Дождь в ту ночь стучал по черепице крыши так настойчиво, словно сотни маленьких молоточков пытались пробить брешь в моей судьбе. Я сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на свадебное платье, висевшее на ширме.

В полумраке комнаты, освещенной лишь одной оплывшей свечой, красный шелк казался почти черным, цвета запекшейся крови. Золотая вышивка (фениксы, взлетающие к нарисованному солнцу) тускло поблескивала, напоминая мне не о счастье, а о цепях. Завтра утром в этот шелк завернут мое тело и передадут в дом господина Чжу, торговца свининой.

Господин Чжу был богат. Говорили, что его свиньи самые жирные в провинции, а кожа его лица лоснится от сытости так же, как и бока его товара. Отец, будь он жив, никогда бы не допустил этого брака. Он был мастером, художником по дереву, чьи руки творили чудеса из простого кедра. Но отец умер три зимы назад, оставив нас с мачехой в долгах, и теперь я была лишь товаром, призванным покрыть расходы.

— Лин Вань, — прошептала я свое имя, пробуя его на вкус в последний раз.

Вань. Нежная и грациозная. Имя, подходящее для девушки, которая должна сидеть у окна, вышивать пионы и рожать сыновей. Имя, которое завтра умрет.

Я поднялась. Доски пола скрипнули под моими босыми ногами. Я знала этот скрип. Третья половица от окна, старый дуб, немного рассохшийся от времени. Если наступить ближе к краю, звука не будет. Я знала голос каждого дерева в этом доме. Я знала, где древесина дышит, где она плачет смолой, а где устала и просит покоя. Мачеха называла это безумием, а отец — даром.

Я подошла к старому сундуку в углу, накрытому пыльной рогожей. Сердце колотилось в горле, гулкое и тяжелое, как удар киянки. Если меня поймают сейчас, то запрут в подвале до самого приезда свадебного паланкина. Но страх отступал перед холодной решимостью.

Замок поддался легко — я смазала его маслом еще три дня назад. Крышка поднялась, выпустив наружу запах, который был мне дороже аромата самых изысканных благовоний. Запах старого металла, масла и древесной стружки. Инструменты отца.

Они лежали там, завернутые в промасленную ветошь, словно спящие воины. Мачеха хотела продать их кузнецу на переплавку, но я спрятала сундук, сказав, что его украли. Я развернула сверток дрожащими пальцами.

Вот оно. Узкое долото из черной стали с рукоятью из полированного палисандра, стертой под форму отцовской ладони. Рубанок с лезвием, острым, как бритва, способным снять стружку тоньше крыла цикады. Стамески, скобели, маленький молоточек для тонкой работы.

Я взяла долото в руку. Оно легло в ладонь как влитое, сразу потеплело, словно узнало кровь хозяина.

— Ты не станешь женой торговца свининой, — прошептала я тишине. — Твои руки созданы не для того, чтобы разделывать туши или разливать чай.

Я быстро переоделась. Шелковое исподнее полетело в угол. Вместо него я натянула грубые штаны из серой пеньки, которые украла у сына конюха, и простую рубаху. Она была велика мне в плечах, но это было даже к лучшему. Самое сложное оставалось впереди.

Я подошла к бронзовому зеркалу. Из мутной глубины на меня смотрела девушка с бледным лицом и огромными, испуганными глазами цвета темного ореха. Длинные черные волосы водопадом струились по спине, доходя до поясницы. Гордость любой невесты.

Я взяла ножницы. Холодный металл коснулся шеи. Рука дрогнула лишь на мгновение. Чик. Звук был резким, неприятным, словно рвалась ткань. Тяжелая прядь упала на пол, свернувшись черной змеей.

Чик. Чик. С каждым движением ножниц я отрезала от себя прошлое. Отрезала покорность, отрезала ожидание чуда, которое никогда не придет. Когда я закончила, волосы едва касались мочек ушей, торча неровными вихрами. Теперь в зеркале отражался нескладный, тощий юноша с слишком тонкими чертами лица.

Я туго перетянула грудь полосой льняной ткани. Дышать стало тяжелее, ребра заныли, но силуэт стал плоским. В широкой рубахе никто не заподозрит неладное, пока не подойдет слишком близко.

— Прощай, Лин Вань, — сказала я своему отражению. — Здравствуй, Лин И.

Лин И. Простота. Единица. Начало всего. Имя, лишенное женской мягкости.

Я собрала инструменты в заплечный мешок, добавила туда смену белья, флягу с водой и мешочек с сушеными яблоками — всё, что удалось утаить с кухни. Денег у меня не было, только пара медных монет, найденных на дороге месяц назад.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. Это было мне на руку. Собаки будут прятаться в конурах, а стражники у городских ворот дремать под навесами.

Я выскользнула через окно, привычно нащупав ногой выступ в стене. Дерево рамы было влажным и скользким, но пальцы держали крепко. Спрыгнув в мокрую траву, я на мгновение замерла, оглядываясь на дом, где выросла.

Он казался темным зверем, затаившимся во мраке. Я любила этот дом. Я помнила, как отец строил западное крыло, как учил меня выбирать правильные балки, чтобы крыша не просела под тяжестью снега. «Дерево живо, А-Вань, — говорил он, гладя шершавый ствол сосны. — Уважай его, слушай его, и оно будет служить тебе вечно. Сломай его волю — и оно отомстит, обрушившись тебе на голову».

Я поклонилась дому в пояс, касаясь лбом мокрой земли. Благодарность и прощание. А затем развернулась и побежала к задней калитке, прочь от жирной сытости господина Чжу, прочь от своей судьбы, навстречу неизвестности.

Дорога до столицы заняла десять дней. Десять дней голода, стертых в кровь ног и постоянного страха.

Я старалась держаться обочин, избегая крупных трактов, где могли рыскать люди мачехи или разбойники. Я ночевала в заброшенных сараях, зарываясь в старое сено, чтобы согреться, или под корнями огромных деревьев, прося у них защиты от ветра.

Мир за пределами моего поместья оказался огромным, грязным и равнодушным. Никому не было дела до тощего паренька с мешком за плечами. Крестьяне провожали меня усталыми взглядами, торговцы кричали, чтобы я убирался с дороги, когда их повозки обдавали меня грязью.

Дважды мне пришлось чинить колеса случайным попутчикам за еду. В первый раз это был старик, везущий уголь. У его телеги треснула спица.

— Ты слишком мелок для такой работы, парень, — прокряхтел он, глядя, как я осматриваю колесо.

Я промолчала. Взяла свое долото и кусок крепкого дерева, который нашла в лесу. Руки сами вспомнили движения. Я не просто забила клин, а подогнала его так, чтобы напряжение распределилось равномерно, сняв лишнюю нагрузку с соседних спиц. Старик дал мне две горячие лепешки и посмотрел с уважением.

— У тебя руки мастера, — сказал он, жуя табак. — Куда путь держишь?

— В Столицу, — ответила я, стараясь говорить ниже, добавляя хрипотцы в голос. — Ищу работу в гильдии.

Старик рассмеялся, обнажив желтые пеньки зубов.

— В Столице таких, как ты, — как блох на дворняге. Там мастера с именами, с печатями Императора. А ты кто? Пыль придорожная. Возвращайся домой, к мамке.

Но я не вернулась. Столица встретила меня шумом, от которого заложило уши. Город был огромен. Стены его вздымались так высоко, что, казалось, царапали низкие серые облака. Ворота были обиты железом и украшены медными заклепками размером с мою голову. Я прошла через контроль, сжавшись в комок, когда стражник лениво ткнул древком копья в мой мешок.

— Инструменты, — буркнула я. — Плотник.

Он хмыкнул, окинув взглядом мою тощую фигуру, но пропустил. В этом городе всем было плевать, кто ты, пока ты не нарушаешь порядок.

Внутри стен царил хаос. Тысячи людей, повозки, паланкины, крики торговцев, запахи жареного мяса, специй, конского навоза и пыли. Но я смотрела не на людей. Я смотрела на дома. Это было великолепно. И это было ужасно.

Я видела изящные пагоды с загнутыми крышами, похожими на крылья птиц. Видела массивные торговые ряды из красного дерева. Но мой взгляд, наметанный годами тайного учения у отца, видел и другое.

Вот здесь, у чайной, опорная балка поставлена неверно — волокна идут поперек нагрузки, через пару лет она треснет. А там, на втором этаже богатого дома, стыки перил сделаны грубо, залиты лаком, чтобы скрыть щели. Это была халтура. Красивая, позолоченная, но халтура. Неужели это и есть хваленые столичные мастера?

Живот свело от голода. Последнюю лепешку я съела вчера утром. Нужно было найти работу. Срочно. Я спросила дорогу к Улице Мастеров. Мне указали на запад, где над крышами поднимался дым от множества горнов и пахло свежей стружкой.

Улица Мастеров гудела, как растревоженный улей. Здесь не было праздных зевак, здесь работали. Стучали молотки, визжали пилы, пахло клеем и лаком. Я шла, замирая от восторга.

Я останавливалась у открытых мастерских, жадно вглядываясь в работу. Где-то делали дешевую мебель для простолюдинов, сбивая доски гвоздями — варварство! Где-то вырезали тончайшие ширмы.

Наконец, я набралась смелости и подошла к большой мастерской с вывеской «Благословенный Кедр». Там было много учеников, они таскали доски, мели полы. Старший мастер, тучный мужчина с красным лицом, пил чай у входа, наблюдая за работой.

Я поклонилась, сложив руки в приветственном жесте.

— Мастер, этому ничтожному нужен кров и еда. Я готов работать. Я умею обращаться с деревом.

Мастер лениво скосил на меня глаза. Поставил чашку.

— Ты? — он усмехнулся. — Ты дерево-то поднимешь, сопляк? Или тебя ветром сдует вместе со стружкой?

Ученики захихикали, оторвавшись от работы.

— Я знаю ремесло, — упрямо сказала я, глядя ему в переносицу. — Я знаю пять видов соединения «ласточкин хвост». Я умею выбирать лес на корню. Я...

— Уходи, — перебил он, махнув рукой, как от назойливой мухи. — У меня очередь из здоровых парней стоит. Мне нужны работники, а не заморыши, которых придется кормить да лечить. Посмотри на свои руки.

Я невольно взглянула на свои ладони. Они были огрубевшими от работы, с мозолями, но запястья оставались тонкими, а пальцы — длинными и узкими.

— Это руки для вышивания или для перебирания бумажек, — припечатал мастер. — Или для того, чтобы ублажать мужчин. Вали отсюда, пока я не велел спустить собак.

Щеки обожгло стыдом. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной насмешливые взгляды.

Так повторилось и во второй мастерской. И в третьей. Никто даже не хотел дать мне пробное задание. Они видели лишь мою щуплую фигуру и грязную одежду. Мой талант, мои знания, голос дерева, который я слышала — все это было невидимым и ненужным.

К вечеру я обессилела. Ноги гудели, голова кружилась от голода. Я присела на ступени закрытого склада в тупике Улицы Мастеров, прижав к груди мешок с инструментами — единственное, что у меня осталось. Начал накрапывать дождь, холодный и колкий, смывающий надежду. Неужели старик был прав? Неужели я — лишь придорожная пыль?

Рядом, под навесом соседней лавки, сидели двое подмастерьев, курили дешевый табак и тихо переговаривались.

— ...слышал, старый Сю снова вылетел? — сказал один, сплевывая на мостовую.

— Еще бы, — отозвался второй. — Три дня продержался. Это рекорд. Говорят, Хань Шуо вышвырнул его лично, да еще и долотом вслед запустил. Псих ненормальный.

— Да уж, к этому Звездному Лорду, чтоб его демоны драли, лучше не соваться. Платит он золотом, но душу вынимает живьем. Ему не ученики нужны, а призраки. Чтобы не ели, не спали и читали его мысли.

— И чтобы руки не тряслись, — добавил первый. — Говорят, он может заметить неровность в толщину волоса с другого конца комнаты. Маньяк. Никто в здравом уме к нему больше не пойдет. Вон, висит объявление у ворот Гильдии уже неделю, и хоть бы кто откликнулся. Смертников нет.

Я замерла. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, вдруг пропустило удар. Хань Шуо. Звездный Лорд. Маньяк, который ищет совершенства. Тот, кому плевать на нормы, если результат идеален.

Я поднялась. Голод отступил, сменившись странной, звенящей ясностью. Если его все боятся, значит, у него нет очереди из «здоровых парней». Значит, у меня есть шанс.

— Эй, — окликнула я подмастерьев. Голос мой прозвучал хрипло, но твердо. Они обернулись, удивленно глядя на тень, возникшую из дождя. — Где найти мастерскую Хань Шуо?

Парни переглянулись. Один из них, тот, что постарше, покрутил пальцем у виска.

— Жить надоело, парень? Иди лучше на пристань, грузчиком. Целее будешь.

— Где? — повторила я, сжимая лямку мешка так, что побелели костяшки.

— На Северном холме, — махнул рукой второй, с жалостью глядя на меня. — Старый особняк в бамбуковой роще. Только он тебя даже на порог не пустит. Там ограда высокая, а характер у хозяина — еще хуже.

— Спасибо.

Я развернулась и зашагала в сторону Северного холма. Дождь усилился, превращая пыль на дороге в грязь, но я больше не чувствовала холода. Во мне загорелся огонек упрямства, тот самый, что заставлял меня ночами изучать отцовские чертежи при свете луны.

Я найду этого безумного мастера. И если он действительно так хорош, как говорят, он увидит не мои тонкие запястья. Он увидит то, что я могу создать.

Северный холм возвышался над столицей темным горбом, поросшим густым бамбуковым лесом. Здесь городской шум стихал, словно отрезанный острым ножом. Не слышно было ни криков зазывал, ни скрипа тележных колес, ни пьяной брани из питейных заведений. Только шелест дождя и тревожный стук бамбуковых стеблей, ударяющихся друг о друга на ветру. Этот звук напоминал перестук костей, сухой и ритмичный.

Дорога, вымощенная старым, потрескавшимся камнем, вилась вверх, исчезая в тумане. Я шла медленно. Сил почти не оставалось, каждый шаг отдавался болью в пустом желудке, а мокрая одежда липла к телу ледяным саваном. Но я заставляла себя переставлять ноги. Вперед. Еще шаг. Если остановлюсь — замерзну или просто усну, чтобы не проснуться.

Вдоль тропы не было ни фонарей, ни указателей. Казалось, этот путь ведет не к человеческому жилищу, а в обитель горных духов. Бамбук обступал дорогу плотной стеной, и в наступающих сумерках его узкие листья казались лезвиями зеленых кинжалов.

«Дерево чувствует того, кто идет с миром», — вспомнила я наставления отца.

Я провела ладонью по мокрому стволу ближайшего бамбука. Он был гладким, холодным и твердым, как нефрит.

— Пропустите, — прошептала я одними губами. — Я ищу Мастера.

Ветер качнул верхушки, и мне показалось, что лес расступился, пропуская меня чуть охотнее. Конечно, это была лишь игра воображения, порожденная усталостью, но дышать стало легче.

Вскоре лес расступился, открывая небольшое плато. Посреди него, окруженная высокой стеной из серого камня, стояла усадьба. Она не была похожа на роскошные дворцы знати, которые я видела в центре столицы. Никакой позолоты, никакой красной черепицы или статуй львов-стражей, скалящих пасти у ворот.

Это здание само казалось частью природы. Темное дерево, потемневшее от времени и дождей, массивные балки, поддерживающие широкие скаты крыши, крытой серым сланцем. Дом словно прижался к земле, врос в нее корнями, готовый выстоять против любой бури.

Ворота были закрыты. Две огромные створки из железного дерева — тему, которое тонет в воде и тверже камня. На них не было ни ручек, ни колец. Только гладкая, идеально отполированная поверхность, на которой дождь не задерживался ни на мгновение, скатываясь прозрачными слезами.

Я подошла ближе. Ноги скользили по мокрой глине. Я занесла кулак, чтобы постучать, но замерла. Как стучать в такие ворота? Они казались монолитом. Если я ударю кулаком, то лишь сломаю костяшки.

Огляделась в поисках колокола или гонга, но ничего не было. Только тишина и шум дождя. Неужели это тоже часть испытания? Или здесь просто не ждут гостей?

Я прижалась ухом к холодной древесине. Тишина. Но не мертвая. Внутри, за толщей дерева, я уловила едва слышный ритмичный звук. Шшш-тук. Шшш-тук. Звук рубанка, снимающего стружку. Кто-то работал.

Я взяла камень с земли и осторожно, но настойчиво ударила по створке. Тук. Тук. Тук. Звук получился глухим, он тут же утонул в шуме ливня. Никто не открыл.

Прошло время, достаточное, чтобы выпить чашку чая. Затем — чтобы сгорела палочка благовоний. Я стояла под дождем, дрожа от холода, и продолжала стучать размеренно и упрямо. Я знала, что уйти сейчас — значит признать поражение, а поражение означало возвращение в грязь Улицы Мастеров или, что еще хуже, в дом господина Чжу.

— Уходите, — раздался вдруг голос.

Он прозвучал не из-за ворот, а словно бы отовсюду сразу. Низкий, ровный, лишенный эмоций, как гул ветра в печной трубе.

Я вздрогнула и огляделась. Никого.

— Я пришел наняться в ученики! — крикнула я, стараясь перекрыть шум дождя. Голос предательски дрогнул.

— Здесь не богадельня, — ответил голос. Теперь я поняла: он исходил из небольшого отверстия в стене, скрытого под козырьком черепицы. Хитрая акустическая ловушка, передающая звук из дома. — Мастер Хань не берет бродяг. Убирайся, пока я не спустил псов.

Псов? Но я не слышала лая. Блеф.

— Я не бродяга! — прижала ладони к мокрому дереву ворот. — Я плотник! Я умею слышать дерево! Я прошел сотни ли, чтобы учиться у Мастера Хань Шуо!

Разразилась тишина. Затем короткий, сухой смешок, от которого по спине пробежали мурашки.

— Слышать дерево? Романтическая чушь для поэтов. Плотник должен знать геометрию, сопромат и иметь руки, которые не дрожат. Уходи, мальчик. Твоя ци слишком слаба, я чувствую твой страх даже отсюда. Ты промок, ты голоден, и ты жалок.

— Дайте мне испытание! — выкрикнула я отчаянии. — Любое! Если я не справлюсь, я уйду и умру под вашим забором, мне все равно! Но не гоните меня, не увидев, что я умею!

Створки ворот не шелохнулись. Но через мгновение внизу, у самой земли, с едва слышным щелчком открылась маленькая заслонка, предназначенная, видимо, для передачи писем или мелких посылок. Оттуда выкатилось что-то мелкое, рассыпавшись по мокрым камням мостовой.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на грязь. Это были деревянные детали. Десятки, сотни крошечных брусочков, уголков, зубчатых колесиков и планок. Они были вырезаны из разных пород дерева: светлого клена, темного ореха, красноватой вишни. Все они перемешались в грязи.

— Это замок Тысячи Секретов, — произнес голос, теперь звучавший с ноткой скуки. — Мой ученик разобрал его вчера и не смог собрать. Я выгнал его. Собери его до рассвета. Если справишься — войдешь. Если нет — к утру ты должен исчезнуть.

— Но... — я растерянно смотрела на кучу деталей. Дождь заливал глаза. — У меня нет чертежа. Я даже не вижу, что это должно быть!

— У дерева есть память, — насмешливо отозвался голос, передразнивая мои слова. — Раз ты умеешь его «слышать», пусть оно тебе и подскажет.

Заслонка захлопнулась, и я осталась одна. Темнота сгущалась, дождь лил как из ведра. Передо мной в грязи лежала головоломка, которую не смог собрать ученик великого мастера, и у меня была лишь ночь, чтобы совершить невозможное.

Я сжала в кулаке мокрый брусок орехового дерева. Он был теплым на ощупь, словно хранил тепло чьих-то рук.

— Ну что ж, — прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается холодная, злая решимость. — Поговорим.

Темнота была моим врагом, но дождь, как ни странно, стал союзником. Он смыл с меня остатки дорожной пыли и страха, оставив лишь дрожь от холода и предельную концентрацию.

Перебралась под узкий козырек ворот. Он едва защищал от ливня, но здесь хотя бы не текло прямо за шиворот. Я сгребла все детали в полу своего мешковатого одеяния, стараясь не потерять ни одной щепки. Если пропадет хоть один зубчик, механизм не сработает.

Разложила их на относительно сухом камне. Света не было, только бледное, призрачное сияние луны, изредка пробивавшееся сквозь рваные тучи. Закрыла глаза. Зрение здесь не поможет. В такой темноте глаза могут обмануть, приняв тень за паз. Но пальцы... Пальцы не лгут.

Взяла первую деталь. Клен. Гладкий, легкий. На грани едва заметная фаска. Вторая. Дуб. Тяжелый, пористый. Третья. Сандал. Тонкий аромат, переживший даже дождь.

Я начала сортировать их на ощупь. Отец учил меня этому в детстве, завязывая мне глаза шелковым шарфом. «Почувствуй плотность, А-Вань. Дуб упрям, он не любит изгибов. Ива податлива. Сосна трещит, если нажать не там».

Мастер Хань сказал, что это Замок Тысячи Секретов. Значит, это лубань-со — головоломка без гвоздей и клея, держащаяся только за счет точной подгонки деталей. Но сложность была в том, что здесь смешали детали, кажется, от нескольких механизмов сразу, или же этот замок был невероятно сложен.

Час прошел. Руки закоченели. Пальцы двигались с трудом, не слушались. Я дышала на них, пытаясь согреть, растирала, но ледяная сырость пробирала до костей.

«Сдайся, — шептал голос разума. — Ты замерзнешь насмерть. Уходи, найди теплый хлев».

— Нет, — прорычала я сквозь зубы.

Я начала собирать основу. Центральный узел. Здесь должен быть самый твердый материал — железное дерево или дуб. Я нашла массивный куб с пазами на всех гранях. К нему подходили длинные планки из ореха.

Щелк.

Первая деталь вошла в паз. Туго. Слишком туго. Дерево разбухло от влаги.

Это была катастрофа. Сухое дерево имеет один размер, влажное — другой. Мастер Хань дал мне заведомо невыполнимую задачу! Даже если я соберу замок правильно, он не закроется, потому что детали увеличились в объеме.

Я в отчаянии ударила кулаком по камню. Слёзы смешались с дождем на щеках. Это нечестно! Это подло!

Я сидела, глядя на груду мокрого дерева, и вдруг в голове всплыла картина: отец строит бочку для вина. Он вымачивает доски, чтобы они изогнулись. Вода делает дерево податливым, но вода же делает его больше. А что, если... Что, если использовать воду не как врага, а как клей?

Схватила флягу, в которой оставалось немного воды. Нет, этого мало. Я подставила ладони под струю, льющуюся с крыши.

Я начала собирать замок заново, но теперь я не пыталась впихнуть детали силой. Я смачивала стыки еще сильнее. Вода работала как смазка, позволяя разбухшим волокнам скользить друг по другу, сжимаясь под давлением, но не ломаясь. Это было рискованно. Если я ошибусь, замок заклинит намертво, и разобрать его будет невозможно.

Я работала как в бреду. Мир сузился до кончиков моих пальцев. Щелк. Щелк. Скрип. Форма начала вырисовываться. Это был не просто куб. Это была сфера, внутри которой скрывался сложный лабиринт. Шар из переплетенных деревянных змей.

Я забыла о холоде, забыла, что я девушка, сбежавшая из дома. Я стала инструментом. Мой разум видел структуру механизма так, словно я сама была жуком-древоточцем, ползущим внутри.

Вот этот шип из вишни должен войти в паз из сандала. Но он не входит. Почему? Потому что там скрытый штифт. Нужно повернуть всю конструкцию на сорок пять градусов, чтобы гравитация заставила штифт упасть. Я повернула недостроенный шар и потрясла. Внутри что-то тихо звякнуло. Деталь вошла.

Небо на востоке начало сереть. Дождь перешел в мелкую морось. Туман поднимался от земли, окутывая меня белым покрывалом. Осталась последняя деталь. Ключевой камень. Маленькая пирамидка из черного дерева.

Я вставила её в вершину сферы и нажала. Она не шла. Я надавила сильнее. Пальцы соскользнули, я содрала кожу о шершавый камень, кровь выступила на костяшках, смешиваясь с грязью.

— Входи же, проклятая! — прошипела я.

Дерево сопротивлялось. Оно было живым, и оно не хотело подчиняться. Я закрыла глаза и выдохнула. Успокойся. Не силой, а лаской надо.

Я представила, как волокна дерева раздвигаются, принимая гостя. Я нажала еще раз — плавно, медленно, с легким вращением. Клик. Звук был тихим, но в утренней тишине он прозвучал как выстрел. Сфера сомкнулась. Она стала идеально гладкой, без единого зазора, словно выросла такой на ветке. Я держала в руках совершенство. Тяжелый, плотный шар, собранный из хаоса.

Обессиленно привалилась спиной к воротам. Сил радоваться не было. Я просто смотрела, как светлеет небо, окрашивая тучи в цвет персикового цвета.

Скрип петель заставил меня вздрогнуть. Ворота открылись. Не полностью, лишь одна створка отошла в сторону, открывая проход во внутренний двор. Там стоял человек.

Он был высок. Его плечи обтягивал халат из темно-синего шелка, расшитый серебряными нитями, образующими узор созвездий. Но самым странным были его волосы. Они были длинными, распущенными, и совершенно белыми, как первый снег на вершинах гор. При этом лицо его было молодым. Ни морщины, ни дряблости кожи. Ему можно было дать двадцать пять лет, а можно и сто.

Глаза цвета старого золота смотрели на меня сверху вниз без всякого выражения. Холодные и пустые, как у статуи божества в заброшенном храме. Это был Хань Шуо.

Я попыталась встать, но ноги не держали. Я кое-как поднялась, опираясь на стену, и протянула ему деревянный шар.

— Я... собрал, — голос был хриплым, каркающим.

Хань Шуо не шелохнулся. Он даже не взглянул на шар. Он смотрел мне в лицо, и от этого взгляда мне захотелось съежиться и исчезнуть. Казалось, он видит всё: и бинты на моей груди, и мой страх, и мою ложь.

— Ты использовал воду, — произнес он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — выдохнула я. — Дерево было влажным. Сухое бы сломалось. Я дал ему напиться, чтобы оно стало единым целым. Когда оно высохнет, замок станет монолитом. Его нельзя будет разобрать, только разбить.

В золотых глазах мелькнуло что-то похожее на искру интереса. Или раздражения?

Он протянул руку. Его ладонь была узкой, с длинными, музыкальными пальцами, абсолютно чистой, в отличие от моих грязных, сбитых в кровь рук.

Он взял шар и покрутил его, не глядя.

— Варварство, — произнес он тихо. — Ты нарушил принцип обратимости. Истинный мастер создает так, чтобы вещь можно было починить. Ты же создал вещь, которая умрет вместе со своей тайной.

Сердце мое упало. Он отвергнет меня.

— Но, — продолжил он, и я перестала дышать. — Ты понял суть момента. Ты не стал бороться с условиями, а использовал их. В мире, полном кривых линий, ты нашел кратчайший путь.

Он развернулся, взмахнув широким рукавом.

— Входи. Но не надейся на похвалу. Если ты испортишь мне хоть кусок дерева, я пущу тебя на растопку.

Он зашагал к дому, не оглядываясь. Я стояла, не веря своему счастью. Ноги дрожали, голова кружилась, но я сделала шаг через высокий порог.

Двор Мастера был идеален. Ни травинки, выбивающейся из порядка. Каменные дорожки выложены геометрическим узором. Сад камней справа — воплощение покоя. Но что-то в этом порядке пугало. Здесь не было жизни. Здесь царила мертвая гармония.

— Эй, ты!

Ко мне подбежал старик-слуга в серой одежде, сгорбленный, как старая ива. Лицо его было сморщенным, но глаза смотрели по-доброму.

— Живой? — удивился он, оглядывая меня. — Удивительно. Хозяин обычно не пускает никого до завтрака. Как звать-то тебя, горемычный?

— Лин И, — прошептала я.

— Ну пойдем, Лин И. Отведу тебя в людскую. Тебе бы помыться да поесть, а то краше в гроб кладут.

Слуга, назвавшийся дядюшкой Шэнем, повел меня в обход главного дома, к небольшим пристройкам.

— Тебе повезло, парень, — бормотал он на ходу. — А может и нет. Предыдущий ученик сбежал через неделю, седой от страха. Говорил, что Мастер разговаривает с тенями.

Я не слушала. Я только смотрела на спину Хань Шуо, скрывшегося в дверях дома. Серебряные волосы, золотые глаза.

Я вспомнила сказки, которые рассказывала мне в детстве нянька о Звездных Лордах, живущих на небесах и управляющих судьбами людей. Говорили, что они холодны и прекрасны, и что прикосновение к ним может заморозить сердце.

Поежилась. Впереди меня ждала жизнь под одной крышей с чудовищем. Но это было мое чудовище. И я научусь у него всему, даже если придется отдать душу.

Дядюшка Шэнь привел меня в крохотную комнатку при кухне. Здесь пахло сушеными травами и дымом.

— Вот, — он кинул мне на лавку стопку одежды. — Штаны, рубаха. Старые, но чистые. Хозяин не терпит грязи. В баню иди сейчас, пока вода горячая. И смотри мне, — он погрозил кривым пальцем, — если у тебя вши или чесотка, лучше сразу скажи. Мастер запах болезни за ли чует.

Я кивнула, прижимая одежду к груди. Баня. Это была проблема.

— Спасибо, дядюшка. Я... я помоюсь быстро. Я стесняюсь при людях.

Старик хохотнул.

— Стесняется он! Деревенщина. Да кому ты нужен, смотреть на твои ребра? Ладно, иди. Баня за углом, маленькая пристройка. Там сейчас никого.

Я юркнула в указанную дверь, заперев ее на тяжелый засов. Только тогда я смогла выдохнуть.

Баня была простой: каменный пол, большая деревянная кадка с горячей водой, от которой шел пар, ковши и мочалки.

Я стянула с себя мокрую, грязную одежду. Бинты на груди пропитались водой и грязью, впились в кожу. Я разматывала их с шипением от боли. Кожа под ними была красной, воспаленной, со следами потертостей.

Быстро ополоснулась, стараясь не плескаться. Горячая вода была блаженством, но я не могла позволить себе расслабиться. Я туго затянула грудь свежей полосой ткани, которую оторвала от старой рубахи. Сверху надела чистую, грубую одежду, выданную Шэнем. Она пахла щелоком. Теперь я снова была Лин И. Безликий ученик.

Когда я вернулась на кухню, дядюшка Шэнь поставил передо мной миску с жидкой рисовой кашей чжоу и блюдце с солеными овощами.

— Ешь. И слушай правила дома Хань, — сказал он, присаживаясь напротив и начиная чистить репу.

Я набросилась на еду. Рис был горячим, разваренным, пресным, но казался мне вкуснее императорских яств.

— Правило первое, — загибал пальцы Шэнь. — Никогда не заходи в Западное крыло. Там личные покои Мастера и его обсерватория. Зайдешь — вылетишь. Правило второе. Тишина. Мастер работает — ты молчишь. Мастер отдыхает — ты не дышишь. Правило третье — не ври. Он слышит ложь, как фальшивую ноту. Лучше скажи, что разбил вазу, чем пытайся склеить черепки.

— А что он... что он строит? — спросила я с набитым ртом.

Шэнь перестал чистить репу и посмотрел на меня странным взглядом.

— Он не просто строит, парень. Он чинит то, что сломано в самом мироздании. Но сейчас... сейчас он в опале. Император поручил ему заказ, от которого все отказались. Если он не справится — ему отрубят голову. А если справится...

Договорить он не успел. В дверях кухни возникла высокая фигура. Хань Шуо сменил шелковый халат на рабочую одежду — простые штаны и куртку с узкими рукавами, но даже в этом он выглядел как принц в изгнании.

— Шэнь, хватит болтать, — голос его был подобен удару хлыста. — Ученик. За мной.

Я вскочила, едва не опрокинув миску, поспешно проглотила последний кусок и поклонилась.

— Да, Мастер!

Мы прошли через внутренний двор в огромную мастерскую. Это был храм ремесла. Высокие потолки, свет, падающий из окон под самой крышей так, чтобы не создавать резких теней. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментами — сотни стамесок, пил, рубанков, каждый на своем месте, сияющий чистотой.

В центре зала стоял огромный верстак из цельного куска мореного дуба. На нем лежали чертежи.

Хань Шуо подошел к стене, где висела массивная доска из потемневшего от времени кедра. Она была испещрена глубокими царапинами и выбоинами.

— Видишь эту балку? — спросил он.

— Да, Мастер.

— Это опорная балка для нового крыла Императорской библиотеки. Ее привезли вчера. Но она мертва. В ней нет звона.

Он ударил по балке костяшками пальцев. Звук был глухим, ватным.

— Твоя задача, — он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали бесенята садизма. — Отполировать ее до зеркального блеска вручную. Используя только песок, воду и сухую траву. Никакого лака, никакого масла. Ты должен снять верхний слой так, чтобы открыть внутренний голос дерева.

Я посмотрела на балку. Она была длиной в десять локтей и шершавой, как язык кота. На такую работу у целой артели ушла бы неделя.

— Срок — три дня, — бросил Хань Шуо. — Если к закату третьего дня я не увижу в ней свое отражение, ты возвращаешься на улицу. Приступай.

Он развернулся и ушел в дальний угол мастерской, где стоял сложный механизм, напоминающий небесную сферу. Я осталась одна перед гигантским бревном.

Полировать дерево песком? Это древний, почти забытый метод. Он требует нечеловеческого терпения. Одно неверное движение, слишком сильный нажим — и останется царапина, которую придется выводить часами.

Я подошла к балке и коснулась. Древесина была холодной и равнодушной.

— Ну что, — прошептала я. — Похоже, мы с тобой проведем вместе много времени.

Я закатала рукава, обнажив тонкие руки. Взяла горсть мелкого речного песка из ящика, смочила тряпку водой. Шшших. Шшших. Первые движения. Монотонный звук наполнил мастерскую.

В углу Мастер Хань Шуо что-то чертил, не обращая на меня внимания. Но я чувствовала: он слушает. Он слушает ритм моего дыхания и ритм моих рук.

Началась моя жизнь ученика Небесного Плотника. Жизнь, полная боли, стружки и тайной, тихой магии, рождающейся под пальцами.

Повествование от лица Хань Шуо

Утро в мире смертных всегда начинается с тяжести. На Небесах пробуждение — это вспышка света, мгновенное расширение сознания, охватывающего мириады звездных путей. Здесь же, в теле из плоти и костей, пробуждение подобно всплытию со дна илистого пруда. Сначала возвращается боль в затекших мышцах, затем — навязчивый, липкий холод, и, наконец, шум. Бесконечный, хаотичный шум человеческого существования.

Я открыл глаза. Потолок моей спальни был идеален. Балки из кипариса уложены строго параллельно, каждая грань выверена до волоса. Никакой росписи, никакой пошлой позолоты, которой так любят кичиться местные богатеи. Только чистая геометрия. Это единственное, что примиряло меня с ссылкой в этот грязный мир. Я создал себе кокон порядка посреди океана хаоса.

Я сел на циновке, приводя дыхание в ритм с угасающей утренней звездой.

— Три года, — произнес я вслух. Мой голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

Три года с тех пор, как Небесный Император лишил меня бессмертной оболочки и сбросил вниз. За что? За гордыню. За то, что я посмел сказать, что Дворец Высшей Чистоты спроектирован с ошибкой, нарушающей потоки ци. Они назвали это богохульством. Теперь я, Хань Шуо, мастер-плотник — изгнанник, человек, вынужденный терпеть голод, жажду и глупость окружающих.

Я встал и подошел к умывальнику. Медное зеркало отразило мое лицо. Смертные находят его красивым. Женщины в городе замирают, когда я прохожу мимо, и прикрывают лица веерами, пряча глупые улыбки. Они не видят, что за этой маской из бледной кожи и серебряных волос — пустота. Я смотрю на них и вижу лишь каркасы, обтянутые кожей, кривые линии судеб, пустые разговоры.

Я оделся в темно-синий халат и жесткий пояс. Ничего лишнего. Выйдя на веранду, я вдохнул влажный воздух после ночного ливня. Сад был пуст, камни блестели. И тут мой взгляд упал на ворота. Там никого не было.

Я почувствовал укол разочарования, смешанного с привычным презрением. Но он тут же прошел. Мальчишка не ушел. Я принял его вчера, ведь он исполнил задание.

Я подошел к воротам, чтобы проверить почтовый ящик, и вдруг увидел на плоском камне у порога лежащий деревянный шар и замер. Это был Лубань-со — замок, который я дал ему. И который я забыл забрать. Вчера это была куча разрозненных деталей, вывалянных в грязи. Сейчас это была идеальная сфера. Я наклонился и поднял его. Дерево было влажным, тяжелым и теплым.

Я повертел шар в пальцах, ища зазоры. Их не было. Детали прилегали друг к другу так плотно, словно срослись. Я надавил на контрольную точку, шип из черного дерева не поддался. Он использовал воду.

Мои губы искривились в усмешке. Варварство. Грубое нарушение правил столярного искусства. Вода — враг древесины, она коробит волокна, вызывает гниль. Истинный мастер добивается подгонки резцом, а не размачиванием. Но…

Я посмотрел на гладкую поверхность шара. Мальчишка решил задачу в условиях, когда решить её было невозможно. Он использовал дождь — обстоятельство, которое должно было его сломить, как инструмент. В моем мире, на Небесах, это сочли бы хитростью демона, но здесь, на земле, где все зыбко и несовершенно, это было проявлением гибкости ума.

— Шэнь! — позвал я, не повышая голоса. Я знал, что старый слуга услышит. Шэнь вынырнул из-за угла с метлой в руках.

— Да, Мастер?

— Где тот бродяга?

Шэнь поклонился, пряча хитрую улыбку в седой бороде.

— В людской, Мастер. Сейчас он ест.

— Ест, — повторил я. — Хорошо. Пусть поест, а потом приведи его в мастерскую. Я хочу посмотреть, из какой древесины сделан этот наглец.

Я вошел в мастерскую неслышно. Это моя территория, мой храм. Здесь даже пыль танцует в лучах света по моим правилам. Мальчишка уже был там.

Я остановился в тени колонны, наблюдая.

Он стоял у верстака, спиной ко мне. На нем была старая одежда Шэня, которая висела на нем мешком. Узкие плечи, тонкая шея, выступающие позвонки, видные через ворот рубахи. Он казался хрупким, словно сделанным из сухих веток. Дунь — и развалится. Но его руки двигались. Он полировал черную балку для Императорской библиотеки. Шших-шших. Шших-шших.

Ритм был ровным. Не слишком быстрым, чтобы не перегреть дерево трением, и не слишком медленным. Большинство новичков начинают с энтузиазмом, наваливаясь всем телом, и выдыхаются через час. Этот же двигался экономно. Он работал не мышцами, которых у него явно не было, а весом тела, покачиваясь, как маятник.

Я подошел ближе. Половица под моей ногой намеренно скрипнула. Мальчишка вздрогнул всем телом, выронил тряпку с песком, развернулся и низко поклонился, почти касаясь носом пола.

— Мастер Хань! Этот ничтожный не слышал, как вы вошли.

Я молчал, разглядывая его. Лицо чистое, бледное. Слишком большие глаза цвета темного ореха, в которых плещется испуг. Скулы острые. Рот маленький, сжатый в линию. Ни следа щетины. Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать? Выглядит на пятнадцать.

— Подними голову, — приказал я.

Он выпрямился, но взгляда не поднял, уставившись мне в подбородок. Правильно. Смотреть в глаза мастеру — дерзость.

— Как тебя зовут?

— Лин И, Мастер.

Лин И. "Единица". Примитивное имя. Скорее всего, псевдоним. Беглый слуга? Провинившийся сын купца? Или просто сирота, решивший начать новую жизнь? Мне было всё равно. У каждого человека здесь есть прошлое, которое они тащат за собой, как мешок с камнями.

— Лин И, — я подошел к балке и провел пальцем по обработанному участку. Неплохо. Грязь снята, волокна начинают проступать. Но до зеркала еще далеко. — Ты думаешь, что решил мою загадку, — произнес я холодно, вытирая палец о платок. — Ты думаешь, что ты умен.

Он молчал. Только пальцы, сжимающие край рубахи, побелели.

— Вода высохнет, — продолжил я, обходя его кругом, как хищник жертву. — Дерево ссохнется. Замок расшатается. Твое решение — временное, как и всё в этом мире. Ты создал иллюзию прочности.

— Но сейчас он держит, — тихо ответил он.

Я остановился. Голос у него был странный. Хрипловатый, но с какой-то мягкой, вибрирующей нотой в глубине. Неприятный голос. Слишком… проникающий.

— Что ты сказал? — я сузил глаза.

Он поднял на меня взгляд. В глубине его страха я увидел искру. Упрямство. То самое качество, которое заставляет росток бамбука пробивать камень.

— Я сказал, что сейчас он держит, Мастер. Задача была — собрать до рассвета. Я собрал. Если бы я начал подгонять резцом в темноте, я бы испортил грани. Иногда... иногда нужно уступить природе, чтобы победить.

