Клубничка для мажора

Глава 1

Денис

Я выхожу из машины, и первое, что чувствую – это пьянящий, густой воздух, который моментально ударяет в голову. Он пахнет травой, навозом и какой-то дикой свободой.

Второе – яростный взгляд этой… фурии в желтом платьице.

Она стоит посреди пыльной дороги, раскинув руки, как цыпленок, который пытается напугать трактор. Хрупкая, щуплая, вся залитая солнцем.

Но глаза…

Боже, эти глаза! Они не просто горят – они испепеляют.

Два огромных изумрудных фонаря, полных такой ненависти и праведного гнева, что мне на мгновение становится не по себе. Я привык видеть в женских глазах интерес и желание. Но никак не ЭТО!

– Ну что, принцесса, довольна? – мои слова звучат хрипло и резко, гораздо злее, чем я планировал. Я захлопываю дверь «Лексуса» с таким стуком, что где-то позади нее взлетает с криком стайка воробьев. – Устроила истерику из-за какого-то окурка. Здесь что, заповедник? Каждая букашка на счету?

Девушка не отступает. Наоборот, ее подбородок дергается, и она делает шаг навстречу, будто собирается атаковать.

– Для таких невоспитанных свиней, как ты, – она выдает это с таким ядовитым презрением, что у меня аж челюсть сводит, – да! Самый что ни на есть заповедник! Чтобы не гадили у нас тут. Подними и выбрось. Немедленно.

«У нас». Значит, местная. Вот оно что. Та самая соседская внучка, о которой болтал Гордей? «Симпатичная девушка, которая вправит тебе мозги». Черт бы побрал его романтические фантазии! Это не девушка, это монстр в юбке.

Я медленно, нарочито пренебрежительно оглядываю ее с ног до головы. Платье дешевое, из какой-то синтетики, выцветшее на солнце. Сандалии на босу ногу, в пыли. Ни грамма косметики на лице, только веснушки на щеках и эти сумасшедшие глаза.

– А что ты мне сделаешь, если я не послушаюсь? – скрещиваю руки на груди и насмешливо поднимаю бровь. – Позовешь своих деревенских дружков? Петухов? Или этого уродца? – я киваю на толстого гуся, который с глупым видом вышагивает у обочины.

Ее лицо заливается краской. Кажется, сейчас из ушей пар повалит.

– Я сделаю так, что ты сам побежишь искать мусорку, чтобы спрятаться в ней от стыда! – девчонка почти пищит от ярости. – Я тебя запомнила! Ты этот мажор, который приехал в дом Деминых!

О, так она уже в курсе. И явно не в восторге. Отлично. Мне тоже не нужны проблемы с соседями, особенно с такими психованными.

Между нами повисает напряженное молчание. Мы просто стоим и дышим друг на друга, как два быка перед схваткой. Где-то мычит корова, доносится лай собак. И этот чертов воздух…

Он такой настоящий, что им почти невозможно дышать. Он лезет в легкие, пьянит, кружит голову.

Я смотрю на ее сжатые кулачки, вздернутый нос, упрямую прядь волос, выбившуюся из хвоста и прилипшую к щеке.

И внезапно, совершенно неожиданно для самого себя, чувствую, как злость начинает уходить.

Ее сменяет какое-то другое чувство. Не интерес. Тем более не симпатия. Скорее… азарт. Да, именно азарт.

Эта дикарка посреди богом забытой деревни посмела бросить мне вызов. Мне. Денису Демину. Она не знает, кто я, ей плевать на мою машину, на мои связи, на мое положение. Мелкая видит только окурок и свинью, который его бросил. В этом есть какая-то дикая, первобытная честность. Сводящая с ума, но честность.

Я медленно выдыхаю и разжимаю руки, которые даже не заметил, как сжал в кулаки.

– Ладно, – говорю, и мой голос звучит уже беззлобно, скорее устало. – Хорошо. Ты победила.

Я поворачиваюсь, нахожу взглядом тот самый злополучный окурок. Делаю два шага. Приседаю, поднимаю его. Черт, вообще не помню, когда в последний раз поднимал что-то с земли. Подхожу к ржавой бочке с надписью «мусор» у входа в магазин и бросаю его туда.

Поворачиваюсь к ней. Она все еще стоит на своем посту, но выражение ее лица изменилось. Гнев сменился на полное, абсолютное, ошеломленное недоумение. Она явно готовилась к долгой и яростной битве, а не к капитуляции через тридцать секунд.

– Довольна? – спрашиваю снова, но на этот раз в моем голосе звучит лишь утомленная покорность. – Могу ехать дальше? Или есть еще какие-то правила поведения в этом заповеднике, которые я должен немедленно выучить?

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может вымолвить ни слова. Просто смотрит на меня, и я, наконец-то, вижу в этих ее глазах не только гнев. Там промелькивает растерянность. И любопытство.

– Ты… – начинает она.

– Я Денис, – перебиваю я ее. – Да, тот самый мажор из столицы. Буду тут мучиться неделю. Теперь мы знакомы. И я уже пожалел об этом.

Не жду ответа. Разворачиваюсь, захожу в машину, завожу двигатель. Она по-прежнему стоит посреди дороги, но теперь ее руки бессильно опущены.

Я аккуратно объезжаю ее, направляюсь к дому деда, адрес которого с горем пополам отыскал в навигаторе. В зеркале заднего вида вижу, как мелочь постепенно уменьшается, превращаясь в маленькое желтое пятнышко на фоне зеленых полей.

Качаю головой и громко, на весь салон, матерюсь. Какая же она стерва. Бешеная, нервная, деревенская стерва.

Но, черт возьми, это самое интересное, что случилось со мной за последние несколько месяцев. Глава 4

Денис

Просыпаюсь от того, что по крыше барабанит дождь.

Или это дятел? Черт его знает.

В деревне все звуки как будто с усилителем.

В моей столичной квартире шикарная звукоизоляция, а тут настоящий концерт: птицы, мычание, какой-то далекий трактор и эта бодрая долбежка над ухом.

Живот предательски урчит.

Холодильник, как выяснилось после вчерашнего заезда, место печальное и пустынное. Если не считать пачки сливочного масла времен моего детства и банки с надписью «Соленые опята. Не трогать!!!», то есть только яйца. Десяток коричневых, на вид вполне съедобных яиц.

Яичница. С этим-то я справлюсь. Включаю конфорку. Газ шипит угрожающе, пламя вспыхивает синими языками. Лью масло на раскаленную сковородку.

Разбиваю первое яйцо. Белок мгновенно сворачивается белой кружевной каймой. Красиво.

Второе.

Третье.

Чувствую себя шеф-поваром.

И тут в голову лезут эти глаза. Не испепеляющие, а скорее насмешливые, как вчера на закате.

Васильич и Степаныч. Они выслушают.

Черт, да она надо мной издевалась! А я еще улыбался, как идиот. Эта деревенская простушка с веснушками и взрывным характером въелась в мозги. Не могу перестать думать о том, как она произнесла свое имя.

Ангелина.

Звучало так… не по-деревенски. Изящно.

От этих мыслей забываю про яичницу. И тут в нос бьет запах гари. Оборачиваюсь, а из сковороды уже валит дым. Яичница превратилась в угольно-черный, дымящийся блин.

Как и мои надежды на сытный завтрак.

– Блядь! – матерюсь я на всю кухню и бросаюсь выключать конфорку. Хватаю сковороду и тут же отпускаю, обжигая пальцы. Чертыхнувшись, подставляю под нее прихватку-совок (где дед вообще взял такую дичь?) и несу это месиво к мусорному ведру. Выскребаю. Выглядит так, будто я пытался поджечь шину.

Завтрак не удался. Желудок подает голосовые сигналы бедствия. Нужен план «Б».

И у плана «Б» почему-то есть имя, лицо с веснушками и он живет через дорогу. Меня туда тянет, как магнитом.

Это бесит.

Я не понимаю.

Она же не в моем вкусе вообще. Никаких повадок столичной куклы, никакого гламура. Одна сплошная природная, дикая… искренность. Сводящая с ума.

Нужен предлог. И он находится мгновенно. Сахар! Ведь кофе без сахара не кофе. Идеально.

Быстро привожу себя в порядок. Надеваю простую футболку и джинсы, стараясь выглядеть… неброско. Хотя мой «Лексус» уже все испортил.

Только выхожу за калитку, как вижу их. Два огромных злых гуся. Они стоят посреди дороги. Смотрят на меня так, будто я только что наступил на их гордость и мать их обидел.

Тот, что покрупнее, издает звук, похожий на шипение лопнувшей шины. Пытаюсь сделать вид, что так и надо, и иду дальше.

– Ребят, свои, – бормочу, стараясь звучать убедительно. – Я к Ангелине. По делу. Сахар одолжить.

И вроде бы поначалу все идет хорошо, но…

Тот, крупный, Васильич, кажется, вдруг срывается с места и несется на меня. Не просто бежит, а летит, растопырив крылья и источая ненависть всего гусиного рода.

Я отступаю.

Окей, Денис, не паниковать. Ты же в Москве без охраны на рэп-баттлы ходил. Справился с парочкой гопников у клуба.

Но тут второй гусь, Степаныч, заходит с фланга. И в следующий момент я чувствую резкую, невероятно унизительную боль в самой выдающейся части моего тела.

– АЙ! Боже! Да вы что, твари?! – визжу не своим голосом и пускаюсь в неконтролируемый танец, пытаясь отбиться от атаки с тыла.

Васильич тем временем целится в мои кроссовки. Отскакиваю, спотыкаюсь о какую-то корягу и почти падаю, чувствуя, как еще пара точных, болезненных ударов клювом приходится точно по мягкому месту. Это какой-то кошмар!

Они координируют атаку!

Работают в команде!

У них есть тактика!

– Ангелина! – кричу я так, как не кричал бы, даже если бы у меня угнали «Ламборджини». Кричу от боли, унижения и дикой беспомощности перед этими пернатыми бандитами.

Кажется, где-то хлопнула дверь. Гуси на секунду замирают, оценивая обстановку. Я пользуюсь передышкой, чтобы отползти к забору, прикрывая руками пострадавшее место.

Это больно.

И морально, и физически.

Из-за угла появляется она. Ангелина. В простом ситцевом платьице, вся такая солнечная, даже в пасмурный день. Я просто залипаю. Она смотрит на меня, на гусей, и на ее лице появляется самая что ни на есть коварная улыбка.

