Глава 1

Моя первая служебная командировка в Румынию подходила к концу, а главного так и не случилось. С Еленой Чаушеску я не встретился, а значит, свою умную мысль насчёт охраны до адресата не донёс.

Нет, нельзя сказать, что полный игнор. Раиса Максимовна Горбачёва, как и обещала, известила румынскую сторону по своим каналам. Поэтому из свиты мадам Чаушеску ко мне в гостиницу всё-таки заглянула одна тётка. Мы даже успели обсудить длину шубки, мех, фасон и прочие жизненно важные для мировой политики вопросы.

Но на этом, по большому счёту, всё и закончилось. Румыны, прикинув масштаб моей фигуры, решили, что я величина слишком мелкая и общение с самими… мне не по чину. В итоге — только помощница. Причём кто она такая, какую должность занимает и за что конкретно отвечает, я так и не понял.

Зато по рабочим делам всё сложилось более-менее удачно. Если честно, заслуга тут была не столько моя, сколько Оксаны и её ухажёра — встреча с которым состоялась накануне моего отлёта.

Вот уж не ожидал, что военные могут быть такими… собственниками в любви. Чуть ли не с порога подполковник обозначил свои… как бы это выразиться поточнее — матримониальные притязания на мою подчинённую. Меня, впрочем, за серьёзного конкурента он не принял, так что обошлось без обещаний казней египетских и прочих угроз.

Зато главное я всё-таки выяснил. Мой тёзка, который прожил в Румынии больше года и, по его же словам, знал там всё и вся, выдал мне конкретный набор рекомендаций: куда стоит сунуться, где лучше не светиться, кому жать руку, а кому даже не улыбаться. Ну и — что именно говорить, тоже подсказал.

Так что если подводить итог, свою командировку я бы оценил на крепкую «тройку с плюсом», даже на «четвёрку»… Ладно, уговорили — пусть будет «четвёрка с минусом». Но честная!

За это время мне довелось отметиться в самых разных местах: «Румынское национальное общество дружбы с СССР», «Комитет мира Румынии», «Пионерская организация Румынии», «Союз писателей Румынии». И это лишь часть списка.

Самая заметная фронда (разумеется, не ко мне лично, а к СССР в целом) обнаружилась у писателей. Там и смотрели косо, и слушали вполуха, и улыбались вроде бы вежливо, но в глазах читалось вполне однозначное: «Чего вы тут у нас забыли со своим социализмом?»

Впрочем, ничего неожиданного.

Уже по этим разговорам стало ясно: Румынию «спасать» будет тяжело. Вот в Болгарии, уверен, пойдёт полегче. Там и язык похож, и народ попроще. Разве что на местную поддержку «рыцарей плаща и кинжала» особо рассчитывать не приходится. Конечно, шпионы наши и там есть, но Анатолий Валерьевич, мой тёзка-чекист, помочь уже не сможет, ибо туда его нелёгкая служба не забрасывала.

Со всей этой загрузкой я как-то упустил из виду события в ГДР. Честно говоря, я даже сроки падения Берлинской стены толком не помнил. А она, как оказалось, рухнула сегодня. То есть уже вчера — девятого ноября.

Сейчас десятое. И я, поспавший часа четыре от силы, сижу в аэропорту, жду самолёт, слушаю новости через приёмник, который теперь таскаю с собой постоянно, и откровенно офигеваю. Впрочем, как и многие окружающие меня пассажиры.

Никаких истерик и срочных включений. Только сухие, деловито-радостные сводки от CNN и прочих западных голосов. Стена, конечно, физически ещё стояла — попробуй-ка такую махину быстро сломай — но, судя по тону сообщений, уже какое-то время она просто не выполняла свою роль.

Что именно произошло, толком никто не понимал. Вроде бы какой-то член немецкого политбюро на прямой пресс-конференции зачитал проект постановления о выезде граждан. И вроде как оно вступает в силу немедленно.

Почему это делал какой-то левый мужик, а не, скажем, Эгон Кренц, я так и не понял. Не звонить же Власову ночью… Хотя, если подумать, он, скорее всего, и так не спит — такие новости заснуть не дадут.

Так вот… примерно часов в одиннадцать, если верить сообщениям, на одном из КПП подняли шлагбаумы — и восточные немцы ринулись в Западный Берлин, к вожделенной колбасе…

— Анатолий Валерьевич! Хорошо, что я вас застал, — вдруг на вполне сносном русском языке обращается ко мне высокий дяденька в неприметном плащике. — Вас приглашают на беседу.

Такой… без лица, в общем. Типичный человек из толпы — из тех, кого никто не запоминает. Думаю, и нечто вроде «кинжала» у него при себе тоже имеется. Откуда он взялся — непонятно. Хотя вокруг полно народу: аэропорт Бухареста живёт своей привычной ночной жизнью.

— Простите… вы не представитесь? — поднимаю я голову, не спеша выключать приёмник.

— Кристиан Попеску. Секуритате, — вежливо произносит он.

— А удостоверение есть? — интересуюсь я.

Фамилия Попеску меня ничуть не смутила. Чай, не малолетка, чтобы ржать над типовыми румынскими фамилиями. Смущало другое — холодная вежливость.

— Извольте. Правда, румынского вы не знаете…

Мне протягивают корочку.

— Не знаю, — соглашаюсь я, мельком глянув документ. — Но понять несложно, что вы из личной охраны…

Я делаю короткую, многозначительную паузу.

— И что именно из пятого управления, — добавляю, ткнув пальцем в надпись «Direcția a V-a».

На каменном лице секуриста мелькает едва заметное удивление.

— Но у меня скоро самолёт, — продолжаю я. — И с утра встречи в Болгарской Народной Республике. У вас что-то действительно важное?

— Мне приказано срочно найти вас и доставить в Примавери, — всё тем же вежливым тоном отвечает дядя. И по этому тону становится ясно: выбора у меня нет.

— Что ж… надо, так надо, — вздыхаю я и иду за ним, уже понимая, что речь точно не о меховом манто. Скорее — о событиях в ГДР.

Примавери я немного знал. Это закрытый, тихий квартал для румынской верхушки, куда случайных людей обычно не возят.

Машина, к которой меня подвели, была не новая и не элитная, с молчаливым водителем, который даже не поздоровался. Стояла она прямо у входа, перегородив людям проход в здание. И что характерно — никто не возмущался: ночь, да и раз стоит, значит, имеет право.

Автомобиль, может, и не модный, но всё-таки не самокат же, прости господи. А что водитель невежлив… так, может, языков не знает. Хотя как в Румынии не знать русский? Учат же его в школе. Или, по крайней мере, учили.

Доехали мы быстро. Одно КПП, потом второе — и вот уже двухэтажный коттедж. Вижу зимний сад, краешек бассейна. Внутри обстановка тоже соответствующая: мрамор, шёлк, ковры… Короче, социализм с очень человеческим лицом.

Ждать под присмотром парочки охранников пришлось недолго, и буквально через пару минут меня зовут за собой и проводят в кабинет.
Ха. Я угадал: Лены здесь нет. Зато есть Николае Чаушеску, которого до этого я видел только на фотографиях.

Кабинет небольшой и явно не его рабочий. Из мебели — два столика, кресло, в котором сидит румынский лидер, и два стула напротив. Ничего лишнего. Разговор, значит, предполагается короткий.

Что у него тут за логово — мне хоть и любопытно, но, по большому счёту, неважно. Лезть с вопросами, как и тянуть руку для приветствия, явно неуместно. Поэтому я просто киваю — и в ответ получаю короткий кивок на стул.

Кроме нас в комнате ещё двое охранников. Мало ли — вдруг я решу похулиганить. А может, я вообще уже на мушке: где-нибудь в стене аккуратная дырочка? Или даже две.

Мысли дурацкие лезут в голову… Интересно, Николае ещё не спит… или уже не спит?

— Прости, что помешал твоим планам, — наконец заговорил Чаушеску ровным суховатым голосом. — Самолёту я дам приказ подождать — вопрос слишком горячий. А поговорить с человеком, который общается не только с членами политбюро, но и с генеральным секретарём КПСС, сейчас очень кстати. Вот и отправил своего офицера…

— Я понимаю, речь пойдёт о падении Берлинской стены? — озвучил я свои догадки.

— О падении?.. — Николае Чаушеску слегка запнулся. — Нет, так говорить пока рано.

Чёрт. Термина такого, похоже, ещё нет. Стена ведь формально на месте — стоит целёхонька.

— Но метафора удачная, — продолжил он после паузы. — И моменту вполне соответствует… На данный момент ни Штази, ни пограничные войска переходу в обе стороны не мешают. При этом я точно выяснил: никаких планов по открытию границы не существовало. Просто случайность. И как теперь на всё это будет реагировать Кренц — ума не приложу.

Он помолчал, будто прикидывая варианты.

— По официальным каналам мы, разумеется, запросим информацию у вашего правительства. Но быстро ответа не будет: пока согласуют позицию, пока посмотрят, как будут развиваться события…
Тут он поднял на меня взгляд.
— Интересно, что по этому поводу скажет Михаил?

— Может, и ничего страшного ещё не случилось, — попробовал я съехать с допроса. — Да и откуда мне знать, что Горбачёв может сказать? Я далёк от генсека. Общение наше случайное, эпизодическое… Ну и учился я когда-то с племянницей его жены в одной школе — не более того… Думаю, если события пойдут по негативному сценарию, наше политбюро отреагирует. Но вы правы — недели через две, не раньше.

— Это-то понятно, — отозвался он. — А вот насчёт того, что ты далёк… Елена недавно общалась с Раисой, и та была весьма удивлена, что её муж обсуждал с тобой какие-то важные вещи…

Вот же бабы! Конечно, что именно мы обсуждали, Раиса Горбачёва толком не слышала. Но Горбачёв ей доверяет. А вот Раиса любит внимание к себе, любит ощущать собственную значимость и охотно общается с разного рода знаменитостями.

— Хельсинскую речь обсуждали. Слышали, наверное? Это всё-таки далеко от событий в ГДР. Увы, понять, как Михаил Горбачёв относится к тому или иному событию, мне сложно. Исходя из прошлых решений, он действительно говорил о праве народов на выбор… Но, по большому счёту, что случилось-то? Новые правила выезда — и всё.

— Масштаб озадачил, — озабоченно ответил Николае Чаушеску. — И энергичность, и скорость развития событий.

Он сделал короткую паузу и вдруг срезал меня неожиданным вопросом:

— Впрочем у нас такое невозможно. Но, может быть, есть что-то, что ты заметил по итогам общения в Румынии? Я, кстати, дал команду тебе максимально содействовать в поездке по стране.

— Явной оппозиции я не заметил, — ответил я осторожно. — Возможно, есть некоторое недовольство, отдельные дисциплинарные моменты…

И сознательно «забыл» упомянуть, насколько язвительно меня принимали в «Союзе писателей». Это, на мой взгляд, не оппозиция, а скорее… интеллигентное брюзжание в рамках приличий.

— Спасибо, что уделил время. Моя охрана тебя вернёт обратно. И да — желаю победы в соревновании в Болгарии. А кто от СССР ещё в сборной Европы?

— Ну, Костя Цзю, например. Олимпийский чемпион по боксу… Кстати, он кореец. Но не из Южной Кореи — его предки с Севера. А северные корейцы, как показывает практика, народ крепкий духом. Думаю, Костя точно победит.

— Румыны и русские тоже сильны духом, — дипломатично заметил Николае Чаушеску. — Но у нас сейчас не самые простые отношения с Болгарией… в свете некоторых высказываний болгарских лидеров о Румынии.

Он коротко кивнул охраннику:
— Пригласи Кристиана.

— Согласен с вами, — кивнул я и, опасаясь, что разговор наш сейчас завершится, торопливо стал уводить его в нужную мне сторону. — Но вот некоторые лидеры государств, например Бенин, предпочитают доверять охрану исключительно северным корейцам. Эти ничего не боятся и никогда не предадут… Вы, наверное, слышали про покушения на их президента в прошлом году? Кажется, уже пятое по счёту. Но пока лидера страны охраняют эти ребята — бояться ему нечего.

— Что? — Николае поднял на меня голову, явно не понимая, как разговор о боксе вдруг свернул в сторону охраны… да ещё и северными корейцами. — Бенин? — нахмурился Чаушеску. — Не припоминаю… Хм. Уточню.

Затем, с тем же выражением задумчивости, повернулся к вошедшему офицеру:

— Кристиан, отвези товарища обратно. И проследи, чтобы всё было на уровне.

Вот и Костина узкоглазая морда пригодилась!

Пусть Николае теперь поинтересуется событиями в Африке. Может, и правда взвод корейцев себе выпишет и поживёт ещё немножко. Годик, например. До следующего ноября. А там уж как пойдёт.

Во всяком случае, всё, что мог, я сделал: и Горби не сдал, и уважение румынам проявил.

Что означает «чтобы было всё на уровне», я понял уже при посадке в самолёт: за мной в салон занесли две сумки, чем-то плотно гружённые, и поставили где-то в передней части салона, у служебного отсека. Надеюсь, там сыр, колбаса и вино, а не золотой запас Румынии в качестве прощального подарка.

А утром, уже в гостинице, перед первой встречей, я слушал новости, и по торжествующему тону иностранной прессы сразу понял: всё идёт ровно по тому же сценарию, что и в моём прошлом.

В Западной Германии — ликование. Заголовки газет наперебой сообщают: «стена открыта», «границы распахнуты», «исторический день, который меняет Европу». Где-то осторожно добавляют: «Европа вступает в неизвестность».

