приходилось об этом задумываться. Правда, любовь моя? – Голос прозвучал сразу со всех сторон, эхом заметавшись между стенами лабиринта.

Ближайшая к нам дюна вдруг начала осыпаться, монеты зашуршали, зазвенели, оползая на пол, раскатились вокруг. Сначала на вершине серебряного холма появилась голова Малькольма, затем плечи, и наконец он показался во весь рост. Король вампиров взглянул на нас сверху с благосклонной улыбкой отца, который гордится успехом своих детишек.

– Да, я вампир, но когда-то был фейри. Магия – врожденный дар, ее заповедная песнь еще звучит в моих венах. Я использовал темную волшбу, чтобы создать это особенное местечко специально для Кингфишера. Здесь у него не было необходимости отвлекаться на столь докучные занятия, как сон и прием пищи. В пределах моей игровой площадки он не испытывал никаких естественных потребностей. Весьма предусмотрительно с моей стороны, не находите?

– Больше сотни лет в этой дыре без сна, дающего отдых и забвение? Да уж, предусмотрительно, – процедил Лоррет.

Малькольм безрадостно усмехнулся себе под нос:

– О, я мог бы придумать что-нибудь похуже. Ты даже не представляешь себе мои возможности, Лоррет Сокрушитель Шпилей. Да и это ваше путешествие к центру лабиринта мне ничего не стоило бы сделать куда менее приятным. Честно говоря, я думал, что Мортил задержит вас подольше. Но рад, что вы справились. Мы почти не успели заскучать.

– Козел долбанутый, – прошипел Кэррион едва слышно.

Позади Малькольма ветер взметнул золотистую копну волос, и показалась Мадра, облаченная в женскую версию золотых доспехов гвардии Зильварена. Кингфишер напрягся, крепче сжав рукоять Утешителя, потому что следом за Мадрой на серебряном холме появился Беликон в темно-зеленом камзоле и черных панталонах. У ивелийского короля уже не было раны в животе, он выглядел здоровым и бодрым. Губы самодержца презрительно кривились. Нацелив указующий перст на Кингфишера, он прорычал:

– Думаешь, меня можно убить спящим мечом? Простой клинок не возьмет никого из нас троих, пес. Мы – Триумвират. Три короны, один источник власти. Чтобы покончить со мной, тебе нужно убить всех троих, а это дело нелегкое.

– Я готов попробовать, – заверил Кингфишер.

– Ты так и не научился признавать поражение, сынок. Это всегда было твоей проблемой.

– Поражением будет считаться только моя смерть.

– О, вот этого я жду не дождусь, пес. Мне не терпелось тебя похоронить с тех самых пор, как твоя мамаша тобой ощенилась. Но теперь-то уж недолго осталось, скоро ты сдохнешь, и я повешу меч твоего отца на стену рядышком с твоим черепом. Алхимик тоже станет моим трофеем, и я заставлю ее сделать для меня столько реликвий, сколько потребуется. Втроем мы повергнем старых богов к своим ногам, и все миры во Вселенной будут нашими. А теперь можешь высказать пожелание по поводу собственной смерти. Как предпочитаешь расстаться с жизнью – на коленях или мордой в грязь? Выбор за тобой.

Не знаю, какие планы были у Кингфишера, но Беликон, Мадра и Малькольм стояли между нами и ртутью. Я не видела резервуар, но чувствовала пульсацию живого серебра по ту сторону горы монет. Магия фейри в этом месте не работала. У наших врагов смерть была источником волшбы, поэтому у них имелось преимущество. Отступив, мы столкнулись бы с новыми ужасами, приготовленными для нас в лабиринте, и, более того, не сумели бы найти выход из него. Потому что за пределами лабиринта не было ртути, которая могла бы указать мне дорогу к трибунам амфитеатра. Единственный путь к спасению лежал через ртутный портал, а это означало, что мы должны отодвинуть с дороги Триумвират, как Беликон назвал этот тройственный союз.

Удивительно, но первым вперед выступил Кэррион, подняв меч, со словами:

– Может, мы и считаем Кингфишера самонадеянным говнюком, но это не значит, что мы позволим вам его убить. – Тон у него был уверенный и беззаботный, но я видела, как дрожала его рука, когда он нацелил острие Саймона в голову Беликону, добавив: – И главное, мы не позволим убить его подлецу, который отдал родную дочь на растерзание гребаному вампиру, чтобы тот привязал ее к себе чарами порабощения.

«Что он творит? – сказал Кингфишер у меня в голове. – От него же сейчас мокрого места не останется».

«Без понятия, – отозвалась я. – Но его срочно надо остановить».

Беликон скрипнул зубами; его мутные глаза были полны презрения:

– Для ловушки нужна приманка. В любом случае, Эверлейн рождена для того, чтобы служить моему королевству. И если я считаю, что ей надо погибнуть ради высшей цели, значит, она погибнет.

– Она не погибнет, – сказал Кэррион. – В этот самый момент, когда мы здесь разговариваем, яд Малькольма уже удален из крови Эверлейн, и у него больше нет над ней власти.

– Кэррион, хватит, – процедила я. Должно быть, Харрон так шарахнул его по затылку, что не обошлось без последствий. Судя по поведению, бедолаге явно вынесло мозг.

– Да уж, Свифт, тебе лучше остановиться, – поддержал меня Малькольм. – Ты понятия не имеешь, кого сейчас оскорбляешь. – Игривый огонек в глазах вампира погас. Он ступил на склон серебряного холма и плавно скользнул по нему вниз, как будто подхваченный невидимым ветром. В жизни не видела, чтобы живые существа перемещались в пространстве таким способом. И похоже было, что добром это не кончится.

«Сейрис, слушай меня. Монеты фальшивые, – быстро заговорил в моем сознании Кингфишер. – Иначе и быть не может. А та монета, которую подбрасывал Беликон, чтобы определить исход нашей сделки, была настоящей, из серебра. Она обожгла Малькольму руку, когда тот ее поймал. Вампир не смог бы стоять на такой куче смертоносного металла без вреда для себя…»

Я увидела, как стопы Малькольма коснулись ковра из монет у подножия холма. Он неспешно двинулся к Кэрриону с самодовольной ухмылкой. Никаких страданий серебро ему определенно не причиняло. Зато он слегка вздрогнул, оказавшись слишком близко к мечу контрабандиста.

«Так. И что же это нам дает?» – спросила я Кингфишера.

«В Гиллетрае чеканили монеты с примесью ртути. Горожане верили, что она привлекает деньги в дом, приносит удачу и благосклонность богов. В этих монетах есть ртуть?»

Я затаила дыхание. До меня начинало доходить, к чему он клонит.

«Нет, – ответила я. – Мне кажется, они сделаны вообще не из металла. Возможно, это… иллюзия? Магический морок?»

«Отлично. Тогда ты знаешь, что делать, да?»

Малькольм зашипел по-змеиному, оттолкнув клинок Кэрриона, и шагнул к нему, оскалившись:

– Ты как собираешься нас остановить? Мы бессмертны. Мы равны богам. Ты человек с дрожащими руками и железякой в кулаке. Думаешь, мне что-то помешает разорвать тебе глотку прямо сейчас, на этом самом месте?

«Сейрис!» – поторопил меня с ответом Кингфишер.

«Да, – подумала я. – Я знаю, что делать».

Взгляд Кэрриона метнулся ко мне – всего на мгновение, но мне почудилось, что ему многое нужно сказать. Затем он опустил Саймона и все внимание обратил на короля вампиров:

– Ясный пень, ничто тебя не остановит. Давай, пиявка. Вперед. Укуси меня, и посмотрим, что будет.

– Кэррион, нет! – с ужасом выпалила я.

Малькольм качнулся к нему. Лицо вампира исказила уродливая гримаса – он оскалился в дикой жажде. Не только верхние и нижние клыки у него были удлиненными и заостренными – все зубы без исключения. Кэррион даже не вскинул перед собой руки, чтобы защититься. Высоко подняв голову, он с вызовом смотрел на Малькольма, а тот резко нырнул вперед и впился зубами в его шею.

– Боги! Надо же что-то сделать! – взвыла я.

Кингфишер схватил меня за руку с одной стороны, Лоррет – с другой. Они держали крепко, и на лицах у обоих была написана решимость. А вампир тем времени пил не прерываясь.

У меня это в голове не укладывалось. Так же нельзя! Кэрриона обескровят у нас на глазах, а мы будем просто стоять и смотреть?!

«Мы ничего не можем сделать, – прозвучал на фоне моих заполошных мыслей спокойный голос Кингфишера. – Если сейчас попытаемся оттащить Малькольма – все погибнем».

«Отпусти меня! Я хотя бы попробую!»

Малькольм зарычал, глубже погрузив клыки в шею Кэрриона. Он уже потерял контроль над собой, полностью отдавшись наслаждению – по тому, как дергалось его горло, было видно, что он пьет кровь огромными глотками. Вдруг вампир в бешенстве отстранился – возможно, хотел половчее впиться в плоть или найти более подходящую вену? Но на его лице отразилось изумление. Губы, окрашенные алым, скривились, подбородок странно затрясся.

– Ты… – Малькольм, нахмурившись, уставился на жертву.

Кэррион был смертельно бледен, тем не менее он ухмыльнулся, глядя на вампира безумными глазами:

– Надо было все-таки позволить мне представиться полностью. Невежливо перебивать людей.

Малькольм попятился, одновременно оттолкнув контрабандиста, но тот каким-то чудом сумел устоять на ногах.

– Все зовут меня Кэррионом Свифтом. Но когда-то у меня было другое имя – Кэррион Даянтус. Я первородный сын Рурика и Амелии.

Малькольма затрясло. По всему его телу прокатывались судороги, с губ тонкой струйкой потекла кровь, закапала на монеты у ног.

– Ты обманул меня? – Он закашлялся; изо рта разлетелись красные брызги. – Обманом заставил выпить кровь Даянтусов?

– Гребаные… боги… – синхронно выругались Кингфишер и Лоррет.

– Что происходит? – Кто-то уже называл при мне эту фамилию – Даянтус, но я не могла вспомнить когда.

Кингфишер вдруг вышел из оцепенения и перехватил меня за локти:

– Ты чувствуешь ее? Слышишь?

– Я… не знаю! Мне кажется… – Но в следующий миг я услышала. Едва различимый шепот. Один слабый голос. – Есть! Засекла!

Изо рта Малькольма повалил грязно-серый дым. По идеальной, фарфорово-гладкой коже лица разбежались черные пульсирующие вены.

– Что ты наделал?! – заорал Беликон. Они с Мадрой, вскинув руки, устремились вниз по склону серебристого холма.

Кингфишер встряхнул меня:

– Сейрис, она где-то здесь?

– Нет, не здесь.

– Но в пределах лабиринта?

Я кивнула.

Он сунул мне в ладонь Утешителя и сжал мои пальцы вокруг рукояти:

– Тогда беги. Найди ее. Покончи с этим.