Я почувствовал, как мои брови ползут вверх. Уступить, чтобы победить. Даосская философия из уст оборвыша?

— Ты дерзок, — констатировал я. — И у тебя слишком длинный язык для того, кто стоит на пороге голодной смерти.

Я подошел к нему вплотную. Он был ниже меня на голову. От него пахло дешевым мылом и старой пылью, но сквозь этот запах пробивалось что-то еще. Едва уловимый аромат. Что-то травяное, сладковатое, как сушеная мята.

Странно. Обычно от мужчин пахнет потом и табаком. Я перевел взгляд на его грудь. Она была плоской, но рубаха натянулась странно, словно под ней было что-то жесткое. Бинты? Ранен?

— Что у тебя там? — я ткнул пальцем в сторону его ключицы.

Лин И отшатнулся, прижав руки к груди, словно защищаясь. В его глазах мелькнула паника.

— Старая рана, Мастер! — выпалил он слишком быстро. — Упал с дерева в детстве. Ребра... они срослись неправильно. Я бинтую их, чтобы не болели от работы.

Ложь. Я слышал фальшь в его голосе так же ясно, как слышу трещину в фарфоре. Но какая мне разница? Если он калека, это его проблемы. Главное, чтобы руки работали.

— Руки, — потребовал я.

Он протянул ладони. Я взял его за запястье. Кость тонкая, хрупкая. Кожа на тыльной стороне ладони нежная, несмотря на грязь и мозоли на подушечках. Пульс бился быстро, как у пойманной птицы.

Эти руки не держали топор дровосека. Они не таскали камни. Это были руки ремесленника, может быть, резчика печатей или переписчика.

— Слабые, — вынес я вердикт, отпуская его руку с легким пренебрежением. — Ты не сможешь держать балку крыши. Ты не сможешь работать с дубом. Ты бесполезен для грубой работы.

Лин И опустил голову, его плечи поникли. Я видел, как надежда умирает в нем. Это доставило мне странное, горькое удовлетворение. Лучше сломать его сейчас, чем он подведет меня в ответственный момент.

— Уходи, — сказал я, отворачиваясь. — Шэнь даст тебе мешок риса на дорогу.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но твердо. Я медленно повернулся.

— Что?

Лин И стоял прямо. Его лицо побледнело еще сильнее, но в глазах горел огонь отчаяния.

— Я не уйду. Я не могу держать балку крыши, но я могу рассчитать её нагрузку. Я не могу работать с дубом силой, но я знаю, как его уговорить. Вы ищете не быка, Мастер Хань. Быков полно на рынке. Вы ищете руки, которые могут чувствовать то, что чувствуете вы. — Он шагнул к верстаку, схватил долото и кусок ненужной сосновой доски. — Смотрите!

Прежде чем я успел остановить его, он ударил долотом по дереву. Одним движением. Плавным, резким и невероятно точным. Стружка взвилась в воздух, закручиваясь в идеальную спираль. Тонкая, почти прозрачная. Он сделал еще движение. И еще.

За три удара сердца он вырезал на доске иероглиф "Небо". Линии были чистыми, глубокими и уверенными. Без разметки и без черновика.

Он положил долото и посмотрел на меня. Дыхание его было тяжелым. Я смотрел на иероглиф. Угол наклона штриха был идеален. Нажим — безупречен. В этом мальчишке жила искра. Крошечная, заваленная мусором земной жизни, но искра истинного таланта. Таланта, который дается не обучением, а рождением. То, что мы, бессмертные, называем "Даром Небес". Было бы преступлением выгнать его. И было бы скучно.

— Ты останешься, — произнес я наконец.

Лин И выдохнул, и его колени подогнулись. Он оперся о верстак, чтобы не упасть.

— Но не думай, что ты стал учеником, — мой голос снова стал ледяным. — Ты — слуга. Чернорабочий. Ты будешь мести стружку, точить инструменты, варить клей и таскать воду. Ты будешь спать в чулане и есть объедки. И если я увижу, что ты халтуришь — вылетишь за ворота быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Спасибо, Мастер! — он снова поклонился, и в его голосе звенела неподдельная радость. Глупец. Он благодарил меня за рабство.

— А теперь вернись к балке, — я указал на черное бревно. — У тебя осталось два с половиной дня. И помни: я хочу видеть в ней свое отражение. Не мутное пятно, а каждую ресницу.

Я развернулся и пошел прочь, к своему чертежному столу.

Весь день я чувствовал его присутствие спиной.

Обычно я работаю в одиночестве. Присутствие людей раздражает меня. Их ауры мутные, их мысли громкие и бессвязные. Но присутствие Лин И было... терпимым.

Он был тихим. Не вздыхал, не шаркал ногами, не бормотал под нос песни, как это делали предыдущие работники. Он словно растворился в работе. Только ритмичное шурх-шурх напоминало о том, что я не один. Это успокаивало. Словно в мастерской завелся домовой дух.

Я работал над чертежами Павильона Тысячи Осеней. Императорский заказ. Проклятый проект. Развернул свиток. Чертеж был сложным. Павильон должен стоять на острове посреди искусственного озера. Император хотел, чтобы здание "парило" над водой, как цветок лотоса. Никаких массивных свай, никаких видимых опор.

Архитекторы Гильдии отказались, сказав, что это невозможно. Что крыша обрушится под собственной тяжестью, если не поставить лес колонн. Дураки. Они мыслят камнем, а не деревом.

Я знал, как это сделать. Система консолей доугун. Сложное переплетение кронштейнов, которые передают нагрузку от широкой крыши на центральный стержень. Это как дерево: один ствол держит огромную крону.

Но проблема была в материале. Мне нужны были балки особой длины и гибкости. И мне нужны были люди, способные собрать этот конструктор с точностью до миллиметра.

Посмотрел на свои руки. Я могу сделать многое. Но я не могу быть везде одновременно. Мне нужны помощники. Но где их взять? В Гильдии сидят жирные бюрократы и бездарности, купившие свои звания за взятки.

Я поднял взгляд и посмотрел на Лин И. Он все еще тер балку. Прошло уже шесть часов. Он не останавливался даже попить. Его лицо блестело от пота, прядь волос прилипла к лбу. Рукава рубахи потемнели от влаги. Упорный.

Внезапно дверь мастерской распахнулась. Внутрь ворвался порыв ветра и шум. На пороге стоял человек в пышных одеждах чиновника. Сиреневый шелк, шапка с нефритовым шариком, веер в руке, несмотря на прохладу. Лицо холеное, с тоненькими усиками. Это был Ли Вэй, секретарь из Министерства Работ. Один из тех навозных жуков, что крутятся вокруг дворца.

— Мастер Хань! — пропел он елейным голосом, входя в мастерскую и морщась от запаха опилок. — Надеюсь, я не помешал вашему... творческому уединению?

— Помешал. Вы стоите на сквозняке. Закройте дверь. — Я не встал и продолжал чертить линию тушью.

— О, какой характер. — Ли Вэй хихикнул, но дверь закрыл. — Именно за это вас и ценят, Мастер. Гений имеет право на странности. Я пришел узнать, как продвигается работа над чертежами? Его Величество интересуется. Срок подачи — через неделю.

— Чертежи готовы, — ответил я, не глядя на него. — Я жду материалы. Где мой кедр из провинции Юньнань? Где железное дерево?

Ли Вэй вздохнул, картинно обмахиваясь веером.

— Ах, Мастер Хань. С материалами... небольшая заминка. Вы же знаете, дожди размыли дороги. А Гильдия Плотников... скажем так, они выразили сомнение в правильности выделения столь ценной древесины для проекта, который они считают... авантюрой.

Я медленно отложил кисть. Капля туши упала на бумагу, расплываясь черной кляксой.

— Сомнение? — я поднял глаза на чиновника. — Они хотят сказать, что Императорский заказ — это авантюра?

— Ну что вы, что вы! — замахал руками Ли Вэй. — Но глава Гильдии, почтенный мастер Чжао, считает, что ваша конструкция неустойчива. Он предлагает... пересмотреть проект. Добавить колонны и упростить крышу.

— Чжао — идиот, который не может отличить сосну от ели, — отрезал я. — Если я добавлю колонны, это будет не Павильон Тысячи Осеней, а сарай для скота. Передайте Чжао, чтобы он занимался своими табуретками.

— Хань Шуо! — голос Ли Вэя стал жестким. — Не забывайте, с кем вы говорите. И не забывайте свое положение. Вы здесь на птичьих правах. Если вы провалите этот заказ, Император не просто выгонит вас. Вас казнят и никто не заплачет.

В мастерской повисла тишина. Только шших-шших в углу. Лин И продолжал работать, словно его здесь не было, но я видел, как напряглась его спина. Он слушал.

— Я не провалю заказ, — сказал я тихо. — Если мне не будут мешать крысы. Дайте мне дерево, Ли Вэй. Или я напишу доклад Императору о том, кто именно саботирует строительство.

Чиновник прищурился. Его глаза скользнули по мастерской и остановились на Лин И.

— А это кто? — он скривился. — Новый... питомец? Какой тощий. Вы совсем не кормите своих слуг? Или это очередная блажь — нанимать уличных попрошаек?

Он шагнул к Лин И и ткнул его веером в плечо.

— Эй, ты! Принеси мне чаю. Живо!

Лин И замер. Он медленно выпрямился, держа в руках грязную тряпку. Посмотрел на чиновника, потом на меня. В его взгляде был вопрос. Кто я здесь? Слуга, который должен кланяться каждому павлину, или человек Мастера? Я ждал. Это был еще один тест.

— Простите, господин, — сказал Лин И, глядя в пол, но голосом, лишенным подобострастия. — Мои руки в песке и масле. Если я буду заваривать чай, то испорчу вкус напитка. А Мастер Хань велел мне не отходить от балки до заката.

Ли Вэй побагровел. Отказ от слуги? Неслыханно.

— Ты смеешь перечить мне, щенок? — он замахнулся веером, намереваясь ударить Лин И по лицу.

Движение было быстрым, но я оказался быстрее. Я перехватил запястье чиновника в сантиметре от лица Лин И. Ли Вэй взвизгнул от боли и неожиданности. Мои пальцы сжались на его нежной, пухлой руке, как стальные клещи.

— В моем доме, — произнес я, глядя ему прямо в расширенные от страха зрачки, — приказы отдаю только я. Этот мальчик — не чайный слуга. Он — мои руки. Ударить его — значит ударить меня. Вы хотите ударить Императорского архитектора, советник Ли?

Я отшвырнул его руку. Ли Вэй пошатнулся, потирая запястье.

— Вы... вы безумец! — прошипел он, пятясь к двери. — Вы пожалеете об этом, Хань Шуо. Я позабочусь о том, чтобы вы получили не кедр, а гнилые доски!

Он выскочил за дверь, хлопнув ею так, что с потолка посыпалась пыль. Я остался стоять посреди мастерской. Сердце в человеческом теле билось ровно, но внутри поднималась холодная ярость. Интриги. Везде интриги. Как же я устал от этого мира.

Обернулся к Лин И. Он стоял, прижав тряпку к груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не смог сразу разгадать. Страх ушел. В его глазах было... восхищение? Благодарность?

— Спасибо, Мастер, — прошептал он.

— Не обольщайся, — бросил я, возвращаясь к своему столу. — Я защищал не тебя. Я защищал свой инструмент. Если бы он сломал тебе нос, ты бы не смог работать.

— Я понимаю.

— Работай! — рявкнул я. — У тебя осталось меньше времени, чем ты думаешь.

Он снова склонился над балкой. Шших-шших. Я сел и взял кисть, но чертить не мог. Перед глазами стояло лицо мальчишки в момент, когда на него замахнулся чиновник. Он не зажмурился и смотрел удару в лицо.

Странный мальчишка. Слишком хрупкий для этого мира, но с каким-то стержнем внутри, которого нет даже у министров. Может быть, в этой ссылке будет хоть что-то интересное.

Я макнул кисть в тушь и продолжил линию крыши. Она должна быть изогнута, как крыло феникса. И она будет такой, даже если мне придется строить её из собственных костей.

Вечер опускался на столицу, принося с собой запах дыма очагов и новые тревоги. А в моей мастерской двое отверженных — падший бог и беглый бродяга — продолжали свой безмолвный диалог с деревом.

 Повествование от лица Лин И

Утро в доме на Северном холме началось с ощущения, что мою грудную клетку сжали в тиски кузнечным прессом. Я открыла глаза, жадно хватая ртом воздух. Вдох получился коротким, поверхностным. Тугая повязка, которой я стянула грудь, за ночь, казалось, стала еще уже. Ткань врезалась в ребра, оставляя на коже красные, зудящие борозды.

Я лежала на жесткой соломенной циновке в каморке, примыкающей к кухне. Здесь было темно и пахло мышами, сушеным чесноком и старой пылью. Сквозь щели в ставнях пробивались серые лучи рассвета, в которых плясали пылинки.

Попытка сесть отозвалась болью в спине. Мышцы ныли после вчерашней полировки. Но эта боль была честной, трудовой. А вот боль от повязки была моим проклятием, моей платой за право держать в руках долото.

Я прислушалась. Дом спал. Тишина была плотной, ватной, лишь где-то далеко, в недрах огромного особняка, скрипнула половица. Нужно перевязаться, пока никто не видит.

Я встала, поморщившись от холода каменного пола. Дверь была заперта на засов изнутри — моя единственная защита. Стянула рубаху, обнажив тело. В тусклом свете кожа казалась бледной, почти синей. Я размотала длинную полосу льняной ткани.

Облегчение накатило волной. Я сделала глубокий вдох, расправляя легкие. Как же сладко просто дышать! Но позволить себе эту роскошь я могла лишь на несколько мгновений.

Я подошла к бадье с водой, стоявшей в углу, намочила край тряпки и быстро обтерла тело. Вода была ледяной, но это помогало проснуться. В зеркальном отражении воды на меня смотрела девушка. Худая, с острыми ключицами и маленькой, но все же заметной грудью. Опасная улика.

— Спрячься, — прошептала я, снова беря в руки бинт.

Я наматывала ткань жестко, без жалости к себе виток за витком. Сплющить, скрыть, сделать плоским, как доска.

«Ты — мужчина, — повторяла я про себя мантру. — Ты — Лин И. У тебя нет мягкости и нет слабости».

Когда я надела рубаху и затянула пояс, дышать снова стало трудно, но силуэт в полумраке стал угловатым и бесполым. Я пригладила короткие волосы, плеснула водой в лицо и отперла дверь.

На кухне уже возился дядюшка Шэнь. Он раздувал угли в очаге, и по комнате плыл теплый, уютный запах дыма.

— Проснулся, птенец? — прокряхтел он, не оборачиваясь. — Думал, будешь дрыхнуть до обеда. Вчера Мастер тебя загонял.

— Доброе утро, дядюшка, — голос мой звучал хрипло. — Мастер уже встал?

— Он и не ложился, похоже, — махнул рукой Шэнь, ставя на огонь котел с водой. — Свет в Западном крыле горел всю ночь. Он иногда забывает, что он смертный. Или... — старик понизил голос и перекрестился, — ...вспоминает, что он не совсем смертный.

Он сунул мне в руки горячую паровую булочку маньтоу и кружку травяного отвара.

— Ешь быстрее. Он велел тебе быть в мастерской, как только солнце коснется крыши пагоды.

Я жевала пресное тесто, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Еда была простой, но после дней голода она казалась божественной.

— Дядюшка, — спросила я осторожно, — а почему все слуги сбежали? Неужели только из-за тяжелой работы?

Шэнь замер с половником в руке. Его выцветшие глаза посмотрели на меня серьезно.

— Не только, Лин И. Работа — это полбеды. Мастер Хань... он видит людей насквозь. Рядом с ним неуютно, будто стоишь голый на морозе. А еще... — он оглянулся на дверь, — ...говорят, что вещи, которые он делает, живут своей жизнью. Один слуга клялся, что видел, как деревянный журавль летал по мастерской. Другой говорил, что слышал, как балки стонут по ночам. Люди боятся того, чего не понимают.

Я кивнула, ведь понимала их страх. Но во мне страх смешивался с восторгом. Если он может оживить дерево, значит, он достиг Дао ремесла, к которому стремился мой отец, но так и не дошел.

Я допила отвар, поклонилась Шэню и пошла в мастерскую.

В мастерской было холодно и светло. Огромная черная балка лежала посреди зала, как поверженный дракон. Вчера я трудилась над ней шесть часов, но, подойдя ближе, я с ужасом поняла, что сделала ничтожно мало.

Я очистила от грубой коры и грязи лишь малую часть — примерно два локтя длины. Остальное бревно оставалось шершавым, мертвым, поглощающим свет.

«Три дня, — звучал в голове голос Хань Шуо. — Я хочу видеть свое отражение».

Это казалось невозможным.

Я вздохнула, закатала рукава и взяла в руки новый пучок сухой травы муцзэй — жесткого хвоща, который использовали вместо наждака. Работа началась. Шших-шших. Шших-шших.

Монотонность убивает разум. Сначала ты думаешь о чем-то: о прошлом, о еде, о том, как болят руки. Но потом мысли исчезают, остается только звук. Шорох травы о дерево, твое дыхание и стук сердца.

Я вошла в транс. Мои руки двигались сами по себе. Я чувствовала, как жесткие стебли хвоща сдирают микроскопические слои древесины, сглаживая неровности. Потом я брала горсть мельчайшего песка, смешанного с водой, и начинала тереть тряпкой.

К полудню мои пальцы свело судорогой. Кожа на подушечках стала тонкой, болезненной. Плечи горели огнем.

Я остановилась, чтобы вытереть пот со лба, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Хань Шуо стоял у своего стола. Он не смотрел на меня прямо, он изучал какой-то чертеж, но я знала — он видит каждое мое движение боковым зрением.

Сегодня он был одет в светло-серые одежды, волосы собраны в высокий узел, закрепленный простой деревянной шпилькой. Он выглядел... земным. Но стоило ему взять в руки инструмент, как воздух вокруг менялся. Я замерла, наблюдая за ним. Мне нужно было перевести дух, и я решила рискнуть.

Он работал над деталью для карниза. Это был брусок твердого тика. Хань Шуо взял долото. Обычный плотник ударяет киянкой по рукояти долота, вырубая куски. Хань Шуо работал иначе. Он держал долото как кисть каллиграфа. Он не бил по нему, а надавливал.

Я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях. Одно плавное, текучее движение, и с твердейшего дерева слетает стружка, закручиваясь в идеальный локон. Срез был гладким, блестящим, словно полированным.

Он не боролся с материалом, ведь знал, куда идут волокна, где они изгибаются, где у дерева был сучок сто лет назад. Он резал пространство, в котором дерево было лишним.

— Ты отдыхаешь, — его голос прорезал тишину, не громкий, но отчетливый.

Я вздрогнула и схватилась за тряпку.

— Нет, Мастер! Я... я смотрел на вашу технику.

Хань Шуо отложил долото и повернулся ко мне. Его золотые глаза сверкнули холодом.

— И что ты увидел?

— Вы не используете силу, — ответила я честно, забыв о страхе. — Вы используете вес и режете на выдохе, как лучник, выпускающий стрелу.

Он помолчал секунду. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

— Глазастый, — хмыкнул он. — Но глаза не заменят руки. Подойди.

Я подошла, вытирая грязные ладони о штаны. Сердце колотилось.

— Положи руку сюда, — он указал на брусок, который только что обрабатывал.

Я робко коснулась среза. Поверхность была теплой и невероятно гладкой как шелк, или как вода. Ни одной зазубрины.

— Чувствуешь? — спросил он. — Это тик. Капризное дерево. Если ты пойдешь против его воли, оно ощетинится. Если ты начнешь его пилить тупой пилой, оно закричит. Ты должен слышать этот крик до того, как коснешься его лезвием.

Он вдруг перехватил мою руку. Я дернулась, но его хватка была железной. Он перевернул мою ладонь ладонью вверх. Мои пальцы были красными, воспаленными, с въевшейся грязью. Ногти обломаны.

— Твои руки, — сказал он, разглядывая их с брезгливостью лекаря, осматривающего язву. — Они слишком нежные. Кожа тонкая. Через два дня такой работы ты сотрешь их до мяса и кровь испортит дерево.

Он отпустил меня, подошел к шкафу и достал маленькую баночку из белого фарфора.

— Мажь этим, — он бросил баночку мне. Я поймала ее на лету. — Каждые два часа. Это жир барсука с травами. Вонь жуткая, но заживляет быстро. Испортишь мне балку кровью — вычту из жалования, которого у тебя нет.

— Спасибо, Мастер, — пробормотала я, прижимая баночку к груди.

— Не благодари. Это забота об инструменте, а не о тебе. Возвращайся к работе. У тебя осталось меньше половины срока, а ты даже не снял верхний слой патины.

Я вернулась к своему бревну и открыла баночку. Запах действительно был резким и горьким, но когда я нанесла мазь на саднящие пальцы, боль мгновенно утихла, сменившись приятным холодком. Этот холодный, высокомерный демон... он заметил, что мне больно и дал лекарство.

Я посмотрела на его прямую спину. Кем бы он ни был, изгнанным богом или сумасшедшим мастером, в нем было что-то, что притягивало, как магнит притягивает железную стружку.

Я снова взялась за работу. Теперь движения стали увереннее. Я представляла, что я — это он. Что я не тру, а глажу зверя.

День сменился вечером. Вечер — ночью. Я работала при свете масляных ламп. Тени плясали по углам мастерской, превращая инструменты в чудовищ. Хань Шуо ушел час назад, бросив короткое: «Не спать, пока не закончишь треть».

Я была одна и мне нужно было... мне нужно было выйти. Проблема, о которой не в героических легендах. Проблема естественной нужды. В доме было две уборные. Одна — хозяйская, в Западном крыле, куда мне вход заказан. Вторая — во дворе, за конюшней.

Выглянула во двор. Темнота, хоть глаз выколи. Дождь снова начал накрапывать. Я прокралась через двор, стараясь не шуметь, но когда я возвращалась, то увидела свет в окне бани. Кто-то мылся.

Я замерла в тени колонны галереи. Через рисовую бумагу окна был виден силуэт. Мужской силуэт. Это был Хань Шуо. Он стоял в профиль. Я видела, как он опустил голову, подставляя волосы под струю воды из ковша. Видела широкие плечи, узкую талию. Он был сложен идеально, как статуя древнего воина. Но на спине...

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

На его спине, вдоль позвоночника, тянулся шрам, похожий на ожог от молнии. Ветвистый, уродливый рисунок, светящийся в темноте тусклым, багровым светом, словно под кожей тлели угли. След падения с Небес? Клеймо изгнанника?

Он вдруг резко повернул голову в сторону окна, словно почувствовал мой взгляд. Я присела, вжавшись в пол. Сердце колотилось где-то в горле. Если он меня заметит... если поймет, что я шпионю...

Я просидела так, не дыша, целую вечность. Звук плеска воды прекратился, скрипнула дверь бани. Шаги простучали по деревянному настилу, удаляясь в сторону Западного крыла. Только тогда я решилась встать. Ноги дрожали.

Вернулась в мастерскую, к своей балке. Но образ светящегося шрама стоял перед глазами. Ему больно. Этот человек, который кажется сделанным из льда и стали, носит на себе печать постоянной боли. Я посмотрела на черное дерево балки.

— Ты тоже страдаешь? — спросила я тихо, касаясь шершавой поверхности. — Тебя срубили, оторвали от корней, привезли сюда...

Внезапно я поняла, что всё делала неправильно. Я пыталась заставить дерево блестеть. Я терла его силой, как врага. А Хань Шуо говорил: «Уступить, чтобы победить».

Я отложила жесткую траву. Взяла кусок мягкой шерстяной ткани. Нанесла на дерево немного воды, смешанной не с песком, а с древесной золой — самой мелкой, как пудра и начала не тереть, а греть быстрыми, легкими движениями, едва касаясь поверхности. Трение рождало тепло, тепло поднимало из глубины пор дерева его собственные масла.

Я закрыла глаза и слушала дерево под пальцами. Сначала оно было мертвым, потом теплым, а потом оно начало... петь. Едва слышный, высокий звук резонанса.

Час пролетел за часом. Я не чувствовала усталости. Я чувствовала, как дерево раскрывается мне навстречу. Чернота становилась глубокой, бездонной, шершавость уходила, сменяясь маслянистым блеском.

К рассвету третьего дня я закончила половину балки. Когда солнце ударило в высокие окна, я отступила на шаг.

Часть бревна была серой и пыльной, но вторая половина... Она была черной, как ночь, и в ней, как в темном зеркале, отражалось мое лицо: усталое, грязное, с кругами под глазами, но я видела каждую прядь своих волос.

Дверь скрипнула. Я обернулся. Хань Шуо стоял на пороге. Он выглядел свежим, одетым в безупречное белое ханьфу. Он подошел молча, обошел балку и остановился напротив обработанной части. В черном зеркале дерева отразились его золотые глаза.

Я затаила дыхание. Сейчас он найдет изъян. Сейчас скажет, что это недостаточно хорошо.

Он провел пальцем по поверхности. Палец скользнул без звука.

— Ты сменил технику, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да, Мастер. Песок царапал. Зола... зола мягче. Она будит масло.

Хань Шуо выпрямился и посмотрел на меня. Взгляд был долгим, изучающим.

— Зола — это то, что остается после огня, — произнес он задумчиво. — Смерть дерева помогает ему воскреснуть в новой форме. Ты понял суть алхимии, Лин И.

Он подошел ближе. Я почувствовала запах сандала и холода, исходящий от него.

— У тебя есть еще полтора дня, чтобы закончить вторую половину. Если закончишь — я разрешу тебе смотреть чертежи Павильона.

Мое сердце подпрыгнуло. Смотреть чертежи! Это была награда, о которой я и не смела мечтать. Это значило — учиться. По-настоящему.

— Но, — его лицо снова стало суровым. — Посмотри на себя. Ты шатаешься. Твои руки дрожат. Иди спать. Четыре часа. Если ты упадешь в обморок на балку, я тебя не подниму.

— Спасибо, Мастер!

Я поклонилась и поплелась к выходу. Ноги были ватными, но душа пела.

Я проспала четыре часа мертвым сном. Мне снилось, что я — дерево, растущее на вершине горы, а Хань Шуо — ветер, который пытается меня согнуть, но вместо этого полирует мои ветви до блеска.

Проснулась я от голода и шума во дворе. Быстро умылась, затянула бинты (кожа под ними горела, кажется, там появились волдыри) и вышла. Во дворе стояли повозки, груженые лесом. Но что-то было не так. Дядюшка Шэнь бегал вокруг, размахивая руками, а возницы, грубые мужики в грязных безрукавках, смеялись и сплевывали на чистые камни двора.

— Это ошибка! — кричал Шэнь. — Мастер заказывал отборный кедр! А это что? Это дрова!

— Что дали на складе, то и привезли, старик! — гоготал возница. — Скажи спасибо, что не гнилушки. Приказ господина советника. «Для экспериментальных построек — экспериментальный материал», так он сказал.

Я подошла к телеге. Древесина действительно была ужасной. Сучковатая сосна, сырая, с синевой от грибка. Кривая. Из такого нельзя строить дворец. Из такого даже нужник строить стыдно.

Дверь дома распахнулась, на крыльцо вышел Хань Шуо. Шум мгновенно стих. От Мастера исходила такая волна ледяной ярости, что даже лошади прижали уши. Он медленно спустился по ступеням, подошел к первой телеге и коснулся рукой мокрого, липкого ствола сосны.

— Кто подписал накладную? — спросил он тихо.

— Советник Бай, — буркнул возница, уже без смеха. — И еще печать Гильдии стоит.

— Интриги, — Хань Шуо усмехнулся. — Они хотят, чтобы Павильон рухнул и хотят доказать Императору, что я шарлатан.

Он поднял глаза на небо, которое было серым, тяжелым.

— Они думают, что дерево — это просто материал, — его голос стал громче, звеня сталью. — Думают, что если дать мастеру плохие краски, он не напишет шедевр.

Он резко повернулся ко мне.

— Лин И!

— Я здесь, Мастер!

— Посмотри на эти дрова. — Он указал на кучу кривых бревен. — Архитекторы Гильдии сказали бы, что это мусор. Что ты видишь?

Я подошла и дотронулась до кривого ствола. Он был уродлив и изгибался дугами. Но...

— Я вижу изгиб, Мастер, — сказала я. — Этот ствол рос на скале, на ветру. Он закален. Если распилить его вдоль волокон, получится идеальная дуга для карниза. Нам не придется гнуть прямую балку паром, рискуя ее сломать. Природа уже согнула ее для нас.

Глаза Хань Шуо вспыхнули.

— Именно, — кивнул он. — Они прислали нам яд, надеясь нас отравить, но мы превратим его в лекарство. Шэнь! Разгружай!

Он подошел ко мне вплотную и положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжелой и горячей.

— Ты закончил балку?

— Нет, Мастер. Еще половина.

— Оставь её. Шэнь дополирует. Ты мне нужен для другого. Мы едем в город. В Гильдию.

— Я? — опешила я. — Но я... в таком виде...

— Ты — мой ученик, — отрезал он. — Ты пойдешь со мной и будешь нести мои чертежи. Пусть эти крысы увидят, что я не боюсь их игр. И пусть увидят, что я взял ученика, которого они выгнали.

— Они не выгоняли меня, Мастер. Они меня даже не пустили.

— Тем лучше. Сегодня ты войдешь через главные ворота. Одевайся.

Он развернулся и пошел к дому. Я стояла посреди двора, чувствуя, как ветер треплет мои короткие волосы. Страх смешивался с гордостью. Я войду в Гильдию рядом с ним.

Но внутри шевельнулся холодок. В Гильдии много людей. Там мастера, которые знали моего отца. Узнают ли они Лин Вань в переодетом мальчишке? Риск был огромен, но отказать Хань Шуо было невозможно.

Я побежала переодеваться, молясь всем богам, чтобы мой маскарад выдержал проверку светом.

Одежда, которую мне выдал дядюшка Шэнь для выхода в город, была лучше моих лохмотьев, но все же это была одежда слуги. Простые штаны из синей хлопковой ткани, куртка с узкими рукавами, перехваченная широким поясом, и черная шапочка, скрывающая мои неровно обстриженные волосы. Я стояла перед бронзовым зеркалом, пытаясь унять дрожь в руках.

— Ты — Лин И, — шептала я своему отражению. — Ученик. Тень. Никто не смотрит на тени.

Но страх ледяной змеей сжимал внутренности. Гильдия Плотников... Место, о котором отец говорил с благоговением и горечью. Место, где собраны лучшие мастера Империи. Многие из них знали моего отца. Что, если кто-то узнает его черты в моем лице? Что, если кто-то поймет, что под грубой курткой скрывается женское тело? Это означало бы не просто позор. Это означало бы смерть за нарушение закона, запрещающего женщинам касаться инструментов зодчего.

— Лин И! — голос Хань Шуо с улицы прозвучал как приказ.

Я схватила тубус с чертежами, изготовленный из лакированного бамбука, и выбежала во двор. У ворот стояла повозка, легкая, открытая двуколка, запряженная вороным конем. Хань Шуо уже сидел внутри, держа вожжи.

Сегодня он выглядел пугающе великолепно. Его одежды цвета грозового неба были расшиты серебряными нитями, образующими сложный геометрический узор — схему звездного неба. Волосы, белые как иней, были стянуты нефритовой короной. Он выглядел не как ремесленник, а как принц, сошедший со старинной гравюры. Холодный, недосягаемый и бесконечно далекий от людской суеты.

— Садись, — кивнул он на место рядом с собой. — И держи чертежи так, словно это твоя жизнь. Если они намокнут или помнутся, я использую твою кожу как пергамент для новых.

Я забралась в повозку, стараясь не касаться его рукава. Мы тронулись. Путь до центра столицы занял около часа. Хань Шуо молчал, правя конем уверенной рукой. Я тоже не смела открыть рот, жадно и со страхом глядя по сторонам.

Столица бурлила. Чем ближе мы подъезжали к кварталу мастеров, тем плотнее становилась толпа. Торговцы кричали, расхваливая шелка и специи, носильщики прокладывали путь локтями, звенели монеты, пахло жареным мясом и сточной канавой. Грубая и яркая жизнь била ключом.

Здание Гильдии Плотников возвышалось над остальными домами, как гора над холмами. Это был архитектурный монстр, созданный, казалось, лишь для того, чтобы подавлять величием. Три этажа, крыши с загнутыми углами, украшенные фигурами мифических зверей, огромные колонны, покрытые красным лаком и золотой росписью.

— Безвкусно, — произнес Хань Шуо, едва взглянув на фасад. — Слишком много золота, чтобы скрыть дешевую древесину.

Мы остановились у парадного входа. Слуги в ливреях Гильдии подбежали, чтобы принять поводья, но замерли, увидев ледяной взгляд моего Мастера.

— Я не доверяю своего коня чужим рукам, — сказал он. — Лин И, привяжи.

Я спрыгнула на мостовую, чувствуя на себе взгляды зевак. Привязав коня к коновязи, я прижала тубус к груди и встала за левым плечом Мастера, как и подобает ученику. Мы вошли внутрь.

Главный зал Гильдии был огромен. Пол выложен полированным мрамором, в котором отражались сотни фонарей. В воздухе висел запах дорогого сандала и пчелиного воска. Вдоль стен стояли образцы работ: резные ширмы, макеты пагод, изысканная мебель. Здесь ходили важные люди в дорогих шелках, тихо переговариваясь и шурша свитками.

Когда вошел Хань Шуо, разговоры стихли. Тишина расползалась по залу кругами, как рябь по воде. Все смотрели на него. Кто-то с восхищением, кто-то с завистью, но большинство — со страхом и неприязнью. «Безумный мастер», «Падший», «Выскочка» — я почти слышала эти шепотки.

К нам навстречу вышел невысокий, полный человек с лицом, напоминающим сдобную булку. Его маленькие глазки бегали, а руки суетливо теребили нефритовые четки. Это был Глава Гильдии Чжао.

— Мастер Хань! — воскликнул он, растягивая губы в фальшивой улыбке. — Какая честь! Мы не ждали вас лично. Обычно мастера присылают слуг с запросами...

— Я пришел не с запросом, Чжао, — голос Хань Шуо был спокоен, но в нем звенела сталь. — Я пришел вернуть вам ваш мусор.

Он сделал жест рукой, и я, повинуясь интуиции, шагнула вперед, протягивая Главе накладную на вчерашнюю древесину. Чжао даже не взглянул на бумагу.

— Мусор? — он картинно округлил глаза. — Помилуйте, Мастер! Мы отправили вам лучший материал, который был на складах. Дожди, распутица... поставки из южных провинций задерживаются.

— Вы отправили мне сырую сосну, пораженную грибком, — сказал Хань Шуо. — Вы надеялись, что я пущу её в дело, и через месяц Павильон Тысячи Осеней покроется плесенью. Или рухнет.

— Как можно! — всплеснул руками Чжао. — Мы все радеем за общее дело!

— Оставьте этот театр для Императора, — оборвал его Хань Шуо. — Мне нужен кедр. Выдержанный, прямослойный, который вы придерживаете для строительства беседки Советника Бая.

Лицо Чжао пошло красными пятнами.

— Тише, тише, Мастер Хань! Здесь не место для таких обвинений. Пройдемте в зал совещаний. Там нас уже ждет... куратор проекта.

Сердце мое сжалось. Куратор. Советник Бай.

Мы прошли через анфиладу комнат в малый зал заседаний. Здесь, за низким столом красного дерева, сидел человек.

Он был красив той пугающей, хищной красотой, какой обладают лисы-оборотни из легенд. Длинные черные волосы, спадающие на плечи шелковой волной, бледная кожа, тонкие губы, на которых играла полуулыбка. Он был одет в халат цвета темной фиалки, а в руке держал веер, расписанный цветущей сливой.

Советник Бай. Любимец Императора, знаток искусств и самый опасный интриган при дворе.

— А, наш гений прибыл, — промурлыкал он, не вставая. — Проходите, Хань Шуо. Садитесь. Чаю?

Хань Шуо не сел. Он остался стоять, возвышаясь над столом.

— У меня нет времени на чаепития, Бай. Я хочу знать, почему Гильдия саботирует строительство.

Бай сложил веер с резким щелчком.

— Саботаж — сильное слово. Я бы назвал это... проверкой на прочность. Император беспокоится. Вы затеяли сложнейшую конструкцию, отказавшись от проверенных методов. И вы требуете драгоценные материалы. Мы должны быть уверены, что вы справитесь.

Его взгляд скользнул по фигуре Хань Шуо и остановился на мне. Я стояла у стены, стараясь слиться с тенью. Но от взгляда Бая спрятаться было невозможно. Он смотрел на меня с любопытством коллекционера, увидевшего необычного жука.

— А это кто? — спросил он. — Тот самый слуга, из-за которого вы вчера чуть не сломали руку моему секретарю?

— Это мой ученик, — ответил Хань Шуо.

— Ученик? — Бай рассмеялся. Смех был мелодичным, но холодным. — Какой... изящный. Слишком чистенький для плотника. Подойди, мальчик.

Я замерла. Ноги приросли к полу.

— Подойди, — повторил Бай, и в его голосе прозвучали властные нотки.

Я сделала три шага вперед, не поднимая головы.

— Как тебя зовут?

— Лин И, господин.

— Подними голову.

Я медленно подняла лицо. Глаза Советника впились в мои. Он изучал меня — мой подбородок, мою шею, мои руки, сжимающие тубус.

— У тебя слишком тонкая кожа, Лин И, — тихо сказал он. — И слишком испуганные глаза. Ты больше похож на переодетую девицу из веселого дома, чем на мастерового.

Внутри у меня все похолодело. Он догадался?

— Внешность обманчива, Советник, — вмешался Хань Шуо, делая шаг и закрывая меня собой. — Этот юноша обладает даром, которого нет у половины ваших мастеров. Он чувствует суть дерева.

— Вот как? — Бай приподнял бровь. — Суть дерева... Какая поэзия. Но вернемся к прозе. Вы жалуетесь на материалы, Хань Шуо. Хорошо. Я дам вам доступ к императорским складам. Но при одном условии.

— Условии? — Хань Шуо сузил глаза.

— Есть один... деликатный заказ. — Бай кивнул слуге, и тот внес в зал предмет, накрытый тканью. — Это ширма для покоев наложницы Лан. Она была повреждена при перевозке. Древесина... скажем так, проблемная. Никто в Гильдии не берется ее восстановить. Все говорят, что она испорчена безнадежно.

Слуга сдернул ткань. Я не сдержала вздоха. Это была ширма из редчайшего черного сандала, инкрустированная перламутром. Древняя вещь невероятной красоты. Но правая створка была обезображена. Древоточцы проели в ней глубокие, уродливые ходы. Древесина в этом месте превратилась в губку. Восстановить такое невозможно. Нужно вырезать новую створку, но подобрать такой же сандал, которому триста лет, нереально. Тон будет отличаться.

— Наложница Лан очень расстроена, — продолжал Бай с фальшивым сочувствием. — Если вы, великий Небесный Мастер, и ваш... одаренный ученик сможете починить это так, чтобы шрамов не было видно, вы получите любой лес, какой пожелаете. Если нет — вы признаете, что ваша репутация дутая, и уступите место Главному Архитектору Гильдии.

Это была ловушка. Мастер Чжао в углу довольно потирал руки. Они знали, что починить ширму нельзя.

— Это невозможно, — выпалил Чжао. — Жук съел сердцевину. Ширму нужно выбросить.

Хань Шуо подошел к ширме и провел пальцем по изъеденному дереву.

— Вы мыслите категориями замены. Вы хотите заменить больное здоровым. Это путь ремесленника, а не творца. — Он повернулся ко мне. — Лин И. Что ты думаешь?

Все посмотрели на меня. Я чувствовала тяжесть тубуса в руках и тяжесть ответственности. Хань Шуо спрашивал меня не просто так. Он проверял, смогу ли я увидеть то, что видит он.

Я подошла к ширме. Узоры ходов жука были хаотичными, но в этом хаосе была своя, жутковатая красота. Это была история разрушения.

— Мастер, — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить твердо. — Если мы не можем скрыть рану... мы должны ее возвеличить.

В глазах Хань Шуо вспыхнула искра одобрения.

— Поясни.

— Шрамы — это память, — сказала я, вспоминая слова отца, которые он говорил, когда чинил старые игрушки. — Если залить ходы жука не опилками с клеем, а... чем-то контрастным. Золотом. Или серебром. Мы превратим изъян в узор. Мы покажем, что эта вещь пережила смерть и стала прекраснее.

В зале повисла тишина. Чжао фыркнул.

— Золотом? Заливать дырки от червей золотом? Это безумие! Это уродство!

Но Советник Бай смотрел на меня с новым интересом. Он медленно закрыл и открыл веер.

— Кинцуги... — прошептал он. — Древняя техника керамики. Но применить ее к дереву? Смело. Очень смело.

— Мы берем заказ, — отрезал Хань Шуо. — Срок — три дня.

— Три дня? — Бай усмехнулся. — Хорошо. Если через три дня эта ширма не будет стоять в покоях наложницы Лан и сиять, как новая, вы, Хань Шуо, покинете столицу навсегда. А ты, мальчик... — он посмотрел на меня, облизнув губы, — ...поступишь ко мне в услужение. Мне нравятся люди с нестандартным мышлением.