А одно из британских изданий и вовсе выдало:
«Событие, которого ждали 28 лет — и которого боялись».

Не понял — чего это они боялись?

Хотя… нет, понял: Маргарет Тэтчер усилению ФРГ точно не рада. Как и многие в Лондоне. Да и не только там.

Новости новостями, а организм, как ни крути, требует своего. Сижу, осмысливаю зарубежные голоса и наворачиваю завтрак в гостинице. Хотя припасов, что мне в дорогу выдали румыны, хватило бы на роту солдат — не меньше. Чего только в тех сумках не было… И главный вопрос: как всё это потом в СССР везти?

А пока — с трудом запихал самое скоропортящееся в крохотный гостиничный холодильник. Тот жалобно хрюкнул, но закрылся.

— Камрад, здравствуйте! Вы уже позавтракали? — раздалось вдруг над ухом. — Я Стиляна Петрова, из Союза демократических жён Болгарии!

Ох ты ж… какая «демократическая жена»…
Брючки тонкие, свободно спадают, но при этом как-то очень уж правильно облегают всё, что нужно. Жакет разрывается грудью, которую не могут затмить какие-то медальки и брошки. Взгляд… дерзкий и оценивающий. И имя под стать — Стиляна. Стильная, значит, дамочка.

Ну да, сегодня как раз к этим «жёнам» я с утра и собирался.
Союзов нынче разных — как грибов после дождя: по три в неделю плодятся. Причём кто во что горазд, лишь бы слово «демократический» было в название. Сейчас это модно. Прям как раньше «народный» или «революционный».

Организация, куда я направлялся, формально числилась независимой, но на деле полностью находилась под нашим влиянием. И лозунги все с нами согласованы. Да и международная повестка «женской линии» целиком совпадала с советскими ориентирами — мир, разоружение, братство.

Но, чёрт возьми, какова жинка! Такое ощущение, что намерения у них как раз противоположные — убить меня хотят… красотой.

Глава 2

— Анатолий! Вот ты где! Обыскался, — на меня смотрит незнакомый дядя в пиджаке. — Я из посольства. Вас срочно просят подъехать.

Не успел я даже сообразить, куда именно меня «просят», как по лестнице в ресторанчик гостиницы спустился бесстрашный, как выяснилось, и сильный духом кореец Цзю — либо позавтракать, либо просто червячка заморить. Для завтрака, правда, уже поздновато: у нас он обычно часов в восемь бывает.

Я ещё вчера знал, в каком номере мой друг живёт, но будить не стал. Все же у человека спортивный режим.

— Толян! Ты когда приехал? — оживился он, увидев меня. — Молодец, что на вторую тренировку успел! Ща пожру что-нибудь — и поедем.

— Толя, Костя, суточные получили? — подало голос ещё одно действующее лицо — тренер нашей сборной.

Вот всем я нужен. Все спрашивают. И все — по делу. Приятно, конечно, но вижу, как заволновалась Стиляна.

— Анатолий, — сказала она уже официальным тоном, — у нас всё согласовано. Все в сборе. Весь центральный комитет. Четырнадцать женщин собрались и ждут представителя СССР.

— У вас машина? — спрашиваю девушку, решая, что всё остальное, даже суточные, может и подождать ради четырнадцати прекрасных, я надеюсь, барышень.

— Анатолий Валерьевич, приказ был чёткий! — не отставал от меня и дядя в пиджачке. — Вы должны посетить посольство. Немедленно!

Я остановился и внимательно на него посмотрел.

— Кому приказ? Мне? Надеюсь, от руководителя международного отдела Фалина? — прищурился я. — А кто мне ещё, простите, может приказывать?
И, выдержав паузу, чтобы дядя осознал с кем разговаривает, потребовал:
— А ну-ка покажите ваше удостоверение… А то, может, вы вообще не советский гражданин.

— Ну что такое-то… — искренне огорчился посольский и полез во внутренний карман. — Будто не видно. Вот удостоверение… второй помощник…
Он тяжело вздохнул.
— У меня, между прочим, работа есть. А я тут с вами время теряю…

— Что же вы, товарищ… Игнат Ираклиевич? — уточняю я, глянув на удостоверение. — Сами на работе, жалуетесь, что время теряете. А я, между прочим, тоже на службе. И по плану у меня встреча в Болгарской общественной организации, где меня, как вы слышали, уже ждут. Почему же вы свою работу уважаете, а мою — нет?

Игнат Ираклиевич замялся — против такой логики возразить было нечего.

— Единственное, что могу предложить, — продолжил я уже мягче, — поехать до места встречи на машине. А по пути, может, расскажете, для чего я так срочно понадобился господину послу. Я правильно понял?

— Неправильно… почти, — поморщился Игнат. — Военному атташе вы понадобились. Но задание ему дал посол. Хотя я вижу, что против таких аргументов, — он кивнул в сторону Стиляны, — вас не переубедишь. Ладно, давайте проедемся. Куда ехать?

Стиляна молча проглотила то, что я поеду на посольской машине, а Костян тут же вызвался получить суточные вместо меня. Я, разумеется, был не против.

В машине Игнат слегка приоткрыл завесу тайны.

— Подробностей не знаю, — начал он, — но тебя вызвали после того, как выяснилось, что ты там с кем-то из румынской верхушки встречался. Знаешь, наверное, что министр иностранных дел Болгарии недавно ушёл — после нелестных высказываний о Чаушеску?

— А что там было? — осторожно поинтересовался я.

— В последнее время Живков сильно болел и летом в столице почти не появлялся. К осени вот вернулся, снова взялся за дела. Планировалась встреча с представителями США… А тут Младенов вдруг посчитал, что его мнение как министра проигнорировали, и подал в отставку.

— Ну, краем уха слышал, — соврал я. — А при чём тут Румыния?

— А как при чём? Он же по Румынии прошёлся прямым текстом. Так и сказал: «Мы в одном корыте с прогнившим диктаторским семейным режимом Чаушеску». И ещё добавил: «Тодор Живков своей политикой выбросил Болгарию из быстрины времени».

Слова-то какие… А вообще — смело.

— Собственно, много в чём он прав, — продолжил Игнат. — Болгария отдалилась от СССР, экономика трещит по швам, народ ропщет… Так что Петру сейчас многие сочувствуют.
Он на секунду задумался, потом добавил:
— Но, насколько я понял, разговор всё-таки будет не о Болгарии. Скорее — о ГДР.

— Ну тогда вообще смысла нет ехать, — пожал я плечами. — Да, встречался я сегодня ночью с румынской верхушкой… А откуда, кстати, информация? За мной следят? Не румыны же вам об этом доложили?
Я посмотрел на Игната.
— И потом, давать отчёт кому бы то ни было, даже вашему атташе, я не обязан. И что значит — «вызвали»? Я, напомню, руководящий сотрудник ЦК КПСС. Кто меня тут вообще может вызывать?

— Откуда мне знать — следят или нет? — логично парировал Игнат. — Я что, в органах? А посещение посольства, извини, это стандарт. Для всех визитёров по служебной надобности.

— Ну, не срочно же, и без этих «вызывают», — буркнул я. — Поедем после встречи. Если вообще будет актуально.

На том и порешили.

А дядька-дипломат, сперва лажанувшийся с этим самым «вызываем», затем вполне профессионально отыграл назад: аккуратно задавил логикой, прикрывшись протокольной необходимостью, и в итоге всё-таки убедил меня заехать в посольство. Дипломат, как-никак.

Союз прекрасных болгарских женщин, как по мне, располагался в месте совершенно неподобающем своему громкому названию. Узкий загаженный проулок, мусор, облупленные стены… Не Индия, где я бывал в прошлой жизни, но всё равно неприятно — всё-таки столица. Да ещё и воняло чем-то. И само двухэтажное здание ремонта не видело давно. А значит, дела у этих «демократичных жинок» шли, мягко говоря, не ахти.

Стиляна, выпорхнув из своей небольшой машинки неопознанной модели, даже попыталась услужливо открыть мне дверь. Видно, мой отлуп посольскому её впечатлил.

— Нам на второй, — прошелестела девушка и пошла вперёд, предоставив мне возможность полюбоваться тем, как при подъёме по узкой лестнице под свободными брючками перекатываются упругие ягодицы.

Народу в зале оказалось раза в два больше, чем обещали. Обещали, помнится, четырнадцать, а по факту набралось человек тридцать — и даже пара мужчин затесалась. Один из них, толстяк лет сорока в хорошем костюме, так мне обрадовался, что сорвавшись с места, жать руку, по дороге опрокинул стул и едва не затоптал худосочную старушку, которая, скрипя костями и еле переставляя ноги, как раз пробиралась к свободному месту.

Моё же место было в президиуме. Там уже восседала монументальная дама богатырской стати — и больше никого.

«Видно, главная у них», — уважительно отметил я про себя.

А в зале собралась женская красота на любой вкус и возраст — от совсем юных дев, с блеском в глазах, до зрелых, уверенных в себе дам. В глазах зарябило от ярких нарядов и пышных причёсок.

Перед такой публикой мне выступать ещё не доводилось, и я на миг растерялся.

— Здравейте, жени, — поздоровался с дамами Игнат Ираклиевич, неизвестно откуда вынырнувший.

Оказалось, он увязался за мной, а я, увлечённый видами Стиляны, этого попросту не заметил.

— Гутен так! — почему-то по-немецки поздоровался и я. Не иначе нейроны в голове дали сбой.

— Здравствуйте! — нестройным хором ответил зал. И, что особенно приятно, по-русски. Видно, заранее условились — потому что такого единодушия в женском коллективе от природы не бывает.

Внезапно в зал влетела всклокоченная женщина с совершенно безумными глазами и что-то залепетала на местном. Болгарский язык хоть и близок к русскому, но смысла я не уловил. Зато его уловили другие. Пара жинок сорвалась с мест и рванула к телевизору в углу.

По экрану шли новости. Показывали местного босса — Тодора Живкова. Диктор тараторил быстро, я снова не понимал ни слова, но вижу, как ахнули тётки… А моя соседка даже совершенно по-бабьи прикрыла в ужасе рот рукой.

Да что там такое?!

— Дела… Живкова сняли сегодня утром на пленуме, а вместо него избрали Младенова. Теперь он генеральный секретарь ЦК БКП, — вполголоса пояснил Игнат. — Толя, заканчивай тут быстро. Реально не до капризов. Надо ехать в посольство.

— Товарищи! — встав во весь рост, громким голосом перекрыл я шум и гам. — Вижу, насколько важна для вас эта новость. Надеюсь, она не повлияет на отношения между социалистической Болгарией и СССР. Прошу, в целях ускорения, заслушать мой краткий доклад и, если сочтёте возможным, принять резолюцию.

И — сработало. Пока я зачитывал доклад, сознательно пропуская отдельные пункты — потом сами почитают, я им всё оставлю, — зал постепенно успокаивался. Но во время голосования за мою, а вернее Оксанкину, резолюцию женщины всё равно беспрестанно гудели, как разбуженный весной пчелиный улей.

По итогу, вместо лёгкого флирта со Стиляной, который по всем законам жанра должен был плавно перейти в застолье в ресторане — ну, не зря же её откомандировали за мной в гостиницу и не зря она так вырядилась, — мне пришлось спешно покинуть «жинок» и ехать с Игнатом в посольство.

— Ещё летом всё началось, — рассказывал он по пути. — Когда болгары турок погнали: мусульман буквально вынуждали уезжать. В итоге выехали три с половиной сотни тысяч человек, и Турция к августу просто закрыла границу. А в конце октября, после отстранения, появилось это письмо Младенова — с критикой…

Уже в посольстве Игнат просит:

— Посиди пока в приёмной. Я атташе поищу.

И почти сразу скрывается за дверью, прикрыв её не до конца.

В посольстве царила нездоровая суета. Я раньше считал, что наше представительство в Болгарии не является особенно большим по численности, но сегодня создалось ощущение, что людей кругом огромная толпа. Всё было в каком-то броуновском движении: тела, папки, мысли. Кто-то быстро проходил мимо, не здороваясь, кто-то останавливался на секунду, наклонялся к уху коллеги, бросал пару слов и тут же исчезал за дверью.

— …да, уже выступили…
— Нет, из Москвы пока тишина…
— Просил всех быть на площадке…

Фразы обрывались, как и телефонные звонки. Говорили вполголоса, но слишком часто и слишком нервно, чтобы это выглядело обычной рабочей суетой.

Я присел на стул у стены, который оказался неожиданно мягким. Напротив за столом восседала секретарша посла. Обычно наверняка спокойная — так как дама очень толстая и очень важная — сейчас она явно была на нервяке. Женщина то и дело поправляла стопки бумаги, проверяла телефон, смотрела на дверь кабинета посла и тут же отводила взгляд. Ручка в ее пальцах беспрерывно щёлкала, а когда зазвонил внутренний телефон, она вздрогнула и слишком резко схватила трубку.

— Да… да, одну минуту… — сказала она в телефонную трубку, и прикрыв её ладонью, быстро посмотрела по сторонам, опасаясь, что ее услышат лишние уши.

Мне было плевать на эту суету. На то, что там кого-то будут снимать, а кого-то, возможно, и сажать, — я был в курсе. Никакого удивления. Я знал, что всё к этому и идёт.

Мне-то что? Я сыт, более-менее выспался, суточные вот-вот дадут… Правда, денег с собой прихватил маловато. Оказывается, и у сотрудников ЦК КПСС есть свои лимиты. И весьма скромные.