«Вдовье горе» выдохлось. Ребра пронзала боль, пока я мчалась по лабиринту, бешено работая локтями. Утешитель в моей руке сек воздух. Стены больше не перемещались. Ясное дело, раньше они двигались по воле Малькольма, а он теперь был немножко занят – задыхался, умирал? – и не мог заниматься такими манипуляциями.

Обсидиановые проходы наводили ужас, даже когда я бежала по ним с друзьями, теперь же они пугали меня до дрожи.

Там было слишком тихо.

И я сначала не понимала почему.

А потом до меня дошло: обгоревшие мертвецы на трибунах умолкли.

И что это означало? Что Кингфишер погиб? Что Лоррета и Кэрриона тоже больше нет в живых? Мне хотелось взвыть. Страх и паника потихоньку овладевали всем моим существом. Я сходила с ума и уже почти не слышала слабый шепоток в голове. Он становился все тише, хотя чутье подсказывало, что я приближаюсь к его источнику.

«Сейрис… Сейрис…»

Ртуть звала меня по имени.

Я вдруг засомневалась. Думала, что бегу в правильном направлении, но теперь мне показалось, что шепот доносится сразу со всех сторон.

«Где ты? – спросила я. – Пожалуйста, отзовись. Ты мне нужна. Я должна спасти своих друзей. Мне не обойтись без твоей помощи. Прошу, дай знать, где ты!»

Я бежала обратно тем же маршрутом, по которому мы добрались к центру лабиринта. Сердце выпрыгивало из груди. Было темно. И тихо. Я проскочила поворот. Под ложечкой засосало – пришлось вернуться и броситься со всех ног по другому проходу.

Голос молчал.

«Пожалуйста! Помоги мне!»

«Сделку. Давай заключим сделку», – прошелестело в голове.

«Нет! Никаких больше сделок! Хватит фокусов!»

«Тогда зачем нам тебе помогать?»

Я остановилась. Усталость и боль навалились разом, мне отчаянно хотелось свернуться клубком на полу и сделать вид, что ничего не случилось. Но пересилив себя, я сказала вслух:

– Затем, что все это неправильно. Все, что здесь творится, – неправильно. Это зло, и ты можешь положить ему конец.

«Зло и добро – две стороны одной монеты», – хихикнул голос.

– Если ты считаешь, что это смешно, тогда… тогда… – Я беспомощно всплеснула руками. Глаза защипало от слез.

«Зло есть всегда. Добро есть всегда».

– Да! Но посмотри, сколько здесь зла! Сколько боли, смерти и страданий. Ведь должно же добро прийти ему на смену? Для равновесия! Разве время не настало? – Я замолчала, не зная, как победить в споре, и вдруг сказала: – Я люблю его. Я не переживу, если он погибнет.

«Кингфиш-ш-ше-р-р-р», – раскатился шепот.

– Да.

«Твой истинный супруг».

Я смотрела во тьму, охваченная чувством безысходности.

– Да, – сказала я. – Мой супруг.

В ушах зазвенело от тишины – оглушительной, безнадежной.

Шепот смолк. Нить оборвалась.

Все было кончено. Я осталась одна в этом страшном лабиринте. Мне предстояло здесь умереть. Я знала, что не смогу вернуться к Кингфишеру даже для того, чтобы погибнуть рядом с ним.

«Тогда маленькую услугу, – вновь раздался шепот. – Мы сделаем что ты хочешь в обмен на одну маленькую услугу. И ради того, чтобы восстановить равновесие. И еще ради любви».

Я разрыдалась, выдавив с трудом:

– Какую услугу ты хочешь?

«Мы же сказали. Маленькую. Одну».

Маленькую услугу… Звучало достаточно расплывчато, чтобы вызвать тревогу, но выбора у меня не оставалось. С последствиями той глупости, которую я собиралась совершить, будем разбираться потом.

– Хорошо, – произнесла я. – Да, я окажу тебе маленькую услугу.

«Тогда вот он путь. Сюда».

Нить снова натянулась, дернув меня вперед. Я последовала за ней. Помчалась во все лопатки и…

…вскрикнула, завернув за угол, потому что чуть не врезалась в Мортила.

Демон по-прежнему выглядел мертвым, но от этого мне было не легче. Кингфишер сказал, что он «возродится», что бы это ни значило, и у меня не было ни малейшего желания оказаться рядом с ним, когда это произойдет.

– Где ты? – прошипела я.

«Внутри! – раздался радостный шепот. – Мы внутри!»

– Что ты имеешь в виду? – Я была на грани истерики. Потому что уже поняла, что значило это «внутри». Ртуть была совсем близко, настолько, что я ощущала ее вибрации, гудение металла, и боялась мысленно сформулировать то, что собиралась сделать.

«Внутри», – настойчиво повторил голос.

Я крадучись приблизилась к безжизненной туше. Демон лежал на боку. В паучьем брюшке́ зияла дыра там, где я резанула его кинжалом. Одна нога валялась поодаль на полу. Огромный рот в центре лица был искалечен ударом, который Лоррет нанес Ависиэтом, и выглядел от этого еще омерзительнее. Я задержала дыхание, наклонившись и заглянув в раззявленную пасть.

Проклятие… Слабая надежда на то, что я все-таки ошиблась, тотчас погасла, потому что в самой глубине глотки чудовища блеснуло серебро.

Судорожный бессловесный крик разорвал густую тишину, заполнившую переходы лабиринта. Где-то Кингфишер, Лоррет и Кэррион сражались за жизнь, а я тут попусту тратила время.

Надо было действовать.

«Давай, Сейрис. Ты сможешь. Ты справишься». Я бы предпочла услышать эти слова поддержки от Кингфишера, но знала, что сейчас у него есть дела поважнее, поэтому сама себя подбодрила.

А потом я протянула руку и…

Ой.

Рука была полностью покрыта чернильными узорами. Руны занимали всю поверхность кожи, теснились там, налезая друг на друга. Божественные узы отливали синеватым металлическим блеском на запястьях – наглядно заявляли о себе, обретая таким образом неоспоримую реальность.

Меня бросило в жар.

Ведь я произнесла сокровенные слова вслух, да? Я объявила Кингфишера во всеуслышание своим супругом…

Осмыслить все это безумие сейчас и сразу казалось неподъемной задачей.

Я осторожно погрузила татуированную руку в пасть демона. Ряды зубов поблескивали, концентрическими окружностями уходя вглубь, в пищевод. С такого расстояния я хорошо видела их заостренную форму. Эти клыки были созданы для того, чтобы рвать живую плоть.

Чуть дальше.

Нужно дотянуться…

Я перестала дышать.

Глубже.

Еще глубже…

Глотка демона не успела остыть. Там было тепло. И липко. Я поморщилась, отколупнув прилипшую к стенке пищевода монету, и зажала ее в кулаке.

Демон вдруг вздрогнул. Меня охватила паника. Выдернув руку из его пасти, я вскрикнула, отшатнулась – и чьи-то пальцы обхватили мое запястье.

– Отдай-ка мне монетку, девочка, – прозвучал над ухом хриплый голос.

Это был Малькольм.

Монета была почти невесомой. Я покрепче стиснула кулак и попыталась высвободить руку. Но Малькольм держал крепко – так сжал пальцы на моей кисти, что острые ногти расцарапали кожу.

Его дыхание разило смертью.

– Вмешиваться в планы бессмертных никому не рекомендуется, Сейрис Фейн. Особенно если в эти планы вложено столько времени и труда. Разожми кулак.

– Нет! Хватит. Кингфишер достаточно настрадался. Жители Гиллетрая заслужили покой. Ваша сделка отменяется.

– Пока что нет.

Король вампиров, все это время стоявший у меня за спиной, переместился, мы оказались лицом к лицу, и у меня перехватило дыхание. Кожа сползала с его лица, отваливалась влажными волокнистыми лохмотьями на щеках и на шее. От него исходила вонь разложения – гнилого мяса, слишком долго пролежавшего на солнцепеке. Глазные яблоки ссохлись и скукожились в глазницах, которые стали им велики. Кэррион Свифт – кем бы он ни был и что бы он там ни сделал – нанес Малькольму сокрушительный удар. Тем не менее высший вампир все еще был сильнее меня, а ребра мои теперь болели просто невыносимо. Я втягивала воздух небольшими порциями, и тем не менее каждый новый вдох был мучительнее предыдущего.

– Ты раздразнила мое любопытство.

«Перекошенная улыбка на гниющем заживо лице Малькольма будет преследовать меня не только в этой жизни», – подумала я. А он между тем продолжал:

– Живой алхимик, спустя столько лет… Я не удивился, когда Мадра решила истребить ваш вид много столетий назад. Она всегда боялась таких, как ты. Однако, полагаю, уничтожить всех подчистую было невозможно. Известное дело – засечь магическую силу в фейри-полукровке крайне трудно. В итоге несколько алхимиков от нее все-таки ускользнули. Должно быть, они укрылись где-то в ее городе, затаились и вели обычную жизнь. Создавали семьи, размножались… Наша фейрийская кровь почти растворилась в человеческой, осталась каплей, передающейся из поколения в поколение, неразличимым шепотом. А потом родилась ты. И шепот обрел силу. Должен сказать, я впечатлен. Такая генетическая регенерация почти потерянного вида – это что-то невообразимое. Знаешь, ведь были времена, когда я тесно сотрудничал с твоими коллегами. – Он смерил меня взглядом. – Одна мастерица, чрезвычайно талантливый алхимик, нашла ключ к моей крови. Сотворила чудо. Она во многом была выдающейся личностью. И совершенно несносной во всем остальном. Пожалуй, мне стоит сохранить тебе жизнь, когда тут все закончится. Мне понадобится еще одно чудо из-за того, что натворило жалкое отродье Даянтусов.

– Я не стану тебе помогать! – процедила я. – Это не в моих силах. Я умею работать только со ртутью.

Малькольм презрительно поцокал языком:

– Девочка, твое неведение просто поражает.

Он толкнул меня, даже не приложив к тому усилий – просто повел кистью, каким-то обыденным движением, будто отмахнулся. Но я отлетела и впечаталась спиной в обсидиановую стену с такой силой, что из легких вышибло весь воздух. Перед глазами заплясали вспышки света, и я сползла по стене на пол.

«Не вздумай терять сознание, Сейрис. Если сейчас вырубишься – умрешь».

Эта мысль явно принадлежала не мне. Очень похоже было на голос Кингфишера. Он прозвучал так отчетливо и ясно у меня в голове… Так громко. Так близко.

Малькольм подцепил мыском сапога рукоять Утешителя в моей ослабевшей, упершейся в пол руке и отбросил его подальше. Затем он склонился ко мне, разжал ледяными пальцами мой кулак и забрал монету, которую я добыла, приложив столько стараний. Серебро обожгло ему ладонь, но всего на секунду – вампир сразу стряхнул добычу в кожаный мешочек и привязал его к своему поясу. После этого он перевернул мою кисть тыльной стороной вверх, окинул взглядом знаки и принялся называть руны у меня на указательном и среднем пальцах, одну за другой:

– «Земля». «Воздух». «Огонь». «Вода». «Соль». «Сера». «Ртуть». Полный набор. Я никогда не встречал более могущественного алхимика. Ты не только вернешь мне силу. Ты способна на многое сверх того.

