Ана Эм Просто дыши

1 Эва

Дурацкая идея. Идиотская.

Ладони потеют. Сердце вот-вот пробьет мне грудную клетку. Кажется, еще и перед глазами темнеет. Все плывет.

Я делаю глубокий вдох, затем выдох. Сама же сюда пришла. Меня никто не заставлял.

Сжимаю ремешок сумки так, что пальцы белеют.

Не могу. К чему это все? Может, его даже нет там.

Просто позвони в чертов звонок, Эва. Ты – взрослая женщина.

Надо было выпить. Так и знала.

Эта холодная металлическая дверь так и подталкивает меня бежать изо всех ног. По спине стекает капля пота, и я чувствую, как подмышки становятся мокрыми. Хорошо, что на мне черная футболка, следов не будет видно. А вот запах…Что если от меня воняет? Нет. Учитывая, сколько дезодоранта я на себя вылила, я могу пахнуть только ванилью.

– Может, стоит позвонить? – раздается низкий голос за моей спиной, и я подскакиваю на месте, резко оборачиваясь.

Это он. Его широкая улыбка не изменилась. Чего не скажешь об остальном. Он стал больше, намного больше. В моей голове, ему было семнадцать, и он никогда не носил галстук. А его носили все мальчики без исключения. Это часть формы. Но он больше не мальчик, а мужчина. Сексуальный, горячий мужчина. Этого я не учла. Дерьмо.

И вот этот мужчина поднимается по ступенькам, внимательно изучая меня. Я крепче сжимаю ремешок сумки, чувствуя, как начинаю потеть всем телом. Нет, серьезно. Даже кончики пальцев покрываются тонкой пленкой пота. Сердце так громко стучит, что я удивлена, как он еще скорую не вызвал. Он определенно точно слышит, как оно колотится. Или только я? В ушах стоит шум. Мне кое-как удается расслышать его слова:

– Ты ко мне? – спрашивает он, возвышаясь надо мной.

Вау. Он всегда был таким широкоплечим? Возможно. Я плохо помню. Хотя кого я обманываю. Я слишком хорошо его запомнила…

Твою мать, он ждет. Так, спокойствие. Что мне ответить? Да? Нет? Сглатываю, во рту пересохло. Ему обязательно быть таким привлекательным?

Господи, Эва, скажи хоть что-нибудь.

Он продолжает смотреть на меня, наверняка не понимая, какого хрена происходит. Это прямо-таки читается в его глазах. Пот градом заливает мне спину так, что даже футболка прилипает к коже.

– Моргни один раз, если ты не пришла убивать меня. – шепотом говорит он, прищурившись.

Я рефлекторно моргаю и открываю рот. На его лице растягивается полуулыбка. Святые угодники, разве улыбка может быть такой сексуальной. А эти ямочки на щеках? О таких, как он говорят, Бог хорошо постарался. А про таких, как я, ну…

– Хорошо, значит, у меня есть еще один день в запасе. – подмигивает он.

Боже. Как меня еще ноги держат? Они онемели.

– Я…я… – все, что получается выдавить, пока он терпеливо ждет.

Не могу я! К ЧЕРТУ ЭТУ ГРЕБАННУЮ ЗАТЕЮ!

Разворачиваясь так быстро, как только получается, я несусь по ступенькам вниз. Спотыкаюсь на последней ступеньке и буквально наваливаюсь на дверь. Она распахивается, и я падаю вперед, жадно глотая ртом воздух. Просто блеск. Ну, в этот раз, хотя бы коленки не разбила. С кряхтением поднимаюсь на ноги и отряхиваю свои бесформенные джинсы. Затем шумно выдыхаю и снова втягиваю ртом теплый августовский воздух.

Браво, Эва.

Тихо хлопаю самой себе. Ну, я хотя бы попыталась. Это уже что-то, верно? Киваю, пожимая плечами. Краем длинной футболки вытираю пот со лба и шеи. Слышу шаги на лестнице за спиной и тут же срываюсь с места. Ноги сами несут меня вперед подальше от воображаемой опасности. Вбегаю в проулок и едва не сбив велосипедиста, попадаю на главную улицу. Привычный гул Парижа окружает со всех сторон, и я тут же достаю телефон, дрожащими руками вызывая себе такси.

Он даже не вспомнил меня. Конечно, не вспомнил. Последний раз мы разговаривали девять, а то и десять лет назад, когда он попросил меня одолжить ему ручку. С чего я решила, что будет проще, раз я знаю его? Я просто безнадежна. Футболка прилипает к спине. Мне срочно нужно в душ.

Такси подъезжает спустя пару минут. Я забираюсь на заднее сидение, сразу же достаю наушники и включаю первое, что попадается в плэйлисте. Главное, чтобы водитель не изъявил желание поговорить со мной. Слава Богу, этого не происходит. Хорошо. Со спокойной душой откидываюсь на сидении и смотрю в окно, размышляя о том, как повезло всем этим людям, у которых нет такой же проблемы с коммуникацией, как у меня.

Мой последний психолог утверждала, что это социофобия. Но к счастью, не в запущенной форме, а точнее, я практически на пути к исцелению. Я знаю, почему стала такой. Понимаю, что моя жизнь из-за этого закупорена в маленький сосудик, в котором практически не хватает кислорода. Сегодня была просто очередная попытка на пути к свободе. Еще три года назад я бы даже мысли о том, чтобы сходить на фотосессию не допустила. И будь мой фотограф не таким привлекательным, я может быть даже осталась. Но увы мне еще предстоит много работы.

Такси останавливается у цветочного магазина. Пробурчав «спасибо», я выхожу и по дороге снимаю наушники, убираю их обратно в сумку вместе с телефоном. Прежде чем войти задерживаюсь на пару секунд на улице и подставляю лицо лучам закатного солнца.

Я в любом случае молодец. Да, я убежала. Но я просто не была готова столкнуться с…ним. И это уже маленькая победа. Я попробовала. Да. Маленькая победа. Маленькие шажки каждый день. Все получится. Однажды я буду ходить по многолюдным улицам, не испытывая при этом желания раствориться в воздухе. Однажды.

Тяну на себя стеклянную, полупрозрачную дверь. Над головой раздается звон колокольчиков. Поток прохладного воздуха встречает меня, и я едва не стону от наслаждения. Слева за прилавком стоит тетя и что-то объясняет клиенту, пожилому мужчине. Подняв свои зеленые глаза, она жестом просит меня подождать и указывает на место в углу магазина. Я киваю и прохожу мимо через океан красок. Знакомый цветочный аромат щекочет нос, и я невольно улыбаюсь. Здесь повсюду цветы и растения. Мой личный оазис красоты, который помогает не сойти с ума. В самом дальнем углу магазина расположен круглый металлический белый стол и два стула. Я отодвигаю один и сажусь, опустив сумку на пол. Достаю из нее небольшой блокнот и черную ручку. Перелистываю все свои наброски и открываю пустой белый лист.

От чего-то его глаза не выходят у меня из головы. Стучу ручкой по губам, пытаясь понять, что именно было не так. Элиот Бастьен всегда излучал невидимый свет, когда мы еще были детьми. Люди тянулись к нему, просто потому что это он. Всегда веселый, всегда беззаботный, словно ему вообще не знакомо слово «трудности». Он смеялся громче всех, шутил так, что хотелось записать каждое слово. Его слушали, раскрыв рты, всем хотелось отхватить себе лучик его света.

Но сегодня…Сегодня я заметила что-то еще. Пусть улыбка и осталась прежней, но в глазах…в них было что-то еще…Ну, помимо очевидной уверенности в себе, разумеется.

Делаю пару штрихов, но процесс затягивает, как это обычно происходит. Линия за линией, точно гипноз. И я почти ничего не контролирую в этот момент. Что-то само тянется изнутри прямо на бумагу. Кому-то нужна еда, чтобы выжить, а мне хватает ручки и клочка бумаги. Границы мира вокруг плавно стираются. Исчезают звуки и запахи, голоса сходят на нет, тревога растворяется, а голова становится пустой. Линия за линией. Пока легкие снова не начинают пропускать кислород. Таков мой мир. В этом он и заключается. Только в этих линиях я могу обрести свободу. Только на белом холсте нахожу дорогу к себе.

Ручка ставит точку в самом низу, в конце последнего штриха, и на моем лице появляется непроизвольная улыбка. Вау. Он и правда красивый. В самом художественном смысле этого слова. Но вот глаза…

– Симпатичный. – слышу знакомый женский голос, и поднимаю голову.

Тетя стоит рядом с двумя чашками в руках и разглядывает рисунок.

– В этом то и проблема. – отвечаю с нотками разочарования в голосе. Она понимающе кивает и опускает одну чашку передо мной. Затем садится напротив. Я закрываю блокнот и отодвигаю его в сторону вместе с ручкой.

– Кто он? – спрашивает она, выгнув бровь, и делает глоток мятного чая.

– Фотограф. – обхватываю свою чашку пальцами. – Сегодня у нас должна была быть фотосессия, но я сбежала.

– Он настолько хорош?

Я вздыхаю, поджав губы.

– Он выглядит как ребенок Генри Кавилла и Сэма Клафлина.

Тетя присвистывает, и я снова вздыхаю. Очевидно эти годы слегка размыли притягательность Элиота Бастьена в моей голове. Будучи подростком я не видела в нем объект сексуального влечения. Смешно, да? Разве не все подростки думают о сексе? Очевидно, не все. Лично я просто смотрела на него тогда и думала, вау, хочу быть как он. В том смысле, что было бы неплохо иметь в друзьях всю школу. Быть популярным, интересным, смешным, дерзким. Общаться. Хоть с кем-то. Для меня он было своего рода поп-звездой. А теперь, будучи взрослой половозрелой женщиной я думаю только о том, как бы хотела стать той, кто извивается под ним, выкрикивая его имя. Какие они, эти женщины, которые привлекают таких мужчин, как он?

Уверенные? Прямолинейные? Смелые? Кокетливые?

Беру чашку в руки и делаю глоток. Есть ли что-то лучше мятного чая? Сомневаюсь.

Есть ли кто-то несчастнее меня? Да, дети в Африке.

Как бы ужасно это ни звучало, но пока в мире есть голод, войны и мировые кризисы, я не чувствую себя так уж дерьмово. На фоне глобальных проблем, мои кажутся ничтожными. Ну повела я себя сегодня как прыщавый подросток в пубертат, ну и что? Вон, у кого-то даже крыши над головой нет. Я в порядке.

Тетя как-то странно смотрит на меня. Ее иссиня черные, как и мои, волосы слегка выбиваются из пучка на голове. Если бы не знала, сколько ей лет на самом деле, решила бы, что не больше тридцати пяти. Надеюсь, что хотя бы с генетикой мне повезло, и я еще минимум лет десять буду выглядеть на двадцать с небольшим. Хотя какая вообще разница, если весь остаток своей жизни я проведу одна в своей квартире? Правильно. Никакой.

– Почему ты так смотришь на меня? – спрашиваю, откинувшись на спинку стула.

Ее брови взлетают вверх, она пожимает плечами и говорит так, будто в этом нет ничего особенного:

– Я горжусь тобой, вот и все.

По всему телу тут же растекается тепло. Всегда приятно слышать подобные слова от близкого человека, но немного странно, учитывая, что тетя, как две капли воды, похожа на мою маму. Вот от той я никогда такого не слышала.

– Думаешь, у меня получится когда-нибудь стать нормальной? – тихо произношу, уткнувшись взглядом в свою чашку.

– С чего ты взяла, что ты ненормальная?

– Ты знаешь, о чем я. – возвращаю чашку на столик.

Амелия наклоняется ближе и кладет свою теплую руку поверх моей.

– Эва, детка, – мягко говорит, поймав мой взгляд. – Я скажу это только один раз, так что тебе лучше хорошенько запомнить мои слова.

– Ты заслуживаешь всего счастья в этом мире. И в тебе есть силы, чтобы справиться со всем. Достаточно взглянуть на то, через что ты уже прошла.

Моя рука сжимает ее в ответ.

– Спасибо. – отвечаю, подавляя ком в горле.

Вот так она всегда. Только я начинаю в себе сомневаться, как она наливает мне мятного чая и говорит что-то в этом роде. Все вокруг тут же становится намного лучше. Иногда достаточно всего пары нужных слов, чтобы мир снова начал вращаться в правильном направлении.

– Обращайся. – улыбается она, от чего в уголках губ образуются милые морщинки. – Я всегда здесь на случай, если нужно напомнить тебе о том, какая ты на самом деле.

Мои губы растягиваются в улыбке. Тетя Амелия убирает руку и откидывается на спинку своего стула.

– Думаю, решение переехать в Париж к тебе было лучшим в моей жизни. – вдруг признаюсь я.

– Я в этом даже не сомневаюсь. – фыркает она. – Сколько ты уже здесь?

В моей голове начинается парад цифр. Четыре года университета, год стажировки…

– Семь лет.

Ее губы вытягиваются в форму буквы «о», словно она не может поверить, что прошло уже так много времени. Я и сама порой не могу в это поверить. Время – странная штуковина. Бежит не зависимо от того, насколько сильно ты хочешь, чтобы оно остановилось. Но в моем случае, я даже рада, что оно так быстро пролетело. Совсем недавно я только научилась по-настоящему ощущать жизнь, наслаждаться ее взлетами и падениями. А анализируя прошлое, понимаю, что не пройди я через все то дерьмо, не сидела бы сейчас здесь.

Допиваю чай залпом и оставляю чашку на столе, беру свой блокнот с ручкой и сумку.

– Ладно. – бросаю я тете. – Пойду к себе, а то ко мне еще Аврора должна заскочить.

Амелия улыбается и кивает. Я встаю, и чмокнув ее в щеку, прохожу дальше, мимо холодильной комнатки с розами. Вообще ко мне домой можно попасть двумя способами, но я предпочитаю этот, потому что…да просто мне так нравится.

Выхожу через заднюю дверь и попадаю в закрытый двор. Слева от меня железная лестница. Поднимаюсь наверх через несколько пролетов и останавливаюсь на самой последней ступеньке, достаю ключ из сумки и открываю дверь. У большинства людей вместо нее окно, но я рада, что какой-то псих когда-то поставил здесь дверь. Захожу внутрь.

Мне навстречу тут же подбегает Милли, мой лучший друг – шоколадный лабрадор.

– Привет, малышка. – чешу ее за ухом и обнимаю, сев на корточки. – Ты голодна?

Она радостно виляет хвостом.

– Конечно, голодна.

Выпрямляюсь и прохожу в гостиную, включаю торшер рядом с диваном, кидаю сумку на пол, и плетусь на кухню, где насыпаю Милли корм. Затем включаю музыку через колонку, альбом Doja Cat – Hot Pink. Первый трек – Bottom Bitch.

По дороге в спальню снимаю футболку и топ, стягиваю джинсы вместе с трусиками и сразу же залезаю в ванную, игнорируя зеркала.

Прохладный душ приводит в чувства, смывает все следы моего липкого позора. Прикрываю глаза, стараясь оставить ту неловкую встречу с призраком прошлого позади. С каждым разом осадок становится меньше. Раньше после подобных попыток выйти в люди, я запиралась дома на месяцы. Теперь же я просто переступаю и стиснув кулаки, иду дальше. Маленькие шажочки.

Слегка отжимаю волосы, но даже не пытаюсь их высушить. Они слишком длинные и густые, а у меня нет желания тратить тридцать минут своей жизни на фен, так что просто завязываю их в тяжелый пучок на голове, потом натягиваю короткий топ и рабочий джинсовый комбинезон. Милли подбегает ко мне в гостиной.

– Черт. Надо же сначала погулять с тобой, да? – снова чешу ее за ухом и вздыхаю.

Переодеваться совсем не хочется. Топ слишком короткий для улицы, да и лифчик я не надела. А комбинезон весь в краске.

– Только быстро, ладно? – говорю я Милли.

Хватаю длинный черный плащ с крючка на стене и поводок с комода. Прицепляю поводок к ошейнику, беру ключи и выхожу, на этот раз через главный вход.

Мы выходим из проулка справа от цветочного тети и переходим улицу. Наличие парка через дорогу значительно облегчило мне жизнь с Милли. Плотнее закутываюсь в плащ, стараясь игнорировать взгляды прохожих. Наверное сейчас я напоминаю какого-нибудь эксгибициониста. Ничего. Не страшно. Утыкаюсь глазами в землю под ногами. Маленькие шажочки.

Милли делает свои дела, а я бросаю взгляд на магазин тети. Ее квартира сразу над ним, я жила там пока училась в университете. И только год назад купила квартиру на самом последнем этаже, она словно ждала меня все это время. Прошел только год, а мне кажется, будто это было вчера. Так бывает, когда депрессия сжирает время твоей жизни…

Мысленно снова возвращаюсь к нему. Черт. Я же весь день провела, думая о том, что скажу и как буду себя вести. У меня буквально был заготовлен текст.

Привет, я Эва. Помнишь, мы вместе учились в школе? Нет? Не страшно. Вот решила попробовать что-то новенькое. Никогда раньше не снималась. Жутко волнуюсь. Прости, а где здесь уборная?

Все усилия насмарку.

Я даже не удосужилась написать, что не прийду. Надеюсь, он не понял, что я была клиенткой. А если понял? Неважно. Уже неважно. В конце концов я отвалила ему четыре тысячи евро за ту съемку. Это должно покрыть причиненный ущерб. Но что если он готовился? Опять же. Четыре тысячи. Все в порядке. Но ведь так не делается. Надо было написать. Но это было бы странно, разве нет? Вдруг он и правда понял, что я была не какой-то чокнутой, а его клиенткой?

Стоп.

Все.

Проехали.

Вряд ли мы еще хотя бы раз встретимся. Аврора договаривалась о съемке, она уладит, если возникнут проблемы. Да. Не буду больше об этом думать.

Не буду.

Не думай, Эва.

– Господи. – выдыхаю, стиснув пальцами переносицу.

Милли подбегает ко мне, довольно виляя хвостом.

– Все? Ты освободила место для еды.

Еще одно виляние. Класс.

Мы возвращаемся домой, и я наконец снимаю этот гребанный плащ. Хорошо, что хоть температура на улице к вечеру становится ниже. Осень уже на подходе. Это меня радует. Больше не нужно париться в длинных кофтах и джинсах.

На кухне завариваю себе мятный чай, музыка давно сменилась на современную классику. Надо бы поесть, но желание выплеснуть этот день на холст сильнее. Так что я подвигаю стул и мольберт ближе к дивану. Снимаю пленку с новенького холста и закрепляю его на мольберте. Затем придвигаю ближе столик на колесиках с красками и палитрой. Масло. В последний раз я писала маслом. Но какое-то чувство внутри подсказывает, что для этой картины масло не подойдет. Поэтому я откатываю столик к стеллажу с материалами и меняю все тюбики и кисти. Сегодня будет акрил. Наливаю воду в пару баночек на кухне и размещаюсь на стуле в полумраке. Лампа возле дивана – единственный источник света. Смешно, но кажется, что свет мне вообще не нужен. Я просто чувствую, что нужно делать. Идиотизм, конечно. Но меня ничего не смущает.

Тот набросок, что я сделала сегодня переносится карандашом на холст. Я помню его наизусть, мои руки помнят. Это сложно объяснить. Наверное лучшее сравнение – дыхание. Мы ведь не задумываемся, когда дышим, не контролируем процесс. Вот и я так же.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент раздается звонок в дверь и мое дыхание сбивается, кисть замирает над холстом. И я уже знаю, что на сегодня закончила. Хотя картина даже на половину не готова. Просто связь оборвалась. Похоже на то, как ты просыпаешься.

Отодвигаю мольберт к стене вместе со столиком. Судя по тому, что звонок продолжает трещать, а Милли не гавкает, пришла Аврора. Набрасываю легкую ткань на холст и подхожу к двери. Открываю ее и вижу перед собой счастливое лицо подруги.

– Что-то хорошее произошло? – оставляю дверь открытой и плетусь на кухню, слышу, как хлопает дверь, а еще какую-то возню, видимо Аврора приветствует Милли.

Включаю кофеварку вместе со светом и достаю кружку большого размера, специально для Рори. В этой квартире только она пьет кофе.

– А что, я не могу быть счастливой просто так? – раздается ее голос рядом со мной.

Я оборачиваюсь, а она с довольным лицом опускается на стул за круглым столом.

– Конечно, можешь. – отвечаю, подавляя улыбку. – Но…

– Но кое-что и правда произошло. – ликующе заявляет она.

Так и знала.

Отворачиваюсь обратно к кофеварке, уже не скрывая улыбки. Нажимаю на кнопку двойной дозы кофеина и невольно морщусь. Это когда-нибудь убьет ее.

– Один крупный коллекционер из Нью-Йорка заинтересовался твоей картиной. А еще я подписала договор с одним многообещающим художником, и в отличии от тебя, он жаждет славы. Так что мои руки полностью развязаны.

Беру ее розовую кружку и ставлю на стол перед ней.

– Рада за тебя. – искренне говорю я, опускаясь напротив на свободный стул.

Ее взгляд устремляется на мои скрещенные руки, перепачканные краской, а следом на одежду. Лицо светлеет еще больше, если это вообще возможно, даже светлые волосы кажутся еще белее.

– Ты рисовала! – восклицает она. – Кризис закончился? Ты уже больше месяца к краскам не приближалась. Я даже начала волноваться за тебя…

– Я в порядке. – заверяю ее. – И да, я сегодня писала.

Она радостно хлопает в ладоши.

– Рада за тебя, подруга. – подмигивает Рори, но затем вдруг придвигается еще ближе и щурится.

Я напрягаюсь. Вот оно. Начинается.

– Как прошла фотосессия?

Мой взгляд тут же падает на стол между нами. И что мне ответить? В теории я знаю, что не должна оправдываться. Но так уж вышло, что я попросила ее организовать эту чертову съемку. Получается, я и Рори напрягла. Ненавижу, когда так происходит…

– Ты не пошла? – возмущается она, сама догадавшись обо всем. Отчетливо слышу нотки разочарования в ее голосе.

– Нет, пошла. – тут же выпаливаю я. – Но…

– Но?

– Сбежала.

– Эва!

– Я перенервничала. – пожимаю плечами.

– Ты хоть знаешь, как трудно было устроить фотосессию с Элиотом Бастьеном? Даже с тем контактом, что дала тебе та девушка. Он чертова знаменитость. Ты же сказала, что вы знакомы, и тебе не будет так трудно.

С каждым ее словом я только сильнее сжимаюсь, потому что и без нее все это знаю.

– Да, мы знакомы. – тру ладони на столе. – Но он…не узнал меня.

Теперь я даже не уверена, знал ли он меня вообще когда-то. Ну и что, что мы учились в одном классе? Меня там все равно никто не замечал.

Аврора заметно сдувается, и тон ее голоса становится мягче.

– Да, а еще он красавчик. – добавляет она, читая меня, как открытую книгу.

– И это тоже.

– Ну, ничего, попробуешь в другой раз…

– Даже не думай. – тут же возражаю я. – Никакого другого раза не будет.

Она вскидывает руки в знак поражения.

– Как скажешь, подруга. Никакого давления.

Эта ее улыбка. И тон голоса. Что-то не так. Слишком уж быстро она сдалась. Не нравится мне это. Рори обхватывает кружку обеими руками и подносит ее к губам.

– Что? – раздраженно выпаливаю я.

Она пожимает плечами, прикусив нижнюю губу:

– Ничего.

В этом «ничего» слишком много скрытого подтекста.

– Рори!

– Ты должна пойти завтра на выставку. – выдает она на одном дыхании как из пулемета и снова прикладывается к кофе.

– Что? – мои брови сходятся на переносице. – Какую выставку?

Она со звоном опускает кружку на стол и смотрит на меня так, будто я сейчас сморозила полную чушь.

– Выставку Эден, дуреха. Твою выставку.

Из меня вырывается смешок. Он же перерастает в полноценный истеричный смех неверия.

– Я туда не пойду. – бросаю, встав из-за стола, и прохожу в гостиную.

– Нет, пойдешь! – не сдается Аврора, шагая за мной следом.

– Ошибаешься. – опускаюсь на диван, она садится рядом с кружкой в руках.

– Эва Уоллис! Как твой менеджер, я советую тебе притащить свою задницу завтра на свою же выставку. Никто не заставляет тебя раскрывать свою личность. Но тебе будет полезно послушать, что люди говорят о твоих работах.

– Не хочу я знать, что они говорят.

Она стреляет в меня своим испепеляющим взглядом, но понимая, что тактика насилия со мной не сработает, больше нет, заходит с другой стороны.

– Необходимость в таблетках отпала, верно?

– Да. – киваю, постепенно осознавая, к чему она клонит.

– И ты уже как два месяца их не принимаешь?

Снова кивок.

– Даже твой врач сказала тебе, что в постоянной терапии больше нет нужды, и ты можешь сама постепенно вливаться в социум…

– Вот именно. – обрываю я. – Постепенно. А ты предлагаешь мне отправиться на мероприятие, где будет больше сотни человек.

– Но тебе же необязательно с ними общаться. Можешь надеть свой черный костюм, скрывающий все и вся, – пальцем указывает на мое тело. – И стоять в сторонке. Это уже будет значительный шаг, ты так не считаешь?

Считаю. И более того, какая-то часть меня даже любопытно выглядывает из-за угла, желая узнать, что люди думают о моих работах. Но вторая, внушительная, огромная часть просто не хочет ничего знать. Особенно, если кому-то что-то не понравится. А такие есть всегда.

– Не хотела я этого говорить, – она стряхивает невидимую пыль со своих дорогущих брюк. – Но там будет Клод.

Мое сердце ускоряется. Нет. Сначала оно проваливается куда-то в желудок, а потом ускоряется. Я краснею? Да, определенно точно краснею.

– Клод де Шар? – нервно спрашиваю, теребя пуговицу комбинезона.

В глазах Авроры уже вспыхивают искорки победы.

– Он самый. – кивает, сделав глоток кофе. – Я пригласила всю верхушку «Роше».

– Ты просто дьявол.

Рори улыбается, хлопая длиннющими ресницами.

– А ты самая популярная художница в Европе. Завтрашняя выставка разрыв парижской артерии искусства. Ты не можешь это пропустить.

Мой мозг уже тщательно обдумывает все «за» и «против». Рори права, сегодняшняя попытка – ничто, по сравнению с тем, что я смогу выйти в свет. И пусть даже при этом я останусь в тени. Для меня это будет большой шаг на пути к той жизни, которую я так отчаянно хочу иметь. Да и к тому же, там будет Клод де Шар. Тот самый, за кем я наблюдала все четыре года в университете. Тот самый, кто защитил меня от унижения перед толпой людей, кто помогал мне, наставлял меня. Тот, при имени которого, мое сердце разрывается от крошечных фейерверков.

Со стоном падаю на подушки.

– Я согласна. – тихо выдыхаю, и Аврора издает визг. – Только мы приедем туда раньше всех.

Если уж я подписываюсь на это, мне нужно знать обо всех способах сбежать в случае…в любом возможном случае.

– Договорились. – кивает она.

– И я надену тот чертов черный костюм.

– Как скажешь. – отмахивается она. – Но тогда хотя бы макияж…

– Нет. – резко отрезаю я.

– Хорошо. Хорошо. Никакого макияжа.

2 Элиот

Мой мозг просыпается от жара, что-то теплое, мягкое…Открываю глаза, чувствуя волосы на лице. Вряд ли мои собственные. Белые. Блондинка, значит. Морщусь от тяжести, сковавшей голову и тело. Я перебрал вчера.

Опять.

Осторожно двумя пальцами беру загорелую руку и убираю с себя, перекладывая на подушку рядом. Девушка, кажется, Элис, вздыхает и переворачивается на другой бок. Мне тут же открывается шикарный вид на подтянутую задницу и изящные изгибы тела. Молочная кожа идеальна, без единого волоска, без целлюлита, без шрамов. Смотрю секунду. Две. И ничего. Нет этого знакомого зуда под кожей. Мне не хочется взять первую попавшуюся камеру в руки. Не хочется исследовать каждый уголок девушки рядом со мной. Почему? Ничего нового я там не найду. Никаких изъянов. По-крайней мере, внешних. Не за что зацепиться, чтобы захотеть капнуть глубже. Прикрываю глаза, мысленно возвращаясь ко вчерашней ночи. Тупая боль тут же пронзает голову. Картинки размываются.

Сбрасываю с себя шелковую простынь и поднимаюсь на ноги. Тело пошатывается. Ненавижу это чувство, когда твои собственные конечности отказываются тебе подчиняться. Ненавижу похмелье. Тогда почему напиваюсь до потери сознания? Интересный вопрос. Он немного задерживается в моей голове, пока я ковыляю в ванную и встаю под ледяной душ.

Может, склонность к саморазрушению это у меня генетическое? Вероятно. А может просто альтернатива остаться дома в одиночестве и трезвым, кажется не такой приятной, как алкоголь и секс с красивой девушкой.

Да, остановлюсь на последнем варианте.

После душа передо мной встает выбор – приготовить своей вчерашней спутнице завтрак или выйти на пробежку. Но как только возвращаюсь в спальню, понимаю, что у меня остается только пробежка. Элис уже натягивает свое коротенькое черное платье на обнаженное тело. Тот факт, что она не носит белья несомненно обрадовал меня вчера.

Заметив меня в дверном проеме с полотенцем на бедрах, она растягивается в сонной улыбке и подходит только для того, чтобы чмокнуть в щеку и сообщить о том, как хорошо ей было вчера. Потом она разворачивается и выходит из спальни. Я не двигаюсь с места. Слышу стук каблуков где-то в гостиной и глухой хлопок двери. Она ушла.

Пожимаю плечами сам себе. Удивлен ли я? Нет. Даже забавно, что еще ни разу никто не задержался в моей студии дольше чем на пару часов утром. Не то, чтобы я сильно парился по этому поводу, но не могу не думать о том, какое впечатление складывается обо мне у всех переступающих порог этого греховного места. Секс на одну ночь. Не больше. Ну, значит, так тому и быть.

Отбросив все дальнейшие размышления по этому поводу, я натягиваю боксеры и тренировочные штаны. Пару минут раздумываю над тем, надевать ли майку. В жопу. У меня сегодня нет настроения переживать о чувствах закомплексованных прохожих, которые я могу ранить своим обнаженным торсом. Поэтому схватив наушники, телефон и бутылку воды выбегаю под лучи утреннего солнца. Кстати, уже не такого обжигающего. Слава яйцам.

Любой доктор сказал бы, что заниматься с похмелья – хреновая идея. И после третьего круга я с ними полностью согласен. Дыхалка ни к черту, сердце так колотится, что на секунду я думаю, что умереть вот так в парке было бы даже как-то стыдно что ли. Поэтому решаю не искушать судьбу и обратно к дому направляюсь пешком.

Во рту пересохло, бутылка в руках слишком быстро опустела. Остановившись, принимаюсь искать глазами какой-нибудь магазинчик. Взгляд останавливается на цветочном, а точнее на женщине с такими черными волосами, что когда она выходит на солнце, чтобы опустить вазу перед входом, они становятся почти синими. Она напоминает мне вчерашнюю незнакомку.

Я, конечно, предположил, что это она отвалила мне четыре тысячи за съемку, но только кто станет сбегать, заплатив такую сумму? Хреново было то, что мне и самому нужна была эта съемка. Я даже решил, что это знак свыше. Но разумеется, все полетело к чертям, как в принципе, и все в моей жизни в последнее время.

Женщина заходит обратно в магазин, а я иду дальше. Но в ту же секунду замираю. В голове всплывает какой-то размытый образ. Что-то щелкает. Та девушка…Теперь она почему-то кажется мне знакомой. Нет. Не может быть. У меня идеальная память на лица, да и ее синие глаза не так то просто забыть. Большие. С длинными ресницами. А вокруг радужки зеленые крапинки. Даже при хреновом освещении, я заметил их необычный оттенок. Глубокий синий, мягко переходящий в насыщенный зеленый у зрачка. Никогда не видел таких глаз. Сама девушка почти ничего не сказала, но ее глаза…черт, они сказали мне все. Она была в ужасе. Убежала так быстро, что я ахренел на секунду. А потом, когда побежал за ней, увидел только, как она садится в такси. Возможно, она просто кого-то мне напоминает, уж слишком у нее необычная внешность, чтобы я забыл. В таком случае, на кого она похожа из моих знакомых? Перебираю мысленно в голове всех, с кем когда-то работал или встречался…Черт. Легче пересчитать туристов у Эйфелевой башни, чем вспомнить всех девушек, прошедших через меня.

Громко выдыхаю, не скрывая своего разочарования. Мужик, проходящий рядом, странно косится в мою сторону. Одариваю его своей фирменной улыбкой и продолжаю свой путь. В маркете, недалеко от моей студии, покупаю себе воды и уже собираюсь двинуться в сторону дома, как телефон вибрирует, а музыка в наушниках останавливается.

На экране высвечивается имя Клода. Я отвечаю на звонок и не спеша иду дальше по улице.

– У тебя есть сейчас время? – тут же спрашивает он.

Я усмехаюсь.

– И тебе доброе утро, мой дорогой друг.

– Утро? Ты все еще в Париже? Потому что, когда я в последний раз проверял часы был обед.

Вот же душнила. Нет, серьезно. Ему пора бы уже вытащить палку из задницы. Она явно мешает ему жить и наслаждаться жизнью.

– Спрошу кое-что.

В ответ слышу неразборчивое мычание.

– Тебе обязательно быть таким мудаком с утра пораньше?

Раздается короткий смешок.

– На твоем месте, я бы не стал называть человека, который собирается предложить тебе работу, мудаком.

– Работу? Да ты еще больший мудак, раз решил поговорить со мной о работе с утра пораньше.

– Так ты сейчас свободен?

Мимо проходящая брюнетка в коротенькой юбочке соблазнительно облизывает губы, бросив взгляд на мой потный торс. Подмигиваю ей в ответ.

– Нет. Я занят.

– И чем же?

Она замедляет шаг, а я ухмыляюсь, откровенно пялясь на ее пышную грудь, округлые бедра и длинные ноги. А этот смуглый оттенок кожи? Красота. Утренний секс не входил в мои планы, но…

– Элиот. – раздается раздраженный голос из динамика.

Девушка проходит мимо, и я ее не останавливаю. Потому что во-первых, голос одного мудака сбил мне настрой, а во-вторых, какого хрена я всегда должен делать первый шаг? Эта мысль вдруг появляется сама по себе. Я был бы только рад, если бы в кои то веки дама первая изъявила свои желания. Но этого не происходит. Провожаю эту недотрогу, пока она не скрывается за поворотом. В эпоху феминизма женщинам поры бы уже брать быка за рога. Где-угодно. Когда-угодно. С кем-угодно. Однако общество, кажется, еще не готово к подобным изменениям. А жаль, потому что в таком случае мир был бы куда лучше. Люблю, когда женщина сверху…

– Элиот!

– Черт, ты все еще здесь? – вдруг вспоминаю я и морщусь.

– Элиот, мать твою…

Я сбрасываю вызов и включаю авиарежим. Затем нахожу в плейлисте последний трек Doja Cat – Get into it, и делаю погромче.

Когда наконец добираюсь до дома, то снова принимаю душ, натягиваю любимые джинсы и завариваю себе черный кофе, одновременно поджариваю пару яиц на сковородке.

Как только размещаюсь на диване и подношу вилку ко рту, раздается звонок в дверь. Делаю глубокий вдох, затем выдох. Снова подношу вилку ко рту. Снова звонок.

– Да твою ж мать. – рычу себе под нос и поднимаясь на ноги, плетусь к двери.

Клод де Шар стоит на пороге, когда распахиваю дверь. Послав ему свою самую лицемерную улыбку, возвращаюсь обратно к дивану, пока он впускает сам себя и закрывает за собой дверь.

– Если бы не знал тебя, то уже послал бы нахрен.

– Ты можешь сделать это в любое время. – бормочу я, наконец отправляя желанный кусочек яичницы в рот. – Я тебя не останавливаю. Не сдерживайся.

Он возникает рядом со столиком и неодобрительно качает головой.

– Как ты вообще смог добиться такого успеха с таким отношением? – опускается на диван рядом со мной.

Пожимаю плечами.

– Просто я гениален.

– Не сомневаюсь.

– Чего хотел? – бросаю я, продолжая трапезу.

– Значит, теперь ты готов меня выслушать? – не без иронии в голосе спрашивает он.

Мой взгляд непроизвольно поднимается к нему. Светлые волосы, серые глаза, синий костюм, белая рубашка. Интересно, он всегда выглядит, как долбанный принц из сказки? Вспоминая все разы, что мы виделись…да, всегда.

– Ну, раз ты приперся сюда, хотя я довольно прозрачно намекнул, что делать этого не стоит, значит, тебе есть, что сказать.

Он закатывает глаза, как делает это каждый раз, когда я веду себя, как…как сейчас.

– Нужна твоя помощь.

Усмехаюсь, беря в руки кружку кофе, и откидываюсь на спинку дивана.

– Я весь внимание.

– «Роше» пригласили меня в качестве главного дизайнера. – серьезно начинает Клод, и мне только сейчас становится интересно.

– И?

– Компания переживает кризис.

Делая вид, что меня это никак не волнует отпиваю кофе.

– Дальше что?

– Нам нужна команда, которая сможет снова привести «Роше» к былому успеху.

– Для человека, который только устроился туда, слово «нам» слишком громкое, тебе не кажется?

Он напрягается всем телом, и я уже чувствую какой-то подвох во всем этом.

– Не спросишь, почему я подписался на эту авантюру?

Все интересней и интересней. Но я буду не я, если покажу ему это.

– Честно? – ставлю кружку обратно на столик. – Мне плевать.

– Селин. – тут же выдает он, и все мое тело непроизвольно напрягается от этого короткого слова. Прикладывая не хилые усилия, я приказываю себе расслабиться и снова откидываюсь на диван, вскидывая брови, якобы не понимая, о ком он.

– Селин?

Его губы растягиваются в едва заметной улыбке. Он опускает одну руку на спинку дивана, разворачиваясь ко мне в пол-оборота.

– Неужели ты так быстро стер из своей памяти имя моей сестры?

Будь моя воля, я бы раскроил себе череп, только бы не вспоминать ее имя. Однако я не подаю виду и просто пожимаю плечами. Внутри расползается какое-то мерзкое неприятное чувство, но я игнорирую его.

– Прошло пять лет.

– А вот она была приятно удивлена, когда узнала, что мы все еще общаемся.

Она в Париже?

Этот вопрос больно вонзается мне в череп, а заодно и в сердце. Я буду полным мазохистом, если позволю себе прокрутить его.

Не думай о ней. Не думай о ней. Ни к чему хорошему это не приведет.

– Ближе к сути. – устало протягиваю я, словно весь этот разговор не вызывает во мне желания что-нибудь ударить.

– Не знаю, что там сказала ей мама, но Селин согласилась возглавить «Роше». Приехала неделю назад и уже перевернула все вверх-дном.

Похоже на нее.

Черт, идиот, не думай о ней.

Кто такая Селин? А, сестра Клода.

– А от меня то ты чего хочешь?

– Стань нашим фотографом на неделю моды.

Первая мысль – послать его нахрен вместе с его предложением. Но какая-то извращенная часть меня выдает следующее:

– И зачем мне это?

Клод заметно напрягается. Да, придурок, тебе прийдется сильно постараться, чтобы уломать меня.

– Я знаю, что тебе не безразлична судьба Роше, в конце концов твоя карьера началась именно там.

Правда. По какой-то причине, мне становится не по себе от мысли, что компания пойдет ко дну. Но Селин…это слишком даже для меня.

– Разве не здорово будет снова собраться всем вместе, как в былые времена? – нет, определенно нет. – Да и тебе всегда нравились сложные задачи. В этом вы с Селин похожи.

Последнее предложение он выделяет, и в нем появляется двусмысленность, на которую я, как полный идиот реагирую, сжимая челюсти и отводя взгляд.

– Но если все это слишком для тебя. – продолжает он со странными нотками в голосе, смахивая пылинку с брюк. – Ну, знаешь, вся ваша история…я пойму.

Твою мать!

Чертов манипулятор.

Не ведись. Не ведись.

– Селин, конечно, расстроится, это ведь была ее идея пригласить тебя. Но, наверное, не у всех такое холодное сердце, как у нее. – усмехается придурок и поднимается на ноги.

Я пожалею об этом. Точно пожалею. Но моя жизнь сейчас в принципе утратила краски. Что будет, если я добавлю немного драмы? В конце концов мне всегда нравилось бросать себе вызов. Да и к тому же, судя по его словам, Селин уже давно перелистнула эту страницу. Почему бы и мне не поступить так же?

– Я согласен. – сухо произношу, ощущая, как это мерзкое чувство увеличивается, превращаясь в темное облако боли. Наверное, это все-таки генетическое, и у меня явная склонность к саморазрушению.

3 Элиот

Если вы хотите завести крепкие отношения с Парижем, то лучше всего делать это ночью. В огнях он прекрасен, как запретный плод. Ты вкушаешь, пробуешь, смакуешь. А если еще знаешь, куда пойти и с кем разделить вечер, а в последствии ночь, желание уезжать отпадет само собой. У меня все именно так и было. Этот вечер не исключение.

Я вхожу в зал, на мой вкус, слегка переполненный людьми, но это неудивительно. На сегодняшний день Эден – один из самых загадочных и талантливых художников в Европе. Его сравнивают с Бэнкси из-за ареола таинственности, и с Ван Гогом из-за яркости палитры, ее драматичности. По крайне мере, именно это я слышал от друзей из мира искусства, к которому технически отношусь. Со всеми этими фильтрами и фотошопом фотография теряет свою актуальность, как разновидность искусства. Два года назад мне просто повезло со своей выставкой. Каким-то чудом мне удалось показать, что не все еще потеряно для моего любимого ремесла. Однако с тех пор, я кажется, потерялся сам. Поэтому и пришел сегодня сюда. Эден впервые демонстрирует широкой публике шанс взглянуть на все свои работы разом. Когда Клод сообщил, что вся верхушка Роше приглашена, я был взволнован. Все мои привычные каналы вдохновения иссякли, и теперь я готов хвататься за любую соломинку. Любую.

И нет, я здесь вовсе не из-за Селин. Я о ней даже не думаю. Совсем.

Основное освещение в зале приглушено, от чего создается давольно интимная обстановка. В воздухе витает аромат дорогих парфюмов и тихая классическая музыка. Современная классика. Мне нравится. Взглядом невольно скольжу по толпе, ища одно конкретное лицо. Вижу пару десятков знакомых лиц, но не ее. Селин нигде нет.

Черт.

Не думай, придурок. Выбрось ее из головы. Как сказал Клод, она уже давно перевернула страницу. А я…На мгновение прикрываю глаза. Оказывается, это действительно трудно. Забыть того, кто однажды разбил тебе сердце. Не просто разбил. Вырвал с корнями, оставив червоточину в груди.

Делаю глубокий вдох и распахиваю глаза. У одной из белых колонн замечаю копну рыжих коротких волос, по телу тут же распространяется знакомое тепло. Не долго думая, подхожу к этой сногсшибательной особе и встаю прямо за ее спиной. Дана даже не шевелится, хотя я стою достаточно близко. От нее исходит приятный цитрусовый аромат, смешанный с сигаретным дымом. На моих губах невольно появляется улыбка. Пусть у меня и нет сердца, но эта дамочка сумела каким-то образом посадить целое поле подсолнухов в моей душе. Разумеется, она этого не знает, и никогда не узнает. Я же не какой-то там сентиментальный придурок. У меня совершенно иная репутация.

Именно поэтому я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Симпатичное платье.

Она подпрыгивает на месте и резко оборачивается ко мне лицом.

– Боже! – прижимает руку к груди. – Элиот, ты напугал меня.

Я ухмыляюсь, без стеснения оценивая ее короткое синее платье, и убираю руки в карманы брюк. Дана в свою очередь без стеснения оценивает меня.

– Какой ты сегодня…– взгляд блуждает по всему моему телу, синему костюму и черной футболке.

Не буду врать, мне это нравится. Нравится эта здоровая химия между нами. Мы несомненно могли бы трахнуть друг друга, но оба придерживаемся невидимой черты. Секс бы все испортил. Мы оба это понимаем. То, что между нами намного ценнее. Дружба.

– Сексуальный. – подсказываю я, когда пауза затягивается. – Великолепный, сногсшибательно красивый?

Она тут же закатывает глаза.

– Невыносимый. – хлопает меня по плечу. – Впрочем, как и всегда.

Я снова ухмыляюсь.

Дана Эдвардс на данный момент – лучшее, что есть в моей жизни. Она мое солнце, к которому обращаешься, когда собственные силы иссякают. Этого она, разумеется, тоже не знает. Не знает, что она единственная, кому порой хочется открыть душу.

– Не знал, что ты тоже будешь здесь. – произношу, широко улыбаясь.

Дана отпивает шампанского из своего бокала.

– Честно говоря, я тоже. Пришла по работе…

Теперь моя очередь закатывать глаза. Разумеется, она здесь по работе. Последние несколько лет она только и делает, что работает. Чертов Рафаэль Ревиаль.

– Перестань. – возмущается она. – Я люблю свою работу.

– Знаю.

– И да, я пришла сюда из-за одного клиента, но…

– Но? – выгибаю бровь, подаваясь к ней.

– Но потом увидела это. – она поворачивается обратно к картине, возле которой стоит, и мой взгляд устремляется к полотну.

– Просто посмотри на эти работы. – почти шепотом добавляет она.

По всему моему телу проносится странный разряд, и я замираю. Так бывает, когда что-то или кто-то касается самой глубины твоей души. Даже не касается, а скорее цепляет, царапает ее. И вот ты не можешь пошевелиться. Не можешь даже дышать. Только смотреть. Только впитывать, пока это нечто не переполнит тебя до самых краев. Тогда по коже проносится рой мурашек, а перед глазами появляется пелена. Я моргаю, чтобы она расселялась, но продолжаю смотреть.

На картине изображен портрет мужчины. Черты лица сильно искажены. Линии хаотичны. А глаза просто завораживают. Пугают, даже. Мне знаком такой взгляд. В нем полно жестокости. Читаю надпись под картиной: «Тот, кто причиняет боль».

Лучшего названия не придумаешь. Знаете, что пугает больше всего? Сама картина выполнена в светлых тонах. Ярких. Насыщенных. Но взгляд…каким-то образом он получился мрачным, темным, уродливым. Волк в овечьей шкуре.

Сердце начинает отбивать бешеный ритм в груди, и я отворачиваюсь.

– Интересно, это все реальные люди? – тихо интересуется подруга.

Я сглатываю и медленно поднимаю взгляд на другие полотна. Женщины. Дети. Мужчины. Старики. Молодые люди. Портреты. Не могу отделаться от мысли, что они кажутся мне знакомыми. Эти картины. Я ни одну не видел раньше, но почему-то…

– Знаешь, чем-то напоминает ту твою выставку. – произносит Дана.

– Да. – тут же отвечаю я. – Только я хотел показать красоту человеческой души, а здесь…

– Боль. – заканчивает Дана.

Именно. Боль. Тот, кто написал это, должно быть, прошел через Ад.

Мне с трудом удается отвести взгляд от этих произведений. Вот бы познакомиться с художником. Неудивительно, что он скрывается. Картины вызывают много вопросов, еще больше противоречий. Но с другой стороны, наверное, хорошо, что он скрывается. Не зная художника, не зная его историю, можно просто впитывать его произведения. Пропускать через себя, как через фильтр. Вот за это я и люблю искусство. Оно всегда субъективно. Зависит от того, кто смотрит, а не кто сотворил.

– Черт. – голос Даны вырывает меня из оцепенения.

Прослеживаю ее взгляд, и едва сдерживаю улыбку. Рафаэль Ревиаль собственной персоной. В сером костюме и белой рубашке. Интересно, он сюда на своем байке притащился или же став писателем, решил сменить способ передвижения?

Бросаю взгляд на свою подругу. Хреново же ей удается не пялиться на него.

– Всем привет. – произносит Раф, не сводя с нее глаз.

Я буквально стою между ними и уже чувствую это тяжелое сексуальное напряжения. Разряды так и вспыхивают между ними.

– Привет. – безразлично кивает она и отводит взгляд куда-то в сторону.

Миленько.

Она так отчаянно старается скрыть свое возбуждение. Интересно, Раф тоже заметил румянец на ее щеках? А учащенное дыхание? Поражаюсь ее сдержанности. Прошло уже недели две со свадьбы Эммы, где Рафаэль появился впервые за три года.

Почему-то мы с Эммой дружно решили, что как только он объявится, Дана бросится в его объятия, и они заживут долго и счастливо. Потому что очевидно же, что она ждала его все это время. Лично мне этого не понять, но и осуждать бы никогда не стал. Я не ждал Селин после того, как она вырвала мое сердце. Я сделал все, чтобы заполнить эту пустоту. Сексом, работой, снова сексом, снова работой. Еще было много травы. Очень много травы.

Мы все трое молчим, и становится неловко. Всем, кроме меня. Я наслаждаюсь, не сдерживая улыбки. Их взгляды, которые они бросают друг на друга, говорят больше, чем слова. Дана хочет его, Раф хочет ее. А помимо этого, они еще и влюблены по уши. Старая добрая драма. Обожаю.

Подруга поднимает на меня глаза, прося о помощи, чтобы я хоть как-то разрядил обстановку. Но я буду не я, если облегчу ей задачу.

– Как там Тристан? – спрашиваю Рафаэля, склонив голову. Он отрывает взгляд от своей возлюбленной и прочищает горло. Тристан – еще один забавный момент в их отношениях.

– Хорошо. Медовый месяц и все такое. Ну, ты понимаешь. – отвечает Раф.

Понимаю. Тристан недавно женился на нашей с Даной общей подруге, Эмме. Но вот, что по истине интересно – до Эммы, у Тристана были отношения с Даной. Короткие, но достаточные для того, чтобы она сейчас гневно смотрела на меня. Знаю, знаю, они теперь друзья. Но не упускаю возможности напомнить ей о том, что всего каких-то три года назад она крутила с двумя братьями одновременно. И я не осуждаю, даже в какой-то степени горжусь. Она наконец научилась брать от жизни все.

Неловкость достигает своего пика, и Дана найдя кого-то за моей спиной сбегает. Из меня вырывается смешок, как и у Рафа, который провожает ее взглядом.

– Как долго она еще будет вот так от меня бегать? – раздосадовано спрашивает он.

– Тебе виднее. – пожимаю плечами. – Это ведь ты оставил ее на три года со своим братцем.

А я упоминал, что они близнецы?

Он переводит на меня взгляд, в котором вспыхивает легкая паника.

– Думаешь, она еще три года будет держать меня в качестве «друга»? – от последнего слова его слегка передергивает.

Вау. Этого я не знал. Так наша красавица отправила его во френд-зону. Жестко. Мне нравится. Теперь горжусь ей еще больше. И восхищаюсь. Только как ей удается быть его «другом»? Судя по тому, как быстро она сбежала, хреново.

– О, я бы с удовольствием на это посмотрел. – отвечаю, не скрывая своего злорадства.

Мы оба оборачиваемся и смотрим на эту красивую, успешную и уверенную в себе женщину. Помочь ему или нет? Против него ничего не имею, но все равно больше на стороне Даны. В конце концов, это она моя подруга.

– Высока вероятность, что ты потерял ее навсегда. – выдыхаю, качая головой.

Да, я подливаю масла в огонь. Осудите меня.

Подхожу к Рафу и сочувственно хлопаю его по плечу. Теперь у него такое измученное выражение лица, будто он действительно ее потерял.

– Чтобы добиться того милого финала, что ты расписал в своей книжке придется попотеть.

Он испускает отчаянный стон.

– Думаешь, она позволяет мне? Даже попытаться не дает.

Подавляю улыбку. Моя девочка.

Раф поворачивается ко мне, и мне уже не нравится то, как он на меня смотрит.

– А ты не можешь…

– Нет. – тут же возражаю я, пожав плечами. – Помочь ничем не могу. Да, за три года она изменилась, но подобраться к ней ты должен сам. Если думаешь, что не справишься, то брось попытки. – снова перевожу взгляд на Дану, которая сейчас смеется в окружении молодых и перспективных мужчин. – Мой тебе дружеский совет. Ты ей не нужен, Раф. Хочешь быть в ее жизни? Будь. Но не пытайся заставить быть с тобой.

– Спасибо. – вдруг говорит он, и я хмурюсь.

– Но я же ничего…

– Знаю. – обрывает он, ухмыляясь. – Дело не в том, что ты сказал, а в том, чего не сказал.

– И что же это?

Он убирает руки в карманы брюк и снова смотрит на свою любимую женщину.

– Я ее не потерял. Это все, что мне нужно было знать.

Черт возьми, а он хорош.

– И как ты это понял?

Он переводит на меня взгляд.

– Ты один из самых близких ей людей. Если бы она правда вычеркнула меня из своей жизни, ты бы не раздавал мне дружеские советы, Элиот. Почти уверен, ты бы послал меня куда подальше.

– Да пошел ты. – безразлично бросаю я, что вызывает у него смех.

– Хорошая попытка. – кивает Рафаэль и устремляется прямо к Дане, точно Икар, что однажды подлетел слишком близко к солнцу. Вопрос лишь в том, сожжет ли Дана ему крылья или все же сжалится.

Думаю, этот придурок мне нравится. Целеустремленный сукин сын.

***

Спустя хрен знает сколько времени меня начинает уже тошнить от толпы. В особенности от тех, кто не устает предлагать мне работу. Нет, серьезно. Знаю, что я весь такой незаменимый, но имейте совесть. Я же пришел сюда отдохнуть.

Клода с Селин все еще нигде не видно. Хотя может, они уже здесь, просто мы разминулись.

Ко мне опасно приближается главный редактор одного журнала, название которого я благополучно стер из своей памяти. Сделав вид, что не замечаю ее, сворачиваю в противоположном направлении. Протискиваюсь между людьми, ища глазами какое-нибудь безопасное место. У противоположной стены нахожу окна и дверь, видимо, на балкон. Уверенно и как можно быстрее направляюсь туда. Только бы кто-нибудь снова со мной не заговорил.

Дергаю за ручку, та поддается, и я с облегчением вываливаюсь на свежий воздух. Странно, что дверь не заметишь невооруженным взглядом.

Кладу обе руки на перилла и закрываю глаза, вдыхая поглубже. В какой момент меня перестала привлекать толпа? Дело в том, что все чего-то ждут от меня? Или в том, что я не брал в руки камеру уже больше шести месяцев? Хотя моя проблема началась еще раньше. Где-то год назад. Может, чуть больше. Знакомый зуд под кожей исчез. Открываю глаза, смотрю на мигающую Эйфелеву башню вдали и…ничего. Пусто. Раньше эти улицы заполняли все трещины в моей душе. Я никогда не выходил из дома без камеры. Любой. А теперь ничего. Словно отрубили электричество. Перерезали провода. Даже эти картины за моей спиной не вызывают желания создать что-то свое.

Что если та выставка стала пиком моей карьеры? Что если у меня вообще больше нет карьеры? Тогда что у меня вообще остается? Кто я, если не Элиот Бастьен, талантливый фотограф? Просто парень, с кем можно весело провести ночь. Черт…

Откуда-то слева раздается шорох, и я поворачиваю голову. Неподалеку от меня небольшая темная фигура. Свет из окна едва освещает ее. Это девушка. Надо же, во всем черном она практически сливается с ночью. Ее руки, так же как и мои, лежат на перилах, а голова запрокинута к небу. Она смотрит не на этот фантастический вид перед нами, она смотрит на звезды, что едва пробиваются на фоне огней. Внимательно изучаю ее профиль. Она кажется мне знакомой. На губах блаженная счастливая улыбка, словно где-то там на небе она видит нечто прекрасное. Не думал, что в современном мире остался хоть один человек, кого бы так радовали звезды. Уж точно не в Париже.

Почему она кажется мне такой знакомой? Невольно делаю шаг в ее сторону, но тут же замираю. Белая кожа, черные длинные волосы. Это она. Та незнакомка, что сбежала от меня вчера как ошпаренная. Не может быть. Подхожу еще ближе, дабы удостовериться.

– Привет. – негромко говорю я, привлекая ее внимание.

Она поворачивает ко мне голову, не знаю, как это вообще возможно, но ее улыбка становится еще шире, еще счастливей, словно она увидела не меня, а родного ей человека. От этого я невольно замираю в нескольких шагах от нее.

– Это ты. – начинаю я. – Ты же вчера сбежала от меня. Я прав?

Все еще улыбаясь, она кивает и снова отворачивается. Но на этот раз не к небу, а к городу перед нами.

– Да. – просто говорит она. – Прости.

У нее такой мягкий голос. Почти убаюкивающий.

– Почему сбежала? – делаю еще пару шагов в ее сторону и встаю совсем рядом.

– Долгая история. – протягивает она.

Эта ее версия вовсе не похожа на вчерашнюю. Сейчас она не нервничает, не краснеет. И я задаюсь вопросом, в чем причина?

– А что делаешь здесь одна?

Девушка медленно поворачивается ко мне всем телом. И я замечаю, какой ужас на ней надет. На улице еще слишком жарко для такого длинного черного пиджака и брюк, скрывающих фигуру. Вчера на ней тоже было надето нечто бесформенное. Я, конечно, не законодатель моды, но по опыту знаю, если девушка носит одежду на несколько размеров больше своего, ей некомфортно. Некомфортно в собственном теле.

Интересно.

Она бросает взгляд через окно, а потом снова на меня. Следом совершенно неожиданно сокращает оставшееся между нами расстояние и вставав на цыпочки, шепчет возле моего уха:

– Я прячусь.

От ее теплого дыхания на моей коже, по всему телу расползаются мурашки. И пусть она тут же возвращается на прежнее место, мне удается уловить запах алкоголя. Она пьяна. В этом причина ее раскрепощенности. Вместе с алкоголем в легкие проникает еще какой-то аромат. Кажется, ваниль. Сладкая ваниль. Миленько.

На моих губах появляется непроизвольная улыбка.

Кто она, черт возьми? И почему находиться здесь с ней мне хочется намного больше, чем там, в том мире, к которому я технически принадлежу?

– Не любишь толпу? – спрашиваю, склонив голову набок и убрав руки в карманы брюк.

Она поджимает губы и отрицательно качает головой. Есть что-то невинное в том, как она хлопает длинными ресницами и надувает губы. Она должно быть, первая незнакомка, которую мне не хочется тут же затащить в постель. Нет. Мне скорее хочется узнать, кто она и что такого увидела на небе, что сделало ее такой счастливой.

– Зачем тогда пришла на такое масштабное мероприятие?

Она вздыхает:

– Долгая история.

Люблю долгие истории.

– Я Элиот. – говорю, протягивая руку. – Нам не удалось нормально познакомиться в прошлый раз.

Ее взгляд опускается на мою протянутую руку, потом снова поднимается к лицу, и она улыбается так, будто я сейчас какую-то глупость сморозил.

– Знаю. – все, что она выдает, и я убираю отвергнутую руку обратно в карман брюк.

Какой-то странный диалог у нас получается. Я к этому не привык, но кажется, мне это даже нравится. Возникает это странное чувство, будто мы уже знакомы сто лет. Ее взгляд ловит мой и не отпускает. Она просто смотрит на меня, а я почему-то не могу перестать улыбаться. К слову, на ее губах тоже играет мягкая улыбка. Она из тех девушек, чья красота не бросается в глаза. Ее красота заметна только если смотреть. Смотреть долго. Она похожа на те полотна рядом с нами, только наоборот. Эту девушку буквально окружают темные оттенки, но глаза, глаза такие яркие, в них полно света. Она не излучает его, он просто есть в ней. Очень. Очень странно. Она странная.

– Ты не узнал меня. – вдруг выпаливает девушка.

Я хмурюсь, сбитый с толку.

– Я ведь только что сказал, что…

– Неееет. – мотает головой. – Я о том, что ты не помнишь моего имени.

Теперь я совсем перестаю улавливать суть разговора. Откуда я должен знать ее имя, если мы толком и не знакомы? Или же я был прав, и мы раньше где-то встречались?

Не даю себе растеряться и натягиваю свою самую уверенную улыбку, от которой у всех девушек обычно мокнут трусики.

– Вряд ли я смог бы забыть твое лицо.

Ее темные брови сходятся на переносице, и я говорю открытым текстом.

– Ты красивая.

Тут она выдает самую неожиданную реакцию – смех.

Обычно девушки сразу улавливают намеки в моих словах или на худой конец хотя бы смущаются. Но она…смеется. Либо мои чары только что впервые дали сбой, либо она не считает себя красивой.

– Над чем ты смеешься?

– Элиот Бастьен назвал меня красивой. – словно насмехаясь, произносит она.

Ладно, теперь я даже не буду делать вид, что понимаю, что происходит.

– Может, вместо того чтобы издеваться, поможешь? – развожу руками в стороны. – Я тут в отчаянии, если ты не заметила.

Она закусывает нижнюю губу, задумываясь. Черт, до чего же она милая.

– А так? – она поворачивается ко мне спиной и поднимает руками свои густые волосы так, что теперь мне видно ее тонкую шею вместе с небольшим родимым пятном.

В голове вспыхивает легкое узнавание. Что-то из далекого прошлого. Совершенно размытый образ со времен…школы?

Девушка опускает волосы и снова поворачивается ко мне в ожидании. Смотрит на меня своими большими синими глазами с любопытством, но без надежды. Словно ей в принципе все равно, вспомню я или нет, но все же интересно, смог ли.

Черт, я не из тех, кто разочаровывает женщин, поэтому напрягаю все свои извилины. Перебираю всех девушек из школы, но их так много, что…

Стоп.

– Эва? – предполагаю я. – Эва Уо…Уоллис?

Она торжественно кивает.

– Мы вместе ходили на английский. Ты всегда сидел позади меня.

Эта новость заставляет меня снова улыбнуться.

– Вау. – окидываю ее взглядом, как будто впервые. – Не могу поверить, что не узнал тебя сразу.

Со школы я общаюсь только с Даной. Давольно странно столкнуться вот так с кем-то еще. Та жизнь вообще кажется теперь очень далекой от меня. Я приложил немало усилий, чтобы именно так и было. И вот передо мной стоит человек из моего прошлого. Кто-то, кто, помимо Даны, помнит меня просто Элиотом. Не фотографом, не плей-боем.

– Ну, я старалась особо не выделяться. – просто отвечает Эва, пожимая плечами. – Да и к тому же, ты был одним из самых популярных в школе. Мы вращались в разных кругах.

– Да не был я популярным.

– Был. Еще каким.

– Я просто общительный. Вот и все. – возражаю, пожав плечами. – Но я все равно не был одним из вас. Мои родители…моя мама не была богатой и знаменитой.

Эва усмехается, качая головой, словно мои слова ее нисколько не убедили. Желая сменить тему, я спрашиваю:

– Чем ты сейчас занимаешься?

Ее взгляд снова устремляется в окно, потом опять на меня.

– Я… – несколько секунд подбирает слово. – Дизайнер.

– Круто. А я фотограф. – по крайне мере, был им шесть месяцев назад. Теперь меня можно назвать фотографом-импотентом. – Но ты и так это знаешь.

Она снова кивает, и на какое-то время мы замолкаем. Я продолжаю улыбаться, а она вдруг подходит ближе, продолжая смотреть мне прямо в глаза. У меня почему-то перехватывает дыхание. Не от близости, от того, как она на меня смотрит. Словно…словно видит меня. Вдоль позвоночника проносится странный разряд.

– Твои глаза. – шепотом произносит Эва, и ее улыбка немного меркнет.

– Что с ними? – слышу свой охрипший голос.

Она моргает, и я замечаю, как нечто темное зарождается в синеве ее глаз. Тяжесть, которую не замечал раньше. Будто она прожила миллион жизней, и эта последняя.

– Я не могла понять раньше, а теперь вижу. – тихо выдыхает она. – Они не улыбаются.

Я замираю. Улыбка сползает с моего лица, а внутри что-то болезненно щелкает.

– Ты улыбаешься, а твои глаза нет. – продолжает она, и я вдруг испытываю острый дискомфорт, словно она вскрыла мне грудную клетку и залезла туда руками. Слово нашла то, что я не собирался никому показывать. Словно стянула с меня кожу, и оставила мои внутренности плавиться на солнце.

Я не осознаю, как отвожу взгляд. Не понимаю, как делаю шаг назад. Эва же не двигается с места. Стоит расслаблено и все продолжает смотреть. Смотреть на меня.

Нужно что-то сказать. Шутку.

Просто, блядь, пошути, Элиот.

Пытаюсь найти слова, но они все ускользают от меня. Пульс подскакивает, становится труднее дышать. Что со мной не так? Она же…она же не сказала ничего особенного. Почему я?..

– Элиот. – вдруг раздается голос за нами, и я оборачиваюсь. – Вот ты где.

Клод де Шар.

– Селин хочет тебя видеть. – бросает он мне, и все внутри обрывается. Переворачивается с ног на голову. Кислород окончательно выбивает из легких.

Селин.

Она здесь.

– Иду. – хрипло отвечаю я и снова возвращаюсь к Эве.

На ее лице почему-то появляется легкий румянец, она словно старается казаться меньше и… больше не смотрит на меня. Нет, теперь ее взгляд направлен куда-то в зал.

– Я…мне нужно… – это, что неуверенность в моем голосе?

– Угу. – кивает она, стараясь не смотреть в мою сторону.

Делаю шаг назад, затем еще три и полностью отворачиваюсь, вылетая вслед за Клодом в зал.

Мысли разбегаются в разные стороны. Без понятия, что это сейчас было, но это совершенно выбило меня из колеи. Встряхиваю головой, пытаясь вернуть себе самообладание. Мы плавно двигаемся к небольшой компании, где стоит Дана. От ее присутствия становится легче. Потом замечаю еще незнакомую девушку и…Селин.

Соберись, придурок.

Расправляю плечи, натягиваю уверенную улыбку и ровно в тот момент, когда мой пульс почти приходит в норму, я оказываюсь лицом к лицу с еще одним призраком из моего прошлого.

Селин де Шар.

Она не изменилась.

Ложь.

Она стала еще красивее. Такие же, как у ее брата, светлые волосы ниспадают с плеч, серые глаза излучают уверенность, а сексуальная улыбка женственность. Даже то, как она стоит, мать твою, заставляет меня вспомнить все те ночи, что мы провели вместе. Заставляет вспомнить ее вкус и стоны, что она издавала, извиваясь подо мной. Звук ее смеха над моими шутками. Все эти воспоминания затапливают меня, напрочь лишая воздуха.

Не успеваю даже слова сказать, как она делает шаг мне на встречу. Одна ее рука ложится на мое плечо, моя автоматически опускается на ее талию. Она целует меня в одну щеку, потом во вторую. Все это кажется мне таким знакомым и в то же время совершенно чужим.

– Рада тебя видеть. – говорит она своим нежным голосом и возвращается обратно к другой блондинке, чье имя я не знаю.

– Значит, ты теперь работаешь в «Роше». – интересуется стоящая рядом со мной Дана.

Сейчас я просто готов ее расцеловать. Дана мой якорь. Я смогу вести себя как обычно рядом с ней. Смогу вести себя так, будто мне вовсе не хочется выкурить килограмм травы и забыться.

– Пришлось. – игриво пожимаю плечами. – Клод так меня умолял.

Тот усмехается, закатывая глаза.

– Да и благодаря тебе, – подчеркивает Селин. – Наша команда почти идеальна.

Ее голос. Не хочу слышать ее голос. Зачем я вообще подписался на это? Кому я что пытаюсь доказать?

– Почти? – спрашивает Дана.

– Нам нужен еще один толковый дизайнер. – отвечает вместо Селин ее брат.

– А вы, ребята, только о работе и думаете. – безразлично бросаю и перевожу взгляд на Селин. – Впрочем, как и всегда. Видимо, ничего не изменилось.

Разумеется, она принимает этот камень в свою сторону с улыбкой.

– Не все такие легкомысленные, как ты, Элиот. – тут же усмехается Дана, и у Селин появляется камень, чтобы забросить в меня.

Я не подаю виду, что готов прямо сейчас вычеркнуть Дану из списка своих близких друзей.

– Видимо, – начинает Селин с легкой издевкой в голосе. – И правда ничего не изменилось. Видишь, я оказалась права тогда четыре года назад.

Моя улыбка растягивается еще шире, но в груди…там открывается червоточина. Кровавая дыра. Она разрастается, выбивая все здравые мысли в моей голове. Буквально сводя меня с ума. Краем глаза замечаю удивление подруги.

– Четыре года назад? – недоумевает Дана.

Разумеется, она и понятия не имеет о том, что произошло четыре года назад. Ее тогда даже в Париже еще не было.

Селин переводит на нее невозмутимый взгляд.

– Когда я бросила Элиота.

Вот он, удар ниже пояса. Не слова, а то, как она их произнесла. Будто это какое-то достижение. Будто она сделала мне гребанное одолжение.

Глаза Даны расширяются, и она смотрит на меня так, словно видит впервые. Я же просто пожимаю плечами, продолжая сохранять безразличный вид. Всеми силами хватаюсь за напускную уверенность в себе, всеми силами пытаюсь скрыть все, от чего, как мне казалось, я избавился.

– Не знала, что у тебя была девушка. – произносит Дана, и я мысленно умоляю ее заткнуться.

– Это потому что Элиот не создан для серьезных отношений. – отвечает Селин все тем же знающим тоном. – Я с самого начала это знала. Он всегда больше любил свободу. Это его стихия.

Каждое слово вонзается лезвием прямо в то место, где должно быть сердце.

Она вообще любила меня? Любила так, как любил ее я?

Любовь. Я перестал понимать смысл этого слова после разрыва с ней. Моя жизнь буквально разделилась на до и после, а она все еще уверена, что сделала мне долбанное одолжение? Поверить не могу.

Отвожу взгляд в толпу, пытаясь найти хотя бы какой-нибудь предлог, чтобы свалить отсюда. К черту их. К черту их всех. Эту работу. Селин. Клода. Мне просто нужно…

Взгляд цепляется за одного знакомого человека.

Эва Уоллис. Немного покачиваясь, она приближается к нам.

В тот момент, я окончательно теряю остатки здравого смысла, потому что слышу свои слова:

– В любом случае, это уже в прошлом. – прежде чем успеваю осознать, что творю, хватаю Эву за руку и притягиваю к себе.

Ее синие глаза широко распахиваются, когда моя рука ложится на ее талию. Запах ванили ударяет в легкие, а талия…должен сказать, что под этим балахоном явно скрывается что-то очень увлекательное. Ростом она идеально мне подходит. Настолько, что когда прижимаю ее к себе и слегка наклоняюсь, наши губы оказываются буквально в нескольких миллиметрах друг от друга.

– Кстати говоря о серьезных отношениях. – хрипло произношу, бросая взгляд на приоткрытые розовы губы. Она замирает в моих объятиях, но не сопротивляется.

– Познакомьтесь с моей невестой. – торжественно заявляю и целую в уголок ее губ. – Эва Уоллис.

4 Эва

Господи, как же от него вкусно пахнет. От этого кружится голова. Вращается. Буквально. Теплые губы почти касаются моих. Они такие мягкие. Что он там сказал? Поворачиваю голову. О, это мой сероглазый красавчик. Клод де Шар. Он видел. Видел мои картины. Делаю глубокий вдох. Желчь разливается под языком. Не дышать. Дышать нельзя. Меня сейчас стошнит.

Они что-то говорят. Голоса ударяются о невидимую стенку. Ничего не разобрать. Нельзя было возвращаться в тепло. Моя первая ошибка. Снова делаю глубокий вдох. А это моя вторая ошибка. Зажимаю рукой рот.

– Ты в порядке, любимая? – слышу обеспокоенный голос рядом с собой.

Ком. Мерзкий отвратительный ком поднимает вверх по горлу.

Сильная мужская рука сжимает мою талию, и я толкаю ее, устремляясь через толпу к туалетам. Только бы добежать. Только бы добежать. Мир вращается вокруг в странном калейдоскопе. Или это я вращаюсь. Уж точно качаюсь. От этого ком в горле становится только больше. Не замечаю официанта и выбиваю поднос у него из рук. Кто-то ахает. Бокалы с напитками разлетаются вдребезги по полу. В нос ударяет запах алкоголя, и из моего горла вырывается отвратительный блюющий звук. Бросаюсь к двери туалета и толкаю ее. Едва переступаю порог темной комнаты, весь желудок извергается прямо в раковину. В висках болезненно пульсирует. Пытаюсь собрать волосы, но ничего не получается. Конечности кажутся чужими. Пульсирующими. Из глаз вырываются слезы, и я снова блюю. Зеленой жижей. Врубаю кран, пытаясь смыть, но аромат не перебить, и меня снова выворачивает. Стараюсь держать волосы на затылке, но нихрена не…

– Я держу. – знакомый низкий голос. Теплый. Не знала, что голос может быть теплым.

Чьи-то руки убирают с лица мои волосы и удерживают их на затылке.

– Просто дыши глубже. – просит он, но я могу только качать головой, потому что не хочу, чтобы меня снова вывернуло. Лучше замереть. Не двигаться.

Утыкаюсь взглядом в струю воды, дабы заставить мир остановиться. Почему он так быстро вращается? Это ненормально.

– Ты в порядке? – снова этот голос. Почему он здесь?

Зажмуриваюсь, но так все кружится еще быстрее. Я словно падаю и падаю. Все пульсирует. Все тело. Ноги подкашиваются, но я почему-то все еще в вертикальном положении. Разве это возможно?

– Эва? – голос раздается прямо у моего уха, а следом я чувствую прохладную мокрую ладонь на своей щеке. Как же приятно.

– Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.

Медленно открываю глаза, и тут до меня доходит, как близко мы стоим друг к другу. Точнее, как крепко он удерживает меня одной рукой.

– Это ты. – из меня вырывается какой-то далекий шепот.

Его губы складываются в улыбку. По углам зрения то и дело вспыхивают черные точки.

– Стоять можешь?

Качаю головой. И эта была моя третья ошибка.

– Кажется я…умираю…

– Надеюсь, это шутка, потому что…

***

Голову пронзает острая боль, от которой я и просыпаюсь. Как удар колокола среди ночи. Глаза при этом не открываю, знаю, так будет только хуже. Перекатываюсь на соседнюю подушку. Как обычно. Но вот, что не обычно – запах. Он кажется очень знакомым, но и новым. Что-то древесное. Кедр? Амбра? Определенно мужской аромат. Мне нравится, поэтому прежде, чем осознаю это, я зарываюсь лицом в подушку и делаю глубокий вдох. Глаза медленно отрываются.

Я. Не. Дома.

От этой мысли резко сажусь в кровати и тут же жалею об этом. Черепушку пронзает болезненный укол, и я зажмуриваюсь, стараясь больше не двигаться. Медленный вдох, еще более медленный выдох. Так. Хорошо. Просто без резких движений. Открываю глаза, тут же принимаясь осматриваться по сторонам.

Первое, что привлекает мое внимание – дверь прямо напротив кровати, а справа от нее напольный торшер, единственный источник света. В комнате нет окон. Рядом с торшером большое, на вид, мягкое кресло. И я понимаю для чего оно, как только поворачиваю голову. От пола до потолка в хаотичном порядке прибиты ряды полок. Они до отказа забиты книгами. Ниже к стене приставлено несколько холстов разной величины. Все отвернуты лицевой частью к стене. Хм, зачем складировать картины?

Продолжаю изучать пространство. Слева в противоположной части комнаты стоит металический стол с различными емкостями, баночками и скляночками. К нему приставлен стеллаж, заполненный каким-то оборудованием. От одной стены к другой протянуто несколько веревок с прищепками. Если бы не знала, что это, наверное, испугалась бы не на шутку. А так, мне уже доводилось бывать в подобных местах. В смысле, не в чужих спальнях. И вообще странно, что у кого-то фотолаборатория в спальне. Отбрасываю простынь, радуясь тому, что на мне вчерашняя футболка с брюками. Опускаю ноги на слегка прохладный деревянный пол, и мой взгляд привлекает стакан на прикроватной тумбочке. Рядом с ним белая таблетка и записка «Съешь меня». Не знаю, почему, но начинаю улыбаться. Кем бы не был владелец этой спальни, он чертовски мил…

Стоп.

Элиот Бастьен назвал меня красивой.

Поверить не могу, что не вспомнил тебя сразу.

Элиот. Я в спальне Элиота Бастьена.

Из горла вырывается отчаянный стон. Твою мать. Как это вообще произошло? Хватаю таблетку с тумбочки и не думая, отправляю в рот, тут же запивая прохладной минералкой. Очень надеюсь, что это не просто болеутоляющее, а какой-нибудь яд. Это ж надо так опозориться? А чего собственно я вообще ожидала, когда перешла с шампанского на виски? Идиотка. Просто идиотка. Но иначе я бы не смогла там продержаться, ведь так? Нет. Точно нет. Как только зал начали заполнять люди, я забилась в угол и стала слушать. Пара человек приняли меня за официантку. Еще несколько спрашивали, где здесь туалет, приняв меня за сотрудника галереи. Слишком много людей. Слишком много незнакомых людей. А потом я услышала, как две особы модельной внешности назвали мои картины, цитирую: «какое уродство, не понимаю, почему он так популярен». Тогда то я и переключилась на виски. Аврора стояла на страже, не давая уйти. Так что пришлось пить, пока не стало совершенно плевать. Что было потом? Я спряталась в своем укрытии и…Элиот.

Ты улыбаешься, а твои глаза нет.

Нет. Нет. Нет. Я не могла сказать ему это в лицо. Черт. Издаю по-настоящему болезненный стон. Почему я вообще здесь? Что было потом? Пытаюсь напрячься, но воспоминания расплывчаты. Встряхиваю головой и поднимаюсь на ноги. Меня до сих пор немного шатает. Чертово похмелье.

Мое внимание привлекает письменный стол слева от двери. Над ним висит пробковая доска с…кажется, это полароидные снимки. Подхожу ближе и опустив руки на спинку стула, изучаю едва освещенные картинки. В самом центре фото Элиота с двумя девушками. Одна рыженькая, другая брюнетка. Все трое улыбаются с бокалами в руках. На моих губах тоже появляется непроизвольная улыбка. На другой фотографии только рыжая девушка, она сидит в траве на фоне Эйфелевой башни. Ее лицо почему-то кажется знакомым. Да и лицо брюнетки тоже, но при таком освещении трудно рассмотреть подробнее. На еще одном снимке девушки вместе курят где-то на улице. И везде они выглядят такими счастливыми. Иногда смотрят прямо в камеру, а иногда нет, и тогда складывается впечатление, будто их снимали незаметно. Несколько кадров сделаны на кухне, но не на обычной. Она кажется огромной, как ресторанная. Хотя откуда мне знать, я никогда не была на кухне ресторана. Взгляд скользит дальше. Меня привлекает серия снимков, на которых брюнетка в свадебном платье. На одном из них Элиот сидит и вместе с рыжей девушкой ест торт прямо с коленей брюнетки. Последняя смеется, запрокинув голову назад. Все трое кажутся такими счастливыми. Беззаботными. Молодыми. Красивыми. Это личное. Я просто знаю это, чувствую. Может, Элиот и снимает для билбордов размером со здание, но в этих крошечных карточках есть душа. Он очень талантлив. Настолько, что на мои глазах почему-то наворачиваются слезы. Не думаю, что хоть когда-нибудь в своей жизни улыбалась так, как эти трое. Их словно связывает нечто большее, чем просто дружба. У меня есть Рори, да, но…не думаю, что она понимает меня полностью. И я не виню ее в этом. Встретить по-настоящему родных незнакомцев редкость в нашем мире. Смахиваю слезу с щеки и выпрямляюсь.

Как так вышло, что мы с ним снова встретились?

Познакомьтесь с моей невестой. Эва Уоллис.

Воспоминание врезается в голову точно паровоз.

– Что? – я хмурюсь, пытаясь убедиться, реальность ли это или мне просто приснилось.

Он притягивает меня к себе. Целует в уголок рта.

Познакомьтесь с моей невестой. Эва Уоллис.

Я вскрикиваю и тут же прикрываю рот рукой, начиная метаться по комнате.

Клод. Клод был там. Он слышал. Божечки. Нет. Только не это. Элиот не мог этого сказать. Мне точно показалось. Нет. Зачем ему это?

Где-то в квартире раздается какой-то грохот, и я вздрагиваю, остановившись. Черт, он здесь. Элиот здесь.

– Ну, разумеется, он здесь, идиотка. Это же его квартира. – шепчу в воздух и запускаю руки в волосы.

Здесь нет зеркала. Как я выгляжу? На голове точно гнездо. Мать твою. Твою долбанную мать.

Следом в мое сознание проникает еще одно воспоминание. Мерзкое, сопровождающееся отвратительными звуками и запахом.

– Нет. – пищу я, опустившись на край кровати. – Он что, видел, как я блюю? В раковину?

Нет. Я не смогу выйти из этой комнаты. Никогда. Ни в жизни. Нет. Какой позор. Хуже ситуации не придумаешь. Хотя нет, есть еще хуже. И тогда я тоже блевала.

Осматриваюсь по сторонам в поисках своего пиджака и телефона. Ни того, ни другого нет. Черт. Даже такси не вызовешь. Может, мне удастся проскочить незаметно? Может, у него такая планировка, что он и не узнает, что я уже ушла. Нет. Это неправильно. Он позаботился обо мне, когда я отключилась, позволил остаться в его квартире. Нужно извиниться и быстренько свалить. Да.

Подскакиваю на ноги, стиснув кулаки.

Я смогу.

– Ты сможешь, Эва. – твердо говорю себе и чувствую аромат своего зловонного дыхания, который только сейчас замечаю.

На расстоянии. Извинюсь на расстоянии. Делаю шаг к двери, а потом возвращаюсь к кровати и заправляю ее так, будто меня здесь вообще не было. Думаю, он все равно сменит простыни. Я бы сменила. Морщусь от самой себя и снова подхожу к двери, хватаясь за ручку. На всякий случай проверяю не воняет ли моя футболка и подмышки. Нет. Ну хоть что-то.

Набираю полные легкие воздуха и толкаю дверь.

Глаза тут же пронзает яркий свет. Я жмурюсь, но понемногу привыкаю. Так, я в коридоре, хорошо. Слева окно, а под ним стойка с гантелями. Стены из темного кирпича. Прямо напротив меня еще одна дверь, такая же и справа, в конце этого небольшого коридора. Одна из них точно приведет меня к выходу.

Была не была. В моем случае, прежде чем что-то сделать, думать нельзя, поэтому я решительно распахиваю дверь напротив. Еще одна спальня. В самом центре огромная двуспальная кровать. На ней в беспорядке лежат шелковые простыни и какая-то одежда. Значит, мы не спали вместе. Мощная волна облегчения захлестывает меня, и я выхожу обратно в коридор.

Рядом с последней дверью над небольшим комодом висит зеркало, и я решаюсь взглянуть туда.

Так и знала. Выгляжу как троль. На голове хаос, футболка помята. Лицо отекло. Судорожными движениями кое-как расчесываю волосы пальцами. Лучше не становится.

Извини за вчерашнее и спасибо, что помог.

Сказать и уйти. Сказать и уйти. Вот и все. Я справлюсь. Не страшно, что я вылитый троль. Мы больше не встретимся.

– Ага, я точно так же думала и в прошлый раз. – бормочу себе под нос.

На этот раз мы точно больше не встретимся. Я приложу максимум усилий, чтобы так и было.

Протираю заспанные глаза и шлепаю себя по щекам, чтобы согнать отечность. Нет. Все равно троль. Ну и ладно. Не торчать же мне здесь весь день.

За дверью снова раздается какой-то шум.

Черт, когда я последний раз вот так просыпалась в спальне почти незнакомого парня, он спал, а путь был открыт. Почему вселенная не может подсобить и в этот раз? Я что прошу слишком много?

Собрав всю свою волю в кулак, открываю дверь. В нос тут же ударяет запах чего-то жаренного, от чего желудочка начинает урчать. Лофт оказывается огромным. Высокие потолки, слева два широких окна, сквозь которые проникает мягкий утренний свет. Я понимаю, что это место еще и своего рода студия, потому что слева находится что-то вроде скрученных фонов, а у стены между окнами стеллаж с оборудованием. В центре диван из коричневой кожи и кофейный столик. Справа от меня еще стеллажи с различными камерами. Да у него тут целая коллекция. Элиот Бастьен живет там же, где и работает. Стоп, получается, что я сейчас совсем рядом со своим домом. Мы же фактически живем на одной улице. И как мне сделать так, чтобы мы больше никогда не пересекались? Просто буду реже выходить из дома. Вот и все. В конце концов раньше же мы не сталкивались. Совсем.

Раздается какой-то шум в самой дальней части студии, за кирпичной стеной. Видимо, там кухня.

Извини за вчерашнее и спасибо, что помог.

В следующее мгновение появляется он.

Извини за…

Голый торс. Голый торс с шестью кубиками. Рельефные мышцы груди и плеч. А кожа? Оливковый теплый оттенок. Внутри тут же оживает знакомый зуд. Хочу написать его с натуры. Но почему? Я никогда не пишу с натуры. Да потому что он же само совершенство. В художественном смысле. Разумеется. Эти линии. Особенно те, что ведут к его паху, где начинаются джинсы. Вау. Просто. Вау.

Мой взгляд медленно скользит выше к ключицам, кадыку и линии челюсти. Впитываю каждую деталь, как завороженная. Поднимаю глаза к лицу и…

Я что пялюсь? Я пялюсь на него? А он, что просто стоит и позволяет? На его губах появляется ухмылка, и низ моего живота опаляет огнем. Жар поднимается вверх, заливая щеки. Что?..Что я собиралась сказать ему?

– Извини… – тихо начинаю я, но он одновременно с этим говорит.

– Доброе утро. – поднимает чуть выше две тарелки, которые, оказывается, все это время держал в руках. – Я приготовил нам завтрак. Ты голодна?

Я замираю.

Это мило. Он очень мил.

И что мне с этим делать? Остаться? Уйти? Он же завтрак приготовил. Будет слишком грубо уйти, учитывая, что он сделал для меня.

Элиот опускает две тарелки на столик, и я откровенно таращусь на то, как перекатываются мышцы на его спине. Жарко. Здесь очень жарко.

Он выпрямляется и снова смотрит на меня. Прямо в глаза. Невольно переношусь во вчерашнюю ночь, когда он вот точно так же не сводил с меня глаз. С одной стороны был Париж, с другой картины со всем моим прошлым, а над нами звезды. Не знаю, может, дело в алкоголе, но тогда мне на долю секунды показалось, будто мы вдвоем остались совершено одни во всем мире. Сейчас возникает похожее чувство. Очень странное. Мы не знаем друг друга, но и в то же время Элиот кажется мне таким знакомым. Я моргаю, и это чувство растворяется где-то в пространстве между нами.

– Если тебе нужна ванная. – вдруг говорит он, потирая шею. – Она там.

Он указывает куда-то мне за спину, и я киваю. Не помешало бы освежиться. Развернувшись на пятках скрываюсь за еще одной дверью, что находится рядом с той, из которой я вышла.

– Над раковиной в шкафчике есть новая зубная щетка. – кричит он, и я снова киваю, но уже самой себе.

По сравнению с размерами других комнат, ванная небольшая. Делаю очередной глубокий вдох и подхожу к черной раковине, открываю шкафчик над ней и обнаруживаю не одну, а сразу три разных щетки. Все запакованные. Очевидно, он часто принимает у себя гостей. Это объясняет наличие двух спален, хотя вторая совсем не похожа на гостевую. Смотрю на свое отражение и до меня доходит. Не просто гостей, девушек. Или парней. Неважно. Он…ух, от одной только мысли о том, как именно Элиот Бастьен делает это, по телу проносятся мурашки.

Открываю холодную воду и брызгаю на лицо, шею. Затем чищу зубы и более менее прихожу в себя. Оставляю черную щетку в пустом стаканчике, просто потому что не знаю, куда ее деть.

Когда выхожу, Элиот сидит на диване, и теперь на нем белая футболка. Не знаю, радоваться мне или попросить его снова раздеться. Разумеется, ради искусства. Чтобы я получше запомнила каждую мышцу в его теле…

Подхожу к нему и сажусь рядом. Он молчит, но эта тишина почему-то не кажется мне тяжелой, как это происходит с другими людьми.

На тарелках два омлета и овощи. Выглядит аппетитно.

– Черт. – вдруг выпаливает он и тут же поднимается на ноги. – Забыл о напитках.

Я стараюсь не смотреть ему в спину, когда он уходит на кухню. Почему он вообще так мил со мной? Я доставила ему столько неудобств.

Познакомьтесь с моей невестой.

Может, он тоже испытывает своего рода чувство вины? В конце концов какое право он имел называть меня своей невестой, верно? Это немного успокаивает. Получается, в каком-то странном смысле мы с ним на равных.

– Кофе? – его голова появляется из-за стены, точнее в проеме без двери.

– Эммм. – сглатываю нервный ком в горле. – Я не…не пью кофе.

– Чай? – выпаливает он и тут же хмурится. – А, черт. У меня ведь нет чая. Воды? Или еще есть сок. Апельсиновый.

– Сок.

Элиот тут же скрывается на кухне.

Пожалуйста. Я забыла сказать пожалуйста. Но можно ли меня за это винить? У меня жуткое похмелье. Я проснулась в незнакомой спальне, в чужой кровати. Моя голова мягко говоря сейчас не на месте.

Раздается звон стаканов, а через пару минут Элиот появляется с соком в одной руке и чашкой кофе в другой. Ставит все это на столик и снова садится на диван, но на этот раз чуть ближе ко мне. Настолько ближе, что в нос ударяет древесный терпкий аромат. Едва не открываю рот, чтобы спросить, что это за парфюм, но вовремя затыкаюсь.

Перевожу взгляд на еду. Столик слишком низкий, чтобы с него есть. Он буквально упирается мне в колени. Как мне есть и при этом не заляпать себя едой?

– А у тебя нет нормального стола? – окей, я все же это сделала. Ляпнула первое, что пришло в голову.

Плохая привычка. Очень плохая привычка.

Элиот выпрямляется и начинает осматривать помещение с серьезным выражением лица. Так, будто и сам оказался здесь впервые.

– Нет. – просто заключает он, переведя на меня глаза. – Нормального стола нет.

Наши взгляды сталкиваются, и из меня вырывается непроизвольный смешок. Уголки его губ тоже дергаются вверх, но он подавляет улыбку.

Твои глаза. Ты улыбаешься, а они нет.

Да, я и правда это сказала.

Кажется, будто и он сам вспомнил те мои слова, потому что моргнув, отворачивается. Слишком резко. А затем принимается за свой омлет. Так странно. Все это очень странно. Почему от его присутствия мое сердце не выбивает знакомую дробь? Да, мне все еще неловко, но…привычная тяга раствориться в воздухе исчезает. Чем дольше сижу вот так, тем комфортней становится. Дело в его ауре или в чем-то еще? По какой-то неведомой причине мне…мне уютно рядом с Элиотом Бастьеном.

– Ты не голодна? – вдруг интересуется он, снова повернувшись в мою сторону.

Ничего не ответив, отбрасываю волосы за спину, убираю часть за уши и беру вилку со стола. Затем отделяю кусочек омлета и быстро отправляю его в рот.

– Ммм. – тут же вырывается из меня стон. – Очень вкусно.

– Приятного аппетита. – слышу довольный голос, но не смотрю в его сторону.

– И тебе. – тихо бормочу, продолжая уплетать за обе щеки.

Несмотря на то, что мою фигуру нельзя назвать идеальной, у меня никогда не было проблем с едой. Это единственное, что не смогла отнять у меня мать. Наслаждение едой. Видит бог она пыталась это сделать. Пыталась сажать меня на диеты в подростковом возрасте и ничего у нее не вышло. Моя грудь по-прежнему больше среднего, бедра широкие, а под попой сколько себя помню, рельеф в виде целлюлита. Дома я иногда занимаюсь спортом, чтобы держать свое тело в здоровом состоянии, но уже давно наплевала на все свои неровности. Хотя…к чему лукавить, стоит только взглянуть на мою одежду, и можно сразу определить – не люблю я выставлять себя на показ. Не люблю, когда меня оценивают. Ненавижу, когда оценивают. Думаю, над этим вопросом мне еще долго предстоит работать с психологом. Маленькие шажки. Вон, посмотрите, я сижу на одном диване с одним из самых сексуальных мужчин, что повстречала за всю свою жизнь, ем омлет и все это с жутким похмельем.

Что это если не шаг в правильном направлении?

Мы едим в абсолютной тишине. Когда тарелки пустеют, Элиот берет свой кофе со столика и откидывается на спинку дивана. Я же только делаю пару глотков сока.

Теперь нужно лишь произнести заготовленные слова и можно сваливать.

Только открываю рот, как он снова меня опережает:

– Я бы хотел извиниться за вчерашнее.

Поднимаю к нему глаза и тут же сталкиваюсь с его полным раскаяния взглядом. Мои брови сходятся на переносице:

– Это я должна просить прощения.

Кажется, его удивляют мои слова.

– За что?

– Ну, – начинаю, опустив глаза себе на колени, и разглаживаю несуществующие складки на брюках. – Меня стошнило, а потом я отключилась.

Элиот вдруг подается вперед, положив руку на спинку дивана за мной, и мы оказываемся лицом к лицу. Так близко, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Как давно я была вот так близка с мужчиной? Кажется, вчера. И это был один и тот же мужчина.

– Тебе не за что извиняться, Эва. – его колено соприкасается с моим, мягко, почти невесомо, я жду знакомой тахикардии, ну, знаете, когда сердце вот-вот выйдет наружу через грудную клетку. У меня так всегда когда я трезвая, а рядом сексуальный красавчик.

Однако пульс лишь слегка подскакивает. Что-то в его взгляде успокаивает меня. Заземляет. Я все еще считаю его невероятно привлекательным, но складывается такое впечатление, будто что бы сейчас ни сделала или ни сказала, Элиот не станет осуждать. Не будет смеяться.

– Ты перебрала, а я оказался рядом. – просто пожимает плечами, и я чувствую, что говорит он это не из вежливости, а искренне. – С кем не бывает.

Элиот Бастьен буквально излучает тепло. Как мягкое одеяло в холодную зимнюю ночь. Быть рядом с ним все равно что укутаться в мягкое одеяло. Вот таким он мне кажется. Думаю, всегда казался. Даже в школе от него исходил этот свет, тепло. Поэтому люди к нему и тянулись.

– Почему ты так на меня смотришь? – тихо произносит он, и я моргаю, тут же отводя взгляд.

Господи, как же сложно на него не пялиться.

– Думаю, дело не в твоей общительности. – бормочу я, сцепив руки в замок на коленях. – То есть твоя популярность была не с этим связана.

Снова смотрю на него и вижу сначала легкое недоумение, а потом он будто бы вспоминает наш короткий вчерашний диалог. На губах тут же появляется едва заметная улыбка.

– Если не в этом, то в чем? – спрашивает и задумавшись, отпивает кофе. – Едва ли меня можно назвать привлекательным.

Из моего горла вырывается чуть ли не истеричный смешок, и его улыбка становится шире.

– Ты же это не серьезно. – отвечаю, развернувшись к нему в пол-оборота. – Ты же буквально дитя Генри Кавилла и Сэма Клафлина.

Его брови взлетают вверх, а я никак не могу заткнуться.

– Даже Давид в исполнении Микеланджело чистая посредственность по сравнению с…

Заметив довольную ухмылку на его лице, я прикусываю язык и чувствую, как щеки начинает заливать краска. Он, что специально это сказал, чтобы услышать комплимент?

– Тело у меня получше, чем у Давида, это уж точно. – просто сообщает он, изо всех сил стараясь подавить смех.

– Зачем ты тогда?..

– Теперь ты знаешь, какого мне было вчера.

Я хмурюсь, и он поясняет:

– Я назвал тебя красивой, а ты засмеялась.

– Это потому что…

Я осекаюсь. У моей реакции нет причины, кроме той, что возможно мне казалось, что «красивыми» Элиот Бастьен мог посчитать только тех моделей, что назвали мои картины уродскими.

– Не закончишь предложение? – вопросительно выгибает бровь.

Качаю головой и тянусь к своему стакану на столике.

– Вряд ли. – бросаю я и делаю пару больших глотков сока.

Черт возьми, почему я вообще все еще здесь?

– За что ты, кстати, извиняешься? – снова поворачиваюсь к нему, вернув стакан на стол.

Элиот немного медлит с ответом, такое ощущение, будто он вообще не услышал вопроса. Его взгляд медленно скользит по моему лицо. Он вроде бы смотрит на меня, но и в то же время, мыслями где-то далеко. Взгляд точно оценивающий, но мне почему-то не хочется сбежать как обычно.

Вообще-то, мне даже интересно, что он думает…

– Я представил тебя своей невестой. – спокойно произносит он. – Это было неправильно.

– С кем ни бывает. – тут же выпаливаю его же слова, и на его губах появляется одобрительная улыбка. Мысленно я уже знаю, какие цвета смешаю, чтобы получить идеальный оттенок его кожи.

– Вчера ты была… – продолжает он, и я замираю. – Другой.

Другой, хм? Тактичная замена слову странная.

– Во мне было больше алкоголя, чем здравого смысла.

Он улыбается моему ответу.

Зеленые. Его глаза зеленые. Почти изумрудные, но из-за золотистых крапинок у зрачка кажутся карими. Особенно при определенном освещении.

– Ты так и не рассказала, почему сбежала тогда. – кивает на входную дверь за нашими спинами.

– А, это…

Стоит ли рассказывать о моей проблеме с коммуникацией? Будет странно, учитывая, что сейчас я общаюсь с ним без каких-либо трудностей.

Я. Общаюсь. С красавчиком. БЕЗ ТРУДНОСТЕЙ.

Поразительная мысль.

– Длинная история. – вдруг заканчивает Элиот, не дождавшись моего ответа. – Знаю, ты говорила, но времени у меня полно.

Он ставит чашку на стол и снова откидывается на спинку дивана. Его ладонь сейчас так близко с моим плечом, практические касается его.

– Значит, ты любитель историй?

Он ухмыляется.

– Еще какой.

– Зачем тебе это знать? – склоняю голову набок, и прядь волос падает на мою шею. Взгляд Элиота тут же смещается в том же направлении, и я сглатываю.

– Скажем так, от меня не часто сбегают симпатичные девушки.

Ложь.

Не знаю откуда, но чувствую, что причина не в этом. Однако не может же ему действительно быть интересна моя скромная персона? Во мне нет совершенно ничего особенного. И тем не менее в его взгляде действительно что-то очень похожее на интерес. Ему будто бы не терпится проникнуть мне в голову и узнать, что там творится. Ух, ему не понравятся мои внутренности. Там все очень, очень странно.

– А зачем ты назвал меня своей невестой? – задаю ему встречный вопрос.

Элиот тут же неодобрительно качает головой.

– Я первый спросил.

Я вздыхаю. Он прав.

– Хорошо. Тогда честность в обмен на честность?

Он задумывается. Интересно. Теперь мне и правда любопытно, почему он назвал меня своей невестой. Однако он не торопится отвечать. Взгляд тяжелеет, а улыбка меркнет. Такое чувство, будто наружу пробивается нечто, что он старательно прячет внутри. Пауза затягивается, и я пользуюсь ей.

– Вот видишь. Некоторым вопросам лучше оставаться без ответов.

Только он открывает рот, как раздается звонок в дверь.

Элиот прочищает горло, пару раз моргает, а затем натягивает на себя легкую улыбку. Передо мной вновь возникает знакомый мне Элиот Бастьен. Тот, кому не знакомо слово «трудности». Эта перемена происходит за доли секунды, но я все равно замечаю. Неужели правду говорят, и те, кто громче всех смеется, на самом деле самые несчастные?

Элиот встает и уверенно направляется к двери. Как только он распахивает ее, я замечаю рыжеволосую незнакомку и тут же поднимаюсь на ноги.

– Какого хрена ты игнорируешь мои звонки? – с порога возмущается девушка, и я понимаю, что никакая она не незнакомка. Это она на тех фото в спальне. Она же ходила со мной в одну школу.

Дана Эдвардс.

– Что это вообще вчера было? – продолжает она, размахивая руками.

Дана не сразу замечает меня, но как только взгляд отрывается от Элиота, она тут же осекается и удивленно замирает с раскрытым ртом. От ее пристального внимания мне хочется сжаться до размеров горошины. По спине проносится знакомый озноб. Ладони потеют. А сердце ускоряется. Я отчетливо чувствую себя третьей лишней.

Что мне сказать? Представиться? Поздороваться? Элиот тоже молчит, переводя веселый взгляд с Даны на меня и обратно. Он, что не собирается ничего говорить?

– Эва Уоллис. – ошарашено выдыхает Дана, и я киваю, хотя это был не вопрос.

Она снова открывает рот и переводит взгляд на Элиота, потом опять на меня. Такое впечатление, будто в ее голове что-то бесповоротно сломалось.

Познакомьтесь с моей невестой.

Только сейчас я вспоминаю, что видела ее вчера на выставке. Мельком, но она тоже там была, когда Элиот представлял меня. Черт возьми. Пора сваливать. Вот прям сейчас.

– Я… – голос выходит писклявым. – Пойду, наверное.

– Нет. – тут же выпаливает Элиот. – Прошу, останься. Мы еще не закончили.

Не закончили?

Брови Даны удивленно взмывают вверх. Рот все так же открыт. Достаточно одного только взгляда Элиота, чтобы она его прикрыла и расправив плечи, выдала:

– Да, лучше я пойду. – разворачивается на каблуках. – Не буду вас отвлекать.

Мне хочется возразить, но слова буквально застревают в горле, и я откашливаюсь, но кажется, никто не обращает на меня внимание. Дана подается к Элиоту и произносит достаточно тихо, но я все равно слышу:

– Мы ведь увидимся вечером? – вроде вопрос, но такое чувство, будто она скорее приказывает.

Элиот легкомысленно пожимает плечами:

– Если у меня не будет планов. – его взгляд снова устремляется ко мне, и я перестаю дышать, когда он подмигивает. Черт возьми, он подмигивает мне. Причем так, как это делают мужчины своим любовницам. С явным подтекстом.

Мать твою, меня бросает в жар.

Дана замирает, а потом взмахнув волосами, бросает:

– Увидимся. – нотки злости в ее голосе бесспорны.

Элиот захлопывает дверь за своей подругой и снова возвращается ко мне.

– Думаю, мне на самом деле уже пора. – смотрю на свои воображаемые часы на запястье.

– Я подвезу тебя. – предлагает Элиот.

Ага, и узнаешь, где я живу. Нет, спасибо.

– Не стоит. Я живу здесь недалеко.

Черт. Нахрена я это сказала?

Его темные брови взлетают вверх.

– Правда?

– Нет.

– Нет? – на его губах появляется мальчишеская улыбка.

– То есть да. – прочищаю горло, сцепив руки на груди. – Да. Я живу прямо напротив парка.

Господи, просто уходи, Эва.

– Я бегаю там по утрам. – говорит он как будто обрадованный такой новостью. – Позволь тогда проводить тебя.

– Не стоит. – рефлекторно делаю шаг назад.

– Не терпится избавиться от меня? – усмехается он.

– Да. – выпаливаю я, но тут же морщусь. – То есть, нет. Просто. Это. Мне правда. Пора.

Все, теперь я это чувствую. Кто-нибудь откройте портал в другой мир, я бы хотела исчезнуть из этого.

Элиота нисколько не смущают мои слова, напротив, он начинает смеяться. И черт возьми, этот смех проносится эхом по всему моему телу и задерживается прямо между ног. Такой соблазнительный, низкий, с хрипотцой.

Выхожу из-за дивана, увеличивая дистанцию между нами, но он будто бы намеренно снова сокращает ее, направляясь в мою сторону. Похоже на танец хищника с его жертвой.

– Не хочу еще больше обременять тебя. – бормочу, едва не спотыкаясь, и хватаюсь о спинку дивана, чтобы не упасть.

Элиот подходит ко мне почти вплотную. Нависает надо мной. Господи, должно быть нелегально так вкусно пахнуть.

– А кто сказал, что ты меня обременяешь? – в зеленых глазах вспыхивают игривые огоньки. – Ты хотела, чтобы я был честен.

Киваю, и он склоняет голову набок. Взгляд падает к моим губам.

– Так вот знай, Эва Уоллис. – произносит, заглянув мне прямо в глаза. – Я всегда делаю только то, что хочу сам.

5 Эва

В тот теплый августовский день ничего не предвещало беды.

Я все утро просидела за мольбертом, пытаясь закончить портрет Элиота, который начала еще неделю назад. Но все мазки получаются грубыми, неправильными.

Снова и снова прокручиваю в голове наши короткие диалоги.

Почему в его присутствии мне было так уютно?

Что именно он так усиленно прячет внутри?

Может, мне просто показалось?

Уже неделя прошла, а я все размышляю. Размышляю и не нахожу ответов. Но чтобы это ни было, в этом причина моего застоя. Не могу закончить портрет, потому что не получается докопаться до истины.

Элиот Бастьен затерялся среди других загадок.

Да, люди для меня всегда были загадками. Мне доставляет удовольствие узнавать их тайну. Пусть я еще не могу как следует проникнуть в мир, где живут, дышат, любят люди, но я неплохо научилась их понимать.

Я искренне верю, что между совершенно незнакомыми людьми может возникнуть связь, цепная реакция, которая способна разрушить жизни обоих или же наоборот привнести нечто прекрасное, добавить яркости, насыщенности. Случайная встреча, общий знакомый, глупое решение – все эти нити могут объединить двух незнакомцев. И мне это нравится. В этом есть особая магия.

И сейчас мне кажется, будто я ее упустила. Будто не дав Элиоту проводить меня до дома, я оборвала нить, не дала ей привести меня к чему-то. С одной стороны я испытываю облегчение, но с другой разочарование. И хуже всего то, что я даже Рори не рассказала о том утре. Она думает, мне просто стало плохо на выставке, и я уехала домой. Мне не хотелось делиться с ней Элиотом. Наверное дело в том, что я знаю, она бы осудила меня. Осудила, и была бы права. Она бы не позволила мне вот так глупо оборвать нить.

Выдыхаю в пространство и понимаю, что портрет так и останется незавершенным. Поэтому убираю картину к стене и достаю несколько маленьких пустых холстов. Да, у меня не получается поймать нужную волну для своей привычной работы, но никто же не запрещает практиковаться в другом.

Снова размещаюсь за мольбертом и беру в руки уголь. Несерьезная, но очень приятная практика. Я воспроизвожу в своей голове все линии его тела и делаю черные штрихи на белом холсте. Моя собственная версия «Давида». Один холст изображает его профиль – немного кудрявые волосы, прямой нос и четкую линию челюсти. На другой я переношу его крепкие мышцы груди, вены на руках и твердые линии, уходящие к паху. Я изображаю каждый изгиб, каждый кусочек, что удалось запомнить. Все, кроме глаз. Губы. Длинные пальцы. Широкие плечи. Спустя пару часов передо мной на полу шесть черно-белых изображений незнакомца. В них нет жизни, нет цвета, нет эмоций, только воспоминания. Думаю, я смогла бы написать его с натуры. Маслом. Восхваляя и отдавая должное его красоте. Как художник, не как женщина.

Снова вздыхаю и убираю холсты, разворачивая их лицом к стене.

Милли поднимает голову со своего места у дивана и наблюдает за мной. Наверное, она единственное живое существо, знающее обо всех моих поражениях. Опускаюсь на корточки перед ней и чешу за ушком. Она начинает довольно вилять хвостом.

– Ты же не осуждаешь меня? – говорю ей. – Я не испугалась его. Правда. Мы просто слишком разные, понимаешь? Да и к тому же, его вряд ли привлекают такие закрытые люди, как я.

Я всегда делаю только то, что хочу сам.

Эти его слова…В них столько уверенности.

– Мы бы даже друзьями не смогли быть. Такие, как он, дружат только с такими, как Дана Эдвардс. Именно так все и работает.

Мой телефон внезапно оживает на кофейном столике. Я тянусь к нему рукой и бросаю взгляд на экран.

Мама.

С чего вдруг? Мы уже больше двух лет не общались. Нет, даже трех. Я игнорирую звонок и возвращаю телефон на столик. Затем поднимаюсь на ноги и плетусь на кухню готовить себе завтрак.

Немного овсянки и мятного чая – идеально.

Сев за столик, разделяющий кухню и гостиную, я принимаюсь есть. Телефон снова вибрирует, и я бросаю на него удивленный взгляд.

Серьезно? Неужели кто-то умер?

Отгоняю от себя эту мысль и продолжаю есть.

Наши отношения с родителями вот уже несколько лет пассивно-агрессивные. С их стороны. С моей стороны претензий нет. После многолетней терапии я научилась выделять то, что хорошо для меня. А разговор с моей матерью в эту категорию не входит. Так же, как и разговор с отцом. Они понятия не имеют, чем я занимаюсь или жива ли я вообще.

Да, семья – это главное. Но в моем случае, это то, что заставило меня узнать о депрессии, социофобии и мире, в котором я сейчас живу. И это место, надо сказать, довольно одинокое.

Телефон снова вибрирует. Но на этот раз от сообщения. Короткая вибрация. Спустя несколько минут еще одна. И еще одна. Кто-то настойчиво написывает мне. Я знаю, что это сообщения, потому что ничего другого на мой телефон не приходит.

В любом случае, сначала завтрак, потом все остальное.

Как только расправляюсь с едой и мою посуду, медленно направляюсь к дивану и сажусь, взяв телефон в руки.

Какого черта?

Здесь не только звонки от мамы, но еще и сотня от сестер.

Старшая Оливия несколько раз звонила. А младшая Карли прислала сообщения, последние из которых:

Заноза в заднице: Пожалуйста не говори, что ты и правда выходишь замуж.

Заноза в заднице: Наша мать уже весь мозг мне трахнула.

Заноза в заднице: Я возвращаюсь в Париж на следующей неделе.

Заноза в заднице: Если ты еще жива, дай знать.

Я отвечаю только Карли:

Я жива. С чего ты взяла, что я выхожу замуж?

Что вообще происходит?

Она сразу читает и печатает ответ:

Заноза в заднице: Мне сказала Оливия. А ей мама. Кто-то в Париже распространил слух о твоей свадьбе!!! И эта новость разорвала Нью-Йорк вместе с задницей нашей дорогой мамочки. Ты бы видела ее лицо)))

Ужасные подозрения медленно растекаются по моей разумной части мозга.

Я пишу ответ:

А за кого я выхожу замуж тебе случайно не сказали?

Ответ приходит тут же:

Элиот, мать твою, Бастьен!

Вау. Говорила же, мы с Элиотом из разных миров. Очевидно, в его мире слухи распространяются со скоростью света.

Я печатаю ответ:

Я:Ты знакома с ним?

Заноза в заднице: Ну разумеется я с ним знакома. У нас была совместная съемка пару лет назад. Он горяч. Одна моя подруга была на оргии вместе с ним. ОРГИИ, ЭВА. Он же ходячая легенда в мире секса. ПЛЕЙ-БОЙ. Все только и хотят, что трахнуть его. ВСЕ. БЕЗ. ИСКЛЮЧЕНИЯ.

По телу проносится жаркая волна, стоит только вспомнить, как близко мы сидели на его диване, в его квартире. А те три щетки в его ванной? Я точно не первая девушка, проснувшаяся в его студии. Однако он вроде не пытался флиртовать со мной. Это потому что я не привлекаю его как женщина. Ну, разумеется. В этом дело. Эта мысль немного расстраивает. Но я и не тешила себя надеждами. Такие, как он западают только на моделей.

И тем не менее…

Ты красивая.

Ладно, какая-то мертвая часть моего эго все же оживает.

Почему-то я не учла того момента, что появившись вместе с человеком его уровня один раз в обществе, ты можешь неожиданно привлечь больше внимания, чем хотелось бы, а учитывая, что он сказал своим друзьям…

Познакомьтесь с моей невестой.

Я: можешь сказать маме, что тоже не смогла со мной связаться. Я не стану в это ввязываться.

Заноза в заднице: Так это правда или нет?

Нет. Но желания объяснять это каждому у меня нет. Да и тема уже закрыта. Мы с ним больше не увидимся. А сплетни имеют дело сходить на нет, если их не подогревать ответами.

Я: Пока, Карли

На этом сообщении я выключаю телефон. Раз Элиот заварил эту кашу, то пусть сам и расхлебывает.

Теперь я на все сто процентов уверена в своем желании больше не пересекаться с Элиот Бастьеном. Его мир слишком шумный для меня, слишком яркий. Я не могу стать частью его, не сейчас. Не могу позволить своей прошлой жизни снова разбить себя.

К вечеру я заканчиваю слушать лекции про самых выдающихся женщин в истории, занимаюсь йогой, учу десять новых слов на итальянском. Мой преподаватель сейчас в отпуске, но я все равно не даю себе поблажек. По опыту знаю, стоит сделать перерыв, как все иностранные слова просто исчезают из моего мозга. После дозы итальянского читаю несколько страниц романа про герцога и суфражистку. Эви Данмор уже стала одной из моих любимых писательниц. Ох уж эти мужские персонажи, вдохновленные Остин. Любовь с первых страниц.

Затем под Doja Cat я готовлю себе здоровый ужин и ем в тишине.

Так проходят все мои дни.

Не всегда одинаково, но всегда насыщенно.

Моя квартира забита учебниками, книгами, поделками, изделиями. Всем, что я создаю, коротая время в одиночестве. Наверное, когда-нибудь место закончится и мне придется все это выбросить, но пока я просто горжусь тем, что не трачу время впустую. Приятно осознавать, что после моей смерти от меня хоть что-то останется. Это делает мою жизнь не такой бессмысленной.

Подхожу к портрету Элиота у стены, но не рискую развернуть. Какой смысл, если я уже все решила? Может, стоит избавиться от полотна? Перерезать нити окончательно? Нет. Качаю головой и отхожу. Падаю на диван и снова включаю телефон. Помимо моей семьи больше никто сегодня не пытался со мной связаться. Не знаю, чего ждала или кого.

Откидываю голову на диван и смотрю в потолок, который разрисовала в стиле эпохи Возрождения. Однажды я наткнулась в интернете на потолок Сикстинской капеллы в Ватикане и решила перенести кусочек той росписи себе. Тогда мне казалось, что вживую я не смогу это увидеть. Сейчас же…сейчас во мне есть крохотная надежда на то, что однажды все получится. Не знаю, откуда это вообще взялось.

Бросаю взгляд на Милли, она спит на своем месте рядом с диваном. Немного подумав, хватаю ключи и выхожу через оконную дверь. Спускаюсь по металлической лестнице и вхожу в магазин тети через заднюю дверь.

До закрытия остается еще пара часов. Я замечаю Амелию за стойкой, она собирает букет под пристальным взглядом женщины средних лет, поэтому я проскальзываю за столик в углу, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы не привлекать внимание.

Не знаю, почему решила спуститься. Наверное, мне просто хочется поговорить. С живым человеком. Вдруг и до тети уже дошли слухи? На мгновение прикрываю глаза, откинувшись на спинку стула. Мысли о семье кружатся вокруг, точно надоедливые насекомые. Ненавижу, когда они вот так просто пытаются снова влезть в мою жизнь, где им уже давно нет места.

Мне потребовались годы, чтобы отпустить их, простить, перестать злиться. Мне казалось, я выстроила достаточно крепкую стену между нами, но теперь возникает такое ощущение, будто в этой стене прорезалась дверь, а под ней ко мне начинает просачиваться вода. Нет. Не вода. Мерзкая слизь из сточных вод. Видимо, день, когда я перестану бояться этой слизи еще не настал.

Раздается звон колокольчиков у входа в магазин, оповещающий о новом клиенте. Я знаю, что он новый, потому что с той женщиной тетя только что попрощалась.

– Добрый вечер. – произносит низкий мужской голос на французском, и по телу проносится дрожь.

Сердце ускоряется. Резко. Почти болезненно. Я распахиваю глаза и выпрямляюсь.

– Не подскажите, где я могу найти Эву Уоллис?

Клод де Шар. Клод, мать его, де Шар стоит в нескольких метрах от меня. Идеальный. Как с обложки журнала. Серый костюм, светлые волосы, легкая щетина на щеках.

– Могу я узнать, кто вы? – вежливо интересуется тетя. – И по какому вопросу?

Что делать? Меня пока не видно из-за растений в горшках, но если попытаюсь сбежать точно не останусь незамеченной. Может, прокатит? Может, Амелия спровадит его? Меня бросает в пот. Прижимаю руку к груди. Черт. Это точно тахикардия. Дыхание перехватывает. Что мне твою мать делать?

– Я Клод де Шар, знакомый Эвы. Мы учились вместе.

Как он узнал, где меня можно найти? Что он вообще здесь делает?

Подаюсь вперед, выглядывая из-за кустов. Тетя явно сбита с толку. Ну, разумеется, я не из тех людей, у кого в знакомых такие красавчики. И уж точно они не приходят к моему порогу, разыскивая меня.

Бросаю взгляд вниз на свою одежду. Черная бесформенная футболка и такие же тренировочные штаны с кроссовками. На голове пучок. Я просто не готова встретиться с Клодом де Шаром.

– Мне нужно поговорить с ней. – произносит он. – Это важно.

Тетя открывает рот, чтобы ответить, но тут замечает меня. По ее взгляду понимаю, она ждет моего сигнала. И что мне делать? Пусть спровадит? Или нет?

Снова прячусь за кустами, стараясь дышать, но легкие сжимает в тиски.

Так, Эва, ты взрослая женщина. И ты пожалела о том, что не дала Элиоту проводить себя. Теперь наверху незаконченная картина. Хочешь повторения? Нет. Ты грезила об этом мужчине уже несколько лет, и вот он прямо перед тобой. Просто. Поговори. С ним.

Прежде, чем успеваю отговорить себя, поднимаюсь на трясущихся ногах. Стул отъезжает с отвратительным скрипом, и я морщусь. Клод с тетей тут же поворачивают головы в мою сторону. В серых глазах на доли секунды проносится удивление, но потом улыбка тут же касается его губ. Он оборачивается к тете и кивает, направившись в мою сторону.

Тете тем временем спрашивает одними губами: «Ты в порядке?».

Я игнорирую, потому что нет, я определенно не в порядке. Клод, мать его, де Шар подходит к моему столику. Ладони начинают потеть, тело бросает в жар. Уже чувствую каплю пота на позвоночнике. Просто храни бог черные футболки, скрывающие все неловкие пятна.

– Привет. – он подается вперед, явно для того, чтобы поцеловать в щеку, как делают все французы, но я резко опускаюсь обратно на стул, зажав руки между коленей.

Его это ничуть не смущает. Слегка улыбнувшись, он размещается напротив, расстегнув пуговицу пиджака.

– Не знаю, помнишь ли ты меня…

Разумеется, помню. Он был старшекурсником в университете, где я училась. Ему и его группе поручили взять под свое крыло по одному первокурснику. Клоду досталась я. Мы вместе готовили проект. Лучшее, что случалось со мной за все время учебы.

– Мы виделись на выставке. – продолжает он с теплыми нотками в голосе и складывает руки на столе между нами. У него красивые руки. Вообще все части тела у него, что надо. Он, точно принц, сошедший со страниц сказок. Сероглазый Крис Хемсворт. – И я курировал твой проект в университете.

Все, что получается, это кивнуть.

Ему не привыкать к моей замкнутости. Не привыкать к моим красным щекам. Могу по пальцам одной руки пересчитать сколько раз, мы действительно провели, работая вместе, бок о бок. Чаще мы общались путем переписки. Я оставляла для него эскизы у преподавателей. И он ни разу не пожаловался.

– Может, хотите кофе. – вдруг появляется Амелия, и я пользуясь тем, что он отвлекается на нее, делаю глубокий вдох. – Или чай?

Тетя смотрит на него, потом бросает взгляд на меня. Хорошо, что она здесь. Ее присутствие успокаивает.

– Нет, спасибо. – вежливо отвечает Клод. Господи, какой же у него красивый голос. – Я не задержусь надолго.

Приятно слышать. Отличная новость. Долго я все равно не продержусь. Высока вероятность, что я просто отключусь от недостатка кислорода.

Тетя улыбается ему и черт возьми, скрывается в глубине магазина, оставляет нас наедине. Пусть вернется. Нет. Она ушла. Почему она еще не научилась читать мои мысли?

– Перейду сразу к делу. – начинает Клод.

Да, было бы неплохо.

– Мне в команду сейчас позарез нужен толковый дизайнер.

Ага, а я тут причем?

– Я помню твои способности. Ты талантлива. Знаю, скорей всего у тебя уже есть работа. Такие, как ты, обычно нарасхват.

Стоп. Что?

Такие, как ты.

Ты талантлива.

Клод де Шар считает меня талантливой? Тот самый Клод, которому пророчили светлое будущее в мире моды?

– Но когда увидел тебя на выставке, решил, что это судьба. Тебя мне сам Бог послал.

Скорее Элиот Бастьен.

– Скажи, ты сейчас работаешь на какой-нибудь модный дом?

Я моргаю. Что происходит? Он же не предлагает мне работу? Мне не нужна работа. Но почему-то язык не поворачивается озвучить это вслух.

Ниточка порвется. Точно порвется. Если откажу сразу, он уйдет и не вернется.

– Как вы…

– Ты. – поправляет он. – Давай сразу на ты.

Ох, ну ладно.

Сглатываю, во рту пересохло. Пот ручьями стекает под футболкой.

– Как ты…вы, то есть, ты нашел меня?

Он улыбается. Мягко. Мило. Так, что появляются ямочки.

– Связался с университетом. Этот адрес был указан последним как место твоего проживания. Я решил попытать удачу.

Что? Но он же…он точно видел меня с Элиотом. Почему просто не спросил его? Хотя даже если бы спросил, что бы сказал Элиот? Он же понятия не имеет, где я живу…

– Разумеется, я сначала спросил твоего жениха. – как-то странно он произносит последнее слово. – Но этот засранец отказался раскрывать твое местоположение.

Из меня вырывается истеричный смешок, и я тут же прикрываю рот рукой. До чего же странная ситуация. Просто идиотская. Словно я оказалась в каком-то долбанном сериале и вдруг заняла главную роль, к которой никогда и не стремилась.

Нужно сказать ему, что Элиот никакой мне не жених, но слова так и застревают в горле. Любые слова.

– От него вообще трудно чего-то добиться. – добродушно продолжает Клод. – Особенно, если для него нет никакой выгоды. Ну, ты наверное и сама знаешь.

Нет. Я не знаю. На самом деле, понятия не имею, о чем он. Человек, который держал мои волосы, пока я блевала в раковину, а потом притащил мое бессознательное тело к себе домой не похож на того, кто делает все исключительно ради выгоды. Но опять же, что я вообще знаю об Элиоте Бастьене?

– В любом случае, я все равно нашел тебя. И без его помощи.

О, это я заметила.

– Что скажешь? Согласишься работать со мной?

По телу проносится очередная огненная волна. Внутренности скручивает в тугой узел. Меня начинает тошнить. Надо…надо сказать, что Элиот мне никакой не жених. Да. Надо.

– Элиот…я не…

– Уверен, он не будет против. – тут же бросает Клод. – Я не стал рассказывать ему, что хочу предложить тебе работу, потому что хотел, чтобы решение было только за тобой. Соглашайся, Эва, пожалуйста.

В голове почему-то всплывает тот случай в университетской столовой. Так четко, словно это было вчера. Девочки с моего потока решили, что моей черной одежде нужно немного цвета, поэтому «нечаянно» вылили на меня пакет дорогущего безлактозного молока. Клод заступился. Следом он вызвался защищать наш проект вместо меня, потому что одна только мысль о публичном выступлении вызывала паническую атаку. Особенно после того самого раза в первом триместре, когда я забыла все слова и меня вырвало прямо на всех наших преподавателей. Весь остаток учебы меня так и называли. Фонтанчик.

В любом случае, Клод защищал меня, помогал, как только мог. Он стал единственным светлым воспоминанием за все студенческие годы. Я чувствую себя обязанной ему, но…

– Ты нужна мне, Эва.

Ты нужна мне, Эва.

Я нужна ему. Я нужна Клоду де Шару.

Эти слова теплом растекаются по всему телу. Мне еще никто никогда не говорил подобного. Никто никогда не нуждался во мне. Ни разу. Ну, может, разве что Аврора. Как никак львиная доля ее заработка зависит от меня.

Серые глаза продолжают буравить меня с надеждой, и наверное, я окончательно, тронулась умом, потому что в следующую секунду слышу свои же слова:

– Хорошо. Я согласна.

Что я только что сказала?