— Идем, Лин И, — Хань Шуо схватил меня за плечо, разворачивая к выходу. — Забирай ширму. Нам предстоит много работы.

Мы вышли из Гильдии, унося с собой «мёртвую» ширму и тяжелое предчувствие беды.

Повествование от лица Хань Шуо

Я гнал коня обратно на Северный холм, не жалея кнута. Ярость кипела во мне холодной лавой. Бай. Хитрая лиса. Он играет с огнем, не понимая, что может сгореть. Но больше всего меня бесило то, как он смотрел на Лин И.

Я искоса глянул на своего «ученика». Мальчишка сидел, вцепившись в борт повозки, бледный как полотно. Он обнимал проклятую ширму, завернутую в ткань, словно ребенка. Он был напуган, но там, в зале, он не отступил.

«Если мы не можем скрыть рану, мы должны ее возвеличить».

Откуда он это взял? Откуда в этом щуплом теле, выросшем среди навоза и нищеты, такое понимание красоты? Я видел, как дрожали его руки. Я чувствовал его страх, но его дух... Его дух был чист и звонок, как серебряный колокольчик.

— Ты молодец, — бросил я, не поворачивая головы.

Лин И вздрогнул.

— Мастер?

— Ты не позволил им раздавить себя. И ты предложил верное решение. Залить гниль золотом — это именно то, что нужно этому прогнившему двору. Императору понравится философия.

— Но, Мастер... — голос Лин И был тихим. — Я никогда этого не делал. Я только слышал об этом. Я не знаю, как поведет себя расплавленное золото в дереве. Оно может сжечь сандал.

— Конечно, может, — я усмехнулся. — Если лить кипящий металл. Мы не будем плавить золото огнем. Мы используем порошок и лак.

Мы въехали во двор усадьбы.

— Выгружайся, — скомандовал я. — И неси ширму в мастерскую. Сегодня мы не будем спать.

Повествование от лица Лин И

Мастерская встретила нас привычным запахом стружки, который теперь казался мне запахом дома. Мы положили ширму на верстак. При свете ламп разрушения выглядели еще хуже. Древоточцы потрудились на славу: часть узора из перламутровых цветов была уничтожена, дерево крошилось под пальцами.

— У нас нет права на ошибку, — сказал Хань Шуо, снимая парадный халат и оставаясь в простой белой рубахе. — Бай ждет нашего провала. Он хочет забрать не только мою репутацию, но и тебя.

— Меня? — я удивленно посмотрела на него. — Зачем я ему? Я всего лишь недоучка.

Хань Шуо посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты — редкая находка, Лин И, а Бай коллекционирует редкости. Он видит в тебе потенциал. И он развратит твой дар, заставив делать механические игрушки для утех или шкатулки с ядом. Не приближайся к нему.

В его голосе прозвучало что-то... собственническое? Или мне показалось?

— Приступим.

Работа закипела. Сначала мы счищали труху. Хань Шуо дал мне тончайшие инструменты, похожие на иглы. Я вычищала ходы жуков, стараясь не повредить здоровую древесину. Это требовало невероятной точности. Руки дрожали от напряжения, глаза слезились.

Хань Шуо готовил смесь. Он достал из сейфа мешочек с золотым порошком — настоящим золотом, стертым в пыль. Он смешивал его с соком лакового дерева уруси. Этот сок был ядовит в жидком виде и мог вызвать страшные ожоги на коже.

— Осторожно, — предупредил он, надевая плотные перчатки. — Одна капля на кожу — и будешь чесаться месяц.

Мы работали в тишине. Были слышны только звон инструментов и наше дыхание. Я наблюдала за ним. Он заполнял пустоты золотой пастой. Его движения были скупыми и точными. Он не просто заливал дыры, а рисовал. Золотые линии, повторяющие ходы жуков, сплетались в новый узор, похожий на молнии в ночном небе или на корни волшебного дерева.

В какой-то момент моя рука соскользнула. Игла царапнула по пальцу, выступила капля крови.

— Ай!

Хань Шуо мгновенно оказался рядом и перехватил мою руку.

— Покажи.

Рана была пустяковой, царапина, но он смотрел на нее так, словно я отрубила себе палец.

— Кровь на сандале недопустима, — пробормотал он, но не отпустил мою руку. Он достал чистый платок и прижал к порезу.

Мы стояли очень близко. Я видела золотые искорки в его радужке, чувствовала тепло его тела. Его дыхание коснулось моего лба. В этот момент я забыла, что я парень и забыла, что ученик. Я чувствовала себя... женщиной рядом с мужчиной.

Хань Шуо вдруг замер. Его ноздри трепетали. Он чуть наклонился к моей шее.

— Ты пахнешь... — прошептал он, и его голос стал глухим, низким. — Дождем. И цветами персика. Странный запах для парня, который живет на конюшне.

Я дернулась, вырывая руку. Паника накрыла меня волной. Мой секрет висел на волоске.

— Это... это мыло, Мастер! Дядюшка Шэнь дал мне кусок мыла с травами!

Хань Шуо выпрямился, наваждение спало. Его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Иди промой рану, — сухо сказал он. — И смени повязку. Если испачкаешь ширму, я тебя убью.

Я выбежала из мастерской, прижимая руку к колотящемуся сердцу. Это было близко. Слишком близко.

Остаток ночи мы работали молча, избегая смотреть друг другу в глаза. К утру ширма была готова.

Она стояла посреди мастерской, сияя в первых лучах солнца. Глубокий и бархатистый черный сандал был пронизан сетью золотых вен. Это больше не было испорченной вещью. Это был шедевр. Золото подчеркивало историю разрушения, делая её драгоценной. Казалось, что дерево светится изнутри магическим огнем.

— «Шрамы дракона», — произнес Хань Шуо, глядя на нашу работу. — Так мы назовем этот стиль.

Он повернулся ко мне. Вид у него был уставший, под глазами залегли тени, но на губах играла едва заметная улыбка.

— Ты справился, Лин И. Ты не испортил.

— Спасибо, Мастер.

— А теперь иди спать. Вечером мы отвезем это во дворец, и ты увидишь, как вытягиваются лица у этих бюрократов.

Я поплелась в свою каморку, падая от усталости, но перед тем, как провалиться в сон, посмотрела на свои руки. На пальце, который он перевязал своим платком, осталась тонкая полоска белого шелка.

Прижала руку к губам. Я играла с огнем и, кажется, начинала влюбляться в это пламя.

Сон был кратким и тяжелым, словно меня придавило могильной плитой. Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, «золотые руки», — голос дядюшки Шэня звучал непривычно взволнованно. — Мастер уже оседлал коня. Нельзя заставлять ждать Дворец.

Я резко села, и мир вокруг качнулся. Голова кружилась от запаха лака, который, казалось, въелся в поры моей кожи навсегда. Я посмотрела на свои руки. Пальцы были в пятнах темного сока и золотой пыли, которую не смогли смыть ни мыло, ни песок. Теперь я действительно выглядела как ремесленник, отмеченный своим трудом.

Сборы были поспешными. Я снова перетянула грудь, но на этот раз еще туже, потому что мы ехали не просто в город, а в Запретный Город. Туда, где каждый евнух имеет глаз острее, чем у орла, а любая ложь карается смертью. Я надела лучшую одежду, которую нашел Шэнь: темно-синий халат из плотного хлопка, чистый пояс и даже новые туфли на мягкой подошве, чтобы не шуметь на дворцовом паркете.

Во дворе уже стояла телега, на которой была закреплена ширма. Она была укутана в три слоя плотного войлока и перевязана шелковыми шнурами. Хань Шуо лично проверял узлы.

Он был бледен. Под его глазами залегли тени, делая взгляд золотых глаз еще более пронзительным и неземным. Сегодня он надел парадные одежды цвета глубокой ночи с широкими рукавами, в которых, казалось, можно спрятать пару кинжалов. Волосы были убраны в сложную прическу, скрепленную серебряной заколкой в виде ветки сливы.

— Ты готов? — спросил он, не глядя на меня.

— Да, Мастер.

— Помни: во дворце ты не говоришь, пока к тебе не обратятся. Ты не смотришь в глаза никому, чей ранг выше твоего — то есть никому вообще. Ты смотришь на свои сапоги. И дышишь через раз.

— Я понял.

— Поехали.

Путь до Императорского дворца был долгим. Мы ехали молча, сопровождая телегу, которую вел Шэнь. Хань Шуо сидел в седле своего вороного коня, прямой, как натянутая струна. Я шла рядом с телегой, придерживая драгоценный груз на поворотах.

Когда мы приблизились к Вратам Полуденного Солнца, у меня перехватило дыхание.

Стены цвета киновари вздымались в небо, подавляя своей мощью. Золотая черепица крыш горела на солнце так ярко, что было больно смотреть. Это был город внутри города, мир, где жили не люди, а символы власти.

Нас остановили стражники в золоченых доспехах. Хань Шуо протянул им верительную бирку из слоновой кости. Стражник долго изучал ее, потом сверлил взглядом ширму, потом нас.

— Оружие? — рявкнул он.

— Только инструменты, — холодно ответил Хань Шуо. — Резцы, чтобы резать дерево, а не людей.

Стражник хмыкнул, но пропустил. Мы прошли через бесконечные дворы, вымощенные белым камнем. Здесь было тихо. Пугающе тихо. Не было шума толпы, только шелест одежд слуг, снующих с опущенными головами, да далекий звон колокольчиков на крышах.

Нас привели в Павильон Небесной Чистоты — приемную для внешних посетителей, граничащую с внутренними покоями гарема.

Здесь пахло дорогими благовониями — сандалом, амброй и чем-то сладким, душным, похожим на запах перезревших орхидей. Стены были расписаны сценами охоты, полы устланы коврами такой толщины, что ноги утопали в них по щиколотку.

Нас встретил Советник Бай, который сидел на возвышении, попивая чай из фарфоровой чашки, тонкой, как яичная скорлупа. Рядом с ним, на низком табурете, сидел Глава Гильдии Чжао, потея и обтирая лысину платком.

— А, наши чудотворцы, — Бай поставил чашку. Звук фарфора о блюдце прозвучал как выстрел в тишине. — Вы пунктуальны. Это редкое качество для творческих натур.

Хань Шуо лишь едва заметно кивнул, что было дерзостью, но Бай сделал вид, что не заметил.

— Мы привезли заказ, — сказал Мастер.

— Ширму для наложницы Лан, — Бай лениво махнул веером. — Показывайте. Но предупреждаю: госпожа Лан очень капризна. Она помнит эту вещь идеальной. Если она увидит хоть пятнышко гнили... вам лучше сразу бежать к границе.

Дядюшка Шэнь и я начали развязывать шнуры. Мои пальцы дрожали. Я чувствовала на себе липкий взгляд Бая. Он смотрел не на ширму, а на мою шею и запястья. Мы сняли войлок. В зале повисла тишина. Даже Чжао перестал сопеть.

Черная и величественная ширма стояла перед ними. Золотые вены кинцуги переплетались на её поверхности, создавая гипнотический узор. Там, где раньше были уродливые дыры от жуков, теперь текла золотая река, разветвляясь на сотни ручьев. Это выглядело так, словно молния ударила в дерево и застыла в нем, превратившись в драгоценный металл.

Свет из высоких окон упал на лак, золото вспыхнуло. Чжао открыл рот, но не издал ни звука. Он подошел ближе, забыв о приличиях, и уставился на работу, почти касаясь её носом.

— Как... — прохрипел он. — Как вы это сделали? Это не заливка. Это... вплавление?

— Это уважение к ранам, — ответил Хань Шуо. — Мы не скрывали изъян, а сделали его достоинством.

Советник Бай медленно поднялся, спустился с возвышения, шурша шелком, обошел ширму кругом и коснулся золотой жилки длинным ухоженным ногтем.

— Изумительно, — прошептал он. — В этом есть... философия. Сломанное может стать прекраснее целого, если добавить золота. Какая ирония. — Он повернулся к Хань Шуо. Его глаза сузились. — Вы выиграли этот раунд, Мастер Хань. Наложница Лан будет в восторге. Она любит всё необычное. Гильдия откроет вам доступ к складам. Получите свой кедр.

— Благодарю, — сухо ответил Хань Шуо. — Лин И, упаковывай. Слуги отнесут её во внутренние покои.

— Подождите, — голос Бая стал мягким, как патока. — Не спешите.

Он подошел ко мне. Я вжалась в плечи, уставившись в пол.

— Лин И... — он произнес мое имя, словно пробовал деликатес. — Чья это была идея? Залить ходы золотом?

Я молчала. Я не смела говорить.

— Отвечай, когда тебя спрашивает Советник! — шикнул Чжао.

— Это... это была общая мысль, господин, — пробормотала я, стараясь изменить голос.

— Ты прав, — Бай улыбнулся. — Но идею подал ты. Хань Шуо — перфекционист. Он бы скорее сжег эту ширму и вырезал новую из собственного ребра, чем допустил бы "варварство". Такая идея могла прийти в голову только тому, кто видит мир иначе. Тому, кто жалеет сломанные вещи.

Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были холодными и пахли жасмином.

— У тебя красивые глаза, Лин И. Слишком умные для слуги. И руки... — он взял мою ладонь, испачканную лаком. — Тонкие пальцы. Чувствительные. Хань Шуо заставляет тебя таскать бревна и мешать ядовитый лак. Это расточительство, — он обернулся к Мастеру, не выпуская моей руки. — Я хочу выкупить его.

Мир вокруг меня замер.

— Что? — голос Хань Шуо упал на несколько тонов, став похожим на рокот далекого грома.

— Мальчишку, — пояснил Бай небрежно. — Сколько он стоит? Десять лянов золота? Пятьдесят? Я дам сто. Мне нужен такой слуга. Я одену его в шелк, научу разбираться в чае и ядах. Он будет жить в тепле и сытости. Ему не место в твоей грязной мастерской.

Паника захлестнула меня. Если я попаду к Баю, он раскроет меня в первый же день. И тогда — смерть. Я попыталась выдернуть руку, но Бай держал крепко.

— Отпустите его, — сказал Хань Шуо.

— Это предложение, от которого не отказываются, Мастер. Вы получите деньги на строительство, а мальчик — карьеру. Все выигрывают.

Повествование от лица Хань Шуо

Я смотрел на то, как длинные пальцы Советника сжимают запястье Лин И и чувствовал, как внутри меня поднимается волна, не имеющая ничего общего с логикой или расчетом.

Это была не просто злость на наглеца. Это было темное, древнее чувство собственника. Лин И — мой инструмент, мой ученик и моя находка.

Я вспомнил, как мы сидели ночью над ширмой. Как его голова клонилась от усталости, но он продолжал работать, боясь дрогнуть. Как он понимал меня с полуслова. Продать его этой напомаженной гадюке? Чтобы он превратил его в игрушку? В очередного сломанного человека в своей коллекции? Никогда.

Я медленно шагнул вперед, воздух вокруг меня стал плотным, прошли мелкие заряды молний. Чжао отшатнулся, побледнев. Он, как и все трусы, чувствовал ауру опасности кожей.

— Ты не слышишь, Бай, — произнес я тихо. — Я сказал — отпусти.

— Вы угрожаете мне во Дворце? — Бай приподнял бровь, но хватку ослабил. В его глазах мелькнул страх. Он увидел то, что я скрывал за человеческой маской. Тень Звездного Лорда.

— Я не торгую своими руками, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Лин И — не вещь и не раб. Он — продолжение моей воли. Без него я не построю Павильон Тысячи Осеней.

— Незаменимых нет, — фыркнул Бай, но руку Лин И выпустил. Мальчишка тут же отскочил ко мне за спину, дрожа как осиновый лист.

— Этот — незаменим, — отчеканил я. — Заберите свое золото, Советник и дайте нам пропуск на склады. Мы закончили здесь.

Бай молчал несколько секунд, обмахиваясь веером. На его лице играла злая улыбка.

— Хорошо. Забирайте своего... драгоценного ученика. Но помните, Хань Шуо — чем выше взлетаешь, тем больнее падать, а вы сейчас взлетели очень высоко. Я буду наблюдать за вами и за ним. Особенно за ним, — он хлопнул в ладоши. — Слуги! Унести ширму! Выдать Мастеру Ханю печать доступа к императорским лесопилкам!

— Идем, — бросил я Лин И и развернулся не прощаясь.

Мы вышли из душного, пахнущего интригами зала на свежий воздух. Солнце казалось слишком ярким после того мрака, что царил внутри. Я шел быстро, широкими шагами. Лин И почти бежал, чтобы не отставать. Шэнь тащился сзади с пустой телегой.

Только когда мы вышли за ворота Дворца и оказались на шумной улице, я позволил себе выдохнуть. Гнев уходил, оставляя после себя холодную пустоту и странное облегчение.

Я посмотрел на Лин И. Он был бледен, губы искусаны в кровь. Он потирал запястье, где остались красные следы от пальцев Бая.

— Больно? — спросил я резко. Он вздрогнул и спрятал руку за спину.

— Нет, Мастер. Пустяки.

— Дай сюда.

Я схватил его за руку грубее, чем хотел и осмотрел запястье. Синяки уже наливались. Кожа у него действительно была слишком нежной для мужчины. Любое касание оставляло след.

— Этот змей имеет сильную хватку, — пробормотал я. — В следующий раз не стой столбом. Если кто-то трогает тебя без спроса — бей, даже если это Советник.

Лин И посмотрел на меня огромными глазами.

— Но тогда меня казнят, Мастер.

— Тогда я защищу тебя, — слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. — Ты — мой ученик. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.

Лин И покраснел. Густой румянец залил его щеки и шею. Он быстро опустил глаза.

— Спасибо... Хань Шуо.

Он назвал меня по имени, без титула. Это прозвучало дерзко, но странно приятно.

— В повозку, — скомандовал я, отпуская его руку. — Мы потеряли полдня. У нас впереди много работы.

Повествование от лица Лин И

Обратная дорога казалась мне сном. Колеса стучали по брусчатке, выбивая ритм: «Мой ученик. Мой. Мой». Хань Шуо защитил меня. Он отказался от ста лянов золота ради меня (а ведь это огромное состояние!), ради безродного мальчишки-слуги.

Я сидела в повозке, глядя на его прямую спину, обтянутую черным шелком. Ветер развевал его серебряные волосы. Он казался мне сейчас стеной, а не демоном или богом. Каменной стеной, за которой можно спрятаться от всех бурь мира.

— Мастер, — решилась я подать голос, когда мы выехали за городские ворота и шум толпы стих.

— Что?

— Вы правда считаете, что я... незаменим?

Он долго молчал, я уже пожалела, что спросила. Наверное, он сказал это просто для красного словца, чтобы унизить Бая.

— В механизме часов есть много шестеренок, — произнес он наконец, глядя на дорогу. — Есть большие, латунные, есть маленькие и стальные. Если вынуть большую — часы встанут. Если вынуть самую маленькую, крошечную шпильку — часы рассыплются.

Он повернул голову и посмотрел на меня через плечо. В его взгляде не было привычного холода. Там была усталая, спокойная серьезность.

— Ты — шпилька, Лин И. Ты держишь то, что другие не видят. Без тебя моя работа потеряет... душу. Сегодня ты спас ширму, а значит, спас и меня от позора. Я не забываю долгов.

Мое сердце пропустило удар.

— А насчет Бая... — добавил он, и голос его потемнел. — Держись от него подальше. Он догадался, что ты непрост и будет копать. Если он узнает твой секрет... какой бы он ни был... он уничтожит тебя.

— Я буду осторожен, Мастер, — сглотнула комок в горле.

— Будь. А теперь спи. Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь.

Я прислонилась головой к борту повозки. Усталость навалилась мягким одеялом. Я закрыла глаза под мерный перестук копыт и впервые за долгое время мне было спокойно. Я знала, что этот странный, пугающий человек не даст меня в обиду.

Даже если он узнает, что я — женщина? Эта мысль кольнула страхом, но сон оказался сильнее.

Вечер в усадьбе был тихим. Победа в Дворце принесла свои плоды. Уже к закату к воротам прибыл первый обоз с императорских складов. На этот раз это были не гнилые дрова, а настоящий лесной клад.

Гигантские бревна красного кедра, ровные, как стрелы, доски из драгоценного наньму — «императорского дерева», золотистого, плотного, пахнущего вечностью. Железное дерево для свай.

Хань Шуо ходил между телегами, как ребенок в лавке сладостей. Он гладил стволы, стучал по ним, прислушиваясь к звону и его лицо светилось.

— Вот это — звук! — воскликнул он, хлопая по огромному бревну. — Слышишь, Лин И? Оно поет низкую, бархатную ноту «Гун». Это будет центральная колонна.

Я улыбалась, глядя на него. Таким я его еще не видела. С него слетела маска высокомерия, остался только чистый восторг творца.

— Шэнь! — командовал он. — Готовь навесы! Этот лес нельзя оставлять под дождем ни на минуту. Лин И, неси пилы! Мы начинаем разметку завтра на рассвете!

Мы работали до глубокой ночи, разгружая и сортируя лес. Я валилась с ног, мышцы ныли, бинты натерли кожу до крови, но я была счастлива. Когда все было закончено, Хань Шуо позвал меня на веранду. На маленьком столике стоял чайник и две чашки.

— Сядь, — сказал он.

Я робко присела на край циновки. Пить чай с Мастером? Это было неслыханно. Но он все равно налил мне чаю и аромат жасмина поплыл в воздухе.

— Сегодня начинается настоящая работа, — сказал он, глядя на луну. — Павильон Тысячи Осеней. Это будет не просто строение, а мост.

— Мост куда, Мастер?

— Между землей и небом, — ответил он. — И, возможно, мост домой для меня.

Я посмотрела на него с тревогой.

— Вы хотите уйти? Вернуться на Небеса?

— Это моя цель, Лин И. Я здесь в ссылке. Этот мир тесен для меня. Я задыхаюсь в этой плоти. Когда Павильон будет достроен, Император простит меня, и Небесные Врата откроются.

Внутри меня что-то оборвалось, холодная игла кольнула сердце. Значит, он уйдет. Как только мы закончим, он исчезнет, превратится в звезду, а я останусь здесь одна среди стружки.

— Я... я буду стараться, чтобы вы вернулись домой, Мастер, — сказала я тихо, глядя в чашку. Ложь. Я не хотела, чтобы он уходил.

Хань Шуо посмотрел на меня. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты странный, — сказал он. — Другой бы просил взять его с собой, или просил золота на прощание. А ты грустишь. Почему?

— Потому что без Мастера... дерево снова станет просто деревом, — ответила я честно.

Он промолчал, но потом протянул руку и коснулся моей головы. Жест был легким, почти невесомым, как падение листа.

— Иди спать, Лин И. Завтра будет трудный день.

Я ушла в свою каморку, унося на макушке ощущение тепла его ладони и знала одно — я сделаю этот Павильон самым прекрасным зданием в мире. Но каждый забитый гвоздь, каждый выверенный шип будет приближать момент нашего расставания. И от этого любовь к ремеслу впервые приобрела горький привкус полыни.

Тяжелое и душное, как парчовое одеяло, наброшенное на голову лето в столице вступило в свои права. Воздух застыл, даже цикады, обычно оглушающие своим стрекотом в бамбуковой роще, смолкли, словно придавленные невидимой ладонью неба.

Работа над Павильоном Тысячи Осеней перешла из стадии чертежей в стадию «большого дерева». Двор нашей усадьбы превратился в поле битвы, где единственным оружием были топоры и пилы.

Мы готовили доугуны — систему, которая должна была держать крышу без единого гвоздя. Это была ювелирная работа в гигантском масштабе. Каждый шип должен был войти в паз с таким усилием, чтобы даже землетрясение не смогло их разъединить, но при этом дерево должно «дышать».

Я стояла по колено в стружке, держа в руках мерную рейку. Пот заливал глаза, соленая влага щипала кожу под тугой повязкой на груди. Дышать было нечем. Небо над головой налилось свинцовой синевой, тучи скручивались в тугие узлы, напоминая разгневанных драконов.

— Давление падает, — заметил Хань Шуо.

Он стоял рядом, проверяя отвесом вертикаль главной колонны. На нем была лишь нижняя белая рубаха, рукава закатаны до локтей. Волосы он убрал в высокий хвост, чтобы не мешали. Даже в этой духоте, от которой слуги падали в обморок, он оставался сухим и холодным, словно сделанным из нефрита.

— Будет гроза, Мастер, — тихо сказала я, с опаской поглядывая на чернеющий горизонт.

— Пусть будет, — он не оторвался от отвеса. — Дереву полезно умыться перед сборкой. Влага покажет скрытые трещины.

Но я знала, что это будет не просто дождь. Воздух пах металлом и серой — запахом небесного гнева.

В детстве, когда я была совсем маленькой, в старый дуб у нашего дома ударила молния. Я тогда сидела на крыльце. Я помню этот ослепительный белый свет, от которого исчезли все тени, и звук, от которого, казалось, треснул сам мир. Дерево раскололось надвое, и горящая ветвь рухнула в шаге от меня. С тех пор гром вызывал во мне иррациональный, животный ужас. Я знала, что я — всего лишь хрупкая человеческая оболочка, которую Небеса могут раздавить в любой момент.

— Лин И, — голос Мастера вырвал меня из воспоминаний. — Подай мне стамеску с широким лезвием.

Я метнулась к верстаку, но в этот момент небо разорвалось. Первая вспышка была беззвучной, она лишь окрасила двор в мертвенно-бледный цвет, а через мгновение ударил гром.

КРАК-БУМ! Земля дрогнула под ногами. Я выронила стамеску и та звякнула о камень. Ноги мои подкосились, и я инстинктивно присела, закрывая голову руками.

Хань Шуо обернулся и посмотрел на меня с легким недоумением.

— Ты боишься? — спросил он. — Это всего лишь электрический разряд. Столкновение горячего и холодного потоков ци.

— Простите, Мастер... — прошептала я, пытаясь встать, но колени дрожали предательской дробью.

— Убирай инструменты! — крикнул дядюшка Шэнь, выбегая на крыльцо. — Началось!

Небеса разверзлись. Дождь хлынул сплошной стеной воды, мгновенно превращая двор в озеро. Ветер ударил в ворота, пытаясь сорвать их с петель.

— В дом! — скомандовал Хань Шуо. — Накрывайте заготовки брезентом и в дом! Живо!

Мы метались под ливнем, спасая драгоценный кедр. Я таскала тяжелые промасленные полотна, скользила в грязи, падала, вставала. Страх отступил перед необходимостью спасти работу. Если вода пропитает пазы, дерево разбухнет, и месяцы труда пойдут прахом.

Когда последний брус был укрыт, мы, промокшие до нитки, ввалились в мастерскую. Дядюшка Шэнь тут же побежал на кухню греть воду. Остальные слуги разбежались по своим углам. Я осталась в огромном зале мастерской одна.

Снаружи бушевал хаос. Ветер выл в печной трубе, ставни грохотали, словно в них ломились демоны. Вспышки молний следовали одна за другой, выхватывая из темноты силуэты инструментов, которые в этом свете казались пыточными орудиями.

Новый удар грома был таким сильным, что с полки упала банка с клеем. Я не выдержала. Древний ужас накрыл меня с головой. Я не могла идти в свою темную, одинокую каморку, там стены давили. Здесь, в мастерской, хотя бы пахло деревом — запахом отца и защиты.

Я забралась под огромный дубовый верстак Мастера. Это было мое убежище. Здесь, в темноте, пахло стружкой и старым лаком. Я подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в мокрые штаны.

«Я — дерево, — шептала я. — Я — корень в земле. Гром не тронет корень».

Время исчезло, был только рев бури и стук моего сердца.

— Лин И?

Голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула и сжалась еще сильнее. Луч света от фонаря скользнул по полу, выхватывая из темноты мои ботинки. Хань Шуо присел на корточки, заглядывая под верстак.

Он держал в руке бумажный фонарь с нарисованными пионами. Теплый желтый свет озарил его лицо. Он уже переоделся в сухой халат цвета полыни, волосы распустил, и они серебряным водопадом падали на плечи.

— Ты что там делаешь? — в его голосе не было насмешки, только спокойное любопытство.

— Я... я ищу... — я попыталась придумать ложь, но язык не слушался. — Я прячусь, Мастер.

— От кого? Сюда забрались воры?

— От Неба, — выдохнула я. Очередной раскат грома заставил меня зажмуриться и втянуть голову в плечи. Хань Шуо помолчал и поставил фонарь на пол.

— Небо не охотится за тобой, Лин И. Ты слишком мал для его гнева. Молния бьет в самое высокое дерево в лесу, в самую гордую башню. Трава внизу в безопасности.

— Я видел, как она убила дерево, — прошептала я. — Это как... как удар мечом бога. Безжалостный.

Хань Шуо вздохнул. Шурша шелком, он сел на пол прямо там, рядом с верстаком. Он сел рядом с моим убежищем, прислонившись спиной к ножке стола вместо того, чтобы вытаскивать меня и гнать в комнату. Теперь нас разделяла лишь пустота под столешницей. Я видела его профиль в свете фонаря.

— Боги не пользуются мечами без нужды, — произнес он задумчиво, глядя на пляшущие тени. — Гром — это не гнев. Это барабаны Лэй Гуна. Он бьет в них, чтобы разбудить спящих драконов, которые приносят дождь. Без грома не будет воды, без воды не будет риса, без риса люди умрут. Ты боишься жизни, Лин И?

— Я боюсь того, чего не могу контролировать, — призналась я. — В столярном деле я знаю, что если ударить здесь, дерево расколется так. Я знаю правила. А у грозы нет правил.

Хань Шуо усмехнулся.

— Есть, просто они сложнее. Вселенная — это тоже механизм. Огромный лубань-со. Каждая звезда, каждое облако — это деталь.

Он замолчал, прислушиваясь к шуму дождя. Мне стало спокойнее от его присутствия. Его спокойствие было заразительным. Он был как скала посреди бушующего моря.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — вдруг спросил он. — О том, почему звезды иногда падают?

Я кивнула, хотя он не мог видеть меня в тени.

— Хочу, Мастер.

— Давно, когда горы были еще песком, на Небесах жил один Звездный Лорд. — Хань Шуо говорил медленно, его голос был низким, обволакивающим, переплетаясь с шумом дождя. — Он отвечал за построение Небесных Чертогов. Он был... сложным. Он любил прямые линии и идеальные углы и считал, что красота — это порядок.

Я подвинулась чуть ближе к краю верстака, чтобы лучше слышать.

— Другие боги смеялись над ним. Бог Вина проливал напитки на его чертежи, богиня Ветра путала его расчеты. Они говорили: «Ты слишком скучный. Жизнь должна быть кривой и веселой». Но Лорд не слушал. Он строил мосты из звездного света, которые никогда не рушились и возводил дворцы из облачного нефрита.

Хань Шуо протянул руку и осторожно поймал двумя пальцами мотылька, не повредив пыльцу на крыльях, летевшего на свет фонаря.

— Но однажды Небесный Император приказал ему построить Павильон для своей новой наложницы. И Лорд построил. Он был совершенен. Каждая колонна пела от ветра, каждая черепица сияла. Но когда Император вошел туда... он почувствовал холод.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Потому что Лорд забыл вложить в камень душу, — ответил Хань Шуо с горечью. — Он сделал стены такими гладкими, что на них не мог задержаться взгляд. Он сделал пропорции такими верными, что они пугали. Император сказал: «Этот дом мертв, как и твое сердце».

Мотылек в его пальцах затрепетал, и Мастер разжал руку, отпуская его в темноту.

— Лорд возгордился и сказал, что Император глуп и не понимает совершенства. Он сказал, что ошибка не в чертеже, а в тех, кто в нем живет. За это его сбросили вниз.

За окном сверкнула молния, но гром прозвучал уже тише и дальше. Буря уходила.

— И что стало с Лордом? — спросила я. — Он разбился?

— Он упал в грязь, — сказал Хань Шуо. — Он стал смертным и теперь чувствовал голод, холод и боль. Он ненавидел этот мир за его несовершенство. За кривые деревья, за гниль, за глупых людей. Он хотел вернуться обратно, чтобы доказать свою правоту.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В золотистом свете его глаза казались темными озерами печали.

— Но знаешь, что самое странное, Лин И?

— Что, Мастер?

— Здесь, внизу, он нашел то, чего не было на небе. Он нашел дерево, которое нужно уговаривать, глину, которая пачкает руки и ученика, который боится грома, но прячется под верстаком, а не бежит прочь.

Мое сердце пропустило удар, жар прилил к щекам.

— Может быть... — я запнулась, подбирая слова. — Может быть, Лорд просто искал не там? Может быть, совершенство не в прямой линии, а в том, как ветка тянется к солнцу? Она кривая, но живая.

Хань Шуо долго смотрел на меня. В его взгляде что-то изменилось. Лед треснул.

— Живая, — повторил он тихо. — Да, ты прав. Мертвая балка прямая, живое дерево всегда имеет изъян. И, возможно, именно изъян делает нас... нами.

Он протянул руку под верстак. Я вжалась в стенку, испугавшись, что он хочет вытащить меня, но он просто положил ладонь на пол, ладонью вверх.

— Вылезай, Лин И. Гроза ушла, драконы улетели спать.

Я медленно, на четвереньках, выбралась из своего убежища. Мои ноги затекли, спина ныла. Я села на пол рядом с ним, скрестив ноги. Мы сидели в пустой мастерской, освещенной одним фонарем. Вокруг пахло сыростью и стружкой. Между нами было расстояние вытянутой руки, но мне казалось, что мы соприкасаемся душами.

— Мастер, — спросила я шепотом, боясь разрушить этот момент. — Вы скучаете по Небу?

Он посмотрел на потолок, где в темноте прятались балки, которые мы строили.

— Раньше скучал каждый миг. Каждый вдох был мукой. А сейчас... — он перевел взгляд на меня. — Сейчас мне интересно, что получится из этого Павильона. И из тебя.

Он вдруг протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были прохладными и сухими. Он провел большим пальцем по моей скуле, стирая пятно сажи.

— Ты весь чумазый, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка тепла, от которой у меня внутри все перевернулось. — И дрожишь, как мокрый воробей.

Я замерла, не дыша. Его прикосновение было... как искра, зажигающая очаг.

— Иди спать, — он убрал руку так же внезапно, как и коснулся. Встал и отряхнул халат. Магия момента рассеялась, но след остался. — Завтра мы начинаем поднимать каркас. Мне нужны твои руки твердыми, а не трясущимися.

— Да, Мастер. — Я поднялась. Ноги слушались плохо. — Хань Шуо, — окликнула я его у двери, снова дерзко назвав по имени. Он остановился, но не обернулся. — Тот Звездный Лорд... он вернется?

— Если поймет, в чем была ошибка, — ответил он в темноту. — А может быть, он поймет, что его место не там, где идеально, а там, где он нужен.

Он ушел в свои покои. Я осталась стоять в дверях. Дождь перестал лить, только редкие капли падали с крыши, звонко ударяясь о лужи. Кап. Кап. Как отсчет нового времени.

Прижала руку к щеке, где еще чувствовалось тепло его пальцев. Я знала, что он рассказывал о себе. Он был тем изгнанным богом. И он был одинок так же, как и я, девочка, притворяющаяся мужчиной, чтобы выжить.

Две лжи, две маски, два одиночества под одной крышей. Этой ночью я спала без сновидений. Страх перед грозой ушел, на его место пришло что-то теплое, тревожное и огромное, как небо, которое я раньше боялась, а теперь хотела постичь.

Утро было ослепительным. Солнце, умытое дождем, сияло так ярко, что было больно глазам. Воздух был прозрачным и звонким, напоенным ароматами мокрой земли и цветущей акации.

Работа закипела с новой силой. Мы вышли во двор. Кедр, укрытый нами вчера, не пострадал. Он лежал, темно-красный, благородный, готовый стать скелетом дворца.

Хань Шуо был уже там. Он раздавал указания рабочим, которых наняли для черновой работы, был собран, строг и далек, как всегда. Ни следа ночной откровенности. Но когда наши взгляды встретились над чертежным столом, я увидела в его глазах едва заметную тень улыбки, предназначенную только мне.

— Лин И, — позвал он. — Бери разметку. Мы начинаем подгонку шипов.

Я подошла к нему. Теперь я не боялась стоять рядом. Мы работали плечом к плечу.

— Здесь, — он указал на узел соединения колонны и балки. — Сделай зазор толщиной в лист бумаги.

— Зачем, Мастер? — удивилась я. — Разве не должно быть плотно?

— Дерево выпило влагу ночью, — пояснил он терпеливо. — Когда солнце высушит его, оно ужмется. Если мы сделаем плотно сейчас, потом появится щель. Если сделаем зазор — оно сомкнется намертво. Нужно думать на шаг вперед и чувствовать дыхание материала.

Я кивнула, восхищаясь его мудростью. В полдень к воротам подъехала повозка с гербами Императорского дворца. Из нее вышел евнух в сером одеянии.

— Приказ Его Величества! — провозгласил он скрипучим голосом. — Мастеру Ханю надлежит явиться на праздник середины лета через три дня. Император желает видеть пример будущего Павильона. И... — евнух сверился со свитком, — ...Советник Бай настоятельно рекомендует взять с собой вашего ученика.

Хань Шуо нахмурился.

— Я не придворный шут, чтобы ходить на праздники.

— Это не приглашение, Мастер Хань. Это приказ. И Его Величество намекнул, что хочет лично увидеть того, кто придумал «золотой шов».

Евнух поклонился и удалился, оставив нас в облаке пыли. Хань Шуо медленно свернул чертеж.

— Бай не успокоится. Он хочет вытащить тебя на свет. На празднике будет много глаз. Жены, наложницы, министры. — Он повернулся ко мне и внимательно осмотрел с ног до головы. — Тебе нужен приличный наряд. Твои лохмотья не подойдут для приема у Сына Неба.

— Но у меня нет денег на шелк, Мастер.

— Я не сказал, что ты будешь его покупать. Завтра мы идем к портному. И Лин И...

— Да?

— Будь осторожен. Праздник Середины Лета — это время масок и игр, но для нас это будет хождение по лезвию меча. Если кто-то из придворных дам подойдет к тебе слишком близко...

Он не договорил, но я поняла это по своему. Женщины чувствуют женщин. Наложницы Императора — мастера интриг. Если они заподозрят неладное, меня не спасет даже Хань Шуо.

— Я буду тенью, Мастер.

— Надеюсь, — буркнул он. — А теперь за работу, пока гром не грянул снова.

Мы вернулись к бревнам, но теперь в каждом движении рубанка, в каждом ударе киянки я слышала эхо его слов: «Возможно, именно изъян делает нас нами».

Мой изъян — это моя ложь, его изъян — это его гордыня, но вместе мы строили что-то совершенное. И впервые в жизни я подумала, что, может быть, я не хочу быть великим плотником. Может быть, я просто хочу быть рядом с ним.

Эта мысль испугала меня больше, чем гром, потому что гром мог убить тело, а любовь к бессмертному, который мечтает уйти на небо, могла убить душу. Но я отогнала эту мысль, как назойливую муху, и вонзила долото в податливую плоть кедра.

Город готовился к Празднику Середины Лета. Даже воздух в столице изменился: привычный запах пыли и раскаленного камня уступил место ароматам жареного теста, рисового вина и лотосов. Улицы украсили красными фонарями, а на реке, разрезающей город пополам, уже покачивались разукрашенные лодки-драконы, ожидая своего часа. Но для нас праздник был не временем отдыха, а казнью, на который мы должны были взойти с улыбкой.

Утро началось с визита к портному. Хань Шуо заявил, что не позволит своему ученику появиться перед Сыном Неба в «тряпках, годных лишь для протирки полов».

Мы приехали в лавку господина Тана, старейшего портного столицы, который обшивал половину министров. Лавка располагалась в Тихом квартале, где не было крикливых вывесок, а клиенты говорили вполголоса.

Внутри царил полумрак и прохлада. Стены были задрапированы отрезами шелка, парчи и газа всех мыслимых оттенков. От бирюзового, как весеннее небо, до темно-багрового, как кровь быка. Господин Тан, сухой старичок с очками на носу, встретил нас низким поклоном.

— Мастер Хань, — проскрипел он. — Редкий гость. Ваша последняя мантия всё так же безупречна?

— Она служит, — коротко кивнул Хань Шуо. — Мне нужно одеть моего ученика.

Взгляд портного переместился на меня. Он профессионально и цепко, скользнул по моей фигуре словно снимал мерку взглядом. Я невольно втянула голову в плечи. Если он начнет меня ощупывать, чтобы подогнать халат... моя тайна рухнет быстрее, чем карточный домик на ветру.

— Ученик... — протянул Тан. — Хрупкое сложение. Узкая кость. Ему пойдут светлые тона. Небесно-голубой или цвет молодой ивы.

— Нет, — отрезал Хань Шуо. Он прошел вдоль рядов ткани, касаясь их кончиками пальцев. — Никакой пастели. Он не наложница и не поэт. Он ремесленник. Мне нужен цвет, который говорит о сдержанности и силе.

Он остановился у рулона плотного шелка цвета глубокой морской волны, почти серого, но с синим отливом.

— "Туман над озером Дунтин", — одобрительно кивнул Тан. — Отличный выбор. Строго и дорого. Позвольте, я сниму мерки с молодого господина.