– Лучше убей меня, и покончим с этим. Я не буду тебе помогать, – простонала я.

– Неужели? – Вампир склонил голову набок и постучал пальцем по замысловатой руне из переплетающихся линий на тыльной стороне моей правой ладони. Я хотела отдернуть руку, но он не отпустил, неодобрительно покачав головой: – К вопросу о впечатляющих знаках. Я ничего, подобного этой руне, в жизни не видел. Настоящее произведение искусства. Похоже, ты обзавелась женихом. Ума не приложу, кто бы это мог быть…

– Да пошел ты, – выдохнула я.

– Я провел много времени с Кингфишером за прошедшие годы. Он умеет приковывать к себе внимание, так что ты не удивишься, если я скажу, что сразу заметил на нем новые знаки. Но я и без этих рун прекрасно понял, что ты принадлежишь ему. Я учуял твой запах на нем в тот же миг, как он появился здесь и потребовал отпустить его сестру. Он весь провонял твоим телом. – Малькольм выплюнул эти слова так, будто они имели мерзкий привкус. – Но запах твоей крови был еще сильнее. Я отказывался в это поверить! У меня в голове не укладывалось, что он снизошел до того, чтобы вкусить от тебя. – Вампир горько усмехнулся. – Кингфишер носил на шее серебряную подвеску, не снял ее ни разу за все время, что провел в лабиринте. Подарок от матушки, полагаю. Чистое серебро, начиненное какой-то мерзопакостной магией. Я не мог к нему подступиться, не мог сорвать эту дрянь, даже если бы постарался. Эдина всегда была занозой в моей заднице… В итоге я пообещал Кингфишеру отпустить его, если он даст мне вкусить его крови. Я также сказал, что сотру Гиллетрай из его памяти, что он забудет и этот город, и все случившееся здесь… если он сам один-единственный раз отведает моей крови. Я жаждал познать блаженство на кончиках его клыков. Но он мне отказал. Предпочел остаться в лабиринте и страдать. А потом появилась ты. Презренное слабое человеческое существо – его истинная любовь, его супруга? Это оскорбительно.

– Ну извини. Мертвечина его как-то не возбуждает. – Легкие у меня взрывались ужасающей болью на каждом слове.

– Ты даже не представляешь, каким жалким будет остаток твоего скоротечного существования, девочка, – прошипел вампир. – Кингфишер будет моим так или иначе. Ты поможешь мне восстановиться, а потом создать непобедимую армию, которая сметет Ивелию с лица земли. А он станет…

Я атаковала. Кинжал из ножен у меня на бедре не шел ни в какое сравнение с Утешителем, но он был остро отточен, и только это имело значение. Я вонзила лезвие в горло Малькольма, заорав от боли в ребрах. Вампир вытаращил глаза, его зрачки превратились в вертикальные полоски.

– Ах ты… сука…

Я провернула кинжал и выдернула его, зарычав от усилий. Вместе с клинком из раны выскочил кусок мяса, кровь ударила фонтаном, как из гейзера, и повалил серый дым. Кровь короля вампиров не была черным ихором, как у фидеров, – струя била из артерии, довольно темная, но все-таки красная. Вскипая от ярости, Малькольм схватился за шею и взревел. Ему не требовалось оружие, чтобы убить меня, – справился бы голыми руками. С бешеным рыком он ударил меня кулаком в живот и дернул руку вверх.

«Держись, Сейрис. Я иду!»

Это был голос Кингфишера. Кристально-чистый, отчетливый.

Он шел ко мне.

Он будет здесь слишком поздно.

Волна холода распространилась по моему телу. Но боли не было. Пока что не было. Она только зарождалась где-то на окраинах моего сознания, расползалась, как утренние морозные узоры по периметру оконного стекла.

А потом боль обрушилась на меня ледяной глыбой.

Я умирала. Малькольм об этом позаботился. Он торжествующе вытянул окровавленный кулак из моего тела.

– Говорят, смертельное ранение в брюшную полость – самый мучительный способ расстаться с жизнью. – Голос его скрежетал и посвистывал – похоже, я нанесла ему немалый урон своим кинжалом. Но голова короля вампиров по-прежнему держалась на плечах, и это было прискорбно. – Пожалуй, оставлю все как есть. Ты продержишься еще достаточно долго, чтобы он застал тебя в этом состоянии. Наш Кингфишер такая душка, когда грустит с разбитым сердцем.

Наш Кингфишер? Наш?! Этот сраный извращенец не получит моего парня. Кингфишер – мой.

– Я тебя убью, – прохрипела я. – Пусть это будет последнее, что я смогу сделать, но оно того сто́ит.

Малькольм расхохотался:

– Я тебя умоляю, девочка! Не надо суеты, умри с достоинством. Ты не можешь меня убить. Я бессмертен.

Он убрал руку от шеи, и я увидела, что рана у него почти затянулась. Мышечная ткань восстанавливалась медленно, волокно за волокном, но было ясно, что еще немного, и вампир будет как новенький. Вот только меня это не волновало. Я не тешила себя иллюзией, что сумею убить его кинжалом. Я просто хотела его немножко отвлечь…

Улыбка Малькольма исчезла, когда я подняла на ладони кожаный мешочек, куда он положил монету. Тот самый мешочек, который я сняла у него с пояса, пока он проделывал дыру у меня в животе. Глаза короля вампиров расширились, он потянулся к моему трофею:

– Отдай это мне! Отдай, и я успею тебя спасти. Пока еще есть время.

Настал мой черед смеяться. Во рту у меня хлюпало от крови, тело сводило судорогами агонии, но оно того стоило.

– Почему это для тебя так важно – чтобы Кингфишер остался здесь и продолжал страдать? Неужели ты правда хочешь, чтобы столько жителей Гиллетрая до скончания времен горели в огне, корчась от боли? Твоя душа настолько черна, извращенец?

Малькольм виновато пожал плечами:

– У меня нет души, девочка. – И бросился на меня.

Я, конечно же, не могла ему помешать завладеть мешочком и стремительно отпрянуть от меня. Даже не пыталась. Берегла последнюю оставшуюся искру энергии.

Глаза вампира торжествующе просияли. Но сразу потухли, едва он открыл мешочек и ничего не нашел внутри. Тогда его взгляд снова метнулся ко мне, челюсть отвисла.

Монета уютно лежала у меня на ладони, и в руке отдавалась привычная дрожь металла, когда я подняла ее повыше, чтобы вампир увидел.

– На что там ставил Беликон? Листик или рыбка?

– Не смей! – заорал Малькольм. – НЕ СМЕЙ!

Я подбросила монету. Невысоко. Так, чтобы не дать ублюдку шанса перехватить ее в воздухе, как в тот раз, когда жребий кидал Беликон. Крошечный серебряный диск засверкал, вращаясь в полете. Какой стороной вверх упадет монета, больше не имело значения. Важно было только одно – чтобы она упала. Твердь содрогнулась, когда сияющее серебро ударилось об обсидиан.

А потом последовал момент полного затишья, как будто руины Гиллетрая застыли перед бурей.

– Тупая сука… Что ты наделала? – прошептал Малькольм.

И вот тут началось. Страшный порыв ветра пронесся по лабиринту. Он возник ниоткуда и сразу с диким воем разбушевался в обсидиановых проходах, где столько десятилетий провел в заточении Кингфишер. Ветер вырвался наружу и обрушился на трибуны амфитеатра.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Ветер заглушил своим ревом крик измученных душ. Прокатываясь по рядам, он превращал живых мертвецов в столпы пепла и тотчас развеивал их в ночном небе. Сотни тысяч высших и меньших фейри обретали покой, их страдания подходили к концу.

Малькольм смотрел на трибуны в полной растерянности.

– Нет… Это же… мои дети. Они должны были стать моей армией. Ты… Ты отняла их у меня!

Король вампиров развернулся ко мне. Но я была уже не там, где он меня оставил. Я стояла на ногах прямо перед ним, истекая кровью и сгорбившись. А в руках у меня был Утешитель.

– Только боги бессмертны, – сказала я Малькольму. И отсекла ему голову.

Меня отбросило назад.

И я знала, что уже не встану.

Голова Малькольма вспыхнула синим пламенем, не успев коснуться обсидианового пола. Тело загорелось следом. Из лезвия Утешителя ударил вверх луч света, обдал сиянием облака и рикошетом метнулся обратно на землю, разветвившись голубоватыми молниями, которые начали крушить обсидиан и разожгли пожар на трибунах амфитеатра. Меч по-прежнему извергал поток энергии, но я была слишком слаба, чтобы удерживать его в руках. От меня этого и не требовалось. Малькольм мертв и теперь уже не вернется к жизни. Утешитель, когда-то принадлежавший отцу Кингфишера и проспавший тысячу лет, снова стал проводником магической силы, которая наконец вырвалась наружу.

«Сейрис! Сейрис!»

Кингфишер надрывался у меня в голове. Я закрыла глаза, издав судорожный вздох: «Все хорошо, Фишер. Со мной все будет в порядке. Где Мадра?»

«Эта трусливая тварь прыгнула в ртутный портал, как только поднялся ветер».

«А Беликон?»

«Лоррет с ним разбирается. И Свифт. Их мечи снова излучают магию. Ты где?»

Это был интересный вопрос. Я понятия не имела, как указать ему путь. «Я… рядом с Мортилом». Для Кингфишера это были пустые слова, ведь после того, как мы оставили дохлого паучьего демона валяться в проходе, стены уже множество раз переместились. По такому ориентиру Кингфишер никогда меня не найдет.

Чувствует ли он, насколько я сейчас слаба? Сама я могла сказать, что у него ранено плечо, что он страшно устал. Природу этой странной ментальной связи между нами я не понимала, но она стала прочнее, с тех пор как я приняла Божественные узы и объявила его своим супругом. Еще я знала сейчас, что он бежит изо всех сил. И ощущала его страх.

«Не волнуйся, – сказал он. – Я тебя найду».

Должно быть, я отрубилась, потому что, когда открыла глаза в следующий раз, надо мной кто-то стоял. И это был не Кингфишер. Я напряглась, хотела потянуться за Утешителем, но руки онемели. И ноги… Все тело одеревенело. Я не могла пошевелиться. Потом увидела серебристые волосы, и меня накрыла волна отчаяния. Неужели он выжил? Но как? Это же исключено… Хотя нет, волосы были слишком короткие для Малькольма… На меня смотрел Таладаюс, тот вампир, который приводил Эверлейн на берег Дарна.

– Все нормально, Сейрис. Ты выживешь. – Это Кингфишер упал на колени рядом со мной. Его лицо было перепачкано сажей, пеплом и кровью. Темные волосы, мокрые от пота, вились вокруг остроконечных ушей.

Я открыла рот, но не смогла ничего сказать. К счастью, у нас был и другой способ общения.