В ушах застревает белый шум. Тело каменеет. Конечности превращаются в желе. И вот я как будто бы издалека наблюдаю за Клодом де Шаром. Он довольно улыбается. Ох, эти ямочки. Что-то говорит. Ага, быть в понедельник. Девять утра. И мне тоже было приятно встретится. Киваю, не моргая. Он уходит. Я сижу. Сижу. Потом снова звенит этот долбанный колокольчик.

– Мне показалось или я только что видела Клода де Шара? – слышу голос Авроры. Ее сумочка падает на стол передо мной. – Эй, ты в норме?

Вижу, как тетя опускает передо мной стакан воды. Моргаю. Поднимаю голову. Смотрю на Рори. Смотрю на тетю. И наконец судорожно втягиваю ртом воздух. Мышцы спины сводит от напряжения. Хватаю стакан и залпом осушаю его. Так быстро, что какая-то часть выливается и стекает по моему подбородку. Рори морщится и опускается прямо на то место, где только что сидел Клод.

Я согласна.

Я правда это сказала? Поверить не могу.

Из горла вырывается истеричный смех. Тетя с Рори обеспокоено переглядываются.

– Он говорил с тобой, да? – предполагает подруга, и я киваю, не переставая смеяться.

Тетя хватает стакан и снова скрывается где-то в подсобке.

– Что я натворила? – вырывается из меня странный писк.

Прикрываю руками горящее лицо.

– Что? Что он сказал? Ну же Эва, выкладывай.

Качаю головой.

Поверить не могу. Я согласилась. Я, мать вашу, согласилась. Работать в Роше. С Клодом. Работать дизайнером. С Клодом.

Тетя снова возвращается со стаканом воды, и я опять выпиваю его залпом. Потом вытираю рот и смотрю на двух шокированных женщин.

– Я согласилась. – шепотом произношу, понурив плечи. – Согласилась работать с ним в Роше.

Тишина. Такая оглушительная, недоумевающая тишина расползается по цветочному магазину. А затем Аврора, моя близкая и единственная подруга заливается смехом.

Я подаюсь вперед и бьюсь головой о железный стол.

– Зачем? – стону, наслаждаясь холодом металла и болью. – Зачем я это сделала?

– Подожди. – сквозь смех говорит Рори, и я отрываю лоб от столешницы. – Я правильно понимаю? Клод предложил тебе работу, а ты взяла и согласилась?

– Да.

Брови тети взлетают вверх, и она прикрывает рот рукой, пряча улыбку. Рори смеется громче, заваливаясь на спинку стула.

– Черт возьми, Эва, когда я толкала тебя выйти из зоны комфорта, я имела в виду сходить в кино, в бар или на худой конец в музей. А ты устроилась на работу в модный дом, которым заправляет твоя не разделенная первая любовь. – из меня вырывается болезненный стон, и она подается вперед, опуская руку мне на плечо. – Ты справишься.

– Не справлюсь.

– Справишься. От этого еще никто не умирал.

– Я буду первой.

– Не будешь.

– Я не смогу с ним работать.

– Сможешь.

– Я хочу умереть.

– Все мы хотя бы раз в жизни этого хотим.

6 Элиот

Какого хрена Клоду де Шару нужно от Эвы Уоллис?

Зачем ему понадобился ее номер? Даже если бы я его знал, не дал бы.

Как ни крути, но связь здесь одна – Селин. Неужели она послала своего братца разнюхать что да как? Нет. Не может быть. Клод бы не стал этого делать. Однако признаюсь, такая мысль приятно потрахивает мое эго. Потому что это означало бы только одно – Селин де Шар не такая холодная стерва, какой хочет казаться.

Но что если Клод все-таки найдет Эву?

Нет. Они не знакомы, иначе он бы не спрашивал у меня ее номер. Если бы мы вращались в одних кругах, я бы наверняка с ней пересекся еще раньше, значит, и с Клодом у них нет никого и ничего общего. Хотя она сказала, что дизайнер. Но необязательно же модный. Она может придумывать дизайн чего-угодно.

Вроде бы все складывается хорошо, вот только мы все уже каким-то образом оказались на одной и той же выставке. Каковы шансы снова нечаянно собраться такой компанией? Небольшие. Да и Эва достаточно холодно отреагировала на то, что я представил ее своей невестой, значит, ей все равно. Получается, моя невинная ложь останется при мне. А как только неделя моды пройдет, я буду свободен.

Да, я буду в порядке.

В отличии от моей совести.

Нельзя же вот так нагло использоваться невинную девушку. И я бы с радостью загладил свою вину, вот только она не позволила. Даже проводить себя не дала. Сбежала от меня как ошпаренная. Причем, уже дважды. Не то, чтобы я считал…

Вообще странная она. Но в хорошем смысле. А эти синие глаза? Она будто одним только взглядом может в душу залезть. Мало, кто умеет смотреть в глаза. При разговоре. В тишине. Отчасти это даже интимнее. Соприкосновение тел ничто в сравнении с касанием душ. Да, Эва Уоллис умеет смотреть. Умеет видеть. Хорошо, что она сбежала. Что-то мне подсказывает, что если бы не она, то это сделал бы я. И плевать, что общение с ней доставило мне какое-то странное удовольствие.

Мне кажется, она из тех, кто не смеется, если не смешно. Не плачет, если не грустно. Честная. Не только с другими, но и с собой.

Не терпится от меня избавиться?

Да. То есть, нет.

Она явно не из тех, кого могла бы заинтересовать такая жалкая задница, как я. Но.

Но.

Но мне хочется увидеть ее. Разочек. Просто, чтобы убедиться в своих суждениях. Ее взгляд. Не могу выбросить его из головы. Это не был взгляд «хочу тебя трахнуть», нет. Скорее «вау, красиво». Она даже сравнила меня с «Давидом» Микеланджело. Меня никогда не сравнивали с произведением искусства. Обычно говорят – «Вау, какой красавчик», «Спорю, ты просто бог в постели», «А член у тебя тоже привлекательный?». Но Эва…она просто смотрела. Открыто. Без стеснения. Как будто жадно впитывала каждый сантиметр моего тела. На меня никогда не смотрели так. Наверное, поэтому я тогда нацепил футболку. Она…смутила меня. Черт возьми, а я думал меня просто невозможно смутить. Я трахался в таких позах и при таких обстоятельствах, что многим и не снилось. Даже в самых смелых снах.

Ты улыбаешься, а твои глаза нет.

Дело не в твоей общительности, твоя популярность была не с этим связана…

Все. Хватит. Нужно выбросить все это дерьмо из своей головы. Мы в любом случае больше не встретимся. Эва довольно четко расставила свои границы. Я не стану искать с ней встречи, и Клод ее не найдет. Точно не найдет.

– Не верю своим глазам. – раздается знакомый голос над головой. – Неужели это сам Элиот Бастьен?

Дана швыряет сумку на мой столик и плюхается на соседний стул.

– Дьяволенок. – широко улыбаюсь ей, и она тут же бьет меня в плечо своим маленьким кулачком.

Я наигранно хватаюсь за это место, но боль вполне реальна. У этой малышки слишком сильный удар. Бедный Раф.

– Где ты был всю неделю, мать твою? – рычит подруга, причем так агрессивно, что на нас начинают оглядываться с соседних столиков. – Я тебе миллион раз звонила. Два раза была в твоей студии. Ты обещал встретиться, но продинамил меня. Где. Ты. Был?

– Во-первых, я ничего тебе не обещал. – откидываюсь на спинку стула, наслаждаясь теплым солнышком. – А во-вторых, ты правда хочешь знать, где я был?

Недвусмысленно играю бровями, и она тут же морщится.

Дане Эдвардс не по душе разговоры о моих похождениях, а именно на них я и намекаю. Окидываю ее оценивающим взглядом. Длинные сексуальные ноги, симпатичная грудь, огненные волосы. На ней сегодня коротенькое красное платье на бретельках. Дана просто олицетворение греха. Наверное, поэтому ее душа выбрала Рафаэля, а не Тристана.

– Одно твое, слово, детка. – продолжаю, ухмыляясь. – И я расскажу все грязные подробности моей недели. Или у меня есть идея по-лучше. Давай продемонстрирую. Скажем, сегодня в девять вечера?

Она закатывает глаза и достает пачку сигарет Мальборо из сумочки.

– Хорошая попытка. – бросает подруга, закурив сигарету.

Мы оба знаем, что таким образом, я просто съезжаю с главной темы. Но она не возражает. Это мне в ней и нравится. Дана не станет ломиться в душу, если знает, что там заперто.

К нам подходит официант, и мы делаем заказ. Вечером воздух почти свежий. Солнце отбрасывает последние лучи на старую мостовую. Еще пара минут и наступит ночь. Мое любимое время суток.

Дана больше не расспрашивает меня о недельном отсутствии, а я не тороплюсь рассказывать о том, что все это время пытался растормошить свое творческое начало. Мне предстоит работа в Роше, и я просто не могу ударить в грязь лицом. Уж точно не когда Селин де Шар сверху.

Первые несколько дней я провел за городом у друзей. Природа и все такое. С этого я когда-то начинал. Не прокатило. Потом я решил вспомнить свои ранние годы и поснимать одну частную тусовку здесь, в Париже. Тоже глухо. Хотя было весело. Особенно после вечеринки. Утром я проснулся голый на какой-то террасе с тремя девушками в обнимку. После утреннего траха снова вышел в город с камерой. Снимал все, что видел и едва не выбросил камеру в Сену. Пленку сразу же уничтожил. Чистая посредственность. Два дня назад случилась моя последняя попытка. Я пригласил к себе одну пару. Мы выкурили косячок, трахнулись. Два раза. Я снимал их обнаженных. Трахающихся. В одежде. Снова трахающихся. И ничего. Со мной, мать твою, точно что-то не так.

Диагноз очевиден – творческая импотенция.

Нам приносят еду и напитки. Я жду. Дана продолжает молчать, выкуривая уже вторую сигарету за вечер. Уверен, ей не терпится спросить насчет Эвы. Но и она ждет. Не могу не улыбаться. Буквально вижу, как мысли крутятся в ее голове без остановки. Любопытство – ее наилучший порок. Именно любопытство сподвигло ее год назад закрутить роман с двумя братьями одновременно. Именно благодаря ему, она трахнула мою ногу на одной вечеринке на глазах у Рафа. Ей просто-напросто любопытно. Все. Всегда. Поэтому она никогда не сидит на месте.

– Мне нужны твои услуги фотографа. – вдруг выпаливает Дана, отпивая вино.

– За просто так? – отвечаю, выгнув бровь, и разрезаю стейк.

– Тебе заплатят.

– Не интересно. – отправляю кусочек мяса в рот.

– Ладно. – фыркает она, со звоном опустив бокал на столик, и хватает еще одну сигарету.

– Уже прочла книгу Рафа? – спрашиваю не без издевки в голосе, лишь бы только она не попыталась узнать о причинах моего отказа.

Она выдыхает дым мне прямо в лицо.

– Нет. Вы с Эвой уже назначили дату свадьбы?

Вот оно.

Подавляю улыбку и делаю глоток виски.

– Нет. Как поживает Рафаэль?

Она поджимает губы, сверля меня взглядом.

Прости, малышка, но у тебя нет права задавать вопросы о моем дерьме, если не готова отвечать на вопросы о своем.

Она стряхивает пепел и снова затягивается сигаретой, раздумывая, стоит ли разговор откровенностей с ее стороны. Моя девочка.

Мы продолжаем играть в гляделки, молча расправляясь со своей едой. Дана тушит очередную сигарету и подается вперед, складывая руки на столе. Официант уносит тарелки и подливает нам еще алкоголя.

– Давай же, дьяволенок, спроси. – подначиваю я. – Знаю, тебе интересно.

– С каких пор у тебя невеста? – тут же выстреливает она, как из автомата.

– Ты мне, я тебе.

Она кивает.

– С выставки. – отвечаю, отпив виски. – Как долго собираешься держать Рафа в друзьях?

– Еще не решила. Зачем тебе вдруг понадобилась невеста?

Расслабленно выдыхаю, вращая жидкость в стакане.

– Скажем, мне скучно. – только часть правды. – Жизнь утратила привычные краски, а наличие невесты ее разнообразит, тебе так не кажется?

Она впивается в меня своими синими глазами. Не такими проницательными, как у Эвы, но не менее умными. Черт, почему я опять думаю об Эве Уоллис? Серьезно. Пора заканчивать с этим дерьмом.

– Дело в Селин, да? – вдруг выдает Дана, и я непроизвольно напрягаюсь.

Неудивительно, что она догадалась. Мы как ни как бывшие.

– Отчасти. – пожимаю плечами. – Да.

На губах Даны появляется дьявольская улыбка, которая мне совсем не нравится. Она вальяжно откидывается обратно на спинку своего стула.

– Тогда у тебя проблемы, Бастьен. – постукивает пальчиками по столешнице.

– Ты о чем?

Она ухмыляется:

– Я сегодня говорила с мамой.

– И? – невольно подаюсь вперед.

– Она спросила, правда ли, что у тебя появилась невеста?

Твою. Мать.

– И что ты ответила?

Дана пожимает плечами.

– Сказала, что твоя душа потемки.

– Но как она?..

– Узнала?

Я киваю, сжав стакан с виски так крепко, что он просто чудом не треснул у меня в руке.

– Ты просто идиот.

– Скажи мне то, чего я не знаю.

– Ты хоть помнишь, кто такая Эва Уоллис? Точнее, кто ее родители?

На самом деле мне всегда было глубоко плевать на то, кто чьи родители. Поэтому нет. Я не просто не помню. Я понятия не имею.

– Какие-нибудь богатенькие ребята из Нью-Йорка?

– Нефтяные магнаты, Элиот. – протягивает Дана. – Эва Уоллис, твоя невеста, одна из наследниц много миллиардного состояния.

– Ближе к сути.

– Эвелина Уоллис, ее мать, занимается одним международным фондом, с которым сотрудничает моя мама плюс еще несколько громких имен включая, угадай кого?

Дана уже не скрывает своего восторга, а я начинаю осознавать, что моя невинная ложь по воле судьбы или еще какой хрени приобрела размеры вселенского масштаба.

– Вивьен де Шар. – добивает подруга. – Мать твоей бывшей девушки, Селин.

Может ли мир быть еще меньшей задницей?

Правильный ответ: Нет.

И кажется, я только что залез в нее без смазки по самые яйца.

Дана не единственная, кого я игнорировал всю эту неделю. Звонки от Селин я тоже сбрасывал. Думал, что прийдя завтра в компанию, буду чувствовать себя победителям. Но не учел, что жизнь тоже умеет трахать. Жестко. Неожиданно. Без твоего согласия. И завтра мне прийдется широко раздвинуть булки, потому что единственный вариант разгрести это дерьмо – признать, что я соврал. Признать, что Селин, мать ее, де Шар схватила меня за яйца.

7 Эва

Большая часть моей жизни была…Была. Просто. Без каких-либо прилагательных. Одним словом все равно не опишешь. От меня многого ждали. Но от себя я не ждала ничего. Я шла, куда говорили и делала то, что говорили. Когда ты подросток, тобой либо управляют гормоны, либо родители. Мой случай как раз второй. Меня насильно пытались подогнать в рамки. Даже не так. Не в рамки. А под рамки. Чтобы красиво смотрелось.

Общаться полагалось только с детьми определенных родителей, и моей семье было плевать, что эти дети меня не принимали. Они не знали, что это самое «правильно окружение» измывалось надо мной ежедневно. Способы, надо признать, были необычными. Иногда пассивно-агрессивными. Иногда просто агрессивными. Однажды меня заперли в бассейне на всю ночь. Буквально. Пристегнули запястья к лестнице. А все потому что я должна была заполнить расписание кружками и по глупости выбрала плавание, где мне очевидно не было места. Ни отец, ни мать не заметили моего отсутствия, потому что их не было в городе. А я знала, что не могу никому рассказать о том, что произошло. О том, что происходило. Стало бы только хуже.

Хотя однажды я все же попыталась.

Мам, мне не нравится эта школа…

Не драматизируй. Оливию же все устраивает.

Да, Оливию всегда все устраивало, ведь она вписывалась. Она общалась с теми, с кем нужно. Играла в то, что нужно. Ей не было равных в нашем мире, где деньги и статус определяют твою жизнь на годы вперед. Она выучила правила и использовала их. Я же не смогла научиться. Я была чужой в своем мире, чужой в собственном теле. Мир начал сужаться, когда я впервые это осознала.

Мне было пятнадцать. Первая неудачная попытка наглотаться таблеток.

Не драматизируйте. – говорила мама доктору в больнице, где меня чудом откачали. – Она просто перепутала лекарство с витаминами.

Никто не узнал о том, что произошло. Это был бы скандал, а скандалы в нашей семье не приветствуются. За них наказывают. Жестко.

Мне было семнадцать. Вторая неудачная попытка освободиться. Вмешалась тетя. Не знаю, как, но Амелия убедила мою мать и забрала меня во Францию на лето. Это было лучшее лето в моей жизни и первый переломный момент. Виток, за которым последовали остальные крошечные.

Я впервые познакомилась с «изгоями» нашей семьи. Их было двое. Моя двоюродная бабушка Роза и тетя Амелия. Я стала одной из них. Стала изгоем. И теперь горжусь этим. Да, я Эва Уолли, и я рада, что являюсь изгоем в собственной семье. Я сумела построить свою жизнь вокруг себя. Исцеляя. Восстанавливая. Маленькими шажочками.

Но вот сейчас я стою перед зданием Роше, и внутри такое чувство, будто снова вхожу в тот мир, из которого сбежала. Да, в университетские годы всем по большей части было плевать на меня. Я старалась сильно не выделяться и как можно реже контактировать с людьми. Я училась шить. Училась работать с цветом. Училась создавать. Да, создавать мне нравилось больше всего. Однако весь этот модный мир очень похож на тот, в котором я выросла. Он жесткий. Не терпит провалов. И только и ждет возможности сожрать тебя.

Новый виток. Сильный. Мощный. Я ощущаю это всем телом. Переломный момент. Авроре пришлось остаться со мной на все выходные, потому что я два раза порывалась позвонить Клоду и все отменить. На самом деле мысленно я сделала это множество раз и только дважды набралась сил и взяла телефон в руки.

Сделай это для себя. Тебе не нужна эта работа, но это хорошая возможность потренироваться в коммуникации. Ты будешь каждый день выходить из дома с определенной целью. Глядишь, втянешься.

На фразе «каждый день выходить из дома» я схватила телефон в первый раз. Рори пришлось отвлекать меня мороженным и любимыми ромкомами нулевых.

Тебе необязательно вписываться. Будь таинственной и молчаливой. Будь собой. Спросят, отвечай. Нет? Да и хрен с ними. У тебя получится, ты готова. Вон даже твой психолог так сказала. Ты готова.

На фразе «спросят, отвечай» я потянулась к телефону во второй раз, но Рори опередила меня и засунула его между подушек дивана.

Ты готова.

Я не готова. Во всяком случае не ощущаю себя таковой. Но назад дороги нет. Я не даю себе повернуть назад, хотя очень хочется. Хочется вернуться в свою уютную квартирку, включить какую-нибудь лекцию по истории, сесть за холст или приготовить себе печенье. Хочется сделать что-то знакомое, понятное. Меня всю жизнь пытались вытолкнуть из зоны комфортно насильно. И вот, как только я сама обрела этот самый комфорт, собственноручно выталкиваю себя. Просто не верится.

Если первый день будет ужасным, уйдешь, тебя там никто держать не будет.

Эти слова были последним козырем в рукаве Авроры Монреаль. И они сработали. Да, я уйду, если будет плохо. Нет. Не уйду. Всего месяц. Неужели не продержусь месяц? Четыре недели. Я справлюсь. Я смогу.

Ты сможешь, Эва Уоллис. Давай же, сделай шаг.

Люди продолжают обходить меня на тротуаре, точно воды камень.

Я смогу.

Стиснув кулаки, подхожу к зданию одного из самых старинных парижских домов моды. Одета я не совсем к месту. Но мне плевать, потому что под черным длинным пиджаком мое тело уже извергает всю воду, что есть в организме. Кажется, будто даже скальп потеет. Уж лучше мне будет неловко из-за своего совершенно немодного образа, чем от кругов пота по всему телу.

Толкаю тяжелую дверь и попадаю в немного прохладное помещение. Это радует. В отличии от молодой женщины на ресепшен, с которой мне предстоит говорить.

Здравствуйте, меня зовут Эва Уоллис. Клод де Шар ожидает меня.

Девушка поднимает глаза и тут же замечает меня, на ее губах появляется вежливая улыбка. Отлично. Не люблю грубых людей.

– Здравствуйте. – протягивает она на французском. – Чем могу вам помочь?

– Меня зовут Эва Уоллис. Клод де Шар ожидает меня.

Ни разу не запнулась. Хорошо. Но кажется, забыла поздороваться. Ничего. Не страшно. Девушку это не смущает. Она только кивает и начинает звонить кому-то, а я тем временем осматриваюсь по сторонам. Здесь светло. Много воздуха. Сердце выбивает чечетку, и я стараюсь дышать. Успокоиться точно не получится. Не в моем случае. Лучшая тактика для меня – просто делать, не думая, пока мозг не испугал себя еще больше.

– Прошу. – девушка встает и указывает на два лифта слева от меня. – Поднимайтесь на четвертый этаж. Мсье Клод ожидает вас.

Киваю и быстро направляюсь к лифтам, но не успеваю нажать кнопку, как створки сами открываются. Оттуда выходит несколько человек. Мое тело рефлекторно сжимается, и я буквально отпрыгиваю в сторону.

Черт.

Выдыхаю, прижав ладонь ко лбу. Потом поднимаю глаза и замечаю, что та девушка за стойкой смотрит на меня с явным недоумением.

Да, я испугалась людей, женщина. Что здесь такого? Многие боятся насекомых и животных, а я людей. Ничего необычного.

Забегаю в лифт и быстро жму на кнопку, чтобы избежать столкновения с кем-то еще. Позолоченные створки медленно закрываются, и я морщусь, глядя на свое отражение.

Избежать столкновения? Серьезно? Я буквально устроилась в компанию, где работают люди.

Это будет чертовски длинный день.

Для такого старого здания, этот лифт невероятно быстрый. Не успеваю моргнуть и глазом, как оказываюсь на четвертом этаже. Вытираю ладони о черные джинсы и делаю шаг вперед, обливаясь потом. Еще одно испытание. Передо мной очередной ресепшен.

На этот раз девушка стоит не за ним, а рядом, перебирая какие-то документы на своем столе. Откуда-то справа до меня доносятся приглушенные голоса, и я бросаю взгляд в ту сторону. За стеклянной стеной открытая зона – несколько столов расположены в хаотичном порядке. А за ними целый рой незнакомцев. Мужчины и женщины разных возрастов. Кто-то говорит по телефону, кто-то ест, кто-то сосредоточенно печатает на компьютере, а кто-то расслабленно смеется. Но никто не замечает вид за ними. Три широких арочных окна открывают вид на улицу, заполненную солнцем и людьми. Зеленые деревья едва касаются верхушек домов, а дальше, в нескольких километрах отсюда, она, Эйфелева башня. Уверена, многие бы убили за возможность работать с таким видом, но кажется никого здесь это не впечатляет. Поразительно, как быстро люди привыкают к красоте, когда она становится чем-то обыденным.

– Мадам Уоллис? – раздается резкий голос, и я перевожу взгляд на девушку.

Надо же, на пару мгновений мне удалось отвлечься. Пульс замедлился на несколько ударов, и дышать стало легче. Хорошо. Надо просто ухватиться за это состояние. Но это сложно, когда девушка окидывает меня пренебрежительным взглядом сверху-вниз. Становится ясно – она ожидала увидеть кого-то более увлеченного модой. Современные дизайнеры даже стиль кэжуал могут превратить в нечто необычное. А если взглянуть на меня, то можно подумать, будто я нацепила чью-то чужую одежду. Знаю, такой фасон мне не идет. Знаю, черный цвет создает жуткий контраст с моим лицом, делая его болезненно бледным, невзрачным. Знаю. И я морально была готова к этим взглядам.

– Да. – киваю. – Это я.

На долю секунды ее светлые брови удивленно взлетают, но следом лицо приобретает скучающее выражение. Она отворачивается обратно к своим бумагам.

– Мсье Клод сейчас подойдет. – бросает она, не отрывая глаз от своего стола. – Подождите.

Ясно. Она из сучек. Плавали, знаем. Скорей всего она общается только с «достойными». Высокомерие так и тянется от кончиков ее светлых волос до тоненьких черных шпилек. Красное строгое платье облегает точно вторая кожа ее идеальную по всем параметрам фигуру. Я узнаю фасон. Гуччи. Прошлогодняя коллекция. Неплохо. Стильно. К платью идеально подобраны лабутены. На пальцах золотые кольца. Идеальный маникюр. Идеальный макияж. Идеальная укладка. В этой девушке идеально все. Кроме характера, очевидно.

Я опускаю взгляд к своим белым кроссовкам, к бесформенным джинсам клеш, к пиджаку, что доходит аж до колен. На мне нет украшений. Нет макияжа. Волосы убраны в небрежный пучок на затылке. Это не протест. И не незнание. Я можно сказать, увлекаюсь модой. Я могу наизусть пересказать историю всех модных домов Парижа, а так же биографии самых знаменитых кутюрье. Мне нравится мода как искусство. Нравится, что она изменчива, как времена года. Я наблюдательна. Вижу, что носят люди разных возрастов. Знаю, какой бы цвет им бы подошел исходя из их цвета кожи и волос. Я вижу. Но это не то же самое, что использовать. В моем гардеробе есть красивые вещи. Есть цветные. Есть странные. Но я никогда их не ношу. Это как собирать свою библиотеку. Ты покупаешь книги, но не факт, что прочтешь их все.

– Эва. – раздается знакомый голос, и все внутри меня скручивается в тугой узел.

Закончились эти сладостные мгновения сравнительного спокойствия, потому что из-за угла появляется Клод де Шар. Белоснежная рубашка обтягивает широкие плечи, и о боже, рукава закатны до локтей. Черт возьми, это должно быть нелегально.

Его серый взгляд задерживается на моей одежде, и бабочки внутри живота лопаются в агонии.

– Прости за ожидание. – тепло улыбается он, и вдруг сокращает дистанцию между нами.

Мое тело каменеет. Дыхание в груди обрывается. Клод подходит ко мне вплотную и целует в обе щеки. Кожу покалывает от его щетины, а бабочки снова оживают, порхая в моем кишечнике. Не могу понять, как он пахнет, потому что не могу дышать. Буквально.

Он снова отстраняется, а я бросаю взгляд на блондинку. Она не сводит с него глаз. На губах приветливая улыбка. Глаза искрятся обожанием. Вау. Вот это перемена.

– Давай проведу тебе экскурсию. – предлагает Клод и разворачивается на пятках, не дожидаясь моего ответа.

Я шумно выдыхаю и едва не скручиваюсь пополам. Сердце так колотится, будто марафон пробежала. Прижимаю руку к груди и снова ловлю взгляд блондинки. На этот раз она морщится. Так, будто я сделала нечто непотребное.

Господи, угомонись, женщина, я всего лишь человек.

Нужно будет избегать ее всеми возможными способами. Но как? Она буквально на входе восседает.

– Здесь у нас трудится отдел продаж. – Клод указывает на людей за стеклянной стеной как раз в том момент, когда я нагоняю его. – Они немного в мыле, как и все мы. Селин довольно жесткий руководитель.

Селин де Шар. Я прочла о ней всевозможную информацию в интернете. Недавно она возглавила целую ювелирную империю в Америке. Та перешла ей по наследству, но это все равно заслуживает уважения. Эта женщина настоящая акула в бизнесе. Слова Форбс, не мои.

Мы сворачиваем налево и попадаем в широкий коридор. Клод останавливается у открытой двери. Внутри кабинета просто хаос. Повсюду разбросаны ткани, нитки и инструменты. Полуголые манекены нежатся в лучах солнца, что пробиваются из единственного окна у дальней стены.

– Это мой личный кабинет. – поясняет Клод. – Селин уволила модельера, так что теперь эта должность моя.

– Но я думала, ты главный дизайнер. – тут же выпаливаю я.

Клод устало вздыхает.

– И он тоже. Не было времени искать новых людей. Да и я не прочь вернуться к истокам. Ну, знаешь, иногда полезно выйти из зоны комфорта, бросить себе вызов.

Нет. Я не знаю. Звучит ужасно.

Получается, он будет и шить, и придумывать. Трудоемко. Но уверена, он справится. Клод очень талантлив, а его усердию можно только позавидовать.

Мы двигаемся дальше по коридору, и он вдруг говорит:

– Честно признаться, я потерял тебя из виду после выпуска. Слышал, одна компания тогда предложила тебе работу, ты приняла предложение?

Я невольно замираю на месте, снова возвращаясь в то лето, когда еще один виток разделил мою жизнь на «до» и «после». То лето после выпуска не было теплым. Я даже плохо его помню. Его и все месяца после. То была бездна. Самое дно, о которое я разбилась. Если бы те главы моей жизни описали в книге, на страницах не было бы чернил. Листы были бы пустыми. Таким был целый год моей жизни. Пустым.

– Нет. – слышу свой голос, поражаясь тому, что боль внутри терпима.

Я не вспоминала то время с тех самых пор, как оно закончилось. Не хотела открывать этот ящик Пандоры, использовала его только когда писала картины. Боялась утонуть в нем. Но сейчас это «нет» получается простым, спокойным, естественным.

– Кое-что произошло тогда, и я не смогла работать.

Клод не пытается копать глубже и просто кивает. Хорошо. Получилось хорошо. Мой психолог гордилась бы мной.

– Дальше по коридору. – он указывает на закрытые двери. – Переговорные и кабинет Селин.

Мы делаем еще пару шагов и останавливаемся у стеклянной двери. Стены этого кабинета тоже прозрачные. Мой взгляд падает на огромный круглый стол в центре. Он завален эскизами, а над ним склонились две женщины.

– Здесь работает команда дизайнеров. – поясняет Клод и тут же распахивает дверь.

Черт.

Команда дизайнеров, значит, тут буду работать я. С дизайнерами. Сглатываю нервный ком в горле и вхожу вслед за Клодом. Что ж, две женщины это не так страшно…Твою мать, их больше. Справа замечаю еще людей. Парень с девушкой сидят на диване у стены.

– Минуту внимания. – говорит Клод, и все четверо поднимают на нас глаза.

Мать твою. Мать твою.

Ты справишься. Ты справишься. Просто стой и улыбайся.

Нет, лучше, не улыбайся, будешь похожа на сумасшедшую.

Первое впечатление очень важно. Всегда. Везде. По нему судят. Черт, меня точно осудят.

– Это Эва. – Клод кивает в мою сторону. – Она будет нашим новым дизайнером и моей правой рукой.

Что, мать твою? Он не говорил, что я буду его правой рукой.

На диване раздается фырканье. Шикарная брюнетка даже не пытается скрыть своего презрения, а парень рядом отчаянно подавляет улыбку, разглядывая меня как обезьянку.

Смуглая женщина за столом выпрямляется.

У нее очень привлекательная внешность. Ее хочется разглядывать с ног до головы. Короткая стрижка под мальчика подчеркивает длинную шею. Она напоминает мне Холли Бэрри. Необычные украшения переливаются в ушах, на шее и пальцах. На ней тоже черные джинсы клеш, но в сочетании с яркой блузкой свободного кроя выглядят они просто потрясающе. Не то, что на мне.

Ее карий взгляд падает на меня. Оценивает так же, как и я ее только что. Но этот взгляд не кажется мне высокомерным, как у девушки на ресепшен, скорее удивленным.

– Серьезно? – переводит глаза на Клода, сложив руки на груди. – Она?

– Да, Рина. – резко отвечает тот. – Она.

Вторая женщина за столом подает голос:

– Прости, но она не похожа на ту, кто хотя бы отдаленно поможет нам справиться с кризисом. – у нее темное каре и красивый азиатский разрез глаз. В речи явно слышится акцент. Китаянка. Мне нравится ее образ. На ней укороченная шелковая рубашка насыщенного винного оттенка и строгие черные брюки. На ногах замечаю стильные лодочки на низком каблуке.

Девушка поднимает на меня глаза, и я понимаю, что из всех, она менее устрашающая.

– Без обид. – спокойно бросает она мне.

Какие тут обиды.

Клод устало проводит рукой по волосам и выдыхает:

– Не суди книгу по обложке, Элис. Эва не менее талантлива, чем все вы. – он смотрит в глаза каждому, а внутри меня разливается тепло.

Вот. Он снова встает на мою защиту.

– Давайте будем профессионалами. Это все, о чем я прошу.

Рина и Элис не испытывают ко мне ничего кроме явного недоверия, чего не скажешь о двух других. За всю свою жизнь я поведала много подобных им. Знакома с этим надменным взглядом. Они видят во мне жертву, с которой можно поиграть.

Длинноволосая брюнетка растягивается в широкой улыбке, от которой у меня по спине пробегает холодок, и поднимается на свои длиннющие ноги.

Черт возьми, на этих каблуках она выше меня чуть ли не на пол головы. А я не то, чтобы маленькая. Даже наоборот. Мой рост выше среднего.

– Ну разумеется, мы будем профессионалами. – протягивает девушка, мягкой походкой направляясь к нам. Я рефлекторно отступаю, едва не прячась за спиной Клода. – Не волнуйся.

Она переводит на меня свои черные глаза с длинными ресницами. Черт, да у нее все такое длинное. Она скорее модель, нежели дизайнер.

– Я Стелла. – приторно дружелюбно сообщает она и кивает на диван. – А там Роб.

Лицемерие. Чувствую его за километр. Вот, кого я точно буду избегать.

Выдавливаю из себя улыбку и киваю. Она тут же возвращается на диван, переглядываясь с этим Робом. Это высокий парень с множеством татуировок по всему телу. Творческая энергия так и прет из него. Но эта энергия больше напоминает болезнь. Когда ты знаешь, что талантлив, и не стесняешься ставить себя выше тех, кто до тебя не дотягивает.

– Вот и познакомились. – отзывается Клод и поворачивается ко мне. – Жду тебя на совещании через полчаса.

Все органы внутри сжимаются до кукольных размеров.

Совещании? Какое к черту совещание? В первый день? Сразу? Я же только пришла. Что? Нет. Нет. Мать твою. Мать твою.

Только открываю рот, чтобы, ну, не знаю, попросить его не мучать меня и просто пристрелить, как он уже выходит из кабинета.

Нет. Только не это.

– Это просто смешно. – раздосадовано выпаливает Рина, качая головой.

Тогда почему я не смеюсь?

– Скорее весело. – усмехается Роб и встает с дивана.

Сердце ускоряется. Началось.

Парень медленно приближается ко мне, разглядывая без стеснения. Не могу дышать. Не могу…

Рефлекторно отступаю, и он тут же ухмыляется.

– Не бойся. Я не кусаюсь.

Стелла посмеивается на диване.

– Мне просто интересно, что ты такого сделала Клоду, что он назначил тебя своей правой рукой в обход нас?

– Роб. – одергивает его Элис, возвращаясь к эскизам на столе, но тот даже не думает останавливаться.

– А что? Разве вам не интересно, чем эта мышка заслужила такие почести?

– А разве непонятно? – усмехается Стелла. – Только вот я не знала, что его привлекает…такое.

Не могу дышать.

Делаю еще шаг назад. А затем вылетаю из кабинета. Раскатистый смех следует по пятам.

Не знала, что его привлекает…такое.

Не могу дышать. Руки дрожат. Только не это. Не снова.

Давай же, детка, не ломайся, я сделаю тебя популярной. После меня каждый захочет трахнуть твою киску.

Трясу головой, пытаясь выбросить эти воспоминания. Взгляд падает на одну из дверей напротив. Бросаюсь к ней и тяну за ручку. Дверь подается, и я вваливаюсь в темное помещение. В легкие тут же ударяет запах пыли. Закрываю за собой дверь и приваливаюсь к ней спиной.

Медленный вдох.

Долгий выдох.

Давай же, у тебя получится.

Прикладываю руку к груди, концентрируясь на ударах.

Надо дышать. Дышать. Заземлиться. Надо заземлиться.

Смотрю по сторонам, цепляясь взглядом за все, что попадается. Окно. Слабые свет пробивается через небольшое окно. Напротив него длинный стол, заваленный коробками. Что это за комната, Эва? Думай. Наверное, старая комната для совещаний. Или чей-то бывший кабинет. Да. Похоже на кабинет. Слева пустой стеллаж. Точно. Кабинет. Раньше кто-то здесь работал. Сейчас уже нет.

Прикрываю глаза, насильно проталкивая кислород в легкие.

Ты в порядке. В порядке. Не страшно. Просто рецидив. Такое бывает. Бывает. Поэтому ты и решилась на это. Ты знала, на что соглашалась. Ты уже не та, что раньше. Ты умеешь справляться. Ты справишься. Это даже забавно.

Лицемерие, презрение, осуждение. Я уже проходила через все это, когда на мне была школьная форма. Проходила в университетские годы. Теперь я не дам себя в обиду. Не дам. Я другая. Я изменилась. Должна была измениться.

Тогда почему на глаза все равно наворачиваются слезы? Почему мне кажется, будто ничего не изменилось? Почему я снова прячусь в темном углу, пытаясь удержать себя на поверхности?

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней.

Нет. Я не виновата. Я не сделала ничего плохого. Их суждения меня не касаются. Они не определяют меня. Слова имеют силу только если дать им ее. А я зареклась больше никому не давать такой власти над собой. Никому. Ни родителям. Ни сестре. Ни кому бы то ни было.

Но с чего начать? Как выбраться из этого дерьма?

– Эва? – раздается голос из глубины кабинета, и я подпрыгиваю на месте от неожиданности.

Темная фигура шевелится где-то справа. Мужчина. Почему голос знаком? Он сидит на стуле, закинув ноги на стол. Он все это время был здесь?

Внимательно вглядываюсь в темноту, и чувствую на себе такой же пристальный взгляд.

Быть того не может.

– Элиот. – тихо предполагаю я, отталкиваясь от стены.

Он опускает ноги и встает.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю, разглядывая его с ног до головы.

– Хороший вопрос. – озадачено протягивает он и выходит на свет.

Теперь я вижу, что на нем темная рубашка с закатанными по локоть рукавами и синие джинсы.

– Я здесь вообще-то прячусь. – продолжает он, оглядываясь по сторонам. – Это мое как бы убежище. А вот что ты здесь делаешь?

– Работаю. – выдыхаю я. – С сегодняшнего дня.

– Шутишь. – говорит он как-то странно, с примесью удивления и…надежды.

Почему все здесь так убеждены, что я не вписываюсь? Ах, да, потому что на мне нет долбанных шпилек.

Заметив мой серьезный взгляд, он широко улыбается.

– Не шутишь. – теперь говорит так, будто рад тому, что я здесь.

– А почему ты здесь? – спрашиваю, сложив руки на груди.

– Я же сказал, детка, прячусь.

– Нет. Я не об этом. Почему ты в компании?

Его улыбка становится еще шире. Он небрежно чешет затылок, изо всех сил, стараясь подавить ликование. Что происходит?

– Меня пригласили поработать фотографом.

Быть не может. Разве так бывает?

Такое чувство будто я запустила какую-то странную цепную реакцию, появившись тогда у его порога. Почему мы продолжаем сталкиваться друг с другом? И почему от его присутствия мне становится легче дышать?

– Слава богу. – выдыхаю я и неожиданно для самой себя, бросаюсь ему на шею.

Элиот ловит меня без каких-либо колебаний и крепко прижимает к себе за талию. Мы едва знаем друг друга, но эти объятия кажутся такими знакомыми. Такими понятными. Прикрываю глаза, делая глубокий вдох. В легкие проникает этот его древесный аромат, и я готова расплакаться.

На мгновение мир снова показался мне убогим местом. На мгновение я начала сомневаться в своей готовности сражаться с ним. А Элиот одним только своим присутствием напомнил мне, что еще не все потеряно. Напомнил, что существуют те, кому плевать на то, как ты выглядишь. Плевать на все твои странности. Элиот единственный человек, кто за долгое время не пытался меня оценивать. Даже в ту нашу встречу на балконе он просто смотрел на меня. Без каких-либо суждений.

И сейчас он здесь. Со мной.

– Знаешь, – подает он голос. – Ты единственная девушка, кто два раза сбегала от меня, а потом вот так вот набросилась ни с того ни с сего.

Осознав, что я уже пару минут цепляюсь за него, резко отстраняюсь и делаю пару шагов назад.

– Но не подумай. – тут же добавляет он. – Я не против.

Мои щеки вспыхивают, и я делаю еще пару шагов назад. Неловко вышло. Хотя ему кажется все понравилось. Выглядит вполне довольным. Почему он так странно смотрит на меня?

– Прости. – тихо выдавливаю из себя.

– Не извиняйся. – тут же качает головой. – За такое не извиняются.

– Это нарушение личных границ.

– Определенно.

– Поэтому я извиняюсь.

– Говорю же, не стоит. Меня давно не обнимали. – легкомысленно пожимает плечами. – Мне понравилось.

Это шутка? Не пойму.

Почему его давно не обнимали?

И снова этот странный момент. Мы просто смотрим друг другу в глаза. Он точно видел мой небольшой срыв, но ничего не спрашивает. Я знаю, что он прятался тут один в темноте, и тоже молчу. Мы невольно стали свидетелями чего-то личного. Мы оба это знаем, и наверное, поэтому ничего не говорим.

Это приятно. Тишина рядом с ним. Почему-то я знаю, что пока он будет рядом, я смогу пережить этот месяц. Или по крайне мере, я так думала, пока он не произнес:

– Ты же в курсе, что большинство там считает тебя моей невестой?

Что?

Стоп.

Что?

Все внутри разом обрывается. Чувствую, как органы один за другим взрываются фейерверком внутри меня. Нет. НЕТ.

– Твою мать. – вырывается из меня писк.

Брови Элиота тут же взлетают вверх.

Мое сердце подпрыгивает к горлу. Я начинаю мерить комнату шагами, выкручивать себе запястья. Что делать? Что мне делать?

– Ты не можешь быть моим женихом. – качаю головой, пытаясь изгнать эту мысль. – Клод…он…я не…мы не…

– Клод? – с легким пренебрежением спрашивает он.

– Я здесь из-за него. – прижимаю руку к груди. – Потому что он попросил поработать дизайнером. Но я…

– Подожди, подожди. – Элиот вскидывает руку, заставляя меня замереть на месте. – Хочешь сказать, Клод не знает, что мы на самом деле не пара?

Качаю головой.

– Я не успела ему сказать.

Точнее, не смогла, потому что была в ступоре от одного только его присутствия. Но это к делу не относится.

– А кому успела? – спрашивает он.

Какая нахрен разница? Он это серьезно?

– Никому. Мне было не до этого.

Я думала, как не сойти с ума от предстоящей работы.

Пару мгновений Элиот смотрит на меня ошарашено и с раскрытым ртом, а потом вдруг запрокидывает голову назад и начинает громко смеяться.

– Поверить не могу. Черт.

Что происходит?

– Эва Уоллис, не знаю, осознаешь ли ты это, но думаю, это судьба. – он вдруг подходит ко мне и обхватывает руками за плечи.

Я хмурюсь.

– О чем ты?

– Будь моей невестой.

– Что? – скидываю его руки с себя. – Ты вообще меня слушаешь?

Он кивает и опускается на край стола рядом с нами.

– Да. Я понял. – складывает руки на груди. – Ты втрескалась в нашего принца.

– Я этого не говорила. – тут же выпаливаю, но выходит какой-то отчаянный писк.

Как он вообще догадался?

– А тебе и не нужно говорить. Все и так написано на твоем милом личике.

Пропустим мимо ушей, что он считает мое лицо милым.

– Тогда ты понимаешь, почему я не могу ему врать.

– Ты и не будешь ему врать. Эта ложь целиком и полностью на моей совести. – прикладывает руку к груди. – Ты просто не станешь ничего отрицать.

Из меня вырывается недоверчивый смешок.

– И зачем мне это? – развожу руками в стороны. – Я пришла сюда работать, а через месяц уйду, надо только пережить это чертово совещание…

Совещание.

Твою мать. Я забыла про совещание.

Закрываю лицо руками и издаю поистине отчаянный стон.

– Зачем я вообще на это подписалась? – снова начинаю ходить кругами. – Я просто не смогу. Нет. Это слишком. Все это слишком для меня. Зря я согласилась. Решила прыгнуть выше головы. Совещание? Серьезно? Да я снова буду молча сидеть и выставлю себя полной дурой. И не только себя. Клод же сделал меня своей правой рукой. Зачем? А? Зачем он это сделал?..

– Я, конечно, тоже не фанат этих сборищ. – обрывает мою тираду Элиот, и я снова замираю. Я что, все это вслух сказала? Боже, какой стыд. – Но с чего такая паника?

Признаться?

В этом же нет ничего такого. И так он поймет меня. Поймет, почему ему самому нужно будет сходить и признаться в том, что никакая мы с ним не пара.

Поднимаю на него глаза и делаю глубокий вдох.

– У меня как бы социофобия. – осторожно выдавливаю из себя слова. Одно за одним, пока они не повисают между нами.

– Как бы? – выгибает бровь Элиот.

Его взгляд вдруг становится серьезней, а улыбка сходит на нет.

– Уже легче. – поясняю я. – Но все эти люди…Это просто совершенно другой уровень для меня. Я могу купить еду в магазине.

Хоть и предпочитаю доставку.

– Могу недолго находиться в толпе.

Но чаще избегаю ее.

– Пока меня никто не замечает, я в порядке.

Дома. В одиночестве. Я в порядке.

– Но все они там…Они будут ожидать от меня определенного поведения. Профессионального поведения. – сглатываю нервный ком в горле. – Некоторые уже сложили обо мне не самое наилучшие мнение. Я просто…не могу.

– Эй. – он подходит ко мне вплотную и нежно обхватывает мое лицо руками.

От такого непривычного жеста все внутри меня замирает. Привычный гул стихает.

– Давай разбираться с проблемами по мере их поступления, окей? – вглядывается мне в глаза. – Сначала совещание, потом наша свадьба.

– Элиот, я не могу. – качаю головой, но он заставляет меня снова посмотреть ему в глаза.

– Во-первых, это был первый раз, когда ты назвала меня по имени. Мне понравилось. Прям как и обнимашки.

Из меня вырывается невольный смешок.

– А во-вторых, я помогу. Буду рядом и не дам им сожрать тебя с потрохами. Иначе какой из меня вообще жених?

Теперь я улыбаюсь. Как ему удается вот так просто, какой-то парой слов заставить меня улыбаться?

– Переживем совещание, а потом поговорим. – его голос успокаивает. – Ладно?

– Окей.

Он кивает и медленно опускает руки.

Почему я вообще доверяю этому мужчине? Почему он так на меня действует?

Потому что это Элиот. Вот почему.

В его зеленых глазах вдруг снова вспыхивают игривые огоньки.

– Сделаешь одолжение?

Складываю руки на груди и щурюсь на него. Не нравится мне эта его ухмылка.

– Какое?

– Пока не говори никому, что я твой фальшивый жених.

– Элиот…

– Пожалуйста, Эва. – просит он. – Поговорим после. Обещаю, если и тогда ты все еще будешь намерена бросить меня, я не стану сопротивляться.

Вот, о чем он говорил.

Так странно слышать собственное имя из уст кого-то еще, помимо тети и Авроры.

Когда новый человек в твоей жизни начинает обращаться к тебе по имени, это ощущается как-то по-особенному. Иначе. А когда к тебе обращается такой мужчина, как Элиот, с просьбой, почти умоляя, все возражения разом испаряются.

– Окей. – слышу свой голос.

– Окей. – эхом повторяет он и берет мою руку в свою. – Спасибо, любимая. А теперь давай немного развлечемся.

8 Элиот

Бог существует.

Впервые я понял это, когда выжил. Мне было семнадцать. Я решил, что это был Бог, потому что иначе просто не мог объяснить, как можно пережить такую потерю крови. Чудо, говорили врачи моей матери. А я лежал на больничной койке и гадал, действительно ли это чудо? Допустим, я поверил в высшие силы, но что если это наказание? Что если Бог просто дал мне отсрочку? Что если это было предупреждением не растрачивать свою жизнь на всякое дерьмо? Например, перестать искать одобрение у каждого встречного. Перестать говорить то, что хотят слышать и начать высказывать то, что думаю. Забыть о том, что у меня есть отец. Не думать о том, почему мать поступила так, как поступила. Перестать сожалеть обо всем и на каждом шагу. Перестать искать всему причины.

Знаете, в чем заключался парадокс? Когда я начал делать все это, когда начал снимать с себя всю шелуху и стал засранцем, людям это только больше нравилось. Я говорил, что думал, и они смеялись, принимая правду за сарказм. Я делал все, что взбредало в голову, и они восхищались – «он такой творческий». Чем больше я отталкивал общество, тем сильнее оно ко мне липло. Чуть позже до меня дошло, что дело не во мне, а в них. Люди видели во мне все то, что запрещали себе. Они видели, как я раз за разом нарушал собственные границы и гадали, смогут ли так же. Смогут ли отбросить в сторону стыд, страх, мораль и просто быть свободной душой. Они не могли понять, какова цена этой свободы. Не хотели понимать. Но это и не важно, потому что…

Бог действительно существует.

Иначе Эва Уоллис не появилась бы снова в моей жизни. Она бы не влетела вихрем в ту заброшенную каморку. Не обняла бы меня так, словно я ее спасательный круг.

Слава Богу.

Она прям так и сказала. Что ж, аминь, ибо я снова уверовал.

Ее синие глаза напомнили мне, каким красивым бывает океан в ясную погоду. Напомнили, как приятно иногда бывает тонуть. Я чувствовал, что погружаюсь на глубину, просто еще не до конца это осознавал.

Хорошие новости? Я оказался прав, Эву Уоллис совершенно не привлекает моя задница. Ее сердце занято Клодом де Шаром. Принцем, который намного лучше ей подходит. Ненавижу быть правым.

Хватаю ее за руку и вылетаю в коридор.

Как ни крути, день прекрасный.

Мать.

Твою.

Прекрасный.

День.

Мы подходим к кабинету совещаний в конце коридора, и Эва вдруг тянет меня назад.

– Подожди. – выпаливает она дрожащим шепотом. – Дай мне пару минут.

Я оборачиваюсь и понимаю, что она еще и глаза зажмурила. Вот, как сильно она боится. Людей. Незнакомцев. Осуждения.

Отчасти теперь все стало на свои места. Теперь я понимаю, почему там на балконе она была…другой. Алкоголь разбил стены вокруг нее. Должно быть, поэтому она казалась такой счастливой. Она дышала полной грудью.

– Для чего? – отпускаю ее руку и приваливаюсь плечом к стене рядом с дверью.

Она распахивает глаза и смотрит на меня с непониманием.

– Что?

– Для чего тебе пара минут? – тихо спрашиваю, вглядываясь в ее синие глаза.

Никогда не видел таких глаз, и каждый раз это странным образом выбивает почву из-под ног.

– Чтобы подготовиться. – отвечает она так, будто это очевидно.

– К чему подготовиться? К неизбежному?

Она вздыхает и качает головой:

– Ты не понимаешь.

– Ты права. Даже не буду делать вид, что понимаю, но одно знаю наверняка.

Она смотрит на меня в ожидании. Ей правда интересно, что я скажу. Что ж, с этим можно работать.

– Ожидания всегда страшнее самого действия. Поэтому вдохни поглубже.

– Что?..

Эва не успевает закончить предложение, потому что я снова хватаю ее за руку и толкаю дверь в переговорную. Если бы она только знала, что все уже собрались и ждут нас. Наверное, была бы не такой шокированной. Хотя нет, теперь я думаю, что она скорей всего сбежала бы.

Девушка буквально замирает рядом со мной и так крепко стискивает мне руку, что я не могу сдержать улыбки. Она буквально цепляется за меня и это почему-то приятно. Приятно, что кто-то так во мне нуждается.

– Спасибо, что подождали. – произношу в своей легкомысленной манере для всех, но при этом смотрю только на Селин.

На мгновение она кажется удивленной. Словно не ожидала снова увидеть меня вместе с «невестой». Ее взгляд падает на наши с Эвой сцепленные руки. Я ухмыляюсь ей и выдвигаю свободный стул на колесиках во главе стола. Тот, что прямо напротив Селин.

Прекрасно осознавая, что взгляды всех присутствующих направлены на меня, я сажаю на этот стул Эву. Девушка не сопротивляется. Даже рот боится открыть. Только бледнеет еще сильнее. Возможно, от нехватки кислорода.

Да, я мелочный. Да, я пользуюсь ситуацией. Забросайте меня камнями, но я никогда и не утверждал, что являюсь хорошим человеком.

Клод, что сидит справа от своей сестры, прикрывает лицо рукой, но я замечаю улыбку на его губах. Он то уж точно знал, на что подписывался, когда приглашал меня снова поработать вместе.

Рина с Элис, старшие дизайнеры, одновременно закатывают глаза, привыкшие к моим закидонам. Я скучал по ним. Нам было весело вместе. С каждой по отдельности. Ну, и один раз втроем.

Опускаюсь слева от Эвы в свободное кресло. С этой стороны сидит только один незнакомый мне чувак, но он точно из тех, кто занимается цифрами.

Расслабленно откидываюсь на спинку кресла и бросаю невольный взгляд на свою «невесту». Если не присматриваться, то она кажется просто спокойной, немного неуверенной, но не в ужасе. Я же присматриваюсь и мне совершенно не нравится то, что я вижу. Ее тело натянуто от напряжения. Она будто готова сбежать в любую секунду, готова сорваться в любой момент. Глаза упрямо смотрят только вниз на столешницу. На лице ни грамма эмоций. Ни страха, ни паники. Ничего. Я уже видел подобное выражение. В тот самый первый раз, когда она сбежала от меня перед дверью моей студии. Ступор. Она сейчас так сильно отличается от той девушке, что ворвалась в мое убежище несколько минут назад. И еще сильнее отличается от той, что сидит напротив нее. Селин уверенно откидывается на спинку своего кресла, изучая Эву небрежным, незаинтересованным взглядом. Она всегда такой была. Уверенной в собственном превосходстве, уверенной в своей красоте, уверенной в своих действиях. И делала она это не из высокомерия, а просто потому что упорно трудилась над каждым аспектом своей жизни. Селин де Шар всегда знала, чего хочет и не стеснялась это брать. Точно так же, как и не стеснялась выбрасывать то, что мешало, то, что переставало быть для нее важным. Ее взгляд холодных серых глаз перемещается с Эвы на меня.

О чем ты думаешь, Селин? – спрашиваю мысленно, но она не отвечает и просто утыкается в папку перед собой.

Зато другая женщина, сидящая напротив, перехватывает мой взгляд и довольно красноречиво сообщает – «Ты просто засранец, Элиот». Элис была и остается близкой подругой Селин. Только вот это не помешало ей запрыгнуть в мою постель сразу же после того, как Селин меня бросила. Интересно, рассказала ли она об этом Селин? Думаю, нет.

Черт возьми, и этих людей Эва ставит по умолчанию выше себя?

Это неправильно. Так неправильно.

Дверь кабинета снова распахивается, и мои брови взлетают вверх. Какого хрена?

Дана Эдвардс влетает красным ураганом с шикарной улыбкой на губах.

– Доброе утро. – пропевает она.

Селин поднимается на ноги.

– Дана Эдвардс. – представляет она мою подругу. – В ближайший месяц Дана будет заниматься нашим пиаром.

Дана кивает в ответ на приветственные слова каждого и опускается на стул справа от Эвы, прямо напротив меня. Сначала подруга бросает взгляд на Эву, потом на Селин, а следом на меня.

«Ты просто придурок» – говорят ее глаза.

Дана точно знает, что это не Эва выбрала себе место во главе стола. Иначе говоря, она знает меня.

Я только пожимаю плечами, а она качает головой, подавляя улыбку. К моему удивлению они с Эвой переглядываются, и на губах последней вдруг появляется намек на улыбку. Может, дело в том, что теперь по обе стороны от нее знакомые ей люди. Почему-то мне кажется, что ей проще в кругу тех, кого она знает.

Селин начинает совещание, но Дана вдруг перетягивает одеяло на себя, не дав той даже двух слов вставить. Подруга подрывается на ноги и достает из своей сумки набор красных папок. Продолжая свою пламенную речь, она раздает их всем, даже мне, хотя знает, что я не стану смотреть. Забавно наблюдать за тем, как Селин пытается сохранить профессиональное выражение лица, хотя мы оба знаем, что она сейчас раздражена. Она ненавидит, когда кто-то перехватывает контроль себе. Дана определенно точно делает это специально. Высока вероятность, что дело в том, что ей хорошо известно, что бросили меня. Пусть я и не озвучивал это вслух, она поняла, что эти отношения с Селин не прошли для меня безболезненно, и все, что сейчас происходит, это ее маленькая месть. Черт возьми, она бесподобна.

Когда подруга возвращается на свое место, я спрашиваю ее одним взглядом:

«И это я то придурок?».

Она пожимает плечами, совершенно довольная собой.

Селин возвращает себе бразды правления и продолжает начатый Даной разговор о пиаре и прочей хрени, до которой мне вообще нет никакого дела. Общий посыл я уловил. Мы все в заднице, и теперь нам всем дружненько предстоит из нее выбираться. Желательно за месяц, потому что неделя моды на носу, и она может стать последней в истории Роше.

Все это время Эва не шевелится. Сидит, точно статуя. Я приглядываюсь, чтобы узнать, дышит ли она вообще. Нет. Разве что делает короткие едва заметные вдохи. Она вроде и здесь, и не здесь. Могу только представить, какой хаос творится у нее внутри.

Все эти люди…Это просто совершенно другой уровень для меня.

Она боится их. Боится, что ее сожрут и выплюнут. Мне знакомо это чувство. Страх, что ты недостаточно хорош для того, чтобы сидеть с кем-то за одним столом и делиться своими идеями.

Сколько же раз эту девушку пинали в жизни, что теперь она так пугается каждого шороха? Сколько раз отвергали за ее идеи? Сколько раз давали понять, что она недостаточно хороша? И как так вышло, что не смотря на все это, в ее глазах продолжает гореть свет? Неужели я единственный, кто замечает этот свет?

Пока все бурно что-то обсуждают, я подъезжаю к ней на стуле и кладу руку поверх ее. Она вздрагивает и резко втягивает ртом воздух, тут же поворачивая ко мне голову. Наши взгляды сталкиваются. Да, вот он, этот свет. Искра, что тянется из самой глубины. Именно она и делает ее такой красивой. Эва Уоллис красива не из-за одежды или макияжа. Это не внешняя красота, а внутренняя. Она прекрасна, потому что ее душа умеет петь.

– Ты вкусно пахнешь. – вдруг произносит она шепотом, и я на мгновение замираю.

К таким комплиментам я не привык. Обычно говорят – «Да, вот так, мне нравится твой член в моей киске» или «Я никогда не испытывала такого оргазма, это было феерично». Еще иногда хвалят мои работы. Но ее слова…К тому же, она тут же смущается, когда осознает, что произнесла это вслух.

Я подаюсь ближе и едва не утыкаюсь носом в ее шею.

– Спасибо. – так же тихо произношу я. – Ты тоже. Ваниль?

Она слегка кивает, и я отстраняюсь, снова заглядывая в ее глаза. Напряжение все еще сжимает ее тело в тисках, но теперь она хотя бы свободней дышит. Хорошо.

Перевожу взгляд на Селин, которая выводит какие-то изображение на экран у стены, и поглаживаю большим пальцем ладонь Эвы.

– Когда у Селин месячные, она делает себе коктейль из мороженного с нутеллой и смотрит документалки про серийных убийц.

Брови Эвы взлетают вверх, а губы приоткрываются. Как же сладко она пахнет. Прям десерт.

Переварив мои слова, она медленно поворачивается ко мне. Невольно бросаю взгляд на ее рот.

Стоп.

Нет.

Не смотри туда.

Это запрещенная территория. Она влюблена в Клода, придурок.

Прочищаю горло и продолжаю:

– Клод начинает икать даже после двух бокалов вина, поэтому говорит всем, что не пьет.

На ее губах появляется слабая улыбка, а щеки розовеют.

Я ловлю удивленный взгляд Даны, потом Элис, Клода и даже Рины. Все, как один, тут же возвращаются к Селин. Странно. Не то чтобы они раньше не видели меня с девушкой.

Выждав пару минут, я снова наклоняюсь к Эве и шепчу ей на ухо:

– Как-то раз Элис перебрала на корпоративе и начала танцевать стриптиз прямо на столе посреди офиса. – Эва прикусывает нижнюю губу, пытаясь подавить улыбку.

Не смотри туда, Элиот, не нужно. Это ничем хорошим не кончится.

– После своего второго развода Рина набросилась на меня прямо в лифте. – синие глаза широко распахиваются, и она снова поворачивает ко мне голову.

Наши губы оказываются буквально в сантиметре друг от друга.

– Ты не подумай. – продолжаю я, сглотнув. – Я не возражал. В смысле, взгляни на Рину. Кто бы в здравом уме возражал?

Она вздрагивает всем телом от подавляемого смеха. Миленько. Ее плечи заметно расслабляются. Лицо приобретает здоровый оттенок. Хорошо. Очень хорошо. Перевожу взгляд на Дану. Подруга это чувствует и отрывает глаза от экрана, теперь наблюдая за нами.

– Три года назад Дана напилась и залезла на барную стойку в баре.

Я отстраняюсь, чтобы оценить реакцию Эвы.

«И что?» – как бы спрашивает она глазами.

Снова смотрю на свою подругу и ухмыльнувшись, выдаю:

– На ней не было белья.

Из Эвы вырывается смешок, который она тут же заглушает ладонью. Победа.

– Тебе есть, что добавить, Элиот? – раздраженно бросает Селин с другого конца стола. – Может, есть вопросы?

Не смотря на то, что все сейчас смотрят на меня, я продолжаю широко и довольно улыбаться.

– На самом деле, есть, да. Спасибо, что спросила. – произношу я так, будто не пропустил мимо ушей все совещание. – Мы закончили? А то я проголодался.

Клод закатывает глаза. Рина недовольно качает головой. Элис усмехается, а Дана плотно сжимает губы, дабы не рассмеяться.

Поворачиваюсь к Эве.

– Как насчет итальянской кухни?

– На сегодня все. – резко бросает Селин.

Я тут же поднимаюсь на ноги, таща за собой Эву. Она не возражает, и мы вместе вылетаем из кабинета, как пара голубков, которым не терпится уединиться.

– Элиот. – слышу ее голос, когда мы двигаемся по коридору в сторону лифта. – Подожди.

На этот раз я не останавливаюсь и даже не оборачиваюсь. Нам срочно нужно поговорить.

– Куда мы идем? – не унимается она, но руку вырвать не пытается.

Торможу у лифта и вызываю его. Только в этот момент Эва отнимает руку, и я поворачиваюсь к ней лицом.

– Я же сказал, детка, я голоден.

Эва хмурится. За ее спиной замечаю Стеллу с Диной, перешептывающихся между собой.

– Как ты можешь быть таким грубым?

Мои брови взлетают вверх.

– Ты о чем?

– Там на совещании. Ты был груб.

– Правда? – ухмыляюсь. – Я и не заметил.

– Она ведь твой начальник. И Клод тоже.

Ах, да. Эва ведь не знает, что меня с ними связывает что-то еще помимо работы.

– Я им нужен больше, чем они мне.

– И поэтому ты ведешь себя как… – она осекается, пытаясь подобрать слово.

– Мудак? – подсказываю, склонив голову набок.

Она осторожно кивает, словно не уверена, заденет ли меня это слово.

– Нет, Эва, я веду себя так, не потому что могу. – пожимаю плечами. – Просто я такой.

– Мудак. – тихо повторяет она, и я не сдерживаю смех.

До чего же она милая.

Стелла с Диной продолжают таращиться в нашу сторону, явно перемалывая косточки Эве.

– Да. Просто я мудак.

Теперь смеется Эва.

Мне нравится ее смех.

Стоп.

Что?

Створки лифта за моей спиной открываются.

– Идем? – спрашиваю я.

Она тут же становится серьезней.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что работаю здесь. Я обещала. И в отличии от некоторых, не имею привычки уходить в начале рабочего дня.

Я хмурюсь. Не от ее слов, а от того, что нам срочно нужно поговорить, а она собирается проторчать здесь до вечера. Что если ей вдруг захочется излить душу Клоду?

– Но нам нужно поговорить.

– Поговорим вечером.

– Эва. – настаиваю я.

– Элиот. – отрезает она.

Черт возьми, а она сильнее, чем кажется. Я же буквально даю ей шанс сбежать, а она решает остаться, просто потому что пообещала?

– Хорошо. – выдыхаю я. – Заеду за тобой после работы.

На ее лице вдруг появляется уже знакомая мне паника.

– Ты уедешь на весь день?

Ах, вот в чем дело. Она была готова остаться здесь, но только не одна. Какая-то часть меня рада этому. Ликует от того, что эта девушка по какой-то причине видит во мне защитника. У меня еще никто и никогда не искал защиту.

– Хочешь, чтобы я остался?

– Да. – выпаливает она, но тут же добавляет. – Нет.

– Так да или нет? – склоняю голову набок, она молчит.

Глаза говорят «останься» , но губы молчат.

Зря она цепляется за меня. Зря пытается найти во мне убежище. Я не из тех, на кого можно положиться.

– Офисы навевают на меня тоску. – легкомысленно бросаю я. – Так что, если ты не намерена составить мне компанию, я уеду один.

Молчит. Все еще. Я вижу, как внутри нее происходит борьба, но она все еще не просит меня остаться. С одной стороны я рад, ведь это значит, что в ней есть стрежень. Но с другой, я почему-то разочарован.

– Окей. – выдавливает она, сложив руки на груди. – Тогда до вечера.

Сейчас Эва Уоллис напоминает мне воина перед битвой, и вот мне уже хочется остаться самому. Просто, чтобы посмотреть, как она справится, убедиться, что ее не сожрут те мегеры за ее спиной. Она не видит их, не видит их насмешливые взгляды, но уверен, что чувствует. Поэтому не торопится оборачиваться. Не торопится уходить. Она оттягивает неизбежное точно так же, как пыталась сделать это перед совещанием.

Из коридора выходят Селин вместе с Даной, и Эва кивает самой себе, делая шаг в сторону. Не знаю, что именно мной движет, но я заставляю ее снова замереть на месте, обхватив ладонями ее лицо.

Синие глаза смотрят в мои вопросительно, непонимающе. Я и сам не знаю, что творю. Может, я еще хуже, чем есть на самом деле. Или наоборот, лучше, чем кажусь. Но я подаюсь вперед и накрываю рот Эвы Уоллис своим.

Много лет назад я зарекся не искать причины людским поступкам. Пообещал себе делать то, что хочется, не думая о том, зачем мне это. Но сейчас я снова чувствую эту тягу узнать. Чувствую, как погружаюсь на глубину, ныряю с головой в самую бездну.

Я сделал это, потому что Селин смотрела?

Я сделал это, чтобы Эва не увидела, как над ней насмехаются?

Я сделал это, чтобы показать всем, что она не одна?

Я сделал это, потому что захотел?

Что из этого правда?

Черт, это даже не поцелуй. Лишь легкое касание губ. Но когда я отстраняюсь, то вижу, что Эва со мной не согласна. Подавшись вперед, я шепчу у ее уха:

– Ты моя невеста, помнишь? По крайней мере, пока мы не поговорим.

Она не отвечает, но и не отталкивает меня.

Думаю, это хороший знак.

Отступаю назад, не сводя с нее глаз, и нажимаю на кнопку лифта. Тот снова открывается за моей спиной. Я захожу в него ровно в тот момент, когда Дана появляется рядом с Эвой. Они кивают друг другу, и подруга проскальзывает ко мне.

Ищу на лице Эвы хотя бы что-то. Улыбку. Кивок. Согласие. Хоть что-то. Ничего из этого я не получаю, но ее взгляд…он вдруг царапает что-то глубоко внутри меня. Вдоль позвоночника проносится разряд. Я уже испытывал нечто подобное совсем недавно. Когда смотрел на картины Эден.

Створки лифта закрываются, разрывая этот странный зрительный контакт между нами.

Зря я ее поцеловал.

9 Эва

Когда я выхожу из здания, Элиот и правда ждет меня. Небрежно прислонившись к своей синей машине, он нежится в лучах закатного солнца. Черт, как же хочется нарисовать его. Это бесит, потому что я злюсь. Злилась весь день. А увидев его, теперь злюсь еще больше.

Заметив меня, Элиот широко улыбается. Так легко и беззаботно.

Стиснув кулаки пересекаю улицу и встаю прямо перед ним. Хочется врезать ему, но я сдерживаюсь.

– У тебя нет права использовать меня. – голос повышается сам собой, и он тут же вскидывает руки, выпрямившись.

– Знаю, прости.

– Ты не можешь целовать меня, когда тебе вздумается. – тычу в него пальцем. – Я не твоя игрушка, ясно?

– Ясно. – серьезно кивает он. – Прости.

Внимательно изучаю его лицо на наличие вранья и выдыхаю с облегчением, потому что там только искренность. Он правда сожалеет. Хорошо.

Элиот оборачивается и лезет одной рукой в салон машины через окно. Затем выпрямляется. В его руках насколько бумажных стаканчиков из кофейни на подставке.

– Не знал, что ты пьешь. – пожимает плечами, бросая на меня совершенно невинный взгляд. – Ну, кроме апельсинового сока.

Изо всех сил подавляю улыбку, сжав губы как можно плотнее.

– Зачем это все? – спрашиваю, воинственно сложив руки на груди.

– Это извинения.

Получается, он заранее знал, что я могу разозлиться.

– Не пойму, зачем делать то, за что потом нужно извиняться?

Он пожимает плечами:

– Лучше извиняться, чем жалеть о том, чего не сделал.

Жалеть.

О том, чего не сделал.

С какой стати ему жалеть о том, что он меня не поцеловал?

Черт. Зачем я вообще анализирую его? Я же уже решила держаться от него подальше. И тем не менее…

– Что там? – киваю на стаканчики, и он тут же расплывается в довольной улыбке, указывая на каждый стаканчик по очереди.

– Здесь зеленый чай с мятой, черный с бергамотом, этот вроде с фруктами, а этот с ягодами.

Опустим тот момент, что он запомнил, что я не пью кофе.

Молча беру тот, что с мятой.

– Ты хотел поговорить. – вспоминаю я, делая глоток чая. – Говори.

Его брови взлетают вверх.

– Что, прям здесь? Может, поедем куда-нибудь?

Он это серьезно? Как будто мне мало того, что пережила за весь день. Пусть Клод и разрешил мне работать в его кабинете, а не в общем, все эти косые взгляды буквально высосали из меня всю энергию. Как я поняла, половина из них возненавидела меня из-за Клода, а вторая половина из-за Элиота. Еще вчера в моей жизни вообще не было мужчин, а теперь сразу двое. И оба каким-то чудом умудряются осложнить мне жизнь одним только своим присутствием.

– Я хочу домой. – просто сообщаю ему.

– Хорошо. – не возражает он. – Домой, так домой. К тебе или ко мне?

От меня не ускользнули саркастичные нотки в его голосе, но хватило одного только моего взгляда, чтобы он не продолжал и молча открыл мне дверь.

Я залезаю в машину и выдыхаю, наслаждаясь мгновением тишины. Элиот хватает себе стаканчик из подставки, а остальное выбрасывает в урну неподалеку. Какое расточительство. И тем не менее его забота приятна. Не смотря на то, что это всего лишь извинения. Плюс, думаю, ему еще от меня что-то нужно.

От него вообще трудно чего-то добиться. Особенно, если для него нет никакой выгоды.

Может, Клод был прав.

Может, Элиот и правда такой, каким кажется.

Мудак, которому нет дела до окружающих.

Нет. Я видела те снимки на его доске. Тому, кто сделал их, не плевать. По крайней мере, не на всех.

Элиот садится за руль, и я сообщаю ему адрес цветочного. Мы трогаемся с места. Тишина заполняет все пространство между нами, но как и раньше, она не кажется мне гнетущей. Мне не хочется разрушить ее, нет желания оборвать. Поэтому я просто сижу и пью свой чай, разглядывая улицы вокруг. Мне не так часто удается выбраться из дома. Ладно, я чаще вообще не выхожу. Разве только в парк, чтобы выгулять Молли. Иногда еще Рори или тетя вытаскивают меня на короткую прогулку. Но на этом все.

Это приятно. Наблюдать за всем с безопасного расстояния. Из машины, которая проносится так быстро, что ее никто и не замечает. Меня не замечают. Никто, кроме Элиота. Снова и снова чувствую на себе его взгляд. Знаю, он хочет убедить меня согласиться на игру в жениха и невесту. Без понятия зачем, но не хочу усложнять свою жизнь еще больше. Хотя с другой стороны я четко осознаю, что рядом с Элиотом мне было проще, легче. Там, на совещании.

– То, что ты мне рассказал о Селин, Клода и об остальных правда? – вдруг спрашиваю, повернув к нему голову.

– Да. – без колебаний отвечает он.

– Значит, вы с Риной…

– Нет. – улыбается одним уголком губ. – Ей нужно было пережить развод и доказать себе, что еще не все потеряно. А я…просто под руку попался.

Ума не приложу, как кто-то может вот так попасться под руку. Она, что, вдруг почувствовала невыразимую тягу тряхнуть первого встречного? И так уж вышло, что это был Элиот?

– Получается, она тобой воспользовалась?

Он усмехается.

– Мной не так просто воспользоваться.

Мне нужно увидеть его глаза, но он упрямо смотрит только перед собой. Это странно, учитывая, что пока я молчала, он все время поглядывал на меня.

– Потому что ты и сам умело используешь людей.

Вот оно. Он поворачивается ко мне и я вижу, что мои слова ему не нравятся.

– Я поцеловал тебя взамен на ценный урок, которым поделился на совещании.

Из меня вырывается недоверчивый смешок.

– Урок? Ты просто достал их грязное белье и показал мне.

– Ты ставила их выше себя, а я дал понять, что все они такие же простые смертные, как и ты. – снова отворачивается. – В следующий раз, когда решишь, что кто-то выше, просто опусти его.

– Опустить?

– Да, представь его или ее…ну, например, на унитазе. Неважно принц или принцесса, мы все срем одинаково.

Невольно морщусь от его примера, но как ни странно в этих словах есть смысл.

И почему-то первым я представила именно его самого. Элиот Бастьен на унитазе, но почему-то без футболки. Буквально вижу эту картину перед собой, но она не заставляет меня взглянуть на него по-новому. Кажется, будто даже на унитазе Элиот неуязвим, неприступен, бесподобен.

– Ты рассказал обо всех, но не о себе.

На его губах появляется легкая улыбка, которую он тут же старательно подавляет.

– А что, ты и меня ставишь выше себя?

Подловил. И нет, я не ставлю его выше. Напротив, после того поцелуя мне как ни странно стало еще проще находится рядом с ним.

– Ты вручил мне оружие против всех, но не против себя. Это нечестно. Я бы даже сказала, лицемерно.

Он пожимает плечами.

– Тогда я лицемер.

Вот, в чем его неуязвимость. Он не пытается никому ничего доказывать. Не пытается казаться хорошим. Не объясняет своих поступков. Интересно, что заставило его отрастить себе такую броню?

– Расскажи. – не сдаюсь я, разворачиваясь к нему в пол оборота.

– И зачем мне это?

Говорю же, непробиваемый.

– Потому что тогда я поделюсь с тобой своим грязный бельем.

Черт, в голове слова звучали не так тупо. И в них явно не было так много скрытого подтекста.

Элиот поворачивает ко мне голову и ухмыляется.

– Знала бы ты сколько шуток сейчас вертится на моем языке…

– Лучше используй свой язык по назначению. – выпаливаю я и тут же заливаюсь краской.

Мать. Твою. Что я только что сказала?

– В смысле, – прочищаю горло. – Расскажи что-нибудь о себе.

Элиот не выдерживает и начинает смеяться, дрожа всем телом.

Мне нравится его смех.

Жарко. Становится жарко. Кондиционер работает вообще? Снова сажусь нормально, уставившись перед собой. Как мне вообще удалось выставить себя дурой за два предложения? Вот, что бывает, когда говоришь все, что в голову приходит. А я так делаю всегда.

– Хорошо, Эва Уоллис. – вдруг произносит Элиот, и я резко поворачиваю к нему голову.

Наши глаза встречаются.

– Так и быть, я использую свой язык по назначению.

Не смотри на его рот. Не смотри на его рот. Черт. Зачем я посмотрела? Он заметил? Конечно, заметил, иначе не ухмылялся бы так.

Дерьмо.

Отворачиваюсь к окну и делаю внушительный глоток чая. Хорошо, что он уже остыл. Черт. Теперь мое воображение рисует Элиота у меня между ног…

– Только вот мне нечего сказать. – просто говорит он.

Картинка в голове тут же распадается, и я хмурюсь. Не от того, что больше не вижу Элиота между своих ног, а от его слов. Да. От слов.

– Это как? – снова смотрю на него.

– Чтобы поделиться чем-то постыдным, нужно испытывать стыд, а в моих настройках такого нет.

Везет ему.

– Тогда расскажи что-нибудь интимное.

Машина останавливается на светофоре, и Элиот разворачивается ко мне в пол оборота. Одна рука на руле, вторая на подлокотнике между нами. Только сейчас я осознаю, как много пространства он занимает. Эти широкие плечи. Эти вены на его предплечьях. А этот взгляд? Почему он смотрит на меня так, словно я какая-то задачка, которую он не может решить? И почему все внутри переворачивается от этого взгляда? Не так, как обычно. Это ощущение новое. Словно впервые в жизни на меня не просто смотрят, но и видят, замечают. Словно на меня хотят смотреть.

– Ты ведь понимаешь, что рассказав что-то интимное, я попрошу нечто похожее взамен?

Клод был прав. Элиот Бастьен и правда не делает ничего просто так. Но почему это кажется мне скорее защитным механизмом нежели частью его натуры? Что-то заставило его стать таким.

– Почему ты такой? – сначала слышу свой голос, а потом только осознаю, что произнесла это вслух.

Элиот моргает. Удивленно. А потом тут же отворачивается, снова уставившись на дорогу перед собой. Выглядит вроде бы расслабленно, но я замечаю, как сильно его пальцы сжимают руль.

Только я думаю, что пересекла черту, как он говорит:

– Ты мне, я тебе.

– Не отвечай. – тут же выпаливаю я. – Забудь, что я спрашивала.

Не думаю, что смогу рассказать ему обо всем, что привело меня в эту точку. Высока вероятность, что он станет смотреть на меня иначе. С жалостью. А это последнее, чего я хочу.

– Так быстро сдаешься, Уоллис? – игриво подначивает он.

– Нет. – вскидываю голову. – Просто меняю вопрос.

Легкая улыбка играет на его губах, и он не возражает.

– Расскажи просто факт о себе. Что-то странное.

– Странное, хм… – обдумывает он. – Хорошо, но ты первая.

Я закатываю глаза, потому что он невыносим. Еще никогда я не встречала более сложного человека. Хотя многим он явно кажется раскрытой книгой. Однако уверена, вы так считаете только потому что Элиот хочет, чтобы вы так считали.

– Я разговариваю с собакой. – выдаю первое, что приходит в голову.

Он берет стаканчик из подставки между нами и попивая, спрашивает:

– С воображаемой или реальной?

Что?

– Реальной.

– Тогда не считается. Я иногда разговариваю сам с собой. Это не странно.

Мы пьем чай, а я продолжаю думать, что такого есть во мне странного, помимо очевидной социофобии.

– Я сильно потею, когда нервничаю. – только эти слова зависают между нами, как мне тут же хочется забрать их обратно.

Боже. Какой стыд. Зачем я это сказала?

– А я во время секса. – пожимает он плечами, как ни в чем ни бывало. – Тоже не то.

Видимо, у Элиота Бастьена и правда нет в словаре слова «стыд».

– Я люблю слушать песни с матами.

На его лице появляется довольная улыбка.

– Любимый исполнитель?

– Doja Cat.

– Одобряю. – кивает он. – А любимая песня?

Кажется, мои уши начинают краснеть.

– Rules.

Черт. Не нравится мне выражение его лица. Он возвращает стаканчик на подставку. Берет телефон и подсоединяет к машине.

– Что ты делаешь? – нервно интересуюсь я, хотя уже знаю ответ.

Первые ноты появляются из динамиков, а вместе с ними и слова.

Можешь играть с моей киской, но не играй с моими эмоциями

Если ты потратишь на меня деньги, мы можем просто переспать

Я буду трясти своей задницей в замедленной съемке

У тебя куча налички, и знаешь, чувак, я хочу их…

Элиот начинает напивать вслух, немного пританцовывая плечами. А я прикрываю глаза рукой, наблюдая за ним сквозь пальцы.

Мы останавливаемся на еще одном светофоре. Он берет и увеличивает громкость до максимума. Да еще и опускает окна с наших сторон. Нет. Что он творит? Боже. Всем телом вдавливаюсь в сидение, но не могу перестать улыбаться.

Нет, он сейчас не поет про кисок и не кричит «сука» во все горло. Меня здесь нет. Нет.

Я начинаю смеяться, когда он проводит рукой по груди и поет, что хочет трахнуть кого-то.

Я сейчас умру.

Нет, я уже умерла, и это моя личная форма Ада.

Вот он смотрит мне в глаза и четко говорит, чтобы я играла с его киской, но не с его чувствами.

Мы стоим на широком проспекте. И справа и слева от нас ряды машин. Только поворачиваю голову, что посмотреть, как много людей на нас таращатся, как Элиот накрывает мою руку своей, заставляя смотреть только на него. Боже, его мимика это нечто. Он подмигивает, отправляет поцелуйчики и поет каждое слово наизусть. Он просто неотразим. И слава богу загорается зеленый. Мы трогаемся с места, но музыка не заканчивается. Даже ветер в салоне не способен ее заглушить. Еще один поворот, и он останавливается у магазина. Я тут же вылетаю из машины, но музыка продолжает орать на всю улицу. Прохожие любопытно таращатся то на меня, то на него. Меня бросает в жар.

Черт возьми, ну, что он за идиот?

Наконец, вдоволь насладившись моим стыдом, он счастливый глушит машину. Еще спустя мгновение возникает передо мной.

– Я больше никогда не сяду к тебе в машину. – тут же говорю ему, стараясь спрятать улыбку.

– Да брось, Уоллис, тебе понравилось.

Ни за что не признаюсь в этом.

Ничего не ответив, направляюсь к магазину и вхожу внутрь. Элиот идет следом.

Почему не могу перестать улыбаться?

– Эва Люсинда Уоллис. – с порога слышу разгневанный голос.

– Люсинда? – тихо повторяет Элиот рядом со мной, и я слышу отчетливую улыбку в его голосе.

– Заткнись. – толкаю его локтем в бок как раз в тот момент, когда к нам, точно торнадо, подлетает Рори. Тетя появляется из-за угла. Вид у нее скорее обеспокоенный, нежели рассерженный.

Что происходит?

– Ты выходишь замуж? – вопит Аврора во все легкие и бьет меня по плечу.

Элиот прыскает от смеха в кулак.

– Какого хрена ты не отвечаешь на мои звонки? – продолжает подруга. – Я весь день на нервах. Думала уже вызывать спасательную бригаду.

Тетя проходит за стойку, продолжая просто наблюдать. Предательница.

– Телефон сел. – начинаю я. – Сумку с собой не взяла, зарядки не было. Прости, что заставила беспокоиться.

Она тут же смягчается, но карие глаза полыхают огнем. Знаю, я обещала ей позвонить. Мы договорились, что она будет на связи на случай, если меня нужно будет забрать. Мне правда жаль. Поверить не могу, что это вылетело у меня из головы.

– А как ты узнала, что я выхожу замуж? – осторожно спрашиваю, и она снова вспыхивает, словно спичка.

– Так это правда? – выпучивает глаза, уперев руки в бока. – Ты издеваешься?

– Наверное, здесь стоит объясниться мне. – подает голос Элиот, но я не даю ему продолжить, схватив его за предплечье. Он замолкает, бросив на меня вопросительный взгляд.

– А это еще кто? – грубо бросает Аврора, оценивая Элиота как какой-то посторонний предмет.

Ей определенно точно известно, кто перед ней. В конце концов, это она договаривалась с ним насчет моей съемки, да и мы вместе смотрели его старые фотки в сети.

– Элиот Бастьен. – отвечаю, пытаясь одним взглядом выяснить, почему она так остро реагирует. – Мой как бы жених.

Она резко переводит на меня глаза и щурится.

– Как бы?

Игнорирую ее вопрос и знакомлю их друг с другом.

– Элиот, это Аврора Мерсье, моя подруга.

– Теперь понятно. – тихо бормочет он, и я указываю на тетю.

– А там Амелия Готье, моя тетя.

Они обмениваются кивками.

Рори смеряет его небрежным взглядом и складывает руки на груди.

– Откуда ты взялся, Элиот Бастьен?

Да что с ней не так?

– Не знаешь, как люди появляются на свет? – тут же начинает Элиот. – Ну, смотри, сначала мой отец трах…. – я впиваюсь ногтями ему в руку. – На машине приехал.

Подруга буравит его взглядом, а тот в свою очередь ухмыляется. Я еще ни разу не видела Аврору такой взбешенной. Но почему?..Черт, до меня наконец доходит. Она наверное, думает, что Элиот каким-то образом мной воспользовался. Хотя это не так уж и далеко от правды.

– Какого хрена весь город трещит о том, что ты ее жених? – сквозь зубы цедит Рори.

– Я бы ответил. – бросает Элиот с фальшивой улыбкой. – Но боюсь без руки остаться.

Я тут же отпускаю его и смотрю на тетю, вопросительно вскинув брови.

– Эвелина. – просто говорит она, и я прикрываю глаза.

Ну, конечно. Моя мать кого-угодно даже из-под земли достанет. А ко мне есть только один путь. Через тетю.

– Аврора была рядом, когда она позвонила. – продолжает Амелия, уперевшись руками в стойку.

– Что она сказала?

– Спрашивала, правда ли это, что ты выходишь за какого-то фотографа.

Уверена, мать выразилась иначе.

– Что ты ей ответила?

На губах тети появляется лукавая улыбка.

– Пожелала ей приятного вечера.

Я выдыхаю с облегчением. Хорошо. Моей семье нельзя ни о чем рассказывать. Во многом потому что чем больше их впускаешь, тем сложнее от них отделаться. Лучшая тактика это притвориться, будто их вообще не существует. Хотя бы постараться.

– Может, уже объяснишь, что происходит? – не унимается Рори. Терпением она никогда не отличалась. Плюс она явно не доверяет Элиоту и опекает меня. Аврора та самая старшая сестра, которой у меня никогда не было. Одно мое слово, и она разорвет Бастьена. Буквально. Ей не впервой надирать мужчинам зад.

Я беру ее руки в свои и заглядываю в глаза, пытаясь дать понять, что со мной все хорошо.

– Я расскажу тебе все, что хочешь знать, обещаю. Но сначала мне нужно поговорить с Элиотом и немного прийти в себя. Дашь мне пару часов, ладно?

Она вздыхает, внимательно разглядывая меня, и кивает.

– Хорошо. У меня сейчас дела, но позже я к тебе заеду.

– Договорились. – улыбаюсь я, и она стискивает меня в крепких объятиях.

Всегда приятно, когда есть кто-то, кому не плевать жив ты или нет. Пусть Рори и не до конца меня понимает. Пусть у нас мало общего, но она та, кто без вопросов порвет за меня любого. Она моя семья.

Отстранившись, она кивает мне и переводит испепеляющий взгляд на Элиота.

– Обидишь ее, и ты труп, понял? – тычет в него наманикюренным пальцем.

На удивление Элиот отвечает совершенно серьезно:

– Понял.

Отлично. С этим пока разобрались.

– Идем. – бросаю ему и двигаюсь дальше в магазин.

Сворачиваю налево к холодильникам.

– Я ей явно не понравился. – слышу голос за спиной.

– Это нормально. – бросаю через плечо и толкаю дверь во внутренний дворик. – Ей трудно понравиться.

– Но она хороший друг.

Киваю.

– Да, лучший.

Спустя мгновение он снова заговаривает:

– Ты меня удивила.

Замедляю шаг и поднимаю на него глаза.

– Чем?

– Ты умеешь отстаивать границы.

– А, ты про то, что я не начала оправдывать и прогибаться под нее?

Поджав губы, он кивает, и я останавливаюсь, развернувшись к нему лицом.

– Проясним кое-что. – произношу я, и он тормозит рядом со мной.

Сейчас его глаза похожи на цвет скошенной травы. Яркий и насыщенный. Мысленно прикидываю, какие краски нужно смешать, чтобы получить этот оттенок, но потом тут же себя отдергиваю.

– Тот факт, что мне некомфортно в окружении незнакомых людей, что я боюсь даже слово произнести или стараюсь избегать зрительного контакта не значит, что я не осознаю всего, что происходит. Я такая не потому что мои границы размыты, а потому что их множество раз нарушали. Моя проблема в том, что я не могу отстаивать их с незнакомыми людьми.

Он должен это понять. Должен знать, что я не та, с кем можно играть в игры. Не та, кем можно манипулировать. Больше нет. Пусть мне все еще сложно, но я изо всех сил стараюсь не дать себя в обиду.

Элиот молчит. Просто смотрит мне в глаза. С серьезностью обдумывает мои слова. А потом вдруг наклоняется так, что наши глаза оказываются на одном уровне.

– Сколько мы знакомы, Эва?

Я хмурюсь.

– Не считая школы, мы виделись три раза.

Он медленно кивает, будто бы давая мне самой обдумать мои же слова.

– Я незнакомец, Эва, но ты не избегаешь зрительного контакта. Даже в тот раз, когда ты стояла у моей студии, ты смотрела мне прямо в глаза. Знаешь, что я думаю?

– Нет.

Он улыбается одними губами.

– Думаю, проблема не в тебе, а в мире. Он тебя не заслуживает, и любой, кто думает иначе, полный кретин.

Я замираю. Вдоль позвоночника проносится странный разряд. Похоже на то самое чувство, когда беру в руки кисть. Правильность. Ощущение правильности. Слов. Момента. Его.

Я убеждена, что люди не появляются в нашей жизни просто так. Всегда есть причина. Ты можешь не знать ее, можешь понять только спустя время, когда связь уже будет разорвана, но она есть. Причина. Элиот Бастьен появился в моей жизни именно сейчас, именно в это время для чего-то. Мне просто нужно дать этому чему-то произойти. Чтобы это ни было.

– Дыши, Эва. – вдруг говорит он, и я резко втягиваю ртом воздух, даже не осознавая, что на мгновение перестала дышать.

Делаю шаг назад и отворачиваюсь.

Ничего не ответив, разворачиваюсь и подхожу к пожарной лестнице, но только собираюсь подняться на ступеньку, как Элиот резко тянет меня на себя, и я всем телом врезаюсь в него. Черт. Он же как скала.

– Куда ты идешь? – спрашивает он.

– Сколько ты торчишь в зале? – одновременно с ним выпаливаю я.

Он ухмыляется, отпустив меня.

– О, я не хожу в зал. Предпочитаю другие виды нагрузок. – играет бровями, и меня тут же бросает в жар.

– Ясно.

Сглатываю и снова пытаюсь подняться по этим чертовым ступенькам.

– Эва.

– Что? – оборачиваюсь.

– Что ты делаешь? – недоверчиво спрашивает он, бросая взгляд то на меня, то на лестницу.

– Домой иду.

Его брови взлетают вверх.

– Мы полезем через окно?

Копирую его мимику.

– А есть правило о том, что нужно заходить только через дверь?

– Ты странная. – бросает он, и это звучит как комплимент.

Качаю головой.

– Кто бы говорил.

Он усмехается, но больше не задает никаких вопросов, и молча следует за мной. Поверить не могу. Я собираюсь пустить к себе в дом мужчину. И не просто мужчину. Элиота Бастьена.

Стоп.

А в каком состоянии я оставила квартиру?

Мои картины, их же не видно? Мольберт. Я убирала мольберт? Черт. Не помню. Дерьмо.

Мы уже на самом верху у стеклянной двери.

– Ха. – выпаливает он за моей спиной. – Это все-таки не окно.

Я закатываю глаза, доставая ключи из кармана пиджака.

Молли уже встречает нас, виляя хвостом. Распахиваю дверь, тут же проверяя, все ли картины стоят лицом к стене справа. Все. Фух. Выдыхаю с облегчением и чешу Молли за ухом. Потом включаю торшер рядом с диваном и оборачиваюсь. Вместо того, чтобы осматриваться, Элиот опускается на корточки перед собакой и начинает чесать ее, широко улыбаясь.

– Это Молли.

– Молли? – хмурится он. – Кто-то слишком просто для тебя.

– Не я давала ей имя. – тут же отвечаю, стягивая с себя пиджак. Бросаю его на диван и ставлю телефон на зарядку. – Выпьешь чего-нибудь? Кофе?

Элиот выпрямляется и закрывает за собой дверь.

– Ты же не пьешь кофе.

Пожимаю плечами и направляюсь в сторону кухни.

Так. Делаю глубокий вдох. Кофе. Нужно приготовить кофе. Включаю кофеварку и достаю кружку из шкафчика.

– Ты пишешь? – слышу его вопрос за спиной, и резко оборачиваюсь.

К счастью, он не тянется к работам, просто рассматривает стойку с инструментами и холсты.

– Это хобби.

Он кивает и проходит дальше в квартиру. Пытаюсь взглянуть на все его глазами. Мягкий диван в центре, напротив кофейный столик, усеянный самыми разными изделиями из глины, книгами и еще множеством всего – тюбики с красками, резинки, крем для рук. У противоположной стены телевизор, встроенный в огромный книжный шкаф. Он подходит к полкам, изучая их. Книги там буквально запиханы во всевозможные просветы. У меня не хватает места.

– Сколько прочла? – просто спрашивает он.

– Все.

Его брови взлетают вверх, и он медленно поворачивается ко мне.

– У меня много свободного времени. – отвечаю на его невысказанный вопрос.

Слегка улыбнувшись, он кивает и продолжает изучать обстановку. Подходит к обеденному круглому столу с цветочной вазой в центре. Ромашки. Не знаю почему, но он улыбается, бросив на них беглый взгляд. Потом молча проходит к последней стене, где входная дверь, и замирает на месте, заметив цветочную роспись. Она охватывает дверь так, что складывается такое впечатление, будто дверь вписана в цветочный сад.

– Это ты?…

– Да.

Его взгляд скользит еще выше, и Элиот запрокидывает голову к потолку, видит еще одно мое произведение.

– Это?..

– Да, Сикстинская капелла.

– Но как?

– У меня ооочень много свободного времени. – отворачиваюсь от него, подавляя улыбку, и начинаю готовить ему кофе, а себе чай.

Элиот первый, кто помимо тети с Авророй видит то, что я создаю. Пусть это и не картины Эден, но тоже часть меня. Просто не такая болезненная. Во многом вся эта квартира отражение меня. Элиот никак ее не комментирует, но этого и не нужно, у него все на лице написано.

– Ты была там? – на это раз его голос уже ближе. – В Ватикане?

– Нет. – беру кружки и оборачиваюсь.

Он стоит у стола и смотрит на меня во все глаза. Разглядывает. Так, будто видит впервые. Он не спрашивает почему, я не была в Ватикане, но думаю, догадывается. Точно так же, как и догадывается о том, почему я столько читаю.

Предлагаю ему сесть и ставлю кружки на стол.

– Ты не пьешь кофе, но у тебя есть кофеварка. – замечает он, размещаясь на одном из стульев.

– Вывод? – сажусь рядом на свое привычное место.

– К тебе часто приходят гости, которые пьют кофе.

– Рори. – отвечаю, обхватив свою кружку руками. – Ко мне часто приходит Рори.

Он кивает, и его взгляд вдруг падает на мою праву руку. Туда, где шрамы от ожогов выглядывают из-под длинного рукава футболки. Тут же оттягиваю его и жду вопросов, но Элиот молчит. Просто делает глоток кофе.

– Спасибо. – улыбается уголками губ. – За кофе.

– Не за что. – отпиваю чай, улыбаясь ему с благодарностью.

За то, что не спрашивает. За то, что не пялится. За то, что не видит во мне жертву.

– Итак, – начинаю я. – Ты хотел поговорить. Я тебя слушаю.

Он поднимает на меня глаза.

– Хочу предложить тебе сделку.

– Сделку?

Такого я не ожидала. На его лице нет ни грамма веселья. Он говорит серьезно. Значит, по какой-то причине для него важно то, что он собирается мне предложить.

– На этот месяц, что мы оба работаем в Роше, только на этот месяц. Притворись моей невестой. А взамен я помогу тебе преодолеть трудности в общении.

Из меня вырывается недоверчивый смешок. Годы терапии не помогли мне преодолеть трудности, а он предлагает справиться за месяц?

– И как ты это сделаешь?

Он ухмыляется.

– Поверь, я мастер, когда дело доходит до раскрепощения.

Охотно верю.

– Зачем тебе это?

Он небрежно откидывается на спинку стула.

– Ну, предположим, мне скучно.

– Ты врешь. – тут же выпаливаю я, и он резко поднимает на меня глаза.

Брови сходятся на переносице.

– Как ты?..

– Я не стану ввязываться в это. Особенно, если не знаю твоих истинных мотивов.

Не стану. Даже если мне и правда хочется попробовать. Даже если теперь отчетливо вижу эту причину. Причину, по которой Элиот Бастьен снова и снова появляется в моей жизни. Не стану, потому что не хочу быть игрушкой в его руках. Если и соглашусь, то только на равных.

– Подумай. – просит он, подаваясь вперед, и складывает руки в замок на столе. – Я знаю, тебе нравится Клод. А ему нравятся уверенные в себе девушки. Мы можем быть полезны друг другу.

Вау. Он просто мастер манипуляций.

– Если бы ты не знал о моих чувствах к Клоду, о моей социофобии, предложил бы мне нечто подобное?

Он моргает, но ничего не отвечает.

– Нет. – уверенно произношу за него, крепче схватившись за кружку. – Потому что иначе у тебя не было бы того, что ты мог бы мне предложить. Но сейчас ты знаешь на какие кнопки давить, а значит, у тебя преимущество. Что ты там говорил? Ты мне, я тебе? Ну так вот, то, что ты мне предлагаешь, не сделка, а использование. Ты знаешь мои слабости и используешь их в свою пользу.

Мои слова явно приходятся ему не по вкусу, но я не останавливаюсь. Просто не могу. Словно внутри что-то прорвало, и слова сами выливаются из меня.

– Да, это использование, потому что ты знаешь мои слабости, а я твои нет. Ты врешь, делая вид, что тебе просто скучно и ты решил сделать мне одолжение. Но на самом деле ты в отчаянии. Правда в том, Элиот Бастьен, что сейчас я нужна тебе гораздо больше, чем ты мне.

Его рот приоткрывается в изумлении, и я откидываюсь на спинку своего стула, тяжело дыша. Поверить не могу. Я только что сказала это все и даже ни разу не запнулась.

– Так что либо ты сейчас будешь честен со мной, либо можешь допивать кофе и уходить. Увидимся в офисе.

В зелени его глаза мелькает нечто. Оно проскальзывает так быстро, что сперва кажется, будто мне показалось. Но…нет, не показалось. Мне слишком хорошо это знакомо, чтобы не заметить. Слишком часто я видела это в собственном отражении.

Страх.

Мои слова напугали Элиота. Напугали своей правдивостью. Напугали своим смыслом. Он боится того, о чем я попросила. Боится дать что-то взамен, потому что на этот раз все не так просто. На этот раз это личное. Обнажать душу перед незнакомцем всегда страшно. Просто потому что ты не уверен в реакции. Но делиться с близкими еще сложнее, потому что их мнение еще весомее. В итоге ты застреваешь где-то по середине в сомнениях и решаешь вообще ничего не говорить. Решаешь оставить все при себе, потому что так безопаснее. Проще.

Мы молча смотрим друг другу в глаза. Долго. Это не похоже на сражение. Скорее на взаимное проникновения. Он ищет ответы в моих глазах, а я в его.

Что-то внутри щелкает, и я вдруг понимаю, вижу то, что все это время не давало мне покоя. Вижу то, что заметила еще тогда на выставке, но не смогла дать этому определение.

– Одиночество. – выдыхаю в пространство между нами. – Вот, почему ты улыбаешься, а твои глаза нет. Тебе не скучно, тебе одиноко.

Он резко отводит взгляд. Челюсти сжимаются. Плечи напрягаются. Ничего не ответив, он поднимается на ноги и уходит. Уверенным шагом направляется к оконной двери. Я открываю рот, чтобы остановить его, но слова не складываются в предложение. Потому что не смотря на то, что явно пересекла черту, виноватой я себя не чувствую. Мне не за что извиняться. И нет причин удерживать его. Поэтому я просто наблюдаю за тем, как он тянется к ручке двери, но почему-то не касается ее. Замирает на месте, сжимая и разжимая кулак.

Нити. Люди образуют их между собой, даже не осознавая этого.

Я пришла к нему в студию, тем самым сделав первый шаг, протянув нить. Элиот притянул меня к себе на выставке и назвал своей невестой, сделав шаг навстречу. Мы оба отбросили эту нить, не пытаясь повторно связаться друг с другом, но она уже есть, уже существует между нами, и поэтому мы встретились снова сегодня утром. Слишком надуманно? Возможно. Но я верю в это всем своим сердцем. Иначе не могу. Это помогло мне пережить все плохое. Помогло найти смысл.

Элиот медленно опускает руку и поднимает на меня глаза. Он колеблется. Не может решить, стоит ли игра свеч. Вот она его зона комфорта. Элиот не просто книга, которую трудно прочесть, он неприступная крепость. И сейчас он решает, хочет ли пробить небольшую щель для меня.

Прикрыв глаза, он делает глубокий вдох. А когда открывает их, я понимаю – решение принято.

Не отрывая своего взгляда от меня, он возвращается. Так же уверенно, как и уходил. Приблизившись к столу, останавливается.

– Селин.

Одно слово. Пять букв. Но оно так трудно ему далось.

– Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью. – без каких-либо эмоций произносит он. – Теперь ты довольна?

Киваю на стул, и он снова садится за стол. Потом молча делает глоток своего кофе и морщится.

– Есть что покрепче?

– Нет. Социофобы склонны к алкоголизму, поэтому я пью только в самых экстренных случаях.

Он кивает и делает еще глоток.

– Ты хочешь ее вернуть? – спрашиваю, отпив чая.

– Нет. – тут же выпаливает он. – Не знаю.

– Хорошо. – улыбаюсь, вздохнув, и снова пью.

Чувствую его взгляд на себе. Он хмурится, склонив голову.

– Твой кофе остынет. Пей.

– Так ты согласна?

– Пей. Свой. Кофе.

– Ты странная.

– Ты уже говорил.

– Не пойму, нравится мне это или нет.

– Нравится.

– Откуда знаешь?

– Иначе тебя бы здесь не было. – вскидываю подбородок и имитирую его голос, добавляя. – Я никогда не делаю того, чего не хочу.

Он закатывает глаза и всеми силами пытается подавить улыбку.

– Нам нужны правила. – выдаю опустив кружку на стол.

– Ты согласна? – надежда так и плещется в его голосе, и я киваю.

– Но повторюсь, нам нужны определенные правила.

– Ага, сейчас ты скажешь «никаких поцелуев и прикосновений»

– Нет. – просто качаю голову. – С этим проблем нет.

Его брови удивленно взлетают вверх.

– У меня проблема с общением. – поясняю. – С тем, как окружающие меня воспринимают.

Элиот внимательно слушает, буквально ловит каждое слово, точно пациент на приеме у врача. Это мило. И немного забавно. Мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы скрыть улыбку.

– Как мы уже выяснили, у меня есть личные границе, как и у всех. Но я не имею ничего против твоих прикосновений.

Я ведь не робот, в конце то концов.

Подношу чашку ко рту и делаю глоток.

– Ты ведь не девственница, нет?

Чай идет не в то горло, и я начинаю кашлять.

Что? Мне послышалось. Точно послышалось. Он пошутил? Нет. Вид у него вполне серьезный.

– Нет. – тихо отвечаю я.

– Как давно у тебя был секс?

– А это имеет какое-то отношение к нашему договору?

Он самоуверенно откидывается назад.

– Прямое отношение, да. – ухмыляется он, и мои щеки опаляет жар. – Я ведь должен знать, с чем имею дело.

Отвожу от него взгляд и делаю пару глотков чая.

Не пойму, каким образом секс поможет мне чувствовать себя не так дерьмово на людях?

Очевидно Элиот замечает мое смятение, поэтому поясняет:

– Секс важная часть любых отношений, Эва. Если хочешь побороть свои страхи, советую начать с него. Научишься быть уверенной в постели, станешь уверенной и за ее пределами.

Странная логика, но кажется, в ней есть смысл. И то, как легко он говорит на эту тему несколько успокаивает. Складывается такое впечатление, будто обсуждение секса для него то же самое, что и обсуждение политики. Вот только вряд ли Элиот вообще интересуется политикой.

– Несколько лет назад. – тихо бормочу я, прячась за кружкой.

– Что, прости? – он подается вперед, делая вид, что не услышал. – Повтори, я не понял.

С грохотом опускаю кружку на стол и стискиваю ее пальцами. Все он понял, просто наслаждается моим стыдом точно так же, как и наслаждался им в своей машине.

– Несколько лет назад. – медленно растягиваю каждое слово.

– Несколько лет назад что?

– В последний раз у меня был секс несколько лет назад. – быстро выпаливаю на одном дыхании.

– Что было? – подается еще ближе.

– Секс.

– Вот видишь, это просто слово. Его не нужно бояться.

– Еще один урок от Элиота Бастьена?

Он тихо посмеивается и перекидывает ногу на ногу, складывая руки на коленях в замок, как долбанный профессор.

– Не волнуйся, за это тебе не придется меня целовать.

Закатываю глаза. Он просто невероятен. Я уже начинаю жалеть, что вообще на это подписалась.

– В чем причина?

– Что?

– Почему у тебя так давно не было секса?

– Следующий вопрос.

Он вздыхает, качая головой, но на этот раз не настаивает.

– Мастурбируешь часто?

Каждая клеточка кожи начинает гореть.

– Что?

– Мне повторить? – выгибает бровь.

– Нет. Я услышала.

Что я там говорила? Ад был в машине? Нет, я ошиблась. Настоящая пытка – этот разговор.

– Ну так что?

– Нет.

– Нет, не мастурбируешь или нет, не часто?

– Нет, не часто.

– Понял. – будничным тоном говорит он, делая глоток кофе.

– Вернемся к правилам?

– Конечно. У меня даже есть одно.

– Какое?

– Никаких личных вопросов.

– Издеваешься?

– То, что спросил я, напрямую связано с нашим договором. Мне нужно знать насколько ты закрыта. Воспринимай меня, как личного тренера. В связи с этим, у меня есть второе правило.

Зря. Зря я на это подписалась.

– Я слушаю.

– Даже если тебе не понравятся мои методы, ты будешь делать все, что я скажу.

– Но…

– Никаких «но». У нас есть только месяц.

Резонно.

Ладно, в любом случае, я ничего не потеряю, если попробую. Верно?

– Окей. – без особого энтузиазма бормочу я. – У меня есть третье правило.

Он кивает.

– Честность. Прозрачность. Во всем, что касается нас обоих. Ты не хочешь делиться своей личной жизнью, хорошо. Но если это будет хоть как-то задевать меня, я должна знать. Именно поэтому говорю сразу, тетя и Аврора будут знать правду о нас. Но только они. Для остального мира ты мой жених.

– Согласен. Дана тоже в курсе. И Эмма.

– Эмма?

– Еще одна моя подруга.

Должно быть, это та брюнетка, которую я видела на фотографиях в его спальне. Неужели, это она тогда забрела к нам в магазин босиком, а позже дала мне контакт Элиота? Черт, теперь мне хочется снова увидеть те фотографии, чтобы рассмотреть поближе.

– Хорошо. – наконец отзываюсь я. – Пообещай мне кое-что.

– Смотря что.

– Этот договор не навредит мне.

Он поджимает губы и качает головой.

– Прости, детка, но я не даю обещаний, которые не смогу сдержать. – грубо, но зато честно. – И кстати о договоре, я так и не сказал что-то странное о себе.

В его глазах вспыхивают игривые огоньки.

– Помнишь комнату, в которой проснулась неделю назад?

– Твоя фотолаборатория.

– Это моя спальня.

Что?

– Но я думала, та, что напротив, твоя спальня. Я видела там кровать с шелковыми простынями.

– Эта кровать не совсем для сна. – он подавляет улыбку. – Я не сплю там один, точнее редко когда высыпаюсь, если ты понимаешь, о чем я.

Ух. Понимаю. Еще как понимаю. Слишком хорошо. И в ярких картинках.

– То есть, ты там…

– Трахаюсь? Занимаюсь сексом? Да. Иными словами, простыни там меняются ежедневно.

Становится жарко.

Очень.

Жарко.

– Подожди, но в ту ночь я…я спала в твоей спальне. Получается, это была не гостевая?

Элиот вдруг отводит взгляд и допивает кофе залпом. Затем поднимается на ноги.

– Пожалуйста, скажи, что мы не спали вместе в одной кровати.

– Мы не спали вместе в одной кровати.

– Элиот.

Он смеется, запрокинув голову назад.

– Расслабься, Уоллис, в конце концов, я твой жених. – подмигивает. – Мне можно.

10 Элиот

Я написал Уоллис, что приехал, и теперь направляюсь к цветочному с мятным чаем в руках. Купил ей его по дороге сюда. Спрашивается, нахрена? Она наверняка уже выпила свою порцию утром. Пофиг. Не буду об этом. Ну захотелось мне купить ей чай. Нет в этом ничего особенного.

Колокольчики звонят надо мной, когда толкаю дверь цветочного. В нос сразу ударяет этот сладкий аромат. Но не такой сладкий как Эва Уоллис.

Стоп.

Что?

Амелия, тетя Эвы, стоит за прилавком и поднимает на меня глаза. Кажется, она собиралась с улыбкой поприветствовать клиента, но передумала, увидев меня. Прочищаю горло и желаю ей доброго утра. Она отделывается коротким кивком и возвращается к букету на прилавке.

Подхожу ближе.

– Красиво. – указываю на цветы.

Женщина улыбается в ответ, но лишь из вежливости. И Авроре я вчера не понравился. Что не так с этими женщинами? Я же просто само очарование. И насколько помню, пока не сделал ничего, чтобы заслужить такое холодное отчуждение.

– Тебе необязательно быть милым со мной. – не глядя от меня, произносит Амелия. – Если Эва счастлива, то и я тоже.

– Значит, вы не против нашего соглашения?

– Этого я не говорила.

Теперь понятно, в кого Уоллис унаследовала характер.

– Я ни к чему ее не принуждал.

– Знаю. – она поднимает букет рассматривая свое творение, но все еще игнорируя меня. – Мою племянницу трудно к чему-либо принудить. Она упряма. Если приняла решение, о стену разобьется, но доведет дело до конца. В этом ее проклятье.

Я такая не потому что мои границы размыты, а потому что их множество раз нарушали.

Как много раз в своей жизни она делала то, чего на самом деле не хотела? Как много раз из нее пытались сделать нечто, кем она не являлась?

По опыту Даны знаю, родители в богатых семьях имеют тенденцию лепить из детей подобие себя. Заставляют добиваться их любви. Заставляют делать все, чтобы соответствовать какому-то призрачному стандарту.

– Я вам не нравлюсь. – констатирую. – Только не пойму, почему. Вы меня не знаете.

Амелия снова раскладывает цветы на столе, но на этот раз поднимает на меня глаза. Они очень похожего оттенка, что и у Эвы. Вот только в них нет того, что есть у Эвы. Взгляд Амелии не касается тебя изнутри. Не заставляет тебя замереть. Не выбивает кислород из твоих легких.

– Элиот, верно? – спрашивает она, и я киваю. – Не пойми меня неправильно, Элиот. Лично к тебе у меня нет никаких претензий. Но я знаю таких, как ты. Что уж там говорить, у меня были мужчины, похожие на тебя. Харизматичные, уверенные в себе, талантливые. Вы умеете привлечь внимание, залезть под кожу. Жизнь для вас игра. Вот только, когда вам становится скучно, вы склонны разрушать.

– Вы меня не знаете. – качаю головой.

– Ты прав. И тем не менее я знаю, что эта история ничем хорошим не закончится. – она вздыхает. – Еще я знаю, что люди в нашу жизнь приходят не просто так. Эва тоже это знает. Вопрос лишь в том, осознаешь ли это ты?

Что не так с этим семейством Уоллис?

– Тетя? – раздается голос в глубине магазина, а через мгновение появляется Эва. – Я покормила Милли. Погуляешь с ней в обед?

Она роется в сумке и не замечает меня. Это дает мне время, чтобы нацепить улыбку и расслабиться.

– Конечно. – отзывается Амелия, возвращаясь к своему букету.

Уоллис поднимает голову и наши глаза встречаются. На ее губах тут же появляется радостная улыбка. От этого и моя становится вполне искренней. Вот, что я имел в виду. Когда Эва на вас смотрит, вы не можете не смотреть в ответ. Не можете не улыбаться, когда улыбается она.

– Доброе утро. – легко говорит она, приближаясь ко мне.

Поразительно, еще какую-то неделю назад эта девушка даже слова не смогла сказать и сбежала, как только заговорил я. Почему? Почему от Клода у нее сердце падает в желудок, а рядом со мной полный штиль?

Тебе не скучно, тебе одиноко.

Потому что она видит меня насквозь? Видит и не боится?

– Я бы так не сказал. – бросаю хмурый взгляд на этот бесформенный мешок, который снова на ней. – Что это на тебе?

– Ты о чем? – осматривает себя с ног до головы.

– Этот пиджак. – подхожу ближе. – На улице жара. Сними его.

Она усмехается.

– Я могу носить, что хочу, Элиот.

На моих губах растягивается дьявольская улыбка.

– Тебе напомнить про второе правило?

Ее рот приоткрывается в изумлении.

Что ж, детка, ты сама согласилась делать все, что я скажу.

Наверное, в данном случае это хорошо, что приняв решение, Эва Уоллис, разобьется, но доведет дело до конца.

– Ты серьезно? – выдыхает она.

– А похоже, что шучу?

Бьюсь об заклад, этот пиджак нужен ей только для того, чтобы шрамы скрыть. А, ну и еще, потому что она много потеет. Нервничает и потеет. Совсем не трудно сложить два и два.

– Но мы так опоздаем. – возражает она.

– Чтобы снять пиджак, требуется две секунды. Ты больше времени потратила, препираясь со мной.

– Если я его сниму, – цедит сквозь зубы. – Мне придется переодеться.

– Хорошо. – пожимаю плечами. – Иди переодевайся.

Эва колеблется. Наверное, отчасти потому что боится лишиться своей брони, а отчасти, чтобы просто не соглашаться со мной. Думаю, какой-то крошечной части ее не нравится подчиняться.

Прости, детка, но ты сама на это подписалась. Никто не говорил, что будет легко.

Ее кулаки сжимаются. Она делает глубокий вдох, а затем пихает сумку мне в грудь. Успеваю схватить ее как раз в тот момент, когда Уоллис отнимает руку. Затем взмахнув своими длинными волосами, она с явным негодованием разворачивается и уходит.

Я смотрю ей вслед и не могу сдержать улыбки.

Да, есть в ней эта дерзкая искра. Нужно только открыть ее миру.

– Может, я и ошибаюсь. – раздается тихий голос Амелии, и я поворачиваюсь к ней. – Возможно, это не ты ее, а она тебя сломает.

Очень хочется спросить, что, мать твою, это значит, но я не успеваю. В магазин заходит клиент, и все внимание Амелии устремляется на него.

Выхожу на улицу и жду Эву там. С ее сумочкой в одной руке и ее чаем в другой. Боже, чем я вообще занимаюсь? Зачем мне это? Почему просто не мог признаться Селин в том, что соврал? Что в этом такого? С каких пор я вообще боюсь говорить людям правду в лицо? С этих самых пор. Потому что на это раз правда не нравится мне. Какой же я идиот.

Мимо проходит молодая симпатичная девушка. Стреляет в меня глазами, но я отворачиваюсь, будто не заметил. Мне сейчас вообще не до этого. Совсем.

Эва появляется спустя минут десять. Быстро она. Бросаю на нее оценивающий взгляд. Вместо черных джинс теперь свободные серые брюки палаццо. Сверху черный топ с длинными рукавами. Тоже свободный, но короткий настолько, что мне видно небольшую полоску светлой кожи на талии.

Миленько.

– Доволен? – спрашивает она, разводя руками в стороны.

Молча вручаю ей сумку и чай. Последнее она явно не ожидала, но вопросов не задает.

– Мне было комфортно в том пиджаке. – бросает она, пока я обхожу машину и открываю ей дверь.

– Комфортно не всегда хорошо, Уоллис.

На это ей ответить нечего.

Какое-то время мы едем в тишине.

Я совру, если скажу, что слова ее тети не прокручиваются в моей голове странным эхо. Однако прислушиваться к нему, копаться в этом дерьме, а уж тем более анализировать нет никакого желания. Куда важнее сейчас девушка рядом со мной. У меня нет особого плана, да и не с чем таким я раньше не сталкивался. Все женщины в моем мире примерно одного типажа. Да, у всех есть свои тараканы, но подобных Эве я не встречал. Еще этот Клод де Шар, чтоб его. Что такого она в нем нашла? Он же скучный, вечно серьезный трудоголик. Если он в ее вкусе, значит, я ее точно ничем не привлеку. Наверное, это должно меня радовать. Чем меньше эмоций, тем лучше. Верно?

– Откуда ты знаешь Клода? – вдруг спрашиваю я. – Можешь не отвечать, если не хочешь.

Я все еще помню свое правило о личных вопросах. Но боже, почему я не хочу, чтобы Клод был для нее чем-то личным?

– Это не секрет. – подает она голос, попивая свой чай.

Почему-то я вздыхаю с облегчением.

– Мы учились вместе в университете. Он был тогда на последнем курсе, а я на первом.

Внимательно вглядываюсь в ее лицо, ища признаки влюбленности. Кажется, на ее щеках проступил легкий румянец. Черт. Отворачиваюсь к дороге.

– Одним из выпускных заданий был совместный проект с новичками. Они должны были наставлять нас. Так мы и познакомились. – она замолкает, и я невольно снова поворачиваюсь к ней.

Голова опущена, явно хочет сказать что-то еще, но сомневается.

– Думаешь?..

– Что?

– Думаешь, у меня получится привлечь его внимание?

Почему мне так не нравится этот вопрос?

– Уже привлекла. – отвечаю, потому что это правда, а мы договорились быть честными друг с другом.

– Как это? – она вскидывает голову, и теперь я чувствую щекой ее взгляд.

– Он ведь пригласил тебя работать с ним.

– Но это ведь не значит, что…

– Именно это и значит. Понимаешь, так устроены люди. Мы хотим того, что не можем получить. А в тот момент, когда я назвал тебя своей невестой, ты стала для него недосягаемой. Плюс, я не из тех, что заводит серьезные отношения. Это привлекает к тебе еще больше внимания.

Мы хотим того, что не можем получить.

Украдкой смотрю на Эву. Она обдумывает мои слова, покусывая нижнюю губу. Черт.

– Если ты не из тех, кто заводит серьезные отношения, то как они вообще поверили в то, что у тебя есть невеста?

Как только она поднимает на меня глаза, я тут же отворачиваюсь.

– Мы не близки. – просто говорю, пожав плечами. – Селин…с ней не виделись годами. С Клодом пересекались, но друзьями никогда не были. Мы скорее приятели. Они не знают меня так, как Дана с Эммой.

– Хм.

Уоллис замолкает. И мне не нравится это молчание. Такое чувство, будто она каким-то образом не поверила моим словам.

– Что? – спрашиваю ее.

– Ничего. – слишком быстро бросает она, делая невозмутимый глоток чая.

– Третье правило, детка, помнишь? Честность. Прозрачность.

Не люблю я это правило.

Она вздыхает.

– Не хочу, чтобы ты опять психанул.

– Что? – вырывается из меня смешок. – Когда это я психанул?

– Ну, когда я предположила, что ты одинок.

Поверить не могу. Серьезно? Я не…В смысле это не то, чтобы…

– Во-первых, я не психую. Окей? Никогда. А во-вторых, я не одинок. Ты не так поняла. Тогда я просто не захотел делиться своей душещипательной историей. Кому вообще хочется признавать себя идиотом, который притворяется будто у него есть невеста, перед бывшей?

– Как скажешь. – просто бросает она.

– Ты… – сжимаю руль сильнее, чем нужно. – Снова этот тон. Ты не веришь мне.

– Я этого не говорила.

– Эва.

– Элиот?

– Просто…

Просто что, Элиот? Что ты хочешь от нее услышать? Эта девушка видит тебя насквозь. Зря я с ней связался. Зря. Очень зря.

– Можешь сказать, о чем подумала?

– Когда? – спрашивает так, будто не понимает.

Черт. Использует мою же тактику против меня. Поверить не могу. Она невероятна.

– Ты знаешь.

Изо всех сил она поджимает губы, чтобы не засмеяться. Ох, ей еще учится и учится. Ладно, может, в следующий раз у нее получится дожать меня.

– Я подумала, что на самом деле тебя вообще никто не знает.

Я не возражаю. Не отрицаю. Молчу.

Во-первых, потому что эта девушка каким-то образом чувствует ложь за километр. А во-вторых, она права. Я не любитель делиться своей личной жизнью. Так проще, безопасней.

Возможно, это не ты ее, а она тебя сломает.

Да, Эве Уоллис каким-то чудом удается обходить все мои барьеры. Она видит даже то, чего не вижу я. Чего не осознаю. О чем запретил себе думать.

– Можно спрошу кое-что? – вдруг произносит она, и какая-то часть меня хочет сказать «нет». – Не знаю, попадает ли это под категорию «личное».

– Спрашивай.

– У тебя какой-то кризис? Или вроде того?

Я хмурюсь.

– С чего ты взяла?

– Провела небольшое исследование.

Вау. Она…она провела исследование. Обо мне. Это должно бы меня напугать, но почему-то я только улыбаюсь. Ее заинтересовала моя задница.

– Я весь внимание.

– Ты был нарасхват. Снимал не только для парижского глянца. Англия, Китай, Италия, Россия…

– И?

– И ты будто бы исчез. Последнее громкое событие с твоим именем – выставка три года назад.

Знаю, что бесполезно ей врать, поэтому просто высказываю свое предположение. Это не вранье. Но и правду я сам пока не нашел.

– Может, я просто устал от…от всего этого.

– Ты ведь понимаешь, что тебе прийдется что-то с этим сделать? Потому что через две недели от тебя ждут чуда.

– Знаю. – все, что отвечаю, когда мы подъезжаем к зданию Роше.

Эва погружается в своего рода транс. Пока мы идем к зданию компании, она молчит. Явно нервничает. С лица снова исчезают все краски.

Как она продержится месяц, если даже два дня для нее такая пытка?

– Тебе необязательно подвозить меня каждый день. – бормочет она, но скорее для того, чтобы отвлечься.

Мы заходим в лифт, и я нажимаю на кнопку четвертого этажа.

– А кто сказал, что я собираюсь это делать?

Она резко поднимает на меня глаза, и в них плещется откровенная паника. Хочется обнять ее. Как-то успокоить. Но у нас ничего не получится, если я все время буду рядом.

– Я уже говорил, офисы навевают на меня тоску.

– Ладно. – кивает она и отворачивается, стискивая ремешок сумки так сильно, что белеют пальцы. – Ладно. Хорошо. Тогда скажи, что мне делать?

– Ты о чем?

– Ты ведь мой учитель, верно? Так учи, черт возьми.

Я подавляю улыбку изо всех сил, потому что паникующая Эва Уоллис – самое милое существо, которое мне только доводилось встречать. Но как бы мило это не выглядело, для нее это ад.

Нажимаю кнопку остановки лифта и поворачиваюсь к ней. Смотрю в глаза и жду. Жду, пока ее дыхание придет в норму. Пока тело отпустит часть напряжения. И тогда я произношу четко и уверенно:

– Просто будь собой. Этого достаточно. Если хочешь научится трюкам соблазнения, то это не ко мне. Моя цель – показать настоящую Эву.

– Но я не могу…не могу с ним…

Снова запускаю лифт и беру ее за руку.

– Это потому что ты превозносишь его. – створки лифта открываются, и мы выходим. – Вспомни, чему я тебя учил.

– Не буду я представлять, как он…

Ее щеки заливаются краской, что вызывает у меня смех.

– Уже представила. – бросаю ей, но тут же осекаюсь.