– Васильич! Степаныч! Вы опять за старое? – говорит она, и гуси, как по команде, мгновенно успокаиваются, превращаясь в самых что ни на есть обычных, даже немного глуповатых деревенских птиц. Степаныч даже начинает беззаботно щипать травку, делая вид, что он тут ни при чем.

Ну не сволочь?!

Я сижу на земле, растрепанный, униженный, с горящими щеками и не только ими…

Ангелина подходит ко мне и протягивает руку, чтобы помочь подняться. Ее пальцы теплые, мягкие.

– Прости их, Денис. Они просто очень ревностно охраняют территорию. Особенно от мажоров. Не любят их, знаешь ли. Ты зачем пришел-то?

Я могу только кивать, глядя на нее и чувствуя, как краснею еще сильнее. Такого со мной отродясь не было! Меня, Дениса Демина, спасают от гусей!

– Да… Я за сахаром это… Пришел, – выдавливаю я, пытаясь отряхнуть джинсы. – Кофе хотел попить. А яичницу я… сжег.

– Заходи, – улыбается девчонка, и в уголках ее глаз собираются смешинки. – Только в следующий раз возьми с собой сушки. Это их слабость.

Васильич, услышав это, издает одобрительный, на удивление мелодичный гогот. Кажется, меня только что приняли в клуб. Ценой моей задницы и гордости.

Я уже готов последовать за ней в дом, предвкушая чашку кофе и ее компанию, как слышу сзади знакомый скрипучий голос:

– О, Денис! Как раз тебя искала!

Оборачиваюсь. К калитке подходит бабушка Виола, соседка. В соломенной шляпе и с корзинкой грибов. Смотрит на меня оценивающе.

– Анжи, ты с ним подружилась, хорошо, – кивает она внучке, а потом ее взгляд останавливается на мне. – Денис, милый, раз уж ты тут такой сильный мужчина оказался, помоги старушке. Дров нарубить нужно. Топор во дворе, поленница рядом. Справишься?

Я замираю.

Дрова.

Рубить.

Топор. В моей жизни были только фитнес-топоры в спортзале, и то для фото в соцсети.

Но сказать «нет» этим пронзительным глазам невозможно. Да и перед Ангелиной стыдно ударить в грязь лицом.

– Конечно, Виола Гавриловна, – отвечаю я, пытаясь придать своему голосу уверенности. – Сейчас… нарублю.

Денис

Топор в моих руках чувствует себя как я в этой деревне – явно не на своем месте. Тяжелый, неуклюжий, а полено на колоде смотрит на меня с немым укором.

Я замахиваюсь.

Удар.

Топор со звоном втыкается в колоду, лишь слегка зацепив краешек полена. Полено подпрыгивает и насмешливо отскакивает в сторону.

– Ну же, Денис, соберись, – бормочу я себе под нос. – Ты же на каратэ ходил в детстве. Хотя бы притворись мужиком.

Второй удар. Топор соскальзывает, и полено снова летит прямиком в кусты смородины.

Я уже ненавижу это полено.

Ненавижу все поленья в этой поленнице.

И особенно я ненавижу тот факт, что каждые пять минут мои глаза сами собой поднимаются к окну дома.

Ангелина моет посуду. Сосредоточенно, ловко.

Руки двигаются плавно, спина прямая. Солнце играет в ее волосах, выбившихся из хвоста.

Она что-то напевает, и до меня долетает обрывок мелодии. Простое платье облегает ее…

Нет!

Я отворачиваюсь, чувствуя, как по телу разливается предательский огонь. А внизу живота все напрягается и в штанах становится тесно.

Это что, вообще, такое?

Она же… деревня!

Щуплая.

А я смотрю на нее, как голодный волк на ягненка, и мне это дико нравится. Это сводит с ума. Меня возбуждает девушка, которая только что командовала гусями. В мире точно что-то пошло не так.

– Много будешь думать, сильно ошибешься, – раздается с крыльца голос Виолы Гавриловны. Она сидит на ступеньках, чистит картошку и наблюдает за моим позором. – Топор чувствует твою неуверенность. Руби смелее. Не бойся его.

– Я не боюсь, – фыркаю я, целясь в очередную жертву. – Но я с ним на «вы» пока.

– Ангелина у меня умница, – словно между делом замечает бабушка. – Хозяйка она что надо. И пироги у нее такие пышные, пальчики оближешь. Не ленивая. И учится хорошо. Мужу такая жена счастье принесет.

Я промахиваюсь, и топор с жутким грохотом падает на землю, чуть не отхватив мне палец ноги.

Она сватает мне свою внучку? Прямо вот так, в лоб? Мне двадцать лет, я не готов к жене, особенно к той, что может натравить на меня гусей.

– Виола Гавриловна, я… я как-то не планировал…

– А жизнь она вообще редко по плану идет, – философски замечает. – Иди, милок, подкрепись. Вижу, силы на исходе.

На крыльце уже стоит тарелка с дымящимися пирожками. От их аромата сводит желудок.

Я забываю про все на свете: топор, неудачный флирт, гусей. Съедаю три пирожка один за другим, обжигая язык. Они божественны.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя себя обязанным этой женщине всю оставшуюся жизнь. – Это нечто.

– Анжи старалась, – кивает бабушка, и я понимаю, что попался. Но пирожки того стоят.

К вечеру мне все-таки удается расколоть несколько поленьев. Выглядят они, конечно, как после бомбежки, но главное процесс пошел. Я почти горд. Возвращаюсь в дом, включаю свет в гостиной и иду заряжать телефон. Щелчок выключателя. И ничего. Темнота. Тишина. Холодильник затих.

– Вот черт, – произношу я в пустоту. Пробки. Конечно. В этом древнем доме они должны были перегореть.

За окном деревенская тьма, кромешная, густая. Холодно. Я сижу на кухне и смотрю на мертвый экран телефона. Делать нечего. Идти некуда. Кроме одного места.

Стучу в знакомую калитку, чувствуя себя последним лузером. Открывает Ангелина. В руках у девчонки телефон, свет отбрасывает тень на ее лицо.

– Опять гуси? – сразу спрашивает, но в голосе нет насмешки.

– Хуже, – мрачно говорю я. – Пробки перегорели. Темно, холодно. Не знаю, где у деда щиток и что там делать.

Из-за ее спины появляется Виола Гавриловна.

– А, бедолага! Заходи, сынок, заходи! Что стоять-то на холоде? У нас как раз ужин. Поужинаешь с нами, а там разберемся.

Меня усаживают за стол. Простой, деревянный, накрытый скромной скатертью. На столе тарелка с дымящимися пирожками, граненый стакан молока и баночка с вареньем.

И я ем. Это самый вкусный ужин в моей жизни.

Потому что он настоящий. А рядом сидит девушка, от одного взгляда которой у меня потеют ладони.

Они обе смотрят на меня без всякой оценки или желания что-то получить. Просто делятся тем, что есть.

Позже Виола Гавриловна находит где-то запасные пробки, и Ангелина, взяв мобильный, идет проводить меня до дома, чтобы помочь их вкрутить.

Мы идем по темной дороге, и свет от фонаря телефона выхватывает из тьмы ее профиль, кончик носа, ресницы. Я понимаю, что не могу оторвать взгляд от Ангелины.

– Спасибо, – говорю, когда свет в доме зажигается. – За ужин. И за все.

– Не за что, – она улыбается.

Мы молчим. Ангелина спускается с крыльца, я за ней. Провожаю девчонку до ворот. Это неловко и в то же время безумно естественно.

– Ты сегодня совсем не похож на того мажора, что приехал, – вдруг говорит она.

– А ты – на ту фурию, что бросалась под колеса, – парирую.

Девчонка смеется. Тихий, серебристый звук в ночной тишине. Да что со мной, мать вашу?

– Может, мы оба не те, за кого себя выдаем?

– Возможно, – говорю я, и сердце начинает стучать чаще. Я смотрю на Ангелину, на ее губы, освещенные лунным светом. Мне дико хочется ее поцеловать. Но я не смею. Вместо этого лишь говорю: – Спасибо, что не дала мне умереть с голоду и замерзнуть.

– Спасибо, что поднял тот окурок, – отвечает она, и ее глаза в темноте кажутся бездонными.

Мы стоим еще несколько минут, просто дыша этим холодным воздухом и этим странным, новым чувством между нами. Потом она вздрагивает от холода.

– Ладно, пойду. А то бабушка волноваться будет.

– Спокойной ночи, Ангелина.

– Спокойной ночи, Денис.

Она уходит, растворяясь в темноте. А я остаюсь на крыльце, с бешено стучащим сердцем.

Ангелина

Просыпаюсь от того, что по стеклу бьют капли. Дождь. Не сильный, но настойчивый.

Бабушка уже на ногах, возится на кухне. Пахнет топленым молоком и чем-то сладким. Пирожки? Мое сердце почему-то делает кульбит, вспоминая вчерашнего незадачливого повара.

После той странной тишины у ворот в голове каша. Этот мажор, Денис, оказался каким-то… другим. Уязвимым, почти человечным. И это сбивает с толку сильнее любой его наглости.

Завтракаю и выхожу на крыльцо. Воздух после дождя промыт до хрустальной чистоты.

И тут я вижу его. Точнее, сначала слышу. Со стороны забора доносится приглушенное, серьезное бормотание.

Подхожу ближе и замираю. Денис стоит спиной ко мне, сжимая в руке… сушку. Он протягивает ее Васильичу и Степанычу.

– Ну что, ребята, – говорит он гусям голосом полковника. – Давайте заключим пакт о ненападении. Вы меня не клюете, я вас кормлю. Деловое предложение.

Не могу сдержаться. Смех вырывается из меня, громкий и раскатистый. Денис вздрагивает и резко оборачивается. На его лице смесь паники, стыда и комичного ужаса.

– Тихо! – шипит он. – Испортишь всю дипломатическую миссию!

Васильич выхватывает сушку и с победным клекотом устремляется прочь. Денис смотрит на свои пустые руки, потом на меня. И вдруг его лицо расплывается в улыбке. Настоящей, немного смущенной.

И от этого мое сердце опять ведет себя непонятно, предательски сжимаясь.

– Ну что, надзиратель, – говорит он. – Пришла посмеяться над заключенным?

– Пришла проверить, целы ли мои подопечные, – пытаюсь стать серьезной, но его взгляд, теплый и насмешливый, снова заставляет меня краснеть. Он смотрит не просто на меня, а куда-то глубже, и от этого по коже бегут мурашки.