«Когда Тэ-Лена сказала мне, что в каждой паре, связанной Божественными узами, один всегда погибает, я не думала, что это случится так скоро».

– Ты не погибнешь. – Кингфишер убрал пряди волос с моего лица трясущейся рукой.

– Боюсь, что она действительно умирает, – заметил Таладаюс. – Осталось недолго. Рана в области живота и грудной клетки слишком велика.

Кингфишер стиснул зубы и провел рукой по мокрым, покрытым пеплом волосам.

– Если мы ничего не сделаем, через несколько минут ее уже не будет с нами, – договорил Таладаюс с неожиданной для меня озабоченностью.

– Я отдам ей частицу своей души, – заявил Кингфишер.

– Нельзя. Ты уже отдал частицу Лоррету. Если попытаешься повторить, сразу умрешь.

– Мне плевать! Я прожил достаточно, Тал. А она и не жила еще вовсе. Я отдам ей душу. – Он склонился надо мной и положил ладони на мой развороченный живот.

«Нет, Фишер».

На его лице отразилось отчаяние. В нефритово-зеленых глазах мелькнул страх.

«Я должен это сделать, Сейрис. Я не позволю тебе умереть».

«Ты не можешь нарушить свое обещание, – напомнила я. – Ты поклялся, что больше никогда не отберешь у меня свободу воли. А именно это ты и сделаешь, если вылечишь меня ценой своей жизни. Я не хочу принимать твою душу».

– Если нарушить обещание надо для того, чтобы спасти тебя, я готов смириться с последствиями, – сказал он вслух.

«В своей записке ты намекнул, что со смертью ничего не закончится, что у нашей истории еще будет продолжение».

– Непременно будет, – кивнул Кингфишер, как будто верил, что это может меня утешить, и подтверждал, что он действительно найдет меня по ту сторону смерти, вопреки всему. Но он не понял, к чему я клоню.

«Нет, не будет. Я говорила, что никогда тебя не прощу, если ты еще хоть раз заставишь меня сделать то, чего я не хочу делать. Никогда значит никогда, Фишер. Если ты пожертвуешь собой ради меня, я отвергну наши Божественные узы в этой жизни и в следующей».

Мне стало еще хуже от того, каким потерянным он в тот миг выглядел. Но я была настроена решительно. Всю свою сознательную жизнь Кингфишер жертвовал собой ради других. И я готова была умереть, чтобы удержать его от очередного самопожертвования ради меня.

– Время уходит, – сказал Таладаюс. – Есть другой способ. Ты знаешь какой.

– Нет! – отрезал Кингфишер.

Помощник Малькольма досадливо поморщился:

– Когда ты наконец усвоишь, что упрямство не доводит до добра? Позволь мне помочь вам!

Кингфишер опустил взгляд на меня. Ртуть бешеным вихрем кружила вокруг его правого зрачка.

«О чем говорит Таладаюс?» – спросила я.

– Кингфишер, если ты согласен, надо начинать прямо сейчас.

«Фишер, о чем он?»

Мой прекрасный чернокудрый супруг тяжело вздохнул: «Тал – второй по силе вампир после Малькольма. Он скрывал свои способности от короля, чтобы тот не избавился от него из страха. Тал может тебя обратить».

Мой разум был затуманен. Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Таладаюс намерен выпить мою кровь?

«Я не хочу… Не хочу стать фидером, Фишер. Пожалуйста, не надо!»

Кингфишер покачал головой:

– Ты не станешь фидером. Ты станешь высшим вампиром. Таким же, как Тал.

«Я не умру?»

– Нет.

«Мне нужно будет питаться чужой кровью, чтобы жить?»

– Мы этого не знаем.

– Фишер, ее сознание начинает угасать. У меня несколько секунд…

Я слышала, как Таладаюс говорил что-то еще, но его голос теперь доносился, словно сквозь толщу воды.

Синяя тьма окутывала меня, как мягкое одеяло. Одеяло было такое теплое и уютное. От него совсем перестал болеть живот.

– Скажи мне, что она согласна, мать твою! – заорал Таладаюс.

Мир окончательно померк.

Голос Кингфишера был последним, что я услышала:

– Она согласна.

– БЕЖИМ!

Меня дико тошнило. Кишки раздирала боль, как будто туда воткнули кочергу…

– О боги! Она живая?

Надо мной замаячило лицо Кэрриона, бледное и очень озабоченное.

БУМ-М!

Небо рушилось.

Нет, не оно. Рушился амфитеатр.

Огромный участок каменной кладки обваливался вместе со скамьями, как будто в замедленном времени.

ТЫ-ДЫЩ!

– Клянусь всеми богами, если она не очухается, я…

Лоррет, ухватив Кэрриона за рубаху, дернул его назад и потащил за собой.

Огонь был повсюду. Пламя ревело, рвалось навстречу небу, изрезанному молниями. Раскаленная лава текла по моим венам. Шея горела.

Боги, моя шея пылала огнем…

– Открывай теневой портал!

Вопль Лоррета. И голос Кингфишера, звенящий от паники:

– Да я пытаюсь, мать вашу!

Мир опрокинулся и теперь разваливался на куски.

Сплошь хаос. Боль. Смятение. Страх. Ничего, кроме…

Вдруг все застыло.

Я была на руках у Кингфишера. Мир вокруг затих, исчезли все звуки. Я видела над собой лицо своего истинного супруга. Лицо было искажено скорбью, а на шее вздувались вены, и мышцы напрягались до предела, потому что он что-то неслышно орал Лоррету. Супруг пришел за мной. Он держал меня крепко, хотя мир вокруг нас разлетался вдребезги.

«Скала незыблемая, противостоящая всем штормам», – отчетливо прозвучал голос у меня в голове.

Я потеряла контроль над собственным телом. Не осталось ни сил, ни желания как-то откликнуться на эти слова. Но сознание вернулось ко мне в достаточной степени, чтобы я заметила: голос не похож на прежний шепот ртути. Голос был спокойным. Сосредоточенным. Полноценным. Пока он звучал, я смотрела на своего супруга, и поле зрения то меркло, то снова прояснялось.

«Он – шторм. Ты – безмятежность, что приходит после. Скажи, ты веришь в предопределенность, алхимик?»

Я зажмурилась. Слезы заструились из уголков моих глаз. Кингфишер запустил черную воронку теневого портала. Он нес меня домой на руках. Я умру в Калише, на его уютной постели, наверное…

«Не отплывай далеко от берега, Сейрис Фейн. Возвращайся немедленно. Возвращайся».

Я открыла глаза. Пульс внезапно участился – адреналин выплеснулся в кровь и молнией ударил в грудь, придав ускорение сердцу.

– Боги! – выдохнула я. – Чтоб вас… А-а-а!

– Началось, – прозвучало где-то позади нас мрачное предупреждение Таладаюса.

Кингфишер заглянул мне в лицо. Кажется, у него в глазах стояли слезы.

– Все будет хорошо. Держись, Сейрис.

Тот голос снова раздался в моей голове, ясный и сдержанный:

«Ты стоишь перед дверью. Уже подняла руку, чтобы постучать. Ты готова ступить за нее? Готова покинуть этот мир и увидеть, каким будет следующий?»

Следующий?.. Покинуть этот?.. Я медленно закрыла и открыла глаза.

«Нет. Я не хочу уходить. Еще нет».

«Тени сгущаются над Ивелией. Они изменят все, к чему прикоснутся. – Голос был суровым, но в нем сквозило любопытство. – Ты предпочитаешь остаться здесь, зная, что впереди ждут страдания и лишения, что жертвоприношения неизбежны?»

Я посмотрела на Кингфишера. На широкие дивные крылья, распростертые по бокам его шеи. Я чувствовала, как бьется сердце у него в груди – в такт с моим. Он протянул руку к теневому порталу. Мне не нужно было думать над ответом. Какова бы ни была цена, которую придется заплатить за то, чтобы остаться с ним, я ее заплачу́.

«Да», – ответила я.

«Как пожелаешь. Тогда мы хотим получить свое, Сейрис Фейн. Сдержишь ли ты обещание? Окажешь нам услугу?»

Ну конечно, это была ртуть. И конечно, она напомнила мне о сделке: решила затребовать должок в последний момент, когда я уже на волосок от смерти…

«Что тебе от меня нужно?» – спросила я.

Ответ прозвучал незамедлительно:

«Мы просим о встрече с тобой, Сейрис Фейн».

Кингфишер, нахмурившись, опустил на меня взгляд:

– Сейрис?..

«Ты окажешь нам эту маленькую услугу?»

Ртуть хочет со мной встретиться? Поболтать наедине, что ли? Ну, это поистине маленькая услуга. Тут уж нет смысла отказывать.

«Да. Я окажу тебе эту услугу. Как только…»

«Как только буду в состоянии нормально говорить», – вот что я собиралась ей сказать, но та самая нить, что помогла мне найти резервуар со ртутью в центре лабиринта, вдруг резко натянулась, возникнув опять неведомо откуда. Мое тело дернулось так, что Кингфишер чуть не выпустил меня.

– Какого хрена?! Сейрис! – Он обхватил меня еще крепче. Теневой портал уже работал, воронка крутилась в шаге от нас. Все, что Кингфишеру нужно было, – это развернуться и ступить в нее.

Я вцепилась в ремешок его нагрудника, мысли заполошно кружили в голове, били тревогу.

– Прости, – прошептала я, задыхаясь. – Про… – И выскользнула у него из рук.

– СЕЙРИС!

Невидимая нить превратилась в канат и помчала меня назад по лабиринту. Ветер свистел у меня в ушах. Я молотила руками и ногами в воздухе. Лоррет и Кэррион, стремительно удалявшиеся, кричали мне вслед. За пару секунд мои друзья скрылись из виду, пропал супруг, я уносилась по обсидиановым проходам с бешеной скоростью.

– Не надо! – орала я. – Пожалуйста, не надо!

Что бы там ни задумала ртуть, ее нужно было остановить.

В животе образовалась пустота, как бывает при падении с большой высоты. А потом я увидела, что меня окружают монеты. Ничего не было, кроме монет. Тысячи серебряных кругляшков ковром выстилали пол и разлетались в стороны ослепительными брызгами, когда я задевала их пятками.

Вот теперь меня охватила настоящая паника, потому что я поняла, где очутилась.

Резервуар ртути под собой мне едва удалось разглядеть – волна живого серебра взметнулась вверх и обвила меня за талию. Завопить я тоже едва успела, потому что она растеклась по моим ребрам и вмиг утянула меня на дно.

– Оно сдохло.

– Не говори глупостей. Не могло оно сдохнуть.

– Почему это не могло?

– Потому что отец пожелал, чтобы оно оказалось здесь, дурочка. Отцу не надо, чтобы оно было мертвым. Вот оно и не мертвое.

Голоса были девичьи. Озорные и веселые. Первая из говоривших, пренебрежительно фыркнув, заявила:

– А выглядит как мертвое.

Я открыла глаза и увидела над собой ярко-синее небо.