К нам подходит Дина со своей обычной лицемерной улыбочкой. Милой она бывает только с Клодом.

– Что представила?

Закидываю руку Эве на плечи и притягиваю к себе, вдыхая этот сладкий аромат ванили.

– Меня. – самодовольно ухмыляюсь, наблюдая за реакцией Уоллис. – У себя между ног.

Эва вспыхивает, широко распахнув глаза, и тут же толкает меня локтем в живот. Но я даже не думаю отстраняться. Дина наблюдает за нами. И…Эва очень вкусно пахнет.

– Ладно, детка. – целую ее в висок и отпускаю. – Пойду решать проблему с чудом.

– Ты куда? – тут же спрашивает она.

Оборачиваюсь и иду медленно спиной вперед.

– В студию. Она этажом ниже. – указываю на пол под нами. – И кстати говоря, там почти не бывает людей. – подмигиваю, но Эва только закатывает глаза.

Поворачиваюсь и иду нормально, оставив Уоллис с мегерой Диной наедине. Она справится. Должна. Нужно подумать над тем, как я могу ей помочь, при этом не вмешиваясь напрямую. Она должна контактировать с этим бренным миром. От меня требуется только снять все зажимы, что ее сдерживают.

Прямо за углом сталкиваюсь с Селин.

Она слышала весь наш разговор. Вот и хорошо. Киваю ей и прохожу мимо. Точно мы двое незнакомцев. Словно мы не признавались друг другу в любви. Словно я не собирался провести с ней остаток своих дней.

И снова это ноющее чувство поднимается откуда-то из глубины, прямо к горлу. Ненавижу себя за то, как она на меня влияет. Вот почему я предпочитаю жить по принципу – ты мне, я тебе. Когда отдаешь людям больше, чем они того заслуживают, это не приносит ничего, кроме боли. В конце концов все рано или поздно уходят. И намного проще отпускать, если при этом они не уносят с собой часть тебя самого.

Иду до конца коридора и сворачиваю направо, прохожу мимо кухни и иду дальше к самой последней двери. Немного странно проделывать весь этот путь снова спустя много лет. Толкаю белую дверь и выхожу на лестницу. Спускаюсь ниже и останавливаюсь у еще одной двери. У той самой, где начался мой путь. Открываю ее и вхожу в студию.

На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Включаю свет и прохожу к центру. Оборудование, фоны, одежда на стойках – все кажется новым, но не мои ощущения. Роше стал для меня моим первым настоящим домом. Местом, где я впервые почувствовал себя собой.

Может, поэтому я и согласился на эту работу. Не могу позволить этому дому вот так просто исчезнуть.

– Немного странно снова видеть тебя здесь. – раздается голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Стелла. Девушка медленно направляется ко мне на своих длинных шпильках. Жестокий мир моды превратил ее из амбициозной девушки в суку. Она никогда мне не нравилась. Но может, это и к лучшему, что она здесь.

– Раздевайся. – бросаю ей, не церемонясь, и беру со стола новенькую камеру Canon.

Многие фотографы предпочитают пользоваться только личным оборудованием. Но не я. Мне плевать на что снимать, пока я способен увидеть в голове нужную картинку.

Стелла усмехается, складывая руки на груди.

– С чего ты взял, что я буду раздеваться перед тобой?

Поднимаю на нее взгляд, дающий ей понять, что я всегда получаю то, что хочу.

– А что, не станешь?

Стелла закусывает нижнюю губу. И не будь она такой сукой, я бы трахнул ее прямо здесь. Но к счастью, суки – не мой тип. С ними проблем потом не оберешься.

Не сводя с меня глаз, она тянется к молнии на спине и медленно расстегивает ее. Черное платье падает к длинным идеальным ногам. На ней красивое кружевное белье.

– Полностью. – все, что говорю я, изучая ее тело.

Кажется, ей нравятся приказы. Она явно рассчитывает на нечто большее, чем просто съемку. Переступив платье, она снимает лифчик. Круглые розовые соски тут же твердеют. То ли от возбуждения, то ли от прохладного воздуха. Не уверен.

Облизав губы, она тянется к трусикам и спускает их вниз.

– Туфли оставь. – требую я и киваю в сторону уже установленного фона с тумбой посередине.

Она направляется туда без каких-либо возражений, покачивая упругим задом.

Проверяю камеру и устанавливаю свет. Стелла наблюдает за мной все это время, сидя на тумбе, даже не думая прикрыться. Ноги расставлены в стороны, грудь вставлена вперед. Она знает свои выгодные ракурсы. Знает, что сексуальна.

– Ты такой горячий, когда так сосредоточен. – мурлычет она.

Даже Давид в исполнении Микеланджело чистая посредственность.

– Интересно, ты все делаешь так же сосредоточено?

Ты вкусно пахнешь.

Навожу камеру и наблюдаю за Стеллой через объектив. Она позирует. Дает мне свои лучшие ракурсы. Я стараюсь сделать хорошие снимки, но внутри ничего не чувствую. Это как заниматься сексом без чувств. Механическая работа и ничего больше. Фотография давала мне то, чего я не мог получить от секса – эмоции. Но сейчас и этого нет.

Стелла красивая девушка. Идеальная. Ни волоска на теле. Ни растяжки. Даже морщинок нет на лице. И раньше я бы попытался копнуть глубже. Попытался бы разглядеть что-то за всей этой идеальностью. Вывел бы ее на разговор. Может, стоит попробовать? И плевать, что сейчас мне совсем не хочется узнавать ее внутренний мир. Плевать.

– Расскажи о своем детстве. – прошу я, продолжая щелкать затвором.

Ее темные брови немного дергаются вверх, но она отмахивается от вопроса.

– Детство как детство. Ничего особенного. Все как у всех.

Я вздыхаю, на мгновение прикрыв глаза, и опускаю камеру.

– Можешь одеваться. – сухо сообщаю ей и подхожу к компьютеру.

Просматриваю каждый кадр в поисках чего-то. Не знаю, чего. Крохотной надежды?

Нужно показать кому-нибудь снимки. Печатаю пять разных через принтер. Вдруг они все же не так плохи, как мне кажется. Вдруг, я смогу выполнить эту работу и при этом не втоптать свое имя в грязь.

Вот только, кому показать?

Эва единственная, кто знает о моей проблеме. А еще она честная. Даже слишком. То, что мне сейчас нужно. Жестокая правда. Чтобы окончательно убедиться в собственной никчемности.

– Красиво. – говорит Стелла, я оборачиваюсь и вижу ее, склонившуюся над компьютером, все еще без одежды. – Могу получить копии?

– Нет. – слишком резко отвечаю я. – Это была неофициальная съемка. Ты согласилась. Кадры теперь мои. Не волнуйся, они никуда не попадут.

Она выпрямляется и медленно подходит ко мне, кладет руку на грудь и заглядывает в глаза.

– Я и не волнуюсь. – водит рукой по моему торсу и спускается ниже к ремню. – Но думаю, я могла бы получить нечто большее за помощь.

Ловлю ее руку прямо у паха.

– Не заинтересован. – легко улыбаюсь. – У меня есть невеста, забыла?

– Эта серая мышка? – усмехается она. – Брось, Элиот. Она явно не способна удовлетворить все твои потребности.

Отпускаю ее руку и ухожу. Интересно, откуда ей знать о моих потребностях? С чего вообще взяла, что может их удовлетворить?

Говорил же, людей всегда больше привлекает то, чего они не могут получить.

Поднимаюсь наверх и иду на поиски своей милой невесты. Захожу в кабинет к дизайнерам, но там ее нет.

– Где Эва? – спрашиваю Элис.

– Прячется. – усмехается Роб, склонившись над столом.

– Она в кабинете Клода. – отвечает Элис.

У Клода? А говорила, что не может вести себя с ним нормально.

Разворачиваюсь и распахиваю дверь напротив. Эва сидит вместе с ним на диване. Оба что-то чертят карандашами на бумаге. Оба поднимают на меня глаза.

– Эва, детка, пойдем со мной, мне нужна твоя помощь. – говорю, оперевшись руками в косяк.

– Вообще-то мы работаем. – возражает Клод.

Вообще-то мне похрен.

– Я тоже. И мне нужна моя невеста.

Пару секунд мы буравим друг друга взглядами.

– Все в порядке. – вмешивается Уоллис и поднимает на Клода глаза. – Я быстро.

Она встает, оставляя карандаш на столе и идет ко мне. Я тут же беру ее за руку и вывожу из кабинета.

– А говорила, что тебе трудно с ним общаться. – легкомысленно бросаю, ведя ее по коридору.

– Мы уже работали вместе. Да и к тому же, ты сам говорил мне не превозносить его.

– Хочешь сказать, что представляла его на унитазе?

– Нет. – пожимает плечами. – Мы просто поговорили.

– И что он такого тебе сказал? – толкаю дверь на лестницу.

– Сказал, что боится.

Резко останавливаюсь на верхней ступеньке и оборачиваюсь к ней.

– Боится?

– Боится, что наследие его деда исчезнет. Боится подвести его.

Напрягаюсь всем телом и ничего не могу с этим поделать.

– Ты был прав. Когда видишь в людях те же слабости, что есть в тебе, становится проще.

Нихрена подобного я не говорил.

– И какие же слабости ты видишь во мне?

– Я уже говорила. – она отводит взгляд и начинает спускаться по лестнице. – Мы оба одиноки. Разница только в том, что я была вынуждена закрыться от мира, а ты делаешь это нарочно.

Ничего не отвечаю. Предпочитаю вообще игнорировать ее слова. Да. Так будет лучше. Просто избегать. Киваю себе и спускаюсь следом за ней, открываю дверь, пропускаю ее вперед. Уоллис заходит в студию, а я пользуясь моментом и беру себя в руки.

Соберись, придурок. Она не сказала тебе ничего нового. Ты сам выбрал это. Выбрал эту жизнь. И что с того, что она первый человек, кто замечает все это дерьмо?

Люди в нашу жизнь приходят не просто так.

Черт. Почему я снова об этом думаю?

Трясу головой, чтобы выбросить все эти мысли. Сейчас есть кое-что поважнее.

Эва замирает на полпути к столу, увидев Стеллу в белье.

– Ты все еще здесь? – беру Эву за руку, веду мимо Стеллы к столу с компьютером.

Уоллис старается не смотреть в сторону Стеллы. А та в свою очередь только и делает, что ухмыляется. Между ними что-то произошло?

– Мне вот интересно. – произносит Стелла таким тоном, что мне уже не нравится начало.

Натянув платье, она поворачивается к нам лицом.

– Почему ты попросил позировать меня, а не свою невесту?

– Потому что, в отличии от тебя, Эва не шатается без дела по офису.

Она фыркает и уходит, взмахнув волосами. Явно считает, что только что вбила клин между нами. Знала бы она, что Эве глубоко насрать на то, с кем я провожу время.

– Зачем ты привел меня сюда? – как-то отстраненно спрашивает Уоллис.

Я подхожу к принтеру и вынимаю снимки, раскладываю их перед ней на столе.

– Что скажешь?

Она внимательно рассматривает каждый.

– Только честно. – прошу я и скрещиваю руки на груди в ожидании вердикта.

Черт. Почему я так нервничаю? Почему стараюсь разглядеть любую смену настроения на ее лице?

Потому что это Эва. Потому что она скопировала потолок гребанной Сикстинской капеллы у себя в гостиной. Потому что она безумно талантлива. И потому что я хочу, чтобы ей нравились мои работы.

– Если честно… – она поднимает на меня свои синие глаза, полные сожаления. – В них ничего нет, Элиот. Они пустые. Красивые, но не цепляют. Понимаешь?

Вздыхаю и опускаюсь на край стола. Так и знал.

– Но может, проблема в Стелле.

– Нет. – тут же возражаю. – Проблема во мне. Я больше не могу снимать. Не как раньше. Думал, это место как-то поможет, но все бесполезно.

Она молчит. А я впервые за долгое время, не могу. Я устал. Чертовски устал.

– Знаешь, несколько лет назад это место было для меня всем. Клод де Шар старший, дедушка Селин и Клода, основатель «Роше», увидел что-то во мне. Привел сюда и попросил показать все, на что я способен. Здесь я работал днями и ночами, спал, ел и снова работал. Фотография была для меня всем. Страстью, которой я горел. Жизнью, к которой стремился.

Поднимаю глаза к Эве. В ее взгляде нет жалости. Только понимание. Это так странно. Произносить вслух то, что до этого было только мыслями в голове. Еще более странно, что я испытываю потребность говорить. Говорить, чтобы она вот так внимательно слушала меня.

– Мсье Клод стал для меня…

Отцом.

– Наставником. Тем, кто всегда верил в меня. – бросаю взгляд по сторонам, словно в этих стенах спрятано решение моей проблемы. – А год назад он скончался.

– Соболезную. – тихо говорит она.

И это слово звучит не как формальность. Она произнесла его так, словно действительно понимает. Словно знает, каково это потерять.

– Не стоит.– слабо улыбаюсь я, уперевшись руками в стол. – Он прожил достойную длинную жизнь и не о чем не жалел. Он научил меня всему, что знал сам. Благодаря ему я достиг всего, чего хотел.

Очень пугающая мысль проносится в моей голове, и я не успеваю сдержать ее.

– Может, это и правда конец. Видимо, нельзя гореть чем-то всю жизнь.

Эва вдруг встает между моих ног и кладет руки мне на плечи.

Я вскидываю голову и смотрю на нее. Так близко. Она сейчас так близко. Настолько, что достаточно лишь немного податься вперед, чтобы коснуться ее губ.

– Не правда. – уверенно произносит она, сжимая мои плечи. – Это не конец. Просто камень на дороге. Ты на мгновение утратил смысл в том, что делаешь. Так бывает. Краски имеют свойство блекнуть со временем. Но это не значит, что нужно все бросать. Ты Элиот Бастьен, черт тебя побери. Фотография – твое призвание. Да, даже не пытайся отрицать. Я видела твои снимки. Они волшебные, Элиот. Ты настоящий художник. И ты справишься. Снова найдешь эту искру, чем бы она ни была.

Открываю рот, чтобы ответить, но замечаю краем глаза, как дверь в студию распахивается.

На пороге появляется Селин.

Мои руки непроизвольно ложатся на бедра Эвы и притягивают ее еще ближе. Она замирает. Чувствую этот сводящий с ума сладкий аромат. Чувствую ее дыхание на своих губах. Чувствую, как в моей груди что-то меняется. Сердце вдруг ускоряется. Но почему?..

– Кто? – шепотом спрашивает Эва.

– Селин. – отстраненно бормочу я.

Синие глаза проникают в мои. Так глубоко, что на мгновение я перестаю соображать. Теплые ладони медленно перемещаются на мою шею. Руками сильнее сжимаю ее бедра. Во взгляде почему-то замечаю мимолетное сомнение. Не успеваю обдумать это, как она делает то, чего я совершенно не ожидаю. Подавшись вперед, Эва Уоллис целует меня. Прижимается ко мне всем своим телом и медленно скользит своими губами по моим. Я замира. От этого бешеного аромата ванили, от сладости ее губ, от жара ее тела. Всего этого так много. Слишком много.

Я отвечаю на поцелуй. Так же медленно. Сдерживаясь. Не давая волю рукам. Не давая себе даже пошевелиться. Потому что желание касаться ее охватывает целиком, накрывает с головой. И вот я уже тону в этом. Тону в мыслях о том, чтобы исследовать каждый уголок ее тела, проникнуть в каждый уголок ее души. Я тону, но в груди отчего-то возникает только больше кислорода. Он проникает в кровь и заставляет сердце ускориться. Заставляет меня вспомнить о том, что оно еще способно биться.

Зря она меня поцеловала.

11 Эва

– Расскажи мне все. – требует Аврора, едва переступив порог.

– Принесла платье?

Она вручает мне пакет. Беру его и иду в спальню.

– Эва Уоллис. – подруга следует за мной по пятам. – Подробности, пожалуйста.

– Я уже все тебе сказала по телефону.

Достаю платье и кладу на кровать. Черт, оно короткое и облегающее. Интересно, а чего я вообще ожидала от Рори? Глупо было просить ее одолжить мне платье.

– Да, ты сказала, что поцеловала Элиота Бастьена. Сама.

Иду обратно в гостиную.

– Кофе будешь?

– Конечно.

Рассеяно киваю, мысленно перебирая всевозможные варианты из того, что я могу надеть в бар сегодня вечером. Проблема в том, что я очевидно не хожу в такие места. У меня есть красивая одежда, но большую ее часть я не смогу надеть. Да и вообще, что нынче носят в барах?

Включаю кофеварку.

Брюки? Рубашку?

Нет. Это же бар, черт возьми. Я не хочу выделяться, но и нужно же как-то соответствовать…Зачем я вообще согласилась? Долбанный Элиот Бастьен с его долбанным вторым правилом.

– Алло. – Рори машет рукой перед моим лицом, привлекая к себе внимание. – Объясни, что происходит, чтобы я могла помочь. Что за паника?

– Так очевидно, что я нервничаю?

Она берет обе мои руки в свои и усаживает за стол.

– Рассказывай давай. Как так вышло, что ты поцеловала его и зачем тебе платье?

– Мне стало его жалко.

Из нее вырывается смех. Наверное, думает, я пошутила. Заметив всю серьезность на моем лице, она тут же удивленно приоткрывает рот, потом закрывает его и говорит:

– Только ему об этом не говори.

Закатываю глаза.

– Да не в том смысле. Мы разговаривали. Он делился со мной чем-то личным. Потом вошла Селин. Та самая, что разбила ему сердце. Понимаешь? Пусть он и не признает этого, но мы с ним похожи. По-своему одиноки. И мне захотелось ему помочь. Хоть как-то.

Рори изо всех сил подавляет улыбку.

– И разумеется, поцелуй был единственным вариантом?

– Не знаю, зачем я это сделала. – оттираю синее пятно краски с ладони, которое пропустила. – Это просто…был порыв такой.

Элиот говорил так, будто до того момента его не слушали. Не слышали. Будто ему нужно было говорить. Будто сам он перестал справляться. И это был не первый раз.

Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью.

Довольно жестокая формулировка. И пусть я не знаю, что именно произошло, понимаю, отчасти это и есть та причина, по которой Элиот Бастьен выбрал для себя одиночество. Моя психика выбрала страх, а его одиночество. И все, чтобы избежать боли.

Не знаю, каково это, когда любимый вырывает сердце. Но если наша игра как-то поможет ему с этим справиться, я не против целовать его каждый раз, когда Селин де Шар входит в комнату…

– Ага. – произносит Аврора, возвращая меня с небес на землю. – Порыв.

– Да.

– Эва, тебя тянет к нему. – констатирует Рори, поднимаясь на ноги. – Он тебе нравится.

– Да, он привлекательный, но…

– Но? – берет кружку из шкафчика и начинает сама готовить себе кофе.

– Сложный. – более точного определения не существует. – Слишком сложный. От таких, как он, лучше держаться подальше.

Рори фыркает:

– Ага, именно поэтому вы играете в жениха и невесту. Все стало на свои места.

– Я имею ввиду эмоционально. Эмоционально держаться подальше. И он может мне помочь. Да и к тому же, я точно не в его вкусе. А с этим моим…порывом я смогу справиться. Мы даже можем стать друзьями.

Рори качает головой и возвращается на прежнее место с кружкой.

– Друзьями, ага. – играет бровями. – С привилегиями.

– Секс в наш договор не входит.

– И зря. Думаю, он мог бы многому тебя научить. – подмигивает, делая глоток.

Не сомневаюсь. Селин, Рина, Стелла…Интересно, остался ли кто-то в офисе, с кем он не спал?Возможно, Клод и тот парень охранник. Хотя, даже здесь я не в чем не уверена. Для Элиота Бастьена секс равен приему пищи. К сожалению, какая-то часть меня была бы не против отведать…

Нет. Нет. Твердое нет.

Нет, нельзя позволять себе увлечься им.

Да и к тому же, он явно все еще не забыл Селин. Первое правило любых здоровых отношений – не строить воздушных замков, если чуваку не все равно на бывшую, не стоит лезть. Конечно, есть еще и правило всех ромкомов – любые фиктивные отношения неизбежно приводят к боли одного из участников. Потому что у кого-то. Всегда. Появляются. Чувства.

В теории, оба правила не имеют к нам никакого отношения, верно?

Мне нравится Клод. Ему Селин.

Верно?

Верно. Все так, да.

– Думаешь о нем?

– Что? Нет.

Рори посмеивается.

– Врушка. – отпивает еще кофе. – Но ладно, лучше скажи, зачем тебе платье?

– Он ведет меня в бар.

– В бар? – она так резко опускает чашку на стол, что кофе выходит из берегов. – Я несколько лет пытаюсь вытащить тебя хоть куда-нибудь, а ты согласилась пойти с ним?

– Это часть нашей сделки. Я делаю все, что он скажет.

Гребанное второе правило. Господи, как много правил в последнее время. Не думала, что меня начнет от них тошнить.

Возмущение Авроры вдруг сменяется ухмылкой.

– Звучит многообещающе.

Из меня вырывается отчаянный стон.

– Мне нужна твоя помощь. – хватаю ее за руку. – Я не знаю, что надеть.

Она вдруг становится очень серьезной и ставит кружку на стол.

– Мое платье?

– Определенно нет. Не хочу светиться как диско-шар.

– Тогда пойдем распотрошим твой гардероб.

У меня большая удобная гардеробная. Она забита красивой обувью, разной одеждой, платьями и аксессуарами. И так уж вышло, что Аврора ни разу в ней не была.

– Святые угодники. – ошарашено прикладывает руку к животу. – Женщина, что это?

Она проходит в комнату, проводя пальцами по вешалкам с шелковыми нарядами.

– Хобби? – неуверенно бормочу, складывая руки на груди.

Любой, кто увидел бы это, а потом то, в чем я обычно хожу, счел бы меня сумасшедшей. Но я же как никак девушка, и я люблю красивые наряды. Только вот из всей этой комнаты, пользуюсь двумя полками. Теми, что прям при входе слева.

– Хобби? – визжит она, доставая одно дизайнерское вечернее платье – Господи, это же…

– Ага. Она самая. Коллекция 1994 года.

– Господи, Эва. Почему…Как…Что?

– Иногда я покупаю, поддерживая начинающих дизайнеров. Иногда те модели, что просто нравятся. Но не все здесь мне идет. Это…это просто для души, понимаешь?

Рори хватает пару винтажных туфель, что обошлись мне в стоимость одной моей картины.

– Это? Это для души? – показывает мне туфли, и я пожимаю плечами, криво улыбнувшись. – И ты не знаешь, что тебе надеть?

– Тут не все моего размера, плюс большая часть вещей открытая.

– А. – кивает, убирая туфли обратно на полку. – Шрамы.

– Да, шрамы.

– Ладно. – хлопает в ладоши, разминая шею. – Что-нибудь да найдем.

***

Мы ничего не нашли. Прошел час, и Аврора готова сжечь весь мой гардероб.

– Почему нет? – трясет передо мной синие джинсы-клеш.

– Они слишком обтягивают. Я ношу их только с чем-то длинным. – уже в десятый раз повторяю я.

Из нее вырывается крик отчаяния, и она швыряет их в кучу на полу. Смотрит на меня, размышляет о чем-то. Затем вылетает из спальни. Я поднимаю эти джинсы. Мои любимые, кстати. Элиот ненавидит мой пиджак, а все остальные похожи на него, значит, я не смогу одеть ни их, ни эти совершенно крутые джинсы.

Рори возвращается с бутылкой вина в руках и протягивает мне.

– Пей.

– Где ты ее нашла?

– В твоей заначке на черный день.

Ну конечно, она знает о ней. Аврора знает все.

– И ты думаешь, этот день настал?

– Пей. – буквально приказывает, тыча в меня бутылкой.

– Зачем?

– За тем, что трезвая ты не сможешь расслабиться. И я не только про выбор одежды.

Смотрю на бутылку, потом на подругу. Взгляд у нее угрожающий. Что-то из разряда «я разобью ее тебе о голову, если не выпьешь».

И я беру бутылку. Делаю глоток.

– Еще. – требует она, притопывая ногой.

Делаю еще глоток и смотрю на нее. Ясно. Этот вечер добром не кончится. Вливаю в себя полбутылки. Слава Богу, оно сладкое и не обжигает горло. Вытираю рот, и Аврора забирает бутылку. Молча выходит в гостиную со своим телефоном. Спустя мгновение по всей квартире разливаются первые аккорды песни Шакиры. Аврора снова появляется в спальне с бутылкой и делает внушительный глоток вина.

– Попробуем еще раз.

Не проходит и получаса, как вино заканчивается, а я в одном белье пританцовываю рядом с Авророй, которая натянула на себя все, что можно из моей частной коллекции. Мы скачем по всей гардеробной перекрикивая Аврил Лавин. Песня girlfriend играет уже по второму кругу, но кажется, нам обоим нет до этого никакого дела.

Хэй, мне не нравится твоя девушка.

Кажется, тебе нужна новая.

Хэй, я могу быть твоей девушкой.

Жар медленно расползается по телу. Заполняет каждую его клеточку. Он вытесняет страх. Вытесняет сомнения. Вытесняет мысли. Он освобождает.

Поэтому эти шикарные джинсы больше не пугают. Они идеально садятся на мои бедра.

Синий шелковый топ на тонких бретельках оголяет шрамы на правой руке, но те больше не кажутся мне уродливыми. Аврора достает блестки из своей косметички и подчеркивает розовую неровность блеском. Ведет от ключицы ниже, к груди, затем к плечу и до сгиба локтя. Теперь эта половина моего тела переливается на свету легким мерцанием.

– Всегда хотела это сделать. – шепчет Рори, чем вызывает у меня улыбку. – Ты просто красавица.

Наши взгляды встречаются в отражении, и я улыбаюсь шире.

– Ты в курсе, что это преступление скрывать такую фигуру, как у тебя? Некоторые, не будем указывать пальцем. – она показывает на себя. – Пашут по несколько часов в зале ежедневно, чтобы получить такую задницу, как у тебя. А про грудь я вообще молчу.

– Да, да. – бормочу я и плюхаюсь на кровать.

Она скрывается в ванной, а мне почему-то хочется смеяться. Вот одна из причин, почему людям с моим недугом нельзя пить. Это слишком приятно. Слишком. Настолько, что потом трудно остановиться.

Аврора появляется передо мной из ниоткуда с блеском для губ в руках.

Из меня вырывается смешок:

– Ты в курсе, что из-за тебя я могу стать алкоголичкой?

Она фыркает:

– У тебя слишком стальные яйца для алкоголизма.

Подруга наносит мне блеск для губ и даже немного туши для ресниц. Косметика в моей квартире, как и кофеварка, тоже появилась только благодаря Авроре. Волосы она оставляет мне распущенными, но слегка завивает, превращая мою черную копну в укладку. На ноги приказывает надеть босоножки на невысоком каблуке. Я не сопротивляюсь. Совсем. И это так здорово. Никаких навязчивых мыслей. Никакой тревоги. Пуф. И ничего. Грустно только, что это не длится вечно.

Элиот приезжает спустя минут двадцать после того, как алкоголь начинает слегка выветриваться из меня. Теперь мой наряд вызывает легкий дискомфорт, но желания облачиться во что-нибудь другое не возникает.

Я прощаюсь с Авророй, она сегодня останется у меня, беру сумочку и спускаюсь вниз. Эта легкость в груди окрыляет. Не могу перестать улыбаться. На улице уже давно стемнело. Воздух освежающий, и я вдыхаю его полной грудью. Набираю во все легкие, наслаждаясь.

Элиота замечаю сразу. Он стоит у машины боком ко мне. На нем черная рубашка и джинсы. Рукава закатаны до локтя, обнажая его предплечья. Я вспоминаю, как эти руки сжимали мои бедра. Вспоминаю жар его тела. Вспоминаю мягкость его губ. Боже, как же хорошо он целуется. И как же хочется повторить тот поцелуй…

Зря я его поцеловала.

Элиот бросает взгляд в мою сторону, но тут же отводит глаза, как будто не узнал. Моя улыбка становится шире, потому что в следующую секунду он хмурится и медленно поворачивается ко мне всем телом. Его рот слегка приоткрывается. И боже, как он смотрит. Даже в свете фонаря я вижу этот взгляд, чувствую его, ощущаю всем телом. Он скользит по мне так же, как если бы это делали его руки. С желанием и страстью.

– Привет. – игриво говорю я, склонив голову набок.

Он открывает рот и снова закрывает. Моя улыбка становится еще шире и я подхожу к нему ближе. По тому, как слов, очевидно, у него нет, я отвечаю за него.

– Привет, Эва. Рад тебя видеть. Как твои дела? Хорошо, Элиот, как твои? Лучше не бывает. Кстати, неплохо выглядишь. О, спасибо, ты тоже нич…

– Не неплохо. – вдруг прерывает он низким голосом. – Ты выглядишь…

Выгибаю бровь, подсказывая:

– Потрясающее? Дерзко? Вызывающе?

– Сексуально.

Одно слово. Десять букв. И я замираю. Наши глаза сталкиваются в безмолвном диалоге. И сквозь этот диалог я отчетливо слышу свой голос.

Не увлекайся им, Эва.

Плохая идея. Очень плохая. Но такая приятная.

Она будоражит. Заставляет сердце биться чаще.

Отдергиваю себя и разрываю зрительный контакт. Мы оба переминаемся с ноги на ногу, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Элиот прочищает горло и открывает для меня заднюю дверь машины. Проскальзываю внутрь и обнаруживаю водителя. Элиот садится рядом со мной, и машина тут же трогается с места.

– Ты меня снова удивила. – слышу его голос.

Отворачиваюсь к окну, чтобы он не заметил мою улыбку.

– В особенности, когда поцеловала.

Эм, да, кажется, мы это не обсуждали. И кажется, я снова сбежала. Сбежала и старалась не попадаться ему на глаза. А потом получила от него сообщение с приказом быть готовой к вечеру.

– Ты ведь тоже меня поцеловал. – пожимаю плечами. – Так что один-один.

Он усмехается.

– Мой не считается. То был не поцелуй.

Невольно перевожу на него взгляд.

На его губах появляется темная, дьявольская улыбка. Он смотрит на водителя, а потом наклоняется ко мне и шепчет у самого уха.

– Если бы я поцеловал тебя по-настоящему, Эва Уоллис, ты бы не согласилась быть моей фальшивой невестой.

По коже ползут мурашки, а внизу живота образуется тяжесть.

– Это почему? – в моем голосе появляется вызов.

– Потому что, – его пальцы касаются моей руки и скользят выше, вызывая приятную дрожь. – Тебе бы захотелось большего. А я могу предложить только секс без обязательств. И тут нашему договору пришел бы конец.

Поворачиваю голову, и едва не касаюсь его носа своим. Рука на моей замирает.

– Ты так в себе уверен? – спрашиваю, бросив невольный взгляд на его рот.

Не увлекайся, Эва.

Но это так…ново, захватывающе, волнующе.

Элиот резко отнимает руку и отстраняется, уставившись взглядом в окно.

– Я не стану тебе ничего доказывать, даже если бы хотел. – бросает он без единой эмоции в голосе.

У него такой красивый профиль. Огни ночного Парижа переливаются на его лице, создавая целую палитру разных красок. И я знаю, что придя домой, снова буду писать. Не тот портрет в стиле Эден, который так и не смогла закончить. Другое.

– Почему? – слышу свой шепот.

– Потому что ты, Эва, заслуживаешь только самого лучшего. Того, кто сможет подарить тебе нечто большее, нежели оргазмы.

Вот только проблема в том, что я хочу этого. Хочу испытать все, о чем рассказывают эти герои в книжках, которые не перестаю читать.

Гореть.

Сгорать.

И возрождаться вновь.

Хочу дышать полной грудью и чувствовать себя желанной. Хочу всего, что он может мне предложить. Знаю, он из тех, кто умеет разрушать так же хорошо, как и создавать. Но я согласилась на эту сделку, потому что в глубине души знаю, что готова к переменам. Готова.

Не увлекайся.

Я готова узнать, какого это быть тем, кого желает такой, как он. Мое сердце не разбивали раньше, так что мне нечего опасаться. Вопрос лишь в том, готов ли он.

– Мы оба на это согласились. – озвучиваю вслух свои мысли. – А значит, не только я могу захотеть большего.

Он упрямо смотрит только перед собой. Его кулаки сжимаются на коленях.

– Посмотри мне в глаза и скажи, что не боишься этого. – прошу я.

Машина останавливается. Элиот все еще не смотрит на меня. Если думает, что я здесь единственная, чье сердце можно разбить, то он ошибается.

– Танго танцуют двое, Элиот. – бросаю ему и выхожу из машины.

Сердце в груди отчего-то бьется быстрее. Прикладываю к нему руку, ловя ртом воздух. Откуда-то доносится приглушенная музыка и смех. Надо же. Я что сейчас была дерзкой? Я? Черт возьми.

Только делаю шаг вперед, как кто-то хватает меня за руку, дергая назад. Не успеваю опомниться, как уже зажата между машиной и Элиотом. Сердце ударяется о ребра, выбивая кислород из легких.

– Хорошо. – выдыхает он, проталкивая свое бедро между моих ног. – Будь по твоему, Уоллис. Давай станцуем.

Опустив одну руку мне на шею, а вторую на талию, Элиот Бастьен притягивает меня к себе и впивается в мой рот. Вдоль позвоночника проносится бешеный разряд, оживляя каждую клеточку моего тела. Из горла вырывается стон, и Элиот ловит его, раздвигая языком мои губы. Его бедро поднимается выше, надавливая на уже пульсирующий клитор через джинсы, и я вздрагиваю всем телом, хватаясь за него обеими руками.

Он буквально вдавливает меня в машину. Чувствую, как его пальцы на моей талии забираются под тонкую ткань топа, оставляя после себя ожог. Элиот скользит ими выше, проводя большим пальцем по моим ребрам. И этот нежный жест так сильно контрастирует с грубым влажным поцелуем, что начинает кружится голова. Мне не хватает воздуха. Пульс неистово колотится в ушах, заглушая все вокруг.

Икар однажды подлетев слишком близко к солнцу, спалил свои крылья.

Невольно трусь о его бедро, но Элиот вдруг резко отстраняется, полностью отпуская меня. Приходится прислониться к машине спиной, чтобы удержаться на ногах. Они дрожат. Надо же. Вау.

Что это, мать твою, вообще было?

Мы оба смотрим друг на друга, тяжело дыша. Нам обоим сейчас не хватает кислорода. Поэтому молчим, только и можем, что смотреть. И на этот раз это похоже на противостояние. На борьбу. На игру «кто кого».

– Кто влюбиться первым, проиграл. – бросает он едва различимым шепотом.

Я киваю.

– Правила?

– Никаких правил.

Снова киваю. Он ухмыляется, расправляя плечи.

– Надеюсь, завтра ты не пожалеешь о своем решении. – подмигивает. – Ну, когда протрезвеешь.

На этих словах он разворачивается и уходит.

Да, Икар спалил свои крылья, но феникс, сгорая, возродился лучшей версией себя.

Отталкиваюсь от машины и на трясущихся ногах плетусь за Элиотом Бастьеном. Ни за что не признаюсь ему, что протрезвела еще в машине.

12 Эва

Внутри небольшого коридора громко играет музыка. Бит попадает в ритм моего колотящегося сердца. Сигаретный дым проникает в легкие. И я благодарю бога за то, что здесь приглушенное освещение, потому что как никогда раньше мне хочется спрятаться, затеряться. Упрямо смотрю только в спину Элиота перед собой. Смотрю только на него, стараясь не думать о людях вокруг. Стараясь не чувствовать мимолетные взгляды на себе. И вот уже шрамы снова обжигают кожу. Топ кажется слишком открытым, а джинсы обтягивающими…Может, к черту? Может, в другой раз? Меня никто не держит. Могу уйти в любой…

Не оборачиваясь, Элиот вдруг протягивает мне руку, и я понимаю, что впереди зал. Зал, полный людей. Толпа. Я замираю в проходе, и Элиот тоже. Он словно чувствует меня за собой, хотя ни разу так и не обернулся.

Бит стучит в ушах вместе с бешеным пульсом. Синие огни переливаются, смешиваясь с белыми. Буквально вижу эту картину перед глазами. Вижу целый океан людей. Танцующих, целующихся, смеющихся. Точно в замедленной съемке. А в самом центре, на пороге этого другого, неизвестного мне мира, он. Он, объятый тенями и светом. Стоит, протянув мне руку. Стоит, приглашая. Стоит, защищая, становясь этим временным щитом между мной и неизведанным.

В моем случае любые сомнения приводят к еще большим сомнениями. Поэтому моя рука почти не дрожит, когда я вкладываю ее в руку Элиота. Теплые пальцы сжимаются вокруг моих, и он не раздумывая делает шаг вперед, держа меня, как можно ближе к себе. Цепляюсь свободной рукой за его рубашку, и он тут же обвивает мои руки вокруг своей талии так, словно мы на долбанном мотоцикле. Словно мы мчимся через город с ветром, а не проталкиваемся сквозь толпу людей. Прижимаюсь щекой к его спине в местечке между лопаток и чувствую, как напряжение натягивает его мышцы струной. Чувствую его руки поверх своих. Чувствую его тело. Горячее. Сильное. Наполненное жизнью. Мы проходим через толпу. Проходим мимо бара. Мимо танц-пола. Когда Элиот останавливается, я не хотя отстраняюсь. Становится невыносимо жарко, и я почему-то не могу смотреть ему у глаза, хотя очень хочется.

Кто первый влюбится, тот проиграл.

Что за глупая игра? Зачем я согласилась?

Встряхиваю головой и подхожу ближе к кабинке, где нас уже ждет Дана. Перед ней на столе несколько шотов и коктейлей. Отлично. Как раз то, что нужно.

Элиот опускается на диван напротив своей подруги, а я, немного подумав, рядом с ней. Чем дальше от Бастьена, тем лучше. Он вдруг начинает смеяться, запрокинув голову назад. Вот же придурок. Дана переводит на меня вопросительный взгляд, но я только пожимаю плечами. Да, возможно, Элиот научился читать меня точно так же, как и я его. Ну и что с того?

Дана протягивает мне один из шотов насыщенного красного оттенка, и я с благодарностью принимаю его.

– Не обращай на него внимания. – кричит она мне. – Элиот засранец.

– Даже не представляешь какой. – отвечает ей Элиот и подмигивает мне.

Я залпом осушаю первый шот. Алкоголь обжигает горло, но сладкий ягодный вкус гасит его, оставляя приятное послевкусие. Дана повторяет за мной, а Элиот просто наблюдает за нами.

Мы продолжаем пить под трек I love it – Icona pop feat Charlie XCX.

Жар разливается по венам, заставляя голову слегка кружиться, а разум опустеть. Пятый по счету шот Дана предлагает выпить на брудершафт. Я соглашаюсь. Брови Элиота удивленно взлетают вверх, но он не сводит с меня глаз, когда я опрокидываю рюмку и подаюсь вперед к Дане. Без малейших колебаний девушка убирает волосы с моего лица и притягивает к себе за шею. Ее губы мягкие. Со вкусом карамели и алкоголя. По коже бегут мурашки от необычности ощущений. Она всасывает мою нижнюю губу, а затем прикусывает. Когда отстраняется, мы смотрим друг другу в глаза мгновение, а потом начинаем смеяться. Я решаю, что мы подружимся.

Дана рассказывает мне о том, как они с Элиотом подружились в школе. Оказывается, поначалу они друг друга на дух не переносили. Элиот считал Дану высокомерной, а она его лицемерным. И они не боялись пнуть друг друга посильнее при каждой встрече. Но все изменилось на одной нелегальной вечеринке в старших классах. Кто-то вызвал полицию, несовершеннолетних начали забирать в участок, и Элиот с Даной не успев сбежать, спрятались в кладовке. Обоим нельзя было попадаться, Дане из-за отца ублюдка (ее слова, не мои), а Элиоту из-за стипендии, которую могли забрать. Так они и просидели в той комнате всю ночь, а когда вышли, все изменилось.

– Он рассказал мне столько своих грязных секретов в ту ночь, что ему попросту пришлось стать моим лучшим другом. – поднимает Дана рюмку и тут же опрокидывает.

Элиот закатывает глаза.

– Это ты не затыкалась пол ночи, рассказывая обо всем дерьме, которое так мечтаешь изменить в своей идеальной жизни.

Дана жестом просит его захлопнуть варежку, и я невольно прыскаю от смеха. Очень забавно наблюдать за ними. Они собачатся точно брат с сестрой.

– А знаешь, что он сделал, когда я познакомила его со своей мамой? – возмущается Дана, и я качаю головой. Элиот на мгновение прикрывает глаза так, словно мысленно готовится к следующим словам подруги.

Мне бы тоже не мешало подготовиться, потому что она выдает:

– Трахнул ее. В том же номере, где я спала буквально за соседней стенкой.

Мой рот распахивается, и Дана вручает еще одну рюмку. Опрокидываю ее залпом. Вау. Это…вау. Смотрю на Элиота во все глаза, но он лишь пожимает плечами и делает глоток своего виски.

Поворачиваюсь к Дане и шепчу ей на ухо.

– Мы заключили еще одну сделку. – признаюсь ей. – Кто первый влюбится, проиграл.

Ее лицо вытягивается. Она переводит взгляд на Элиота, потом снова на меня.

– Он предложил? – спрашивает она, наклонившись ко мне.

Я киваю, и она берет еще по два шота, один протягивает мне.

Элиот щурится, как будто бы напрягшись от того, что мы шепчемся без его участия. Дана обдумывает мои слова. Отчего-то мне важно, что именно она скажет. Наверное, мне нужно хоть какое-нибудь предостережение. Вроде «лучше остановись сейчас, пока не поздно». Она ничего подобного не говорит. Напротив.

– Ты ему нравишься. – чокается со мной. – Иначе не привел бы сюда.

Мы пьем и берем еще по шоту. Я хмурюсь. Не могу понять, как приход сюда связан с тем, что я нравлюсь Элиоту.

Дана замечает смятение на моем лице и поясняет:

– Элиот просто так никого не впускает в свою жизнь.

Легче не становится, и Дана добавляет:

– Это его любимое место. – шепчет мне на ухо. – Так что ты ему определенно нравишься. Хотя бы как человек. А вот как девушка, это уже другой вопрос…

Она отстраняется, и мы снова пьем, закусывая сладким шоколадом. В голову снова врезается тот поцелуй. Если бы я не нравилась Элиоту как девушка, поцеловал бы он меня так?

Поднимаю на него взгляд.

Да. Он бы мог поцеловать кого-угодно и как-угодно, если бы хотел этого. А он хотел. Хотел доказать свою правоту. Черт возьми. Во что я на самом деле ввязалась?

К нам подходит красивый парень, и Дана замирает. На губах Элиота в свою очередь растягивается широченная довольная улыбка.

Незнакомец кивает нам и опускается на диван рядом с Элиотом.

– Рафаэль. – поясняет Дана, отвернувшись от парней. – Мой бывший, который оставил меня на три года со своим братом близнецом, с которым я спала и работала.

Снова раскрываю рот. Нам приносят еще шоты.

Мы пьем. Дана продолжает рассказывать:

– Его брат Тристан сейчас женат на нашей общей подруге Эмме, а Рафаэль отчаянно пытается стать мне больше, чем просто другом.

Пьем еще.

– Он даже написал книгу о нас. «Когда мечты утопали в реальности».

Я читала эту книгу. Так это Рафаэль Ревиаль. Вау. Смотрю на него во все глаза, но он не сводит глаз с Даны, которая вообще старается не поворачивать голову в сторону парней. Перевожу глаза на Элиота. Он пожимает плечами, не скрывая своего веселья.

– Я читала. – бросаю Дане. – В смысле, книгу про вас. У меня даже дома есть экземпляр с его автографом.

И мне очень понравилось. Там столько любви, столько страсти. Если кто-нибудь будет испытывать ко мне хотя бы частичку того, что в той книге, я умру счастливой.

– А я не читала. – сообщает мне Дана, и мы пьем еще. – Как думаешь, может, стоит показать им, что они упускают?

Я сразу же соглашаюсь, но не совсем понимаю с чем. Дана кивает в сторону танц-пола. Ох, танцы. Думаю, я бы смогла. Хотя никогда не делала это раньше. Присматриваюсь к толпе. Люди размываются перед глазами в ярких сине-белых огнях. Это хорошо. Туман в голове это хорошо. Перевожу взгляд на Элиота. Не знаю зачем, но он ведь мой учитель, как ни как. И сейчас мой учитель качает головой.

– Не стоит. – перекрикивает музыку, подавшись вперед.

И почему то теперь эта идея кажется мне еще привлекательней. Я хватаю Дану за руку и поднимаюсь на ноги. Мир вращается, но я иду вперед. Иду в толпу. Иду в эти мигающие огни. Они уносят меня вместе с собой. И вот я уже танцую. Танцую в самой гуще толпы. Рядом с незнакомцами, чьих лиц не видно. Бит стучит где-то в груди, отдаваясь эхом во всем теле. Отбрасываю волосы назад и начинаю покачивать бедрами, прикрыв глаза. Позволяя миру вращаться. Позволяя музыке вести меня.

Сексуальная.

Звучит голос Элиота в моей голове. И сейчас я ему верю. Верю каждой клеточкой своего тела, каждой клеточкой своей души.

Ты красивая.

Едва ли он знал, что до него ни один мужчина не говорил мне этих слов.

Хорошо. Давай станцуем.

Этот поцелуй. Этот чертов поцелуй. Как одним поцелуем ему удалось оживить меня? Будто до этого я и не жила вовсе. Будто до этого дышала только одним легким.

Открываю глаза и сквозь пелену вижу перед собой Дану, какой-то парень обнимает ее сзади. Она прижимается к нему всем телом. Затем из ниоткуда появляется Раф и увлекает ее за собой куда-то вглубь толпы. Я остаюсь одна и снова закрываю глаза, чтобы мыслями устремиться куда-нибудь далеко. Туда, где одни конкретные руки обнимают меня, где губы целуют, а голос звучит нежно, с обещанием…

Чьи-то сильные руки опускаются мне на бедра, и я хватаюсь за них, чтобы не потерять равновесие. Откидываюсь на сильную грудь и просто продолжаю двигаться. Мои собственные конечности теперь кажутся совсем чужими. Открываю глаза, чтобы удержаться на ногах. Что?..Элиот, он там. Где-то далеко у столика. Стоит и смотрит. Но если он там, тогда, кто?..

Чьи-то незнакомые руки поднимаются выше, и я цепенею. Дыхание обрывается.

Давай же, малышка, хватит ломаться. Тебе понравиться.

Дрожь проносится по всему телу, и в горле застревает ком. Легкие сжимаются. Желчь разливается во рту, и я сжимаю горло рукой.

Не могу дышать. Не могу дышать.

Сердце разрывается в груди. Пульс так громко стучит в висках, что на мгновение мне кажется, будто голова сейчас взорвется. Пытаюсь убрать руки с талии своими дрожащими, но не выходит. Ловлю ртом воздух. Не могу дышать. Перед глазами вспыхивают черные пятна. Я зажмуриваюсь, и слезы вырываются из глаз.

Потом руки исчезают. Опора исчезает, и я падаю вперед. Но не ударяюсь.

– Эва? – слышу его крик совсем рядом.

Он держит меня. Элиот. Приоткрываю глаза. Он обхватывает мое лицо рукой, заставляя смотреть ему в глаза.

– Не могу… – бормочу, но даже своего голоса не слышу.

Не могу дышать.

Все вокруг начинает вращаться с бешеной скоростью. Элиот обхватывает меня крепче за талию и куда-то тянет. Ноги едва передвигаются. Тело не слушается. Дрожь не отступает. Легкие горят. Закрываю глаза всего на мгновение, а когда открываю снова, мы оказываемся на улице. Чувствую спиной холодную стену.

– Эва, детка, посмотрит на меня.

Но я не могу. Не могу даже пошевелится. К горлу подкатывает отвратительный ком. Пытаюсь сделать вдох, и меня выворачивает прямо на асфальт. Элиот держит мне волосы. Нежно гладит по спине.

– Все хорошо. – бормочет он странным голосом. – Все хорошо.

В глазах стоят слезы. Хочу сказать, что в порядке, но я не в порядке. Сердце продолжает биться о грудную клетку так, что мне кажется будто оно вот-вот остановится.

Выпрямляюсь, хватая ртом воздух, но кислород не поступает в легкие.

– Посмотри на меня. – просит он, обхватывая мое лицо двумя руками.

Меня трясет. Не могу. Я зажмуриваюсь.

Нужно заземлиться. Нужен якорь. Якорь. Думай, Эва. Давай же.

Стискиваю кулаки.

– Посмотри на меня. – голос становится громче, и я невольно распахиваю глаза. – Вот так, умница.

Какого цвета его глаза?

Зеленые на солнце, но карие в тени. Зеленый похож на тот, что у травы после дождя. А коричневый точь-в-точь кора дерева.

– Дыши. – говорит он. – Дыши, Эва. Просто дыши.

Он делает вдох, и я повторяю. Я втягиваю воздухом ртом так, будто вынырнула из воды на поверхность. Цепляюсь за него, словно он мой спасительный круг. Я дышу.

– Вот так. – кивает много много раз. – Молодец. Ты молодец.

Дрожь в теле стихает. Элиот притягивает меня к себе и обнимает. Крепко. Как обнимают только, когда боялись, что потеряли. Как обнимают, когда сожалеют.

– Прости меня. Прости. – повторяет он снова и снова мне в волосы. – Прости, детка.

Утыкаюсь носом в его шею. Вдыхаю знакомый запах и прикрываю глаза.

Не знаю, за что он извиняется. Не знаю, но если он всегда будет вот так меня обнимать, я не против. Не против, чтобы он извинился еще тысячу раз.

***

Просыпаюсь от невыносимого желания убить за стакан воды. Не открывая глаз, сажусь в кровати, стараясь не делать резких движений. Медленно открываю глаза.

Твою. Мать.

Я снова в этой чертовой фотолаборатории – спальне. Это что шутка какая-то? Дежавю? День сурка? Или все, что случилось после выставки мне приснилось, и этот момент самый первый? Бросаю взгляд на тумбочку. Там снова стакан воды и таблетка. Но на этот раз нет записки. Хм. Значит, это все-таки мой второй позорный раз. Больше никакого алкоголя. Да. Так не может больше продолжаться. Третьего раза моя нежная психика просто не переживет.

Хватаю стакан и таблетку. Прохладная минералка на вкус просто невероятна. Вернув стакан на тумбочку, поднимаюсь на ноги, но морщусь от боли. Скорей бы лекарство подействовало. Делаю пару глубоких вдохов и снова открываю глаза. Только собираюсь направиться к двери, как замечаю еще одно изменение. На пробковой доске, что висит над столом, нет никаких фотографий. Совсем. Но они точно там были. Я помню. Он убрал их? Убрал из-за меня? Но я ведь уже их видела. Хотя в тот раз он не ожидал, что я окажусь в его спальне, мог просто забыть, что они там. Но не сейчас.

Элиот просто так никого не впускает в свою жизнь.

Вот оно. Дана оказалась права. Он и правда не подпускает к себе. Никого. Особенно свою фальшивую невесту. Подавив этот странный укол разочарования, выхожу из спальни. На этот раз солнечный свет не бьет так сильно по глазам. Видимо, на улице пасмурно. Совсем как у меня внутри. Серые тучи.

Иду прямиком в гостиную, собираясь спросить о тех фото, но Элиота нет. Прислушиваюсь к любым звукам. Ничего. Я здесь совершенно одна. Он оставил меня одну в своей студии?

Обвожу взглядом помещение и замечаю записку на кофейном столике вместе с моим телефоном и завтраком. Тарелка салата и апельсиновый сок. На лице невольно расползается улыбка. Подбегаю к дивану и хватаю листочек.

Уехал по делам. Сообщил Клоду, что ты будешь к обеду. Дверь можешь просто захлопнуть.

И все. Сухо и по делу. Тучи внутри становятся серее.

А чего ты еще ожидала?

Мы ведь даже еще в стадию дружбы не вошли. Почему мне вообще хочется быть кем-то особенным в жизни Элиота Бастьена? Потому что как и все запретное, его жизнь пробуждает интерес. Всегда хочется попасть на вечеринку, доступ куда только по специальным приглашениям.

Бросаю записку обратно на столик. На салат даже смотреть не могу, но вот сок с радостью выпиваю. Хватаю телефон. Ни одного пропущенного от Рори. Странно. Но зато десять от Карли. Она умоляет меня позвонить матери, потому что та спускает всех собак на нее и Оливию. Не моя проблема. Но я все равно пишу ей короткое сообщение о том, что слухи о помолвке правда. Пусть делает с этой информацией, что хочет. В конце концов мы уже пустили слухи по Роше.

Вызываю себе такси и только потом понимаю, что на мне вчерашний топ. Черт. Я не могу выйти в нем на улицу. Уж точно не днем. Так. Надо подумать. Чем можно прикрыться? Бросаю взгляд по сторонам. У него тут даже пледа никакого нет. Вот же…Стоп. Перевожу взгляд на дверь в коридор. Я могла бы позаимствовать одну из его футболок. Вряд ли он будет против. Верно? В конце концов я его невеста. Фальшивая, но все же невеста.

Такси подъедет через десять минут, так что я быстренько умываюсь и чищу зубы, обнаружив свою щетку на том же месте, где оставила ее. Хм. Он ее не выбросил.

Ну и что?

Это ничего не значит.

Выбросив все ненужные мысли из головы, пробираюсь в спальню с шелковыми простынями. В фотолаборатории нет никаких шкафов, а здесь я в последний раз заметила…Да. Комод из темного дерева прямо напротив кровати. Открываю первый ящик, но тут же захлопываю его. Нижнее белье. И не только. Наверное, не стоит думать, для чего ему меховые наручники. Да.

Просто не думай об этом, Эва.

Поздно. Картинки уже в моей голове. Слишком много картинок….

Открываю второй ящик. Бинго. Достаю первую попавшуюся футболку. Черная. Довольно свободная. Натягиваю ее на себя прямо поверх топа. Рукава чуть ниже локтей. Идеально. И пахнет она Элиотом.

Об этом тоже не думай.

Не думаю. Почти не думаю.

Возвращаюсь в гостиную, хватаю телефон и выбегаю из квартиры.

Дома меня ждет Аврора. Все еще. Видимо, сегодня решила устроить себе выходной.

– Как прошло? – спрашивает она с порога, осматривая меня с ног до головы.

– Не спрашивай. – швыряю телефон на диван и мчусь в спальню. Аврора следует за мной. – Ты погуляла с Молли?

– Погуляла. – с нетерпением отвечает она, пока я снимаю с себя футболку Элиота.

– Спасибо. Кстати, – останавливаюсь на пути в ванную. – Ты вчера мне ни разу не позвонила. Не похоже на тебя.

Она хмурится, сложив руки на груди.

– Ты о чем? Я звонила, часа в три ночи, когда ты так и не пришла домой. Но трубку взял Элиот, сказал, что ты перебрала и сегодня останешься у него.

– А ведь мог бы отвезти домой. – бормочу вслух.

– Что там у вас произошло?

Вздыхаю зажав переносицу двумя пальцами.

– Он поцеловал меня. – тихо говорю и поднимаю взгляд на подругу. Удивленной не выглядит. – Потом я танцевала с каким-то парнем.

Ее карие глаза округляются.

– А потом у меня случилась паническая атака, и Элиот снова наблюдал за тем, как меня выворачивает на тротуар.

Рори морщится, и я издаю стон.

– Ага, та еще ночка.

Иду в ванную и захлопываю дверь прямо перед носом Авроры. Она явно не собиралась прекращать допрос. Но рассказать мне вообщем-то больше нечего. Разве что тот небольшой моментик, когда я поцеловалась с Даной Эдвардс. Снимаю с себя одежду. Но этого не стоит рассказывать Рори. Иначе она точно попытается поцеловать меня. Просто, чтобы какая-то там Дана не была единственной.

– Если бы не знала, что ваши отношения фальшивые, – слышу ее голос за дверью. – То решила бы, что вы и правда пара.

В этом то и проблема.

Встаю под струю почти обжигающего душа.

Все, что делает Элиот…Я уже знаю, что он никогда не станет делать что-то просто так. Его утренняя забота, завтрак, как и чай после того, как он поцеловал меня в первый раз. Он чувствует вину за то, что произошло со мной вчера. Я отчетливо помню, как он просил прощения. Единственное, что мне нужно делать – это оставаться ко всему равнодушной, трезво оценивать его поступки. И как бы сильно меня не тянуло к нему, не впускать глубоко в сердце.

Но.

Но разве у меня вообще есть выбор?

Давай станцуем.

Вчера я была готова ко всему, что он может мне предложить. Была готова сгореть. Забавно, как при свете дня неминуемо возвращается страх. Но так уж ли это страшно влюбиться? Такая уж ли эта высокая цена за то, чтобы прочувствовать на себе все эти новые эмоции?

Кто первый влюбиться, проиграл.

Так уж ли это ужасно? Проиграть?

Не знаю, но я слишком долго провела в небытие. Так что пусть все идет своим чередом. Пройдет месяц, и Элиот Бастьен вообще может уйти из моей жизни навсегда. Никогда не знаешь, для чего тебе дан человек, пока он не исполнит свое предназначение. Пока он не запустит новый виток в веренице множества разных событий. Не хочу бояться того, что еще не произошло. Не буду бояться. Пусть на это раз боится он. Ведь это его сердце однажды уже разбивали.

***

В итоге я приезжаю в компанию после обеда. Элиота нигде нет, что не удивительно, ведь он не любит офисы. Клод явно недоволен, но не выказывает это самое недовольство открыто. Хорошо. Иначе я не смогла бы объяснить, почему вообще так сильно опоздала. Все, что могу – это усердно работать, чтобы показать, что мне не плевать. Именно поэтому практически до самого вечера мы с ним бок о бок проводим в его кабинете без каких-либо перерывов.

– Смотри, – он показывает мне эскизы платья, над которым мы работали последние два дня. – Что если сделать декольте глубже? Так будет выразительней.

– Да, но тогда рисунок исказится. А мы ведь делаем акцент на нем.

Я предлагаю ему другой вариант. Он вносит свои правки, и весь эскиз идет в урну.

Мы начинаем заново.

Работа забирает все мои мысли.

Всего двенадцать платьев, двенадцать месяцев. Готово уже восемь. Осталось четыре. Над двумя работаем мы, над остальными Рина, Элис, Роб и Стелла. У нас есть еще только неделя, чтобы закончить, потому что потом эскизы отдадут на производство.

– Нужен перерыв. – выдыхает Клод, откидываясь на спинку дивана.

Смотрю на часы на экране смартфона, рабочий день почти подошел к концу. Надо же, я и не заметила. Желудок немного ноет, но не страшно. Я привыкла проводить по семь-восемь часов у мольберта без перерыва. Потерплю еще немного и можно домой.

– Я принесу тебе кофе. – предлагаю Клоду и поднимаюсь на ноги.

– Спасибо. – кивает, прикрыв глаза рукой.

Выглядит он просто ужасно. Поверить не могу, что еще несколько дней назад не могла даже пяти минут находиться с ним в одном пространстве. Оказывается, он такой же человек, как и я. Он устает, боится, злится, радуется. Совсем как я. Ни за что не признаюсь Элиоту, что его урок помог мне. Как только я увидела в Клоде де Шаре обычного смертного, бабочки в животе умерли. Одна за другой. Я все еще считаю его очень привлекательным мужчиной, но…я не хочу, чтобы он целовал меня, не хочу, чтобы касался. Вот так легко Элиот Бастьен убил мою влюбленность в самом зародыше. А может, это вообще была не она?

Выхожу из кабинета.

Остальные дизайнеры выглядят не лучше Клода. Нечаянно встречаюсь взглядами со Стеллой. Она ухмыляется, и я тут же отвожу глаза. Почти бегом несусь в конец коридора, на кухню. Благодаря Клоду мне пока удается избегать всевозможных контактов с другими дизайнерам. Понятия не имею, что они обо мне думают, но теперь я рада, что он сделал меня своей правой рукой. Хотя все еще не совсем понимаю, почему.

С этими мыслями прохожу на небольшую кухню. Здесь есть все необходимое для перекуса или даже полноценного обеда. Разумеется, когда все уходят в ресторан недалеко от компании, я готовлю себе еду здесь, потом пью чай с печеньем, что приношу из дома. И все в благословенном одиночестве.

Достаю чистые кружки из шкафчика, начинаю делать кофе Клоду, а себе заваривать зеленый чай.

– Делаешь кофе своему хозяину? – раздается знакомый голос в дверях. – Послушная собачка.

Вот черт. Я не успела. Но ничего. Не страшно.

Просто игнорируй ее.

Стелла проходит, обводя меня презрительным взглядом и усмехается, встав рядом со мной. Тело рефлекторно сжимается, но я не реагирую. В нос ударяет резкий аромат ее парфюма. Задерживаю дыхание.

Все хорошо, просто игнорируй.

Возвращаюсь к напиткам. Концентрируюсь на механических движениях. Ставлю чашку в кофеварку и нажимаю кнопку.

Все хорошо. Хорошо. Она ничего тебе не сделает. Ты уже не в школе.

– Думаю, он и нанял ее только, чтобы кофе варить. – еще один голос.

Дина. Она входит, поправляя свои светлые волосы, и садится за стол прямо за моей спиной.

Все хорошо.

Достаю коробку с чаем.

– Послушная серая мышка. – шепчет Стелла у моего лица. – Видимо, Элиоту стало скучно, и он решил, скажем так, разнообразить.

Дина хихикает.

Почему твоя сестра такой фрик, Оливия? Ее в детстве роняли, что ли?

– Думаю, дело в деньгах. – отзывается Дина. – Ты знала, что эта из богатой семьи? Наверное, поэтому она привлекла его внимание.

Она даже в детстве была пришибленной.

– Подожди, – возражает Стелла. – Может, она просто делает отпадный минет?

Раздается хлопок прямо рядом со мной, и я вздрагиваю, резко втянув ртом воздух. Стеллу это забавляет. Она начинает посмеиваться рядом со мной.

Облако ее парфюма душит.

– Спорю, Элиоту нравится засаживать ей член по самые гланды. – подается ко мне, и я чувствую ухом ее теплое дыхание. – Он просто зверь в постели.

Дина за моей спиной смеется. И этот смех липнет ко мне, точно грязь. Уносит во времена, когда я только и могла, что опускать голову. Уносит туда, где даже родная сестра не вставала на мою защиту. Я была одна. Всегда была одна.

Дрожь охватывает все тело. Не сразу получается открыть пакетик чая.

Дыши, Эва. Надо дышать.

– Надеюсь, ты не решила, что он и правда любит тебя? – фыркает Стелла, пытаясь заглянуть мне в глаза. – Элиот не заводит серьезные отношения. Все это знают. Он трахается. Много и часто. А когда ты ему надоедаешь, переходит к другой.

– А он тебя уже трахнул? – вдруг спрашивает Дина. – Может, поэтому и сделал предложение? Ты что не даешь до свадьбы?

Стелла смеется. Звонко. Громко.

Дыши, дыши.

Чайник начинает закипать. И этот свист эхом отдается в моих ушах.

– У меня есть еще одна теория. – снова хлопает в ладоши Стелла. – Ты знала, Дина, что Элиот как-то встречался с Селин?

– Ааа. – наигранно восклицает Дина. – Так он сделал предложение этой, чтобы позлить Селин? Ну, теперь все сходится. Стой, нет. Не все. Это же Клод нанял ее.

– Вряд ли из-за таланта.

Наливаю воду в кружку, но из-за того, что руки трясутся, лью мимо. Черт.

– Вот видишь, она даже кофе нормально приготовить не может.

Почему ты просто не можешь быть нормальной?А?Ненавижу, что ты моя сестра.

Они начинают обе смеяться, пока я судорожно вытираю стол тряпкой, нечаянно задеваю кружку и та падает на пол, разбиваясь вдребезги. Смех становится громче. В горле нарастает ком.

Ты не будешь плакать, Эва.

Сажусь на корточки, чтобы собрать осколки, и замечаю кого-то на пороге. Медленно поднимаю глаза. Элиот. На мгновение становится легче дышать. Вот только…он ничего не делает. Ничего не говорит. Просто стоит там, прислонившись к косяку, и смотрит. В глазах пустота. Черная дыра. Словно его здесь и нет вовсе.

Сглатываю ком в горле и хватаюсь за первый осколок. Тот больно вонзается под кожу, разрезая ладонь. Капля крови падет на кафель. Прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать подступающие слезы, и зажимаю порез другой рукой. Вижу, как Дина проходит мимо. А Стелла наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Он стоял здесь все это время. Видимо, твой жених согласен с нами.

Нет.

Не может быть.

Он слышал все, что они мне говорили, но молчал?

Медленно поднимаюсь на ноги и наблюдаю за тем, как Элиот пропускает Стеллу. Спокойно. Будто она не говорила мне всех этих мерзостей.

Поверить не могу. Почему я вообще решила, что он станет меня защищать? Я ему никто. Мы даже не друзья. Но это все равно…больно. Больно настолько, что слезы одна за другой начинают стекать по щекам. Я думала, что уже испытала всевозможные виды боли. Думала, меня уже нечем удивить. Но это…Я настолько ошарашена этим, что даже не замечаю, как Элиот подходит ко мне, как берет меня за порезанную руку и рассматривает рану.

Резко втягиваю ртом воздух и выдергиваю руку.

– Не трогай меня.

Он снова хватает меня за руку, но избегает смотреть мне в глаза.

– Ты злишься на меня, хотя должна была разозлиться на них.

– Отпусти. – вырываю руку и собираюсь уходить, но он хватает меня за локоть. – Я сказала, пусти.

Пытаюсь оттолкнуть его, но тщетно.

– Хочешь совет? – спокойным голосом произносит он, и я снова пытаюсь уйти. – Не жди, что принц спасет тебя, потому что жизнь не сказка. А я далеко не принц.

Он наконец отпускает меня. И я вылетаю в коридор. Слезы потоком стекают по щекам.

Какой же он…Черт возьми. Он даже не понял, что сделал.

Просто я такой.

Мудак.

Да. Просто я мудак.

Вот, в чем основная проблема всех женщин. Мы придумываем себе то, чего нет. Мы старательно игнорируем даже прямые намеки, потому что хотим верить в сказку. Хотим верить в то, что мы особенные для тех, кого считаем особенными.

Однако жизнь действительно не сказка. Она просто сука, которой на тебя плевать.

13 Элиот

Достаю щипцами черно-белое изображение и встряхнув, прикрепляю на веревку к остальным. Не знаю, зачем вообще сделал эти снимки. Едва ли это нормально снимать спящего человека. И тем не менее я сделал это. Сделал, а потом сбежал. Хотя если подумать, это был не побег. Меня попросили помочь в одном из ресторанов Эммы и Тристана, сделать пару красивых кадров для пиар компании. Они друзья, а друзьям я редко отказываю. Такое себе оправдание, конечно. Знаю. Но другого объяснения у меня нет. Я просто…не хотел, чтобы Эва злилась. Это ведь я повел ее в тот бар, я не стал останавливать, когда она пошла на танц-пол, я не пошел с ней. Из-за меня она напилась в хлам. Из-за меня пережила паническую атаку. Забавно. Я не хотел, чтобы она злилась, но в итоге она не просто разозлилась, я еще и до слез ее довел.

Да, я мудак. Знаю.

Но еще я знаю, что был прав в том, что не стал вмешиваться. Эва не научится защищать себя, если кто-то всегда будет делать это за нее. Вот только, что если ее вообще никогда не защищали? Хотя эта ее подружка Аврора явно из тех, кто сначала бьет, а потом спрашивает. Тогда почему Эва…даже не попыталась защититься? Не стала уходить?

Разглядываю эти кадры перед собой, словно в них спрятаны ответы. Один точно есть.

Я идиот. Идиот, который довел девушку до слез. Нужно как-то все исправить. Хотя бы объяснить, почему я так сделал. Я же могу это сделать. Это не должно быть сложно.

Вылетаю из комнаты и прохожу в гостиную. Беру телефон в руки, но замираю. Что я напишу? Шутку? Какую-нибудь чушь? Что если она не ответит? Что если она вообще больше не захочет меня видеть?

Давай же, придурок, просто сделай это. С каких пор ты боишься женского гнева?

Набираю сообщение, но затем стираю. Бред какой-то. Привет, как дела? Серьезно? Бросаю взгляд на время. Все равно скоро ехать в компанию. Там ее и увижу. Лично все равно как-то проще. Так она хотя бы не сможет игнорировать мое природное обаяние. Да. Решено. Кидаю телефон на диван и сажусь. Открываю ноутбук. Давно пора было это сделать. Если собираюсь ей помочь, то нужно хотя бы иметь представление о том, с чем столкнулся. Набираю в гугле одно слово «социофобия».

Проходят часы. Я уже давно должен был уехать в компанию, но все еще сижу на своем диване и перевариваю прочитанное. Не знал, что это возможно, но теперь я чувствую себя еще большим мудаком.

Причинами социофобии может стать насилие, психологическое давление, как в семье, так и вне ее. Люди с таким диагнозом часто впадают в депрессию, страдают от алкоголизма и не редко заканчивают жизнь путем самоубийства.

Кретин. Я просто кретин.

Им сложно вступать в любые отношения и продвигаться по карьерной лестнице, потому что страх осуждения сильнее.

У Эвы есть подруга, значит ли это, что ее состояние не такое ужасное?

Уже легче. Но все эти люди…Это просто совершенно другой уровень для меня. Я могу купить еду в магазине. Могу недолго находиться в толпе. Пока меня никто не замечает, я в порядке.

Они слишком зациклены на том, что думают о них окружающие, боятся проявлять себя. Отсюда и заниженная самооценка.

Осуждение. Эва боится любого рода осуждения.

В голове вспыхивает то дерьмо, что Дина со Стеллой вывалили на нее. Черт. Я и правда кретин.

Откидываюсь на спинку дивана, прикрыв глаза.

Так, она сказала, что ей легче, и это думаю, правда. Она согласилась на работу в компании, поехала со мной в бар(опустим тот факт, что сначала она накидалась). Она согласилась на сделку со мной. Она старается. Это хороший знак. Это значит, что она готова к переменам. Если бы решила все отменить, то написала бы мне, верно?

Верно.

Отрываю свою задницу от дивана и еду в компанию. Мне срочно нужно с ней поговорить.

Первым делом иду в офис дизайнеров. Разумеется, Эвы тут нет. Но все присутствующие вдруг разом замолкают, стоит мне переступить порог.

Убираю руки в карманы брюк и ухмыляюсь.

– О чем болтаете?

Ответа нет. Элис с Риной утыкаются в экраны своих компьютеров, хотя еще минуту назад громко смеялись над чем-то.

– Неужели меня обсуждаете?

Со стороны дивана раздается фырканье. Роб. Не поднимая глаз от своего планшета, он продолжает рисовать. Стелла рядом с ним подавляет улыбку.

– Чем обязаны твоим визитом? – протягивает она, покачивая своей длинной загорелой ногой.

Послушная серая мышка. Видимо, Элиоту стало скучно, и он решил, скажем так, разнообразить.

Медленно закрываю за собой дверь, не сводя глаз с той, что так красива снаружи, но совершенно уродлива изнутри.

Может, она просто делает отпадный минет?

Я из тех людей, кто не вмешивается в чужие драмы. Кто не устраивает свои. Мне глубоко плевать на то, что именно обо мне думают, что говорят.

Спорю, Элиоту нравится засаживать ей член по самые гланды. Он просто зверь в постели.

В моей жизни давно не было тех людей, кто нуждался бы в моей помощи, в моей защите. Не было со времен школы. Не знаю, может, я просто-напросто разучился быть неравнодушным.

Элиот не заводит серьезные отношения. Все это знают. Он трахается. Много и часто. А когда ты ему надоедаешь, переходит к другой.

Мне и правда насрать на то, что эта девушка обо мне думает. Но я вдруг понимаю, что дело не в том, что она сказала, а кому. Вдруг впервые за долгое время я понимаю, что мне не плевать.

Перевожу взгляд со Стеллы на Роба.

– Скажи, Роб, ты любишь минеты?

Его темные брови сходятся на переносице. Он наконец поднимает на меня глаза. И не только он. Остальные тоже. Люблю привлекать внимание. Этого у меня не отнять.

– Вот я люблю. – сообщаю, широко улыбнувшись, и снова смотрю на Стеллу. – Особенно горловые.

Девушка напрягается, а Роб переводит взгляд с меня на нее. Потрясающее зрелище.

– Думаю, Стелла могла бы с радостью организовать мне один.

Роб подрывается на ноги, отбросив планшет на диван.

– Какого хрена, чувак? – вопит он, направляясь в мою сторону.

– Еще один шаг, чувак, и я перестану быть таким милым.

Не знаю, что именно он замечает в моих глазах, но замирает на месте, стиснув кулаки. Слегка улыбнувшись, снова смотрю на Стеллу. С ее лица слетают все краски.

– Ну так что, ты согласна? – бросаю взгляд на свои воображаемые часы на запястье. – Думаю, прямо сейчас меня бы вполне устроило. Пойдем?

– Что ты несешь? – уже орет Роб, покраснев.

– Элиот. – пытается отдернуть меня Рина.

Почувствовав защиту со стороны, Стелла расправляет плечи и поднимается на ноги.

– Не пойму, зачем ты все это мне говоришь? – обиженно хлопает ресницами.

Вау. А она хороша. Моя улыбка становится шире.

– За тем, что я обожаю минеты. – подмигиваю. – Как никак я зверь в постели. Трахаюсь ежедневно. А ты, как я слышал, не прочь отсосать любому желающему. Или я неправ?

Последняя реплика наглая ложь. Но и она солгала Эве. Мы квиты.

Указываю на нее с Робом.

– Подожди, а у вас разве не свободные отношения? Хм. – поджимаю губы. – Тогда почему ты сосала тому парню в кабинке туалета три дня назад?

Элис с Риной издают ошарашенные звуки, и с лица Стеллы стирается былая уверенность. Роб переводит на нее взгляд, полный сомнений.

– Он бред несет. – выпаливает Стелла, оправдываясь. – Просто мстит за свою невесту.

Думаю, можно еще подлить масла.

– Как же его звали? – стучу пальцем по губам, задумавшись. – Люк? Лютьен? Лю…Лю…

Робу хватает двух секунд, чтобы сложить два и два.

– Ты сосала Люсьену? – теперь весь его гнев направлен на Стеллу.

– Ахренеть. – весело шепчет Элис.

– Точно. – щелкаю пальцами в воздухе. – Люсьен. Спасибо, чувак. А то я никак не мог вспомнить его имя. Он, кажется, местная модель.

Снова обращаюсь к Стелле.

– Ну так что, минет по-быстрому? Да? Нет?

– Иди нахрен, Элиот. – выплевывает Стелла.

Я пожимаю плечами.

– Ну нет, так нет.

Только разворачиваюсь и хватаюсь за дверную ручку, как понимаю, что забыл еще кое-что. Снова оборачиваюсь.

– Кстати, совет на будущее. – обвожу каждого взглядом, особенно Рину с Элис. – Можете продолжать обсуждать Эву за ее спиной, как настоящие крысы, я не против. Но если она услышит хотя бы одно негативное слово в свой адрес, я достану все ваше грязное белье и разбросаю по углам этого дивного места. Обещаю, вонь будет стоять такая, что единственным шансом избежать ее будет увольнение.

Теперь все.

Я покидаю кабинет с глубоким чувством удовлетворения и открываю дверь напротив. Черт, и здесь ее нет. Только Клод. Как всегда в мыле из-за всей этой работы, что свалила на него его дорогая сестренка.

– Где Эва? – вместо приветствия спрашиваю, и он хмурится.

– А ты не знаешь? Она сегодня придет. Сказала, что поработает вне офиса.

Твою мать.

Выхожу из кабинета и тут же достаю телефон. Набираю Эву. Гудки. Гудки. Снова гудки. Потом меня перебрасывает на голосовую почту. Пробую снова. Глухо. Так и знал.

Из кабинета рядом раздается крики. Роб орет на Стеллу, а Рина с Элис пытаются их обоих успокоить. В голову закрадывается мысль о том, что Эва бы такое не одобрила. Не знаю, почему, но думаю, ей бы не понравилось то, что я сказал Стелле. А все почему? Потому что она лучше меня. Намного лучше.

– Элиот. – окликает меня Селин, направляясь в мою сторону с другого конца коридора. – На пару слов.

– Прости, не могу. – показываю телефон. – Дела.

Сначала мне нужно наладить отношения со своей сбежавшей невестой. Селин может подождать.

Разворачиваюсь и выхожу из компании, попутно игнорируя Дину, с которой, между прочим, раньше всегда был мил.

По пути к себе домой снова пытаюсь набрать Эву. Черт, я еще ни одной женщине так много не звонил. Уж точно не со времен Селин. Мне нужен план. В теории я знаю, где она может быть, но не могу вот так просто заявиться к ней. Не могу просто извиниться. Особенно, когда не уверен в том, за что вообще извиняться. За то, что поцеловал ее, когда она, очевидно, была пьяна? За то, что потащил ее в бар в качестве гребанного урока? Или за то, что не стал защищать ее? В последнем случае я не уверен, что испытываю вину. Нет. Даже так. Я не считаю себя виноватым. Я стоял там намеренно на случай, если слова перейдут в какие-нибудь действия, но я все еще убежден, что она сама должна научиться защищать себя. В конце концов через месяц меня уже не будет в ее жизни…

Какие слова вообще подобрать, когда ты хочешь сказать так много, но и в то же время не хочешь говорить ничего? Когда хочешь сделать шаг навстречу и еще два назад? Что говорят в таких случаях?

Проезжаю мимо цветочного дальше к себе в студию.

Слова ничего не значат. Поступки куда важнее. Я согласился помочь, и я помогу. Остальное спустя месяц перестанет иметь хоть какое-нибудь значение…

Из дома я забираю одну из своих пленочных камер, потом заезжаю в пару магазинов и только после наконец добираюсь до цветочного. Туда я вхожу с пакетом в одной руке и напитками в другой.

Амелия стоит за прилавком и обрезает розы. Ее синие глаза поднимаются ко мне, и приветливая улыбка тут же соскальзывает с лица.

– И вам доброго вечера. – протягиваю с улыбкой. – Прошу, скажите, что Эва у себя.

Ее взгляд падает на пакеты и чай с соком в моих руках.

– Ты уже что-то натворил, да? – неодобрительно качает головой.

Если спрашивает, значит, Эва ничего не рассказала. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

– Так, у себя или нет?

Женщина вздыхает, опустив розу на стол, и внимательно смотрит на меня, обдумывает ответ.

– Да. Она дома.

– Спасибо. – искренне благодарю я и срываюсь с места.

Лечу через весь магазин, балансируя с напитками. Толкаю задницей дверь во внутренний двор и поднимаюсь по железным ступенькам. Только на последней ступеньке до меня доходит, что я и не знаю, как попасть к ней в квартиру через обычный ход. Не знаю даже номера ее квартиры.

Только поднимаю голову, чтобы заглянуть через стеклянную дверь, как замираю.

Она.

Эва.

Она сидит на деревянном стуле у мольберта. Не знаю, что именно заставило меня замереть. Просто я вдруг перестал функционировать. Не осталось ни единой мысли, кроме одной.

Она такая красивая.

Красивая не в том примитивном смысле, о чем в первую очередь думают люди. Дело не в разрезе ее глаз или форме ее губ. Ее красота заключается в той глубине, что отражается во взгляде. В той искре, что вспыхивает, когда она говорит о чем-то, что любит всей душой. В ямочке, что появляется, когда она улыбается. Да, это важно, ведь улыбается она только искренне.

Она такая красивая.

На ней джинсовый комбинезон и короткая белая футболка. И то, и другое перепачкано в краске, но не ее руки. Потому что она не пишет, как показалось на первый взгляд, просто смотрит. Правая рука перебинтована, от чего я почему-то начинаю злиться. На себя. Возникает такое чувство, будто это только начало. Небольшой штрих на картине всего дерьма, что я еще вытворю.

Мне бы отвести взгляд, уйти и не оглядываться. Мне бы уехать, куда-нибудь подальше от Парижа. Но она такая красивая, что я продолжаю стоять. Что-то крепко удерживает мои ноги на этом самом месте у ее порога. Я словно застрял. Не могу войти, не могу уйти. Не хочу уходить и остаться не могу. Что со мной вообще не так?

Солнце так красиво играет на ее черных волосах, убранных в пучок на затылке. Пара прядей обрамляет лицо. Она так смотрит на картину, что мне становится интересно, что на ней? Почему она то хмурится, то вздыхает? Почему задумчиво прикусывает губу? Ей не нравится то, что она видит? Или просто что-то не получается?

Вот она тянется к кисти на стойке, но едва притронувшись к ней, отдергивает руку. Она не может. Не может закончить картину. Почему? О чем она думает?

Что за женщина. Без преувеличения, я не встречал подобных ей. В ней столько всего, что хватит на целую жизнь. Чтобы узнавать, разгадывать, наблюдать.

Этот дерьмовый мир ее не заслуживает, а я уж тем более…

Молли вдруг подбегает к двери, выдавая меня. Эва тут же это замечает и поворачивает голову. Наши глаза встречаются. На мгновение в ее взгляде проносится удивление, следом, она будто бы вспоминает что-то, и тут же хмурится.

Машу ей той рукой, в котором держу пакет. Уоллис не двигается с места. Просто смотрит на меня. Потом снова на полотно. Глубоко вздохнув, она поднимается со своего места и убирает холст к стене так, чтобы я даже мельком не увидел изображение. Интересно.

Только я думаю, что мне сейчас откроют, как она подходит к дивану и натягивает толстовку. Зачем? Я ведь уже видел ее шрамы. Ах, точно, тогда она была пьяна. Так что видимо, это не считается.

Только после того, как прикрыла большую часть своего тела, Эва Уоллис наконец открывает дверь, но впускать не собирается.

– Что ты здесь делаешь? – резко бросает, смотря мне куда-то в грудь.

Слегка наклоняюсь в поисках ее взгляда, но тщетно. Она упрямо отворачивается, избегая любого зрительного контакта. Почему мне это не нравится? Потому что она всегда, всегда смотрит мне в глаза.

Теперь это кажется привилегией, которую я потерял.

– Можно войти? – осторожно спрашиваю, пытаясь натянуть улыбку.

Впервые за долгое время я испытываю это странное чувство. Неловкость. Мне, мать твою, неловко.

Эва бросает взгляд на пакет и напитки в моих руках, а потом нерешительно отступает в сторону, пропуская меня внутрь.

Я прохожу в квартиру сразу, пока она не передумала, и освобождаю руки, оставив все на кофейном столике. Молли крутится у моих ног, виляя хвостом. Опускаюсь рядом с ней на корточки.

– Твоя хозяйка злится на меня. – говорю ей, почесав за ушком. – Потому что…

Потому что что, Элиот?

В действительности я понятия не имею, почему Эва Уоллис злится на меня. Могу лишь предполагать и поэтому молчу. Поднимаюсь на ноги. Беру напитки со столика и протягиваю ей.

Она тут же хмурится, сложив руки на груди. Смотрит на стаканчики, а потом поднимает на меня глаза. И мне совсем не нравится то, что я там вижу.

«Ты идиот?» – как будто бы спрашивает она.

Да, я идиот.

Поэтому пожимаю плечами и говорю:

– Чай и апельсиновый сок.

Она прикрывает рот и вздыхает. Разочарованно. Так, будто жалеет, что вообще впустила.

– Ты не пришла сегодня в офис.

Черт, а я сегодня в ударе. Нахрена я это сказал? Где это хваленное обаяние, из-за которого она должна была простить мне все грехи?

Эва закатывает глаза, выхватывает их моих рук стаканы и возвращает обратно на столик. От того, как быстро она проходит мимо, мне в нос ударяет уже знакомый ванильный аромат. Черт. Вместе с ним в голову прокрадываются совершенно неуместные мысли. Например, ее вкус или то, как она выгибалась, прижимаясь ко мне всем своим телом. Та Эва из моих воспоминаний совсем не похожа на ту, что стоит передо мной.

– Ты сбежала. – выпаливаю я, и она напрягается. Напрягается всем телом, но продолжает избегать зрительного контакта. – Просто потому что я не оправдал твоих ожиданий…

Боже, не думал, что мне будет не хватать чьего-то голоса.

Шумно вздохнув, Эва разворачивается и направляется на кухню. Я догоняю ее и перехватываю на пол пути, схватив за локоть. Она тут же вырывается, оттолкнув меня.

– Не трогай меня. – вскрикивает она, и этот крик точно удар по голове. Меня оглушает на мгновение. В том смысле, что я никогда не слышал, чтобы она вот так повышала голос. И это…это кажется таким неправильным. Неправильным, потому что такие как Эва не должны находиться в ситуациях, когда приходится кричать. Однако реальность такова, что мир не идеален. Иногда не остается иного выбора, кроме как орать во все легкие, чтобы тебя услышали.

– Вот оно. – с вызовом бросаю я. – Так ты должна была разозлиться на них, Эва. Должна была послать их нахрен. Должна была уйти, кричать, но не стоять столбом.

Зря я повысил голос сам. Это тоже неправильно. Но я не могу ничего с собой поделать.

Причина, по которой я был уверен, что поступил правильно. Причина, по которой не смог извиниться сразу. Я нашел ее.

Дело в том, что я и сам злюсь. На Эву. Злюсь на нее даже больше, чем на себя. Ведь я прекрасно знаю какого это, когда тебя смешивают с дерьмом.

Злюсь, потому что она должна была увидеть меня тогда. Должна была увидеть во мне союзника и дать отпор тем сукам. Злюсь, потому что у нее есть тот, кто за нее заступился, а у меня никого не было.

– Но это ты назвал меня своей невестой. – толкает меня в грудь. – Ты сделал хуже, чем они. – снова толчок. По еще щекам текут слезы.

Да, она снова плачет из-за меня.

– Ты унизил меня. Именно ты, а не они.

Она продолжает колотить меня. Снова и снова. Вот бы эти крошечные удары принесли мне настоящую боль.

Потому что я и правда мудак.

Хватаю ее за талию и крепко прижимаю к себе. Она вырывается, пытается снова оттолкнуть меня, но я только сильнее обнимаю ее. Ее мокрая щека касается моей шеи. Чувствую ее слезы на своем легче. Чувствую дрожь в ее теле.

Из-за меня.

Я это сделал.

– Прости. – вырывается из меня шепот, и она замирает. – Прости меня, Эва.

Как только эти слова вырываются из меня, я понимаю, что они не будут последними. Понимаю, что должен отпустить ее прямо сейчас, пока не поздно. Понимаю, но лишь прижимаю ее к себе крепче. Вдыхаю этот сладкий аромат и не собираюсь никуда уходить. Потому что я не хороший человек. Я эгоист. До мозга костей. И эти объятия нужны мне больше, чем ей.

Не знаю, может, она чувствует это, но ее руки обвиваются вокруг моей талии. И вот уже не я ее, а она меня удерживает.

Со временем ее дыхание выравнивается. Дрожь в теле исчезает. Слезы высыхают. Но даже тогда мы продолжаем стоять посреди ее гостиной, прижавшись друг к другу. Даже тогда ни один из нас не отпускает первым. Я думал взгляд интимней прикосновений. Я ошибался. Вот это интимней. Обнимать кого-то. Долго. Без слов. Без лишних движений. Просто чувствовать тепло другого человека. Может, души и находят друг друга через взгляд, но вселенные сталкиваются только путем прикосновений. Одно без другого не может быть. Я просто знаю это.

Наши вселенные с Эвой Уоллис окончательно и бесповоротно столкнулись.

– Ты прав. – вдруг говорит она мне в шею тихо-тихо.

Пытаюсь отстраниться, чтобы заглянуть ей в глаза, но она не дает, не отпускает.

– Ты прав. – продолжает она уже увереннее. – Я должна была ответить им, должна была сама постоять за себя. Но я просто не могла, понимаешь?

Ее голос вздрагивает, и я зарываюсь ей в шею, притягивая еще ближе к себе.

Почему мы не встретились раньше?

– Похожее происходило со мной в школе постоянно. Меня запирали в шкафчиках, поливали грязью. В буквальном смысле. Иногда даже били. Особенно тогда, когда я отвечала, когда пыталась защититься. Но хуже всего не это. Моя старшая сестра Оливия. Она всегда просто наблюдала и никогда не вмешивалась. Первый надлом во мне произошел не из-за других детей. Он случился из-за нее. Поэтому я…поэтому я так отреагировала на тебя, хотя прекрасно знала, что ты ничего мне не должен.

Твою мать.

На этот раз я заставляю ее взглянуть на меня. Обхватив руками ее слегка покрасневшее лицо, стираю большими пальцами остатки слез.

– Ты больше не в школе, Эва. А я, к счастью, не твоя сука сестра.

– Не говори так. – тут же хмурится она.

– Хочешь сказать, что она не сука?

– Нет, сука. Но только я могу так говорить о своей сестре.

На моих губах появляется слабая улыбка.

Да, она намного лучше меня. Намного лучше большинства людей в этом чертовом мире.

– Ладно. – киваю. – Ты боишься их? Стеллу с Диной?

– Нет. – тут же качает головой.

– Тогда…

Она вздыхает.

– Мой мозг осознает и принимает многие вещи, Элиот. Но тело, его реакции…я не всегда могу это контролировать. Так же, как и не всегда выходит отсеивать навязчивые мысли. С ними труднее всего. Это как если бы ты всю жизнь ел правой рукой, а потом тебе вдруг сказали, что нужно научиться есть левой. Понимаешь?

Киваю. Потому что понимаю. Потому что сам научился. Ну, или по крайне мере, думаю, что научился.

Эва медленно отстраняется и зачем-то даже делает пару шагов назад. Словно ей нужно пространство. Я не против. Наши взгляды снова переплетаются. Тишина повисает в этой гостиной с ароматом ванили и шоколадного печенья. Эта тишина понимающая. Уютная.

Мы можем не знать многого друг о друге, но видим, что похожи. Похожи в своей странности. В своей сломанности. Мы не кусочки одной мозаики, но кусочки двух разных мозаик, которые хорошо сочетаются вместе.

Эта мысль вызывает улыбку на моих губах. Эва тоже улыбается. Так, будто прочла мои мысли. А может, ей на ум пришло нечто более странное, и поэтому она вдруг начинает смеяться. Черт возьми, этот смех….Этот смех делает ее не просто красивой, он делает ее незабываемой.

Этот смех такой теплый, невинный. Этот смех – мелодия ее души.

Я буду скучать по нему. По ней. Когда закончится этот месяц, я буду скучать по Эве Уоллис.

14 Элиот

– Это мне? – недоверчиво спрашивает Эва, уставившись на два вечерних платья на своей кровати.

– Синее. – киваю на шелковое платье и скрещиваю руки на груди, наблюдая за ее реакцией. – Надевай синее.

Из нее вырывается короткий смешок.

– Нет. – тут же возражает она, вскинув на меня свои синие глаза.

Ладно, когда покупал эти платья, я догадывался, что заставить трезвую Эву надеть хотя бы одно из них будет той еще задачкой. Поэтому у меня был план «б», он же на самом деле и план «а».

– Уверена? – склоняю голову набок, широко улыбнувшись.

Она тут же щурится с подозрением.

– Что ты задумал?

Пожимаю плечами и падаю на кровь рядом с платьями, подперев голову одной рукой.

– Мы просто пойдем гулять. – ухмыляюсь я, играя бровями.

Она складывает руки на груди, нахмурившись.

– И ты хочешь, чтобы на мне было вечернее платье?

– Ага. – медленно киваю.

– Прости, но нет. – вскидывает руки, качая головой. – Оно слишком открытое, а пиджак…

– Ты еще его не сожгла? – тут же хмурюсь я. – Где он?

– Забудь.

Снова поднимаюсь на ноги и сканирую глазами спальню. Здесь только окно, три двери и один широкий комод прямо напротив кровати. Он то и привлекает мое внимание. Подхожу ближе. На нем аккуратной стопкой сложены трусики. Хлопковые. Миленько. Эва пулей подлетает ко мне, хватает трусы и прячет их в верхнем ящике комода. Ее щеки покрываются легким румянцем. Прядь волос падает на лицо, и она сдувает ее, складывая руки на груди.

Из моих легкий вырывается смех.

– Не волнуйся, Уоллис. – наклоняюсь к ней, наслаждаясь тем, как она замирает, как слегка приоткрываются ее розовые губы. – Твои трусики меня не интересуют.

Она сглатывает, и я выпрямляюсь, посмеиваясь.

Я не солгал. Трусы и правда не самое интересное на ее комоде. Тут еще чайная ложка, книга, явно самодельные свечи, подставка под благовония, как будто бы тоже сделанная своими руками, и почему-то среди этого еще и вязаная шапка.

В каждом доме вещи так или иначе лежат в довольно предсказуемых местах, но не у Эвы Уоллис. Здесь все не на своих местах. И более того почти каждая вещь будто бы сделана своими руками. Я заметил это еще в ее гостиной. Кружки, тарелки, подставки, шарфы на стойке у входной двери. Еще картины, вазочки и много всего прочего.

– Ты сама?..

– Да. – тут же отзывается она, прикусив нижнюю губу. – Я уже говорила, у меня много свободного времени.

Отхожу от комода и подхожу к прикроватной тумбочке, где не доиграна шахматная партия.

– Знаешь, многие посчитали бы твое состояние чем-то похожим на тюрьму.

Передвигаю черную ладью, следом белого ферзя. Шах и мат.

– Многие не вынуждены проводить большую часть своего времени дома. – бросает она, выглядывая из-за моего плеча. – Как ты это сделал? Я все утро билась над ходом.

Пожимаю плечами и разворачиваюсь к ней лицом.

– Есть хобби, которые ты не пробовала?

– Все, что предусматривают контакты с другими людьми.

Логично. Глупый вопрос.

– У тебя мало вещей, потому что ты нечасто выходишь из дома или есть другая причина?

Она открывает рот, чтобы ответить, но потом тут же его закрывает. Интересно. Отводит глаза и уклончиво бормочет:

– У меня и так места мало. Было бы неудобно, если бы еще и вещей было полно.

Хм, здесь явно есть что-то еще, но я меняю тему:

– Почему у тебя все лежит в таких странных местах?

На ее губах вдруг появляется улыбка. Она обводит взглядом пространство. Подоконник с цветами, духами и коробкой печенья, потом кресло в углу, на котором целая стопка книг.

– Это привычка. Точнее я просто задумываюсь и оставляю вещи, где придется. Даже когда пытаюсь убираться.

– И о чем же ты думаешь?

– О разном. – пожимает плечами. – О книгах, которые прочла, о фильмах, о сериалах. О том, что сказала и кому. Но больше всего о том, чего не сказала.

Она прокручивает в голове разные сценарии. Старые диалоги. У многих это вызвало бы жалость, но все, о чем думаю я – странно. Это странность, и она делает Эву особенной.

– Ты милая, когда считаешь себя странной.

Она моргает, приоткрыв рот.

– Я не говорила, что считаю себя странной.

– Правда? – вскидываю брови и обхожу кровать. – А мне показалось, что сказала. Значит, просто показалось.

Эва издает какой-то звук, похожий на смешок и поворачивается ко мне.

– В любом случае, платье я не надену. Так что, чтобы ты там не планировал, у тебя не получится.

– Хм, существование второго правила мы значит, игнорируем, да?

Она должна делать все, что скажу.

– Элиот. – еще никогда мое имя не звучало в купе с таким отчаянием.

– Знаю. Шрамы. Дело в них, да?

Эва хмурится, надув губы.

– Они уродливые, и все пялятся.

– Тебе кто-то когда-то говорил, что они уродливые?

– Да. – голос вдруг становится тише. – Семья.

Может, мы все же не так сильно отличаемся, как мне казалось.

– Амелия? – выгибаю бровь.

– Нет, но…

– Аврора?

– Нет.

– Насколько я понял, они твоя единственная семья, чье мнение имеет вес.

Она вздыхает, убирая руки в карман толстовки. Такое чувство, будто она прячется в панцирь. Осталось только голову засунуть, и вылитая черепашка.

– Да.

– В таком случае?..

– Не сегодня, Элиот. Пожалуйста.

Пожимаю плечами, понимая, что нет смысла настаивать.

– Кстати, для справки. – просто добавляю, рассматривая розовое платье на кровати. – Я не считаю твои шрамы уродливыми.

Снова слышу протяжный вздох, а затем тихое:

– Я тоже. Просто…

– Просто ты боишься привлечь внимание. – догадываюсь, и она кивает. – И поэтому не хочешь надевать вечернее платье средь бела дня.

Снова кивает.

На моих губах появляется лукавая улыбка, и Эва тут же напрягается. Не сводя с нее глаз, начинаю стягивать с себя футболку. Она тут же подбегает ко мне, пытаясь остановить.

– Что ты делаешь? – замирает в нескольких шагах, потому что моя синяя футболка уже оказывается на кровати.

И снова этот взгляд. Не похотливый, но поглощающий. Она словно впитывает каждый сантиметр моего оголенного тела. По спине проносится теплый разряд. Черт, кровь приливает к паху. У меня встает от того, как она смотрит. Еще ни одна девушка не возбуждала меня одним только взглядом. Тянусь к ремню на поясе, и Эва моргнув, приходит в себя. Заливается румянцем и прочищает горло.

– Что ты?..

– Ты не хочешь привлекать внимание. Хорошо. – пожимаю плечами, расстегивая ремень и джинсы. – Вот только я совершенно не против излишнего внимания к себе. В этом и будет цель нашего сегодняшнего урока.

Стягиваю джинсы вниз и выпрямляюсь, преступив через них. Подхожу к Уоллис так близко, что ей приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть мне в глаза. Втягиваю носом ее ванильный аромат. Господи, еще немного и мой стояк будет заметен.

– Привлечь внимание и понять, что от этого не умирают. – мой голос почему-то становится ниже. – Вот, чем мы сегодня займемся.

Эва сглатывает и делает шаг назад, оттягивая воротник своей толстовки.

Я ухмыляюсь и беру с кровати розовое платье, что изначально и купил для себя. Натягиваю его через голову. Эва тут же прикрывает рот рукой, сдерживая смех.

– Ты ведь это не серьезно. – ошарашено качает головой.

Платье слегка трещит по швам, но в остальном очень удобно. И ткань такая приятная. В целом сойдет.

– Еще как серьезно. – упираюсь руками в бока.

– Я не пойду с тобой на улицу.

– Еще как пойдешь.

Она пытается возразить, но я тут же добавляю.

– Еще слово, и я возьму на прогулку колонку. Будем слушать твои любимые песни с матами.

Эва прикрывает рот, закусывая нижнюю губу.

– Собирайся. – бросаю ей и выхожу из спальни. – У тебя пять минут.

Эва

Он полный псих. Совершенно слетел с катушек. Черт возьми, эта платье едва не разъехалось у него на груди, а разрез на бедре вообще стал еще выше, порвавшись. Как он может выйти на улицу в таком виде? Да ни один человек в здравом уме не выйдет на улицу в таком виде.

Рывком снимаю с себя толстовку и швыряю ее на кровать. Даже если бы и согласилась надеть это синее платье, он бы все равно нацепил розовое. Я просто знаю это. Как минимум потому что у них явно разные размеры.

От внимания не умирают? Еще как умирают. Я буду первой. Как представлю, что на нас все будут пялиться, так сердце начинает метаться в грудной клетке.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Урок. Это просто урок. Ради этого вы и играете в жениха и невесту. Даже моя психолог сказала, что я готова экспериментировать. Главное, чтобы без алкоголя и не одна в случае чего. Но я готова. Готова.

Стягиваю с себя топ с комбинезоном, перед глазами то и дело всплывает Элиот Бастьен в розовом платье. Как вообще мужчина может оставаться сексуальным в женском платье? Дело в уверенности? Точно в ней. Другого объяснения у меня нет.

Рывком открываю средний ящик комода. Такс, нужно что-то удобное, и свободное…Его футболка. Та, которую я позаимствовала вчера. Она бы идеально подошла. Опустим тот факт, что я хочу надеть ее просто, чтобы увидеть реакцию Элиота. Это не важно.

Натягиваю короткие черные легинсы, доходящие до колен и футболку, что спускается до середины бедра. Идеально. И не жарко, и все прикрыто. Пучок на голове не распускаю, но достаю пару сережек колец из шкатулки в гардеробной. Интересно, чтобы подумал Элиот, увидь он все это? Нет, тут одной болезнью не отмажешься. Это те самые фишки, что лучше вообще никому не показывать.

Вылетаю из гардеробной сразу в ванную. Там наношу блеск на губы. Вроде мило получилось. Киваю своему отражению.

Все будет нормально. С тобой будет Элиот. Ты справишься.

Киваю своему отражению и выхожу из спальни. Только закрываю за собой дверь, как замираю на месте столбом. Элиот стоит у стеллажа с моими картинами и держит в руках одну маленькую, квадратную. Одну из тех, что я написала углем.

– Это ведь я? – отрешенно спрашивает, не глядя в мою сторону.

Медленно приближаюсь к нему, бросая взгляд на изображение. Черт. Почему он взял именно тот холст, где его лицо в профиль?

Поднимаю глаза. Не могу понять, нравится ему или нет. Он разглядывает работу так, будто удивлен, что это он. Будто не верит, что кто-то мог его нарисовать.

– Меня никогда не рисовали. – выдыхает он с легкой улыбкой на губах.

– Никогда?

Качает головой.

Значит, он не помнит. Что ж, это было давно…

– Можно забрать себе? – вдруг выпаливает он, повернувшись ко мне.

Я поджимаю губы, раздумывая признаться или нет. В целом меня не смущает тот факт, что я вдохновилась им и написала целую серию картин, но…Ой, да к черту, он и так уже считает меня странной.

– Что ж, в таком случае, – подхожу к стеллажу и достаю еще пять маленьких холстов. – Тебе придется забрать все шесть. Потому что они идут комплектом.

Расставляю их в ряд на полке. Вот его руки, вот его лицо в анфас, плечи, тело до пояса и последнее изображение, где я пустила в ход фантазию, ведь я не знаю, как выглядит его гениталии в действительности.

Отхожу в сторону, стиснув руки в замок за спиной.

– Ничего не могла с собой поделать. – бросаю, покусывая губу, обвожу взглядом каждый штрих на полотнах. Я не фанатка угля, но получилось очень экспрессивно. Мрачно. – Ты слишком красив на мой взгляд. Эта темная аура порочности и декаданса в сочетании с резкими линиями твоего тела просто нереальна. Ты так не думаешь?

Поворачиваю к нему голову и понимаю, что он совсем не смотрит на картины. Нет. Он смотрит на меня. Таким открытым, ясным взглядом.

– Уже проиграла, Уоллис? – спрашивает, но без издевки, скорее с интересом.

– Пока нет. – качаю головой, улыбнувшись. – А ты?

– А ты хочешь, чтобы я проиграл?

– А ты хочешь, чтобы я хотела, чтобы ты проиграл?

Он усмехается и только теперь переводит взгляд на картины.

– Ты достойный соперник.

– Достойный того, чтобы проиграть? – тихо спрашиваю, разглядывая деревянные половицы.

– Определенно. – без колебаний отвечает он, и улыбка на моих губах становится шире.

Спустя мгновение он приставляет шестой портрет к остальным и делает шаг назад, рассматривая. Какое-то время мы стоим вот так бок о бок молча, изучая картины, а потом он вдруг спрашивает:

– Их же больше, чем шесть, да?

Черт.

– Тринадцать. – бросаю, сдерживая улыбку. – Но остальные в цвете.

– И ты конечно ничего мне не покажешь.

Киваю.

– Разумеется.

– Ни при каких условиях?

Я задумываюсь, хотя ответ приходит сразу.

– Может, разве что при одном.

Мы одновременно поворачиваемся друг к другу и смотрим в глаза. Элиоту требуется всего секунда, чтобы найти ответ самостоятельно. Он поджимает губы, сдерживая улыбку и кивает.

– Если я проиграю.

Кто первым влюбиться, проиграл.

Да, если он проиграет, я покажу ему остальные работы. Возможно, даже все.

Его взгляд наконец падает вниз к моей одежде. Брови сходятся на переносице. Рот приоткрывается. Делаю пару шагов назад, давая ему возможность оценить.

– Это же не?..

– Что? – спрашиваю, будто бы не понимая, о чем он. – Только не говори, что тебе не нравится. Сразу говорю, переодеваться не буду.

– Нет, нравится. – тут же выпаливает он. – Но разве это не моя футболка?

Бросаю взгляд вниз на себя.

– Ах, точно. Прости. – снова смотрю ему в глаза. – Позаимствовала вчера у тебя. Ты против?

Его рот приоткрывается, но тут же закрывается. Он складывает руки на груди, продолжая разглядывать меня.

– Нет, конечно, нет. – качает головой. – Просто…

– Можешь забрать, если хочешь. – тянусь к краю футболки. – Могу снять прямо сейчас.

Он резко перехватывает мою руку.

– Не стоит. – хрипло произносит. – Оставь себе.

– Уверен? – выгибаю бровь.

– Да. – кивает, отступая, буквально увеличивая расстояние между нами. – Тебе она все равно идет больше.

– Футболка?

– Ага. – он уже у двери и обувается.

Прикусив губу, следую его примеру. Если бы не знала его, подумала бы, что он смутился. Пока я натягиваю кроссовки, он усердно расправляет несуществующие складки на своем длинном платье. Черт возьми, мы выглядим вместе просто комично. Особенно учитывая контраст розового с черным.

– Ну что, готова? – легкомысленно спрашивает он.

Это что, выпуклость в районе его паха?..

Перехватив мой взгляд, Элиот тут же хватает меня за руку и буквально выталкивает из квартиры. Едва успеваю взять сумочку с ключами и телефоном.

Прежде чем мы отправляемся на эту странную прогулку, Элиот забирает пленочную камеру из своей машины. А когда я спрашиваю, прошел ли его кризис, он просто пожимает плечами, ответив:

– Вот и проверим.

Прохладный вечерний ветерок мягко щекочет шею. Закатное солнце окрашивает все вокруг теплыми оттенками розового, малинового и оранжевого. Не колотись мое сердце так громко, я быть может, даже наслаждалась бы. Мы идем вниз по улице от моего дома. Знаю, что лучше смотреть под ноги, но все равно наблюдаю за прохожими. Разумеется, все и каждый незаметно разглядывают Элиота. Тот в свою очередь либо отвечает широкой улыбкой, либо просто здоровается. С незнакомцами. На улице. Они смотрят на него, молча осуждая «Он что псих?», а он им в ответ «Добрый вечер». Ну что за человек? Поверить не могу, что такие, как он и правда существуют. Те, кому нет дела до окружающих. Совсем. Любой бы на его месте начал смущаться, краснеть. Даже не так. Мало кто вообще решился бы оказаться на его месте. И все для чего? Чтобы доказать мне что-то.

Наверное, поэтому не смотря на всю красноту своих щек, я не могу перестать улыбаться. Прям как тогда в его машине, когда он очень громко включил музыку. Мне стыдно. Стыд разливается по венам, точно зараза. Но вместе с этим я улыбаюсь. И эта улыбка похожа на противоядие. Веселье ярче стыда. Смех громче смущения. Думаю, Элиоту это хорошо известно. Поэтому он ведет себя так, словно это люди вокруг странные, а не он.

Элиот делает все, чтобы я смотрела только на него, а не на прохожих. Делает все, чтобы затмить всех вокруг. Ему даже не нужно прикладывать особых усилий. Мне и так не отвести взгляда. Хочу выжечь этот момент у себя в голове, чтобы потом изобразить на очередном полотне. Чтобы зафиксировать очередное воспоминание об Элиоте Бастьене.

Наверное, в тот момент я и осознаю, что не смогу забыть его. Спустя месяц, два, три, двенадцать. Неважно. Я не смогу забыть Элиота Бастьена.

Мы проходим мимо толпы молодых людей. Краем уха перехватываю обрывок их разговора. Они решили, Элиот проспорил кому-то.

– Они думают, ты проспорил. – сообщаю ему.

– Кто они? – выгибает бровь.

Я собираюсь обернуться, чтобы указать на тех ребят, но Элиот вдруг хватает меня за плечи и останавливает.

– Опиши их. – просит он, бросая взгляд мне за спину.

Мои брови сходятся на переносице.

– Что?

– Как они выглядели? Сколько человек?

Его вопросы застают меня врасплох.

– Эмм, – начинаю вспоминать. – Кажется, несколько девушек и двое парней.

Элиот усмехается.

– Кажется?

– Ладно. – сдаюсь, выдыхая. – Я не помню.

Довольный он разворачивает меня лицом к ребятам.

Три девушки. Три парня, два из которых курят. А еще один фотографирует девушек на телефон. Одна высокая стройная блондинка, еще одна невысокого роста с каштановыми волосами и последняя в голубом платье в цветочек. Черт. Они слишком яркие, чтобы я не запомнила.

Парень с телефоном выпрямляется и бросает взгляд в нашу сторону, точнее в сторону Элиота. Тот подмигивает ему. Вау. Поверить не могу, на него даже парни западают. Хотя ничего удивительного…

– Ты их не запомнила. – бросает мне Элиот и продолжает идти.

Я догоняю его.

– И что? Так устроен человеческий мозг. Мы не запоминаем незначительные детали.

– Вот именно.

– К чему ты клонишь?

Он разворачивается ко мне лицом и теперь идет спиной вперед. Розовое платье развивается на ветру, и это выглядит совершенно несуразно. Комично. Гротескно.

– К тому, что даже если они и будут помнить меня в платье какое-то время, завтра уже забудут. А в конечном итоге, всем плевать.

Всем плевать. Мне тоже, потому то я никого и не запомнила. Мне просто было плевать.

– Уверен, ты и так это прекрасно понимаешь. – улыбается он и снова встает рядом со мной, лицом к дороге.

– Если я и так это знаю, тогда к чему все это? – не могу сдержать улыбку.

Он вдруг ускоряет шаг, заметив что-то впереди.

– Что нужно сделать, чтобы перестать чего-то бояться?

Закатываю глаза.

– Просвети меня.

Элиот сворачивает налево и останавливается. Я замираю на месте. Улица Сан-Жермен. Одна из самых оживленных улиц Парижа. Твою. Мать. Нет.

– Нужно просто сделать то, чего боишься. – слышу его шепот около своего уха и вздрагиваю.

Сердце бешено колотится в груди.

Все будет хорошо. Будет хорошо.

Дыхание сбивается к черту.

Элиот закрывает мне обзор, встав прямо передо мной, и так близко, что теперь я вижу только его глаза.

– Ты будешь в порядке, Эва Уоллис. – берет мою руку в свою. – Ты не сможешь вновь стать незаметной.

– Это еще почему? – вскидываю подбородок, хватая ртом воздух, сжимая его руку крепче.

Он улыбается одним уголком губ.

– Потому что я заметил тебя, Эва. Я вижу тебя.

Я замираю. Осознавая, впитывая его слова. Даже не подозревая, насколько нуждалась в них.

– Все дороги ведут к людям. – подмигивает он и разворачивается лицом к толпе.

– Цитируешь «Маленького принца»? – нервно спрашиваю, сильнее стискивая его большую ладонь.

Он пожимает плечам и начинает медленно идти. Шаг за шагом.

– Можешь тоже попробовать. В качестве отвлечения. Ты говорила, тебе трудно контролировать свои мысли. Так просто направь их в одно русло.

Киваю.

– И не забывай дышать.

Снова киваю и на этот раз делаю глубокий вдох. Перебираю цитаты в голове. Хватаюсь за слова, игнорируя навязчивые мысли, игнорируя каплю пота, что скатывается по спине…

– Живется мне скучновато. – тихо произношу, следуя за Элиотом. – Но если ты приручишь меня, моя жизнь точно озарится.

Перед глазами вдруг всплывают обрывки воспоминаний.

Вот мы с ним завтракаем у него в студии.

– Твои шаги я стану различать среди тысячи других.

Вот мы на собрании, и я не сдерживаю смех.

– Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь.

Крепко обнимаю его в офисной каморке.

– Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища.

– Пожалуйста, приручи меня. – заканчивает Элиот, широко улыбаясь. – Почему я не удивлен?

Теперь пожимаю плечами я.

Последние лучики закатного солнца заливают улицу теплым светом. Вокруг нас играет музыка. Она доносится отовсюду – смех детей, речь иностранцев, звон тарелок на уличных террасах. Я всегда мечтала вот так просто прогуливаться на оживленных улицах. Мечтала слиться с толпой и просто наблюдать. Впитывать жизнь. Ощущать ее на кончиках пальцах. Чувствовать дыхание города кожей. Исследовать. Запоминать. Я мечтала быть. Здесь. В самом сердце Парижа. Просто быть. Без страха.

На глазах собираются слезы, и я незаметно смахиваю их.

Кто-то продолжает смотреть на Элиота с осуждением, кто-то с интересом, а кто-то безразлично. Реакция такая одинаковая, что в какой-то момент я и вовсе перестаю об этом думать. Я привыкаю. Забавно, как человек может привыкнуть абсолютно ко всему. К боли. К страданиям. К любви. К счастью. К страху. Ко всему.

Это оставляет для меня надежду.

Надежду, что я однажды привыкну. Привыкну быть в толпе. Привыкну не бояться.

– Элиот. – раздается мужской голос откуда-то слева, когда мы проходим мимо ресторана.

Пара привлекательных молодых людей поднимаются из-за столика у дороги.

– Жерар. – восклицает Элиот, отпустив мою руку.

Они тепло обнимаются.

– Решил сменить имидж? – интересуется Жерар, сверкая белоснежной улыбкой.

– Милое платье. – добавляет девушка с золотистыми волосами и целует Элиота в обе щеки. – Тебе идет.

Элиот ухмыляется:

– Мне все идет.

Девушка косится в мою сторону.

– Кто твоя очаровательная спутница?

Элиот тут же поворачивается ко мне. Смотрит с таким теплом, какого я не замечала раньше. Его рука опускается на мою талию, и он притягивает меня к себе.

– Это моя Эва.

Моя.

– Моя невеста. – сообщает он.

Вдоль позвоночника проносится разряд. Потому что эти слова…отчего-то они мне приятны.

Моя Эва.

Кто первый влюбится, проиграл.

Игра.

На меня волной накатывает осознание. Я ведь не его невеста, и все это не по-настоящему. Это не свидание. Это урок. Да, он добр ко мне. Да, он помогает мне. Да, он делает мне комплименты. Да, он ведет себя так, словно я какая-то особенная. Но уверена, он ведет себя так и со всеми своими друзьями. Вон хоть взять те фото, что я видела на доске…

Неужели я придумываю себе? Неужели начинаю проигрывать?

Мне вдруг хочется раствориться в воздухе, стать самим воздухом. Чтобы перестать чувствовать, перестать сомневаться, перестать думать. Я ведь…была готова. Была. Но черт возьми, какая-то часть меня надеялась, что я буду не одной, кто проиграет.

Парень с девушкой смотрят на меня удивленно.

Моя невеста.

Моя Эва.

Никто ничего не спрашивает, но Жерар предлагает нам присоединиться к ним. Элиот отказывается, и мы прощаемся. Как только отходим чуть дальше, я отстраняюсь, а он не пытается больше взять меня за руку.

– Почему ты назвал меня своей невестой? – вдруг вырывается из меня.

Я не понимаю, как начинаю идти быстрее.

– Потому что на этот месяц ты моя невеста. – просто отвечает он. – Разве нет?

Да.

Да, но…ему ведь не обязательно говорить это каждому встречному, верно? Зачем раздувать ложь еще больше? В этом нет никакой необходимости. Мог бы просто представить меня моим именем. И все. Просто Эва. Достаточно. Нет же. Он решил…

Элиот вдруг хватает меня за локоть, заставляя остановиться.

Поднимаю на него вопросительный взгляд.

– Или ты уже хочешь все отменить? – ровным голосом спрашивает он.

– Нет. – тут же отвечаю, и он отпускает мою руку.

– Тогда почему злишься?

– Я не злюсь. – продолжаю идти, не поднимая на него глаза.

– Злишься.

– Ты сказал «Моя Эва». – взмахиваю руками.

– И что?

– Ничего. Просто я не твоя.

– Я знаю.

Что-то в его голосе заставляет меня замереть на месте. Медленно поднимаю на него глаза.

– Знаю, что ты не моя. – повторяет он тем же низким безразличным голосом.

Потом смотрит куда-то мне за спину, и в ту же секунду его лицо озаряет улыбка.

Черт. Эти его эмоциональные качели сведут меня с ума. Как он вообще это делает?

– Пошли. – снова берет меня за руку и ведет через дорогу в сквер.

Господи, почему я готова идти куда-угодно, лишь бы вместе с ним?

15 Элиот

Я крепко сжимаю ее ладонь, когда мы пересекаем улицу. Пытаюсь отвлечься, сохранить безразличие, привычное мне веселье. Но.

Но.

Но не могу отделаться от мысли, что Эве не понравилось, когда я назвал ее своей. В смысле, какого хрена? Неужели ей это так не по душе?

Стряхиваю с себя эту мысль, как нечто незначительное. Она никогда не говорила, что хочет быть моей. Только сказала, что необязательно именно она из нас двоих влюбится.

Танго танцуют двое.

Так она сказала.

А я…

Кто влюбится первым, проиграл.

Чувствую, как Эва крепче сжимает мою ладонь, пытаясь остановиться. Потому что впереди она видит то же, что и я. У фонтана в парке полно народу. Маленькая смуглая девушка исполняет Je veuz – Zaz, а вокруг столпилось много народу. Кто-то пританцовывает, кто-то просто стоит в стороне и снимает на телефон, как четверо парней играют вживую на инструментах позади девушки.

Оборачиваюсь и заглядываю в синие глаза Эвы, наполненные ужасом. Понимаю, одно дело прогуляться по улице, но совсем другое живая толпа.

– Потанцуем? – спрашиваю Эву, игриво склонив голову.

Ее большие глаза становятся еще больше, и она пытается вырвать руку из моей хватки. Тщетно.

– Ни за что. – отрезает она.

Я пожимаю плечами.

Так я и думал, но попытаться стоило.

Рядом с нами поднимается шквал аплодисментов. Оборачиваюсь и замечаю, что он направлен старушке, которая выходит прямо в центр импровизированной сцены и начинает оттанцовывать, подпевая девушке на французском. Я отпускаю Эву и без колебаний присоединяюсь к ней, перекинув ремешок камеры через шею. Розовое платье развивается у моих ног, и я чувствую себя совершенным идиотом. Но есть такие моменты, которые просто стоят этого. Такие, как сейчас.

Эта пожилая леди без колебаний вкладывает свою руку в мою, и я начинаю ее кружить. Ее карие глаза светятся жизнью и весельем. Несмотря на явно преклонный возраст, она движется в такт, нисколько не смущаясь из-за моего внешнего вида. Нас одаривают веселым свистом и очередным шквалом аплодисментов.

Знаю, почему многие лишь притопывают ногой, слегка покачиваясь. Понимаю, почему они не торопятся танцевать так, словно завтра не наступит. Потому что по какой-то необъяснимой причине, они убеждены, что завтра все же наступит, а значит нет смысла перебарывать стыд и смущения сейчас. Ведь впереди еще много других возможностей, когда можно будет потанцевать вот так, в парке с незнакомцами. Эта пожилая леди, что смешно подергивает плечами, явно не согласна с ними. Как и не согласен я.

Бросаю взгляд в сторону Эвы. На ее губах играет широкая улыбка. Не знаю, понимает ли она, что сейчас стоит в толпе. Очевидно, мы с этой дамой привлекли еще больше народу своими танцами, потому что Эву обступают люди со всех сторон. Однако она не двигается с места, даже не обращает на них внимания, потому что смотрит только на меня. Поглощает происходящее своими большими ясными глазами.

Мне нравится улыбка Эвы Уоллис.

Она стоит того, чтобы вырядиться в женское платье и плясать как в последний раз.

Маленькая девочка, с такими же как у Эвы, черными волосами вдруг берет ее за руку и тянет к нам. Уоллис колеблется, а я замираю на мгновение, затаив дыхание. Это должен быть порыв. Порыв, как перед прыжком с тарзанки, когда ты боишься до усрачки, но все равно шагаешь в пропасть, потому что, а почему бы и нет? Из таких крошечных порывов и состоят самые крутые моменты в жизни, и я жду. Жду с нетерпением того, когда Эва Уоллис подастся этому порыву. Жду, потому что это будет означать, что все получается. Жду, потому что она готова.

Сглотнув, она судорожно втягивает ртом воздух и шагает вперед. Вслед за этой маленькой девочкой, что так на нее похожа, точно ее детская копия. Они кружатся вместе, и девочка заливается смехом, запрокинув голову назад.

Я понимаю, что улыбаюсь.

Уоллис смеется, и тогда я снова это чувствую. Теплую волну вдоль позвоночника, крошечный разряд под кожей. Поднимаю камеру и смотрю в объектив. Делаю пару шагов назад и ловлю Эву. Щелчок. Спуск затвора. Перезаряжаю камеру. Ее улыбка. Щелчок. Их с девочкой переплетенные руки. Щелчок. Моя футболка на ней. Щелчок. Музыка исчезает. Звуки растворяются на фоне учащенного биения моего сердца. Закатный свет касается ее шеи. Щелчок. Инстинктивно делаю еще пару шагов назад. Люди вокруг размыты, и только она в фокусе. Щелчок. Ее щеки краснеют. Пряди липнут к шее, глаза ищут что-то вокруг. Музыка заканчивается, и она останавливается, тяжело дыша, продолжая что-то искать. Затем, кажется, находит. Синие глаза смотрят прямо в объектив, и на губах растягивается широкая теплая улыбка. Щелчок. Опускаю камеру и улыбаюсь ей в ответ.

Эва спешит ко мне, и как только подходит, я спрашиваю:

– Голодна?

– Немного. – признается она, все еще продолжая улыбаться.

– Пошли. – киваю на противоположную улицу.

Мы пересекаем сквер и снова ступаем на менее оживленную улицу. Эва все еще тяжело дышит, но выглядит счастливой. И даже…немного потрясенной.

– Ты танцевала. – как бы невзначай подмечаю.

– Я танцевала. – шепотом отзывается она, таращась куда-то в пространство. – Я танцевала.

Ее голос становится громче, увереннее, словно она и сама начинает верить в свои слова.

– Танцевала. – смеется. – Я танцевала на улице.

– И ты все еще жива. – игриво подталкиваю ее локтем в бок.

– Я все еще жива. – кивает. – Я танцевала и все еще жива. Поверить не могу.

Из меня вырывается смех. Мы замираем посреди улицы, и она подхватывает, начиная хихикать вместе со мной. Наши взгляды пересекаются, и в моей голове вдруг проносится странная мысль – Париж ей к лицу. Если город вообще может кому-то подходить. Но ей подходит не та ночная ее часть, а дневная, солнечная, где много музыки и искусства. Где люди пьют кофе на верандах, а дети смеются в парках. Где уличные художники задумчиво пишут, а на барахолках продают вещи из другой эпохи. Да, ей определенно подходит такой Париж.

Вслед за этой мыслью проносится другая, и мой смех стихает.

Почему мы не встретились раньше? Почему я не заметил ее раньше? Почему сейчас? Почему она, черт возьми, не отличалась от всех остальных для меня тогда, много лет назад?

Почему сейчас?

– Почему ты так на меня смотришь? – спрашивает, склонив голову набок.

Я тут же отвожу взгляд.

– Как?

– Ммм, – она задумывается, поджав губы, и я мельком смотрю на нее. – Как будто удивлен?

Господи, ну что за женщина? Ходячий детектор лжи. Нет. Эмоциональный рентген. Опасная. Опасная женщина.

Я фыркаю, закатив глаза.

– Это потому что я удивлен. – она хмурится. – Что у тебя не было там панической атаки.

– Эй. – тут же шлепает меня по бицепсу. – Это не смешно.

– Тогда почему ты улыбаешься? – ухмыляюсь, и она прикусывает нижнюю губу, подавляя улыбку.

Киваю в сторону веранды «Таинственного сада».

– Сюда.

Беру Эву за руку и веду к единственному пустому столику, моему столику. Ну ладно, это наш столик. Мой, Даны и Эммы. Теперь уже наверное и Тристана, но тот чаще предпочитает оставаться на кухне.

Мы садимся, официантка тут же приносит меню и бросает косой взгляд в мою сторону. Спасибо ей за то, что остается профессионалом и не выказывает ни единой эмоции, а то не уверен, что Эва способна выдержать еще больше внимания. Она и без того снова сжимается. Видимо, походы в рестораны для нее тоже не частое явление.