Портной шагнул ко мне, вскинув измерительную ленту. Паника ударила мне в голову. Я попятилась, наткнувшись спиной на прилавок.

— Не нужно! — вырвалось у меня слишком резко. Тан замер, удивленно приподняв бровь.

— Молодой человек стесняется? — усмехнулся он. — Я обшивал генералов со шрамами во всю спину и евнухов, которые стесняются своей полноты. Поверьте, меня ничем не удивить.

Он снова шагнул ко мне. Лента змеей скользнула в его руках.

— Стойте, — голос Хань Шуо прозвучал спокойно, но в нем была та властная нота, которая заставляла замирать даже лошадей. Мастер подошел и встал между мной и портным. — Я сам назову цифры.

— Но, Мастер Хань... — растерялся портной. — Глаз может ошибиться. Шелк не прощает ошибок в крое. Нужна точность до фэня.

— Мой глаз точнее вашей ленты, Тан, — холодно произнес Хань Шуо. — Или вы сомневаетесь в глазомере архитектора, который рассчитывает пролеты мостов без чертежей?

Портной поперхнулся и поклонился.

— Никак нет, Мастер. Я весь внимание.

Хань Шуо посмотрел на меня. Взгляд его золотых глаз медленно прошелся по моей фигуре — от плеч до талии, от бедер до лодыжек. Это был взгляд мастера, оценивающего пропорции статуи, но от этого мне стало еще жарче. Казалось, он видит сквозь грубую ткань моей рубахи и видит туго затянутые бинты, видит изгиб талии, который я так старательно прячу.

— Ширина плеч — один чи и два цуня, — начал он диктовать ровным голосом. — Обхват груди... сделайте свободным. Добавьте два пальца на движение. Длина рукава — до костяшек. Талия...

Он на секунду запнулся, глядя на мой пояс.

— ...талию не зауживать. Прямой крой. Халат должен скрывать фигуру, а не подчеркивать её. Мы идем к Императору, а не на смотрины невест.

— Как скажете, — Тан быстро записывал цифры в книгу. — А ворот?

— Высокий и жесткий, чтобы держал шею. И широкий пояс с серебряной вышивкой облаков. Это мой знак.

— Будет готово завтра к полудню.

Когда мы вышли из лавки, я шумно выдохнула, чувствуя, как рубаха прилипла к спине от пота.

— Спасибо, Мастер, — прошептала я.

— За что? — он даже не посмотрел на меня, открывая дверцу повозки.

— За то, что не дали ему прикоснуться ко мне.

Хань Шуо замер на мгновение, держась за поручень.

— Я не люблю, когда чужие трогают мои инструменты, — ответил он, и в его голосе прозвучало странное, глухое раздражение. — Тем более, что у Тана липкие руки. Садись, нам нужно закончить макет.

Следующие два дня прошли в лихорадке. Мы почти не спали. План Павильона Тысячи Осеней был не просто игрушкой, а доказательством. Императорские чиновники не умеют читать сложные чертежи. Им нужно увидеть и пощупать, поэтому мы строили миниатюрную копию будущего дворца в масштабе один к пятидесяти.

Я использовала самые тонкие инструменты, какие только были в арсенале отца, и те, что дал мне Хань Шуо. Вырезала крошечные колонны из сандала, толщиной со спичку и делала черепицу из пластинок слюды, чтобы крыша сияла.

Хань Шуо занимался конструкцией. Он собирал доугуны, которые держали крышу. В примере они были размером с рисовое зерно. Это требовало нечеловеческой точности.

— Смотри, Лин И, — шептал он, удерживая пинцетом крошечную деталь. — Весь вес крыши распределяется вот здесь в этой точке. Это сердце здания.

Он вставил деталь, которая вошла с тихим щелчком. Конструкция держалась.

В ночь перед праздником мы закончили. Макет стоял на столе, освещенный лампами и был прекрасен. Легкий, воздушный, с изогнутыми крышами, готовыми взлететь. Мы сделали даже миниатюрное озеро из полированного серебряного зеркала, на котором стоял павильон.

— Это лучшее, что я строил на этой земле, — признался Хань Шуо, устало потирая переносицу. — Если они отвергнут это, значит, они слепы.

Он посмотрел на меня. Мои пальцы были исколоты, глаза красные от напряжения.

— Иди спать, Лин И. Завтра ты наденешь шелк и войдешь в легенду.

Императорские сады встретили нас морем огней. Тысячи фонарей в форме лотосов плавали в каналах и прудах, отражаясь в темной воде, словно упавшие звезды. Деревья были опутаны шелковыми лентами, на ветвях висели клетки с певчими птицами и сверчками.

Воздух был густым от запаха жасмина, дорогой пудры и вина. Звучала музыка — цитры и флейты перекликались с далеким смехом наложниц.

Я шла за Хань Шуо, стараясь не наступать на подол своего нового халата. Приятный и прохладный шелк цвета морской волны струился по телу, но высокий жесткий воротник натирал шею, заставляя держать голову прямо. Широкий пояс действительно скрывал талию, делая мою фигуру прямоугольной, мальчишеской.

Хань Шуо шел впереди, разрезающий толпу придворных. На нем было черное одеяние с серебряными карпами, вышитыми на спине. Люди расступались перед ним, провожая шепотками. Слуги несли за нами носилки, накрытые бархатом. Там спал наш макет.

Мы вышли на главную террасу, нависающую над озером Тайе. Здесь собрался цвет Империи. Министры в пурпурных халатах, генералы в парадных доспехах, их жены и дочери, похожие на ярких бабочек.

В центре террасы, на золотом троне, сидел Сын Неба. Император был немолод. Его лицо было усталым, с глубокими морщинами у рта, но глаза смотрели цепко и живо. Рядом с ним, на подушке пониже, восседала любимая наложница Лан, чью ширму мы спасли. Она была ослепительно красива, но взгляд её был холодным и оценивающим.

А чуть в стороне, обмахиваясь веером, стоял Советник Бай. Увидев нас, он расплылся в хищной улыбке и что-то шепнул Императору.

— Хань Шуо! — голос Императора был негромким, но над террасой повисла тишина. Музыка стихла. — Ты заставил нас ждать. Советник Бай говорит, что ты привез нечто особенное.

Мы приблизились к трону. Хань Шуо опустился на колени и совершил коутоу — тройной поклон, касаясь лбом пола. Я поспешно повторила за ним, стараясь не ударить носом в гранит.

— Встаньте, — махнул рукой Император и мы поднялись.

— Ваше Величество, — начал Хань Шуо, — вы просили проект Павильона. Словами трудно описать музыку сфер, поэтому мы привезли её воплощение.

Он сделал знак слугам. Те поставили носилки перед троном и сдернули бархат. По толпе пронесся вздох. Макет сиял. В свете фонарей слюдяная крыша переливалась, как чешуя дракона. Серебряное озеро у основания отражало свет. Казалось, что крошечный дворец парит в воздухе, не касаясь земли.

Наложница Лан подалась вперед, её глаза расширились.

— Какая прелесть... — прошептала она. — Это похоже на игрушку для бессмертных.

— Это не игрушка, госпожа, — поклонился Хань Шуо. — Это точная копия. Здесь нет ни капли клея. Ни одного гвоздя. Всё держится на силе тяжести и равновесии.

Император с интересом разглядывал макет.

— Без гвоздей? — переспросил он. — И ты утверждаешь, что сможешь построить такое же здание в полный рост? Которое выдержит шторм?

— Смогу, Ваше Величество.

В этот момент вперед выступил Советник Бай. Он подошел к макету, шурша фиолетовым шелком.

— Красиво, — признал он. — Но бумага и щепки терпят всё. А камень и кедр весят тысячи цзиней. Я вижу здесь дерзость, Хань Шуо. Вы убрали все несущие колонны внутри зала. Крыша такой ширины просто обрушится под собственным весом. Это физика.

— Это доугун, — парировал Хань Шуо. — Система перераспределения веса.

— Докажите, — улыбнулся Бай. — Император не может рисковать жизнью, входя в шаткий шатер.

Бай положил свою ладонь на крышу хрупкого макета. Я похолодела. Если он надавит... Тонкие планки из сандала не выдержат руки взрослого мужчины.

— Что вы делаете? — голос Хань Шуо стал ледяным.

— Проверяю прочность, — Бай начал медленно давить на крышу.

Дерево жалобно скрипнуло. Тонкие перекрытия прогнулись.

— Прекратите! — крикнула я, забыв об этикете. — Вы сломаете его!

Все обернулись на меня. Дерзость слуги. Неслыханно. Бай посмотрел на меня с торжеством.

— Видите? Даже его ученик знает, что конструкция хлипкая. Она сломается от одного нажатия руки. Что же будет от снега?

— Нажмите сильнее, Советник, — вдруг спокойно сказал Хань Шуо. — Навалитесь всем весом.

Бай удивленно моргнул.

— Вы хотите, чтобы я разрушил вашу работу?

— Я хочу, чтобы вы продемонстрировали Императору прочность конструкции. Давите, не бойтесь.

Бай усмехнулся.

— Как пожелаете.

Он навалился на макет рукой, вкладывая силу. Я зажмурилась, ожидая услышать треск ломающегося дерева, но треска не было.

Было тихое шуршание, похожее на вздох. Детали макета слегка сдвинулись, сыграли, принимая нагрузку. Крыша просела на долю миллиметра, доугуны сжались, распределяя давление по всей структуре, передавая его вниз, на фундамент.

Макет стоял как влитой. Бай давил двумя руками, его лицо покраснело от натуги. Крошечный дворец держал вес человека.

— Достаточно, — произнес Император. В его голосе звучало восхищение. — Бай, отойди. Ты сейчас сломаешь стол, а не павильон.

Советник отдернул руки, тяжело дыша. Он выглядел растерянным и злым.

— Невероятно... — пробормотал один из министров. — Это колдовство?

— Это геометрия, — ответил Хань Шуо. — Чем сильнее давление сверху, тем крепче сжимаются узлы. Ветер и снег только укрепят этот дом.

Император медленно кивнул.

— Ты убедил нас, Хань Шуо. Твой талант действительно от Неба. Мы даем добро на строительство.

Я почувствовала, как колени подгибаются от облегчения. Мы победили.

— Но, — Император поднял палец, и мое сердце снова замерло. — Мы хотим увидеть этот Павильон готовым не через год. И не через полгода.

Он посмотрел на наложницу Лан, которая шепнула ему что-то на ухо.

— Через месяц у любимой Лан день рождения. Мы хотим подарить ей этот Павильон.

— Месяц?! — вырвалось у Главы Гильдии Чжао, стоявшего в толпе. — Ваше Величество, это безумие! На такую стройку нужен год! Одной сушки лака нужно ждать недели!

— Хань Шуо говорит, что он гений, — улыбнулся Император холодной улыбкой владыки. — Гении не знают преград времени. Что скажешь, Мастер? Ты построишь его за месяц? Или признаешь, что Советник Бай был прав, и ты всего лишь хвастун?

В саду повисла тишина, слышно было только стрекотание сверчков. Месяц. Это невозможно. Физически невозможно, даже если работать круглые сутки. Даже если у нас будет тысяча рабочих. Сборка такой сложной конструкции требует времени. Усадка, подгонка и все остальное.

Я посмотрела на Хань Шуо. Его лицо было спокойным, но я видела, как на виске бьется жилка. Он загнан в угол. Если откажется — потеряет лицо и голову. Если согласится — подпишет смертный приговор, потому что не успеет.

Хань Шуо посмотрел на макет, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то... отчаянное? Или безумное?

— Я построю его, Ваше Величество, — произнес он твердо. — За двадцать семь дней. К новолунию.

Толпа ахнула. Двадцать семь дней!

— Но у меня есть условие, — добавил он.

— Ты торгуешься с Сыном Неба? — нахмурился Император.

— Я прошу милости. Мне нужна полная свобода. Никаких инспекторов от Гильдии, никаких советников, — он бросил взгляд на Бая. — И мне нужно право нанимать любых рабочих, кого я сочту нужным. Даже если это будут бродяги или преступники.

— Да будет так, — кивнул Император. — Но если на двадцать восьмой день Павильон не будет готов... ты знаешь цену. Твоя голова украсит ворота. А твой ученик... — Император посмотрел на меня. — Его отправят на каторгу в каменоломни.

— Мы успеем, — поклонился Хань Шуо.

Когда мы шли обратно к выходу, ноги мои были ватными. Музыка и огни праздника теперь казались мне погребальными кострами.

— Вы сошли с ума, Мастер, — прошептала я, когда мы сели в повозку. — Двадцать семь дней! Мы даже фундамент не залили!

Хань Шуо откинулся на подушки и закрыл глаза. Он выглядел изможденным, словно этот вечер выпил из него все соки.

— У нас не было выбора, Лин И. Бай всё равно нашел бы способ нас уничтожить. Лучше принять вызов и умереть работая, чем сгнить в тюрьме за неповиновение.

— Но как? — я почти плакала. — Это невозможно!

— Возможно, — он открыл глаза. В темноте кареты они светились тусклым золотом. — Если мы изменим подход. Мы не будем строить снизу вверх, а будем собирать узлы на земле и поднимать их уже готовыми. Это рискованно, но сэкономит время.

Он помолчал, а потом добавил:

— И мне понадобится твоя помощь. Больше, чем раньше.

— Я сделаю всё, — горячо ответила я. — Я буду работать, пока не упаду.

— Дело не в работе руками, — тихо сказал он. — Мне нужно твой... дар. Ты видишь суть вещей. Там, где я вижу геометрию, ты видишь жизнь. Чтобы ускорить процесс, мне нужно научиться твоему дару. Мне нужно, чтобы ты стала моими глазами.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей.

— Мы справимся, Лин И, я обещаю тебе. Я не дам отправить тебя на каторгу, скорее сожгу этот город дотла.

Я смотрела на него, и страх медленно отступал. В этом безумном обещании была такая сила, что я поверила.

— Хань Шуо, — сказала я. — А что, если... что, если мы используем реку?

— Реку? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Да. Дворец стоит на воде. Зачем нам тащить бревна через ворота на телегах? Это долго. Давайте сплавим готовые конструкции прямо по каналу к месту стройки. Мы соберем крышу на нашем дворе, поставим её на понтоны и привезем целиком.

Хань Шуо замер. Он обдумывал мою идею, в его глазах вспыхнул огонек.

— Собрать крышу на земле... и привезти по воде... — пробормотал он. — Это дерзко. Этого никто не делал, но это сэкономит нам неделю на подъеме материалов на высоту.

Он вдруг искренне и громко рассмеялся.

— Лин И! Ты гений! Или безумец, как я. — Он сжал мою руку крепче. — Мы сделаем это. Мы приплывем к Императору с готовым дворцом, как боги сходят с небес.

Повозка катилась в темноту ночи, увозя двух безумцев, бросивших вызов Империи. Впереди нас ждали двадцать семь дней ада, но я чувствовала, что пока его рука держит мою, я смогу пройти через любое пламя.

И в этот момент я поняла, что пути назад нет. Я не просто ученик, а часть его. И если он упадет, я упаду вместе с ним.

Двадцать семь дней. Это число висело над нами мечом. Каждое утро начиналось с мысли: «Минус один день». Время перестало быть абстрактным понятием, оно обрело вес и вкус — вкус металлической стружки и горького чая, который мы пили литрами, чтобы не уснуть.

Наш двор перестал быть тихой обителью отшельника. Теперь это был муравейник, разворошенный палкой.

Как и обещал Хань Шуо, мы наняли рабочих. Но это были не благообразные мастера из Гильдии, которые отказались с нами работать, боясь гнева Советника Бая. Это были люди с "дна" столицы. Портовые грузчики с татуировками драконов на жилистых руках, бывшие каторжники с клеймами на лицах, разорившиеся крестьяне.

Дядюшка Шэнь нашел их в трущобах Южного квартала.

— Они грубы, как необтесанные колоды, — ворчал старик, приводя эту толпу во двор. — Будут пить и драться.

— Они будут работать, — отрезал Хань Шуо. — Потому что я плачу им серебром и кормлю мясом трижды в день. Для Гильдии важен статус, для этих людей важно выживание. Они построят мне дворец зубами, если я прикажу.

И он был прав. Эти люди, привыкшие к тяжелому труду, работали как демоны. Но управлять ими было сложно.

Я стала «голосом» Мастера. Хань Шуо не снисходил до криков. Он стоял на возвышении, изучая чертежи и отдавая короткие команды мне, а я бегала между бригадами, передавая приказы.

— Эй, Соломинка! — кричал мне одноглазый верзила по имени Тигр. — Куда тащить эту балку?

— На восточный стапель! — кричала я в ответ, стараясь придать голосу твердость. — И осторожнее! Это красный кедр, а не дрова для твоей печки! Если поцарапаешь, Мастер вычтет из твоего жалования!

Поначалу они смеялись надо мной, пытались задеть, толкнуть плечом, но после того, как я на их глазах исправила ошибку в разметке, которую сделал их бригадир, показав, как использовать водяной уровень для идеальной горизонтали, смешки стихли. Они уважали мастерство и видели, что «Соломинка» разбирается в дереве лучше, чем они в вине.

Мы начали собирать крышу на земле. Это было грандиозное зрелище. Огромный каркас, похожий на скелет кита, рос посреди двора. Но чем быстрее рос Павильон, тем страннее вел себя Хань Шуо. В последние дни он стал невыносим. Он придирался к мелочам. Если раньше он хвалил меня за смекалку, то теперь каждое мое слово встречал ледяным молчанием или резкой критикой.

— Ты держишь резец как ложку! — рычал он, вырывая инструмент у меня из рук. — Сколько раз я говорил? Угол сорок градусов!

— Но, Мастер, срез чистый... — пыталась я оправдаться.

— Чистый? — он смотрел на меня с таким гневом, словно я осквернила алтарь предков. — Он приемлемый. А мне нужно совершенство. Переделывай!

Я не понимала, что происходит. Я работала на износ. Мои руки были в мозолях, спина не разгибалась. Я делала всё, чтобы угодить ему, чтобы спасти его голову. Почему он стал таким жестоким? Может быть, он жалеет, что связался со мной? Может быть, он понял, что я тяну его вниз?

Повествование от лица Хань Шуо

Жара. Проклятая, липкая, сводящая с ума жара. Я стоял в тени навеса, наблюдая за работой. Внутри меня бушевал пожар, который не могла потушить даже ледяная вода из колодца.

И причина этого пожара бегала сейчас по двору в пропотевшей синей рубахе.

Лин И.

Я смотрел на него и ненавидел себя. Я — Звездный Лорд Тяньцзи. Я видел рождение галактик, создавал дворцы для богинь, чья красота способна ослепить смертного, был выше плотских страстей. Так почему, во имя всех демонов Диюй, я не могу отвести взгляд от шеи этого мальчишки?

Вон он, стоит у верстака, объясняя что-то Тигру. Вот вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Рукав сползает, обнажая тонкое, белое, с голубыми жилками и слишком нежное для этой грязи предплечье.

Порыв ветра треплет его короткие волосы. Он смеется над шуткой рабочего. Смех у него звонкий, не грубый, как у остальных мужчин. И улыбка... Когда он улыбается, у него появляются ямочки на щеках.

Я поймал себя на том, что хочу подойти и коснуться этих ямочек пальцем. Меня передернуло от отвращения к самому себе. Я схожу с ума. Это влияние земной оболочки. Тело диктует свои законы. Я заперт в клетке из гормонов и крови. Но почему он?

Я всегда ценил изящество. Возможно, мой эстетический вкус сыграл со мной злую шутку. Лин И красив той красотой, которую воспевают поэты и художники. Он похож на тростник или молодого журавля. Но это не оправдание. Я чувствую к нему влечение. Не просто как к ученику, а как...

Нет. Я запретил себе даже формулировать эту мысль. Это извращение. Это грязь. Я должен вернуться на Небо. Я должен построить этот Павильон и уйти. А Лин И останется здесь, женится на какой-нибудь деревенской девке и нарожает кучу крикливых детей.

Эта мысль вызвала у меня приступ глухой, черной злости.

— Лин И! — рявкнул я, не сдержавшись.

Он вздрогнул и обернулся. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись выражением настороженности и покорности. Это выражение причинило мне боль, но я укрылся за маской гнева.

— Хватит болтать! — я подошел к нему широкими шагами. — Ты здесь для работы, а не для развлечения грузчиков.

— Я объяснял узел крепления, Мастер...

— Ты тратишь время! — перебил я. — Иди проверь понтоны на реке лично. Проверь каждый стык смолой. Если хоть одна капля воды просочится — мы утопим крышу.

— Но я проверял утром...

— Проверь еще раз! — я почти кричал. — И не возвращайся, пока не закончишь. Прочь с глаз моих!

Он поклонился низко, пряча обиду в глазах, и побежал к воротам, ведущим к реке. Я смотрел ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Беги, мальчик, беги от меня, потому что я опасен. Я не понимаю, что со мной происходит, и я боюсь, что разрушу тебя, если ты будешь слишком близко.

Повествование от лица Лин И

Река была моим спасением. Здесь, у воды, было прохладнее. Ивы склоняли ветви к самой поверхности, создавая зеленый шатер.

Я спустилась к мосткам, где покачивались наши понтоны. Это была моя гордость. Огромные плоты из связанных стволов, промазанные смесью смолы и жира. На них мы должны будем погрузить готовую крышу.

Я села на край мостков, опустив ноги в воду (сапоги я сняла). Вода приятно холодила уставшие ступни. Слезы обиды душили меня. Что я сделала не так? Почему он гонит меня? В ту ночь, во время грозы, он был таким... настоящим. Он открыл мне душу. А теперь он смотрит на меня как на врага. Может быть, я слишком плохой ученик? Может быть, он жалеет, что спас меня от Бая?

Я вытерла глаза грязным рукавом. Нельзя плакать. Мужчины не плачут из-за того, что на них накричал начальник. Нужно проверить смолу. Я встала и пошла вдоль плотов. Запах горячей смолы был резким, но приятным. Я опускалась на колени, прощупывая швы. Все было идеально, ни трещинки.

Вдруг я услышала шорох в кустах ив. Я обернулась. Никого. Наверное, водяная крыса или птица. Но чувство тревоги кольнуло меня. Хань Шуо говорил быть осторожным, советник Бай обещал следить.

Я ускорила шаг. Нужно возвращаться во двор, где есть люди. Пусть Хань Шуо кричит, но там безопаснее. Я нагнулась за своими сапогами, и в этот момент тень упала на меня.

— Трудолюбивый ученик, — раздался насмешливый голос.

Я резко выпрямилась. Перед мной стоял невысокий, коренастый, одетый в неприметную серую одежду человек. Лицо его было скрыто широкой соломенной шляпой, но я увидела шрам на подбородке. Это был не рабочий и точно не слуга. На поясе висел короткий меч.

— Кто вы? — спросила я, отступая к воде. — Это господская земля.

— Я знаю, — ухмыльнулся незнакомец. — Меня послали передать тебе привет и маленький подарок.

Он сунул руку за пазуху. Я напряглась, ожидая увидеть нож, но он достал небольшой мешочек из красного шелка.

— Хозяин очень впечатлен твоими талантами, Лин И и считает, что ты тратишь время с безумцем.

Он бросил мешочек мне под ноги. Раздался тяжелый звон. Золото.

— Здесь пятьдесят лянов, это задаток. Если ты скажешь нам, где у Павильона слабое место... или случайно «забудешь» закрепить одну важную балку... ты получишь еще двести и место мастера в Гильдии.

Советник Бай, ну конечно. Он не мог оставить нас в покое.

— Заберите свои деньги, — сказала я твердо, чувствуя, как страх сменяется гневом. — Я не продаюсь. И у Павильона нет слабых мест.

Незнакомец цокнул языком.

— Глупый мальчишка. Ты выбираешь верность человеку, который завтра станет трупом? Хань Шуо не успеет, а когда его казнят, ты пойдешь с ним прицепом. Подумай. — Он сделал шаг ко мне. — А может, ты просто не понимаешь своего счастья? Мой хозяин может быть очень щедрым. Но он может быть и очень... неприятным.

Он вдруг сделал выпад, пытаясь схватить меня за руку. Я не умела драться, но умела уворачиваться от падающих досок. Я отшатнулась, поскользнулась на мокром дереве мостков и с громким всплеском полетела в воду.

Река сомкнулась над головой, вода была мутной и теплой. Течение подхватило меня, потянув под плоты. Паника захватила. Я умела плавать, но одежда намокла и тянула вниз, а самое страшное — бинты. Намокшая ткань сжалась еще сильнее, не давая вдохнуть.

Я забила руками, пытаясь вынырнуть. Голова показалась над поверхностью.

— Помогите! — крикнула я, захлебываясь. — Наемник стоял на мостках, смотрел на меня и не собирался помогать. — Подумай, пока плаваешь, Лин И.

Он развернулся и исчез в ивах. Я пыталась грести к берегу, но течение было сильным. Меня тащило под огромный плот. Если меня затянет под бревна — это конец. Я задохнусь.

Я вцепилась пальцами в скользкое бревно понтона, ногти скребли по смоле, сил подтянуться не было,одежда стала свинцовой.

— Хань Шуо! — закричала я из последних сил.

Повествование от лица Хань Шуо

Я не мог работать и ходил по двору как тигр в клетке. Я отослал его. Зачем? Чтобы наказать? Кого? Себя? Прошло уже два часа, проверка плотов занимает полчаса. Где он? Тревога, сначала тихая, теперь выла во мне волком.

— Шэнь! — крикнул я. — Лин И вернулся?

— Нет, Мастер, не видел.

Я бросил чертежи и побежал к реке. Плевать на гордость и холодность. Когда я выбежал на берег, то увидел пустые мостки и сапоги Лин И, сиротливо стоящие на досках. А потом я увидел мешочек с золотом, валяющийся в грязи. Сердце мое остановилось. Бай.

Я услышал всплеск, сдавленный крик со стороны течения и увидел голову. Он цеплялся за край дальнего плота, его лицо было белым, губы синими, руки соскальзывали.

Я не раздумывая и не снимая даже сапоги прыгнул в воду. Река ударила в грудь, но я не чувствовал холода. Я работал руками и ногами, рассекая воду с силой, недоступной обычному человеку и добрался до него за несколько гребков.

— Держись! — крикнул я.

Схватил его за воротник рубахи, который был тяжелым от воды. Глаза его были закрыты, он почти не дышал.

Я подтянул его к себе и обхватил одной рукой за талию, а другой погреб к берегу. Как только я коснулся ногами дна, то подхватил его на руки. Он был легким, пугающе легким, несмотря на мокрую одежду. Его голова безвольно упала мне на плечо. Я вынес его на траву и положил на спину.

— Лин И! Дыши!

Он не дышал. Паника, какой я не знал даже в момент падения с Небес, охватила меня. Нужно освободить дыхание. Я расстегнул ворот его рубахи, рванул ткань, не заботясь о пуговицах и замер. Под мокрой, полупрозрачной тканью нижней рубашки не было мужской груди. Там была тугая повязка из белой ткани, сквозь которую проступали очертания... женской груди.

Мир перевернулся, время остановилось. Женщина. Всё встало на свои места. Тонкие запястья, отсутствие кадыка, странный запах трав, стеснительность, отказ раздеваться у портного. Лин И — женщина.

Шок ударил меня как молния. Меня обманули! Меня водили за нос! Но в следующую секунду я увидел, как судорожно вздымается эта перетянутая грудь. Ей нечем дышать. Повязка мокрая и душит её. Я забыл о гневе и о законах. Сейчас передо мной был не лжец, а умирающий человек.

Достал из-за пояса маленький нож-резец, который всегда носил с собой, осторожно поддел мокрую ткань повязки на груди и разрезал её. Ткань разошлась, грудь освободилась, сделав глубокий, хриплый вдох. Она закашлялась, из рота выплеснулась вода. Она перевернулась на бок, сотрясаясь в кашле.

Я сидел рядом на траве, мокрый, ошеломленный, и смотрел на неё. Мокрая рубашка облепила её тело. Теперь сомнений не было. Плавный изгиб бедра, мягкость плеч. Это была девушка. Юная, отчаянная, безумная девчонка.

Она открыла огромные, темные, полные ужаса глаза, посмотрела на меня, потом на свою разорванную одежду, на разрезанную повязку и всё поняла.

Она попыталась закрыться руками, сжалась в комок, дрожа от холода и стыда.

— Мастер... — прохрипела она. — Убейте меня.

Я смотрел на неё, и внутри меня рушились стены. Мой ученик. Мой талантливый, упрямый ученик — девушка.

И вдруг та дикая, непонятная тяга, которую я чувствовал последние дни, обрела имя. Это не извращение, а самое естественное чувство во Вселенной. Мужчина почувствовал женщину сквозь все маски. Моя душа узнала её душу раньше, чем разум.

Я медленно снял с себя верхний халат, который был мокрым, но тяжелым и плотным, накрыл её плечи и укутал, скрывая от мира и от своего собственного взгляда, который становился слишком горячим.

— Кто это сделал? — спросил я. Мой голос был хриплым и неузнаваемым.

— Человек... Бая... — прошептала она, стуча зубами. — Он предлагал... золото... я отказалась... и упала...

— Бай, — я выдохнул это имя как проклятие. — Я сотру его в порошок, — подхватил её на руки. Она была как воробышек в моих руках.

— Мастер... вы... вы прогоните меня? Вы сдадите меня властям?

Она плакала. Слезы смешивались с речной водой. Я посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты солгала мне, Лин И. Ты нарушила закон Империи и осквернила ремесло женскими руками. — Она всхлипнула и закрыла глаза, ожидая приговора. — Но, — продолжил я тише, прижимая её к себе крепче. — Ты единственная, кто понимает дерево так же, как я. И ты чуть не погибла, защищая мою честь.

Я понес её к дому, стараясь идти так, чтобы нас не видели рабочие.

— Мы поговорим об этом позже, когда ты согреешься, а сейчас... молчи. Для всех ты — Лин И. Мальчик, который упал в реку. Ты понял?

Она открыла глаза и посмотрела на меня с недоверием и надеждой.

— Да, Мастер.

— И еще, — я наклонился к её уху. — Если ты еще раз перетянешь себя так туго... я сам сожгу все твои бинты. Ты должна дышать, чтобы строить.

Я нес её через бамбуковую рощу ивпервые за три года изгнания я не чувствовал себя одиноким. Я нес на руках тайну, которая могла нас погубить, но которая делала этот серый мир цветным.

Она — женщина. Эта мысль билась во мне, как птица. И я знал: теперь всё изменится. Игра в «мастера и ученика» закончилась, началась куда более опасная игра.

Повествование от лица Хань Шуо

Западное крыло моего дома всегда было святилищем. Ни одна живая душа, кроме меня, не переступала этот порог за три года моего изгнания. Даже старый Шэнь оставлял подносы с едой у двери. Здесь царил идеальный порядок: свитки лежали строго по ранжиру, астролябии были настроены на текущее положение созвездий, а воздух был чист от человеческих запахов.

Сегодня я нарушил этот закон. Я внес Лин И… нет, эту девушку внутрь, пинком открыв резную дверь. С нее текла вода, оставляя темные лужи на полированном полу из редчайшего черного дерева. В другое время я бы пришел в ярость от такой грязи. Сейчас я этого даже не заметил.

Она дрожала в моих руках, сотрясаемая крупной, болезненной дрожью. Лицо ее было серого цвета, губы — синими, как лепестки увядшего ириса. Я положил ее на свою кровать. Шелк простыней, сотканный по моему заказу небесными шелкопрядами мгновенно впитал влагу с ее одежды.

— Шэнь! — крикнул я в коридор, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не испуганно.

Старик появился через мгновение, запыхавшийся.

— Мастер? Ох, боги милосердные! Что с мальчиком?

— Упал в реку, — коротко бросил я, загораживая кровать спиной. Шэнь не должен видеть разрезанные бинты. — Принеси горячего вина с имбирем. И сухие полотенца. И... принеси мой старый походный халат. Самый маленький.

— Лекаря? — спросил Шэнь, пытаясь заглянуть мне за плечо.

— Нет! — рявкнул я. — Я сам справлюсь. У него шок. Лишние люди его напугают. Иди!

Когда старик убежал, я повернулся к ней. Она была в полуобмороке. Глаза закрыты, ресницы слиплись, мокрая ткань нижней рубашки облепляла ее тело, не оставляя места для воображения. Женщина. Хрупкая, но с формами, которые природа создала для мягкости, а она заковала их в броню из ткани ради сурового ремесла.

Я почувствовал странный укол в груди. Это было уважение, смешанное с ужасом. На что она пошла ради того, чтобы просто держать в руках долото? Она отказалась от своей сути, от безопасности, от будущего.

Я отвернулся, давая ей и себе хоть каплю приличия, и подошел к ширме.

— Лин И, — позвал я тихо.

— Мастер... — ее голос был едва слышным шелестом.

— Ты можешь двигаться?

— Да... кажется.

— Сними мокрое и завернись в одеяло. Я не смотрю.

Я слышал влажный звук падающей на пол одежды. Слышал ее прерывистое дыхание. В моем воображении возникали картины, которые я тут же безжалостно давил волей. Я — Звездный Лорд. Я выше этого.

Но когда я услышал шуршание одеяла, то понял, что моя «божественная холодность» дала трещину. Я волновался за нее.

— Я... готова, Мастер.

Я обернулся. Она сидела на краю огромной кровати, укутанная в одеяло по самый нос. Из кокона торчала только макушка с мокрыми, спутанными волосами и огромные, испуганные глаза. Она ждала казни.

Я подошел и сел в кресло напротив.

— Как твое настоящее имя? — спросил я. Она молчала секунду, глядя на свои руки, сжимающие край одеяла.

— Лин Вань, — прошептала она. — Дочь мастера Лин Чжоу.

Лин Чжоу. Я слышал это имя. Старый мастер, умерший несколько лет назад. Он был известен своими резными шкатулками с секретами. Значит, кровь не вода.

— Лин Вань, — я покатал это имя на языке. Оно звучало мягко и округло. — Ты понимаешь, что ты совершила преступление? Обман Императора, обман Гильдии и обман меня.

— Я знаю, — по ее щеке скатилась слеза. — Вы сдадите меня страже?

Я смотрел на нее. На эту маленькую фигурку, которая бросила вызов всему миру.

— Если бы я хотел тебя сдать, то оставил бы тебя на берегу, — сказал я жестко. — Или позвал лекаря, который тут же донес бы куда следует.

Ее глаза расширились. Надежда вспыхнула в них робким огоньком.

— Вы... вы позволите мне остаться?

— У меня нет выбора, — я встал и подошел к окну. — До сдачи Павильона осталось меньше месяца. Если я выгоню тебя сейчас, то не успею. Твои руки, будь они мужскими или женскими, знают мою работу. Ты — мой инструмент, а мастер не выбрасывает хороший инструмент только потому, что тот оказался другой формы, чем он думал.

Я услышал, как она судорожно выдохнула.

— Но, — я резко обернулся и наставил на нее палец. — Правила меняются. С сегодняшнего дня ты живешь здесь, в Западном крыле.

— Здесь? — она опешила. — В покоях Мастера?

— В малой комнате для слуг, рядом с моей спальней. Это единственное место, куда не входят другие. Здесь ты сможешь... приводить себя в порядок без риска быть пойманной.

В дверь постучали. Это был Шэнь.

— Оставь у порога! — крикнул я.

Я забрал поднос с вином и одежду и поставил на столик перед ней.

— Пей, это разгонит кровь. И вот, — я бросил ей сухой халат. — Оденься.

Пока она пила горячее вино, стуча зубами о край чашки, я наблюдал за ней. Теперь, когда я знал правду, то видел то, чего не замечал раньше. Изящный изгиб шеи, когда она запрокидывала голову, то, как она держит чашку — двумя руками, бережно. Она была красива. Не яркой красотой пиона, как наложницы, а тихой красотой дикой орхидеи, растущей в тени скал.

— Лин Вань, — произнес я. Она вздрогнула от своего имени. — Твои бинты. Ты слишком туго их затягиваешь. Это нарушает ток ци в легких. Ты умрешь не от плахи, а от чахотки, если продолжишь в том же духе.

— Но я должна быть плоской, Мастер, — она опустила глаза, и на ее бледных щеках расцвел румянец.

— Есть другие способы. Ткань должна быть эластичной. Шелк лучше льна. Я... я найду для тебя подходящий материал.

Это было странно обсуждать с учеником его белье, но мы уже перешли эту черту.

— Спасибо, Хань Шуо, — сказала она тихо.

Она снова назвала меня по имени и на этот раз это прозвучало не дерзко, а... интимно. Словно мы стали сообщниками.

— Отдыхай, — я направился к двери. — Завтра нам предстоит поездка. Нам нужен особый лак для крыши, который не боится воды. Его добывают только в Туманном Лесу. Мы поедем туда вдвоем без рабочих и Шэня.

— Почему?

— Потому что теперь я не могу спускать с тебя глаз, — ответил я честно. — Бай знает, что ты отказался от его золота. Его люди вернутся и в следующий раз они могут не просто столкнуть тебя в воду.

Я вышел, плотно закрыв за собой дверь, прислонился спиной к прохладному дереву косяка и закрыл глаза. Сердце колотилось так, словно я только что пробежал десять ли.

Это будет самая сложная стройка в моей жизни. Я строю Павильон для Императора, а параллельно строю клетку для собственных чувств, которые грозят вырваться наружу и сжечь всё дотла.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Проснулась я в чужой комнате, на чужой постели, но с ощущением странного, пугающего покоя. Я вспомнила всё. Река, холод, нож, разрезающий повязку, его глаза. Он знает.

Я сжалась под одеялом. Моя тайна, которую я берегла пуще жизни, раскрыта. Но мир не рухнул, небеса не разверзлись, Хань Шуо не сдал меня палачам. Он принес меня в свой дом, укутал в свой халат и напоил вином.

«Ты — мой инструмент».Он сказал это холодно, но в его действиях было столько заботы, сколько я не видела с тех пор, как умер отец.

Я села. На стуле рядом лежала стопка чистой одежды и... длинная полоса плотного, но мягкого белого шелка для перевязки. Я коснулась ткани, которая была прохладной и гладкой. Он действительно подумал об этом.

Быстро привела себя в порядок и перевязалась по-новому, как он советовал — не передавливая ребра и оставляя возможность для глубокого вдоха. Шелк держал форму, но дышал. Стало намного легче.

Я надела мужскую одежду. Маска снова была на месте, но под ней я изменилась. Теперь я знала: есть один человек, который видит меня настоящую. И этот человек ждет меня за дверью.

Я вышла во двор. Утро было серым, туманным. Хань Шуо уже был у конюшни и седлал двух коней.

— Проснулся? — он даже не обернулся, затягивая подпругу. — Выглядишь лучше. Цвет лица больше не напоминает покойника.

— Доброе утро, Мастер. Я готов к работе.

— Хорошо, потому что прогулка будет не из легких. Туманный Лес находится в предгорьях. Там сыро, холодно и водятся дикие звери. И не только звери, — он кинул мне поводья смирной гнедой лошадки. — Держись рядом. И возьми это.

Он протянул мне небольшой кинжал в простых ножнах.

— Я не умею обращаться с оружием, Мастер.

— Учись. Просто тыкай острым концом в того, кто захочет тебя обидеть. Это лучше, чем ничего.

Мы выехали за ворота. Туманный Лес оправдывал свое название. Деревья здесь были огромными, покрытыми мхом, их корни змеились по земле, напоминая застывших удавов. Туман висел клочьями, глуша звуки.

Мы ехали молча, Хань Шуо был напряжен. Он постоянно оглядывался, его рука лежала на рукояти длинного плотницкого тесака, который висел у него на поясе вместо меча.

— Мастер, — спросила я шепотом, чтобы развеять жуткую тишину. — Какой лак мы ищем?

— Смолу Слезы Дракона, — ответил он. — Это редкий вид сумаха. Его сок при застывании становится тверже камня и прозрачнее слезы. Им покрывают корабли, чтобы они не гнили столетиями. Нам нужно покрыть им подводную часть понтонов и опоры Павильона.

— Но почему мы не купили его в городе?

— Потому что Бай скупил всё, — кривая усмешка исказила его губы. — Вчера я отправил Шэня в лавки. Смолы нет ни капли. Случайность? Не думаю. Нам придется добыть её самим.

Мы углубились в чащу, тропа стала едва заметной. Вскоре мы нашли нужные деревья. Их стволы были темными, с красными прожилками. Хань Шуо спешился, достал специальные ножи и горшки для сбора.

— Смотри и учись. Надрез нужно делать под углом, чтобы не убить дерево. Берем только то, что оно отдает добровольно.

Мы работали около часа. Я держала горшки, он делал надрезы. Его движения были завораживающими. Даже здесь, в лесу, он оставался художником.

Внезапно лошади захрапели и прянули ушами. Хань Шуо замер и медленно выпрямился, вытирая нож о рукав.

— Лин Вань, — произнес он очень тихо, используя мое настоящее имя. — Встань за дерево. Быстро.

— Что там?

— Гости.

Из тумана вышли тени. Четверо. Нет, пятеро. Это были не обычные разбойники. Одеты в черное, лица закрыты повязками, в руках — изогнутые мечи дао, движения плавные, профессиональные. Наемники. Один из них, высокий, с татуировкой на шее, шагнул вперед.