В поле зрения вилась какая-то птичка – кружила, стремительно ныряла и устремлялась вверх, распевая во все горлышко. Я машинально подняла руку к лицу, чтобы защитить глаза от солнца и получше ее рассмотреть, тотчас спохватилась, что сейчас от этого движения будет больно… Но боли не было.

– Как думаешь, человеческое существо нас понимает?

Я прищурилась, повернула голову – и щеку защекотали стебли травы. Я лежала на лугу у подножия покатого холма. На вершине холма высился одинокий дуб, такой огромный и величественный, что у меня перехватило дыхание. Могучие ветви слегка покачивались на ветру, и листья поблескивали в лучах солнца.

Я приподнялась на локте, села и сразу заметила справа двух девушек, на вид лет восемнадцати-девятнадцати. Они были похожи друг на друга как две капли воды. Обе босые, в одинаковых просторных темно-серых одеяниях; черные волосы волнами спускались до талии. Две пары шустрых, темно-синих, мерцавших серебристыми искорками глаз наблюдали за мной с большим интересом, пока я пыталась подняться на ноги.

Девушка, стоявшая справа, схватила сестру за руку, и они вдвоем подошли ко мне.

– Расскажи нам, как это было, – потребовала одна чистым, приятным голоском.

Я откашлялась.

– Простите… Что было?

– Секс, – пояснила вторая, склонив голову набок. – С тем мужчиной. С первым воителем нашего отца.

– С… Кингфишером?

Девушки пылко закивали.

– Э-э-э… – растерялась я.

– Мы хотели оставить его себе, но отец запретил, – сообщила двойняшка справа. – Ни одно живое существо ни на одной из планет он не считает достойным к нам прикоснуться. Мы целую вечность ждали, когда же отец подарит нам партнера для всяческих утех, но до сих пор никто из равных нам не осмелился совершить путешествие к нашему Коркорану.

К Коркорану?

Святые… преисподние.

Ведь Коркоран – это…

– Кого из нас двоих ты почитаешь истовее? – поинтересовалась двойняшка справа. – Кому поклоняешься с бо́льшим рвением? Баль? – указала она на себя. – Или Митин? – Ее пальчик нацелился на сестру, точную копию. – У нас соревнование: мы выясняем, кто популярнее.

В темно-синих глазах двойняшек разбушевались грозы с настоящими молниями, но я обратила на это внимание лишь после того, как почувствовала, что воздух вокруг потрескивает от статики и у меня дыбом стоят волоски на руках.

Это что же… все взаправду происходит? Они богини? Я постаралась совладать с нервами, затем почтительно склонила голову, уставившись себе под ноги:

– Разве можно почитать Баль больше, чем Митин? Или любить Митин сильнее, чем Баль? Вам поклоняется в равной степени каждый, кому известны ваши имена, мои повелительницы.

– Мои повелительницы! – хором возликовали солнечные богини и переглянулись с довольными улыбками, по-прежнему держась за руки. – Какая она вежливая! Хорошо воспитанная!

Та, что назвала себя Баль, протянула мне свободную ладонь:

– Идем. Надо поторопиться. Отец тебя ждет, а в последнее время он сделался особенно нетерпеливым. Ему не понравится, если мы тут замешкаемся.

Подать руку ей в ответ я не успела. Только что моя рука слегка касалась моего же бедра, а в следующий миг уже лежала в ее холодной ладони. Я сделала один шаг – луг вокруг нас стремительно расплылся в смазанное зеленое пятно, пятки оторвались от мягкой травы и впечатались в твердую землю. Пологий холм теперь был не впереди. Мы стояли на его вершине, под ветвями могучего дуба.

Мой разум тщетно пытался осмыслить это внезапное перемещение в пространстве, мысли как будто замедлились.

Основание дуба окружал ров – серебристая лента шириной в восемь футов. Сколько ртути… Я остолбенела, увидев, что сверкающие капли металла стекают, точно смола, по коре неохватного ствола и скатываются в этот резервуар.

Неподалеку на гладком камне сидел спиной к нам мужчина в одеждах того же темно-серого цвета, что и на богинях. Его длинные каштановые волосы были заплетены в борцовские косы. Баль и Митин, хихикая, подтолкнули меня вперед, жестами показав, что я должна подойти к нему.

Тревога ледяной глыбой шевельнулась в районе солнечного сплетения. Если эти две несерьезные девицы и правда богини, тогда нетрудно было догадаться, кто их отец, в чей затылок я смотрела как завороженная.

Некогда Эверлейн даже имени его не смогла выговорить без содрогания. Она недвусмысленно предупредила меня о том, что лучше не попадаться этому богу на глаза. Даже перед лицом его изваяния мельтешить не следует. И вот теперь этот бог – или, по крайней мере, его физическое воплощение – сидел на камне в ожидании встречи со мной.

Вот дерьмо…

– Подойди ближе, алхимик, – велел он тем самым голосом, который спрашивал меня, хочу ли я ступить за дверь или предпочту остаться в Ивелии с Кингфишером. И теперь у меня возникло подозрение, что именно этот голос я слышу в своей голове уже давно.

Я приблизилась, затаив дыхание, обошла вокруг камня, выпятила подбородок и встретила взгляд холодных голубых глаз бога. Я ожидала увидеть чудовищный лик – грозный, уродливый, искаженный безумием. Но все оказалось не так. Будь передо мной человек, я бы подумала, что он немолод. Наверное, средних лет. На его лице виднелись морщины. Оно было добрым и мудрым, к моему удивлению.

Бог некоторое время смотрел на меня, сложив руки на коленях, затем спросил:

– Ты знаешь, кто я?

Я слегка склонила голову, снова уставившись себе под ноги:

– Зарет. Бог хаоса.

Зарет хмыкнул.

– А ты, стало быть, Сейрис. Сестра Хейдена, ничья дочь. – Он указал взглядом на чернильные узоры у меня на руках. – И еще ты супруга моего первого воителя.

Я тоже посмотрела на свои знаки – они до сих пор вызывали у меня легкое изумление, никак не удавалось привыкнуть к тому, что татуировки так густо покрывают кожу.

– Да, – сказала я. – Все верно.

Зарет поднялся с камня, и у меня затряслись коленки. Он был не выше Кингфишера, не шире его в плечах, совсем не отличался величественной статью и выглядел не так, как в моем представлении надлежало выглядеть богу. Но ощущение могущества, исходившее от него, настолько меня поразило, что захотелось немедленно пасть ниц перед ним. Он мог бы положить конец моему существованию, просто моргнув глазом, – я поняла это совершенно отчетливо. Если бы он захотел, меня бы не стало. Более того, он мог сделать так, что я и не родилась бы.

– Нам надо поторопиться, иначе ты умрешь прежде, чем сумеешь оказаться мне полезной. Учитывая обстоятельства, постараюсь быть предельно кратким. Я много времени провел, изучая связующие нити Вселенной и ожидая появления такой, как ты. Наконец-то я вижу алхимика, способного восстановить равновесие и расчистить путь грядущим событиям. – Развернувшись, бог подошел к краю рва, окружавшего огромный дуб, и я последовала за ним, словно он притянул меня к себе. Зарет остановился у самой кромки живого серебра. – Здесь мы на краю Вселенной. Корни ее судьбы уходят через ртуть в землю. – Он запрокинул голову и прошелся взглядом по кроне. – Серебряные листья на ветвях – это все планеты в наших владениях. Мы с семьей выполняем роль служителей при мировом древе. Питаем корни. Ухаживаем за ветвями. Подрезаем их. Собираем сухие листья, чтобы уберечь остальные от гниения. Видишь ту ветвь? Вон ту, почерневшую?

Я посмотрела, куда он указывал, и действительно заметила одну ветку, отличавшуюся от остальных. Кора на ней потемнела и ссохлась, серебряные листья едва держались на черенках.

– Да, вижу.

Зарет кивнул. Вскинув руку, он повел пальцами – у меня на глазах три листочка сорвались с сухой ветки и упали. Они спланировали на поверхность ртути, покачиваясь и кружа в воздухе.

– Гниль расползается в моих владениях, Сейрис, – сказал Зарет. – Зараженные ею миры подлежат уничтожению – это необходимо ради спасения всего древа. Только так можно помешать дальнейшему распространению заразы. Понимаешь?

Каждый из этих листьев был отдельным миром. Целой планетой. Зарет только что мановением руки… уничтожил их. Я смотрела, как серебристые лодочки тонут, исчезая в живом серебре. Как это возможно? Он правда это сделал?

– Сколько там… – начала я и не смогла договорить до конца. Но бог, стоявший рядом со мной, знал, о чем я хотела его спросить.

– Миллиарды, – ответил он без малейшего намека на эмоции.

Значит, правда. Я только что стала свидетельницей геноцида в непостижимом для человеческого разума масштабе. А Зарет улыбнулся.

– Ты не единственный алхимик во Вселенной, разумеется, – продолжил он. – Там миллионы таких, как ты. Даже на твоей планете, в городе, который ты еще недавно называла своим домом, остались сотни носителей элементарной магии, способных управлять ртутью. Но давным-давно, совещаясь с фатами, перебирая нити судеб, я был немало озадачен при виде тебя, Сейрис Фейн. И не только тебя. Еще там был Кингфишер. Я увидел ось симметрии в потоке событий, а потом – узел на полотне грядущего. Когда же я присмотрелся и понял, насколько сильны соединившие вас узы, то, признаться, попытался повлиять на ход вещей.

– Как повлиять? – прошептала я.

Зарет посмотрел с вершины холма вниз, туда, где на лугу у пологого склона кружились в высокой траве, раскинув руки и заливаясь звонким смехом, его дочери.

– Ты должна была родиться фейри на той же планете, что и Кингфишер. Я вас разлучил. За сотни лет до твоего рождения я привел в движение события вокруг этого дня, перемешал фигуры на доске. И ты родилась далеко от него, на планете, которая не должна была продолжить контакты с его миром. Но потом я увидел, как ветви Вселенной тоже изменили направление роста, пошли против собственной природы и вытянулись так, чтобы ваша встреча все равно состоялась. Тогда я понял, что никакое воздействие на это древо не разорвет ваш союз. Я ничего не смог сделать, чтобы его предотвратить.

Фишер говорил мне, что его мать-прорицательница иногда ошибалась в мельчайших деталях, которые имели большие последствия. Когда Эдина предсказала, что я ворвусь в жизнь ее сына, она изобразила меня с остроконечными ушами и клыками, как у них самих. Получается, что тогда она все же не ошиблась. Я должна была родиться фейри. Просто бог хаоса счел нужным вмешаться.

– Почему? – спросила я. – Почему ты хотел нас разлучить? Какое тебе было дело до того, что мы полюбим друг друга и всю жизнь будем вместе?

Зарет некоторое время внимательно меня рассматривал. Затем, порывисто вздохнув, он стремительно переместился вокруг рва туда, где трава была примята, почти вытоптана… а голые ветви дерева мучительно изогнулись и сплелись в черные узлы. С того места, где мы стояли раньше, я этого не видела, но теперь, подойдя к Зарету, поняла, что довольно большая часть дерева умирает.