Официантка уходит, и Эва тут же утыкается в меню. Я откидываюсь на спинку стула, отложив камеру в сторону, и наблюдаю за ней. Ее брови сходятся на переносице, и я понимаю, почему. Все основные блюда имеют странные названия. «После бурной ночи», «Если вас бросили», «В честь хорошего дня» и так далее. Одна из гениальных идей Даны. Этот ресторан первый клиент в ее, теперь уже успешной компании.

– Это место моих друзей. – сообщаю я, и Эва отрывает взгляд от страниц. – Дана разработала концепцию, когда еще работала официанткой. Тристан разглядел в ней талант и дал работу покруче. Теперь у нее свое агентство по продвижению в социальных сетях.

Уголки губ Эвы дергаются вверх, и я невольно смотрю на ее рот. Снова. Какой же я придурок

Опускаю глаза на меню.

– Здесь началась их история. – продолжаю, разглядывая буквы. – Даны, Тристана, Рафаэля и Эммы. В какой-то степени, это место их всех объединило.

– Я бы послушала эту историю. – говорит Уоллис, и я слышу улыбку в ее голосе. – Должно быть, она очень интересная.

– Обычная. – пожимаю плечами, все еще не смотря на нее. – Немного драмы, немного неправильных решений, щепотка секса и пара близнецов.

Она смеется. Так искренне и тепло, что я невольно поднимаю голову. Снова.

Это сложно. Не смотреть.

– А какое место занимаешь в этой истории ты? – вдруг спрашивает она, мило склонив голову набок.

Я задумываюсь. Не то чтобы я часто в принципе думал о своей роли в жизни других людей, но как правило, все сводится к одному.

– Наверное, я тот, кто смешил их, когда им хотелось плакать.

Улыбка Эвы отчего-то потухает, и она тут же старательно прячет взгляд, уставившись в меню. Хочется спросить, в чем дело, но спустя мгновение я понимаю, что лучше не спрашивать. Не уверен, что готов услышать то, что она скажет.

– Готовы сделать заказ? – из ниоткуда появляется официантка, отвлекая меня от моих мыслей. Она явно новенькая, потому что мне приходится прочесть имя на бейдже, чтобы ответить.

– Да, Лили, мы готовы.

Девушка кивает и тут же добавляет.

– Есть ли у вас аллергия на что-нибудь?

– Только если на людей. – бормочет Эва, но в ту же секунду осознав, что произнесла это вслух, краснеет до самых кончиков ушей.

Я не сдерживаю смех.

– Не думаю, что у них в меню есть люди, детка. – сквозь смех отвечаю, и Эва бросает на меня резкий хмурый взгляд.

– Я…

– Знаю. Ты милая, когда говоришь все, что думаешь.

Она приоткрывает рот, но скорее от удивления, нежели для того, чтобы что-то сказать. Сглотнув, делает глубокий вдох и бросает тихое:

– Выбери ты.

– Нам две жаркие ночи. – выпаливаю, не сводя глаз с Уоллис.

Ее брови тут же взлетают вверх, что снова вызывает у меня смех. Официантка коротко кивает и забрав одно меню, убегает к другому столику.

– А что…в них?.. – спрашивает Уоллис, спотыкаясь на каждом слове.

– Что включает в себя жаркая ночь? – понижаю голос, прекрасно осознавая двусмысленность своих слов. Она замирает, хлопая своими длинными ресницами, и медленно кивает.

Подаюсь вперед.

– Правда хочешь знать, Уоллис?

Еще один кивок, и я понимаю, что она задержала дыхание.

Ухмыльнувшись, снова откидываюсь на спинку стула, и пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Все блюда оригинальные, и каждую неделю обновляются.

Она хмурится, явно ожидая совсем другого ответа. Думала, я флиртовал. А я черт возьми, флиртовал. Нельзя мне этого делать. Нельзя.

– Дыши, Эва. – расслабленно добавляю. – Не забывай дышать.

Она моргает, тряхнув головой, и делает глубокий вдох.

– Черт. – тут же выпаливаю, нахмурившись. – Я не взял с собой деньги.

Уоллис приоткрывает рот, но я тут же отмахиваюсь.

– Но ничего, заплачу натурой, как обычно. – совершенно по-женски поправляю лиф платья. – Сегодня шефом должен быть тот красавчик с зелеными глазами.

Теперь с лица Эвы слетают все краски. За соседними столиками оборачиваются, потому что я сказал это достаточно громко. Уоллис чувствует эти взгляды, поэтому и смотрит на меня так ошарашено. Мне не удается сдержать улыбки. Черт. До чего же она милая. И как же сильно мне нравится вводить ее в это смущенное, удивленное состояние. Слишком сильно.

– Шучу. – тихо произношу, подмигнув. – Они просто запишут на мой счет.

Она вдруг выдыхает с облегчением, а потом спохватившись, закатывает глаза.

– Не смешно.

– Еще как смешно, просто ты пока не уловила шутки.

Снова закатывает глаза, а потом вдруг подается вперед, сложив руки перед собой на столе. Ее полные губы приоткрываются. Она будто хочет что-то спросить, но вдруг передумывает.

– Давай. – подначиваю я, потому что это явно должно быть что-то интересное. – Спрашивай.

Она закусывает губу, размышляя.

– Ты когда-нибудь…

– Я когда-нибудь…

Прочищает горло, набирая полные легкие кислорода.

– У тебя был…

Я хмурюсь, хотя уже примерно понимаю, что она пытается спросить.

– Что?

– Ты…С другим мужчиной?..

– Я с другим мужчиной что?

Уоллис бросает на меня этот свой раздраженный взгляд, потому что теперь мы оба понимаем, что я снова пытаюсь заставить ее сказать то, что она стесняется озвучить вслух.

– Ты спал с другим мужчиной? – тараторит она.

– Да.

Ее губы округляются.

Мне снова хочется поцеловать ее.

Хреновая мысль. Ужасная.

– Ты бисексуал?

Вот теперь я хмурюсь по-настоящему и качаю головой.

– Не вешай ярлыки. Это глупо и только больше все усложняет. Терпеть не могу, когда люди пытаются загнать меня в рамки определенных норм.

– Но рамки нужны.

– Для чего?

Она не отвечает.

– Чтобы оставаться нормальным?– предполагаю я. – В людях нет ничего нормального, Эва. У меня был секс с мужчинами, с женщинами, был групповой секс. Я гедонист до мозга костей. Вешая ярлыки и загоняя себя в рамки, ты только связываешь себя по рукам и ногам.

– Значит, ты просто берешь от жизни все и не оглядываешься назад?

– Именно так.

Ее голубые глаза пронзают меня насквозь, заставляя замереть.

– И что это тебе дало? – тихо спрашивает она.

– В каком смысле?

– Ты счастлив? – два слова, но они выбивают весь кислород из моих слов, точно удар под дых. – Вся эта жизнь одним днем. Она делает тебя счастливым?

Нет.

– Да. – отвечаю без колебаний.

Она слабо мне улыбается. И мне не нравится эта улыбка. Она снисходительная, печальная. Такая, какие дают, когда знают, что ты солгал, но решают не уличать тебя во лжи.

– Тогда почему больше не можешь снимать?

Теперь молчу я. Она снова это делает. Копает слишком глубоко.

– Почему затеял всю эту игру в жениха и невесту?

Она должна остановится.

Прямо сейчас.

– Ты не отпустил прошлое. Не двигаешься дальше. Поначалу, случайные связи насыщали твою жизнь.

– Эва… – пытаюсь остановить ее.

– Фотография заряжала, делала тебя успешным. Но потом батарейки сели. Ты сдулся. А прошлое продолжало тянуться, висеть грузом позади тебя. Секса было больше, наверняка и алкоголя тоже, да и чего-то потяжелее. Но и это не помогало. Перестало действовать. Потому что краски продолжали тускнеть…

– Замолчи! – вырывается из меня резкий крик, и она вздрагивает.

Дерьмо.

Нам приносят еду и напитки, но мы просто продолжаем смотреть друг на друга. Мои кулаки сжимаются под столом.

– Говоришь, рамок нет. – жестким голосом произносит она. – Уверен, что это так?

Хочу, чтобы она ушла.

– Ну, я хотя бы не социофоб. – бросаю я, и как только эти слова зависают в воздухе, я понимаю, насколько они мудацкие.

Эва без малейших колебаний встает и уходит. А я не останавливаю. Пусть уходит. Так будет лучше. Она права, моя жизнь – полное дерьмо. Ей будет лучше держаться от меня подальше. Чем раньше она это поймет, тем лучше.

Я не нуждаюсь в спасении. Не нуждаюсь в понимании. В конце концов, все люди рано или поздно уходят из моей жизни.

Эва

Мудак. Чертов мудак.

Как он может бросать мне в лицо мой диагноз?

Выхожу на улицу, но тут же останавливаюсь, оборачиваясь.

Элиот сидит так же неподвижно. Его голая мускулистая спина напряжена, плечи опущены так, словно на них невидимая тяжесть.

Я должна уйти, следует бросить его, разорвать нашу сделку к чертям. Такие, как он, не борются, не решают проблемы, они бегут от них. Они ломают, потому что так проще. Отталкивают, потому что это не так болезненно, как если отталкивают тебя. Я должна уйти, но не могу.

Не могу, потому что такие, как я, не сдаются. Больше нет. И особенно не после того, что Элиот уже для меня сделал. Я не собираюсь его спасать. Не буду. Не смогу. Не стану. Но я могу показать, что делать шаг совсем не страшно. Не страшно оставаться, когда ты действительно этого хочешь. А я хочу. Несмотря на все, что он сказал и как. Я хочу съесть этот гребанный ужин вместе с Элиотом Бастьеном.

Именно поэтому разворачиваюсь и возвращаюсь к нему.

Возможно, я потом пожалею. Возможно, я наивная идиотка. Но если есть хотя бы малейшая вероятность того, что мне удастся проделать трещину в его скорлупе так же, как это сделал он для меня сегодня, я готова попытаться.

Элиот удивленно вскидывает брови, когда я снова сажусь напротив него.

– Прости. – тут же выпаливаю, расправляя салфетку на коленях. – Я зашла слишком далеко. Не мне судить тебя и твою жизнь.

Он моргает пару раз, словно вообще не понимает, что происходит. Хорошо. Это хорошо, что Элиот Бастьен все еще способен чему-то удивляться.

– Давай есть. – беру вилку и как ни в чем ни бывало приступаю к еде.

Элиот продолжает просто смотреть на меня. Молча. Без единой эмоции на лице. Спустя мгновение делает внушительный глоток алкоголя из своего стакана и берет вилку.

Мы едим в тишине. И только разговоры за соседними столиками разгоняют наше молчание. Солнце окончательно скрывается за домами, небо затягивается черными красками. Фонари загораются, освещая прохожих. Откуда-то доносится запах табака вперемешку со свежестью осеннего воздуха. Не помню, когда я в последний раз вот так сидела в ресторане, танцевала на улице, гуляла по городу. Наверное, никогда. Забавно, насколько обыденные вещи для одних, кажутся такими нереальными для других.

Мы доедаем, допиваем и снова выходим в город. По-прежнему не произнося ни слова. Не знаю, о чем он думает, но мне так хочется услышать его мысли.

Я понимаю, что нельзя научить плавать того, кто боится спасательного круга. Понимаю, как никто другой. Но мне хочется верить, что в Элиоте столько же смелости, сколько есть и во мне. Хочется верить, что все, что вижу в нем, не плод моего воображения. Хочется надеяться, что он далеко не Икар в этой истории.

Он теребит камеру в своих руках, пока мы прогуливаемся вдоль Сены. Под моей кожей все гудит, хочется перебросить весь сегодняшний день на холст. Но ни красок, ни холста под рукой нет, зато…

– Хочу сфотографировать тебя. – вдруг выпаливаю я, спустя наверное, час молчания.

Элиот резко останавливается и поднимает на меня глаза.

Он не спрашивает, почему или зачем, просто протягивает мне камеру, улыбнувшись одними только уголками губ. Обхватываю камеру двумя руками, но он не отдает.

– Прости, что накричал. – тихо произносит, и я ловлю его взгляд, подняв голову. – Я не должен был…

– Знаю. – улыбаюсь, слегка касаясь своими пальцами его. – Покажешь, как работает этот старичок?

Теперь он улыбается по-настоящему, без колебаний сокращает расстояние между нами и начинает объяснять базовые настройки. Что-то про фокус, экспозицию и прочие параметры. Я не слушаю, потому что во-первых, знаю, как работает эта модель, ведь у тети такая же. А во-вторых…он так близко стоит рядом со мной. Его запах проникает в легкие, и я не могу отвезти глаз от его лица.

Элиот Бастьен – олицетворения искусства, свободы и порока. Когда ты с ним, ты жива, а без него все становится плоским, теряет запах и цвет. Вот, какую роль он играет в жизнях своих друзей. Вот, что он готов им дать. Легкость, незамысловатость, игривость, все, что не требует глубины. Все, что не влечет за собой боль. Он настолько вжился в эту роль, что забыл каково это иногда быть честным. Не только с другими, с собой. Признать, что тебе грустно, что тебе одиноко, что иногда смеяться и шутить совсем не хочется. Какая-то часть меня даже радуется тому, что за последний час Элиот не смеялся, не шутил и не пытался оборвать тишину пустыми фразами. Это было…честно. Потому что мы оба не хотели говорить.

16 Эва

Снова бросаю взгляд на экран смартфона.

Как будто чем чаще буду смотреть, тем больше там появится сообщений. Или звонков. Хоть чего-то. Но он молчит. Уже два дня. Элиот Бастьен снова исчез. Не приезжал за мной, не писал, даже в офисе не появлялся. Хотя последнее как раз неудивительно. Может быть, я его отпугнула?

Не знаю, чего от него жду. Еще одного урока? Возможно. Да. Потому что мне понравилось. Не помню, когда вы последний раз переживала такие эмоции на трезвую голову. Даже мой последний секс был под воздействием алкоголя. И вот два дня назад я сделала что-то совершенно трезвая. И запомнила каждую деталь. Настолько, что теперь в моей квартире спрятано еще три изображения Элиота Бастьена. Что б его.

– Думаю, готово. – заключает Клод, и я отрываю глаза от экрана.

На манекене платье, над которым мы с Клодом работали последние несколько дней. Поразительно, как простая картинка может стать чем-то вполне осязаемым.

– Выглядит невероятно. – восхищаюсь, разглядывая детали отделки.

Клод гений, с этим не поспоришь. Наверное, поэтому мне казалось, что я влюблена в него. Его работы завораживают. У меня дома даже есть один костюм его бренда. Совершенно не в моем стиле, но фасон шикарен. Возможно, я была не сколько влюблена в Клода, сколько в то, что он делает.

Он запускает руку в волосы. Этот жест явный признак его усталости. Синяя рубашка к обеду уже помялась. Под серыми глазами синяки, но не смотря на это, Клод поворачивается ко мне и улыбается:

– Ты сильно упростила мне задачу своей помощью.

Опускаюсь на диван и бросаю телефон на кофейный столик.

– Я даже не прикоснулась к ткани.

Клод складывает руки на груди, улыбаясь одним уголком губ.

– Тебе и не нужно было, эта часть всегда у меня лучше получалась.

Снова переводит взгляд на платье. Улыбка тут же сползает. В глазах нет той уверенности, что должна быть. Не знаю, что именно его беспокоит, но дело точно не в платье. Оно восхитительно.

– Ты все еще не уверен?

Клод тяжело вздыхает и садится на диван рядом со мной.

– Совет директоров недоволен. – упирается локтями в колени. – Даже с моей помощью получить членство в синдикате будет трудно. А без него мы точно уже не сможем подняться на прежний уровень.

Парижский синдикат моды – элита, задающая тенденции всем остальным модным домам и брендам. Роше долгое время было его частью, но потом что-то произошло. Не знаю, насколько эта тема закрыта, но все равно спрашиваю.

– Как так вышло, что Роше потеряло членство?

Клод снова вздыхает, и на губах появляется печальная улыбка.

– Кризис. После смерти дедушки все пошло на спад. Человек заменивший его налажал с финансами. Да еще и бывший модельер сидел на кокаине. Только дедушка его и сдерживал.

Вау. Таких подробностей ни в одной статье не было. Не то чтобы я в принципе интересовалась Роше, но Клод де Шар старший был значимой фигурой в мире моды.

– Все получится. – подбадриваю я. – Вы с Селин сильная команда.

Он слабо улыбается.

– Надеюсь.

Такое ощущение, будто его беспокоит что-то еще.

– Тебя что-то тревожит?

Он выгибает бровь, склонив ко мне голову.

– Помимо всего происходящего?

Я киваю, подавляя улыбку. Он переводит взгляд на платье перед нами.

– Если ничего не выйдет, Селин просто пойдет дальше. Да, для нее лично это будет поражением, учитывая как сильно она не любит проигрывать. Но мне…мне придется начать все сначала. На кону мое имя. Моя собственная компания. Если коллекция провалится, это ударит и по репутации моего бренда.

– Все получится. – снова повторяю я, потому что не думаю, что могу сказать что-то еще. Мне никогда не приходилось брать на себя подобного рода ответственность, и не думаю, что понимаю до конца.

Клод улыбается и поднимает на меня свои серые глаза. На мгновение в них что-то проносится. Что-то вроде удивления или осознания. Будто до этого момента меня не было в кабинете, и он только что заметил, что я здесь.

– Спасибо. – тихо произносит он, и его голос почему-то звучит хрипло.

Его широкая рука вдруг опускается на мои, сцепленные в замок на коленях, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Правда. – говорит он, ловя мой взгляд. – Спасибо тебе, Эва.

Мне кажется, или он как-то иначе произносит мое имя?

Чувствую, как его большой палец скользит по коже. Раз. Второй. Внизу живота оживает пульсация, потому что будем откровенны, Клод де Шар привлекательный мужчина. И он здесь. Рядом со мной. И кажется, слегка подается ко мне. Между нами повисает эта напряженная искрящая тишина.

Не знаю, что именно проносится в моей голове, но меня вдруг пробирает кашель. Я отворачиваюсь и тянусь к стакану на столике. Клод отнимает свою руку и отстраняется. Значит, мне все-таки не показалось. Он подался ко мне. Для чего? Щеки вспыхивают, и я осушаю стакан воды залпом.

Это все усталость и нервы. Он просто нервничает и устал. Клоду не нравлюсь я.

– Почему одежда? – спрашиваю, чтобы разбить эту странную тишину.

Клод совершенно расслаблено откидывается на спинку дивана. На его губах появляется легкая теплая улыбка.

– Это все бабушка. Она всегда говорила, что если я хочу сделать женщину счастливой, нужно только подарить ей правильное платье.

Я хмурюсь.

– Звучит как-то…

– Неправильно? – поднимает бровь. – Так и есть. Но с помощью платьев она всегда выражала себя. Говорила, что хорошее платье может сделать из обычной женщины королеву. И я ей поверил. Хотя сейчас и понимаю, что дело было не в платьях. Это она была королевой. А как мы знаем, королевами не становятся…

– Королевами рождаются. – заканчиваю я, он кивает, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Я обещал, что твоя работа ограничится только месяцем, но может быть есть вероятность того, что ты останешься со мной подольше?

Что?

Я открываю рот, но тут же закрываю.

Он…он предлагает остаться с ним? В смысле работать? Вау. Но мне не нужна работа. Хотя неделю назад я согласилась почти на такое же предложение, а сейчас…

– Прости. Но это все, – смотрю по сторонам и не верю, что произношу это вслух. – Не для меня. Это твой мир.

– А какой твой мир, Эва Уоллис? – снова подается вперед, упираясь локтями в колени.

Искусство. Любое. Смешанное с одиночеством. Таков мой мир.

– Как узнаю, обязательно дам знать.

Ему нравится мой ответ.

– Знаешь, ты изменилась.

– Что ты имеешь в виду?

Серые глаза смотрят так пристально, что мне становится жарко. И не по себе. Он разглядывает меня так, словно видит впервые.

– Когда мы в последний раз работали вместе, ты была, как туча. Все время в себе, никого не подпускала. Я даже как-то подумал, какого хрена она здесь делает? Не пойми меня неправильно, ты была талантлива, и сейчас такая, но казалось, будто ты можешь в любой момент взорваться и сжечь к чертям все здание.

Из меня вырывается смешок. Да, учеба в университете, высокая мода…пусть мне это и нравилось, но это все не было моим выбором.

– Родители приняли решение за меня. У меня не было способностей к бизнесу, как у старшей сестры, да и модельных данных, как у младшей не обнаружилось. Тетя предложила альтернативу, и меня отправили в Париж.

– Понимаю. – кивает. – Семьи, вроде наших, умеют управлять жизнями не хуже богов.

– Иногда я мечтала родиться в самой обычной семье.

– И я. Но это было давно.

– Что изменилось?

– Я научился видеть преимущества в своем положении. Отсутствие статуса снимает груз ответственности, но и лишает многих возможностей. Я предпочел иметь эти возможности вместо того, чтобы наслаждаться теплом семейного очага.

– Думаешь, все семьи, вроде наших, несчастны?

Клод ловит мой взгляд, думает, отвечает не сразу.

– Честно говоря, не знаю. Думаю, во всех семьях плюс минус происходит одно и то же. Это скорее вопрос удачи. – усмехается. – Кому-то везет обрести любящих и понимающих родителей, кому-то нет. Лично мне больше не нужно одобрение своей семьи или их любовь. Я ничего не жду от них.

Вот и я так же перестала ждать чуда. Иногда другого выбора тебе просто не дают. Нельзя выбрать семью, в которой рождаешься, как и нельзя стереть свое происхождение. Можно сколько угодно пытаться заслужить их любовь и понимание, но в конечном итоге тебе все равно сделают больно.

Иногда родители создают ребенка по своему подобию, стараются не облажаться, но забывают, что мы – не они. И это нормально. Отличаться. Как и нормально – быть похожим. Только вот во втором случае все происходит еще хуже. Потому что когда ты – копия одного из родителей, с тем же набором недостатков, получается так, что смотря на тебя, они видят себя. А никому не нравится видеть в зеркале свое уродливое отражение.

Клод был копией своего отца. Он сам мне говорил. Поэтому они не общаются. Я же белая ворона в своей семье, и по этой причине меня сослали, пусть я особо и не сопротивлялась. Моя тетя выбрала иной путь – уехала сама. Как и ее тетя, моя двоюродная бабушка, в свое время. Наш небольшой клуб изгоев.

– Как они относятся к твоей помолвке? – вдруг спрашивает Клод.

– Не знаю. – тут же отвечаю я.

Он хмурится.

– Это как?

– Мы не общаемся.

– Понимаю. – снова кивает.

И я вижу, он правда понимает. Мы оба вышли из одного мира, только он решил там остаться, а я уйти.

– Думаю, мои были бы счастливы, если бы я связал свою жизнь с кем-то, вроде тебя. – задумчиво произносит он.

– Наследницей миллиардов? – подначиваю я, и его пробирает смех.

– Именно.

Он смотрит куда-то перед собой, и улыбка гаснет. Кажется, мыслями он уходит куда-то далеко.

– У тебя был кто-то?..

– Да. Был. – тихо отвечает Клод. – И миллиардов у нее не было.

Это явно личное, и тем не менее, я не успеваю себя остановить.

– Что случилось?

– Моя семья случилась. – пожимает плечами. – Я тогда только начинал работать с дедушкой, еще ничего из себя не представлял. Отец хотел, чтобы я возглавил ювелирный бизнес. Я разрывался. Селин сказала, что возьмет все в свои руки после окончания учебы. Мне нужно было только потерпеть. И тогда появилась она. Учительница начальных классов, мечтающая стать писательницей. – на губах появляется печальная улыбка. – Она была той единственной, с кем я мог нормально дышать. Но как только все стало серьезно, отец вмешался.

Он делает паузу и тянется к кружке холодного кофе.

– Тогда я понял, что должен сам сделать себе имя. – отпивает и возвращает чашку на столик. – В итоге я возглавил бизнес на пару с Селин, а на стороне начал работать над собственным брендом. Селин уехала в Америку из-за расширения, а моя компания понемногу начала вставать на ноги.

Черт возьми, я даже и не подозревала, какой груз лежит на его плечах на самом деле.

– Поэтому Роше должно устоять. Сейчас мы связаны, моя компания и этот модный дом.

Поэтому Клод не жалеет себя.

– Иными словами, ты пожертвовал любовью, чтобы купить себе свободу.

– Нет. – качает головой и поднимает ко мне глаза. – Я отпустил ее, потому что отец почти разрушил ее жизнь. А все, что я делаю сейчас, для того, чтобы история не повторилась.

Не хотела бы я оказаться на его месте.

– У тебя вообще есть жизнь помимо работы?

Клод разрывается смехом. И он кажется искренним. Таким заразительным, что и на моих губах появляется улыбка.

– Нет. Такой роскоши у меня пока нет. Но все может изменится.

– Как только ты обретешь свободу.

– Именно так.

– Если конечно не отбросишь концы к тому времени.

Он снова смеется.

– Неужели я так плохо выгляжу? – вскидывает брови.

– Честно?

– Лучше не отвечай.

В дверном проеме появляется светлая голова Дины, и я невольно сжимаю ладони в кулаки.

Все в порядке. Тебе не зачем ее бояться, Эва.

Она сладко улыбается Клоду, и даже не смотрит в мою сторону. Слава богу.

– Еда готова. – щебечет она, сверкая своими белыми зубами.

– Отлично, спасибо, Динь-Динь.

Динь-Динь?

Как будто она какая-то долбанная фея. Меня сейчас стошнит. Ненавижу лицемеров, вроде нее. Ненавижу, что не смогла дать ей отпор. Ненавижу, что до сих пор стараюсь ее всячески избегать. Впрочем, как и Стеллу.

Дина снова скрывается в коридоре.

– Думаю, ты ей нравишься. – выпаливаю я.

– Дине? – удивляется Клод. – Вряд ли.

– Уверен?

Он поднимается на ноги, разглаживая свои черные брюки.

– Если ты о том, что ее привлекает моя внешность и количество денег на счету, то да. Но на меня самого ей глубоко насрать.

Вау. Такая честность отрезвляет. Мне нравится. Мне нравится Клод. Как человек. Разумеется.

– А почему ты называешь ее Динь-Динь?

– Иллюзия близости. – убирает руки в карманы брюк.

Мои брови сходятся на переносице.

– Иллюзия близости?

Он кивает.

– Когда даешь кому-то милое прозвище, человек начинает чувствовать себя особенным, появляется надежда на большее.

– Но ты ведь не собираешься с ней?..

– Нет, конечно.

– Тогда зачем ты все это делаешь?

– Потому что могу. – пожимает плечами. – И потому что ей пора научиться видеть в людях чуть больше, чем просто толстый кошелек.

Он определенно мне нравится.

– Жестоко. – и тем не менее на моих губах играет улыбка.

– А жизнь вообще малоприятное место.

С этим не поспоришь.

Клод направляется к двери, но оборачивается ко мне, открыв ее.

– Ты идешь?

– Куда?

– На обед с командой. Я заказал нам всем ланч.

Нет. Конечно, не иду. Обед? Со всей командой? Нет. Увольте.

Только открываю рот, чтобы выпалить оправдание, как Клод уже выходит в коридор.

Лучше умереть с голоду, чем обедать вместе со Стеллой и остальными.

Снова бросаю взгляд на свой телефон.

Где же ты, придурок? Где ты, когда так мне нужен?

Стоп.

Элиот не нужен мне. Ну, может, если только немного. Но я могу справиться без него. Сердце ускоряется, и я прикладываю руку к груди, медленно поднимаясь на ноги.

Могу. Я справлюсь. Уйду в любой момент.

Бросаю очередной взгляд на молчаливый смартфон.

Я смогу. Маленькие шажочки.

Хватаю телефон вместе с сумкой и покидаю свое убежище.

17 Эва

Я замираю, едва переступив порог офиса.

В самом центре перед большим столом стоит манекен, а на нем длинное черное платье с открытыми плечами, замысловатым декольте и дизайном, достойным красной ковровой дорожки. Вот только…с ним что-то не так. До этого я видела только эскиз и думала, что вживую будет иначе, но внутри все равно это странное ощущение. Что-то. Не так. И кажется, не у меня одной такое мнение.

Рина с Элис стоят, рассматривая его в напряженном молчании. Роб сидит за столом, нахмурив брови, и поедает лапшу из картонной коробочки. Его темный взгляд тоже обращен к платью. И только Стелле на диване вообще нет никакого дела до очевидной проблемы, она уставилась в смартфон и даже глаз не поднимает. Слава, блин, богу.

– Твою мать! – взрывается Рина, взмахнув руками, и я вздрагиваю.

Тут же прохожу в сторонку и размещаюсь в самом углу офиса на небольшом кресле.

– Я сейчас с ума сойду. – женщина запускает руку в волосы, вздохнув.

Элис молчит, покусывая нижнюю губу. Она так сверлит взглядом платье, будто надеется, что оно заговорит и само выдаст решение проблемы. Клод молча берет со стола свою порцию, по всей видимости, пасты, и отходит в сторону, присоединяясь к девушкам.

– Чего-то не хватает. – бормочет Роб, и Клод согласно кивает.

Перевожу взгляд на платье. Оно последнее из двенадцати, остальные уже сегодня должны спустить вниз для примерки. Я понимаю, почему все так напряжены. Чтобы соответствовать требованиям синдиката, каждое платье должно быть выполнено практически вручную. Это колоссальный труд, и никому из дизайнеров не хочется начинать с нуля. Да и времени на это практически нет.

– Давайте поедим и все обсудим. – предлагает Клод.

Элис с Риной нехотя берут по своей порции и размещаются за столом. Клод переводит на меня вопросительный взгляд, и я качаю головой. Нет, я не буду есть. Мне даже кусок в горло сейчас не залезет, но я могу просто сидеть здесь. Это уже победа. Маленький, крохотный шажочек. Клод не настаивает, и все четверо начинают обсуждать платье.

Стелла по-прежнему не отрывается от своего телефона, и я выдыхаю, чувствуя, что совсем не привлекаю внимания. Моя комфортная зона. Чудно.

Тихо и стараясь не шуметь, достаю карандаш и свой блокнот для набросков из сумки. Открываю последний портрет Рины и продолжаю чертить линии, изредка поглядывая на девушку, на ее интересный разрез глаз и длинную шею…

– Что если сделать вырез длиннее? – предлагает Элис.

Моя рука вместе с карандашом замирает. Брови сходятся на переносице.

Нет. Нельзя делать вырез длиннее, потому что…

– Не пойдет. – подает голос Клод, качая головой. – Придется перекраивать талию и менять фасон.

Да. Именно так.

– Может, тогда заменим камни? – с набитым ртом говорит Рина. – На скажем, рубины?

Я снова замираю и медленно качаю головой.

Вульгарно.

– Чересчур. – тактично бросает Клод, практически читая мои мысли. – Испортится все восприятие из-за сильного контраста.

Все замолкают, выдохнув. Отчаяние так и висит под потолком темной тучей. Это плохо. Очень плохо. Невольно перевожу взгляд на платье. Затем переворачиваю страницу в блокноте и начинаю быстрыми движениями переносить его на бумагу. С тканью у меня всегда были проблемы, но не с эскизами. Конкретно этот придумала Рина, но я стараюсь абстрагироваться от изначального варианта и вдруг понимаю, что дизайн менять не хочется. Дело не в нем. Корсетный верх просто потрясающий и идеально сочетается с легкой юбкой из тонкого шелка, дополняет его. Тогда, что же не так? Отрываю взгляд от бумаги и снова смотрю на платье, потом на эскиз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

– Давай же Клод. – ободряюще улыбается Рина. – У тебя должны быть гениальные идеи.

Что не так? Цвет? Если не черный, то какой? Больше не смотрю на платье, только на эскиз. Мысленно заливаю краской бумагу. Красный? Вульгарно. Синий? Банально. Изумруд? Тогда камни станут лишними.

– Я…не знаю… – слышу раздосадованный голос Клода.

Нашла.

– Желтый. – на моих губах появляется победная улыбка.

Да. Шелк будет идеально смотреться в этом цвете. И это необычно. Ярко. Запоминающе. Но не обычный желтый. Такой, который будет напоминать золото…

– Что ты сказала? – до меня доносится голос Рины.

Да. Идеально.

– Эва?

Я замираю и медленно поднимаю голову. На меня уставились пять пар глаз. Да, пять, включая Стеллу, чтоб ее. Мои щеки тут же заливает жар. Неужели я это вслух сказала?

– Ты сказала желтый? – Роб подрывается на ноги, уперев руки в стол и уставившись на платье.

Сглатываю.

– Да. – тихо бормочу, и все тут же переводят взгляды на манекен.

– Поясни. – просит Клод, нахмурив брови.

Окей. Так. Вдох. Выдох. Ты справишься. Медленно поднимаюсь на ноги и плетусь к столику у окна с карандашами и красками. В воздухе повисает тишина. Но не обычная. Эта ощущается как шум и гам. Словно все присутствующие думают слишком громко.

Руки слегка дрожат, когда беру тюбик лимонной краски и выдавливаю его на палитру, потом тюбик охры. И еще немного красного. Совсем каплю. Перемешиваю все палочкой и стараюсь дышать. Сердце так сильно колотится в груди. Черт возьми. Они ждут. Лучшие дизайнеры Роше действительно ждут моей чертовой идеи. И кто меня вообще за язык тянул?

Хватаю кисть и наношу краску толстым слоем на свой эскиз. Грубыми резкими мазками. Да. Этот цвет идеальный. Платье точно заиграет. Как жидкое золото.

Разворачиваюсь со своим блокнотом и молча подхожу к столу, кладу рисунок в центр, между Клодом и Риной. Затем делаю пару шагов назад. Клод резко хватает эскиз. Элис с Робом тут же встают позади него. Рина подается вперед. Даже Стелла встает с дивана, но к столу не подходит. Просто стоит, скрестив руки на груди в ожидании вердикта.

Мои ладони дрожат, и я сжимаю их в кулаки. Что они думают? Слишком? Нет? Им нравится? Хотя какая разница вообще? Мне не требуется их одобрение. В теории. Конечно, не требуется. В теории.

Втягиваю ртом воздух и отхожу еще дальше от стола, увеличивая дистанцию между собой и ними. Словно это как-то может помочь. Почему я вообще так нервничаю? Ах да, вспомнила, кроме Клода никто здесь не считает меня талантливой или вообще смыслящей в моде. Не их вина. Я в свою очередь ни разу…

Замечаю, как Клод с Риной переглядываются, и он тут же подрывается на ноги.

– Насколько это возможно? – спрашивает его Рина.

– Сшить с нуля платье за день? – низким голосом произносит Клод, качая головой. – Практически невозможно.

– Но ведь нас пятеро. – выпаливает Элис, ее взгляд тут же падает на меня. – То есть шестеро.

Мне хочется сказать, что расчитывать на меня не стоит, потому что я скорей всего испорчу ткань, но я молчу. Вообще стараюсь слиться с воздухом. Стать невидимкой. Какой у меня теперь шанс сбежать?

– Нужно принимать решение сейчас. – настаивает Рина.

Клод находит мой взгляд, будто это мне нужно принять решение. Ясное дело, он неуверен. Но хуже ведь точно не будет. Верно?

Я киваю ему, чтобы он знал, что сможет это сделать. Клод единственный, кому действительно под силу это сделать. В этом сомнений нет.

На его губах появляется намек на улыбку.

– Роб. – тут же выпаливает он и поворачивается к парню. – На складе была ткань похожего оттенка.

Тот коротко кивает.

– Я быстро. – и вылетает из кабинета.

Воцаряется хаос. Элис расчищает стол для работы и погружается в поиск нужных лекал. Рина достает необходимые нити и инструменты. Даже Стелла подключается к работе, но без особого энтузиазма.

Клод подходит ко мне и возвращает блокнот.

– Ты нужна здесь. – говорит он так, словно каким-то образом знает, что я собиралась сбежать.

– От меня мало толку в шитье. – шепотом напоминаю я.

– Поможешь раскроить.

Я выдыхаю, кивнув.

С этим я должна справиться.

Спустя несколько минут Роб возвращается с рулоном ткани и раскатывает его на столе. Я встаю спиной к двери и лицом к остальным напротив. Наблюдаю за тем, как Роб смотрит на ткань, цвет кстати, идеальный. Потом парень бросает взгляд на манекен и вдруг на меня. Все внутри меня замирает в ожидании очередной колкости. Мысленно приготавливаюсь к нападкам, но тут слышу.

– Ты гений. – просто произносит он.

Два коротких слова.

Тебе не нужно ничье одобрение. Не нужно. Совсем.

И тем не менее все внутри меня затапливает приятное тепло. Оно поднимается из самых глубин сердца и выливается в слабую улыбку на моих губах.

– Что? – выдыхаю я.

Стелла недалеко от меня фыркает, но остальные выглядят так, будто согласны. Рина едва заметно кивает. Элис тихо присвистывает.

– Повторять не буду. – скучающим тоном сообщает Роб и тут же отворачивается обратно к ткани.

– А я в свое время удостоилась только «не так дерьмого, как я думал». – многозначительно добавляет Элис, и Роб отмахивается от нее, уже полностью сконцентрированный на ткани.

Рина молча протягивается мне ножницы, и я понимаю, что не намеренно стала частью чего-то. Меня приняли. Впервые в жизни меня приняли и признали. Пусть я и работаю в Роше временно, быть здесь сейчас, быть частью команды это нечто невероятное. Это заставляет меня задуматься о том, сколько всего я в действительности упустила за всю свою жизнь. Скольких людей не встретила. Чего не узнала. Не попробовала. Не испытала. Просто потому что сидела дома.

Никто не замечает, как на моих глазах собираются слезы. Никто не слышит, как громко стучит мое сердце. И на этот раз не от нервозности или страха. Оно наполнено ликованием и гордостью за себя. А еще благодарностью. Не знаю, осмелилась бы я пойти на то собрание без Элиота. Смогла бы продолжить, не будь его рядом? Может, он стал для меня первым звеном? Первым человеком, с кем было не страшно делиться мыслями. Первым, кому плевать на все внешнее. Может, он оказался тем самым первым, кто показал, это не страшно подходить к людям слишком близко? Точно костяшка домино, он запустил цепочку. Что если после него будут и другие люди? Другие знакомства? От одной только мысли становится страшно. Однако теперь вместе со страхом я чувствую и нечто новое. Предвкушение. Мне действительно интересно. Интересно узнать, как много я еще смогу…

Скорее чувствую, чем вижу ее.

Селин де Шар переступает порог офиса, и замирает. На мгновение отрываю взгляд от ткани и поднимаю голову. Кажется, я единственная, кто замечает ее в этом хаосе из голосов и бардаке вокруг. Серые глаза оценивающе обводят происходящее, и Селин сжимает кулаки. Что-то мне подсказывает, что ее почему-то не устраивает то, что она видит. Однако девушка и слова не произносит. Только делает глубокий вдох, будто бы пытаясь успокоиться. Затем медленно проходит, стуча каблуками и опускается в кресло, где еще несколько минут назад пряталась я. Мельком смотрю на каждого дизайнера. Видимо, они и правда ее просто не заметили. Каждый так или иначе поглощен работой. А вот мне становится неловко. Особенно потому что я чувствую ее взгляд на своей щеке. Он притягивает к себе, и я невольно поворачиваю к ней голову. Платиновые волосы ниспадают идеальной волной на плечи. Длинные ресницы. Пухлые губы. Розовая кожа. Прямая осанка. Поняв, что моя спина сейчас в форме вопросительного знака, я расправляю плечи и разминаю шею.

Ты не будешь сравнивать себя с ней.

Да, она женственная. Да, сексуальная. Да, уверенная. Ну и что? Нет смысла сравнивать. Вообще. Никакого. И не имеет значения, что она бывшая Элиота. Не имеет значения, что она вырвала ему сердце. Совсем. Она не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения. И тем не менее я снова встречаюсь с ней взглядами. Мне хочется узнать, что в ней такого, что она смогла вырвать Элиоту сердце. Как ей вообще удалось завладеть его сердцем? Я даже представить их вместе не могу…

– Клод, что происходит? – сдержанно спрашивает она, но при этом продолжает смотреть на меня.

– А на что похоже? – не отрываясь от лекал, отвечает Клод. – Мы переделываем платье.

Селин вспыхивает и теперь переводит глаза на брата.

– Ты издеваешься? – цедит сквозь зубы, сжав кулаки. – Завтра презентация. Что я скажу совету?

– Ничего. – пожимает плечами тот. – Платье будет готово.

Девушка сжимает двумя пальцами переносицу. Она явно в таком же стрессе, как и все остальные, вот только ее мне отчего то совсем не жаль. Абсолютно.

Возвращаюсь к работе, продолжая вырезать детали лифа для Рины, которая тут же сшивает их вручную прямо на манекене.

В нос ударяет знакомый древесный аромат, и я замираю. Быть не может. Знакомые руки обвиваются вокруг моей талии. Элиот утыкается носом в мою шею, и на моих губах расцветает непроизвольная улыбка. Чувствую, как он делает глубокий вдох, а затем оставляет невесомый поцелуй чуть ниже уха. Вдоль позвоночника проносится разряд.

– Привет. – шепчет своим низким голосом, от которого на коже взрываются мурашки.

Элиот отстраняется, но рук не отнимает, как бы невзначай проводит ими по моим бедрам и следом опускается на край стола рядом со мной. Берет мою руку в свою и начинает перебирать своими длинными пальцами мои кольца. При этом глаз с меня не сводит. А я не могу перестать улыбаться.

Два дня. Я не видела этого человека два дня, и теперь понимаю, что скучала. Скучала по этим ярким зеленым глазам. По легкой ухмылке. И по его я-только-что-проснулся виду. Темные волосы в беспорядке. На нем черная водолазка и того же цвета брюки без ремня.

– Привет. – тихо отвечаю, поняв, что все это время просто пялилась на него.

Улыбка на его губах становится шире.

– Ты обсудил концепцию съемки с Даной? – резко спрашивает Селин.

Точно. Селин. Игра. Поверить не могу, что забыла. Забыла, что все это спектакль для нее. Мы не пара. Он обнял меня не потому что тоже скучал, а потому что здесь она.

– Да. – небрежно бросает Элиот, не сводя с меня глаз.

Краем глаза замечаю, как Стелла стремительно вылетает из офиса, и никто не пытается ее остановить.

– Почему не обсудил со мной? – продолжает спрашивать Селин все тем же требовательным тоном.

Элиот же щурится опустив взгляд на мою одежду, точнее, на мой пиджак.

– Хм. – тихо произносит, неодобрительно покачав головой и потянув за край рукава двумя пальцами.

Изо всех сил стараюсь подавить улыбку. Вот черт. Он ненавидит этот пиджак. Аврора ненавидит этот пиджак. Один из точно избавиться от него однажды.

Нужно отвлечь Элиота, пока он не начал раздевать меня прямо в офисе. По взгляду вижу, он точно намерен это сделать. Поэтому мне ничего не приходит в голову, кроме как податься вперед. Он застывает, и я оставляю легкий поцелуй рядом с уголком его рта. Немного отстраняюсь, но Элиот вдруг снова тянет меня к себе. Наши губы оказываются в нескольких миллиметрах друг от друга. Не отрывая своих глаз от моих, он нежно целует сначала мою верхнюю губу, затем нижнюю, и только после этого отпускает меня. Во взгляде так и читается один-один.

Кто первым влюбится, проиграл.

Кажется, ни один из нас не готов проиграть.

– Элиот? – раздается раздраженный голос Селин.

– Что? – скучающе бросает тот, даже не удосужившись к ней обернуться.

Возвращаюсь к работе и склоняюсь над столом. Краем глаза замечаю, как Рина с Элис изо всех сил стараются подавить улыбки. Но эти улыбки не осуждающие. Скорее веселые, словно их забавляет эта драма разыгрывающаяся на их глазах.

– Ты вообще меня слышишь? – снова требует Селин.

– Сложно не слышать, учитывая, как громко ты говоришь. – бормочет он себе под нос, и девочки рядом прыскают от смеха. Даже уголки губ Клода слегка подрагивают. Да, у Селин в офисе определенная репутация. Требовательный и жесткий начальник. Она со всеми держит дистанцию, и очевидно Элиот единственный, кто может так небрежно с ней разговаривать. Кажется, он намеренно выводит ее из себя. И в этом я не могу его винить.

– Почему не обсудил съемку со мной? – на этот раз ее голос звучит ближе, она встала.

Элиот игриво дергает за край моего пиджака, и мне приходится шлепнуть его по руке.

– Времени не было. – ровным голосом сообщает он и убирает прядь волос мне за ухо.

Я невольно задерживаю дыхание. Вот оно значит, какого быть девушкой Элиота Бастьена. Прикосновения. Эти постоянные легкие касания. Игривые, словно он намеренно хочет завладеть всем твоим вниманием. Особенно, когда ты явно занят чем-то другим. Его будто забавляет то, как краснеют мои щеки. Как мне приходится напоминать себе, что дыхание жизненно необходимо. И его совсем не смущают зрители. Спорю, они ему даже нравятся.

– Кажется, у нас проблема с моделью. – вдруг выпаливает Элис, обращая все внимание на себя.

Я выпрямляюсь, и замечаю в ее руках разметку с платьями и фотографиями моделей, закрепленных к каждому из них.

– Я сожгу этот пиджак. – раздается шепот у моего уха, и все внутри меня переворачивается от вызывающих ноток в его голосе.

– Ты не посмеешь. – тихо отвечаю, слегка наклонив к нему голову.

– У Эшли белая кожа. – продолжает объяснять Элис. – Она сольется с желтым платьем.

– Посмотрим. – бросает мне Элиот. – Тебе придется очень постараться, чтобы отвлечь меня. Даже интересно, что ты придумаешь вместо недопоцелуя.

Изо всех сил стараюсь подавить улыбку. Стараюсь не смотреть в его сторону. Стараюсь вернуть себе самообладание. Стараюсь игнорировать жар, опаляющий щеки и бешеный стук сердца. А все из-за подтекста. Чертов подтекст.

Из Клода вдруг вырывается поток французских ругательств, и это слегка тушит пожар под моей кожей. Так. О чем они говорят? Проблема. Какая? Ах, платье. Модель.

– Покажи мне. – подзывает к себе Элис Элиот.

Девушка проходит к нам, я откладываю ножницы и поворачиваюсь к ней лицом. Элиот берет в руки разметку и начинает просматривать моделей. Уголки его губ ползут вверх. Понятно. Конечно. Я не удивлена. Он сходу нашел решение. Однако озвучивать его не торопиться. Вместо этого он вдруг показывает разметку мне.

– Что скажешь? – эта чертова ухмылка отдается эхом у меня между ног.

Сглатываю и беру в руки альбом. Рассматриваю каждую девушку. Цвета платьев. Попутно стараюсь игнорировать то, как Элиот одной рукой притягивает меня к себе за бедра и кладет подбородок на плечо. Мысли тут же путаются. Он так близко. И так чертовски вкусно пахнет. Чтоб его. Теперь мне настолько жарко, что хочется содрать пиджак самой.

Надо сосредоточиться.

Но фотографии размываются, потому что его рука забирается под пиджак и начинает нежно поглаживать эту чертову часть моего тела через джинсы. Господи, помоги мне. Элиот определенно был змеем искусителем в прошлой жизни.

Прочитаю горло.

– Эмм… – выдавливаю из себя, и Элиот вдруг сжимает мое бедро.

Невольно дергаюсь.

– Элиот. – вырывается из меня осуждающий шепот.

Его брови невинно взлетают вверх, и наши лица снова слишком близко друг другу. Черт. Этот мужчина сведет меня с ума.

– Да, детка? Что-то не так?

Только открываю рот, чтобы что-то сказать, но понимаю, что сказать мне нечего, кроме как.

Ты путаешь мне мысли своими прикосновениями.

Я не могу думать из-за того, что ты так близко.

И черт возьми меня возбуждает одно только твое присутствие, чтоб тебя.

Ничего из этого я, разумеется, не смогу сказать. Поэтому снова отворачиваюсь к фотографиям.

Так, сконцентрируйся. На тебя смотрит Селин. От тебя ждут еще одного гениального решения дизайнеры.

– Можно… – задерживаю дыхание и продолжаю. – Поменять местами Аишу и Эшли.

Элиот одобрительно сжимает мое бедро.

– Смуглый тон кожи Аишы будет прекрасно сочетаться с желтым платьем, – объясняет он. – А рыжие волосы Эшли подчеркнут синее платье. И у них схожие параметры. Проблем с подгонкой не будет.

Элис соглашается и забирает альбом.

– Спущусь вниз и сообщу им. – бросает она Клоду и Селин.

Я тем временем отстраняюсь от своего «жениха» и делаю глубокий вдох. Слава богу, он не пытается меня остановиться.

– Позови Аишу. – просит Клод. – Нужно будет сразу подогнать платье под нее.

Элис снова кивает и скрывается в коридоре.

– Элиот, на пару слов. – требует Селин, и тон ее голоса не требует возражений.

Бросаю взгляд на Элиота. Наши глаза встречаются, и я замечаю, как искра в зелени гаснет. Улыбаюсь, пытаясь подбодрить его, понимая, что он совсем не хочет с ней разговаривать, хоть и должен. Ответная улыбка Элиота не доходит до глаз. Снова. От этого что-то внутри меня сжимается.

– Конечно. – наконец говорит он Селин, потом встает и отходит на пару шагов, но вдруг замирает. Так, будто что-то забыл. Мне бы и в голову не пришло, что этим чем-то могу быть я.

Развернувшись, Элиот вдруг сокращает дистанцию между нами так стремительно, что под его натиском, я невольно присаживаюсь на край стола. Одна его рука зарывается мне в волосы и притягивает к себе за шею. Его губы накрывают мои. На этот раз как-то по-новому. Это не поцелуй на показ. Совсем нет. Он трепетный. Невесомый. Обещающий. Словно говорящий «никуда не уходи, я скоро вернусь».

Я сдерживаю стон, и Элиот отстраняется, шепча мне на ухо:

– Через два часа я заберу тебя. Хочу, чтобы ты отвела меня в свое любимое место, Уоллис.

Рассеянно киваю, хватая ртом воздух. Элиот ухмыляется и уходит.

Какая-то часть меня хочет броситься за ним. Чтобы просто стоять рядом, пока он будет говорить с Селин. Потому что я не сомневаюсь в том, что ей без труда удастся разбередить его раны…

– Вау. – слышу голос за спиной и оборачиваюсь.

Роб продолжает возиться с тканью и произносит, даже не поднимая глаз.

– Никогда не видел его таким.

– Это точно. – соглашается с ним Рина.

– Каким таким? – рискую спросить я, не смотря на горящие щеки.

– Увлеченным. – вдруг отвечает Клод, склонившись над столом. – Давно он таким не был.

Он поднимает ко мне свои серые глаза, и до меня доходит смысл слова «давно». Это значит «со времен Селин». Вот только никто из присутствующих не знает, что большая часть происходящего просто игра.

Игра.

От этой мысли мне становится не по себе. Что если он и правда просто хорошо играет? Элиот знает, что нужно делать, чтобы Селин поверила в его увлеченность мной. Он однажды любил ее.

Что если все, что останется мне это иллюзия близости? Игра, правила которой начинаю забывать?

Элиот

Захожу вслед за Селин в ее кабинет. Она тут же подходит к своему столу и начинает перекладывать какие-то бумажки.

– Съемку проведем на следующей неделе. – холодным тоном сообщает она, не поднимая головы.

Разумеется, это небольшая месть за то, что первым проигнорировал ее. Она всегда так делала. Если ее что-то задевало, она делала все, чтобы задеть тебя в ответ.

– Конечно. – сухо отвечаю, убрав руки в карманы брюк.

– Есть какие-то проблемы или вопросы касательно съемки? – ее взгляд бегло проходится по моему лицу и снова опускается вниз.

Я усмехаюсь, стараясь выглядеть максимально непринужденно.

– Это я должен задавать этот вопрос.

Медленно приближаюсь к ее столу. Кажется, она замирает на мгновение.

– Все-таки я пока здесь фотограф. – обхожу стол и останавливаюсь рядом с ней, она тут же выпрямляется. – Так что, если у тебя есть вопросы, задавай.

Она продолжает смотреть на какую-то бумажку в руках, но теперь я вижу, она чувствует мое присутствие. Больше не может его игнорировать.

Все так же красива, дерзка, неприступна.

Я видел ее голой, беззащитной, в разных позах, в разных состояниях, и знаю, Селин де Шар всегда смотрит в глаза собеседнику. Потому что так чувствует себя уверенней. Ей необходимо вести диалог в нужное русло. Необходимо контролировать реакции на свои слова. Она и со мной пыталась так сделать. В нашу первую встречу. Она пыталась убедить меня, что это я ее хочу, а не наоборот. Меня это зацепило. То, как умело она обращалась со словами, как одним только взглядом заставляла тебя замолчать и слушать. Она напоминала мне сирену. Красивую, дикую, непредсказуемую. А потому мне интересно, почему, когда мы впервые за много лет оказываемся наедине, она не смотрит мне в глаза? Почему не бросает вызов?

– У тебя есть вопросы ко мне, Селин? – спрашиваю, понизив голос, и она резко втягивает ртом воздух. – Нет? Тогда спрошу я.

Делаю еще шаг к ней, и у нее не остается иного выбора, кроме как повернуться и взглянуть на меня. В серых глазах ни грамма эмоций. Словно я никогда не был тем, кому она признавалась в любви. Словно я не тот, кого она предала. Словно я всего лишь незнакомец.

– Почему ты позвала меня в кабинет на самом деле?

Она сжимает челюсти и опускает документы на стол.

– Как и сказала. – слегка вскидывает подбородок. – Чтобы обсудить съемку.

Уголок моих губ ползет вверх, в то время как что-то внутри болезненно обрывается. Как она может смотреть на меня вот так просто? Ни вины, ни сожалений.

– Я еще утром прислал тебе все на почту. – напоминаю. – В этом разговоре нет смысла.

Делаю еще шаг вперед, и она напрягается всем телом.

Есть столько вещей, которые я хотел ей сказать, но почему-то сейчас не могу вспомнить ничего. Пустота. Внутри болезненная пустота.

Вглядываюсь в ее серые глаза, пытаясь найти ту яркую девушку, которую полюбил. Ту, что смеялась над каждой моей глупой шуткой. Ту, что искала во мне утешение, когда больше некуда было пойти. Ту, с которой я хотел состариться вместе. Я ищу ту девушку, и не нахожу. Эта женщина передо мной незнакомка. Я не знаю ее. Совсем. Не знаю.

– Ты счастлива? – срывается вопрос с моих губ. – Вся эта работа, успех, статус, деньги…все это, оно сделало тебя счастливой?

Пару дней назад Эва задала мне тот же вопрос. Счастлив ли я?

Нет.

И причем уже очень давно. Я не помню, каково это быть по-настоящему счастливым и не могу не гадать, неужели я один, кто остался под развалинами неправильных решений?

– Более чем. – без колебаний отвечает она.

И я вижу, что это правда. Чувствую. Потому что иначе внутри не было бы этого мерзкого чувства. Я бы хотел, чтобы она страдала хоть немного. В глубине душе, я хотел, чтобы она пожалела о своем решении. И это отвратительно. Вот настолько я жалкий.

– И ты ни о чем не жалеешь?

– Нет.

Я улыбаюсь так широко, как только могу. Стараюсь выглядеть расслабленным, непринужденным. И у меня получается. Работает со всеми.

Кроме Эвы.

Наверное, хорошо, что передо мной сейчас не она.

– Что ж, рад за тебя. – легкомысленно пожимаю плечами.

– Правда? – ее брови взлетают вверх.

Эмоции просачиваются на поверхность ее идеального лица.

Она думала, я ее ненавижу?

– А что? Я не могу порадоваться за тебя?

– Честно говоря, думала, ты меня ненавидишь.

– Почему?

Она вздыхает, склонив голову.

– Ты знаешь, почему.

Улыбаюсь еще шире. Если мое лицо не треснет прямо сейчас, это будет просто гребанным чудом. В голове оживает тысяча вопросов.

Почему ты так поступила?

Что я сделал не так?

Чего тебе не хватало?

Почему?

С губ ни один не срывается. Все они застревают где-то в горле. Царапают его в кровь, заставляя меня содрогнуться. До того момента, как Селин снова появилась в моей жизни, я практически перестал думать о ней. Мне казалось я вырвал ее из своих воспоминаний и перевернул страницу.

Я ошибался.

– Ты ошибалась. – с улыбкой произношу и начинаю увеличивать расстояние между нами, отступая назад. – Я тебя не ненавижу.

Как только слышу свои же слова, понимаю, что это правда.

Ненависти нет. Это нечто другое. Нечто, что я старательно игнорировал все это время.

– Если это все, тогда я пойду. – киваю ей и тут же направляюсь к выходу.

– Элиот, – окликает она, и я застываю, схвативший за дверную ручку. – А ты счастлив? С Эвой?

– Более чем. – не думая, бросаю через плечо и вылетаю в коридор.

Мне нужен кислород. Легкие сдавливает. Сжимаю и разжимаю кулаки. Продолжаю идти.

Существует только один человек, которого я ненавижу всей душой, и Селин до него далеко. Нет. Это не ненависть. Тогда что? Злость? Обида? Непонимание? Непринятие?

Она ни о чем не жалеет. Она отпустила, забыла, пошла дальше. Как? Как ей удалось это сделать после всего того дерьма? Не понимаю. Не могу понять.

Проходя мимо офиса дизайнеров, рефлекторно замираю.

Эва.

Она стоит так близко к Клоду, что их плечи почти соприкасаются. Он что-то сказал ей, и она смеется, продолжая резать ткань. Что он ей сказал? Что вызвало ее улыбку?

Она тоже уйдет.

Закончится месяц, и Эва Уоллис уйдет из моей жизни, как когда-то ушла Селин. А я не смогу попросить ее остаться. Потому что какое право вообще на это имею? Правильно. Никакого. У нее и без меня хватает в жизни проблем. Черт, я даже не уверен, думает ли она обо мне в каком-то определенном ключе. Считает ли другом? Или может просто инструментом для борьбы с социофобией?

Она нарисовала меня.

Ну и что?

Много раз.

Это ничего не значит. Эва художница. Она видит красоту и переносит это на холст. Вот и все.

Не уверен, что смог бы с ней просто дружить. Мне слишком сильно нравится ее целовать, касаться…

Клод снова что-то бросает, и она улыбается.

Вот, кто ей по душе. Вот, кто ей подходит. Они хорошо поладили. Она считает его привлекательным и все такое. Да. Он…Придурок. Да, но что такого он ей заливает в уши, что она продолжает улыбаться? Нужно вмешаться.

Делаю шаг вперед, но затем одергиваю себя.

Она же буквально согласилась на эту игру из-за него. Чтобы стать уверенней. Ради него. И посмотрите на нее сейчас. Такая красивая. Легкая. Настоящая. Какая-то часть меня не выносит мысли, что кто-то кроме меня видит ее такой. Вот настолько я эгоист. Гнилой человечишка. Это еще раз доказывает одну простую истину.

Ей нужно бежать от меня.

Еще пара недель. Только пару недель я продолжу держать ее за руку, пока она не научится ходить сама, а потом…Потом пусть все летит к чертям.

– Не похоже, что у нее проблемы с коммуникацией. – раздается до боли знакомый голос рядом.

Дана слегка улыбается мне, а потом снова переводит взгляд на Эву.

– Ей лучше. – сухо сообщаю я.

– Ревнуешь? – подталкивает меня плечом подруга.

Я закатываю глаза.

– Ревность? – вскидываю брови. – Что это? А, погоди, это то, из-за чего ты напилась вчера, наблюдая за тем, как Раф общается с той брюнеткой?

Она тут же стреляет в меня своим огненным взглядом.

– Это его редактор. – вскидывает подбородок.

– И сколько раз в день ты повторяешь это себе?

– Заткнись. – пихает меня кулачком в плечо. – Она ничего для него не значит.

– Ну да, ну да. Только ты забываешь, дьяволенок, – наматываю прядь ее волнистых волос на палец. – Что прошло три года, и ты уже месяц его динамишь. Думаешь, сколько еще он будет ждать?

Она хмурится, и я продолжаю, подавляя улыбку.

– А с ней он проводит не один час в сутки. – наклоняюсь к ее уху. – Поздние встречи по вечерам, долгие обсуждения очередной главы…

Дана толкает меня в грудь, и я смеюсь, отстраняясь.

– Они не встречаются по вечерам. – воинственно защищается она. – Только за ланчем.

– Оо, ты шпионила за ними? Если так, то считаю, что на этой ноте, нам пора расстаться. Официально. Подружка-сталкер это уже как-то чересчур. Где твоя гордость?

– Там же, где и твои яйца. Под ковриком в моей прихожей.

Делаю вид, что задумался.

– Но когда я в последний раз проверял, а это было буквально сегодня утром, мои яйца были на месте.

– Правда? – ехидно улыбается она, придвигаясь ближе, и бросает взгляд на Эву через стекло. – Тогда почему ты здесь?Ты ненавидишь офисы.

Туше.

– И к чему ты клонишь? – мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, хотя тело напрягается.

– К тому, что Элиот Бастьен не Господь Бог, а как и все мы, смертный, способный на такое редкое, но прекрасное чувство, как люб…

– Ты правда считаешь меня Богом, дьяволенок? Я польщен. Беру свои слова про расставание назад. Можешь со спокойной душой и дальше мне поклоняться.

– Придурок.

– Извращенка. Моя нога все еще тоскует по твоим прикосно…

Она снова бьет меня, не дав закончить. Я смеюсь, она тоже, хотя и пытается сдержаться.

– Просто признай это! – требует она.

Склоняю голову набок.

– Признать что?

– Что Эва Уоллис тебе нравится.

– Она не в моем вкусе.

– И сколько раз в день ты себе это повторяешь?

Бросаю взгляд через стекло.

– Перестань нести бред, пока нас не услышали.

– И раскрыли ваш маленький секрет?

– Дана. – смотрю на нее с предупреждением.

– Элиот.

Ладно, мать твою, да! Эва Уоллис мне нравится. Мне нравится к ней прикасаться. Нравится, когда она краснеет. Нравится, когда она смеется. Она МАТЬ ТВОЮ мне нравится. Вот, я признался в этом себе. Но какой в этом смысл? Это все равно ничего не меняет.

Эва Уоллис никогда не станет по-настоящему моей. У меня нет никаких гребанных шансов против идеального Клода де Шара.

18 Эва

Элиот: Где ты?

Элиот: Рабочий день закончился еще ДВА ЧАСА назад

Элиот: Если ты не спустишься сейчас…

Телефон продолжает вибрировать в руках, и Клод это замечает.

Экран снова оживает.

Элиот: скорей всего я ничего не сделаю, потому что не хочу тебя смущать

Элиот: НО

Элиот: проблема в том, что мне нравится это делать

Улыбка расползается на моем лице.

– Можешь идти. – бросает Клод. Я поднимаю на него глаза. Они с Риной и Элис вместе собирают платье прямо на манекене. Роб работает над вышивкой в углу на диване. А я не знаю, чем еще могу помочь.

– Ты уверен? – спрашиваю и снова утыкаюсь в экран смартфона.

Элиот: так что если ты не спустишься, я поднимусь, закину тебя на плечо и вынесу оттуда

– Да, ты и так сегодня достаточно помогла. – устало говорит Клод, протирая глаза и разминая шею.

В теории от меня и правда больше нет толку. Разве что моральная поддержка, а им всем, кажется, вообще сейчас не до этого.

Элиот: начинаю обратный отсчет – десять…

– Тогда я пойду. – говорю Клоду, изо всех сил стараясь спрятать улыбку. – Позвони, если что-нибудь понадобиться.

Он кивает, не отрываясь от работы. Я подхватываю сумку и несусь к выходу, телефон снова вибрирует.

Элиот: девять…восемь

Улыбаюсь, нажимая кнопку лифта. Офис почти полностью опустел. Даже Дины уже нет на ресепшене. В полумраке это место не выглядит таким уже страшным. Да и если быть откровенной, за все недели, проведенные здесь, оно уже стало каким-то родным. Я уже и не помню, каково это не просыпаться рано и не идти в офис. Интересно, буду ли я скучать?

Створки лифта открываются со звоном, и я проскакиваю внутрь с колотящимся сердцем. Телефон продолжает вибрировать, оповещая об отсчете. Приглаживаю волосы руками, потом наношу немного блеска на губы. Не знаю, почему так радуюсь встрече с Элиотом. Может, мне просто не терпится узнать, что за урок он придумал на этот раз. Или же…Да. Черт возьми. Да, мне хочется провести с ним время. У нас осталось всего две недели. Только две. А там непонятно, что будет. Разрыв помолвки? Окончание игры? Перестанем ли мы видеться тогда? Наверняка. Или может быть…

Нет. Трясу головой, отгоняя от себя непрошеные мысли. Глупо думать о том, что еще не произошло. Глупо и бессмысленно. Да и какая разница? Даже если спустя этот месяц наши с ним дороги разойдутся, я буду в порядке. Буду, потому что уже благодарна ему за все.

Выхожу из лифта и прощаюсь с девушкой на ресепшен, Лили. Она машет мне рукой и я отвечаю тем же. Поток прохладного воздуха ударяет в лицо, когда покидаю здание, и я плотнее закутываюсь в свой черный пиджак, ища глазами Элиота.

Он ждет меня у дороги, прислонившись к своей машине. Теперь на нем еще и кожаная куртка. Осень в этом году началась рано, но Элиоту к лицу. Трудно сказать, как ему лучше, во всей этой стильной одежде или без нее.

– Как хорошо, что я захватила с собой пиджак, – выпаливаю вместо приветствия, подойдя к нему. – Вон, как прохладно сегодня.

Он щурится, игриво склонив голову набок.

– Я тебе говорил, что ненавижу, когда мои сообщения игнорируют?

Вот черт. Точно. Я же ни на одно так и не ответила.

– Ты пропадаешь на два дня, но ждешь, что я буду отвечать сразу не смотря на то, что занята? – без упрека в голосе проговариваю. Медленно. Чтобы до него дошел смысл.

– Считала дни без меня? – на губах появляется улыбка.

– Это не так трудно. Можешь тоже попробовать.

– О, я знаю. – делает шаг вперед, убирая руки в карманы брюк. – С тех пор, как я оставил тебя в том офисе, прошло пять часов.

Что? Черт, и как мне на это реагировать?

– Видишь? – пожимает плечами. – Я тоже умею считать.

Не ищи дополнительный смысл. Не нужно. Никакого подтекста нет. Он просто умеет считать.

– Хорошо. – киваю, не сводя с него глаз.

– Хорошо. – повторяет он, разглядывая мое лицо в свете фонаря.

Чувствую его взгляд на своих бровях, глазах, щеках, носу и губах. Там он и задерживается. Всего на доли секунды, но я замечаю. Он смотрит на мои губы, и мне почему-то кажется, что если бы кто-то из компании был сейчас рядом, Элиот поцеловал бы меня. Он воспользовался бы этой причиной. Значит, это и есть наша граница. Игра. Никаких прикосновений вне ее.

Где-то над нами в вечернем небе раздается раскат грома. В воздухе витает аромат дождя смешанный с древесным ароматом Элиота. Думаю, теперь это мое любимое сочетание запахов. Вдыхаю поглубже.

– Как прошло с Селин? – слышу свой вопрос, и только потом понимаю, что не стоило спрашиваешь. Это не мое дело. Совершенно не мое. Но я думала об этом весь остаток дня.

– Нормально. – просто бросает Элиот и отводит взгляд, вздохнув, затем тут же направляется к двери. – Поехали.

Понятно. Все прошло не очень. Что она ему сказала? О чем они говорили? Мне так много хочется у него спросить, но я помню о первом правиле. Никаких личных вопросов. А Селин де Шар определенно попадает в категорию «личное».

Забираюсь в машину вслед за ним. Он спрашивает о моем любимом месте, и я прошу ехать к нему в студию. На мгновение его брови взлетают вверх, но я тут же добавляю, что это не студия. Мое любимое место не там.

Больше Элиот ничего не спрашивает и заводит двигатель.

Мы слушаем городской шум через приоткрытые окна. Элиот не пытается шутить, не пытается казаться веселым или игривым. Напротив, сейчас он немного отстраненный, серьезный, словно ушел глубоко в свои мысли. И эти мысли отчего то не кажутся мне приятными. Не знаю, что крутится в его голове, но это явно не дает ему покоя. Дело в Селин? Наверняка. Зря я спросила. Зря влезла, куда не нужно было.

– Сегодня без чая? – вдруг спрашиваю, склонив голову и разглядывая его.

Он тут же хмурится.

– Или ты покупаешь его только, когда косячишь?

До него доходит мой подкол, и на губах появляется улыбка.

– В твоих глазах, я полный мудак, да?

– Нет.

Он переводит на меня взгляд, как бы говоря – «ты это серьезно?».

– Ты живешь по принципу «ты мне, я тебе». – пожимаю плечами. – Если ты и мудак, то скорее честный, а не полный.

Из него вырывается смешок, а плечи слегка подрагивают. Мне это нравится. Нравится его смешить.

Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумывает.

– Что? – подталкиваю его.

– Ничего. – качает головой, прикусив нижнюю губу.

– Элиот. – настаиваю я.

– Да, детка? – поворачивает ко мне голову с этим невинным выражением лица.

– Ты хотел что-то сказать, говори.

Отвернувшись, он шумно выдыхает, уткнувшись затылком в сиденье.

– Все то ты знаешь. – тихо произносит, качая головой.

– Дело не в этом. – говорю, разглядывая улицы, залитые огнями. – Я не знаю всего. Просто вижу тебя.

Как-то он сказал мне похожие слова. Сказал, что замечает меня, видит. Что ж, это вполне взаимно. Не знаю как и почему, но я и правда вижу его. Вижу Элиота Бастьена так, как никого другого. Чувствую на каком-то ином уровне.

– А что насчет Клода? – вдруг подает он голос. – Его ты тоже видишь?

Поворачиваю к нему голову, и наши взгляды встречаются.

– Это то, что ты хотел спросить?

– Не совсем.

Отворачиваюсь обратно к дороге с улыбкой на губах.

– Тогда я пожалуй воспользуюсь первым правилом.

Слышу очередной смешок, и улыбка на моих губах становится шире. Черт возьми, это плохо. Очень плохо. Кажется, я проигрываю. Ведь…

Мне нравится, что ты такой сложный.

Нравится, что в какой-то степени простой.

Нравится, что я чувствую себя в абсолютной безопасности рядом с тобой.

Нравится, что ты доверяешь мне настолько, что больше не пытаешься скрывать настоящие эмоции.

Ты мне нравишься, Элиот Бастьен, и я не знаю, насколько больно будет проиграть спустя две недели. Я чертовски боюсь проиграть.

***

Элиот оставляет машину у своей студии, и я тут же выхожу из машины. Он следом.

– Так. – осматривается по сторонам. – И что теперь?

Впервые я сама беру его за руку. Его взгляд тут же опускается вниз, но руку он не отнимает. Поэтому с широкой улыбкой я веду его через дорогу к парку, что находится прямо напротив. Он сам ближе к моему дому, но мое любимое место, так уж вышло, ближе к студии Элиота.

Мы ступаем на узкую тропинку, покрытую первыми пожелтевшими листьями. Ветер гуляет в ветках деревьев над нашими головами. Фонари освещают улицу теплым светом. Я слегка расслабляю руку, давая Элиоту возможность отпустить ее, но он этого не делает. Напротив, вдруг переплетает наши пальцы. Я едва не спотыкаюсь. Трудно сказать, осознано он это сделал или нет. Кажется, будто он снова ушел в свои мысли.

– Как дела с платьем? – просто спрашивает.

– Думаю, Клод сделает все возможное.

– Вы с ним сблизились, да? – не могу разобрать эмоций в голосе, вроде их и нет совсем.

Может ему просто интересно, удачно ли проходит наша сделка? Господи, надеюсь, он не поэтому спрашивает.

– Да. – честно отвечаю, наблюдая за тем, как листья опадают на землю. – Мы похожи. Наши семьи сделаны из одного теста.

Элиот задумчиво кивает.

– Значит, и вы тоже.

Похожи ли мы с Клодом?

– В какой-то степени, да.

Но в отличии от него я далека от всех дел моей семьи, да и от нее в целом. Даже если бы они попытались повлиять на мою жизнь, у них бы не получилось. Эден меня защищает. Пока на мои картины есть спрос, я в безопасности.

– А ты знаком с ними? – спрашиваю, потому что мне и правда любопытно.

– С кем? – он вопросительно выгибает бровь.

– С родителями Клода и Селин.

Пожалуйста, пусть это не будет личным вопросом.

– Нет, мы с Селин…

Кажется, будто даже имя дается ему с трудом. Снова жалею, что спросила. Очевидно же, что это запретная тема, почему я продолжаю?..Он вдруг отпускает мою руку, убирая свои в карманы брюк.

Дистанция.

Что ж, я заслужила.

Только я думаю, что остаток пути мы пройдем в тишине, как он тихо продолжает:

– Мы познакомились, когда она училась в Америке, а я работал официантом. Ее родители жили во Франции. Мы не пересекались.

– Ты работал официантом? – решаю уйти в безопасную тему.

– Да. – кивает с легкой улыбкой на губах, словно ему приятно вспоминать то время. – Нужны были деньги на учебу.

Мне хочется спросить, где были его родители, почему не помогли ему, но я молчу. Он бы точно расценил это как личный вопрос и проигнорировал его. В лучшем случае. А в худшем, замкнулся бы насовсем. Придется довольствоваться обрывками информации. Я помню, он как-то говорил, что его родители не были, как мои. Он не из богатой семьи.

Мы подходим к кустам сирени слева. Под ними прячется небольшая узкая лавочка.

– Пришли. – говорю я, опускаясь на нее.

Элиот уставился на меня, недоумевая.

– Это твое любимое место? Эта лавочка?

– Ага. – киваю, широко улыбаясь.

Он опускается на местечко рядом со мной, и так как места мало, наши бедра соприкасаются. Я чувствую тепло его тела даже через джинсы. Оно согревает. Элиот согревает. В прямом и переносном смысле. Во всех смыслах.

– Почему здесь?

– Это ты мне скажи. – хитро улыбаюсь ему.

Он заметно расслабляется и откидывается на деревянную спинку.

Его глаза блуждают вокруг. Прямо напротив возвышаются деревья, немного закрывая нас от более оживленной, главной тропинки, по которой проходят люди. Пара молодых людей. Семья с ребенком. Женщина бежит в больших наушниках на голове.

– Здесь тебя не замечают. – предполагает он низким голосом и так близко рядом со мной. – И ты можешь незаметно наблюдать за ними. – Кивает в сторону дорожки напротив нас.

– В точку.

Пару минут мы сидим молча, слушая шум города. За спиной проносятся машины на главной дороге. Спереди болтают люди. Над нами перешептываются деревья. Этот момент мог бы стать моим любимым. Думаю, уже им стал. Еще ни разу мне не было так комфортно с кем-то в тишине. Еще никогда я не приводила никого в свое тайное убежище на эту старую лавочку. Кажется, будто про нее все забыли и никто сюда не придет. Никто не захочет сидеть здесь. Зачем, если есть лавочки поновее? Кажется, будто это место было создано специально для меня. Интересно, бывает ли так же с людьми? Действительно ли на одного человека всегда найдется тот самый, созданный специально для него?

Откидываюсь на спинку рядом с Элиотом, и наши плечи соприкасаются. В легкие проникает знакомый аромат, и я на мгновение прикрываю глаза.

Вот бы этот момент был настоящим.

Вот бы он не был игрой или частью сделки.

Вот бы…

Открываю глаза и поднимаю их к Элиоту. Запрокинув голову, он смотрит на верхушки деревьев. Сейчас он выглядит таким расслабленным, умиротворенным. И я вдруг понимаю, что нам вовсе и не обязательно расставаться через две недели. Мы могли бы…

– Думаю, мы могли бы стать друзьями. – слышу свой тихий голос. – После того, как все закончится.

Тут же отворачиваюсь, не в силах смотреть на него. Что если он откажет? Или еще хуже – посмеется надо мной? Сердце начинает неистово колотиться в груди. Ничего. Я справлюсь. Каким бы ни был ответ, все будет нормально. Я буду в порядке. Буду. Поэтому задержав дыхание, я жду. Жду и жду. Но молчание почему-то затягивается. Настолько, что мне приходится снова поднять голову.

На этот раз наши взгляды сталкиваются, и до меня доходит, что пока я ждала ответа, он все это время просто смотрел на меня.

Только открываю рот, чтобы спросить, какого черта он молчит, как он почему-то начинает улыбаться и протягивает мне свой разблокированный телефон со словами:

– Хорошо. Будем друзьями. – кивает на смартфон. – Выбери песню.

Не пойму, он это искренне или нет? Улыбка точно фальшивая. Да даже дети в саду лучше играют. Почему он вообще снова нацепил эту идиотскую маску? Было же все хорошо.

– Если мы будем друзьями, – говорю, игнорируя его протянутую руку. – То ты должен перестать так делать.

Он склоняет голову набок с любопытством.

– Как так?

– Не делай вид, что все хорошо, когда на самом деле это не так. – выхватываю смартфон, отворачиваюсь от него.

– А с чего ты взяла, что что-то не так?

– Ой, да перестань ты! – раздраженно выпаливаю, пролистывая его плейлист. – Можешь сколько угодно страдать этой херней, со мной не сработает.

Тут слышу его смех рядом с собой. Вполне настоящий. Глубокий. Раскатистый.

– Херней? – бросает сквозь смех. – Ты знаешь такие слова?

– Ага, а еще мудила, трус и лицемер.

– Так значит я мудила, трус и лицемер? – с улыбкой в голосе уточняет Элиот.

– Ага, полный комплект.

– И что же еще ты обо мне думаешь, Уоллис? – его дыхание щекочет висок, и я замираю, пытаясь сосредоточится на экране айфона.

Черт. Слишком близко. Снова.

– Правило номер три. – напоминаю я, поднимая голову, и смотрю ему в глаза. Он кладет одну руку на спинку лавочки и разворачивается ко мне в пол оборота. – Честность, искренность, прозрачность.

– Я честен, искренен и максимально прозрачен.

Фыркаю, закатив глаза.

– Ты наверное хотел сказать, лживый, фальшивый и непроницаемый, да?

– Так я еще и лживый. – снова смеется.

Он смеется надо мной.

– Ой, иди в задницу, Элиот.

– Уже был там. Много раз.

Уши начинают краснеть.

Зачем он всегда так делает? Почему переводит все в шутку?

– Хочешь, чтобы я был честен? Хорошо. – его голос вдруг превращается из игривого в глубокий и серьезный.

Я настолько ошарашена такой резкой сменой, что невольно поднимаю на него глаза. Вдоль позвоночника вспыхивает разряд от того, как он смотрит на меня.

– Я не хочу быть друзьями. По крайней мере, не такими, как ты там себе напридумывала. Я хочу тебя. Голую, потную, во всевозможных позах. – подается вперед, задерживая взгляд на моих губах. – Иными словами, я хочу тебя трахнуть, Эва Уоллис. Что скажешь? Сейчас я достаточно искренен?

Щеки вспыхивают. Жар разливается по всему телу, и я замираю. Всего на мгновение. Долгое, очень долгое мгновение. Наверное, я должна бы радоваться тому, что привлекаю такого, как он сексуально. Вот только ликования не чувствую. Возбуждение? Возможно. Но в последнее время это частое явление, когда Элиот Бастьен оказывается по близости. Но дело не в этом.

Дело не в его словах, а в том, почему он их сказал.

– Стоит еще немного поработать. – заставляю голос звучать ровно и перевожу взгляд на экран смартфона. Если он решил, что таким образом отпугнет меня, то он ошибся. – Я тебе не верю.

– Что? – недоумевая, произносит он.

Пожимаю плечами, все еще не смотря в его сторону.

– Ну знаешь, слово «трахнуть» кажется каким-то наигранным.

– Наигранным?

Очень сексуальным, на самом деле. Особенно из его уст. Но раз уж я уже ступила на эту тропинку, надо продолжать.

– У тебя со слухом проблемы? – поднимаю на него глаза. – Да, наигранным.

Он открывает и снова закрывает рот. Словно вообще не знает, как реагировать. А все почему? Потому что впервые за все знакомство с ним, я дала ему такую реакцию, которую он совсем не ожидал. Ай да молодец.

– Я сказал, что хочу тебя, а ты не веришь?

– Неа. – качаю головой. – Попробуй еще раз.

Его брови сходятся на переносице. И это так забавно, что мне приходится усиленно подавлять улыбку.

– Что?

– Скажи, что хочешь меня трахнуть. – невинно хлопаю ресницами.

Его рот приоткрывается. Он смотрит на меня, словно говоря «Ты это серьезно, мать твою?». Вот оно. Я права. Он намеренно хотел смутить меня своими словами, оттолкнуть даже. Напугать. Черт возьми, а я хороша. Расколола его, как гребанный орешек.

– Я хочу тебя трахнуть, Эва. – произносит Элиот с серьезным выражением лица.

Качаю головой, возвращаясь к плей-листу.

– Все равно не верю.

Он наклоняется ко мне и шепчет прямо возле лица:

– Может тогда поднимемся к тебе, и я заставлю тебя поверить?

По телу проносится разряд, а между ног начинает пульсировать. Но я не дам ему выиграть. Медленно поворачиваю голову. Наши губы оказываются в сантиметре друг от друга. Чувствую его дыхание на своей коже. Чувствую жар его тела. Но в его глазах не вижу похоти. Не вижу страстного желания. Вместо этого там проскальзывает нежность и тепло.

Ты не хочешь меня трахнуть, Элиот. Тебе интересно, сбегу ли я, да?

Секунду смотрю на него, потом на его губы, и облизываю свои. Тут его взгляд темнеет. Сокращаю оставшееся расстояние между нами и едва касаюсь его губ своими.

– Пошли. – выдыхаю я и встаю, забирая сумочку.

Он сидит неподвижно и медленно поворачивается ко мне, совершенно сбитый с толку.

Склоняю голову набок, смотря на него в упор, и складываю руки на груди.

– Покажешь мне в каких там позах хочешь меня трахнуть. – сухо продолжаю. – Я вся горю, Элиот. Ну же, вставай, малыш. Чего ты ждешь?

Секунду смотрит на меня, а потом взрывается смехом. Я тоже не могу сдержать свой. И вот мы уже оба надрываем животы, сложившись пополам. В глазах скапливаются слезы, я смахиваю их пальцами, и сажусь обратно к нему.

Элиот запрокидывает голову назад и делает глубокий вздох.

– Вся горишь? – произносит с улыбкой на губах.

– Да, малыш.

– Малыш. – пробует на вкус это слово. – Думаю, мне не нравится.

– Почему, малыш? – невинно спрашиваю я, и он пригвождает меня к месту взглядом.

– Перестань.

– Что перестать, малыш?

– Я серьезно, детка, перестань меня так называть.

– Хорошо, малыш, я больше не буду так тебя называть. – покорно киваю. – По крайне мере сегодня.

Он смеется. В глазах появляется неподдельная легкость, словно он только что забыл обо всем на свете. Этот взгляд я хорошо запомнила. Именно этот взгляд я видела много лет назад еще в школе. Это и был настоящий Элиот.

Протягиваю ему телефон.

– Выбрала.

Он забирает его из моих рук и смотрит на экран. Там на паузе стоит песня Duncan Laurence feat. Fletcher – Arcade. Мне нравится эта версия, больше чем оригинал.

– Что ж. – он включает ее на полную громкость. – Надеюсь, ты знаешь слова.

– Что? Я не буду петь.

– Еще как будешь.

– Нет, Элиот.

– Да, Эва.

– Я не могу. – оглядываюсь по сторонам.

Людей все еще много в парке.

– Эй. – он кладет свою теплую ладонь мне на щеку. – Это твое убежище, помнишь? Здесь никого, кроме меня. Смотри на меня и просто дыши.

Делаю глубокий вдох. Набираю полные легкие, чувствуя, как сердце снова ускоряется.

Элиот начинает петь низким тихим голосом.

– Разбитое сердце – это все, что осталось. Я все еще чиню все трещины. Потерял пару кусочков, пока нес их, нес их, нес домой. Я боюсь всего, что я есть. Мой разум, словно незнакомая земля. Тишина звенит в моей голове. Пожалуйста, отведи меня, отведи меня, отведи меня домой. – делает паузу, опуская руку. – Я потратил всю любовь, которую хранил. Мы всегда были проигравшими. Маленький мальчик в большой игре. Я пристрастился к проигрышной игре.

Взрывается припев, но Элиот замолкает, кивая, чтобы продолжала я.

Делаю еще один глубокий вдох, готовясь.

– Ты любишь меня или не любишь? – тихо шепчу, чувствуя нарастающий ком в горле. – Открываю кусочки от своего сердца. И мои розовые очки спали. Но я продолжаю, продолжаю, продолжаю идти.

На этот раз мы поем припев вместе, не отрывая глаз друг от друга.

– Все, что я знаю, все, что я знаю – любить тебя это проигрышная игра.

Мой голос нарастает, становится громче. В глазах отчего-то скапливаются слезы.

– Все, что я знаю – любить тебя – это проигрышная игра.

Чувствую, как на руки и лицо начинает что-то капать. Дождь.

– Мне не нужны твои игры. – поем мы вместе. – Игра окончена. Дай мне сойти с этих американских горок.

Наши голоса сливаются в один, звуча эхом глубоко в моем сердце. Делаю глубокий вдох вместе с ним для последнего припева. Мурашки проносятся по всему телу от того, как ощущается этот момент. Словно кроме него и меня в мире больше никого не осталось. Музыка стихает, а дождь усиливается. Я улыбаюсь ему, он улыбается в ответ. Так, словно что-то внутри него самого изменилось в эту самую секунду.

19 Эва

Небо разрывается громом и молнией. Мои волосы тут же намокают, прилипая к лицу и шее. Мы подрываемся на ноги. Элиот собирается бежать в укрытие, но я останавливаю его.

– Смотри. – киваю на людей в парке. – Они уже промокли, но продолжают бежать, как это называется?

– Стадный инстинкт?

Мы единственные стоим под дождем на дорожке, пока люди в панике разбегаются по углам. Начинаю медленно идти по тропинке.

– У людей нет инстинктов, только рефлексы.

Даже если ему и показалось странным, что я медленно иду под дождем, Элиот этого не показал.

– А как же материнский инстинкт?

– Инстинкт – это совокупность врожденных тенденций и стремлений, выражающихся в форме сложного автоматического поведения. Если бы у женщин был материнский инстинкт, детских домов бы не существовало.

Он бросает на меня удивленный взгляд.

– Хорошо, доктор Фрейд, а что вы скажите насчет инстинкта самосохранения? – он комично складывает руки за спиной, точно профессор.

Я морщусь.

– Не люблю Фрейда. Лучше зови меня Калкинс. Мэри Уитон Калкинс.

Его губы растягиваются в улыбке.

– Хорошо, Мэри, так как насчет инстинкта самосохранения?

– Сам подумай.

И он задумывается на мгновение, а потом выдает.

– Суициды. Их бы не было.

– Именно. – щелкаю пальцами в воздухе. Брызги от пальцев разлетаются в разные стороны.

– Ты сейчас взорвала мне мозг, знаешь?

Усмехаюсь, замечая краем глаза, что теперь мы одни в парке. Мой взгляд падает на зеленую лужайку справа. Хватаю Элиота за куртку и тяну туда.

– Всегда хотела кое-что сделать.

– Секс в общественных местах карается по закону, чтоб ты знала. – ухмыляется он, я закатываю глаза. – И я не такой.

– Правда? – вскидываю брови, оборачиваясь к нему, когда мы ступаем на траву.

– Да. – серьезно отвечает Элиот. – Я почти девственник.

Начинаю громко смеяться, опускаясь на мокрую холодную траву.

– Не думаю, что можно быть почти девственником.

– А тебе обязательно все подвергать сомнению?

– А тебе обязательно все сводить к сексу?

– Ага, это часть моей натуры. – он протягивает мне руку. – Приятно познакомится, я Элиот, сексуально-озабоченный извращенец.

Отмахиваюсь от его руки и ложусь спиной на землю, подставляя лицо дождю.

– Думаю, сексуально-озабоченный, это и есть извращенец.

– Не совсем. – он опускается на траву рядом со мной, ничего не спрашивая. Закрываю глаза, наслаждаясь тем, как капли воды стекают по лицу. – Сексуально-озабоченный это тот, кто хочет постоянно заниматься сексом или дрочить, а извращенец получает удовольствие от всяких…

– Извращений? – заканчиваю, подавляя улыбку.

– Типо того.

– Ну, тебе виднее.

Он пихает меня пальцем в бок, чем вызывает смех.

– Можно вопрос? – просто спрашивает он. – Не знаю, насколько он личный.

– Задавай. – щурюсь, смотря на хмурые тучи, улыбка не сходит с лица.

– Почему мы лежим на мокрой траве в парке под дождем?

Снова начинаю смеяться.

– Я не просила тебя лежать тут со мной, ты волен делать, что хочешь. – указываю куда-то в неопределенное место. – Можешь уйти.

– И упустить возможность секса посреди парка? Нет, спасибо.

Снова заливаюсь смехом. Капли дождя попадают в рот. Поворачиваю голову и понимаю, что Элиот все это время наблюдает за мной, заложив одну руку под голову.

– Мы не будем заниматься здесь сексом. – сквозь смех отрезаю я.

– А где будем? – подмигивает, и я пихаю его руками в плечо.

– Нигде. Друзья не занимаются сексом.

– Еще как занимаются! Я рассказывал тебе историю, о том, как Дана Эдвардс трахнула мою ногу?

– Что? – мои глаза широко распахиваются. – Врешь.

– В клубе. На глазах у своего парня Рафаэля. Хотя технически он тогда еще не был ее парнем.

– Зачем она это сделала?

– Не знаю. – пожимает плечами. – Может хотела что-то ему доказать или себе.

От мысли, что у них с Даной что-то было мне должно быть не по себе. Но почему-то я ничего не чувствую, кроме восхищения. Даной.

– Хотелось бы и мне быть настолько смелой. – тихо признаюсь я.

– Ты уже такая.

– Не правда. Я всего боюсь.

– Меня не боишься.

Правда. Снова поворачиваюсь лицом к небу и закрываю глаза.

Да, я его не боюсь. Никогда не боялась. Ну, может только поначалу. Но сейчас мне с ним спокойно. Спокойно, как дома.

– Ты веришь в существование родственных душ? – спрашиваю, не пытаясь перекричать дождь. И без того знаю, что Элиот меня услышит.

– Верю ли я в то, что где-то есть человек, который понимает меня без слов?

– Да.

Он долго не отвечает, и тогда я снова смотрю на него. Элиот не сводит с меня пристального взгляда. В его глазах нет ответа. По крайней мере, я его там не нахожу. Возможно, у него в принципе нет ответа на этот вопрос. А может, он просто никогда не задумывался над этим.

Холод пробирает меня насквозь, и я вздрагиваю. Элиот это замечает и резко подрывается на ноги, протягивая мне руку.

– Идем, ты замерзла.

Тут не поспоришь. Буквально чувствую, как зубы стучат друг о друга.

Принимаю его руку и встаю, захватив с собой сумочку.

Мы бежим через улицу к магазину тети и встаем под арку рядом. Вода стекает с нас обоих ручьем, и мы тяжело дышим. Дождь усилился, превратившись в ливень. Громкий. Отчаянный.

– Кажется я понял, почему люди бежали. – улыбается Элиот одним уголком губ.

– Почему? – обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

– Не хотели подхватить пневмонию.

– Не думаю, что… – его ладонь вдруг закрывает мне рот, когда сам Элиот подходит ко мне вплотную, нависая, перехватывая мой взгляд.

– Из-за тебя я промок. – игриво сообщает он. – Думаю, ты должна мне как минимум горячий чай.

Киваю, и он убирает руку. Чай. Да, думаю, это можно устроить.

Мы поднимаемся в мою квартиру через главных вход.

Тепло почти до боли обжигает кожу лица и рук. Я начинаю дрожать сильнее.

– Так, – резко говорит Элиот, стягивая с себя куртку и обувь. – Быстро в душ.

Киваю, стаскивая насквозь промокшие кроссовки. Зубы неприятно стучат.

– Где Молли? – оглядывается он по сторонам, нахмурившись.

– С тетей. – бормочу, топчась на месте. – Я думала, что останусь допоздна на работе.

Снимаю с себя мокрый пиджак, и он с хлюпающим звуком падает на пол. Элиот стаскивает с себя водолазку и кидает туда же. Затем хватает меня за руку и ведет в спальню. Оттуда сразу в ванную. Быстрыми движениями включает горячую воду. Пар начинает заполнять все пространство между нами.

– Раздевайся и стой под душем, пока не согреешься. – командным тоном говорит он. – Я подожду в гостиной.

Смотрю на его почти синие губы.

– А как же ты?

– Я в порядке, если конечно ты не хочешь принять совместный душ.

Медленно киваю, уставившись на его косые мышцы живота. Мокрые брюки спустились лишком низко. По телу проносится жар, который по идее, я не должна сейчас испытывать.

– Проясним кое-что. – мышцы его пресса приближаются, и мне чудом удается оторвать от них взгляд и поднять голову. – Твой кивок означал, что мне нужно выйти или остаться?

– Остаться. – почти шепотом выдаю я.

– Уверена? – его челюсти сжимаются, а в глазах загорается желание, от чего низ моего живота начинает покалывать.

– Да. – обхожу его, стараясь не касаться.

Думаю, что сойду с ума, если он прямо сейчас прикоснется ко мне.

Забираюсь в ванную прямо в одежде и встаю под горячие струи.

Как же хорошо. Из меня вырывается стон облегчения.

Перевожу взгляд на Элиота. Он стоит, как вкопанный посреди ванной.

– А. – произносит он, почесывая затылок. – В этом смысле.

– О чем ты? – хмурюсь, не понимая.

– Ни о чем. – качает головой, отмахиваясь, и забирается в душ, который вдруг резко становится невероятно маленьким.

Делаю шаг назад, понимая, что вода по большей части льется только на меня, и упираюсь спиной в стену. Элиот подходит ближе, и я опускаю голову вниз не в силах смотреть на него сейчас. Мы стоим слишком близко. Он по пояс обнажен, а моя футболка прилипает к телу. Вижу, как его руки тянутся к моим. Его пальцы все еще холодные, и я вздрагиваю от такого легкого прикосновения.

– Такой холодный. – шепчу я.

– Обычно мне такого не говорят.

Хмурюсь и поднимаю глаза. Он улыбается от уха до уха, растирая мои ладони своими.

– Ну же Уоллис, не разочаровывай меня.

О чем он?..

– Ах. – выдыхаю, закатив глаза. – Ну конечно, тебе такого не говорили, ты ведь у нас горячий парень.

– Заметь, не я это сказал. – дергает меня за руки к себе. – Встань под душ.

– Я и так под душем. – возражаю и тут же морщусь, когда вода потоком начинает литься на лицо. – Так я не могу дышать.

Элиот молча разворачивает меня к себе спиной и прижимает к своему телу, обхватывая чуть выше груди. Теперь, я уверена, вода льется ему на лицо, но мне на спину.

Нужно попросить его отпустить меня. Нужно отстраниться самой. Но на ум не приходит вразумительной причины. Зачем мне отстраняться, когда он вот так обнимает меня? Когда я чувствую тепло, уют и безопасность. Не важно под холодным дождем, горячим душем или в толпе, мне с ним уютно. Мне с ним спокойно.

– Кажется, я уже согрелась. – тихо произношу, но с места не двигаюсь.

– А я еще нет. – он утыкается лицом мне в шею, и я прикрываю глаза. – Так что стой и не шевелись.

Его пальцы вдруг убирают прядь волос с моей шеи за спину, и он касается местечка под ухом губами. Медленно скользит ими вниз. Черт возьми.

Колени начинают подгибаться, и мне едва удается подавить стон.

– Эва. – бормочет Элиот охрипшим голосом.

– Ммм? – отзываюсь, чувствуя покалывание во всем теле.

– У меня встал.

Мои глаза резко распахиваются. Не знаю, почему, но из груди к горлу вдруг подступает смех. Я прыскаю, тут же пытаясь прикрыть рот ладонью.

Нельзя смеяться в такой момент. Не смейся, идиотка.

– Твою мать, да ты издеваешься. – стонет Элиот за моей спиной. – Серьезно? Опять смеешься?

– Так, – оборачиваюсь я, вырываясь из его объятий. – Очевидно кровь уже прилила ко всем важным местам, так что пора выходить.

Вылетаю из ванны и подхожу к шкафчику с полотенцами, слышу, как за спиной переключается кран, но вода не останавливается. Оборачиваюсь и смотрю на него вопросительно.

– Что? – вскидывает брови. – Теперь мне требуется холодный душ.

Подавляю улыбку, прочищая горло.

– Вот. – достаю одно полотенце и кладу на раковину. – Я подожду снаружи.

Беру второе белое полотенце и выхожу из ванной, чувствуя, как лицо горит. Он слишком милый. Элиот Бастьен не должен быть таким милым.

Быстро стягиваю с себя остатки одежды, вытираюсь, надеваю его футболку, в которой сплю последнее время, и шорты. Сажусь на кровать и начинаю сушить волосы. А вода все льется и льется. Эта мысль вызывает улыбку.

Оставляю полотенце на кровати, расчесываю волосы и наношу на них немного масла. Потом возвращаюсь в гостиную вместе со своими мокрыми вещами и подбираю водолазку Элиота с пола. Куртку вешаю на крючок и захожу в кладовку справа, бросаю одежду в сушилку. Затем возвращаюсь в спальню. Как раз в тот момент, когда Элиот выходит из ванной с полотенцем обернутым вокруг талии и брюками в руках. Господи боже.

Во рту пересыхает.

– Что делать с ними? – показывает на брюки.

– Эмм, давай сюда. – забираю их и вдруг чувствую знакомый запах. Ваниль. Но на нем она ощущается иначе. Он воспользовался моим гелем для душа. Подавляю улыбку, закусив нижнюю губу. – Подожди здесь минутку.

Убегаю в кладовку, чтобы закинуть его брюки и включить сушилку, а потом возвращаюсь в спальню и только потом осознаю. Там были только брюки.

– Ты не носишь белье? – выпаливаю я прежде, чем понимаю, что не хочу знать ответ.

Элиот поднимает на меня глаза, сидя на кровати. Моей кровати. Обнаженный Элиот, прикрытый только полотенцем. Господи боже.

– Забыл надеть.

– Забыл? – складываю руки на груди. – Как можно забыть надеть трусы?

Пожимает плечами.

– Спрошу кое-что.

Киваю.

– Мне так ходить? – кивает на полотенце. – Потому что это не удобно. Я бы предпочел остаться просто голым, но думаю, что тебе…

– Это не понравится. – заканчиваю за него, но он качает головой.

– Я хотел сказать, будет некомфортно. – игриво подмигивает.

Господи. Боже.

– То есть, ты уверен, что мне понравится? – выгибаю бровь, чувствуя жар по всему телу. Буквально. Я горю. Может, я уже заболела?

Элиот закатывает глаза и резко поднимается, срывая с себя полотенце. Я тут же поворачиваюсь к нему спиной. Черт. Я увидела. Увидела.

Господи. Боже.

– Что ты делаешь? – мой голос надламывается, и получается писк.

– Ненавижу кому-то что-то доказывать, лучше просто сама убедись, и мы поставим на этом точку.

Я и так уже убедилась. Да. Мне понравилось. Еще как понравилось. Он даже лучше, чем я себе представляла. Значит, теперь я смогу закончить ту самую работу с его обнаженным телом.

Стоп.

Он все еще стоит голышом за моей спиной? Посреди моей спальни? Медленно поворачиваюсь, чтобы убедиться, и тут же снова отворачиваюсь.

Да. Все еще голый. В чем мать родила. И такой красивый…

– Долго ты так будешь стоять? Или может, мне подойти?..

– Нет. – тут же выпаливаю я и подхожу к комоду. Вынимаю из нижнего шкафчика клетчатые пижамные штаны, отступаю назад, и не оборачиваясь, протягиваю их ему.

– Да брось, это просто член, Эва. Он не кусается. – спокойно заявляет Элиот так, будто говорит о погоде. – Что это? – наконец забирает штаны.

– Заказывала пару месяцев назад, но пришли на три размера больше.

Слышу, как ткань шуршит, и выдыхаю. Слава Богу он решил одеться.

– А вернуть?

– Тогда пришлось бы…

– Общаться с людьми. Понял. Все, можешь оборачиваться, мой член вне зоны видимости.

Осторожно поворачиваюсь к нему, оценивая ситуацию. Удивительно, но сели они идеально.

– Одолжишь еще футболку? – протягивает руку, игриво дергая за край своей же футболки, что сейчас на мне.

– Нет. – вскидываю подбородок, сложив руки на груди. – С чего бы? Она моя.

– С каких пор? – на его губах появляется легкая улыбка.

– Она всегда была моей, забыл? – разворачиваюсь на пятках и выхожу из комнаты.

– Что, прости? – слышу его смех за спиной.

– Да. – бросаю ему через плечо, направляясь на кухню. – Она всегда была моей, купила на распродаже два года назад. Но случайно забыла у тебя в прошлый раз, когда оставалась.

– Ах, вот как.

– Да, именно так. Голоден? – невозмутимо спрашиваю я.

– Немного.

Мы вместе заходим на кухню.

– Моих кулинарных способностей хватит только на яичницу.

Элиот хмурится и открывает холодильник, где полным полно еды. Переводит взгляд с него на меня.

– Тетя готовит нормальную еду. – поясняю я.

Он неодобрительно качает головой и достает помидоры черри, лук, сыр и сливки.

– Что ты задумал? – спрашиваю с энтузиазмом в голосе и запрыгиваю на столешницу рядом с плитой.

– Не дать нам умереть с голоду. – начинает открывать верхние шкафчики в поисках чего-то.

– Яйца вообще-то очень полезны.

– Ты в Париже, детка. Яйца должны быть последним пунктом в списке основных блюд. Нашел. – достает длинные макароны.

Я ничего не отвечаю, просто наблюдаю за тем, как уверенно он передвигается на моей кухне. Прям как у себя дома. Жадно впитываю каждый сантиметр оливковой кожи. Каждую линию, изгиб. Кажется, картин станет больше. Намного больше.

Элиот достает из холодильника куриную грудку и грибы. Ставит кастрюлю с водой на огонь, забрасывает туда макароны, потом начинает нарезать мясо вместе с грибами.

– Можно задать вопрос? – закусываю губу, болтая ногами. – Только я не уверена, насколько он личный.

Он усмехается, ставя сковородку на плиту.

– Валяй.

– Бастьен. Это французская фамилия.

– Это не вопрос.

Закатываю глаза.

– Почему у тебя французская фамилия?

– Перешла по наследству. Что за глупые вопросы?

Щипаю его за бицепс, пока она наливает масло в сковородку.

– Мне правда интересно. Ты вырос здесь?

– Нет. – качает головой, принимаясь за грибы. – Это фамилия моей мамы, ее отец, мой дедушка был французом эмигрантом.

– Понятно.

Он вдруг замирает и вопросительно косится на меня.

– Что? – вскидываю брови.

– И это все? Никакого дополнительного вопроса?

– Дополнительного вопроса?

– Ну да, обычно все спрашивали, почему у меня мамина фамилия, а не отцовская.

– Спрашивали. В прошедшем времени.

– Я ведь теперь здесь. Во Франции это обычная фамилия.

– Ааа, точно.

Стоит ли задать этот типичный вопрос? Нет, не буду. Он бы сам рассказал, если бы хотел. Да и что тут такого? Многие носят фамилию матери, а не отца.

– Если спрошу про отца, это будет…

– Личным? – поднимает на меня глаза и кивает. – Да.

– Ладно.

Его нежелание говорить об этом на самом деле дает мне больше, чем дал бы его ответ. Скорей всего, у него никогда не было отца. Либо у них плохие отношения. В любом случае, для Элиота это больная тема. Что склоняет меня больше ко второму варианту.

Когда он снова подходит к холодильнику, я замечаю бледный шрам на пояснице, в области почек.

– Откуда у тебя этот шрам на пояснице?

Его плечи напрягаются, когда он возвращается к столу с зеленью.

– Личное? – догадываюсь я, и он кивает, не поднимая глаз.

Это как-то связано с отцом? Или с мамой?

Складываю руки на коленях, размышляя о том, как бы разрядить обстановку. Не хочу, чтобы он думал о плохом. Да и каждый раз, заходя на запретную территорию, он превращается в черную тучу. Нужно время. Доверие всегда его требует. Или же…

– В университете, на четвертом курсе, когда нужно было представлять проект, меня стошнило прямо на декана.

– Что? – наконец он смотрит на меня с легкой улыбкой на губах.

– Ага, я тогда еще плотно поела. Не знаю, зачем, обычно аппетит пропадает, когда я нервничаю, но в тот раз…

Его плечи начинают подрагивать от смеха.

– Она была знакома с моей мамой. Декан. И меня потом знатно отчитали.

– У тебя строгие родители? – догадывается, помешивая макароны.

– Если социопатов с манией величия можно назвать строгими, то да, можно сказать, что мои родители строгие. – просто сообщаю я, и кажется его удивляет спокойствие в тоне моего голоса.

– Ты на них не злишься?

В этом вопросе ощущается что-то еще. Словно он спрашивает для себя.

– Нет. Курс терапии помог. Все еще помогает.

– Насколько все было плохо?

Теперь слышу отдаленные нотки понимая. Как будто мы двое больных с одинаковым диагнозом.

– Что именно?

– Последствия. Твое состояние.

Я задумалась, уставившись в свои ладони на коленях.

– Депрессия длилась лет пять, еще со школы. Две попытки самоубийства. Плюс я не выходила из дома без необходимости, избегала свою семью всеми возможными способами. Пристрастилась к алкоголю по вечерам, начала курить, почти облысела. Потом тетя помогла мне найти хорошего специалиста и убедила начать лечение. Затем еще несколько лет терапии и антидепрессантов сделали свое дело. И вот я здесь.

Поднимаю голову и ловлю его взгляд полный сожаления, от чего органы сжимаются в тугой узел.

– Не надо. – качаю головой. – Не смотри на меня так, словно я маленький котенок, которого выбросили на улицу.

Он моргает, отводит взгляд, оставляет нож на доске и подходит ко мне.

– Прости, я просто…

– Тебе жаль меня, но не стоит.

Элиот качает головой и вдруг нежно касается костяшками пальцев моей щеки.

– Я не тебя жалею, Эва. – ладонь опускает на шею, мягко сжимая. – Я жалею, что не заметил тебя раньше, еще в школе. Может, тогда все было бы иначе.

Улыбаюсь и выдыхаю с облегчением.

– Ошибаешься. – накрываю его руку своей. – Жизнь так не работает, малыш.

Он смеется, качая головой.

– Люди появляются только тогда, когда по-настоящему нужны тебе и никак иначе. Если наши дороги пересеклись только сейчас, значит, так и должно было произойти.

– Твоя тетя говорит, что я могу тебя сломать. – наши руки опускаются и переплетаются. Сами собой. Словно это самая привычная вещь на свете.

– Или сделать сильнее. Это как посмотреть.

– Значит, ты готова к любому исходу?

Пожимаю плечами.

– Можно сопротивляться, а можно просто принять. Я склонна ко второму варианту.

Он кивает, и я перевожу взгляд на плиту.

– Кажется, твой кулинарный шедевр подгорает.

– Ой, точно. – подбегает к плите, разъединяя наши руки.

Я хихикаю.

Черт, ему не стоит быть таким милым.

Спрыгиваю со стола и принимаюсь готовить чай.

Дождь продолжает барабанить в окно. Запах вкусной еды и мятного чая заполняет легкие. Не могу перестать улыбаться. Особенно, когда Элиот игриво пихает меня бедром.

– Посмотрим фильм? – предлагаю я, когда он раскладывает пасту по тарелкам.

– Конечно. Только чур без боевиков.

– Что? – прижимаю руку к груди, словно оскорбившись таким заявлением. – Не любишь Тома Круза?

– Не люблю насилие и кровь.

– Ладно, принцесса, никакой крови. – хватаю две полные кружки чая, он тарелки и вилки.

Мы плавно перемещаемся на диван в гостиной, и я хватаю пульт, включая телевизор.

– Итак, какой вы предпочитаете жанр, мсье Бастьен?

– Давай комедию.

– Нет, лучше мелодраму. – возражаю я, начиная листать фильмы.

– Зачем спрашивать, если уже сама все решила?

– Это я из вежливости. Ты ведь гость.

Элиот фыркает, откидываясь на спинку дивана.

– О, – натыкаюсь на свой любимый фильм. – «Предложение».

– С Райаном Рэльнадсом?

– Ага, и Сандрой Булак.

– Пойдет.

– Отлично.

Включаю фильм и беру с кофейного столика тарелки, одну передаю Элиоту.

Мы принимаемся есть и пить в абсолютной тишине, пока главная героиня не опускается на колени на оживленной улице Нью-Йорка и не делает фиктивное предложение главному герою.

– Ты ведь осознаешь всю иронию этого фильма? – посмеивается Элиот.

– Я не опускалась перед тобой на колени.

– Как жаль. Добавлю это в список того, о чем я буду жалеть до конца своих дней.

– Если бы ты был Райаном Рэльнадсом, может быть, я бы и встала перед тобой на колени. А так, увы и ах.

Он фыркает.

– У тебя странный вкус.

– Еще скажи, что он не красавчик.

– Красавчик, но не в моем вкусе.

– То есть, – поворачиваюсь к нему в пол оборота. – Если бы у тебя был шанс, ты бы с ним не переспал?

– Переспал бы, конечно. Но если бы стоял выбор между Томом Крузом и ним, я бы выбрал Тома Круза.

Киваю, соглашаясь с ним.

– Да, Том лучше.

Элиот тихо посмеивается, и мы продолжаем просмотр.

Спустя еще полчаса тарелки с кружками опустели, а мои глаза начали слипаться. Подбираю ноги под себя и уютно устраиваюсь на широком плече. Всего на секундочку прикрываю глаза. Тело расслабляется…

– Эй, – шепчет Элиот сквозь мой сон с Томом Крузом. – Я уже пойду, тебя отнести в кровать?

– Что? – бормочу, не понимая, что за бред он несет. – Не надо.

В полудреме поднимаюсь на ноги и хватаю его за руку.

– Что ты делаешь?

– Зачем меня куда-то нести? Кровать в двух метрах. Пошли.

На автомате плетусь в спальню.

– Эва. – зовет Том Круз, но кровать такая соблазнительная, что я игнорирую его и забираюсь под одеяло.

– Давай уже ложиться спать. – бормочу с закрытыми глазами.

– Ты уверена? – шепчет он.

– Угу, как и в том, что ты не Том Круз.

Слышу его тихий смех, а потом чувствую, как кровать рядом со мной прогибается. Становится теплее, и я придвигаюсь ближе к источнику этого тепла.

Кажется, Том Круз убирает прядь волос с моего лица, а потом нежно целует в висок. Так приятно. Такой хороший сон.

20 Эва

Жарко. Мне жарко. Черт возьми, какого хрена так жарко? Тру глаза и открываю их, фокусируясь на соседней подушке. Элиот Бастьен. Глазам не верю. Неужели все еще сплю? Быть того не может. Элиот не может мирно спать, обхватив меня своей большой сильной рукой за талию. Он не может быть здесь. В моей кровати. Снова протираю глаза. Но он здесь.

Он здесь. Он остался.

От этой мысли расплываюсь в улыбке. Но потом издаю нечленораздельный писк, из-за которого приходится зажать рот руками и замереть. Задерживаю дыхание, надеясь, что не разбудила его. Нет. Он даже не шевелится.

Господи. Боже.

Он здесь. В моей кровати. Утром. Черт побери, да я же по утрам как долбанный троль. Можно спокойно проходить кастинг на роль Лохнеского чудовища. Твою мать. Твою мать.

МАТЬ ТВОЮ!

Только не проснись сейчас. Не смей просыпаться, Элиот!

Осторожно откатываюсь от него и соскальзываю с кровати, ударившись коленками о пол. Прикусываю ладонь, чтобы не издать ни звука. Больно. Черт. На мгновение замираю, чтобы убедиться в том, что он все еще спит. Медленно поднимаюсь на ноги. Ну, разумеется он выглядит, как принц из сказки. Закатываю глаза. Кто бы сомневался.

На цыпочках пробираюсь в ванную и заглядываю в зеркало. Вот. Говорила же. Засохшая слюна вокруг рта. Отеки вокруг глаз и носа. Клоки волос вокруг головы, будто я ночью себе их вырываю. И так всегда. Каждый гребанный день.

Стоп.

Он уже видел меня после сна. Ну, не сразу после, конечно. Но утром точно видел.

Быстро умываюсь, чищу зубы и привожу себя в порядок, рассуждая о том, почему вообще нервничаю. Он уже видел меня сонную. Уже был у меня дома. Тогда почему именно этот раз кажется каким-то другим?

Расчесываюсь и завязываю небрежный пучок на затылке. На всякий случай еще раз чищу зубы.

Черт. Прикладываю руку к груди, пытаясь успокоить свое бешеное сердце. Подумаешь, спали вместе, что в этом такого?

Да просто еще ни один мужчина не оставался в твоей кровати до утра.

Это ничего не значит.

Делаю глубокий вдох, и тихо выскальзываю из ванной.

– Привет. – слышу его низкий сонный голос и взвизгиваю на месте от неожиданности. Поворачиваюсь к нему.

– Доброе утро.

Элиот привстает на локтях, протирая глаза.

Что делать? Что делать? Что делать, мать твою?

– Приготовлю кофе. – говорю я, он кивает и снова откидывается на подушку.

Вылетаю из спальни.

Который час? Где мой телефон?

Сумка. Где моя сумка?

Подхожу к двери, где я ее вчера оставила. Достаю почти мертвый телефон и выдыхаю с облегчением. Только восемь утра. Показ в четыре. У меня еще полно времени. Ставлю телефон на зарядку в гостиной. А потом возвращаюсь и вешаю куртку Элиота на крючок, из нее вываливается телефон и с грохотом ударяется о пол.

Черт!

Быстро поднимаю, осматривая на наличие царапин. Слава Богу целый. Экран вдруг оживает и на нем высвечивается миллион сообщений от одного и того же человека. Адель.

Не могу прочесть, что именно она пишет, но странное ноющее чувство опаляет грудь. Он никогда не говорил о ней. Его близкие подруги – Дана и Эмма. С последней я не знакома. Но он никогда не говорил об Адель. Хотя Элиот в принципе никогда не упоминает других женщин. Уверена, конечно, что у него они есть. И не только женщины. Меня не должно это смущать. Не должно. Абсолютно.

Неужели это первые признаки проигрыша?

Нет. Отмахиваюсь от этой мысли. Я никогда никого не ревновала. Да и когда Элиот на совещание признавался в своих любовных похождениях, мне было все равно.

Нет. Я еще не проиграла. До этого далеко.

Оставляю телефон на комоде у входной двери. Это не мое дело. Меня не волнует личная жизнь Элиота. В особенности, потому что он сам не желает меня туда впускать. Нет смысла стучать в закрытую дверь.

Киваю самой себе и направляюсь на кухню. Начинаю варить кофе ему и себе чай. Он все еще не выходит из спальни. До сих пор спит? Наверное стоит достать его вещи из сушилки. Этим и занимаюсь, а потом еще зачем-то глажу его брюки и водолазку. Оставляю их на гладильной доске и выхожу. Аромат свеже сваренного кофе заполняет все пространство.

А он все еще спит. Стоит ли разбудить его? Нет, это будет странно. Меня он никогда не будил.

Вдруг кто-то звонит в дверь, и я вздрагиваю от неожиданности, прижав руку к груди. Черт, какое же нервное утро.

Плетусь к двери. Наверное тетя привела Молли. Открываю ее без задней мысли и замираю.

– Сестренка! – Карли залетает с визгом и бросается мне на шею.

Какого?..

– Я тааак соскучилась. – протягивает моя младшая сестра, встряхивая меня, и щелкает по носу, отстраняясь. – Особенно по твоему угрюмому лицу.

– Что? Что ты здесь делаешь? – бросаю косой взгляд на дверь спальни и снова на сестру.

Не просыпайся, Элиот. Не просыпайся.

– Обижаешь, я же сказала, что вернусь на этой неделе. – надувает свои розовые губы и захлопывает за собой дверь. – Да и к тому же, началась неделя моды.

Точно.

Карли же участвует. Как я могла об этом забыть?

Сестра проходит на кухню на запах кофе.

– Ждешь кого-то?

– Что?

– Ну кофе, ты же не пьешь кофе. У тебя гости? – без спроса достает чашку из шкафчика и наливает себе целую кружку до самых краев.

Я сажусь за стол, молясь, чтобы Элиот сейчас не вышел из спальни. Я люблю свою сестру, но язык Карли Уоллис еще длиннее, чем ее ноги. А ноги у нее что надо, как раз подстать модели.

– Ну так что? – разворачивается с кружкой в руках, прислонившись к столешнице.

– Ты о чем?

– Гости?

– А, – взгляд останавливается на ее таких же черных, как и мои, но коротких волнистых волосах. Я хмурюсь. – Ты подстриглась?

– Да. – хвастается она, встряхивая головой. – Нравится?

– Твое агентство не против?

– Это была их идея.

В дверь снова звонят. Нет. Нет. Нет.

Карли визжит и оставив кружку на столе, бежит открывать. Опускаю голову на стол, подавляя стон отчаяния.

– Молли! – кричит сестра.

Слышу возню за спиной, а потом тетю.

– Доброе утро. – говорит она, проходя на кухню.

– Доброе. – натягиваю улыбку, выпрямляясь.

Карли с Молли проходят на кухню, и сестра насыпает ей корм.

– Заберешь ее? – спрашиваю, хотя сейчас это последнее, о чем я думаю.

– Конечно. – выпрямляется Карли. – Если только тебе больше не нужен друг, а я слышала… – хватает кружку со стола и подлетает ко мне, присаживаясь рядом на стул. – Что твой жених теперь скрашивает твое одиночество.

Ее зеленые глаза игриво блестят. Тетя оборачивается и бросает на меня сочувственный взгляд. Но я все равно замечаю улыбку на ее губах. Отлично, ее развлекают мои страдания. И это она еще не знает о госте в моей спальне. Тогда бы точно смеялась в голос.

– И как он? – продолжает допрос Карли, устраиваясь на стуле поудобней.

– Что вы здесь обе делаете? – спрашиваю я, игнорируя вопрос.

– Я попросила тетю приготовить блинчики на завтрак. Семейный сбор и все такое.

Просто блеск.

– Мне нужно на работу. – вру я.

– Поешь и пойдешь. – отмахивается сестра.

В дверь снова звонят.

Черт! Только не это.

Карли подрывается с места и снова начинает визжать.

– Аврора!

Оборачиваюсь, бросая взгляд на подругу. Она удивленно взирает на меня через плечо Карли, пока та сжимает ее в крепких объятиях. К слову, Рори даже усилий не приложила, чтобы обнять в ответ.

Пожимаю плечами, отвечая на ее невысказанный вопрос. Я и сама понятия не имею, какого черта происходит.

Они проходят вместе на кухню. Рори здоровается с тетей и наливает себе кофе. По воздуху начинает распространяться сладкий аромат блинчиков с ванилью.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю подругу, когда она опускается на стул слева от меня. Карли снова садится справа.

– Пришла рассказать о благотворительном приеме, который состоится послезавтра. – бросает взгляд на сестру, потом снова на меня. – Эден там будет.

– Эден? – вскрикивает сестра, и мы с Рори морщимся от ее громкого визга. – Расскажи, какой он?

– Ты же знаешь, что я не могу. – возражает Рори. – Конфиденциальность и все такое.

Карли снова надувает губы. Ее любимый прием. С матерью всегда работало. Стоило Карли надуть губы, как мама забывала слово «нет».

– Но могу сказать, что он там точно будет. – подчеркивает подруга, бросая на меня выразительный взгляд.

– Правда? – будто бы удивляюсь я. – Я ведь тоже там буду, как часть Роше.

– Прааавда? – Рори просто отвратительная актриса.

Мне едва удается сдержать смех.

– Карли, детка, – зовет тетя. – Не поможешь мне?

– Конечно.

Сестра присоединяется к Амелии на кухне, а Рори заговорщически склоняется ко мне.

– Ты точно там будешь? – шепчет она.

– Да.

– Хорошо.

Карли появляется с тарелками и приборами, раскладывая их на столе перед нами. Я продолжаю молиться на дверь в спальню.

– Кстати. – вдруг вспоминает Аврора. – Одну из картин Эден, «Тот, кто причиняет боль», приобрел тайный покупатель за полмиллиона евро.

Глаза Карли округляются, и она снова опускается на стул.

– Поздравляю! И сколько от этой сделки получишь ты?

Рори косится на меня.

– Пока не знаю, обычно двадцать процентов.

– Тебе стоит запросить половину. – просто предлагаю я, и карие глаза Рори широко распахиваются.

– Половину? – вопросительно вскидывает брови.

– Да. – киваю, слегка улыбнувшись. – Ты работаешь над всем продвижением, находишь покупателей. Думаю, это будет справедливо.

– И очень нерационально. – возражает она.

Я закатываю глаза.

– Эва права, – вмешивается тетя, ставя тарелку блинчиков по центру. – Ты много работаешь, и если Эден согласен, – ее гордый взгляд находит меня. – То тут не о чем говорить.

Она снова скрывается на кухне и возвращается с двумя чашками мятного чая. Для меня и себя.

Мы приступаем к еде, и я надеюсь, что Элиот сова, и проснется как раз тогда, когда они все дружно покинут мою квартиру.

– Кстати, Амелия рассказала, что ты теперь работаешь в Роше. – ни с того ни с сего вспоминает сестра с набитым ртом.

– Только на неделю моды. – отпиваю мятного чая, от нервов кусок в горло не лезет. – Они хотят вернуться в Парижский синдикат моды.

– Получить статус Haute Couture. – понимающе кивает она. – Будет непросто.

– Почему?

– Из-за Селин де Шар. – отправляет кусочек блинчика с клубничным джемом в рот.

– Она сильный руководитель.

– Ага, из Нью-Йорка. Париж не любит чужаков. Клоду следовало самому возглавить компанию.

– Ты знакома с ним?

– Ага, мы как-то работали вместе.

– Тогда ты понимаешь, что он бы физически не смог возглавить компанию.

– Понимаю. Но Томасу Ренару плевать.

– Томас Ренар? – переспрашивает Аврора. – Владелец «Эры»?

– Да. – кивает сестра. – Основной конкурент Роше. Он уже несколько лет пытается продвинуть себя в синдикат.

– Он не Клод. – тут же возражаю я.

– Вот именно. – Карли тычет в меня вилкой. – Томас играет грязно, и я почти уверена, что место будет его.

– Откуда ты это знаешь? – пристально смотрю на сестру. Она пожимает плечами и отводит взгляд.

– Просто знаю. И если встретишь его на этом приеме, держись подальше.

Не нравится мне то, как она это сказала. Неужели Карли снова вляпалась во что-то? Если родители узнают, то опять отправят ее на лечение. Мне бы этого не хотелось. Пусть мы с ней и отличаемся, как огонь и вода, но они с Амелией моя единственная семья.

– Так ладно, – отодвигаю пустую тарелку. – Теперь расскажи, зачем приперлась в восемь утра на самом деле.

Аврора с тетей переглядываются и одновременно замирают, словно боятся попасть под перекрестный огонь. Они знают, зачем она здесь. Или догадываются.

– Карли?

– Ммм? – продолжает жевать блинчики.

– Что случилось?

– Ничего. – запивает еду кофе. – Пока. Пока ничего не случилось.

– Но случится?

– Только не злись. – мило улыбается, хлопая ресницами.

– Говори.

Она сглатывает и смотрит на Аврору с тетей, будто ждет от них помощи.

– Карли.

– Дело в наших родителях. – резко выпаливает она, сморщившись.

– Что с ними?

– Они будут здесь на следующей неделе или около того.

Напряжение проникает в каждую клеточку моего тела, и я невольно замираю.

– И зачем им сюда приезжать?

Ее рот приоткрывается, но тут же закрывается.

– Карли!

Сестра вздрагивает.

– Оливия давила на меня, да и мама тоже. – тараторит она. – А когда отец вызвал меня к себе и потребовал рассказать, что вообще происходит, я сказала, что ничего не знаю, он не поверил, и тогда…тогда я возможно ляпнула, что у вас помолвка.

– Какая нахрен помолвка? Ты с ума сошла?

– Прости, Эва, я не знала, что еще сказать. Им нужна была информация, и я дала ее. Прости, прости, прости.

Выдыхаю, откидываясь на спинку стула и потирая лицо руками.