Внезапно дверь кабинета посла приоткрылась, и оттуда высунулся… хрен его знает кто, но сразу видно — тип властный и важный, с благородным, даже породистым лицом.

Он быстро оглядел присутствующих.

— Верочка меня нет ни для кого. Приёма не будет. Ген, а ты зайди, — бросил он какому-то пухлому коротышке, который, как и я, сидел на стульчике.

Ещё парочка ожидающих без слов встала и потопала на выход. Я же, понимая, что дело у меня мелкое, уходить не стал. Но и к этому важному дяде лезть не собирался.

— Парнишка, ты ко мне? — заметило меня «ваше благородие». — Будь добр, зайди в другой раз.

— Я атташе жду… Вызывали, — позорно растерялся я, признав тот факт, что меня «вызывали».

— Не будет его сегодня. Он поехал по нашим воинским частям. Сам понимаешь после таких событий… Вопрос какой у тебя?

— А вы, так понимаю… посол? — поинтересовался я.

— Это сам Шарапов! Как стыдно не знать! — возмутилась, чуть ли взвизгнув, секретарша.

Ну да, конечно. Пришёл тут неизвестно кто и даже посла — первое лицо СССР в Болгарии — не знает.

А ведь точно… Это посол. Я запомнил его по фамилии — «Шарапов» в Союзе у всех на слуху.

— Виктор Васильевич, я Штыба, — обрадовался я, припомнив даже имя-отчество мужика.

Глава 3

— Штыба, Штыба Анатолий да… был помню… — теребит листки на столе секретарша. — Вот нашла… Боксер из сборной Европы прибыл на матч, который послезавтра. Вы, Виктор Васильевич, завтра хотели заехать к нашим ребятам, их трое в сборной, — быстро подсказала Верочка, тряся каким-то документом.

— А, боксер! — почему-то обрадовался Шарапов. — Кого бить будешь?

— Младенова. Был Иванов сначала в соперниках, вернее ИвАнов, но вот сунули «старика» какого-то в соперники в последний момент… Но я не по поводу матча…

— Младенова? Это какого? Не родственник ли, часом? Вера, проверь! А то ты парень, я вижу, здоровый. Ещё пришибешь, а нам потом извиняться.

— У Петра Младенова только дочь, — пискнула осведомленная секретарша.

— Да забудьте вы про бокс! Младенов — это боксёр. И, скажем честно, довольно средненький, — не выдержал я. — Меня по поводу Румынии, или ГДР, хотели расспросить. Я — из ЦК КПСС!

— Об этом я ничего не знаю, — сразу открестилась Вера.

— У нас тут событие неординарное — Тодора Живкова сняли, — нахмурил лоб Шарапов. — А он ведь ещё со времён Хрущёва у штурвала. Голова кругом…

— Тридцать пять лет у власти — в этом году весной отмечали, — вставила секретарша, явно гордясь своей информированностью.

— Вы какую должность занимаете? — снова посмотрел на меня Шарапов.

Вздыхаю и достаю документы. Слова — словами, а бумага, как ни крути, — бумагой.

— А-а… понятно, — протянул он, пробегая глазами удостоверение. — По линии общественных организаций… Теперь ясно, зачем вас сюда дёрнули.

— Не дёрнули, а попросили приехать, — сварливо поправил я. — Не то чтобы я отказывался, просто я у вас не в подчинении, и фронт работы у меня свой… Кстати, а почему вы не в курсе моего визита? Я точно знаю: посольство извещали. Сам бумагу секретарю руководителя международного отдела относил… Вот сука!

Меня осенило: не иначе секретарша Фалина — Лида — подговнила! Бумагу, значит, приняла… и благополучно не отправила, или не кому надо послала.

— Странно… — развела руками Вера. — Мы ничего не получали. У меня здесь всё чётко.

Но и я, и Шарапов ей и так верим. Несмотря на свой не самый «секретарский» вид, сразу видно: тётка на своём месте — профессионалка.

— Гена, подожди ещё немного. Анатолий, а ты зайди, — принял решение Виктор Васильевич. — Вера, срочно найди Семёна… Он же давал тебе список частей, в которые поедет.

Гена, неприязненно покосившись на меня, покорно плюхнулся обратно на стул, а я двинулся в кабинет посла.

Кабинет как кабинет. Портреты Ленина и Горбачёва, стол буквой «Т», массивное кресло и прочий обязательный антураж.
Но особое внимание привлёк плакат на стене с лозунгом: «Пятилетку за четыре года!»

Я даже хмыкнул про себя. У нас что, пятилетки до сих пор не отменили? Умора.
Интересно, как болгарское посольство СССР собирается за четыре года выполнить пятилетний план? И главное — какой вообще у посольства план?

Тряхнув башкой и с благодарностью кивнув на приглашающий жест посла, присаживаюсь на диванчик. Шарапов, не чинясь, пододвигает стул поближе ко мне и по-свойски устраивается рядом.

— Сейчас Вера поищет, и мы тебе поможем…

— А мне-то зачем помогать? — удивляюсь я. — Это вам от меня помощь нужна была. Так-то у меня дел — выше крыши: тренировки, встречи в профсоюзах…

— Про встречи забудь, — отмахивается Шарапов. — Сейчас все зашкерятся и ничего толком решать не будут. Будут сидеть и ждать указаний от «новой метлы».

Тут Виктор Васильевич поднялся, подошёл к шкафу у стены, вынул оттуда… «Историю КПСС» — толстенную книжицу в сиреневой обложке — и принялся её листать.

Я на этот странный манёвр внешне никак не отреагировал, но внутри чуток напрягся. А ну как у посла на фоне всех этих потрясений ролики в башке поехали? Или эта книга у него тут вместо Библии?..

— Вот… том пятый, — наконец нашёл нужное место Шарапов. — В шестьдесят седьмом году мы обновили договор о дружбе с Болгарией и Монголией. Там чётко прописано: в случае чего — обязуемся поддержать народ Болгарии и коммунистическую партию этой страны. Поэтому Семён и поехал по нашим воинским контингентам. А если будет приказ, то и силу применим. Но Младенов настроен к СССР лояльнее, чем Живков, так что, думаю, ничего особенного не случится. Уверен.

Я уже хотел было сказать, что мне, по большому счёту, плевать с высокой колокольни на то, что тут, в Болгарии, будет, но вовремя осёкся — вижу, дядю это и правда волнует.

И тут на его рабочем столе тихо затренькал телефон.

— Отлично. Он сможет приехать? — спросил в трубку Виктор Васильевич и, положив её, сообщил:
— Всё. В течение сорока минут мой помощник будет здесь. Ты обедал?

— Да рано же ещё… — растерялся я от такой резкой смены темы.

— Одиннадцать почти, — заметил он. — Иди, перекуси. В столовую тебя проводят… Мне и самому интересно, чего Семёну от тебя так срочно понадобилось.

Меня любезно, лично Вероника Аркадьевна, довела до столовой на втором этаже. На первом, оказывается, почти всю площадь занимал зал для приёмов.

Столовая оказалась небольшой. Скорее это был буфет. Но выбор блюд — солидный. Может, потому что я был первым посетителем.

— Зоя, накорми товарища, — по-хозяйски распорядилась секретарша.

— Вер, ну как, помогает? Мазь-то? — вдруг поинтересовалась у моей сопровождающей Зоя.

— Да чёрт его знает… Третий день мажу. По-моему, фигня эта китайская медицина, — отмахнулась Вера.

И тётки, очевидно бывшие подругами, тут же принялись болтать о своём. Причём мои — совершенно левые — уши им нисколько не мешали.

Салат из свежих овощей — какой-то модный, с разными травами, варёное яйцо, которое вдруг внезапно захотелось, гороховый суп и рис с рыбкой. Запить я взял сразу два компота — раз уж посольство угощает, грех этим не воспользоваться.

— Всё вкусно, спасибо! Прямо как дома у бабушки! — совершенно искренне поблагодарил я напоследок.

— А мама, что ж, не готовит? — усмехнулась Зоя.

Узнав, что мамы у меня давно нет, сердобольная женщина, не спрашивая, тут же притащила с десяток ещё горячих булочек и сунула их в пакет. Причём не простой — импортный, болгарский. Тут он, конечно, никакой не импортный. Но красивый, зараза, не то что у нас — мрак один. Хотя и наши кооператоры уже вовсю принялись печатать пакеты и майки с яркими надписями.

— Заходи. Степан Ильич уже у самого, — не отрывая уха от трубки, кивнула мне секретарша, когда я вернулся к кабинету посла.

В приёмной было пусто. Даже Гена куда-то исчез.

— Толя, молодец, что нашёл время приехать, — встретил меня невысокий и неприметный мужичок. — А я, признаться, и не надеялся — зная, какой ты занятой человек. Вот ведь есть ещё ответственные товарищи.

На военного наш военный атташе не походил совсем — ни выправки, ни стати. Впрочем, мне-то какая разница.

— А как иначе? — пожал я плечами. — Одно дело делаем. Так что за дело ко мне? Сразу скажу: про встречу с Чаушеску рассказывать я, наверное, не имею права…

— С кем?.. Ты не шутишь?.. Не шутит! — повернулся Степан к послу, и на его некрасивом, неволевом лице отразилось неподдельное изумление.

— Я думал, вы по этому поводу…

— Нет, у меня вопрос по поводу Норвегии — нужна твоя помощь. Дело в том, что завтра в Болгарии должна была состояться встреча… Теперь уж и не знаю, состоится или нет… Болгарское речное пароходство, а конкретнее Дунайская речная флотилия хочет закупить спасательные суда. С нами закупки согласованы… Ну, нет у нас возможности быстро что-то для них построить, а норвежцы предложили варианты. В деле разрядки, это не помеха, ведь суда — спасательные. А пример положительный: страны СЭВ и страны НАТО сотрудничают.

Степан Ильич внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, и добавил:

— Но есть информация, что с чего-то вдруг глава норвежской делегации решил посетить твой матч… и поболеть за тебя.

— Любопытно, — хором выдали мы с послом.

— У них там, в Норвегии, после выборов сильно режут военную программу, особенно флот страдает, — продолжил атташе. — Вот простой мощностей на их верфях и пугает капиталистов. Верфи «Ульстей» и «Клевен» заказами завалены, а вот «Мьеллем и Карлсен» — на грани разорения. А у Болгарии, наоборот, есть заказы…

— Стёпа, какой, к чёрту, Карлсон? — возмутился Шарапов. — Как можно без официального решения соответствующих органов что-то обещать стране НАТО?

— Речь идёт о государственных программах Норвегии. Что плохого для советской стороны, если вместо военных заказов третья по величине верфь Норвегии будет строить коммерческие суда? — возразил Степан. — Только при чём тут Анатолий — я, если честно, не понял. Скорее всего, Рейдар Свендсен просто любит бокс. Грех этим не воспользоваться. Анатолию и делов-то — дать пару автографов. Наверняка.

— Я не против встречи, — соглашаюсь. — Но только после боя. И не раньше.

Мне-то понятно, что никакого «любителя бокса» в делегации нет. Зато есть человек, который в курсе моих связей с королевской семьёй.

Местных дипломатов об этом я, разумеется, информировать не стал — зачем им лишняя информация.

Еду с пирожками в гостиницу и как раз успеваю на тренировку сборной Европы.

В зале уже собрались все. Третьим от СССР был сибиряк Юра Арбачаков — чемпион СССР, Европы и мира этого года. Парень на пару лет меня постарше.

Ответственный за советских боксёров Константин Кузнецов, увидев меня, облегчённо выдохнул:

— Ну, слава богу, вернули нам тебя. Про замену на Младенова знаешь?

— Знаю. Живкова сегодня заменили на Младенова, — киваю. — Только что из посольства…

— Толя, да в жопу… — тренер осёкся и оглянулся по сторонам — нет ли где поблизости болгар.

— В курсе, в курсе, — улыбаюсь я. — Шучу. Просто совпало так — сразу двое Младеновых.

— Шутник, блин… — буркнул Кузнецов. — Ладно, разминайся пока. Потом поработаем в ближнем бою. Младенов в нём силён.

— Вешаться будет в клинче? — догадываюсь я. — Ему же хуже. Странный выбор соперника в моей весовой категории, но это их дело.

— Толя, отнесись к бою серьёзно! — резко оборвал меня Кузнецов. — Что за настроение?! Марш на разминку!

Шуток сегодня он принимать явно не собирался.

А у меня после того, как напомнили о Норвегии и, соответственно, о Марте, настроение резко пошло вверх, и даже Стиляна уже не выглядела такой уж желанной.

На тренировке отработал по-честному, без дураков, а после мы втроём — я, Костя и Юра — решили прогуляться по улицам Софии.

— Деньги давай, — требую я суточные у друга.

— Прикинь, урезали, сволочи, — пожаловался Костя. — Всегда по тридцать пять давали, а сейчас — тридцатник.

— Тридцать чего?

— Рублей! — фыркнул он. — В переводе на их тугрики — слёзы.

— С валютой в стране плохо, — философски заметил Юра, который уже успел купить себе мороженое.

Прицениваюсь… Тридцать рублей — это тридцать левов. Что на них можно купить? Экономный продуктовый набор на несколько дней: хлеб, молоко, яйца, фрукты. Ну или пару кило мяса. Нам, правда, это всё без надобности — нас кормят.