– В природе все имеет свой противовес, дитя. У света есть тьма. У жизни – смерть. У радости – горе. А добро уравновешивается злом. Этот закон работает на всех планетах, во всех мирах, – сказал Зарет, обведя рукой густую серебристую крону, в которой шелестело бесчисленное множество листьев. – Если такие нити Вселенной, как ваши с Кингфишером жизни, сплетаются между собой и вместе перекрещиваются с осью симметрии, они создают мощный источник силы. Энергия от вашего союза неизбежно должна была породить равный по масштабу и противоположный по сути противовес. И в каждом из возможных будущих, в которых вы с Кингфишером вместе, все заканчивается тем, что бо́льшая часть мирового древа отмирает. Никто из нас не видит других вариантов развития событий.

– То есть ты хочешь сказать… что мы с Кингфишером будем виновны в гибели Вселенной?

Зарет покачал головой:

– Не вы персонально. Но два ключевых момента – когда вы встретились и когда стали парой – это искра. Огонек во тьме, манящий мотыльков. Мой долг был в том, чтобы не дать ему вспыхнуть, но, как ты уже знаешь, никакие вершители судеб не сумели сбить вас с пути.

Сердце выпрыгивало у меня из грудной клетки.

– Кингфишер тоже об этом знает?

Зарет поморщился:

– Нет. Я устроил так, чтобы он побывал здесь в юном возрасте. Его мать тогда умерла, и он не был расположен к любезному общению. – Бог хаоса нахмурился, как будто память о той встрече до сих пор его удручала. – Он стал врагом моей семьи. Но ему было дозволено остаться в живых, потому что я настоял на этом. Когда вы с Кингфишером сошлись, я потратил немало времени на изучение возможных путей и исходов для этой Вселенной. И хотя ни на одном из них равновесие не восстанавливалось настолько, чтобы мера добра могла сулить благополучный исход, там были и такие пути, что вели… в неопределенность.

– В неопределенность?

– Я говорю о путях, особенности которых, как и пункты назначения, скрыты даже от моего взора. У всех этих вариантов будущего, тонущих в тумане, но дающих Вселенной шанс на выживание, есть кое-что общее.

Я не хотела знать что. Не желала слышать. Это была непомерная ответственность.

Зарет понимал, что я чувствую, тем не менее продолжил:

– В этих вариантах будущего ты и Кингфишер сражаетесь бок о бок, на одной стороне, и вы связаны Божественными узами. – Он указал на цепочки рун, обвившие мои запястья. – Эти надписи – знак моего покровительства. Они защищают и тебя, и Кингфишера от нежелательного внимания моих братьев и сестры.

– Мы нуждаемся в защите?

– Мои родственники предпочли бы убить Кингфишера и бросить жребий, чтобы определить дальнейший ход вещей. Им проще вызвать разрушительную бурю, которая вырвет это древо с корнями, а потом посадить новое на пустом месте. Но я не хочу, чтобы так случилось. Это огорчит моих дочек. – Он замолчал, наблюдая за двойняшками, которые танцевали на лугу, плавно покачиваясь вместе с высокой травой, колеблемой ветром; их смех доносился до нас, как сладкозвучная музыка. – Ради моих девочек я готов рискнуть. Если ты искренне назвала Кингфишера своим супругом и приняла его в мужья, тебе придется согласиться на то, что нить твоей жизни будет изъята из полотна Вселенной. Как только ты дашь согласие, никто из нас уже не сможет повлиять на твое будущее. Мы не сумеем даже увидеть тебя, а мои братья и сестра потеряют возможность вмешиваться в события и временные рамки, имеющие к тебе отношение. Ты будешь сама по себе.

Сама по себе? Что он имеет в виду?

– Эта ноша слишком велика для одного человека. Нельзя ее взваливать на мои плечи. Я вор! Я… всего лишь женщина! Я не могу быть в ответе за…

– Никто не говорит, что ты будешь за что-либо в ответе. Все, что от тебя требуется, – это жить своей жизнью.

– Но…

– Давай я скажу по-другому, – перебил меня Зарет. – Ты хочешь, чтобы твой супруг погиб?

– Нет, конечно же нет!

– Тогда для тебя это возможность его спасти.

И что же я должна была ответить? Если дам согласие, тогда Зарет и остальные боги не смогут ни увидеть мое будущее, ни повлиять на естественный ход событий в нем. Но ведь так и должно быть, разве нет? Из-за их вмешательства я родилась в Зильварене, а не в Ивелии. Сколько раз они играли чужими судьбами? Сколько живых существ от этого пострадало? Кто им вообще дал такое право?

Зарет, прищурившись, смотрел на меня.

– «Пусть фаты дружно идут лесом. Я не позволю им за меня решать. Сама выберу, каким станет мое будущее». Разве не ты сказала это несколько дней назад?

Это были мои собственные слова. И я говорила именно то, что думала.

– Да, но…

– Если хочешь быть вершительницей собственной судьбы, тогда только так ты и достигнешь цели.

Мне показалось, что Зарет отчаянно ждет моего согласия. Он не требовал, а пытался меня убедить и не сделал ничего, чтобы заставить подчиниться. Хотя, разумеется, мог бы. Я разговаривала с богом, и принудить меня сделать все, что он пожелает, ему было раз плюнуть. Тем не менее он предоставил мне выбор.

– А выдернуть нить жизни из полотна Вселенной… это будет больно? – осторожно поинтересовалась я.

– Не больнее, чем трансформация, которая уже началась в твоем теле, пока мы тут беседуем, Сейрис Фейн.

Почему-то прозвучало не слишком обнадеживающе.

– Каким образом ты это сделаешь? – спросила я.

– Превращу тебя в нечто такое, чего еще не было, – загадочно ответил бог. – Вселенная не обратит внимания на то, что она не сумеет распознать.

– И все-таки каким образом?

– Я не только бог хаоса, алхимик. Я еще и бог перемен. Просто пожелаю, чтобы ты изменилась, и это произойдет.

– Но…

– Время не ждет, Сейрис. Ты должна принять решение.

– Хорошо. Ладно. Ага. Я согласна. – Последние два слова вырвались у меня прежде, чем я успела их удержать. Но если приходится выбирать между превращением в нечто небывалое и верной гибелью вместе с целой Вселенной, так ли уж сложно принять решение?

Божественные узы на моих запястьях вдруг вспыхнули ярким светом и впились в кожу раскаленными обручами.

– Тогда удачи тебе, Сейрис. Передай Кингфишеру мои наилучшие пожелания, – с этими словами бог толкнул меня в ров со ртутью.

Я качалась на волнах океана тьмы. И меня это совсем не тревожило, что было странно, учитывая мое прошлое вынужденное купание в озере. Но, судя по всему, в жизни после смерти умение плавать не требовалось.

Надо мной сверкал-переливался звездами небосвод, дразня обещанием бесконечного множества миров. Я была совершенно счастлива, дрейфуя в пустоте, и ради забавы пыталась эти миры сосчитать. Сразу сбивалась, конечно, но ничто не мешало мне всякий раз начинать заново. У меня не было никаких забот. Я качалась на волнах вечность напролет, а где-то там вырастали и рушились цивилизации. Из тьмы я наблюдала за Вселенной, а Вселенная наблюдала за мной.

Я рождалась и умирала сотни раз.

А потом вдруг увидела то, чего тут быть не могло.

Птицу.

Она вилась вокруг меня в пустоте, и ее дивные крылья отливали металлическим сине-зеленым блеском. Птица пела такую прекрасную песню, что я вдруг вспомнила, как сладостно чувствовать биение сердца в груди, даже если знаешь, как сильно оно может болеть. А оно у меня болело отчаянно.

Я вспомнила больше.

Нефритово-зеленый цвет молодых трав.

Зимнюю мяту и предчувствие снегопада в стылом горном воздухе.

Грустную улыбку и темные волны густых волос.

Я вспомнила его по частям и сразу. И одновременно вспомнила, как тонуть.

Он нужен был мне как воздух.

Я тянулась к нему, как к безмятежной поверхности озера над головой.

Кингфишер.

Мой Кингфишер.

Моя истинная любовь.

Мой муж…

«ФИ-ИШЕ-Е-ЕР!»

Я резко села, задыхаясь. С меня градом катил пот. Голова кружилась так, что… О боги, меня сейчас стошнит! Я соскочила с кровати – ага, это была кровать в какой-то спальне, – соскочила и тут же споткнулась о ведро, стратегически размещенное в правильном месте, у ночного столика. Плюхнувшись на пол и широко расставив ноги, я сгребла ведро обеими руками, и меня вывернуло наизнанку. Когда желудок опустел, я, тяжело дыша, привалилась к бортику кровати и осмотрела обстановку…

В комнате был очень высокий потолок. На окнах висели темно-зеленые шторы. Мебель была основательная, из темного дуба: платяной шкаф возле двери, комод со множеством выдвижных ящиков, еще один шкаф у окна и ряд полок, уставленных книгами. Ковер, на котором я раскорячилась, был серо-голубым. Плюшевым. Так приятно было зарыться в него пальцами ног…

Ой.

Я снова обхватила ведро, и меня вырвало еще раз. И еще. К тому времени, когда я ведро отодвинула, мышцы живота противно саднили.

– Это называется «великое очищение», – прозвучал мужской голос.

Пока я блевала, Таладаюс открыл дверь в комнату и теперь стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Судя по веселой улыбке, мои страдания его забавляли.

Вампир.

Подручный Малькольма.

Я быстро окинула взглядом комнату в поисках оружия и вдруг поняла, что на мне из одежды только постыдно короткие узкие шортики из черного шелка и такая же майка, не оставляющая простора воображению. Охнув, я забыла про оружие и принялась выискивать взглядом то, чем можно прикрыться.

Таладаюс, посмеиваясь себе под нос, пересек комнату, снял с узорчатой ширмы у окна халат, подошел к кровати и протянул его мне, старательно отводя взгляд.

– Твое тело за последнее время подверглось коренным изменениям, – сказал он. – Лекари сходятся во мнении, что ты сможешь снова принимать нормальную пищу, но не сразу, а как минимум через несколько дней. Когда я совершил переход, мне понадобилось полгода, чтобы перестать плеваться каждым куском обычной еды, который я пытался проглотить, как будто это были клубки из волос.

Я быстро накинула на плечи халат, выдернув его из рук Таладаюса, и сморщила нос – где-то в глубине носоглотки возникло неприятное жжение.

– Ты сказал, что совершил переход. Что это значит? – резким тоном спросила я.

Таладаюс склонил голову набок, с жалостью глядя на меня:

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что это значит. Разве нет?

Переход – превращение в вампира.

В вампира.

В вампира…

Я не отвела глаза. Смотрела на него, отказываясь признавать реальность.

– Я не такая, как ты.

Таладаюс покивал, сунув руки в карманы, и поводил по ковру мыском изящной туфли из выделанной кожи.

– О, я знаю, Сейрис. Безо всяких сомнений, – тихо проговорил он.