Она не виновата. Карли тут не причем. Не нужно на нее срываться. Мне ли не знать, как родители умеют давить.

– Ты не виновата. – опускаю руки и снова смотрю на сестру. – Очевидно я слишком долго избегала их. Нужно поставить точку. Когда ты сказала, у меня помолвка?

Она ерзает на стуле, точно маленький ребенок.

– Я не говорила точно когда. Сказала, что спрошу у тебя и сообщу им.

– Хорошо. – киваю я. – Передай им, что помолвка через две недели, в конце сентября.

К тому времени наш с Элиотом договор закончится, я уйду из Роше и смогу окончательно поставить точку в отношениях с родителями…

Дверь спальни вдруг скрепит, и я подавляю стон.

Твою. Мать.

Глаза Карли вылетают из орбит, а на лицах Рори и Амелии застывает шок смешанный с удивлением. Интересно, Бог отвернулся от меня, потому что я никогда не посещала церковь или есть другая причина? Я точно знаю, что он отвернулся, потому что разумеется, Элиот Бастьен вываливается из моей спальни по пояс голый. Это прям новость века.

Карли поднимается на ноги вместе со мной. Аврора с тетей переглядываются.

– Ты тот самый Элиот? – распевает сестра и подбегает к нему, протягивая руку. Он бросает на меня вопросительный взгляд. Я молча качаю головой. Нет, она не знает. – Я Карли, младшая сестра твоей невесты.

Элиот моргает, а затем растягивается в своей фирменной улыбке.

– Приятно познакомится. – отвечает на ее рукопожатие. – Но мы вроде уже встречались, да?

– Ты помнишь? – ей это льстит, и она соблазнительно выставляет бедро в сторону.

Серьезно? Боже.

– Я не забываю красивых девушек. – ухмыляется Элиот.

Аврора вдруг давится кофе, пытаясь не засмеяться в голос. Тетя опускает голову, крепко сжимая губы. Отлично, им весело. Я в заднице.

– Детка, почему ты прятала от меня свою красотку-сестру?

– Потому что, малыш, твой телефон и так скорей всего переполнен красотками моделями. – подхожу к ним. – Не зачем добавлять туда еще и мою сестру.

Тетя начинает громко кашлять, а Аврора закрывает рот рукой, чтобы скрыть уже очевидный смех.

– Элиот, позавтракай с нами. – вдруг выдает она, оборачиваясь на стуле.

Я стреляю в нее гневным взглядом и выпаливаю одновременно с Элиотом:

– Он не может.

– С радостью.

Многозначительно смотрю на своего женишка. Достаточно уже и того, что Аврора с тетей видели его разгуливающим топлес по моей квартире. Они знают, что наши отношения фальшивые, знают, кто такой Элиот. Не хочу, чтобы они еще думали, что я по-настоящему на него запала. Потому что я не запала. И мы не в долбанном ромкоме.

Поэтому я хватаю его за руку и заталкиваю в темную кладовку, тут же прижимая к двери.

– Ты не останешься с нами завтракать. – грозно шепчу, тыча пальцем в его крепкую мускулистую грудь. Черт возьми, не стоило этого делать.

Одергиваю руку.

– Еще немного, и я решу, что ты меня стесняешься, Уоллис.

– Не неси бред.

– Тогда почему не хочешь, чтобы я завтракал с твоей семьей?

– Потому что половина из них знают о наших фальшивых отношениях. Это будет как минимум странно.

– То есть. – он выпрямляется во весь рост, теперь уже нависая надо мной. – Будь я твоим настоящим бойфрендом, ты бы разрешила остаться?

– Конечно, разрешила бы.

Он вдруг обхватывает меня за талию, и вот уже, не он, а я прижата к двери. Аромат его обложенной кожи заполняет легкие, и я задерживаю дыхание. Дерьмо. Хорошо, что здесь темно. Очень хорошо.

– Знаешь, что самое забавное в сложившейся ситуации? – чувствую его свежее дыхание на своем лице. Когда он успел почистить зубы?

– Что? – это мой голос так дрожит?

– Это ты затащила меня в темную каморку.

Толкаю его обеими руками в грудь, и он отстраняется со смехом. Хватаю его вещи с гладилки и швыряю ему. Затем молча вылетаю обратно в гостиную. Три пары глаз выжидающе таращатся на меня.

– Ты покраснела. – замечает сестра. – Чем это вы там занимались?

Игнорирую ее, отталкиваясь от двери. Мои щеки и правда пылают. Чертов Элиот Бастьен. Только делаю шаг к столу, как дверь позади снова распахивается. Элиот появляется во вчерашней водолазке и брюках. Выглядит при этом еще свежее, чем вчера. Как ему это удается? И что это он держит за спиной?

– Детка, ты не видела мой телефон? – игриво улыбается он, и я киваю на комод, складывая руки на груди.

Он берет телефон, и улыбка тут же становится натянутой.

– Уверен, что не хочешь остаться? – щебечет Карли. Мгновение он смотрит на меня, потом снова демонстрирует милую улыбку и говорит сестре, что не может остаться. Срочное дело.

Срочное дело.

Адель.

Она его срочной дело.

Когда Элиот наклоняется, чтобы обуться, я замечаю какой-то черный комок в его руках.

– Что это у тебя?

Он выпрямляется, вскинув брови.

– Это? – встряхивает, демонстрируя всем мой мятый черный пиджак. – Сувенир.

Тут же бросаюсь вперед и пытаюсь забрать, но он ловко уворачивается.

– Отдай. – цежу сквозь зубы, стиснув кулаки.

– С чего бы? – ухмыляется он. – Это мое.

– С каких?…

Одолжишь еще футболку?

С чего бы? Она моя.

С каких пор?

Она всегда была моей, забыл?

Я замолкаю, и Элиот довольный собой ухмыляется, закинув мой любимый пиджак себе на плечо.

Ты мне, я тебе.

Чертов Элиот Бастьен со своими гребаными правилами.

– Увидимся позже. – игриво бросает он мне и хватает свою куртку с крючка. Потом прощается с остальными и целует меня в висок.

Затем просто уходит. С моим любимым пиджаком.

– Поверить не могу. – раздается ошарашенный шепот Авроры, и я оборачиваюсь. – Он и правда его забрал. Этот уродливый пиджак.

Теперь я стону в голос.

Что за день, черт возьми?

Падаю на стул.

– Моя жизнь полная жопа. – заключаю я.

Тетя с Рори переглядываются, а Карли возвращается к поеданию блинчиков.

– Ну, – подруга передвигает тарелку от Карли ко мне. – Или ты просто голодна.

21 Эва

Презентация проходит удачно. Весь состав директоров доволен. Селин с Клодом получают похвалу от всех дизайнеров и других сотрудников, кто был приглашен на этот закрытый показ. Рина говорит, что Томас снова останется ни с чем. Все празднуют отличное начало завершения кризиса в офисе для совещаний. Шампанское, фрукты, закуски были подготовлены еще утром. Видимо никто из них не сомневался в успехе Клода и Селин.

Я наблюдаю за Клодом из своего укромного уголочка возле окна. Впервые за долгое время, вижу, как он улыбается. Легко и расслабленно, словно огромный груз упал с его плеч. Как я слышала, вчера он работал всю ночь и в одиночку к утру закончил платье. Многие бы даже за неделю не справились бы с таким объемом работы. Но не Клод де Шар. Не могу не восхищаться им. Надеюсь, у него получится полностью освободиться от своей семьи. Хотя не уверена, что мы можем полностью от нее освободиться. Никто не может. Даже я, кто годами избегая свою, вынуждена снова с ней столкнуться. Клод выбрал путь борьбы, трудной работы и принятия. Он использует все возможности своей семьи, старясь получить из них благо. Я же сбежала и попыталась сжечь мосты. Молчание стало моим щитом. Отсутствие контакта барьером. И каков итог? Через две недели они будут здесь. Они попытаются снова влезть в мой безопасный мир и разворотить там все по своему подобию.

Да, от семьи нельзя освободиться полностью.

Даже Элиот, как мне кажется, не поддерживающий никаких контактов с семьей, не может избежать ее влияния на свою нынешнюю жизнь. В этом мы с ним больше похоже, чем с Клодом. И теперь я не уверена в том, что мы поступили правильно.

Серые глаза находят мои через весь зал. Клод что-то говорит людям в костюмах, с которыми только что болтал, и тут же направляется ко мне.

На моих губах появляется улыбка, когда он подходит.

– Поздравляю.

Он улыбается в ответ и отпивает шампанского из своего бокала.

– Спасибо. Это была командная работа. – убирает одну руку в карман своих серых брюк. – Но она еще не закончена. Впереди съемка. Хотя эта часть уже на Элиоте.

При звуке его имени мое сердце вздрагивает. Этому сердцу не объяснишь, что я пока не готова проигрывать.

– Кстати, где он? – Клод осматривается по сторонам.

Я пожимаю плечами. Мне бы и самой хотелось знать. Утром Элиот сказал, что мы увидимся позже. Однако он не появился ни на презентации, ни на фуршете. Меня не покидают мысли о том, что все это время он был с этой незнакомкой Адель. Тот факт, что я фактически ничего не знаю об этом мужчине начинает тревожить. В особенности потому что мне кажется, будто я его знаю. Но если задуматься, у меня лишь жалкие обрывки информации.

– Ты же знаешь, офисы его угнетают. – отвечаю я, стараясь сохранить этот легкий тон в голосе.

Клод смеется.

– Да, знаю. – улыбка немного слабеет.

Он заглядывает мне в глаза. Там появляются какие-то странные теплые эмоции.

– Спасибо, что помогла. – тихо произносит он. – Правда. Это много для меня значит, как уверен и для Элиота. Этот мелкий фактически вырос здесь.

– Мелкий?Сколько тебе лет? Вроде тридцать, да?

– Не пойми меня неправильно. – смущенно улыбается, потерев слегка отросшую щетину. – Просто когда мы с ним познакомились, он был несносен, как малый ребенок.

Иногда он все еще такой.

– Могу себе представить.

– Он и сейчас для меня кто-то вроде младшего брата.

В его голосе слышится искренняя забота, что заставляет меня улыбаться. Немного необычно, что он так тепло отзывается о бывшем своей младшей сестры. Хотя я в принципе еще ни разу не слышала, чтобы об Элиоте говорили плохо. В компании все его любят. Даже те, с кем он спал. Ему каким-то образом удается просто войти в комнату, и все уже попадают под его чары. Харизма. Обаяние. Юмор. Ум. Внешность. Каждый пункт у Элиота Бастьена на высшем уровне. Что заставляет невольно задуматься. Тогда чего у него нет? Что с ним не так?

Потому что со всеми нами всегда что-то не так.

– Значит, осталась фотосессия на следующей неделе, и я свободна? – спрашиваю, чтобы уточнить.

И не только. По правде, мне бы хотелось найти повод, чтобы приехать в компанию еще раз. Это место единственное, где я могу случайно пересечься с Элиотом. Конечно, я еще могу ходить кругами вокруг его студии, но это уже будет перебор. Гордость и все такое.

Клод поджимает губы, словно не совсем согласен с моим предположением. Во мне зарождается надежда, которую он тут же душит в зародыше.

– Уверена, что не хочешь продолжить работу со мной?

Пусть мне и понравилось работать с ним и в команде, я всем своим существом чувствую, что это не мое. Я люблю мир моды, но только как часть искусства. Я люблю Роше, но только потому что здесь действительно классные талантливые люди. И ничего из этого не является для меня убедительной причиной для того, чтобы связать себя более серьезными обязательствами.

– Прости, но я уже выбрала для себя немного иной путь.

– Интересно. – вскидывает брови. – И что же это?

Я улыбаюсь, убирая прядь волос за ухо

– Может, когда-нибудь я тебе расскажу.

– Может, сегодня за ужином? – вдруг выпаливает он, я раскрываю рот. – Не волнуйся, это будет чисто дружеский ужин. Ты мне нравишься, Эва, и я бы не хотел расставаться вот так. Позволь хотя бы угостить тебя ужином, раз ты не хочешь работать со мной.

Он подкрепляет свои слова дружеской искренней улыбкой. И я почему-то верю ему.

– Это называется манипуляцией, ты ведь знаешь? – подначиваю его, сложив руки на груди.

– Это можно будет назвать манипуляцией только если сработает. – улыбается одним уголком губ. – Ну так как? Работает?

Ужин. С Клодом де Шаром. Еще месяц назад я бы растеклась в лужицу прямо на месте. А сейчас просто искренне радуюсь. Возможно, у меня появится еще один друг помимо Авроры. Ну и Элиота. Хотя с последним все как-то неоднозначно.

– Хорошо. – слышу свой голос, и улыбка Клода становится шире.

– Сегодня вечером?

Киваю.

Я пойду на ужин. В ресторан. Я со времен школы не ходила на ужины. И то тогда я была с родителями и принудительно. А сейчас иду сама. На ужин. В ресторан. Надо же, у меня появились планы на сегодняшний вечер. Даже не верится.

– Отлично. – довольно кивает Клод и делает глоток шампанского.

– Еще раз поздравляю. – раздается мелодичный голос рядом с нами.

Дана Эдвардс.

Вау. Какая она красивая в этом синем облегающем платье. Элегантно. Стильно. И сексуально. Сексуальная элегантность. Такой стиль у Даны Эдвардс. И ей очень идет.

– Спасибо, Дана. Надеюсь, ты нас не подведешь.

– Все будет на высшем уровне. – заверяет она его.

Клод кивает нам обоим и отходит. Дана встает на его место напротив меня.

– Как поживает моя любимая невеста Элиота? – игриво спрашивает она, склонив голову.

– Неплохо. – улыбаюсь я.

Относительно неплохо.

– Он все еще держит тебя на расстоянии? – вдруг выпаливает она, и я застываю с приоткрытым.

Она знает? Он сказал? Или она догадалась? Они обсуждали меня? Стоп. Так он действительно держит меня на расстоянии? Мне не показалось?

– Немного. – небрежно пожимаю плечами, хотя сердце в груди ускоряется. – Но это нормально. Все ведь не по-настоящему, ему не зачем мне открываться.

Она несогласно поджимает губы.

– А вот тут ты ошибаешься. Ему уже давно пора хоть кому-нибудь открыться.

Разве они не друзья? Разве он не открывается хотя бы перед ней? Хотя бы частично?

Пусть я и не верила в это, но надеялась. Очень надеялась, что у него есть кто-то рядом, с кем он может быть самим собой. Настоящим.

– Элиота вполне устраивает его нынешняя жизнь.

По крайней мере он не похож на того, кто собирается в ней что-то менять.

– Я в этом даже не сомневаюсь. – смеется Дана, отбрасывая за спину прядь немного отросшего каре. – Но всем иногда требуется мощный пинок под зад.

– Почему не сделаешь этот пинок сама?

Она громко вздыхает, и улыбка становится слегка печальной. Такой, словно она с чем-то смирилась. И причем давно.

– Мы не в тех отношениях. – говорит она, уставившись куда-то мимо меня. – Мы не вмешиваемся в личную жизнь друг друга без необходимости.

Кивает будто сама себе и заглядывает мне в глаза.

– Если я буду ему нужна, он знает, где меня найти.

Между ними четкие границы. Думаю, проведенные давно.

– Если даже ты ничем не можешь ему помочь, то я уж точно бессильна.

Только я касаюсь запретных тем, как он тут же уходит в себя, закрывается или отталкивает.

– Не соглашусь. – ее синие глаза заблестели. – Знаешь, в чем отличие между мной и тобой?

Я не трахала его ногу – проносится в моем мозгу, и мне едва удается сдержать смешок.

Дана подается вперед и опускает голос почти до шепота.

– Ты знаешь, каково это отгораживаться от всего мира. А значит и сможешь сломать его чертов сосуд. У него ведь получилось провернуть нечто подобное с тобой.

Я хмурюсь.

– С чего ты взяла, что у него получилось?

Дана удивленно поднимает брови и встает рядом со мной, указывая на зал и людей перед нами.

– Я помню, когда впервые увидела тебя здесь. – показывает пальцем на место во главе. – Ты сидела вон там и даже не дышала. Не знаю, что тебе тогда сказал Элиот, но только после его слов ты расслабилась.

Меня словно прошибает молнией. По коже ползут мурашки. Я ведь помню тот день. Элиоту пришлось затолкать меня сюда.

Ожидание всегда страшнее самого действия. Поэтому вдохни поглубже.

Я даже пошевелиться не могла. Пот градом стекал по спине. Сердце было готово проломить грудную клетку. Каждая секунда была адом.

– А теперь ты здесь. – продолжает Дана, обводя взглядом зал, который больше не кажется мне таким огромным, каким показался в первый раз. – Пришла сама, стоишь практически в толпе. А могла бы сейчас сидеть дома.

– Это было обязательным мероприятием, я не могла…

– Да ну? – саркастично выгибает свою темную бровь. – Правда не могла?

Меня вдруг осеняет. Она права. Мне вовсе необязательно было здесь находиться. Еще месяц назад я бы нашла сто причин, чтобы не появляться здесь. Я всегда так делала. Всегда искала причину, чтобы остаться дома. Но сегодня утром, не смотря на весь хаос, я даже не подумала, что могу остаться дома. Я не хотела оставаться.

Мне хотелось поддержать Клода и остальных дизайнеров. Мне хотелось увидеть Элиота. Да, я все еще не горю желанием общаться с совершенно незнакомыми людьми, но я здесь.

Я вышла из дома.

Вышла.

В глазах скапливаются слезы. Дыхание сбивается.

Прежнего страха нет.

Что нужно сделать, чтобы перестать чего-то бояться?

Нужно просто сделать то, чего боишься.

Дана тепло улыбается и кладет руку мне на плечо, а я прижимаю свою к сердцу, потому что оно сейчас готово взорваться.

– У него получилось, да? – спрашиваю со слезами на глазах.

Она наклоняется ближе, перехватывая мой взгляд.

– У тебя получилось.

У меня получилось.

Делаю глубокий вдох, хватая ртом воздух.

У меня получилось.

Мне нужно срочно его увидеть. Нужно увидеть Элиота. Нужно сказать, что у нас получилось. Нужно…Признаться. Стоит признаться ему. Сказать, что он мне нравится. Нравится таким, какой есть. Что мне нравится проводить с ним время. Нравится обсуждать все на свете. Нравится его слушать. Он мне правда нравится. И он должен об этом узнать. Должен увидеть себя моими глазами.

Вылетаю из офиса, а следом и из компании. Останавливаю первое попавшееся такси и называю адрес студии. Улыбка не сходит с лица. Откидываюсь на спинку кожаного сиденья. Да, это правильно. Ощущается правильным.

Но что, если я не нравлюсь ему так же, как и он мне?

Этот вопрос эхом отдается в моей голове, но сердце стучит так громко, что я едва его слышу. Элиот говорил, что нужно делать то, чего боишься, чтобы страх ушел. Он столько раз держал меня за руку и показывал, что чужое мнение не важно. Показывал, что людей не нужно бояться. Что весь страх только в голове.

Страх быть отвергнутой пустил во мне корни уже очень давно.

Быть отвергнутой семьей.

Быть отвергнутой друзьями.

Быть отвергнутой обществом.

Быть отвергнутой.

Это больно. Больно настолько, что ты хочешь вылезти из собственной кожи и просто-напросто исчезнуть. Я столько раз испытывала эту боль, что со временем забыла, каково это жить без нее. Жить без этого страха. Он слился с моей кровью, просочился в кости и отравил душу. Но сегодня впервые за долгое время я совсем не ощущала его. Он не исчез. Нет. Однако теперь я чувствую, что могу с ним бороться. Могу отодвинуть его в сторону.

Знаю, будет больно, если Элиот меня отвергнет. Знаю. Но все равно собираюсь сделать это. Чтобы показать ему, показать на примере – оно того стоит.

И вот я поднимаюсь по ступенькам к его студии.

Каждая ступенька одно крошечное воспоминание.

Вот он держит мои волосы на моей же выставке. Потом у клуба. Вот он целует меня у лифта в компании, а я его на глазах у Селин в студии Роше. Затем он громко поет в своей машине, и мы вместе в парке под дождем. Он разглядывает мои картины в розовом платье, а я в его черной футболке. Горячий душ. Холодная трава. Первый завтрак у него и первый ужин у меня.

Он прижимает меня к машине и предлагает игру.

Кто первым влюбится, проиграл.

Я проиграла.

Поэтому и звоню в его дверь. Секунда. Две. И мое сердце разлетается на куски. На тысячу крошечных осколков. Я чувствую, как они болезненно вонзаются в мои органы изнутри. А все потому что дверь открывает не Элиот. Это девушка. Обнаженная девушка в моем черном пиджаке. Длинные светлые волосы ниспадают красивыми волнами на плечи. Они слегка взлохмачены так, словно она только что встала с постели. Ясные глаза непонятного цвета, то ли серые, то ли зеленые смотрят на меня удивленно. Она улыбается.

– Адель, кто там? – раздается знакомый голос откуда-то за дверью.

Адель.

Это она. Та девушка, из-за которой он так торопился сегодня утром.

Спустя мгновение я вижу его. Адель отходит в сторону, и Элиот появляется на пороге в одних только джинсах. Его темные брови удивлено взлетают вверх.

– Я…я… – вырывается из меня хриплый шепот. – Извините, не хотела вам помешать.

Девушка смеется.

– Ты и не помешала. – пожимает плечами.

В моем пиджаке.

– Пока. – добавляет она.

Меня сейчас стошнит. Не могу дышать. Мне нужно…Нужно…

– Эва. – слышу голос Элиота, но уже разворачиваюсь и бегу вниз по лестнице. Не оглядываясь. Задыхаясь. Стараясь стереть из головы эту картину.

Дура. Дура. Какая же я дура. Черт. Это еще больнее чем я предполагала. Словно кто-то ударил меня железной битой прямо в живот. Словно кто-то выкачал весь кислород из легких и сбросил с крыши.

А он ведь предупреждал. Предупреждал меня. Я не слушала. Не хотела слушать.

Толкаю тяжелую дверь и иду дальше. Слезы падают с ресниц на щеки, но я тут же смахиваю их. Я не буду плакать. Не буду. Холодный воздух опаляет кожу.

Не останавливайся. Продолжай идти.

– Эва, стой. – раздается голос за спиной.

Стиснув кулаки иду дальше.

– Эва.

Не оборачивайся, не останавливайся.

Он хватает меня за руку и рывком разворачивает к себе. Я тут же вырываюсь.

– Почему опять убегаешь? – усмехается он со своей раздражающей, игривой, чертовой, сексуальной улыбкой.

– Не хотела вам мешать. – вскидываю подбородок, проглатываю ком в горле.

Он не виноват в том, что ты проиграла. Его вины нет. Ты не имеешь права злиться на него.

Элиот щурится и делает шаг вперед, я не двигаюсь с места, сложив руки на груди.

Ты не имеешь права злиться.

– Ты злишься? – почти с насмешкой спрашивает он, вглядываясь в мое лицо.

– Нет, я не злюсь. – хорошо, молодец, голос не дрожит.

– Злишься, я же вижу. – продолжает улыбаться, будто его забавляет вся эта ситуация. – А еще мне кажется, что ты слегка приревновала меня к Адель. Разве нет?

Мне хочется ударить его. Толкнуть. Толкнуть изо всех сил. Потому что это не смешно. Чертовски не смешно. Но я не могу злиться. Не имею на это права. Именно поэтому из груди вырывается смех. Громкий. Почти истеричный.

Теперь я скорее умру, чем расскажу ему о том, что проиграла.

– Ревную? – произношу с широкой улыбкой. – Это вряд ли.

Улыбка на его лице слегка меркнет. Челюсти сжимаются, но он продолжает улыбаться. В любой другой ситуации я бы решила, что задела его. Но сейчас у меня нет сил анализировать. Потому что я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не закричать. Сдерживаюсь, чтобы не развалиться на части прямо у него на глазах.

– Ты ведь не решила, что у нас с тобой отношения? – осторожно спрашивает он, словно я какая-нибудь хрупкая ваза или идиотка, не понимающая очевидного. – Знаю, у тебя мало опыта в этих делах. Но то, что мы спали вместе еще не значит…

– Нет. Конечно, нет. – улыбаюсь, склонив голову набок, как он это обычно делает. – Я не глупая, Элиот. И прекрасно понимаю твой образ жизни.

– Мой образ жизни? – медленно протягивает он, его брови сходятся на переносице.

Киваю.

– Есть, спать, трахаться, повторить. Все в порядке.

Стоит остановиться. Нужно было остановиться. Но я этого не сделала.

– Не волнуйся, даже если бы и хотела, не стала бы ввязываться в отношения с таким, как ты.

Улыбка окончательно слетает с его лица, и он застывает.

– Таким, как я?

Остановись, Эва.

– Да. Так что, не переживай обо мне. Максимум, кем мы можем быть это друзьями. Ну или фальшивой парой. Я не стану вмешиваться в твою личную жизнь.

Он молчит мгновение. Обдумывает мои слова. А потом вдруг смотрит прямо в глаза. Смотрит так, будто желает вырвать ответы прямо из моей души. Я боюсь. Боюсь, что он найдет там правду, поэтому отворачиваю и слышу его тихий вопрос:

– Тогда зачем ты здесь?

Зачем?

Думай, Эва. Думай.

Нашла.

Снова перевожу взгляд на него.

– Пришла сказать, что презентация прошла успешно. – пожимаю плечами и как бы невзначай добавляю. – А, и еще Клод пригласил меня на свидание.

Элиот вдруг напрягается всем телом. Меняется в лице. Теперь мне кажется, что он злится.

– Он бы не стал.

– Это почему?

– Потому что знает, что ты моя.

Я усмехаюсь.

– Ну, во-первых, я не твоя. – делаю шаг к нему. – А во-вторых, это будет просто ужин один на один. Не волнуйся, пока наш договор в силе, я не стану выставлять тебя в дурном свете.

– Рад слышать. – цедит сквозь зубы. – Это все?

Ты самый настоящий мудак, Элиот Бастьен. И я чувствую себя полной дурой, потому что даже после того, что я только что видела, мне все еще хочется обнять тебя, поцеловать. Я злюсь на тебя, потому что в шаге от того, чтобы возненавидеть себя. Возненавидеть за слабость. Возненавидеть за страх. Я трусиха.

– Да. – бросаю ему и ухожу, но останавливаюсь, вспомнив еще кое-что. – Прием послезавтра. Мне пойти с Клодом или ты будешь сопровождать?

– Не неси чушь. – рычит он. – Я все еще твой жених.

Ненадолго.

– Прекрасно. – заставляю себя улыбнуться и ухожу.

Слезы застилают глаза. Одна снова скатывается вниз по щеке, когда я сворачиваю за угол. Я резко смахиваю ее тыльной стороной ладони.

Я проиграла.

И это чертовски больно.

Элиот

Я ошибся. Черт, как же я ошибся. Решил, что она видит во мне не только ходячий траходром. Ну, конечно, она пойдет на свидание с Клодом. Он же гребанный принц на белом коне. А я просто парень, который есть, спит и трахается.

С силой хлопаю входной дверью. Адель вздрагивает, сидя на спинке дивана.

– Твоя девушка? – спрашивает, играя бровями, и выдыхает табачный дым.

Я подхожу к ней и забираю сигарету.

– Эй. – протестует она.

Делаю одну затяжку, прежде чем потушить о пепельницу на кофейном столике.

– Ты беременна. – хмуро бросаю ей, и она закатывает глаза.

– Не напоминай.

Затем Адель отрывает свой зад от дивана и проходит к черному фону у стены. Только когда она сбрасывает с плеч черный пиджак, я понимаю, что это пиджак Эвы. Медленно подхожу и поднимаю его с пола.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Она даже не дрогнула, когда несла весь этот бред. Эва и правда так обо мне думает? И почему мне вообще не плевать?

– Он явно женский. – подает голос девушка, а потом спустя мгновение, когда я не реагирую, добавляет. – Ты объяснил ей, почему я здесь?

Отхожу в сторону и аккуратно складываю пиджак на подлокотнике кресла.

– Она не спрашивала.

Есть, спать, трахаться, повторить.

– Боже, Элиот, она бы и не стала спрашивать о таком. Мы женщины устроены иначе. Мы склонны делать собственные выводы из ситуации, и нам даже не нужна полная картинка.

Вот только Эва Уоллис не такая. Она всегда и все анализирует. А значит, прежде чем вынести вердикт, она уже все для себя решила. Нужно было понять это еще раньше, когда она не захотела, чтобы я остался на завтрак с ее семьей, словно я какой-то трах на одну ночь. С чего я вообще взял, что в ее глазах выгляжу иначе?

Я не твоя.

Никогда не была и не будет. Все правильно.

– Почему не сказал, что между нами ничего не было? – продолжает она, и я беру камеру в руки.

– Так будет лучше.

– Лучше для нее или для тебя?

Поднимаю глаза на Адель. Она стоит совершенно голая передо мной и ни капли не смущается. Напротив, даже гордится каждым сантиметром своего тела. В этом мы с ней похожи. Наши взгляды на тело, наготу и внешность схожи. Отчасти поэтому мы и подружились много лет назад, когда вместе снимали квартиру в Париже.

– Лучше для нас обоих. – отвечаю, уставившись на ее живот.

Поверить не могу, что она Адель станет матерью. Когда она написала мне об этом ночью, я подумал, что она решилась на аборт. Думал, Мишель выгнал ее, и поэтому она заявилась к моему порогу утром.

– Меня вполне устраивает моя нынешняя жизнь. А Эву ждет будущее с хорошим парнем, который сможет сделать ее по-настоящему счастливой.

Подхожу к световому оборудованию и настраиваю пару прожекторов.

– Говоришь, лучше пусть будет счастлива с другим, чем несчастна с тобой?

– Именно.

– Знаешь, как это называется?

– Просвети меня. – отхожу в сторону, проверяя картинку через камеру.

– Трусость. – грубо бросает она, смотря на меня через объектив камеры.

Не знаю, почему, но это слово вызывает у меня улыбку.

Трусость.

Какое громкое слово. Но как ни кручу его в своей голове, не нахожу в нем ничего плохого.

Если я трус, потому что не хочу, чтобы Эва копалась в моем дерьме, то так тому и быть.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Я делал все, чтобы Уоллис воспринимала меня подобным образом. Просто не думал, что на самом деле мне хочется чего-то другого. Я не думал о том, что мне нравится иногда просто сидеть рядом с ней и не пытаться казаться кем-то другим. Не подумал я и том, что Эве, быть может, я мог бы понравиться другим.

Просто я вижу тебя.

Как много ей удалось разглядеть во мне?

– Давай, Элиот, начинай. – Адель возвращает меня в реальность. – Запечатлей мое тело молодым и красивым.

Она произносит эти слова с улыбкой, но в глазах стоит грусть.

– Даже беременная ты будешь очень красивая. – говорю я искренне.

Она вскидывает голову.

– Ты этого не знаешь. Я этого не знаю. И никто не знает. Роды меняют женское тело. Оно больше никогда не будет таким, как сейчас. – она смотрит мне прямо в глаза. – Я больше не буду такой как сейчас.

На ум мне вдруг приходит мать. Она, как и Адель играет в театре. До сих пор. Сцена всегда была ее страстью. Ее единственной любовью. Адель тоже, сколько ее знаю, горит только этим. Поэтому, когда она написала, что ждет меня здесь, первой мыслью было – она сделает аборт. Однако она хотела не этого. Со вчерашней ночи, как сделала тест, она думала только о том, что ее тело с каждой минутой меняется. Думала о том, что хочет сохранить в памяти себя настоящую. Ту девушку, что когда-то отправилась в Париж за своей мечтой и нашла здесь свое место.

Мы проговорили с ней весь день. Прямо как в старые добрые времена по ночам на нашей крошечной кухне. Единственное, что я так и не спросил…

– Почему ты вообще решила оставить ребенка, если так боишься перемен?

Она рефлекторно прижимает руку к своему еще плоскому животу.

– Этот малыш часть Мишеля, я люблю Мишеля. А значит, уже люблю этого кроху.

– Я думал театр твоя единственная настоящая любовь. – навожу на нее объектив и спускаю затвор.

– Так и есть. – кивает она. – Но иногда стоит жертвовать чем-то ради чего-то по-настоящему ценного.

Я опускаю камеру и смотрю на нее в ожидании продолжения. Адель вздыхает, отбрасывая свои длинные волосы назад.

– Театр не состарится вместе со мной, Элиот. Театр не будет держать меня за руку, если я заболею. Театр никогда не ответит мне взаимностью на мою любовь. Да, мне до чертиков страшно потерять себя в процессе. Страшно стать матерью или женой, вместо того, чтобы просто быть Адель. Но самые важные вещи в мире именно те, которые не даются легко. Тебя даже может сломать в процессе. Но оно того стоит. Я верю в это. Любовь, какой бы она ни была, стоит того.

Я ошибся.

Адель совсем не похожа на мою мать.

22 Эва

– Сидит идеально. – заверяет Аврора, глядя на меня со своего места на кровати, и отпивает свой кофе.

На мне серое платье с длинными рукавами и разрезом на бедре. Как выяснилось, это единственное платье в моем гардеробе, которое я могу надеть. Единственное, которое подходит мне по размеру и фасону. Рори долго материла меня за мое странное хобби.

Если покупаешь что-то, то хотя бы бери свой размер.

Ей было трудно принять тот факт, что я покупаю всю эту красивую одежду не для того, чтобы носить, но мне удалось задобрить ее, отдав пару винтажных юбок Прада.

Отхожу от зеркала и бросаю взгляд на электронные часы на прикроватной тумбочке.

Элиот сказал, что сам будет сопровождать меня на прием, но от него уже больше суток ничего не слышно. И я его не виню. Это я была той, кто сказал, что он способен только есть, спать и трахаться. Я начинаю жалеть, что сказала те слова, но потом вспоминаю другую девушку в моем пиджаке. Чувство вины тут же испаряется само по себе.

Ему даже не было интересно узнать, как прошел мой ужин с Клодом вчера. А ведь вся наша сделка была построена отчасти на этом. Потому что я дала понять, что Клод мне нравится. Разве Элиот не должен был сказать, что теперь играть не нужно? Не знаю, какие цели преследовал он, но своих я вроде как добилась. Я пошла на ужин с Клодом. Мы ели вкусную еду, общались, смеялись. Мне понравилось. Не было никаких романтичных намеков или напряжения между нами. Мне правда понравилось. Настолько, что сразу после я хотела набрать Элиота и все ему рассказать, поделиться тем, что впервые за много лет я действительно ужинала в общественном месте. Элиот был первым, с кем мне хотелось поделиться. И не смотря на все эти противоречивые чувства, что он во мне вызывает, я хочу, чтобы он был в моей жизни. Хочу, чтобы был мне другом. Да кем угодно. Не уверена, что готова все закончить.

– Теперь макияж. – оборачиваюсь к подруге.

Она удивленно вскидывает светлые брови.

– Кто ты и что сделала с моей подругой?

– Думаю, все дело в браке. – Амелия появляется в дверях с невидимками в руках. – Брак меняет людей.

Она задумчиво качает головой.

– Я еще не замужем. – бурчу я и сажусь за столик перед зеркалом.

Рори притащила мне его сегодня утром в честь того, что я теперь почти нормальный человек. Она прям так и сказала. Таким образом она поздравила меня с моим первым трезвым выходом в люди.

Сегодня вечером должен быть второй трезвый выход. Поэтому я уже вся трясусь изнутри.

– Еще. – многозначительно протягивает Аврора и переглядывается тетей. – Она сказала, еще не замужем.

– Перестаньте. Обе.

– Что перестать, малышка? – теплым голосом спрашивает Амелия.

Указываю на них двоих.

– Вот так вот переглядываться. – они снова это делают. – Я серьезно.

– Ладно ладно. – успокаивает тетя, пытаясь сдержать улыбку, и принимается за мою прическу, собирает волосы в элегантный пучок на затылке.

Аврора же ставит кружку с кофе на столик передо мной и начинает раскладывать содержимое своей внушительной косметички.

И так, в четыре руки они принимаются делать из меня нечто вроде элегантной дамы. Непривычный для меня образ, потому что я ни разу в своей жизни не чувствовала себя элегантной. Но сегодняшний прием требует именно ее. Элегантности. Ведь там будет вся верхушка модного парижского мира. Мира, в котором я сыграла небольшую роль.

Подготовка идет хорошо, пока Рори не тянется к черным теням.

– Что ты делаешь? – с ужасом таращусь на нее.

– Смоки. – невозмутимо отвечает она.

– Никаких смоки. – возражаю я, вырывая палетку из ее рук и кладу обратно на столик.

– Ты сама попросила сделать тебе макияж, так что сиди смирно. – снова берет тени, но я перехватываю руку.

Мы начинаем бороться.

– Девочки, хватит. – слышу Амелию.

Не знаю, кто из нас это сделал, но чья-то рука задевает кружку и весь кофе выливается мне на колени, растекаясь черным пятном.

– Твою мать! – вскрикиваю я, подрываясь на ноги.

Темная жидкость стекает по ногам.

– Черт. – Аврора прикрывает рот рукой. – Прости, Эва. Беру свои слова обратно, никаких смоки.

– Ты издеваешься? – отчаянно кричу я. – Элиот должен быть здесь через двадцать минут. Как я в этом поеду?

Аврора приоткрывает рот, но ничего не говорит. Правильно. Что тут скажешь? Я не смогу поехать. Не смогу. Эта мысль разрастается в моей голове точно воздушный шар. Часть меня испытывает облегчение. Но другая часть разочарование. Еще есть злость. Много много накопленной злости.

– Неужели так трудно хоть раз сделать, как я прошу? – вырываются из меня слова. – Неужели тебе всегда нужно гнуть свою гребанную линию?

Она хмурится, качая головой.

– Что ты несешь? Говоришь так, будто я специально.

– Так. – Амелия встает между нами. – Мы что-нибудь придумаем. Аврора, ты успеешь съездить к себе за еще одним платьем?

– По вечерним пробкам? – скрещивает руки на груди. – Скорей всего вернусь завтра.

Из меня вырывается отчаянный стон. На глаза наворачиваются слезы. Этот вечер должен был быть особенным. Я должна была быть на высоте. Должна была быть лучше. Лучше всех этих Селин и Адель вместе взятых.

Опускаюсь на стул, пытаясь стереть слезы, которые не хотят останавливаться.

Телефон оживает, и я бросаю взгляд на экран.

Элиот: я приехал.

Я всхлипываю и почему-то начинаю только сильнее плакать. Да что со мной не так?

– Он уже здесь. – бурчу сквозь слезы.

Смотрю на подругу с тетей в отражении зеркала.

– Напиши, что доберешься сама. – просит тетя спустя мгновение. – Пусть едет один.

Киваю, вытирая мокрые щеки.

Я: поезжай без меня, я доберусь сама.

Элиот: Что-то случилось? Ты в порядке?

Начинаю рыдать взахлеб. Теперь ему интересно, да? Теперь он спрашивает. Где он был целые сутки? Ненавижу себя. В данный момент я просто ненавижу себя за то, что привязалась к мужчине, которому плевать на меня.

Я: Нет, все хорошо. Просто поезжай без меня. Буду позже.

Элиот: поднимаюсь.

Резко подрываюсь на ноги, пытаясь убедиться, что правильно разглядела буквы сквозь слезы.

– Он идет сюда! – кричу на экран.

– Как? Что? – выпаливает Рори, заглядывая мне через плечо. – Скажи, чтобы не поднимался.

– Позвони ему. – подсказывает тетя.

Тут же судорожно набираю номер. Раздаются гудки.

– Эва?

– Не поднимайся! – слишком резко говорю я.

– Почему? Ты в порядке?

– Да, все хорошо.

– Ты плачешь?

От беспокойства в его голосе к глазам подкатывает новая волна слез, запрокидываю голову назад, приказывая им откатиться обратно.

– Нет. Не плачу. Все хорошо.

– Ты уверена?

– Да. Не поднимайся.

– Я уже у двери.

В ужасе таращусь в стену.

– Я не дома. – тут же вырывается из меня ложь. – Просто поезжай один. Я приеду чуть позже.

Секунда молчания. И…

– Хорошо.

Сбрасываю вызов, и выдыхая с облегчением, снова опускаюсь на стул.

– Он уехал? – спрашивает Рори.

Я киваю.

Тетя уже на пол пути в мою гардеробную.

– Вряд ли там найдется что-то еще. – бросает ей Аврора, но тетю не остановить, поэтому мы с Рори просто плетемся за ней.

Я прислоняюсь спиной к косяку с одной стороны, а Рори с другой.

– Хорошо, что кофе был холодным. – сухо бросает она, не смотря в мою сторону.

Я слегка толкаю ее ногой.

– Прости, что сорвалась.

Она закатывает глаза и отмахивается от моих извинений.

– Знаю, ты не на меня злишься, а на этого придурка.

– Он не придурок. – бурчу я.

Она фыркает, качая головой, и переводит на меня свои карие глаза.

– Да ты по уши втрескалась.

Я ничего не отрицаю. Да, скорей всего так и есть.

– Осуждаешь? – тихо спрашиваю ее.

– Я? Никогда. – без колебаний отвечает она и показывает мне двумя пальцами расстояние в сантиметр. – Но я вот настолько близка к тому, чтобы поехать с тобой и оторвать ему яйца на глазах у всех.

Эти слова вызывают у меня улыбку. Аврора определенно точно сделала бы это. Она вообще никого и ничего не боится.

– Что это? – мы обе слышим голос Амелии и поворачиваем головы в ее сторону.

Она достает из пакета в углу синее платье. То самое, что подарил мне Элиот. Точнее купил для той странной прогулки.

Рори присвистывает, выпрямляясь.

– Вау. Его я раньше у тебя не видела. Откуда оно?

– Элиот. – просто говорю я, не вдаваясь в подробности.

– Этот парень мне не особо нравится. – спокойно добавляет тетя, протягивая мне платье. – Но должна признать, вкус у него ничего.

Я даже в этом не сомневалась.

Поднимаю глаза на Рори.

– Оно открытое.

– Хотя бы примерь.

Выдыхаю и скрываюсь с платьем в ванной.

По размеру село идеально. Нежный шелк скользит по коже, точно перышко. Верх на тонких бретельках подчеркивает мою грудь и талию. Само платье длинное настолько, что даже не смотря на высокие босоножки, подол касается пола. Оно просто идеально для приема. Вот только…цепочка шрамов на правой руке оголена.

Я не считаю твои шрамы уродливыми.

Покидаю ванную и предстаю перед Рори с Амелией. Они стоят бок о бок и замирают.

– Ну как? – спрашиваю, переминаясь с ноги на ногу.

У Авроры нет слов, а тетя улыбается мне и гордо произносит:

– Ты невероятно красивая, малышка.

Подхожу к зеркалу, что показывает меня в полный рост.

– Не думаю, что смогу пойти в нем. – шепотом выдыхаю я. – Оно слишком открыто. Не уверена, что готова к этому.

От одной только мысли появиться на приеме в этом открытом ярком платье меня бросает в жар. Ладони начинают потеть, а сердце нервно колотиться. Можно было бы выпить. Но я не хочу. Больше не хочу так делать.

– И без того весь вечер нужно будет думать о том, как бы не свалиться с этих шпилек. Нет. – качаю головой. – Я не смогу. Я никуда не пойду. К черту прием. К черту Элиота.

Амелия вдруг разворачивает меня к себе лицом и встряхивает.

– Моя племянница никогда не сдается. – твердо проговаривает она. – Ты справишься, Эва. Ты сможешь.

Нет.

Вырываюсь из ее хватки и прикладываю руку к груди. Черт возьми. Меня сейчас накроет. Точно накроет.

– Черт. – выпаливает Рори, широко распахнув глаза. – Совсем забыла. Сейчас вернусь.

Она выбегает из спальни, и спустя мгновение я слышу, как хлопает входная дверь.

– Давай пока исправим твой макияж. – предлагает мне тетя и берет меня под руку, ведя обратно к столику.

– Я уже ничего не хочу.

– Понимаю. – мягко говорит она, сажая меня перед зеркалом. – Но повторюсь, ты справишься.

– Нет. Я в полной заднице.

– Так бывает. – серьезно говорит Амелия, заглядывая в мои глаза через отражение. – Но Эва, ты уже спускалась на самое дно. Нет ничего, с чем бы ты не справилась. Особенно если это чувства к мужчине.

– Я не люблю его. – тут же тихо возражаю я.

– Но влюблена. – склоняет голову набок тетя.

Конечно, она знает. Амелия с Рори все поняли в то утро, когда Элиот вышел из моей спальни. Поняли, потому что я никого не впускаю в свою жизнь. И особенно в свою кровать. Никого так просто, как впустила Элиота. Даже не задумываясь. Неосознанно. Он просто как будто бы всегда здесь был. В моей жизни. Все, что было до него теперь кажется таким блеклым бесцветным безвкусным.

– Думаешь, это плохо? – спрашиваю, боясь услышать ответ. – Испытывать к нему чувства?

– Чувства это просто чувства, Эва. – улыбается тетя. – А любовь, если она настоящая, не может быть плохой по определению.

– Я знаю, ты против него. Он тебе не нравится. Почему?

Она качает головой, начиная стирать пятна туши с моих щек.

– Потому что таких, как он, хочется спасти.

– Я не собираюсь этого делать. – без колебаний отвечаю я. – Я не стану его спасать.

В этом у меня сомнений никогда не было. Я могу быть ему другом. Но не стану ставить его нужды выше своих. Не смогу.

Рука тети замирает на моей щеке.

– Хорошо. – она выбрасывает ватный диск и берет в руки тушь. – Тогда ты должна не забывать еще кое-что.

– Что?

Амелия заново красит мне ресницы, а затем начинает наносить блеск на губы. Только после того, как заканчивает, она смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Он помог тебе выйти из дома. Никому, кроме него, это не удалось сделать. Причина не важна, главное, у него получилось.

Медленно киваю, не понимая, к чему она клонит.

– Но Эва, он не нужен тебе, чтобы дальше идти самостоятельно. Он не аппарат искусственного дыхания, ты можешь дышать самостоятельно. Не цепляйся за него только потому что с ним проще.

Второй урок.

Это был второй урок, который преподнес мне Элиот.

Не жди, что принц спасет тебя, потому что жизнь не сказа. А я далеко не принц.

Никто не придет. Есть только ты. Тетя права, он мне не нужен. Просто я пока не знаю, как не цепляться за него.

Аврора влетает в спальню ураганом, тяжело дыша так, словно бежала. Я поднимаюсь и подхожу к ней. Схватившись за один бок, она пихает мне белый пакет.

– Вот. – хрипло бросает. – Твой подарок.

Мои брови взлетают вверх.

– Еще один?

Она выпрямляется, тщетно пытаясь восстановить дыхание.

– Вообще-то столик это не подарок, а жизненная необходимость. Да и это было в честь вчера. А это. – тыкает пальцем в пакет. – В честь сегодня.

Мое сердце наполняется теплом. Изо всех сил сдерживаю слезы и бросаюсь Рори на шею. Она без колебаний обнимает меня в ответ, даже не смотря на то, что совсем не любит прикосновений.

– Сначала взгляни, а потом благодари. – бормочет она, и я слышу улыбку в голосе.

– Спасибо.

Отстраняюсь и заглядываю ей в глаза.

– Да ладно, мне все равно больше не на кого тратить деньги.

– А как же я? – наигранно возмущается тетя.

– Я тебе машину в прошлом году купила. – тут же защищается Рори. – Ты и от нее отказалась.

Амелия что-то отвечает, но я уже не слышу, потому что достаю из пакета серебристый винтажный жакет от Шанель.

– Вау. – все, что мне удается произнести.

– Я заметила, что в твоей коллекции нет нормальных пиджаков. А раз Бастьен наконец-то избавился от того уродского, я решила, что ты не откажешься от стильной замены. Он будет классно смотреться со всеми твоими блеклыми шмотками. Брюками, джинсами…

Я натягиваю жакет, и Рори замолкает, разглядывая меня оценивающим взглядом.

– Черт, ты вылитая английская принцесса.

Прохожу мимо нее к зеркалу.

Ух, ты. Вау.

Не знаю, кто эта женщина в зеркале, но на меня похожа только разве что издалека. Рори подходит ко мне и расправляет пучок на затылке, вынимая шпильки. Теперь черные волны падают мне на плечи. Затем она достает из своей сумочки крупную заколку, похожую на гребень в виде полумесяца, и убирает мне часть волос с лица. Тетя же дополняет мой образ сережками–гвоздиками.

Я смотрю на себя в зеркало и вдруг отчетливо понимаю кое-что. Одну пугающую истину.

– Знаете, на кого я похожа? – тихо произношу я почти что с ужасом. – На дочь своих родителей.

Тетя смеется. Рори широко улыбается и хлопает меня по плечу.

– Ничего, один вечер потерпишь. – подмигивает она. – В конце концов ты наследница миллиардов.

Закатываю глаза.

Видимо от судьбы и правда не сбежать. Мама была бы на седьмом небе, узнай она, чем я сегодня буду заниматься. Всю свою жизнь она старалась сделать меня похожей на себя, похожей на Оливию. Я так долго сопротивлялась этому и посмотрите на меня сейчас. Самолично отправляюсь на прием.

Да, сегодня я определенно буду наследницей миллиардов, дочерью Эвелин и Ричарда Уоллис, Эвой Люсиндой Уоллис.

***

Выхожу из такси и первым делом чуть не ломаю себе ногу. Неплохое начало вечера.

Выпрямляюсь, переводя дыхание и захожу в отель. Указатели велят подниматься наверх на лифте, на четвертый этаж. Подбираю платье одной рукой, игнорируя очередной звонок телефона. Элиот мне уже раз десять позвонил за последние полчаса. Подумаешь, опоздала на час. Едва ли кто-то мог заметить мое отсутствие.

Выхожу из лифта, справа меня встречает мужчина, подхожу к нему, он спрашивает имя. От нервов едва не выпаливаю Эден, но вовремя прикусываю язык. Рори мне все уши прожужжала о том, что организаторы вечера очень хотели видеть меня здесь, даже согласились на план Авроры и отключили камеры видеонаблюдения в определенных местах, чтобы я смогла войти в зал с другого входа, незаметно от гостей. Так что сегодняшний прием особенный, потому что «по слухам» сам Эден будет здесь. Не знаю, почему, но мне смешно от этой мысли. Люди вообще странные иногда бывают.

Мужчина отвлекает меня от мыслей, уже проверив список гостей, и открыв передо мной массивную дверь.

Звуки живой музыки смешанные со звоном бокалов и тихими разговорами окутывают с ног до головы. Высокие потолки, темное дерево, старинная лепнина. Повсюду расставлены круглые столы. Гости вальяжно проходят от одного к другому, неспешно переговариваясь. У дальней стены на сцене играет оркестр. И все это так знакомо. Настолько, что я невольно сжимаюсь. Родители все мое детство устраивали подобные мероприятия и заталкивали меня туда силком.

Пульс подскакивает, а ладони начинают потеть, когда я крепче сжимаю свою сумочку. Пытаюсь найти хотя бы одно знакомое лицо и никого не вижу. Ни Элиота, ни Клода, ни Элис с Риной, ни даже Селин. Здесь слишком много людей. Около сотни. Может, больше. К этому я была абсолютно не готова.

Рефлекторно делаю крошечный шаг назад к двери за моей спиной, как вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Замечаю его боковым зрением. Застываю на месте и медленно поворачиваю голову направо.

Элиот.

Приоткрыв рот, он не сводит с меня глаз. В свою очередь я точно так же разглядываю его. Серый костюм, черная рубашка. Боже, он выглядит просто невероятно горячо. Его взгляд задерживается на моем платье, а потом встречается с моим. Сердце замирает. Всего на мгновение. Я делаю резкий вдох, и оно начинает дико ускоряться. Это не страх. Не волнение. Не стресс. Это он. Элиот. Дело в нем. В том, как он смотрит на меня. В том, как говорит, что я прекрасна без слов. На его губах появляется широкая улыбка, и он начинает стремительно идти в мою сторону. Понятие не имею, что мной движет, но я вдруг разворачиваюсь и устремлюсь в противоположную от него сторону. Так быстро, что одна нога подворачивается, и я едва не лечу носом вперед. В последний момент чья-то сильная рука подхватывает меня.

– Ты в порядке? – слышу голос Клода совсем рядом.

Выпрямляюсь, переводя дыхание, и убираю волосы с лица.

– Да. – киваю, хотя определенно точно не чувствую себя в порядке.

Почему я снова убежала от него? Почему?

Клод широко улыбается мне и берет под руку.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь. – говорит он, ведя меня к одному из столиков.

– Спасибо, ты тоже.

На нем шикарный темно-синий костюм тройка с белой рубашкой. Думаю, со стороны мы с ним идеально сочетаемся. Невольно оборачиваюсь, ища глазами того, с кем по идее, мы не сочетаемся вовсе. Элиота нигде нет.

Отлично. Вот чего ты добилась, Эва. Хотела сбежать? Молодец, у тебя получилось. Он не догоняет. Никогда. Когда до меня уже дойдет наконец?

Клод подводит меня к столику, за которым уже стоит Селин, что-то печатая в своем смартфоне. На ней сегодня красивое элегантное платье цвета виски. Оно облегает каждый изгиб ее стройного тела и обнажает спину.

Смогу ли я когда-нибудь так же?

Заметив нас, Селин поднимает голову. На мгновение ее серые глаза останавливаются на мне. Она явно удивлена, но быстро это скрывает.

– Добрый вечер, Селин. – приветствую я, она молча кивает.

– Я думал, ты уже не придешь. – говорит мне Клод, протягивая бокал шампанского со столика. – Ничего не случилось?

– Небольшой инцидент с платьем, ничего серьезного. – отвечаю, сделав внушительный глоток алкоголя.

К черту трезвый план. Слишком много эмоций. Слишком.

Клод смотрит на меня с легким весельем в глазах, а потом наклоняется и шепчет:

– Тоже не фанатка подобных мероприятий?

На моих губах растягивается улыбка. Всегда приятно знать, что ты не один испытываешь дискомфорт.

– Ты даже представить себе не можешь… – я осекаюсь, подняв взгляд в толпу.

Элиот стоит в нескольких метрах от нас, какие-то мужчины говорят с ним, но он даже не слушает, потому что все его внимание обращено на меня. Делаю еще глоток. Намного больше предыдущего. И что это, черт возьми, значит?

Почему ты так на меня смотришь, Элиот?

Фотограф окликает Селин с Клодом, и они отходят от столика. Я остаюсь в одиночестве. Элиот продолжает наблюдать за мной, но теперь, кажется, не собирается подходить. Мы просто стоим и пялимся друг на друга через весь зал. Ни один из нас не двигается с места. Похоже на игру, кто сдастся первым.

Кто первым влюбится, проиграл.

Я уже проиграла один раз, второго не будет. Так что пусть смотрит сколько влезет, я ни на шаг не сдвинусь. И плевать, что я осталась одна за этим чертовым столиком как идиотка.

Делаю еще один глоток и осознаю, что бокал пуст. Ставлю его на стол и начинаю усердно искать хоть кого-то знакомого. Кроме Элиота. Я бы даже сейчас обрадовалась Рине или Элис. Хоть кому-то. Посреди океана из дорогих платьев и костюмов я замечаю копну рыжих волос. Дана.

Слава Богу.

Делаю шаг по направлению к ней, но резко останавливаюсь, услышав свое имя.

– Мадам Уоллис. – окликает меня мужской низкий голос на французском.

Я оборачиваюсь.

Незнакомец лет сорока приближается ко мне, точно акула. Вдоль позвоночника тут же проносится холодок, и я застываю на месте. Этот взгляд. Он похож на взгляд моего отца. Дурной знак.

Мужчина жестом подзывает к себе официанта, и когда тот подходит, берет с подноса два бокала красного вина. Один молча ставит передо мной. На нем белый костюм с черной рубашкой. Ярко. Броско. Он любит внимание к своей персоне. Черные волосы коротко подстрижены, а на лице легкая щетина. Привлекательный, но из тех, кто хорошо об этом осведомлен. Значит, эго у него внушительное. Что бы ему от меня не было нужно, он не отвяжется, пока не получит это.

Сделав глубокий вдох, я заставляю себя говорить.

– Извините, мы знакомы?

– Пока нет. – широко улыбается, демонстрируя мне свои ровные белые зубы, и делает глоток алкоголя. – Но думаю, вы догадываетесь о том, кто я.

Откуда мне знать, кто он?

Мои брови сходятся на переносице.

– Даю подсказку. – шепчет он, немного наклоняясь ко мне. – Мы с вами почти что коллеги.

Коллеги?

Что?..

И тут меня осеняет.

Томас Ренар.

Карли предупреждала меня насчет него, говорила держаться подальше.

Спокойно.

Это все равно что столкнуться с отцом. Да, они акулы. Но они нападают только когда чуют кровь. Поэтому я заставлю себя расправить плечи и выдавливаю из себя полуулыбку.

– Простите, но ваша подсказка не помогает. Кто вы?

Ему не нравится мой ответ. Вижу это по тому, как он отводит взгляд и усмехается.

– Я Томас Ренар.

– Томас Ренар? – переспрашиваю, будто впервые слышу это имя.

– Глава «Эры».

– Ааа, понятно. Приятно познакомиться, Томас. – сухо бормочу я и пытаюсь улыбнуться так, как это обычно делает Элиот. Небрежно. Легко. – Откуда вы меня знаете?

– Знаком с вашей сестрой, Карли.

Мне не нравится то, как он произнес ее имя. С пренебрежением. Словно мы оба знаем о ней какой-то непристойный секрет, и оба должны быть выше этого. Снисходительней.

– Она много о вас рассказывала. – продолжает он, а мне все никак не удается понять, что ему от меня нужно. – Но я удивлен, что впервые вижу вас на таком мероприятии. Ваша семья давольно знаменита в Штатах.

Ему что-то нужно от моей семьи?

– Я здесь, как сотрудник «Роше».

– Понятно. Кстати, – он вдруг приближается, и я еле сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться от него. Сглатываю нервный ком в горле. – Слышал, Эден тоже сегодня должна быть здесь. Недавно я приобрел одну из ее картин «Тот, кто причиняет боль». По истине впечатляющее произведение.

Невольно раскрываю рот и отшатываюсь назад.

Зачем он говорит мне это?

Его губы почему-то складываются в победную улыбку.

– Эва? – раздается чей-то голос надо мной, и сильная рука опускается мне на талию. Только тогда я понимаю, что едва стою на ногах. Колени подкашиваются, но парень удерживает меня на месте. Поднимаю глаза на своего спасителя. Рафаэль Ревиаль.

– Томас. – холодно кивает он, не глядя в мою сторону.

– Рафаэль Ревиаль. – протягивает руку, но Рафаэль только бросает на нее безразличный взгляд. Томаса это нисколько не смущает, он просто опускает руку и убирает ее обратно в карман брюк.

– Идем. – шепчет мне Раф.

Киваю ему, и он уводит меня от этого злосчастного столика.

– Еще увидимся. – слышу раскатистый голос Томаса за спиной, но даже не думаю оборачиваться.

Мы протискиваемся через толпу и подходим к Дане.

– Все хорошо? – тут же спрашивает она меня. – Как только я увидела этого говнюка, тут же послала Рафа к тебе. Что этот мудак сказал, что ты так побелела?

– Я…

Раф отпускает меня, и я начинаю прокручивать в голове сказанные Томасом слова. Причину, по которой он их сказал.

– Он…кажется, он знает, кто я. – бормочу себе под нос.

– Вот, держи. – Дана протягивает мне бокал, и я на автомате беру его.

Он сказал Эден должна присутствовать, и я купил ее картину. Никто ни разу даже не подумал, что Эден женщина, а он сказал это уверенно, будто знал наверняка.

Черт, он знает. Знает, что я Эден. Но как это вообще возможно?

23 Эва

Бред какой-то. Откуда ему знать, что я Эден? Не может быть. Делаю глоток вина, потом еще один и еще, пока бокал не становится пустым. Рафаэль забирает его из моих рук.

– Эва, детка, ты в порядке? – подлетает ко мне Элиот и тут же кладет руку на мою шею так, будто ей там самое место. – Прости, я не заметил, как этот урод подошел к тебе. Меня отвлекли.

– Не волнуйся, Рафаэль вовремя вмешался. – успокаивает его Дана, но Элиот не слушает ее, он ждет ответа от меня.

– Я в норме. – беру его руку со своей шеи и опускаю.

Он выдыхает с облегчением.

– Кто вообще этот Томас Ренар? – раздраженно спрашивает Рафаэль рядом со мной.

– Мутный тип. – заключает Дана. – Слишком много денег и слишком мало принципов.

– Чего он от тебя хотел? – спрашивает Элиот, продолжая осматривать меня так, будто я только что подверглась какому-то насилию.

– Ничего. – пожимаю плечами. – Просто подошел поздороваться.

Элиот щурится, перехватывая мой взгляд, будто бы не поверил. Я тут же отвожу свой.

– Его наверное привлекли твои деньги. – предполагает Дана. – Со мной в прошлом году было именно так. Он хотел выйти на моих родителей.

– Он что-то тебе сделал? – тут же заводится Рафаэль.

– А тебе какое дело? – фыркает Дана. –Тебя здесь не было.

Парень стискивает кулаки.

– Просто скажи мне.

– И что ты сделаешь? – усмехается она. – Пойдешь бить ему морду? Давай, валяй.

– Прекрати. – сквозь зубы рычи Раф.

– Если думаешь, что я тут же прыгну в твои объятия, ты ошибаешься.

Становится неловко. Этот разговор определенно личный. Поднимаю глаза на Элиота как раз в тот момент, когда он смотрит на меня. Его это явно забавляет. Он наклоняется к моему уху и шепчет.

– Мило, правда?

– Нет. – пихаю его локтем в живот. – В ссорах нет ничего милого.

– Не это. А то, как отчаянно она пытается доказать ему, что больше ничего к нему не чувствует.

Перевожу взгляд на Дану.

– Я научилась справляться со всеми Томасами Ренарами без тебя. – продолжает она. – Ты мне больше не нужен. Не пойму, почему ты не сдаешься?

– Может, потому что жить без тебя не могу?

Она на мгновение осекается, но тут же берет себя в руки.

– Прожил же как-то три года и еще десять проживешь.

Рафаэль окончательно выходит из себя, подхватывает Дану и закидывает себе на плечо. Она визжит, и все тут же оборачиваются на нас. Мои щеки вспыхивают в мгновение ока. Рафаэль проносит Дану через весь зал и скрывается за дверьми.

– Ставлю на то, что уже сегодня ночью они заснут в одной кровати в обнимку. – говорит Элиот.

Я бы тоже хотела заснуть в одной кровати с кое-кем.

Мать твою, о чем я вообще думаю? Совсем с ума сошла.

– Не уверена. – тихо отвечаю, обмахивая себя рукой. Здесь почему-то стало чертовски жарко.

– Может, ты и права. – отзывается Элиот, поворачиваясь ко мне лицом.

Он обязан всегда так вкусно пахнуть? От одного только его присутствия у меня кружится голова. Зря я выпила. Очень зря. В моем пьяном мозгу Элиот Бастьен становится еще привлекательней.

– Дана боится, что ей снова разобьют сердце. – в голосе слышатся какие-то грустные нотки, и я не могу понять, относится ли это к ней, или скорее к нему.

– А ты? – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать.

Элиот склоняет голову, изучая меня. Всматриваясь. Не знаю, что он там видит, но на его губах появляется улыбка.

– А ты? – повторяет он за мной и делает шаг вперед. – Ты боишься меня?

– Что? – хмурюсь, хлопая ресницами. – Нет.

– Ты милая, когда врешь. – бросает взгляд на мои губы и снова смотрит в глаза. – Но еще милее, когда бегаешь от меня.

– Я не бегаю от тебя. – возражаю, сжав кулаки.

– Ну да, ну да.

Как же бесит, что он видит меня насквозь. Бесит, что он стоит тут весь такой уверенный в себе.

– Знаешь, а ты ведь и не пытался меня догнать.

Его улыбка слегка слабеет, и он делает еще шаг, вставая ко мне вплотную. При этом его руки убраны в карманы брюк. Он не касается меня. Совсем. Но дыхание все равно сбивается, а пульс подскакивает.

– Кто хочет уйти, все равно уйдет. – почти шепотом произносит он, смотря мне прямо в глаза.

Вот только я не ухожу, идиот, а стою прямо перед тобой.

Он подается ко мне, и я забываю, как дышать. Губы оказывается в считанных миллиметрах от моих, когда он произносит:

– Кажется, Клод заскучал. Иди развлеки его.

Слегка коснувшись моих губ, он разворачивается и уходит. Колени подгибаются, и мне чудом удается устоять на ногах.

Что это вообще было?

Он сказал мне пойти развлечь Клода?

На смену шоку и чертову возбуждению приходит злость.

Подавляю крик, стиснув кулаки.

Вот же мудак. Да как он смеет? Что это нахрен, было? Обида? Он обиделся на меня?

Хватаю бокал с подноса проходящего мимо официанта и осушаю его залпом. Ставлю его на первый попавшийся столик и на ватных ногах выхожу из зала. Хватит с меня. Пошел он к черту со своими качелями и избегающим типом привязанности. Я просто идиотка, раз ведусь на это. Он невыносим. Нужно было врезать ему прямо по его самодовольной физиономии! Но он такой красивый, было бы несправедливо портить такое лицо. Припадаю спиной к стене. Ноги гудят в этих чертовых туфлях. Ненавижу его. И кажется еще больше люблю. Стоп. Что? Я не люблю его. Нет. Он мне нравится, может быть, я даже немного влюблена. Совсем чуть-чуть. Но любовь? Это просто смешно. Усмехаюсь своей же тупости.

Где-то справа хлопает дверь, а следом раздаются крики.

– Оставь меня в покое! – кричит девушка, и я узнаю ее голос.

– Это вряд ли. – Рафаэль.

Отталкиваюсь от стены и замечаю их обоих. Он хватает ее за руку и тянет на себя, прижимая к стене.

– Почему ты не сдаешься? – требовательно кричит она со слезами на глазах.

– Потому что не могу. – тихо говорит он. – Не могу отпустить тебя, не могу не хотеть тебя, не могу видеть тебя с другим.

– Ты оставил меня на долбанные три года.

– Знаю, принцесса, знаю.

– Не называй меня так.

– Прости меня. Прости, что уехал.

– Зачем извиняешься, если не чувствуешь вины? Думаешь, мне нужны твои извинения?

– Прости, что сделал тебе больно.

– Три года, Рафаэль. Три. Года. Знаешь, каково мне было эти три долгих года?

Он беспомощно опускает руки.

– Только работа держала меня на плаву. – резко смахивает слезы со своих щек. – Только она заставляла меня вставать по утрам с постели. И вот ты спустя все это время просто заявляешься передо мной и думаешь, что я вот так возьму и растаю в твоих объятиях. Зачем ты мне нужен? А? Зачем? Я только научилась жить без тебя. Да и ты неплохо справляешься.

– Я люблю тебя, Дана.

Она поднимает руку и резко отвешивает ему пощечину. Я вздрагиваю. Его голова дергается в сторону.

– Я люблю тебя. – снова произносит он, слезы стекают по ее щекам, и она снова бьет его по лицу. – Всегда любил, и всегда буду любить.

Она толкает его руками в грудь.

– Замолчи! У тебя нет права говорить это.

– Ничего не могу с собой поделать. – качает головой. – Я люблю тебя. Точка. Обратного пути нет. И мне плевать, как долго ты будешь бегать от меня. Я люблю тебя.

Еще одна пощечина. Он стискивает кулаки.

– Я люблю тебя. – тихо произносит он, заглядывая прямо в ее глаза. – Люблю.

Охватив руками ее лицо, он притягивает ее к себе и целует.

Я отворачиваюсь, прислоняясь обратно к стене и прижимая ладонь к колотящемуся сердцу.

Он не сдался. Как бы сильно она его не отталкивала, Рафаэль не сдался. Хотела бы я оказаться на месте Даны. Хотела бы, чтобы кто-нибудь боролся за меня с тем же рвением и упорством. Но возможно, моя история немного иная. Ведь я не она, а Элиот не Рафаэль.

Клод заскучал, иди развлеки его.

Понятия не имею, сколько еще раз смогу возвращаться прежде, чем он оттолкнет меня окончательно. Но я точно не буду той, кто сдался. Не в этой жизни.

Хочешь сыграть, придурок? Что ж, давай сыграем.

Распахиваю дверь и возвращаюсь на это гребанное собрание высокомерных ублюдков. Хватаю себе еще один бокал вина и ищу глазами Элиота. Алкоголь немного распалят жар во мне. Сердце бешено стучит в висках. Наконец замечаю Бастьена в толпе с двумя, нет, тремя девушками. Надо же, да он сегодня в ударе. Они явно модели. Высокие, красивые, сексуальные. Как раз в его вкусе. Прям как та Адель. Вливаю в себя еще вина.

– Надо же, кажется, кому-то наскучила его невеста. – раздается мерзкий голос Стеллы рядом с мной. – Что, уже проблемы в Раю? Не удивлена, он еще долго продержался.

Закатываю глаза, хочется послать ее куда подальше, но решаю просто выпить еще.

– Даже если ты нацепишь на себя самое дорогое платье, мышка, все равно останешься мышкой. На твоем месте, я бы просто сдалась.

– Но ты не на моем месте. – резко выпаливаю я, и ставлю бокал на ближайший столик, повернувшись к этой стерве. – Даже близко нет.

Она раскрывает рот, но я не собираюсь слушать, что еще она там хочет на меня вылить. К черту ее. Уверенным шагом я направляюсь к Элиоту. Ладно, может, шаг не такой уверенный, потому что все кружится. Да, и скорей всего я не иду, а плетусь, потому что эти туфли просто созданы для пыток. Но какая нахрен разница?

Элиот замечает меня как раз тогда, когда я подхожу, и удивляется.

Что, не ожидал, придурок?

А как тебе это?

– Малыыыш, – протягиваю я сладко сладко, обхватываю его лицо руками и целую. Крепко, буквально впечатывая этот поцелуй в его губы. – Я устала, поехали домой?

Элиот открывает рот, но кажется только что потерял дар речи. Да, лишился его. Полностью.

– Ммм? Поехали, а? – опускаю руки ему на плечи. – Я сделаю тебе массаж.

По его лицу видно, он понятия не имеет, что говорить или делать. А еще, кажется, он изо всех пытается не улыбаться.

– Ладно, так уж и быть. – как бы сдаюсь я. – Я даже готова пописать на тебя в душе. Как ты это называл? Золотой душ? Нет, дождь. Золотой дождь. Точно. Ты ведь любишь дожди?

Теперь он прикусывает нижнюю губу, стараясь не рассмеяться. Затем вдруг притягивает меня к себе спиной и обнимает за талию.

По телу бегут мурашки, когда он утыкается мне в шею и шепчет:

– Ты что напилась? – в голосе нет осуждения, только веселье.

– Напилась? – громко возмущаюсь я, чтобы эти три цыпы точно услышали. – Не глупи, малыш, всего три литра вина. То есть, бокала. – поворачиваюсь к девушкам. – Я хотела сказать бокала.

Показываю пальцами цифру три.

Чувствую улыбку Элиота на своей шее и то, как подрагивают его плечи от смеха. Его руки сильнее сжимаются на моей талии.

– Кто это, Элиот? – пренебрежительно спрашивает одна из девушек. Так, словно я сумасшедшая. Так, словно я не должна стоять рядом с ним. Не достойна стоять.

Поразительно, да? На мне дорогие платье и туфли, но даже так я не вписываюсь.

Видит Бог, я хотела насолить только Элиоту.

– О! Это что поддельное Армани? – указываю на ее платье. – Вау, они сейчас такие крутые копии делают.

Блондинка раскрывает рот в изумлении.

– Ты же говорила, что это винтаж, что его тебе специально из Милана привезли? – подозрительно спрашивает ее подружка брюнетка.

– Скорее из Китая. – просто бросаю я. – Строчка сбоку не та. Тридцать лет назад делали не так.

Брюнетка с округлыми формами прыскает от смеха. Не хорошо это смеяться над друзьями. Очень не хорошо.

– Классная задница. – говорю я, кивая на нее, хоть мне и не видно ее зад. Мой голос спускается до громкого шепота. – Но дорогая, мне даже отсюда видны твои розовые трусы.

Мне ни черта не видно, но тем не менее, платье и правда ни в какие ворота. С таким фасоном, оно явно поднимается при каждом шаге.

Брюнетка перестает смеяться. Но теперь смеются над ней. Блондинка и третья, как по мне, самая красивая из них. К платью не придраться. Кудрявые каштановые волосы идеальны. И она технически ничего не сказала, разве что посмеялась над своей коллегой. Если они коллеги.

Элиот целует меня в щеку и шепчет на ухо:

– Что ты делаешь?

Игнорирую его глупый вопрос и указываю на третью модель.

– Ты мне нравишься. – немного отодвигаюсь в сторону, чтобы увидеть лицо Элиота. – Заберем ее к себе, малыш? Пожаааалуйста. Обещаю, я дам тебе ее трахнуть. Не как в прошлый раз.

Он прочищает горло, громко прокашливаясь, и уже не скрывает своей улыбки.

– Пойдем. – отпускает меня и берет за руку.

– Было приятно познакомиться. – бросаю я, но Элиот уже оттаскивает меня от них и выводит из зала.

Мы останавливаемся у лифта. Чувствую на себе его взгляд и не могу перестать улыбаться. Мне сейчас так хорошо.

– Ты только что унизила трех выпускниц Гарварда. – просто сообщает он, широко улыбаясь, и нажимает на кнопку лифта.

– Правда? Какая я плохая, пойду извинюсь. – делаю шаг назад, но он хватает меня за руку и притягивает к себе, обняв за талию.

– Что на тебя нашло? – с каким-то странным благоговением спрашивает он.

Спрашивает так, будто поражен. Будто не может понять. Будто не верит, что я вообще была способна вытворить нечто подобное.

– Ты о чем? – невинно хлопаю ресницами.

Как же он божественно пахнет.

– Что это сейчас было?

– Все еще не пойму, о чем ты.

– Зачем, ты унизила тех девушек?

– Унизила? – отталкиваю его. – И в мыслях не было. Просто на мгновение решила стать такими, как они.

Створки лифта открываются, и я захожу. Элиот секунду таращится на меня, словно не поймет, что со мной делать, а потом заходит и нажимает на кнопку первого этажа.

– Кстати, мы едем к тебе. – сообщаю я, перебросив волосы за спину.

– Шутишь?

– Нет.

– Ты пожалеешь об этом завтра.

Пожалею? Он думает, что я такая, потому что напилась? Ну ладно, может, отчасти он прав. Но эта дикая Эва вылезла не просто из-за вина. Она раскрыла рот, потому что устала ходить на цыпочках перед всеми, кто этого не заслуживает. Она заговорила, потому что один самодовольный кретин показал ей на собственном примере, что неважно, что ты делаешь, люди все равно найдут способ осудить, унизить, потому что так им легче справиться с собственным дерьмом. Он показал, что в конечном счете, все мы созданы из одних и тех же костей и крови. Элиот показал мне, что страх только в моей голове.

Поворачиваюсь к нему и толкаю к стенке лифта. Его брови удивленно взлетают вверх, но на губах играет едва заметная улыбка. Ему нравится. Нравится видеть меня такой.

Подхожу к нему ближе. Настолько, что теперь моя грудь упирается в его. Его взгляд темнеет.

Он ждет. С интересом наблюдает за тем, что будет дальше.

– Раз мне все равно прийдется жалеть завтра. Почему бы не увеличить ставки?

Он хмурится, хочет что-то ответить, но не успевает. Потому что я притягиваю его к себе за шею и впиваюсь в его губы. Жадно. Грубо. Так, словно кроме него никого не существует. Так, словно он принадлежит только мне. Так, как он уже целовал меня однажды у машины, бросая вызов.

Элиот

На вкус она как дорогое вино. А этот аромат ванили? Кажется, мне окончательно срывает башню из-за него. Руки сами тянутся к ее бедрам, сжимают их, притягивают еще ближе ко мне. Она проталкивает язык мне в рот, и из моего горла вырывается стон. Член тут же начинает болезненно пульсировать в штанах. Господи, как же сильно я хочу эту женщину. Она такая мягкая в моих руках. Такая теплая. Я должен сорвать с нее этот жалкий кусок ткани. Должен увидеть ее целиком. Иначе я просто свихнусь.

Эва прижимается ко мне всем своим телом, проводит языком по верхней губе и прикусывает нижнюю. Так, как я уже делал с ней однажды.

Кто влюбится первым, проиграл.

Раздается звон. Створки лифта разъезжаются в стороны, и Уоллис тут же отстраняется от меня, оставляя со стояком и колотящимся сердцем. Слегка покачивая бедрами, она выходит из лифта, даже не взглянув на меня. А не могу пошевелиться.

Я проиграл.

Мать твою, я определенно точно проиграл.

Эта мысль продолжает крутиться в моей голове снова и снова, когда я выхожу к ней на улицу. Она кричит на меня точно сирена.

Ты проиграл. Ты не можешь отвезти от нее взгляд. Не можешь не думать о ней. Едва сдерживаешься, чтобы не поцеловать еще раз.

Мне подгоняют мою машину, и мы с Эвой забираемся внутрь. Она даже не смотрит в мою сторону. Выглядит совершенно расслабленно. Будто даже не пыталась трахнуть меня в кабинке того лифта. Хотя, может, и не пыталась. Откуда мне знать, что на самом деле происходит в ее голове? Она не говорит ничего прямо. Но.

Но.

Она поцеловала меня. В закрытом лифте. Без свидетелей. Это не было игрой. Она поцеловала меня, потому что сама того хотела. Или же просто потому что напилась.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Она хочет меня. Я определенно точно ее привлекаю. В этом дело. Да? Должно быть так. Иначе я не понимаю. Не понимаю, почему она пошла на то чертово свидание с Клодом.

Да, я видел их. Видел, как она выходила к нему. Видел, как села в его машину. Она не солгала, хотя я очень сильно на это надеялся. Мне хотелось, чтобы ее слова были результатом ревности или злости. Мне хотелось, чтобы Адель оказалась права.

Эва вдруг поворачивается ко мне, склонив голову набок.

– Я чувствую, когда ты смотришь на меня. – произносит она с таинственной улыбкой на губах.

Черт возьми, я понятия не имею, как вести себя с этой ее версией.

– Ты часто на меня смотришь.

Я отворачиваюсь лицом к дороге, сжимая руль сильнее. Мать твою, какая же она красивая. Настолько, что это почти больно. Больно смотреть и не касаться.

– На тебя трудно не смотреть. – произношу охрипшим голосом, и вижу боковым зрением, как она подается ко мне через подлокотник между нами. В нос ударяет аромат ванили смешанный с ароматом алкоголя. Член снова начинает пульсировать.

Она пьяна, придурок. Держи руки при себе.

– Почему? – спрашивает она шепотом и целует меня в щеку. – Почему трудно не смотреть?

Ее губы спускаются ниже, и я сбрасываю скорость. Черт возьми, она же угробит нас обоих.

– Детка, что ты делаешь?

Целует меня в челюсть. Вдоль позвоночника проносится разряд.

– А на что похоже? – рукой она забирается мне под пиджак, поглаживая грудь, торс и спускаясь еще ниже. – Я исследую каждый сантиметр Элиота Бастьена.

Перехватываю ее руку прямо у паха, на давая коснуться себя. Я определенно точно кончу в штаны, если она это сделает. А этого нельзя допустить, пока я за рулем.

– Тебе не нравится, когда я к тебе прикасаюсь? – в ее голосе появляются нотки, которые мне совсем не нравятся.

– Не когда мы можем разбиться.

Она отстраняется от меня, и я понимаю, что мне это не нравится. Совсем не нравится.

– Что я тебе говорил? – спрашиваю, бросив на нее мимолетный взгляд.

– Когда именно? – обиженно отзывается она.

– Тогда в твоем любимом месте. Что я тебе сказал насчет того, чтобы мы были друзьями.

Она открывает рот, но ничего не говорит. Я останавливаюсь на светофоре и поворачиваюсь к ней.

– Что я тебе говорил? – повторяю свой вопрос.

Она утыкается взглядом в ладони на своих коленях.

– Что хочешь меня.

– Подробнее.

– Я не помню слово в слово.

– Врешь.

– Нет.

– Эва.

Она вздыхает, отвернувшись к окну.

– Там было что-то про то, что ты хочешь трахнуть меня.

– Еще.

– Ты хочешь меня. Голую, потную, во всевозможных позах. – после каждого слова ее голос становится все тише тише. Это не нравится мне даже больше, чем то, что она отстранилась от меня.

– Посмотри на меня.

Она шумно сглатывает и медленно поворачивается ко мне.

– Я хочу тебя. – протягиваю каждое слово, чтобы до нее дошел смысл, чтобы она наконец поверила в то, насколько я серьезен.

– Докажи. – вдруг бросает она, выбивая почву у меня из-под ног. – Слова ничего не…

Подаюсь вперед и впиваюсь в ее губы. Из ее горла вырывается стон, который тут же отдается у меня в паху. Одной рукой забираюсь ей под пиджак. Без колебаний сжимаю грудь, и Эва выгибается навстречу, издавая самые сексуальные звуки, которые мне только доводилось слышать.

Со всех сторон раздаются недовольные гудки, и я отстраняюсь от Эвы, тяжело дыша. На светофоре уже горит зеленый, и я срываюсь с места. Домой. Нам нужно как можно быстрее оказаться…

– Ты мне я тебе. – вдруг произносит Эва, задумавшись. – Ты работаешь только по такому принципу?

– Что? – хмурюсь, уставившись на нее.

Она выгибает бровь, склонив голову набок. На губах играет озорная улыбка. Она мне сейчас вызов бросает? Намекает на то, что я удовлетворяю девушек только после того, как они удовлетворят меня?

Черт возьми, она сведет меня с ума.

– Подними платье. – киваю на подол, и она замирает с приоткрытым ртом. – Боишься?

Я усмехаюсь.

– Не бросайся словами, если не готова к тому, что я…

Эва сжимает ткань на своих бедрах и начинает медленно поднимать ее, не сводя с меня своих больших синих глаз. Мне едва удается не врезаться в машину перед нами. Что она творит? Поверить не могу. Где та Уоллис, что сбежала от меня, как только я сказал пару слов? Где та девушка, что всякий раз заливалась румянцем, стоило мне обнажиться по пояс?

Шелк скользит по ее молочной коже, открывая мне все больше и больше. Эва собирает ткань у самого основания бедер, и я вижу кусочек черных кружевных трусиков. Мать твою. Отворачиваюсь к дороге и прижимаюсь затылком к сиденью. Стараюсь по возможности сохранить остатки разума. Будет совсем плохо, если я дам нам разбиться. Да. Киваю сам себе. Будет совсем не очень.

Поэтому я нажимаю на кнопки руля и распахиваю окна с наших сторон настежь. Прохладный ветер тут же врывается в салон.

– Что ты делаешь? – спрашивает Эва, недоумевая.

Пытаюсь остудить свой пыл. Пытаюсь не дать себе трахнуть тебя прямо здесь в центре города.

– Ты будешь кричать. – говорю я ей и опускаю свою ладонь на ее бедро. – И весь город будет тебя слышать.

– Элиот…

Она пытается возразить, но слова превращаются в стон, когда я скольжу рукой выше по ее гладкой коже и касаюсь пальцами влажной ткани.

– Черт возьми. – выдыхаю, бросив на нее взгляд. – И как давно ты в таком состоянии?

Наши глаза встречаются.

– Очень давно. – тихо отвечает она.

Желание в ее глазах говорит мне все, что нужно. Я забираюсь ей в трусики и нахожу пальцами клитор. Она тут же выгибается дугой, обхватив руками сиденье под собой.

– Боже. – стонет она.

– Мне часто так говорят.

Раздвигаю ее мокрые складки и проникаю двумя пальцами внутрь. Из нее вырывается крик. Она закрывает глаза, запрокинув голову назад, и выглядит при этом как чертова богиня. Ветер треплет ее длинные черные волосы. Жакет расходится на груди, демонстрируя мне светлую кожу, которой хочется касаться не только руками, но и языком.

Она просто чертовски прекрасна.

А я чертовски проиграл.

Без какого-либо стеснения Эва раскачивается на моей руке, беря все, что я готов ей предложить.

– Я не встречал женщины красивей тебя. – слышу свой хриплый голос.

Она резко распахивает глаза и смотрит на меня так, словно не верит, что я это сказал.

Надавливаю ладонью на клитор и ускоряюсь.

Эва выгибается дугой, извивается, кричит все громче и громче. Ветер уносит ее стоны вместе с моими тихими словами.

– Я проиграл, детка.

24 Элиот

Эва сбрасывает туфли вместе с жакетом, едва переступив порог студии. Я стою, убрав руки в карманы брюк, и просто наблюдаю за ней. Вот она небрежно бросает жакет на диван. Вот снимает заколку с волос, убирает ее в сумочку и тоже отправляет на мой диван.

– У тебя есть что-нибудь поесть? – просто спрашивает, осматриваясь во сторонам, будто находится здесь впервые.

Теплый свет лампы, которую я включил, отбрасывает на ее кожу игривые тени. А это платье? Когда я его покупал, даже представить не мог, что оно будет смотреться на ней так. Понятия не имел, что не смогу отвести от нее глаз.

– Я проголодалась. – добавляет она, наконец взглянув на меня.

– Ты хоть понимаешь, насколько прекрасна? – слышу свой охрипший голос.

Ее губ касается легкая улыбка.

– Теперь понимаю. – тихо отвечает она. – Так что насчет еды?

Отрываю от нее взгляд, потому что вряд ли справлюсь с собой, если продолжу смотреть на нее. Вряд ли смогу остановиться, если снова коснусь.

Поэтому молча снимаю обувь вместе с пиджаком. Когда подхожу к ней, чтобы бросить его на спинку дивана, замечаю, что она задерживает дыхание. Снова. Она нервничает? Не знаю. Трудно сказать. Надеюсь, она понимает, что я ничего не сделаю, если она не захочет. Должна понимать. Это румянец на ее щеках?

Она возбуждена.

Все еще.

Господи боже.

Делаю шаг назад от нее.

Я не могу…Мы не можем. Я не могу просто заняться с ней сексом. Не могу. И в особенности, когда она столько выпила. Это плохая идея. Очень плохая.

Закатываю рукава рубашки до локтей.

Она кажется хотела есть? Еда это безопасно. Да.

Ничего не сказав ей, направляюсь на кухню. Слышу, как она следует за мной. Включаю свет и достаю китайскую еду из холодильника. Боковым зрением замечаю ее, то, как она осматривается по сторонам, и до меня доходит. Она впервые на моей кухне. Тянусь к тарелкам на столешнице и пытаюсь взглянуть на пространство ее глазами. Стены кухни кирпичные как и во всей студии. На одной из них целый набор фотографий в рамках. Именно к ним Эва подходит в первую очередь.

– Твои? – просто спрашивает она, разглядывая черно-белые кадры людей, по большей части, портреты.

– Да. – киваю, хоть она и не смотрит на меня. – Снимал года два назад, когда путешествовал.

– Где именно? – в ее голосе появляются эти самые увлеченные нотки, которые мне так нравятся. Она спрашивает не просто из праздного любопытство. Эве действительно интересно.

– Деревни в Африке. Конго. Индия. Непал. Тайланд. Китай.

– Я думала, у тебя был кризис. – выдыхает Эва, подходя ближе к фотографии пожилой женщины на фоне почти развалившейся хижины, рядом с этой женщиной стоит маленькая девочка и улыбается беззубой улыбкой. – Думала, поэтому ты не снимал для глянца.

Не знаю, почему, но я не успеваю остановить себя, когда говорю:

– Я не снимал для глянца, потому что это перестало быть интересным.

Сначала глянец, потом и обычная фотография. Со временем, мне по какой-то причине стало неинтересно все. И я понятия не имею, почему признался в этом Эве.

Она выпрямляется и поворачивается ко мне.

– Понимаю. – просто говорит она, отходя от фотографий. – Я тоже не могла писать, когда у меня была депрессия. То есть, когда ничего не чувствовала.

И вот снова. Она говорит о таких тяжелых вещах с такой легкостью. Словно не о себе, а о чем-то абстрактном.

– Но я не в депрессии. – возражаю, раскладывая лапшу по тарелкам.

Эва молча наблюдает за мной, и я чувствую щекой ее проницательный взгляд. Она молчит, но ее мысли такие громкие. Как ее молчание вообще может быть громче слов?

– Еда на вынос? – вдруг спрашивает она с легкостью.

На моих губах появляется слабая улыбка. Сменила тему. И уже не в первый раз. Не знаю, как, но Эва всегда чувствует какую-то невидимую черту и никогда не пересекает ее. Я рад этому. Рад, потому что понятия не имею, что могу сказать или сделать, если она все же переступит ее. Не хочу узнавать.

– Не было настроения для готовки. – пожимаю плечами и отправляю одну тарелку в микроволновку.

Обернувшись к ней лицом, присаживаюсь на край столешницы и складываю руки на груди. Она кажется уже не такой пьяной, как час назад. Неужели оргазм вытеснил часть алкоголя?

– Что? – склоняет голову набок, заметив мой взгляд.

– Золотой дождь? – играю бровям.

Ее щеки тут же вспыхивают.

– Ой, заткнись.

Мои плечи начинают дрожать от смеха.

– Вряд ли я смогу это расслышать.

– Даже не сомневаюсь в этом. Кстати, а ты не…

– Не смей заканчивать это предложение. – тут же обрываю ее мысль.

Она просто пожимает плечами, поджав губы.

– Ну, все может быть. Что ты имеешь против людей, которым нравится, когда на них писают?

– Против них, ничего. Но лично я предпочитаю, чтобы моя моча оставалась в унитазе.

– Но золотой дождь…

– И моча других людей. – заканчиваю я и достаю тарелку из микроволновки, тут же отправляя туда вторую.

Первую протягиваю Эве.

– Приятно слышать. – тихо смеется она и уходит в гостиную.

– Удивительно, что ты вообще слышала о золотом дожде. – кричу ей в спину.

– Заткнись. – тут же выпаливает она, даже не обернувшись.

Я начинаю смеяться в голос. Боже, ну что за женщина.

– Захвати мне апельсиновый сок. – добавляет она спустя мгновение.

– Я точно проиграл. – бормочу себе под нос. – Чертовски сильно проиграл.

– Что? – спрашивает Эва из гостиной, и я оборачиваюсь к столу, доставая стакан вместе с соком.

– Я влюбился в тебя по уши, Эва Уоллис.

Эва

Мне не разобрать, что он там бормочет, но я не могу перестать улыбаться. Уютно устроившись на полу перед кофейным столиком, я прислоняюсь спиной к дивану. Запах лапши в соусе с кусочками курицы и кунжутом приятно щекочет нос. Свет уличного фонаря заливает всю комнату теплым светом. На стеллаже прямо напротив, у стены, собрались камеры всевозможных возрастов, от самых новеньких до пленочных старичков. У Элиота нет телевизора, но есть стопка книг в углу. Не сказать, что все расставлено в определенном порядке, но и хаосом это место не назовешь. Такой своего рода упорядоченный хаос. Очень на него похоже.

Невольно вспоминаю, как впервые оказалась здесь. Как давно это было? Пару недель назад? Кажется, что прошла целая вечность. Раньше мои дни протекали достаточно быстро, один был сильно похож на другой, но теперь время ощущается как-то иначе. Оно не становится длиннее, нет, но его словно намного больше. Я не помню несколько лет своей жизни, но отчетливо вижу перед собой Элиота Бастьена с яичницей в руках. А потом вспоминаю еще кое-что.

Я всегда делаю только то, что хочу сам.

Вот, что он тогда мне сказал.

А сейчас он садится слева от меня у другого конца стола, ставит два стакана сока на столик и поднимает на меня взгляд.

Ты хочешь, чтобы я была здесь, Элиот. Иначе меня бы здесь не было, да?

Такая простая мысль, но от нее почему-то сердце становится больше. Оно словно не помещается в моей грудной клетке и готово вырваться наружу в любой момент.

Элиот Бастьен такой сложный, но такой простой. И я понимаю, что ничего не жду от него. Не сейчас.

– Ты же сказала, что голодна. – кивает на еду, и я выхожу из оцепенения.

– Так и есть. – беру лапшу и начинаю есть, поднося тарелку ко рту, чтобы не обляпаться.

Элиот довольный смотрит на меня и тоже приступает к еде.

– Почему фотография? – интересуюсь я, едва не застонав от сочной курочки.

Я чертовски проголодалась. С утра ничего не ела из-за нервов.

– А почему нет?

Цокаю языком, качая головой.

– Так не пойдет. Отныне отвечать вопросом на вопрос запрещено.

– Значит, теперь ты у нас устанавливаешь правила? – игриво улыбается.

– Ты можешь тоже установить еще одно правило.

– И какое оно будет по счету? Шестое?

– Пятое.

– Ну, хорошо. – он ставит тарелку на стол и отпивает сок. Мой взгляд зависает на его горле. Боже, кажется, я попала в собственную извращенную версию Ада. Смотреть, но руками не трогать.

А мне хочется трогать.

Потому что понравилось.

Понравилось, как его мышцы напрягались под моими пальцами. Понравилось, как у него сбивалось дыхание, когда я прикасалась к нему губами. Мне это чертовски понравилось.

Но я не уверена, что смогу вернуться к просто дружбе, если мы пересечем очередную грань. Элиот наверняка легко относится к сексу. Он уже говорил мне, что готов дать только это, не больше. Будет ли мне этого достаточно?

– Тебе запрещено пить без меня. – слышу его голос и поднимаю глаза.

– Отклоняю. Дерьмовое правило, оно ущемляет мои права.

– Ах, вот как?

– Да, я твои права не ущемляла.

– Ну, хорошо. – снова берет тарелку и пристально смотрит на мои открытые плечи, декольте и шею. Каждая клеточка воспламеняется от прикосновения его глаз. – Тогда тебе запрещено надевать это платье на свидания с другими парнями.

Я замираю, не зная смеяться или возразить.

Свидания? С другими парнями? Кажется, мне до этого еще очень далеко.

– Какое странное правило. – бормочу я.

Он пожимает плечами.

– Какое есть.

– Хорошо. – соглашаюсь, и он хмурится. – Что? Думал, я буду сопротивляться?

Он не отвечает, и мы продолжаем есть.

Я снова возвращаюсь к своему первому вопросу.

– Так что с фотографией? Почему ты начал снимать?

Элиот вздыхает и ставит тарелку на стол.

– Дана подарила мне книгу. Биографию Хэльмута Ньютона. Знаменитого фотографа. – начинает он, смотря куда-то перед собой. – Сказала, что ей понравилось одно фото внутри и что я обязательно должен его оценить. Нам тогда было пятнадцать. – делает глоток сока и продолжает. – Фото и правда мне понравилось, по большей части там были обнаженные женщины.

На моих губах появляется улыбка от картинки в голове. Элиот подросток листает книги с голыми женщинами.

Кажется, он замечает мою ухмылку, поэтому поясняет:

– Не такие, какими их видел Playboy или любой другой глянец. Они были сильными, дерзкими, смелыми, иногда даже красивыми. Иными словами, настоящими.

Улыбка на моих губах становится шире. Я впервые вижу этот огонек в его глазах. Этот огонек говорит мне о том, что он все еще любит фотографию. Все еще увлечен ей.

– И тогда я стащил камеру моей матери и начал снимать. Не голых женщин, разумеется. Просто людей. Всех подряд. Мне не был интересен их внутренний мир или то, как они устроены. Все, что я делал, это снимал их, такими, какие они есть. А в процессе понял, что забываю обо всем, когда держу в руках камеру. Словно грань с реальностью стирается, остается только связь между тобой и моделью. Понимаешь?

– Да. – я понимаю, потому что со мной происходит то же самое, когда в руках оказывается кисть или карандаш.

Искусство помогло мне пережить самые трудные времена. Думаю, то же самое случилось и с ним.

– Четыре года назад умерла моя бабушка. – тихо признаюсь я, откинувшись на спинку дивана. – Ее звали Роза, она была тетей моего отца и в какой-то степени стала матерью Амелии.

Поднимаю взгляд к окну и смотрю на этот теплый свет посреди ночного неба, а мысленно уношусь в прошлое.

– Она жила здесь, в Париже. Работала в театре большую часть своей жизни. В университетские годы я много времени проводила с ней и тетей. Пережила их, благодаря им. – поворачиваюсь к Элиоту, который кажется, даже двигаться перестал. – Именно Роза познакомила меня с Авророй.

На моих губах появляется улыбка.

Эта девчонка заноза в моей заднице, но хватка у нее что надо, она тебе понравится.

И она не ошиблась. Рори сразу мне понравилась. Ей было плевать на мои странности. Было плевать, что я по большей части молчала. Всю тишину она заполняла сама. Рассказывала мне об искусстве, о том, как получила гранд в университете, о том, как она уже устала мыть полы в туалете театра, но не собирается останавливаться и однажды будет владеть галереей.

Роза знала, что мне нужен был кто-то с большими мечтами и горящими глазами. Знала, что мне нужен был рядом кто-то бесстрашный.

– Я плохо помню время после похорон, но хорошо запомнила один день. Я не могла встать с постели. Не видела в этом смысла. Только позже узнала, что это была депрессия. Но в тот момент решила, что так ощущается скорбь. Меня нашла Рори. Оказывается, мы должны были встретиться, но я забыла.

Запрокидываю голову к потолку, вспоминая те мгновения.

– Она стащила меня с кровати и усадила перед мольбертом, которого у меня раньше не было.

Рори знала, что я иногда рисую в своем блокноте, и всегда считала меня талантливой.

– Она дала мне в руки кисть и попросила отдать все холсту. Попросила вывернуть душу наизнанку и выпустить все, что внутри, наружу. В тот день мне исполнилось двадцать два.

А тот портрет моих родителей прославил меня как художника.

В моих словах нет боли, нет горечи. Это просто слова. Просто кусочек моего прошлого, который я уже давно приняла как часть себя.

Наверное поэтому вместо слез я улыбаюсь.

Элиот берет свой стакан, я беру свой, и мы чокаемся.

– За искусство. – говорю я.

– За тебя. Потому что ты невероятна.

– Нет, я просто обычный человек, который смог, в этом нет ничего невероятного. – отпиваю сока. – А вот тот, кто приготовил это божественное блюдо заслуживает высочайшую похвалу.

Подношу ко рту вилку с лапшой, но она, мать твою, каким-то образом соскальзывает и падает мне на колени. Жирное пятно растекается по синей ткани платья. Я замираю, раскрыв рот, и поднимаю взгляд на Элиота. Он смотрит на меня секунду, а потом заливается смехом. Громким, теплым, настоящим. Не долго думая, я зачерпываю еще вилку и швыряю ему на брюки. Он застывает. Затем медленно ставит тарелку на стол, я делаю тоже самое.

– Это были мои любимые брюки. – тихо произносит он, почти угрожающие.

Сжимаю губы, чтобы подавить смех, и он тут же бросается ко мне. Я взвизгиваю и начинаю ползти вдоль дивана.

– Ты заплатишь за это, Эва Люсинда Уоллис. – угрожает он со смехом в голосе.

Едва я успеваю подняться на ноги, как он тут же хватает меня, и мы оба снова оказываемся на полу. Элиот придавливает меня своим телом и начинает щекотать. Пытаюсь увернуться, давясь от смеха.

– Нет, хватит, остановись. – молю я, извиваясь под ним.

Он хватает меня за руки и прижимает их к полу по обе стороны от моей головой.

– Проси прощения. – требует он.

Упрямо сжимаю губы, пытаясь подавить улыбку. Тогда Элиот утыкается носом мне в шею и снова возобновляет свою пытку.

– Проси прощения. – повторяет он.

Я брыкаюсь, но все тщетно. Смех сдавливает грудную клетку, и я начинаю задыхаться.

– Прости, прости. – наконец сдаюсь я.

Он тут же останавливается и поднимает голову. Наши тяжелые дыхания переплетаются. Зеленые глаза проникают в мои. Веселье разом растворяется в воздухе, сменяясь электрическим напряжением. Наши улыбки сползают с лиц, но мы продолжаем смотреть друг на друга. Проникать все глубже и глубже. Под кожу, в кровь, в легкие.

Я вдруг осознаю, что он лежит между моих ног, чувствую вес его тела на себе. Чувствую его запах повсюду. Чувствую его возбуждение. Я чувствую его всего, и тут он отпускает мои руки, намереваясь отстраниться.

Не в этот раз.

Не в этот раз, Элиот Бастьен.

Обхватываю его руками за шею, заставляя замереть на месте.

– Эва, нет. – хрипит он, поглощая глазами мой рот, дыша так тяжело, словно для нас двоих слишком мало кислорода.

– Ты как-то сказал, что правил нет. – шепчу возле его губ.

Тогда, когда поцеловал меня у машины и предложил сыграть в еще одну игру.

Кто первым влюбится, проиграл.

Он напрягается всем телом.

– Еще я сказал, что могу подарить тебе только оргазмы.

Киваю.

– А я кажется, бросила, что танго танцуют двое. – слегка провожу губами по его приоткрытым, и слышу этот низкий стон. Болезненный, словно Элиот сдерживается изо всех сил, и ему это трудно дается. – Сказала, что я не одна, кто может захотеть большего.

Его челюсти сжимаются, а взгляд скользит по моему лицу.

– Неужели ты боишься? – выдыхаю ему в губы и перехватываю его взгляд.

Неужели ты тоже боишься?

Я вот боюсь. До чертиков. Но я все равно здесь. Все равно хочу этого. Все равно хочу дойти до самого конца.

– Ты пожалеешь. – тихо произносит он.

– Чего ты боишься?

Он игнорирует мой вопрос и говорит:

– Если переступим эту черту, обратной дороги не будет.

Знаю. Понимаю, что стоит за этими словами.

Я не смогу дать тебе больше, чем это.

Вот, что говорят его глаза.

– Не разочаровывай меня, Элиот. – улыбаюсь я, хотя мне хочется кричать.

Хочется встряхнуть его. Хочется оттолкнуть его. А потом снова прижать к себе. Я схожу с ума. Но принимаю его правила. Принимаю эту игру. Потому что не могу уйти. Не могу. Не сейчас.

– Не загоняй себя в рамки. – снова касаюсь его губ своими.

Он улыбается. Он помнит свои же слова.

– Друзья не занимаются сексом. – игриво подтачивает он, скользя губами по моей скуле.

Это уже мои слова.

– Еще как занимаются. – шепчу я и притягиваю его к себе для поцелуя.

Сначала он нежный. Медленный. Сладкий. Но потом язык Элиота переплетается с моим, и тело покрывается тысячей мурашек. Точно крошечные фейерверки, они взрываются на моей коже разрядами. Одной рукой он касается моего бедра и медленно поднимает платье. Мои ладони спускаются к его рубашке, расстегивая пуговицу за пуговицей, пока я наконец не чувствую его горячую кожу своей.

Элиот прерывает поцелуй и вдруг отстраняется от меня, перенося вес на одну руку. Он заглядывает мне в глаза, словно ища разрешения, подтверждения чему-то. Словно он не верит, что я вообще здесь.

Затем он снова подается вперед, но не целует в губы. Нет. Он скользит языком по моей шее и делает глубокий вдох.

– Твой аромат сводит меня с ума. – бормочет мне в кожу, опаляя ее своим горячим дыханием.

Я начинаю извиваться под ним, дергая бедрами вверх.

Это вызывает улыбку на его губах. Я чувствую ее. На своем плече, на своей ключице и…

Шрамы.

Элиот целует каждый мой шрам на плече и руке.

– Давно хотел это сделать. – говорит он и резко смещается в сторону, теперь упираясь двумя руками по обе стороны от меня. – Хотел попробовать каждый сантиметр твоей кожи на вкус.

Господи. Мое сердце не выдержит. Оно просто остановится. Вот прямо сейчас.

Элиот целует мое декольте, а следом втягивает в рот сосок через ткань платья. Из моего горла вырывается стон, и я запрокидываю голову.

– Ты сладкая, Эва. – шепчет он, покрывая поцелуями каждый сантиметр моего тела, до которого только способен дотянуться.

Грудь, ребра, живот. Даже через платье, я чувствую его жар. Зарываюсь руками в его волосы, а он наблюдает за моей реакцией. Ловит каждый вдох, каждый стон. Медленно спускает бретельку с моего плеча и оголяет грудь. Ту, что частично покрывают шрамы.

– Ты такая красивая. – шепчет он и проводит языком по соску, затем втягивает его в рот.

Я задыхаюсь.

– Красивая в одежде. – целует грудь и шрамы, спускаясь ниже. – Красивая без.

Встав на колени, между моих согнутых ног, он медленно задирает мне платье, скользя руками по моим бедрам. Взгляд не отрывается от моего тела. Он жадно поглощает каждую линию, каждый изгиб.

– Красивая, когда злишься. – выдыхает Элиот, оголяя мой живот и снова склоняясь надо мной. – Красивая, когда смущаешься.

Его губы с трепетом касаются кожи внизу живота. Я вздрагиваю, извиваясь, но он крепко удерживает меня руками за бедра.

– Красивая, когда убегаешь от меня. – сдвигает пальцами трусики и проводит языком между ног.

Из горла вырывается стон, и моя спина выгибается.

– Такая красивая, что иногда мне больно смотреть.

Я пытаюсь уловить смысл слов. Отчаянно пытаюсь. Но все мысли вылетают из головы. Разлетаются в клочья, потому что его руки, его рот, его язык повсюду. Его так много, что мне кажется я могу умереть. Могу разорваться на месте от всех этих чувств и ощущений. Эмоции душат. Настолько что из глаз вырываются слезы.

Одной рукой Элиот крепко удерживает меня, а второй скользит выше, сжимает мою грудь. И я хвастаюсь за нее. Это похоже на пытку. На пытку и на освобождение. Словно до этого момента меня вовсе не существовало. Словно я родилась заново.

Я просто не знала, что могу так чувствовать. Не знала, что мое тело способно на это. Не знала, что душа оживает лишь тогда, когда ее касается любовь. Я не знала ничего из этого. И все это наваливается на меня разом.

– Элиот. – вырывается из меня крик.

Кожа горит, полыхает. Оргазм сотрясает всю меня до самого основания. Я будто бы падаю снова и снова. Падаю и не хочу, чтобы кто-то останавливал это падение. В ушах бешено колотится пульс, и сквозь него я слышу свое имя.

– Эва.

Он произносит его нежно. Произносит его так, будто…будто проиграл.

Чувствую слезы на висках, хватаю ртом воздух.

– Ты в порядке? Сможешь подняться?

Вряд ли. Я не могу даже пошевелиться. Не могу. Все тело пульсирует, дрожит.

Элиот целует внутреннюю сторону моих бедер, сдвигает трусики на место и опускает платье. Но поцелуи не прекращаются. Он покрывает ими мои руки, ребра, грудь, ключицы, шею, скулы. И я распахиваю глаза. Он смотрит на меня и проводит своими губами по моим. Втягивает в рот верхнюю губу, затем нижнюю.

Я проиграла, Элиот. Я влюблена в тебя. И с каждым разом влюбляюсь сильнее. Я начинаю погружаться в тебя. Растворяться в тебе. И не знаю, как остановиться. Не знаю, как…Не знаю, как не любить тебя. Кажется, я люблю тебя. Люблю настолько, что это причиняет боль. Потому что я все еще учусь любить себя.

Он больше ничего не говорит. Просто поднимается на ноги и подхватывает меня на руки.

– Что ты делаешь? – слышу свой тихий тихий шепот.

– Мы закончили на сегодня.

Он несет меня куда-то, и я обмякаю в его объятиях. Веки тяжелеют. Кажется, он толкает одну дверь, потом еще одну, и мы погружаемся в кромешную тьму. Только тогда он ставит меня на ноги.

– Можешь стоять сама? – спрашивает с заботой в голосе, удерживая меня за талию двумя руками.

– Да. – киваю я в темноту.

Элиот медленно отпускает меня, и я удивляюсь тому, что мне удается не завалиться назад. Все кружится. Хоть я ничего и не вижу дальше собственного носа.

Он отходит куда-то, и вдруг загорается свет, лампа в углу.

– Стой здесь, я принесу тебе что-нибудь переодеться.

Киваю, и он скрывается в соседней комнате.

Я снова здесь. В его спальне. Бросаю взгляд на доску, которая все еще пуста. Однако на веревках развешаны какие-то фотографии. Мне плохо видно, что там, но я не могу подойти ближе. Кажется, будто стоит пошевелиться, и я просто упаду.

Спустя пару мгновений Элиот снова появляется передо мной и протягивает белую футболку.

Я хмурюсь.

– Не думаю, что у меня получится переодеться. – бормочу, пятясь назад.

Мир раскачивается, но Элиот успевает подхватить меня.

– Я помогу тебе. – говорит он с улыбкой на этих красивых губах. – Подними руки.

– Нет.

– Детка, я уже видел все твои самые интересные места.

Я колеблюсь, но он не настаивает. Просто отходит к двери, закрывает ее и выключает лампу. Комната погружается в темноту. Такую, что на мгновение становится страшно. Словно вокруг ничего и никого. Словно так будет всегда.

Элиот вдруг касается моей руки, и я рефлекторно цепляюсь за него.

– Сейчас я сниму с тебя платье, хорошо?

Киваю.

– Эва?

– Окей.

Кажется, он бросает футболку на кровать и снова выпрямляется. Кончики его пальцев медленно скользят вдоль моих рук, добираясь к бретелькам. Он стягивает их с моих плеч, расстегивает небольшую молнию сбоку, и платье падает к моим ногам.

– Подними руки вверх. – просит он, и я подчиняюсь.

Одной рукой он касается моей талии. Я вздрагиваю, и он ведет ею выше, пока не находит мои руки. Затем помогает надеть футболку. Опускаю руки, и он отводит меня к кровати, укладывает в постель. Забираюсь под одеяло и утыкаюсь лицом в подушку, вдыхая такой знакомый аромат. Глаза закрываются сами по себе…

Спустя какое-то время я чувствую, как кровать рядом прогибается. Чувствую чью-то сильную руку вокруг своей талии. Чувствую тепло своей спиной. Чувствую, как кто-то зарывается лицом в мои волосы и делает глубокий вдох. Потом слышу шепот. Тихий тихий шепот.

– Не уходи. – говорит голос. – Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать…

***

На следующее утро я снова просыпаюсь первой. Просыпаюсь очень рано. Не знаю, почему, но снова заснуть не получается. Поэтому я просто лежу. Много часов. Лежу, не шевелясь. Наблюдая за ним. За его ровным дыханием. Разглядываю каждую черточку, каждую линию.

Не уходи. Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать.

Чувствую, как с ресниц соскальзывает слеза и растворяется на подушке.

Я знаю, на что это будет похоже, если я останусь. Я уже видела это. Видела, как моя мать год за годом сильнее растворялась в моем отце. Видела, как она каждый раз ставила его нужды выше своих. Видела, как она в какой-то момент перестала быть собой и стала целиком и полностью женой Ричарда Уоллиса. Да, знаю, Элиот совсем не похож на моего отца, но я очень боюсь стать своей матерью. Боюсь, потому что знаю, с каждым разом мне все труднее будет уйти.

Я дала себе обещание, что не стану его спасать. Потому что к сожалению, спасатели зачастую оказываются именно теми, кто тонет.

Тянусь рукой к его щеке. Вокруг все еще темно, но не так, как вчера. Полоска утреннего света проникает через щель под дверью. Да и я уже так долго вглядываюсь во тьму, что без труда могу разглядеть черты его лица.

– Прости, Элиот. – шепчу я. – Тебе придется открыться мне, иначе я не смогу остаться.

Кто хочет уйти, все равно уйдет.

– Тебе придется научиться бороться за то, что для тебя важно. Иначе ты рискуешь навсегда остаться в темноте.

Вчера я сделала свой шаг, теперь его черед.

Именно поэтому я выбираюсь из его объятий, из его постели.

Переодеваюсь в грязное платье и оставляю футболку на кровати.

Я готова возвращаться к тебе еще много раз, Элиот. Но ты должен показать мне, что оно того стоит. Пожалуйста.

Смахнув слезы, я выхожу из его спальни, натягиваю свой жакет, надеваю туфли, беру сумку и покидаю его студию. Меня встречает прохладная полупустая улица Парижа. Решаю не вызывать такси и сворачиваю налево в сторону своего дома. Сонные люди то тут, то там спешат по своим делам. И никому нет дела до девушки в вечернем платье. Никому нет дела до ее слез.

Элиот был прав.

Всем плевать.

Он был прав.

Назад дороги нет. Я не хочу быть друзьями. Не смогу.

Я хочу большего.

25 Элиот

Она ушла.

Ни записки, ни сообщения.

Просто ушла.

Где-то я уже видел этот фильм. Усмехаюсь своей же наивности. Беру в руки футболку, которую она оставила. Она все еще пахнет ванилью. Выхожу из спальни и закидываю ее в стирку в ванной. Потом что-то щелкает, достаю и заталкиваю ее в верхний ящик комода во второй спальне.

Интересно сколько еще девушек должно покинуть эту студию, прежде чем я перестану удивляться?

Есть, спать, трахаться, повторить.

Захлопываю шкафчик с такой силой, что дерево трещит. К черту. К черту все. Сегодня же соберу свои вещи и свалю куда-нибудь. Сразу после этой чертовой съемки. Да. В Италию, например. Парни уже давно зовут меня к себе. Видимо я выжал из Парижа все, что мог. Пришло время двигаться дальше. Начать с нуля.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Да. Так и сделаю.

Эва Уоллис никакая не особенная. Нет ничего сверхъестественно в ее небесного цвета глазах, сладком запахе кожи и теплом смехе. Она ничего для меня не значит.

Не значит.

Может, если повторю это раз десять перед зеркалом, то поверю.

Может, если уеду от нее как можно дальше, перестану думать о ней.

Может…может, я тоже ей не безразличен?

Вряд ли.

Она бы осталась. Она бы осталась, если бы я был ей нужен. Она бы не сбежала снова.

Прикрываю глаза и снова вижу ее улыбку. Снова чувствую ее запах, ее вкус.

Боже, она идеальна, мать твою.

При всех своих несовершенствах просто идеальна.

Лучше бы мы никогда не встречались. Лучше бы я не предлагал ей ту злосчастную сделку. В любом случае, я бы точно все испорти. Рано или поздно. Мне ведь не нужны отношения.

Черт, я что думаю об отношениях?

Серьезно?

Нет.

Нужно выбросить это дерьмо из своей головы.

Она права в том, что бежит от меня. Я последний человек, кто ей нужен. Эва только только начинает загораться, а я не хочу быть тем, кто потушит ее своими склонностями к саморазрушению. Не хочу, чтобы она тонула в моем дерьме. Не хочу.

Все правильно.

Раздается звонок в дверь. И я несусь туда, сломя голову.

Она вернулась?

Распахиваю дверь и понимаю, что улыбался, так как улыбка тут же сползает с лица, когда вижу перед собой Дану.

– Черт, а я думал, вы помирились. – сухо бросаю вместо приветствия.

– Не спрашивай. – качает подруга головой и вваливается в студию. – Ты уже собрался?

– Как раз в душ собирался. – бормочу и направляюсь в ванную.

– Самолет через пару часов, нам уже нужно выезжать. – возмущается она за спиной.

– Схожу в душ и поедем.

– Ладно. Эва с Клодом уже там.

Замираю на месте и медленно оборачиваюсь. Дана продолжает, уставившись в экран своего смартфона.

– Селин говорит, погода отличная…

– Ты говорила с ней?

Дана поднимает на меня глаза.

– С кем?

– Эвой.

– А, да. Она звонила утром, чтобы уточнить адрес особняка. – ее брови сходятся на переносице. – Она тебе не говорила?

Пожимаю плечами, стараясь игнорировать это мерзкое чувство под ребрами.

– Забыла наверное.

Скрываюсь за дверью в ванной.

Какого хрена? С Клодом? У них уже настолько все серьезно? И о чем он вообще думает? Эва все еще моя невеста. Да, фальшивая. Но он то этого не знает. Или знает? Или же она заявила ему о нашем расставании? Она не могла. Наш договор еще не окончен. Остается еще неделя. Какого черта она творит?

Дверь за моей спиной снова распахивается, и Дана заходит, как ни в чем ни бывало, продолжая делиться со мной планом съемки. Стягиваю с себя штаны, и она тут же закрывает глаза, прислоняясь спиной к стене. Включаю воду в надежде, что она заглушит треп подруги. Тщетно. Дану ничего не может заглушить. А раз у них с Рафом что-то не срослось, значит, сегодня она бросит все свои силы в работу. Такой у нее способ справляться.

Встаю под горячие струи.

– Хорошо, что мадам Дюран согласилась одолжить свой особняк для съемки, это спасло итак небольшой бюджет. Но жаль, что ее там не будет. Тристан сказал, она уехала в Испанию к друзьям на целый месяц. – тараторит она. – Вечером после съемки будет ужин. Все желающие могут остаться еще на пару дней. Но основной состав вернется в Париж. Сроки поджимают. Неделя моды адское время…

Выхожу из душа, вытираюсь полотенцем, швыряю его в корзину для грязного белья и выхожу. Дана следует за мной, продолжая разговаривать. Я не перебиваю. Опять же. Так ей проще не думать об одном придурке. Это напоминает мне о моем способе справляться. После Селин я начал новую жизнь. Здесь. В Париже. Я уехал из Нью-Йорка. Мне стало легче. На какое-то время. Сработает ли это снова?

Толкаю дверь во вторую спальню.

Дана плюхается на кровать все еще с закрытыми глазами. Достаю трусы.

Как можно забыть надеть трусы?

Черт. Почему я не могу просто перестать о ней думать?

Надеваю джинсы, серый свитер и носки. Дана продолжает болтать. Возвращаюсь в гостиную, чтобы налить себе кофе. Она и там меня преследует.

– Оборудование готово? – подаю голос впервые за последние двадцать минут.

– Да. Как ты и просил, я самолично проследила, чтобы доставили все, что нужно. Знаешь, а ведь это не моя работа. Тебе нужен ассистент. Или мог бы сам за всем этим проследить.

Делаю глоток горячего кофе. Эва снова материализуется прямо здесь. На этой самой кухне. Вот стоит в этом синем платье, разглядывая мои снимки.

Кажется, я схожу с ума.

– Элиот?

Моргаю и перевожу взгляд на подругу. Почему она выглядит такой обеспокоенной?

– Ты в порядке?

Я застываю.

Дана никогда меня об этом не спрашивала. Уж точно не с такой озабоченностью в голосе. Словно она волнуется за меня.

На моем лице автоматически появляется широкая улыбка.

– Это я должен спрашивать. Что вчера произошло?

Она вздыхает, сложив руки на груди.

– Он уехал.

– Что? Опять?

Кивает, уставились в пол между нами.

– Тур по Европе. Позвал с собой.

– И я так понимаю, раз ты здесь, то отказалась.

Снова кивок.

– Почему?

Она открывает рот, но тут же поджимает губы, словно передумала отвечать.

– А почему ты не рассказываешь о том, что произошло вчера?

Мои брови сходятся на переносице.

– О чем ты?

– В гостиной два стакана с соком и две тарелки с лапшой.

Пожимаю плечами, отпивая еще кофе.

– Обычный вечер субботы. У меня были гости.

– Твои обычные гости не пьют с тобой сок и не едят китайскую еду. Насколько знаю, вы трахаетесь, а на утро приходит клининг, который ты сам же и вызываешь.

– Вау. – допиваю кофе и ставлю чашку в раковину. – Не думал, что ты так пристально следишь за моей жизнью. Я польщен.

Иду обуваться. Дана плетется следом.

– Не думала, что ты настолько боишься говорить о своих чувствах.

Игнорирую ее слова, хватаю свое кожаное пальто, и мы вместе выходим из студии, в которой все отныне напоминает мне об Эве Уоллис.

***

Как только выходим из такси, я сбрасываю с себя пальто. Ассистенты провожают нас через главных вход внутрь старинного особняка. Судя по рассказам Даны, Рафаэль с Тристаном проводили здесь каждое лето. Прямо по соседству с домом бабушки Даны. Поразительное совпадение. Я бы даже сказал, судьба.

Ты тоже живешь на одной улице с Эвой.

А вот это точно совпадение.

Внутри особняка прохладней, чем снаружи. Мы с Даной проходим через длинный холл. В доме полно света и воздуха. Я заглядываю в каждую комнату. Гостиную. Кухню. Библиотеку. Но там никого. Мы минуем еще лестницу на второй этаж и множество запертых дверей. В самом конце сворачиваем налево и попадаем в своего рода столовую. Персонал во всю сервирует стол к сегодняшнему ужину. Эвы и здесь нет.

Дана ведет меня дальше через створчатые двери на небольшую террасу, откуда открывается вид на море и лужайку с зеленым газоном. Здесь и состоится съемка.

Дана спускается по ступенькам слева, и я двигаюсь следом, сканируя пространство глазами. Подруга сказала, Эва уже здесь. Тогда где же ее носит?

– Элиот. – к нам подбегает Элис. – Модели уже готовы, можем начинать.

Коротко киваю, передаю ей пальто и следую за ней.

– Справа от тебя. – шепчет мне Дана за спиной.

Что?

Неосознанно поворачиваю голову.

Эва.

Она стоит под деревом вместе с Клодом и смеется. На ней простой серый пиджак, прикрывающий все, что только можно, и синие джинсы. Волосы завязаны в небрежный пучок. Пара прядей выбивается из-за ветра. Она снова и снова поправляет их, пытаясь убрать с лица. И вдруг Клод тянется к ней, перехватывает прядку и убирает ей за ухо.

Черт.

Отвожу взгляд.

Соберись.

Да, она флиртует с Клодом. Ну и что? Она не твоя девушка. Она может делать все, что хочет.

– Старайся лучше. – Дана хлопает меня по плечу.

– Что?

Поджимает губы, пятясь назад, в сторону съемочной площадки.

– Раз уж решил делать вид, что тебе все равно, старайся лучше.

Она подмигивает мне и натягивает свою фирменную широкую улыбку настоящего профессионала, показывая на собственном примере, как именно надо делать вид, будто тебе все равно.

Я закатываю глаза и иду за ней.

Когда мы оба подходим к главному столу с аппаратурой и компьютерами, на моем лице уже легкая небрежная ухмылка. Селин сидит на одном из стульев для начальников и поднимает глаза, смотря на нас с Даной поверх очков.

– Готов? – спрашивает меня Селин без лишних приветствий. – От этой съемки зависит вся пиар кампания, а значит, и будущее Роше.

Перевожу взгляд на Дану, и та кивает, подтверждая слова Селин.

Класс. Никакого давления. Прям как я люблю.

– Если не доверяешь мне, – небрежно бросаю, склонив в голову. – Можешь сама взять в руки камеру, Селин.

На это ей ответить нечего.

Подавляя улыбку, Дана плюхается на стул рядом с Селин, а я беру в руки камеру, проверяя все еще раз. Боковым зрением замечаю, как к нам приближаются Клод с Эвой. Поднимаю голову, стараясь выглядеть максимально расслабленным.

Клод просто кивает мне, а Эва обходит стол и подходит ко мне. К моему удивлению, ее руки обвиваются вокруг моей талии, моя сама по себе опускается ей на плечи. Она тянется ко мне, и я мягко целую ее в губы. Так, будто делал это уже раз сто. Так, будто это самая обычная вещь на свете.

Это кажется правильным. Обнимать ее вот так. Чувствовать ее рядом с собой.

– Привет. – говорит она, улыбаясь.

Голубые глаза сияют ярче на солнце.

– Привет. – притягиваю ее к себе крепче, вдыхая пьянящий аромат ванили.

Не могу сдержаться и утыкаюсь носом ей в висок. Оставляю легкий поцелуй.

Черт, почему это ощущается таким правильным?

Кто-то прочищает горло рядом с нами. Дана.

Я резко возвращаюсь в реальность, где наши отношения фальшивка, а Эве Уоллис нравится Клод де Шар.

– Приступим к работе? – предлагает Дана, и мне приходится отпустить Эву.

Она отходит в сторону, и я беру в руки камеру.

***

Спустя два часа вокруг остаются только ассистенты и раздраженная Селин. Еще немного и свет окончательно испортится.

У меня ни черта не получается.

Подхожу к столу и смотрю на кадры. Селин отбирает что-то. Но это полное дерьмо. Она это знает. Я это знаю. И все, кто видят снимки, это знают.

– Твою мать. – выдыхаю я себе под нос.

– Что с тобой не так? – резко бросает мне Селин.