— Мастер Хань, — голос был глухим. — Какая приятная встреча. Советник Бай беспокоится о вашем здоровье и считает, что лесной воздух вреден для вас.

— Передайте Советнику, что я ценю его заботу, — холодно ответил Хань Шуо, загораживая меня собой. — Но я предпочитаю выбирать маршруты сам.

— Боюсь, у вас больше нет выбора. Нам приказано доставить вас... или вашу голову. А мальчишку... — наемник посмотрел в мою сторону, — ...мальчишку приказано утопить на этот раз надежно.

— Попробуйте, — Хань Шуо поднял свой тесак. Это был инструмент, а не боевое оружие, с коротким широким лезвием, предназначенный для обтесывания балок. Против мечей он казался смешным.

— Взять их!

Наемники бросились в атаку. Я вскрикнула и прижалась спиной к шершавой коре дуба, сжимая в руке бесполезный кинжал. Бой был коротким и странным. Хань Шуо не фехтовал. Он двигался... геометрически.

Первый нападающий замахнулся мечом. Хань Шуо не стал блокировать удар. Он сделал шаг в сторону, ровно настолько, чтобы лезвие прошло в миллиметре от его плеча, и ударил наемника рукоятью тесака в висок точно и экономно. Наемник рухнул как подкошенный.

Второй и третий напали одновременно. Хань Шуо поднырнул под руку одного и использовал инерцию его тела, чтобы толкнуть на другого. Он двигался как вода, обтекающая камни. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, как во время работы над чертежом. Он рассчитывал траектории ударов.

Но их было много. Четвертый наемник, воспользовавшись тем, что Мастер был занят, скользнул в сторону — ко мне. Я увидела его пустые и холодные глаза над маской. Он занес меч.

— Нет! — закричала я, выставив вперед кинжал.

Наемник легко выбил оружие из моей руки. Удар ногой в грудь отбросил меня на землю. Боль обожгла ребра, я ударилась плечом о корень.

Он занес меч для добивающего удара.

— Лин Вань!

Хань Шуо обернулся. Увидев, что я на земле, он издал страшный, звериный рык и метнул свой тесак. Тяжелое лезвие просвистело в воздухе, вращаясь сверкающим диском, и врезалось в плечо нападавшего на меня наемника. Тот взвыл, выронив меч, и схватился за рану.

Но теперь Хань Шуо остался безоружным. Последний, пятый бандит усмехнулся и пошел на Мастера.

— Теперь ты мой, архитектор.

Хань Шуо стоял, тяжело дыша. Его руки были пусты. Главарь сделал выпад, Хань Шуо уклонился, но недостаточно быстро. Острие меча рассекло его рукав и кожу на предплечье. Кровь брызнула на опавшую листву.

Я закричала. Хань Шуо не обратил внимания на рану. Он вдруг выхватил из-за пояса странный предмет. Это была чернильная нить — модоу, инструмент для отбивки прямых линий. Длинная нить, смоченная чернилами, намотанная на катушку с острым шипом на конце.

Главарь рассмеялся.

— Ты собрался меня измерить перед смертью?

— Я собираюсь провести черту, которую ты не переступишь, — ответил Хань Шуо.

Он крутанул катушку, шип на конце нити, утяжеленный свинцом, свистнул в воздухе. Это было гибкое, непредсказуемое и опасное оружие. Нить обвилась вокруг меча главаря. Рывок! Меч вылетел из руки бандита. Следующее движение — и шип вонзился главарю в бедро.

Тот упал на колено, вопя от боли. Оставшиеся на ногах бандиты, видя, что их лидер повержен «плотником», дрогнули.

— Убирайтесь! — голос Хань Шуо прогремел как гром. — Передайте Баю, что я не дерево, которое можно срубить. Я — камень, о который он сломает зубы!

Наемники подхватили раненых и, хромая, исчезли в тумане. Как только они скрылись, Хань Шуо покачнулся.

— Мастер!

Я вскочила, забыв о боли в ушибленном плече, и подбежала к нему. Он осел на землю, прижимая руку к раненому предплечью. Кровь текла сквозь пальцы темными, густыми ручьями.

— Пустяк, — прохрипел он, но его лицо стало белым как мел. — Задета вена. Нужно... перетянуть.

Я оторвала полосу от своего подола и дрожащими руками перетянула его руку выше раны.

— Сильнее, — скомандовал он сквозь зубы. — Не бойся сделать мне больно.

Я затянула узел изо всех сил, кровь замедлилась. Его глаза были мутными от боли, но в них светилась дикая, яростная жизнь.

— Ты цела? — спросил он.

— Да... только ушиб. Мастер, вы спасли меня. Снова. Вы отдали свое оружие ради меня.

— Я защищал свой инструмент, — привычно буркнул он, но в этот раз фраза прозвучала неубедительно.

Он попытался встать, но его повело. Я подставила ему плечо.

— Опирайтесь на меня.

— Ты слишком мал, — проворчал он, но навалился на меня всем весом.

Его тело было тяжелым и горячим. Запах его крови смешивался с запахом леса. Мы медленно доковыляли до лошадей. Я помогла ему сесть в седло и сама села на свою лошадь.

— Домой, — сказал он. — И... Лин Вань.

— Да?

— Ни слова Шэню о том, кто напал. Скажем — дикие звери. Я не хочу, чтобы старик умер от страха.

Мы ехали обратно сквозь туман. Хань Шуо слабел с каждой минутой. Я ехала рядом, держа его за поводья, и молилась всем богам, чтобы довезти его живым.

Теперь я видела его кровь и уязвимость. Он перестал быть для меня бессмертным божеством. Он стал мужчиной из плоти и крови, который готов умереть за меня.

И эта мысль пугала меня больше, чем все мечи Советника Бая, потому что я понимала, что больше не смогу уйти от него. Даже если он построит лестницу на небо и уйдет, мое сердце останется прикованным к нему навсегда.

Путь домой превратился в бесконечный, липкий кошмар. Туман, казалось, сгустился, превращая лес в лабиринт призраков. Лошади, чувствуя запах крови, нервно прядали ушами и спотыкались о корни.

Я не сводила глаз с Хань Шуо. Он сидел в седле прямо, удерживаемый лишь нечеловеческой силой воли. Его лицо в сумерках леса казалось белой, неподвижной и пугающей маской, вырезанной из слоновой кости. На рукаве его халата расплывалось темное, влажное пятно, которое с каждой минутой становилось всё больше.

— Держитесь, Мастер, — шептала я, словно молитву. — Мы почти приехали, не смейте падать. Вы обещали построить Павильон. Вы не можете уйти сейчас.

Он не отвечал. Его глаза были полузакрыты, губы плотно сжаты, чтобы сдержать стон. Когда мы въехали во двор усадьбы, уже стемнело. Дядюшка Шэнь выбежал на стук копыт с фонарем в руке.

— Мастер! Лин И! Наконец-то! Я уже думал...

Свет фонаря упал на нас. Шэнь осекся, увидев кровь, капающую с пальцев Хань Шуо на гриву коня.

— О, Небеса! — старик выронил фонарь. — Разбойники?

— Дикие кабаны, — хрипло ответил Хань Шуо, прежде чем я успела открыть рот. Голос его был похож на скрежет камней. — Зацепил клыком. Помоги... спуститься.

Мы с Шэнем подхватили его под руки. Тело Мастера было тяжелым и горячим, как печь. Его ци, обычно холодная и ровная, теперь бушевала, выжигая его изнутри.

Мы дотащили его до спальни в Западном крыле и уложили на кровать. Хань Шуо тут же потерял сознание, его голова безвольно откинулась на подушку.

— Я за лекарем! — засуетился Шэнь.

— Нет! — крикнула я, хватая старика за рукав. — Ночью лекаря не найти, ворота кварталов закрыты. Пока ты добежишь, он истечет кровью. Неси горячую воду, чистое полотно и крепкое рисовое вино. Самое крепкое, какое есть в погребе. И иглы.

— Иглы? — Шэнь посмотрел на меня с ужасом. — Ты собрался шить его, как рваный мешок?

— Я собрался спасти ему руку, — отрезала я голосом, в котором сама себя не узнала. Это был голос Мастера. — Беги, дядюшка! Живо!

Когда Шэнь убежал, я осталась с ним наедине. Разрезала окровавленный рукав кинжалом. Ткань присохла к ране, и мне пришлось отмачивать её водой, стараясь не причинять ему боли.

Рана была страшной. Меч наемника прошел глубоко, рассекая мышцы почти до кости. Края раны разошлись, напоминая красный, жадный рот. Кровь пульсировала толчками.

Меня замутило, к горлу подкатил ком. Я — плотник и привыкла видеть смолу, а не кровь. Но я заставила себя сделать глубокий вдох.

«Представь, что это дерево, — сказала я себе. — Треснувшая балка. Её нужно стянуть скобами. Это просто работа. Просто механика».

Вернулся Шэнь с тазом и вином.

— Держи лампу, дядюшка, — скомандовала я. — И не трясись, мне нужен свет.

Я промыла рану вином. Хань Шуо, даже в беспамятстве, дернулся и зашипел сквозь зубы.

— Тише, тише, — прошептала я, гладя его по здоровому плечу. — Сейчас станет легче.

Я взяла тонкую, стальную иглу, которую прокалили над огнем и вдела шелковую нить. Руки дрожали, но стоило коснуться его кожи, как дрожь прошла.

Первый стежок, игла вошла в плоть. Кожа у него была плотной и упругой. Я шила живую ткань так же тщательно, как шила бы дорогой бархат. Стежок за стежком, стягивая края, закрывая этот ужасный разрыв.

Кровь пачкала мои пальцы, запах железа и вина кружил голову. Шэнь отвернулся, не в силах смотреть, я же не отрывала взгляда от работы и молилась каждому стежку. Пусть заживет. Пусть рука слушается. Пусть он снова сможет держать резец.

Когда последний узел был завязан, я наложила повязку, пропитанную заживляющей мазью (барсучьей, которой он лечил мои пальцы). Хань Шуо дышал тяжело и прерывисто, а лицо пылало. Началась лихорадка.

— Иди спать, дядюшка, — сказала я Шэню, вытирая окровавленные руки. — Я посижу с ним.

— Ты сам едва на ногах стоишь, Лин И, — покачал головой старик. — Ты же тоже ранен?

— У меня только синяк. Иди, завтра стройка встанет без присмотра, тебе нужно будет открыть ворота рабочим.

Когда старик ушел, я опустилась на пол рядом с кроватью. Сил не было даже на то, чтобы сесть на стул. В комнате было тихо, только треск фитиля в масляной лампе да тяжелое дыхание Мастера.

Я смотрела на него. Теперь, когда он спал, маска надменности исчезла. Он выглядел молодым и бесконечно уязвимым. Прядь серебряных волос прилипла к влажному лбу. Я протянула руку и осторожно убрала её. Его кожа была сухой и горячей, как нагретый солнцем камень.

— Зачем вы это сделали? — прошептала я в тишину. — Зачем закрыли меня собой? Я всего лишь...

«...инструмент», — хотел сказать разум. «...женщина», — подсказало сердце.

Он знал, кто я, и все равно рискнул жизнью.

Внезапно он заметался по подушке. С его губ сорвался стон.

— Холодно... — пробормотал он. — Как холодно... Звезды... почему вы молчите?

Бред. Я намочила полотенце в холодной воде и положила ему на лоб.

— Я здесь, Мастер. Я здесь.

Он вдруг схватил меня за руку. Его пальцы сжались на моем запястье с такой силой, что я вскрикнула, но не вырвалась.

— Не уходи, — бредил он, не открывая глаз. — Там пусто. В Небесном Дворце... только эхо. Я построил идеальную тюрьму. Не оставляй меня в ней одного.

— Я не уйду, — накрыла его горячую ладонь своей второй рукой. — Я здесь, на земле. Мы строим Павильон. Вы помните? Кедр и кипарис. Запах стружки.

— Стружка... — он немного успокоился. — Да... Запах... персика. И дождя.

Он поднес мою руку к лицу и прижался щекой к моей ладони. Меня словно ударило током. Этот жест был таким интимным и доверчивым, что у меня перехватило дыхание. Его щетина, появившаяся за день, колола мою кожу.

Я сидела, не шевелясь, боясь спугнуть его покой и гладила его по волосам, перебирая серебряные пряди.

В эту ночь я поняла, что пропала. Я любила его. Не как ученик любит учителя. Я любила этого сломленного бога, этого гениального безумца, этого мужчину, который в бреду звал не Императора, а тепло.

Я знала, что у этой любви нет будущего. Он — Звездный Лорд, стремящийся на Небо. Я — земная девушка, живущая во лжи. Но сейчас, в этом круге света от лампы, мы были равны. Мы были просто двумя людьми, согревающими друг друга в темноте.

Под утро я, видимо, задремала, положив голову на край его кровати, не выпуская его руки из своей.

Повествование от лица Хань Шуо

Пробуждение было странным. Обычно я просыпался мгновенно, рывком. Сегодня я выплывал из сна медленно, словно поднимался со дна теплого океана.

Первое, что я почувствовал — боль. Тупая, пульсирующая боль в левом предплечье. Она напомнила мне о лесе, о мечах и о том, что я смертен. Второе — запах, который преследовал меня последние дни. Смесь древесной смолы, лекарственных трав и чего-то неуловимо цветочного, нежного.

Открыл глаза. Комната была залита серым предрассветным светом, лампа давно погасла. Попытался пошевелиться и понял, что моя правая рука несвободна. Лин Вань спала, сидя на полу и положив голову на край моей постели. Её щека покоилась на простыне, а рука крепко сжимала мою ладонь.

Я замер, глядя на неё. Во сне она выглядела совсем юной. Черные волосы растрепались, открывая тонкую шею. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Она спала глубоко, изможденная ночным бдением.

Я вспомнил всё. Как она промывала мне рану, как её руки, обычно сжимающие долото, орудовали иглой. Я чувствовал каждый укол, даже сквозь пелену боли, но в этих уколах была забота. Она зашила меня. И она всю ночь держала меня за руку, пока я блуждал в лабиринтах лихорадки.

Посмотрел на свою перевязанную руку. Бинты лежали ровно, профессионально, узел был аккуратным.

«У тебя талант, Лин Вань, — подумал я. — Ты чинишь не только дерево, но и людей».

Я осторожно, стараясь не разбудить её, высвободил пальцы, но она тут же вздрогнула и открыла глаза. Секунду она смотрела на меня непонимающе, с пеленой сна во взгляде, а потом осознание вернулось. Она резко выпрямилась, одергивая мужскую рубаху.

— Мастер! Вы очнулись! Как вы себя чувствуете? Жар спал?

Она потянулась ко мне, чтобы потрогать лоб, но на полпути одернула руку, вспомнив о приличиях.

— Жить буду, — мой голос был слабым, хриплым, горло пересохло. Она тут же вскочила, налила воды из кувшина и поднесла чашку к моим губам.

— Пейте медленно.

Я пил, глядя на неё поверх края чашки. Теперь между нами висела тайна. Я знал, кто она, она знала, что я знаю, но мы продолжали играть в эту игру. Почему? Потому что если мы произнесем это вслух, пути назад не будет. Мне придется либо выгнать её, либо признать, что я укрываю преступницу, а ей придется признать, что она живет в комнате мужчины.

— Рана... — начал я, когда напился. — Ты хорошо справился. Шов ровный.

— Я старался, — она опустила глаза. — Я использовал технику шва, как на обивке мебели, чтобы шрам был меньше.

Я усмехнулся. Только она смогла сравнить мою кожу с обивкой дивана.

— Спасибо, Лин... И.

Я намеренно использовал её мужское имя. Это был сигнал: «Мы продолжаем, всё остается как раньше. Пока».

— Мне нужно встать, — я попытался приподняться на локтях. — Сегодня двадцать третий день, нам нужно варить смолу.

Резкая боль пронзила руку, в глазах потемнело, и я со стоном рухнул обратно на подушки.

— Лежать! — Лин И уперлась руками мне в грудь, удерживая меня. — Вы никуда не пойдете, Мастер! Вы потеряли много крови. Если вы встанете, рана откроется.

— У нас нет времени лежать! — прорычал я, злясь на свою слабость. — Бай не будет ждать, пока я выздоровею. Понтоны должны быть готовы к вечеру!

— Они будут готовы, — твердо сказала она. В её голосе зазвенела сталь. — Я сварю смолу и покрою понтоны.

— Ты? — я посмотрел на неё с сомнением. — Это тяжелая работа. Котлы огромные, смола кипит.

— У меня есть рабочие. Тигр и остальные. Они будут делать то, что я скажу.

— Они не станут слушать мальчишку-слугу.

— Они станут слушать того, у кого есть печать Мастера, — она протянула руку к тумбочке, где лежала моя личная печать из нефрита. — Дайте мне её на один день, Хань Шуо. Я буду вашими руками и голосом.

Я смотрел на неё и поражался. Где та испуганная девочка, что пряталась под верстаком от грома? Передо мной стоял мастер.

— Хорошо, — выдохнул я. — Бери, но помни — рецепт смолы сложен. Если перегреть — она станет хрупкой. Если недогреть — липкой.

— Я знаю. Три части сумаха, одна часть масла тун, щепотка оксида железа. Варить до появления «пузырей рыбьего глаза».

Я слабо, но искренне улыбнулся.

— Ты запомнил.

— Я запоминаю всё, что вы говорите, Мастер, даже когда вы ворчите. — Она взяла печать и повесила её себе на пояс. — Отдыхайте. Шэнь принесет вам бульон. Я вернусь вечером с отчетом.

Она развернулась и пошла к двери. В её походке появилась новая уверенность.

— Лин И! — окликнул я её. Она обернулась. — Будь осторожен. Не обожгись.

— Я в огне не горю, — улыбнулась она той самой улыбкой с ямочками, от которой у меня защемило сердце.

Повествование от лица Лин И

Выйдя из комнаты Мастера, я прислонилась спиной к двери и выдохнула. Ноги дрожали. Командовать Мастером было страшнее, чем шить рану. Но времени на страх не было.

Я вышла во двор. Солнце уже встало, рабочие слонялись без дела, куря табак и громко переговариваясь. Увидев меня, выходящую из покоев Мастера (что само по себе было событием), они притихли.

— Где Мастер Хань? — спросил Тигр, сплевывая на землю. — Мы стоим уже час, работа сама себя не сделает.

Я подошла к крыльцу и встала на ступеньку выше, чтобы казаться рослее.

— Мастер Хань заболел, — громко объявила я. — Лихорадка. Сегодня работами руковожу я.

По толпе пронесся ропот. Кто-то засмеялся.

— Ты? — хохотнул один из грузчиков. — Соломинка? Да ты ведро со смолой не поднимешь. Иди кашу вари, парень. Пусть Мастер выйдет.

— Мастер не выйдет, — отрезала я. — А если вы не начнете работу сейчас, вы не получите жалование за сегодняшний день.

— Ого, угрозы! — Тигр шагнул ко мне. Он был огромен, как гора. — А кто ты такой, чтобы лишать нас денег? Ты — никто. Слуга.

Мне стало страшно. Эти люди уважали только силу. Если я дам слабину сейчас, они сомнут меня, а с ними рухнет и стройка. Я медленно отцепила от пояса нефритовую печать Хань Шуо и подняла её над головой. Солнце сверкнуло на зеленом камне.

— Это печать Небесного Архитектора, — мой голос зазвенел, набирая силу. — Тот, кто держит её, говорит голосом Мастера. Вы можете смеяться надо мной, но вы не посмеете смеяться над этим знаком, потому что за ослушание владельцу императорской печати полагается не просто увольнение, а кнут.

Тигр Ли прищурился, глядя на печать. Он знал, что это такое. Это была власть.

— Ладно, — буркнул он, отступая на шаг. — Печать есть печать. Что делать-то, начальник?

— Разжигайте котлы, — скомандовала я, пряча дрожь в руках. — И тащите смолу. Мы будем варить Слезы Дракона.

День превратился в ад. Жара от котлов была невыносимой. Черная и густая смола бурлила, извергая удушливый дым. Я бегала от котла к котлу, проверяя температуру.

— Мешайте! Быстрее! Она густеет! — кричала я. — Не давайте ей пригореть!

Я сама взяла огромную деревянную мешалку, когда один из рабочих устал. Мои руки ныли, пот заливал глаза, бинты на груди пропитались влагой, но я не останавливалась. Я должна была доказать им. И себе и Ему.

К полудню смола была готова. Мы начали покрывать понтоны. Это была грязная работа. Мы были измазаны черной жижей с ног до головы.

В какой-то момент я заметила, что Тигр молча и сосредоточенно работает рядом со мной, и он больше не ухмылялся.

— Ты крепкий, парень, — сказал он вдруг, передавая мне ведро. — Я думал, ты сломаешься через час, а ты тянешь как мул.

— У меня хороший учитель, — ответила я, вытирая нос рукавом и оставляя на лице черную полосу.

К закату понтоны сияли черным глянцем и были готовы принять на себя тяжесть крыши.

Я валилась с ног от усталости, но это была приятная усталость. Я справилась. Пошла в Западное крыло, чтобы вернуть печать и доложить Мастеру. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Хань Шуо не спал, сидел на кровати, опираясь на подушки, и читал какой-то свиток, держа его здоровой рукой.

Увидев ггрязную, растрепанную, пахнущую гарью и потом меня он отложил свиток.

— Ты похож на демона из преисподней, — сказал он, но глаза его улыбались.

— Понтоны готовы, Мастер. Смола легла идеально. «Рыбьи глаза» были правильного размера.

Я подошла и положила печать на столик.

— Я вернул её.

— Оставь себе, — вдруг сказал он.

— Что?

— Оставь печать у себя, Лин И. Пока моя рука не заживет, ты будешь моим заместителем.

Мое сердце подпрыгнуло.

— Но это... это огромная честь. И ответственность.

— Ты заслужил её сегодня. Шэнь рассказал мне, как ты поставил на место Тигра. У тебя есть стержень, — он похлопал ладонью по краю кровати. — Сядь. Ты шатаешься.

Я села, стараясь не испачкать покрывало своей одеждой.

— Как рука? — спросила я.

— Ноет, но жар спал благодаря тебе.

Мы сидели молча в сгущающихся сумерках. Между нами снова возникло то странное, теплое напряжение.

— Знаешь, — тихо сказал он. — Я думал, что мое наказание — это ссылка на землю. Что я должен страдать здесь среди несовершенства, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Но теперь я думаю, что это был не приговор, а урок. Я должен был упасть, чтобы найти здесь... сокровище, которое скрыто под грязью и масками.

Я перестала дышать. Он говорил обо мне?

— Мастер... — начала я.

— Тшш, — он приложил палец к губам. — Не надо слов. Слова всё портят. Просто... посиди со мной еще немного. Твой запах гари перебивает запах лекарств. Он мне нравится больше.

Я осталась сидеть. За окном взошла луна, освещая двор, где стояли черные, готовые к работе понтоны. Мы выиграли еще один день и стали еще ближе к тому краю пропасти, в которую я была готова упасть с радостью.

День, когда мы начали сборку кровельных скатов на понтонах, выдался душным и безветренным. Река казалась полосой расплавленного олова, в которой лениво отражалось белесое солнце.

Работа кипела. Теперь, когда у меня была печать Мастера, рабочие слушались меня беспрекословно, хотя за спиной я то и дело ловила косые взгляды. Они видели во мне выскочку, любимчика, который неведомо чем заслужил доверие безумного архитектора. Но пока платили серебром, они молчали.

Хань Шуо вышел во двор ближе к полудню. Он был бледен, левая рука висела на перевязи из черного шелка, скрытой под широким рукавом халата. Он старался держаться прямо, но я, знавшая каждый оттенок его боли, видела, как напряжена его челюсть и как испарина выступает на висках при каждом резком движении.

— Восточный скат просел на полцуня, — заметил он, едва взглянув на конструкцию. Голос его был ровным, но тихим.

— Я сейчас поправлю клинья, Мастер, — отозвалась я, уже хватая молоток.

— Нет, — он остановил меня жестом здоровой руки. — Пусть это сделает Тигр. Твоя задача — следить за геометрией. Ты — мои глаза, помнишь? Не руки.

Я кивнула и передала приказ бригадиру. Хань Шуо берег меня. Это было приятно и тревожно одновременно. Мы словно танцевали на тонком льду, делая вид, что под ногами твердая земля.

Внезапно со стороны ворот раздался звук гонга. Не грубый, призывающий к обеду, а мелодичный, чистый звон, от которого замирает сердце.

Ворота распахнулись. Во двор въехал не обоз с лесом, а роскошный паланкин из фиолетового лакированного дерева, несомый восемью носильщиками в одинаковых шелковых ливреях. Занавески паланкина были расшиты золотыми хризантемами.

Рабочие замерли, опустив топоры. В воздухе, пропитанном потом и смолой, поплыл тонкий, сладковатый аромат дорогих благовоний.

— Советник Бай, — прошептал Хань Шуо. Его глаза сузились, превратившись в две золотые щели. — Лиса пришла проверить, не сдохли ли куры.

Паланкин опустили на землю. Слуга с поклоном отдернул занавесь, и Советник Бай ступил на нашу грязную, засыпанную опилками землю.

Он был здесь великолепен и неуместен, как орхидея на навозной куче. Халат цвета темной сливы, веер из слоновой кости, безупречная прическа. Он оглядел двор с выражением брезгливого любопытства.

— Какая... кипучая деятельность, — промурлыкал он, направляясь к нам. — И какой восхитительный запах труда. Мастер Хань, вы выглядите несколько... утомленным. Неужели наш скромный проект высасывает из вас жизненные силы?

Хань Шуо не поклонился. Он стоял, заложив здоровую руку за спину, а больную прижимая к боку под тканью халата.

— Труд облагораживает, Советник в отличие от придворных сплетен. Чему обязаны честью? Вы привезли нам еще партию гнилой сосны?

— О, вы всё так же язвительны. — Бай рассмеялся, прикрыв рот веером. — Нет, я приехал с инспекцией. Император беспокоится, срок близится, а на острове посреди озера Тайе до сих пор только сваи торчат из воды. Люди начинают шептаться, что Небесный Архитектор продает воздух.

— Передайте Императору, чтобы смотрел на реку через три дня, — ответил Хань Шуо. — Павильон приплывет к нему сам.

Взгляд Бая скользнул по огромным конструкциям крыши, стоящим на понтонах. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением игрока, увидевшего сильный ход противника.

— По воде... — протянул он. — Остроумно. Очень остроумно, но рискованно. Любая волна — и подарок для наложницы Лан пойдет на корм рыбам.

Затем его взгляд переместился на Хань Шуо и застыл на его левом плече.

— А что с вашей рукой, Мастер? Вы держите ее так бережно. Неужели поранились?

— Неловкость с долотом, — солгал Хань Шуо, не моргнув глазом.

— Долото? — Бай улыбнулся, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — Или, может быть, лесные звери? Говорят, в предгорьях нынче небезопасно. Бандиты, волки… наемники.

Он сделал ударение на слове «наемники». Я похолодела. Он знал, что его наемники провалились, и также знал и то, что Хань Шуо ранен.

— Я умею справляться с вредителями, Советник, — голос Хань Шуо стал ледяным. — Будь то животные или люди.

— Рад слышать.

Бай резко повернулся ко мне. Я стояла за плечом Мастера, стараясь быть незаметной тенью.

— А, юный Лин И. Ты выглядишь возмужавшим. И... — его взгляд упал на мой пояс. На нефритовую печать, висевшую там на красном шнуре. Брови Советника взлетели вверх. — Нефритовая печать Мастера? У слуги? — он посмотрел на Хань Шуо с притворным шоком. — Мастер Хань, это неслыханно. Передача личной печати — это знак полного доверия. Или... знак того, что мастер больше не может держать инструмент сам?

— Лин И — мой заместитель, — отрезал Хань Шуо. — Он говорит от моего имени.

— Как интересно, — Бай подошел ко мне вплотную. Я чувствовала запах его духов — душный и обволакивающий мускус и жасмин. — Мальчик, который говорит голосом бога. Лин И, не хотите ли выпить со мной чаю? У меня в паланкине отличный лунцзин, собранный девственницами на рассвете. Мастеру нужно отдохнуть, а мне скучно пить в одиночестве.

Я посмотрела на Хань Шуо. Он едва заметно напрягся. Отказ был бы оскорблением, согласие — ловушкой.

— Идите, Лин И, — сказал Хань Шуо. — Окажите честь гостю, но помните, у вас только полчаса. Смола не ждет.

Это было разрешение и предупреждение: «Будь осторожен».

Слуги Бая мгновенно расстелили циновку в тени старой ивы, подальше от шума стройки, поставили низкий столик и достали фарфоровый сервиз.

Я села, подобрав ноги, стараясь, чтобы мой халат не натянулся на бедрах. Сердце колотилось как пойманная птица. Я сидела напротив человека, который заказал мое убийство.

Бай разливал чай сам. Его движения были плавными и гипнотическими.

— Пей, — он подвинул мне чашку. — Это проясняет разум.

Я взяла чашку двумя руками и сделала маленький глоток. Чай был горьковатым и вяжущим.

— Тебе тяжело здесь, Лин И? — спросил Бай мягко, словно заботливый дядюшка. — Грязь, грубые мужики, сумасбродный хозяин, который заставляет работать до кровавых мозолей. Посмотри на свои руки.

Я невольно спрятала руки в рукава.

— Это честный труд, господин. Я учусь великому искусству.

— Искусству... — Бай усмехнулся. — Искусство — это когда ты создаешь красоту, сидя в чистом кабинете, а не когда таскаешь бревна. Ты слишком тонок для этого, мальчик. Я вижу породу. Твои черты лица... они слишком изысканны для простолюдина. — Он наклонился ближе через стол. — Скажи мне, кто ты на самом деле? Беглый сын обедневшего чиновника? Или... кто-то другой?

Внутри меня все сжалось. Он прощупывает почву.

— Я сын плотника, господин. Мой отец умер, и я пришел искать судьбу.

— Судьбу... — эхом повторил Бай. — Судьба — жестокая госпожа. Она заставляет алмаз валяться в пыли. Знаешь, Лин И, я коллекционирую редкие вещи и редких людей.

Он полез в рукав, достал небольшую коробочку из лакированного дерева и поставил передо мной.

— Открой.

Я колебалась и не хотела ничего трогать из его рук.

— Открой же, это не яд.

Я подняла крышку. На черном бархате лежал инструмент. Долото, но оно было сделано не из стали. Его рукоять была из белого нефрита, украшенная резьбой в виде феникса, а лезвие — из необычного зеленого металла, похожего на бронзу, но острее бритвы.

Это была вещь невероятной красоты и совершенно бесполезная для работы. Нефрит разобьется от удара молотка.

— Нравится? — спросил Бай, наблюдая за моей реакцией.

— Это... очень красиво, господин.

— Это церемониальное долото эпохи Тан. Им пользовались жрецы, чтобы вырезать имена богов на священных табличках. Оно не для работы, а для того, чтобы им любовались.

Он закрыл коробочку своей ладонью.

— Ты похож на это долото, Лин И. Тебе не место на стройке. Тебя нужно поставить на полку, покрытую шелком, и сдувать пылинки. Хань Шуо использует тебя как лом. Он сломает тебя, а я... я предлагаю тебе бархат.

— Что вы хотите взамен? — спросила я прямо, поднимая взгляд. Бай улыбнулся.

— Верность и информацию. Хань Шуо ранен, я это вижу. Он не успеет закончить Павильон. Зачем тебе тонуть вместе с ним? Переходи на мою сторону, стань моим мастером. Ты будешь жить во дворце, носить шелка, твои руки будут пахнуть маслами, а не смолой. Тебе не придется... прятаться.

Последнее слово повисло в воздухе тяжелой каплей. «Тебе не придется прятаться». Он догадывается. Или знает наверняка. Это обещание защиты и покоя. Женская жизнь в обмен на предательство.

Искушение было велико. На секунду я представила себя в женском платье, в безопасности, без страха быть разоблаченной, без этой изматывающей боли в мышцах... Но потом я вспомнила ночь в Западном крыле, теплую руку Хань Шуо в моей руке, его слова: «Я нашел здесь сокровище».

Он видел во мне не вещь для любования, а мастера. Он дал мне печать, власть, доверие и рисковал жизнью ради меня. А Бай предлагает мне стать красивой безделушкой на полке.

Я медленно отодвинула коробочку обратно к Советнику.

— Этот инструмент прекрасен, господин, — сказала я твердо. — Но у него есть изъян.

— Какой же?

— Он не может творить. Он мертв, а мое стальное, с деревянной ручкой, стертой потом долото живое. Оно строит дома, в которых живут люди. Я выбираю жизнь, а не полку.

Лицо Бая окаменело. Улыбка исчезла, сменившись маской холодного бешенства.

— Ты совершаешь ошибку, Лин И. Второго предложения не будет.

— Я не нуждаюсь во втором предложении. Я верен своему Мастеру.

— Твоему Мастеру осталось недолго, — прошипел Бай. — Ты думаешь, он защитит тебя? Он сам едва держится на ногах. Когда он падет, ты останешься один и тогда я заберу тебя, но уже не как гостя, а как трофей, — он резко встал, опрокинув чашку. Чай растекся темным пятном по циновке. — Мы уходим! — бросил он слугам.

Повествование от лица Хань Шуо

Я наблюдал за ними издалека, делая вид, что проверяю чертежи. Каждая минута, которую Лин Вань проводила наедине с этой змеей, казалась мне вечностью. Я видел, как Бай достал коробочку.

Сжал здоровую руку в кулак так, что побелели костяшки. Что он ей предлагает? Золото? Власть? Или он раскрыл карты и предлагает ей безопасность в обмен на мою голову?

Лин Вань молода, ей тяжело. Она женщина, живущая в нечеловеческих условиях. Любая бы на ее месте сломалась и выбрала шелковую подушку вместо мешка с соломой.

Я ждал. Если она примет подарок... значит, я ошибся. Значит, я снова один. Но она отодвинула коробочку. Волна облегчения, такая сильная, что у меня закружилась голова, накрыла меня. Она отказала ему и выбрала меня. Нас.

Бай вскочил, явно взбешенный и направился к паланкину, даже не взглянув в мою сторону. Лин Вань осталась сидеть под ивой, маленькая фигурка в синем халате, прямая и гордая. Я подошел к ней, когда процессия Бая скрылась за воротами.

— Что он хотел? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она не плакала.

— Он хотел купить меня, Мастер за нефритовое долото.

— И какова была цена?

— Предательство. Он сказал, что вы не успеете. Что вы падете.

— А ты?

— А я сказала, что предпочитаю быть живым инструментом в ваших руках, чем мертвым украшением в его коллекции.

Я посмотрел на неё. В груди разлилось тепло, заглушающее боль в раненой руке.

— Ты глупый ученик, — сказал я хрипло. — У Бая отличный чай и мягкие ковры.

— Я не люблю мягкое, — она встала и отряхнула колени. — Я люблю настоящее, — она посмотрела на мою руку. — Вам нужно сменить повязку, Хань Шуо. Вы побледнели. И... нам пора работать. У нас осталось пятнадцать дней.

— Пятнадцать дней, — повторил я. — Мы успеем. Теперь я знаю точно.

Потому что теперь я строил этот Павильон не для Императора и не для того, чтобы вернуться на Небо. Я строил его, чтобы доказать этой девочке, что она не зря в меня поверила.

Вечер опустился на усадьбу, рабочие разошлись спать. Мы сидели в моей комнате. Я позволил ей сменить мне повязку.

— Рана затягивается, — сказала она, осматривая шов. — Краснота спала. Вы быстро исцеляетесь. Быстрее, чем обычный человек.

— У меня все еще остались кое-какие резервы ци, — ответил я. — Но они истощаются. Земля вытягивает силы.

Лин Вань завязала узел и села рядом на пол, обхватив колени руками.

— Мастер, — сказала она тихо. — Бай сказал странную вещь. Он назвал меня «алмазом в пыли». И он смотрел на меня... как мужчина смотрит на женщину. Мне кажется, он знает.

— Он подозревает, — кивнул я. — Бай умен, у него звериное чутьё, но у него нет доказательств. Пока ты носишь мужскую одежду и печать Мастера, ты под моей защитой. Императорский закон гласит: «В доме мастера нет мужчин и женщин, есть только ранги». Пока ты мой заместитель, ты неприкосновенна.

— А если... если он попытается сорвать с меня одежду силой? Чтобы доказать?

— Тогда ему придется сначала пройти через меня, — я протянул руку и коснулся её щеки. Теперь я делал это осознанно, а не в бреду. — Лин Вань.

— Да?

— Я хочу сделать тебе подарок.

Достал из-под подушки деревянную шпильку. Я вырезал её, когда боль не давала уснуть. Это была простая шпилька из темного сандала, но на конце я вырезал крошечный бутон лотоса, готовый распуститься.

— Дерево живое, — сказал я, вкладывая шпильку в её ладонь. — Оно теплое и будет хранить твои волосы, когда... когда ты сможешь распустить их и быть собой.

Она взяла шпильку, как величайшую драгоценность.

— Лотос... — прошептала она. — Символ чистоты, растущей из грязи.

— Это ты, — сказал я. — Ты растешь в грязи этой стройки, но остаешься чистой. Носи её. Пока прячь под шапкой, но знай, что она там.

Она подняла на меня сияющие глаза.

— Я буду носить её всегда, Хань Шуо.

В этот момент между нами проскочила искра, которая могла бы зажечь лес. Я наклонился к ней, наши лица были так близко, что я чувствовал её дыхание на своих губах. Она не отстранилась, губы приоткрылись, глаза закрылись. Одно движение — и я поцелую её и нарушу все законы Неба и Земли.

Но в этот момент за дверью раздался грохот.

— Мастер! Мастер Хань! — кричал Тигр. — Беда!

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Очарование рассыпалось.

— Что?! — рявкнул я, вскакивая с кровати.

Дверь распахнулась, на пороге стоял запыхавшийся бригадир.

— Понтоны! — хрипел он. — Кто-то открыл шлюзы выше по течению! Вода прибывает! Нас сносит!

Мы с Лин Вань переглянулись. Бай. Это был его прощальный подарок. Не удалось подкупить — решил утопить.

— Все на реку! — закричал я, забыв о боли. — Крепите тросы! Лин И, бери багры! Мы не отдадим реке нашу работу!

Мы выбежали в ночь, навстречу ревущей воде, оставив недосказанные слова и неслучившийся поцелуй в тишине комнаты. Но шпилька из сандала осталась зажатой в руке Лин Вань, как талисман против любой беды.

 Повествование от лица Лин И

Ленивая и спокойная река еще днем превратилась в черного дракона, который вырвался из цепей. Мы бежали к берегу сквозь темноту, и рев воды заглушал даже стук моего сердца.

Воздух был насыщен сыростью и запахом тины, поднятой со дна. Шлюзы выше по течению открыли полностью, это было очевидно. Уровень воды поднимался на глазах, пожирая берег, кусты ивняка и наши мостки. Факелы рабочих метались во тьме, как испуганные светлячки.

— Держите! Навались! — ревел Тигр.

Я выбежала на мокрый песок и замерла от ужаса. Зрелище было катастрофическим, течение усилилось втрое. Огромные плоты, на которых стояли собранные конструкции крыши Павильона, плясали на волнах, натягивая канаты до предела. Пеньковые тросы, толщиной в руку, звенели как струны. Они были привязаны к вековым ивам на берегу, но деревья стонали. Корни одной из ив уже показались из земли, почва вокруг ствола трескалась.

Если дерево упадет или трос лопнет, понтоны унесет. Их разобьет о опоры городского моста ниже по течению. Месяц работы, императорский кедр, наша надежда — всё превратится в щепки.

— Мастер! — Тигр подбежал к нам, его лицо было мокрым от брызг и пота. — Течение слишком сильное! Центральный плот срывает! Трос перетирается о камни!

Хань Шуо мгновенно оценил ситуацию. Он был бледен, его раненая рука была прижата к груди, но в здоровой он сжимал топор.

— Нужно завести дополнительные растяжки! — крикнул он, перекрикивая шум воды. — Вяжите тросы к каменным столбам ворот!

— Не хватит длины! — отозвался Ли. — И у нас нет времени вязать узлы! Смотрите!

Раздался зловещий треск. Ива, державшая главный плот, накренилась, земля осыпалась в бурлящую воду.

Хань Шуо бросился вперед.

— Нет! — закричала я, хватая его за здоровый рукав. — Вы не удержите его руками, Мастер! Вы порвете швы!

— Я не буду стоять и смотреть, как гибнет моя работа! — он рванулся, его глаза горели безумным огнем.

Он был готов вцепиться в канат зубами. Он был в отчаянии. Я посмотрела на реку, на натянутые струны канатов. На огромную массу воды, давящую на плоты. Это была физика. Грубая сила. Бороться с силой реки силой рук — бесполезно. Даже сотня рабочих не удержит такой вес. Нам нужно что-то другое.

В голове всплыли страницы из старого трактата «Канон воды и дерева», который отец заставлял меня учить наизусть. Там описывалось, как древние мастера усмиряли бурные потоки при строительстве плотин.

«Не борись с потоком, раздели его. Или дай ему то, что тяжелее воды».

— Железное дерево! — выдохнула я.

— Что? — Хань Шуо обернулся ко мне.