– Ладно, – сдаюсь я. – Пойдем, покажу тебе, чем тут вообще можно заняться.

Во взгляде Дениса явный интерес, и его глаза медленно скользят по моей фигуре, задерживаясь на открытых плечах и линии бедер, обрисованной простым ситцевым платьем.

Взгляд тяжелый, напряженный, мужской. От него внутри все сжимается в тугой, непонятный, но приятный комок.

– Только одевайся практичнее, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Твои городские шмотки для этого не подходят.

Через десять минут он выходит в простых джинсах и облегающей футболке, и я с трудом отвожу глаза. Без мажорского лоска он выглядит… лучше.

Сильнее.

Мужественнее.

Мышцы на руках играют при каждом движении, и мне вдруг до боли хочется прикоснуться, почувствовать их напряжение.

Веду его проселочной дорогой к речке. Денис идет рядом, и между нами висит невысказанное напряжение, густое, как запах влажной земли после дождя.

Его плечо иногда почти касается моего, и каждый раз от этого мимолетного соприкосновения по спине пробегает разряд тока.

– Смотри, земляника, – останавливаю его, указывая на кусты.

Демин наклоняется, раздвигает мокрые листья. Его пальцы, длинные и уверенные, кажутся инородными среди простой листвы.

Мне вдруг представляется, как они скользят по моей коже, и я резко отвожу взгляд, сердце колотится как сумасшедшее.

– Попробуй, – выдавливаю.

Он срывает ягоду и отправляет в рот. Смотрю, на губы Дениса и ловлю себя на мысли…

Какие они? Твердые? Мягкие? Горячие?

– Кисло, – говорит мажор, но тут же срывает еще одну. – Но… интересно. Настоящее.

Мы идем дальше. Я показываю ему грибные места, рассказываю, как отличить сыроежку от поганки.

Денис слушает, но я чувствую его взгляд на себе. На моих губах. На бедрах. На груди, когда я наклоняюсь. Воздух кажется густым и сладким, как мед, и дышать становится все тяжелее.

Когда мы выходим на луг, я вдруг спотыкаюсь и Денис хватает меня за запястье. Его пальцы обжигают кожу даже через ткань. Мажор не отпускает меня сразу, а задерживает руку на секунду дольше необходимого.

Его большой палец непроизвольно проводит по моему запястью, по самому чувствительному месту, где пульс бьется бешено, выдавая меня с головой.

– Они… не нападут? – с чисто городской опаской спрашивает, кивая на коров, но его глаза говорят совсем о другом. Они темные, почти черные, и в них читается та же борьба, что и во мне. Желание и нерешительность.

– Расслабься, – мой голос звучит хрипло. Медленно убираю руку, и кожа под его пальцами мгновенно холодеет, словно лишаясь самого важного источника тепла.

У речки еще пахнет грозой. Вода темная, быстрая.

Мы садимся на большой валун. Его бедро касается моего, и мы оба замираем. Это уже не случайность.

Денис не отодвигается.

Тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань моего платья, разливается по коже жгучей волной.

Я должна отодвинуться, но не могу. Каждая клеточка моего тела кричит о том, чтобы прижаться к нему ближе, почувствовать это тепло целиком.

– Знаешь, а здесь и правда… ничего, – его голос низкий, с хрипотцой. Денис поворачивается ко мне, и его колено теперь тоже касается моего. – Совсем не так, как я думал.

– А как ты думал? – я едва дышу. Его лицо так близко. Вижу крошечную родинку у уголка его губ и густые темные ресницы.

– Скука смертная. Грязь, комары… – говорит, но его взгляд прикован к моим губам. Мажор медленно приближается, и мир сужается до точки. До пространства между нашими лицами, до этого невыносимого, мучительного ожидания. Я чувствую его дыхание: теплое, с легким оттенком кофе. Забываю, как дышать. – А тут… – Денис замолкает.

Его рука поднимается, и он медленно, почти с опаской, убирает прядь волос, прилипшую к моей щеке.

Длинные пальцы слегка задевают кожу, и я вся вздрагиваю от этого прикосновения. В глазах у Дениса пляшут чертики, но за ними та же неуверенность, что и у меня.

– И надзиратель, который не даст заскучать, – шепчет, и его губы уже в сантиметре от моих.

В груди все замирает.

Готовность.

Жажда.

Но в последний миг я отворачиваюсь, и его губы лишь опаляют кожу у моего виска.

– Не надо, – выдыхаю, но это звучит как мольба, а не как отказ.

Денис замирает, его дыхание сбивчиво. Мы сидим, не двигаясь, оба разбитые этой вспышкой. Сердца колотятся в унисон, громко, словно хотят выпрыгнуть из груди и ринуться друг к другу.

– Пойдем, – наконец говорю я, поднимаясь. Ноги ватные. – Бабушка ждет.

Он молча кивает. На обратном пути мы не разговариваем.

Напряжение между нами висит тяжелым, сладким грузом.

Денис перепрыгивает через ручей и, прежде чем я успеваю сообразить, снова берет меня за руку, чтобы помочь перейти.

На этот раз его пальцы сплетаются с моими, крепко, уверенно, и не отпускают до самого конца пути.

Его большой палец снова проводит по моей коже, по внутренней стороне запястья, по самому пульсу, и этот жест красноречивее любых слов.

Когда подходим к дому, бабушка Виола как раз выходит на крыльцо. Ее зоркие глаза сразу же цепляются за наши сплетенные пальцы.

Я пытаюсь выдернуть руку, но мажор держит ее еще секунду, крепко, прежде чем отпустить. На моей коже остается огненный след.

– Ну что, прогулялись? – спрашивает бабушка, и в ее голосе я слышу смесь удивления и одобрения.

– Ангелина проводила экскурсию, – отвечает Денис, и его голос звучит глубже обычного. – Очень познавательно.

– Вижу, вижу, – ухмыляется бабушка. – Заходи, милок, чайку попьем. Согреетесь.

Он соглашается.

Когда мы проходим в дом, Демин лишь слегка усиливает давление, проводя ладонью по моей спине. И снова мурашки врассыпную.

Я понимаю, что теперь между нами висит новое, опасное, пьянящее напряжение, от которого кружится голова и перехватывает дыхание.

И уже не знаю, чего боюсь больше. Следующего жаркого прикосновения или того, что оно никогда не повторится.

Ангелина

Утро начинается с того, что я просыпаюсь с его именем на губах. Словно эхо.

Денис.

Боже, да что со мной? Весь день вчерашний прокручиваю в голове, как заезженную пластинку.

Его рука на моей спине.

Длинные пальцы, сплетенные с моими.

Этот взгляд, темный и голодный, у реки.

Спускаюсь на кухню, а бабушка уже со своим коронным знающим прищуром.

– Спать хорошо изволила? – подает мне кружку парного молока. – А то ты вчера вся такая пунцовая с прогулки вернулась. Прям как мои гладиолусы.

Я давлюсь куском пирога. Кашляю. Кажется, краснею до самых корней волос.

– Воздух, бабуль, – бормочу. – Свежий очень. От него… раскраснелась просто.

Бабушка хмыкает, и я понимаю, что меня раскусили вдоль и поперек. Срочно спасаться бегством! Вернее, работой.

– Пойду, Зорьку напою! – выпаливаю и вылетаю во двор, хватая по пути два пустых ведра.

Иду к колодцу, а сердце все еще колотится как ненормальное. Начинаю крутить ручку, трос скрипит, ведро поднимается тяжелое, полное воды. И тут слышу за спиной шаги. Быстрые, уверенные.

– Давай, я помогу.

Оборачиваюсь. Денис. В простой серой футболке, которая на удивление хорошо облегает его плечи, грудь, плоский живот с кубиками пресса.

Волосы слегка взъерошены, глаза еще сонные.

Чертовски привлекательный.

Мой внутренний надзиратель с треском сдает позиции.

– Я сама справлюсь, – пытаюсь выдать обиженный тон, но он выходит каким-то сдавленным.

Денис уже берется за ручку, его рука ложится поверх моей.

Искра.

Простая, примитивная, но такая мощная. Я отскакиваю, как ошпаренная.

– Ангелина, я же не заразный, – усмехается он, но в глазах мажора нет насмешки. Есть то же самое напряжение, что висит между нами со вчерашнего дня.

– Просто… не привыкла к помощи, – мямлю, наблюдая, как он легко, почти играючи, вращает ручку, поднимая полное ведро. Мышцы на его руках напрягаются, и я не могу отвести взгляд.

Вот это да!

Никакой он не изнеженный мажор.

Сильный. Очень.

– Куда тащить? – хриплый голос выводит меня из ступора.

– К… к корове. Зорьке.

Он несет оба ведра так легко, словно они ничего не весят. Я топаю за ним, стараясь дышать ровно.

Бесполезно.

Спина у него широкая. Как назло, в голову лезут воспоминания о том, как Денис рубил дрова. Фу, Ангелина! Вы из разных миров!

Но остановиться не могу. Представляю эти жилистые руки у себя на…

– Ты всегда такая молчунья по утрам? – оборачивается парень, и я чуть не врезаюсь в него носом.

– А ты всегда такой назойливый? – парирую, пытаясь отойти на безопасное расстояние.

Он ставит ведра и поворачивается ко мне весь такой довольный и красивый.

– Только с тобой. Остальной мир может подождать.

От этих слов по телу разливается тепло. Опасное, сладкое.

Я отворачиваюсь к Зорьке, которая смотрит на нас с немым коровьим укором.

– Ладно, помощник, – произношу я, стараясь говорить строго. – Теперь сено ей нужно принести. Из сарая.

Мажор следует за мной в прохладный полумрак. Пахнет пылью, травой и чем-то уютным, домашним. Я указываю на аккуратный стог сена в углу.

– Вот. Возьми вилы…

Но мажор уже сгребает охапку сена голыми руками. Оно осыпается, цепляется за его футболку. Денис смеется, и звук этот такой настоящий, заразительный. Не могу сдержать улыбку.

– Как в детстве, – произносит довольно, и его глаза весело блестят. – Только тогда у меня была аллергия на сено.

– И как? – поднимаю бровь.

– Прошла, – пожимает он плечами и делает шаг ко мне, с охапкой сена в руках. – Видимо, деревенская магия.

Мы стоим близко.

Слишком близко.

Воздух густой от запаха сена и его парфюма, смешивающегося с потом. Денис смотрит на меня, и я вижу, как его взгляд опускается к моим губам. Снова.

Сердце замирает.

И в этот самый момент снаружи раздается яростный, знакомый до боли гогот.