Несмотря на дневные политические потрясения, люди на улицах Софии не выглядели взбудораженными сменой генсека. Ходят, веселятся, смеются. Выпивохи вон в парке прячут шкалик от общественности. И танков не видно. Разве что местных стражей порядка многовато.

От нечего делать зашли в кафешку, где оставили по десятке каждый — с кофе, пирожными и газировкой. Вполне по-божески. Кстати, бутылка отличного бренди тут — тоже десятка.

Мы уже собирались уходить из кафе, когда я заметил конфликт. Небольшая компания из трёх девушек подверглась навязчивому вниманию какого-то дяди, явно под градусом. Мужик лет на десять старше и вообще — из другого социального слоя: девицы одеты прилично, а этот ухажёр — небритый, помятый, с мутным, наглым взглядом.

Внезапно одна из девушек отвешивает люмпену пощёчину — он как раз склонился к ней слишком близко — и тут же получает в ответ. Скользом, но ей хватает: девица падает, путается в ногах и с трудом пытается подняться.

Делаю шаг вперёд и вижу, как агрессор собирается добавить смелой, но глупой малышке.
Хук в челюсть.

Не девушке, разумеется — хотя формально начала она. Но иногда надо бить первым. Вот я, например, тоже первый ударил.

Костя и Юра на вид грозно не выглядят — легковесы, что с них взять, — но подлетают ко мне в один миг. Рядом дёрнулась и компания из трёх местных парней — тоже рванули к месту замеса.

Зря. Я хоть и дозировал удар, но после такого хука быстро не встают.

Причина конфликта оказалась предельно простой — дядя повёл себя как скотина, предложив девицам что-то неприличное.
То есть девушка, по сути, была права — за такое и врезать можно. А вот бить слабую… Хотя, если честно, я ведь тоже слабого ударил.

— Толян, валим отсюда, — дёргает меня за рукав Цзю. — Менты в кафе идут!

Глава 4

Бежим наугад в какой-то переулок. Планировки Софии я совершенно не представляю… Вроде от гостиницы были недалеко, но сейчас уже и не разобрать.

Можно было и остаться, конечно. Я ж не хулиган какой — заступился за даму, никого не убил, действовал по обстоятельствам, да и вообще — я тут гость, почти официальное лицо. Но, с другой стороны, чёрный пиар — штука неприятная. Газеты, они ж такие… Напишут: «Советский боксёр устроил потасовку в кафе Софии» — и неважно, что ты там рыцарствовал, а не буянил. Хотя, по правде говоря, сейчас у них и так дел хватает: новый генсек, смена курса, народ бурлит. Им точно не до нелепой драки, даже с участием олимпийского чемпиона.

— Нормально ты ему втащил, — отдышавшись, похвалил меня Юрец. — Прям как на финале в Минске.

— Да он вообще офигел — выбрал соперника себе по силам, — добавил возмущённый Костя.

— Эта… парни, район какой-то мутный, — заметил вдруг Юра, оглядываясь. — Дома есть, а людей не вижу.

— Да, глушь натуральная, — поддакнул я. — Ни магазинов, ни вывесок… Даже мусорных баков нет — что уж совсем подозрительно.

— Вон дедок, давайте спросим, — предложил Костян, оказавшийся самым глазастым из нас — даром что узкоглазый.

Старик по-русски говорил плохо, а нас и вовсе не понимал. Оно и понятно: в школе русский не учил, а потом ему это было ни к чему. Зато, к счастью, немецкий он знал прекрасно. Окинув нас недовольным взглядом и поворчав по-стариковски о том, куда мы, мол, забрели, он всё-таки соизволил объяснить, как отсюда выбраться. Заодно прояснил и почему на улице так пусто. Оказывается, большинство домов тут аварийные и подлежат либо сносу, либо ремонту.

Идём не спеша мимо старых домов. Вот пустующее здание больницы — после неё, как дед сказал, налево. Минут через десять, а может и больше, вместо проспекта, на который вроде как должны были выйти… какая-то запинда.

— Перепутали мы, что ли? — растерянно говорю я, уткнувшись в гаражный тупик. — Вроде шли точно, как дед сказал… Ладно, пойдём спросим. Вон, один гараж открыт.

Молодой парень лет тридцати смотрит на нас с симпатией и, в отличие от деда, по-русски говорит отлично.

— Странно… Откуда вы, говорите, шли? От старой больницы? Ну, вас неправильно направили, — заключил он, вытирая руки тряпкой. — Давайте подвезу, мне всё равно по пути. Повезло вам — машину только что наладил. А то так бы и кружили по подворотням.

Уже по дороге ситуация с дедом прояснилась.

— Плешивая такая такса у него была? — уточнил водитель. — Это дед Филип. Понятно, чего он вас запутал — он русских не любит. В двух войнах с ними воевал, ранен был. Ему ведь уже за девяносто, а всё небо коптит.

— Это когда болгары с русскими воевали? — удивился Юра.

— И в первую, и во вторую мировую, — пояснил я. — В первой — на стороне кайзера, во второй — за фрицев. До тех пор, пока жареным не запахло.

— Ну… во вторую Болгария только полвойны за немцев была, — слабо попытался оправдаться водитель.

— А потом немцы стали огребать, и болгары резко прозрели, — фыркнул я. — А дед-то — тот ещё жучара.

Доехали мы аккурат к ужину — вернее, уже к его финалу. Парень-водитель не взял с нас ни стотинки. Уважают тут советских. Пока, по крайней мере.

Увидев нас, старший делегации Кузнецов заметно выдохнул с облегчением и тут же стал возмущаться:

— Парни, это что ещё за самодеятельность?..

Тут мы ему и выложили всё как на духу: сначала, мол, гуляли, потом дрались, потом убегали от милиции, а потом нас какой-то недобитый фриц отправил кружить по болгарским закоулкам…

— Красиво тут, и тепло, вот и загуляли малость, — беру я оправдания на себя.

Всё же вес у меня в сборной солидный — не по килограммам, а по заслугам и положению в номенклатуре.

— Идите ужинать. Завтра тренировка в девять, — буркнул Константин и, уже обернувшись на полпути, добавил:
— Штыба, тебя тут дамочка дожидалась. Да вот не дождалась…

— Дамочка? Наша или болгарская? И чего хотела?

— Болгарка, наверное. Вид такой… импортный. А чего хотела — неизвестно. Но опоздал ты зря. Такая, знаешь, в самом соку…

Он хмыкнул, но тут же нахмурился:

— Только ты это из головы выкинь! По крайней мере до послезавтра. Младенов хоть и слабак, но бой дать может. Знаешь, сколько я таких историй видел? Хлоп — и в нокауте. А всё потому, что думали не тем местом…

— Что ви сказали? Младенов — слабак? — раздался сбоку возмущённый голос с характерным болгарским акцентом.

Но мы уже были на пути в ресторан, так и не услышав, как наш тренер будет выкручиваться за критику нового генсека КПБ.

— А я, кажется, понял, кто это был, — озарённо сообщил умный Цзю. — Утрешняя дамочка… такая, с очень красивой задницей…

— Да ладно?! — оживился Арбачаков, которому было всего двадцать три, и разговор закономерно свернул на баб.

— Успел я к ней заскочить, — продолжил Цзю, рассказывая про свою Алису. — Так и живёт у тётки.

Он бросил на меня недовольный взгляд.

— А ты, гад, в Румынию умотал. Мог бы ключи оставить от своей хаты!

— Тупанул, извини, — честно признал я. — Ключи, кстати, есть у одной соседки — моей подчинённой с работы. Но тебя же на Старую площадь всё равно не пустят. Разве что вечером. Предупрежу её в следующий раз.

— Хрен его знает, когда он будет, этот следующий раз, — вздохнул Костян. — Я же сразу после боя в Манилу лечу, на Кубок. Послезавтра рейс… Братан, кстати, а тебя чего бортанули?

— Работы много, — пожал я плечами. — Да и вообще, видишь, что в мире творится: вчера стена в Берлине упала, сегодня Живкова сняли…

— Да вообще пофиг, не Горбачёва же, — аполитично жуя фасоль с курицей, заметил Юрик.

Утром за завтраком меня настигла… слава. Но не в виде фанаток с автографами. Два редника — это местные народно-милицейские рядовые — и один капитан поджидали меня у стойки.

— Товарищ! Не стали вас будить рано, — почти торжественно проговорил капитан, ковыряя русский язык. — Хотим выразить благодарность за вчерашнее. Пройдёмте в ресторан — вас ждут друзья.

— Причина? — подозрительно уточняю я. — Я вообще только вчера прилетел.

— В кафе вы заступились за девушку и спасли её от преступника, который находится в розыске. Прибывшая милиция его арестовала, а вот вы, к сожалению, уже ушли. Но мы хорошо работаем и знаем, где в Софии остановились советские молодые спортивные парни.

И точно — Цзю, Арбачаков и Кузнецов до кучи сидели за столиком вместе с младшим сержантом… или как он у них там правильно зовётся. Вся троица выглядела так, будто их только что вызвали на родительское собрание: Юра — с виноватой миной двоечника, Костя — с пофигистским выражением «авось, пронесёт», ну и Кузнецов — в роли отца семейства, пытающегося сохранить лицо перед завучем. Несмотря на показное спокойствие, я уловил в его глазах нотки обречённости.

Обречённость, впрочем, исчезла сразу же, как только выяснилось, что мы почти герои. Тем не менее статус героев, отмеченных силами правопорядка, ничуть не помешал старшему тренеру устроить нам полноценную головомойку по пути на тренировку. Да и на самой тренировке он не упускал случая напомнить, что действующим боксёрам категорически запрещено встревать в уличные конфликты — даже если очень хочется и вроде как правильно.

После треньки я было поехал в профсоюзы, но толком удалось пообщаться лишь с каким-то не самым большим начальником. Вручил ему свои тезисы и проект совместной резолюции, аккуратно намекнув, что документ неплохо бы принять и подписать. А саму встречу предложил считать формально состоявшейся.

Мелкий начальник обещать ничего не смог, зато идею не заниматься ерундой — вроде ненужного сейчас собрания — одобрил. Всем тут явно не до политики: людям неясно, что завтра будет с их должностями.

Купил газеты — и там минимум информации. Зато про ГДР и Берлинскую стену пишут целыми полосами. Будто у них в стране ничего особенного не произошло. Ну, подумаешь, одного генсека сменил другой. И неважно, что тот, кого сменили, тридцать пять лет отишачил на посту.

По возвращении в гостишку мне снова сообщили, что меня навещала дамочка. И опять не дождалась. Странная настойчивость… А может, это и не Стиляна вовсе?

— Толя, ты вернулся! Вчера тебя не было, утром пришла — уже нет, к обеду заглянула — опять нет, — вдруг услышал я за спиной до боли знакомый голос с акцентом.

Осторожно, чтобы не спугнуть видение, разворачиваюсь — и вижу перед собой… Марту.
Вид у неё и правда был «импортный». Яркий такой, хотя одежды самый минимум: сарафан, босоножки да шляпка. У нас тут плюс двадцать — вполне летняя погода.

— Марта?.. Ты ли это? — выдыхаю я. — Дай-ка потрогаю…, а то вдруг мираж.

В следующие минуты я самым тщательным образом обследовал путешественницу, обнимая и прижимая к себе хохочущую подругу. Сомнений не осталось — Марта.
Ха, сейчас в гостиничном номере ещё более детальное обследование проведу…

— Ты чего записку вчера не оставила?! И предупредить могла бы, что собираешься в Болгарию, — возмущался я в номере, уже отдышавшись от поцелуев и прочего.

— Я оставила вашему старшему. Я же знаю порядок! Я почти советская! — с гордостью заявила Марта.

— Вот Кузнецов, зараза! Значит, специально записку не отдал! Ну я ему… — начал было заводиться я.

Но договорить не успел: Марта снова обвила меня руками и ногами, и злость тут же исчезла.

Оказалось, Марта прилетела всего на три дня — и уже завтра, сразу после моего боя, улетает обратно в Англию. В Болгарию, как ни крути, ей попасть проще, чем в Советский Союз.

Блин… бой же завтра. Силы бы поберечь, а то с таким расходом энергии я буду не боксировать, а ползать по рингу — на радость «слабаку» Младенову.

— Тебе сегодня лучше ночевать у себя, — вздыхаю я. — У меня с утра бой. Так что давай, рассказывай: как там у тебя дела? Учёба, где живёшь и прочее.

— Наш колледж…

— Стоп! — перебил я. — Ты же в Оксфорде, разве нет?

Оказалось, Оксфорд — университет коллегиальный. То есть состоит из множества независимых колледжей, а студенты одновременно являются членами и университета, и своего колледжа.

Живёт моя подружка в одноместном номере. После второго курса, говорит, возможно, будет снимать квартиру в городе. Хотя в общаге ей нравится: кормят три раза в день, а по вечерам они с девочками собираются в мантиях — какая-то местная традиция. Есть своя библиотека, комнаты для занятий, прачечная, даже часовня. В общем, Марте там хорошо, и это радует.

С гордостью сообщила, что занимается верховой ездой — хотя немного умела и до этого — и изучает английскую литературу. Бредовые, по-моему, траты времени. Где это вообще может пригодиться?

— Поменять факультет можно, но только на близкий, — продолжала Марта. — Есть отделение классических языков, есть средневековых, есть философия… Зато у нас чисто женский колледж — мужчин туда не принимают.

— Да я тебе и так доверяю, — пробормотал я, пытаясь вырвать своё ухо из её острых зубов, не потеряв при этом своей природной красоты.