– Почему ты сказал это таким тоном? – нахмурилась я. – Что не так?

– Посмотри сама. – Вампир с безупречно подстриженными серебристыми волосами и странными добрыми глазами кивнул на ростовое зеркало у стены.

Я настороженно приблизилась к раме, обхватив себя руками за плечи и приготовившись неизвестно к чему. Боялась даже думать, узна́ю ли свое отражение… Но я узнала. Разве что лицо немного осунулось и тени залегли под глазами, но в остальном я была собой, все той же Сейрис Фейн. У меня были те же темные волосы. Те же голубые глаза. Те же…

Я замерла. И повернула голову.

Уши.

У моих ушей появились острые кончики. Они торчали между прядями спутанных волос так уверенно, как будто я с ними родилась. Я открыла рот, чтобы выругаться, увидела свои зубы – и сердце заколотилось как бешеное. Клыки. У меня были очень длинные верхние клыки. И крайне острые на вид.

– Я… фейри? – спросила я, глядя на отражение Таладаюса в зеркале.

Он вежливо улыбнулся, но покачал головой:

– Насколько мы можем судить, ты полувампир-полуфейри. Ничего подобного никто из нас никогда прежде не видел. При этом пока что мы не можем сказать, какие именно черты ты переняла у вампиров и какие – у фейри. Однако все наши лекари как один уверены, что ты больше не человек.

Не человек.

Не полноценный вампир.

Не совсем фейри.

Мне с трудом удалось захлопнуть разинутый рот. Я заставила себя отойти от зеркала и крепко зажмурилась. Сейчас осмыслить услышанное не представлялось возможным. Мне необходим был мой супруг.

– Где Фишер?

Таладаюс пожал плечами и сделал вид, что с интересом разглядывает замысловатую лепнину на потолке:

– О, я не в курсе. Где-то тут, поблизости, полагаю.

– Он ранен? Он…

– Не волнуйся, Сейрис, с ним все хорошо. Он скоро тебя навестит.

Верить вампиру я была не очень-то расположена. Опустив взгляд на свои руки, я убедилась, что знаки на месте и по-прежнему оповещают мир, что мы с Кингфишером принадлежим друг другу, после чего постаралась дотянуться до него в своем сознании. Через пару секунд усилия были вознаграждены – возникло чувство напряжения, полной сосредоточенности. Оно исходило не от меня – от Кингфишера. Он был недалеко. Совсем рядом. И все его внимание было поглощено каким-то важным делом, требовавшим предельной концентрации. Но никаких болезненных ощущений или тревоги я там не заметила, и это позволило вздохнуть с некоторым облегчением. Похоже, Таладаюс все-таки сказал правду.

– Где мы находимся? – спросила я, на всякий случай обойдя кровать так, чтобы она оказалась преградой между мной и вампиром. – И куда подевался Утешитель? Мне нужен мой меч.

– Кингфишер сказал мне, что хочет сам тебе сообщить, где мы находимся, – ответил Таладаюс.

– Что? Но… почему? – Я прищурилась, пытаясь прочесть его истинные намерения. Таладаюс казался расслабленным и беспечным, ничто в его поведении не говорило о том, что у него есть тайные причины скрывать место нашего пребывания. И меня это насторожило еще больше. Я пересекла спальню, кутаясь в халат, и резко раздернула шторы.

Глаза резанула боль. За окном почти стемнело – последние лучи заходящего солнца растворялись на линии горизонта, но ощущение от вечернего тусклого света было такое, будто мне вломили кузнечным молотом по голове.

– О-о-ох!

Таладаюс, благоразумно держась в тени, деликатно отвел мою руку от штор и плотно задернул их.

– Скоро ты уже будешь переносить свет гораздо лучше, чем вампиры. Твоему организму просто нужно приспособиться. А как у тебя дела с памятью? Ты что-нибудь помнишь о Гиллетрае, Сейрис?

От прозвучавшего названия у меня по спине побежали мурашки.

– Мы… сражались там. Против Малькольма, Беликона и Мадры. Еще была монета. Я ее подбросила…

– Что было дальше?

– Дальше… – Я уставилась на Таладаюса, холодея от ужаса. – Малькольм смертельно ранил меня. Я его убила. Подоспели вы с Фишером. А потом…

– А потом я тебя укусил, – кивнул Таладаюс и быстро отвел взгляд, будто ему вдруг сделалось неловко. – Я заблокировал в твоей памяти воспоминания обо всем, что случилось после этого. Трансформация – тяжелый, болезненный процесс, и тот вампир, который провел обращение, может поставить ментальную защиту, чтобы уберечь своего подопечного от лишних…

– Разблокируй, – перебила я. – Убери защиту немедленно.

Таладаюс нахмурился, будто хотел отказаться, тем не менее кивнул:

– Если ты уверена в своем желании, я сниму защиту, но воспоминания о переходе могут нанести тебе душевную травму…

– Снимай! – отрезала я.

– Как скажешь.

Ему даже не понадобилось прикасаться ко мне. Только что я ничего не помнила после того момента, когда зубы Таладаюса впились мне в основание шеи. Ужасы, последовавшие затем, были окутаны туманом. А теперь туман в мгновение ока рассеялся. Я вспомнила.

Укус Таладаюса.

Кингфишер несет меня на руках, открывает теневой портал. Я лечу по лабиринту к резервуару со ртутью. Следует короткий, но содержательный разговор с Заретом. Кингфишер достает меня из ртутного портала. Они с Кэррионом о чем-то спорят так, будто вот-вот сцепятся и убьют друг друга.

Лоррет сидит у кровати, на которой я лежу. Он играет на каком-то струнном инструменте и тихо поет мне, пока я извиваюсь и мычу от боли.

Три дня я металась на этой кровати, в этой спальне, и умоляла Кингфишера прикончить меня, потому что не могла больше терпеть боль ни секунды.

А потом… я кого-то… укусила.

Мой взгляд метнулся к шее Таладаюса.

Я укусила его.

Он все прочел по моему лицу и улыбнулся. Склонив голову, показал мне шею с гладкой, безупречной кожей.

– Ты не причинила мне вреда, – сказал он. – Всего лишь поцарапала слегка.

– Почему я это сделала? – Я прижала ладонь ко рту, уже зная ответ, но страшась еще раз взглянуть в зеркало на свои зубы и принять эту истину.

– Кингфишеру уже пора быть здесь. – Таладаюс направился к двери.

– Нет, постой! Мне… – Я не знала, как ему сказать. – С одной стороны, я понимаю, что надо поблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь.

– А с другой?

– С другой… хочу убить тебя за то, что ты это сделал, – прошептала я.

Вампир кивнул, разглядывая мыски своих кожаных туфель:

– Я долгое время чувствовал то же самое. Столетиями ненавидел себя за то, кем я стал, и жаждал уничтожить Малькольма. Я отчаянно хотел умереть, исчезнуть навсегда из этого мира.

– Что заставило тебя передумать?

Таладаюс улыбнулся – очень грустной улыбкой:

– Я не передумал. Просто мне не дали шанса уйти. Малькольм не отпустил. Однажды я пытался покончить с собой, и он запретил мне это делать впредь. А его слово было законом.

– Но теперь он мертв…

– И я свободен. – Таладаюс переступил с ноги на ногу. – Я еще не до конца осмыслил, что это для меня означает. Но в последнее время жить становится все интереснее. – Он смерил меня взглядом и слегка нахмурился, будто взвешивал то, что собирался сказать. Помолчав, продолжил: – Вечность может быть разной, алхимик. В раю. Или в аду. Тебе предложены два варианта бессмертия. Десять раз подумай, прежде чем выбрать свой.

Я заморгала, пытаясь примириться с новой версией Кэрриона Свифта, стоявшей передо мной.

Та же копна медно-рыжих волос в художественном беспорядке. Те же голубые глаза и плутовская улыбочка.

А еще остроконечные уши. Длинные верхние клыки. И заметная прибавка в росте.

Я толкнула его в грудь.

– Эй! Это еще за что? – возмутился он.

– За то, что ты конченый придурок! – Я нацелила палец ему в лицо. – Я знаю тебя с пятнадцати лет!

Он развел руками:

– И что? Я знаю тебя с тысячи восьмидесяти шести. Ну, кто победил?

– Как можно было не сказать мне, что ты наследник гребаного фейрийского престола?!

– Ну, знаешь, Фейн, о таких вещах болтать налево-направо как-то не принято. И в любом случае бабуля взяла с меня обещание хранить это в тайне.

– Ага, только она тебе, похоже, не бабуля!

Кэррион Даянтус поморщился:

– Вообще-то да. Не бабуля. Она была моим опекуном и хранителем. Вернее, сначала она была маленькой девочкой. Потом другом. А потом уже я сам стал ее опекуном. Не знаю, как еще объяснить. Все так сложно из-за того, что люди быстро стареют.

Я помотала головой, все еще доблестно стараясь выстроить полную картину и увязать концы с концами.

– То есть отец Кингфишера отправил тебя в Зильварен, чтобы спасти от Беликона. С помощью магии он замаскировал твои фейрийские уши и клыки, чтобы ты не выделялся среди людей. Он дал тебе с собой книги, чтобы ты все узнал об Ивелии, перешедшей к тебе по наследству, и мог вернуться, когда придет время. А в Зильварене тебя… спасла какая-то женщина?

– Ее звали Орлена, – сказал Кэррион Даянтус. – Орлена Парри. Она была рабыней во дворце Мадры. Но в ту самую ночь, когда Орлена достала меня из резервуара со ртутью, она сбежала из Ступицы в Третий сектор, где можно было затеряться среди простого люда. Там мы с ней и остались. Она нашла работу в портняжной мастерской и обзавелась безопасным жилищем. Орлена вырастила меня как родного сына.

Я слушала и не верила своим ушам. Смотрела на него, в этом новом волшебном – нет, настоящем! – обличье, и мне хотелось рассмеяться.

– Ты застрял на нашей планете, когда Мадра запечатала ртутные порталы. И целую тысячу лет прожил… как простой человек в Зильварене?

– Это долгий срок и вместе с тем мгновение, – покивал Кэррион. – Финран действительно дал мне книги о фейри и о моем королевстве. Орлена вышла замуж, когда мне было девять, и взяла фамилию Свифт. Вскоре у нее появилась дочь – Петра. Петра выросла и тоже родила дочь. Фейрийские книги передавались в этой семье из поколения в поколение по женской линии, а вместе с ними и я. Свифты хранили меня от бед, делали для меня все, что было в их силах, и не забывали напоминать, чтобы я ждал знака, когда снова откроется ртутный портал. Они сочувствовали мне из-за того, что я застрял в Серебряном городе, считали мою судьбу жестокой и говорили, что я должен вернуться на родину и править своим народом. Женщины из рода Свифтов всегда были ужасно боевыми и проявляли чрезмерную озабоченность моей личной жизнью.

– Погоди, значит, ты понимал, что будет, когда ртуть проснется в порталах и они заработают?