– Васильич… – успеваю я прошептать.

На пороге распахнутой двери сарая возникает разъяренный гусь, полный праведного гнева.

Он видит Дениса и без раздумий бросается в атаку.

– Ёпа мать! – кричит парень, но вместо того, чтобы отпрыгнуть, инстинктивно делает шаг ко мне, закрывая собой от пернатого маньяка.

Васильич не церемонится. Он с разбегу врезается в ногу Денису. Толчок выходит сильным.

Демин пошатывается и с громким «О-о-оп!» хватает меня за руку. Мы летим прямо в мягкий, пружинящий стог.

Мир опрокидывается, кружится, наполняется хрустом сухой травы и нашим нервным хихиканьем.

Я падаю на спину, а Денис на меня. Вернее, он успевает поставить руки так, чтобы не придавить мое тщедушное тельце своей огромной накачанной тушей.

Мы замираем. Смотрим друг другу в глаза.

Дышим. Часто-часто. Его грудь вздымается, моя – тоже. Лицо парня в сантиметрах от моего. В полумраке сарая карие глаза мажора кажутся бездонными.

В них больше нет насмешки.

Только вопрос.

И жар.

Невыносимый жар.

Прядь тёмных волос падает на его лоб. Щеки раскраснелись.

Я чувствую жар мужского тела, каждую мышцу, напряжение в сильных руках. Горячее жадное дыхание на своих губах.

Сладкое, с примесью кофе и чего-то неуловимо притягательного.

– Ангелина… – его голос низкий, хриплый. Это не вопрос. Это… признание.

Он медленно, будто боясь спугнуть, приближает свое лицо к моему. Я закрываю глаза.

Готова.

Жду.

Жду этого момента. Прикосновения, которое перевернет все.

И тут…

– Анжи-и-и! Дени-и-ис! Где вы там?! Идите чай пить, остынет! – снаружи, словно из другого измерения, доносится громкий голос бабушки.

Мы вздрагиваем, как два школьника, застуканные за курением за гаражами. Денис отскакивает от меня так быстро, что снова проваливается в сено. Я быстро встаю, отряхиваясь, стараясь привести в порядок дыхание и мысли.

– Идем! – выдыхаю, не глядя на мажора, и выбегаю из сарая, на свет, к бабушке, к реальности.

Сердце колотится, как безумное. Щеки горят. Губы помнят тепло его дыхания.

Денис выходит следом, весь в сене, смущенный и такой невероятно сексуальный в своем смятении, что мне хочется расцеловать его самой.

Бабушка смотрит на нас обоих. На наши красные лица, сено в волосах. Ее глаза сужаются, на губах появляется та самая, довольная, знающая ухмылка.

– А что это вы там так шумели? – невинно спрашивает она.

Я отвожу взгляд. Денис кашляет в кулак.

– Гусь, Виола Гавриловна. Напал.

– Ага, – тянет бабушка. – Знаем мы этих гусей. Ну, идите уже чай пить. Пока не остыл.

Денис проходит мимо меня в дом, и его мизинец на секунду задевает мою ладонь. Случайно?

Нарочно?

Неважно. Еще одна искра. Еще одно тайное послание.

Я понимаю, что игра только начинается. И уже не знаю, кто здесь надзиратель, а кто заключенный.

Денис

Я стою у окна в дедовском доме, пью кофе, который, наконец-то, от научился варить так, чтобы он не напоминал грязную жижу, и наблюдаю за тем, как Ангелина кормит тех самых демонических гусей.

Утро.

Солнце уже припекает, на ее простом ситцевом платье играют блики. Она что-то напевает, и этот звук доносится до меня через открытую форточку. Тихий, мелодичный.

Идиллия, блядь.

И тут весь кайф разбивает рык мотора. Какого-то древнего, раздолбанного УАЗика, который, кажется, вот-вот развалится на ходу.

Драндулет останавливается прямо у калитки дома Ангелины. Из него вылезает… гигант. Широкоплечий, в засаленной футболке, которая натянута на бицухи размером с мою голову. Должно быть, местный.

И Ангелина… выходит и улыбается ему. Широко, по-настоящему. А этот деревенский Геракл смотрит на нее, как кот на сметану.

Потом этот гад кружит ее, и девушка смеется звонко, ее голос словно нежные хрустальные колокольчики.

– Кузьма, отпусти! Хватит! – вырывается, а я сжимаю кружку так, что она чуть не трескается.

Что это? Ревность?

Да быть не может.

Но черт возьми, когда этот увалень Кузьма кладет свою лапищу Ангелине на плечо, что-то щелкает у меня внутри. Холодное и колючее.

Стискиваю зубы до скрипа.

Да, блядь, я ревную! И очень сильно!

Вечером Виола Гавриловна с тем самым своим хитрющим прищуром сообщает, что у соседей посиделки у костра. Мол, Кузьма с рыбалки вернулся, наловил карасей для ухи, всю молодежь собирает.

– Тебе, Денис, тоже надо людей посмотреть, себя показать. А то, что ты тут один сидишь?

Являюсь, конечно. Из принципа. В джинсах и простой черной футболке, но даже тут, в пыли у костра, чувствую себя немного инопланетянином. Все такие простые, знакомые друг с другом с пеленок.

А я столичная диковинка.

Кузьма сразу берет меня в оборот. Сидит напротив, обнимает за талию какую-то румяную девку, но глаза его впиваются в меня.

– Ну что, мажор, – хрипит он, отхлебывая из кружки что-то мутное и крепко пахнущее. – Как наши хоромы? Небось, в обморок падаешь от такой роскоши?

Все затихают. Ждут, что я буду оправдываться или огрызаться. Даже Ангелина, сидящая чуть поодаль, смотрит на меня с любопытством.

Мои губы медленно растягиваются в ухмылке. Широко, как учил отец для деловых переговоров.

– Знаешь, Кузьма, после московских пробок тишина тут – просто сказка. А вот твой УАЗик – это да, настоящая экзотика. Такие в столице только в музеях увидишь. Заводится еще сам или уже только с молитвой?

Кто-то сдерживает смешок. Кузьма хмурится, его девка фыркает.

– Зато свой, не папин, – огрызается он.

– Ну, папа мой тоже с чего-то начинал, – парирую я, пожимая плечами. – Может, и у тебя когда-нибудь «Лексус» будет. Лет через двадцать. Если кур не будешь воровать.

Смех становится громче. Кузьма краснеет, отводит взгляд. Моя победа. Но почему-то она кажется пустой. Потому что Ангелина не смеется. Она смотрит на меня с каким-то непонятным разочарованием.

Позже, когда все немного разбредаются, я нахожу ее у самых ворот на деревянной скамеечке. Сидит одна, смотрит на звезды.

– Что, надзиратель, мое выступление не оценила? – подсаживаюсь нагло, стараясь, чтобы голос звучал легко.

– Зачем ты так? – девушка поворачивается ко мне. В ее глазах нет гнева, только усталость. – Он просто пытался по-своему познакомиться. Кузя не плохой.

Пфф! Кузя!

– Он пялится на тебя, как на свой будущий приз, – вырывается у меня. Голос срывается, выдавая все, что я пытался скрыть. – А ты ему улыбаешься.

Ангелина смотрит на меня, и ее лицо постепенно меняется. Уходит обида, появляется… понимание?

– Ты что, ревнуешь? – ее шепот полон изумления.

Я отвожу взгляд. Гордость не позволяет признаться. Но молчание говорит громче всяких слов.

– Денис… Он просто друг детства. А твоя жизнь там… У тебя, наверное, таких «Ангелин» в каждом районе.

Я замираю. Вот оно. Простое, деревенское, но такое точное попадание в самую суть.

– Нет, – тихо говорю я, и это слово обжигает горло. – Ни одной.

Она смотрит на меня, не понимая.

– Там… все не так, как я кричал отцу: «Жить на всю катушку». Клубы, выпивка, девочки в коротких платьях, которые смеются над твоими дурацкими шутками, потому что у папы есть «Лексус». Это пустота, Ангелина. Громкая, яркая, дорогая пустота. Там все друг другу никто. И я… я там самый одинокий человек на свете.

Говорю это, смотря в землю. Впервые вслух. Не для того, чтобы произвести впечатление. А потому что не могу молчать.

Пальцы Ангелины неожиданно касаются моей руки. Легко, осторожно.

– А здесь? – шепчет девушка.

Я поднимаю на нее глаза. В темноте лицо Ангелины кажется бледным, глазищи – огромными.

– Здесь… я сжег яичницу. Со мной подрались гуси. Я чуть не отрубил себе ногу топором. И… я впервые за долгое время не чувствую себя одиноким.

Она не убирает руку. Тонкие пальцы все так же лежат на моем запястье, и это прикосновение жжет сильнее огня.

– Потому что здесь все настоящее, – так же тихо говорит Ангелина. – И гуси, и яичница, и… ты.

Я смотрю на ее губы. Они так близко. Весь мой столичный лоск, вся натренированная уверенность куда-то испаряются. Остается только дрожь и дикое, всепоглощающее желание.

Медленно, будто боясь спугнуть, наклоняюсь к ней. Ангелина не отстраняется. Лишь прикрывает глаза. Разрешая мне…

И наши губы встречаются.

Неловко. Нежно. Совсем не так, как я целовал других. Не для галочки или поста в соцсетях. Это дрожащее, неуверенное прикосновение переворачивает весь мой мир с ног на голову.

Оно пахнет дымом, лесной земляникой и чем-то бесконечно чистым.

Нежно раскрываю ротик девушки, проскальзываю туда языком. Без напора. От сладкого вкуса Ангелины голова кружится.

Мы отрываемся друг от друга одновременно, запыхавшиеся. Я смотрю на нее, и сердце колотится где-то в висках.

– Извини, я… – начинаю.

– Молчи, – она прерывает меня и тонкими пальчиками сжимает мою руку крепче. – Просто молчи.

И мы сидим так в темноте, плечом к плечу, и тишина между нами громче любых слов.

Денис

Весь следующий день вожусь на участке. Я пытаюсь понять, что вообще происходит. Откуда это чувство наполненности в груди и желание… жить по-настоящему?

Вечером небо темнеет за считанные минуты. Из-за леса наползает свинцово-синяя туча, такая огромная и зловещая, что дух захватывает. Ветер срывает с деревьев листья, гнет макушки сосен.

Гроза. Настоящая, дикая.