— Нам нужны якоря! — закричала я, хватая его за плечи. — Мы не удержим плоты с берега! Вектор тяги неправильный! Нас стягивает в воду! Нам нужно бросить якоря сверху по течению!

— У нас нет якорей! — прорычал Тигр. — Мы не на корабле!

— У нас есть железное дерево! — я указала на штабель черных бревен, лежащих у забора. Это были заготовки для свай. Тему — дерево настолько плотное, что оно тонет в воде, как камень. — Оно тяжелое!

Глаза Хань Шуо расширились. Он понял.

— Бросить их с мостков... выше по течению... на длинных тросах, — пробормотал он. — Они лягут на дно и будут работать как тормоз. — Он повернулся к рабочим. — Слушать Лин И! — его голос перекрыл рев стихии. — Тащите бревна железного дерева! Все! Быстро! Вяжите их к носу плотов! — Рабочие колебались секунду. Бросать драгоценный материал в воду? — Живо! — рявкнул Мастер, и в его голосе прозвучала та самая небесная власть.

Работа закипела. Это был адский труд. Бревна весили сотни цзиней. Мужики, скользя в грязи, катили их к воде, используя ваги и рычаги. Я была в центре хаоса.

— Тигр! Вяжи мертвым узлом! — командовала я, стоя по колено в ледяной воде. — Не к берегу! К плоту! К передней балке!

Мы подкатили первое бревно к краю уцелевших мостков, которые находились выше дрейфующих понтонов.

— Раз, два, взяли!

Тяжелый всплеск. Черное бревно ушло под воду, увлекая за собой толстый канат, привязанный к носу уплывающего плота. Канат натянулся, врезался в воду и завибрировал. Плот дернулся, его движение замедлилось. Тяжесть железного дерева, волочащегося по дну, сработала как тормоз.

— Еще! — кричал Хань Шуо. — Нужно еще два!

Мы катили второе бревно. Мои руки скользили по мокрой коре. Я упала в грязь, кто-то наступил мне на ногу, но я не чувствовала боли.

Мы сбросили второе бревно, потом третье. Три черных якоря ушли на дно. Плоты, которые минуту назад рвались на волю, как дикие кони, теперь замерли. Они качались на волнах, вода захлестывала настил, но они больше не двигались вниз по течению. Натяжение на береговых тросах ослабло. Ива перестала трещать.

— Держат! — заорал Тигр Ли, поднимая кулак в небо. — Держат, проклятые!

Рабочие разразились радостными криками. Кто-то упал на песок от изнеможения, кто-то смеялся нервным смехом. Я стояла в воде, дрожа от холода и пережитого ужаса. Мой новый халат превратился в грязную тряпку, сапоги хлюпали.

Ко мне подошел Хань Шуо, который был весь в грязи. Его повязка на руке промокла, но он, кажется, забыл о ней. Он смотрел на реку, где наши конструкции гордо противостояли потоку, а потом посмотрел на меня. В темноте, освещенной лишь факелами, его глаза сияли.

— Ты спас Павильон, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты вспомнил про железное дерево. Я думал о канатах, а ты подумал о дне.

— Я просто... испугался, — призналась я, стуча зубами. — Я не хотел, чтобы все рухнуло.

Он шагнул ко мне, положил здоровую руку мне на затылок и притянул мой лоб к своему плечу. Короткий, мужской, братский жест для всех, но для меня это было объятие.

— Ты не просто инструмент, Лин Вань, — шепнул он мне в макушку. — Ты — фундамент.

Вода начала спадать только к рассвету. Река, насытившись своей яростью, возвращалась в русло, оставляя на берегу ил, мусор и вырванные кусты. Наши плоты уцелели. Крыша Павильона, накрытая брезентом, не пострадала. Только нижние венцы намокли, но для кедра это было не страшно.

Грязные и опустошенные мы сидели на крыльце мастерской. Дядюшка Шэнь разносил горячий суп. Хань Шуо сидел, привалившись к колонне. Его лицо было серым от усталости, левая рука висела плетью, сила ушла, а боль вернулась.

— Нужно проверить рану, — сказала я, присаживаясь рядом с миской супа.

— Позже, — отмахнулся он. — Сначала нужно решить другую проблему.

— Какую?

— Кто открыл шлюзы.

К нам подошел Тигр, который мял в руках шапку.

— Мастер Хань, — прогудел он. — Мои парни прошлись вверх по берегу до самой плотины.

— И что?

— Сторож шлюза исчез, дверь в будку выбита, а на грязи следы лошадей, подкованных по-городскому. И еще...

Ли протянул ладонь. На ней лежал предмет. Это была подвеска от веера. Шелковая кисть фиолетового цвета с маленькой нефритовой бусиной. Хань Шуо взял кисть, его пальцы сжались.

— Фиолетовый шелк, — произнес он. — Цвет дома Бай.

— Он даже не скрывается, — прошептала я. — Он оставил это специально? Как насмешку?

— Или как предупреждение, — Хань Шуо поднялся, гнев придал ему сил. — Он думал, что вода смоет и плоты, и улики, но вода отступила.

Он повернулся к Тигру.

— Собери людей, Тигр, у нас осталось двенадцать дней. Теперь мы будем работать в две смены, и выставь охрану. Вооружи парней топорами. Если кто-то чужой подойдет к берегу ближе чем на сто шагов — ломайте ноги. Я отвечу перед законом.

— Будет сделано, Мастер! — рявкнул Тигр. Теперь он смотрел на Хань Шуо не как на сумасшедшего художника, а как на полководца. — И... Лин И.

Бригадир повернулся ко мне и неуклюже поклонился.

— Спасибо за якоря, парень, у тебя голова варит. Мы бы не додумались топить бревна.

Я покраснела под слоем грязи.

— Это было в старых книгах, — пробормотала я.

— Книги книгами, а в воду полез ты, — хмыкнул Ли. — Мы с парнями решили... в общем, ты свой. Если этот хлыщ Бай снова приедет, мы ему колеса от паланкина открутим.

Он ушел к рабочим. Хань Шуо посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— Ты завоевал армию, Лин И. Это сложнее, чем построить дворец.

— Я не хотел армии, Мастер. Я просто хотел спасти вашу работу.

— Нашу работу, — поправил он. — Идем, мне нужно сменить повязку. А потом мы должны придумать, как достать этот «плавучий остров» из воды, когда приплывем во дворец.

Дни слились в одну сплошную полосу света и тени. Мы спали по три-четыре часа и ели на ходу. Мы достраивали Павильон прямо на воде. Это было странно и прекрасно. Здание росло, покачиваясь на волнах. Стены из ажурных решеток, изогнутые карнизы, покрытые лаком. Я работала над резьбой, Хань Шуо доверил мне внутреннюю отделку.

— Здесь, на центральной балке, — сказал он, показывая чертеж. — Должен быть узор «Тысяча Осеней». Листья клена, несомые ветром. Это твоя задача.

— Но это самая видная часть, Мастер!

— Именно поэтому ее делаешь ты. Твоя рука легче моей. Вложи в нее то, что ты чувствуешь.

Я резала клен и вкладывала в каждый листок свою тоску, свою надежду и свою тайную любовь. Я вырезала не просто листья, а спрятала в переплетении ветвей два иероглифа: Шуо (Северная луна) и Вань (Нежность). Они были так замаскированы завитками, что увидеть их мог только тот, кто знал, куда смотреть. Это было мое послание, мой след в вечности.

Хань Шуо почти восстановился. Его рука заживала с невероятной скоростью, подтверждая его слова о небесном происхождении. Он снова работал в полную силу. Но между нами что-то изменилось. Мы больше не говорили о чувствах. Мы боялись спугнуть хрупкое равновесие. Мы общались взглядами, прикосновениями при передаче инструментов, короткими фразами.

«Подай резец» (пальцы касаются пальцев. Искра). «Пить хочешь?» (взгляд, полный заботы). «Иди спать, Лин Вань» (низкий и теплый голос, как мех).

Мы жили в коконе, сотканном из работы и безмолвной близости и мы оба знали, что скоро этот кокон разорвется.

Настал двадцать седьмой день. Новолуние, павильон был готов. Величественный и легкий он стоял на огромных плотах, словно сотканный из воздуха и лака. Золотые прожилки на темном дереве (наш стиль «шрамы дракона») сияли в лучах заходящего солнца.

Мы убрали леса и вымыли палубу плотов.

— Пора, — сказал Хань Шуо.

Мы отвязали железные якоря, и течение подхватило плоты. Это была самая странная процессия в истории столицы. По реке плыл Дворец.

Впереди, на лодке, плыли Тигр и его люди с баграми, расчищая путь. Сзади, на рулевом весле огромного плота, стоял Хань Шуо. Ветер развевал его белые волосы и черный плащ. Он был похож на капитана призрачного корабля. Я стояла рядом с ним.

Берега реки были усыпаны людьми. Весть о том, что «Безумный Мастер» сплавляет дом по воде, разлетелась по городу. Люди бежали по набережным, указывали пальцами, кричали.

Мы проплывали под арочными мостами. Зазор между крышей павильона и сводом моста составлял всего пару цуней. Каждый раз толпа ахала, ожидая удара, но расчеты Хань Шуо были безупречны. Мы проходили чисто.

Солнце село, мы зажгли фонари на углах крыши Павильона и теперь он плыл как сияющий корабль-призрак. Впереди показалось озеро Тайе и огни Императорского дворца. Там нас ждали.

Бай стоял на пристани в окружении стражи. Император наблюдал с высокой террасы. Мы подвели плоты к острову посреди озера.

— Стоп! — скомандовал Хань Шуо.

Якоря полетели в воду, павильон замер точно напротив фундамента — каменного основания, которое торчало из воды. Теперь предстояло самое сложное. Операция, которую мы репетировали в уме сотни раз. Перенос здания с воды на камень.

— Открывайте задвижки! — крикнул Хань Шуо.

Это была моя идея, ведь понтоны были полыми внутри. Мы открыли пробки, вода хлынула внутрь плотов, плоты начали медленно погружаться. Толпа на берегу замерла в ужасе. Они думали, что мы топим дворец.

Но Павильон стоял на высоких временных опорах на самих плотах. По мере того как плоты тонули, здание опускалось... опускалось... пока его основание не коснулось каменного фундамента острова.

Щелк. Звук был глухим и тяжелым. Шипы вошли в пазы, стыковка произошла. Плоты продолжали тонуть, уходя из-под здания, оставляя его стоять на камне.

— Обрубить тросы! — крикнула я.

Рабочие перерубили крепления. Утонувшие плоты легли на дно озера (их мы достанем потом), а Павильон Тысячи Осеней остался стоять над водой, словно парящий цветок лотоса.

Тишина висела над озером несколько секунд, а потом взорвалась. Император хлопал в ладоши. Мы с Хань Шуо стояли на пристани острова, мокрые, уставшие, но победившие. Мы смотрели друг на друга. В его глазах отражались огни нашего творения.

— Мы сделали это, — выдохнул он.

— Да, Мастер.

— Идем. Нас зовут к трону.

Император спустился к нам по мраморной лестнице. Неслыханная честь.

— Хань Шуо! — воскликнул он. — Ты превзошел сам себя. Это не архитектура, а магия.

— Это точный расчет, Ваше Величество, — поклонился Хань Шуо.

— И кто этот юноша? — Император указал на меня. — Тот самый, что придумал якоря? Нам донесли о твоей смекалке.

Я упала на колени, уткнувшись лбом в камень.

— Лин И, Ваше Величество. Недостойный ученик.

— Встань, Лин И. Ты заслужил награду, проси, чего хочешь.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Советником Баем, который стоял за спиной Императора. Его лицо было перекошено от злобы, но он молчал. Он проиграл этот раунд.

— Мне ничего не нужно, Ваше Величество, — сказала я. — Только честь служить моему Мастеру.

Император рассмеялся.

— Верность! Редкий товар. Хорошо. Хань Шуо, мы даруем тебе титул Небесного Зодчего Первого Ранга. И... мы прощаем твою вину. Ты свободен от ссылки.

Мир вокруг меня пошатнулся. Свободен. Это значило, что Врата открыты, он может уйти.

Хань Шуо стоял прямо и не выглядел радостным. Он смотрел на Императора странным, тяжелым взглядом.

— Благодарю, Ваше Величество, — произнес он медленно. — Но я прошу отсрочки.

— Отсрочки? — удивился Император. — Ты хочешь остаться в грязи земного мира?

— У меня есть... незавершенное дело, — Хань Шуо посмотрел на меня. — Я должен обучить своего ученика и передать мастерство. Иначе кто будет чинить этот Павильон через сто лет?

Сердце мое забилось так сильно, что, казалось, сломает ребра. Он остался ради меня. Император лишь пожал плечами.

— Твоя воля. Живи среди людей, если хочешь. Но Павильон наш и сегодня мы празднуем!

Начался пир, фейерверки взлетали в небо, отражаясь в озере. Мы с Хань Шуо стояли в тени колонны нашего творения.

— Вы отказались от Неба, — прошептала я.

— Небо подождет, — ответил он, глядя на профиль моей щеки. — Там холодно, Лин Вань, а здесь есть кто-то, кто умеет зашивать раны шелком. — Он взял меня за руку. — Но Бай не остановится, — добавил он мрачно. — Он унижен и теперь пойдет на все, лишь бы нас уничтожить.

— Пусть пытается, — ответила я, сжимая его пальцы. — У нас есть железные якоря.

Повествование от лица Хань Шуо

Тишина, наступившая после сдачи Павильона, звенела в ушах. Двадцать семь дней мы жили в ритме бешеной скачки, когда сердце бьется в унисон с ударами молотка. А теперь все стихло. Император получил свою игрушку, и поэтому сейчас наложница Лан прогуливалась по галереям Павильона Тысячи Осеней, шурша шелками, а мы вернулись в усадьбу на Северном холме.

Я сидел в своем кресле в мастерской, наблюдая за Лин Вань, которая разбирала инструменты, медленно и методично очищала стамески от смолы и точила лезвия на мокром камне. Шших. Шших. Она сняла свою нефритовую печать, символ власти, которую я ей дал, и положила на мой стол полстражи[1] назад.

— Я больше не замещаю вас, Мастер, — произнесла она с той скромной улыбкой, от которой у меня внутри все перевернулось. — Я снова просто ученик.

Она ошибалась, ведь больше не может быть просто учеником. Она намного больше, чем ученик. Я смотрел на её профиль, освещенный солнцем, на плавный нежный изгиб, на прядь волос, выбившуюся из пучка, на тонкую, хрупкую шею, склоненную к работе и к которой так сильно хотелось прикоснуться губами.

В этот момент я окончательно осознал одну простую истину. Я остался здесь ради того, чтобы видеть, как она хмурится, проверяя остроту лезвия ногтем, как она усердно работает над деревом, как сияют её глаза и как она улыбается. Ради этого я отказался от вечности, звездной пыли и совершенной геометрии Небес. Я выбрал жить в грязи, чувствовать боль от заживления ран и это странное, тягучее чувство в груди, похожее на расплавленный воск, который медленно тек и становился все горячее.

Это пугало меня, ведь я привык к контролю. Я архитектор и знаю, как распределять нагрузку на балки, но не знал, как распределить нагрузку на собственную душу, которая вдруг стала слишком тяжелой от привязанности к одному-единственному смертному хрупкому существу.

— Лин И, — позвал я. Привычка называть её мужским именем въелась в язык, хотя теперь, когда мы были одни, это казалось нелепой игрой.

— Да, Мастер? — Она подняла голову.

— Оставь инструменты и иди сюда.

Она подошла, вытирая руки о фартук. В её движениях появилась новая плавность. Или это я стал замечать то, чего не видел раньше? Скорее всего да.

— Что случилось?

— Ничего. Просто... — замялся. Я, который мог спорить с Императором, не знал, что сказать девчонке. Но мне так хотелось, чтобы она просто обратила на меня внимание. — Ты устал, у тебя круги под глазами темнее туши.

— Мы все устали, Мастер, но это хорошая усталость.

— Я хочу, чтобы ты взял выходной. Сходи в город, купи себе... чего ты там хочешь. Сладостей, ткани.

— Выходной? — Она удивленно моргнула. — Но у нас заказ на реставрацию храма Белой Лошади.

— Храм простоял триста лет, постоит еще день. Иди развейся. Я хочу, чтобы ты прогулялся.

На самом деле я хотел побыть один, мне нужно привести мысли в порядок. Её присутствие действовало на меня опьяняюще, я терял концентрацию и из-за этого не мог нормально думать. Мне нужно вернуться к медитации и охладить разум.

— Хорошо, Мастер, — она поклонилась. — Я схожу на рынок и куплю свежего масла тун.

Она ушла, и я остался один в тишине мастерской, но покой не приходил. Вместо формул и чертежей перед глазами стояло её лицо в тот момент, когда мы плыли по реке. Её рука была в моей руке, отчего я вновь почувствовал это призрачное прикосновение. Я встал и с раздражением смахнул со стола свиток.

— Ты становишься сентиментальным дураком, Звездный Лорд, — сказал я вслух. — Ты променял бессмертие на пару карих глаз.

В этот момент во дворе послышался шум и настойчивый, хозяйский стук в ворота. Шэнь пошел открывать и через минуту вернулся, неся в руках длинный плоский ящик, обтянутый фиолетовой тканью.

— Мастер, — старик выглядел встревоженным. — Это от Советника Бая. Посыльный сказал: "Лично в руки мастеру Лин И".

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная волна. Этот мерзавец… Из-за него Лин Вань чуть не погибла, а он продолжает.

— Лин И нет. Давай сюда.

— Но велено лично...

— Дай сюда! — рявкнул я.

Шэнь поспешно отдал мне ящик, и я поставил его на верстак. Фиолетовый бархат. Цвет интриг и яда. Гнусный, отвратный цвет этого наглого, не знающего своего места, змея. Когда-нибудь я поймаю его за хвост и прижгу.

Я открыл крышку. Внутри, на подушке из белого шелка, лежал набор инструментов. Долота, стамески, резцы, молоточек. Все они были произведениями искусства. Рукояти из редчайшего белого нефрита «баранье сало», лезвия из зеленой бронзы с гравировкой. Каждый инструмент был украшен золотой вязью. И в центре, как я и ожидал, лежала записка на надушенной бумаге.

Я не должен был читать. Это было письмо к другому человеку. Но ревность уже сжала мое горло. Я развернул бумагу, читая изящный, летящий почерк змея Бая.

"Юному мастеру, чьи руки способны укротить реку. Я восхищен вашим талантом. То, как вы использовали железное дерево, было достойно полководца. Вы отказались от моего первого дара, сказав, что любите живые инструменты. Я услышал вас. Этот набор сделан лучшим оружейником Империи по древним чертежам. Сталь лезвий закалена в крови дракона, как говорят легенды, а нефрит рукоятей хранит тепло ладони. Примите это как знак моего бескорыстного восхищения. Я дарю без условий и обязательств. Просто красота для того, кто умеет её создавать. Ваш покорный слуга, Бай".

Я скомкал бумагу в кулаке и она вспыхнула синим пламенем. Моя ци вырвалась из-под контроля, желая уничтожить ненавистные слова, а лучше самого Бая. Редкий унылый пепел тоскливо осыпался на пол.

"Бескорыстного восхищения". Ложь. Каждое слово — ложь. Грязная, мерзкая, вонючая ложь.

Бай меняет тактику. Он понял, что Лин Вань нельзя купить золотом или запугать, поэтому решил её очаровать. И мысль привела его к тому, что больное место ремесленника — его инструменты. Поэтому решил сыграть на этом.

Эти стамески были великолепны, даже я это видел и восхищался, но подавлял это чувство. Баланс идеален, заточка острая, нефрит теплый и нескользкий, что только поможет рукам в нелегком деле. Это был царский, обязывающий подарок. Если она примет его, то возьмет в руки часть души Бая. Каждый раз, работая, она будет думать о нем, а я этого очень не хотел.

Дверь скрипнула, отчего я быстро закрыл ящик, но не успел его убрать. Лин Вань вернулась обратно в мастерскую и пока не пошла в город.

— Я забыла кошелек, Мастер, — сказала она, входя, и замерла, увидев фиолетовый ящик на моем верстаке. — Что это?

Я молчал, глядя на неё тяжелым взором. Мне не хотелось говорить, что это от змея Бая, но должен был. Это не мой подарок.

— Это тебе, — произнес я глухо. — От твоего... поклонника.

Она подошла и осторожно открыла крышку. Её глаза расширились и она громко выдохнула.

— Ооо...

На её лице было написано чистое восхищение. Она не могла сдержать своих чувств при виде такого дара. Её пальцы непроизвольно потянулись к нефритовой стамеске, желая дотронуться.

— Это Лунная сталь, — прошептала она, разглядывая предмет. — Я читала о ней. Она не тупится годами. А рукояти... это же хотанский нефрит. Он стоит дороже, чем вся наша мастерская.

Она взяла инструмент в руки и взвесила на ладони. Видимо примерилась, как бы использовала его.

— Идеально ложится в руку, — сказала она мечтательно. — Словно продолжение пальцев.

В этот миг во мне что-то оборвалось. Я увидел, как её пальцы ласкают гладкий камень, подаренный моим врагом, кто хотел убить Лин Вань и сейчас купить. Она забыла об этом? Блеск дорогих игрушек затмил её разум, поэтому она готова его простить?

— Нравится? — спросил я тихим, как шорох змеи в сухой листве, голосом. Она вздрогнула, словно очнувшись от наваждения, посмотрела на меня и испугалась того, что увидела в моем лице.

— Это... очень хорошая работа, Мастер. Но...

— Хорошая работа, — повторил я, подходя к ней ближе. — Да, Бай умеет выбирать наживку. — Я подошел к ней вплотную, так, что от моего дыхания у неё трепетали ресницы. — Дай сюда.

Она послушно протянула мне стамеску, и я взял её, чувствуя холодный камень и идеальную острую сталь, режущую мне пальцы. Я держал в руке вещь, созданную для того, чтобы соблазнять, а не работать ей.

— Ты знаешь, почему плотники не используют нефрит для рукоятей, Лин Вань? — спросил я, вращая инструмент перед глазами, как будто она ничего не стоила.

— Потому что он дорогой?

— Нет. Потому что он холодный. Камень забирает тепло и не отдает его. И еще… — я посмотрел в её пугливые глаза. — Нефрит хрупок и не терпит ударов. Он красиво, но ненадежен, как и тот, кто его подарил.

— Я знаю, кто такой Бай, Мастер. Но инструмент не виноват в грехах мастера. Этим резцом можно вырезать чудесные вещи.

— Этим резцом ты будешь вырезать себе цепи, — отрезал я.

Ревность ударила в голову горячей волной. Я представил, как она будет работать этим инструментов день за днем, как будет беречь его и мысленно благодарить Бая за столько ценный дар. Я не мог этого допустить. Я — единственный источник её мастерства и единственный, кто вкладывает инструменты ей в руки. Не он.

— Эта вещь мертва. В ней нет души, только расчет. — Я со всей силы сжал рукоять. О, как же я хотел его сжечь, но не мог. Не хотел испугать Лин Вань. Нажал большим пальцем на точку напряжения на шейке рукояти. КРАК. Сухой и резкий звук прошелся по мастерской. Нефритовая рукоять переломилась пополам, зеленая крошка посыпалась на пол.

Лин Вань вскрикнула, прижав руки ко рту. Её глаза следили за каждой упавшей крупицей нефрита, и казалось, в её глазах рвался на части мир.

— Мастер!

Я разжал ладонь, отчего осколки дорогого нефрита и лезвие из лунной стали со звоном упали на деревянный пол. Лин Вань посмотрела на осколки, а потом на меня. В её глазах стояли слезы боли за уничтоженную красоту. Для мастера сломать хороший инструмент — грех, который я совершил из ревности. Но я не жалею.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем вы это сделали?

— Он был с трещиной, — солгал я, глядя ей в лицо. — Внутренний дефект. Он бы сломался в руках и поранил бы тебя. Я проверял на прочность, и он сломался. Он не достоин того, чтобы ты им пользовалась.

— Вы сломали его специально! — в её голосе зазвучали нотки гнева. Она впервые повысила на меня голос не в пылу работы, отчего я немного растерялся. — Вы раздавили его! Вы ревнуете!

Это слово ударило меня как пощечина. Она все поняла и была права. Да, я ревную и отрицать не буду. Твои руки не должны держать что-то от другого мужчины.

— Ревнуете к кому? — я шагнул к ней, нависая грозной тенью. Она казалась такой маленькой на моем фоне, и мне нравился этот контраст. Я мог бы её сжать и больше не отпускать. — К Баю? К этой напомаженной кукле?

— Нет! — она не отступила и подняла подбородок, глядя мне в глаза с вызовом. — Вы ревнуете меня к любой вещи, которую дали не вы! Вы хотите контролировать всё. Мою работу, одежду и инструменты. Вы сказали, что я ваш партнер, но ведете себя как... как Император!

— Я защищаю тебя!

— Ломая то, что мне нравится? Это не защита, Хань Шуо. Это тирания.

Она наклонилась и начала собирать осколки.

— Не смей, — сказал я. — Оставь.

— Нет, я соберу и починю золотым швом, чтобы помнить, что даже великий Небесный Мастер может быть мелочным и жестоким.

Она собрала осколки в подол своего халата, выпрямилась и посмотрела на меня с таким разочарованием, что мне захотелось взвыть.

— Я не возьму подарков от Бая, Мастер. Я не предатель, но и не ваша вещь. Я — живой человек, который ценит красоту.

Она собрала оставшиеся инструменты, развернулась и ушла, хлопнув дверью. Я остался стоять посреди мастерской, глядя на пустой бархатный ящик.

Я победил Бая? Нет. Я сыграл ему на руку, показал свою слабость и несдержанность. Какой же я глупец!

— Идиот, — прошептал я, опускаясь на стул и закрывая лицо руками — Какой же ты идиот, Звездный Лорд. Ты ломаешь не нефрит, а её доверие.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Я сидела в своей маленькой каморке, разложив на столе осколки нефрита. Слезы капали на камень, мне было жаль потерянный инструмент, но еще больше мне было жаль то, что произошло между нами. Он сломал его просто так. Просто чтобы показать свою власть, что он может это сделать и будет правым. Или…

Вспомнила его глаза в тот момент. Его золотые глаза были темными и полными муки.

«Он был с трещиной. Внутренний дефект. Он бы сломался в руках и поранил бы тебя».

Лгун. Никакой трещины в камне не было. Но он не лгал про желание защитить. Хань Шуо действительно верил, что все, что исходит от Бая — яд и опасность. И, возможно, он прав. Бай никогда не делал ничего просто так. Но его методы…

Взяла в руки сломанную рукоять и посмотрела на острый скол. Я не буду чинить стамеску золотом, это подарок врага, который пытался меня убить и у него почти получилось. Если починю её, то сохраню связь с Баем, а этого мне не нужно.

Сгребла осколки в тряпку. Лучше выброшу их в реку, чтобы вода унесла подарок Бая и гнев Хань Шуо. Но у меня не осталось инструментов. Мои старые давно затупились и не подходили для тонкой резьбы.

Вечером, когда стемнело, я услышала стук в дверь. Когда я открыла дверь, на пороге никого не оказалось, только на полу лежал сверток из промасленной бумаги. Я подняла его, ощущая всем телом тяжесть, и развернула бумагу. Там лежало три простые стамески. Никакого нефрита или золота, рукояти были выточены из груши, теплого, желтоватого дерева, которое идеально гасит удар. Лезвия были из темной матовой стали, на которой виднелись следы ковки. Простые, обычные, но когда я взяла одну в руку, то она легла в ладонь так, как будто там родилась. На рукояти были вырезаны крошечные бороздки ровно в тех местах, где ложились мои пальцы. Он сделал их под мою руку, учитывая длину фаланг и размер моей ладони. На металле был выбит один маленький знак: «Сердце».

Взглянув вновь на остальные стамески, я заметила записку, написанную на клочке грубой бумаги. "Нефрит холоден, а груша теплая. Сталь я ковал сам и закалял в масле, а не в крови. Она не сломается так легко. Прости за нефрит, я был неправ, но и не позволю тебе держать в руках чужие вещи".

Прижала стамеску к груди. Дерево было теплым. Казалось, он сточил их только что, и скорее всего я права. От его шага гнев улетучился и на его месте расцвела нежная, горькая радость.

Он безумный, невыносимый ревнивец. Но он сделал мне инструменты своими руками. Потратил часы, вытачивая рукояти под мои пальцы. И от этого мое сердце трепетало.

Я вышла во двор, замечая, что в окне мастерской горел свет. Я видела его тень, он снова работал, согнувшись над чертежами, пытаясь заглушить совесть трудом.

Я решила не беспокоить его, только подхватила осколки и пошла к реке. Встав перед черной гладью, раскрыла тряпку, и нефрит посыпался в воду.

— Прощай, Бай, — прошептала я и вернулась в дом. Завтра будет новый день и тогда я начну работать его инструментами.

Повествование от лица Советника Бая

Советник Бай сидел в своем павильоне, кормя золотых рыбок. Слуга, что относил подарок, стоял перед ним на коленях.

— Ну? — спросил Бай, не оборачиваясь.

— Мастер Хань... сломал подарок, господин.

Бай замер и бросил горсть корма в воду. Вода вскипела от жадных ртов ненасытных рыб.

— Сломал?

— Да. Своими руками и в присутствии мальчишки. Они кричали друг на друга, а потом... мальчишка выбросил осколки в реку.

Бай медленно улыбнулся.

— Великолепно.

— Господин? Вы рады? Он уничтожил драгоценность!

— Он уничтожил свое спокойствие, — ответил Бай, вытирая руки шелковым платком. — Он потерял контроль, это главное. Ревность — яд, который действует медленно, но верно. Хань Шуо показал свое слабое место. Мальчишка — не просто ученик, а его сердце, а сердце — это то, куда нужно бить кинжалом. — Бай посмотрел на луну. — Готовьте Тень, — приказал он. — Пора заканчивать эти игры. Если я не могу получить игрушку, я должен ее сломать, чтобы она не досталась никому.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Три дня после сражения инструментами прошли в спокойствии. Я работала новыми стамесками, которые подарил мне Хань Шуо. Рукояти из грушевого дерева потемнели от моих ладоней, впитав масло, воду и тепло, став продолжением моих рук. Они были послушными и мягкими, а сталь, выкованная Мастером, резала твердый тик как масло.

Мы занимались внутренней отделкой Павильона. Император дал нам время до новолуния следующего месяца, чтобы создать всю мебель, в которой так нуждалась наложница Лан. Казалось, эта работа никогда не закончится.

Вечерами мы сидели в саду. Хань Шуо больше не прятался в своей комнате и показывался мне. Он приносил чертежи, а я заваривала чай. Мы разговаривали о древесине, о звёздах, о том, как меняет цвет лак при разной влажности. Бай забылся, словно его никогда и не существовало.

Но спокойствие длилось недолго. В ту ночь было ветрено. Сухой, горячий ветер дул с юга, шелестя сухими листьями бамбука. Я всегда спала чутко, привыкнув просыпаться от любого шороха. Сказался страх перед мачехой, которая, я уверена, все еще искала меня, чтобы насильно выдать замуж.

И именно чуткость спасла. Я почуяла едкий, горячий запах дымящегося масла и смолы. Я медленно раскрыла глаза и села на циновку. Сердце пропустило удар, предчувствуя беду. В окне, заклеенном рисовой бумагой, плясали оранжевые отсветы.

— Пожар!

Я выскочила во двор, не тратя времени на обувь. Зрелище, представшее передо мной, было страшным. Восточный склад, где хранились запасы драгоценного золотого наньму и готовые резные панели для тронного зала, был охвачен языками пламени.

Огонь, как оголодавший дух, вышедший из Диюя, ревел и поглощал дерево. А ветер, такой же оголодавший злой дух, раздувал его, бросая искры на крышу основной мастерской, желая спалить и её.

— Воды! — закричал я во все горло, срывая голос. — Тигр! Шэнь! Горим!

Дверь Западного крыла распахнулась, на улицу вылетел Хань Шуо, одетый в исподнее, босой, с распущенными волосами. Увидев огонь, он на миг замер, его лицо исказилось от ярости.

— Склад! — выдохнул он. — Там панели!

И бросился прямо к огню.

— Нет! — я кинулась ему наперерез, хватая за руку. — Стой, Хань Шуо! Там пекло! Крыша сейчас рухнет!

— Пусти! — он попытался вырваться, в его глазах отражалось безумие. Он меня не видел. — Там месяц работы! Там сердце Павильона! Там Лин И!

— Ты сгоришь! — повисла на нем всем весом. — Дерево мертвое! Ты живой! Ты умрешь! Не пущу!

В этот момент из бараков выбежали рабочие. Сонные и полуодетые они застыли в ужасе, но голос Тигра привел их в чувство.

— Ведра к колодцу! Живо! Ломайте стену, чтобы огонь не перекинулся на дом!

Начался хаос битвы со стихией. Люди передавали ведра друг другу. Вода шипела, испаряясь и не долетая до пламени. Жар был таким, что опалял брови даже на расстоянии десяти шагов. Мы с Хань Шуо, забыв о рангах, таскали воду наравне со всеми. Он, стиснув зубы, работал больной рукой, и от этого мое сердце сжималось в тисках.

— Мастер! — крикнул Шэнь. — Ветер меняется! Искры летят на жилой дом!

— Мочите крыши! — скомандовал Хань Шуо. — Плевать на склад! Спасайте дом и чертежную!

— Мы полезли на крыши, я, поскальзываясь на черепице, поливала её водой. Внизу ревело пламя, пожирая драгоценный лес. Я слышала, как трещат и лопаются бревна наньму, которые стоят дороже золота.

И случайно, в отблесках огня, я увидела тень. За забором у дальней стены мелькнула фигура в черном. Человек стоял и смотрел на пожар, словно наслаждаясь зрелищем. Потом он поднял руку. Словно в прощальном жесте, и растворился в ночи.

К рассвету огонь утих. От склада остались лишь черные, дымящиеся остовы. Запах мокрой золы и горелого дерева висел над усадьбой тяжелым траурным пологом. Мы стояли посреди двора, черные от сажи, мокрые и измученные. Тигр подошел к Мастеру, виновато комкая шапку.

— Мы не уберегли, Мастер. Проспали. Кто-то перелез через стену с заднего двора, облил все маслом и поджег. Сторожа нашли у ворот… с пробитой головой. Он жив, но очень плох.

Хань Шуо казалось не слушал, он мог только смотреть на пепелище пустыми безжизненными глазами.

— Панели… — прошептал он. — Резные панели с фениксами. Я резал их месяц. — Он шагнул в дымящиеся руины.

— Осторожно, Мастер! Там горячо!

Но он не слушал, только ходил среди углей, вороша их носком сапога, а потом наклонился и поднял что-то. Это оказался кусок обугленной доски. Все, что осталось от центральной панели трона. Хань Шуо стоял, держа этот черный кусок, и его плечи дрожали.

Я не выдержала, ноги подкосились, и я опустилась прямо в грязь, смешанную с пеплом. Слезы хлынули из глаз от отчаяния. Это моя вина. Бай мстит мне за то, что я выбросила его подарок. Он решил уничтожить Хань Шуо, чтобы добраться до меня и тоже уничтожить. Я проклятье этого дома. Все, к чему я прикасаюсь, рушится. Мне лучше уйти, чтобы еще больше не причинять вреда Мастеру.

Я закрыла лицо грязными ладонями и заплакала. Тихий плач постепенно стал громче, перетекая в рыдания, которые рвали мою грудь. Вся усталость, весь страх последних недель, вся боль от сокрытия правды, все это выплескивалось наружу.

— Я не могу… — шептала я сквозь слезы. — Я больше не могу… Это конец…

Рабочие, видя мою истерику, отошли подальше. Тигр увел людей, бормоча что-то о проверке владений. Мы остались одни среди руин. Я, маленькая жалкая фигура в мужской одежде, сидела в грязи, раздавленная чувством вины.

Хруст углей и шум шагов незаметно приблизились. На меня упала тень. Хань Шуо опустился на колени рядом со мной, прямо в черную жижу. Он бросил обугленную доску и взял меня за плечи.

— Лин И, — его голос был хриплым, но мягким. — Посмотри на меня.

Я мотала головой, не отнимая рук от лица. Я не хотела, чтобы он видел меня такой слабой и сломанной. Я виновна в том, что произошел пожар.

— Уходи, — всхлипнула я. — Выгони меня. Это из-за меня. Бай сжег склад, потому что я выбросила его подарок. Я только приношу несчастье. Без меня ты сможешь снова жить спокойно.

— Глупая, — сказал он. — Глупая, маленькая девчонка.

Он силой развел мои руки и поднял заплаканное, перемазанное сажей лицо. В глазах Хань Шуо стояла такая боль и такая нежность, что у меня перехватило дыхание. Я прочувствовала все, что находилось внутри него.

Он достал рукав своей нижней рубахи, единственное чистое, что на нем осталось, и начал осторожно вытирать мое лицо, как будто стирал пыль с драгоценной вазы.

— Ты не приносишь несчастье, — говорил он тихо, стирая сажу с моих щек. — Ты принесла жизнь в эту гробницу. До тебя здесь жили только чертежи и гулял холод.

— Но панели… — я всхлипнула. — Твоя работа… Все сгорело…

— К черту панели! — вдруг выкрикнул он. — Это просто дерево! Оно растет в лесу! Мы вырежем новые! В этом нет никаких сложностей! — Он схватил меня за плечи и встряхнул, пытаясь меня таким образом успокоить. — Ты понимаешь? Когда я увидел огонь, то подумал, что ты там. Что ты присматриваешь за складом. Да, панели жалко, но твоя жизнь ценнее. У меня сердце остановилось, Лин Вань. Я — бессмертный, который забыл, что такое смерть. Но в этот миг умер от страха за тебя.

— За меня? — Я замерла, глядя в его глаза.

— За тебя. Если бы сгорел весь этот проклятый город, но ты осталась цела, то я бы построил его заново. Но если бы сгорела ты... мне тогда не нужен ни Павильон, ни Небо.

Он вдруг резко притянул меня к себе и обнял, прижимая к своей груди. Я уткнулась носом в его мокрую, пахнущую гарью рубаху, и слышала, как колотится его сердце. Так мог обнимать отнюдь не мастер ученика, а мужчина женщину, который чуть не потерял самое дорогое. Он зарылся лицом в мои волосы, с которых слетела шапка. Его руки гладили меня по спине, по плечам, успокаивая и защищая.

— Тише... тише... — шептал он. — Мы живы. Мы здесь. Это главное.

Я обняла его в ответ. Мои руки сомкнулись на его спине, как клещи.

— Хань Шуо... — прошептала я. — Я боюсь. У нас нет материала и нет времени.

— У нас есть мы. И у нас есть злость. Мы все сделаем. — Он отстранился, но не отпустил. Взял мое лицо в свои ладони, глядя прямо в душу. — Бай думает, что сломал нас, но это не так. Он забыл, кто мы.

— Кто?

— Мы плотники, Лин Вань. Мы умеем работать с тем, что есть. Если сгорел кедр — мы возьмем дуб. Если сгорел дуб — мы возьмем камень. Если нет камня — мы построим из пепла и крови. — Он поднялся и потянул меня за собой. — Вставай. Хватит слез. Слезами пожар не тушат.

Я встала, пошатываясь. Его уверенность вливалась в меня, вытесняя отчаяние.

— Что мы будем делать, Мастер?

Хань Шуо оглядел пепелище. Его взгляд изменился. Он снова стал архитектором, решающим задачу.

— Сгорели резные панели, — сказал он. — У нас нет времени искать новый наньму и сушить его. Значит, мы не будем делать резьбу.

— Но тронный зал не может быть пустым!

— Мы вставим разные материалы. У меня в подвале, куда огонь не смог попасть, лежат запасы перламутра и слоновой кости. И... — он хищно улыбнулся. — У нас есть много отличного угля. Нет, не так.

— Угля?

— Да. Я придумал. Если обжечь дерево правильно, то оно станет черным, как ночь, и твердым, как железо. Такое дерево очень долговечно, оно не гниет. — Хань Шуо поднял с земли обугленный кусок, который недавно бросил. — Бай хотел сжечь нашу работу и у него получилось. Но он дал нам новую идею. Мы подарим Императору трон из черного, обожженного дерева, с серебряными узорами. Скажем, что символ возрождения из пепла и что Империя, прошедшая через огонь, становится лишь крепче.

— Это... это гениально, — выдохнула я. — И дерзко.

— Это наш ответ. Иди умойся, Лин Вань, и ложись спать. Завтра мы начинаем жечь, но теперь сами. — Он сжал мою руку на прощание. — И спасибо, что не дала мне прыгнуть в огонь.

— Я берегла свой инструмент, — улыбнулась я сквозь разводы сажи, возвращая ему его же слова.

Он хрипло и устало рассмеялся, и мы разошлись по своим каморкам. Я чувствовала, что стена между нами стала тоньше рисовой бумаги. Мы прошли огонь и воду, и теперь готовы были идти дальше.

Проспав несколько часов, мы вновь встали на работу. Рабочие, увидев, что Мастер не рвет на себе волосы, а спокойно раздает указание, успокоились и воспряли духом. Они стали работать намного быстрее, чем прежде.