Пусть заткнется. Хочу, чтобы все просто заткнулись. Модели, которые устали. Голодные ассистенты. Все, мать твою, пусть заткнутся. Прикрываю глаза и отталкиваюсь от стола, бросив камеру. Отхожу в сторону, сжимая и разжимая кулаки. Запрокидываю голову к небу, стараясь дышать.

Я ведь уже снимал. Снимал Эву. Снимал Адель. Все было нормально. Я был уверен, что все было нормально. Опускаю голову и вдруг перехватываю взгляд Эвы, которая помогает тащить одно из платьев. Этот взгляд полон сожаления. Она единственная, кто знает о моей проблеме. Единственная, кто знает, что я в полной заднице. От одной только мысли мне хочется оказаться подальше отсюда.

Сжав кулаки, я разворачиваюсь и начинаю идти к воротам, на выход.

– Куда ты собрался? – кричит Селин мне в спину, но я не останавливаюсь.

Открываю калитку и спускаюсь по ступенькам вниз.

Ты ничтожество.

Раздается голос, который я уже много лет не слышал.

Ты разочаровал меня.

Сердце начинает бешено колотиться в груди, словно мне снова тринадцать.

Ничего не получается. Роше пойдет ко дну из-за меня.

Ничтожество.

– Элиот. – окликает меня знакомый голос, и я замираю на последней ступеньке, оборачиваясь.

Эва бежит вниз и останавливается прямо передо мной на ступеньку выше. Так, что наши лица оказываются на одном уровне.

– Что случилось?

Разочарование.

– Я не могу. – качаю головой. – Не могу.

– Шшшш. – она обхватывает мое лицо ладонями. – Не говори так.

– Ничего не получается.

Ничтожество.

– Эй, – перехватывает мой взгляд своим. – Вспомни, что ты мне говорил. Там перед тобой не просто платье. Ты снимаешь человека с историей. Грустной. Скучной. Смешной. Неважно. Это история.

– Мода не так работает.

– Ошибаешься. – большими пальцами нежно гладит меня по щекам и опускает руки на шею. – Сама мода и есть история. Платья, которые вручную создали те люди наверху. Все они рассказали свою история. Тебе просто нужно увидеть ее. Почувствовать.

Как она красива. Эти голубые глаза светятся изнутри. Горят. В ней столько силы. Столько любви ко всему вокруг, что мне больно даже просто стоять рядом с ней.

– Не слушай никого, Элиот. – продолжает она. – Ни Селин, ни Дану. Плевать на их концепцию. Важно лишь то, как все видишь ты. Важен лишь ты. Есть только ты и камера. Вот и все.

Почему я не столкнулся с ней раньше в коридоре школы?

Почему не пригласил ее на свидание, когда еще был способен на то, чтобы сделать ее счастливой?

Почему? Почему? Почему?

Почему именно она?

– Элиот, ты создан для того, чтобы творить. Создан для того, чтобы снимать. Не позволяй никому отнять это. Не загоняй себя в рамки.

– Хорошо. – киваю.

Ее брови взлетают вверх.

– Правда?

На моих губах появляется улыбка.

– Что, не веришь в свои же слова?

– Нет. – она опускает руки и убирает их в задние карманы джинс. – Просто не была уверена, что они подействуют.

– Все, что ты делаешь, Эва Уоллис, действует на меня.

Ты даже представить себе не можешь, как именно.

Беру ее за руку и возвращаюсь на съемочную площадку. У стола Селин уже собрались все – Клод, Дана, Рина с Элис и все остальные. Думаю, они пытаются решить созданную мной проблему.

Нужно уходить в творчество. Больше никакого глянца. Пошли все на хер.

Вместо того, чтобы что-то кому-то объяснять, я подхожу к модели. Эва рядом.

У девушки волосы убраны в пучок на затылке. Платье пышное, розовое, ушитое лепестками из более светлой ткани. Корсет из атласа. Туфли на высоком каблуке. А в глазах паника.

– Что скажешь? – спрашиваю Эву, скрестив руки на груди.

– Думаю, стоит изменить всю концепцию. – шепчет она, косясь на стол позади нас.

– Им это не понравится.

– А тебе разве не наплевать?

– Видишь ли, – тру подбородок. – Я ведь сам согласился с тем, что придумали Дана и Селин.

– Ну, – пожимает плечами. – Тогда они могут сами взять в руки камеру.

Я усмехаюсь.

– Что ты там говорил? – она склоняет голову набок. – Ты им нужен больше, чем они тебе? Думаю, пора им напомнить об этом.

Мой рот растягивается в широченной улыбке. Моя девочка.

– Как тебя зовут? – спрашиваю девушку, которая слышала только что все, о чем мы с Эвой говорили.

– Лили.

– Прекрасно, Лили. Позволишь немного испортить тебе прическу?

– Конечно. – смущенно улыбается она.

Я распускаю ей волосы. Светлые, немного кучерявые они каскадом спускаются с плеч. Слегка взъерошиваю их руками.

– Снимай туфли. – прошу я, и она подчиняется.

– Элиот, что ты творишь? – шипит Дана, подлетая к нам.

– Если ты ничем не занята, притащи табуретку, будь добра.

Она стреляет в меня своим убийственным взглядом, но все же делает, как я прошу.

Возвращаюсь к столу и хватаю камеру. На этот раз пленочную, а не цифровую. Потом прошу принести мне сканер для фотопленки.

– Что происходит? – требует объяснений Селин.

Осматриваюсь вокруг в поисках ответа, но надо же, он прям перед ней.

– Тебе что, голову напекло? Мы снимаем новую коллекцию Роше.

– Перестань паясничать.

– А ты перестань задавать глупые вопросы. Ты же все-таки ген-директор, как никак. Веди себя соответствующе.

Клод едва сдерживает улыбку. Элис тихо посмеивается. А Рина закатывает глаза.

– Ладно. – громко выдыхаю я. – Разминка закончена, теперь можем приступать к настоящей съемке. Зовите остальные моделей.

– Всех разом? – удивляется Элис.

– Вам что, всем голову напекло? Или мой французский оставляет желать лучшего? Да, всех разом.

Она убегает. Дана приносит табуретку, и я сажаю Лили на нее в пол оборота. Затем прибегает Элис, Стелла и Роб с остальными моделями.

– Роб, ты сегодня в кожаной куртке? – спрашиваю его. Он кивает, нахмурив брови. – Тащи сюда.

Зову всех мастеров по прическам и макияжу и полностью меняю внешний вид моделей. Ну, они его меняют. Многим распускают волосы. Кому-то завязывают часть волос в пучок на голове. Одной делают две небрежные косы. Все девушки молоды, а прилизанный образ только разрушает всю красоту. Кому-то даю кеды, кто-то надевает свои ботинки. Модель в черном натягивает куртку Роба. Центром делаю Лилли, потому что ее платье основное. А остальных рассаживаю на небольшом расстоянии от нее. Кто-то стоит в стороне. Одну модель, Аишу, кажется, размещаю на заднем плане у каменной ограды. Отхожу назад, наслаждаясь своим творением.

– Это высокая мода, Элиот. – шипит Селин за спиной.

– Помолчи секунду. – затыкает ее Клод, и я благодарно киваю ему.

– Знаю, что высокая мода. Но те, кто будут носить ваши платья должны для начала захотеть их надеть. Первое правило маркетинга все знают? Нужно продавать не товар, а эмоции. Этим я и занимаюсь.

Ищу глазами Эву. Она стоит в сторонке и наблюдает. Встретив мой взгляд, широко улыбается и кивает, подбадривая. Делаю глубокий вдох и навожу объектив. Улыбка непроизвольно расползается на моем лице. То, что нужно.

Еще три часа, пока солнце не садится, я без остановки снимаю общий план, крупный план и каждую модель в отдельности. Время проходит незаметно. Все мое тело гудит от возбуждения. Снова и снова меняю катушку. Всего их уходит шесть. Две из которых черно-белые.

Когда я опускаю камеру на стол, никто не может отвести взгляда от сканера. Селин все это время вместе с Даной просматривали каждую катушку, а остальные наблюдали за их спинами.

Двор затихает в момент оглашения вердикта. Никто даже не шевелится. Сказал бы, что нервничаю, но это было бы не правдой. Я на сто процентов уверен, что кадры лучше некуда.

– Оцифруйте пленку. – требует Селин, нарушая тишину. – Живо.

Кто-то из ассистентов забирает негативы и убегает. Разносится взрыв аплодисментов. Хочется верить, что это в мою честь, но думаю, все просто изрядно задолбались и рады завершению этих адских недель.

Дана поднимает на меня восхищенный взгляд.

Клод улыбается.

Все довольны, прекрасно. Где моя Эва?

Ах, вот она. Стоит совсем рядом со мной, хлопает с остальными. А затем вдруг подбегает и прыгает мне на шею. Тут же обнимаю ее в ответ, притягивая к себе ближе за талию.

– У тебя получилось. – шепчет мне в шею.

– Вроде того, да.

Без тебя я бы не справился, хочется добавить, но я молчу и только сильнее сжимаю свою девочку в объятиях.

26 Элиот

Шум разговоров, смеха и звон тарелок наполняет ночной воздух, просачивающийся сквозь открытые двери террасы. Ужин плавно перетекает в бессмысленный треп о банальных вещах, которые не вызывают во мне ни грамма интереса. А вот, что действительно вызывает, так это смех Эвы рядом со мной, ее легкий румянец. И причиной этого ее приподнятого настроения был не я. А этот долбанный Клод де Шар, который сидит прямо напротив нас вместе с Селин.

Когда они с Эвой успели так сблизиться? Ах, точно, у них же было свидание…нет, просто ужин. Мать его, ужин. У меня нет права злиться. Вообще никакого. Не то, чтобы я пригласил ее, а она отказалась и пошла с Клодом. В таком случае да, мои эмоции были бы обоснованные, а так…

Мы друзья.

Друзья.

Просто друзья.

Эва улыбается в ответ на его очередную шутку и отпивает вина. Нельзя вмешиваться. Нельзя. Она заслуживает счастья с кем-то вроде Клода. Он хороший парень. Они из одного мира. Хорошо понимают друг друга. Да и ее социофобия уже на такая острая, как в день, когда мы впервые встретились. Снова. Спустя много лет. Что если это судьба?

Нет.

Господи, о чем я вообще думаю?

Клод вдруг встает со стаканом виски в руках и привлекает к себе всеобщее внимание.

– Хочу сказать спасибо вам всем, – начинает он своим твердым сильным голосом. Сам Клод проделал огромную работу. Это заслуживает уважения. И может, если бы его чертовы шутки не вызывали смех моей невесты, я бы… – Без каждого из вас у Роше не было бы шансов. Рискну сказать, что за последние несколько месяцев, мы стали почти семьей…

Кто-то дружелюбно фыркает за столом, пробурчав, что видел его чаще, чем свою жену. Клод растягивается в широкой улыбке, а по столу проносится волна смеха. Я бросаю взгляд на Эву рядом. Ее глаза устремлены на Клода, а легкая улыбка играет на губах.

Что-то внутри меня сжимается.

– Надеюсь, с этого момента нам больше не придется видеться чаще, чем того требует трудовое законодательство. – подмигивает Клод и окидывает всех присутствующих покровительственным, гордым взглядом.

Его глаза останавливаются на Эве.

– Спасибо всем вам. Я не забуду то, что вы сделали для Роше.

Она поднимает свой бокал, а вслед за ней и все остальные. Звон стекла и счастливые радостные возгласы заполняют воздух и почему-то душат меня.

– Томас Ренар взбесится. – смеется Рина, ее щеки раскраснелись, а глаза уже затуманились.

Она явно пьяна.

– Он никогда не был нам достойным соперником. – спокойно отвечает ей Селин. За весь вечер она ни разу на меня не взглянула. Словно я перестал для нее существовать как только опустил камеру.

– Слышала он собирается устроить нечто грандиозное после недели моды. – добавляет Элис. – Капсульная коллекция?

– Все возможно. – кивает Рина, вертя ножку бокала в руках. – Однако это все равно не поможет ему. Его модельер не сравнится с Клодом.

Она улыбается ему.

– Мне кажется, не стоит его недооценивать. – вдруг раздается голос Стеллы с другого конца стола.

Она отбрасывает свои темные волосы за спину и откидывается на стуле:

– Его дизайнеры настоящие профессионалы, а в нашей команде не все могут похвастаться… – ее взгляд метнулся к Эве, и в глазах заблестели злорадствующие искорки. – Необходимой квалификацией.

Роб бросает на нее испепеляющий взгляд, но она даже внимание на это не обращает. Эва рядом со мной напрягается, опустив глаза на руки на своих коленях. Ненавижу, когда она так сжимается. Не с ее характером, внутренней силой и дерзостью. Эта ее реакция теперь, когда я узнал ее еще лучше, кажется мне противоестественной.

Желание защитить ее внезапно обрушивается на меня. Но это не моя битва, и я не ее принц. Однако моя рука все равно рефлекторно находит ее под столом, и наши пальцы естественным образом переплетаются.

Давай, детка, скажи что-нибудь.

Вижу, как она делает глубокий вдох, а затем поднимает голову, крепче сжимая мою ладонь.

– Это не соревнование. – слышу ее теплый спокойный голос, а следом замечаю, что она смотрит на Клода. – Наша задача сделать платье, которое станет украшением для женщины, превратит ее в королеву, богиню, ту, что вдохновляет. И мы это сделали, разве нет?

Клод кивает, растянувшись в довольной улыбке.

– Эва права. – вдруг вмешивается Селин, и ее брат удивленно вскидывает брови. – Конкуренция, разумеется, необходима, но стать лучше можно только опираясь на собственный опыт, продвигая свое уникальное видение. Трудно идти вперед, если постоянно оглядываться на тех, кто остался позади.

Она задумчиво крутит бокал в своих руках в то время, как остальные за столом поддерживают ее кивками, соглашаясь с каждым словом. Стелла раздраженно поднимается из-за стола и скрывается где-то в особняке. Я жду, что Эва поднимет на меня глаза, но она все еще смотрит на Клода и улыбается.

Они вдруг начинают обсуждать какую-то концепцию, о которой я впервые слышу, и мне отчего-то тоже хочется встать и уйти вслед за Стеллой. Хочется до боли в мышцах, но я не двигаюсь с места. Потому что хоть Уоллис и говорит с Клодом, за руку она держит меня.

В какой-то момент разговоры за столом медленно сворачивают в сторону личных тем и проблем. Как это обычно и бывает, стоит выпить чуть больше допустимой нормы.

Элис чуть наклоняется над столом рядом с Клодом и обращается к Селин.

– Кстати, поздравляю с помолвкой. – дружелюбно говорит она.

Я почти радуюсь тому, что при этих словах во мне ровным счетом ничего не меняется, как она добавляет:

– Джейсон Адамс и ты просто идеальная пара…

Взгляд Селин тут же бросается ко мне. Она что-то отвечает, но я не слышу. Боль, что я едва ощущал до этого момента, распространяется по всему телу, точно зараза. Она перекрывает мне легкие. Мне становится трудно дышать. Взгляд невольно падает на обручальное кольцо, которого я раньше не замечал. Медленно отпускаю руку Эвы, не в силах взглянуть на нее.

Джейсон Адамс.

Воспоминания просачиваются под кожу. В ушах стоят стоны, которые я старался забыть. Перед глазами мелькают картинки, которые годами пытался вырывать из себя.

Я резко подрываюсь на ноги бросаюсь на воздух через двери террасы. Легкие болезненно сжимаются.

Все эти годы…Я думал, что…

Твою мать.

Цепляюсь руками за каменные перила. Холодный воздух хлещет по лицу, но я его не чувствую. Не чувствую ничего, кроме этого мерзкого ощущения под кожей.

Ты жалкое ничтожество.

Снова звучит этот отвратительный голос на задворках моего сознания.

Стук каблуков раздается за спиной, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

– Значит, ты тогда сказала правду. – слышу свой хриплый голос.

– Я никогда тебе не врала.

Селин встает рядом. Аромат ее духов парализует, возвращает в прошлое. Стоны в голове прокручиваются как на повторе снова и снова. Его имя звучит в моей голове снова и снова.

Джейсон.

Выпрямившись, я поворачиваюсь к ней лицом. Серые глаза на мгновение кажутся знакомыми. В них появляется тот самый огонек, из-за которого я ее и полюбил когда-то.

– Я думал, это была ошибка. – повторяю ее же слова, сказанные много лет назад после того, как я застал их трахающихся в ее постели. – Думал, это ничего не значило.

Она смотрит на меня, не моргая. В глазах нет ни сожаления, ни вины. Ну, конечно, ведь даже тогда она точна знала, что делает. Их связь не была случайным порывом или пьяной ошибкой.

– Ты хотя бы любила меня?

– Конечно, я тебя любила, Элиот. – она делает шаг ко мне, и я отступаю назад, не давая ей приблизиться. – Но одной любви бывает недостаточно. Не в моем мире.

Вдруг все наши разговоры о семьях, статусах и прочей ерунде обретают смысл. Селин будто бы заранее готовила меня к тому, что произошло. Еще задолго до того, как это случилось. Раз за разом она намекала на то, что я «не вписываюсь» и это может вызвать трудности. А я как дурак принимал это за долбанное испытание и делал все, что потребуется. Работал в три смены, чтобы дарить ей подарки и водить в «правильные» рестораны. Читал по ночам эти ублюдские финансовые книжки, чтобы иметь возможность поддержать разговор с ее друзьями.

Думал, что смогу добиться всего и со временем стать ей достойным партнером.

Вот только в отличии от меня, Селин никогда не видела меня частью своего будущего.

– Дело в моем отце, да? – предполагаю я.

Она обнимает себя руками и отводит взгляд. Смотрит куда-то далеко. За горизонт.

– Родители ни за что не позволили бы мне связать свою жизнь с сыном уголовника.

Ее слова бьют точно пощечина. Невольно поворачиваю голову и нахожу глазами Эву, которая тоже смотрит на меня со своего места, но быстро отводит взгляд.

Сын уголовника. Вот, кем я на самом деле являюсь. Не смотря на все, чего я достиг, в глазах высшего общества я навсегда останусь только сыном уголовника.

Ничтожество.

– Ее родители сделаны из того же теста, что и мои. – тихо добавляет Селин. – Они отправили свою младшую дочь в лечебницу просто потому что той слишком нравились вечеринки. Они уничтожат вас обоих, лишь бы защитить свою репутацию…

– Почему ты ничего не сказала? – из моего голоса исчезают все краски, и я снова смотрю на нее. – Почему просто не назвала истинную причину? Зачем связалась с Джейсоном?

Селин качает головой.

– Потому что иначе ты бы меня не отпустил. Мы оба это знаем.

– Ты права, не отпустил бы. Я бы боролся за нас обоих. – злость поднимается к горлу, и я сжимаю кулаки. – Черт. Да я был готов оставить мечты о Париже ради тебя.

– Вот именно! – повышает она голос. – Вот об этом я и говорю. Ты был глуп, безрассуден, будущее никогда тебя не волновало.

– Ошибаешься. – цежу я сквозь зубы, делая шаг вперед, нависая над ней. – Только о будущем я и думал. С тех самых пор как ты появилась в моей жизни. Я всегда выбирал тебя.

И из-за тебя же я провел последние несколько лет так, будто будущего вообще не существовало.

– Но взгляни на себя сейчас. – бросает она мне. – Уверенный в себе, успешный. Ты стал тем, кем всегда хотел быть…

Из меня вырывается презрительный смешок.

– Боже, не делай вид, будто своей изменой сделала мне одолжение.

– Не только изменой. – вырывается из нее, и я понимаю, что она не собиралась этого говорить.

– О чем ты?

Она поджимает губы и отворачивается.

– Селин. – требую я. – О чем ты, мать твою, говоришь?

– Ты и так знаешь.

Я застываю на месте. Все внутри разом трескается, разрушается.

– Твой дедушка. – выдыхаю в ночной воздух. – Эта была не случайность, что им потребовался персонал, да?

Меня взяли на работу в Роше не из-за моего таланта, а потому что Селин попросила своего дедушку об одолжении. Потому что она не смогла просто расстаться со мной, не смогла сказать мне, что я попросту не заслуживаю места в ее жизни.

– Конечно, нет. – она трет лоб, качая головой. – Боже. Я просто хотела как лучше.

– Лучше для кого?

– Для нас обоих. – ее взгляд снова находит мой, она делает глубокий вдох. – Как бы ты ни старался, ты не смог бы стереть свое прошлое, а я не стала бы отказываться от своего будущего.

Это происходит так быстро, что я буквально застываю на месте.

Ее лицо, некогда родное, вдруг становится чужим, запах, что я вдыхал каждую ночь, отталкивающим, а все хорошее, что было между нами, блекнет, ускользает, растворяется. Потому что больше не имеет значения. Как черно-белые фотографии незнакомцев в пыльном фотоальбоме.

– С самого начала наши отношения были обречены. Я просто приняла решения за нас обоих.

В ее голосе больше нет того знакомого тепла, от которого по телу бегали мурашки. Глаза из серебристых превращаются в просто серые. Сама Селин вдруг становится для меня самой обычной женщиной.

Да, я любил ее, боготворил и был поглощен самой идеей о том, что такая, как она может полюбить меня в ответ. Но теперь это все не имеет никакого значения.

– И я прошу у тебя за это прощения, но Элиот…

– Тебе не за что извиняться. – слышу свой голос и замечаю удивление на ее лице.

Все это время мне казалось, что я злился на Селин, но дело уже давно было не в ней. Я злился на себя. За то, кем являлся. За то, что так и не смог отпустить ее, забыть, стать лучше. За то, что продолжал задаваться вопросом все эти годы – что такого было в Джейсоне Адамсе, чего не было во мне?

Элиот Бастьен, сын уголовника. Вот, кем я был.

Элиот Бастьен, парень на одну ночь. Вот, кем я стал.

И вины Селин тут нет.

– Надеюсь, ты будешь счастлива с ним. – тихо шепчу я вполне искренне и направляюсь вниз по ступенькам, проходя мимо нее.

– Элиот. – зовет она, и я замираю на нижней ступени, не оборачиваясь. – Ее родители не позволят вашим отношениям существовать. Если не хочешь, чтобы она пострадала, тебе придется принять решение.

Сжав кулаки, я ступаю на траву и иду дальше к саду.

Наши отношения.

Между нами ничего не было.

Теперь вся эта игра кажется до ужаса абсурдной, но я рад, что это всего лишь игра. Жизнь Эвы и до меня была Адом. Она отрезала себя от родителей, переехав в Париж, но это не значит, что они не могут снова утянуть ее в свое болото. Нет. Я не позволю. Не когда она только-только начала свободно дышать. Она заслуживает лучшего.

Эта игра должна прекратиться. Я должен отпустить ее. Должен.

Ноги сами приводят меня в оранжерею. Цветочный аромат наполняет легкие, но боль не исчезает, наоборот, становится почти осязаемой. И только сейчас до меня доходит, что она никогда не была связана с Селин. По крайней мере, не полностью.

Я ненавижу себя каждой клеточкой и ничего не могу с этим поделать.

Ничтожество. Ты жалкое ничтожество, Элиот.

Слова моего отца продолжают звенеть в голове. Отдаваться эхом. Я пытаюсь не слушать. Всегда пытался. Но не могу просто забыть, не могу выбросить их из головы.

Смотрю по сторонам, надеясь выбить злосчастные картинки детства из своей памяти. Надеясь сосредоточится на чем-то другом. На чем-угодно.

Красные розы. Они окружают меня со всех сторон. Пытаюсь увидеть их. Но не замечаю. Не замечаю из красоту. Я больше ничего не замечаю. И это пугает. Руки начинают дрожать. Дрожь вонзается в кости, вгрызается в плоть.

Ты чертово ничтожество.

– Элиот. – раздается тихий голос за спиной, и я оборачиваюсь.

Синие глаза цвета океан смотрят на меня с таким теплом, что становится больно. Она не должна так смотреть. Не на меня. Только не на меня.

Как я смогу ее отпустить?

Ее рука мягко ложится на мою грудь, прямо туда, где отчаянно колотится мое сердце.

– Эй, – зовет она меня, опуская вторую ладонь на мою щеку. – Посмотри на меня.

Я смотрю. Я всегда смотрю на тебя, Эва. Я не могу не смотреть.

Знаю, что от нее пахнет ванилью, но почему-то не чувствую этого аромата. Не могу дышать.

Не могу дышать. Я задыхаюсь.

– Элиот. – снова зовет она, заставляя заглянуть ей в глаза. – Дыши. Просто дыши.

Она делает глубокий вдох ртом, и я повторяю.

– Вот так. – шепотом произносит она, продолжая дышать вместе со мной.

Вдох. Выдох.

Снова и снова.

Дрожь отступает с каждым новым ударом сердца. Аромат ванили постепенно заполняет легкие вместе с терпким запахом роз, и краски вокруг начинают возвращаться, обретают очертания, и ярче всего я вижу синий. Цвет ее прекрасных глаз. Я вновь чувствую. Ее тепло, ее прикосновения.

Мои руки сами по себе тянутся к ее талии, а губы непроизвольно накрывают ее. Она замирает.

Я целую ее нежно, медленно, потому что не могу иначе. Потому что она нужна мне как нужен кислород, потому что на это короткое мгновение она и есть мой кислород. Единственная крупица света и тепла в этой непроглядной тьме. И я так боюсь потушить ее, заразить своей болью…

Эва колеблется всего мгновение, но потом отвечает на поцелуй, прижимаясь ко мне сильнее. Дополняя меня. Заставляя эту ноющую боль в груди отступить.

Этот поцелуй ощущается как обещание, как надежда, как «ты моя», как дом, как место, где душа наконец находит покой…

Но Эва вдруг отстраняется, мягко отталкивая меня.

– Ты расстроен из-за Селин. – тихо шепчет она, делая шаг назад.

– Нет, Эва… – тянусь к ней, но она отступает еще дальше.

– Все в порядке. – успокаивает она, но я замечаю, как ее глаза начинают блестеть. – Все хорошо, Элиот.

Она делает шаг назад, затем еще один, а потом разворачивается и уходит, а я не могу пошевелиться. Тело не слушается, а мысли путаются.

Что я только что сделал?

27 Эва

Забежав в свою комнату на втором этаже, закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, касаясь пальцами губ. Они все еще пульсируют от поцелуя. Элиот никогда раньше так меня не целовал. Трудно описать. Но в этом поцелуе не было ни страсти, ни желания. Только нежность. Только трепет. Только…

Нет. Качаю головой, избавляясь от этой мысли. В ней слишком много надежды. А я не могу ни на что надеятся. Не могу. Иначе будет больнее. Я не могу ничего от него ожидать. Не имею права требовать.

Его просто расстроила новость о помолвке Селин. Она явно все еще ему не безразлична. Конечно, не безразлична, иначе он бы не придумал эту глупую игру.

Прикрываю глаза, запрокинув голову, чтобы сдержать слезы.

А ведь сегодня все было так хорошо. На мгновение мне даже показалось, что я особенный для него человек. Мне показалось, что он действительно во мне нуждался. Мне показалось…показалось, что он все время искал меня глазами.

Все, что ты делаешь, Эва Уоллис, действует на меня.

И что это вообще значит?

Черт, я так устала анализировать его.

Стиснув кулаки, открываю глаза. Лунный свет просачивается через открытое окно. Белые занавески поднимаются снова и снова, пропуская свежий воздух в комнату. Каменные стены кажутся такими холодными, а кровать слишком огромной для меня одной. Зря я согласилась здесь остаться.

Нужно взбодриться. В конце концов я впервые в Ницце. А сегодня был просто чудесный день. Да. Нужно думать о хорошем. Самобичевание ни к чему меня не приведет.

Киваю самой себе и направляюсь в ванную, чтобы принять душ. Потом наношу на тело свое ванильное масло и расчесываю волосы. Следом натягиваю футболку Элиота. Теперь я чувствую себя намного лучше и уже почти не думаю о том, что осталась всего неделя до конца нашей игры. Даже меньше. Я почти не думаю о том, что будет после. Не думаю. Совсем. Почти.

Телефон на низком комоде вибрирует. Рори. Тетя. Они волнуются, спрашивают, как все прошло. Пишу обоим, что я в порядке. Следом читаю еще одно сообщение от Карли и напрягаюсь.

Заноза в заднице: Мама с Оливией в Париже. Они хотят встретится с тобой до ужина.

Пальцы зависают над буквами.

Я: передай им, что мы увидимся только на ужине. НЕ РАНЬШЕ.

Я слишком хорошо знаю свою семью. Их намерения всегда имеют двойное дно. Не важно, что они затевают на этот раз. Мы встретимся исключительно на моих условиях. Положив телефон на тумбочку у кровати, я плетусь к окну, чтобы вдохнуть последние теплые дни лета. Здесь в Ницце оно еще не закончилось.

Опустив глаза вниз, замечаю знакомую фигуру на лужайке. Элиот сидит за столом на мягком диванчике, который вернули на место после съемки. Его взгляд направлен куда-то в пустоту.

Нет, Эва, ты не можешь пойти к нему.

Ты уже сделала достаточно шагов за сегодня.

Но он кажется расстроенным. Впервые, я задумываюсь о причинах, по которым они с Селин расстались. Элиот сказал, что это она вырвала ему сердце. Получается, их расставание случилось с ее подачи. Хотя не бывает одного виноватого в отношениях между двумя людьми. Отношения строят вместе. И вместе их разрушают. Во всяком случае, мне всегда так казалось. Но опять же, не мне судить. У меня никогда и не было этих самых отношений.

Телефон снова вибрирует за спиной. Это точно Карли. Думать о маме с сестрой мне сейчас хочется меньше всего. Еще меньше мне хочется объяснять им, что моя личная жизнь не их ума дело.

Они же не навредят Элиоту?

Почему-то раньше я об этом и не задумывалась. Все потенциальные ухажеры Оливии и Карли жестко отсеивались. Оливия вообще в конечном счете согласилась на брак по расчету. А Карли…я просто надеюсь, что она не подсядет на что-то потяжелее. Так или иначе семья Уоллис не принимает к себе недостойных.

Вот бы они навсегда забыли, что я существую.

В любом случае, разбираться с ними я буду уже без Элиота. Между нами все закончится раньше моего ужина с родителями в честь «помолвки».

Словно услышав, что я думаю о нем, Элиот поднимает глаза. Я вздрагиваю. Но он ведь не может меня увидеть, да? Я стою в темноте. Однако клянусь, он смотрит прямо на меня. И этот взгляд приковывает меня к месту.

Пожалуйста, Элиот, не отпускай меня. Пожалуйста.

Мне не нужно много. Просто дай понять, что у нас есть шанс. Дай понять, что мы можем попробовать.

Элиот вдруг подрывается на ноги и уверенно направляется к особняку. Мое сердце пропускает удар, начиная ускоряться в груди. Разворачиваюсь на месте и бросаюсь к двери, потом снова возвращаюсь к окну и снова к двери. Пульс стучит в висках. Дыхание сбивается.

С чего я вообще взяла, что он идет ко мне? В этом особняке осталась не только я.

Что если он и Селин?..

Нет. Нет.

Качаю головой, нарезая круги по комнате.

Раздается стук в дверь, и я подпрыгиваю на месте.

Не может быть.

Подлетаю к двери и распахиваю ее чуть резче, чем требуется. Улыбка соскальзывает с моего лица. А сердце падает и падает куда-то в желудок.

Клод.

Он слегка приоткрывает рот и пробегает взглядом по моему телу. Футболка вдруг кажется мне слишком короткой. Но слава богу его глаза тут же находят мое лицо. Спасибо ему за это.

– Еще не спишь? – спрашивает он, сложив руки на груди.

Странный вопрос.

– Не могла уснуть.

Неловко.

Зачем он пришел?

Такое чувство, будто он и сам не знает.

– Я хотел еще раз поблагодарить тебя за все и возможно попытаться убедить остаться в Роше. –небрежно чешет затылок. – Прости, наверное, я не вовремя.

– Чертовски не вовремя. – раздается голос рядом с ним, а следом в дверном проеме появляется Элиот. Его глаза мечут молнии.

Клод хмурится, а мое сердце начинает скакать в груди как бешеное.

Он здесь. Он пришел.

– Я думал, ты уехал. – бросает Клод, убирая руки в карманы брюк. – Ты ведь сказал, что не останешься.

На лице Элиота появляется расслабленная улыбка, но она не доходит до глаз. По тому, как напрягаются его плечи, как он неосознанно сжимает кулаки, я понимаю, что он зол. Элиот злится. Потому что Клод стоит ночью на пороге моей спальни? Не может быть.

– И поэтому ты решил заглянуть к Эве на ночь глядя? – он складывает руки на груди и прислоняется к дверному косяку.

Господи боже, он ревнует.

– Я не…

– Конечно, нет. – перебивает его Элиот и дружески хлопает по полечу. – Но думаю, тебе пора.

Клод прочищает горло, затем переводит взгляд на меня и пытается пожелать доброй ночи, но его слова обрываются на середине, так как Элиот буквально вваливается в комнату и захлопывает за собой дверь прямо перед его носом.

– Это было грубо. – тут же ощетиниваюсь я, стараясь скрыть свое ликование.

– Переживет. – отмахивается Элиот, и его взгляд задерживается на моей футболке. – Ты спишь ней?

Игнорирую вопрос, пытаясь сохранить безразличный тон в голосе.

– Что ты здесь делаешь, Элиот?

Сжав челюсти, он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Даже с места не двигаюсь, потому что боюсь. Кажется, если пошевелюсь, упаду. Ноги едва держат.

– Я уйду, если попросишь. – слышу его хриплый голос.

Он продолжает сокращать расстояние между нами, пока не оказывается совсем близко. Пока в мои легкие не проникает его аромат сандала и амбры. Пока жар его тела не сливается с моим собственным.

Глаза вглядываются в мои в полумраке. Я чувствую этот вопрос между нами. Он искрится, готовый взорваться в любой момент и обрушится нам на головы. Элиот ждет приглашения. Ждет разрешения остаться. Он хочет остаться. Вопрос лишь в том, хочу ли я.

Настолько больно будет отпустить его после этой ночи? Чертовски больно.

Пожалею ли я, если сейчас попрошу его уйти? Определенно.

– Мне остаться? – слышу его голос, и он отдается эхом где-то глубоко внутри меня.

Все мое тело оживает, хотя Элиот еще даже не коснулся меня. Он просто стоит здесь. Рядом со мной. И в данный момент мне этого вполне достаточно.

– Чего ты хочешь, Элиот? – мой голос дрожит. – Скажи прямо.

Он наклоняется ко мне, застывая в сантиметре от моих губ.

– Тебя. – произносит хриплым голосом. – Тебя, Эва Уоллис. Я хочу только тебя.

Определенно достаточно. Сейчас мне этого достаточно.

– И ты правда уйдешь, если я попрошу?

Он вдруг щурится, колеблется с ответом.

– А ты попросишь?

По голосу слышу, что такой вариант его не устраивает, и от этого на моих губах расцветает улыбка.

– Правило номер пять. Не отвечать вопросом на вопрос.

– К черту правила. – бросает он и накрывает мой рот своим.

Одна его рука крепко сжимает мой затылок, а вторая талию. Хватаюсь за него, чтобы не потерять равновесие. Мое тело буквально обмякает в его объятиях. Становится податливым. Горячим. Его уже возбужденный член упирается мне в низ живота. А когда Элиот забирается одной рукой мне под футболку, я слышу самый сексуальный стон.

– Забудь, что я сказал. – качает головой, проводя большим пальцем по моей нижней губе. – Даже если попросишь, я не уйду из этой комнаты.

Из меня вырывается хриплый смех.

– И что же изменилось?

– Когда нес этот бред, я не знал, что под этой футболкой ничего нет.

– Ах, вот как…

Он кивает и оставляет легкий поцелуй на моих губах. От этого вдоль позвоночника проносится разряд. Его пальцы хватаются за край футболки, и он вопросительно вскидывает брови. Едва заметно киваю, облизав распухшие губы.

Элиот тут же перехватывает мою нижнюю губу зубами, а следом углубляет поцелуй, наши языки переплетаются, и из меня вырвался стон. Мир перестает существовать. Серьезно. С каждой секундой мыслей становится все меньше. Я просто напрочь забываю обо всем. Не остается ничего, кроме этих пальцев, что медленно скользят вверх по моим бедрам, талии, поднимая ткань все выше и выше. Не остается ничего, кроме этих крошечных разрядов, что вспыхивают на коже во всех местах, где он меня касается. Ничего кроме него не остается.

Он стаскивает с меня футболку, и я не испытываю желания прикрыться. Потому что мне хочется, чтобы он видел меня. Хочется, чтобы видел целиком. Хочется, чтобы заметил.

– Такая красивая. – шепчет Элиот, нежно обхватывая мое лицо руками. – Никогда не позволяй никому заявлять об обратном, Эва, слышишь? Никогда. Никому.

Эти слова точно семена пускают корни где-то глубоко во мне. Пробивают какой-то слой внутри меня. И это так прекрасно. Настолько, что в уголках моих глаз собираются слезы. Я вдыхаю полной грудью, насыщая каждую клеточку своего тела кислородом. Впервые чувствуя это по-настоящему.

Свободу.

Элиот целует слезы, скатывающиеся по моим щекам. Я тянусь к его свитеру и помогаю ему ее снять. Он наблюдает за тем, как я касаюсь его. Впервые без каких-либо барьеров я касаюсь его. Кончиками пальцам скольжу по сильной широкой груди, что навсегда отпечаталась в моей памяти. Спускаюсь к подтянутому прессу, что ни раз рисовала углем, маслом, карандашами, пастелью. Я столько раз воспроизводила его в своей голове, что это кажется почти нереальным, чувствовать его вживую.

Каждая мышца в этом сложном мужчине напрягается от моих прикосновений. Это пьянит. Знать, что он хочет именно тебя сводит с ума.

– Скажи это. – слышу его слова и поднимаю глаза к его лицу.

Мои пальцы замирают на ремне его брюк.

Ты мне, я тебе, да, Элиот? Иначе ты не умеешь, верно?

– Я хочу тебя, Элиот Бастьен.

Одним резким рывком он поднимает меня на руки и укладывает на кровать, разместившись между моих ног.

– Я весь твой, Эва. – шепчет он мне на ухо. – Только твой.

Твой.

Мой.

Его губы смыкаются на моей шее, руки изучают тело, не пропуская даже сантиметра кожи. Я прижимаю его к себе, и он начинает спускаться еще ниже, проводя языком вдоль мой ключицы. Мои пальцы оказываются в его волосах. Тело горит, тяжесть внизу живота становится невыносимой. Элиот втягивает ртом сосок, слегка прикусив, и я выгибаюсь ему навстречу, издавая такие звуки, на которые даже не знала, что была способна.

Я тянусь к его брюкам.

– Терпение, детка. – мурлычет он, принимаясь за вторую грудь

– Заткнись. – бросаю в ответ. – И сними уже эти штаны.

Его плечи подрагивают от смеха, но он все же выполняет мою просьбу и достав презерватив из кармана, избавляется от штанов, трусов и всего, что может служить преградой между нами. Через пару мгновений он уже снова лежит на мне. Его глаза находят мои, и он улыбается.

– Привет. – шепчет, нежно касаясь кончиком носа моего.

– Привет. – выдыхаю с улыбкой.

Он не сводит с меня своего теплого взгляда и медленно, сантиметр за сантиметром входит. Наши дыхания переплетаются, губы едва касаются друг друга.

– Как давно ты в последний раз занималась сексом? – вдруг спрашивает он, замерев.

– Много лет назад.

– Черт. – утыкается мне в шею. – Ты же почти девственница.

– Нельзя быть почти девственницей. – прикусываю мочку его уха, и он издает стон.

Мои губы втягивают нежную кожу его шеи. Все его тело напрягается надо мной. Я приподнимаю бедра вверх, прося его начать двигаться, но Элиот не торопится. Он осыпает мое лицо крошечными поцелуями, от которых в моем сердце вырастают крылья. Его губы оставляют след на моих глазах, носу, щеках, губах, душе. Только после этого он начинает двигаться. Сначала медленно, затем увереннее, быстрее.

Наши глаза не отрываются друг от друга. Стоны заполняют каждый уголок этой комнаты. Пальцы переплетаются. Мы хватаемся друг за друга так, словно варианта отпустить вообще не существует. И я чувствую это, три коротких слова поднимаются откуда-то из места, где сердце обретает крылья. Они проникают мне под кожу, въедаются в кости, становятся частью меня. Я чувствую это бесконечное падение и непрерывный полет. Жизнь пульсирует во мне, кричит, заставляет признаться.

Я люблю тебя.

Если у моего сердца появились крылья, значит ли это, что в этой истории именно мне суждено подлететь слишком близко к солнцу?

Элиот

Солнечный луч ударяет в лицо, заставляя меня открыть глаза. Одной рукой сонно тянусь куда-то, ища кого-то, но рядом со мной лишь пустота, холодные простыни.

Смотрю в потолок. Прислушиваюсь. Тихо. Слишком тихо.

Приподнимаюсь на локтях, ища глазами малейшие признаки ее присутствия. Ни телефона, ни вещей, ни сумки. Ничего. Эва ушла. Отгоняя это неприятное чувство под ребрами, я поднимаюсь с кровати и начинаю одеваться.

Конечно, я не ждал того, что мы проснемся вместе, но еще больше я не ожидал этого ощущения пустоты в груди. Мне казалось…казалось правильным прийти сюда вчера. Ноги сами принесли меня. Я правда пытался остановить себя. Пытался сдержаться. Сидел и внушал себе все причины, по которым мы не можем быть вместе. Но в итоге все равно оказался здесь.

Я не жалею. Нет. Совсем нет. Но…

Но.

Но я надеялся на то, что она останется.

Распахнув дверь, сбегаю вниз и сталкиваюсь в коридоре с Даной.

– Ты видела Эву? – тут же выпаливаю, тяжело дыша.

– И тебе доброе утро. – протягивает она, делая глоток кофе из кружки в руках.

– Просто скажи, видела ее или нет. – раздраженно бросаю.

– Нет, но Клод сказал, что она уехала рано утром сразу в аэропорт.

Твою. Мать.

Значит, она не просто ушла, она сбежала.

Лезу в карман за телефоном.

– Что-то случилось? – беспокоится подруга, но я уже на пол пути к выходу.

Не знаю, что именно пытаюсь сделать, но это все кажется неправильным. То, что она ушла. То, что я отпустил ее. Все. Просто. Чертовски. Неправильно.

Ее телефон недоступен.

Да твою ж мать.

Пробую набрать снова, но вдруг останавливаю себя и сбрасываю вызов.

Она ушла.

Ушла. И не в первый раз. Даже не во второй. Она много раз уходила от меня. Сбегала, даже. По собственному желанию. Когда девушка утром уходит из твоей постели, никакие слова не нужны, да и объяснения тоже. Я как никто другой знаю это.

Она даже сообщения мне не оставила. Ни записки, ничего.

Родители ни за что не позволили бы мне связать свою жизнь с сыном уголовника.

Эва не знает о моей семье, но такое чувство, будто история снова повторяется.

Ты ничтожество.

В отличии от Селин, Эва никогда не врала мне. Она просто уходила.

Все правильно.

Наша сделка фактически закончилась. Она получила от меня то, что хотела. Я больше ей не нужен. Не нужен. Все правильно.

Я повторяю это себе много раз. Очень много. Я продолжаю убеждать себя, но чувство потери никуда не девается. Оно лишь становится больше, напоминая черную дыру.

Эва ушла.

28 Эва

Холодный ветер бьет в лицо, как только я вылетаю из такси. Где-то над головой гремит гром, следом сверкает молния. Плотнее кутаюсь в свой пиджак и хватаю сумку с вещами. Аврора уже ждет меня у своей машины, затягиваясь сигаретой. Подбегаю к ней, она молча берет мою сумку и бросает ее на заднее сиденье. Мои ладони дрожат. Они начали дрожать еще в самолете. Сердце не успокаивалось ни на мгновение.

Рори снова прислоняется к машине спиной и делает затяжку. Я прислоняюсь рядом с ней. Ее присутствие немного успокаивает, но только немного. Мы обе смотрим на двери дорогого французского ресторана.

– Он ждет тебя. – сухо говорит она, сбрасывая пепел.

Гром снова раздается над нашими головами. Обхватываю себя руками, всеми силами стараясь выбить эту дрожь из своего тела. Не знаю, смогу ли сдвинуться с этого места.

– Мне это ахренеть, как не нравится. – продолжает подруга, пока я пытаюсь унять свое сердце. На улице прохладно, но меня бросает в жар. Чувствую капли пота, стекающие по спине. – Он знает, что ты Эден.

– Ты это подтвердила? – резко поворачиваю к ней голову, она фыркает, сложив руки на груди и продолжая вдыхать сигаретный дым.

– Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? – выбрасывает сигарету и тут же берет из пачки еще одну. – Но когда я сказала, что встреча с Эден невозможна, он попросил назначить встречу с моей лучшей подругой Эвой Уоллис. Не трудно сложить два и два.

Значит, тогда на приеме мне не показалось. Томас Ренар действительно каким-то образом узнал, кем я являюсь на самом деле. Одна только мысль о том, что он может с этим сделать, выбивает весь кислород из легких. Я прикрываю глаза, чтобы собраться. Чтобы не думать наперед. Не думать о том, что еще не произошло.

– Нужно выяснить, что ему нужно. – продолжает Рори уже голосом профессионала, человека, которому не впервой разгребать дерьмо, созданное другими, голосом человека с двумя высшими образованиями, одно из которых юридическое. – Ничего не подтверждай и ни на что не соглашайся. Отвечай максимально односложно, а лучше вообще кивай или качай головой. Короче, просто веди себя как обычно.

У меня хватает сил усмехнуться. Последнюю фразу она произнесла с улыбкой. Это шутка такая была. Мой ступор сейчас мне поможет, говорит она. Сиди и слушай, говорит она. Не реагируй, говорит она. Но впервые в жизни это кажется невозможным. Мне хочется кричать. Хочется что-нибудь разбить. Кажется, будто я снова задыхаюсь, будто кто-то выкачал весь кислород из моих легких. Эден огромная часть меня. Та, к которой никому не было доступа. Что если…Все эти «что, если» в моей голове выбивают почву из-под ног. С того самого момента, как Аврора позвонила мне рано утром и рассказала о звонке этого человека, я не могу перестать думать о том, что случится, если все узнают, кто такая Эден. Будут ли они связывать мой успех с моей семьей? Будут ли осуждать? Уничтожат ли Эден за то, что за ней скрываюсь я?

– Эй, – зовет Рори, толкнув меня плечом. – Ты справишься.

Я медленно открываю глаза и смотрю на подругу.

– Ты пойдешь со мной?

Она поджимает губы и выбрасывает сигарету.

– Он попросил о встречи наедине.

Твою мать.

– Но, – тут же добавляет она. – Никто не запретит мне сесть за соседний столик.

Мне становится легче. Не на много. Но легче.

Отталкиваюсь от машины и выпрямляюсь. Гром снова сотрясает тучи в небе. Дрожь проносится вдоль позвоночника.

– Зайдем, когда будешь готова. Пусть ждет.

– Он уже там?

– Ага. – просто отвечает Аврора, сложив руки на груди.

Выглядит она спокойной и собранной, уверенной. Но я то знаю, что такой она бывает только когда сталкивается с проблемой. Значит, ни одна я вижу угрозу в Томасе Ренаре.

– Мне как-то сказали, что ожидания всегда страшнее действия.

Сказали, вдохнуть поглубже и втащили на совещание, которое изменило мою жизнь. Запустило столько разных событий. И теперь у меня такое чувство, будто я на пороге еще одного. И я совсем не уверена, что готова к этому…

Для чего тебе пара минут?

Чтобы подготовиться.

К чему? К неизбежному?

Ты не понимаешь.

Ты права. Я даже не буду делать вид, что понимаю. Но одно я знаю наверняка, ожидания всегда страшнее действия. Поэтому вдохни поглубже.

Делаю глубокий вдох, расправляя плечи, и на выдохе произношу:

– Идем.

Вместе с Авророй мы входим в ресторан. Когда называю имя Ренара, мужчина в костюме просит следовать за ним. Сжимаю и разжимаю кулаки.

Просто дыши.

Дыши, Эва.

Рори сажают за небольшой столик на двоих, а меня ведут дальше и подводят к столику у окна. Томас Ренар встает, застегнув свой дорогой пиджак, и протягивает мне руку. Черные глаза буквально впиваются в мои, и по спине бежит холодок. Этот мужчина так сильно напоминает мне моего собственного отца. У обоих этот самый взгляд «я всегда получаю желаемое».

– Вы опоздали на час. – произносит Томас обманчиво мягким голосом.

Когда я игнорирую его руку, он ее просто опускает без какого-либо замешательства.

– Что вам нужно? – спрашиваю и ненавижу свой голос за то, что он такой тихий.

Не мямли.

В голове всплывают слова отца. Такое чувство, будто я жду их от Ренара, но он ничего такого не говорит. Вместо этого просто возвращается на свое место, снова расстегнув пуговицу пиджака, и берет в руки меню.

– Какое нетерпение. – произносит он с осуждающими нотками в голосе, такими, от которых ты должен почувствовать себя неуютно. И особенно, когда это тебя ждали час. – Давайте сначала пообедаем. Здесь подают восхитительный сибас…

– Либо вы сейчас говорите, что вам от меня нужно, либо я ухожу. – голос дрогнул на середине предложения, но я силой удержала непроницаемую маску на своем лице.

– Я бы на вашем месте остался. – спокойно произносит, изучая меню. – Думаю, мое предположение может вас заинтересовать, Эден.

Я застываю на месте, кажется, будто мое тело разом перестает функционировать. Дышать. Соображать. Реагировать.

Эден мой щит. Моя опора в этой жизни. Ее не могут использовать против меня. Не могут.

– Сядьте. – бросает Томас, и я подчиняюсь.

Рефлекторно. Неосознанно. Потому что эта интонация. Слова. Даже чертова аура. Все заставляет меня сжиматься. Заставляет меня снова стать подростком, у которого не должно быть своего мнения.

Ненавижу то, как этот человек влияет на меня. То, как мое тело реагирует на него.

Ненавижу.

Сжимаю руки в кулаки под столом.

К нам подходит официант, и Томас делает заказ за нас обоих. Я выбираю себе точку. Якорь. Стакан воды передо мной. Я смотрю на него. Только на него. Сжимаю разжимаю кулаки. Дышу. Пытаюсь дышать. Чувствую взгляд на себе. Холодный расчетливый взгляд. Нет. Я не позволю себе сжаться. Не в этот раз. Он не мой отец. Он мне никто. И у него нет никаких доказательств.

Минуты тянутся точно резина. Томас молчит. Я не произношу ни слова. Только кручу в голове события, как в проекторе. Где? Как? Каким образом он узнал, что я Эден? Где я просчиталась? Как это вообще возможно?

Чувствую слабость во всем теле. Даже оно уже не выдерживает напряжения. А Томас все молчит. Он будто намеренно это делает, будто ждет, что я лопну под взглядом этих его черных глаз. Лопну и выдам ему все рычаги воздействия на себя. Но я молчу. Даже не смотрю в его сторону. Вместо этого я разглядываю улицу. Людей, что проносятся мимо. Тучи, что весят темной ношей над горизонтом. Я смотрю, чтобы спрятаться, чтобы сбежать от этого взгляда, но он все равно прожигает меня насквозь.

Нам приносят еду, но я к ней не притрагиваюсь. Меня тошнит. Моя спина настолько неестественно прямая, что начинает ныть. Я хочу домой. Как же я хочу домой.

Стараюсь думать о чем-угодно. Вслушиваюсь в классическую музыку, что разносится по залу. Томас все так же не произнося ни слова ест свою рыбу, запивает ее вином. И он все время смотрит. Смотрит прямо на меня.

– Невежливо оставлять еду. – вдруг говорит он. – Повара ведь старались. Такое расточительство.

И снова этот недовольный, осуждающий тон. Будто он отец, который плохо воспитал свою дочь.

Внутренности скручивает узлом. В горле застревает ком.

– Что вам нужно? – снова повторяю свой вопрос, разглядывая темно-зеленую скатерть. – Зачем я здесь?

Ренар откидывается на спинку своего стула. Официант уносит наши тарелки, оставляя только вино. Я понимаю, что нахожусь на грани. Еще немного и я либо разрыдаюсь, либо сбегу. Даже присутствие Рори где-то в зале не помогает. Я просто не хочу быть здесь. Не хочу разбираться со всем этим дерьмом.

Я хочу домой.

Наконец, Томас Ренар подается вперед. Не проронив ни слова, он берет со стола планшет, что-то в нем открывает и кладет его передо мной.

Мой рот непроизвольно приоткрывается.

Одно за другим, на экране мелькают платья разных фасонов, но все с изображением моих картин. Моих эмоций. Моей жизни. Моей боли.

Вчера за ужином дизайнеры обсуждали это. Коллаборацию. Капсульную коллекцию. Эти слухи распространились уже какое-то время назад. Получается, Томас все это время планировал со мной сотрудничать. И более того, он почему-то уверен, что я соглашусь.

Мужчина забирает планшет и достает какие-то документы, положив их передо мной.

– Наше сотрудничество может быть полезным для нас обоих, Эден…

– Эва. – вдруг вырывается из меня. – Не называйте меня Эден.

Его губы складываются в снисходительную улыбку, и он продолжает.

– Я предлагаю вам шанс войти в историю искусства. После недели моды Эра официально станет частью синдиката, а вы превратитесь в самую знаменитую художницу современности. Наравне с Бэнкси.

Так странно. Он произносит это все так, будто для меня это должно что-то значить. Будто он делает мне одолжение. Будто знает, что я хочу именно этого.

Поднимаю глаза и смотрю на этого человека. Пульс громко стучит в ушах. Он хочет использовать меня, чтобы устроить шоу. Увидел возможность, и как истинный бизнесмен не смог пройти мимо. Вот только я все равно не пойму…

– С чего…с чего вы взяли, что я соглашусь?

Он слегка улыбается, склонив голову набок.

– Мне не составило труда узнать о том, кто прячется за всеми этими картинами. Как думаешь, сколько пройдет времени прежде, чем кто-то еще догадается? – он пожимает плечами. – Я предлагаю тебе возможность самой раскрыть все карты, рассказать свою историю.

Что? О чем он говорит вообще?

Увидев замешательство на моем лице, он подается вперед, сложив руки перед собой на столе.

– Это будет событие года. Только представь. – в черных глаза вспыхивает предвкушение. – Новая коллекция Эры, ты в платье с изображением собственной картины. Тайна твоей личности, которая взорвется прямо у всех на глазах. Эден это никто иной как Эва Уоллис, наследница миллиардов…

Дыхание перехватывает. Ладони трясутся под столом, сердце готово проломить грудную клетку.

Этого не может быть. Это не происходит. Он не…он не может этого сделать. Не может без моего согласия. Нет.

– Я куплю столько картин, сколько ты согласишься продать. Разумеется, картины должны быть новыми…

– Нет. – слышу свой голос.

Дыши.

Сглатываю и делаю короткий вдох.

– Что? – в его голосе слышится нотка удивления.

Качаю головой.

– Не принимай решения на эмоциях. Подумай.

– Нет. – снова повторяю я, как мантру, и поднимаюсь со своего места.

Голова слегка кружится, и я напоминаю себе о том, что нужно дышать.

Томас поднимается следом за мной, берет документ со стола и молча вкладывает мне в руку. Я рефлекторно сжимаю ее.

– Подумай хорошенько. – улыбается он своей ослепительной улыбкой. – Роше так или иначе все равно уже идет ко дну.

Уже идет ко дну.

С чего он это взял вообще?

Вырываю свою руку, осознав, что он все это время продолжал касаться меня.

– Ошибаетесь. – возражаю я, и на его губах появляется жалостливая улыбка.

– К сожалению, это правда. И ты сама в этом скоро убедишься.

Не может быть. Коллекция будет иметь успех. Я в этом уверена. Я видела платья. Видела фотографии. Роше войдет в синдикат. И пусть Эра ни в чем не уступает нашим дизайнерам, у нас есть все шансы на успех.

У нас.

С каких пор я начала считать себя частью Роше?

– Я бизнесмен, Эва. – продолжает Томас, застегивая пуговицу пиджака. – А модный бизнес один из самых жестоких. Сегодня ты на коне, а завтра тебя выбрасывают на обочину. К сожалению, никто от этого не застрахован. Если думаешь, что старик де Шар всегда играл честно, чтобы остаться на плаву, подумай еще раз.

Я застываю. Эта уверенность в его голосе. Он не просто размышляет. Он знает, что Роше не войдет в синдикат. На ум приходят все слова, что мне говорили Карли и Дана об этом человеке. Я вспоминаю своего отца.

– Что вы сделали? – выдыхаю я, уставившись на него.

Он не отвечает. Лишь слегка улыбается и вздыхает так, будто я пятилетний ребенок, которому все нужно объяснять на пальцах.

– Обдумай мое предложение. – просто бросает он, поправляя лацканы рукавов. – Поверь, всегда лучшее самому контролировать информацию, поступающую в СМИ. Если не расскажешь свою историю сама, это может сделать кто-то за тебя. Так устроен мир.

Это…Это была угроза? Он угрожает мне раскрытием моей личности СМИ? Угрожает создать вокруг меня клубок сплетен? Угрожает вырвать мою жизнь из моих рук? Угрожает мне моим же щитом?

– Нам лучше дружить. – заканчивает он, и я делаю шаг назад.

Затем еще один. И еще. Я чувствую слезы на щеках. Они вырываются из глаз непроизвольно. Толкаю дверь и вываливаюсь наружу, хватая ртом воздух, но он не поступает. Не хочет поступать. Прислоняюсь спиной к холодной стене.

– Эва? – слышу голос, кто-то обхватывает меня за плечи. – Эй, посмотри на меня.

Не могу дышать.

– Твою мать. – ругается подруга. – Я убью его.

Она порывается вернуться обратно в ресторан, но я не даю, схватив ее за руку.

– Что? – заглядывает мне в глаза, и там столько паники.

Я просто вижу это, Аврора готова разорвать любого, только бы мне стало легче. Утыкаюсь затылком в стену и смотрю в эти карие глаза, полные беспокойства. Я концентрируюсь на ней. Хватаюсь за нее.

– Скажи мне, Эва. Скажи, что мне делать? Это же паническая атака, да? Она? – тараторит подруга.

Я слегка киваю, пытаясь втянуть воздух в легкие.

– Что делать? Скорую? Ингалятор? Черт, почему ты никогда при мне так не стрессовала, тогда я бы знала, что с тобой делать.

У нее глаза цвета коры. Я вдруг вспоминаю момент, когда впервые увидела ее. Оне не переставала говорить. Бегала по сцене со шваброй и все говорила, говорила. Это приносило какое-то странное спокойствие. Как медитация. Только позже я узнала, что она всегда очень много говорит, когда по-настоящему волнуется или нервничает. Позже Аврора призналась мне, что хотела произвести на меня впечатление. У нее не было друзей, а Роза описала меня как очень талантливую, умную и классную девочку. Вот такой и была наша первая встреча. Я молчала, боясь, что не понравлюсь ей. А она не могла перестать говорить, потому что хотела произвести на меня хорошее впечатление.

– Ты же не умираешь? Нет? От этого ведь не умирают? Или умирают? Что надо делать? Дышать. – делает вдох носом. – Тужиться?

Из меня вырывается смех, и я резко вдыхаю. Делаю глубокий вдох всей грудью.

– Боже. – она прислоняется к стене рядом со мной. – Ты меня до чертиков напугала.

– Тужиться? – мои плечи начинают дрожать от смеха.

– Да иди ты. – достает сигарету и тут же прикуривает. – У меня чуть инфаркт не случился.

Прикрываю глаза и втягиваю носом влажный воздух, насыщенный ароматом дождя.

– Идем. – Рори вдруг отталкивается от стены и схватив меня под руку, начинает идти вниз по улице, в другую сторону от своей машины.

– Куда?

– Мне срочно нужна доза сладкого. – бросает она, втягивая дым.

А еще Томас Ренар должен выйти из ресторана. Моя заботливая подруга не хочет снова сталкивать меня с ним, особенно не выяснив, что произошло. Такая уж Рори.

Она толкает ближайшую дверь в кондитерскую и усаживает меня за стол у окна. Моя рука все еще сжимает этот чертов документ. Я разгибаю палец за пальцем, пока он не падает на стол.

Чего мне будет стоить отказ сотрудничать с Томасом?

В Нью-Йорке репутация всех с фамилией Уоллис должна была быть идеальной. Папарацци вылавливали любой промах. Публиковали сплетни и раздували даже незначительные события до уровня скандала. Мой дедушка со стороны отца был политиком. Те годы, когда он баллотировался, были ужасными. По-настоящему ужасными. Когда он умер…я обрадовалась. А потом тут же возненавидела себя за эти мысли.

Моя семья не терпит скандалы. Она их контролирует. Так было всю мою жизнь. Меня спасало только то, что я была невидимой. Старалась быть таковой. Но если сейчас весь мир узнает о том, что я Эден, мои родители не станут держаться в стороне. Да о чем я? Они даже узнав о моей помолвке, не смогли остаться в стороне, хотя до этого мы годами не общались. И все это просто потому что об этом узнали. Выйди я за кого-то втайне, роди я хоть целую армию детишек, моим родителями было бы плевать. Пока обо мне не пишут в прессе. Пока обо мне не говорят. Я в безопасности.

– Что произошло? – вырывает меня из собственных мыслей голос Рори. – Что он сказал?

– Он знает, что я Эден. – произношу ровным бесцветным голосом.

– Допустим, это не новая информация. – кивает она, сложив руки на столе между нами. – Но чего он хотел от тебя как от Эден?

К нам подходит официантка.

– Черный кофе, мятный чай. – тут же заказывает Рори. – А еще шоколадный круассан, пожалуйста.

Она переводит на меня вопросительный взгляд, и я отрицательно качаю головой.

– Я не голодна.

– Круассан это не еда, а наслаждение. – подмигивает подруга, и мне удается улыбнуться. Официантка уходит, и Рори снова устремляет на меня свои карие глаза.

– Выкладывай.

Мой взгляд невольно падает на бумаги на столе.

– Он хочет сотрудничать. Устроить что-то вроде шоу. Коллекцию платьев с моими картинами.

Я протягиваю ей документ, она с недоверием открывает первую страницу.

– Так. – настороженно произносит она. – Пока все не так страшно. Верно?

Я хмурюсь.

– Томас собирается раскрыть мою личность в процессе.

Губы Авроры приоткрываются, и она снова их смыкает, откладывая документы в сторону.

– Я так понимаю, ты отказалась?

– Конечно отказалась. – придвинувшись ближе, понижаю голос. – Но что если он все равно надавит на меня? Раскроет мою личность публике? Этот человек способен на многое, когда дело касается бизнеса. – выдыхаю, откидываясь на спинку стула. – И звучал он так, словно не примет отказа, словно у меня нет выбора.

– Эй, чтобы он не предпринял, мы справимся. Да и кто поверит ему? В том смысле, что это твое слово против его. Вряд ли у него есть весомые доказательства связи тебя с Эден.

– Ему не нужны доказательства. Разве ты не понимаешь? Стоит такому человеку, как он, просто намекнуть, и все остальные подхватят, начнут копаться там, где не следует.

– Знаю. – соглашается Аврора. – Но пока рано паниковать, еще ничего не случилось.

Две чашки опускаются перед нами, и официантка снова растворяется в зале.

– Давай я изучу этот документ. – предлагает Рори. – И дам тебе знать, что там, чтобы ты смогла рассмотреть все варианты…

– Подожди, ты хочешь, чтобы я приняла это предложение?

Она выдыхает и молча делает глоток кофе. Официантка возвращается с круассаном. Мы обе благодарим ее.

– На данный момент я ничего не хочу. – спокойно говорит Рори. – Сначала мне нужно все хорошенько изучить, но…

– Но? – выпаливаю, широко распахнув глаза.

– Но нельзя выбрасывать такую возможность в урну просто из страха, Эва.

– Страха? О чем ты? Дело не в…

Она с треском опускает чашку на стол, заставляя меня замолчать.

– Давай на чистоту, ты отказалась не из-за того, что именно Томас предложил тебе сотрудничество. Неважно, кто. Твой ответ все равно был бы отрицательный, потому что ты боишься открыться этому миру. Нет. Даже не так. Ты боишься, что тебя не примут или еще хуже, осудят.

Удар прямо по лицу. Эти слова ощущаются как удар. Рори ни разу не высказывалась насчет моей социофобии. Не в таком ключе. Она всегда будто бы игнорировала ее. Наверное, поэтому мы и сблизились, она никогда не ходила вокруг меня на цыпочках, но сейчас…

– Да, боюсь. – киваю, сложив руки на груди. – Потому что у меня социофобия, и ты прекрасно это знаешь.

– Да ну? – она склонят голову набок и широко улыбается. – Оглянись.

Мои брови сходятся на переносице, но взгляд все же против воли проходится по залу. Пожилая пара сидит за стойкой. Компания молодых людей в углу зала, еще несколько в кабинках у противоположной стены. Можно сказать, это небольшое помещение слегка переполнено.

– Что ты хочешь, чтобы я увидела? – раздраженно спрашиваю я.

– Когда мы с тобой в последний раз вот так вот сидели в многолюдном месте?

Мой рот тут же открывается, чтобы ответить, но мозг не выдает ни одно воспоминание. Там просто чистый лист.

– Правильный ответ никогда. – отвечает за меня Рори. – Я всегда пью кофе у тебя. И еду мы заказываем к тебе.

Это крошечное осознание проникает в каждую клеточку моего тела, наполняет его теплом, вытесняя все тревоги, что роются в моей голове.

Я в пекарне. С подругой. Мы пьем кофе. Как обычные люди. Я пью чай, как обычный человек. В пекарне. С людьми. И я даже не заметила этого.

– Так что перестань использовать свою болезнь в качестве оправдания. – улыбается Аврора и делает глоток кофе. – Я больше на это не поведусь.

– Нет ничего плохого в анонимности. – бурчу я в ответ. – Бэнкси тоже художник без лица.

Поверить не могу, что сравнила себя с Бэнкси прямо как Ренар.

Рори фыркает:

– Бэнкси буквально нарушал закон своим искусством. У него есть причина скрывать. У тебя ее нет.

Обхватываю чашку руками и делаю глоток мятного чая.

– Он что-то сделал Роше. – тихо говорю я. – Томас что-то сделал. Не знаю, что, но уверена, он нашел способ им навредить.

– И что? – невозмутимо выгибает брови Рори. – Тебя это уже не касается. Твой договор с ними заканчивается на этой неделе. Ты им больше ничего не должна, как и они тебе.

– Это важно для Элиота. И Клода.

– Ага. – усмехается она. – И Клода.

Прикрываю свою улыбку чашкой.

Я твой Эва. Только твой.

Возможно, я придаю этим словам слишком много смысла, но я просто не могу ничего с этим поделать.

– Что-то произошло между вами в Ницце. Я права?

Мои щеки вспыхивают при одном только воспоминании о его руках, его языке, о нем. Я проиграла по всем фронтам. Сильно проиграла.

– Я права. – продолжает подруга с широкой улыбкой на губах. – Между вами что-то было. Колись давай. В подробностях, пожалуйста. – она прикладывает руку к груди, изображая рыдания. – Неужели я дожила до этого дня? Эва наконец может поделиться грязными подробностями своей личной жизни?У нее есть личная жизнь?

– Никаких подробностей не будет.

– А что будет? Или точнее, что было? – многозначительно играет бровями.

Пожимаю плечами:

– Мы провели ночь вместе.

– Давай уточним. Провели ночь значит?..

– Секс. Да, Аврора. Господи. – шепчу я, оглядываясь. – У нас был секс.

Ее плечи подрагивают от смеха, и она делает еще глоток кофе.

– И что это значит для вас?

– Без понятия. – качаю головой.

– Вы не поговорили?

– Нет.

Я пыталась разбудить его утром, но легче сдвинуть гору, чем поднять Элиота Бастьена. Рори купила билет обратно на самый ближайший рейс, и у меня был только час на то, чтобы собраться и доехать до аэропорта. Так что времени для разговоров не было совсем, а единственным с кем я столкнулась внизу был Клод. Но и ему я толком не успела ничего сказать. По правде говоря, моя голова вообще в тот момент была не на месте. Все еще не на месте. Наверное, даже больше чем утром.

– Да и он ни разу не говорил, что думает обо мне как о девушке.

– Малышка, его член вчера побывал в твоей вагине. Конечно он думает о тебе, как о девушке.

– Я не об этом.

– Знаю, прости. Просто все еще не могу поверить, что ты наконец пустила парня в свою кровать.

– Мы заключили пари. – слышу свой отстраненный голос. – Кто первый влюбится, проиграл.

Она медленно кивает без каких-либо эмоций в голосе.

– И ты, очевидно, проиграла. – заключает, склонив голову набок.

Я вздыхаю.

– Не хочу, чтобы он об этом узнал.

Не после того, как его расстроили новости о помолвке Селин. Чем вообще была для него вчерашняя ночь?

– Боишься, что он тебя отвергнет?

– Не боюсь. Я знаю, что он меня отвергнет. У него явно все еще остались чувства к Селин. Да и к тому же, вся эти наши отношения были построены на игре. И у нее есть срок годности. Я это знаю, и Элиот тоже. Мы оба знаем, что настал конец. Вчера он сказал, что хочет меня. Ни слова о том, что я ему нравлюсь или о том, что он хочет, чтобы я была частью его жизни. Ни слова о том, что будет дальше. Я весь день…у него был весь день. Я была рядом.

Не уходи, потому я не стану тебя останавливать.

Я осталась. Я держала его за руку. Я была рядом.

Кто хочет уйти, все равно уйдет.

Я не хочу ходить, но он не дает мне причины остаться. Он…он даже не позвонил мне, чтобы узнать, в порядке ли все. Я ведь уехала второпях после такой ночи. У него должны были появиться хоть какие-то вопросы.

– Ого, смотрю, ты уже все решила. – Рори откидывается на спинку своего стула.

– Я… – отвожу взгляд и смотрю в окно на улицу.

– Ты даже не дала ему шанса тебя отшить.

– Вот именно. – перевожу глаза на подругу. – Аврора, он с самого начала предупреждал меня. Говорил, что влюблюсь, что захочу большего. Говорил, что не может подарить мне ничего кроме оргазмов. Он не просит меня быть с ним. Даже не намекает на то, что я ему небезразлична, понимаешь? Все наши разговоры крутились только вокруг секса и того, что он считает меня лучше, чем я сама себе кажусь. Но это вовсе не значит, что Элиот хотя бы немного влюблен. Не значит, что он готов к отношениям. И я…

Хватаю ртом воздух, замирая на последних словах.

– Знаю, что если останусь. – тихо произношу. – Если останусь с ним сейчас на его условиях, которые ровным счетом ничего не гарантируют, я не смогу уйти. Я привяжусь еще сильнее. И это будет больно, потому что со временем я начну требовать то, что он не готов мне дать. Начну упрекать его за то, что он не делает того, на что изначально не соглашался.

А он никогда не делает того, чего не хочет. Думаю, это работает и в обратную сторону. Думаю, Элиот Бастьен всегда делает только то, что хочет на самом деле.

– Разве мужчина, который знает, чего хочет, будет вести себя так? – спрашиваю, но скорее просто в воздух. – В нем что-то сломалось, Рори. После того самого дня что-то точно сломалось. Или же он всегда был таким, не знаю.

– Того самого дня? – ее брови сходятся на переносице.

Киваю и начинаю вертеть в руках чашку.

– В школе Элиот всегда светился, как солнце. Будто в его жизни вообще не бывает пасмурных дней. Мне не верилось, что существуют такие счастливые люди как он. Серьезно. – при воспоминании об Элиоте подростке у меня на губах появляется улыбка. – Он всегда улыбался. Это завораживало, и я думала, вау, значит, это возможно. Быть таким счастливым. Если у него получилось, значит, и у меня получится.

Делаю глоток чая и продолжаю, погружаясь в прошлое.

– Но потом что-то произошло. Он вдруг исчез на месяц. Потом вернулся и что-то в нем будто бы сломалось.

– Он больше не улыбался?

– Как раз наоборот. Элиот стал еще больше шутить, больше смеяться. Думаю, тогда он впервые научился притворяться.

Аврора отодвигает чашку с пустой тарелкой, где еще минуту назад был круассан, и придвигается ближе.

– С чего ты решила, что он притворялся?

– Я увидела, как он чувствует себя на самом деле. В тот самый день. У меня было тайное место в школе. Своего рода убежище, куда я сбегала подышать. Крыша. В тот день я была там не одна. Элиот пришел туда первым. Он стоял там у самого края и смотрел вниз. А потом внезапно развернулся, опустился на землю и начал плакать. Пытался вытереть слезы, но они не останавливались, так что он просто замер и позволил им литься. А знаешь, что сделала я?

– Вряд ли подошла к нему.

– Я достала альбом и начала рисовать. Его портрет. Он стал моим первым портретом.

– Ты мне об этом не рассказывала.

– Я об этом и не помнила. Во всяком случае, пока не встретилась с ним снова.

– Как выглядел тот портрет?

А вот это мне никогда не забыть.

– Его лицо улыбалось, а ниже, в груди еще одно плакало. Там же рядом были цветы, нечто прекрасное, оно перекрывало слезы. Мне хотелось добавить что-то еще, какое-то послание. Поэтому я написала одну фразу – «Просто дыши».

– Надеюсь, ты отдала ему этот рисунок?

– Вроде как.

– Что это значит?

– Я сунула его ему в шкафчик. Не знаю, нашел ли он его после. В любом случае, это уже не имеет значения. Наша история заканчивается здесь.

Аврора смотрит на меня так, словно раздумывает ударить или обнять меня.

– Я скажу это только раз. – начинает она. – Всего раз и не больше.

Черт, что-то мне подсказывает, что следующие слова мне не понравятся. Крепко удерживая мой взгляд своим, Аврора четко произносит каждое слово.

– Эва, ты пожалеешь, если не поговоришь с ним хотя бы еще раз. По-настоящему пожалеешь. Настолько, что потом до конца своих дней будешь спрашивать себя «а что если».

Я морщусь.

– Не буду.

– Будешь. И ты это знаешь. Поэтому давай, доставай телефон. Звони ему.

Рука так и дергается, но я стараюсь не двигаться. Рори продолжает буравить меня своим напористым взглядом, под которым даже металл может согнуться.

– Больно будет в любом случае. – вдруг говорит она, и эти слова прокручиваются во мне ураганом.

Больно будет любом случае.

Не имеет значения, останусь я и уйду потом или же уйду сейчас без каких-либо объяснений. Я влюбилась. Сильно. И как бы не пыталась защитить свою гордость, в любви ее нет. Не в той, что ощущается правильной.

– И он заслуживает как минимум объяснений. – добавляет Аврора. – Разговора начистоту. Что ты уходишь по такой то такой то причине. Что если он не готов к чему-то, то лучше разойтись сейчас и так далее. Почему я вообще это тебе объясняю? Это же ты у нас в терапии…

Ее голос обрывается, потому что я достаю телефон из кармана пиджака. Режим «в самолете» все еще включен. Черт. Я забыла отключить. Как только нажимаю на иконку, и появляется связь, на экране тут же высвечиваются пропущенные звонки. Элиот.

Сердце начинает ускоряться.

– Он мне звонил. – шепчу я.

– Вот видишь. Еще ничего не закончено. – улыбается Аврора.

Но кроме Элиота есть еще несколько пропущенных от Клода.

Я хмурюсь.

– В чем дело? – тут же спрашивает Рори.

– Клод звонил мне несколько раз. И написал сообщение.

Клод: срочно приезжай в компанию.

– Что-то случилось. – поясняю я.

Пульс подскакивает. Томас Ренар. Что если он предупреждал меня именно об этом?

– Мне срочно нужно в компанию.

– Окей, я тебя подвезу.

29 Эва

Створки лифта открываются, и я вхожу в офис, задержав дыхание. Сотрудники стоят на ушах за стеклянной стеной. Среди них Дана Эдвардс мечется из стороны в сторону, разговаривая с кем-то по телефону. Атмосфера паники прошибает насквозь, словно здание вот-вот рухнет, а люди спасаются бегством, кто как может. Черт возьми, случилось что-то действительно ужасное. Слышу, как лифт за моей спиной снова открывается, и оборачиваюсь.

Элиот.

На мгновение он замирает, будто бы совсем не ожидал меня здесь увидеть. Наши глаза встречаются, и в моей голове взрываются картинки прошлой ночи. Такие громкие и яркие, что жар неизбежно приливает к щекам. Открываю рот, чтобы поприветствовать его, но он…Он молча выходит из лифта и небрежно кивнув мне, проходит мимо. Вот так просто.

Что это было?

Почему он?..

Это похоже на удар под дых.

Я весь твой Эва. Только твой.

Но всего на одну ночь, да?

Сжав кулаки, разворачиваюсь на месте и сталкиваюсь взглядом с Даной. Она смотрит на меня так, будто что-то не понимает. Смотрит вслед Элиоту, а потом снова на меня. Даже с такого расстояния я замечаю сожаление в ее глазах и отвожу взгляд, тут же направляюсь вслед за Элиотом в кабинет дизайнеров.

На контрасте с соседним офисом, здесь жизнь будто остановилась. Роб сидит с опущенной головой на диване вместе со Стеллой. Рина и Элис совсем поникшие за столом. А Клод с Селин стоят у окна. Первым нас с Элиотом замечает Клод. Наши с ним взгляды пересекаются, и он почему-то тут же отворачивается.

– В чем дело? – голос Элиота разбивает эту неуютную тишину.

Рина поднимает на нас свои покрасневшие глаза, и я понимаю, что она плакала. Не проронив ни слова, она толкает к нам планшет через весь стол. Элиот ловит его и склоняется над ним, начиная листать страницы. Я подхожу ближе.

– Кто-то слил в сеть всю нашу коллекцию. – поясняет Элис потухшим голосом.

– В смысле кто-то? – резко выплевывает Стелла. – Мы знаем кто.

– Стелла. – обрывает ее Клод.

Селин подходит к Элиоту, полностью игнорируя меня.

– Нам придется снять Роше с недели моды. Уже сейчас наш дизайн дублируется и выставляется на рынке…

Элиот выпрямляется без единой эмоции на лице. Его челюсти сжимаются, дыхание прерывистое. Он зол. Я бы тоже злилась. Если бы мои работы украли, я бы была вне себя, я бы…забилась в угол на недели и не выходила оттуда. Вот, чтобы я сделала. Ничего. Потому что я не борец. Но все эти талантливые люди, да. Они уже больше месяца сражаются за Роше, пытаясь удержать его на плаву, и сейчас, кажется, будто они сдаются. Томас Ренар действительно добился своего. В этом году Роше не попасть в синдикат. А если просочится слух о том, что утечка произошла изнутри, подорвется имидж модного дома, а вместе с ним и доверие клиентов.

Поднимаю глаза к Клоду. Его собственная компания пострадает из-за этого. Он может потерять все, над чем так долго работал. Все, что сделал для того, чтобы обрести независимость от своей семьи.

Мои внутренности скручивает в отвратительный узел. Компания и правда идет ко дну. Прямо как и обещал Ренар. Но что если есть шанс ее спасти? Мысли начинают вращаться в голове точно в калейдоскопе. Пусть Роше и не попадет в синдикат, но компания все еще может удержаться на плаву. Нужно только одна успешная коллекция. Капсульная. Коллаборация. С кем-то вроде Эден.

Мне только нужно…только нужно раскрыть свою личность. Мне нужно…

– Кто мог это сделать? – произносит Элиот сквозь зубы, и в воздухе повисает почти удушающая тишина. Словно кто-то разом выкачал весь кислород.

Отчего-то все присутствующие переглядываются. А следом в меня вонзаются осуждающие взгляды. Ни один. Ни два. Селин. Клод. Рина. Элис. Они все смотрят на меня так, словно…

– А это ты лучше спроси у своей невесты. – выплевывает Стелла и подлетает к столу, хватая планшет. – Сегодня утром это пришло всем на корпоративную почту.

Она сует планшет Элиоту в руки. Стоит мне только взглянуть на фото, как все внутри обрывается. На этих снимках я. С Томасом Ренаром в ресторане. Он сидит напротив, улыбаясь во все зубы. Следом открывается еще один кадр, где мы с ним пожимаем друг другу руки. Словно заключили сделку. Словно уже сотрудничаем.

Рефлекторно делаю шаг назад. Пытаюсь открыть рот, чтобы возразить, опровергнуть, но ничего не выходит. Буквы не складываются в слова, а слова в предложения. Я просто застываю на месте под гнетом этих взглядов. Они не спрашивают, виновата ли я. Не спрашивают, что именно на этих снимках. Они обвиняют. Потому что я никто. Никто. Я никогда не была частью их группы. Появилась здесь временно и собиралась уйти в скором времени. Они никогда и не принимали меня. Верно? Ничего не изменилось. Я все еще чужая. Чужая везде.

Сегодня ты на коне, а завтра тебя выбрасывают на обочину.

Меня не просто выбросили на обочину. Меня толкнули в канаву с грязью. Я чувствую эту мерзость на своей кожей. Она прилипает ко мне, подступает к горлу, и мое дыхание перехватывает.

Нахожу взглядом Клода. Он отворачивается к окну, ничего не сказав. Почему он молчит? Он поверил? Он тоже?

А Элиот?

Он медленно опускает планшет на стол и поворачивается ко мне. На лице непроницаемая маска.

Нет. Только не он.

– Я ошиблась, когда назвала тебя мышью. – слышу я голос Стеллы и вздрагиваю. – Ты не мышь, а самая настоящая крыса.

– Заткнись. – резко бросает Элиот, стиснув кулаки.

Стелла широко распахивает глаза от удивления и собирается что-то добавить, но Элиот уже хватает меня за руку и выводит из кабинета.

Мы снова оказываемся здесь. В каморке, где все и началось. Где он попросил меня стать его фальшивой невестой. Его убежище. Мое убежище. Прислоняюсь спиной к двери и на мгновение прикрываю глаза. Насильно запихиваю кислород в легкие.

Вдох носом. Выдох ртом.

Где-то за окном раздается гром, а следом первые капли ударяют в окно.

– Что все это значит? – слышу его голос и открываю глаза, чтобы убедиться.

Это не могло быть обвинение в его голосе. Не могло.

Смотрю ему прямо в глаза, а там только боль. Только гнев. Обида.

– Почему ты молчишь? – почти срывается на крик. – Объясни, что все это значит?

Нет. Не может быть. Только не он. Неужели он поверил? Неужели он даже немного не узнал меня? Неужели из всех людей именно он требует от меня объяснений?

Я чувствую это. Чувствую, как легкие сжимаются. Чувствую, как сжимаюсь сама. Чувствую это знакомое ощущения, желание раствориться, исчезнуть. Потому что меня снова отвергают, снова осуждают, снова презирают.

– Зачем ты с ним встречалась? – продолжает он, и каждое слово вонзается прямо под ребра. – Какие у тебя могут быть дела с Томасом Ренаром, твою мать? Что вас связывает? Говори!

Я вздрагиваю. На глаза наворачиваются слезы.

– Ты… – и снова этот тихий голос. – Ты думаешь, я это сделала.

Он запускает руки в волосы, потом трет лицо руками, будто бы пытаясь стереть все, что только что произошло, а может даже больше.

– Я не знаю, что думать, Эва. – с отчаянием произносит он.

Дождь за его спиной превращается в ливень. И в голове взрываются воспоминания. То, как мы лежали на мокрой траве. То, как он обнимал меня в душе, чтобы мы могли оба согреться.

Мои ладони начинают дрожать, и я прячу их за спиной. Сглотнув ком в горле, заставляю голос звучать тверже, безразличней.

– Ты веришь в то, что я могла заключить сделку с Томасом или нет?

Он избегает мой взгляд.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Ну, не знаю. – быстро смахиваю скатывающуюся слезу. – Например, «Я верю тебе», «Я знаю, ты не могла этого сделать» или может, «Чтобы ни случилось, мы справимся».

Он усмехается, недоверчиво качая головой.

– И в качестве кого я должен это сказать, а? – делает шаг ко мне. – Как твой друг? Любовник? Фиктивный жених? Или парень на одну ночь?

Поверить не могу, что он это говорит. Мне. Серьезно? За кого он меня вообще принимает? Черт, я думала, между нами есть связь. Надеялась, он чувствует то же, что и я. Хотя бы немного. Я надеялась, что тоже что-то для него значу. Но если бы значила. Правда, значила. Мы бы сейчас не стояли здесь. Нет. Потому что он бы заткнул всех и каждого в той комнате. Он бы не сдвинулся с места. Он бы взял меня за руку. Он бы понял, что Томас Ренар главная проблема, а не я.

Неужели мне все это показалось? Все эти его взгляды? Неужели я просто видела то, что хотела видеть?

– Прошлая ночь… – выдавливает он.

– Ничего не значит. – слова вылетают прежде, чем у меня получается их остановить. В груди будто образуется брешь. Трещина. И эта трещина становится больше с каждым вдохом, пока я смотрю в эти зеленые глаза.

– Просто секс. – ровным голосом произношу я. – Правильно?

Скажи нет. Скажи, пожалуйста, Элиот, отрицай.

Но он не говорит этого. Только усмехается с этой фальшивой улыбкой на губах.

– Разумеется. – кивает. – Просто секс. И очевидно на этом наша игра заканчивается. Я больше тебе не нужен.

– Не нужен.

– Тогда уходи. – резко бросает он, стиснув кулаки. – Просто уходи.

Что-то внутри меня ломается. И я понимаю, что это мое сердце. Вот, каково это, когда его разбивают. Оно словно становится лишним органом внутри. Оно мешает. Мешает дышать. Мешает думать. Мешает жить. Оно приносит боль.

Я разворачиваюсь и распахиваю дверь, но в последний момент замираю.

Уже проиграла, Уоллис?

Пока нет. А ты?

А ты хочешь, чтобы я проиграл?

А ты хочешь, чтобы я хотела, чтобы ты проиграл?

Ты достойный соперник.

Достойный того, чтобы проиграть?

Определенно.

Я достойна того, чтобы меня любили. Достойна того, чтобы меня выбирали. Достойна.

Больно будет в любом случае.

Медленно закрываю дверь, чувствуя взгляд на себе.

Ты пожалеешь, если не поговоришь с ним хотя бы еще раз. По-настоящему пожалеешь.

А Элиот достоин объяснений.

Поэтому смахнув еще одну слезу, снова поворачиваюсь к нему. Уверенно встречаю его взгляд своим. Элиот сбит с толку. Он не понимает, почему я все еще здесь, ведь он прогнал меня. Он не понимает, почему я осталась.

– Ты настолько боишься, да? – бросаю я, и мне не удается скрыть обвинения в голосе. – Боишься проиграть. Но еще больше боишься, что проиграю я.

Делаю шаг к нему. С его лица исчезают все краски, все цвета, все эмоции. Он просто смотрит на меня этим пустым взглядом, пока я продолжаю наступать.

– Ты настолько боишься, что кто-то увидит тебя настоящего, что предпочитаешь делать больно первым. Предпочитаешь оттолкнуть сам, пока не оттолкнули тебя. – еще шаг вперед. – Ты в ужасе от того, что кто-то вдруг узнает, что на самом деле ты просто ничтожество, которое не заслуживает, чтобы его любили, верно? Боишься, что если вдруг перестанешь улыбаться, все увидят то уничижительное дерьмо, в котором ты плаваешь ежедневно.

Что-то в его взгляде ломается, и я замечаю подтверждения своим словам.

– Ты не понимаешь, о чем… – произносит он хриплым голосом, и я встаю к нему вплотную ни на секунду не отводя взгляд.

– Нет. Я знаю. – потому что сама плавала в том же дерьме многие годы.

Просто я не пыталась улыбаться. Не пыталась никого отталкивать. Я пыталась избавиться от себя.

– Потому что я вижу тебя, Элиот. – по щеке скатывается еще одна слеза. – И сейчас я ухожу, потому что действительно хочу этого. Потому что знаю, что ты не станешь останавливаешь. И потому что без тебя мой мир не разрушится. Ты правда не нужен мне для того, чтобы дышать самостоятельно. Я буду в порядке. Ведь я не боюсь признаться себе. Не боюсь признаться тебе. Я проиграла.

Элиот вздрагивает от этих слов, словно я дала ему пощечину.

– Я проиграла, но я буду в порядке.

На этих словах я разворачиваюсь и вылетаю из каморки. Ноги едва передвигаются по коридору, но я продолжаю идти. И как и ожидала, меня никто не останавливает. Никто не бежит за мной. Никто не пытается все исправить.

Останавливаюсь напротив офиса дизайнеров и тянусь в карман пиджака, чтобы достать телефон.

Набираю номер, прикладываю телефон к уху и продолжаю идти к выходу.

– Эва? – начинает тараторить подруга. – Все в порядке? Что там случилось? Мне вернуться?

– Ты мне нужна. – говорю почти ровным голосом и вызываю лифт.

– Что случилось?

– Кажется, меня обвиняют в корпоративном шпионаже и воровстве.

– Скоро буду.

Убираю телефон. Створки лифта открываются, и я вхожу.

– Эва. – слышу свое имя, и спустя мгновение передо мной возникает Дана Эдвардс.

Выглядит так, будто собиралась что-то мне сказать, но заметив слезы в моих глазах, заметив мой взгляд, она отступает. Последнее, что вижу, прежде чем лифт закрывается, это то, как она разворачивается на пятках и яростно уходит в сторону офисов, взмахнув своими огненными волосами.

Я больше не сдерживаю слезы. Они стекают по щекам, и я даю им волю.

Он был прав. С самого начала. Элиот не мог мне дать то, чего я на самом деле хотела.

Как во сне выхожу на улицу, поток холодного мокрого воздуха бьет в лицо. Я прислоняюсь спиной к каменной стене под навесом и медленно опускаюсь на землю.

Всего слишком много. Слишком много для девушки, которая всю жизнь старалась не выделяться. Обнимаю колени руками и опускаю голову, пытаясь уменьшится. Сжаться.

В песочнице можно стерпеть обзывательства. В школе пережить издевательства. Но столкнуться с подобными во взрослой жизни оказалось в сотню раз труднее. Меня просто сделали козлом отпущения без каких-либо разбирательств. Потому что я та, кто только пришел. Потому что я та, кто намеренно всех избегала, не дала им даже узнать себя. С чего бы им вообще мне верить?

Я позволила им обвинить себя.

Я ждала, что работа в компании сделает меня сильнее.

Ждала, что Элиот поможет преодолеть мою проблему.

Ждала, что у него вдруг проснуться чувства.

Ждала, что на меня вдруг станут смотреть иначе, начнут уважать. Не как Эву Уоллис, наследницу, и не как Эден, а как просто Эву, как человека, который этого заслужил.

Я ждала так много от других людей. Словно жизнь меня так ничему и не научила. Я проиграла. По всем фронтам. Снова. Это темное место, из которого как мне казалось, я смогла выбраться, затягивает обратно. Я будто снова возвращаюсь к старту. Вот, что на самом деле причиняет боль.

Одиночество и ожидания действительно худшее, что может случится с человеком.

Слышу шаги рядом, а затем кто-то опускается на землю рядом со мной. Сердце начинает бешено колотится, и я медленно поднимаю голову, не смея надеяться.

Роб.

Глазам не верю.

Вытираю слезы тыльной стороной ладони и отворачиваюсь к дороге, которую заливает дождем. Краем глаза замечаю, как Роб вытаскивает сигарету из пачки. Из под его черной футболки выглядывают разноцветные татуировки. Он предлагает мне сигарету, и я качаю головой.

Что он здесь делает?

Закурив сигарету, он выдыхает дым, и опускает одну ногу, уперевшись рукой в другую согнутую.

– Я знаю, что ты этого не делала. – просто произносит он, разглядывая стену дождя перед нами.

Из меня вырывается непроизвольный смех. Поверить не могу. Это шутка какая-то, да? Из всех людей именно Роб верит мне?

– Почему ты?.. – качаю головой, разглядывая его. – Почему?

– Потому что те, кто умеет создавать, знают этому цену. – снова затягивается сигаретой.

Легкие наполняет табачный дым, и как ни странно это успокаивает. Меня больше не пробивает дрожь.

– Знаешь, кто не умеет создавать? – спрашивает парень, все еще не смотря в мою сторону.

Я ничего не говорю, просто смотрю на него. На эти темные кудрявые волосы. На квадратную челюсть и полные губы.

– Стелла. – произносит он этими губами так тихо, что я едва улавливаю сквозь весь этот шум вокруг.

– Думаешь, это она?..

– Не знаю. – качает головой, стряхивая пепел на землю между нами. – Но не удивился бы.

Мне казалось, они были парой. И то, с какой болью в голосе он произносит то, что произносит, заставляет меня сказать:

– Ты…ты любишь ее?

Он выдыхает дым и не колеблется, когда отвечает.

– Настолько, что был готов простить многое. – делает паузу вдыхая дым. – Очень многое.

Утыкаюсь затылком в стену.

– Где вообще эта грань? – спрашиваю скорее просто в воздух, чем Роба. – Грань, через которую ты не сможешь переступить? Не сможешь простить?

Чувствую щекой взгляд на себе и поворачиваю голову. Черные глаза с длинными ресницами смотрят на меня в упор. Открыто. Так, как когда-то на меня смотрел Элиот. Пока я не попыталась влезть ему под кожу.

– Хм, думаю любые отношения это весы. – говорит Роб.

– Весы?

Кивает и снова делает затяжку.

– Весы с плохим и хорошим. Если в какой-то момент понимаешь, что плохого так много, что хорошего недостаточно, уходи.

– Значит, шанс есть, пока хорошего больше?

– Зависит от того, насколько все плохо в моменте. – выдыхает он так, будто знает, о чем говорит. – Есть такие поступки, которые навсегда останутся на весах, и ничто хорошее не сможет их перевесить.

На этих словах он тушит сигарету о землю между нами. Поднимается на ноги и уходит. Я замираю. Застываю в этой реальности, до боли желая уйти в другую. Я вижу, как останавливается машина. Вижу Аврору. Чувствую, как она поднимает меня. Говорит что-то. Говорит, что разберется. Говорит, чтобы я ехала домой.

Меня сажают в такси.

Я еду и смотрю. Слышу. Но не…не чувствую. Все эмоции, они скрутились в ком где-то глубоко во мне. Все вокруг как будто бы замедляется. Я не чувствую холода от дождя, когда иду под ним и поднимаюсь к себе в квартиру. Не чувствую своих конечностей, когда стаскиваю с себя мокрый пиджак.

Я стою, не зная, что делать.

Ком внутри оживает. Шевелится.

Эва Уо..Уоллис? Поверить не могу, что не узнал тебя сразу.

Воспоминания врезаются в меня, едва не сбивают с ног. И я не понимаю, как подхожу к холсту. Тому самому, который так и не смогла закончить. С портретом Элиота в стиле Эден. Я так и не смогла закончить его, но теперь я бросаю его на пол. Беру краски с кистями и швыряю их рядом. Черный, красный, желтый. Я опускаюсь на колени. Кисть хаотично дергается по холсту, описывая линии, круги.

Ты улыбаешься, а твои глаза нет.

Глаза начинают приобретать очертания.

Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью.

В его груди появляются черные пятна, смешанные с грязным красным цветом.

Не уходи, потому что я не стану останавливать.

Выдавливаю желтую краску прямо в ладонь и делаю ее яркой. Потом наношу на холст прямо пальцами. Изображаю цветы. Ромашки. Желтая сердцевина. Белые лепестки.

Не жди, что принц спасет тебя, потому что жизнь не сказка. А я далеко не принц.

Ты будешь в порядке, Эва Уоллис. Ты не сможешь вновь стать незаметной. Потому что я заметил тебя. Он берет мою руку в свою и ведет через толпу.

Дыши, просто дыши. Вдохни поглубже. Не забывай дышать.

Ромашки символизирует искренность, доброту, легкость. Любовь.

Ты такая красивая. Красивая в одежде. Красивая без. Красивая, когда злишься. Красивая, когда смущаешься. Такая красивая, что иногда мне больно смотреть.

Ромашки вырываются из его груди. Кривые. Неидеальные. Где-то грубые. А где-то прекрасные. Потому что вот такой он внутри. Такая его любовь. Ко всему. Ко всем. Он не умеет ее отдавать, не умеет принимать. И я не понаслышке знаю, что все, кто не получал эту любовь в детстве, поступают так же. Все, к кому никогда не проявляли тепло, не умеют правильно дарить его другим.

Не знаю, сколько проходит времени, но я хватаю еще один холст и снова опускаюсь на пол. Линии появляются снова.

Мы оба на это согласились, а значит, не только я могу захотеть большего. Посмотри мне в глаза и скажи, что не боишься этого. Танго танцуют двое, Элиот.

Синий, черный, серебряный, индиго. Мой собственный портрет.

Хорошо, пусть будет по твоему, Уоллис. Давай станцуем.

Дождь продолжает бить в окна, и постепенно вокруг меня опускается тьма. Но мне не нужен свет. Никогда не был нужен. Слышу, как где-то далеко звонит телефон, но продолжаю наносить мазки.

Икар, однажды подлетел слишком близко к солнцу и спалил свои крылья.

Кто влюбится первым, проиграл.

Правила?

Никаких правил.

Взрыв в груди перерастает в подтеки. Кладу холст вплотную с портретом Элиота и разливаю между ними красную, желтую и синюю краски. Внизу. В том месте, где грудные клетки. Где должны быть сердца. Теперь они связаны. Боль одного перетекает в другого, боль первого вызывает боль второго.

Ты пожалеешь.

Чего ты боишься?

Если переступим эту черту, обратной дороги не будет.

Вся штука в том, что ни один из нас не был фениксом в этой истории.

Я беру портрет и пишу название на обратной стороне. Потом делаю то же самое со своим портретом. А затем беру еще один пустой холст самого большого размера и снова изображаю нас с ним, но на этот раз мы смотрим друг на друга. Мужчина и женщина. Внутри него тьма, окутанная светом, а внутри нее свет, окутанный тьмой. Они не соприкасаются, просто смотрят друг на друга.

Просто я вижу тебя.

Я вижу тебя.

Ромашки пронизывают их, заполняют полотно над головами. Кривые. Уродливые. Увядшие. Не распустившиеся.

Раздается звонок в дверь. Телефон снова оживает. Но я не отрываюсь от холста. Продолжаю насыщать его красками. Продолжаю отдавать ему боль. Продолжаю рассказывать ему свою историю.

Я хочу тебя.

Докажи.

Я не встречал женщины красивей тебя.

Слезы стекают по щекам, срываются с ресниц и смешиваются с краской.

Да, мы оба спалили свои крылья. Мы позволили им гореть. Причем очень давно. Еще до встречи друг с другом. Мы отращиваем крылья и снова позволяем им гореть. Мы оба выбрали быть Икаром, вместо того, чтобы стремиться стать фениксом.

На обратной стороне холста пишу одно короткое слово «любовь».

Я проиграл, детка.

Да, я слышала его слова тогда в машине. Ветер не смог забрать их у меня. И мне не показалось. Он и правда это сказал. Но сказал в надежде, что я не услышу. В этом и есть существенная разница между нами.

Я хочу стать фениксом.

Ставлю эти три картины в ряд у стены и отхожу. Вокруг становится тихо. Не знаю, как давно нахожусь в этой тишине. Не знаю, как давно перестала плакать. Свет медленно проникает сквозь балконную дверь. Не знаю, сколько прошло часов.

Раздается стук в дверь. Иду открывать. И не глядя на гостей, возвращаюсь к картинам. Знаю, что рядом стоят Аврора с тетей. Обе молчат. Бросаю на них взгляд. Тетя обеспокоено смотрит на меня, а Рори с открытым ртом изучает полотна. Это первые картины Эден за долгое время. Впервые за долгое время мне снова причинили боль.

– Я проиграла. – безразличным голосом произношу я и ухожу в спальню.

Забираюсь в кровать, укрываюсь с головой и погружаюсь в сон.

30 Элиот

Капли дождя разбиваются о стекло, внизу почти ничего не видно. Дороги размыты. А люди бегут и бегут. Не могу не думать о том, что Эва находит это глупым – бежать, когда уже промок. Теперь не могу избавиться от этой мысли и я. Так же, как и не получается выкинуть ее из головы.

Я словно застрял в той самой каморке. Снова и снова прокручиваю в голове наш разговор.

Ты в ужасе от того, что кто-то вдруг узнает, что на самом деле ты просто ничтожество, которое не заслуживает, чтобы его любили, верно? Я знаю. Потому что я вижу тебя, Элиот.

Эти ее голубые глаза. В них стояли слезы. Там было столько понимания. Столько боли. Ее собственной. А потом она ушла. Ушла, потому что в тот момент действительно этого хотела. Потому что я оттолкнул ее.

Я проиграла, но я буду в порядке.

Обычно, когда один проигрывает, это значит, что второй выигрывает. Жаль, что в этой игре не бывает победителей. Я бы с радостью отдал ей победу. Отдал бы, чтобы снова увидеть ее улыбку. Отдал бы, если б знал, что это сделает ее счастливой.

Я стоял и стоял в той каморке, пока дверь снова не распахнулась. Дана влетела ураганом.

– Почему ты отпустил ее? – спросила она, взмахнув волосами, указывая в ту сторону, куда ушла Эва. – Ты хоть понимаешь, что сделал, Элиот?

Ее голос повысился, но стоило нашим глазам встретится, как она тут же отступила.

– Ладно. Поговорим позже. – сказала она и вылетела из кабинета.

Я последовал за ней, но замер в коридоре. Моя подруга ворвалась в кабинет дизайнеров, с такой силой открыв дверь, что та задрожала.

– Какого черта вы ей сказали? – ей требовались ответы. – Обвинили ее, не имея веских доказательств?

Казалось, ее голос прокатился по всему офису, потому что из кабинетов начали высовывать головы.

– У нас есть фотографии. – бросила ей Стелла. – Она встретилась с Ренаром и надо же сразу после их встречи наши модели начали копировать.

– И все? – засмеялась Дана. – Это ровном счетом ничего не значит. Зачем ей было это делать? Разве это не Клод привел ее в компанию?

Тихо, так, что я едва разобрал, Рина ответила:

– Деньги сильный мотиватор в любом деле.

Дана снова рассмеялась взмахнув руками.

– Да бросьте. Всем в этой комнате известна фамилия Уоллис. Деньги это последнее, в чем нуждается Эва.

– Хватит. – рявкнула Селин, сложив руки на груди. – Ты здесь, чтобы разгребать дерьмо вместе с нашими юристами. Мы твои клиенты, а не Эва. Поэтому будь добра, займись делом.

Я не слышал, что ответила подруга, потому что в мою сторону по коридору направлялся шторм. Ураган пятой категории. Аврора Мерсье. В этих высоченных сапогах она была почти с меня ростом. Некогда прямые волосы намокли от дождя и теперь завивались у лица. Она сжимала и разжимала кулаки, не сводя с меня глаз. Прошла мимо кабинета с дизайнерами и приближалась ко мне. Я не сдвинулся с места. Ни когда она замахнулась. Ни когда ударила меня кулаком в челюсть. А потом еще. И еще. Раздались крики.

– Ублюдок. – рычала Аврора, нанося мне удары один за одним. – Я разве не говорила, что надеру тебе зад, если обидишь ее?

Она била как человек, который знает, как это делать. Как человек, которому ни раз приходилось это делать. Во рту расцвел металический привкус, но я продолжал принимать удары. Лицо, ребра.

Ничтожество. Жалкое ничтожество.

– Эй. – на периферии мелькнул красный цвет. – Какого хрена ты творишь?

Дана встала между нами, оттолкнув Аврору.

– Не вмешивайся. – говорим мы с ней в унисон.

– Остынь. – тихо пригрозила подруга. – Кем бы ты ни была, я не позволю избивать его на глазах у всех.

Аврора не слышала, она бросилась вперед, но не успела сделать и шаг. За ее спиной появился Клод и схватил ее за талию, оттащив.

– Отпусти меня. – прорычала она, и тот тут же поставил ее на землю.

Селин подошла к ней.

– Кто ты такая?

Аврора поправила свое облегающее черное платье и вскинула голову.

– Аврора Мерсье. – представилась она так, словно всем в этой компании должно быть известно ее имя.

– Владелица галереи? – нахмурился Клод, и она смерила его холодным взглядом.

– Адвокат Эвы Уоллис. У меня много талантов. – осмотрев помещение вокруг себя, она уставилась на Селин. – И когда я закончу, от Роше останутся только буквы в старых журналах. Готовьтесь к суду.

– Не стоит вмешивать сюда Ричарда Уоллиса. – ответила ей Селин с пренебрежением. – Иначе придется вмешаться и моему отцу. Семья де Шар не останется в стороне…

Селин решила, что Рори одна из людей Ричарда Уоллиса?

Окровавленные кулаки Авроры сжались, и она сделала угрожающий шаг к Селин.

– Ричарда Уоллиса связывает с Эвой только общее ДНК. Нет. – она встала к ней вплотную. – Вы будете иметь дело только со мной. Но если тебе нужен твой папочка, чтобы разобраться с твоим же дерьмом, я не против. Зови его. С радостью с ним пообщаюсь.

На этих словах она развернулась и задев плечом Клода направилась к выходу. Все смотрели ей вслед, потому что ее присутствие действительно напоминало ураган. Я вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони.

– Вау. – присвистнула Дана и повернулась к Селин. – Мой контракт истекает через неделю. Я займусь делом. Но вряд ли у вас хватит средств, чтобы продлить договор позже…

В небе гремит гром, и я возвращаюсь в реальность. Снова. Вот так две женщины, одна из которых даже толком не знает Эву, бросились защищать ее. А я не смог. Не смог даже пойти за ней.

Стискиваю бутылку виски в руках. Она еще полная. До сих пор. А я стою здесь уже пару часов. Наверное не стоит мне сегодня пить. Я сам не свой, когда напиваюсь. Отхожу от окна, ставлю виски на стол и сажусь на диван, уставившись на черно-белые снимки. На всех она. Интересно, насколько сильно она меня ненавидит? Сильнее, чем я ненавижу сам себя? Вряд ли. Эва не способна на подобную ненависть. Нет. Она слишком добра. Слишком хороша.

Раздается звонок в дверь. И еще один. И еще. Опять Дана. Когда она уже поймет, что меня здесь нет? Продолжаю просматривать фотографии в тысячный раз. Они и правда хороши. В них есть жизнь. Есть Эва. Они хороши из-за нее. Потому что она прекрасна. Настолько, что мне больно смотреть. Поэтому не могу остановиться. Это моя личная форма пытки. Смотреть на девушку, которая мне небезразлична, которой небезразличен я, и знать, что все разрушил, знать, что она никогда не будет моей.

Вот настолько я ничтожен.

Становится тихо. Слишком тихо. Слышу, как кто-то вставляет ключи в замок. Какого хрена? Быстро складываю фотографии и кладу лицом вниз на стол, поднимаюсь на ноги.

Дверь открывается.

– Откуда у тебя… – начинаю, но осекаюсь, потому что обернувшись, вижу не Дану.

– Забыл, что это я помогла тебе найти это место? – Эмма склонят голову набок и широко мне улыбается. За два шага преодолеваю расстояние между нами и стискиваю ее в объятиях. Дверь хлопает, и я замечаю рыжего дьяволенка.

– А меня он неделю игнорировал. – обижено бормочет она.

Выпускаю Эмму и не могу не улыбнуться. Впервые за долгое время.

– Когда вы вернулись?

– Два дня назад. Я звонила, но кажется, с твоим телефоном что-то не так.

– Он его отрубил. – бросает Дана и плюхается на диван.

– Это потому что ты не понимаешь намеков. – сажусь рядом с ней. – Я хотел побыть один.

Эмма с опускается на кофейный столик напротив нас, я бросаю мимолетный взгляд на фотографии рядом с ней. Они не должны увидеть снимки.

– Одиночество это роскошь, которую ты не заслужил. – огрызается Дана. – Не после того, что ты натворил.

– Ты ничего не знаешь. – отмахиваюсь я.

– Я знаю, чего ты не сделал. Не стал защищать Эву, когда на нее накинулись и смылся. А потом еще и умудрился подраться с Клодом.

– Это он тебя так? – встревает Эмма, указывая на мое лицо.

– О, нет. – протягивает Дана, скрестив руки на груди. – Это была одна фурия, думаю, подруга Эвы. А с Клодом он сцепился после.

– Он обвинил ее в том, чего она не делала. – бормочу себе под нос.

– Ах, значит, теперь мы ее защищаем? Браво, да ты просто супергерой.

Широко ей улыбаюсь, пытаясь выглядеть непринужденно.

– Вот поэтому я и отключил телефон. У тебя же просто тормозов нет.

– Раньше тебя это не смущало.

– Потому что раньше ты не лезла в мою жизнь.

– Так, стоп. – обрывает нас Эм. – Вы что в детском саду?

Дана вскидывает подбородок и поворачивается к ней.

– Ты же согласна со мной. Скажи ему.

Я фыркаю:

– Что, уже нажаловалась?

– Ну кто-то же должен вправить тебе мозги.

– С моими мозгами все в порядке, спасибо за беспокойство.

Они бросают друг другу странные взгляды.

– Элиот, мы не осуждаем. – успокаивающим голосом произносит Эмма.

– Говори за себя. – бормочет Дана.

– Хорошо. – Эм закатывает глаза. – Я тебя не осуждаю. Просто не понимаю.

– Тебе и не нужно меня понимать. Никому из вас. Это мое дело. Вас не касается.

Дана щурится, пытаясь что-то разглядеть на моем лице, а потом выдает:

– Ты бы спустил все на тормозах, если бы я на неделю закрылась дома и оборвала все связи с внешним миром?

На это мне нечего ответить.

– Ты бы и не закрылась. – возражает Эмма. – Насколько я помню, ты предпочла уйти с головой в работу.

– Ты не помогаешь. – цедит та в ответ.

– Подождите. – прерываю я обеих. – Причем тут это вообще? Дана ушла с головой в работу, потому что сохла по своему несравненному Рафаэлю. У меня такой проблемы нет.

– И слава Богу. – качает дьяволенок головой в ответ. – Иначе у нас состоялся бы серьезный разговор на тему того, что нельзя влюбляться в бывшего своей лучшей подруги.

– Не бойся, Раф не в моем вкусе.

– О, нам хорошо известно о твоем вкусе. – она многозначительно вскидывает брови. – Тебе нравятся голубоглазые брюнетки из богатых семей.

– Это другое.

– Да? И ты поэтому разукрасил лицо Клоду де Шару? Потому что это другое?

– Мы с…мы с Эвой друзья.

– Ага, поэтому ты и смылся, когда ей нужна была помощь.

– Чего ты хочешь от меня?

– Признай. У тебя есть чувства к Эве Уоллис.

– Так. Разговор окончен. Вам пора. – я поднимаюсь на ноги, но Дана рывком усаживает меня обратно на диван.

– Признай это, Элиот. В твоих чувствах нет ничего плохого…

– Не могу. – резко обрываю я, и она замирает, уставившись на меня своими синими глазами.

Даже синий цвет теперь напоминает о ней. Об Эве. Я не могу признаться им в том, что у меня есть чувства. Потому что тогда они станут реальными. Они обретут вес. А я не думаю, что смогу пережить это еще раз. Не думаю, что смогу вылезти из-под завалов, которые сам же и сотворил.

– Нет никаких чувств, дьяволенок. – четко произношу каждое слово, пытаясь убедить в этом не только Дану.

– Тогда почему ты запер себя здесь? – тихо, но с вызовом спрашивает Эмма.

Что звучит менее ущербно? Эмоциональная импотенция или творческая? Определенно второй вариант. Нужно дать им хоть что-то. Хоть какую-то причину, иначе они не уйдут.

Поднимаюсь на ноги и хватаю бутылку со столика.

– Я не могу снимать. – признаюсь и делаю внушительный глоток.

Жидкость обжигает горло, выжигая ложь на своем пути.

– В каком это смысле не можешь? – не верит Дана. – Ты ведь снимал недавно для Роше. И кадры получились фантастические.

– Это потому что мне помогли.

Эва помогла.

– Помимо этого, я больше ничего не снимал, уже месяцев шесть точно. – делаю глоток, продолжая тонуть во лжи, запивая ее алкоголем.

Кажется, обе ждали от меня иного ответа. Иного объяснения.

Они не видят меня так, как Эва. Никто не видит.

– Если ты не можешь больше снимать, тогда зачем согласился работать в Роше? – спрашивает Эм, но уже и так знает ответ. И Дана знает. Поэтому я молчу и делаю еще глоток.

Алкоголь приятно обжигает горло.

– Это из-за Селин? – тихо предполагает Дана. – Что между вами произошло?

Я качаю головой, пытаясь отогнать, не вспоминать, игнорировать.

– Она изменила ему. – отвечает за меня Эм. – С человеком из своего круга.

Я и забыл, что она в курсе.

– Ты знала? – слышу ошарашенный голос Даны.

– Элиот рассказал мне в ночь, когда мы познакомились. А потом…

– Вы переспали в кабинке туалета.

Я рассказал это всего один раз по-пьяне. Только ей. Только Эмме. И только потому что дал слабину. Эмма тогда была для меня незнакомкой. Нет ничего проще, чем рассказать свою грустную историю незнакомке. С той самой ночи незнакомцев в моей постели стало больше. Но эту историю я больше никому не рассказывал.

– Вот сука.– резко выпаливает Дана, и я фыркаю, делая еще глоток. – А я еще согласилась с ней работать.

– Это уже в прошлом. – бросаю я и разворачиваюсь, направляясь на кухню.

На секунду. Всего на секунду замираю, бросив взгляд на место, где кажется вечность назад была Эва. Медленно вхожу и опускаю бутылку на стол.

Боже, я так устал. И эта усталость, все что осталось внутри меня. Почему не получается вернуться к прежнему себе? Почему не получается забыться, как пять лет назад? Почему не получается начать с начала?

– То есть ты закрылся здесь из-за личностного кризиса? – слышу голос Даны за спиной, и выпрямляюсь, натягивая усмешку на лицо.

– А ты о чем подумала? – оборачиваюсь к ней.

Они с Эммой одним фронтом стоят напротив меня. Проваливаюсь к столешнице за собой.

– Ни о чем. – бросает она, качая головой.

Складываю руки на груди, смотря на них скучающим взглядом. Они должны поверить, что со мной все в порядке. Что мне не требуется их помощь.

– Хорошо, но что тогда с Эвой? – ласково спрашивает Эм, внимательно изучая меня своими проницательными глазами, но не такими, как у Эвы.

Глаза Эвы всегда видели больше. Хорошо, что сейчас передо мной не она.

– А что с ней? – пожимаю плечами

– Почему ты ее бросил?

– Я ее не бросал. – просто отвечаю, а внутри все сжимается.

Она ушла. Ушла. На этот раз окончательно.

Захвати мне апельсиновый сок.

Слышу ее голос. Она была в этом потрясающем синем платье. На этой самой кухне.

Я влюбился в тебя по уши, Эва Уоллис.

Что бы она сделала, если бы услышала тогда эти слова?

– Наш договор подошел к концу вместе с неделей моды. – произношу я безразличным голосом. – Я ей больше не нужен.

– Это она так тебе сказала? – вклинивается Дана.

– Да. Так и сказала. Это цитата «Ты мне не нужен».

Кажется, Дана сбита с толку, но продолжает напирать.

– И ты вот так просто сдашься?

– Я не стану останавливать тех, кто хочет уйти, дьяволенок.

Я не Рафаэль, хочется добавить мне, но я молчу.

– Ты совершаешь огромную ошибку.

– Пусть так. У меня есть проблемы по-важнее.

Например, не сойти с ума.

Они снова обмениваются странными взглядами, и Эмма пожимает плечами.

– Ну, он хотя бы не думает, что она могла украсть коллекцию.

Я закатываю глаза:

– Отлично, теперь мы можем закрыть эту тему?

– Можем, но только если ты прямо сейчас оденешься и поедешь с нами. – вдруг заявляет Эмма.

Твою мать. Я так и знал, что в их появлении есть подвох. Они не оставят меня в покое, пока не добьются своего. Поэтому я натягиваю джинсы, водолазку и выхожу с ними под ливень. Впервые за эту неделю я выхожу на улицу.

Они отвозят меня в «Таинственный сад», который Тристан закрыл на сегодняшний вечер.

В самом центре ресторана накрыт стол на четверых. Как раз в тот момент, когда мы проходим в зал, из кухни появляется Тристан Ревиаль с двумя тарелками в руках. Опустив их на стол, он тут же сгребает Эмму в охапку и целует. Будто они не провели целый месяц наедине друг с другом.

Дана шумно вздыхает рядом со мной.

– Ревнуешь? – не могу не подколоть я.

Она тут же закатывает глаза и пихает меня локтем в бок.

– Ты просто идиот.

– Когда в следующий раз соберешься читать мне мораль про отношения, сначала уладь все в своих, будь добра.

Снова получаю от нее удар, и мощусь уже по-настоящему. Она попала в синяк, оставленный Авророй Мерсье.

– Я не стану извиняться. – вскидывает подбородок Дана, но я все равно замечаю беспокойство в ее голосе.

– Знаю. – киваю. – Потому что я заслужил.

Она вдруг становится серьезней.

– Никто не заслуживает боли, Элиот.

Сжав мое предплечье на мгновение, она поджимает губы и подходит к столу.

Никто не заслуживает боли.

Я приветствую Тристана. Вид у него отдохнувший и загорелый. Счастливый. Никогда не видел его таким счастливым. Разве, что на его собственной свадьбе.

– Давайте к столу. – зовет Эмма. – Все стынет.

Мы с Даной размещаемся на одной стороне, Эм с Тристаном напротив. Время от времени он то и дело шепчет ей что-то на ухо, заставляя ее смущаться. А Эмму не так то и просто смутить.

Мы едим блюда, вкус которых я едва ощущаю. Пьем вино, которое напоминает о том вечере, когда Уоллис приревновала меня на приеме и отчитала тех девушек. Когда она целовала меня со своего места в моей машине. Когда я целовал ее. Когда я касался ее, и она позволяла. Одно цепляется за другое, и вот я уже ухожу на дно, где показывают один единственный фильм. Там Эва первая целует меня в студии Роше. Там она улыбается мне и смеется, когда я открываю окна и начинаю петь для нее. В том фильме Эва всегда доверчиво сжимает мою руку. Даже когда по моей вине у нее случается паническая атака в клубе. Когда я стою столбом и позволяю другим поливать ее грязью. Она снова и снова принимает мою руку.

И сейчас я ухожу, потому что действительно этого хочу. И потому что ты не станешь меня останавливать.

Значат ли ее слова то, что все те разы, когда она уходила от меня, она делала это по какой-то причине? Не потому что хотела.

Я помню, как она посмотрела на меня, когда увидела Адель в своем пиджаке. Помню ее слова.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Еще помню, как она сонная повела меня в свою постель. Она будто была в бреду, но я не стал сопротивляться. Прилег рядом всего на мгновение, и не смог уйти. Не смог, потому что она вдруг прижалась ко мне всем своим телом. Так доверчиво, словно нашла во мне убежище. Словно я был ей нужен.

– Так значит, ты больше не работаешь в Роше? – вырывает меня голос Эммы из собственных мыслей.

– Нет. – качает головой Дана. – Я больше ничем не могу им помочь. Селин с Клодом будут использовать свои личные средства, чтобы сохранить компанию на плаву. Я даже предложила им сотрудничество с Эден, но оказалось, что он уже работает с кем-то. Другие художники им сейчас вряд ли помогут.

– Не хотел бы я, чтобы дело всей моей жизни пошло ко дну. – качает головой Тристан, и они с Эммой обмениваются понимающими взглядами.

– Жестокий мир бизнеса. – пожимает плечами подруга.

– Они выдвинули обвинения против Эвы? – вдруг спрашиваю я.

– Да, но Клод старается убедить Селин не делать этого. У них недостаточно доказательств. Да и лишний шум только навредит. Аврора Мерсье их уничтожит. Когда эта дамочка появилась в офисе спустя два дня, никто не дышал. Она подготовила встречный иск и обвинила Роше в клевете.

Не знаю, почему, но на моих губах появляется улыбка. Не ухмылка, но близко. Я рад, что у Эвы есть кто-то, кто готов порвать за нее. Буквально. Эва называет ее нежно Рори. Но эта женщина не Рори. Она Аврора, мать ее, Мерсье.

– Что именно сказал тебе Клод? – вдруг спрашивает меня Эмма, разглядывая уже пожелтевшие синяки на моем лице.

Если она этого не делала, тогда почему ты дал ей уйти? Неужели ты настолько эгоистичен, что готов послать ее, лишь бы избежать трудностей? Тебе плевать на всех, кроме себя.

Вот, что он сказал мне. И это было так лицемерно, что я не смог сдержаться.

– Не важно. – отмахиваюсь делаю глоток вина. – Уже не важно.

Все трое переглядываются. Для полного комплекта тут только Рафаэля не хватает. В отличие от этих троих, он бы не сдал сдерживаться. Он бы вывалил на меня все, что обо мне думает. Только за это он мне и нравится. Он честный. По-настоящему честный.

– Ну ладно. – Дана прочищает горло. – Время для подарка.

Подорвавшись на ноги, она заходит за бар и что-то оттуда достает. Картину размером с половину своего тела. Медленно встаю и наблюдаю за тем, как подруга осторожно несет ко мне полотно. Аккуратно, стараясь не касаться изображения, она разворачивает его ко мне.

Я застываю.

– Ты… – вырывается из меня.

– Видела, как ты разглядывал эту картину на следующий день после выставки? Да. – улыбается Дана, держа в руках картину Эден. – Сотрудница сказала, что после выставки ты стал в галерее постоянным посетителем. Это подарок от нас троих.

Дана выбрала единственную картину, на которой не изображен портрет. Это полотно отличается от всех остальных. Оно называется «Икар, если бы он был женщиной, а солнце мужчиной».

Обнаженная израненная женщина с черными, как уголь, волосами сидит на голой земле. Ее крылья обуглены, изуродованы, но она продолжает тянуться к солнцу. Она смотрит только на него. Видит только его.

Я долго смотрел на эту картину. Часами. Я видел в ней свою мать. Видел ее и не мог оторвать глаз. Остальные портреты взирали меня со своих мест своими осуждающими взглядами. Я понял, что так и было задумано. Если сидеть на пуфе напротив этой самой картины, ты окажешься в центре, в окружении других портретов, которые будут как будто бы смотреть на тебя. Именно на тебя. Потому что ты, как и все эти уродливые люди, игнорируешь страдания женщины. Просто смотришь на нее и ничего не делаешь. Они уродливы, потому что ничего не сделали, а ты становишься таким же уродливым потому что просто смотришь.

– Интересный факт. – добавляет Дана и переворачивает полотно, протягивая мне. – Эден дал картине еще одно название.

Беру в руки холст и читаю одно короткое слова в самом нижнем углу на обратной стороне.

Мама.

– С днем рождения, Элиот. – тихо добавляет Дана.

Чувствую, как Эмма появляется рядом и целует меня в щеку. Все плывет перед глазами. Коротко киваю, сглатывая. Осторожно ставлю картину на пол рядом со столом, и не поднимая головы, выхожу на улицу.

Хватаю ртом влажный октябрьский воздух. Запрокидываю голову к небу и моргаю. Часто. В последний раз я чувствовал себя так дерьмого в своей день рождения много лет назад. Там, на школьной крыше.

Смотрю на мокрую улицу. Теплый свет фонарей отражается в лужах. Почти красиво. Почти. Сам город…я больше не могу здесь находиться. Эти люди, воздух – все вдруг становится неприятным, отталкивающим.

Я хочу уехать.

Я не хочу быть здесь.

– Невежливо уходить, не попрощавшись. – раздается голос Эммы рядом.

Она укутывается в теплую шаль и встает рядом со мной на пустой террасе.

– Не хочу портить вам ужин своим дерьмовым настроением. – улыбаюсь я.

– Это вообще-то твой ужин.

Эм достает сигарету и предлагает пачку мне.

– Ты же знаешь, что я не курю.

– Но это не значит, что не хочешь.

Отрицательно качаю головой и возвращаю взгляд к дороге. Огонек вспыхивает в темноте, а следом в нос ударяет запах табака.

– Как думаешь, почему ты больше не можешь снимать?

– Если бы знал, то уже решил бы эту проблему.

– Насколько я знаю, у творческих людей все связано с эмоциями. Может, дело в этом?

Отлично, теперь она клонит к моей эмоциональной импотенции. Просто блеск.

– Сколько тебя знаю, – выдыхает дым. – Ты каждый день проживал, как последний. Думаю, успех толкал тебя вперед. Ты усердно работал, чтобы стать тем, кем сейчас являешься. Но придя в эту точку, ты почему-то перестал снимать.