И тут до меня доходит. Виола Гавриловна предупредила, что уезжает в райцентр. Проверить свою квартиру. Ангелина одна в этом старом доме.

Сердце вдруг начинает молотить как сумасшедшее. Не от страха. От какого-то животного порыва. Я должен быть там. Сейчас же.

Даже не думаю. Выскакиваю из дома, и первый шквал ветра и крупных капель дождя бьет мне в лицо. Бегу по раскисающей дороге, не чувствуя под ногами земли. В голове одна мысль: «Только бы не оставлять ее одну ночью в бурю».

Дом Ангелины кажется маленьким и беззащитным под натиском стихии. Я влетаю за калитку, уже промокший до нитки, и тяжело опираюсь на косяк двери, стучу кулаком.

– Ангелина! Открывай! Это я!

Дверь распахивается. Она стоит на пороге, глаза расширены от страха, в руках мобильный. Свет дрожит вместе с ее руками. На девушке цветастая розовая пижама.

Светлые волосы рассыпаны по плечам.

– Денис? Что ты…

Я не даю ей договорить, вваливаюсь внутрь, захлопывая дверь за спиной. Дышу, как загнанный зверь.

– Ты одна? Я… я просто проверить. Волнуюсь. Вдруг ты грозы боишься и все такое…

Ангелина смотрит на меня, и страх в ее глазах понемногу сменяется облегчением, а потом чем-то теплым, трепетным.

– Спасибо, – шепчет она.

И в этот самый момент мир взрывается. Ослепительная вспышка за окном, и сразу же оглушительный, раскатистый удар грома, от которого содрогается весь дом. Стекло на окнах дребезжит. И свет, тот самый, что горел под потолком, мигает раз, другой и гаснет.

Мы погружаемся в темноту, нарушаемую только дрожащим светом мобильного в ее руках.

– Пробки выбило, – тихо говорит Ангелина, и голос у нее срывается.

Я делаю шаг к ней. Потом еще один. Все, что было между нами – все эти взгляды, прикосновения, тот неловкий поцелуй на скамейке – все этот встает комом в горле.

Напряжение висит в воздухе, гуще, чем запах грозы и старого дерева.

– Ангелина, – слышу свой хриплый голос. – Я не могу больше.

Она замирает, не дыша. Ее глаза во тьме, как два огромных изумрудных озера.

Я медленно, будто боясь спугнуть, протягиваю руку и касаюсь ее щеки. Кожа под пальцами горячая, шелковистая.

– Только не смейся, – бормочу, и мои пальцы действительно предательски дрожат. – У меня трясутся руки.

На ее губах появляется трепетная улыбка.

– У меня тоже, – признается шепотом.

Ее губы трогает улыбка. Нежная, понимающая.

И этого достаточно. Я притягиваю ее к себе, и наши губы встречаются в поцелуе. Но это не тот робкий, исследовательский поцелуй. Это нечто другое.

Жадное, властное, полное немой жажды, что копилась все эти дни.

В нем отголоски грома, страх одиночества, радость, что мы вместе здесь и сейчас. Пожираю сладкие губы Ангелины, словно оголодавший дикарь.

Мы сползаем на старый ковер перед холодной печкой. Руки путаются в мокрой одежде, пока мы срываем ее друг с друга. Я стягиваю с Ангелины верх пижамы.

– Ты без лифчика… – жадно таращусь на упругую «двоечку» с розовыми сосками.

– Я же дома… ммм! – она вскрикивает, когда мои губы смыкаются на твердой вершинке.

В голове пустота. Я ласкаю грудь своей девочки, впервые в жизни ощущая такое огромное и всепоглощающее желание. Она сладкая и отзывчивая.

– Боже! – стонет, выгибаясь мне навстречу. – Денис… Денис!

– Знаю, милая… сейчас, – подцепляю пальцами штаны ее пижамки и тяну вниз.

Вижу белые спортивные трусики. Член бодро дергается в джинсах. Блядь! Она в этих трусах куда сексуальнее, чем любая моя бывшая подружка в дорогущем кружеве. Ангелина настоящая…

Мои пальцы скользят по ее обнаженной коже, по изгибам талии, вдоль позвоночника. Моя девочка вздрагивает под моими прикосновениями, тихо стонет мне в губы, и каждый ее звук заставляет кровь бежать быстрее.

Я покрываю поцелуями нежную шею, ключицы, чувствую под губами бешеный стук ее сердца.

Опускаюсь ниже, развожу ее бедра. Чувствую незабываемый аромат девичьего желания. Она там вся гладкая. Блестящая от влаги. Сука… между ног все каменное.

– Денис, – тихо попискивает Ангелина, – что ты…

– Тшш, – с наслаждением веду языком вдоль складочек, собирая влагу.

Малышка кричит, ее голос звучит в унисон с новым раскатом грома. Яркий свет молнии освещает белую молочную кожу девушки. Она прекрасна.

Я ласкаю ее неистово. Не жалею. Она кончает на моем языке, извиваясь, словно изящная змейка. Стягиваю джинсы и нависаю над Ангелиной. Глаза девушки полуприкрыты после оргазма.

Снова кидаюсь на её губы.

– Ты уверена? – вырывается у меня сквозь поцелуй. – Мы можем остановиться.

В ответ она лишь прижимается ко мне всем телом, упругие бедра находят мои, и тонкие пальчики впиваются в мои волосы, прижимая крепче.

– Не останавливайся. Пожалуйста… – ее голос прерывается, и в нем столько доверия и желания, что это сводит с ума.

Я вхожу в нее медленно, давая привыкнуть, чувствуя ее напряжение. Ангелина зажмуривается, тихо вскрикивает, впиваясь ногтями мне в спину.

Боль смешивается с наслаждением, и это самая чистая, самая настоящая вещь, что я когда-либо чувствовал.

В ней так туго! Неужели она… нет, погодите-ка.

– Ты… – начинаю, но Ангелина кладет палец мне на губы.

Замолкаю. Но я счастлив. Я первый!

Мы движемся в унисон, под аккомпанемент затихающего за окном дождя. Тело Ангелины открывается мне, отвечает на каждое движение, каждый толчок.

Я тону в ее глазах, темных и бездонных в полумраке, и вижу в них то же смятение, тот же восторг, что чувствую сам.

Это не просто секс.

Это что-то гораздо большее.

Это падение в бездну, а затем парение в облаках.

Я стараюсь быть нежным. Дыхание Ангелины сбивается. Ее горячая плоть смыкается вокруг меня. Блядь, как же хорошо!

Мы кончаем почти одновременно, и я пиздец горд, что смог довести эту невинную малышку до первого оргазма.

Спустя минут двадцать мы лежим в обнимку. Прислушиваемся к тому, как стихает буря. Дождь теперь лишь тихо постукивает по крыше.

Я глажу мягкие волосы, чувствуя под ладонью шелк кожи и дрожь, ощущая на своей груди влагу ее слез.

– Я люблю тебя, – говорю в темноту, и это звучит не как признание, а как констатация факта. Неизбежного, как эта гроза. – И эту дурацкую деревню. Этих идиотских гусей. И тебя. Больше всего тебя.

Она не отвечает.

Просто прижимается губами к моей груди где-то у сердца, и этого достаточно.

Закрываю глаза и понимаю самую простую и самую страшную вещь: обратной дороги нет.

Я не могу без всего этого. Не могу без нее.

Ангелина

Просыпаюсь от странного ощущения. Тягучее, сладковатое томление во всем теле и… резкая, ноющая боль внизу живота. Открываю глаза. В комнате пасмурно, тихо, только слышно, как за окном капает с крыши после вчерашнего ливня.

Поворачиваю голову, и сердце замирает. Он спит. Денис. Его лицо в полумраке кажется таким юным, беззащитным. Темные ресницы подрагивают, губы чуть приоткрыты. Одной рукой парень крепко обнимает меня за талию, как будто боится, что я уйду.

И тут я чувствую что-то странное между бедер. Осторожно, стараясь его не разбудить, приподнимаюсь на локте и откидываю одеяло, которое мы накинули на себя, так и оставшись спать на мягком ковре.

На моих бедрах засохшие капельки.

Кровь.

Память накрывает волной, горячей и стремительной.

Его губы, руки, сильное тело. И его член. Огромный, разрывающий меня на части.

Боль, острая и обжигающая, сменившаяся потом чем-то… невероятным. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы.

Но это не слезы сожаления. Это… облегчение. Счастье. Я отдала себя ему. Этому несносному, но ранимому, самому настоящему мажору.

И не жалею. Ни секунды.

– Чего плачешь? Я был так плох? – слышу я его хриплый спросонья голос.

Открываю глаза. Денис смотрит на меня, его взгляд мутный от сна, но уже такой острый, пронзительный.

– Я… – голос срывается. – Нет. Просто.

Он следит за моим взглядом, опускает глаза на простыни. Замирает. Лицо его становится серьезным, почти строгим. Денис медленно садится, касается пальцами пятна, потом моей щеки, смахивая слезу.

– Боже, Анжи… Мне так жаль. Я не хотел причинять тебе боль.

– Знаю, – шепчу я, хватая его руку и прижимая к своей щеке. Его пальцы пахнут им и мной. – Я не жалею. Правда.

Он долго смотрит на меня, будто проверяя, не вру ли. Потом его лицо озаряется такой нежной, такой искренней улыбкой, что у меня внутри все переворачивается.

– Я тоже, – тихо говорит он. И целует меня. Сначала в лоб, потом в нос, потом в губы. Легко, почти несмело. – Ни капли не жалею. Мне было очень хорошо.

Мы молча убираем нашу импровизированную постель, и я веду его в маленькую ванную, чтобы смыть следы ночи. Стоим под теплыми струями душа вместе, и он просто держит меня в объятиях, гладя по мокрым волосам, пока вода не становится холодной.

Завтракаем на кухне. Делаю свой фирменный пышный омлет. Достаю оставшиеся пирожки с капустой. Сидим за столом, пьем чай. Сплетаем наши пальцы, словно боясь отпустить.

Говорим ни о чем.

– Васильич вчера так на меня косился, будто я его завтрак спер, – усмехается Денис, отламывая кусок пирога.

– Зато Степаныч уже вовсю к тебе на поклон ходит, – не могу сдержать улыбку. – Видимо, про сушки прознал. Только вчера Васильич застукал его у твоего забора. Тот так виновато захлопал крыльями, будто в шпионской драме участвует. Теперь у них, кажется, холодная война.

– А Пиксель с яблони слезал?

– Нет. Царствует.