Кэррион рассмеялся:

– Нет, ни капельки. Но я почувствовал что-то в тот день, когда тебя уволокли во дворец Мадры. Что-то такое витало в воздухе. Я уловил знакомую энергию. А спустя какое-то время это снова случилось, и тогда я уже распознал энергию безошибочно, и у меня появилась уверенность, что это связано с тобой. Я бросился к таверне «Мираж» – думал, что тебе удалось сбежать. Тогда-то меня и нашел Кингфишер. Я правда назвался Хейденом только для того, чтобы его защитить, Сейрис. Надеюсь, ты мне веришь.

– Не волнуйся. Я верю, – искренне сказала я.

Боги, как же тесно все связано… Финран спас истинного наследника престола и отправил его из Ивелии в Зильварен. Тысячу лет спустя сын Финрана вернул Кэрриона Даянтуса на родину. Это определенно что-то значило. Я не знала, что именно, но не сомневалась, что скоро все выяснится.

Больше тысячи лет наследник фейрийского королевского рода жил в Третьем секторе, дрался, воровал, таскал контрабанду через стены и в целом вел себя как последний балбес. Я хотела спросить Кэрриона, как ему удавалось сохранять здравый рассудок, когда люди, которые о нем заботились с детских лет, проживали свою жизнь и умирали от старости, но я уже знала истинный ответ на этот вопрос и не хотела слышать от него какую-нибудь пошлятину о бухле и бабах.

Кстати об этом.

Я вперила в него гневный взгляд:

– Ты со мной переспал.

Он бессовестно осклабился:

– Хочешь повторить?

– Кэррион!

– Чего? Ты же трахалась с Кингфишером хренову тучу раз!

– Да, но я уже знала, что он фейри, когда решила с ним переспать. И вообще он мой истинный супруг!

Кэррион сердито попыхтел, скрестил руки на груди, закатил глаза и вздохнул:

– Ладно. Приношу свои извинения. С моей стороны непростительно было затащить тебя в постель, скрыв тот факт, что я политический беженец, владеющий магией и выдающий себя за человека. Теперь тебе легче?

– Нет.

– О, да брось ты, Фейн! – Он подтолкнул меня локтем. – Сейчас я фейри. И ты фейри… ну, типа. Что было, то прошло. Ты дуешься только потому, что слишком сильно обо мне беспокоилась в лабиринте. Давай спроси, почему меня не убил яд всемогущего Малькольма. Могу поспорить, ты умираешь от любопытства.

– Вообще-то Лоррет мне уже все объяснил. Так что вопросов нет.

Лоррет был следующим, кто явился меня проведать, после Таладаюса. Бард захихикал при виде моих фейрийских ушей и резко посерьезнел, когда я показала, насколько острыми стали мои зубы. Первым делом он поведал мне, что Эверлейн жива и Рэн теперь все время проводит рядом с ней, хотя она все еще спит беспробудным сном. Но Тэ-Лена и Ишабаль уверены, что со дня на день она должна проснуться. Потом мы с Лорретом проговорили еще не меньше часа. Он подробно рассказал, что происходило после того, как Кингфишер отправил меня назад в лабиринт, и я, сгорая от стыда, слушала, как они втроем чуть не погибли от рук Беликона, пытаясь выторговать для меня драгоценные минуты на поиски монеты. Я начала было извиняться за то, что провозилась так долго, но Лоррет отмахнулся, назвав меня сумасшедшей. Он сказал, что это было настоящее чудо, когда по лабиринту пронесся ветер и развеял магию смерти, а их мечи снова стали проводниками светлой энергии. Мадра, не долго думая, сиганула в резервуар со ртутью. Беликон героически сражался, но когда Ависиэт, меч Лоррета, озарил поле битвы «дыханием ангелов», ивелийский король тоже сбежал через портал, как последний трус.

– Да неужели? – с сомнением вскинул бровь Кэррион. – И как же наш Лоррет Сокрушитель Шпилей тебе это объяснил? Дай угадаю. Он сказал, что зараза к заразе не пристает и даже яд короля вампиров бессилен против такой прокисшей крови, как у меня?

– Нет, он сказал, что кровь твоего отца была некогда использована для магического проклятия, которое превратило Малькольма в вампира. И что с тех пор ни один вампир не может пить кровь потомков рода, который участвовал в их создании, ни один вампир не способен подчинять носителей этой крови чарами порабощения. Еще Лоррет сказал, что Малькольм должен был умереть в ту же секунду, как он тебя укусил, но, видимо, за тысячелетия своего существования король вампиров обрел небывалое могущество и потому продержался дольше.

– Гм-м… Довольно точное объяснение, надо признать, – кивнул Кэррион.

– И еще он сказал, почему Малькольм заставил Беликона убить твоих родителей. Потому что они были единственными обитателями этого мира, представлявшими угрозу для него.

Кэррион снова промычал:

– Гм-м… – Он больше не улыбался. – Знаешь, я их почти не помню…

– Зато я помню, – прозвучал глубокий голос.

Мое сердце пропустило удар. Я так отчаянно его ждала, что мне казалось, будто в разлуке прошла целая вечность. Кингфишер стоял в дверном проеме. Он с каменным лицом кивнул Кэрриону, но его взгляд смягчился, обратившись на меня.

«Эй, привет», – прошептал он в моей голове.

«И тебе привет», – мысленно отозвалась я.

До чего же утешительно было знать, что между нами ничего не изменилось. Он по-прежнему мог говорить в моем сознании, а я могла так же беззвучно обращаться к нему. Среди головокружительных драматических перемен, произошедших за последние несколько дней, связь между нами, похоже, осталась такой же прочной, как прежде.

Уголки его рта дернулись вверх – совсем чуть-чуть, в намеке на улыбку. Она стала чуть шире, когда Кингфишер вошел в комнату и поцеловал меня в лоб, едва коснувшись губами.

– Ты расскажешь о моих родителях или вы прям сейчас начнете раздевать друг друга? – поинтересовался Кэррион. – Потому что в принципе я могу удалиться. Не должен, но могу.

– Да уж будь любезен, удались, Кэррион, – спокойно кивнул Кингфишер. – Я потом расскажу тебе все, что помню о чете Даянтус. А сейчас мне нужно побыть наедине со своей супругой. – Он сказал это с такой гордостью – «своей супругой».

Кэррион побрел прочь, ворча себе под нос, и мне показалось, что комната сразу сделалась как-то меньше. Мы остались одни.

– Жалеешь, что теперь тебе не придется называть меня Ошей? – спросила я.

Боги, в каком же смятении чувств я пребывала! Душа моя пела от того, что милостью Зарета я теперь наполовину фейри. Куда меньше восторга вызывал тот факт, что на другую половину я вампир стараниями Таладаюса. Тревожный трепет нарастал во мне с каждой секундой, становился невыносимым, но Кингфишер вдруг взглянул из-под темных бровей, по-мальчишески склонив голову набок, и широко улыбнулся, отчего у меня защемило сердце.

– Человек, фейри или вампир – какая разница? Неважно, сколько тебе отмерено, Сейрис, ты всегда будешь главной святыней в моей жизни. – Улыбка исчезла. – Я поступил правильно?

Я знала, о чем он спрашивает. Тогда, в лабиринте, я была не в состоянии ответить на вопрос Таладаюса. И Кингфишеру пришлось сделать выбор за меня. А выбор был судьбоносный, и решение далось ему нелегко. После того как я отказалась принять частицу его души ради исцеления, неудивительно, что теперь он смотрел на меня так, будто опасался, что я больше никогда в жизни не захочу иметь с ним ничего общего.

Перемены произошли… уму непостижимые.

Я перестала быть собой.

Покровительство надо мной взял бог, и не какой-нибудь там древний идол. Вместе со мной, в каком-то смысле, и Кингфишер стал его подопечным. Мне столько нужно было рассказать своему супругу. Я даже не представляла, как он воспримет новости, когда узнает обо всем, что случилось с нами обоими в те скоротечные минуты, что я провела за беседой с богом хаоса. Но мне почему-то казалось, что у Кингфишера возникнут вопросы. Примерно миллион или типа того.

А пока что я могла сказать, что мир стал ярче и как будто обрел резкость. В глазах Кингфишера искрилась живая энергия, когда я заглянула ему в лицо. Странное жжение у меня в носоглотке все набирало силу, и уже невозможно было не обращать на это внимания.

Минуточку…

В глазах Кингфишера искрилась магия.

И количество ртути там… уменьшилось.

Я ахнула и отпрянула. Кингфишер кашлянул. Вид у него был немного смущенный.

– Я все думал, заметишь ты или нет, – сказал он.

– Как я могла не заметить?! Какого… Почему? Что случилось?

– Тэ-Лена нашла способ погасить воздействие ртути. Я ходил к ней несколько месяцев на сеансы, во время которых мы пытались взять ртуть под контроль. Но толку от этих сеансов становилось все меньше. А потом Ишабаль сказала, что сможет помочь. Они с Тэ-Леной составили отличную команду. Тэ-Лена заставляет ртуть успокоиться, а Ишабаль потихоньку вытягивает ее из моего организма. Впереди еще миллион сеансов, полное исцеление займет много времени, но дело движется.

– Невероятно! Это же означает… – Я слишком разволновалась, чтобы договорить вслух.

Это означает, что он сохранит рассудок.

Еще нам предстоит разобраться с Беликоном. И с Мадрой. Я не отказалась от намерения найти своего брата и Элроя. Помимо этого надо будет решить огромное множество проблем, но…

«Шаг за шагом. День за днем, – раздался голос Кингфишера – только для меня, только в моей голове. – Сегодня принадлежит нам. Давай его проживем как следует. И завтра тоже наше. А уж послезавтра будет особенно интересно».

«Это еще почему? Что такого должно случиться послезавтра?»

Он казался слегка взволнованным, когда взял меня за руку и подвел к окну.

– Сейчас ты поймешь.

Кингфишер медленно раздвинул шторы. Закатный свет солнца, опаливший мне глаза и кожу в прошлый раз, уже растворился в ночи. Я словно заглянула в черный зев колодца. Но потом рассмотрела множество огоньков, мерцавших вдали, – там горели лагерные костры. Перед ними по черному ландшафту петляла бледно-серебристая лента реки.

Это был Дарн.

Мы находились не на том берегу.

Мы стояли у окна в Аммонтрайете.

– В королевствах фейри корона переходит к наследнику почившего правителя, – сказал Кингфишер. – Но если правитель убит, корону получает тот, от чьей руки он пал. Престол вампиров испокон веков принадлежал одному-единственному королю. Малькольм никого не объявил наследником. Он собирался править вечно. И мысли не допускал, что однажды кто-нибудь его убьет…

Я уже пятилась от окна, качая головой – мол, нет, ни за что.

– Ни в коем случае, Фишер! Я ведь даже не полноценный вампир! Я наполовину фейри! Я не могу!

– Попробуй убедить в этом своих подданных. Что касается вампирского двора, здесь уже принято решение о твоей коронации. Послезавтра ты будешь официально объявлена королевой Саназрота.