Я не перестал снимать. Просто больше не могу снимать за деньги. Не могу снимать коммерцию. Я понял это после съемки Адель. Понял, когда проявил все те снимки Уоллис.

– Считаешь, стоит сменить профессию? Найти новую цель?

– Нет. – стряхивает пепел. – Считаю, что все это время ты убегал, забывался и жил разовыми эмоциями. И они изжили себя. Пришло время по-настоящему двигаться дальше, но ты не знаешь как. Ты боишься.

Из горла вырывается непроизвольный смех. Она говорит как Уоллис.

Неужели я ошибся? Неужели она и Дана…неужели они знают, что я притворяюсь?

– С чего ты взяла, что я боюсь? – тихо спрашиваю и поворачиваюсь к подруге.

Эмма уверенно смотрит мне прямо в глаза и затягивается, тут же выпуская дым.

– Думаю, ты снова столкнулся с тем, от чего убегал все эти годы, а теперь боишься боли, которая за этим последует. – пожимает плечами. – И вот незадача, старые рельсы больше не работают. Ты застрял. Случайный трах, вечеринки, успех перестали оказывать прежний эффект. Потому что это чувство, – ее рука касается моей груди, и я напрягаюсь. – Сильнее всего, и от него не избавиться.

Мягко беру ее руку и опускаю, Эм снова затягивается сигаретой.

– О каком таком чувстве ты говоришь? – пытаюсь улыбнуться.

– Любовь, Элиот. Ты влюблен. И ты это знаешь. Просто пытаешься от этого избавиться. Потому что однажды эта самая любовь уже разбила тебе сердце.

Усмехаюсь, отрывая от нее взгляд, и смотрю куда-то перед собой.

– Хочешь, чтобы я сказала прямо? – продолжает она. – Ты влюблен в Эву, но оттолкнул ее прежде, чем она смогла бы это сделать. Потому что боишься испытать ту же самую боль, что и с Селин, когда она изменила тебе.

– С чего ты вообще взяла, что у меня есть чувства к Уоллис?

– Я видела снимки в твоей студии, которые ты так небрежно оставил на столе. – сбрасывает пепел и снова затягивается. – Ты соврал, когда сказал, что больше не можешь снимать. Ты можешь.

– Те снимки…

– Волшебные. Потому что там настоящий ты. – она подходит ко мне ближе и кладет свободную руку на мою щеку, заставляя посмотреть ей в глаза. – Сделай одолжение. Прекрати врать нам. А самое главное, себе.

– Между мной и Эвой все кончено. – тихо шепчу я, сжав кулаки.

Эм отстраняется, выгнув бровь.

– Правда? А ты сказал, что вы друзья.

Вздохнув, отворачиваюсь от нее обратно к дороге.

– Когда мы с Тристаном впервые поцеловались, я сбежала, испугалась. Не знаю, как, но я набрела на один цветочный магазин, где мне помогли две женщины. Одну из них я узнала на твоих снимках.

Что?

Снова смотрю на подругу, и она игриво улыбается мне.

– Ты мне об этом не рассказывала.

Пожимает плечами, выпуская струйку дыма в ночной воздух.

– Рассказываю теперь. Тогда эти две женщины напомнили мне о том, что все в нашей жизни результат нашего выбора. Даже когда дело касается любви. Особенно любви. – ее взгляд устремляется куда-то в прошлое. – Я боялась сделать этот выбор, потому что испугалась, что если ничего не получится, я потеряю не только парня, но и лучшего друга. Это был риск. – она бросает взгляд через плечо, где за стеклом у бара стоят наши друзья. – И он того стоил.

Ее глаза встречаются с моими, и улыбка на губах становится шире.

– Это я дала Эве твои контакты. Она искала фотографа.

Что?

– Забавно, да? – склоняет голову набок и тушит сигарету о металическую урну. – До чего же интересная жизнь. Если бы Тристан тогда не рискнул и не поцеловал бы меня, я бы не пришла в тот цветочный. Если бы не рискнула я, не была бы сейчас замужем и не вернулась бы в тот цветочный, чтобы отблагодарить тех женщин. Я не дала бы Эве твои контакты.

– Ага. А сейчас ты скажешь про судьбу.

Она усмехается.

– Называй, как хочешь, но в этом и есть вся магия. Ты никогда не знаешь, чем обернется риск. Не знаешь, какими будут последствия твоего выбора. И тем не менее ты можешь его сделать. Должен. Элиот, ты заслуживаешь шанса быть счастливым. – ее голос спускается почти до шепота. – Позволь себе чувствовать, исправь все, что натворил, и двигайся дальше. Не сдавайся только из-за страха, что все может стать еще хуже.

От этого мягкого наставничества в ее голосе я не выдерживаю. Притягиваю ее к себе и кладу подбородок на макушку.

– Можно кое-что спросить? – спрашиваю я.

– Конечно. – бормочет она мне в грудь.

Бросаю взгляд на Дану с Тристаном, которые что-то бурно обсуждают.

– Каково это знать, что твой муж спал с твоей лучшей подругой?

Эм резко вырывается из моих объятий и пихает меня кулачком в живот. Я смеюсь через эту ноющую боль, что вспыхивает во всем теле.

– Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?

– Только в самых крайних случаях.

Она неодобрительно качает головой, едва подавляя улыбку, и наконец оставляет меня одного.

Эмма хороший друг. Лучший. И она права. Страх во мне сильнее ненависти к себе. На ум снова приходит Эва. То, как не смотря на все дерьмо в своей жизни, она продолжает тянуться к миру. Она продолжает пытаться. Каждый день. Она могла не соглашаться на игру со мной, но пошла на это. Могла не делать то, о чем я ее просил, но все равно делала. Потому что она не Икар. Она чертов феникс. Самый яркий из всех, что видел этот мир. Ее много раз пытались спалить до тла. Даже она сама пыталась это сделать. Но каждый гребанный раз она возрождалась снова. Еще прекрасней. Еще лучше.

Я буду в порядке.

– Знаю, детка. Знаю. – выдыхаю в ночь. – Проблема никогда не была в тебе. Только во мне.

Я тот, кто не в порядке.

Я тот, кто причиняет боль. Себе и всем, кто подлетает ко мне слишком близко. Я гребанная копия своего отца, и меня тошнит от этого.

Все в нашей жизни результат нашего выбора.

Моей отец не был хорошим человеком. Я не хороший человек. Но я могу хотя бы попытаться поступить правильно.

Ты мне, я тебе. Ты работаешь только по такому принципу?

Достаю телефон из кармана и набираю один номер. Всего пара гудков и мне отвечает знакомый удивленный голос:

– Элиот?

– Да, это я. – может, если исправить одну проблему, станет легче двигаться дальше. – Селин, скажи, чем я могу помочь Роше?

31 Эва

Сладкий запах корицы проникает сквозь стены, дверь и проникает в мои легкие. Болит все тело. Медленно стягиваю с себя одеяло и открываю глаза. Все тот же потолок, все те же стены. Сколько прошло времени? Сутки? Двое? Поднимаю руки. Они все еще по локоть в краске. Сколько я проспала? Судя по тому, как сильно болит голова, много. Сажусь в кровати, выдыхая.

Так вот, каково это, когда тебе вырывают сердце. Хотя вряд ли моя ситуация похожа на ситуацию Элиота. Мое сердце не вырывали. Оно все еще бьется. С болью внутри, но бьется.

Элиот.

На глаза всегда будут наворачиваться слезы при мысли о нем?

Сбрасываю с себя одеяло и поднимаюсь на нетвердые ноги. Меня немного шатает, а к горлу подкатывает тошнота. Не помню, когда ела в последний раз. Плетусь к двери, но не открываю ее. Только сжимаю ручку. Там кто-то есть. За дверью. Скорей всего тетя. Сквозь сон я часто слышала шум за дверью. Слышала, как она убиралась, как готовила что-то и уходила. Потом снова возвращалась. Трудно сказать, сколько именно раз. Какая-то часть меня не хочет, чтобы она вообще была здесь. Ведь она предупреждала меня.

Тяну ручку вниз и вхожу в гостиную. Черный пучок Амелии мелькает на кухне. Не хочу разговаривать, но и прятаться больше нельзя. Мне хорошо знакомо это чувство, это желание исчезнуть. И сейчас оно нарастает внутри. Не могу позволить себе снова оказаться в том страшном месте, когда все дни казались ночью. Не в этот раз. Только поэтому молча опускаюсь на стул за столом. Амелия тоже молчит. Это хорошо.

Все будет хорошо.

На столе стоят две чашки мятного чая. От этого аромата на глазах проступают слезы. Обнимаю одну кружку руками, позволяя теплу просочится сквозь кожу. Тетя ставит большую тарелку панкейков и шоколадную пасту передо мной, а затем опускается на место рядом. Я слышу запах, но не вкус, руки не тянутся к еде.

– Как ты узнала, что я выйду? – тихо спрашиваю, кивая на свой чай.

– Я не знала.

Ком в горле нарастает.

– Не знала, но надеялась. – ее рука опускается на мое предплечье, и я невольно поднимаю глаза.

«Все хорошо» – говорят ее глаза.

Слезы скатываются по моим щекам.

Все будет хорошо.

– Ты знаешь, что произошло? – спрашиваю охрипшим голосом.

Она кивает и берет свою кружку в руки.

– Аврора вкратце рассказала обо всем, но думаю, ты закрылась в спальне не из-за обвинений.

Вытираю слезы и выпрямляю спину.

– Просто не ожидала, что будет так больно, вот и все.

– Он тебе не поверил, да?

Киваю и подношу горячую жидкость к губам. Делаю глоток, потом еще один. И еще.

Маленькими шажочками.

– Что собираешься делать?

Буду двигаться маленькими шажочками.

– Не знаю.

– Знаешь.

Я хмурюсь, и тетя поясняет:

– Ты бы не вышла из той комнаты, если бы не приняла решение.

Опускаю чашку на стол. Пальцы все еще кажутся холодными. Краски засохли на коже, въелись в нее. Мне будет трудно их стереть. Что-то точно останется на протяжении нескольких дней.

– Я пообещала себе прожить все, даже если конец окажется…ну, таким. Обещала, что справлюсь и не сломаюсь. Думаю, это я и собираюсь сделать. Собираюсь сдержать обещание.

Амелия улыбается.

– А жизнь не так проста, если все же рискнуть и выйти на улицу, да?

Из меня вырывается стон.

– Определенно.

– Но разве не в этом вся прелесть? Не в том, сколько раз ты падаешь, разумеется, а в том, сколько раз тебе удается подняться.

– И сколько раз падала ты?

– Ооо, – она расслаблено откидывается на спинку стула. – Уж точно больше, чем смогу вспомнить.

На моих губах появляется слабая улыбка.

– Но мне кое-что интересно, – продолжает она. – Как думаешь, ты была единственной, кто упал? В смысле, не могла ли ты прихватить с собой кого-то еще?

– Ты о чем?

Она кивает в сторону стены, где до сих пор стоят три картины.

– Не знаю, просто в этих картинах не только твоя боль. И это заметно.

Я почти не помню, как писала их. Я плохо помню все картины, что написала в стиле Эден. Эти уродливые портреты. Но знаю, что на этих трех полотнах мы с Элиотом.

– Понятия не имею, насколько ему больно. – смотрю в эти зеленые глаза через всю комнату. – Я устала его анализировать. Устала гадать.

Амелия вдруг подается вперед и кладет руку мне на предплечье. Я отворачиваюсь от портрета и смотрю ей в глаза.

– Возможно сейчас тебе так не кажется, – говорит она. – Но со временем станет легче.

Я усмехаюсь.

– Правда так думаешь?

Она поджимает губы и отстраняется.

– Я знаю.

Говорит так, будто и правда знает. Мне интересно. Раньше я никогда не спрашивала.

– В твоей жизни тоже…

– Был Элиот? – догадывается она. – Не такой красавчик, как твой, но да.

– Как его звали?

Амелия берет двумя руками чашку и взглядом уносится куда-то в прошлое.

– Тони.

– Как Тони Старк? – шучу я.

– Да, – смеется тетя. – Как Тони Старк, и эго у него было соответствующее.

Она опускает чашку и переводит на меня взгляд:

– Но еще он был нежным, заботливым, безрассудным. Иногда чересчур безрассудным, но с ним я всегда ощущала себя свободной, способной на все.

Мне знакомо это чувство. И это наркотик. Опасный наркотик.

– Что произошло?

Улыбка на ее губах дрогнула, а во взгляде появились печальные тени.

– Он погиб. Ввязался в драку. – она опускает голову, а я застываю. – А прямо перед этим мы поссорились. Он хотел уехать из страны, отправиться в путешествие. Куда глаза глядят.

– А ты?

– А я хотела учиться, открыть магазин, стать кем-то, желательно непохожим на сестру.

Эвелина Уоллис, моя мама, вышла замуж по расчету. Это был выгодный брак для обоих семей. Насколько знаю, тетю тоже собирались выдать замуж, но в отличие от моей матери, эта идея не была ей по душе.

– А когда Тони не стало, я поняла, что свободу и опору нужно искать не в человеке, а в себе. Во многом благодаря Тони я осмелилась уехать из Нью-Йорка и начать жизнь здесь.

– Семья тебя не поддержала.

– Конечно, нет. У меня была только Роза. Она помогла мне устроиться на работу. Я все откладывала на учебу. А остальное ты и так знаешь.

Тетя долгое время работала в театре, официанткой и администратором в отеле. Со временем получила степень в бизнесе и открыла этот магазин внизу.

– Ты никогда не рассказывала мне эту историю.

– Ты никогда и не спрашивала. – слабая улыбка касается ее губ. – До этого момента.

– Всему свое время, верно?

– Всему свое время. – кивает тетя.

Раздается звонок в дверь. Амелия встает и впускает Аврору.

– Надо же, кто-то наконец покинул свою башню. – восклицает подруга с улыбкой.

Я закатываю глаза и подхожу к ней, чтобы обнять, но она первая стискивает меня, а затем отстраняется и внимательно изучает своими карими глазами с ног до головы.

– Выглядишь ужасно. – резюмирует она.

– Ну, спасибо. – отпихиваю ее в сторону и падаю на диван.

– Даже в душ не ходила. – морщит нос, и я глубже прячусь в подушках.

Тетя возвращается обратно за стол. Аврора хватает один панкейк с тарелки и плюхается рядом со мной, бросив свою сумку на пол.

– Итак, – начинает она с набитым ртом и поворачивается ко мне. – Раз ты вышла, значит ли это, что мы можем теперь обсудить дела?

Вот поэтому из всех людей на этой планете именно Рори моя лучшая подруга. Она не станет ходить перед тобой на цыпочках только потому что ты была настолько глупа, что вручила свое сердце тому, кто этого не заслуживал.

– Все настолько плохо, что нам нужно это обсуждать?

Она приоткрывает рот, а потом вдруг смотрит на тетю. Амелия тут же отводит взгляд. Они знают то, чего не знаю я.

– В чем дело?

Рори доедает панкейк, вытирает руки друг о друга и только потом говорит:

– Оцени свое нынешнее состояние от одного до пяти, где один это дно, а пять эйфория.

– Десять. – тут же огрызаюсь я, скрещивая руки на груди. – В чем дело?

– На тебя подан иск.

– Что?

– Роше выдвинуло обвинения. Начинается расследование. Но с этим проблем не возникнет. Кроме вашей совместной фотки доказательств у них нет. Так что тебе вряд ли что-либо грозит. Я занимаюсь этим. Плюс подключила еще команду юристов. А сегодня подала встречный иск на них за клевету. Надеюсь, ты не против.

У меня отпадает челюсть.

– Смотрю, ты была очень занята. – тихо бормочу, переваривая ее слова.

Она перебрасывает свои светлые волосы через плечо и фыркает.

– Ну не у всех есть время размышлять о несправедливости бытия.

Закатываю глаза. Это был камень в мой огород. Даже не так. В голову. Она швырнула булыжник мне в голову с этой язвительной улыбкой на губах. Изящно перекинув ногу на ногу, она обхватывает колено двумя руками, и я замечаю ссадины на костяшках.

– Откуда?.. – начинаю, сдвинув брови к переносице.

– Что? – прослеживает мой взгляд. – Ах, это. Отделала одного мудака.

– Какого мудака? – медленно проговариваю каждое слово.

Невозмутимо вскидывает брови.

– Правда хочешь знать?

– Аврора. – вырывается из меня стон. – Ты что избила его?

– Во-первых, он заслужил. А во-вторых, не волнуйся, когда я уходила, он твердо стоял на ногах.

Уставляюсь взглядом в потолок.

– Ты просто невероятна. – шепчу, не веря в то, что она действительно это сделала.

Хотя чему я удивлюсь? Ей не в первой.

– Ладно, что ты сказала им насчет той фотографии с Томасом?

Аврора фыркает.

– Ничего. Их юристы пытались допросить меня сегодня, но я сказала, что твоя личная жизнь их не касается и если они хотят схватить тебя за задницу, им потребуется что-то посерьезнее фотографий, на которых кстати говоря, ты не очень хорошо получилась. Думаю, тебе нужно подстричься, ну знаешь, освежить образ…

– Аврора.

– Ладно ладно. – она вскидывает руки в знак поражения. – Селин де Шар была в бешенстве. Когда я появилась в офисе впервые, она решила, что я шавка твоего отца.

Я морщусь от такой перспективы.

– А что ты?

– О, я была великолепна. – упирается локтем в спинку дивана, размещаясь поудобней. – Сказала, что не всем нужен папочка, чтобы решать проблемы. Видела бы ты ее лицо. Боже. А этот придурок Клод просто стоял истуканом. Черт, хорошо, что Элиот его отделал…

– Что? – резко выпрямляюсь на месте. – Элиот ударил Клода?

– Ну, лично я этого не видела, но такие сегодня там ходят слухи. Все только и обсуждают вашу драму. Черт, там столько сплетников, любой из них мог бы слить коллекцию.

Я вдруг вспоминаю Роба и то, что он мне сказал насчет Стеллы. Она могла бы слить коллекцию. Но это уже не мое дело. Не мое. И разборки Элиота с Клодом тоже не моего ума дела. Меня это не касается. Не касается.

Боже, пусть его имя перестанет резонировать в моем сердце. Если ты это сделаешь, клянусь, я даже в церковь начну ходить.

– И это все, о чем ты хотела поговорить?

Аврора снова бросает взгляд на тетю, но на этот раза Амелия не отводит взгляд, а кивает.

Мне это не нравится. Они объединились. Против меня. Мне это совсем не нравится.

Рори тянется к своей сумке и достает оттуда папку с документами.

– Я просмотрела договор Томаса Ренара. – осторожно начинает она.

– И?

– Хочешь, чтобы я ответила, как твой агент, юрист или подруга?

– Просто скажи, что думаешь.

Рори делает глубокий вдох и выдает:

– Эва, я думаю, тебе стоит принять это предложение.

– Что? – вскрикиваю я, подрываясь на ноги. – Ты с ума сошла?

– Малышка, просто выслушай ее. – вмешивается Амелия, тоже поднявшись на ноги.

– Нет. – качаю головой. – Вы обе спятили. Томас Ренар не тот, с кем нужно сотрудничать. Именно он приложил руку к уничтожению репутации Роше.

– Да, и сейчас именно это самое Роше подает на тебя в суд. Пора взрослеть, Эва. Бизнес есть бизнес. – выпаливает Аврора, швыряя документы на кофейный стол. – Меня тошнит от того, что ты все еще на их стороне. Они вышвырнули тебя, не моргнув и глазом. Даже твой любимый Клод, которому ты так поклонялась, отвернулся от тебя, а знаешь почему?

Я сцепляю руки на груди, пытаясь отгородиться. Не хочу это слушать. Ничего из этого.

Аврора поднимается на ноги:

– Потому что в этом мире каждый сам за себя. Никто не придет и не спасет тебя, потому что в глобальном смысле всем глубоко насрать. Насрать, насколько тебе больно и как трудно тебе вылазить по утрам из постели.

– Думаешь, я этого не знаю? – перехожу на крик, в глазах собираются слезы. – Все, начиная с моей семьи, доказывали мне это каждый день. Всю мою жизнь я справлялась сама.

– Не справлялась. В этом то и есть твоя главная проблема. Ты пряталась, Эва. И продолжаешь прятаться. За своей социофобией, за Эден, даже за Элиотом, чтоб его. Ты всю жизнь прячешься вместо того, чтобы дать отпор.

Дыхание перехватывает. Не могу дышать.

– Ты даже не можешь лицом к лицу столкнуться со своими родителями. – продолжает она, и я сжимаю кулаки. – Хотя уже долгое время никак от них не зависишь.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. – со злостью бросаю я. – Тебе не понять. У тебя нет семьи.

Как только эти слова вырываются из моей груди, я тут же хочу взять их назад. Хочу снова затолкать их себе в глотку, но не выходит. Они разбиваются между нами, задевая осколками мою лучшую подругу. Мою единственную подругу.

Тетя берет свою сумку и уходит из квартиры, даже не смотря в мою сторону.

– Рори я…

– Не надо. – тут же отрезает она спокойным ровным голосом. – Ты права. Мне не понять. У меня никогда не было семьи, которая заботилась бы обо мне. Никогда не было и той, с которой и врагов не надо.

Мое сердце сжимается. Слезы стекают по щекам, и я не могу их остановить. Я ненавижу себя за то, что сказала. Ненавижу.

– Но мне хорошо известно каково это, когда мир сжимается до размеров стеклянного колпака. Когда ты боишься, что он сожрет тебя. И в то же время надеешься, что сожрет, потому что в таком случае ты перестанешь бояться.

Легкие сжимаются. Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь.

Вот она. Аврора Мерсье. Она выросла в приюте. Она знает, каково это не есть днями и спать на улице. Она всю жизнь борется за себя сама. И она чертовски права. Я ни разу не боролась. Я позволяла другим пинать себя. Ни разу не давала отпор. Черт, я даже согласилась на эту долбанную сделку с Элиотом, потому что боялась сама выйти из дома.

И все потому что я слабая.

– Но знаешь, что я поняла? – продолжает Рори. – Мир происходит не с тобой, а для тебя. Поэтому если не хватает кислорода, то просто пробей нахрен потолок.

Я падаю на колени, схватившись за грудь. Дрожь пробивает все тело.

Не могу дышать.

Не могу…

Почему ты просто не можешь быть нормальной?

Не мямли.

Не драматизируй.

Послушная серая мышка.

Жизнь не сказка, а я далеко не принц.

Вся моя жизнь состоит из страха и оправданий. Да, у всего, что со мной случилось, была причина и эта причина – я сама. Тетя выросла с такими же родителями, что и мои. Аврора вообще не знает своих, потому что ее бросили. Но у них получилось. А значит, и я смогу.

Смогу.

– Вставай. – слышу резкий голос и замечаю, как Аврора подходит ко мне. – Поднимайся.

Ладони дрожат, но я сжимаю их в кулаки.

Дыши, мать твою, ты будешь дышать, Эва Уоллис. Сама.

Упираюсь руками в пол, хрипя, хватая ртом воздух.

Просто пробей, нахрен, потолок.

Медленно я снова выпрямляюсь в полный рост, все еще всхлипывая, и смотрю в эти карие глаза сквозь слезы.

А теперь, дыши. – говорят они.

И я делаю этот чертов вдох. Я набираю полные легкие кислорода. Потом выдыхаю. И снова вдыхаю. Вдох. Выдох. Снова и снова.

Аврора кивает, смахивает одну единственную слезу со своей щеки и кладет руки мне на плечи.

– А теперь говори. – требует она с улыбкой на губах. – Что ты решила?

32 Эва

2 дня спустя

– Ты точно уверена? – в десятый раз уточняет Аврора, стуча пальцем по кружке кофе на столе.

Она думает, я спятила.

– Да, Рори. – твердо киваю. – Я уверена.

Из нее вырывается выдох смирения, и она откидывается на спинку своего стула, разглядывая улицу перед нам. Я теплее кутаюсь в плед. На террасах Парижа уже становится прохладно.

– Ладно. – бросает подруга, но она явно все еще не согласна. Ей не нравится сама идея работы с Даной Эдвардс. Она даже предлагала мне альтернативные варианты, но я наотрез отказалась. Мне нужна именно Дана.

– Она профессионал. – снова повторяю я. – Лучшая в городе.

– Она подруга ублюдка. – тихо отвечает Рори.

Так мы с ней и спорили последние два дня. Она пыталась отговорить меня от сотрудничества с Даной, а я старалась привести все доводы в ее пользу. Последних оказалось намного больше, и именно поэтому мы сейчас здесь.

– Я думала, ты собиралась вычеркнуть Элиота Бастьена из своей жизни. – вдруг говорит Рори, сделав глоток кофе. Мое тело рефлекторно замирает при звуке его имени. Я изо всех сил стараюсь не думать о нем. Пытаюсь не крутить воспоминания в голове, как в чертовом проекторе. Пытаюсь, но…

Каждый раз беря в руки карандаш с бумагой, я остаюсь с очередным его портретом. С очередным кусочком воспоминания. С его улыбкой. Его взглядом. Думала, у меня случится кризис. Думала, не смогу вообще больше писать. Я ошибалась. Я продолжаю писать. Слишком. Много.

Даже сейчас на столе передо мной белая салфетка, а в руках ручка. Я делала набросок фонтана, что расположен в парке перед нами, и каким-то образом, рядом с этим фонтаном появился Элиот Бастьен. В платье и с камерой в руках.

– Дана профессионал. – снова говорю, комкая салфетку незаметно от Рори. – Она не станет мешать личное и работу.

Я видела ее в деле. Ее идеи стоящие. А мне сейчас как никогда нужно нечто стоящее.

Снова слышу этот многозначительный вздох, и улыбаюсь. Пусть Аврора и недовольна моим выбором агентства, она не может отрицать хорошее качество их работы. Что она и ценит высоко, так это профессионализм.

– Просто, чтоб ты знала. – добавляет она, доставая сигарету из пачки на столе. – Я ей не доверяю.

Моя улыбка становится шире.

– Знаю.

– Прошу прощения за опоздание. – из ниоткуда появляется Дана.

На ней стильное красное платье с высоким горлом и жакет, а на ногах черные сапоги. Она опускается на стул перед нами с очаровательной улыбкой, излучая уверенность и профессионализм. Ее взгляд останавливается на Авроре, которая закуривает сигарету.

– Дана, это… – начинаю я.

– Аврора Мерсье. – произносит та, разглядывая мою подругу. – Мы встречались.

Рори фыркает, выпуская дым изо рта.

– Ага. Ты подруга ублюдка.

Дана тут же напрягается, но улыбка на ее губах становится только шире.

– Еще раз назовешь моего друга ублюдком, – притягивает она сладким голосом, закинув ногу на ногу. – И я вырву все твои обесцвеченные волосы.

– Во-первых, – затягивается Рори. – Они натуральные, а во-вторых, с радостью посмотрю, как ты попытаешься.

Дана молча достает пачку сигарет из своей сумочки и поворачивает голову ко мне.

– Эва, дорогая, что я здесь делаю?

– Я… – обхватываю свою чашку чая руками.

В моей голове все было намного проще. Я даже целую речь подготовила. Да и Дана не чужой человек. Я знаю ее со школы, и мы подружились, но я никогда раньше не вела деловых переговоров.

Невольно перевожу взгляд на Рори, ища помощи, но та лишь разглядывает стол перед нами. От сигареты Даны воздух насыщается ароматом ментола. К нам подбегает официант, давая мне небольшую передышку, чтобы вдохнуть поглубже. Дана заказывает черный кофе и снова смотрит на меня, выпуская сигаретный дым.

– Я…вообщем-то… – черт, меня бросает в пот.

А что если она откажет?

Дана поджимает губы и вздыхает, сбросив пепел в пепельницу.

– Это из-за Элиота, да? Имей в виду, в том, что произошло я на твоей стороне. – ее голос становится теплее, более сочувствующим. – Знаю, каким он может быть…гавнюком. Так что, если ты хочешь отомстить, можем устроить хаос в его студии. Я знаю, где взять ключи.

Ее слова вызывают улыбку на моих губах, но Рори закатывает глаза.

– Серьезно? – усмехается она, стряхнув пепел. – Думаешь, она поэтому тебя сюда позвала?

Брови Даны немного взлетают вверх.

– Честно говоря, да. – переводит взгляд с Рори на меня. – Думала, ты хочешь поговорить о том…ну, о том, что произошло.

Я качаю головой.

– Не совсем. В смысле, я хочу поговорить, но о работе. – крепче хватаюсь за чашку. – Хочу нанять твое агентство.

Синие глаза становятся больше.

– Окей. – она озадаченно откидывается на спинку своего стула и затягивается сигаретой. – Для чего?

Рефлекторно перевожу взгляд на Рори. Та просто сбрасывает пепел в пепельницу и толкает подготовленный документ через стол к Дане. Девушка быстро пробегает глазами по нему и тут же хмурится.

– Соглашение о неразглашении. – задумчиво произносит она. – Для чего оно?

Аврора рядом со мной вздыхает и тушит сигарету.

– Ты уверена, что она профессионал? – лениво бросает мне. – Что-то я начинаю сомневаться…

– Рори. – отдергиваю подругу и поворачиваюсь к Дане. – Это нужно для того, чтобы я смогла рассказать о том, с чем именно мне нужна твоя помощь.

Дана молча переворачивает документ, читая соглашение до конца.

– Получается, – вслух размышляет она. – Даже если мы с тобой не подпишем договор, мне нельзя раскрывать детали нашей сегодняшней встречи, верно?

Аврора снова вздыхает, и я буквально чувствую, как она закатывает глаза. Но я могу понять озадаченность Даны. Такого рода соглашения обычно заключаются со знаменитостями. А я не совсем знаменитость. То есть Эва Уоллис не знаменитость.

– Ладно. – Дана оставляет сигарету между губ и достает ручку, тут же подписывая бумаги. – Вы меня заинтриговали.

Толкнув бумаги обратно Рори, она сбрасывает пепел. Ей приносят кофе.

– Итак, – в ее глазах появляются заинтересованные огоньки. – Я слушаю.

– Мне нужно, чтобы ты создала аккаунт в социальных сетях. – начинаю я. – И не один.

Она кивает и делает глоток кофе.

– Лично для тебя?

– В каком-то смысле.

Я киваю Рори, и она достает из своей сумки папку со всей информацией на Эден, той, что нет в интернете, и которая, как мне кажется, может быть интересна публике.

Дана тушит сигарету и хватает папку, начиная тут же листать страницы.

– Ничего не понимаю. – ее брови сходятся на переносице. – Здесь работы Эден. Общеизвестные факты и…ого, я не знала, что он закончил институт моды. Но какое это имеет отношение к тебе?

Аврора усмехается рядом со мной:

– Эва, будь добра, напомни мне еще раз, почему мы должны работать с ней?

– Подождите. – прерывает ее Дана, подаваясь вперед. – Ты же не…в смысле, он…ты…серьезно?

– Это был вопрос? – неуверенно спрашиваю я, и девушка наклоняется к нам ближе, опуская голос до шепота.

– Ты гребанная Эден?

– Ага. – киваю, и Дана тут же издает резкий визг, от которого Аврора морщится.

– До чего же она громкая. – тихо бормочет она.

Дана тем временем прикрывает рот рукой, уставившись куда-то в пустоту, будто не может поверить в то, что только узнала.

– Поверить не могу. – выдыхает, качая головой. – Ты тот самый, в смысле, та самая Эден, чьи работы уже год как обсуждают по всей Европе?

Медленно киваю. Дана в полном шоке откидывается на спинку стула.

– Получается, это ты работаешь с Эрой, и те фотографии…

– В тот день он предложил мне сотрудничество. – поясняю я.

– Понятно. – отзывается она, разглядывая меня так, словно видит впервые в жизни.

– Так ты готова сотрудничать? – осторожно спрашиваю, боясь услышать отрицательный ответ.

– Сотрудничать? В смысле вести аккаунты Эден? Издеваешься? Это даже не вопрос. – она достает еще одну сигарету и делает сразу несколько затяжек и только потом берет себя в руки, натягивая на лицо профессиональную маску. – Итак, что именно от меня требуется?

Я делаю глубокий вдох и расправив плечи, откидываюсь на спинку стула. Последние два дня мы с Рори старались придумать концепцию, с которой мне будет комфортно.

– Томас готовит капсульную коллекцию, в которой я приму участие. – начинаю объяснять. – Мы еще находимся на стадии переговоров, но одно из условий остается железным. Я должна раскрыть свою личность на показе.

– Вот же кретин. – вырывается из Даны, и она неодобрительно качает головой. – Он принуждает тебя?

– Не совсем, но в любом случае это уже не важно, потому что он знает.

– Именно поэтому нужно обернуть ситуацию в нашу пользу. – добавляет Аврора. – Нужно создать образ Эден до показа. Как минимум заявить о том, что она не мужчина. Почему вообще все решили, что Эден мужчина?

– Сексизм процветает. – просто бросает Дана. – Ты не знала?

– Дело не только в Томасе. – перерываю их странные гляделки. – Мои родители тоже не должны отхватить себе ни куска от Эден. Как только узнают, что это я, начнут заливать прессе свою историю о том, как они сделали меня успешной.

– Понимаю. – кивает Дана, и в ее глазах я вижу, что она действительно понимает. – То есть мы должны сделать Эден отдельной личностью с историей, которую расскажешь ты. Создать образ.

– Именно.

Дана задумывается, выпуская сигаретный дым. Потом ее оценочный взгляд вдруг проходится по мне и моей одежде.

– Придется сменить гардероб. – выпаливает она, и Рори рядом прыскает от смеха.

– О, кажется, она начинает мне нравиться.

Я сжимаюсь в комок, обхватив себя плечами.

– Без обид, Эва. – добавляет Дана. – Ты конечно можешь быть вторым Стивом Джобсом и носить одни и те же водолазки, но Эден закончила институт моды. Художница из Парижа не может носить невзрачную одежду. Я подберу тебе стилиста…

– Не стоит. – тут же обрывает ее Рори, не скрывая довольной ухмылки. – Со вкусом у Эвы все в порядке, поверь мне. Тебе просто нужно заставить ее надеть то, что она так бережно хранит в своем скромном гардеробе.

Бросаю в подругу испепеляющий взгляд, но она лишь продолжает посмеиваться.

Дана озадаченно сводит брови на переносице:

– То есть у тебя есть необходимый гардероб?

Я нехотя киваю.

– Хочу увидеть его.

– Ну, это надолго. – отвечает ей Рори, а затем подзывает официанта и заказывает целую бутылку белого вина.

***

Иногда я действительно задаюсь вопросом о том, почему некоторые события случаются. Как так выходит, что вещи, которые ты даже представить себе раньше не мог просто происходят с тобой? Например, еще лет десять назад я даже и подумать не могла, что Дана Эдвардс будет стоять на пороге моей гардеробной с раскрытым ртом.

– Вау. – все что вырвалось из нее, прежде чем она рванула вперед к стойкам с моей одеждой.

Рори плюхается на большой пуф в центре комнаты с бутылкой вина.

– Какая красота. – выдыхает Дана, разглядывая полки с сапогами.

– Спроси, сколько раз она их носила? – подначивает Рори, отпивая вино прямо из бутылки.

Дана резко оборачивается ко мне, взмахнув своей копной рыжих волос. Обхватываю себя руками, сжимаясь под ее осуждающим взглядом.

– Это же преступление. – она взмахивает руками, обводя всю комнату. – Не носить все это просто грешно. Я не тот человек, который станет осуждать, но сейчас, Эва, прости, но я осуждаю. Сильно.

Аврора посмеивается и делает еще глоток из бутылки, потом протягивает ее мне, выгнув бровь. Она смотрит на меня с вызовом, как бы спрашивая, действительно ли я справлюсь со всем этим. Бросаю взгляд на бутылку, потом на Рори, делаю глубокий вдох, и расправлю плечи.

– Вы пришли сюда, чтобы осуждать или помогать?

На удивление, они обе переглядываются, и я просто понимаю, что неприязнь Авроры к Дане несколько уменьшилась. Взять хотя бы то, что они объединились в одну команду, чтобы вычистить гардероб, который я так тщательно собирала годами.

Не щадя мои нежные чувства, они складывают в отдельную кучу все, что мне не по размеру. А это, к слову, одна треть всего гардероба. Некоторые вещи, которые, как я заметила, им нравились, я отдала безвозмездно. Они слишком хороши, чтобы просто продать или еще хуже, выбросить.

Следом с вешалок летит все, что не подходит моей фигуре по фасону или цвету. В итоге мой гардероб опустел на добрую половину, а в зеркало на меня смотрит совсем другой человек.

Это мои вещи, я помню, как покупала их, но…Мне и в голову не приходило, что я могу выглядеть в них так. Девочки собрали этот образ по кусочкам. Сначала Дана убедила меня надеть твидовую юбку с черными колготками. Потом Аврора отрыла водолазку, и мы все посмеялись над отсылкой к Стиву Джобсу. Затем они обе заставили меня влезть в высокие сапоги с квадратным каблуком. И в довершение ко всему меня облачили в тонкий длинный плащ из кожи винного цвета. Контраст с моими голубыми глазами и бледной кожей просто поразительный. Рори сделала его еще ярче, подведя мои глаза черным карандашом, и убрав волосы в высокий хвост.

И вот я смотрю на себя в отражении и совсем не узнаю эту девушку. Может, дело в том, что до этого момента ее и не существовало? У Эден не было лица. Он был безликим художником, а теперь у него начинают проявляться очертания. Интересно, что подумают люди, увидев такую Эден? Смогу ли я вообще стать ею? Стать художницей, что из боли творит искусство? Смогу ли стать ею по-настоящему?

Я никогда раньше не задумывалась о том, кем Эден является для меня. Никогда не думала, что именно она олицетворяет для других. У того, чтобы оставаться в тени, есть свои преимущества. И они очевидны. Ты невидим. Тебе не надо думать о том, что думают о тебе другие, потому что они о тебе и не думают вовсе.

– Я…я никогда не считала себя красивой. – тихо произношу, разглядывая свое отражение. – Объективно говоря.

– Ты не можешь считать себя некрасивой объективно. – отвечает Дана со своего места на пуфе за моей спиной. – Красота в принципе понятие субъективное. Ты же человек искусства и как никто другой должна это знать.

Если красота субъективна, то получается, никто из нас толком не знает, что это такое это самое «красиво». Кто-то называет мои картины красивыми, но некоторые используют слово «уродливые». Причем, иногда это предполагается как комплимент. Мол, это настолько отвратительно, что вызывает эмоции, а значит, может называться настоящим искусством.

– Не бывает некрасивых людей. – продолжает Дана, делая глоток из бутылки. – Только неуверенные в себе и те, у кого мало денег.

Она передает вино Авроре, и та фыркает, принимая его.

– Сказала та, у кого этих денег как у королевской семьи.

– У меня тоже много денег. – вставляю я, обернувшись к ним. – Я купила эту квартиру сама.

– Вот именно. – бросает Рори и поворачивается к Дане. – А что насчет тебя?

– Нет. – отвечает она без колебаний. – Квартиру мне купила мама, но обставила я ее на свои средства. Как и открыла агентство.

Аврора щурится.

– Что насчет наследства и трастовых фондов?

Дана улыбается одним уголком губ и грациозно закидывает ногу на ногу, сложив руки на коленях.

– У тебя нет права осуждать меня за то, что мне дано с рождения. Это, кстати, называется зависть.

Аврора усмехается и качает головой, но Дана еще не закончила.

– И насколько мне известно, у тебя тоже все в порядке с финансами. Сколько там тебе приносит галерея в год? Миллион евро? Больше?

Аврора закатывает глаза и поворачивается к ухмыляющейся Дане.

– Ты же понимаешь, что я буду не соглашаться со всем, что ты говоришь, просто потому что ты мне не нравишься?

– А что будем делать с тем, что ты нравишься мне? – склоняет голову на бок Дана, в ее глазах вспыхивают игривые огоньки, и я впервые замечаю в ней отголосок прежней Даны Эдвардс. Той, что всегда было море по колено.

– Нравлюсь? – брови Рори взлетают вверх. – Я же ударила этого…

Подруга осекается и переводит взгляд на меня, потом снова на Дану и вздыхает:

– Твоего друга.

Дана цокает языком.

– Не ударила. Избила. И как раз поэтому ты нравишься мне еще больше.

Аврора неодобрительно качает головой.

– Ты ненормальная.

Та безразлично пожимает плечами.

– Ну, знаешь, как говорят, рыбак рыбака…

Ее фразу прерывает телефонный звонок. Рори тут же отдает бутылку Дане и выходит из гардеробной. Я снова поворачиваюсь к зеркалу, пытаясь привыкнуть к новому образу. Мне ведь наверное так придется выйти из дома…

– Он не знает, да? – раздается тихий вопрос, и я замираю.

– Нет.

Наши взгляды встречаются в отражении. Ее синий, мой голубой.

– Ты бы ему рассказала?

– Конечно.

– Значит, ты ему доверяешь?

– Доверяла.

Доверяю.

Какая-то часть меня просто знает, что Элиот не стал бы ничего делать с моим секретом.

– У него вчера был день рождения.

– Что? – резко оборачиваюсь к ней.

Дана кивает, поджав губы.

– Мы с ребятами подарили ему твою картину. – продолжает она, смотря мне прямо в глаза. – «Икара». Спроси меня, почему именно эту картину.

Вопрос почти срывается с губ, но я лишь приоткрываю рот. Хочу ли я знать? Не уверена. Та картина…я изобразила свою мать. То, как она постепенно убила в себе личность, сожгла собственные крылья. Тетя рассказывала, какой она была в детстве, до встречи с моим отцом. Рассказывала о том, как она мечтала быть врачом и спасать детей в Африке. Той девочки не стало. Мать не дала ей превратиться в женщину.

Какая-то часть меня понимает, что Дана пытается сказать. Если Элиоту подарили именно эту картину, значит, она по какой-то причине ему понравилась. А зная его, думаю, дело вовсе не в палитре или удачной композиции. Полотно что-то для него значит. Как и любое искусство, которое касается глубинных струн вашего сердца. И я не уверена, что хочу знать хотя бы очертания сердца Элиота Бастьена. Не тогда, когда всеми силами стараюсь выбросить его из своей головы.

Поэтому я молчу. Как впрочем и Дана. Только она собирается что-то сказать, как в гардеробную снова врывается Аврора.

– Ренару нужны эскизы тех трех картин. – вздыхает она, нахмурившись.

– Каких картин? – поднимается на ноги Дана.

– Тех, что я отдала для коллаборации. – поясняю я, скрестив руки на груди. – Они должны использовать их для коллекции, но я…в этот раз не было никаких эскизов.

– Значит, набросай. – пожимает плечами Рори. – Это ведь не трудно, да?

Качаю головой.

– Нет, только возьму свой блокнот.

Я выхожу в гостиную и бросаюсь к столику. Блокнота там нет. Смотрю на кухне, на столе, на диване, на полках. Сердце начинает ускоряться.

– В чем дело? – спрашивает Аврора, наблюдая за тем, как я судорожно переворачиваю подушки.

– Не могу его найти. – бормочу, рыская взглядом по каждому сантиметру пространства. – Черный блокнот в кожаном переплете.

Девочки принимаются искать вместе со мной. Мы тщательно обыскиваем спальню, ванную и даже прачечную. Его нет. Моего блокнота нет. Я начинаю мерить шагами пространство перед диваном, где на спинке сидят Дана с Авророй.

– Где я?…

Пытаюсь вспомнить, где видела его в последний раз.

– Что такого в том блокноте? – спрашивает Дана, не сводя с меня глаз.

– Там все. – я останавливаюсь перед ними. – Все мои наброски, эскизы старых картин, названия. Все. Эден в том блокноте. От и до.

– Мать твою. – ругается Рори, запрокинув голову назад. – Его не должны увидеть раньше времени.

– Раньше времени? – выпаливает Дана, выпрямляясь. – Его вообще никто не должен видеть. Информация вроде этой на вес золота. Как тайный дневник какого-нибудь выдающегося поэта.

– Ага, скажи это Эве, у которой дурная привычка забывать вещи в разных местах. – Аврора зажимает переносицу двумя пальцами.

А меня бросает в жар. Нет. Этого не должно было случиться. Не может случиться. В этом блокноте слишком много личного. Если кто-то увидит его? Если кто-то знакомый?..

– Компания. – выдыхаю я, чувствуя, как все внутри цепенеет. – В последний раз я рисовала в нем больше недели назад. В Роше.

33 Эва

Жизнь происходит не с тобой, а для тебя.

Так надо, говорю я себе. Если нужно вернуться в Роше, значит, так надо. Я знаю это. Понимаю, но ноги все равно не двигаются с места. Такси уже давно уехало, а я все стою здесь, окутанная свежим дождливым воздухом. Смотрю на эту дверь, перед которой стояла месяц назад и точно так же набиралась сил для того, чтобы просто войти. Вот она цикличность в ее ироничном проявлении. На мне новая одежда, я, можно сказать, изменилась, но все так же не могу пересилить себя. Аврора предлагала поехать вместо меня. Даже Дана предложила свою помощь, но я отказалась. Намеренно. И только сейчас до меня доходит, почему именно я это сделала.

Дело не в том, чтобы что-то себе доказать и даже не в том, чтобы доказать что-то другим.

Дело в нем. На каком-то бессознательном уровне, я надеялась увидеть его. Поэтому сердце так колотится в груди. Поэтому я стараюсь дышать глубже.

Мы с ребятами подарили ему твою картину.

У него моя картина. Интересно, где он ее повесит? И повесит ли вообще? Я помню несколько картин у стены в его спальне. Они просто стояли там. Будет ли моя картина точно так же прислонена к стене? Убрана в уголок, где ее едва ли можно заметить? Нормально ли то, что я не хочу, чтобы он вешал ее на всеобщее обозрение? Нормально ли, что я хочу, чтобы только он смотрел на нее?

Делаю еще один глубокий вдох и направлюсь к зданию.

Нужно только найти блокнот, забрать его и уйти. Сегодня воскресенье, едва ли я встречу кого-то из знакомых. Да и к тому же, насколько я слышала, у Роше сейчас трудности. Толкаю дверь и вхожу в темное помещение. На ресепшене пусто. Это хорошо. Да. Значит, наверху никого.

– Мисс. – окликает меня мужской голос, и я замираю на пол пути к лифтам. – Вам сюда нельзя.

Оборачиваюсь и вижу немолодого охранника, которого не заметила сразу. Ну, конечно, здесь есть охрана, то, что я никогда ее не видела, не значит, что ее нет.

– Мне…мне нужно забрать кое-что из своих вещей. – пытаюсь объясниться, сцепив руки в замок перед собой.

– Приходите в понедельник. – настаивает он.

– Но в понедельник меня уже не будет в городе. – удивительно, как быстро ложь срывается с губ.

По телу проносится жаркая волна, и меня бросает в пот. Мне нужен этот блокнот. Без него я не уйду. В нем вся моя жизнь. Большая ее часть.

– Пожалуйста. – делаю шаг к мужчине.

– Вы здесь работаете? У вас есть пропуск?

– Был, но… – прочищаю волосы. – Но я уволилась неделю назад.

Боже, надеюсь, он не знает, что меня выгнали с позором и обвинили в воровстве.

– Тогда прошу прощения, мадмуазель, я не могу вас пропустить. Свяжитесь с кем-то из руководства. Без разрешения проход вам закрыт.

Черт возьми, неужели придется уйти? Рори могла бы связаться с Селин или Клодом.

Ты тоже могла бы связаться.

С Элиотом. По слухам он все еще работает на Роше. По крайней мере, так сказала Аврора. Телефон в кармане вдруг становится тяжелым точно булыжник. Не ищу ли я оправдание, чтобы связаться с ним? Определенно, да. Стоит ли с ним связываться?

Двери лифта за моей спиной вдруг открываются, и я застываю, боясь обернуться. Наверху кто-то был?

– Мсье де Шар. – тут же отзывается охранник.

Клод.

– Есть какая-то проблема? – слышу его хриплый голос и приближающиеся шаги.

Он тоже не стал тебя защищать. Даже не связался после. Вы не друзья. Тебе просто это показалось.

– Девушка хотела подняться. – охранник указывает на меня. – Ей нужно что-то забрать из офиса.

– Кто вы? – ровным голосом спрашивает Клод фактически рядом со мной.

Сглатываю и медленно оборачиваюсь.

Ему требуется мгновение, чтобы узнать меня, и его брови тут же взлетают вверх в удивлении.

– Эва? Я не… – окидывает взглядом мою юбку, сапоги, плащ. – Я не узнал тебя сразу.

– Мне нужно наверх. – как можно мягче произношу. – Я оставила там свои вещи, это важно…

– Конечно. Ты можешь подняться.

Что?

Я хмурюсь. Клод кивает охраннику, и тот оставляет нас наедине.

Его серый взгляд находит мой.

– Проси, Эва. – тихо говорит Клод, тяжело вздохнув. – Я знаю, что это была не ты. Не имеет значения, что тебя связывает с Ренаром, я знаю, ты бы никогда так не поступила.

– Правда? – склоняю голову набок. – Знаешь?

В его взгляде вспыхивает сожаление.

– Никогда не говори никогда, Клод. Люди способны на многое в определенных обстоятельствах.

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, ты скоро поймешь. – моих губ касается слабая улыбка.

Встань он тогда на мою сторону, я бы помогла. Я бы даже раскрыла им свою личность, дабы попытаться вытащить из кризиса. Встань хотя бы один человек на мою сторону, выслушай меня хоть один. Хоть кто-нибудь. Я бы не работала с Томасом. Я бы работала с Роше. И вот сюрприз, мне бы все равно пришлось раскрыть свою личность, выйти из тени. Забавно получается, да?

– У тебя все хорошо? – вдруг спрашивает он, и я киваю, отчетливо понимая, что это хрень полная. У меня все не хорошо. Мне кажется будто я тону и не вижу берега. События просто происходят, и я ни одно не могу контролировать. Точно течение, меня уносит, и мне остается только грести, пытаться удержаться на плаву.

– Можешь подняться. – повторяет Клод и указывает наверх. – Но там Селин и другие сотрудники. Сегодня день рождения Роше. Они решили, что даже если он станет последним, нужно отпраздновать.

– Понятно. – просто отвечаю я, понимая, что мне больше нечего сказать.

Между нами повисает это неловкое напряжение, которое разрывается только, когда Клод уходит. Выдохнув, я стискиваю кулаки и подхожу к лифтам. Каковы шансы, что я встречу всех, кто выгнал меня? Каковы шансы, что он тоже там?

Кажется, я задерживаю дыхание.

Я не дышу, когда поднимаюсь наверх, не дышу, когда створки лифта распахиваются, не дышу, когда выхожу. За стойкой ресепшен никого. Вокруг тоже. Откуда-то издалека доносится приглушенная музыка и голоса. Видимо, вечеринка в зале для совещаний дальше по коридору. Отлично. Возможно, мне удастся забрать блокнот и уйти незамеченной. Быстро направляюсь в сторону кабинета дизайнеров. Стук моих каблуков разносится эхом в пустом пространстве. Сердце выпрыгивает из груди. Только подхожу к знакомой двери, как буквально прирастаю к месту.

Из кабинета в другом конце коридора выходят двое. Элиот вместе с Селин. Что-то глубоко внутри болезненно сжимается. Словно лишний орган, оно мешает, сдавливает грудную клетку. И чем дольше я смотрю на них, тем сильнее боль. Селин улыбается, а на моих глазах собираются слезы. Она что-то говорит ему, и он слегка посмеивается. Клянусь, в моих ушах этот смех звенит. Так, громко, что это почти оглушает.

Не могу пошевелиться, могу только смотреть. Как он притягивает ее к себе и обнимает.

Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью.

Его руки на ее талии. Ее голова на его плече. К моему горлу подкатывает тошнота.

Ты хочешь ее вернуть?

Нет. Не знаю.

Не знаю.

Он никогда этого не отрицал. Никогда не говорил, что ничего не испытывает к Селин. Он никогда ничего мне не обещал. И вот она реальность. Что если?..

Нет.

Стряхиваю с себя все мыли об Элиоте Бастьене вместе с одной единственной слезой, что стекает по щеке. Он не боролся за тебя. Он отказался от тебя. Он даже не пытался поговорить. Не пытался выяснить, что произошло.

Получается, все, что было между нами ничего для него не значит. Это ничего не значит, пока он не докажет обратное. Я хватаюсь за эту мысль, как за спасательный круг.

Они отрываются друг от друга. Селин на мгновение поворачивает голову и тут же замечает меня. Элиот прослеживает ее взгляд и наши глаза встречаются. В его вспыхивает явное удивление. Даже с такого расстояния я вижу, как его брови взлетают вверх. Даже с такого расстояния вижу эту щетину, которой не было раньше. Эмоции подкатывают к горлу, застревают там, потому что дни показались месяцами, но мое лицо ничего не выражает.

Все, что было между нами, ничего для него не значит.

Именно поэтому, когда он делает шаг ко мне, я делаю глубокий вдох и отворачиваюсь, толкая дверь в кабинет дизайнеров.

Сосредоточься, Эва.

Бросаюсь к стойке с красками. Ищу глазами кожаный переплет. Пусто. Перехожу к столу, на котором кучей свалены куски ткани и бумага. Прядь волос выбивается из хвоста, и я убираю ее за ухо, продолжая рыться на столе. Тогда то я и слышу его голос.

– Эва.

Может ли одно простое короткое слово заставить все органы внутри взорваться? Оказывается, может. Особенно, когда его произносит кто-то, кого ты…кто разбил тебе сердце.

Я не поднимаю глаз, хоть и вижу его где-то на периферии. Просто продолжаю искать. Я ведь здесь для этого.

– Что ты здесь делаешь?

Почему его голос такой уставший?

Путь не говорит. Пожалуйста, Элиот, замолчи.

Раскидываю бумаги в стороны. Ничего. Моего блокнота нет. Где еще он может быть?

– Что ты ищешь?

Здесь нет. Где я еще рисовала? Вспоминай, Эва. Думай только об этом. Не о нем.

Кабинет Клода.

Пролетаю мимо Элиота, даже не взглянув на него, и распахиваю дверь кабинета напротив. Включаю свет и не узнаю это места. Никакого привычного хаоса. Стол пустой, на диване нет эскизов, тканей, ниток. Ничего. Словно здесь никогда ничего и не было.

– Клод решил работать из дома. – слышу голос за спиной, он отдается эхом повсюду. Внутри меня. Снаружи. В каждой чертовой клеточке.

Клод бы упомянул, если бы нашел чужой блокнот в своем кабинете. Верно? Значит, его здесь и не было. Ни здесь, ни в кабинете дизайнеров. Тогда где еще?

– Эва.

Пожалуйста, перестань называть меня по имени. Эвы больше нет. Только Эден.

Кухня.

Разворачиваюсь и устремляюсь дальше по коридору.

Пожалуйста, не иди за мной. Ты никогда не останавливал меня. Не начинай сейчас. Потому что я не смогу остаться. Не смогу пережить все заново по новому кругу.

Молюсь, чтобы Элиот услышал меня. Молюсь, потому что не могу сказать это ему в глаза.

Захожу на кухню и резко останавливаюсь. За столиком сидят Стелла с Диной, выпивая и громко смеясь. Их смех затихает, как только они замечают меня.

Игнорируй.

Направляюсь к шкафчикам у раковины.

– Кто тебя впустил? – усмехается Дина за моей спиной. – Решила еще что-нибудь украсть?

– И что это на тебе? – продолжает Стелла. – Решила поиграть в показ мод?

Затем они обе заливаются смехом.

Просто игнорируй.

Продолжаю открывать шкафчик за шкафчиком.

– Хорошая попытка. – сквозь смех говорит Стелла. – Но неудачная. Чтобы ты на себя не нацепила, суть не изменить. Ты все равно останешься слабой серой мышкой, которую вышвырнули за дверь.

– Даже Клод, за которым она ходила хвостом. – добавляет заплетающимся голосом Дина.

Где этот долбанный блокнот? Не могу здесь больше находиться. Открываю последний ящик. Бинго. Черт, мне нужно перестать разбрасываться вещами.

– Но самое обидное, что и Элиот ее кинул. – вдруг произносит Стелла, и я застываю. – Хотя это как раз было ожидаемо. Такие, как она только и созданы для того, чтобы ими пользовались. И все, на что они способны, это красть чужие труды и бежать. Согласен, Элиот?

Поворачиваю голову и встречаюсь с этими знакомыми глазами. При определенном освещении они зеленые, но сейчас темнее грозовой тучи. Почти черные. И в них так много всего, но ярче всего сожаление. Я уже видела подобный взгляд. Когда рассказывала ему о родителях.

Говорила же не смотреть на меня как на брошенного котенка.

Он переводит свой взгляд на Стеллу и открывает рот, но я оборачиваюсь и не даю ему даже слова вставить.

– Мне хотя бы хватило ума на то, чтобы что-то сделать. – слышу свой голос и поражаюсь тому, каким уверенным и ровным он кажется. Я ни разу не запнулась. – Когда видишь тонущий корабль, разве не логично спасаться?

Когда говорю это, смотрю прямо на Стеллу, все еще помня слова Роба.

Те, кто умеют создавать, знают этому цену.

– Она даже не отрицает. – выпаливает Дина, но никто не обращает на нее внимания.

– А ты, – обращаюсь к Стелле. – Насколько знаю, в скором времени останешься без работы.

Ее темные глаза вспыхивают, ноздри раздуваются от того, как тяжело он дышит.

– Хотя подожди. – продолжаю, скрестив руки на груди и прижав к себе блокнот. – Ты ведь и раньше не особо работала. Тебе не привыкать. Наверное, уже даже не замечаешь, как все твои идеи отправляются в урну?

Она резко подрывается на ноги, стиснув кулаки.

– Считаешь себя лучше меня?

– Дай подумать. – делаю вид, что задумалась. – Да, считаю. Сама подумай, я смогла притвориться незаметной, никто даже внимания на меня не обращал. Я буквально превратилась в мышь, втерлась ко всем в доверие, а потом ударила в самый удачный момент. Ты же, – бросаю на нее взгляд снизу вверх. – Осталась ни с чем.

– Да у тебя кишка тонка, чтобы такое провернуть. – делает еще шаг ко мне.

На моих губах появляется легкая улыбка, сердце выбивает бешеный ритм, и я сильнее прижимаю к себе блокнот

– Признайся. – подначиваю я. – Ты просто завидуешь.

– Завидую? – из нее вырывается истеричный смех. – Это вряд ли. Потому что это я была той, кто передал эскизы Ренару. Это я поставила на победителя. И это я выиграла.

На кухне повисает тишина. Такая, что появляется после разрыва бомбы. Стелле требуется мгновение, чтобы осознать, в чем она только что призналась.

– Это была ты? – слышу растерянный голос Дины.

Стелла приоткрывает рот, смотрит на подругу, потом на Элиота. Она не произносит ни звука. Не может произнести, потому что все, что бы ни сказала будет звучать как дешевое оправдание.

Я делаю шаг к ней, сокращая оставшееся между нами расстояние. В нос ударяет резкий аромат дорого парфюма. В этих сапогах я с ней одного роста. Она больше не смотрит на меня сверху вниз, как это было раньше.

– Поздравляю. – говорю ей, а потом вдруг поворачиваю голову к Элиоту, его взгляд тут же встречается с моим. – Надеюсь, ты рада победе, потому что я определенно точно проиграла.

Элиот застывает на месте. Он не шевелится. Даже не моргает. Ни когда я разворачиваюсь и прохожу мимо Стеллы. Ни когда я едва задевая его плечом, прохожу мимо него.

Крепко прижимая к себе блокнот, я направляюсь к лифтам, изо всех сил подавляя слезы. Они подбираются к глазам, будто бы желая вырываться на свободу. Грудная клетка болит, ноет. Нажимаю на кнопку лифта и наблюдаю за тем, как цифры наверху загораются по очереди. Один. Я больше не вернусь сюда. Два. Мне по-настоящему жаль Стеллу. Три. Я ненавижу Элиота Бастьена. Четыре. Я люблю Элиота Бастьена.

Лифт открывается, но я не успеваю даже шага сделать. Кто-то хватает меня за руку, останавливая.

– Эва, подожди. – произносит он почти с отчаянием, но я тут же вырываю руку, резко обернувшись.

– Оставь меня в покое. – захожу в лифт и нажимаю на кнопку первого этажа.

Почти черные глаза не отрываются от моих. Я успеваю заметить потускневшие синяки на его лице. Грубую щетину. Потрескавшиеся губы. Темные глаза. Он выглядит намного хуже меня, но это почему-то не доставляет мне никакого удовольствия. Напротив, мне хочется обнять его. Крепко. Так, чтобы затрещали кости. Так, чтобы сквозь это объятия он почувствовал ту боль, что разрывает меня изнутри.

Элиот не пытается зайти со мной в лифт. Он не двигается с места. Ничего не говорит. Только его взгляд насыщается еще большим сожалением.

– Говорила же, не смотри на меня, как на брошенного котенка. – произношу ровным голосом и отвожу взгляд. Створки лифта закрываются, и я по-настоящему это чувствую.

Конец.

34 Эва

Париж проплывает мимо. Я смотрю на него из окна такси. Здесь столько прекрасного. Столько же и омерзительного, болезненного. Наверное, это и есть жизнь. Череда того и другого.

Течение уносит меня все дальше и дальше. Что правильно? А что нет? Стоит ли слушать сердце? Или же придерживаться голоса разума? Я даже и не догадывалась о том, что волна уносит тебя, стоит только переступить порог своего комфортного убежища. В том месте было легче. Проще. Но не лучше. Приняла бы я те же решения, если могла бы вернуться назад? Определенно. И пусть мне все еще не понятно, что происходит, куда стоит двигаться, какие решения принимать, я ни о чем не жалею. И эти слезы на моих щеках, это слезы свободы. Горькой свободы, смешанной с горечью потери. Потери, того, что могло произойти, но так и останется где-то на задворках моего воображения.

Мне не удалось до конца узнать Элиота Бастьена, но Эден поняла. Она увидела его изнутри. Этого мне должно быть достаточно.

– Мадам? – окликает меня водитель, и я поднимаю глаза.

Мы остановились.

– Приехали. – неловко поясняет он.

Я киваю, быстро смахиваю влагу с щек и благодарю. Затем выхожу на улицу и плетусь к цветочному. Колокольчик звенит над головой, когда захожу. Стоит сделать пару шагов, как ноги уже во второй раз за день прирастают к земле. Уже во второй раз за день мне кажется, будто кто-то выбивает эту землю у меня из-под ног. Не двигаться единственная возможность оставаться на месте, потому что иначе я бы побежала. Я бы бежала изо всех ног, лишь бы не сталкиваться с ними. С моей семьей.

У моего кованого столика в дальнем углу магазина стоит тетя. Она морщится и бросает недовольный взгляд на телефон в моей руке. Черт. Видимо, она звонила, чтобы предупредить меня о двух женщинах, что сидят за столиком, а я как обычно оставила телефон в режиме не беспокоить.

– Ну, наконец-то. – недовольно вздыхает одна из женщин. Практически точная копия моей тети. Женщина, подарившая мне жизнь. Все внутри сжимается от ее знакомого голоса. От этих вечно раздраженных ноток.

Окидываю свою мать взглядом. Строгое черное платье от Прада. Высокие лаковые шпильки. Картье на запястьях и в ушах. Сумочка Биркин. Короткая стрижка идеальна и едва доходит до ее острого подбородка. Она совсем не изменилась за все эти годы, что мы не виделись. Разве что теперь ее мимика стала более каменной. Видимо, сказываются многочисленные уколы красоты.

– Амелия не разрешила нам подняться. – жалуется моя старшая сестра Оливия, которая сидит напротив нашей матери. Вот она изменилась. Некогда длинные черные волосы стали намного короче. Она будто неосознанно копирует нашу мать. А может, и осознано.

– Что это вообще значит? С какой стати нам нельзя подниматься к тебе? Разве эта квартира куплена не на деньги семьи? Какое право ты имеешь не пускать нас?

– А с какой стати я должна пускать вас? – спокойно произношу, крепче сжимая блокнот в руке.

– Как ты с нами разговариваешь? – возмущается мать.

– Эта квартира. – кивком указываю наверх, игнорируя ее. – Куплена не на деньги семьи. Она моя.

Оливия фыркает.

– Врет и не краснеет. – качает головой и поднимается на ноги.

Тут же оцениваю ее шелковые брюки палаццо и белую рубашку. Сразу видно, что даже после двух детей, ее фигура все так же идеальна. А все потому что она не вылазит из спортзала и контролируют каждую калорию, что попадает ей в рот. С самого детства.

– Я знаю, что ты нигде официально не работала с университета. – продолжает сестра, сложив руки на груди. – А этот магазин не приносит столько, чтобы купить квартиру в центре Парижа. Так что не прикидывайся, будто не использовала свой трастовый фонд.

Сделав глубокий вдох, я делаю несколько шагов вперед и подхожу к сестре вплотную. Теперь я понимаю, почему женщины носят обувь на каблуке. Это не только визуально делает задницу лучше, но и дает это странное чувство превосходства. Впервые в жизни мы с сестрой одного роста, и она не смотрит на меня с высока. Просто не может.

– Уверена? – тихо спрашиваю я, но так, что в ее синих глазах тут же вспыхивает сомнение.

Она поворачивается к матери, и они обмениваются этими странными взглядами. Я просто знаю, что до этой встречи меня обсудили. И не раз. Они обсудили все точки, на которые можно надавить. И деньги оказались во главе угла.

– Ричард не стал бы о таком лгать. – вскидывает голову мама, и на моих губах появляется легкая улыбка, которая совсем не доходит до глаз.

– Отцу гордость не позволит признать, что все это время я существовала без поддержки семьи.

Что его поводок оборвался.

– Зачем вы здесь? – смотрю на обеих женщин, которые уже старательно переваривают мои слова, пытаются найти в них лазейку и обернуть против меня.

Краем глаза замечаю, как тетя гордо улыбается. Знаю, она здесь ради меня. Если бы не я, она бы не стала находиться с ними в одном пространстве дольше пяти минут.

Перехватываю оценивающий взгляд матери, и тут же вспоминаю, каково это быть под ее пристальным вниманием. Словно на тебя вылили ведро отходов. Ты всегда так себя чувствуешь, потому что Эвелин Уоллис неизбежно окажется чем-то недовольной. Лишним весом. Сухими кончиками. Пятнышком на рубашке. Цветом. Всем, чем угодно.

– Тебе не идет красный цвет. – морщится она. – Выглядишь дешево. Особенно с этой подводкой на глазах. Поверить не могу, что ты закончила институт моды. Неужели тебя там так ничему и не научили?

– Не драматизируй. – слова вырываются прежде, чем успеваю о них подумать.

Не драматизируй.

Она всегда мне это говорила. Когда я призналась, что надо мной издеваются. Когда сказала, что Оливия стоит и смотрит, а иногда даже участвует в процессе. И когда я попыталась убить себя в первый раз. Не драматизируй.

Эвелин знает, что это ее слова, поэтому кажется слегка ошарашенной. Даже взбешенной. Ведь она никогда не драматизирует, лишь дает конструктивную оценку.

– Мне повторить вопрос? – обращаюсь на этот раз к Оливии.

– Сядь. – грубо бросает мать, кивнув на освободившееся место Оливии, но я продолжаю стоять на месте.

– Либо вы сейчас говорите о том, зачем пришли, либо я ухожу. – тихо, но твердо отвечаю, крепче сжимая кожаный переплет в руке.

Глаза Оливии рядом слегка округляются.

– Да кем ты себя возомнила? – вспыхивает она.

– Вас много лет не интересовало жива я или мертва, давайте продолжим в том же духе? – перевожу взгляд с одной на другую.

Мама поджимает губы и откидывается на спинку своего стула. Ее синие холодные глаза изучают, оценивают. Знаю, она не может позволить случится моему браку с каким-то фотографом. Она не уверена в том, насколько я завишу от семьи. Не уверена, остались ли у нее рычаги давления. Именно поэтому она решается не идти на прямую атаку.

– Мы хотим познакомиться с твоим, – она осекается, словно само слово ей дается с трудом. – Женихом.

– Раньше вашей помолвки. – уже спокойней добавляет Оливия, полностью копируя тон нашей матери.

Иными словами, они хотят встретиться с несуществующим женихом, чтобы выбросить его из моей жизни до несуществующей помолвки. Перевожу взгляд на тетю, та поджимает губы, едва сдерживая улыбку. Она хорошо понимает, что они слетелись сюда, чтобы не дать мне выйти замуж за какого-то безродного парня. Стоит только сказать, что никакого жениха нет, как они тут же отправятся восвояси и все вернется к тому, что было. Вот только…что если через год или два я встречу какого-то другого парня? Что если действительно захочу выйти за него замуж, и моя семья снова посчитает нужным вмешаться? Нет. Я не хочу повторения. Если можно поставить точку сейчас, почему бы не сделать этого сразу? Помолвка с тем, кого они не одобряют, отличный предлог.

Поэтому я смиренно вздыхаю.

– Когда?

– В конце следующей недели. – отвечает мама и поднимается на ноги. – Мы приглашены на закрытый показ Эры, на следующий день после него было бы идеально.

– Томас сказал, что лично представит нас Эден. – как бы невзначай добавляет Оливия, хватая свою сумочку со стола.

– С каких пор ты интересуешься искусством? – спрашиваю, склонив голову набок.

– Эден это не просто искусство, Эва. – объясняет она так, словно я не понимаю очевидного, словно я все еще ребенок, которому нужно все объяснять. – Но таким как ты, это наверное трудно понять.

– Таким, как я?

Она пожимает плечами.

– Людям без вкуса и какого-либо таланта. Ты ведь так ничего и не добилась своими пошлыми картинками. Явно до сих пор сидишь у тети на шее.

Сестра снова подходит ко мне, а мама тем временем пристально наблюдает за нами.

– Но мне все еще интересно. – складывает руки на груди, позвякивая украшениями. – Раз, как ты говоришь, ты не трогаешь свой фонд, то откуда у тебя деньги на квартиру и эти дорогие шмотки? – пренебрежительно дергает меня за плащ.

Делаю глубокий вдох и выдаю первое, что приходит в голову:

– Раз вариант с тем, что я сама заработала, ты не примешь, то пусть это будут подарки. От богатых ухажеров. Как тебе?

Она усмехается.

– Да кто на тебя клюнет?

– Ну не знаю. – пожимаю плечами. – На тебя же клюнули.

– Ты смеешь нас сравнивать?

– Нет. – вскидываю руки. – И в мыслях не было. Но раз ты вышла замуж из-за денег, почему думаешь, что я не могу так же? Элиот, например, богат и талантлив. Да еще и красив. Не то, что твой лысый…

– Эва. – резко обрывает меня мать.

– Что? – невозмутимо вскидываю брови. – Разве я сказала что-то не так? Думаете, я не понимаю, что вы здесь только из-за него? Чем он вам так не угодил?

Они обе снова переглядываются, и на губах Оливии появляется улыбка, которая мне совсем не нравится, словно она знает то, чего не знаю я.

– Оставим этот разговор до ужина. – протягивает Оливия. – Есть еще одна вещь, о которой мы хотели поговорить до того, как ты встретишься с отцом.

– Я вся внимание.

– Роше. – просто говорит сестра, и от меня не укрываются язвительные огоньки в ее глазах.

Ей нравится быть лучше меня. Во всем. Нравится превосходить. Всегда нравилось.

– Этим уже занимаются. – просто говорю я, и она усмехается.

– Идиотка. Ты хоть знаешь, сколько отцу пришлось выложить, чтобы это не просочилось в СМИ? Осознаешь, какой позор навлекла бы на нашу семью? Как тебя вообще туда взяли?

Сильнее сжимаю книжку.

– Это все, что вы хотели мне сказать? Если да, то я пойду.

Делаю шаг вперед, но сестра резко хватает меня за руку останавливая. Ее ногти больно вонзаются в кожу через тонкую ткань плаща.

– Если не можешь добиться чего-то стоящего. – шипит она мне на ухо. – То хотя бы сиди тихо и не высовывайся.

Сиди тихо.

Не высовывайся.

Неужели ты не можешь быть нормальной?

Я поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время на показе. – тихо говорю я, и она тут же отпускает меня, словно ошпарившись.

Они уходят, не попрощавшись. На удивление, я не чувствую себя разбитой. Во всяком случае, не больше, чем до этого. Они не сказали мне ничего нового, наоборот, даже помогли, теперь я точно знаю, что мне нужно делать. Что нужно было сделать еще давно.

Ни слова ни сказав тете, я иду к задней двери на улицу и толкаю ее. Затем поднимаюсь по лестнице и открываю балконную дверь. Стоит поднять глаза, как меня снова прибивает к земле. В третий раз за этот длинный день я застываю на месте. Ромашки. Целые букеты белых ромашек расставлены повсюду. Дана с Авророй пытаются переставить их так, чтобы хватило свободного места.

– Откуда?.. – только и могу произнести.

Аврора сдвигает три букета к центру обеденного стола.

– Их стали доставлять сразу, как только ты уехала.

– В спальне больше нет места. – добавляет Дана с легкой улыбкой на губах, размещая еще один букет на комоде у входной двери. – Клянусь, я и понятия не имела, что он такой романтик.

Он.

Неужели? Неужели он запомнил? Ромашки. Единственные цветы, которые всегда есть у меня дома.

– Мы не уверены в том, что это он. – возражает Аврора, бросив тяжелый взгляд на Дану, и та закатывает глаза.

– Ты же читала… – отвечает она, но тут же осекается, смущенно взглянув на меня.

Аврора прочищает горло и меняет тему.

– Забрала блокнот?

Показываю ей черную книжечку, и она удовлетворенно кивает.

– Тогда увидимся завтра. – схватив сумочку с дивана, она указывает Дане на дверь.

Та тут же берет свою сумку в руки, но прежде чем уйти вслед за Рори, оборачивается и говорит мне:

– Тебе стоит прочитать записки.

На этих словах я остаюсь совершенно одна в белом море и полностью сбитая с толку. Бросаю блокнот с телефоном на диван и стягиваю с плеч плащ. Затем снимаю сапоги. Ноги гудят адски. Опускаюсь на диван и выдыхаю в пустоту. Взгляд упирается в букет, между лепестков я замечаю небольшую карточку.

Тебе стоит прочитать записки.

Сердце в мгновение ускоряется. Глупое сердце. Оно все еще полно этой странной надежды на что-то. Нет. Не стану ничего читать.

Рука сама тянется к открытке и берет ее. Даже переворачивает так, что я вижу черный текст, написанный красивым, но явно мужским почерком.

Может быть это ― любовь? Своего рода опьянение ― да. Безумие ― несомненно. Но самое благородное из всех видов опьянения, безумие, внушенное свыше, ведущее к божественному…

Мне знакома эта цитата. Она из книги…Взгляд рефлекторно поднимается к полке, где стоит «О любви и смерти». Быть не может. Нет.

Ком подкатывает к горлу, и я беру еще одну карточку из букета на кофейном столике.

Любить значит довериться, не ожидая гарантий, отдаться полностью в надежде, что твоя любовь пробудит любовь в любимом человеке. Любовь это акт веры, и у кого мало веры, у того мало любви.

Из глаз вырываются слезы, когда снова поднимаю голову и нахожу корешок «Искусства любить» на самой верхней полке своего стеллажа. Руки сами тянутся к очередной карточке.

Не быть любимым – это всего лишь неудача, не любить – вот несчастье.

Камю «Возвращение в Типаса». Я точно помню, что эта книга лежит рядом с шахматной доской в моей спальне. Снова и снова я достаю открытки из букетов. Десятки открыток. Я представляю, как он записывал эти слова. Все слова о любви, что смог найти в книгах, которые я прочла. Каждое слово написано вручную, и оно отпечатывается в моем сердце, врезается в память, заставляет слезы течь непрерывным потоком.

Он сделал это до того, как мы сегодня столкнулись. Сделал до того, как я попросила его оставить меня в покое.

Элиот

Люди прогуливаются по дорожке. Прохладный осенний ветер поднимает сухую листву с земли в воздух. А я снова и снова прокручиваю в голове Эву Уоллис. Как любимый момент из фильма. Как один и тот же трек. Последнее место, где я ожидал ее увидеть, это в компании, но она была там. Действительно была. И она была другой. В том, как она говорила, как двигалась, улавливалась та уверенность, которую я замечал только, когда мы оставались наедине. И дело вовсе не в том, как она выглядела. Ее голос окреп. Взгляд стал жестче. Это ошеломило меня. Настолько, что я мог просто стоять там на той кухне и просто наблюдать за ней. За тем, как она сама, без посторонней помощи постояла за себя. Она была невероятна. И я так ей горжусь. Скучаю. Черт. Я так сильно скучаю по своей Уоллис.

Говорила же, не смотри на меня, как на брошенного котенка.

Она не поняла. Из всех моих взглядов она не поняла именно тот.

То была не жалость. Вина. Вина за то, что не удержал раньше. За то, что даже не попытался сказать нужные слова в нужное время.

Надеюсь, ты рада победе, потому что я определенно точно проиграла.

Она сказала эти слова не мне, но в тот момент смотрела мне прямо в глаза. Так, что я прочувствовал каждое слово где-то глубоко внутри.

Я определенно точно проиграла.

Она уже не в первый раз это говорит, но тогда это прозвучало иначе. Так, словно она прощалась, ставила точку. Я много анализировал это крошечное предложение. Отделил от воспоминания и прокручивал в голове снова и снова, будто это какой-то предмет. Разглядывал со всех сторон. И с каждым проигрышем, ее голос звучал все увереннее и четче. Это было прощанием. Эва Уоллис поставила точку. Не запятую, не многоточие. Точку. Она ушла так, словно ее больше ничего не держит. Ушла так, будто не собирается возвращаться. Ушла из моей жизни.

– Вот ты где. – раздается голос из-за кустов, и следом я вижу Селин. – Я тебя еле нашла.

Я не хотел, чтобы она сюда приходила. Это место Эвы. Только ее. Но Селин было нужно встретиться, а я не мог уйти отсюда. Какая-то часть меня все еще надеется на то, что получив цветы, Эва придет сюда. Не знаю, зачем. Просто чтобы вспомнить, как мы сидели здесь вместе. Или наоборот постараться выбросить то воспоминание из своей головы. Поэтому я и просидел здесь с того самого момента, как покинул офис вслед за Уоллис. Я просто хотел ее увидеть. Пусть даже мельком.

Оставь меня в покое.

Селин опускается на старую лавочку рядом со мной, и я предлагаю ей бутылку виски, которую прикончил только наполовину. Девушка качает головой, а я снова утыкаюсь взглядом в прохожих перед собой. Каковы шансы встретить здесь Уоллис? До той несостоявшейся фотосессии я никогда ее не замечал, хоть мы и жили совсем рядом. Смогу ли через год или два пройти мимо нее, не увидев? Смогу ли вернуться к жизни до встречи с ней? Смогу ли не думать о ней каждую гребанную секунду своей жизни?

– Роше официально снято с недели моды. – тихо произносит Селин. Знаю, она воспринимает это как личное поражение.

Делаю глоток виски. Что ж, мы по крайне мере сделали все, что от нас зависело. Иногда нужно просто принять поражение. Этим я и занимаюсь на этой лавочке уже…сколько то там часов.

– Что со Стеллой? – спрашиваю я.

– Ей выдвинуты обвинение за слив конфидециальной информации. Но связать ее с Томасом не получилось. Нет доказательств. – она вздыхает, откинувшись на спинку лавочки. – У них было лишь устное соглашение. Никакой другой связи. Да и коллекцию слили в сеть. Не отследить источник.

– Иными словами, – делаю еще глоток. – Томас теперь в синдикате. А мы в заднице.

Чувствую ее взгляд на себе и поворачиваюсь, снова предлагая виски. На этот раз она не отказывается. Делает глоток, морщится и снова возвращает мне бутылку.

– Он собирается раскрыть личность Эден на закрытом показе через две недели. – сообщает Селин, и я безразлично киваю, потому что честно говоря, в данный момент мне плевать на Томаса и Эден.

– Ты получил приглашение? – осторожно спрашивает она, и я снова киваю. – Пойдешь?

Неопределенно пожимаю плечами. Я уже купил билет в Рим на день сразу после показа. В один конец. Никто об этом пока не знает, и я не уверен в том, как сообщу Дане с Эммой. Обе, насколько мне известно, будут на том показе. Эдвардс об этом позаботилась. Так что, может, это неплохой предлог собраться всем вместе в последний раз и попрощаться. Все дизайнеры Роше тоже там будут, так что и эту страницу можно будет перевернуть.

Откидываюсь на спинку лавочки и слегка касаюсь Селин плечом. Она не отстраняется. Делаю еще глоток виски. Горло и грудную клетку обжигает горечь. Но это лучше чем ничего.

– Выглядишь паршиво. – вдруг замечает Селин с улыбкой в голосе.

Я усмехаюсь.

– Меня бросили. – пью еще. – Снова.

Ее серые глаза округляется, и она разворачивается ко мне в пол оборота, уперевшись одной рукой в спинку лавочки.

– Эва разорвала помолвку?

Из меня вырывается невеселый смешок.

– Не было никакой помолвки. – разглядываю этикетку бутылки на моем бедре. – Я сделал это, чтобы тебя позлить. – отпиваю еще виски.

Светлые брови Селин сходятся на переносице.

– Но зачем? Я думала, ты двигаешься дальше.

Пожимаю плечами и запрокидываю голову к ночному небу.

– Я тоже так думал. А потом ты снова объявилась, и я разозлился. – слова так просто выходят из меня, правда оказалась легче, чем я себе представлял. – Потому что из нас двоих ты единственная, кто действительно двинулся дальше.

На мгновение между нами повисает молчание. Я прислушиваюсь к ветру в кронах деревьев, к голосам, что просачиваются по воздуху в нашу сторону, к звукам машин, улиц. Я одновременно здесь и не здесь. Какая-то часть меня сейчас застряла в прошлом. На этой самой лавочке. Капли дождя падают на лицо, а Эва Уоллис смотрит на меня своими живыми красивыми глазами и поет. Поет о том, что игра проигрышная. Интересно, догадалась ли она, что я тоже проиграл? Поняла ли, что я сделал это еще в тот момент, когда предложил ту гребанную игру? В тот момент, как мои губы коснулись ее на парковке. Поняла ли, что все это время я обманывал себя? Достаточно ли оказалось тех слов на открытках, чтобы она поняла? Я бы хотел, чтобы она знала. Она не единственная, кто проиграл.

– Но я ведь видела вас вместе. – вдруг задумчиво произносит Селин, и я вспоминаю, что она все еще здесь. – Вы казались настоящей парой.

– Правда? – снова возвращаюсь в вертикальное положение и смотрю на свою бывшую.

Она кивает, и я делаю еще глоток виски.

– Ты смотрел на нее так, как никогда на меня.

– Потому что… – я осекаюсь, споткнувшись о собственную мысль. – Потому что ты не Эва.

– Потому что ты любишь ее так, как никогда не любил меня.

Я поворачиваю к ней голову в легком удивлении, потому что ей каким-то образом удалось прочитать мои мысли.

– Дай угадаю, сейчас ты скажешь, что это была еще одна причина, по которой мы расстались.

Она слегка посмеивается, покачав головой.

– Не совсем это. – голос становится серьезнее. – Но ты прав, было еще кое-что.

– Я весь внимание. – салютую ей бутылкой и отпиваю еще алкоголя.

– Элиот, ты всегда любил меня больше себя.

Я застываю. На мгновение все вдруг кажется каким-то ненастоящим, игрушечным, нарисованным чьей-то детской рукой. И я как будто остаюсь единственным, кто это осознает.

– Что? – слышу свой голос, но больше со стороны.

Селин вздыхает и отворачивается лицом к дорожке, снова садясь так, что наши плечи оказываются совсем близко.

– После того, как ты уехал в Париж, я много думала о тех причинах, по которым сошлась с…за твоей спиной. Прошлое твоей семьи? Твое происхождение? Да, родители были против наших отношений, но даже тогда я понимала, что с легкостью пошла бы против них, если бы хотела. Даже тогда у меня уже имелась пара рычагов давления на них. – она снова вздыхает и запрокидывает голову к небу, как я делал только что. – Но правда в том, что я испытала облегчение, когда ты уехал, когда ты возненавидел меня.

– Приятно слышать. – не без сарказма произношу я, и она усмехается, опустив голову так, чтобы смотреть мне в глаза.

– Элиот, я тебя даже не знала. Мы были вместе больше двух лет, а я даже не знала чего ты боишься больше всего. Да я узнала о тебе больше из той папки, что собрал на тебя отец. И я поняла это не сразу. Только спустя какое-то время. Помнишь, как мы один раз собирались с моими друзьями на пляже парами? Все рассказывали о страхах своих половинок и шутили, а я тогда сидела на твоих коленях и думала, вау, мы вместе уже год, а я до сих пор не знаю, чего он боится больше всего. Я не знала, какое мороженное ты любишь, потому что ты всегда покупал то, что нравилось мне. Понятия не имела, какие фильмы предпочитаешь, потому что мы всегда смотрели мои любимые. Мы были вместе, но ты вдруг показался мне незнакомцем. Все, что я знала о тебе, так это то, что ты увлекаешься фотографией, хочешь поехать в Париж и что чисто гипотетически у тебя где-то есть родители. Больше ничего.

Переведя дыхание, она продолжила, глядя мне прямо в глаза:

– Каждый раз, когда я спрашивала, как прошел твой день, ты всегда находил повод, чтобы перевести тему на меня. Все чаще и чаще я начала прокручивать в голове наши встречи и поняла, что ты всегда так делал. Словно твои мысли не так важны. Словно разговоры о тебе, пустая трата времени. Я даже начала думать, что все дело во мне и моем эгоизме, но потом стала подмечать, что ты такой со всеми. Даже с теми людьми, кого называл друзьями. Тогда я крепко задумалась, а знает ли кто-то тебя?

Она замолкает, а я, ничего не ответив, делаю еще глоток виски.

– Зачем ты мне все это говоришь сейчас? – тихо спрашиваю спустя время.

– Потому что мне кажется… – она делает паузу, и я чувству щекой ее пристальный взгляд. – Мне кажется, что Эва подобралась к тебе ближе всех и на каком-то ином уровне. Я видела, как вы взаимодействовали на съемке. Вам не нужны были слова. Вы просто смотрели друг на друга и будто читали мысли, будто говорили на каком-то другом языке. И я думаю, ты испугался этого. Не знаю, почему именно она бросила тебя, но уверена, ты не стал ее останавливать.

– Мне сказали, что я боюсь, что мне снова разобьют сердце. – произношу ровным голосом, сглотнув ком в горле.

Селин улыбается мне, на удивление, тепло.

– О, Элиот, чего чего, а этого ты уж точно не боишься. Твое сердце такое огромное, что ты готов принять в него весь мир без вопросов. – она кладет руку мне на колено и слегка сжимает. – Проблема в том, что ты боишься, будто этот мир не примет тебя настоящего в ответ.

35 Эва

Дана продолжает что-то говорить, но до моих ушей мало, что долетает. Я то и дело отрываю глаза от планшета на столе и смотрю через окно на Аврору. Она уже минут пятнадцать говорит по телефону с ассистентом Ренара и выглядит при этом достаточно раздраженной. С каждым ее поворотом на месте, вокруг нее словно нарастают напряженные волны надвигающегося урагана.

– Ты меня слушаешь, Эва? – подает голос Дана, и я отрываю взгляд от подруги.

– Да, ты рассказывала о необходимости фотосессии. – интонация у меня получилась несколько вопросительная, поэтому Дана тут же щурит глаза.

– Об этом я говорила минут десять назад. – без упрека говорит она и выключает планшет на столе перед нами. – Где ты витаешь? Может, не знаю, – пожимает плечами. – Может, ты передумала насчет всего этого…

– Нет. – туже заверяю ее. – Просто все это внимание…я не привыкла к этому.

До этого момента я не пользовалась социальными сетями, а теперь в каждой, благодаря Дане Эдвардс, у меня почти сотня подписчиков, и число увеличивается с каждым днем. Мы с ней теперь видимся даже чаще, чем с Рори. Она помогает мне снимать контент, пока что, не включающий саму меня, подсказывает, что именно отвечать, дабы подогреть интерес к моей личности и всегда на связи, когда нужно правильно отбрить хэйтеров. Это новая публичная сторона моей жизни…не могу сказать, что привыкла, но где-то на пути к этому, и я боюсь…

– Надеюсь, Томас Ренар не вставит мне палки в колеса. – выдыхаю, снова бросив взгляд в сторону Авроры.

– Он может выставить ваши отношения, как тесную дружбу. – тут же отзывается Дана, откинувшись на спину своего стула. – Но разве не поэтому ты наняла меня? Чтобы дать себе голос?

Я киваю.

– Тогда не переживай о нем. Отныне это будет твое слово против его. И это относится ко всем, кто каким-то образом захочет отхватить себе кусочек твоей славы.

Ее слова вселяют в меня уверенность. Даже ее уверенность вселяет в меня уверенность. Знаю, Дане не нравится Ренар, но она не ставит под сомнение мой выбор и даже согласилась с тем, что для меня это лучшая возможность выйти на свет. Все уже знают, что Эден закончила институт моды, они строят догадки касательно моей личности и с нетерпением ждут, когда после закрытого показа выйдут статьи с моим лицом.

Боюсь ли я, что их ожидания на мой счет не оправдаются? До чертиков. Но если не возьму сейчас контроль за происходящим в моей жизни, это кто-то сделает за меня. В этом Ренар оказался прав.

Делаю глубокий вдох, и в легкие проникает пряный аромат корицы вперемешку с терпкостью свеже сваренного кофе. Чувствую на себе пристальный взгляд Даны, и поворачиваю к ней голову.

– Что? – спрашиваю, выгнув брови.

Она поджимает губы и перекидывает ногу на ногу, развернувшись ко мне в пол оборота.

– За эти дни ты ни разу не спросила и даже не упомянула о нем. – осторожно начинает она, заметив как я тут же напрягаюсь. – Неужели ромашки уже завяли?

Какой деликатный способ разузнать о моих чувствах.

– Ты же видела, что большую часть уже пришлось выбросить. – уклончиво отвечаю, глотнув своего мятного чая.

Она подавляет улыбку.

– Ага, видела.

Уставившись в окно, я вместе с чаем глотаю все эти вопросы, которые так и хотят сорваться с языка. Они клокочут в горле. Лезут из самой грудной клетки, точно сорняки. Нет. Ромашки. Я представляю каждый свой вопрос как ромашку. И их к сожалению столько же, сколько было цветов в тех вазах.

Как он?

Чем занимается?

Спрашивает ли он обо мне?

Я глотаю каждый из них, как делаю это всякий раз, когда вижу Дану Эдвардс. Не знала, что будет так трудно сохранять чисто профессиональные отношения и говорить только о себе, когда я знаю, что она видится с ним почти каждый день. Она всегда упоминает его имя вскользь. Говорит, что-то вроде. «Да, Элиот мне говорил» или «Не смогу, я встречаюсь с Элиотом и Эммой», а еще бывает, что она говорит с ним по телефону прямо в моем присутствии, и тогда меня разрывает изнутри буквально. Как-то я даже услышала его голос, потому что сидела слишком близко с ней на диване. Клянусь, я даже вздохнуть боялась, лишь бы расслышать. Хваталась за эти звуки, как за чертовы соломинки.

Разумеется, я знаю, что Дана делает это все намеренно. Как и уверена, поступает с ним. Не знаю, чего именно она добивается, но не пытаюсь ее останавливать. Не прошу больше не упоминать его имени при мне. Нет. Я впитываю эту боль, которую вызывает его имя. Я вдыхаю это имя всеми легкими и даю ему осесть где-то глубоко внутри.

Наверное, поэтому я все так же продолжаю писать его портреты. Продолжаю чертить его линии снова и снова. Плевать, если наши пути больше никогда не пересекутся. Не знать его, не думать о нем, не любить его в сто раз хуже, чем думать о нем каждую секунду.

– У меня тридцать четыре его портрета. – вдруг слышу свой голос, поворачиваю голову и сталкиваюсь с удивленным взглядом. – И я знаю, что это не финальная цифра. Цветы завянут, да, но что делать с полотнами, когда у меня больше не останется для них места?

Ее взгляд вдруг теплеет, и она подается вперед, положив руку поверх моей на столе.

– Если кое-кто так и не удосужится их забрать, и места действительно не останется, придется его расчистить и избавиться от прошлого.

– Ты так и поступила? Избавилась от прошлого?

В ее синих глазах появляется эхо печали, но на губах мелькает улыбка.

– Нет. – качает головой и снова откидывается на спинку стула. – Духу не хватило. Но что-то подсказывает мне, что ты намного сильнее и смелее меня.

Она подмигивает, и я понимаю, что улыбаюсь.

На столик из ниоткуда с грохотом приземляется телефон, а следом появляется Аврора.

– Вот же сукин сын. – залпом осушает свой кофе из чашки и морщась, добавляет. – Ренару нужно еще две картины.

– Что? – выпаливаем мы с Даной в один голос.

– Сукин сын не хочет подписывать окончательный контракт, пока Эва не даст ему еще две новых картины. – она хватает пачку сигарет со стола.

– Здесь нельзя… – начинает Дана, но Рори уже прикуривает одну сигарету и подзывает официанта, чтобы заказать себе виски со льдом.

– Он хочет напечатать изображения на платьях. – продолжает Рори, выдыхая дым.

– Напечатать? – морщится будто бы от отвращения Дана. – Разве коллаборация не предполагает, что платья должны быть вдохновлены Эден?

Рори кивает.

– Что с контрактом? – спрашивает Дана уже чисто деловым тоном. – На каких условиях устраивается показ?

Подруга сбрасывает пепел. Ей приносят виски. Официант пытается вежливо сказать, что курить нельзя, но ему хватает одного взгляда Авроры, чтобы тут же замолчать и убежать куда-то вглубь заведения.

– Мы презентуем три новых картины, – начинает Аврора. – Которые якобы должны быть отражены в коллекции. Эва должна будет надеть одно из платьев и открыть показ.

Я киваю, потому что все это знаю, и уже давно готовлю себя морально.

– Эра не выкупала у вас картины? – интересуется Дана, сложив руки на столе, Рори отрицательно качает головой.

– Они заплатили за использование изображений, но теперь Томасу мало трех платьев, и он просит еще два. То есть еще две картины. Желательно те, которые раньше никто не видел.

– Но мы отдали ему триптих. – вставляю слово, чувствуя, как сердце ускоряется. – Еще две картины испортят восприятие. Всю суть.

– О, я знаю. – кивает Аврора, делая мощный глоток виски и снова затягиваясь сигаретой. – Но он грозится подать в суд и раскрыть твою личность раньше времени, если мы откажемся сотрудничать. Чертова сука Эмили, эта его долбанная секретарша. Она даже не дает мне возможности связаться с ним напрямую.

– Каковы будут потери, если Эва расторгнет первоначальное соглашение? – спрашивает Дана, и я откидываюсь на спинку стула, переваривая происходящее.

– Ахренительные. – тихо сообщает Аврора и осушает вторую половину своего стакана. – Хуже всего, что он может выставить Эву в дурном свете. Сказать, что она высокомерная сука, которая изменила свое решение прямо перед показом и подставила его.

– Твою мать. – выдыхает Дана, поникнув. – Он…черт, это коллаборация с Эден. Мало того, что он не может ничего требовать, так еще и эта печать на ткани. Серьезно? Эден, в смысле ты, Эва, разбираешься в моде. Ты работала в Роше, и скоро всем станет это известно. Показ с тобой должен быть взрывом. Я видела твои эскизы для Роше…Черт, да Томас нихрена не смыслит в моде.

– Так и есть. – соглашается Рори, потушив сигарету. – Он ни модельер, ни кутюрье, он бизнесмен. И он увидел возможность. Теперь же он пытается выжать из нее максимум. Я должна была это предвидеть.

– Это было моим решением. – тихо, но уверенно произношу я. – Я знала, на что подписываюсь, соглашаясь работать с ним, но…

Внутри зарождается это странное новое ощущение. Я смотрю на этих двух девушек и только сильнее им подпитываюсь.

Это коллаборация с Эден.

Аврора сделала все, чтобы об Эден узнали во всей Европе. Самые богатые люди страны предлагают миллионы евро, лишь бы приобрести те самые картины, которые я отказываюсь продавать. Они жаждут обладать тем, что запретно. Готовы сделать многое, лишь бы встретиться с художником лично. Аврора ни раз отвергала эти дорогостоящие предложения о встрече.

Благодаря Дане теперь у Эден появились сотни тысяч людей, которые сравнивают меня с Ван Гогом, Сальвадором Дали и многими другими художниками. Они ищут конкретное направление в искусстве, чтобы сделать меня его частью, потому что слово «современный» слишком общее для меня.

Эден любят. Эден ненавидят. Эден обсуждают. В этом сила. И у Томаса Ренара ее нет.

Я поднимаю голову и спрашиваю Рори с колотящимся сердцем:

– У тебя с собой то разрешение, которое я дала на использование своих картин?

Она кивает и достает из своей сумки документ. Я беру его и пробегаюсь глазами.

– Ты читала мелкий шрифт? – бормочу и буквально слышу, как Рори закатывает глаза.

– Конечно, я читала мелкий… – она не успевает договорить, потому что я протягиваю ей документ.

Ее глаза мгновенно загораются, стоит им найти нужную строчку.

– Чтоб меня, это можно использовать.

Я уже поднимаюсь на ноги, и обе девушки бросают на меня удивленные взгляды.

– Сейчас. Едем сейчас в Эру.

– Черт. – тихо протягивает Дана, и я разворачиваюсь на пятках.

***

Компания Эры располагается в той части Парижа, где его дух почти полностью стирается, в высоком здании из стекла, которое так сильно напоминает мне о Нью-Йорке. Дана паркуется у тротуара прямо перед ним, и я не думая выхожу на улицу. Порыв прохладного ветра заставляет плотнее закутаться в черный кожаный пиджак. Пульс громко стучит в висках, но я толкаю себя вперед. К зданию. Аврора с Даной идут по обе стороны от меня.

Рори сказала, что будет нелегко пробиться к Томасу, так как эта сука Эмили следит за его графиком, а личный номер Ренар никому не оставляет. Та наша встреча в ресторане была единственной. Остальная связь поддерживается только через его ассистента и Аврору.

Меня все устраивало. До этого момента. До того, как он решил напечатать мои картины на своих платьях, словно это какой-то дешевый сувенир в магазине рядом с музеем. Мода это тоже искусство, где-то даже более выразительное, нежели живопись. И если Эден участвует, то это должна быть высокая мода. Высокое искусство. Дана права, это должен быть взрыв, а не дешевый фейерверк.

Мы проходим через крутящиеся стеклянные двери и попадаем в просторный светлый холл. Слева турникеты, ведущие к лифтам, а прямо перед нами ресепшен. Люди в костюмах деловито расхаживают туда-сюда, болтая с бумажными стаканчиками в руках, а я изо всех сил толкаю себя вперед, не давая себе повернуть назад.

– Я позабочусь об охране и ресепшен. – тихо бросает Дана, тут же направляясь к стойке.

Мы Авророй сворачиваем налево к турникетам. Там стоит только один охранник, которого уже подзывает к себе Дана фразой на французском «извините, вы не поможете мне?».

– Что ты собираешься делать? – шепотом спрашивает Аврора, пока я двигаюсь к своей цели, низкому вращающемся турникету.

Стук моих сапожек разносится эхом и отдается звоном в ушах. Высокий хвост раскачивается в разные стороны с каждым шагом. Ладони жутко потеют, и я вытираю их о свои темные джинсы.

– Мадам, что вы делаете? – слышу мужской голос за спиной, но уже запрыгиваю задницей на стойку, куда нужно прикладывать пропуск, и перемахивают через турникет. Аврора заливается смехом и без колебаний повторяет за мной намного быстрее и изящнее.

– Быстрей. – кричит она, схватив меня за руку, как только я приземляюсь на ноги.

За нашими спинами раздается топот и крики охраны вперемешку с возгласами Даны о том, что нас лучше отпустить, а ее выслушать. Рори бросается к первому лифту, который открывается. Мы проталкиваемся через толпу выходящих из него людей и залетаем внутрь. Топот становится громче, но створки лифта уже закрываются.

Я с облегчением приваливаюсь к кабинке под заливистый смех Рори.

– Черт, я была к этому совсем не готова. – качает она головой, разглядывая меня.

– Клянусь, мне кажется, я умираю. – прикладываю руку к грудной клетке.

Сердце готово буквально разорваться.

– Рано еще умирать. – хлопает меня по плечу Аврора.

– Ты уверена, что нам на этот этаж? – спрашиваю, косясь на цифру, которую она нажала.

– Самый последний. – пожимает плечами подруга. – Уверена, Томас восседает там. Ты в порядке?

Рассеянно киваю и выпрямляюсь. Слегка оттягиваю ворот водолазки, стараясь дышать глубже. Я понятия не имею, что творю, но знаю, что не могу позволить Томасу Ренару пользоваться мной.

Не жди, что принц спасет тебя, потому что жизнь не сказка. А я далеко не принц.

Никто не обязан защищать тебя. Не обязан спасать или помогать.

Мир происходит не с тобой, а для тебя. Поэтому если не хватает кислорода, то просто пробей нахрен потолок.

Томас Ренар не засунет меня в банку и не будет показывать всем, как долбанный трофей. Тоже самое относится и к моим родителям. Никто не будет указывать мне, что делать. Потому что я больше не позволю никому отнимать у себя кислород. Нет.

Я просто пробью нахрен потолок.

Раздается звон, и створки лифта медленно разъезжаются. Как во сне, я сжав кулаки выхожу и сразу замечаю внушительный стол ассистента рядом с закрытыми двустворчатыми дверьми. Молодая девушка тут же подрывается на ноги, заметив нас.

– Вам сюда нельзя. – выпаливает она на французском.

– Заткнись, Эмили. – тычет в нее Аврора указательным пальцем.

Я мешкаю всего мгновение, но Рори кивает на дверь, якобы говоря одним взглядом «Иди, я здесь разберусь».

– А ну пошли вон отсюда. – повышает голос секретарша и тянется к телефону на своем столе, Рори тут же перехватывает ее руку.

– Я же сказала, если не устроишь мне встречу с Ренаром, я сама заявлюсь. И чем ты не довольна?..

Остаток фразы я не слышу, потому что пульс в висках отчаянно отбивает ритм, и я распахиваю дверь, врываясь в просторный и к сожалению, не пустой кабинет. Перед панорамными окнами, прямо напротив двери расположен широкий стол, а к нему примыкает еще один, длинный, сразу человек на двенадцать, и каждое место сейчас заполнено мужчиной или женщиной. Все как один поворачивают ко мне головы. Конечности тут же тяжелеют. Взгляды пронзают меня точно иголки, и один тяжелее всех прочих. Томас Ренар стоит за своим столом, и я явно прервала его доклад или речь.

– Мадам Уоллис. – вежливо, но с холодными нотками в голосе произносит он. – Я сейчас немного занят, не могли бы вы зайти позже?

– Это вряд ли. – рядом со мной появляется Аврора, а следом за ней Эмили.

– Простите, сэр. – лепечет последняя. – Я пыталась их остановить.

– Мсье Ренар примет нас. – с ослепительной улыбкой протягивает Рори, смотря на него. – Разумеется, если он не хочет, чтобы его друзья познакомились с моей клиенткой раньше времени.

Томас напрягается и тут же переводит на меня свои черные глаза. Он проверяет, блефует ли Аврора. Действительно ли я сделаю то, на что она только что намекнула.

Сглотнув нервный ком, складываю руки на груди, чтобы скрыть дрожь в ладонях, и вскидываю подбородок.

– Здравствуйте. – четко произношу я под громкие удары своего сердца. – Меня зовут Эва Уоллис, и я художница, пишу под псевдонимом…

– Прошу прощения. – тут же обрывает меня Ренар, обращаясь ко всем присутствующим. Это развеивает все мои сомнения касательно нашего сотрудничества. – Продолжим завтра.

Все, как один, кивают, и бросая на меня любопытные взгляды, покидают кабинет вместе с секретаршей Эмили.

– Что вы себе позволяете? – повышает он голос, как только мы остаемся наедине.

– Вы не получите еще две картины. – спокойно произношу я. – Только триптих. А если и его вам недостаточно, то я продам все свои картины и разорву с вами все соглашения.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю. С каждым словом, мой голос пропитывается уверенностью и твердостью, которых не было раньше. Не знаю, может дело в Дане с Рори, а может, в том, что я просто устала сидеть в тени. Смотря сейчас в эти черные глаза, я понимаю, что этот разговор похож на множество тех, которые я прокручивала в своей голове, но так и не нашла в себе смелости воспроизвести вслух со своим отцом.

Я больше не пойду в ту школу, потому что там надо мной издеваются.

Я люблю рисовать и хочу связать с этим свою жизнь.

У меня есть право на свое мнение, когда дело касается моей жизни.

Мне не нужны твои любовь и одобрение, чтобы чувствовать свою ценность.

– Три платья, которые должны быть вдохновлены Эден, я сделаю сама, остальные можете подгонять как вашей душе угодно. – делаю шаг вперед. – Но если хотя бы на одном будет напечатана моя картина, я засужу вас.

Томас усмехается, убрав руки в карманы брюк.

– Для этого нет оснований, у меня есть разрешение.

Аврора достает из сумки копию этого самого разрешения и кладет на стол.

– В таком случае, вам стоит его перечитать. – холодным голосом отчеканивает она. – Особенно мелкий шрифт.

Мужчина бросает взгляд на клочок бумаги и сжимает челюсти.

– Вы можете напечатать картины Эден, но только предварительно согласовав это с ней. – продолжает Аврора. – А насколько знаю, Эра даже не попыталась связаться с моей клиенткой касательно разработки дизайна, не так ли?

– Потому что между нами заключен договор, – сквозь зубы произносит Томас. – В котором прописано, что я имею полное право использовать изображения трех ее картин…

– Вы его не подписали. – перебивает Аврора, склонив голову. – А теперь он недействителен, потому что мы разрываем его в одностороннем порядке.

Она достает из своей сумки еще одну бумажку и кладет поверх той, что уже на столе.

– О чем и уведомляем вас лично. Да, мы имеем право это сделать, и вам должно быть это хорошо известно. Разумеется, если вы внимательно прочли договор.

Королева мелкого шрифта. Так назвала себя Рори, пока мы ехали в машине. Она поверить не могла, как ей удалось забыть о таком важном пункте. В конце концов, она сама составляет все документы касательно Эден.

– Нам лучше дружить Томас. – произношу я, не скрывая гордой улыбки за свою подругу.

– Если вы хотите, чтобы этот показ вообще состоялся. – добавляет она.

Издав нечленораздельный звук, Ренар отворачивается и подходит к окну. Я не свожу взгляда с его спины.

– Новый договор должен быть у меня сегодня вечером. – слышу его низкий голос.

– Отправлю его вашей секретарше через два дня. – бросает в ответ Аврора и схватив меня за руку, выводит из кабинета. – Хорошего дня. – кидает напоследок, закрыв за нами дверь.

Как в бреду ковыляю до лифта, потом захожу в него и тут же оседаю на пол. Аврора снова заливается смехом, а из меня будто все соки выжали. Конечности трясутся, но я понимаю, что не могу перестать улыбаться. Рори смотрит на меня сверху и ошарашено качает головой.

– Поверить не могу, что ты это сделала. – выдыхает она.

– Поверить не могу, что ты заранее подготовила документ о расторжении договора.

Подруга перебрасывает копну светлых волос за спину и пожимает плечами.

– Всегда нужно быть готовой. Кстати, о готовности. – улыбается она. – Как ты собираешься сшить три платье за такой короткий срок, если даже одно раскроить толком не можешь?

Мои губы складываются в широченную улыбку, и я обхватываю колени руками, дабы унять эту чертову дрожь. Меня трясет так, словно я вылезла из ледяной воды.

– Я и не говорила, что буду шить их сама. – отвечаю, стараясь дышать как можно чаще.

Створки лифта открываются, и Рори не успевает ответить. На пороге нас встречает Дана, размахивая какой-то карточкой в руке.

– Я достала нам пропуск. – просто сообщает она, поглядывая то на меня, то на Рори, и из меня вырывается громкий теплый смех, которого я не слышала с того самого момента, как мы с Элиотом Бастьеном ели китайскую еду на полу его гостиной.

***

Найти его квартиру оказалось труднее, чем я думала. Еще труднее было собраться с мыслями и позвонить в дверь.

Роб Люмьер никогда не был мне другом, даже хорошим знакомым не был. И вот я пришла к его порогу, чтобы просить о помощи. До чего же странная нынче у меня жизнь.

Набрав в легкие побольше воздуха, нажимаю на черный звонок и задерживаю дыхание. По ту сторону раздаются какие-то недовольные звуки и шум, а спустя мгновение дверь перед моим лицом резко распахивается. Черные брови Роба слегка слегка, едва заметно приподнимаются, выдавая его удивление при виде меня. Но уже спустя один удар сердца, смуглое лицо вновь приобретает уже знакомое мне скучающее выражение лица, и он делает то, что я от него и ожидала – закрывает дверь перед моим носом. В последнее мгновение, мне удается просунуть ногу, затем и руку в щель.

– Нам нужно поговорить. – быстро тараторю, пытаясь не дать ему расплющить мне конечности.

Роб издает раздраженный вздох и снова открывает дверь. Я вваливаюсь в квартиру, которая оказывается еще меньше, чем я предполагала. Справа стоит неубранная кровать, она отгорожена от крохотной гостиной стеллажом со всякой всячиной, а дальше, по левую руку от меня небольшая кухонька с одним единственным столом и двумя стульями. Судя по тарелке с омлетом и запаху кофе, Роб завтракал, когда я прервала его.

– Что тебе нужно? – хмуро бросает он, возвращаясь к своей трапезе.

Я бросаю мимолетный взгляд на балконную дверь и тут же понимаю, что вид у Роба потрясающий. На тихий сквер, через который я проходила по дороге сюда. Не знаю, чего я ожидала от его жилища, но точно не такого уютного, относительно опрятного пространства.

– Так и будешь стоять столбом? – грубо бросает он мне.

Я вздрагиваю и через пару шагов оказываюсь у его стола. Опустившись на свободный стул напротив него, достаю из сумки уже знакомое соглашение о конфиденциальности.

– У меня есть к тебе предложение… – только начинаю я, как он тут же выдает.

– Не интересует.

Первый порыв во мне так и кричит «ну нет, так нет». Следом появляются панические мысли о том, где я буду в такие короткие сроки искать толкового дизайнера, да еще и с таким опытом работы, как у Роба. Рину с Элис я даже не рассматривала, потому что они как и Клод остались работать в Роше. Роб единственный, кто, как сказала мне Дана, уволился сразу после меня. Других знакомых в этой отрасли у меня просто нет.

– Просто выслушай. – прошу, подавшись вперед. – Я…

Он продолжает есть свой омлет и пить кофе, показывая всем своим видом, что не рад моему присутствию. Прочистив горло, я осторожно подталкиваю к нему бумажки.

Бросив на них косой взгляд, он поначалу не кажется заинтересованным, но как только пробегается глазами по строчкам, перестает жевать. Он не спрашивает, зачем ему это подписывать и для чего. Совершенно молча Роб Люмьер протягивает мне руку, и я так же молча вкладываю в нее ручку, старательно скрывая улыбку на своем лице.

Сердце ускоряется, пока я наблюдаю за тем, как он без лишних вопросов подписывает бумажку.

– Я слушаю. – коротко бросает и откидывается на спинку своего стула с чашкой в руках.

Черная майка открывает моему взору множество различных татуировок. Именно на них я и концентрируюсь, когда вываливаю на стол между нами всю правду о себе. О том, что я Эден. О моем сотрудничестве. О предложении создать вместе со мной три платья для показа.

Ни один мускул на лице Роба не дрогнул. Он не выказал не удивления, ни радости от такой возможности, ничего, что могло бы хоть как-то подсказать мне, что он не против сотрудничать.

– Получается, – задумчиво произносит он, отхлебнув кофе. – Ты предлагает мне работать на Эру?

– Не совсем. – мотаю головой и достаю из сумки еще один документ, на этот раз контракт. – Ты будешь работать со мной. Технически платья будут принадлежать Эре, но если говорить о средствах с продажи, то им отойдет только одна треть. Остальное будет моим, но я в свою очередь отдаю все права тебе.

Роб нахмурившись подается вперед и берет из моих рук контракт. Увидев сумму, которую он получит в случае продажи хотя бы одного платья, он присвистывает.

– Ты не берешь долю себе. – сухо замечает он и поднимает на меня свои темные глаза. – Почему?

– Я участвую в этом не ради прибыли. – качаю головой. – Ради искусства. Не могу позволить, чтобы Эра испортила весь смысл, который я вложила в свои картины. Их дизайнеры могут вдохновляться моими работами, сколько их душам будет угодно, но эти три платья, те что будут нести на себе отпечаток триптиха должны быть достойными Эден.

Роб выдыхает, смотрит на меня мгновение, а затем поднимается со своего места и подходит к окну. С подоконника берет пачку сигарет и закуривает одну. Я слежу за ним с замиранием сердца. Кажется, будто именно в эту самую минуту решается моя судьба. Я могла бы придумать, нарисовать эскизы трех платьев, но во всем показе я лишь кисть с красками, мольберт создала Эра, а холст остается за Робом.

Выпустив струю дыма, он оборачивается ко мне и с легкой улыбкой на губах произносит:

– Покажи мне свой триптих, мышка.

36 Элиот

Иногда случается так, что старый ты исчезаешь, теряешься среди людей, мыслей и событий. Ты отдаешь себя по кусочку, пока от тебя не остается что-то непонятное. Это уже не прежний ты, но и не новый. Ты будто бы застреваешь на границе между тем, что было и тем, что будет. Между двумя версиями самого себя.

Я отчетливо помню все разы, когда оказывался на этой границе.

Впервые это случилось со мной в детстве, в тот самый момент, когда я осознал, что причина маминых слез – отец. Что синяки легко можно спрятать под одеждой, а люди совершенно не замечают твоей боли, потому что заняты исключительно своей жизнью.

Спустя какое-то время граница снова появилась. Точнее, я снова к ней подошел, оказавшись на больничной койке по вине человека, который должен был оберегать меня всю жизнь.

Я увидел красоту, познал любовь, но и на этом все не закончилось. Мое сердце разлетелось на такие крошечные куски, что какие-то его части мне никогда не найти. Я изменился. Снова.

Прошли года, и вот я снова это чувствую. Границу.

Расстегнув пуговицу своего пиджака, я вхожу в наполненный светом, музыкой и искусством зал. Все вокруг так знакомо и в то же время чуждо. Я ловлю себя на мысли, что мне больше не интересно искусство. Не интересна музыка. Не интересны женщины. Все, кроме одной. Ее я почему-то и начинаю искать, сканируя взглядом пространство. Прямо напротив возвышается подиум, украшенный зеленью и белыми цветами. Ромашками. Словно шутка какая-то. На стенах справа и слева от себя замечаю чуть ли не с меня ростом завешанные картины. Еще одна прямо напротив подиума. Триптих, значит. Люди проходят мимо, вглядываясь в черную ткань, будто могут видеть сквозь нее. Большинство лиц мне знакомы, но нет того, что я ищу. С чего я вообще взял, что она может быть здесь?

Потому что на прошлой выставке Эден она была.

Но это показ Эры, куда доступ только по специальным приглашениям. Вряд ли Эва согласись бы присутствовать, даже если бы получила это самое приглашение.

Краем глаза замечаю знакомые лица. Они привлекают мое внимание, потому что не стесняясь, пялятся. Вздохнув, натягиваю свою дежурную улыбку и подхожу к ним.

– Эмма. – приветствую, целуя подругу в обе щеки.

– И ты здесь. – отвечает она.

– Мы все здесь. – раздраженно вздыхает Тристан и делает глоток шампанского из своего бокала.

Я ухмыляюсь. По всей видимости, Дана и их заставила прийти. Все должны сегодня стать свидетелями ее триумфа. Сотрудничество с Эден она воспринимает как очередной рубеж в своей карьере. Я был не против прийти. В конце концов, сегодняшний вечер последний перед моим завтрашним отправлением.

– Решил сменить имидж? – Эм, все еще прижимаясь к своему мужу, протягивает руку к моему лицу и небрежно проводит пальцами по щетине.

– Разве я так не сексуальней выгляжу? – ухмыляюсь, подмигнув, и убираю руки в карманы брюк.

Подруга закатывает глаза.

– Щетина тебя старит.

Безразлично пожимаю плечами.

– Некоторые женщины предпочитают мужчин постарше. – как только эта фраза срывается с моих губ, я чувствую ее фальшивость. Словно это не я ее произнес. Словно не мне стоило ее произносить.

Тристан неодобрительно качает головой с едва заметной улыбкой на губах. Эмма ничего не ответив, отпивает вина из своего бокала, а я снова принимаюсь сканировать глазами пространство. Это странное ощущение, будто Эва где-то поблизости, никуда не исчезает. Но ни знакомых черных волос, ни голубых глаз не нахожу, зато замечаю Аврору Мерсье вместе с Клодом де Шаром. Ее лицо мне плохо видно из-за теней, отбрасываемых колоннами, но его я вижу отчетливо. Серые глаза не отрываются от девушки, брови сведены на переносице, но на губах играет улыбка, которую он будто бы старается подавить…

– Уже решил, куда поедешь? – небрежно спрашивает меня Эмма, и я рассеянно киваю.

– Да. Сначала в Рим, потом в…

Я моргаю. Один раз. Второй. И опускаю глаза к подруге. Как она узнала? Разочарованно покачав головой, она подносит раскрытую ладонь к Тристану. Тот на мгновение убирает руку с ее талии и достает из внутреннего кармана пиджака купюру.

– Вы спорили на меня? – хмурюсь, не зная, что меня удивляет больше. То, что я так предсказуем? Или то, что Эмма знает меня лучше, чем мне казалось?

– Ага. – невозмутимо кивает Эм, убирая купюру в свою маленькую сумочку.

– К слову, я был за тебя в этот раз. – добавляет Тристан, снова прижимая к себе свою жену. – Говорил им обоим, что ты не сбежишь.

– Им обоим? – бормочу, ища глазами рыжего дьяволенка.

– Почему ты вообще снова так поступаешь? – начинает возмущаться Эмма. – Чем тебе не угодил Париж?

Мое внимание снова привлекают Клод с Авророй. Их голоса повышаются так, что люди начинают оборачиваться. Я говорю себе, что делаю это ради Клода. Его явно нужно спасать от нее. Но на самом деле какая-то часть меня желает поговорить с Рори. С единственной ниточкой, связывающей меня с ней.

Подавший вперед, я целую Эмму в щеку и с улыбкой на губах произношу.

– Эм, я люблю тебя, но мы оба знаем, что я никогда никого не слушаю. Пожалуйста, просто будь мне другом и прими мое решение.

Ее рот приоткрывается, но слов не следует.

Кивнув Тристану, я оставляю своих друзей за спиной и подхожу к Авроре с Клодом. Стоит приблизиться, как девушка резко оборачивается, взмахнув копной светлых волос, и буквально врезается в меня, едва не сбив с ног.

– Простите… – начинает она, но тут же осекается, подняв голову.

Черты ее лица в мгновение становятся острее. Взгляд начинает метать молнии. Не успеваю даже слово вставить, как она разворачивается на каблуках и направляется в сторону подиума.

– Черт возьми. – слышу выдох Клода рядом. – Что за невыносимая женщина.

Он провожает Аврору взглядом, пока та не скрывается в комнатах за подиумом.

– Что ты ей сказал? – спрашиваю, стараясь скрыть разочарование в голосе.

Что я вообще собирался сказать Авроре? Спросил бы получила ли Эва букеты? Понравилось ли ей? Почему не написала мне? Или не позвонила? Она все еще злится? Такие тупые вопросы. Я даже знаю, что на них ответила бы Рори.

«Ты кретин» или «Сам пораскинь мозгами, идиот».

Что-то в этом духе точно.

– Попросил не уничтожать Роше своим иском.

– Могу представить, что она на это тебе ответила.

Клод снова вздыхает и на мгновение прикрывает глаза.

– Ты не думал обратиться не к ней? – тихо добавляю, как бы невзначай.

– Конечно, думал. Но эта…Мерсье говорит, что выбьет у судьи судебный запрет, если я хотя бы попытаюсь связаться с Эвой. Якобы наша компания и без того нанесла ей моральный ущерб.

Из меня вырывается невольный смешок, и я тут же стараюсь заглушить его кулаком.

– Смешно тебе? – раздраженно выпаливает Клод, но при этом я вижу, как уголки его губ слегка дергаются вверх. – Это девушка просто бульдог. Вцепилась и не отпускает. Еще и упряма как баран. Ей даже не нужны деньги, понимаешь? Ей нужны судебные разбирательства, которые будут высасывать из Роше деньги понемногу, пока наши ресурсы полностью не иссякнут.

– Ага. – киваю. – Прямо как она тогда и сказала. Пока от Роше не останутся только буквы на бирках.

– Точно. – соглашается Клод и хватает стакан с подноса мимо проходящего официанта. – А может ты?..

Его предложение обрывается, но мы оба знаем, о чем он намеревался попросить.

Стал бы я просить Уоллис усмирить Аврору? Нет.

Воспользовался бы я этим предлогом, чтобы связаться с ней? Да.

Но Клод так и не заканчивает свое предложение, а я все еще собираюсь покинуть Париж завтра ночью.

– Все наши здесь? – решаю сменить тему.

Клод кивает, указывая на небольшую толпу напротив, где Рина с Элис что-то обсуждают с главным редактором одного модного издания. Там же и Селин со…со своим женихом. Еще каких-то несколько месяцев назад эта картина к черту выбила бы у меня почву из-под ног. Но сейчас…Не знаю, почему, но я чувствую, что улыбаюсь. Может, так ощущается свобода? Один из камней, сброшенных вниз? Тех камней из прошлого, что ты таскаешь за собой. Да. Наверное этого оно и есть. Освобождение. И вот какой-то кусочек тебя снова откалывается, остается в прошлом. На смену ему не приходит новый. Пока нет. На это нужно время.

Говорят, люди не меняются. Но тогда почему сейчас я чувствую, будто бы потерял связь с прежним собой? Нет, не так. Почему я чувствую себя другим? Каким-то чужаком. Незнакомцем.

На периферии мелькает знакомая копна огненно рыжих волос. В алом шелковом платье Дана Эдвардс скользит сквозь толпу, приветствуя всех, кто встречается ей на пути. Я желаю Клоду хорошо провести вечер и направлюсь в сторону своих друзей. Мы с Даной подходим к ним практически одновременно.

– Вы пришли. – сияет подруга, целуя каждого из нас. Затем она с энтузиазмом начинает расспрашивать нас о декорациях, нравится ли нам атмосфера. В каждом ее слове слышится улыбка. Каждое предложение сочится радостью и счастьем. Слишком приторным.

Мы с Эммой рефлекторно переглядываемся.

Когда Дана Эдвардс кажется слишком счастливой, значит, что-то произошло. Что-то, с чем она может справиться, только сияя ярче. Она не перестает улыбаться, потому что если прекратит, развалится на части. Мы все это знаем. Даже Тристан. Причина такого ее состояния может быть только одна.

Рафаэль Ревиаль.

– Я обязательно познакомлю вас с Эден после показа. – говоря это, Дана кладет руку мне на предплечье, якобы намекая, что я должен дождаться этого момента.

– Как скажешь. – улыбаюсь, склонив голову.

В синих глазах на мгновение мелькает какая-то эмоция, которую мне не удается распознать, и подруга тут же отворачивается к Эмме с Тристаном, начиная обсуждать дела ресторанов. Я слушаю в пол уха. Все звуки в зале смешиваются для меня в единый белый шум. Классическая музыка. Разговоры на разных языках. Звон бокалов. Вспышки фотокамер. Все превращается для меня в один сплошной поток. Течение. И вот я уже просто стараюсь плыть по нему, отчитывая мысленно время до момента, когда можно будет незаметно уйти.

– …Эва другая. – до меня доносится обрывок разговора, и течение резко замирает.

Все вокруг исчезает, кроме этих двух голосов за моей спиной. Они становятся громче, по мере приближения этих, как мне кажется, двух женщин.

– Дело в этом фотографе. – резко бросает голос постарше. – Он ее испортил.

– Поверить не могу, что дедушка оставил ей все свое состояние. Как он мог? – раздается более высокий молодой голос.

– Говори тише. – обрывает ее другая. – Ты знаешь, у твоего отца были подозрения на этот счет. Теперь они просто подтвердились. С этим ничего не поделаешь. Главное, сейчас все сделать правильно, пока не поздно. Брак должен приумножать капитал, а не забирать его из семьи.