Мы болтаем о ерунде, но каждый взгляд, каждое мимолетное прикосновение пальцев, когда я передаю ему соль, говорят о другом.

О том, что было ночью.

О том, что теперь между нами навсегда.

В воздухе пахнет травяным чаем, пирогами и нашим новым, хрупким счастьем.

Идиллия.

Она разбивается в один миг. Раздается противный, требовательный звонок его телефона. Денис морщится, достает его из кармана джинсов. На экране «Папа».

– Мне надо, – бурчит он и выходит на крыльцо, прикрывая за собой дверь.

Но я все слышу. Тонкие стены нашего дома ничего не скрывают.

– Да, пап… Нет, все в порядке. Дом цел. Да… – его голос звучит устало, покорно. Потом резко обрывается. – Что? Уже? Но я думал… В августе только билеты… Ладно. Понял. Да, я… свободен.

Сердце проваливается куда-то в пятки. Холодеют пальцы. Он уезжает. Конечно. Его ссылка подходит к концу.

А потом… столица, тусовки. Его настоящая жизнь.

– Понял, – снова говорит он, и в его голосе лед. – Передам. Пока, пап.

Линия обрывается. Тишина. Громкая, давящая.

Дверь скрипит. Денис возвращается в дом. Лицо каменное, закрытое. Садится напротив, отодвигает тарелку с недоеденным пирогом.

– Отец, – произносит, не глядя на меня. – Напоминает, что мне пора возвращаться. Послезавтра самолет. В Лондон. Какие-то проблемы с документами при составлении списков на новый семестр.

Я просто киваю. Сжимаю кулаки под столом.

Сделать вид, что мне все равно? У меня не получается. В горле стоит ком.

– Я слышала, – тихо говорю.

Денис поднимает на меня глаза. В них та же боль, что и у меня. Но еще злость. Бессильная злость.

– Ангелина, я… – начинает, но я его перебиваю. Мне страшно услышать то, что он скажет дальше.

– У тебя там жизнь. Веселье. А у меня тут… – я развожу руками, указывая на окно, двор, всю эту нашу маленькую вселенную. – Бабуля. Зорька. Гуси. Учеба в областном центре.

– Ты не понимаешь! – Денис резко встает, стул с грохотом падает на пол. – Там… там ничего этого нет! Там пустота! Одни понты и фейки!

– А здесь что? – вскакиваю, и боль, и обида вырываются наружу. – Реальность? Навоз и комары? Я же не наивная дура, Денис! Ты уедешь, забудешь. Вспоминать будешь как забавное приключение. Деревенскую дурочку, которая…

– Перестань! – он кричит, и в его голосе настоящая ярость. Он хватает меня за плечи, трясет слегка. Его пальцы впиваются в кожу до легкой боли. – Ты вообще не понимаешь, что между нами было? Да?

– А что между нами было? – вырываюсь я, и голос срывается на фальцет. Слезы уже текут ручьем, я даже не пытаюсь их сдержать. – Секс? От скуки? Ночью во время грозы? Это твоя настоящая жизнь? Это то, что ты заберешь с собой в Лондон?

Он отскакивает от меня, будто ошпаренный. Его лицо искажается от боли и гнева.

– Да! Именно это! – рычит он. – Это самое настоящее, что было в моей жизни! А ты… ты просто ищешь повод меня оттолкнуть! Чтобы было не так больно, когда я уеду!

– Молчи! – я почти визжу, хватаю со стола первую попавшуюся чашку и швыряю ее на пол. Она разбивается с оглушительным треском. – Просто уезжай! Уезжай к своей прекрасной жизни! К своим наманикюренным столичным куклам! Я тебя не держу!

Мы стоим и тяжело дышим, словно бежали стометровку. На полу осколки фарфора и лужица холодного чая. Снаружи доносится встревоженный гогот Васильича.

И вдруг я вижу, как гнев сходит с лица Дениса, сменяясь такой безысходной тоской, что мне хочется кричать.

– Вот и славно, – тихо, почти беззвучно говорит он. – Как раз и собирался.

Разворачивается и идет к двери. Его спина напряжена. Он не оборачивается.

Я не зову его назад.

Дверь захлопывается.

Остаюсь одна посреди кухни. Вся дрожу, глядя на осколки на полу.

Понимаю, что мы только что разрушили что-то хрупкое и прекрасное.

И сделали это сами. Потому что иначе расставаться было бы еще больнее.

Ангелина

Черный «Лексус» уезжает вечером, поднимая клубы пыли. Денис даже не зашел. Не попрощался. Не оглянулся. Я стою у калитки и смотрю ему вслед, пока машина не скрывается за поворотом, а потом еще долго, пока не стихает звук мотора, растворившийся в вечерней тишине.

Из-за плеча раздается тихий вздох. Бабушка.

– Молодежь… Вечно рубите сплеча. Жарко, да быстро остываете. Оба пожалеете, что в ссоре разъехались.

Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду в дом. Слез нет. Там, внутри, просто пустота. Большая, черная и холодная.

Весь следующий день – это сплошная пытка. Я как зомби хожу по дому, копаюсь в огороде, пытаюсь читать.

Бесполезно.

Каждая клеточка помнит его.

Здесь он кормил гусей сушками. Там мы сидели на скамейке. А вон там, у речки… Я сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать его оттуда. Не выходит.

К вечеру меня накрывает по-настоящему. Рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, которая до сих пор пахнет его парфюмом. Больно. Так больно, что кажется, ребра не выдерживают и вот-вот треснут.

– Анжи! Эй, соседка! – снаружи раздается знакомый оклик.

Вытираю лицо, стараясь привести себя в порядок. За калиткой стоит Кузьма. В руках держит связку только что пойманной рыбы.

– Идем прогуляемся до речки, свежим воздухом подышим. А то сидишь тут, вся поникшая.

Мне не хочется никуда идти. Хочется лечь и умереть. Но я понимаю, что так нельзя. Нужно жить дальше.

Накидываю теплый вязаный кардиган и выхожу.

Идем молча. Я чувствую на себе тяжелый, изучающий взгляд друга детства.

– Ну что, выкладывай, – наконец говорит Кузя, когда мы останавливаемся у старого пляжа. – Что случилось-то? Тот столичный… обидел?

Я молчу, сжимая кулаки в карманах кардигана.

– Анжи, да я же вижу, что ты вся извелась. Говори. Как другу.

От его тихого, спокойного тона что-то обрывается внутри.

– Он уехал, – выдыхаю я, и голос предательски дрожит. – Мы поругались. И он уехал. Навсегда.

– Из-за чего поругались-то? Из-за ерунды, наверняка.

– Он… он мажор! У него там жизнь другая! Лондон, учеба… А я тут! С гусями и ведрами! – слова вырываются лавиной, горячие и бессвязные. Рассказываю все. Про его отца, про звонок, про нашу дурацкую, жестокую ссору. – Мы просто испугались… что это все неправда. Что это не может быть по-настоящему.

Кузьма слушает молча, кивая. Потом тяжело вздыхает.

– Дурочка ты, Анжи. Большая дурочка.

– В смысле? – я удивленно поднимаю на него глаза.

– Да в том, что поддалась на эмоции! Я видел, как он на тебя смотрит. Это не взгляд «на одну ночь». Это… – он ищет слова, – это по-настоящему. Так смотрят, когда влюблены по уши. Без памяти.

– Ты вообще на чьей стороне? – возмущаюсь я. – Ты же его терпеть не мог! Он твой любимый УАЗик драндулетом назвал.

– Я терпеть не мог его понты, – поправляет меня Кузьма. – А его… его отношение к тебе нет. Это видно было за версту. Он тут переродился благодаря тебе. И ты тоже. Вся засияла так, как не сияла никогда.

Он замолкает, смотрит на воду, темную и неподвижную.

– Я, вообще-то, сам в тебя давно влюблен, Анжи. С детства. Думал, подрастешь… Ну, ты поняла.

От его признания у меня перехватывает дыхание. Даже не знаю, что сказать.

– Но когда я увидел, как ты на него смотришь… Все понял. Ты на меня никогда так не смотрела. Как на него. Так что езжай к нему, дуреха. Не упрямься. Хочешь, завтра отвезу на вокзал? На своем драндулете.

– Кузя… я…

– Ничего, – он машет рукой, и на его широком лице появляется грустная улыбка. – Я друг. И лучшей подруге я желаю счастья. А твое счастье там, в городе, с этим несносным мажором. Так что действуй.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну на берегу с этой новой, безумной мыслью в голове.

Вечером я иду на разговор с бабушкой. Откровенный. Со всеми остановками.

– Бабуль… я… я хочу поехать. В Москву. К Денису.

Бабушка Виола откладывает вязание. Смотрит на меня своими острыми, всевидящими глазами.

– Решила, значит? – вздыхает она. – Город – он другой, Анжи. Я-то знаю. Сама когда-то туда рвалась. Стихи читала в модных клубах, вся в шелках и блестках. А потом эта тусовка… она перемалывает и выплевывает. Съедает душу, оставляет одну шелуху. Я сбежала оттуда, чтобы сохранить себя. Чтобы остаться живой.

Я знаю эту историю. Но слышать это сейчас от нее, больно и страшно.

– Я не за стихами и тусовками, бабуль. Я за ним.

Бабушка смотрит на меня долго-долго. Потом ее лицо смягчается. Она подходит, гладит меня по волосам.

– Вся в мать. Упрямая, сердцем вперед. Ну что ж… Поезжай. Себя не обманешь. Только смотри… – ее голос становится строгим, – если что, ты всегда знаешь, где дом. Тут тебя всегда ждут. И гуси, и я.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.

На следующее утро я пакую небольшой рюкзак. Бабушка сует мне в руки сверток с пирогами и деньги, отложенные «на черный день».

– Звони, как доедешь. И передай Дениске… что я его жду в гости. На пироги. И папашу его непутевого. И Гордеюшку с Машуней, с их сыночком.

Я обнимаю бабулю, что есть сил. Целую в морщинистую щеку, пахнущую тестом и родным домом.

Пишу Кузьме.

Утренняя электричка увозит меня из Верхних Прудищ. Я смотрю в окно на уплывающие назад поля, луга, знакомые крыши. Сердце колотится от страха и безумной, сумасшедшей надежды.

Я еду. К нему. Глава 13

Ангелина

Колеса электрички выстукивают одно и то же: «ду-ра, ду-ра, ду-ра». Я и есть дура. Полная и окончательная. Сижу, уставившись в замызганное окно, за которым мелькают унылые подмосковные леса.