Узнал ещё, что колледжу «Сомервилль» уже больше сотни лет. Назван он в честь шотландской учёной — математички, физички, геолога… В общем, серьёзной дамы.

— Ой, вспомнила! — хлопнула себя по лбу Марта. — Тебе же письмо передал тот дядька… ну, Севелин ваш, из банка. Оно у меня с собой.

— Давай, чё там? — лениво отозвался я, потягиваясь.

— А я, по-твоему, читала? — фыркнула Марта и, сверкнув голой попкой, полезла в свою сумочку. — На! Я нелюбопытная!

— Ну-ка, ну-ка… — раскрываю незапечатанный конверт и вижу там… письмо и чек на предъявителя!

Со мной рассчитались за Карагинальт — сто тысяч баксов! Ровно столько, сколько я и просил. А вот миллион, который мне будет положен после запуска рудника, судя по письму, предлагают урезать. Якобы запасы золота там оказались меньше в десять раз. Короче, обещают ещё сотку — ну или полторы, когда месторождение получше исследуют.

В письме были и другие варианты, но обдумывать их особого смысла не вижу. Я и так знаю: время сейчас медвежье, и ближе к двухтысячному золото будет на самом дне — меньше трёхсот за унцию. Это потом, уже году к десятому, оно поднимется до двух тысяч. Ну или около того.

Да и уверенности в том, что этот мир совпадает с прежним один в один, у меня уже не было. Нет некоторых футболистов в составах сборных, которых я точно помнил, да и племянницы у Горбачёва, вроде как, никогда не существовало… Так что и с запасами золота всё может оказаться иначе.

— Тебе, наверное, не стоит таскать с собой чек на предъявителя, — нелюбопытная Марта, заметив, что письмо я не прячу, всё-таки сунула туда свой нос. — Обидно будет потерять такую сумму. Хочешь, я отдам его в наше посольство? А там уже инвестируем куда надо.

О как! В Марте проснулась рачительная женушка. Чую, получку мою сейчас отберут.

Хотя есть и плюс: ухо моё, по крайней мере, мусолить перестали.

Глава 5

По утру мы проснулись, что называется, встрепенулись и поняли, что на секс времени уже не остаётся. Вот только не надо ржать! У нас с Мартой это не минутное дело.

Наскоро завтракаем вместе в ресторане. Меня кормят нахаляву, а подруга скромно ограничилась кофе с булочкой. Сидит тихо, виновато потупив глазки, с разговорами не лезет. Понимает, что стала причиной моего «ночного преступления против режима».

Константин Кузнецов, наш старший делегации, на такое вопиющее нарушение — ночь с барышней — косится неодобрительно. Но молчит. Думаю, даже докладывать наверх не станет, если бой покажу на уровне. А не покажу… ну так и фиг с ним.

Во-первых, мой бой не первый — и это к лучшему: успею чуток отойти от ночки. Во-вторых, если Кузнецов всё-таки захочет устроить мне воспитательную беседу, у меня уже заготовлена целая куча оправданий. Начиная с «я взрослый человек» и заканчивая «это вообще укрепляет моральный дух спортсмена».

Начало у нашей сборной, кстати, задалось. Арбачаков свой бой уже выиграл — он первым выходил. Теперь мой черёд.

Смотрю на однофамильца болгарского генсека без пренебрежения. Видно — дядя битый. Да ещё и борец, походу: уши сломанные, прямо как у меня в прошлой жизни.

Сборная Болгарии пока проигрывает, но шанс зацепиться у них есть — если возьмут все оставшиеся бои. Впрочем, даже если я свой сейчас солью, что, конечно, не в моих планах, не факт, что их ребята потянут дальше. Вон, после меня Цзю выходит — будет месить «старичка» Чупренски.

Костин соперник, Эмиль Чупренски, по достижениям спортсмен заслуженный, вопросов нет, но возраст уже поджимает — почти тридцатник. За плечами два золота чемпионата Европы, серебро и бронза мира. На Олимпиаде дошёл до четвертьфинала, где уступил американцу. Но я всё равно ставлю на друга.

С первых секунд первого раунда я забираю центр ринга и начинаю навязывать высокий темп. Работаю первым номером, постоянно двигаюсь, прессингую, не даю болгарину спокойно выстроить дистанцию и даже подумать. Пусть сразу понимает: сегодня ему будет некомфортно.

Где-то к середине раунда ловлю момент на сближении и встречаю его точным, хлёстким прямым в челюсть. Удар пришёлся навстречу — классический контрпанч.

Младенов летит на канвас, судья открывает счёт. К моему удивлению, болгарин всё же оклемался. На «девять» он поднимается, и рефери, нехотя, как мне показалось, даёт команду продолжать бой.

Дальше Младенов поступает вполне разумно. Вместо того чтобы повиснуть на мне или бегать по рингу, он лезет в ближний бой. Бегать от боксёра с моими ногами — занятие бесполезное, а обнимашки… ха. За ночь Марта меня отлично натренировала избавляться от всяких захватов. Вот там, кстати, было реально тяжело.

— Толья! — слышу её крик из зала.

Я невольно дёрнулся на голос и тут же словил тычок в печень. Удар не самый зрелищный. С трибун, скорее всего, его и не заметили, но я прочувствовал отчетливо.

Ирония судьбы — только собрался сам добивать, а пришлось вместо этого вешаться на болгарина. Но, как я уже говорил, после стажировки у норвежской принцессы в клинче мне теперь равных мало. В обнимашках я дока.

— Не зевай, — хмуро выговаривает мне в перерыве Кузнецов. Он-то прекрасно видел, по какой причине я полез в этот «дружественный» клинч. — Спокойно. Лови момент. Ты ему плюхнул как надо, за перерыв он точно не оклемается. Только сам не влезь под колотушку — удар у Младенова поставлен.

Это я и сам понимаю, без подсказок Кузнецова, поэтому на второй раунд выхожу уже собранный — спокойно, не отвлекаясь на зал. Потом, может, Марте попу и надеру — за вмешательство в боевые действия. Хотя, если по-честному, в чём она виновата? Просто болеет за меня.

Прикидываю, какую тактику мог подсказать тренер моему визави. Но она оказывается самой банальной: жать, навязывать борьбу и ловить момент. Ну и на кой-чёрт мне тогда возиться?

Выдаю длинную серию, пару раз даже достаю соперника. Потом начинаю загонять его в угол — и Младенов снова оказывается на полу. Похоже, запутался в собственных ногах.

Формально — второй нокдаун. Но я-то вижу: никакого урона боксёр не получил, даже наоборот — успел чуток передохнуть.

Трибуны орут, гонят своего вперёд, подбадривают как могут. Но мужику уже тридцать два, и он всё понимает: и про свои возможности, и про мои преимущества. Ну… почти все.

Меняю стойку и даю ложный джеб — выбрасываю руку вперёд, не разгибая её до конца. Вреда ноль, но болгарин инстинктивно приподнимает руку в защите и на миг приоткрывается. Этого хватает.

Как там говорил легендарный Али: «порхать как бабочка, жалить как пчела»?
Ха! Хрен-то там. Я порхаю как орёл, а жалю… тьфу, бью как кувалда.

На этот раз — нокаут без вариантов. Похоже, даже врач понадобился, так что руку мне рефери поднимал в одиночестве, без соперника — под недовольный свист трибун.

Иду проведать Младенова и получаю в ответ злобное:
— Махай се!

Пожимаю плечами. По интонации — явно что-то неласковое. Может, послал, может, просто «отстань». Но мне не обидно: без перевода это не оскорбление, а просто набор звуков. Или я ему зубы выбил???

Разворачиваюсь и иду в раздевалку, даже не досмотрев бой Цзю. А тот гоняет по рингу своего Чупренски, как бог черепаху. Красиво работает.

Душ после боя — святое дело. Ну кому охота вонять потом рядом с девушкой? Так что выхожу уже чистенький, бодрый — аккурат к самому награждению.

Болгары в итоге взяли всего три боя из десяти. Результат, мягко говоря, грустный. Для них. Для нас — отличный.

Потом была официальная речуга, подарки, чеки: три тысячи за победу и пятьсот — за поражение. И, наконец, иду к своей принцессе. Точнее, идём мы втроём. Но парни, думаю, развлекут себя сами.

Неожиданно на выходе из спорткомплекса меня тормозит иностранец и начинает шпрехать о том, какой я замечательный боксёр и какое наслаждение он получил от моей победы. Не сразу, но постепенно до меня доходит, что передо мной не просто болельщик, а какой-то солидный промышленник из судостроительной компании. Тем более что господин наконец-то представляется: Рейдар Свенсон.

Марта маячит позади иностранца с самым независимым видом, но по её мордашке я вижу — она уже всё поняла. Видел ли господин Свенсон саму Марту — неизвестно, но в том, что о визите принцессы ко мне он осведомлён, сомнений нет. Слишком уж дядя любезен.

Я рассматриваю стройные ноги подруги — ровные, красивые — и с тоской понимаю: отделаться от этого липкого Рейдара будет непросто. А времени у нас с Мартой и так немного осталось.

— Позвольте пригласить вас в ресторан, отметить вашу победу… — учтиво предлагает он.

— Только меня? Или всех советских боксёров? — уточняю я.

Рейдар на секунду замялся. В его глазах ясно читался вопрос: а зачем нам кузнец — я что, лошадь, что ли? Но он тут же берёт себя в руки и бодро приглашает всех.

Замечаю, как Марта закатывает глаза и едва заметно кивает. Значит, тоже не против сходить в ресторан.

— Я, кстати, ещё и с девушкой, — добавляю я и киваю за спину Свенсону. — Её тоже можно позвать?

Тот изображает удивление прилежного подданного, галантно целует Марте руку… и по его довольной физиономии сразу ясно: господин Рейдар торжествует — его гениальный план начал реализовываться.

— Зачем ты согласилась? Можно же было сбросить его с хвоста, — интересуюсь я у подружки.

— С хвоста? Как это? — Марта крутясь, даже пытается рассмотреть свою круглую попу, на которой, разумеется, никакого хвоста не обнаруживается.

Не всегда она ещё наши идиомы понимает.

— Я про Свенсона. Можно было культурно его отшить, — уточняю я. И снова неудачно.

— Отшить?.. — переспрашивает Марта. — Это вообще-то хозяин верфи, где нам как-то яхту ремонтировали. Думаю, он не просто так сюда прилетел. И мне любопытно…

Я тактично не напоминаю девушке, что, по её же словам, она вообще-то «нелюбопытная», и излагаю свою версию, для чего со мной хотят встретиться. Но Марта только непонимающе жмёт плечами — мол, при чём тут боксёр из СССР?

А боксёр этому дяде и правда не нужен. Как, впрочем, и норвежская принцесса. Свою настоящую цель он обозначил только после второго бокала вина. Мы же с парнями, как и положено спортсменам, пьём сок.

— Этой весной состоялась встреча арктических государств, — начинает Свенсон. — Я внимательно изучил все выступления. В том числе и ваше… Да, это лишь начало работы, но перспективы, особенно благодаря вашей зажигательной речи, весьма солидные. Более того, пока другие страны только раскачиваются, Норвегия и Соединённые Штаты уже планируют строительство специализированных исследовательских судов…

— Извините, сразу перебью, — говорю я. — Возможно, вы не в курсе. По итогам той встречи я подготовил записку в ЦК. И, насколько мне известно, у нас решение уже принято: под арктические нужды выделены два судна. «Михаил Сомов» — это скорее ледокол, чем чисто научное судно, и «Леонид Дёмин» — его сейчас как раз модернизируют.

— Дёмин? — Свенсон заметно скис, переваривая услышанное. — Мы тоже можем провести модернизацию…

Да, после той конференции, где я предложил не терять время на споры, кому какая акватория принадлежит, а заняться исследованиями с целью защиты экологии, от меня была докладная, и ЦК принял это решение. Впрочем, думаю, наши просто зацепились за формальный повод отправить, по сути, военное судно «Леонид Дёмин» в ранее запретные воды, на которые претендовала Норвегия.

— Не нужно, — барственно отмахиваюсь я. — К концу года в Кронштадте модернизацию закончат. Космическую связь уже ставят.

— Отлично, отлично… — закивал Свенсон, мигом перестроившись. — Но вот новые суда… те, на которые уже выделены средства. Нам бы хотелось получить их в заказ.

— Ну, Норвегия… — я покосился на Марту, которая прикинулась маленькой девочкой, не имеющей никакого отношения к королевской семье. — Тут вам флаг в руки. А вот США…

— В том-то и дело, — оживился собеседник. — Соединённые Штаты собирают консультативный совет по этому вопросу. И вас туда, как я узнал, попросят войти.

— О как… — хмыкнул я. — Интересно. Ну и чем, по-вашему, я могу помочь?

— Как же! — энергично всплеснул руками Свенсон. — Если мы будем знать технические параметры судна заранее…, а ещё лучше — сами их предложим… тогда шансы…

Вот жук. Теперь всё ясно. Я ещё из будущего помню: когда делаешь тендер, лучше всего делать его сразу под себя. Берёшь, к примеру, госзакупку машин, а там в условиях: клиренс строго 177 миллиметров, вес — не больше тонны, но не меньше 950 кг. И из десятка поставщиков остаются двое. Причём второй — подсадной. Плавали, знаем.

Ладно, уже не зря встретился. Будет что доложить нашим: мол, страны НАТО тоже активизируются. Да и про возможную поездку в США узнал заранее — тоже полезная информация.