— Тигр! — командовал Хань Шуо. — Тащи сюда сосновые щиты и факелы. Мы будем делать драконью чешую.

Мы начали работу. Я смотрела и поражалась, как так красиво выходит. Настоящее искусство огня. Верхний слой вспыхивал, чернел, трескался, создавая красивые резкие переливы, потом его мы чистили жёсткими щетками и покрывали маслом. Результат был ошеломляющим. Дерево становилось бархатисто-черным, с серебристым отливом. Это выглядело строго, благородно и немного зловеще, но представляя такие доски внутри Павильона, становилось понятно, что они подходят идеально.

— Это цвет гнева, — сказала я, проводя рукой по готовой панели. — И цвет силы. Бай мерзок, но он подтолкнул нас к изумительной идее.

В середине дня, как раз в разгар работы, к воротам подъехал всадник, который представился посыльным от Бая.

— Советник Бай выражает соболезнование по поводу… несчастного случая, произошедшего у вас недавно, — произнес посыльный с ухмылкой. И даже не скрывал своего превосходства. — Он предлагает помощь. У него есть мастера, которые смогут закончить работу за вас. За скромную плату, разумеется.

Хань Шуо послушав его, медленно вышел к воротам. Он был черен от сажи и напоминал демона из Диюя, в руке держал факел, оранжевые язычки которого сменили цвет на синий. Его глаза вспыхнули золотом, показывая, как он зол.

— Передай Советнику, — тихо и медленно начл он, — что мы не нуждаемся в его помощи. И передай ему вот это.

Он бросил посыльному мешочек. Тот поймал его, развязал и побледнел. Из мешочка высыпалась горсть сажи и пепла.

— Скажи ему, что феникс рождается из пепла, а крысы в пепле задыхаются.

Глаза посыльного начали источать злобу. Он ничего не сказал, только развернул коня и ускакал, больно ударив коня.

— Теперь змея знает, что мы не сдались. Бай будет в ярости и снова начнет делать какие-то козни.

— Пусть злится, — ответила я, сжимая в руке стамеску. — Злость делает его неосторожным. А когда он споткнется, то тогда и наступит его крах.

Мы вернулись к работе. У нас не было времени на то, чтобы прохлаждаться. И сама работа нас увлекала. Мы создавали шедевр из руин, и каждое прикосновение к черному дереву было клятвой, что нас не сломить. Что мы такие же, как и это дерево. Нас сожгли и уничтожили, но в этом превращении мы стали более прекрасным, чем были.

Но внутри меня рос новый страх. Я видела, как Хань Шуо смотрел на меня вчера. Если Бай узнает не только то, что я женщина, а то, что я значу для Хань Шуо, то тогда он ударит не по дереву, а по мне, чтобы уничтожить его, ведь он его главный враг.

Нужно стать сильнее и нужно научиться защищаться. Если я не стану сильной, то тогда Бай легко нас уничтожит.

Вечером, когда все уснули, я достала из тайника кинжал и начала тренироваться. Мои движения были неуклюжими и нелепыми, но только так я могла стать сильнее и не быть слабым звеном.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Мы переехали на остров. Теперь наш мир сузился до клочка суши посреди озера, окружённого туманной водой. Здесь нас никто не мог тронуть. Город с его шумом, пылью и интригами остался за полосой воды, словно на другом берегу бытия. Здесь находились только мы, крик птиц и Павильон, который вырастал из каменного фундамента, как чёрный цветок лотоса. Здесь мы могли спокойно завершить свою работу без мстительных помех.

Решение Хань Шуо использовать обожженное дерево оказалось мудрым. Темное дерево, как казалось, выглядело величественно, а не траурно, как все думали. Мы работали над резьбой, поскольку та сгорела в пожаре с легкой руки Советника Бая. Теперь мы создавали узор из перламутра и серебра на углях.

Я сидела на лесах под самым потолком главного зала, держа в руках крошечный резец, и врезала кусочки перламутра в черное дерево.

— Осторожно с краями, — голос Хань Шуо донесся снизу. — Перламутр хрупок. Если треснет, то придется менять весь фрагмент, поэтому будь аккуратнее.

Я взглянула вниз. Мастер стоял в центре зала, изучая игру света на полу. За последние дни он сильно изменился и не был похож на себя прежнего. Его рана пугающе быстро зажила, оставив лишь тонкий белый шрам. Но исцелившись, он казался… прозрачнее. Его кожа светилась изнутри белым, лунным светом, особенно в сумерках. Его волосы и без того седые казались сотканными из чистого серебра. Он меньше ел, меньше спал, но при этом не выглядел уставшим, скорее полным сил и ци, от которой воздух вокруг него становился холодным. Я чувствовала, как он отдалялся все дальше от человеческой сути. Словно завершение Павильона было ключом, отпирающим его земную темницу. И он… уйдет.

— Знаю, Мастер. Я дышу через раз, — отозвалась я.

— Хорошо. К вечеру мы должны закончить пояс созвездий.

Мы делали потолок в виде карты звездного неба. Хань Шуо нарисовал её по памяти. Он знал расположение каждой звезды не так, как звездочеты, а как садовник, который знает цветы. Он родился на небесах, и титул Звездного Лорда носил не просто так.

Вечером, когда солнце село и озеро окрасилось в чернильно-синий цвет, мы остались одни. Рабочие уплыли на лодках, так как Император не разрешил ночевать им на острове, только нам, чтобы мы охраняли тайну отделки. И сейчас сидели на берегу, свесив ноги в воду.

— Ты когда-нибудь видел Млечный Путь таким ярким? — спросил Хань Шуо, глядя в небо. И от этого взгляда мое сердце казалось постепенно начало каменеть.

— В деревне зимой. Но здесь в городе мешают его рассмотреть огни, — медленно произнесла.

— Скоро я увижу его с другой стороны, — тихо произнес он. — Сверху. Там нет дымки, нет воздуха, искажающего свет. Там звезды — это не точки, которые видны с земной глади, а пылающие сферы огня, которые поют прекрасные мелодии силы и величия.

Меня пробрал озноб, несмотря на теплую погоду. Хан Шуо сидел рядом со мной и казался таким далеким и недостижимым, и мне на ним было не угнаться. Казалось, протяни руку, и он исчезнет, как призрак. И от этого внутри становилось больно.

Он взглянул на меня, и мне показалось, что в его глазах не было зрачков, только бездонный, холодный космос, к которому он так сильно тянулся и куда желал попасть.

— Срок моей ссылки привязан к этому зданию, Лин Вань. Небесный Император, через взор своего сына, простил меня. Как только я выполню последнюю работу и Император войдет войдёт в эти двери, то Небесные Врата откроются и меня призовут.

— И… вы уйдете? Сразу? — мой голос дрогнул, а тело превратилось в тетиву.

— Сейчас я думаю… что не хотел уходить. Но это не вопрос моего желания. Это закон. Я — сгусток ци, находящийся в человеческом теле. Когда задача будет выполнена, то оболочка распадется. Я должен уйти, иначе развоплощусь, став просто ветром.

— Значит… это конец? — вцепилась пальцами в землю. — Мы достроим, и вы исчезнете?

— Таков путь, — ответил он равнодушно, словно его слова ничего не значили, но его рука, лежащая рядом с моей, сжалась в кулак. И я вдруг почувствовала злость на него, на его слова, на этого Императора. Он даже не пытался противостоять судьбе.

— Какой удобный путь… — прошептала я, не в силах сдержать свой гнев. — Вы построите дом, оставите меня здесь разбираться с Баем, с Гильдией, с моей ложью, а сами улетите слушать музыку звезд. Это… трусость, Мастер!

Он вздрогнул от моих слов, словно я ударила его плетью. А ведь так все и выглядело. Он бросал меня здесь одну, разбираться со всеми навалившимися проблемами.

— Трусость? — его глаза перестали напоминать космос и вспыхнули золотым огнем. — Ты не понимаешь о чем говоришь. Земная жизнь — это грязь, боль и тлен. Я возвращаюсь к своей сути.

— Ваша суть здесь! — ткнула его пальцем в грудь, где билось сердце. — Вы спасли меня из реки, ревновали к стамескам и обжигали дерево, чтобы спасти честь! Неужели то высокое и недостижимое несравнимо с тем, что вы здесь испытали? Неужели… я тоже для вас грязь?

Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом, а потом отвернулся к озеру.

— Иди спать, Лин Вань. Ты устала и говоришь дерзости.

В этот миг у меня внутри что-то оборвалось. Все, что мы испытали… все, что нами произошло, просто пыль. Эти чувства, которые сдавливают мою грудь, не существуют.

— Спокойно ночи, Звездный Лорд. Надеюсь ваши звезды согреют вас лучше, чем люди. — Поднялась на ноги, глотая слезы и ушла в маленькую подсобку, которую мы оборудовали под спальню.

Повествование от лица Хань Шуо

Я не спал и медитировал, пытаясь успокоить бурю внутри себя. Её слова жгли меня сильнее пожара. «Ваша суть здесь». Она не понимает и не может понять. Я пленник в этом теле, мне в нем тесно и оно болит, требует еды, сна и тепла. Я устал от притяжения к земле, я даже взлететь не могу. Тело слишком тяжелое для этого. Я хочу легкости. Я хочу домой, к своим родным звёздам.

И наконец сон сморил меня, а в этом сне я оказался дома.

Я стоял в Зале Высшей Чистоты. Здесь не было стен, только высокие белые колонны, уходящие в бесконечность. Пол был сделан из льда, в котором ничего не отражалось. Я здесь был созданием, а не телом.

— Ты вернулся, Таньцзи, или как ты себя назвал, Хань Шуо, — прозвучал голос, который исходил отовсюду.

— Я вернулся, — ответил я мысленно.

— Твоя ссылка окончена. Ты освоил урок. Ты понял, что хаос — это зло, неподчинение мне тоже зло. Теперь ты можешь занять свое место в Совете Архитекторов.

Я почувствовал прилив радости. Да, это то, что я хотел и к чему я так стремительно шел. Покой, знание и сила. Я наконец-то дома.

Двинулся вперед, скользя над ледяным полом, желая приступить к работе немедленно. Создавать новые миры, чертить строение новых планет. В этом мое призвание и любовь.

Я подошел к чертежному столу, сотканному из тумана. На нем больше не было ничего, но и большего не требовалось

— Начерти идеальный сад, — сказал Голос.

Я поднял руку, которая теперь была соткана из света, и начал творить. Я создавал деревья из хрусталя, цветы из алмазов, реки из жидкого серебра. Это было прекрасно и холодно в своей совершенной красоте.

Я взглянул на свой вечный превосходный сад. Он никогда не увянет, в отличии от земной природы, которая сменяет сезоны, как одежды. Но казалось, что чего-то не хватало. Я добавил деталь. Одну нефритовую скамью. И вдруг увидел Лин Вань, которая сидела на моей скамье. Но она была неправильной. В отличие от всего моего сада она… была живой.

На ней грязная синяя рубаха, казалось, растрёпанные волосы перебирал ветерок, на щеке виднелось пятно сажи. Она болтала ногами, и с её стоптанных сапог сыпалась пыль на мой идеальный пол. Эта пыль была отвратна, она нарушала чистоту, которую я создал.

— Убери это. Это ошибка. Сотри её, — произнес Голос.

Я поднял руку, чтобы стереть образ. Ведь это грязь, которая не должна находиться в моем идеальном саду. Но Лин Вань подняла голову, посмотрела на меня и улыбнулась. В руках она держала стамеску с грушевой ручкой, которую я сам для неё сделал.

— Мастер, — произнесла она звонким, заливистым, живым голосом, который эхом разлетелся по мертвому саду. — А здесь можно сделать зазор, чтоб дерево дышало?

— Здесь ничего не дышит. Здесь нет воздуха, чтобы дышать, — ответил я, чувствуя. Как внутри меня что-то начинает крошиться.

— Как скучно, — она пожала плечами. — Здесь так холодно. Вы замерзните здесь, Хань Шуо. Кто согреет вам руки?

— Мне не нужно тепло. Я сам свет.

— Свет не греет, если он не проходит через душу, — сказала она и начала таять, как дымка. Её образ стал бледнеть, улыбка исчезла, а тепло уходило. И вдруг меня охватил ужас. Если я сотру её, то я останусь здесь в этой белой пустыне совсем один. Навсегда. Миллионы лет я буду чертить идеальные линии, и никто никогда не скажет мне дерзость, никогда не посмотрит на меня с улыбкой и никто никогда не принесет невкусный чай. Я буду один. Совершенно один, навечно.

— Нет! — закричал. — Не исчезай!

— Сотри ошибку и возвращайся к порядку, Таньцзи, — строго повторил Голос.

— Это не ошибка! — заорал я, ударяя кулаком по туманному столу. — Это не грязь! Это сама жизнь!

Я бросился к ней, пытаясь удержать тающий образ. Моя рука пыталась схватить её руку и почувствовать шершавость мозолей, запах пота и стружки. Но мои пальцы прошли сквозь пустоту.

— Лин Вань!

Я проснулся от собственного крика. Сел на циновку, тяжело дыша. Пот градом катился по лицу, а сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас разобьется о грудную клетку. На дворе стояла ночь и мертвая тишина. Даже сверчи не пели свои противные трели. Только гладь озера волновалась. И тут дверь распахнулась. На пороге стояла сонная встревоженная Лин Вань с бумажным фонарём в руках.

— Хань Шуо? Вы кричали?

Я смотрел на неё не в силах вымолвить ни слова. Она была здесь, живая и невредимая. Желтый свет фонаря освещал её лицо, делая его мягким и золотистым.

Я поднялся, ноги дрожали, желая припасть к земле, но я устоял и подошел к ней. Она обступила на шаг, испугавшись моего вида.

— Мастер? Вам плохо? У вас лихорадка?

Я протянул руку и коснулся её плеча. Ткань халата была грубой, но под ней было живое тепло.

— Ты настоящая. И живая, — прошептал я.

— Конечно настоящая, — она нахмурилась, прислоняя фонарь к стене. — Что вам приснилось?

Я опустился на пол прямо там где стоял. Силы покинули меня так же быстро, кака и нашли. Я прислонился спиной к стене и смотрел ан мою живую, теплую Лин Вань.

— Мне снился дом, — прохрипел я. Она села рядом, подобрав ноги под себя.

— И как там? Красиво?

— Ужасно, — выдохнул я. — Там чисто, Лин Вань. Там так чисто, что хочется выть. Там нет пыли, нет ошибок и нет… тебя. — Она замерла. — Там так холодно. Я думал, что хочу вернуться к порядку, но забыл, что порядок — это смерть. А жизнь — это хаос. Это трещины, которые нужно будет замазывать золотом, и дерево, которое коробится от влаги. — Я повернулся к ней. Как же я желал прикоснуться к ней. — Я не хочу туда, — признание вырвалось из меня с болью, как вырванный гнойный зуб. — Я не хочу быть Звездным лордом. Я хочу быть плотником, чувствовать запах смолы и…

Я хочу быть с тобой, Лин Вань. Но какой же я трус. Я не посмел договорить. Но казалось, она услышала и поняла, поэтому медленно потянула руку и взяла мою ладонь.

— Вы можете остаться? — спросила она шепотом, словно боясь услышать ответ.

— Я не знаю, — сжал её пальцы до боли. — Павильон почти готов. Чем совершеннее он становится, тем меньше во мне земного. Я чувствую, как меня вытягивает, словно сквозняком в открытую дверь.

— Мы закроем дверь, — твердо произнесла она.

— Нельзя закрывать дверь на Небо.

— Можно, если привязать себя к земле — в её глазах загорелся огонек упрямства, который я так любил.

— Как можно привязать душу бога?

Она промолчала, глядя на нашу соединенную тень на стене.

— Любовь. Или грех. Или обещание, которое нельзя нарушить.

— Грех… — Я усмехнулся. — Любовь к смертной — это уже грех для Небес. Но этого мало. Нужно что-то тяжелое, что удержит меня здесь. Лин Вань. Осталось пять дней до сдачи. За эти пять дней мы должны сделать что-то, что навсегда привяжет меня к этому миру.

— Что, Мастер?

— Мы должны нарушить правило, — произнес я и план начал формироваться в голове. — Павильон Тысячи Осеней должен быть совершенным, но совершенство принадлежит Небу. Если м сделаем его совершенным, то я уйду.

— То есть мы… должны испортить его? — ужаснулась она.

— Нет, мы должны сделать его человеческим. Мы должны внести в него скрытый изъян. Тайну, которая будет известна только нам. Это нарушит правило и заземлит меня.

— Я уже сделала это, Хань Шуо, — она лучезарно улыбнулась.

— Что?

— В резьбе на центральной балке, где листья клена, я вырезала наши имена. Шоу и Вань. Это должно нарушить правило и является дерзостью перед Императором. Но это наш секрет.

— Ты вырезала наши имена? — Я смотрел на её с удивлением.

— Да. И теперь этот павильон не просто дом для наложницы. Это памятник нам.

Я громко и облегченно рассмеялся, чувствуя, как страх перед Небом отступает.

— Ты маленькая хитрая лисица! Ты привязала меня к балке раньше, чем я успел подумать об этом.

Я наклонился и поцеловал её в ладонь, где была мозоль от стамески. Я так хотел поцеловать её в губы, но пока не смел это сделать.

— Спасибо. Возможно, этого хватит. А если нет... то придется мне драться со стражами, которые спустятся за мной.

— Я помогу вам драться, — серьезно сказала она.

В эту ночь мы больше не спали и только сидели и говорили о будущем. О том, какую мастерскую откроем, когда все закончится, и о том. Какие заказы будем брать.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Последние дни были гонкой со временем. Павильон был готов в своей красоте. Мы создали всю мебель и сделали отделку для каждой комнаты. Внутри пахло кедром и дорогим воском.

Но с Хань Шуо творилось неладное. Он слабел, несмотря на его решимость остаться, его тело начинало подводить его. Волосы стали полностью белыми и светились. Кожа стала холодной, как лед. Он часто замирал посреди работы, глядя в пустоту, словно слышал зов, которого не слышала я.

— Держи меня, — шептал он в такие моменты, хватаясь за мое плечо. — Держи, Лин Вань. Меня уносит.

Я держала, кормила его насильно и заставляла пить густые земные отвары из кореньев, чтобы утяжелить его ци. В день сдачи, когда Императорская процессия уже показалась на берегу, Хань Шуо упал. Мы были в тронном зале, наводили последний лоск, и он просто осел на пол, выронив тряпку.

— Мастер! — я подбежала к нему. Он был почти прозрачным. Сквозь его руку я видела узор на полу.

— Началось... — прошептал он. — Павильон готов, гармония достигнута, портал открывается.

— Нет! — я схватила его за плечи, тряся. — Ты обещал! Ты обещал остаться! Вспомни про балку! Вспомни про наши имена!

— Я... пытаюсь... — его голос звучал как эхо. — Но тяга... слишком сильная...

Снаружи зазвучали трубы, знаменуя приход Императора.

— Вставай! — я влепила ему звонкую пощечину. — Ты не смеешь умирать сейчас! Бай ждет твоего падения! Ты хочешь доставить ему радость?

Боль отрезвила его. Он моргнул и плотность его тела немного вернулась.

— Бай... — прохрипел он. — Да. Бай. Злость... это хорошо. Злость держит.

Он с трудом поднялся, опираясь на меня.

— Я выйду к ним, Лин Вань. Я сдам работу и останусь, даже если мне придется вырвать себе сердце, чтобы оно стало тяжелее.

Он поправил одежды. На мгновение передо мной снова стоял величественный и гордый Звездный Лорд, но я видела, какой ценой ему это дается.

— Пошли, — сказал он.

Мы вышли на солнечный свет, навстречу Императору, Баю и нашей судьбе.

 Императорская барка причалила к каменным ступеням острова под грохот барабанов и звуки труб. Я стояла за спиной Хань Шуо, стараясь дышать ровно. Моя мужская одежда была новой, безупречно отглаженной, волосы туго стянуты в пучок под шапочкой, а на поясе висела нефритовая печать. Но никто не знал, как я дрожала внутри, напоминая сушеный лист.

Хань Шуо держался прямо несмотря на бледное, почти прозрачное лицо, в его осанке чувствовалась стальная воля. Он держался за этот мир кончиками пальцев, сражаясь с зовом Небес, который тянул его вверх. Я чувствовала его борьбу, и это причиняло мне боль. Сердце сжималось, заходясь галопом и мешая дышать.

Император сошел на берег, разворачивая желтые одежды, которые тут же всколыхнул прибрежный ветер. За ним следовала прекрасная и холодная наложница Лан, и свита министров.

Среди них, шурша фиолетовым шелком, шел Советник Бай. Его лицо было непроницаемым, как деревянная маска лицедея. Он улыбался, но глаза его, скользившие по стенам Павильона, были холодны, как зимнее небо.

— Поднимите головы, — прозвучал голос Императора, и мы с Хань Шуо выпрямились.

— Небесный Зодчий, — Император подошел к черной колонне и провел рукой по её поверхности. Дерево было гладким, теплым и бархатистым. — Ты сказал, что огонь — это очищение. Мы видим правду в твоих словах. Этот Павильон не похож ни на что, созданное ранее. Он суров, но в его суровости — величие. Ты украсил его лучше, чем любой ремесленник.

Наложница Лан вошла внутрь. Она и так раньше видела Павильон и часто в нем гуляла, но когда Император решил украсить его, то она съехала из Павильона, дожидаясь окончательного завершения. И сейчас её восхищенный вздох эхом отражался от сводов.

— Здесь так... тихо, — прошептала она. — Словно время остановилось. И эти серебряные узоры... они похожи на слезы звезд.

— Это Шрамы Дракона, госпожа, — ответил Хань Шуо твердым голосом. — Напоминание о том, что красота может родиться из боли.

— Мы довольны, — кивнул Император. — Хань Шуо, ты совершил невозможное. Ты построил дворец за один лунный цикл и украсил его за еще один лунный цикл. Твоя слава будет жить в веках.

Начался праздник. Одинокий остров постепенно наполнился людьми. Слуги разносили вино и сладости на подносах. Музыканты играли на цитрах, танцовщицы кружились в центре зала, размахивая длинными рукавами, которые напоминали крылья бабочек.

Я старалась держаться в тени, так как мне было неуютно среди этого блеска. Придворные дамы бросали любопытные взгляды на «юного мастера», который создал чудо. Я боялась этих взглядов. Женское чутье острее мужского. Они сразу все поймут, как бы мне не хотелось это скрыть.

Хань Шуо был окружен вниманием. Император усадил его по правую руку от себя, поэтому на него все смотрели. Мастер был бледен и почти не притрагивался к вину, но отвечал на вопросы с вежливой улыбкой. Он играл роль, которую на него повесил Император.

Я видела, как он ищет меня взглядом в толпе. Каждый раз, когда наши глаза встречались, он чуть заметно кивал, словно проверяя: «Ты здесь? Ты в безопасности?» И я отвечала ему взглядом, что здесь. Но безопасность была иллюзией. Ко мне подошел слуга, и я сразу поняла, что он от Бая.

— Мастер Лин И? — он низко поклонился, но в его глазах не было уважения. Только злоба и какая-то пакость.

— Да?

— Глава Гильдии Чжао и Советник Бай желают обсудить с вами технические детали фундамента. Они ждут вас в Нижнем Саду, у старой ивы.

— Сейчас? — удивилась я. — Но идет праздник.

— Вопрос не терпит отлагательств. Говорят, вода подмывает одну из свай. Они хотят вашего мнения, пока Император не узнал.

Холод пробежал по спине. Свая? Это невозможно. Мы проверяли каждую сваю.

Я посмотрела на Хань Шуо. Он был занят разговором с наложницей Лан, которая показывала ему что-то на своем веере. Я не могла подойти к нему, не нарушив этикет. Если я не пойду, и там действительно проблема, это будет катастрофа. А если я пойду... это может быть ловушкой. Но любопытство мастера и страх за свою работу пересилили.

— Веди, — сказала я слуге.

Мы спустились в Нижний Сад. Здесь было тихо и сумрачно. Ивы склоняли ветви к воде, скрывая нас от глаз пирующих. У старой ивы никого не было, ни Чжао, ни рабочих, только одинокая фигура в фиолетовом, стоящая спиной ко мне и глядящая на воду.

— Где Глава Чжао? — мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — И где поврежденная свая?

Бай медленно обернулся. В руках он держал веер, но не раскрывал его. Он постукивал сложенным веером по ладони, отбивая тревожный ритм.

— Чжао занят тем, что пытается спасти свою репутацию, доедая третье блюдо, — ответил Бай с легкой улыбкой. — А свая... Сваи в порядке. Фундамент крепок, чего нельзя сказать о твоем положении, Лин И.

— Вы обманули меня, — я сделала шаг назад. — Я возвращаюсь к Мастеру.

— Не спеши, — голос Бая стал мягким и вкрадчивым. — Если ты уйдешь сейчас, ты никогда не узнаешь, что я держу в рукаве, а я держу там твою жизнь.

Я замерла, понимая, что оказалась в ловушке. За спиной плескалась вода, впереди стоял Бай, а тропинку перекрывали два его охранника, которые бесшумно вышли из кустов.

— Чего вы хотите? — спросила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я хочу поговорить о честности, — Бай сделал шаг ко мне. — Ты отказался от моего подарка, Лин И, и разыграл сцену праведного гнева. Ты говорил о верности, о живом дереве и о чести ремесленника. Красивые слова и очень мужские. — Он подошел вплотную, отчего я почувствовала его приторный запах. — Но вот в чем загвоздка. Ты лжешь каждым своим вдохом.

— Я не понимаю, о чем вы.

— О, ты прекрасно понимаешь, — его глаза сузились. — Ты появился ниоткуда. Сын плотника без прошлого с руками пианиста и глазами лани. Ты живешь в покоях Хань Шуо, носишь его печать и управляешь рабочими, используя женскую хитрость, а не мужскую силу.

— Хитрость не имеет пола, Советник.

— Верно. Но закон имеет.

Бай резко раскрыл веер. На шелке был нарисован тигр, терзающий добычу.

— Мои люди узнали о тебе кое-что интересное, — сказал он, наслаждаясь каждым словом. — В провинции Хэбэй жил мастер Лин Чжоу. У него была дочь. Лин Вань, которая сбежала из дома в день свадьбы с мясником, и исчезла.

Сердце мое рухнуло в пятки. Он только что назвал моё имя и теперь знает кто я.

— Лин Вань, — повторил Бай, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Нежное.

— Это совпадение, — прохрипела я. — Мало ли в Империи однофамильцев.

— Совпадение? — Бай рассмеялся. — Возможно. Но есть и другие улики. То, как ты упал в реку и Хань Шуо нес тебя на руках, никому не позволяя приблизиться. Мой человек видел разрезанные бинты на берегу. — Он наклонился к моему лицу. — Ты — женщина, Лин И. Ты — девка, которая надела мужские штаны и проникла в святая святых — в Императорское строительство. Ты осквернила Павильон своими нечистыми руками. Знаешь, что за это полагается?

Я молчала, потому что знала. Медленная, мучительная смерть и позор для всего рода.

— Но это полбеды, — продолжил Бай, видя мой ужас. — Ты обманула Сына Неба. Ты стояла перед ним, кланялась, принимала похвалу. Это оскорбление Величества. За это казнят не только тебя, но и того, кто тебя покрывал.

Он указал веером в сторону террасы, где сидел Хань Шуо.

— Хань Шуо знает, верно? Конечно, знает. Он жил с тобой под одной крышей и лечил тебя. Великий Небесный Зодчий, который опустился до того, что укрывает беглую преступницу. Его голову насадят на пику рядом с твоей.

Мир поплыл перед глазами. Хань Шуо. Я погубила его.

— Что вы хотите? — спросила я мертвым голосом. — Золото? Я все отдам.

— Мне не нужно твое золото, дурочка. У меня его больше, чем песка в пустыне. Мне нужна власть. — Бай закрыл веер и коснулся им моего плеча. — Ты станешь моими глазами и ушами, Лин Вань. Ты останешься рядом с Хань Шуо, будешь жить с ним и работать, но каждое его слово, план и чертеж ты будешь передавать мне.

— Шпионаж?

— Контроль. Хань Шуо слишком силен и непредсказуем. Император очарован им. Мне же нужен поводок, и этот поводок — ты.

— А если я откажусь?

— Тогда я прямо сейчас поднимусь на террасу, — Бай улыбнулся самой страшной улыбкой, какую я видела. — И попрошу Императора провести маленькую лекарскую проверку «юного мастера». Стража разденет тебя прямо там, перед всем двором. Представляешь позор Хань Шуо? Он умрет от стыда раньше, чем от меча палача.

Я смотрела на него и видела бездну. У меня не было выхода. Если я откажусь, то мы умрем, а если соглашусь, то предам единственного человека, который в меня поверил.

— Я... мне нужно время, — прошептала я.

— У тебя нет времени. Решай сейчас. Либо ты моя рабыня, либо вы оба мертвецы.

Я посмотрела в сторону террасы. Хань Шуо сидел там и выглядел таким уставшим и прекрасным. Он держался из последних сил ради меня. Он хотел остаться здесь, хотел не возвращаться на пустое безжизненное Небо. Я не могу предложить ему смерть, когда он делает такой выбор. Я не могла позволить ему умереть.

— Я согласна, — выдохнула, чувствуя, как когти впиваются в сердце.

— Умная девочка, — Бай похлопал меня по щеке веером. — Я знал, что мы договоримся. Твое первое задание: узнай, почему он отказался от вознесения. Что держит его здесь? Какова природа его силы? Я хочу знать его слабости.

— Я узнаю.

— И помни, Лин Вань, я слежу за тобой. Один неверный шаг и попытка рассказать ему, и тогда я уничтожу вас обоих. А теперь... улыбнись. Мы идем к Императору. Ты должна выглядеть счастливой.

Он взял меня за руку и повел обратно на свет, в ад придворного праздника.

Повествование от лица Хань Шуо

Воздух в тронном зале казался густым, как застывающая смола. Я чувствовал, что что-то необратимо изменилось. Лин Вань отсутствовала ровно столько, сколько требуется, чтобы неспешно испить две чашки чая, но вернулась она другим человеком. Её обычно живое и искреннее лицо превратилось в белую маску. Улыбка была приклеена к губам так плотно, что казалось, стоит ей заговорить, и фарфор кожи треснет.

Она шла под руку с Баем. Этот выскочка сиял, словно кот, который не просто дорвался до сметаны, а по-хозяйски запер за собой дверь маслобойни. Его самодовольный вид вызывал у меня одно желание — проверить, насколько прочны его кости.

— Ваше Величество, — Бай отвесил изящный, почти издевательски безупречный поклон перед троном. — Мы с юным мастером Лин И только что обсуждали будущее изящных искусств. Я глубоко восхищен его острым умом и тонким видением. С позволения Мастера Ханя, я хотел бы взять на себя управление его дальнейшим обучением и карьерой.

— Похвально, Бай, — Император благосклонно кивнул, его голос гулко разнесся под сводами. — Поддержка талантов — священный долг благородного мужа.

Под столом мой кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладони. Управление? О чем, демоны его дери, он говорит? Я перевел взгляд на Лин И. Он… нет, теперь она упорно избегала моего взгляда, изучая на пол. Её всегда расправленные плечи теперь поникли, словно под весом невидимого ярма. В её позе читалось не смирение, а надлом. Что он сделал с ней в саду?

Когда официальная часть приема завершилась и нас проводили к лодке, тишина стала невыносимой. Мы оказались одни на корме. Мерный плеск весел и ритмичное дыхание гребцов лишь подчеркивали наше отчуждение.

— Лин И, — позвал я негромко. Она вздрогнула, словно я коснулся её раскаленным железом.

— Да, Мастер? — голос был бесцветным, лишенным привычных теплых ноток.

— О чем вы говорили с Баем?

— Ни о чем особенном. — Она ответила слишком быстро, почти выплюнула слова. — О сортах южной древесины… и том, что завтра обещают туман.

— Не лги мне, — я понизил голос до шепота, в котором закипала ярость. — Я чувствую твой страх, он исходит от тебя волнами. Он тебе угрожал?

— Нет, Мастер. — Она наконец подняла глаза, и в их глубине я увидел такую тоску и бездонную, выжигающую нутро боль, что на мгновение мне не хватило воздуха. — Он просто предложил мне стабильность. У нас ведь нет заказов на годы вперед, верно? Вы можете уйти в любой момент, а мне нужно на что-то жить.

Каждое её слово было ложью. Девушка, которая клялась мне в верности, теперь возводила между нами стену. Нефритовая балка моего доверия, казавшаяся незыблемой, дала трещину.

— Ты хочешь уйти к нему? — мой голос стал холодным, как лед северных рек. — После всего? После того, как он едва не убил нас?

— У меня нет выбора... — она осеклась, быстро исправившись. — Я хочу ясности, Мастер. Вы — ветер. Сегодня здесь, а завтра на Небесах. А Бай — это земля.

— Земля, в которую закапывают трупы, — отрезал я.

Отвернулся, чувствуя острую боль под ребрами. Я предал свою небесную суть, отказался от вечности ради неё, а она продает нашу связь за стабильность?

И тут ясная, ледяная мысль прошила сознание. Она не предательница. Она — жертва, загнанная в угол. Бай не мог купить её, она уже плевала в лицо его богатству. Значит, он нашел рычаг. Шантаж. Ответ лежал на поверхности: её тайна. Он узнал, что Лин И — женщина.

Посмотрел на её сгорбленную спину. Глупая, храбрая девочка. Она решила сыграть с демоном в кости, надеясь выкупить мою безопасность своей свободой. Я не стану её расспрашивать, если Бай держит её на крючке, правда станет её приговором.

— Делай как знаешь, — бросил я с нарочитым равнодушием. — Ты волен выбирать свой путь, Лин И.

Я заметил, как вздрогнули её плечи. Она едва сдерживала рыдания, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Возвращение в наш дом было похоже на погребальную процессию. Хань Шуо, не проронив ни слова, заперся в своих покоях. Его холод ранил больнее, чем все угрозы Бая.

В своей тесной каморке я дрожащими руками стянула парадные одежды. Под подушкой лежала простая деревянная шпилька. Прижала её к губам, глотая слезы.

— Прости меня… Прости, моя любовь. Чтобы ты жил, я должна стать предателем.

Мой план был безумен, но иного пути я не видела. Я стану шпионом, но моей целью будет сам Бай. Я буду кормить его ложью, водить за нос, пока Хань Шуо не окрепнет.

Взяла кисть. Бумага казалась неестественно белой под светом огарка свечи. Мой первый отчет. Я вывела иероглифы: «Мастер слаб. Его небесная сущность угасает, а человеческое тело разрушается. Он ищет спасения в новом проекте — мосте через ущелье Дракона…»

Абсолютная выдумка. Никакого моста не существовало, но Бай, одержимый величием, должен был заглотить эту наживку. Свернув записку в тугой узел, я спрятала её в рукав.

Взглянула в зеркало, из которого на меня смотрела незнакомка с жестким взглядом и глубокими тенями под глазами. Прощай, Лин Вань, мечтавшая просто строить красивые дома. Здравствуй, Лин Вань, мастер интриг, чья душа теперь чернее туши на столе.

Ночь. Кабинет Хань Шуо

Хань Шуо стоял у окна, не зажигая огня. Лунный свет серебрил его волосы, но не давал тепла. Нить, связывающая его с Небесным чертогом, натянулась до звона, готовая лопнуть. Цена его пребывания здесь была велика, тело, начинало рассыпаться. Холод пробрался в самые кости, и ни одно пламя не могло его изгнать. Но теперь у него была цель, жар которой заменял ему жизнь.

— Ты тронул то, что принадлежит мне, Бай, — прошептал он в пустоту. — Глупый щенок, решивший, что может приручить стихию.

Он подошел к столу, где лежал старый чертеж поместья Бая, добытый в архивах Гильдии еще в прошлом месяце. Пальцы Хань Шуо медленно скользили по линиям фундамента.

— В любом строении есть слабое место. Одна балка, которая держит всё. Я найду её в твоей жизни, Бай, и обрушу крышу тебе на голову.

Он обмакнул кисть в густую красную тушь и резко обвел одно место на плане. План казни начал продумываться.

 Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Я сидела в своей каморке при свете огарка свечи. Передо мной лежал лист самой дешевой рисовой бумаги, а в руке я сжимала кисть, кончик которой уже подсох.

Мне нужно написать донос. Первый отчет для Советника Бая. Если я не напишу ничего, он заподозрит неладное, а если напишу правду, то предам Хань Шуо. Мне нужно дать Баю информацию, которая покажется важной, но на деле окажется пустышкой или ловушкой.

Макнула кисть в тушь. Черная капля упала на бумагу, расплываясь, как паук.

"Господину Б. Мастер теряет силы. Его старая рана на руке воспалилась (правда, но преувеличенная). Он часто впадает в забытье и разговаривает с несуществующими собеседниками (правда, он говорит с Небом). Он одержим идеей, что в фундаменте Павильона есть ошибка, и проводит ночи за перерасчетами (ложь). Он не планирует новых строек, так как боится, что его разум угасает и он ищет лекарство у даосских монахов в горах Закатного Пика..."

Перечитала написанное. Это было идеально. Я нарисовала образ сломленного, слабеющего человека, каким и хотел его видеть Бай. Это должно усыпить бдительность Советника. Хищники не нападают на тех, кто и так умирает, они ждут, пока жертва упадет сама. А упоминание о «монахах в горах» заставит шпионов Бая рыскать вдали от столицы, давая нам время.

Свернула записку и запечатала каплей воска, вдавив в него ноготь. Теперь предстояло самое трудное. Передача. Связной ждал меня на рынке птиц.

Утро было туманным. Я вышла из усадьбы, сказав дядюшке Шэню, что иду за свежим имбирем для Мастера. Хань Шуо еще не выходил из своей комнаты, но чувствовала его присутствие за стеной и тяжелое, мрачное молчание. Он знал, что я ухожу и думал, что я иду предавать его.

Эта мысль жгла мне спину каленым железом. «Потерпи, любимый, — мысленно шептала я. — Я стану твоим щитом, даже если ты будешь считать меня копьем».

Рынок птиц был шумным и пестры, то тут, то там раздавались крики разных птичек, от служебных, до просто птиц для украшения сада. Я нашла нужную лавку, где торговали кормом и клетками. Продавец даже не посмотрел на меня, когда я подошла.

— Мне нужен просо для красногорлого соловья, — произнесла я фразу для входа, которую мне шепнул Бай. — Но такое, чтобы он пел ночью.

Старик медленно повернул голову. Здоровый глаз сверкнул недобрым блеском.

— Ночные песни стоят дорого, парень.

— У меня есть плата, — незаметно положила свернутую записку на прилавок и накрыла её монетой.

Старик накрыл мою руку своей сухой и холодной. Одно ловкое движение, и записка исчезла в его широком рукаве.

— Хозяин будет доволен, — прошамкал он. — Приходи через три дня. Если птица запоет хорошо, получишь зерно.

Отдернула руку и поспешила прочь, чувствуя, как меня мутит от омерзения. Я стала частью этого липкого, темного мира интриг. Я, чьи руки привыкли к честному дереву, теперь марала их в грязи шпионажа.

Возвращаясь, я купила имбирь и связку сладких лотосовых корней, это было любимое лакомство Хань Шуо. Слабая попытка загладить вину, которой на самом деле не было, но которая ощущалась как грех.

Повествование от лица Хань Шуо

Я видел, как она ушла, пряча глаза, и сразу же зашел в её каморку. В воздухе еще висел слабый запах жженого воска. На столе лежал чистый лист дешевой рисовой бумаги, но Лин Вань, привыкшая работать стамеской, всегда давила на кисть слишком сильно. Я взял кусочек угля и легко прошелся им по поверхности чистого листа. На сером фоне тут же проступили белые вдавленные следы от иероглифов: «…теряет силы… ищет лекарство у даосских монахов в горах Закатного Пика…».

Стер угольную пыль, уничтожая улики. Умная, отчаянная девочка. Она решила отправить ищеек Бая подальше от столицы, в горы. Но Бай не дурак, рано или поздно он проверит этот след. Значит, мне нужно сделать её ложь чистой правдой, но сыграть по своим правилам. Я должен вывести Бая из игры, обеспечив нам доказательства.

Я должен вывести его из игры, но не могу убить, так как это вызовет расследование, которое приведет к Лин Вань. Нужно сделать так, чтобы Бай забыл о нас, чтобы у него появились проблемы посерьезнее, чем преследование плотника.

Вернулся в свои покои и посмотрел на чертеж усадьбы Бая. Я достал его из архивов Гильдии еще давно, когда только почувствовал угрозу. Дом Советника был роскошным, даже слишком. Огромные залы, высокие крыши, крытые глазурованной черепицей, но самое интересное, в центре усадьбы стояла башня для созерцания Луны. Высокая, восьмиугольная пагода, гордость Бая. Там он хранил свою коллекцию древнего фарфора.

Я изучил конструкцию башни, которая была построена десять лет назад мастерами Гильдии. Крепкая, надежная, даже слишком. И в этом и была слабость. Они сделали её жесткой и не учли пути ветров в том районе столицы.

Взял лист бумаги и начал считать. Если создать вибрацию определенной частоты, то балки начнут «петь». Вибрация передастся на полки, фарфор начнет звенеть. А если усилить звук, то он лопнет.