Я ищу иголку в стоге сена.

Нет, я ищу космический корабль в другой галактике.

Мажора, сбежавшего от меня, в многомиллионной Москве.

Но сдаваться не в моих правилах. Бабушка не зря говорила, что я вся в мать. Упрямая.

Достаю телефон. Батарея на последней черте, но я должна успеть. Ищу рейсы в Лондон. Сегодня. Утро. Сердце замирает. Всего один прямой рейс. Вылет через три часа.

– Да! – чуть не кричу я в полусонный вагон, получая осуждающие взгляды.

Аэроэкспресс. Я мчусь на него со всех ног. В голове рисуются дурацкие, пафосные сцены из фильмов: бегу по трапу, Денис оборачивается, мы бросаемся друг к другу…

Чушь. Но другого плана у меня нет.

И вселенная, кажется, решила проверить мое упрямство на прочность. Поезд внезапно останавливается в тоннеле. Голос диктора, хрипящий от статики, извиняется за «небольшую задержку». Минуты кажутся вечностью. Я кусаю губы до крови, чтобы не зареветь от бессилия.

Когда мы, наконец, подъезжаем к аэропорту, я вылетаю из вагона и несусь по бесконечным коридорам, как спринтер на олимпиаде.

Ноги подкашиваются, в боку колет.

Блин! К стойке регистрации уже никого не подпускают.

– Денис Демин! – задыхаясь, кричу я девушке в униформе. – Он прошел уже? Высокий, темноволосый…

Она смотрит на меня с вежливым сочувствием.

– Девушка, регистрация на рейс закрыта. Пассажиры уже на посадке.

Я отскакиваю от стойки и бегу к огромному окну, за которым видны взлетные полосы. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Глаза сами выискивают тот единственный самолет. И вот он. Пристыкованный трап.

Я не могу видеть лица в иллюминаторах, но знаю – он там.

Стою и смотрю, как трап отъезжает, как люк закрывается. Как огромная махина начинает медленно отползать от терминала.

В горле комок, такой большой, что не продохнуть. Самолет разворачивается, набирает скорость на полосе и отрывается от земли.

Уносит моего мажора. Мое глупое, наивное счастье. Навсегда.

Телефон издает предсмертный писк и гаснет.

Тихо плачу. Прямо тут, у стекла. На меня косятся сотни людей, но мне все равно. Я упустила его. Просто позволила ему улететь.

Обратная дорога – это путешествие в ад. Тот же аэроэкспресс, та же электричка.

Я – пустая оболочка. В голове – вата, в сердце – выжженное поле.

Сажусь в душный, пропахший потом и дешевым парфюмом автобус до Прудищ. Не могу сдержать слез. Они текут сами по себе, тихие, горькие.

На меня смотрят. Одни с любопытством, другие с сочувствием. Пожилая женщина в платочке, сидящая напротив, копается в своей сумке и протягивает мне карамельку в смятой обертке.

– На, детка, съешь. Сладкое помогает. Ты вся такая сахарная, как эта конфетка. Все наладится.

Я молча беру карамельку. Сжимаю ее в ладони. Ее доброта ранит еще сильнее.

Выхожу на своей остановке. Ноги тяжелые, как из чугуна. Иду по пыльной дороге, и каждый шаг дается с трудом. Сердце разрывается от тоски. Вот он, наш магазин. Место, где все началось.

Останавливаюсь. Закрываю глаза. Я снова вижу его. Высокомерного, злого, бросающего окурок. Слышу свой собственный яростный крик. Как же давно это было. И как же невыносимо больно сейчас.

Мне так плохо без него! Так пусто.

Автоматически разворачиваю карамельку. Обертка выскальзывает из пальцев и падает на землю. Я смотрю на нее, не в силах даже наклониться. Просто смотрю. Символ моей потерянной надежды. Валяющийся в пыли.

И тут со стороны деревни раздается голос. Хриплый, знакомый до боли.

– Ну и что мы тут свинячим? В нашем заповеднике?

Я замираю. Это галлюцинация? От горя. От усталости.

Медленно-медленно поднимаю взгляд.

И не верю своим глазам.

Он стоит. Мой мажор. Его дизайнерские джинсы в пыли и пятнах, дорогущие кроссовки слегка порваны. Футболка мятая.

В одной руке Денис сжимает какую-то бумажку. Волосы взъерошены. А глаза… Глаза горят. Так же, как тогда у речки. Темные, горячие, полные любви и усмешки.

– Ты… – это все, что я могу выдохнуть. – Ты же улетел…

– Передумал, – он пожимает плечами, как будто речь идет о смене марки кофе. – В последний момент. Понял, что не могу. Потом вернулся, а тебя нет. Я тут уже часа четыре жду. Виола Гавриловна мне список покупок вручила…

Он делает шаг ко мне. Я отступаю. Нет. Это не может быть так просто. Слишком много боли.

– Ты… сволочь! – вырывается у меня. И моя ладонь сама по себе взлетает и со всего размаху бьет его по щеке.

Звук пощечины оглушительно громкий в деревенской тишине. Денис даже голову не отводит. Просто стоит и смотрит на меня. И в его глазах я читаю не гнев, а понимание. И боль. Такую же, как у меня.

– Заслужил, – тихо говорит он. – Еще есть?

Вместо ответа я бросаюсь к нему на шею. Его губы находят мои с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Это не нежный поцелуй примирения.

Это поцелуй-шторм.

Поцелуй-война и поцелуй-мир одновременно.

Денис жадно, почти яростно исследует мой рот, его язык властно требует ответа. Я отвечаю ему с той же страстью, стискивая пальцами его волосы, прижимаясь всем телом.

Я чувствую вкус его кожи, соль своих слез и что-то новое, дикое, первобытное. Денис сжимает меня так крепко, что ребра трещат, но мне не больно.

Мне нужно, чтобы он никогда не отпускал.

Он отрывается от моих губ, чтобы перевести дух, и начинает покрывать жадными, влажными поцелуями мои лицо, шею, плечи.

– Я тебя люблю, я идиот, я никуда не еду, только не прогоняй, – он бормочет между поцелуями, его слова горячие, как ожог. – Я все понял. Ты мой дом. Ты мое все.

Он снова находит мои губы, и этот поцелуй уже медленнее, глубже, слаще. В нем обещание. Обещание навсегда.

Внезапно Денис подхватывает меня на руки и кружит. Я визжу и смеюсь, обвивая сильную шею, и снова плачу, но теперь это слезы абсолютного, оглушительного счастья.

Сзади раздается недовольный, знакомый до боли гогот.

Мы замираем.

Посреди дороги, как самый настоящий страж нравственности, стоит Васильич. Он смотрит на нас с самым суровым осуждением.

Денис и я переглядываемся. И через секунду оба уже хохочем, не в силах остановиться. Мой мажор не отпускает меня, так и держа на руках, и целует снова.

– Все в порядке, старик, – говорит Денис гусю, отрываясь от моих губ. – Я свою самку домой несу. В свой заповедник.

Васильич что-то неодобрительно бормочет себе под нос и важно удаляется, видимо, решив, что мы безнадежны.

А мы просто стоим посреди дороги, обнявшись. Двое дураков, которые, наконец-то, нашли друг друга. И наш заповедник – целый мир.

Ангелина

Август в Верхних Прудищах – это густой, сладкий от травяных запахов воздух, стрекот кузнечиков и ленивое жужжание пчел.

Я сижу в тенистой беседке, увитой диким виноградом, одетая в легкий розовый сарафанчик и потягиваю холодный морс из смородины.

Рядом Маша, жена Гордея, а напротив, с вязанием в руках, восседает бабушка, как мудрый страж нашего женского царства.

Малыш Петенька, оставшийся с Гордеем в соседнем доме, заливается минут пять истошным, требовательным криком, а потом так же внезапно затихает.

Я невольно вздрагиваю.

– Маш, ты не пойдешь проверить?

Она только лениво откидывается на спинку скамьи, улыбаясь.

– Спасибо, нет. Это мой законный отпуск. Гордей отец этого малыша. Он там справится. Пусть почувствует всю прелесть отцовства на своей шкуре. А я тут буду наслаждаться тишиной и твоим морсом. Я заслужила это, в конце концов. Год без сна.

Я смеюсь, но внутри что-то ёкает. Тихая, спокойная зависть к их маленькому, шумному счастью.

И вдруг мир вокруг меня слегка плывет. Легкое головокружение, и комок тошноты подкатывает к горлу. Делаю большой глоток морса, стараясь не подать вида.

Но бабушка… от нее ничего не скроешь. Она откладывает спицы и смотрит на меня своим острым, рентгеновским взглядом.

– Что-то ты, Анжи, сегодня бледная. Точно не малярия? Или это тот самый непутевый мажор такую заразу в тебя поселил? – Глаза ее сужаются, и в уголках губ играет та самая, хитрая ухмылка. – По-моему, ты в положении. Правнучка будет. Или правнук. Не важно.

У меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой.

– Бабуль! Что ты такое говоришь! – пытаюсь возмутиться, но голос звучит неуверенно.

Маша оживляется. В ее глазах вспыхивает азарт.

– Ой! А давайте проверим! У меня как раз с собой есть! – она уходит на свой участок, а потом возвращается с тестом. Таким же, как я когда-то привезла ей, когда они с Гордеем были в похожей ситуации. – Вот. Это судьба, дорогая.

Я беру в руки легкую белую упаковку. Пальцы дрожат. Я слишком молода. Мы не готовы. У Дениса столько планов…

Но сквозь страх пробивается тонкий, яркий луч дикой, всепоглощающей надежды. Наш малыш. Ребенок от моего любимого мужчины.

– Ладно, – выдыхаю я и иду в дом.

Стою в маленькой ванной, упираясь руками в раковину, и смотрю на тест. Секунды тянутся, как часы. И вот они… Сначала одна, яркая, уверенная полоска. Потом, медленно, будто нехотя, проявляется вторая. Сначала бледная, почти прозрачная, а потом набирает цвет, становится такой же яркой и четкой, как первая.

Две полоски.

Я опускаюсь на крышку унитаза. В ушах шумит. Да, я слишком молода. Но…

Я безумно счастлива. Это наше. Его и мое. Часть нашей безумной, неправильной, но самой настоящей любви.

Возвращаюсь в беседку. Молча протягиваю тест Маше. Она смотрит и восторженно взвизгивает.

– Я так и знала! Поздравляю! За это надо выпить еще морсика!