А что мне за это будет, в смысле за помощь, Рейдар сообщил, как и положено коррупционерам, с глазу на глаз. Точнее, даже не сообщил, а молча написал на бумажке.

Однако… Лоббировать постройку судов выгоднее, чем даже продавать золотые месторождения!

Жмём друг другу руки уже как партнёры. Тем более половина дела сделана: Марта сказала, что поговорит с папой. А американцы… Получится помочь и заодно подзаработать — хорошо. А нет… Не догоню, так хоть согреюсь.

После обеда, обменявшись контактами — надо же мне понять, какие технические параметры будут у нового американского исследовательского судна, если получится повлиять, конечно, — едем с Мартой в гостиницу прощаться. Потом аэропорт. И только часам к шести по московскому я заезжаю в посольство.

Дел сразу два: во-первых, доложить, что поручение выполнено и с норвежской стороной я встретился. А во-вторых — позвонить Власову. Любопытно всё-таки, что там в мире происходит.

— Дурдом, Толя. Этот немецкий идиот… как его… Шабовский, косноязычный, ляпнул, мол, новый визовый режим — дело решённое. Нет бы добавить: в течение года или года через три…, а он — сразу. Ему вообще никто этого не поручал. Кренц сейчас волосы на жопе рвёт — СЕПГ на глазах разваливается.

В выражениях Власов, как обычно, когда злился, не стеснялся.

— Понятно, — принимаю информацию я спокойно. — А тут, в Болгарии, чё?

— Тут как раз мы в плюсе. Да, изменения в руководстве есть, но пришёл лидер, который к СССР относится лучше, чем Живков. Думаю, эти перемены к лучшему.

— Александр Владимирович, сейчас все перемены к худшему, — печально говорю я, понимая, что мне всё равно никто не поверит. — Живков хоть железной рукой силовой блок держал, а вот Младенов такого авторитета пока не имеет.

— Ну, Толя, время покажет…

И вдруг Власов оживляется. Даже голос меняется — в нём появляется какая-то почти мальчишеская радость:

— Кстати, есть новость, тебя касающаяся. Ни за что не угадаешь, кто твоей бренной тушкой интересуется!

Я молчу. Уже знаю, что сейчас услышу.

— Готовься, Толя. Поедешь в страну, где ты ещё ни разу не был!

Глава 6

— Можно, я всё же попробую? Так… Болгария была, Дания была, Норвегия — тоже, Румыния — только оттуда… Остаются два варианта: Ватикан, — прикалываюсь я, слыша веселье предсовмина на другом конце провода, — ну или Штаты.

Затянувшееся молчание подсказало, что я прав.

— Откуда, Толь?

Пришлось рассказывать и про Свенсона, и про Марту.

— Ты когда домой? — помолчав, спросил Власов, явно под впечатлением от услышанного.

— Так со всеми. Чего отделяться — завтра и вылечу. А что, есть поручение?

— Есть… небольшое. Но ты мне здесь нужен. Пришлю в аэропорт за тобой транспорт.

Ну, неплохо, конечно, что встретят. А вот «небольшое поручение» — это у Власова формулировка скользкая. Впрочем, ничего невозможного он мне не поручит.

Спать лёг пораньше — завтра с утра нам с Костей и Юрой дали немного времени до вылета, чтобы походить по магазинам, потратить призовые.

Кстати, Кузнецову тоже вручили конверт. Сколько там — не знаю, не заглядывал, но сам факт радует. Болгары по-человечески подошли, уважили тренеров.

Наши… да наши, как всегда, будут жмотиться — сто пудов. Максимум — благодарность объявят.

— Вставай, вставай, штанишки одевай! — орёт дурным голосом и барабанит в мою дверь Цзю утром.

— Изыди, демон! Семи ещё нет… Помню я про магазины. Но щас-то идти зачем? Всё закрыто же…

— Душ, завтрак — глянь, уже почти полвосьмого! А в восемь рынок в Софии работает, я узнавал!

— Не жужжи, пчела Майя. Узнавательный ты мой. Дай мне хоть в себя прийти…

— Почему майя? — искренне удивился Костя. — В честь индейцев майя, что ли?

— А, забудь… — отмахнулся я.

Едем на автобусе. Проезд здесь стоит пять стотинок. Ихний лев примерно нашему рублю равен: и по курсу, и по покупательной способности.

— Толь, ну а всё же… — не унимается Цзю. — Чего я майя?

— «Женский Пазар»? Чё нам там делать? — капризничает Арбачаков рядом, зевая.

— «Халите» в прошлом году закрыли на реконструкцию, — поясняет Цзю. — А у центрального вокзала в основном сельчане торгуют. Тебе, Юр, картохи домой захотелось привезти? В «Илиянцы» рынок тоже норм, но меньше. Если мало потратим — туда ещё успеем.

Грамотный Цзю — всё про рынки выяснил.
А я даже не почесался. Ну… другим был занят.

Рынок поначалу нас не впечатлил. Деревянные прилавки, брезентовые навесы, продавцы в ватниках или вязаных жилетах. Полно крестьян из окрестных сёл — торгуют, что называется, с земли. Та же картоха, капуста и прочее.

Но я усмотрел на прилавке кашкавал — плотный балканский жёлтый сыр. Румынские товарищи мне его с гостинцами положили, и моя принцесса ополовинила запас с большим удовольствием. Значит, стоит попробовать и болгарский вариант.

Однако… восемь левов! Это ж как два куска хорошего мяса, если по соотношению.

Пока я приценивался и торговался, парни стояли в сторонке, разглядывая посетительниц. А рядом с прилавком всё крутился один дядя — видно, продавцу знакомый. Судя по всему, ждал, пока я отойду. И точно: как только я шагнул в сторону, дядя что-то быстро сунул себе в пакет. И — ба! — там звякнуло.

Самогон, что ли? Не иначе из-под полы торгуют, для своих.

Возвращаюсь к торговцу сыром и, построжев взглядом, прошу:

— Мне то же самое, что и ему.

Оказалось, действительно торгуют самогоном — но в красивых бутылках, с этикеткой «Плиска». Типа болгарский коньяк.

Ну, раз знакомые берут — значит, не палёная дрянь. Прикупил и я пару бутылок. Пусть будет. Не пить — так подарить. А может, и выпить… по настроению.

Настоящую «Плиску» мы тоже взяли, а я ещё прихватил две бутылки амаретто — ликёр такой, черёмуховый. Нравился он мне в девяностые: в кофе капнешь — и кайфуешь.

На подарки взял часы — «Сейко» и «Касио». Как по мне, наши ничуть не хуже, а то и лучше, но в СССР мода на иностранщину. Кассет набрал — «Басф» и «ТДК», бритвы-станки тоже прихватил: это уже в своём отделе раздарю. Недорого и прилично.

Для начальства взял калькуляторы — «Casio» и «Citizen». В основном из-за коробок: красивые, солидные. Ну и ручки «Паркер» — это уже точно статусный подарок, без вопросов.

Подумал и о Светке — взял болгарские духи «Алён мак».
Халва, рахат-лукум, варенье из роз… Хорош! Уже и так тяжело — в обеих руках пакеты.

Парни тоже не отставали: Цзю с Юрой отоварились местными джинсами фирмы «Рила».

Теперь — в гостиницу и на рынок в Илиянцы!

Вот где раздолье — контрабанды полно. Я взял радиотелефон. В основном для понтов. Как же, беспроводной ведь! Парни тарились серьёзнее — брали видики. Я только проследил, чтобы не у цыган. Их тут как грязи. И цыган, и видиков.

Подумал… и решил тоже шикануть. Купил CD-плеер. Причём не «Сони», а как понимающий взял Denon DCD-1650. Ну и дисков к нему набрал.

Ценник солидный — полторы тысячи левов. Но не жалко: звук качественный, да и будущее, знаю, за ними. «Пионер», кстати, по дизайну круче — но у меня в прошлой жизни был именно Денон, я знал, что беру.

— Как мы это всё потащим? — приуныли друзья, когда уже в гостинице стали собираться на рейс.

М-да… Один проигрыватель — килограммов десять весит.

Но я помог всем!

Ну… как я — Шарапов помог. Хороший мужик: прислал ко мне порученца специально, чтобы багаж мой доставить прямо к самолёту. Знал, что у меня вещей — хоть отбавляй, ещё с Румынии.

Я, не тушуясь, сгружаю в посольский багаж и свои тяжёлые вещи, и добро друзей, и румынские гостинцы. А там ничего и не пострадало, кроме подъеденного мышкой… пардон, норвежкой, сыра.
А, ещё гогоши — пончики такие. И то Марта выела в них одну серёдку.

Спрашиваете, как она смогла? Мол, пончики же — с дыркой… А вот и нет. Это румынские пончики — они изначально без дырок. Во всяком случае, в пакет мне их такими положили.

Тренер задумчиво оглядел нас, вышедших из гостиницы налегке. Куда, мол, своё барахло дели — сам же видел, что затарились. Но эту мысль он быстро выкинул из головы и всю дорогу пытался произвести впечатление на соседку — полноватую, ещё местами симпатичную мадам в хорошей одежде и с приличными побрякушками.

Все эти их старческие, похотливо-вежливые попытки наладить контакт… ну, на будущее, если вдруг срастётся… меня, честно говоря, достали.

«Вот же старпёры!» — злюсь я про себя… и тут же вспоминаю, что сам-то я такой же старпёр — просто выгляжу молодым.

— Какая общага, Костян? Ко мне едем, переночуешь у меня! — отрезал я по прилёту.

Ишь выдумал. И так косякнул перед другом до матча — не обеспокоился его личной жизнью.

Оказалось, Костяну завтра лететь в Манилу. Что-то у них там переиграли. Сначала хотели прямо из Болгарии, но не сложилось… Да Цзю на это плевать. Он потому и затаривался так основательно — знал, что часть вещей у меня может скинуть.

Юра же едет домой — его, вроде как, батя встречает.

Меня тоже встречают. Власов, как и обещал, прислал водилу. Очень кстати пришлось — вещей, как я уже упоминал, с собой немало.

— Я вас до утра ждать буду, а утром Александр Владимирович просил приехать.

— В смысле «до утра»? — не понял я. — Письма никакого нет?

— До утра — значит, можете по своим делам поездить. А письма или устного распоряжения мне не передавали, — пожал плечами водила, запихивая Костин видик в салон. В багажнике Цзю такую ценную вещь везти наотрез отказался.

«Нормально, чё… — решаю про себя. — Своя „Волга“ под жопой».

Дома первым делом прикручиваю беспроводной аппарат к своей линии — линия-то была, а телефона нет. Теперь вон какой я модный.
Почему первым делом? Так Костя позвонил из аэропорта Алиске, и та скоро приедет.

В квартире порядок — Алиса, не иначе, в моё отсутствие заезжала. Убирается она у меня.
Вы не подумайте, плачу я хорошо. У неё и уголок свой есть — со швабрами, тряпками и пылесосом. Чтобы налегке ездить.

Но в этот раз, хоть и приехала она опять налегке, но не одна. С тёткой своей и… Гордоном Бэнксом!
С собой они привезли закуску и шампанское. А у меня самого спиртного — хоть залейся. Да ещё румынские гостинцы и апельсинчики из Софии.

— Ты кулёк получил? От Марты, — первым делом спросил Гордон.

— Чего? Кулёк? — не понял я. — Письмо было и чек… Ты язык-то не ломай, говори на своём. Кулёк… пойдём покажу, что это такое и как его крутят.

Ишь, язык углубленно начал учить.

Костя тем временем повёл Алису показывать подарки — почему-то сразу в мою спальню. А тётя Ира принялась сервировать стол на кухне. Хотя какая она тётя — сочная, молодая баба. Понимаю Гордона.

— Тяпнешь? — предложил Бэнкс, продолжая практиковаться в русском.

— А давай! — соглашаюсь я и лезу в холодильник. — Смотри, что у меня есть.

Достаю болгарскую самогонку. Сам уже глоток сделал и признал годной. Ароматная сливовая ракия — это вам не наш ядрёный первач.

— Плиска? — скривился Бэнкс.

— На, — откручиваю крышку. — Нюхни.

— Нюхни, — послушно повторил Гордон, запоминая слово и согласно кивнул: — Эта буду. Наливай.

— Нет, если хочешь «Плиску», настоящую, — подначиваю я, — у меня и она есть.

Но Гордон уже достаточно обрусел и хороший натур-продукт на заводскую массовку менять не станет. По крайней мере — сперва попробует.

Неожиданно для себя тоже решаю выпить. Немного, конечно — за компанию.
Опрокинул стопочку… и вдруг нахлынули воспоминания.

В своей прошлой жизни бухариком я никогда не был. Но разок в неделю с друзьями да под хорошую закусь — почему бы и нет? Шашлычок, редиска, огурчики, помидорчики… Лучок обязательно. Причём не перья, а круглая головка. Лук, короче, а не зелень.

Сальцо… ммм. Да даже килька в томате — и та шла на ура. А сырок «Дружба»? Грех такое забыть. Особенно когда холодный и тонкими ломтиками…

О! У меня же болгарский кашкавал остался. Благородный сыр — для дорогих гостей.

Сидим, выпиваем, закусываем болгарско-румынскими деликатесами. Ирина по-девичьи пьёт шампанское — то самое, которое Гордон открыл, едва не пришибив меня пробкой. Но я человек опытный — зажмурился заранее.

Бухал как-то с травматологами, так они рассказывали, что травмы глаз от шампанских пробок в Новый год — штука, оказывается, совсем не редкая.