Возможно ли, что это родственницы Эвы?

– И кого ты выберешь ей в мужья вместо этого Бастьена?

Точно они.

– Клод де Шар. – слышу едва различимый шепот. – Он холост. Я знакома с его родителями, он хорошая партия.

Мои кулаки непроизвольно сжимаются. Сердце в груди грохочет, а в голове вспыхивают картинки. Самые разные, но везде они. Эва с Клодом. Идеальная пара.

Эва

Капля красной краски падает с кисти и приземляется мне прямо на бедро, стекая тонкой дорожкой по коже.

– Черт. – вырывается из меня нервный шепот.

– Не дергайся. – раздраженно бросает Роб, обхватив меня рукой под коленом.

Замерев, делаю глубокий вдох и поднимаю глаза к зеркалу. Сегодня я кажусь бледнее обычного, а из-за черной подводки глаза стали просто огромными. И в них ни капли спокойствия.

Знаю, Роб переживает не меньше моего. А кто бы вообще не переживал, если приходится заканчивать платье прямо перед показом. Он подшивает его снизу, а я наношу последние штрихи краской. Как оказалось, две недели на три платья для нашей задумки совсем мало. Я буквально переехала к нему на эти дни. Мы ежедневно старались подобрать нужную ткань, чтобы краска ложилась как надо. Искали винтажную фурнитуру, потому что современные не подходили. И наконец кое-как пришли к общему знаменателю касательно эскизов. В итоге три сшитых Робом платья стали идеальными полотнами для трех моих новый картин. Они станут продолжением триптиха. Даже не так. Они будут предысторией, пояснением к триптиху, идеальным его дополнением.

– Все пройдет хорошо, мышка. – ровным голосом произносит Роб и поднимается на ноги рядом со мной. – Готово, кстати.

Он смотрит в зеркало не на меня, а на платье. Настоящее произведение искусства.

– Тебе легко говорить. – выдыхаю я и возвращаю мокрую кисточку на стол с красками. – Тебе не нужно выходить на подиум в этих высоченных шпильках.

Тянусь к влажным салфеткам, чтобы вытереть руки, но Роб вдруг останавливает меня.

– Что ты?..

– Смотри. – кивает на мое отражение, и я смотрю.

Мне требуется мгновение, но спустя пару ударов сердца я вижу то, что видит он. Вижу ту, о ком все говорят. Ту, чье имя проскальзывает в шепоте, окутанное слухами. Я вижу Эден. Художницу, которая из боли творит искусство. Вижу ее в собственном отражении.

Вот он. Новый виток в моей жизни. Новый кусочек мозаики. Новая версия меня, с которой я пока плохо знакома.

Мы с Робом переглядываемся и киваем друг другу так, будто и без слов все понятно.

– Краска остается. – говорит он.

– Остается.

За дверью гримерки раздается характерный шум, и я вздрагиваю.

Началось. Сердце тут же ускоряется в груди, перекрывая мне доступ к кислороду.

– Я буду в зале. – небрежно бросает Роб, складывая все свои принадлежности для шитья в чемоданчик.

– Бросаешь меня? – голос надламывается, и мне приходится стиснуть кулаки, чтобы скрыть дрожь в ладонях.

– Я выполнил свою часть работы. – говорит, стоя ко мне спиной. – Теперь твоя очередь. Главное, не упади.

Обернувшись, он слегка улыбается и подмигивает мне.

Вот же козел. Его действительно забавляет моя нервозность. Только вот он и понятия не имеет об ее истинных масштабах. Встречаясь, мы говорили исключительно о работе и ни о чем больше, так что он не знает о моей социофобии, которую так трудно унять. Не знает, каких усилий мне стоило надеть это платье и согласиться выйти на подиум. Не знает, что в данный момент я на грани.

Согласно программе, сначала идут модели Эры, платья, вдохновленные Эден. Затем два наших с Робом платья и в самом финале я. Все будут ждать этого момента. Будут ждать появления Эден. У меня не получится смешаться с остальными. Там на подиуме я буду совершенно одна…

– Удачи, мышка. – Роб слегка сжимает мое плечо и развернувшись, покидает гримерку.

Сквозь стены доносится музыка, ускоряя ритм моего сердца. Я не могу сесть, потому что платье еще не высохло. Не могу сдвинуться, потому что боюсь упасть. Корсаж сжимает ребра, и мне начинает казаться, будто он затянут слишком туго.

Вдох. Выдох.

Стены сжимаются, и я сгибаюсь пополам под их весом. Надо дышать.

Там в зале моя мать с сестрой. Там все сотрудники Роше. Там люди, которые могут называть себя друзьями моего отца. Там те, кто считают меня мужчиной. Что, если я разочарую всех? Что, если вся работа Даны пойдет насмарку? Что, если он…

Просто дыши, Эва.

В голове эхом раздается его голос, и на глазах мгновенно проступают слезы. Я так скучаю. Чертовски сильно скучаю. Что, если он тоже там? В зале? Вместе с остальными?

Ноги подкашиваются, но мне удается схватиться рукой за столик. Поднимаю голову и смотрю на свое отражение в зеркале.

– Дыши. – шепчу хриплым голосом, хватая ртом воздух. – Просто дыши. Ты справишься. Все получится. Получится.

Медленно, с каждым вдохом я выпрямляюсь и расправляю плечи.

– Все увидят твои шрамы. – говорю себе, разглядывая вереницу светлых ожогов на руке. – И не только эти.

История, которую собираюсь рассказать своими картинами, не двусмысленная. Это лишь вопрос времени, когда люди привяжут ее к нашим с Элиотом «отношениям». Что если его возненавидят в сети? Его репутация опережает его самого. Они будут говорить, что он изменил. Будут обвинять. Что если он решит, будто я мщу ему таким образом?

Нет. Элиоту Бастьену плевать на мнение окружающих. Плевать на слухи. Он знает, что талантлив, и именно за это его ценят. Мне просто нужно думать так же. Я Эден, а мир искусства таков, что если большинство решает, что ты талантлив, значит так оно и есть. В этом не принято сомневаться. Я буду в порядке. Элиот тоже. А наши отношения…Я не знала, что согласившись сыграть его невесту, окажусь в этой самой точке. Не знала, что боль от расставания с ним станет причиной рождения сразу нескольких произведений искусства. Я ничего из этого не планировала, но сейчас не могу отделаться от мысли, будто все к этому и шло. Неужели Элиот пришел в мою жизнь только ради этого? Ради того, чтобы изменить меня? Не могу не думать. Не могу не сомневаться. Не могу не задавать себе вопросы.

И это все? Наша история правда заканчивается здесь?

Дверь гримерки распахивается, и на пороге появляется Аврора.

– Черт возьми. – одобрительно протягивает она, разглядывая мой образ. – Это…

– Знаю. – киваю, слегка улыбнувшись. – Разрыв аорты парижского искусства. Кажется, так ты выразилась относительно моей первой выставки?

– Европейского искусства. – ухмыляется подруга. – Но что-то мне подсказывает, что после сегодняшнего ты выйдешь на мировой уровень.

– Не забегай вперед. – прошу ее и хватаю с дивана накидку дрожащими руками.

– Как скажешь.

Она подходит ко мне и помогает надеть мантию.

– Помнишь сколько ступенек вниз надо преодолеть?

– Три.

– Я попросила сделать свет не таким ярким, но он все равно будет бить в глаза.

– Окей. – рассеяно бросаю.

Во рту пересыхает.

– Не подпускай ко мне маму с сестрой. – снова прошу, сталкиваясь глазами с подругой.

– Конечно. И никаких интервью. Но не прячься по углам. Минут двадцать минимум придется побыть в зале и пообщаться с гостями. Просто отвечай, как мы репетировали.

– Хорошо.

– И не забудь, что еще нужно сделать фотографии с Ренаром.

Я киваю, а в голове крутится самый громкий вопрос, который боюсь произнести вслух.

Он здесь?

Элиот

Свет в зале затихает вместе с музыкой в тот самый момент, как последняя модель уходит с подиума. Довольно посредственная коллекция. Будь у Роше шанс, Эра не попала бы в синдикат. Даже Эден не помог им выйти на новый уровень. Почти уверен, что как только покажут картины, все будут говорить только о них, а не о коллекции. Ренар сделал ошибку, пригласив такого сильного художника. Теперь мне интересно, почему этот самый художник вообще согласился сотрудничать?

– Я ждала большего. – разочарованно произносит знакомый голос недалеко от меня справа.

Оливия Уоллис. Я впервые погуглил семью Эвы и теперь не сомневаюсь в том, что за моей спиной стоят ее мать и старшая сестра. Их высокий столик располагается слишком близко к нашему.

Ее мать что-то отвечает, но я не слышу, потому что музыка вокруг снова оживает. По залу прокатываются удивленные возгласы, а по полу начинает распространятся искусственный дым. Я поворачиваю голову к Дане и удивленно выкидываю брови.

Неужели шоу продолжается? Подруга лишь игриво улыбается мне.

– А вот это уже интересно. – тихо произносит Эмма рядом со мной.

На больших экранах у подиума появляется имя Эден. Сам подиум загорается анимацией – ромашки будто бы распускаются то тут, то там.

– Эра вдохновилась Эден. – раздается низкий мужской голос.

Томас Ренар.

Самого его нигде не видно. Должно быть, стоит где-то за кулисами.

– А Эден вдохновилась Эрой.

Он продолжает говорить. Сегодня они представят еще три эксклюзивных образа, а Эден лично закроет показ. Я не слушаю, потому что Аврора Мерсье появляется в зале и направляется прямо в мою сторону. Даже не взглянув на меня, она встает рядом и поворачивается лицом к подиуму.

– Они не заслуживают ее прощения. – ровным голосом произносит она.

Я прослеживаю ее взгляд и нахожу Клода у противоположной стены вместе с сестрой и другими сотрудниками Роше.

– У них был шанс сделать все правильно, но они спустили его в унитаз. Прям, как ты.

Рори поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

– Ты тоже ее не заслуживаешь.

– Я…

– Но я благодарна тебе, Элиот. – обрывает она меня. – Как бы мне не хотелось отрицать очевидное, но без тебя она бы не решилась на это.

– Решилась на что?

Зал резко погружается во тьму. Белый свет медленно оживает на подиуме. Цветы приходят в движение. Зелень закручивается, дополняя живые ромашки. Отовсюду раздается точно эхо легкая красивая мелодия, и на подиуме появляется девушка.

– Вау. – тихо протягивает Эмма рядом мной, а я буквально открываю рот.

В жизни не видел ничего подобного.

На девушке длинное белое платье. Корсаж плотно облегает талию, но шелковая юбка свободно струится сзади, так что цветные изображения приходят в движение вместе с ней. Целый вихрь изображений, красок. Драгоценные камни. Вышивка. Яркие мазки. Точно калейдоскоп воспоминаний, они вплетаются друг в друга. Нечеткие образы. Как будто сон. Где-то можно различить очертания мужчины и женщины. Кажется, они просто смотрят друг на друга. Где-то их руки переплетены. То тут, то там появляются бутоны цветов. Но центром этой «картины» точно является корсаж. В том самом месте, где расположено сердце, изображено несколько распустившихся ромашек.

Зарождение любви.

Модель со светлыми волосами и минимальным макияжем как будто бы олицетворяет невинность. Ведь любовь в сущности всегда такая в самом начале. Невинная.

Девушка медленно доходит до края подиума и спускается по ступенькам. Только тогда мне удается различить единственную фразу на французском в самом низу подола.

Вдохни поглубже.

Быть не может.

Ожидания всегда страшнее самого действия. Поэтому вдохни поглубже.

Мои собственные слова эхом раздаются в голове.

Девушка спускается в зал, и на полу вспыхивает дорожка. Свет пробивается сквозь дым, притягивая все внимание к модели. Она сворачивает направо и проходя мимо ошарашенных гостей, подходит к одной из завешанных картин. Музыка резко обрывается, а зал снова погружается во тьму.

Сердце ударяется о ребра, ускоряясь с каждым вдохом.

Триптих.

Еще один триптих, но уже в виде платьев. Она создала их. Создала эти картины. Все это время…Черт, я же видел ее Сикстинскую капеллу. Видел свои портреты. Мы буквально столкнулись на художественной выставке. А Рори? Что она сказала, когда Селин обвинила ее в работе на Эдварда Уоллиса? Эва не зависит от своего отца и своей семьи. Нет, потому что…

– Эва это Эден. – шепчу я себе под нос и замечаю легкую улыбку на алых губах Авроры Мерсье.

37 Элиот

По воздуху разносится медленная сексуальная мелодия. Подиум взрывается сотней крошечных огней похожих на языки пламени. И в этом ярком свете появляется рыжая девушка с кошачьим взглядом. Кудрявые волосы струятся по спине, контрастируя с синей краской, что широкими мазками лежит на темно-серой ткани платья.

По залу проносится шепот удивления, смешанный с восхищением. А я буквально прирастаю к земле, замираю. На затылке проступают капли пота. Не могу отвести взгляд от платья. По бокам оно полностью открыто, лишь стянуто золотыми тонкими нитями. На корсаже спереди все еще распускаются ромашки, но теперь под ними растекается алое пятно. Красными, совсем крошечными бусинами, оно переходит на подол, а там сливается с изображением мужчины и женщины. Если стоять слишком близко, то можно различить лишь яркие пятна красной, желтой и синей краски, но издалека видно целую сцену.

Страсть.

Там изображена страстная любовь. Все платье будто бы горит в огне. Обнаженные мужчина и женщина целуются, плотно прижавшись друг у другу. Среди линий и очертаний спереди на их коже можно различить вышитые буквы.

Кто первым влюбится…

Как только модель подходит к краю подиума, я вижу вторую часть фразы, вышитую красными нитями прямо на подоле.

Проиграл.

Кто влюбится первым, проиграл.

Правила?

Никаких правил.

– Это точно девушка. – шепчет мне на ухо Эмма.

– Что? – бормочу, провожая взглядом платье, модель спускается с подиума и сворачивает налево, приближаясь ко второй завешанной картине.

Мое сердце готово разорваться. Во рту пересыхает. Она здесь. Эва Уоллис здесь.

– Эден. – говорит мне Эм. – Она точно девушка.

– С чего ты взяла?

– Да ты посмотри на эти платья. Мужчины конечно драматичны, но так качественно рассказать историю любви может только женщина.

– Это не история любви. – вмешивается Аврора, и мы с Эммой поворачиваем к ней головы. – Это история расставания. О том, как женщины влюбляются не в тех мужчин.

– Искусство можно интерпретировать по-разному. – отвечает ей подруга, вскинув подбородок. – То что предполагаемые мужчина с женщиной расстались, не означает, что любовь закончилась или что ее не было совсем.

Тристан, стоя рядом со своей женой, гордо улыбается, а Рори молча протягивает ей руку.

– Аврора Мерсье. – представляется она.

Эм отвечает на ее рукопожатие прямо через меня.

– Эмма Ревиаль.

– Удивительно, что у него, – Рори кивает в мою сторону. – Такие здравые друзья.

Эмма мгновенно ощетинивается.

– Ничего удивительного в этом нет. Элиот достойный человек.

– Если труса вообще можно считать достойным.

Эм делает шаг вперед, но Тристан тут же останавливает ее рукой, что лежит на ее талии. Из ниоткуда появляется Дана и вклинивается между мной и Рори.

– Аврора, дорогая, заткнись и наслаждайся шоу. – произносит она мягким голосом.

Мне не удается сдержать улыбки. Рори поднимает на меня свои грозовые глаза, и все, что я могу сделать – это лишь пожать плечами. Лично я готов к любым нападкам. Она может хоть снова избить меня. Но Эмма с Даной другое дело. Даже если они считают, что я не прав, они все равно останутся на моей стороне. Так же, как и я на их.

Зал снова погружается во тьму, и я чувствую чью-то руку на своем предплечье.

– Ты в порядке? – спрашивает Дана меня на ухо.

Я подаюсь вперед и наклоняюсь к ней.

– А ты?

Вопросы так и остаются без ответов, но Дана не отходит, напротив, подходит еще ближе и берет одну мою руку в свою. Словно подбадривая. Будто в следующую секунду моя жизнь должна разделиться на «до» и «после». Спустя мгновение слева еще один человечек обхватывает мою большую ладонь своей маленькой.

Они не могли понять по моему лицу, насколько все плохо. Не могли знать, потому что я не рассказывал, не делился. Но они чувствовали. Каким-то странным непонятным образом они просто чувствовали, что нужны мне.

Подиум вновь загорается. На этот раз тлеющими огоньками. На экране вспыхивает имя Эден снова и снова. Из динамиков растекается тихая пульсирующая мелодия. Шепот в толпе становится громче. Фотографы готовят свои камеры. Все гости будто бы подаются вперед в нетерпеливом ожидании.

– Встречайте. – раздается голос Томаса Ренара. – Художник, покоривший Париж своей кистью. Женщина, покорившая Эру своим талантом.

Женщина.

Удивленные голоса подхватывают одно это слово.

Эден женщина?

Музыка набирает обороты, и я замечаю тень в самом темном уголке подиума. Ноги сами несут меня вперед. Я останавливаюсь буквально в нескольких шагах от сцены, и тогда все вокруг вспыхивает огнем. Из самой его сердцевины появляется она. Золотистая ткань мантии на ней переливается так, что создается впечатление, будто она сама охвачена пламенем.

Эва Уоллис.

Одной рукой она тянет за шнурок, и мантия падает к ее ногам вместе с пламенем. У меня перехватывает дыхание. Она живое олицетворения искусства, красоты и всего прекрасного, что есть в этом мире. Это не та Эва, которую я знал, но та, которую всегда видел в ее глазах. Сильная. Свободная. Дерзкая. И до безумия талантливая.

– Не может быть. – раздается возглас ее матери.

– Это не она. – вторит ей другой помоложе.

На мгновение зал охватывает тишина. Все, кажется, замирают, задерживают дыхание, впитывая картину перед собой. И думаю, ее поймут все, кому хотя бы однажды разбивали сердце. Даже не разбивали, нет.

Она вырвала мне сердце и смешала его с грязью.

По синему корсажу, в том месте, где когда-то были ромашки растекается алое пятно. Только оно, ни цветов, ни зелени. Правая рука Эвы, та, которую она сейчас сжимает в кулак покрыта той же самой краской. Создается жуткое впечатление, будто бы она собственноручно вырвала себе сердце. Вырвала любовь с корнями, сгорела в пламени.

И сейчас я ухожу, потому что действительно хочу этого. Потому что знаю, что ты не станешь останавливаешь. И потому что без тебя мой мир не разрушится. Ты правда не нужен мне для того, чтобы дышать самостоятельно. Я буду в порядке. Ведь я не боюсь признаться себе. Не боюсь признаться тебе. Я проиграла.

На подиуме и экране тлеют угольки. Я жадно впитываю глазами девушку, которую полюбил. Она сменила прическу. Цвет волос прежний, но лоб теперь закрывает рванная челка, а волосы стали короче. Край подола ее синего платья будто бы сгоревший, и к нему крепятся опаленные ромашки. А на юбке десятки слов, фразы о любви. Мне знакомы эти фразы. Но особенно знакома та, что вышита красными нитями, и от того выделяется ярче остальных.

Я проиграла.

Музыка продолжает играть, но Эва не двигается с места. Ее грудь быстро поднимается и опускается. В глазах загорается паника. В зале поднимается шум.

Я знаю ее отца.

Это же Эва Уоллис.

Быть не может, что она Эден.

Не верю.

Она делает едва заметный шаг назад, стиснув кулаки, и я начинаю аплодировать. Громко. Ее взгляд тут же находит мой сквозь свет прожекторов. Что-то внутри меня болезненно сжимается от облегчения в ее глазах. Словно она нашла, за что ухватиться. Словно она знает, что все будет хорошо, потому что я здесь. Потому что она увидела меня. Черт возьми, я так сильно скучаю по своей девочке. И боже, как же я ей горжусь.

За моей спиной от шока отходят мои друзья. Они начинают громко аплодировать.

– Давай, Эва. – кричит Дана, нарушая все общепризнанные правила этикета на мероприятиях подобного уровня.

– Вперед, Эва. – подхватывает Аврора.

– Покажи им, малышка. – вторит ей Эмма, и кажется, Тристан свистит.

Я вижу, как Эва сглатывает, смотря мне прямо в глаза. Вижу все, что она никогда не произнесет вслух. Спасибо, что ты здесь. Я скучала. Прости меня. Все, что у меня получается сделать – это коротко кивнуть. Давай же, детка, ты сможешь это сделать.

Эва делает один глубокий вдох и отворачивается. Я не перестаю хлопать, когда она начинает медленно скользить по подиуму на высоких босоножках.

Посмотри на ее шрамы.

Такая красивая.

Шикарная.

Я всегда знала, что Эден женщина.

Интересно, откуда у нее эти шрамы?

Похоже на ожоги.

Ропот разносится по залу и не прекращается, потому что слишком долго ее личность была неизвестна. Люди не перестают говорить. Камеры не перестают снимать. Уоллис наконец-то вышла на свет, где ей самое место. И до чего же приятно видеть выражение лица Клода, Рины, Элис и Селин. Знаю, учитывая то, что я сделал, мне бы быть частью их ошарашенной группки, но я не могу перестать улыбаться. Эва Уоллис уделала всех. Она чертова богиня.

Когда она подходит к краю подиума, я замечаю золотые линии, плетенные в ее корсаж и ниспадающие вниз волнами. Со стороны они напоминают крылья. Золотые крылья. Феникс. Эта девочка никогда не была Икаром. Она не сжигала свои крылья, они всегда были с ней.

С высоко поднятой головой Эва идет вперед по освещенной дорожке и подходит к третьей завешанной картине, что висит на стене прямо напротив подиума. Развернувшись к гостям лицом, она тянется к черной ткани «окровавленной» рукой и срывает ткань. Вслед за ней это делают две другие девушки, и весь свет прожекторов теперь собирается в трех точках.

– Мать твою. – слышу восхищенный голос Эммы за спиной. – И это то история не о любви? Серьезно?

***

Из всех трех картин я замер именно над своим портретом. Даже не сомневаюсь в том, что это я. Лицо не узнать, но глаза…Я каждый день вижу этот взгляд в отражении. Эва показывала мне другие работы, на которых я изображен, но только это полотно написано в стиле Эден. Причем сама картина кажется мне знакомой. Словно я уже видел ее где-то раньше. Не могу не гадать, когда именно она ее написала? После того, как мы расстались? Или же раньше?

Название у картины простое «Он». У женского портрета, портрета Эвы, «Она». А третья картина называется «Любовь». Я разглядывал каждую часами. Пока Эва с Томас позировали для прессы. Пока Эва общалась с гостями. Спустя минут пятнадцать после показа она исчезла из поля моего зрения. Затерялась в тенях. Людей становилось все меньше и меньше. Тристан с Эммой ушли. Дана работала с Авророй. А я не сумел заставить себя сдвинуться с места. Не смог заставить себя отправиться на поиски Эвы. Наверняка, она уже дома.

Он. Она. Любовь.

Слишком просто для Эден. Слишком плоско для Эвы.

На ум приходит та картина, которую мне подарили друзья. На обратной стороне было второе название. Я должен узнать, что именно она разглядела во мне. Должен узнать, что именно она думает обо мне.

Без колебаний я подхожу к картине вплотную и снимаю ее со стены двумя руками.

– Мсье. – тут же раздается мужской голос, наверняка, охрана.

Осторожно переворачиваю полотно. Да. Вот оно. Еще одно название.

– Мсье, что вы делаете? Это запрещено…

– Все в порядке. – раздается до боли знакомый голос, и я замираю.

То ли от того, что она здесь, то ли от надписи.

«Мальчик, которого не любили».

Сглотнув, медленно возвращаю картину на место и отхожу назад. Краем глаза вижу, как Уоллис подходит ко мне и встает рядом, но не касается. Близко, но не достаточно.

– Думал, ты ушла. – хрипло произношу я.

В нос ударяет ее аромат ванили, и я невольно прикрываю глаза, наслаждаясь им, наслаждаясь ее присутствием. Боясь, спугнуть. Боясь, что она не станет со мной говорить.

Оставь меня в покое.

– Ждала, пока мама с сестрой уйдут. – тихо отвечает Эва, и я бросаю на нее мимолетный взгляд.

Боже, до чего же она бесподобна. Теплый свет от стены падает на ее лицо. На щеках играет розовый румянец. Губы приоткрыты. Мое дыхание сбивается к черту. Кулаки непроизвольно сжимаются, и я снова отворачиваюсь к картине.

Нет, придурок, ты не можешь ее целовать.

– Ты получила цветы? – спрашиваю, убирая руки в карманы брюк.

– Да, все тридцать шесть букетов.

Больше она ничего не говорит, а в голосе не разобрать эмоций. Что мне делать? Что сказать? Я…

– Мне нужны мои картины. – выпаливаю первое, что приходит в голову. – Те тринадцать.

Снова смотрю на нее и замечаю, что она приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает. На меня все еще не смотрит.

– Ты же помнишь условие?

И ты конечно же ничего мне не покажешь?

Разумеется.

Ни при каких условиях?

Может, разве что при одном.

Если я проиграю.

– Да, конечно. – отвечаю, не замечая улыбки на своих губах. – Поэтому мне и нужны те картины. Раз я проиграл, хочу компенсацию.

Эва резко поворачивает ко мне голову и наши взгляды встречаются. Она словно ищет подтверждение на моем лице. Моя улыбка становится шире.

– Снова ты говоришь такие серьезные вещи с этой улыбкой.

Мои брови взлетают вверх.

– Этой улыбкой?

– Да, улыбкой, которую ты раздаешь всем, чтобы не лезли в твои дела. Ты вот так улыбаешься и прикрываешь все шуткой, чтобы я не дай бог не решила, что ты серьезно. – она разочарованно качает головой и разворачивается, собираясь уходить.

Не думая, хватаю ее за руку и останавливаю, притягивая к себе. Ваниль ударяет в легкие. Наши губы оказываются так близко друг от друга. Стоит чуть наклонится, и я снова почувствую ее вкус.

Эва не пытается вырваться. Не пытается отстраниться. Она замирает на месте, едва дыша.

– Я уезжаю завтра. – шепчу у ее губ, не зная зачем.

– Счастливого пути. – отвечает она без колебаний.

– Не попросишь остаться?

– Ты никогда не просил.

– Просил вообще-то.

– Ах, да. Точно. – склоняет голову набок. – Не уходи. Не уходи, потому что я не стану тебя останавливать.

Она повторяет мои же слова. Те, что я сказал после нашей первой ночи, проведенной вместе.

– Ты слышала. – выдыхаю, стиснув ее руку крепче.

– Я много чего слышала. – ее глаза начинают блестеть. – Проблема в том, что ты не хотел, чтобы я это слышала.

Это неправильно. Это разговор неправильный. Все слова не те. Все не то. Но я не знаю, как правильно. Понятия не имею. Я идиот. Эгоист до мозга костей. Именно поэтому не могу удержаться. Не получается. Невозможно думать сердцем.

Я подаюсь вперед, обхватываю Эву за талию одной рукой и толкаю в тень колонны. Медленно я касаюсь ее губ своими, ловлю ее судорожный вдох. Вот, что ощущается правильным. Ее теплая кожа так близко к моей. Ее прерывистое дыхание. Ее учащенный пульс. То, как она неосознанно отвечает на поцелуй. То, как я прикусываю ее нижнюю губу и провожу языком нежно-нежно.

Головой я понимаю, что это неправильно. Но не сердцем.

Оставь меня в покое.

Ты тоже ее не заслуживаешь.

Отстранившись, я резко отпускаю ее.

– Прости. – шепчу, хватая ртом воздух. – Я не…не смог удержаться.

Уоллис кажется растерянной, и тем не менее расправляет плечи, вскинув голову.

– Больше так не делай. – шепчет, тяжело дыша, и тут же разворачивается на месте.

Прежде, чем уйти Эва Уоллис тихо произносит, не поднимая своих красивых глаз:

– Спасибо, что пришел. Надеюсь, ты будешь счастлив в том месте, куда отправляешься.

38 Элиот

– Какой же ты идиот. – продолжает возмущаться Дана, раскладывая мои вещи по коробкам. – Просто кретин.

Эмма посмеивается у окна, куря сигарету. Она упрямо отказывается помогать мне собирать вещи. Ну хоть пришла. Спасибо и на этом.

Дьяволенок узнала о том, зачем я ее позвал прямо на пороге студии, и с тех самых пор не перестает причитать. Зачем мне сдавать эту студию, когда я могу жить здесь? Нахрена мне столько вещей в Италии, раз я еду не надолго? (Она не сомневается в том, что это не надолго).

– Эва создала целое произведение искусства в честь тебя. И не одно. – швыряет мои стаканы в коробку. Те, конечно же, с треском разбиваются. Останавливает ли это Дану? Нет. Она швыряет туда и тарелки. – А ты что?

Подхожу к ней и выхватываю из рук свою любимую чашку.

– Иди собирай что-нибудь другое. – неоднозначно указываю в сторону остальной части студии.

Она закатывает глаза и подходит к стеллажу с камерами.

– Ты мог хотя бы поговорить с ней. Не знаю, признаться. Сделать хоть что-то, мать твою.

Оставляю чашку на кофейном столике и подлетаю к Дане.

– Иди покури. – хлопаю ее по плечу, осторожно забирая свой винтажный canon.

Подруга шумно выдыхает и разворачивается на пятках, размахивая руками.

– Я чертовски разочарована в тебе, Элиот Бастьен.

– Приятно слышать. – бормочу, заворачивая камеру в защитную бумагу.

С чего я вообще взял, что это будет хорошей идеей позвать их сегодня сюда, чтобы вместе собрать меня в Италию? Сам нарвался.

Дана опускается на подоконник рядом с Эммой, и та протягивает ей сигарету. Может, стоит достать косяк? Или открыть бутылку вина?

– Неужели ты и правда вот так вот уедешь?

– Вот так это как? – поднимаю глаза, убрав камеру в одну из коробок.

– Не знаю. – подруга пожимает плечами, выпустив струю дыма. – Не попытавшись.

– Он отправил ей цветы, помнишь? – вставляет слово Эмма.

– Спасибо, Эм.

– Я тебя не защищаю. Это просто факт.

На моих губах появляется улыбка.

– Ты тоже на стороне Эвы?

– Я ее не знаю, так что не могу быть на ее стороне. Но я знаю тебя и понимаю твое желание уехать. Особенно сейчас, когда о ваших отношениях говорят в сети.

Эдвардс фыркает.

– Ты наверное хотела сказать, когда его поливают дерьмом в сети.

– Кстати об этом, – складываю руки на груди. – Могла бы и предупредить, подруга. Ты ведь знала, что так и будет.

– Конечно, знала. – она тушит сигарету о пепельницу и поднимается на ноги. – Но еще я знала, что тебе нет никакого дела до того, что говорят люди.

Правда.

Я киваю и возвращаюсь к упаковке камер.

– Пока они ненавидят меня, а не Эву, я в порядке.

– Эмма, скажи ему. – восклицает Дана, уперев руки в бедра.

– Что сказать? Он все решил. – Эм отталкивается от стены и опускается на пол перед кофейным столиком, затем открывает коробку со всякой всячиной. Знаю, она не будет помогать, просто разбросает все, чтобы мне было сложнее.

Дана плюхается на пол рядом с ней.

– Идиот. – бурчит она, надув губы, и принимается разгребать остальной хлам на столике.

– Но ты все равно меня любишь. – взъерошиваю ей волосы, но она вырывается, бросив на меня испепеляющий взгляд.

– Придурок.

Чмокаю ее в щеку и возвращаюсь к камерам. Дана незаметно смахивает слезу со щеки, и я делаю вид, что не замечаю этого. Прямо как Эмма, которая изредка просто смотрит на меня. Без осуждения, но не понимая. Пытаясь понять, но все же…

– Что это? – спустя какое-то время раздается ее голос.

Я оборачиваюсь, закончив с одной из коробок. Эм поднимается на ноги и подходит ко мне с каким-то листом бумаги.

– Это очень похоже на… – протягивает мне лист.

Я застываю.

– Эден. – вырывается шепот откуда-то из груди.

Я помню этот рисунок. Я нашел его в своем шкафчике много лет назад. Кто-то подкинул его мне в тот день, когда я вернулся в школу после операции. Вот, что напомнила мне вчерашняя картина. Этот рисунок. Краски менее мрачные. Лицо узнаваемо. Но эти цветы…Техника. Глаза. Тогда я решил, что это очередная поклонница нарисовала меня, и причем очень талантливо. Меня зацепило то, что в одном месте я улыбаюсь, а внизу, где изображено еще одно лицо, нет. Кто бы это ни был, я знал, что она увидела то, что другие нет, и сохранил рисунок. Я искал ту девушку. Спрашивал в классах по искусству, искал среди друзей, рассматривал картины тех, кто рисовал. И все это время…Это была она.

Меня никогда не рисовали.

Никогда?

Я забыл об этом рисунке. Напрочь забыл.

– Это ведь она, да? – спрашивает Эмма, сложив руки на груди. – Только работа как будто ранняя. Очень ранняя.

– О чем вы?

Дана встает с пола и подходит к нам, нахмурившись. Едва взглянув на рисунок, она протягивает с улыбкой в голосе:

– Так вот, что это было.

– Что? – хором отзываемся мы с Эм.

– Ну, это ведь Эва нарисовала, да? – указывает на лист. – Я тогда прогуливала урок и видела ее в пустом коридоре. Если бы она не подошла к твоему шкафчику, я бы даже внимания не обратила, но мне стало любопытно, и я осталась. Она вырвала что-то из своего альбома, сложила и запихнула через щель, а потом…

Задумавшись на мгновение, она замолкает, следом вдруг толкает меня в плечо.

– Ты соврал мне, когда я спросила, не оставлял ли кто-то что-то у тебя в шкафчике.

Я аккуратно складываю лист в четыре раза по изгибу и убираю в задний карман джинсов.

– Не соврал. Забыл.

Она снова бьет меня кулаком в плечо.

– Опять врешь. Ну что же ты за идиот, а?

– Подождите. – влезает Эмма между нами. – Получается, Эмма уже рисовала тебя раньше. Много лет назад. А потом вы встретились снова здесь, в Париже, живя на одной улице…Вы влюбились. – продолжает Эм, ловя мой взгляд своим. – И она создала целый триптих, повествующий вашу историю. Каковы шансы, что такое вообще возможно? Такая случайность?

– Ты драматизируешь. – бормочу в ответ, наклоняясь к столику.

Оно должно быть где-то здесь.

– Ты всегда был таким черствым? – слышу раздраженный голос Эммы.

– Нет.

Поднимаю голову и смотрю на Дану.

– Здесь на столе был черный конверт, ты видела его?

Ее рыжие брови сходятся на переносице. Подумав секунду, она бросается к одной из коробок и выуживает оттуда журналы. Среди них находится слегка помятый черный конверт из дорогой плотной бумаги.

– Что это? – тут же спрашивает подруга.

– Приглашение. – отвечаю, доставая из конверта белый квадратный лист. – Чита Уоллис пригласила меня на ужин.

– Когда? – хором спрашивают Эмма с Даной.

Бросаю взгляд на время, и все внутри замирает.

– Сейчас.

Эва

В моей жизни существует не так много по-настоящему важных моментов. Тех самых, что разделяют жизнь на «до» и «после». Я научилась их предугадывать. Научилась ценить. И не важно, насколько они болезненные.

Порыв холодного ветра пробирает до костей, и я кутаюсь в пальто, обнимая себя руками. Будет больно. Знаю, стоит переступить порог этого дорогущего ресторана, и будет больно. Я прокручиваю в голове все, что могу услышать сегодня, создаю непроницаемую стену, броню. Я готовлюсь.

Со вчерашнего показа, мама ни разу не позвонила, а Карли с Оливией не оставили сообщений. Ни одного. И это значит только одно – сегодня будет больно.

Я уезжаю.

И снова он.

Поднимаю глаза к хмурому небу, затянутому серыми тучами. Интересно, он еще в Париже или уже нет? Насколько неправильно хотеть, чтобы он был здесь? Со мной. Достаточно одного его присутствия, и мне бы уже стало легче. Насколько плохо продолжать любить его?

Втягиваю ртом прохладный осенний воздух и делаю шаг в сторону ресторана. Перебегаю влажную от дождя дорогу. Швейцар открывает мне стеклянную дверь, и я оказываюсь в теплом холле. Приглушенный шум голосов, звон бокалов, слабые ноты фортепианной музыки и ароматы дорогих парфюмов окутывают с ног до головы, точно облако. Молодая девушка принимает у меня пальто, а женщина в стильном строгом платье спрашивает на какое имя забронирован столик. Я называю фамилию, и меня тут же провожают через весь зал в вип-комнату. Она окутана приглушенным теплым светом, в центре широкий стол на несколько персон. Здесь весь людской шум стихает. Остается лишь музыка и бешеный стук моего колотящегося сердца. Я замираю прямо на пороге.

Конечно, мне не стоит удивляться. Ричард Уоллис мастер неожиданностей. Я должна была предчувствовать, что он тоже здесь будет. Особенно после вчерашнего.

У него все те же зеленые глаза и темные волосы с несколькими седыми прядями. На нем все так же неизменно сидит этот идеальный костюм тройка. Широкие плечи. Спортивное телосложение. На вид ему и не дашь больше сорока. Сколько мы не виделись? Три года? Пять лет? Восемь? Трудно сказать.

– Эва. – восклицает с улыбкой моя сестра Карли и тут же награждается хмурым взглядом отца.

Тот даже не взглянул в мою сторону. Ричард Уоллис в принципе редко удостаивает своим вниманием тех, кто по его мнению оступился, опорочил себя или же сделал нечто за гранью допустимого(опять же, по его мнению допустимого). Сидя во главе стола, он словно поглощает все пространство, весь воздух. И вот ты снова кажешься себе маленькой беспомощной девочкой. Сколько дочерей в мире боятся своих отцов? Сколько девочек боятся, но все еще жаждут одобрения? Я бросаю взгляд на Оливию, что сидит между мамой и Карли по левую руку от отца. Сестра смотрит только на него, ждет его реакции. Думаю, ей ненавистна даже сама вероятность того, что мое вчерашнее выступление может заставить отца хотя бы немного гордится мной.

К сожалению, я слишком хорошо его знаю. Он не гордится. Он презирает то, о чем теперь говорит вся Франция, а вместе с тем и вся Европа. Про Нью-Йорк я вообще молчу. Заголовки с моим именем появились сегодня утром едва ли не во всех изданиях и на всех платформах. Те, кто знали меня как Эден, теперь стараются узнать обо мне как об Эве Уоллис. А те, кто знал меня только как Эву Уоллис теперь рассматривают все мои картины как под лупой.

Кем вдохновлены полотна? Какова ее личная история?

За сутки изменилось все. В корне.

Будь мои картины прекрасными, все семья бы восхваляла тот талант, которые они открыли во мне еще в детстве. Они бы говорили всем направо и налево, что поддерживали меня всегда. Они бы обернули дерьмо в красивую упаковку и скармливали бы его всем подряд. Но к счастью, мои картины уродливы. Они жестоки. Болезненны. Они кровоточат. Они кричат. Семья Уоллис не приемлет ничего из этого. Ни боли. Ни крика. Она идеальна. Во всем. Всегда. И именно поэтому я знаю, что сегодня будет больно.

Медленно опустившись на стул по правую руку от отца, я кладу телефон на стол (вопреки всем правилам этикета) и ставлю сумку рядом с собой на пол. Они мои обереги. Моя броня. Один звонок, и Аврора заберет меня. Стоит достать то, что лежит в моей сумке, и все будет кончено. На этот раз навсегда.

Ричард Уоллис не произносит ни слова во время ужина. Это своего рода пытка. Ты знаешь, что тебя ждет наказание, но оно все время оттягивается. Потому что сначала аперитив, потом суп, салат и дальше по списку. Мама с Оливией обмениваются дежурными фразами, иногда подключая к беседе Карли. Младшая сестра то и дело бросает взгляд в мою сторону, словно хочет что-то сказать, но не может. Она боится. В какой-то момент мой телефон вибрирует. Я поднимаю его экраном вверх, совершенно игнорируя тяжелый взгляд отца.

Сообщение от Карли.

Элиот не приедет?

Я не рискую смотреть на сестру, но только сейчас замечаю рядом с собой пустое место. Накрытое пустое место. Пульс тут же сбивается с ритма. Они пригласили его. Чтобы…Чтобы унизить. Я знаю. Я просто знаю это. И черт возьми, я так рада, что его здесь нет. Надеюсь, правда надеюсь, что сейчас он далеко от Парижа. Где-нибудь за тысячу километров.

Когда пустые разговоры заканчиваются, и нам выносят десерт, отец достает что-то из черной папки, которая все это время лежала между ним и мамой.

– Завтра ты дашь интервью. – протягивает мне лист. – Здесь все вопросы и ответы.

Его голос бесцветный. Холодный. И он по-прежнему даже не смотрит мне в лицо.

Я бросаю взгляд на текст, и моих губ неосознанно касается улыбка. Фантазия. Все мои полотна плод моих фантазий. Вот, какова суть ответов на вопросы о моем творчестве.

Следом отец протягивает мне билет.

– У тебя есть три дня, чтобы собрать все свои вещи. – коротко сообщает он и делает глоток эспрессо из маленькой чашечки. – Через месяц состоится твоя помолвка с Клодом де Шаром. Все уже решено.

Все уже решено.

Откуда-то из груди вверх по горлу пробивается смех. Я слышу его как будто бы со стороны. В нем нет эмоций. Лишь неверие. Абсолютное неверие и крупица разочарования. Вот какой мой смех.

– Что ты себе позволяешь? – вдруг подает голос мама, и я поднимаю голову, не переставая смеяться.

На глазах собираются слезы. Я запрокидываю голову назад, не давая им пролиться, и откидываюсь на спинку своего стула.

Я была готова к чему-то подобному, но мне и в голову не могло прийти, что они попытаются выдать меня замуж за Клода. Выдать. Боже, какое древнее выражение. Выдавать замуж. Словно я какой-то объект. Бесчувственный. Безмозглый. Хотя для Ричарда Уоллиса все члены семьи именно такими и являются. Объектами. Не личностями. Мама, потому что не родила наследника. А мы с сестрами…ну, потому что мы только и годимся для вот таких вот выгодных сделок с другими семьями.

Только я открываю рот, чтобы…даже не знаю, что я собиралась сказать. Дверь в комнату открывается, и я чувствую его, просто знаю, что это он. Прямо за моей спиной.

– Простите за опоздание. – раздается его голос, и все внутри разом согревается, обрывается.

Это похоже на хаос. Мне хочется подорваться с места, взять его за руку и увести отсюда. В то же время хочется просто обнять. Или поцеловать. А еще я не хочу его видеть. Не хочу слышать. Хочу, чтоб он ушел. Все эти чувства, они застревают внутри меня, и я просто застываю на месте.

– Пробки просто жуткие. – говорит он, и я краем глаза вижу, как отодвигается стул справа от меня.

Затем в легкие ударяет его аромат. Древесный. Мужской. Знакомый.

Мне хочется плакать.

Хочется кричать.

Хочется взорваться и исчезнуть.

Он здесь. Он не уехал.

Элиот

– Ты во время. – говорит мне Оливия Уоллис, сидя прямо напротив.

По выражению ее лица, понимаю, что вторая часть фразы мне не понравится.

– Отец как раз сообщил Эве об их помолвке с Клодом де Шаром.

Стараясь ничем не выдать своих эмоций, я беру стакан воды со стола и делаю глоток. Только потом слегка удивленно произношу:

– Правда?

Следом поворачиваюсь к Эве с непринужденной улыбкой на губах.

– А меня позовешь на свою свадьбу?

Я подначиваю ее, и она это слышит. Слышит и поворачивает ко мне голову. Вопреки всему, в синих глазах светится благодарность. Думаю она чувствует это – я здесь ради нее. Не из-за нее.

– Ну, конечно. – отвечает Уоллис, явно подавляя улыбку. – Ты ведь жених как никак, было бы грустно, если бы тебя не было на моей свадьбе.

На последних двух словах она поворачивается к родственникам.

– Кстати, вы же еще не знакомы. – говорит она, вскинув подбородок.

Черт возьми, как же она прекрасна. Не могу перестать смотреть на нее.

– Это Элиот Бастьен, мой жених…

– Что ты несешь? – сквозь зубы цедит Эвелина Уоллис.

Карли молча делает большой глоток вина, а Оливия откидывается на спинку стула, сложив руки на груди.

– Вы разве не расстались? – с легким пренебрежением бросает она. – Мы вчера все стали свидетелями этой душещипательной истории.

– Удивительно, что ты хоть что-то поняла в той истории. – тихо бормочет Карли.

– Прости, детка. – беру Эву за руку под столом и подаюсь к ней ближе. – Вчерашний показ разве про меня?

– Нет. – тут же подхватывает она, переплетая свои пальцы с моими. – Про одного придурка. Моего бывшего.

– Точно. Как там его звали?

– Уже неважно.

– Верно. Ведь ты теперь со мной.

– Ага. – она бросает взгляд на наши руки у себя на коленях и как будто только сейчас осознает, что крепко хватается за меня. Резко вздохнув, она тут же делает попытку вырвать свою ладонь. Тщетно.

– Элиот Бастьен войдет в эту семью только через мой труп. – отчеканивает каждое слово мать Эвы.

Кроме внешности у нее нет совершенно ничего общего с Амелией. И уж тем более ничего общего с Эвой. Как так вышло, что такие разные женщины родились в одной и той же семье? Что это? Проклятье или же благословение?

Эдвард Уоллис молчит. Хотя такие люди как он всегда говорят только по существу. Вот и сейчас он просто наблюдает за мной. Без интереса. Так, словно заведомо знает все мое будущее и будущее своей дочери.

– Технически. – спокойно отвечаю я. – Не я войду в вашу семью, а Эва в мою.

Оливия презрительно фыркает, а Карли опускает взгляд. На губах Эвелины играет одна из этих светских улыбок «Хорошо, что ты сам об этом заговорил».

– И какая же это семья? – без эмоций в голосе произносит Эдвард Уоллис. Причем спрашивает не меня. Эву.

Темные брови Уоллис сходятся на переносице, и она медленно отнимает свою руку от моей. На этот раз я отпускаю ее. Потому что знаю, что последует дальше. Момент, которого ждал много лет. Боялся, как дети боятся чудовищ. Честно говоря, вернувшись тогда в школу после операции, я надеялся, что все отвернутся. Надеялся, что больше не придется улыбаться. Думал, от меня будут шарахаться. Но никто ничего не узнал. Директор вызвал меня к себе и сказал, что не стоит об этом распространяться. Так решили попечители школы. И если я хотел сохранить стипендию и закончить школу без проблем, нужно забыть. Забыть о том, что мой собственный отец едва не убил меня.

– Ты знаешь? – Эдвард слегка склоняет голову, буравя Эву тяжелым взглядом.

– А это важно?

– Да, если его отец уголовник, а мать актриса в каком-то захудалом театре.

Я внимательно слежу за реакцией Эвы. Жду, что ее взгляд изменится, что в нем появится осуждение или же жалость. Но она только усмехается.

– Забавно. – говорит она и поворачивается в мою сторону. – Твой отец уголовник, а мой тиран. Мы просто идеальная пара.

Раздается резкий хлопок. Это Эдвард Уоллис бьет по столу своей большой ладонью. Вау. Давно все внутри меня не вздрагивало это этого до боли знакомого звука. Эва права. Наши отцы стоят друг друга. Они унижают. Подчиняют. Используют. И больше ничего.

– Следи за своим языком. – тихо произносит Эвелина, поглядывая то на своего мужа, то на Эву.

Уоллис смотрит на нее мгновение, а потом…улыбается. И эта улыбка для меня точно удар под дых. Я столько раз делал так же. Чтобы скрыть боль. Чтобы казаться равнодушным. Чтобы не дать другим власти над собой.

– А то что? – склоняет голову набок. – Найдете мне другого жениха? Запрете в каком-нибудь подвале? Изобьете? Что именно вы сделаете?

Она обращается к обоим родителям, и я слышу, как голос постепенно набирает силу.

– Я правда хотела дать шанс. Последний шанс. Всем вам. Но это бесполезно. Даже стань я самым успешным художником в мире, этого все равно было бы недостаточно, верно?

Эва бросает взгляд на какие-то бумаги на столе, а потом хватает их и рвет.

– Я не стану давать никакое интервью. Не стану выходить за Клода. И уж точно не вернусь в Нью-Йорк. Не в этой жизни.

Швырнув клочки бумаги на стол, она расправляет плечи, дыша так, словно пробежала марафон.

– В таком случае, – безразличный к ее сцене, отвечает отец. – Не удивляйся, если галерея твоей подруги вдруг закроется, а твои картины больше никогда не увидят свет.

Эва стискивает кулаки и на мгновение прикрывает глаза, разочарованно качая головой.

– Меньшего я от тебя и не ожидала, Ричард Уоллис. – тихо произносит она и хватает свой телефон со стола дрожащей рукой. – В таком случае, ты не будешь против, если я прямо сейчас опубликую во всех своих социальных сетях историю. Одну. А может и две. О том, как я пыталась несколько раз убить себя, а моя мать говорила мне «не драматизируй». – она поднимает глаза на Эвелину.

– Ты не посмеешь. – шепчет та.

– Или, – Эва переводит взгляд на Оливию. – О том, как моя родная сестра стояла и наблюдала за тем, как надо мной издеваются в школе. Или же…

Она поворачивается к Эдварду, на лице которого впервые за этот вечер появляется эмоция.

– Я просто напишу, что моя самая знаменитая картина «Тот, кто причиняет боль» это твой портрет, отец. Чем из этого поделиться в первую очередь?

Все трое молчат. Эдвард с Эвелин переглядываются, а Оливия буквально краснеет на глазах. От гнева. От презрения. Она словно готова перепрыгнуть через стол и схватить Эву за волосы.

Отложив телефон в сторону, Уоллис наклоняется и достает из сумки какие-то бумаги.

– Я знаю, что дедушка оставил мне все свое состояние. – без каких-либо эмоций в голосе сообщает Эва. – И знаю, что единственным условием его получения является брак. Поэтому вы так спешите отдать меня замуж за кого-то вашего круга.

Она кладет бумаги перед родителями.

– Это отказ от наследства и всего, что должно было достаться мне по праву рождения.

– Что ты творишь? – ошарашено выпаливает ее мать.

– То, что уже давно должна была сделать. – отвечает Эва, и я замечаю слезу, которую она тут же смахивает. – Отрезаю себя от этой семьи. Я не буду никому ничего рассказывать о вас, а вы взамен сделаете вид, будто меня никогда не существовало. Вы не станете больше вмешиваться ни в мою жизнь, ни в жизни моих близких. Идет?

Оливия хватает бумаги со стола и быстро просматривает их, будто бы желая убедиться наверняка. Постепенно на ее губах расцветает улыбка.

– Эва, ты не можешь… – начинает Эвелина, но Эва перебивает ее и повторяет уже громче.

– Идет? – на этот раз она обращается только к отцу.

Тот медлит с ответом. Что-то обдумывает. А затем…

– Идет.

Эва не думает ни секунды. Схватив сумку и телефон она вылетает из этой душной комнаты. Я поднимаюсь из-за стола вслед за ней. Хочется так много сказать этим людям.

Вы ее не заслуживаете.

Мне жаль, что вы ее семья.

Или…

Да впрочем какая разница? Они все равно не поймут. Никогда не поймут.

39 Элиот

Я иду за ней следом. Не знаю, зачем. Наверное, в любви так всегда и происходит. В какой-то момент ты просто следуешь за другим человеком.

Эва пересекает улицу и идет дальше. Потом сворачивает налево в небольшой переулок, скверик между двумя зданиями. Единственная дорожка здесь засыпана пожелтевшими листьями. Фонари отбрасывают жутковатые тени вокруг. Я продолжаю следовать за Уоллис, пока она вдруг не останавливается, резко развернувшись ко мне. На ее щеках видны следы от слез.

– Что ты…что ты здесь делаешь, Элиот? – спрашивает она с такой болью в голосе, что внутри все сжимается. – Почему не уехал?

Первой мыслью было ответить что-то вроде «рейс сегодня ночью». И это был бы тупой ответ, потому что с того момента, как я нашел школьный рисунок Эвы, я знал, что никуда не уеду. Просто у меня такой рефлекс. Отвечать расплывчато. Неоднозначно.

– Я не смог. – слова срываются сами.

Эти синие, блестящие от слез глаза вырывают правду кусочек за кусочком.

– Я не…не хочу уезжать.

Эва не спрашивает причины. По ее лицу трудно определить, что именно она сейчас испытывает. Облегчение? Разочарование? Все вместе? Этот старый рисунок будто обжигает меня через джинсы. Он как будто изменил все, но и в то же время не изменил ничего. Что мне ей сказать? Что она видит меня так, как никто другой? Что всегда меня видела? Что я хочу быть с ней? Что мне…

– Он причинял боль тебе или твоей маме? – вдруг тихо спрашивает Уоллис, и я хмурюсь. Мне послышалось? – Твой отец.

– Почему ты?.. Какое это имеет…

– Просто ответь, Элиот. Пожалуйста.

Мои кулаки непроизвольно сжимаются, и я запрокидываю голову к небу. Приходилось ли вам падать в детстве и сдирать в кровь коленки? Или же ладони? Конечно, приходилось. Все, у кого было хотя бы немного нормальное детство сдирал колени в кровь. Тогда мы все знаем, что со временем ранки покрываются корочкой. Так нужно для заживления. Однако почти в каждом из нас появлялось это непреодолимое желание поддеть ту самую корочку. Это было больно, но мы все равно это делали. Бог знает почему и зачем.

Сейчас у меня ровно то же ощущение. Словно Уоллис схватила скальпель и принялась сдирать все корки, которые так и не зажили у меня с детства.

– Да, Эва. – резко бросаю я. – Он причинял боль мне и маме.

Я опускаю взгляд и вижу, как она прикрывает глаза рукой. Когда снова смотрит на меня, к ее глазам поступают новые слезы.

– Ты говорил об этом с кем-то? Хоть с кем-то?

Нет. Никогда.

– Какая разница?

– А мама? – вонзает скальпель в другой рубец. – С мамой ты общаешься?

Крайне редко.

– Иногда.

– Значит, нет. – выдыхает она обреченно, словно проиграв какой-то бой.

Ее взгляд становится отрешенным. Она будто бы смотрит сквозь меня, а потом…

– Элиот, я не могу. – качает головой, обхватив себя руками. – Я не могу любить тебя. Не хочу.

Так мало слов, но они такие громкие в моей голове. Такие болезненные. Интересно, скажи она мне их на другом языке, было бы так же больно?

– Это из-за…

– Нет. – тут же отрезает она. – Дело не в твоих родителях.

Слезы вырываются из ее глаз и падают на щеки. Хочется протянуть руки и смахнуть их. Хочется обнять ее и согреть, потому что она дрожит. То ли от эмоций, то ли от холода. Не знаю. Да это и не важно.

– Дело в том, Элиот, что я… – взгляд полный сожаления находит мой. – Я не могу спасать тебя. Не могу любить тебя. Не тогда, когда ты сам себя ненавидишь. У нас не получится. Мы…

Я делаю шаг вперед и обхватываю ее лицо руками. Стираю большими пальцами слезы. Она прикрывает глаза, но не пытается отступить.

– Мы даже не попытались. – шепчу у самых ее губ и оставляю легкий поцелуй на ее холодных губах.

Эва всхлипывает и открывает глаза.

– Я знаю конец этой истории. – шепчет она.

– Нет, не знаешь. – качаю головой, продолжая вытирать ее слезы, который все никак не останавливаются.

– Пройдет год. Два. – начинает она. – Все будет идеально, но я так и не научусь жить самостоятельно. Без тебя. По-настоящему жить. В этом уже не будет смысла, ведь у меня не останется жизни без тебя.

Я прикрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу. Хочу, чтобы она остановилась, но не могу не слушать ее голос.

– Я заберу твою боль себе, отдам часть себя, растворюсь в тебе, Элиот. Но это ничего, ведь я люблю тебя.

Я люблю тебя.

– Я захочу большего. Семьи. Детей.

Тело замирает. Цепенеет.

– Ты попросишь подождать, ведь мы так мало пожили для себя. Мало путешествовали. – ее голос срывается, и я прижимаю ее к себе, крепко обняв.

Она тут же обвивает свои руки вокруг моей талии под пальто и утыкается лицом в шею.

– А на самом деле, – продолжает Уоллис. – Ты просто не будешь видеть себя отцом. Не захочешь видеть. Ты будешь саботировать все хорошее в своей жизни, потому что глубоко убежден, что не заслуживаешь счастья, что тебя нельзя любить, что ты сын своего отца…

– Эва.

Она отстраняется от меня и заглядывает не просто мне в глаза, в самую душу. В самую мою суть.

– Говорят, мы привлекаем людей с похожими травмами. – на губах появляется печальная улыбка. – Видимо, это правда.

Я снова качаю головой, пытаясь, не знаю, отрицать? Мне бы хотелось отрицать. Хотелось сказать, я собирался сделать предложение Селин. Вот только как отделаться от того факта, что я целый год прятал кольцо в своем шкафу, так и не дождавшись нужного момента.

– Я все еще не полноценный человек, Элиот. – продолжает Эва Уоллис. – И я просто не могу позволить себе стать частью кого-то.

На этот раз я киваю.

Да, я понимаю.

Пытаюсь сказать, но слова так и не формируются на языке. Поэтому я просто смотрю на нее. Смотрю в эти проницательные глаза, в эту прекрасную душу и гадаю, это ли тот самый момент, о котором говорила Амелия? Момент, когда не я ее, а Эва ломает меня? Мне кажется она сломала каждую косточку в моем теле. Наверное, поэтому я не шевелюсь, когда она нежно касается моей щеки и вытирает кончиками пальцев слезы. Поэтому не двигаюсь, когда она уходит. Поэтому не дышу. Забываю, как нужно правильно дышать.

Она сломала меня.

***

Можно вечно смотреть на три вещи. На огонь. Воду. И картины Эден. С тех пор, как узнал о том, кто за ними стоит, я открыл их для себя по новой. Каждый штрих. Каждый оттенок. Все кажется другим, потому что теперь я знаю, что эти полотна написала она. Моя Эва.

– Что ты здесь делаешь? – раздается знакомый голос, и я замечаю, как справа ко мне приближается торнадо. Славно, она наконец меня заметила.

– Смотрю на картины. – киваю со своего места на собственный портрет. – Разве это не галерея?

Я даже не пытаюсь подняться с диванчика и смотрю на Аврору Мерсье снизу вверх. Девушка закатывает глаза и складывает руки на груди.

– Что тебе нужно, Элиот?

Откинувшись назад, упираюсь руками в сиденье без спинки и склоняю голову набок.

– Почему ты так сильно меня ненавидишь? Ты ведь даже меня не знаешь.

– Мне не нужно знать человека, чтобы ненавидеть его. – невозмутимо отвечает Рори.

– А вот Эва меня любит, хотя у нее масса причин меня ненавидеть.

У Авроры появляется такое забавное выражение лица – «Ты сейчас серьезно?».

– Она сама мне сказала. – добавляю, подавляя улыбку.

– Черт, да ты еще больший кретин, чем я думала.

– Думаешь, я не знаю?

Она фыркает и опускается на сиденье рядом со мной. Это хороший знак. Значит, ей все же интересно, зачем я пришел сюда. Мы оба знаем, что не только ради картин.

– Какая твоя любимая картина Эвы? – спрашиваю, прощупывая почву для дальнейшего разговора.

– Эден. – исправляет она тут же, даже не глядя в мою сторону. – Это написала не Эва. Эден.

Я выпрямляюсь, едва не касаясь плечом ее плеча.

– Разве Эден и Эва не один человек? – мои брови сходятся на переносице.

– Ты когда-нибудь видел другие работы Эвы? – спрашивает Рори, смотря на картину перед нами.

На ум приходят Сикстинская капелла, разрисованная стена в квартире Уоллис и мои собственные портреты, написанные в разных техниках.

– Да.

– Тогда ты знаешь, что Эва и Эден это не один человек.

Видно, что она хочет добавить что-то еще, но будто бы прикусывает себе язык и просто вздыхает.

– До встречи со мной… – предполагаю я. – Как часто она?..

– Несколько месяцев. – серые глаза Авроры обращаются ко мне. – Она не писала несколько месяцев до встречи с тобой, Элиот Бастьен.

Боль. Картины Эден рождаются из боли. Она ничего не писала, потому что до встречи со мной…Я сглатываю это неприятное ощущение в горле и отворачиваюсь к картинам.

– Какая твоя любимая? – меняю тему.

– Здесь нет моей любимой. – на удивление отвечает Рори, я думал она пошлет меня. – Моя любимая одна из ее первых работ. Ранних. Называется «Рассвет». – ее лицо проясняется, на губах даже появляется тень улыбки. – На ней изображена обнаженная девушка. Она лежит в кровати, а все вокруг наполнено тенями, размыто. Вроде и комната, и нет. Среди этой темноты ты не сразу замечаешь клочок света. Тонкую полоску, проникающую сквозь закрытые шторами окна. Изначально этой полоски там не было. Эва добавила ее позже. А на обратной стороне вместо «утра», она написала «рассвет».

– Почему именно эта картина? – тихо спрашиваю.

Аврора пожимает плечами.

– Потому что в ней есть надежда. Смысл.

– Во всех ее картинах есть смысл. – возражаю я.

– Но не во всех есть надежда.

Кивнув на полотно перед нами, я спрашиваю, не сводя с нее глаз.

– А здесь? По-твоему, здесь есть надежда?

Она на мгновение прикрывает глаза и глубоко вздыхает.

– Чего ты хочешь, Элиот? – тихо спрашивает она, и я принимаю это в качестве ответа на свой вопрос. Потому что если Аврора Мерсье увидела надежду в картине «Любовь», где изображены мы с Эвой, значит, еще не все потеряно.

– Твоя помощь. Мне нужна твоя помощь, Рори.

Разумеется, она отказала.

Я и не ожидал другого, однако в тот же день вернулся домой, упаковал картину «Рассвет», что находилась в моей спальне уже не один год и отправил Авроре с короткой запиской. Пожалуйста.

Жизнь совершенно сумасшедшая штука. Иначе я просто не могу объяснить тот факт, что в моей студии оказалось сразу несколько работ Эвы. Не могу объяснить, почему Аврора не вспомнила, как торговалась со мной за «Рассвет». Хотя ведь и я не запомнил ее лица. Только то, как она не хотела продавать эту картину за ту сумму, что я предлагал. Это было на одной из ярмарок, что иногда проводятся для независимых художников. Мы долго и громко спорили. Это меня даже позабавило. И в итоге я просто отдал ей все, что было на тот момент в моих карманах.

Совпадение ли, случайность ли, хрен его знает, вот только не могу отделаться от чувства, будто Эва Уоллис всегда присутствовала в моей жизни. Нас будто бы всегда связывала эта странная невидимая нить. Именно поэтому я и не смог просто оставить ее в покое. По этой причине намереваюсь встретится с ней еще раз. Даже если это будет в последний раз.

Эва

Как в первый раз.

Веди себя будто вы незнакомы. Будто встретились в первый раз.

Вот, что сказала мне Аврора сегодня утром, когда я все же согласилась на уговоры Даны. Одна фотосессия. Только и всего. Сделать вид, будто мы не знакомы. Проще простого. Да, поэтому то я и стою уже минут пять перед его дверью, боясь позвонить в звонок.

Даже как-то странно возвращаться туда, где все начиналось.

Почему Рори вообще помогла Элиоту? Ума не приложу. Если бы не она, я бы не согласилась. Не стала бы сюда приходить. Но раз даже она решила, что это неплохая идея…

– Вам нужно это. Вам обоим. Чтобы окончательно во всем разобраться.

– Ага, и поэтому мы будем делать вид, что не знакомы, да? Чтобы разобраться?

– Тебе нужны новые снимки или нет? Он единственный, с кем тебе будет комфортно. Да и к тому же, Дана права. Если ты поделишься его снимками, хейт в его сторону может уменьшиться.

Ладно, к черту.

Собравшись с мыслями, нажимаю на этот несчастный звонок. Проходит одна секунда. Две. Десять. А потом…дверь распахивается. На пороге появляется он. Элиот Бастьен со своей ослепительной улыбкой на лице. Темные волосы в привычном беспорядке. Белая футболка идеальным образом обтягивает широкие плечи. Не могу отделаться от мысли, что…Разве он не должен был уехать после всего, что я ему сказала? Разве не должен был оставить меня? Он ведь знает, что у нас ничего не выйдет, тогда, что он творит? Что у него на уме? И почему я вообще пришла, стоило ему позвать?

– Привет. – говорит Элиот, открывая дверь шире и пропуская меня внутрь. – Ты Эва, верно? Или лучше называть тебя Эден?

Как в первый раз.

Прочистив горло, я крепче сжимаю ремешок своей сумки в руках.

– Эва. Можно просто Эва.

– Хорошо, Эва. – он закрывает за мной дверь и протягивает руку. – Я Элиот.

Пару секунд я таращусь на эту ладонь.

Как в первый раз.

Колотилось ли мое сердце так же сильно, когда я заговорила с ним впервые на том балконе? Не знаю.

Я пожимаю его руку. Она теплая. Сильная. И такая знакомая.

Таким было бы наше знакомство, если бы я нашла в себе силы переступить порог этой студии в самый первый раз? Понятия не имею.

Я знаю так мало и понимаю еще меньше. Но в одном уверена наверняка. Элиот держит меня за руку намного дольше, чем нужно. Меня бросает в жар. От того, как он смотрит. От того, как его взгляд то и дело падает на мой рот. От того, как стоит сделать одно лишь движение, податься немного вперед, и я смогу поцеловать его, смогу обнять.

Опустив взгляд, отнимаю руку. Элиот откашливается, будто бы слова застревают у него в горле. Неловко потерев шею, он скрещивает руки на груди. Зеленые глаза продолжают разглядывать меня без стеснения. Они говорят так громко, что я не выдерживаю и снова отворачиваюсь. Я совершенно не доверяю себе рядом с ним. Совершенно.

– Выпьешь чего-нибудь? – вдруг предлагает он.

Поднимаю голову, совершенно не ожидав услышать эти игривые нотки в его голосе.

– Ты всем клиентам предлагаешь выпить? – срываются с моих губ слова.

– Нет. Только красивым клиентам. – тут же отвечает, улыбнувшись. – И очень красивым женщинам.

На этот раз его взгляд окидывает меня целиком, словно таким образом намекает, что я попадаю под категорию очень красивых женщин.

Мои щеки мгновенно вспыхивают от этого совершено глупого ответа.

– Элиот. – одергиваю его.

– Эва. – улыбаясь еще шире, произносит он и делает шаг ко мне.

В легкие тут же ударяет такой знакомый аромат, и колени едва не подгибаются. Когда мы с ним в последний раз были в этой студии вместе, мы…

Нет. Это плохая идея. Нельзя вспоминать. Нельзя думать о нем. Я его не знаю. Кто он? Просто какой-то фотограф.

– Ну, так что насчет напитков? – снова спрашивает этот незнакомец, с трудом отрывая взгляд от моих губ.

– Нет, спасибо. – тихо бросаю я и начинаю раздеваться.

Он помогает снять мое кожаное пальто, стоя слишком близко и будто бы намеренно, проходясь пальцами по моим оголенным ключицам. Вдоль позвоночника тут же бегут мурашки. На мне сегодня только вязаный топ с открытыми плечами и джинсы. Дана с Рори несколько часов выбирали этот наряд, и в итоге обе сошлись на том, что к ночи на мне все равно не останется одежды.

Элиот

Она здесь. Поверить не могу, что после всего она все-таки пришла. Я наблюдаю за тем, как она снимает сапоги. Затем явно нервничая, отходит от меня, старается держаться на расстоянии. Развернувшись, обходит диван и замирает, заметив то, что я для нее подготовил.

Медленно, словно впервые его видит, Уоллис подходит к деревянному мольберту и стойке со всевозможными инструментами. Я подготовил все, что могло бы ей пригодиться.

– Что?.. – выдыхает она вопрос, проводя кончиками пальцев по кисточкам, краскам и карандашам на стойке. Я обхожу диван с другой стороны, чтобы убедиться в той композиции, что горела в моей голове. Да. Идеально.

Я убрал фон, так что теперь за Эвой только темная кирпичная стена и большое широкое окно. Свет установлен так, что создается имитация закатного солнца. Ее глаза…Так они сияют ярче.

– Что это такое? – повторяет она, нахмурившись.

– Я думал ты художница. – усмехаюсь, склонив голову.

Она закатывает глаза. Такая милая.

– Я в том смысле…Зачем все это? – обводит рукой табуретку, мольберт и стойку с красками. – Разве это…не знаю, не банально снимать художницу за мольбертом?

Из меня вырывается смех. Нервный, признаюсь. Приходится прикладывать все усилия, чтобы казаться уверенным. Впервые за долгое время я действительно нервничаю на собственной съемке.

– Сегодня я снимаю не просто художницу. – тихо произношу, не сводя с нее глаз. – Я снимаю Эден.

По ее лицу видно, что она не совсем понимает, к чему я клоню.

Набрав в легкие побольше воздуха, я начинаю пояснять:

– Для меня творчество это способ уйти от реальности. Я черпаю вдохновение в красоте. Концентрируясь на ней, я таким образом забываю на время, что существует еще и уродство.

Ее взгляд вдруг устремляется в стену кухни, туда, где висят фотографии жителей одной бедной деревни.

Да, детка, ты все поняла. Конечно, поняла.

– Совсем недавно у меня случился кризис. – продолжаю я, и она снова переводит на меня свои голубые глаза. – Я не мог снимать, разучился видеть красоту, точнее, перестал ее замечать.

– Что изменилось? – вопрос моментально слетает с ее губ, и на моих появляется слабая улыбка.

Боже, как мне хочется просто обнять ее, коснуться. Ощутить этот сладкий аромат ванили.

– Я встретил одну девушку.

Ты ко мне?

Моргни один раз, если ты не пришла убивать меня.

Хорошо, значит, у меня есть еще один день в запасе.

– Точнее будет сказать, что это она нашла меня.

Уголки ее губ слегка поднимаются вверх.

– В ней… – продолжаю, погружаясь в воспоминания. – В ней было столько света. Чистоты. Любви. Красоты. Все, что она говорила, было искренним. Если она улыбалась, я улыбался в ответ.

Эва запрокидывает голову к потолку и делает глубокий вдох. Она не останавливает меня, и я пользуюсь этим, продолжая, потому что не знаю, смогу ли еще раз набраться смелости.

– Когда мне удавалось заставить ее смеяться, я чувствовал себя победителем.

Из нее вырывается смешок, и она снова смотрит на меня. В голубых глазах стоят слезы.

– Когда она плакала, я…я знал, что это из-за меня, и поэтому старался оттолкнуть ее от себя. Оттолкнуть как можно дальше.

– П-почему? – раздается ее шепот, и она обхватывает себя двумя руками.

Я вздыхаю, сжимая и разжимая кулаки.

– Потому что видишь ли, Эва, она была единственной, кто видел меня насквозь, а я не хотел, чтобы меня видели, не хотел, чтобы замечали. Ведь я…

Ничтожество. Ты просто жалкое ничтожество.

И снова это голос отца в моей голове.

Не закончив предложение, подхожу к стеллажу. Там в одной из коробок нахожу заначку. Хватаю одну сигарету из пачки, подхожу к кофейному столику, где Эмма с Даной оставили пепельницу, и закуриваю. Я крайне редко курю. Во многом потому что это делал он, а я всеми силами стараюсь не быть на него похожим. Но есть такие моменты, когда просто хочется заткнуть рот сигаретой, дабы не слышать того, что срывается с языка.

– Знаешь, а я ведь никогда не снимал свой автопортрет. – признаюсь, наблюдая за тем, как струя дыма рассеивается в воздухе.

– Ты не видишь в себе красоты. – произносит она тихо, с небольшим оттенком сочувствия в голосе.

Качаю головой, боясь взглянуть на нее.

– Во мне мало хорошего. – затягиваюсь сигаретой и выдыхаю дым. – Я эгоист. Циник. Гедонист. Чаще всего мне плевать на окружающих. А тех, о ком беспокоюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я не уверен в том, что помню значение слова «мораль». Иногда я пью слишком много. А иногда мне кажется, что ни в чем нет смысла. Я боюсь одиночества, но не боюсь смерти. Я лгу. Очень часто. Даже самому себе. И самое страшное – меня перестало что-либо удивлять. Хотя…

Поднимаю глаза к Эве и вдыхаю табачный дым.

– Недавно меня удивила та девушка. – указываю на потолок. – Она перенесла долбаную Сикстинскую капеллу себе в квартиру. Такое не часто увидишь.

На ее губах появляется улыбка, от которой в моей груди становится тесно. Оторвав от нее взгляд, я тушу сигарету о пепельницу на кофейном столике.

– Зачем?.. – вдруг спрашивает Эва, и ее голос немного срывается. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– За тем, что, – снова смотрю ей прямо в глаза. – Одна ценительница искусства рассказала мне, что Эден черпает вдохновение из боли, а я ведь сегодня снимаю ее, верно? Эден.

Она бросает взгляд на мольберт, затем снова на меня. До нее начинает доходить смысл моих слов.

– Ты хочешь, чтобы я написала твой портрет?

Я пожимаю плечами.

– Ну, за фотосессию мне не заплатят, так что это будет честно.

Улыбка на ее губах становится шире, а взгляд теплеет, не смотря на слезы, норовящие сорваться с ее длинных ресниц.

– Ты мне, я тебе, да? – склоняет голову набок.

Я киваю.

– Именно. А чтобы тебе было проще поймать вдохновение, я расскажу одну историю.

Ее брови сходятся на переносице.

– Про мальчика, которого не любили. – добавляю, и она замирает, будто ее застали врасплох.

Мальчик, которого не любили.

Так называется тот мой портрет, который она написала недавно.

– Идет? – спрашиваю, затаив дыхание.

Эва задумывается. Ее проницательный живой взгляд обводит каждый сантиметр моего тела, от чего вдоль позвоночника проносится разряд. Только она умеет так смотреть. Всей своей душой. Впитывая. Поглощая. Ломая.

– Раз уж ты собираешься обнажить мне свою душу, может, в таком случае… – ей не нужно договаривать, румянец сам делает это за нее. – Мне всегда хотелось тебя…в смысле, я никогда не писала с натуры.

– Ты мне, я тебе, Уоллис. – отвечаю без колебаний.

Она сглатывает, и я даже отсюда замечаю неистово пульсирующую венку на ее шее. Медленно и опустив взгляд, она тянется к краю своего топа. Прежде чем она его снимает, я стягиваю с себя футболку одним быстрым движением. Она замирает, оголив живот и талию. Ее дыхание учащается. Взгляд впивается в мою кожу, скользит по ней так, будто желает запомнить каждый сантиметр.

– Меня как-то сравнили с «Давидом» Микеланджело. – ухмыляюсь, стараясь изо всех сил сохранить уверенный вид.

Мой голос выводит Эву из оцепенения. Она моргает и встречается со мной глазами.

– Ты намного красивей. – просто отвечает она без тени стеснения и стягивает с себя этот топ.

Мать твою. Это была просто ужасная идея. И я сам предложил эту пытку, чтоб меня.

На ней нет лифчика. Длинные черные волосы слегка прикрывают грудь. В этом свете она похожа на нимфу. Прекрасную. Сводящую, нахрен, с ума нимфу. Богиню красоты и искусства. Одну ее руку покрывает цепочка розовых шрамов. Мне хочется провести по ним губами. Хочется снова…Я делаю неосознанный шаг вперед, но останавливаюсь, когда она вздрагивает.

Нет. Нельзя. Не имеет значения, что наши дыхания участились. Не имеет значения этот знакомый огонек желания в ее глазах. Она здесь не для этого. А мне нужно рассказать свою историю. Нужно, чтобы она узнала все, прежде чем покинет эту студию. Я задолжал ей ответы. Задолжал ей правду.

Не сводя друг с друга глаз мы вместе стягиваем с себя джинсы. Она остается в черных кружевных трусиках, а я полностью обнаженный. В моей жизни никогда не было момента, подобного этому. В смысле, я оставался с полуголой женщиной наедине, но еще ни разу я не собирался раскрыть перед ней душу. Ни разу.

Эва отходит к мольберту и опускается на приготовленный для нее высокий стул. Теплый свет играет на ее коже, создавая тени и узоры. Боже, она так красива.

– Ты прекрасна. – вырывается из меня шепот.

– Просто снимай, Элиот. – тихо отвечает она, и я беру в руки пленочную камеру.

Шестнадцать кадров. У меня есть только шестнадцать кадров, чтобы рассказать свою историю. Шестнадцать щелчков затвора, чтобы запечатлеть Эден. Шестнадцать мгновений, чтобы убедить Эву Уоллис дать мне шанс.

Первый.

Она берет в руки кисть с краской и начинает творить свою магию, слушая мой рассказ.

– Мне было шесть, когда я понял, что отец бьет маму. – мой голос разносится по студии, и я понимаю, что впервые говорю это вслух. – Он делал это по каждому пустяку. Не та интонация. Пересоленная еда. Недосоленная еда. Не тот взгляд. Поначалу я не понимал, что за крики доносятся за стенами их спальни, но спустя время увидел, как мама замазывает синяки на шее.

Второй щелчок.

Эва делает резкие штрихи на холсте и при этом все время бросает на меня взгляд.

– Когда мне было десять, он впервые поднял руку и на меня. Моя первая плохая оценка. Он бил так, что синяков не было видно в одежде, так что никто ничего не заподозрил в школе. Забавно, но даже тогда я старался сделать все, чтобы заслужить его одобрение, заслужить его…

Ничтожество. Ты просто жалкое ничтожество. Сопляк.

– Любовь. – заканчиваю, усмехаясь. – Мне потребовалось время, чтобы осознать, что такой как он даже человеком называться не может. Не то что отцом.

Третий кадр.

Рука Эвы дрожит, и она бросает кисть, принимаясь наносить краску голыми руками.

– Поворотный момент случился в старшей школе. – мой голос становится тише, а тело буквально парализует от воспоминания. – Я пришел домой раньше, чем нужно, и застал их в гостиной…Он пытался…пытался ее…Я и не знал, что над ней совершалось и такого рода насилие. Что-то щелкнуло в моей голове в тот момент. Не помню, как накинулся на него. Это было впервые. Он был вдвое больше и сильнее меня, и тем не менее у меня получилось нанести пару смачных ударов, прежде чем…Мама бросилась защищать меня. Тоже первые. Забавно, да? Она боялась его ровно до того момента, когда я перестал его бояться.

Я поднимаю камеру и приближаю лицо Эвы в объективе. По ее щекам текут слезы, а синие глаза напоминают сапфиры. Она снова плачет из-за меня.

Четвертый щелчок.

– В какой-то момент у него в руке оказался нож. Без понятия, где он его взял. Все, что помню – он летит с ним на маму. Не знаю, как мне удалось подняться с пола со сломанными ребрами, но я буквально закрыл ее своим телом.

Эва замирает, и я оборачиваюсь, показывая белый шрам в области почек.

– Нож вошел глубоко. – снова поворачиваюсь к Уоллис, которая продолжает беззвучно плакать. – Я очнулся в больнице, и мне сообщили, что почку пришлось удалить, а моего отца задержали.

Пятый щелчок.

По ногам Эвы стекает синяя краска.

Шестой кадр.

Ее руки покрыты краской до самых локтей.

– Твоя мама… – вдруг подает она голос, продолжая наносить краску на холст плавными движениями. – Она пыталась обратиться…

– В полицию? – спрашиваю, и она кивает.

Седьмой кадр.

Она перебрасывает волосы через плечо, обнажая грудь и оставляя случайные следы краски на своей светлой коже. Что нисколько ее не смущает. Кажется, она вообще забыла о том, что сидит передо мной обнаженная. Вероятно, дело в той истории, которую рассказываю. Она поглотила ее. Поглотила Эден.

– Нет. Она боялась. Он запугал ее, говоря, что никто ей там не поможет. В конце концов он был там начальником.

Синие глаза распахиваются шире, и мне удается схватить этот момент удивления и потрясения.

Восьмой щелчок.

– Да, он был шефом полиции в Бруклине. Отчасти так я и попал на стипендию в школе. Из-за него. И по той же причине, когда я вернулся в школу после того инцидента, никто о нем и не узнал. Родители других учеников не хотели, чтобы имя школы фигурировало в СМИ вместе с моим лицом и лицами их отпрысков. Я ведь в конце концов был популярным.

От того, как я произношу последнюю фразу, с нотками присущего мне высокомерия и самовлюбленности, у Эвы на губах появляется слабая улыбка.

Девятый кадр.

– Своими достижениями в учебе и спорте я приносил школе немало призов на уровне города и страны. Плюс они боялись мою мать, думали, она пойдет жаловаться или подаст в суд, если меня лишат стипендии, когда до выпуска оставалось всего ничего. Поэтому мне сказали сидеть тихо и забыть о том, что случилось с моим отцом. Случилось. С ним. Как будто это не я подвергался насилию годами. Нет. Это не имело значения. Главное, что его посадили в тюрьму, и это могло запятнать мое досье, а вместе с этим и всю школу с безупречной репутацией.

Эва тяжело вздыхает, даже не пытаясь остановить слезы, и берет длинную кисть.

Десятый кадр.

– Если бы они знали, что моя мать уехала в тот же день, когда вынесли приговор, думаю, они бы отчислили меня сразу же.

– Что? – вырывается из Эвы шепот, и я пожимаю плечами.

– Ей было больно смотреть на меня. Я слишком сильно напоминал ей его. Но к счастью, она хотя бы присылала деньги и изредка узнавала, жив ли я и не нужно ли мне что-то.

Было нужно. Мне нужна была мама. Нужен был кто-то, кто любил бы меня и напоминал, о том, что все будет хорошо.

– Она была первой женщиной, которая бросила меня.

Эва открывает глаза и запрокидывает голову назад так, будто эти слова приносят ей физическую боль.

Одиннадцатый щелчок.

– Ты тогда была права. – она снова опускает голову и смотрит на меня. – Я действительно ненавижу себя. Потому что внешне мы с ним одно лицо. Потому что как и моей матери, мне проще уходить от людей, проще бежать от проблем, а не решать их.

Слезы застилают глаза, но я подношу камеру к лицу и делаю еще один кадр. Крупный план.

Двенадцатый спуск затвора.

– Я ненавижу себя, потому что не знаю, за что меня можно вообще любить. – произношу шепотом и чувствую эти ненавистные слезы на своих щеках.

Эва ничего не отвечает. Только кивает. Понимаю. Говорит ее взгляд. И думаю, что из всех людей в моей жизни она единственная, кто действительно понимает. Она продолжает запечатлевать уродство, а я в это время снимаю красоту. Чистое искусство. Вот каким ощущается этот момент. На мгновение мне кажется, будто ради него нас и свела судьба. Будто все встает на свои места. Будто наши души наконец увидели друг друга в истинном свете. В истинном обличии. Без притворства и лжи. Без страха и боли. Это простое понимание разливается по студии и наполняет каждую клеточку наших тел до самого основания.

– Эти шрамы. – вдруг произносит она, ведя кисточкой по холсту. – Ожоги. Последствие несчастного случая.

Тринадцатый кадр.

Рука со шрамами держит кисточку.

– За мной не доглядели, и я вылила на себя чайник с кипятком. – тихо рассказывает она, и я замираю, боясь даже вздохнуть, чтобы не пропустить ни слова. – Мама обвинила во всем няню и уволила ее. А мне тогда впервые сказала «не драматизируй», потому что я кричала от боли. Она поняла всю серьезность ожогов только в больнице.

Повернув ко мне голову, она медленно опускает кисточку.

Четырнадцатый кадр.

– Отец, он…Ему плевать на всех своих детей, потому что мы не мальчики. Он не особо это скрывает. Но мама… – она вздыхает и опускает взгляд к своим шрамам, проводя по ним кончиками пальцев. – Мама сломала меня, делая вид, будто ей не все равно. Сажая меня на диеты, она говорила, что старается для моего же блага. Пытаясь затащить меня на операцию по пересадки кожи, уверяла, что потом скажу ей спасибо. Она создала идеал, к которому я должна была стремится. И я пыталась. Правда. Просто это сложно. – ее взгляд вновь находит мой.

Пятнадцатый кадр.

Она смотрит на меня, касаясь рукой своих шрамов.

– Соответствовать чужим ожиданиям. – заканчивает она свою мысль.

– Спасибо, что поделилась.

– Ты мне, я тебе, верно? – улыбается сквозь слезы.

Шестнадцатый кадр.

Я кладу камеру на столик и выпрямляюсь, снова находя взглядом свою девочку.

– Прости меня. – произношу хрипло, и она прикрывает глаза, качая головой. – Прости, что не встретил тебя раньше. Прости, что не смог быть на твоей стороне. Прости, что отталкивал. Прости, что не нашел в себе силы не отпускать тебя. Прости, что не осознал раньше, что…

Слова застревают в горле, потому что Эва Уоллис вдруг поднимается со своего места и за несколько шагов оказывается в моих объятиях. Ее влажные от слез губы находят мои. Я тут же обвиваю ее руками и прижимаю к себе крепче. Аромат ванили врывается в легкие вместе с резким запахом красок, и я просто знаю, что теперь это сочетание всегда будет напоминать о ней.

Наши языки сталкиваются друг с другом, и этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были раньше. В нем много боли. Много слез. Много отчаяния и времени, которое упущено.

Эва толкает меня к дивану, и я падаю, утягивая ее за собой. Она садится на меня сверху и тут же снова завладевает моим ртом. Руками я скольжу по ее прекрасным изгибам, желая высечь в памяти каждый сантиметр. Спину. Бедра. Талию. Мурашки вдоль позвоночника. Мягкие волосы, в которые зарываюсь пальцами. Липкая краска остается на моих плечах и шее в тех места, где она меня касается, словно помечая. Я чувствую, как ее сердце бешено колотится рядом с моим, и в голове не остается ничего кроме ее вкуса, ее запаха, ее тела.

Иногда в жизни случаются такие моменты, когда жизнь проносится перед глазами. Сейчас я нахожусь как раз в таком моменте, только вот я не вижу всю жизнь. Лишь ее лучшую часть.

Эва запрокидывает голову к звездам и улыбается так, будто они рассказывают ей нечто хорошее.

Эва? Эва Уо…Уоллис?

Она медленно раскачивается на мне, и я сжимаю ее грудь, заставляя соски напрягаться.

Уоллис краснеет, когда я опускаю все окна в машине и начинаю орать во все горло пошлые слова в песне. Когда пританцовываю, она вообще вжимается в кресло.

Оторвавшись от ее губ, прокладываю дорожку по подбородку к скуле и вниз к шее. Она издает эти самые лучшие звуки на свете. Стоны смешанные с прерывистыми вдохами.

Притворись моей невестой.

Я впервые целую ее у лифта. Она впервые подается ко мне и целует меня в студии Роше.

Я втягиваю в рот ее сосок и чувствую, как она вонзает ногти мне в плечи.

Она не может дышать, дрожа перед баром на улице, а я прижимаю ее к себе, не переставая извиняться.

Просто дыши.

Танго танцуют двое, Элиот.

Я прижимаю ее к машине и впервые целую так, как всегда хотел.

Кто первый влюбится, проиграл.

Правила?

Никаких правил.

Сдвинув с сторону свои тонкие трусики, Эва направляет меня в себя, и из моего горла вырывается стон. Я обхватываю ее шею рукой и снова целую.

Она танцует у фонтана с маленькой девочкой, а я в розовом платье фотографирую ее. Мы поем вместе эту дурацкую песню в ее любимом месте и мокнем под дождем на траве в парке. Я держу ее в своих объятиях под горячим душем. Она смеется над своим любимым фильмом, и я не могу отвести от нее взгляда. Я следую за ней в ее спальню, потому что не могу отказать, ведь она сама меня туда тащит.

Синие глаза находят мои, и Эва начинает медленно раскачиваться на мне. Снова и снова. Издавая эти сладкие стоны.

Она плачет, потому что я не смог защитить ее в первый раз.

Она снова плачет, потому что я не встал на ее сторону во второй раз.

Наши дыхания переплетаются, и я прижимаю ее к себе крепче, хватаясь за нее.

Она уходит с той злосчастной кухни в компании. Уходит из ресторана, где я остаюсь как идиот один в этом нелепом платье. Но следом Эва снова впускает меня к себе в квартиру и прощает. Снова возвращается и садится напротив, потому она не из тех, кто бросает.

Она цепляется за меня, отчаянно хватаю ртом воздух. На ее шее собираются капли пота и я слизываю их, чувствуя привкус краски на губах.

Эва прижимает меня в лифте и целует так, как никогда раньше. Она наслаждается моими пальцами, выкрикивая мое имя в открытые окна машины. А я тихо признаюсь, что проиграл. Мы смеемся в моей студии. Я занимаюсь с ней любовью в этой самой студии. Она обнимает меня в Ницце после съемки и говорит, что у меня получилось. Я целую ее в оранжереи среди цветов. Она пускает меня в свою комнату посреди ночи.

Наши движения становятся хаотичными. Стоны громче. Толчки глубже. Мы буквально поглощаем друг друга, старясь вобрать как можно больше. Резкий вдох, и она кончает, выкрикнув мое имя. Я кончаю следом, падая на подушки дивна вместе с ней. Скольжу пальцами по ее влажной спине. Убираю прядь волос с ее прекрасного лица, заляпанного белой краской. На ее глазах снова собираются слезы. Нижняя губа начинает дрожать.

– Элиот, я… – начинает она, и я прижимаюсь к ее лбу своим.

Я держу ее в своих объятиях. И знаю, что это в последний раз. Просто знаю, что это именно то, что она пытается мне сказать, но не может.

Эта ночь ничего не изменит.

– Знаю. – шепчу, обхватывая ее лицо обеими руками. – Знаю, детка. Ты все равно уйдешь.

По моим щекам впервые за очень долгое время стекают слезы. Это больно. Больно расставаться с человеком, без которого не представляешь своей жизни.

– Но это не изменит того, что я…

Она вдруг накрывает мой рот рукой, не давая договорить. Синие глаза умоляют не говорить. Умоляют не заканчивать это предложение.

Я люблю тебя. Я люблю тебя, Эва Уоллис.

Она кивает, будто бы слышит, будто бы знает. Сквозь слезы, она улыбается и смахивает с моих щек влагу, оставляя на коже еще больше краски.

– Дай нам год. – выпаливаю я. – Всего год. Хотя бы год.

Из ее груди вырывается смешок. Я нежно убираю прядь волос ей за ухо, впервые озвучивая все, что приходит мне в голову.

– Просто заключим еще одну сделку.

– Элиот… – качает головой, слабо улыбаясь.

Она пытается встать, но я не даю, крепко удерживая эту девушку на месте.

– Это будет наша последняя сделка. – поясняю, слегка касаясь ее носа своим и оставляя следом легкий поцелуй на ее губах. Буквально чувствую, как напряжение покидает ее тело. Чувствую ее дыхание на своих губах. – Никакой связи. Мы не будем видеться. Не будем общаться. Наши общие знакомые ничего не будут нам говорить о нас. Целый год мы будем делать все, чтобы стать полноценными.

Ее брови сходятся на переносице.

– Ну, я буду делать все, чтобы стать полноценным. А ты, я надеюсь, проведешь этот год, делая все, чего никогда не делала раньше. Включая свидания.

– Свидания? – эхом повторяет она, явно удивленная.

– Да. – невозмутимо киваю, поглаживая ее руки и бедра. – Если тебе этого захочется.

Одна только мысль вызывает это неприятное ощущение в груди. Мыль о том, что кто-то другой будет ее касаться. Кто-то другой будет с ней рядом. Мне хочется верить, что именно я должен занять это особенное место в жизни этой потрясающей девушки, но в данный момент я и правда недостоин. Я сломан у самого основания и не могу позволить ей чинить себя.

– Но если спустя этот год твои чувства ко мне не изменятся…

Она замирает, задержав дыхание. Я вглядываюсь в эти бездонные глаза и чувствую, как сердце едва не вырывается наружу. Пожалуйста, детка, скажи да.

– Если спустя год ты все еще будешь мастурбировать, представляя мое шикарное лицо и тело…

Она возмущенно шлепает меня ладошкой по груди, при этом изо всех сил подавляя улыбку.

– Если ты будешь готова попробовать. – я становлюсь серьезней. – Одно короткое сообщение, Уоллис. «Давай».

– Давай? – она хмурится.

– Да можешь хоть смайлик отправить. Любой. Мне не важно.

На ее губах появляется улыбка.

– Это будет сигнал. Я пойму, что ты даешь мне шанс. Даешь нам шанс. Пожалуйста, детка, скажи да. Пожалуйста.

Я прикрываю глаза и зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, крепко обнимая, прижимая Эву Уоллис к себе. Вдыхая такой знакомый и уже родной аромат своей родственной души.

– Пожалуйста, любимая, скажи да.

40 Элиот

– Мне это не нравится. – Дана с грохотом ставит чашку кофе передо мной и садится за стол справа от меня. – Совсем не нравится.

– Спасибо. – обхватываю кружку руками, пытаясь собраться с мыслями.

Эмма, которая сидит за столом слева от меня, продолжает молча буравить меня взглядом.

– Почему мы встретились здесь? – выпаливает Дана, взмахивая короткими рыжими кудрями. – Мы могли бы встретится и в ресторане. – кивает в сторону Эммы, намекая на их с Тристаном ресторан, где мы обычно проводим время. – Или же в твоей студии. Почему у меня? Или же ты?..

Девушка подается вперед и впивается в меня своими синими глазами.

– Ты что уже сдал свою студию, придурок? – толкает меня рукой в плечо, и мне изо всех сил приходится сдерживаться, чтобы оставаться серьезным. – Ты все-таки уезжаешь? Поверить не могу.

С выдохом поражения она откидывается обратно на свой стул и скрещивает руки на груди.

– Мы с Авророй буквально на блюдечке ее тебе предоставили, а ты так и не смог завоевать ее? Серьезно, блин? Где-то твое гребанное обаяние?

– Дана. – резко обрывает подругу Эмма.

– Что?

– Заткнись.

Эдвардс закатывает глаза, но все же замолкает.

– Спасибо. – тихо бормочу, подавляя улыбку.

Тяжелый взгляд Эммы тут же устремляется на меня и пригвождает к месту, хотя я и так сижу.

– Выкладывай. – требует она, нахмурив брови. – Каково хрена происходит? Ты уезжаешь?

– Да. – честное отвечаю, и Дана ругается себе под нос. – Но ненадолго. Всего на пару недель. В Нью-Йорк.

– Что? – поворачивается ко мне Эдвардс. – Зачем?

Опустив глаза в свою чашку, я готовлюсь рассказать то, о чем многие годы предпочитал молчать. Иначе никак. Если я хочу быть Эве достойным партнером, придется расправиться с прошлым. Придется столкнуться с ним. Этот разговор с девочками мой первый шаг. Маленький шаг.

– Мне нужно поговорить с мамой.

– Она жива? – выпаливает Эм и тут же прикусывает язык, когда я поднимаю голову.

– Ты думала, она умерла?

– В смысле, ты никогда о ней не рассказывал, я решила, что…

– Нет. – качаю головой и делаю глоток черного кофе. – Она вполне жива и здорова. Сейчас работает актрисой в одном театре, как всегда и мечтала.

– Вы не… – осторожно начинает Эмма, сложив руки на столе перед собой. – Вы не общаетесь?

Делаю глубокий вдох. Вот оно. Сейчас. Я смогу. Нет ничего страшного в том, чтобы рассказать своим самым близким людям о тех, кто когда-то был моей семьей.

– Очень редко. – отвечаю, делая еще глоток. – Дело в том, что…Есть кое-что, что я должен рассказать. Я не…вы знаете, я не люблю говорит о прошлом. Потому что…потому что если не говорить, то можно притвориться, будто его нет. Мне казалось, что если никто не знает, его просто можно забыть.

Я смотрю на Дану, затем на Эмму и…

– Отец избивал меня и маму все мое детство. В старших классах он набросился на нас с ножом, и его посадили. – черт, не думал, что это так трудно, словно я признаюсь в чем-то грязном, отвратительном и это нечто может каким-то образом перекинуться на моих подруг. – Спустя какое-то время, когда меня выписали из больницы, мама уехала в Европу к родственникам. Сначала это была неделя, потом еще одна. В итоге она просто стала присылать мне деньги на жизнь и оплачивать счета. Она пыталась поддерживать связь. Первое время мы созванивались. Но после, когда я понял, что она не собирается возвращаться, не собирается звать меня к себе, я перестал отвечать на ее звонки. Теперь она лишь присылает мне сообщения и поздравляет с праздниками несколько раз в год.

– Я ничего не знала про твою маму. – тихо произносит Эмма, положив свою руку на мое предплечье. – Мне жаль. Но про этого ублюдка я уже давно знаю, Элиот.

– Что? – мои брови сходятся на переносице, и я смотрю на нее. – Как?

Перевожу взгляд на Дану, которая сидит, не шевелясь и поджав губы.

– Дана рассказала мне еще до того, как мы с тобой познакомились. – говорит Эм, и ее губ касается улыбка. – В смысле, до того, как нас официально представили друг другу.

Точно. Потому что наша первая встреча состоялась в кабинке туалета одного местного бара.

– Я думала, ты будешь грустным и отрешенным из-за этого. – продолжает Эмма. – Но ты оказался одним из самых добрых и смешных людей, которых я знаю. Сам ты никогда даже не упоминал о своих родителях, так что и я решила молчать.

– Ты знала? – то ли вопрос, то ли утверждение вырывается из горла, когда перевожу взгляд на Дану Эдвардс.

– Я… – открывает она рот, но тут же закрывает вздыхая. – В свое время отец собирал досье на всех моих друзей. На всякий случай. Чтобы я не дай бог не попала в какой-нибудь скандал. Ты, Элиот, разумеется, тоже был в его списке. Ты никогда не приглашал меня к себе домой, никогда не рассказывал даже, где живешь и кто твои родители. Мне было любопытно, но я ждала, что ты сам расскажешь.

– И в один день твоему терпению пришел конец? – предполагаю я, откинувшись на спинку своего стула.

Она пожимает плечами, надув губы.

– Я правда ждала, но тот день…это был твой день рождения, Элиот, а ты даже в школу не заявился. Поэтому я нашла адрес в документах отца и сама решила нагрянуть к тебе. Купила охапку шаров, твой любимый торт и свечи.

Ее синие глаза находят мои. Мы оба знаем, что будет дальше.

– Я услышала крики сразу, как только подошла к двери.

– Ты вызвала полицию. – вырывается из меня шепот. – Это была ты.

Она молча кивает, поникнув.

– Я…ты сказал, что гостил у бабушки, когда вернулся в школу спустя какое то время. Я не стала ничего спрашивать, потому что я…Элиот, – она поднимает на меня глаза полные слез. – Мне жаль, что я тогда сбежала, что не зашла к вам. Правда. Я просто…я испугалась. Я вызвала полицию и стала ждать на соседней улице…

Я подрываюсь со своего места и обнимаю подругу сзади, прижимая к себе двумя руками.

– Боже, Дьяволенок, за что ты вообще извиняешься? – слезы с моих щек падают на ее рыжие волосы, и я зарываюсь лицом в ее шею. – Ты спасла нам тогда жизнь, понимаешь? Если бы не ты, неизвестно, что бы…Черт, спасибо тебе. Спасибо.

Если тебе кажется, будто твое настоящее это болото, значит, возможно, в прошлом ты создал все условия для того, чтобы это болото росло и процветало. На некоторые события невозможно повлиять, они просто происходят в силу столкновения определенных случайностей. Однако ты можешь изменить свое отношение к этим событиям. Можешь даже изменить собственное восприятие самого себя. Можешь полюбить себя так же, как любишь друзей, маму, папу и собаку. Ты можешь выбрать не быть в одиночестве, точно так же, как можешь и выбрать это самое одиночество. Тебе подвластно твое прошлое, подвластно и будущее. А все потому что и то, и другое тесно связаны с настоящим. Все важное происходит именно в настоящем. Ты принимаешь решение только в настоящем, в моменте.

Сегодня я принял решение не сидеть в своем болоте в одиночестве. Я решил принять ту помощь, что протягивают друзья. Решил, последовать тому примеру, что ни раз показывала мне она. Маленькими шажочками я научусь отпускать. Научусь принимать. Научусь быть честным. Научусь улыбаться по-настоящему. Научусь прощать. Потому что иного будущего я для себя не вижу. Чтобы продолжать видеть красоту в других. Видеть красоту вокруг. Мне необходимо взрастить ее в себе. Посетить семена ромашек. Чистую. Безоговорочную. Настоящую.

Любовь.

Эва

Чуть больше года спустя

Существует теория родственных душ. Якобы в жизни каждого человека может появиться тот самый, кто снесет к черту все ваши стены, которые вы так тщательно выстраивали годами. Причем, согласно некоторым, не особо достоверным источникам, существует несколько видов родственных душ. Одни учат нас чему-то и тут же исчезают. Другие остаются с нами надолго в качестве тех, кто видит нас насквозь, как рентгеновские лучи. Такое странное извращенное слияние душ. Вы просто рядом и понимаете друг друга без слов.

Я перечитываю этот выделенный мной отрывок снова и снова. Почему-то спустя столько времени он ощущается иначе. Совсем иначе. Однако это лишь начало книги, моя самая любимая часть в конце…

Очередь продвигается, и мне приходится убрать книгу в сумочку. Стоит только отвлечься, как сердце снова начинает бешено колотится. Со всех сторон раздается иностранная речь. Я чувствую пот стекающий по спине. Но не от нервов, скорее от жары. Солнце нагревает камни под ногами, все вокруг плавится. Меня это совсем не беспокоит. Нет. Волнение от следующего мгновения сильнее.

Опустив глаза в землю, я продвигаюсь вперед вместе с небольшой группой. Мы заходим в здание, и приятная прохлада тут же гладит кожу. Я вдыхаю полной грудью и следую вперед за гидом. Еще немного совсем чуть-чуть. Слышу, как женщина начинает экскурсию на итальянском (я специально выбрала именно ее, чтобы практиковать язык) и отделяюсь от своей группы. Медленно, крепче сжимая ручку своей сумочки, иду дальше и прохожу в самый центр. А затем…

Я поднимаю голову к сводчатому потолку и вижу ее. Ту самую древнюю мозаику, созданную Микеланджело много веков назад. Ту самую, что перенесла себе в квартиру. Ту самую, что так мечтала увидеть. Вдоль позвоночника проносятся мурашки, а на глазах собираются слезы. Вот он. Еще один виток моей жизни. Я в знаменитой Сикстинской капелле. В Ватикане. Совершенно одна. Я прилетела сюда одна. Сама купила билет. Сама добралась до отеля. Сама приехала сюда. Я смогла. У меня получилось.

У меня. Получилось.

Люди так сильно недооценивают важность этих слов и подобных моментов. Для большинства оказаться здесь ничего не стоит, но что насчет девочки, страдающей социофобией? Большинство без проблем бегают по утрам, но кому-то даже встать с кровати трудно. И если получается, то это уже шаг. Уже маленькая победа. Мне потребовались годы терапии, чтобы оказаться здесь, а у Микеланджело ушло несколько лет, чтобы создать это произведение искусства.

Большинство из этих людей вокруг, кто пытается снять на телефон мозаику, не понимают, что перед ними. Они знают, но не понимают. Как и не понимают концепцию искусства в целом. Они не понимают, что именно сейчас, именно в этот момент, линия жизни самого Микеланджело из прошлого тесно пересеклась с их линиями жизни в настоящем. Нити, что связывают всех нас. Искусство помогает им пересечься. Художники, что создают полотна. Режиссеры, что снимают фильмы. Скульпторы. Актеры. Музыканты. Фотографы. Писатели. Их может уже не быть в живых, но своим творчеством они оставили для нас нити из прошлого. Нити из самых разных эпох. Большинство просто не понимает, что в мире, где ни в чем нет смысла, только в этом смысл и остается. В тысячах нитей, в тысячах историй. И если бы меня сейчас спросили «В чем смысл жизни?», я бы без колебаний ответила.

В хорошей истории.

– Детка, у тебя все хорошо? – ко мне подходит пожилая итальянка с обеспокоенным выражением лица. Я широко улыбаюсь ей сквозь слезы и киваю. Уверенно.

– Да, сеньора, у меня все хорошо.

Еще никогда я не чувствовала столько честности и правды в своих словах.

Взглянув на мозаику еще раз, я не обещаю вернуться. Нет. Это ни к чему. Я лишь благодарю. Бога. Вселенную. Мироздание. Себя. Я благодарю за то, что у меня была возможность оказаться здесь. Затем развернувшись, я вытираю слезы и покидаю церковь.

Солнце тут же опаляет меня своим жаром, но внутри разливается еще большее тепло. Счастье. Оно переполняет меня до самых краев. Хочется кричать. Танцевать. Петь. Но я просто улыбаюсь и иду прямо, высоко подняв голову.

Взглянув на часы, решаю, что у меня еще есть время на чай с каким-нибудь круассаном. Спустя несколько минут нахожу милое местечко с террасой и размещаюсь за единственным свободным столиком в самом углу ресторанчика. Делаю заказ на итальянском и снова достаю книгу. На этот раз открываю самый конец.

Мне нравится думать, что если бы все сложилось иначе, я бы все равно полюбил тебя. Нравится думать, что при других обстоятельствах, ты бы все равно выбрала меня.

Иногда, лежа в одиночестве в одном из типичных номеров отеля, я размышлял о судьбе. Я ведь не верил в нее. Не верил, пока не встретил тебя. Теперь я думаю, что всегда тебя знал. Всегда любил. Не зная твоего имени. Не зная, где ты. Счастлива ли? Грустишь ли? Я любил тебя. Бесконечно любил. Любил, когда ты даже не подозревала о моем существовании. Любил, как любят бога. Слепой верой в то, что ты существуешь. Где-то там. За сотни километров от меня. Да, теперь я в этом убежден. Наша встреча не была случайностью, принцесса. То, что я не мог отвести от тебя взгляд, не было случайностью.

Знаешь, есть одна теория родственных душ. Вот ты встречаешь человека, и оказывается, что на каком-то молекулярном уровне, где-то в самой глубине самого тебя, ты знаешь этого незнакомца. Что если все эти теории верны? Что если наши души действительно притягиваются, потому что любят, знают, понимают друг друга?

Знаю, как это звучит. Знаю, правда. Но спустя столько лет, не видя тебя, я научился в это верить. Научился верить в то, что ты точно так же думаешь обо мне. Научился верить в то, что любовь не живет три года. Нет. Если это тот самый человек, это навсегда. До бесконечности.

Знаю, ты скорей всего никогда это не прочтешь, но я верю, что на каком-то из этих странных уровней своей души, ты просто чувствуешь это. Чувствуешь нас. Меня.

Отрывок из книги «Когда мечты утопают в реальности» Рафаэль Ревиаль.

Я закрываю книгу и смахиваю одну единственную слезу. Когда читала ее в первый раз все эти слова…они имели смысл, просто я их не чувствовала. Совсем. Делаю глоток чая и бросаю взгляд на экран своего телефона. Уже прошло больше года, а я так и не написала. Не смогла. Столько всего произошло, казалось, что прошли года вместо одного. Я так и не смогла отделаться от мысли, что уже поздно. Что у него уже другая жизнь и возможно, другая женщина. От Даны я знаю лишь то, что он уехал в путешествие по Азии пол года назад. И то, я не спрашивала, просто нечаянно услышала их разговор по телефону.

Руки сами берут телефон и открывают заброшенный чат. Я пролистываю бессмысленные диалоги годовой давности. Его шутки и подколы. Я скучаю.

После нашего расставания у меня были другие мужчины. Парочка. Но хватало лишь одного свидания, чтобы понять, они не он. С ними я не испытываю того уровня понимания, спокойствия и даже возбуждения. Рори говорила, судить можно только после третьего свидания, но Дана…Стоило мне сказать, что все они не он, как она просто кивнула с той печальной улыбкой, что появлялась на ее лице всякий раз, когда никто не видел.

Признаюсь, это был лучший год за всю мою жизнь, но и в то же время мне как будто все время чего-то не хватало. Как фантомная боль. Я словно лишилась какого-то незаменимого кусочка себя. Без него можно жить. Даже можно жить счастливо. Но в моменте, когда остаюсь одна, наедине с собой, вот прям как сейчас, отсутствие этого кусочка ощущается как целая дыра. Дыра, которую не заполнить творчеством, не заполнить друзьями, не заполнить искусством и книгами, потому что раньше там был человек. Целая вселенная.

Вот, какой след оставил на мне Элиот Бастьен.

А самое забавное, что в какой-то момент наши с ним пути просто начали пересекаться, но сейчас…с того момента, как я покинула его студию…ничего. Даже имея общую подругу в лице Даны Эдвардс мы не пересекаемся. Возможно, это и послужило моим самым сильным аргументом в пользу того, чтобы не писать ему. Нас больше нет в жизнях друг друга.

Телефон в руках звенит, и я едва не роняю его. Сердце начинает колотится, потому что я понимаю, что пришло сообщение. Рори. Плечи поникают, и я делаю пару глубоких вдохов, прежде чем разблокировать экран.

Рори: Готова?

Бросаю взгляд на время. Пора.

Я: Да.

Не успеваю оплатить счет, как замечаю две знакомые фигуры, направляющиеся в мою сторону. Спасибо им хотя бы за то, что дали мне время побыть в одиночестве. У Авроры была моя геолокация, так что я не удивлена, что они пришли забрать меня лично. Ведь сегодня важное событие. Моя первая выставка в качестве Эвы. Не Эден. Теперь я пишу только под своим именем.

– Как прошли твои три дня в одиночестве? – спрашивает Рори, как только я выхожу из ресторана и подхожу к ним с Даной.

– Даже лучше, чем я ожидала.

Они берут меня под руки, и мы вместе двигаемся вверх по улице, в сторону небольшой студии, где я сегодня выставляюсь.

– Как настрой? – спрашивает Дана в легком возбуждении. – Готова покорить Рим своими работами?

– Готова. – киваю без колебаний.

Мы выбрали Рим, а не Париж именно потому что я весь год планировала поездку сюда. Готовилась, начиная с маленьких путешествий по Франции. За этот год было множество вещей, которые я сделала впервые и сама. Я ходила на мастер классы. На свидания. В музеи. Знакомилась с новыми людьми. Сначала все было не очень, но спустя время стало лучше. Уровень моей нервозности снизился. Люди теперь пугают меньше. Я больше не шарахаюсь от незнакомцев. Апогеем стали свидания несколько месяцев назад.

Эден…ну, ее больше нет. Мне понадобилось время, чтобы смириться с тем, что она лишь помогала мне справиться с болью. Справиться с той жизнью, которой я не была довольна на все сто. Мои крылья в мир, но не я сама. Лишь глава во всей этой истории.

Я замираю на месте, когда мы сворачиваем за угол.

– Все эти люди?… – перед входом в студию стоит целая толпа, весело общаясь между собой.

– Да. – шепчет мне Дана и тянет в другую от входа сторону. – Они пришли на выставку.

– Но ты зайдешь через черный ход. – добавляет Рори и толкает тяжелую дверь с другой стороны здания.

Мы попадаем в темный коридор.

– Куда вы меня тащите? – спрашиваю, не совсем понимая, что происходит.

Во-первых, я не ожидала столько людей. Во-вторых, мы договорились, что я буду встречать всех при входе. Общаться. Фотографироваться, и все в таком роде.

– В начало выставки. – коротко бросает Аврора.

– Начало с другой стороны. – напоминаю, хорошо помня, как расставлены все экспонаты. Буквально вчера я еще раз все проверяла.

Они обе останавливаются перед белой деревянной дверью, откуда доносится красивая тихая мелодия. Явно из моего плэйлиста, но мы с менеджером студии договорились о более классическом звуковом сопровождении. Что происходит?

Дана слегка сжимает мою руку, улыбаясь.

– Удачи. – говорит она, выхватывая сумочку из моих рук, а следом Рори распахивает дверь и буквально вталкивает меня в студию.

Я оказываюсь в закутке, который должен был быть концом экспозиции…

Повернув голову вправо я вижу две большие фотографии, подсвеченные теплым светом. Две пары знакомых глаз. Одна, та, что весит вверху, моя. Мои глаза. А ниже…Я узнаю эти зеленые глаза. Он. Он сделал свой автопортрет? Справа и слева от фотографий на стенах висят книжные полки, которых еще не было вчера. Я узнаю названия на корешках. Это те же самые книги, что стоят и на моих полках. Те самые книги о любви, откуда Элиот Бастьен выписал цитаты, чтобы вложить в букеты ромашек.

Можно забрать.

Висит надпись рядом с полками.

Я сглатываю ком в горле и разворачиваюсь на месте, прижав руку к груди. Книжные полки на стенах заканчиваются, а на место им приходят буквы. Целые предложения написаны прямо на стенах. На самых разных языках. Те самые предложения, что я храню в одном из ящиков в своей спальне. Кто-то переписал их прямо на белые стены. Слова о любви.

Делаю пару шагов вперед и замираю. Первая фотография. Черно-белый снимок меня самой. Я сижу в школьной форме у стены в спортзале и рисую в своем альбоме. Я думала, что одна. Думала, там никого не было. А он…В то время он всюду ходил с камерой. Я даже не знала, что попала в его объектив…Сердце пропускает мощный удар, и вдоль позвоночника оживают мурашки, когда замечаю рисунок, что висит рядом с этим фото. Тот самый рисунок, что я сделала тогда на крыше. Мой первый портрет Элиота Бастьена. На нем надпись «Просто дыши». Поверить не могу, что он его сохранил.

Первая слеза падает с ресниц, и я тут же ее смахиваю, продолжая двигаться дальше.

Следом появляются мои карандашные рисунки его рук и тела. Те самые, что я сделала после того, как очнулась в его студии утром. Среди этих рисунков черно-белая зернистая фотография. Снято так, что на первый взгляд непонятно что это, но я узнаю родимое пятно на своей шее. Это я. Спящая на его кровати.

Дальше появляется еще больше моих картин, и еще больше фотографий. Вот я сижу у мольберта в своем рабочем комбинезоне у себя дома. Фото снято со стороны балконной двери. Он…Это было в тот день, когда он пришел извиняться. Он снял меня на телефон. Поверить не могу. Губы непроизвольно складываются в улыбку. На следующей фотографии я танцую вместе с девочкой у фонтана. Мои волосы развиваются, а глаза святятся на солнце ярко-голубым. Множество этих снимков перемешаны с моими картинами. Теми, что я написала после той прогулки. Вот Элиот стоит в розовом платье на берегу Сены, а рядом тут же фотография, что я тогда сделала.

Я и понятия не имела, что на каждый его портрет, сделанный мной, у него есть моя фотография, сделанная им. Здесь все маленькие полотна, которые так и не смогла ему показать. А еще фото из Ниццы. Я стою рядом с красивой моделью и улыбаюсь. А на другом снимке смеюсь. Черт возьми, я не…я никогда не думала, что могу выглядеть так. В его объективе я свечусь. Буквально свечусь изнутри.

Я сворачиваю направо и снова неизбежно замираю. Здесь тот самый триптих, что принес мне мировую известность. «Он», «Она» и «Любовь». Всюду слова. И не только цитаты. Я замечаю правила. Те, что мы придумали на моей кухне. Некоторые перечеркнуты.

Никаких личный вопросов.

Честность и открытость.

Выполнять все, что я говорю.

Не отвечать вопросом на вопрос.

Никогда не надевать то самое платье с другим.

Никаких правил.

Из меня вырывается смешок, приходится снова смахнуть слезу.

Мне казалось, что прошли годы. Тогда почему сейчас вдруг такое ощущение, будто и дня не прошло. Все эти картины, фотографии, слова…они не ощущаются как нечто из прошлой жизни. Нет. Они ощущаются как пересечение двух нитей. Двух жизней. Вне времени. Вне пространства.

Медленно бреду дальше и нахожу те самые снимки, сделанные в нашу последнюю с ним ночь.

Я, почти полностью обнаженная, за мольбертом, и в слезах. Мои руки. Мои шрамы. Мое тело. Мои глаза. Эден. Он и правда смог запечатлеть Эден.

Сегодня я снимаю не просто художницу. Я снимаю Эден.

В моих глазах столько боли, что сердце непроизвольно сжимается при одном только воспоминании. Элиот рассказывал о мальчике, которого не любили. Мне так хотелось полюбить того мальчика. Хотелось обнять его. Прижать его к себе, но я не могла. Вся проблема была в том, что не я должна была любить его. Ни я, ни даже его родители. Он сам. Элиот сам должен был полюбить его. Поэтому я и ушла. Ведь внутри меня тогда был другой ребенок, которого я только только училась любить.

Я иду дальше, обняв себя руками.

Здесь мой автопортрет, который я и готовила для сегодняшней выставки. Я изобразила себя обнаженной перед зеркалом, со шрамами и в полный рост, а рядом с этим полотном…Черт возьми. Дыхание перехватывает, и я раскрываю рот. Элиот. Элиот Бастьен в своей студии полностью обнаженный на фоне кирпичной стены.

Знаешь, я никогда не снимал свой автопортрет.

Он такой красивый, что я невольно подаюсь вперед. Я определенно точно куплю эту фотографию. Развернувшись, я замираю как вкопанная перед одной единственной картиной, которая висит на противоположной от меня стене. Медленно, задержав дыхание, я приближаюсь к ней и больше не могу сдержать слез. Это та самая картина, которую Элиот попросил меня написать в ту ночь. Он попросил написать его с натуры, но я…пока он рассказывал свою историю, в моей голове крутилось лишь одно.

Я изобразила ромашковое поле. В ночном небе ярко светит Луна и звезды. На белых лепестках где-то видно капельки воды после дождя. Какие-то цветки потрепаны. Где-то бутоны еще не раскрылись.

Таким я его вижу. Таинственным, как Луна. Со шрамами, как ромашки. Но прекрасным и естественным, как сама природа. Настоящим, как искусство. Живым, как звезды.

– Ты ко мне? – раздается голос за спиной, и я резко разворачиваюсь с бешено стучащим сердцем.

Все внутри переворачивается. Разлетается вдребезги и воссоздается снова.

Это он. Те же зеленые глаза. Те же темные волосы и квадратная челюсть. На нем свободная льняная рубашка и брюки из той же ткани. Но этот взгляд…Он изменился. Там больше нет того одиночества, что я видела раньше.

Ты улыбаешься, а твои глаза нет.

Элиот улыбается, и эта улыбка светится в его глазах. Он выглядит…счастливым.

У него получилось.

– Моргни один раз, если не пришла меня убивать. – в своей привычной игривой манере произносит он, и я рефлекторно моргаю.

Он улыбается шире.

– Хорошо. Значит, у меня еще есть один день в запасе.

Он делает шаг ко мне, но я невольно отступаю назад. Он замирает, но не перестает улыбаться, просто изучает меня. Рассматривает с ног до головы. Замечает, что теперь в моих волосах есть несколько обесцвеченных прядей. Видит татуировку на плече. Я подчеркнула шрамы, розовыми, белыми и голубыми цветами. Его жадный взгляд так же подмечает небольшое золотое колечко в моем носу, а еще множество сережек в ушах. Стиль в одежде тоже несколько изменился. На мне короткий синий топ и длинная джинсовая юбка с вырезом на бедре, а на ногах черные винтажные босоножки.

Исследовав каждый кусочек моего тела, он снова смотрит мне в глаза. А я могу лишь улыбаться. Потому что он здесь. Потому что он нашел меня. Потому что он пришел ко мне.

– Я люблю тебя. – вдруг произносит он тихо, но в моей голове слова разносятся эхом. – Я люблю тебя, Уоллис.

Голос становится громче, уверенне. Он делает небольшой шаг ко мне, а я буквально замираю на месте. Кажется, будто стоит хоть немного пошевелится, и я просто упаду. Ноги не выдержат.

– Люблю. – повторяет он так, будто хочет, чтобы слова отпечатались в моем сознании. – Все еще. Всем сердцем. До сумасшествия, Эва.

Он делает паузу, и его губ касается игривая улыбка.

– Но не больше чем себя.

Он замирает, давая мне осмыслить услышанное. Откуда из моей груди вырывается смешок.

– Приятно слышать. – произношу хриплым голосом, не в силах сдержать улыбки. – Честность это хорошо.

– Честность теперь вообще моя сильная сторона, Уоллис. – невозмутимо отвечает, делая еще небольшой шаг в мою сторону. – Ну, сразу после секса, разумеется. В постели я все еще бог. Ну, ты наверное, помнишь.

Я снова смеюсь, качая головой. Боже, что он творит?

Кашлянув, вскидываю подбородок и выдаю первое, что приходит в голову.

– Так много времени прошло. Не уверена, что помню.

Его брови задумчиво сходятся на переносице.

– Хм, значит, нужно будет освежить некоторые воспоминания.

Он приближается с каждым словом, а я все никак не могу унять сердце.

– Элиот, что происходит?

Наитупейший вопрос, но допустим.

– Я возвращаю себе свою любимую, вот что происходит. – тут же отвечает он. – Ведь она как-то не хочет возвращаться сама.

Знакомый древесный аромат ударяет в легкие, когда он встает ко мне практически вплотную.

– Я так и не получил твоего сообщения.

– Я…

– Испугалась.

– Нет.

– Правда?

Его лицо оказывается слишком близко к моему.

– Докажи. – просит он шепотом.

Я подаюсь вперед и произношу прямо у его губ.

– Ты мне я тебе.

Он ухмыляется в этой знакомой мне манере.

– Что с твоими родителями? – спрашиваю, не сводя с него глаз, подмечая любое изменение, любую эмоцию. Однако в его глазах только покой и какое-то странное смирение.

– С мамой созваниваемся каждый день и до сих пор посещаем семейную терапию онлайн. Отец умер через год после заключения. – он обхватывает двумя пальцами мою обесцвеченную прядь и начинает наматывать на свой палец. – Оказывается, в колонии не жалуют легавых. Кто бы знал.

Отпустив прядь, убирает ее мне за ухо.

– Его могилу не навещал, хотя знаю, где она. Простил ли я его? Нет. Потому что такие как он этого не заслуживают.

– Хорошо. – отвечаю, кивнув.

– Хорошо. – эхом отзывается он, его взгляд падает на мои губы, но тут же возвращается к глазам. – Ты не сказала мне тогда «да». Когда попросил дать год, ты ничего не ответила.

– Я помню.

Его пальцы слегка касаются татуировки на плече и скользят ниже по руке. Он скучал. Я просто чувствую это. В его легких прикосновениях. В его взгляде. Даже в тоне его голоса. Я чувствую, что он скучал по мне так же, как и я по нему.

– Я не ответила, потому что…

– Я должен был исцелиться ради себя, а не ради тебя.

Умница.

Я коротко киваю, улыбаясь.

– Что насчет сейчас? – его палец скользит по моей ключице и спускается ниже к груди, заставляя кожу гореть.

Боже, как же я скучала по этому мужчине.

– Ты готова сказать мне «да»? Хочешь ли сказать? – глаза смотрят в мои с надеждой.

Только я открываю рот, как он тут же перебивает.

– Имей в виду, это «да» будет на всю жизнь, потому что я уже присмотрел кольцо и думаю, через пару месяцев…

Слишком много честности.

Не дав ему закончить это предложение, я обхватываю его руками за шею и притягиваю к себе, целуя. Он отвечает мгновенно, прижав меня к себе еще крепче и издав этот сексуальный стон. Его руки обнимают, скользят по всему моему телу. Это кажется правильным. Теперь это кажется правильным. Недостающий кусочек вернулся ко мне и встал на свое место. Часть моей души вернулась ко мне.

– Я люблю тебя. – наконец-то произношу у его губ.

– Знаю, детка. – улыбается он, целуя меня в уголок рта. – Я понял это сразу, как только увидел те тридцать с лишним картин.

Та выставка была совместной выставкой Элиота Бастьена и Эвы Уоллис. Нашей совместной выставкой, которую Элиот подготовил за одну ночь вместе с нашими друзьями. О ней потом долго говорили в СМИ. Нас с ним приглашали на интервью, как самую романтичную пару. И да, спустя пару месяцев он и правда сделал мне предложение. Я согласилась, но с условием, что свадьба будет позже. Намного позже. Спустя два года постоянных путешествий вдвоем, он купил нам дом в пригороде Парижа. Он продолжал снимать. Я не переставала писать. Но все это будет потом, после того, как мы научимся находить компромиссы, ибо для семьи с двумя творческими людьми компромиссы просто необходимы. А пока…