Бабушка берет тест, изучает его с видом опытного клинициста и кивает.

– Ну вот. Теперь от своего мажора никуда не денется. Придется замуж за него выходить.

Вечером, когда солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в розовые и персиковые тона, во двор влетает знакомый «Лексус».

Из него выходит мой мажор. Усталый, помятый, но с сияющими глазами. Денис бросает сумку на крыльце и идет прямо ко мне, обнимает так, что у меня снова перехватывает дыхание.

– Все, – говорит он, и его голос дрожит от усталости и счастья. – Я все уладил. Перевод в московский вуз оформлен. С понедельника начинаю работать у отца. С самого низа. Чтобы все заслужить. Чтобы когда-нибудь унаследовать компанию и быть достойным… – он замолкает, смотрит на меня, и в его глазах появляется тень неуверенности. – …достойным тебя. И нашего будущего.

Он отпускает меня, опускается на одно колено. У меня подкашиваются ноги.

– Денис, что ты…

– Условие отца было одно, – он достает из кармана маленькую бархатную коробочку. В ней лежит кольцо. Не кричаще-огромное, а изящное, с небольшим, но идеально чистым бриллиантом, который играет в лучах заката всеми цветами радуги. – Он сказал: «Если хочешь быть настоящим мужчиной, начни с того, чтобы сделать счастливой свою женщину». Ангелина… Ты мой дом. Ты мое настоящее и мое будущее. Выходи за меня.

Я смотрю на него, на это кольцо и чувствую, как по щекам текут слезы. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

– Да… – выдыхаю я наконец. – Тысячу раз да!

Он надевает кольцо мне на палец, встает и целует меня. Это жаркий, влажный, полный обещаний поцелуй.

Я чувствую, как по щекам текут слезы счастья, и решаюсь. Отрываюсь от его губ, все еще держа его руки в своих.

– Денис… Подожди. Я должна тебе сказать кое-что, – голос дрожит от волнения. – У нас будет малыш.

Он замирает, и на его лице застывает целая гамма эмоций: непонимание, удивление, осознание.

Его взгляд опускается на мой еще плоский живот, потом снова поднимается к лицу. И тогда его глаза наполняются таким счастьем, таким благоговением, что мне кажется, я сейчас растаю.

– Правда? – он выдыхает это слово, полное надежды и трепета.

Я просто киваю, сжимая его руки.

– Анжи… Это… Это же лучшее, что могло случиться! – Денис громко смеется, подхватывает меня на руки и снова начинает кружить, но теперь более осторожно, бережно прижимая к себе. – Мой сын! Или дочка! Наш ребенок!

Он опускает меня на землю, но не отпускает, а просто прижимает лоб к моему, и мы стоим так, дышим одним дыханием, двумя сердцами, бьющимися в унисон для третьего, самого маленького.

Из-за забора раздается одобрительный свист. Это Гордей с Машей и малышом на руках. А с крыльца доносится сдержанное всхлипывание. Это бабушка смахивает украдкой слезу.

И как финальный аккорд, раздается громкий, одобрительный гогот Васильича. Мол, наконец-то все встало на свои места.

Ангелина

Год спустя…

Я печатаю последнее предложение в отчёте о стажировке и с облегчением закрываю ноутбук.

За окном нашей московской квартиры медленно темнеет, огни города зажигаются один за другим. Но здесь, внутри, царит свой, особенный уют.

Пахнет моим смородиновым пирогом и молочной смесью. На книжных полках, ломящихся от классики и современных романов, стоят смешные фото: Денис с лопатой наперевес, я с перепачканной землёй физиономией, и наш главный надзиратель Васильич, величаво шествующий по двору.

В кроватке копошится наше сокровище. Юленька. Четыре месяца чистого, сладкого безумия. У неё мои глаза, огромные и голубые, и шикарные темные кудри Дениса.

Она что-то гугукает, пытаясь поймать собственную ногу, и я не могу сдержать улыбки.

Раздаётся звонок в дверь. Подхожу, поправляя домашнюю футболку. На пороге Пётр Петрович, мой свёкор. Строгий костюм, пронзительный взгляд, а в руках огромный плюшевый гусь.

– Внучку пришёл проведать, – заявляет он, снимая пиджак. – Где она, наша будущая фермерша?

Он подходит к кроватке и с нежностью берёт Юлю на руки. Та удивлённо замолкает, уставившись на него своими огромными глазищами.

Кто бы мог подумать, что суровый бизнесмен будет так таять рядом с внученькой?

– Ну что, бандитка, родителей не обижаешь? Скоро поедем к твоей прабабушке Виоле, гусей сушками покормим. Васильич и Степаныч заждались.

Я смеюсь, опираясь о косяк двери.

– Папа, она еще только ползает, а вы её уже в фермеры готовите!

– Ничего, ничего, – он нежно качает её на руках. – Демины с пелёнок должны знать, откуда хлеб растёт. И где самые злые гуси водятся. Иначе не будет в жизни успеха.

В этот момент слышится щелчок ключа в замке. Возвращается Денис. В идеальном костюме, без галстука, волосы слегка растрёпаны.

Увидев отца с дочкой на руках, его лицо озаряется той самой улыбкой, ради которой я готова на всё.

– Всё, – заявляет он, скидывая пиджак и сразу протягивая руки к Юле. Отец с неохотой, но отдаёт ему нашу принцессу. – С понедельника я в заслуженном отпуске. Сессию тоже закрыл. Так что поедем в Прудищи на две недели. Будем бабушке новую баню ставить. Кузьма уже бревна заготовил.

– Кузьма? – удивляюсь. – Серьёзно?

– Ага. Говорит, если я опять топором ногу чуть не отрублю, он лично меня этим топором и прибьёт. А потом баню достроит. Вообще, он теперь мой главный прораб и лесоруб.

Пётр Петрович фыркает, но в его глазах читается одобрение.

– Правильно. Настоящих мужиков в деревне закалять надо. Я вот обоих сыновей туда отправил, они тут же яйца отрастили, девушек хороших нашли и внуков мне родили. Магия!

Свекор прощается, целует малышку и уезжает, а мы остаёмся втроём.

Денис качает Юленьку на руках, что-то ей нашептывая, а я накрываю на стол. Простой ужин. Салат, пирог.

Наше московское счастье такое же простое и настоящее, как и деревенское.

Мы ужинаем, обсуждаем свой день, сплетая пальцы под столом. Потом укладываем спать нашу малышку. Затаив дыхание, чтобы не разбудить.

– Выезжаем в субботу на рассвете? – шепчу я, прижимаясь к широкому плечу любимого мужа.

– Конечно. Виола Гавриловна уже двадцать раз звонила, спрашивала, как там её «маленький огуречик». Гусям, кстати, новые сушки купил. С маком.

– Васильич оценит, – смеюсь я.

Потом мы идём в спальню. Тихий смех, приглушённый свет ночника. Муж обнимает меня сзади, целует в шею, и по телу бегут знакомые мурашки.

– Ты так вкусно пахнешь, – его губы скользят по моей коже, руки медленно стягивают футболку. – Пирогом, молоком и тобой. Моей деревенской волшебницей.

Денис разворачивает меня к себе, и его взгляд полон такого обожания, что перехватывает дыхание. Он рассматривает мое тело, словно впервые видит. Кадык мужчины дергается, глаза темнеют от желания.

Передо мной снова тот самый мажор, но теперь его уверенность во мне, в нас.

Он медленно исследует моё тело губами. От шеи к ключицам.

Ниже.

Моя грудь очень чувствительная, всё ещё полная молока. Тихо попискиваю от удовольствия.

Муж опускается еще ниже, целует мой живот, шрам от кесарева, шепча что-то нежное, заставляя меня таять.

– Ты мой, – говорю я, запуская пальцы в его густые волосы.

– Весь целиком, —Денис поднимается и целует меня, влажно и глубоко.

Беру его за руку и веду к кровати.

Дрожащими руками сбрасываю с него рубашку, целую сильную шею, грудные мышцы, чувствуя, как напрягается плоский живот под моими ладонями.

Я опускаюсь ниже, расстёгиваю брюки мужа, и он тихо стонет, когда мои губы касаются его горячего, твёрдого члена. Я люблю его вкус и запах.

Люблю сдержанные стоны, когда я полностью принимаю его в рот, лаская языком. Когда этот большой мужчина весь мой без остатка.

Веду язычком по напряженному толстому члену, очерчиваю темные вены. Прикрываю глаза от наслаждения.

– Анжи… хватит, а то я… – муж с трудом выдыхает, останавливая меня.

Денис укладывает меня на спину, глаза горят в полумраке. Он входит медленно, в самую глубину. Закусываю губу, чтобы не закричать. Мой муж такой большой! Раскрывает мои тугие мышцы, стимулирует чувствительное лоно.

Мы замираем, слившись в поцелуе.

Идеальная наполненность.

Начинаем двигаться в унисон. Тихо, чтобы не разбудить дочку в соседней комнате. Наше дыхание сплетается воедино, потные тела трутся друг о друга. Я обнимаю мужа за спину, чувствуя напряжение мышц. Он шепчет мне на ухо самые безумные, самые сладкие слова любви.

Темп нарастает, становится жарче, быстрее. Кровать тихо поскрипывает.

Я чувствую, как внутри сжимается пружина. Горячая и плотная, она уже почти лопнула…

– Боже… боже… Денис… – шепчу, глотая крики.

– Анжи… ох… бляяядь… ты такая тесная, малышка моя…

Он тоже готов. Движения становятся резче, глубже, напористее. Шлепки голых тел порочно разносятся по спальне.

Мы успеваем заглушить крики друг друга влажным, страстным поцелуем. Нас накрывает одновременно яркой, ослепительной волной счастья, смывающей реальность. Оставляя лишь нас двоих.

Мы лежим, запыхавшиеся. Обнявшись. Слушая, как бьются наши сердца, постепенно замедляя ритм. Муж не отпускает меня, нежно гладит по волосам.

– Я хочу ещё одного, – тихо говорит он. – Сына. С твоими глазами. Чтобы у Юли был братик. Он будет ее защищать и отгонять таких, как Кузьма!

Я смеюсь, прижимаясь к любимой широкой груди.

– Давай. Но сначала баню достроим.

– Договорились, – он целует меня в макушку. – Моя деревенская девочка. Моя любовь.

За окном шумит миллионный город, а здесь, в нашей крепости, пахнет деревней, пирогами и нашим счастьем.

Мы нашли свой баланс.

И он идеален.