— Покажи чек. Никогда на сто тысяч не видел, — вдруг просит меня Гордон.

— Откуда? — усмехаюсь я. — Я его и сам один раз только в руках подержал. Марта сразу отобрала — куда-то там вложить хочет. Надеюсь, не в МММ, — жалуюсь я.

Англичанин ржёт, хоть шутку про МММ и не понял.

— Моя бывшая тоже отбирала. А ещё и била иногда! Не то что русские женщины, — уже порядком пьяненький банкир попытался хлопнуть Ирину по заднице, но та привычно увернулась.

Я смотрю, у них там полное взаимопонимание.

В этот момент на кухню вошёл довольный Костя.
— Алиса в душе, — пояснил он, почему явился один.

Мы, трое взрослых, только усмехнулись, глядя на такой энтузиазм молодых.

А вечером пришла Светка. Видимо, свет в моём окне увидела.
Я почему-то обрадовался бывшей любовнице — сам не понял, с чего вдруг. Подарил ей розовое масло в изящном флакончике и духи.

Посидела Светка с нами недолго, потому что я внезапно начал к ней приставать… Я! Тот самый, который от неё когда-то порядком натерпелся, а в последнее время и вовсе бегал, играя в прятки.

Ошарашенная тем, что я пью, а главное — тем, какой я стал беспардонный и юморной, Аюкасова дезертировала, чуть не забыв свои подарки.

Гордона с Ириной мой водила отвёз домой. Костя снова принялся «показывать видик» Алисе. А мне крики и шум уже не мешали — выпил же.

Сплю как убитый, но будильник всё равно слышу. Их у меня два.

Бросаю молодых — ключи, если что, у Алисы свои — и еду к Власову. Думал, поедем в Совмин или хотя бы в какое-то знакомое место. Ан нет — привезли меня на какую-то левую хату. Конспиративная, что ли?

Дверь открывает… маленькая девочка. Лет пяти, может восьми — чёрт их разберёт, этих малявок. Я аж растерялся. Не спросясь, сразу — дверь настежь.

— Лада, кто там? — раздался из глубины приятный женский голос.

— Я, Толя. Мне сказали… сюда. А Александр Владимирович… он здесь? — стою на пороге, не решаясь переступить — вдруг и правда квартира не та.

— А! Вы Штыба?! — в коридор выглядывает девушка.

Нет, пожалуй, уже женщина — лет двадцать пять, может тридцать. Судя по возрасту дочки — ближе к тридцати.

— Штыба, — сознаюсь. — А Александр Владимирович… не у вас?..

— Папа скоро будет. Я — Марина, его дочь.

— А я — Лада! Это как машина, — весело говорит девочка, сияя, как фара от новеньких «Жигулей». — Ну заходи, чего ты там стоишь?!

Оказывается, и дочь у Власова есть, и внучка. А я и не знал. Да и жену его, Светлану Николаевну, всего раз в жизни видел — мельком, на каком-то приёме.

А красивая у них дочь… А Лада — так вообще огонёк.

Глава 7

— Шоколадку будешь? А пастилу? — украдкой делюсь с ребёнком импортными сладостями. После встречи мне ещё на работу ехать, вот и прихватил с собой подарки.

— Давай, — шепчет в ответ Лада, с интересом заглядывая в мой пакет. — Только маме — тссс! А то отберёт… чтоб зубки не болели.

Понимающе вздыхаю и показываю, как застёгиваю рот на замок. Малышка прыскает со смеху.

— Лада, принеси дяде тапочки! — командует Марина из кухни.

И оттуда же доносятся божественные запахи… корица, похоже. Наверное, что-то к чаю пекут.

Тапочки так тапочки. Я вообще не люблю ходить по дому в обуви. Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не прут…

— Хочешь, мышку покажу?! — Лада хватает меня за руку и тащит в зал.

Комната, надо сказать, обставлена вполне прилично. Хотя чувствуется — квартира ещё не до конца обжита: часть коробок не распакована, да и на стенах пустовато.

Мышка, слава богу, оказалась ненастоящей. Лада ловко, по-хозяйски включает видеодвойку «Шарп», и мы начинаем смотреть «Тома и Джерри».

Марина, похоже, и не собиралась к нам присоединяться, хлопоча на кухне. А Лада тут же увлеклась происходящим на экране: кот в очередной раз огребает, мышь побеждает, справедливость торжествует.

— Как делить будем? — заговорщицки спрашивает она, держа в потных ладошках уже слегка подтаявшую шоколадку.

— Ну как… давай по справедливости! Или поровну?

Лада морщит лоб:

— А это по-разному, да? А почему?..

У нас завязывается разговор — и вот Ладушка уже заливается смехом от моих тупых рассказов и детских анекдотов. Особенно ей зашёл тот, где Чебурашку просят убрать «с руля».

— Это не сруль, а Чебурашка! — визжит от восторга ребёнок, а я чешу затылок: за такое ведь могу и по шапке получить от кого-нибудь из взрослых. И по делу — нечего учить чужого ребёнка словам… не то чтобы прям плохим, но таким, которые в интеллигентных семьях обычно не произносят.

Звонок в дверь. Ну вот и Власов объявился. Лада — шустрик, как всегда, — первая у порога и, конечно, открывает, опять не спросив, кто там. Это меня, честно говоря, уже напрягает. Выскажу потом мамашке.

Здороваемся и заново знакомимся с Мариной. Ей почти тридцать. В разводе. Бывший муж — чеченец. Жили они в Грозном ещё с тех времён, когда её отец был там первым секретарём КПСС. В Москве девушка — вот не могу её женщиной назвать — живёт всего второй месяц.

Лада пока в садик не ходит, а в школу — рано, ещё семи нет. Марина, стало быть, домохозяйка. И, надо признать, неплохая. Печенье — как я угадал ещё в прихожей по запаху — изумительное. Рука сама тянется ко второму. Интересно, дадут с собой кулёк? Вряд ли.

— Идём на кухню, пусть девочки мультики смотрят, — командует Власов, и Марина послушно присоединяется к дочке.

Обсуждаем мимоходом разные вопросы. Один из самых острых — а чего там Ельцин и Ко задумали?

— На съезде будет дискуссия об отмене шестой статьи Конституции — о руководящей роли КПСС, — говорю я. — Мало того — наш МГД… к митингам в поддержку отмены призывать будет, перед вторым съездом.

Никто, понятно, со мной такими планами не делился — просто помню из прошлой жизни.

— Точно? Не попутал? — напрягся Власов.

— Как можно? — говорю я и отодвигаю от себя тарелку с печеньем: съел уже неприлично много для гостя. А в семье, между прочим, ребёнок.
Хотя печенье — огонь. И корица, и мёд, и что-то ещё там намешано… А я с утра ничего не ел. Положить парочку в карман, что ли? А, к чёрту. Наглеть — так наглеть.

— И кто там самый активный? — продолжает Власов. — И когда у нас второй съезд?

Мой мелкий грабёж он, конечно, заметил и даже поощрительно улыбнулся. Но во взгляде ясно читалось: мол, с кем я вообще серьёзные разговоры веду… пацан пацаном.

— Сахаров. Уже на ладан дышит, а всё туда же… А начнётся второй съезд двенадцатого декабря. Какая тут, к чёрту, работа и учёба, — ворчу я.

— Кстати, по поводу и того, и другого… — Власов помялся. — Слушай, что я от тебя хотел…

И шеф пояснил. Оказалось, самую малость ему надо. Марина недавно перевелась на физкультурный — и за ней, значит, надо, как он выразился, «приглядеть».
Интересно, «приглядеть» в его понимании — это как? И слово-то какое-то… растяжимое. От «проводить до метро» до «отвечаешь головой».

У меня у самого времени — кот наплакал, да и в институте бываю редко. Хотя если спорт брошу, как планирую, придётся чаще заезжать: отношение к действующему спортсмену и к бывшему — разное, поблажек сразу станет меньше.

— Но я ж на тренерском… А она — на «международных отношений», у нас и корпуса-то разные… — говорю я неуверенно.

— «Международных связей», так правильно, — поправляет Александр Владимирович. — А не хочешь сам туда перевестись? Тренерить — дело, конечно, нужное…, но не твоё.

— Туда?.. Блин, да я и так там половину долгов не досдал, из тех, что должен был при переводе из Красноярска!

— Ну вот и будешь досдавать, но уже другие предметы! Там кафедра для тебя подходящая — идеологической и страноведческой подготовки кадров для международной деятельности. По факту — международное спортивное движение, МОК, внешняя политика СССР…

— Марксистско-ленинская подготовка там, небось, тоже есть, — размышляю вслух. — Хотя… в принципе я не против. А что по работе-то? Там вроде всё в порядке.

— Тут Фалин записочку в Политбюро подал — по теме последних событий, — говорит Власов, хмурясь. — По памяти цитирую: «в кризисе — послевоенный порядок, нами насаждённый. В кризисе — вся система отношений в социалистическом содружестве. Нужно быть готовым к взрыву, хотя не совсем ясно, где рванёт вначале». Но меня интересует конкретно Венгрия пока.

— Я с ним согласен. Уже рвануло. А Венгрия, считай, из соцлагеря вышла. Польша — тоже. Что будет в остальных странах… да то же самое, уверен. Всё как по домино пойдёт, — пророчествую я.

— Венгрия… видишь ли… — тянет Власов. — Тут «сам» их выбор поддержал.

— Читал, ага… протокол наш, — киваю. — Номер не помню, вроде сто шестьдесят шестой… Там формулировка была что-то вроде: «Венгрия демонстрирует пример управляемого перехода — и это предпочтительнее взрыва». Ну раз решили так — значит, решили.

— Ты смотри… и цифры запомнил, — хмыкнул Власов с одобрением. — Что, в самом деле вгрызаешься в работу?

— Так вот, к тебе ещё одно поручение, — продолжил он уже деловым тоном. — Горбачёв на днях летит в Италию. Среди прочего будет заявление о роспуске ВСРП. Там же, в Италии, будет и Немет — венгерский этот… реформатор. Михаил Сергеевич с ним встретится.

Он сделал паузу, давая мне понять, что дальше будет важно.

— Записка от вашего отдела ещё не пришла. Ты глянь, какие варианты ваш сектор рассматривал. Они сейчас у твоего шефа лежат… Не у Фалина, а у твоего непосредственного руководителя, — уточнил он. — На утверждении были.

— Как я гляну? А чего не запросить официально? — искренне удивляюсь я.

— Потому что я хочу знать раньше, — спокойно сказал Власов. — И чтобы об этом никто не знал. Ты посмотри… может, критика какая была, споры.
Он усмехается.
— Толя, кто ж, скажи, на себя компромат начальству понесёт? Ты бы стал? Хотя… — машет он рукой. — Не отвечай. Ты там человек новый. Получится — значит, получится. А по переводу я всё уладил. Иди в ректорат сразу, лучше сегодня. Не тяни.

— Кстати, Сахаров и правда так плох? — спрашивает он напоследок.

Власов, видимо, хорошо помнил уроки Штирлица о том, что запоминается последнее. Вот только зачем он спрашивал, хочу ли я на международные связи, если всё уже решено?

Когда мне нужно было из Красноярска переводиться, я сам к ректору ходил. А тут — за меня «всё уладили».

Еду на работу, озадаченный новыми поручениями. Лада, кстати, быстро смекнула мою полезность по части запретных для неё лакомств и при прощании настойчиво выспрашивала, когда я приду в следующий раз.

— Надо же, как ты ей понравился, — удивилась Марина. — Толя, заходи в любое время.
И, улыбнувшись, добавила:
— Но лучше в выходные, когда все дома.

На работе меня встречают как родного. Ещё бы — в руках пакеты с подарками.

За моим компом сидит Катька и что-то яростно фигачит по клавиатуре.

— Толечка, я сейчас закончу записку по Венгрии… — извиняющимся тоном просит она. — Эти балбесы, Кирилл да Веня, ничего толком не скомпоновали.

— Да сиди уж, — отмахиваюсь я. — Мне всё равно в институт надо…

Рассказываю всем про поездку. Местами чуток приукрасил — как без этого? Особенно народ возмутил недобитый фашист Филип.

— Всё. Лишнее я сейчас удалю, — Катя откинулась на спинку кресла, довольная собой.

— Да я сам, — говорю я и ловко удаляю файлы.

Катя работает в «Лексиконе», а его возможности мне хорошо знакомы. И я знаю, что восстановить удалённое там — дело техники. Надо будет только пароль у себя на компе сменить… чтобы кто-нибудь раньше меня до этого не додумался. А потом спокойно почитаю, что там насочиняли лучшие умы международного отдела.

Далась всем эта Венгрия! Хотя… раз уж попросили. Может, Власов просто хочет выглядеть умнее и заранее озвучить ту платформу, которую наш отдел всё равно и порекомендует?

Забавно. Но мне, если честно, плевать: я бы, может, и сам так поступил. И никаких проблем с совестью бы не испытывал.

В ректорате меня и правда встретили приветливо и сразу выдали новый список того, что необходимо досдать. Причём из восьми экзаменов шесть уже стояли с предварительными карандашными оценками!

— Вот тебе переводной лист. Там, где оценки уже проставлены, договорённости есть. Можешь хоть сейчас пройтись по преподавателям, — пояснила мне сотрудница деканата и, вздохнув, добавила: — Двое, правда… упёртые очень. Им, к сожалению, сдавать придётся.

— Английский и марксистско-ленинская философия? — хмыкаю я. — Да сдам уж.