Бай суеверен. Если его драгоценная коллекция вдруг взорвется сама по себе, он сочтет это гневом предков или проклятием. Он будет занят спасением своих сокровищ и поиском мистических причин, а не шпионажем за мной. Но как создать вибрацию? Я не могу войти в его дом.

Но тут же в голову сформировалась мысль. Мне не нужно входить, нужен только ветер.

Взял кусок выдержанного бамбука и нож и начал вырезать. Я делал деревянную цикаду. Внешне это выглядело как изящное украшение на конек крыши, образ насекомого с раскрытыми крыльями. Но внутри крыльев я вырезал полости. Когда ветер будет проходить сквозь эти крылья, цикада будет издавать звук не слышный человеческому уху. Низкий гул, который заставит дерево башни петь в унисон.

Мне нужно лишь установить эту штуку на крыше Бая или где-то рядом, на высоком дереве, ветви которого касаются карниза.

Я работал весь день, забыв о боли и голоде. Я строил крылья Цикады, дуя в них, проверяя тон. Когда воздух в комнате дрогнул, и вода в чашке на столе пошла рябью, я понял, что наконец все готово. Теперь оставалось доставить подарок.

Мне нужен был кто-то, кто сможет пробраться к стене усадьбы Бая, но это буду не я и не Лин Вань. А вот Тигр подойдет. Бывший каторжник, ставший моим самым верным слугой. Он знал темные тропы города и должен был пробраться незаметно к месте.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Ночью мне не спалось, совесть ворочалась во мне, как камень в желудке. Я решила пойти в мастерскую, работа всегда успокаивала. Мастерская была пуста, лунный свет падал на верстаки, превращая стружку в серебро.

Подошла к своему рабочему месту, где лежала балка для нового заказа, который мы якобы взяли. На самом деле это была просто тренировка.

Взяла стамеску с грушевой ручкой и вспомнила записку Хань Шуо, когда он дарил мне их. Он любит меня своей странной любовью, а я любила его. Но я не могла сказать ему это вслух, зато могла сказать это дереву.

Перевернула балку к себе внутренней стороной, которая ляжет на опору и будет скрыта навсегда. Никто не увидит эту поверхность, пока дом не разрушится через сотни лет. И начала резать.

«Я — корень, уходящий во тьму, чтобы ты мог быть кроной, касающейся звезд».

Я вырезала медленно, вкладывая в каждый штрих свою нежность, выдувала стружку и гладила иероглифы пальцем.

«Если ты уйдешь на Небо, то я стану землей, чтобы принять твою тень».

Это была моя молитва. Мое письмо ему, которое он, возможно, никогда не прочтет. И вдруг дверь скрипнула. Я дернулась, накрывая надпись рукавом. Хань Шуо был одет в темное, на плече висела сумка.

— Ты не спишь.

— Работаю, Мастер. А вы... вы уходите?

— Мне нужно прогуляться. Воздух в доме слишком густой.

Он подошел к моему верстаку. Я замерла, боясь, что он попросит показать работу, но он смотрел мне в лицо.

— У тебя глаза красные, — сказал он. — Ты плакала?

— От дыма лампы, — солгала я, и внезапно он протянул руку и коснулся моей щеки.

— Лин И, что бы ни случилось... знай: я вижу не ширму, а тебя.

У меня перехватило горло. Он знал, что я скрывала от него.

— Хань Шуо, я...

— Не надо, — он убрал руку. — Не говори ничего. Иногда тишина честнее слов. Ложись спать, завтра будет шумный день.

Он ушел. Я осталась стоять, прижимая руку к щеке. Шумный день? Что он задумал?

Повествование от лица Хань Шуо

Тигр ждал меня у задней калитки.

— Мастер, — прошептал он. — Вы уверены? Это дом Советника. Если поймают — сдерут кожу.

— Не поймают, — протянул ему сверток с деревянной цикадой. — Тебе не нужно лезть внутрь. Видишь тот старый вяз, что растет на улице, но его ветка нависает над стеной башни?

— Вижу.

— Залезь на дерево и крепко привяжи это к ветке, чтобы нос жука смотрел на башню. И всё.

— И всё? — удивился Ли. — Не поджигать? Не ломать черепицу?

— Нет, просто привяжи игрушку. Ветер сделает остальное.

Тигр хмыкнул, пряча сверток за пазуху.

— Странная месть, Мастер. Но вам виднее. Я сделаю.

Я смотрел, как он растворяется в темноте переулков.

Я не мог пойти с ним, моя ци слишком яркая, любой придворный заклинатель почувствовал бы меня. А Тигр — просто человек, серый и незаметный.

Вернулся в дом, но не смог уснуть, я ждал ветра. И к утру он поднялся. Я сидел на крыльце, слушая порывы. Ветер дул с реки, и как раз такой, какой я и хотел.

В этот момент, где-то в центре столицы, на ветке вяза ожила деревянная цикада. Воздух прошел сквозь её крылья и возник звук.

Я представил, как невидимая волна ударяет в стены пагоды Бая. Дерево стен начинает вибрировать, полки начинают дрожать, бесценные вазы и чашки начинают танцевать на своих подставках.

Дзынь. Первая ваза падает. Дзынь. Вторая.

Начинается паника в доме Бая. Слуги бегают, пытаясь удержать прыгающий фарфор, но вибрация идет изнутри стен. Стены гудят. Кажется, что башня вот-вот рухнет. Сам Бай выбегает на улицу в ночной одежде, бледный от ужаса, думая, что это землетрясение или гнев богов.

Я улыбнулся злой, холодной улыбкой. Теперь у тебя будут другие заботы, Советник. Ты будешь укреплять стены, звать экзорцистов, искать проклятия и забудешь о Лин Вань на несколько дней, а нам эти дни нужны как воздух.

Утро следующего дня

Утром город гудел слухами. Шэнь пришел с рынка с круглыми глазами.

— Мастер! Слышали? В доме Советника Бая завелся призрак! Говорят, башня ходила ходуном, а вазы лопались прямо в руках! Экзорцисты говорят, что это дух разгневанного предка!

Мы с Лин Вань сидели за завтраком. Она подняла на меня глаза, в которых отчетливо читалось понимание, восхищение и страх.

— Дух предка... — медленно произнесла она. — Или дух дерева?

Я спокойно отпил чай.

— Дерево мстит, когда его не уважают, — сказал я. — Бай любит собирать мертвые вещи. Видимо, они решили устроить бунт.

Лин Вань опустила глаза, пряча улыбку.

— Мастер, — сказала она тихо. — Я закончила балку для нового заказа.

— Хорошо.

— Но я... я хочу попросить вас. Не смотрите на обратную сторону. Там... там технические пометки. Мои личные расчеты. Они грязные.

Я посмотрел на неё. Она снова что-то скрывает, но в этот раз в её тайне не было тьмы, только смущение.

— У каждого мастера свои секреты, Лин И. Я не буду смотреть на изнанку, если лицевая сторона прекрасна.

— Спасибо.

Мы доели завтрак в уютной тишине, которая была временной. Скоро Бай найдет цикаду или поймет, что его коллекция разрушена сквозняком. Нам нужно спешить. Император обещал рассмотреть мое прошение об отставке через семь дней. Если он подпишет указ, я стану простым подданным. Но чтобы Бай поверил доносу Лин Вань и не заподозрил её в двойной игре, мне нужно было сделать следующий ход.

— Лин И, сегодня мы едем в Храм Белой Лошади, что у подножия Закатного Пика, — спокойно произнес я, глядя, как округляются её глаза. — Нужно заручиться поддержкой тамошних монахов. Их слово весомо при дворе. Если настоятель подтвердит Императору, что я ищу у них лекарство и исцеляюсь молитвами, бумаги подпишут быстрее.

Лин Вань замерла, так и не донеся чашку до губ. Я видел, как в её взгляде мелькнул испуг, сменившийся потрясением. «Храм Белой Лошади… Закатный Пик…» — читалось на её лице. Она наверняка гадала: случайность ли это, благословение Небес, или я каким-то образом узнал о её фальшивом доносе. Но если шпионы Бая увидят нас в этом храме, её ложь станет для Советника неоспоримой истиной.

— Да, Мастер, — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я готов.

Мы вышли во двор. Солнце светило ярко, но тени становились длиннее. В моей голове крутилась мысль: «Сколько еще мы сможем лгать? И что будет, когда правда вырвется наружу?» Я не знал ответа, только то, что пока я дышу, никто не тронет мою девочку.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

Прошло три дня с тех пор, как я передала первое послание Баю. Три дня я ходила по лезвию ножа, улыбаясь Хань Шуо за завтраком и сочиняя лживые отчеты по ночам. Я писала о том, что Мастер слаб, что его руки дрожат и он теряет рассудок. Я кормила Бая надеждой на скорый крах его врага, надеясь, что это даст нам время. Но я забыла главное правило плотника: стружку нужно убирать сразу, иначе она вспыхнет от первой искры.

Утро выдалось пасмурным. Хань Шуо снова собирался в Храм Белой Лошади. Поездка была важной, нам нужно было подтверждение настоятеля для Императора.

— Лин И, — позвал он меня из кабинета. — Где свиток с прошением? Я не могу найти его на столе.

— Я сейчас принесу, Мастер! — крикнула я с кухни, где готовила отвар для дороги. — Он, наверное, попал в стопку с черновиками!

Я вытерла руки и побежала в кабинет. Сердце кольнуло предчувствие беды. Черновики... Вчера ночью я писала очередной отчет, но не в своей коморке. Я была уставшей и скомкала неудачный вариант, где слишком явно защищала Хань Шуо, и бросила его... Куда? В корзину? Или просто отложила под стопку чистой бумаги?

Я ворвалась в кабинет и застыла. Хань Шуо стоял у моего рабочего стола, который он выделил мне для ведения смет. Он стоял спиной, его поза была неестественно прямой, словно его позвоночник превратился в стальной лом. В руке он держал мятый и с пятнами туши лист бумаги. Казалось, воздух превратился в смолу.

— Мастер? — мой голос дрогнул и сорвался.

Он медленно повернулся. Я никогда не видела его таким. Я видела его гневным, холодным, высокомерным, даже испуганным, но никогда не видела его убитым. Его лицо было серым, как пепел. В золотых глазах не было света, только черная пустота.

— «Мастер доверяет мне полностью», — прочитал он тихим, лишенным всяких чувств голосом. — «Он планирует поездку в храм без охраны. Это идеальный момент для перехвата. Его силы на исходе, он не сможет оказать сопротивления». — Он поднял глаза на меня. — Это твой почерк, Лин Вань.

— Хань Шуо, это не то... — я сделала шаг вперед, протягивая руки. — Послушайте...

— Не подходи, — он не повысил голос, но я отшатнулась, словно от удара хлыстом. — Кому это адресовано? Баю?

— Да, но...

— «Но»? — он страшно улыбнулся. — Ты хочешь сказать, что это черновик романа? Или шутка? Здесь написано, где и когда меня можно убить. Ты продала меня, Лин Вань.

Он бросил листок на пол. Бумага спланировала к моим ногам, как приговор.

— Я думал, ты — жертва, — продолжал он, и каждое слово падало камнем. — Думал, что он запугал тебя. Я хотел защитить тебя. А ты... ты просто торговалась. Какова была цена? Жизнь во дворце? Шелка? Или то нефритовое долото?

— Нет! — закричала я, не в силах больше терпеть эту пытку. — Я не продавала вас! Я спасала вас!

— Спасала? — он шагнул ко мне. — Сообщая убийцам мой маршрут?

— Это ложь! — я схватила листок с пола. — Посмотрите дату! Это вчерашний черновик! Я не отправила его! Я отправила другой, где написала, что вы едете с охраной из монахов! Я путаю следы!

— Ты играешь в игры с дьяволом, — он смотрел на меня с презрением. — Думаешь, что умнее Бая? Что можешь лгать ему и мне одновременно?

— У меня не было выбора! — слезы брызнули из глаз. — Он загнал меня в угол!

— У человека всегда есть выбор. Ты могла прийти ко мне и сказать правду. Мы бы придумали что-то вместе. Но ты выбрал ложь и быть шпионом.

— Я не могла прийти к вам! — закричала я, срывая голос. — Потому что он угрожал не мне! Он угрожал вам!

— Мне? — Хань Шуо замер.

— Да! Он знает!

Я выдохнула эти слова, и мир вокруг нас остановился.

— Что он знает? — спросил Хань Шуо очень тихо.

— Он знает, что я женщина.

Хань Шуо побледнел еще сильнее.

— Он сказал мне это на празднике, — я говорила быстро, захлебываясь слезами, боясь, что он снова меня перебьет, — что знает про Лин Вань и про бинты, и пригрозил, что если я не буду доносить на вас, он расскажет Императору, и тогда нас казнят обоих. Вас за укрывательство, а меня за обман.

Я упала на колени, закрыв лицо руками.

— Он сказал, что ваша голова будет на пике рядом с моей. Я не могла этого допустить. Я лучше буду предателем в ваших глазах, чем причиной вашей смерти. Я пишу ему отчеты, но я лгу в них! Я вожу его за нос и пытаюсь выиграть время, чтобы вы получили отставку!

В комнате повисла тишина. Я слышала только свое тяжелое дыхание и стук крови в висках.

Я ждала гнева и что он выгонит меня, но вместо этого я услышала только шорох одежды. Хань Шуо опустился на колени передо мной.

Я убрала руки от лица, и увидела его лицо напротив. В его глазах больше не было льда, только ужас и боль.

— Он знает... — прошептал он. — И он шантажировал тебя моей жизнью?

— Да.

— А ты... — он коснулся моей мокрой щеки дрожащими пальцами. — Ты взяла этот груз на себя? Одна? Против Бая?

— Я ваш инструмент, Мастер, — прошептала я. — Инструмент защищает руку, которая его держит.

Хань Шуо закрыл глаза, по его щеке скатилась одинокая слеза. Внезапно он сгреб меня в охапку и прижал к себе так крепко, что ребра затрещали.

— Дурочка... — шептал он мне в волосы. — Какая же ты дурочка. Ты не инструмент. Ты — моя душа.

Он целовал меня в макушку, в лоб, в висок.

— Прости меня. Прости, что я усомнился. Прости, что я не увидел. Я был слеп. Я строил дворцы, но не увидел, как рушится мой собственный дом.

Я обняла его за шею, рыдая. Стена рухнула, больше не было тайн и лжи. Мы были обнажены друг перед другом в своем страхе.

— Что нам делать, Хань Шуо? — спросила я, когда слезы иссякли. — Он ждет отчетов. Если я перестану писать, он нанесет удар.

Хань Шуо отстранился и посмотрел мне в глаза. С его лица исчезли мягкость и страх.

— Ты будешь писать, — сказал он твердо. — Но теперь мы будем писать вместе. Мы превратим твою ложь в оружие, которое разорвет его глотку.

Повествование от лица Советника Бая

Советник Бай был в дурном настроении. Его любимая башня для созерцания Луны треснула. Экзорцисты окуривали её благовониями уже третьи сутки, но каждую ночь, когда поднимался ветер с реки, стены начинали гудеть, как потревоженный улей. Фарфор звенел, слуги шептались о проклятии.

Бай сидел в своем кабинете, подальше от проклятой башни. Перед ним на столе лежал отчет от Лин И.

«Мастер планирует поездку в храм... без охраны...»

Он перечитал записку. Почерк был нервным, бумага местами прорвана от сильного нажима. Девчонка боится. Но что-то смущало Бая. Он был опытным игроком и чувствовал ложь кожей.

Почему Хань Шуо, который еще недавно был так силен, что построил дворец за месяц, вдруг превратился в развалину? И эта история с проклятьем… Бай уже догадался, что гул в башне — дело рук человеческих. Его люди нашли на крыше странную игрушку.

Это была война. Хань Шуо не сдался и атаковал. Значит, отчет Лин И — ложь?

Бай постучал ногтем по столу. Если Лин И лжет, значит, он выбрал сторону. Он выбрал любовь, а не жизнь. Как трогательно и как глупо.

— Ван! — позвал он начальника своей охраны.

В комнату вошел человек со шрамом.

— Господин?

— Готовь людей. Мы нанесем визит вежливости в Храм Белой Лошади. Если наш «больной» зодчий действительно там без охраны, то мы поможем ему встретиться с предками. А если это ловушка... что ж, мы будем готовы.

— А мальчишка?

Бай улыбнулся, глядя на пламя свечи.

— Мальчишку брать живым. Мне нужно будет на ком-то выместить разочарование. Я заставлю его смотреть, как погибает его Мастер.

Повествование от лица Хань Шуо

Мы не поехали в Храм Белой Лошади. Это было бы самоубийством. Дорога туда шла через ущелье, а это было идеальное место для засады. Вместо этого мы остались в усадьбе, но сделали вид, что уехали.

На рассвете ворота открылись, и из них выехала крытая повозка в сопровождении Тигра и двух рабочих, переодетых монахами. В повозке сидели чучела из соломы, одетые в наши плащи. Как только повозка скрылась за поворотом, мы забаррикадировали ворота.

— Теперь мы в осаде, — сказал я Лин Вань.

— Если они нападут на повозку и поймут, что там куклы, то тогда вернутся сюда, — Она точила свой кинжал.

— Вернутся, — кивнул я. — И они будут злы. Бай поймет, что ты водил его за нос. А значит сегодня ночью все решится.

Я подошел к своему тайнику под полом и достал оттуда длинный сверток. В нем лежал многозарядный арбалет.

— Я думал, мне больше не придется брать в руки оружие, — сказал я, проверяя механизм. — Но есть вещи, которые нельзя исправить добрым словом.

— Ты убьешь его? — Лин Вань настороженно посмотрела на арбалет.

— Если он переступит этот порог — да. Я не позволю ему прикоснуться к тебе.

— Хань Шуо, — она подошла ко мне и положила руку на мое плечо. — Мы не можем просто сидеть и ждать. У нас есть преимущество.

— Какое?

— Мы знаем свой дом. — В её глазах загорелся гениальный огонек. — Мастер, давайте превратим усадьбу в один большой лубань-со, который захлопнется, если нажать не туда.

— Ты предлагаешь превратить собственный дом в одну ловушку? — Я посмотрел на неё с восхищением.

— Перестроить. Помнишь подъемные механизмы для крыши Павильона? Блоки и противовесы?

— Помню.

— У нас в складах остались тяжелые балки. Если подвесить их над входом... И в полу коридора есть гнилая доска, которую мы хотели менять. Если подпилить балки рядом...

Мой мозг заработал в привычном режиме. Схема дома вспыхнула в сознании.

— Да. Западное крыло — тупик. Если заманить их туда... Мы можем обрушить галерею.

— А сами уйдем через крышу, — закончила она.

Мы переглянулись. Это было безумие. Мы собирались разрушить свой дом, чтобы спастись. Но так же понимали, что дом — это просто стены, а мы — это мы.

— За работу, — скомандовал я. — У нас есть время до заката. Пока они поймут, что в повозке куклы, пока вернутся, мы успеем подготовить им теплый прием.

Вечер. Осада

Солнце садилось, окрашивая небо в цвета крови. Мы сидели на крыше главного здания, скрытые за высоким коньком. Отсюда просматривался весь двор.

Внизу были расставлены наши сюрпризы. Натянутые струны, готовые спустить курки самострелов, подпиленные полы, мешки с песком, подвешенные под потолком. Все это мы приготовили для наших незванных гостей.

— Ты боишься? — спросил я Лин Вань.

Она сидела рядом, обняв колени. Ветер трепал её короткие волосы.

— Боюсь, — ответила она честно. — Но с тобой мне не страшно бояться.

Вдруг ворота внизу дрогнули. Прозвучал громкий удар. Они били тараном по воротам. Бай не стал размениваться на приветствия и сразу приступил к делу.

Ворота с треском распахнулись, и во двор хлынуло около двух десятков людей в черном. Бай не поскупился нанять наемников, к тому же так много, чтобы просто убить обычного зодчего. Сам Советник въехал во двор на вороном коне, одетый в легкий доспех. Его лицо исказилось яростью.

— Хань Шуо! — закричал он. — Выходи! Я знаю, что ты здесь! Твои куклы в повозке были очаровательны, но спектакль окончен!

Мы молчали и только смотрели на него сверху.

— Не хочешь выходить? Хорошо! — Бай махнул рукой. — Взять дом! Обыскать каждый угол! Мальчишку мне живым! Зодчего можно по частям!

Наемники бросились к дверям, и я непроизвольно сжал руку Лин Вань.

— Началось.

Первая группа ворвалась в главный зал. Спустя секунду раздался грохот и крики. Сработала первая ловушка, на них упала решетка из тяжелого дуба.

— Наверх! — крикнул кто-то из наемников. — Они на чердаке!

Топот сапог по лестнице прозвучал через несколько секунд. Я взвел арбалет и прицелился.

— Сейчас, — шепнул я.

Когда первые головы показались в проеме слухового окна, я нажал на спуск. Твинг! Болт пробил плечо первому, и он покатился назад, сбивая остальных. Это было мне на руку. Я снова перезарядил арбалет и прицелился.

— Они на крыше! — заорал Бай снизу. — Лучники! Огонь!

Стрелы застучали по черепице. Мы прижались к скату крыши, пытаясь увернуться от града стрел.

— Нужно уходить в Западное крыло! — крикнул я.

И мы побежали по гребню крыши. Это было опасно, черепица под ногами скользила, и то и дело ноги хотели съехать с ровной поверхности, но мы знали здесь каждый выступ, поэтому могли спокойно избежать трагедии.

Мы прыгнули в окно Западного крыла, оказавшись внутри. Наемники уже ломились в дверь коридора.

— Лин Вань, — я подвел её к окну, выходящему в бамбуковую рощу. — Там веревка. Спускайся и беги к реке. Там лодка.

— А ты?

— Я должен запустить механизм. Веревку нужно перерубить вручную, иначе галерея не рухнет.

— Нет! Я не уйду без тебя!

— Лин Вань! — я схватил её за плечи. — Нет времени спорить! Если они ворвутся, они убьют нас обоих. Я задержу их и спущусь следом. Клянусь!

Дверь трещала под ударами топоров. Она посмотрела на меня с отчаянием, а потом порывисто поцеловала в губы.

— Если ты умрешь, я достану тебя даже с того света, — прошептала она и перелезла через подоконник.

Я смотрел, как она исчезает в темноте. Теперь я был один. Дверь через секунду рухнула. В комнату ворвались пятеро, а за ними вошел Бай, держа меч в руке.

— Ну здравствуй, Небесный Зодчий, — усмехнулся он. — Где твоя подружка?

Я стоял в центре комнаты, рядом с опорной колонной. В руке у меня был топор.

— Она далеко, Бай. Там, где твои грязные руки её не достанут.

— Мы найдем её, — Бай шагнул вперед. — А тебя я буду убивать долго. За Цикаду, за обман и за то, что ты посмел встать у меня на пути.

— Ты любишь разрушать, Бай? — спросил я спокойно. — Тогда тебе понравится это.

Я размахнулся и ударил топором по канату, который был натянут вдоль стены и уходил в пол. Канат лопнул, и раздался страшный гул. Где-то внизу выбило клинья, держащие западную галерею. Пол под ногами наемников дрогнул и накренился.

— Что за... — Бай побледнел.

— Это закон природы, Советник, — сказал я. — Прощайте.

Пол рухнул. Вся галерея вместе с нападающими с грохотом обвалилась вниз, в подвал. Крики разразились в пространстве, пыль резко поднялась вверх, скрывая их образы, и только ломающееся дерево верно мне послужило, сломавшись в нужный момент.

Я успел отскочить на узкий карниз, который остался цел. Внизу, в облаке пыли, стонали люди. Бай, придавленный балкой, пытался выбраться. Он был жив, но бой для него был окончен.

Я выпрыгнул в окно, цепляясь за ветки старого клена, и спустился на землю. Лин Вань ждала меня внизу, сжимая кинжал, готовая броситься обратно. Увидев меня, она заплакала и бросилась мне на шею.

— Бежим! — выдохнул я. — Пока они не опомнились.

Мы растворились в бамбуковой роще, оставив позади разрушенный дом и поверженного врага.

Повествование от лица Лин И (Лин Вань)

В зарослях тростника, в излучине Жемчужной реки, была привязана старая рыбацкая лодка. Дно её прогнило, и она набирала воду, но она держалась на плаву. Мы оттолкнулись от берега шестом и позволили течению унести нас прочь от горящей усадьбы, криков и лязга оружия. Ночь была безлунной, только светлячки плясали над водой, да где-то вдалеке выла собака.

Хань Шуо сидел на корме и молчал. Его лицо было скрыто тенью, но я чувствовала исходящее от него опустошение. Он разрушил свой дом своими руками.

Я сидела на носу, обхватив колени руками. Моя одежда была порвана, на щеке запеклась кровь.

— Куда мы плывем, Мастер? — прошептала я, когда силуэт города скрылся в тумане.

— В никуда, — глухо ответил он. — Мы теперь пыль. У нас нет крыши, инструментов и даже имени.

— У нас есть мы, — упрямо сказала я. — И у нас есть правда.

Хань Шуо горько усмехнулся.

— Правда — это дорогой товар, Лин Вань. При дворе её покупают редко, а продают еще реже. Бай выживет. Крысы всегда выживают под завалами. Завтра он пойдет к Императору и скажет, что безумный плотник пытался убить его. У него будут свидетели, а у нас — только наши слова и щепки под ногами.

— Тогда мы пойдем к Императору первыми.

— Ты хочешь сдаться? — Он удивленно поднял голову.

— Нет, я хочу требовать справедливого суда. Император восхищался Павильоном. Он назвал вас гением, и поэтому не позволит казнить того, кто построил чудо, без разбирательства.

— Ты веришь в справедливость Сына Неба?

— Я верю в его тщеславие, — ответила я, вспоминая слова самого Хань Шуо. — Ему нужен архитектор, который прославит его правление. Бай — разрушитель, вы — созидатель. Император не глуп.

Хань Шуо долго смотрел на меня, а потом кивнул.

— Ты стала мудрой, Лин Вань. Жизнь в страхе учит быстрее, чем книги. Хорошо, мы не будем прятаться и встретим рассвет у врат Полуденного Солнца.

Мы провели остаток ночи в лодке, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Как бы мы не хотели заснуть, у нас не вышло. Мы могли только смотреть на небо, ожидая рассвет.

Утро. Врата Дворца

Когда первые лучи солнца коснулись золотых крыш Запретного Города, мы уже стояли у ворот. Мы выглядели ужасно. Одежда в саже и пыли, волосы растрепаны, но Хань Шуо держался с таким достоинством, словно был одет в парадную мантию, а не в рваный халат. Стражники скрестили дао, преграждая путь.

— Стоять! Бродягам вход воспрещен!

— Я — Хань Шуо, Небесный Зодчий, — произнес Мастер тихо, но так, что стражники вздрогнули. — Я пришел просить аудиенции у Сына Неба. Сообщите главному евнуху.

Стражники переглянулись между собой. Слух о ночном пожаре усадьбы на северном холме и о ранении Бая гулял по городу.

— Ждите здесь, — буркнул старший и скрылся за воротами.

Мы ждали час, потом второй. Солнце поднималось выше, припекая наши усталые головы. Толпа зевак начинала собираться вокруг, тыкая в нас пальцами.

Наконец, ворота со скрипом отворились, и вышел отряд Императорской гвардии в полном облачении.

— Император ждет, — сказал капитан, не глядя нам в глаза. — Следуйте за мной. И сдайте любое оружие, даже плотницкие ножи.

Я отдала свой кинжал. Хань Шуо был пуст, он оставил топор в руинах дома. Нас повели не в Зал Высшей Гармонии. По слухам в этом месте вершились государственные суды.

Это был огромный зал с потолком, теряющимся в полумраке. Вдоль стен стояли сотни чиновников, застывшие, как статуи. В центре, на высоком троне, возвышался Император, а слева от трона, на носилках, лежал Советник Бай.

Он был жив. Его нога была забинтована, на лице красовалась ссадина, но взгляд его был ясным и полным яда. Он смотрел на нас как на насекомых, которые сами приползли в банку. Нас быстро поставили на колени в центре зала, на холодный камень пола.

— Хань Шуо, — голос Императора раскатился под сводами, подобно грому. — Мы даровали тебе милость и возвысили тебя, а ты отплатил нам тем, что устроил резню в столице и попытался убить нашего верного советника?

— Это ложь, Ваше Величество, — Хань Шуо не склонил головы ниже положенного. — Я не нападал, а защищался. Советник Бай привел наемников в мой дом и выломал мои ворота.

— Клевета! — простонал Бай с носилок, имитируя голос страдальца, которого нещадно и безосновательно покалечили. — Ваше Величество, я приехал к нему с миром, чтобы обсудить новый проект... Моста через ущелье Дракона, о котором он сам писал в отчетах. А он... он был безумен! Он заманил меня в ловушку и обрушил на меня потолок! Это покушение на убийство чиновника первого ранга!

— У тебя есть доказательства твоих слов, Хань Шуо? — спросил Император.

— Мой дом разрушен, — ответил Хань Шуо. — Тела наемников Бая лежат под завалами. Если разобрать руины, вы найдете людей, которые не числятся в городской страже. Уверен вы найдет е на них следы причастности к запрещенным кланам убийц.

По рядам чиновников прошел шепот. Клан убийц? Это серьезное обвинение.

— Это были мои телохранители! — возразил Бай. — Я имею право на охрану! А ты, Хань Шуо, опасен. Ты используешь свои знания как оружие. Ты создал дьявольскую цикаду, которая чуть не разрушила мою башню. Ты разрушил свой дом, чтобы убить меня. Ты безумен! — Бай приподнялся на локте, и его глаза сверкнули торжеством. — Но это не всё, Ваше Величество. Безумие Хань Шуо имеет причину. Он пал жертвой обмана. Он укрывает преступника.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Началось. Сейчас моя правда раскроется и тогда меня казнят.

— Что ты имеешь в виду, Советник? — Император нахмурился.

— Этот юноша, — Бай указал на меня дрожащим пальцем. — Его так называемый ученик, Лин И. Это не юноша, а беглая дочь мастера Лина, Лин Вань. Женщина, которая осквернила священное ремесло и обманом проникла во дворец.

По залу прошелся гул недовольных голосов.

— Женщина? В мастерской? Неслыханно! Позор!

Император встал, его лицо потемнело от гнева. Обман Государя — это смертный грех.

— Это правда, Хань Шуо? — спросил он ледяным тоном. — Твой «талантливый ученик», которому мы вручили награду, — переодетая девка?

Хань Шуо медленно поднялся с колен. Стража дернулась, но Император жестом остановил их. Хань Шуо посмотрел на Бая, потом на Императора.

— Ваше Величество, — произнес он громко и четко. — Вы спрашиваете меня о форме или о сути?

— Не играй со мной в загадки! — рявкнул Император. — Отвечай! Это женщина?

— Перед вами стоит мастер, — сказал Хань Шуо, указывая на меня. — Мастер, который спас Павильон Тысячи Осеней во время наводнения, придумав якоря. Мастер, который восстановил ширму для наложницы Лан, придумав золотой шов. Мастер, который работал по десять страж в сутки, стирая руки в кровь, чтобы выполнить ваш приказ. — Он сделал шаг вперед. — Да, её зовут Лин Вань, и она — женщина.

Гул в зале стал таким громким, что хотелось закрыть немедленно уши. Бай улыбался, он считал себя победителем. Признание — это конец для нас всех.

— Но, — голос Хань Шуо перекрыл шум. — Разве талант имеет пол? Разве дерево спрашивает, чья рука держит резец? Вы, Ваше Величество, назвали Павильон чудом. Если вы казните её сейчас, то признаете, что чудо было создано ошибкой. Вы признаете, что ваши глаза вас обманули.

— Закон есть закон! — выкрикнул Бай. — Женщинам запрещено касаться инструментов зодчего! Это оскверняет ци здания! Павильон проклят! Его нужно снести!

— Снести? — Хань Шуо рассмеялся. — Ты хочешь снести подарок любимой женщине Императора, Бай? Ты хочешь сказать, что наложница Лан живет в «грязном» доме? — Он повернулся к Императору. — Ваше Величество. Взгляните на Небо. Разве богиня Нюйва, создавшая людей из глины, была мужчиной? Разве Ткачиха, создающая облака, мужчина? Созидание — это суть женского начала так же, как и мужского.

Император молчал и только смотрел на меня. Я стояла на коленях, ожидая приговора.

— Лин Вань, — произнес Император. — Подними голову и сними шапку.

Дрожащими руками я развязала ленты и сняла шапку. Мои волосы, отросшие за эти месяцы, рассыпались по плечам черной волной. Я подняла лицо и посмотрела на Императора прямо.

— Ты знала, что нарушаешь закон? — спросил он.

— Да, Ваше Величество.

— Почему ты это сделала?

— Потому что я не могла иначе, — ответила я. Мой голос был тихим, но в огромном зале его услышал каждый. — Дерево говорит со мной. Если я не работаю, то умираю. Я предпочла умереть с резцом в руке, чем жить в шелках, но с пустой душой.

Император долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на Бая, который торжествующе ждал приказа о казни, а потом на Хань Шуо, который стоял рядом, готовый умереть вместе со мной.

— Советник Бай, — произнес Император задумчиво. — Ты говоришь, что Хань Шуо безумен и опасен и что он разрушил свой дом, чтобы убить тебя.

— Истинно так, Ваше Величество!

— Но Хань Шуо — строитель. Он создает. Разрушение противно его природе. Если зодчий рушит свой дом, значит, в нем завелись крысы, которых нельзя выгнать иначе.

— Ваше Величество... — Лицо Бая вытянулось, — вы оправдываете его?

— Мы не оправдываем насилие, — Император сел на трон. — Но мы видим здесь двух мастеров. Один строит дворцы за месяц, другой плетет интриги и рушит стены. Бай, твоя башня треснула не от проклятий, а от твоей гордыни. Мы слышали о твоих попытках подкупить рабочих и о шлюзах.

— Это наветы! — Бай побледнел.

— Молчать! — Император ударил рукой по подлокотнику. — Мы устали от твоих игр, Бай. Ты забыл, что твоя задача — давать советы, а не устраивать войны на улицах нашей столицы. Ты лишаешься ранга и отправляешься в ссылку в Южные провинции, надзирать за рисовыми полями. Может быть, там ты научишься созидать.

Бай задохнулся от ярости и унижения. Стража подхватила его носилки и потащила к выходу. Он кричал что-то про традиции и законы, но его никто не слушал.

— А теперь вы, — Император посмотрел на нас.

Хань Шуо взял меня за руку и заставил встать.

— Вы нарушили закон, — сказал Император сурово. — Лин Вань, твой обман дерзок. Хань Шуо, твое самоуправство переходит границы. Я не могу оставить это безнаказанным.

— Наказывайте меня, — шагнул вперед Хань Шуо. — Она лишь следовала за мастером.

— Нет, — я сжала его руку. — Я сама выбрала этот путь.

Император чуть заметно улыбнулся уголками глаз.

— Какая преданность. Хорошо. Вот мой приговор.

Зал затаил дыхание.

— Имени Лин И больше не существует. Он вычеркнут из списков. Но Империи нужны мастера. Лин Вань, я назначаю тебе наказание: ты обязана отработать десять лет в Императорских мастерских без жалования, только за еду и кров. Ты будешь учить других... женщин.

— Женщин? — вырвалось у меня.

— Да. Наложницы жалуются на скуку. Пусть учатся резьбе, если у них есть к этому склонность. Мы откроем Павильон Лунной Стружки. Ты будешь его главой. Это твоя каторга, Лин Вань.

Это было не наказание, а дар. Неслыханный, невероятный дар.

— Благодарю, Ваше Величество! — я снова упала на колени, и слезы облегчения хлынули из глаз.

— А ты, Хань Шуо, — Император посмотрел на Мастера. — Ты просил отставки, потому что хотел стать простым человеком. Я лишаю тебя титула Небесного Зодчего. Теперь ты просто Хань Шуо, плотник, и волен жить где хочешь и как хочешь. Но... — Император наклонился вперед. — ...если Павильон Тысячи Осеней хоть раз скрипнет, я найду тебя.

— Он будет стоять вечно, Ваше Величество, — поклонился Хань Шуо.

Вечер того же дня. Берег реки

Мы вышли из дворца свободными людьми. У нас ничего не было, но мы были свободны. Солнце садилось, окрашивая реку в золото. Мы шли по набережной, держась за руки, не скрываясь.

— Куда мы пойдем? — спросила я. Хань Шуо остановился и посмотрел на реку.

— На юг, — сказал он. — Там растут кипарисы, которые касаются неба. И там тепло. Мы построим новый дом с большой верандой.

— И мастерской, — добавила я.

— И мастерской. — Он повернулся ко мне и взял мое лицо в ладони. — Лин Вань.

— Да, Хань Шуо?

— Я больше не слышу зова. Небо замолчало. Он действительно… Сын Неба. И своим приказом лишил меня этого зова.

— Тебе грустно?

— Нет, я в покое. Впервые за вечность я в покое, потому что моя ошибка заполнила всю пустоту.

Он наклонился и поцеловал меня в губы. Мимо проходили люди, но нам было все равно. Мы стояли на берегу реки, две песчинки в огромной Империи, но мы были счастливее самого Императора.

— Знаешь, — сказала я, когда он отстранился. — У меня осталась шпилька. — Достала деревянную шпильку с лотосом из кармана. — Заколи мне волосы.

Его пальцы, грубые от работы, но нежные, взяли шпильку, собрали мои волосы в простой узел и закрепили их деревом.

— Теперь ты моя невеста, — сказал он. — По законам земли и неба.

— А ты мой мастер. Навсегда.

Мы пошли дальше, вдоль реки, в сторону южных ворот, где начиналась дорога в нашу новую жизнь.

Год спустя

Первые полгода каторги Лин Вань помнила как бесконечный стук молотков под сводами Императорских мастерских. Золотая клетка Запретного города душила её, хотя вместо кандалов в её руках были лучшие резцы из закаленной стали.

Но мир во дворце переменчив, как весенний ветер. Наложница Лан, чью благодарность за спасенную ширму не смогли стереть интриги, знала, как направить тщеславие Императора в нужное русло. Она говорила ему, что талант, запертый в четырех стенах, это лишь половина славы, а школа, открытая от его имени в провинции, это бессмертие в сердцах народа.

Сын Неба внял её словам. Он не отменил приговор, но превратил его в миссию. Теперь Лин Вань была «государевым оком» в ремесле на юге, обязанная учить женщин превращать дерево в поэзию. Так наказание стало свободой, а изгнание — дорогой домой.

Небольшой дом стоял на склоне холма, окруженный персиковым садом. Он был крошечным по сравнению с дворцами, которые они когда-то строили, но в нем не было ни одной лишней тени. Каждая балка здесь была подогнана с любовью, каждая ставня пела свою песню, когда её открывал ветер.

На веранде сидел Хань Шуо и строгал маленькую деревянную лошадку. Его волосы были собраны в простой хвост, на нем была обычная льняная рубаха, пропахшая солнцем и лесом. Он выглядел старше, у глаз появились глубокие морщинки от смеха, а на руках прибавилось шрамов, которые он больше не пытался скрывать. Он стал смертным, и от этого начал стареть, но в его движениях наконец-то появился тот покой, который не купишь за всё золото империи.

Из мастерской вышла Лин Вань, неся поднос с чаем. Её живот заметно округлился, меняя её походку на осторожную и плавную.

— Чай готов, — сказала она, ставя поднос на столик. — И я закончила чертеж для школы. Староста будет доволен: крыша новой мастерской выдержит любые ливни.

Хань Шуо отложил лошадку и притянул жену к себе, бережно усаживая на колени.

— Ты слишком много работаешь, мастер Лин, — негромко проворчал он, целуя её в шею. — Тебе нужно больше отдыхать.

— Дерево само себя не вырежет, — улыбнулась она, перебирая его загрубевшие от честного труда пальцы. — А наш сын должен родиться в доме, где пахнет свежей стружкой.

— Или дочь, — поправил Хань Шуо, прижимаясь ухом к её животу. — Если будет дочь, я научу её точить стамески раньше, чем она сделает первый шаг. И пусть Император присылает свои письма...

Лин Вань вспомнила свиток с золотой печатью, прибывший утром.

— Он снова спрашивает, не хотим ли мы вернуться, — вздохнула она. — Хочет построить летний дворец, равного которому не будет в Поднебесной.

Хань Шуо посмотрел на горы, синеющие вдалеке, и на облака, плывущие лениво и низко, почти касаясь вершин кипарисов.

— Напиши ему, что у нас более важный заказ, — сказал он, и в его глазах блеснула искра того самого мастерства, которое когда-то называли небесным. — Мы строим колыбель, а это важнее всех дворцов мира. — Он положил ладонь на её живот. — Звездный Лорд больше не вернется в небесные чертоги, но здесь, на земле, растет новая звезда.

Лин Вань положила голову ему на плечо. Ветер зашумел в кронах деревьев, срывая нежные лепестки персика, которые падали на деревянный пол веранды.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я люблю тебя, — ответил он.

И в этот момент, где-то бесконечно высоко в сумерках, одна звезда мигнула и тихо погасла, окончательно став земной искрой в очаге счастливого дома.

Конец

Стража (час) — два часа у нас.