Правда, насчёт последнего уверенности у меня не было.

Весь день я убил на поиски преподавателей и сдачу английского. Зато там всё прошло без сюрпризов: услышав моё произношение, пятёрка легла в переводной лист без задержек.

— Зинаида Ивановна Шарапова… хм… — бормочу я, разглядывая расписание занятий и пытаясь сообразить, где сейчас этого преподавателя можно найти.

— Я тут. Что хотели, юноша? — раздаётся за спиной тихий старушечий голос.

Оборачиваюсь и вижу парочку холёных дядей и чем-то смутно знакомую мне старушку… в вязаной кофте, измазанной мелом.

— Ба! Так это же Штыба! — вдруг оживляется она. — Я вашу революционную фамилию запомнила. Так понимаю, красноярскую комсомольскую школу вы закончили и теперь к нам прибыли? А мне говорили, что будет хвостатый студент — так это вы и есть! — чему-то радуется старушка, удивляя и холёных, и меня.

— Вы его знаете, Зинаида Ивановна? — осторожно уточнил один из парочки.

— Ну конечно! — фыркнула она. — Он мне как-то блестяще ответил про тезисы о Фейербахе. И про три источника марксизма — тоже!

В голове щёлкнуло — и я вспомнил и бабу Иру из ростовской книжной комиссионки, которая когда-то растолковала мне эти самые тезисы, и вот эту старушку, что принимала у меня экзамен в красноярской школе!

— Рада, что такой сильный студент у нас появился. Давайте лист… О! Я тут одна осталась… Пять вам, товарищ Штыба. По старой памяти.

— Не может быть! — ахнули холёные дядьки хором.
Один всё же не выдержал:
— И что же это, молодой человек, за три источника?

— Да это все знают, — пожимаю плечами. — Утопический социализм, английская политическая экономия и немецкая философия. В частности, работы упомянутого Фейербаха.

— Я почему-то был уверен, что вам это незнакомо… — начал он, но тут же спохватился: — Не по лицу, нет… Просто таков сейчас набор на кафедре — слабые студенты, — пробормотал спутник Зинаиды Ивановны.

— А то, что было истиной в пределах более узкой практики… — поднял палец второй.

— …перестаёт ею быть в практике более широкой. В этом, собственно, суть тезисов Фейербаха, — добиваю я уже почти ставших ненужными мне преподавателей кафедры.

— Это вам небольшие презенты, — достаю я сразу три ручки «Паркер». — Специально брал на подарки. Я ведь из Болгарии только что вернулся, в боксёрском турнире участвовал.

Почему три? Да потому что если подарить только старушке, могут решить, что это взятка. А так — за компанию. Да и подарок хоть и статусный, но для преподавателя, что ни говори, вещь нужная.

— И что там в Болгарии? Что народ говорит? — с интересом смотрит на меня Зинаида Ивановна.

— Митингов не было, — отвечаю. — Значит, людям в целом всё равно, что в стране происходит. Да и посол наш говорит: мол, Младенов к СССР относится лучше, чем Живков.

— Так уж и посол… — не верит старушка, но, уловив мой туповатый, но честный взгляд, вдруг предлагает: — А пойдём-ка ко мне на кафедру, чайку попьём! Ты, я вижу, все свои дела уже сделал.

И, не оборачиваясь, просит:

— Паша! Отнеси в ректорат переводной лист студента Штыбы.

Это она холёными командует, что ли?

С сомнением, но всё же отдаю свой драгоценный лист Паше и иду следом за почти землячкой, осевшей в Москве уже четвёртый год как. По дороге размышляю о совпадениях и вывертах судьбы.

— Ну и как там, в Болгарии, мой старшенький? — усевшись поудобнее в кресло, спрашивает старая знакомая.

Глава 8

— Это сын ваш, я так понял… по фамилии?

Знаю, что один из любимейших вопросов у экзаменаторов: «Как моя фамилия?», сразу после «Как называется мой предмет?» или «Какого цвета учебник?». Так что старушка ничуть не удивилась, что я угадал.

— Старший, — довольно кивнула она. — Есть ещё и дочка, но та рядом с мамой живёт.

«Щас про внуков пойдёт», — подумал я и не ошибся.

— Он рос болезненным мальчиком… — начала Зинаида Ивановна. — До трёх лет почти не говорил…, но выходила! Хоть и работы всегда было выше крыши… А теперь вот и у Сашеньки, правнучки, такая же история…

Я уже было собрался вставить, что вообще-то сотрудник ЦК и с её сыном по работе общался, но момент был безнадёжно упущен — старушку уже понесло.

Сижу, киваю и слушаю в принципе ненужную мне информацию — и чуть было не прозевал то, что действительно важно.

— На такой пост попасть трудно. Но Федирко… да ты его должен знать, он из нашего края… помог. И вот уже год как посол.
Она вдруг спохватилась:
— Ой, надо же к нему заехать… лежит ведь, болеет.

— А что с Павлом Стефановичем? — насторожился я. — И в какой он больнице?

— В кремлёвке, конечно. С почками что-то. Сейчас дочка за мной заедет. Могу тебя подбросить, куда скажешь, а сама к нему поеду.

— Передавайте, пожалуйста, привет от меня и пожелания скорейшего выздоровления, — говорю. — Я же у него в крайкоме поработал — замначальника комиссии по выезду за рубеж.

— А ты что, коммунист? — удивилась Зинаида Ивановна.

— Да, уже больше трёх лет как, — кивнул я. — Так что не сомневайтесь, Федирко меня хорошо знает. Жаль только, передать гостинца никакого нет.

Идём на выход, и там нас уже ждёт Жигуль — «восьмёрка», за рулём которой сидит женщина.
Послу Шарапову, насколько я знаю, лет под шестьдесят. Значит, его матери — хорошо за семьдесят, а то и все восемьдесят… А женщина за рулём — ну никак не старше тридцати. Если уж совсем со зла, то можно дать тридцать пять, но это край. Поздний ребёнок?

— На Старую? — с лёгким удивлением переспрашивает дочка Зинаиды Ивановны, явно не привыкшая подкидывать студентов по дипломатическим адресам.

— На работу хочу заскочить, — говорю я чистую правду.

Уточняющих вопросов не последовало. Родственницы тут же переключились на обсуждение внучки. А дочь, небось, подумала, что я там… ну, не полы мою, конечно, но кто-нибудь вроде охранника. Или водопроводчика.

От Сиреневого бульвара до Старой площади недалеко — доехали быстро. Но я успел чуток погрустить о своей «восьмёрке», которая застряла где-то по дороге в столицу.

— Дочь, давай на Тимошенко… Анатолий, рада была повидать, край вспомнила. Ты заходи на кафедру! — говорит на прощание Зинаида Ивановна.

— До свидания, Зинаида Ивановна. Пока, Маша, и спасибо! — бодро бросаю я, шаря в кармане в поисках пропуска.

Маша… Фамильярно, может? Нет, нормально: девица молодая, да и сама так представилась, когда я в машину садился.

На работе быстро нахожу нужные файлы.
Чёрт… тут уже готовая подчищенная версия — без вариантов и обсуждений. Ну, как говорится, чем богаты — то и распечатаем.

Гляжу в монитор и усиленно пытаюсь вспомнить: есть уже «Ворд» под виндовоз или ещё нет? Вот бы установить.

Ну вот, листки с пометкой «для служебного пользования» у меня на руках. Теперь бы к Власову попасть. Даже если его нет, можно оставить в приёмной…

А зачем, собственно? Домой поеду. Оттуда в Совмин звякну — пришлют курьера.

— Надеюсь, у вас на выходе не шмонают, — слышу нетрезвый голос настоящего водопроводчика.

«И я надеюсь», — в такт ему подумал я.

Бухой, коренастый, с пропитой мордой и сумкой с инструментами. Явно местный работяга, так как охрана его знает — мимо не первый раз ходит.

— Сеня, сумку давай. Дождёшься — погонят тебя с работы, — лениво пригрозил старшина милиции.

— Отлезь, гнида! Дай папиросочку — у тебя брюки в полосочку, — выдал цитату из культовой булгаковской экранизации пролетарий.

Старшина, не меняясь в лице, вырвал из рук мужика сумку. И точно — внутри что-то звякнуло.

— Короче, пропустить я тебя не могу. Иди проспись, — твёрдо заявил он.

— Да хрен с тобой… — обиделся Сеня. — Там унитаз на третьем… Прибежите ещё в дежурку!

«Так, такси я не заказал — час пик, а коммерческое полгода ждать. Пойду прогуляюсь до метро», — решаю я и слышу в спину:

— Штыба, а ты чего не здороваешься?

И тут моя редкая фамилия, внешний вид, голос и наглость персонажа — всё сошлось в одно. Передо мной стоял старый друган моего бати. Не этого…, а того, прошлого. Вот те на!

Впрочем, он назвал меня Штыбой, а значит, знает ещё и меня нынешнего.

— Чё таращишься? Я с твоей бабкой семь лет в леспромхозе отишачил. И батю, и мамку твоих знал. Не помнишь?

— Просто давно не виделись, Арсений Евгеньевич, — промямлил я.

— О! Отморозился. Даже отчество припомнил. А я вот тут, в столице, уже третий год кантуюсь. Но в родные пенаты вернуться планирую.

«Пенаты»… Точно. Сеня любил читать. На этой почве с моим прошлым батей они и сошёлся — книгами друг с другом обменивались. Ну и бухали вместе, как водится.

Дальше память уже плывёт. После армии мы с ним вроде виделись, но не позже нулевых. А потом, может, и спился он в деревне.

Я когда-то пытался искать свою семью, но дело это оказалось трудным. По отцу всё глухо: у него была только сводная сестра, с которой он при жизни и не общался вовсе. Мама его, моя бабка, давно померла… Короче, родни по отцовской линии я так и не нашёл.

По матери зацепки были — но тоже мимо. Правда однажды я встретился с её родным братом. Но выяснилось, что никакой сестры у него нет! Значит, не родился я в этом мире…

Так я тогда думал. А теперь вот увидел Сеню-алкаша и засомневался. Может, всё-таки поискать ещё? Возможности-то сейчас уже другие, не такие, как пять лет назад…

Хотя зачем?

Пока я тормозил, Сеня, оказывается, что-то лил мне в уши.

— Так что… трояк займи до получки, а? Скажи, куда потом занести…

Трояк? Да чего нет? Я и подарить такую мелочь могу.

Достаю из кармана червонец. Ну, нет мельче.

— Десятка вот есть, последняя, — опять не вру я, так как в кармане осталось немного меди и четвертаки.

— Так это ещё лучше! — оживился Сеня. — Верну, ты ж знаешь! Мы, земляки, друг друга не обманываем!

Дядя уже тянется за бумажкой, а я вдруг понимаю: он видел, где я работаю — повадится ещё бегать занимать. Не то чтобы мне жалко — невелики деньги. Но и спонсировать его борьбу с трезвостью желания нет.

— Когда отдашь? — придерживаю деньги. — Я вообще-то студент. И искать тебя где потом?

— Да я тут, в хозуправлении, работаю! Все меня знают! А отдать… — он поморщился. — С аванса не смогу, весь расписан. С получки отдам. В начале декабря — половину. Вторую — в конце декабря. Как раз к Новому году тебе деньги нужны будут. Ну или раньше, если калым какой нарисуется. Ты ж меня знаешь!

— Я тебя знаю, — киваю. — И ты мою бабулю знаешь. Если что — она тебе яйца отстрелит. Ну или бате скажу… он вообще говорить не любит. Короче: до конца года. И то — как земе.

— От души спасибо! — говорит Сеня, забирая десятку. — Вот реально выручил, а то я на подсосе.

Голос у него, правда, уже не такой радостный. Видать, вспомнил моих бабулю и батю и понял, что придётся отдавать. Ну и славненько — лишний раз ко мне не полезет.

Добрался до дома, позвонил в приёмную — и курьер оказался у подъезда раньше, чем сварились пельмешки.
Откуда они у меня, кстати? Не иначе, Алиска притащила. Сметаны, конечно, не нашлось — обошёлся уксусом да маслицем.

Власов позвонил уже в девятом часу.

— Толь, получил посылку, спасибо. Буду теперь готов к разговору… Тебе точно ничего не надо?

— М-м-м… Машина моя где-то едет из Красноярска по железке. Но я и сам попробую поискать… А тут без руля сложно. Есть, конечно, служебный транспорт…

— Стоп! — перебил он. — Всегда можешь обратиться ко мне через приёмную. Дежурные машины там есть постоянно. Ну и с твоей машиной помогу — вернее, с её поисками.

Поел, принял душ — и опять звонок. И снова Власов на проводе.

— В Челябинске она застряла, платформа твоя. Ничего, прицепят к пассажирскому поезду — послезавтра можешь забрать машину. Кстати…, а новую не хочешь? Или вообще иномарку? Эту продашь. Доплатить, конечно, придётся. Но если что — я и занять могу.

О как! Озаботился машиной, позвонил кому-то. Надеюсь, не министру путей сообщения. Прицепить платформу к пассажирскому поезду! Я даже не представляю, как такое возможно. Видимо, реально ему помог.

Значит, не надо жеманиться и дать возможность оказать ответную услугу. Деньги мне, конечно, не нужны. А вот насчёт машины… стоит подумать.

— А иномарка — это как? — спрашиваю. — Деньги у меня есть. К «восьмёрке» я, в принципе, привык, но так, для информации… Цена какая?

— Да уж не через кооператоров и не списанную какую-нибудь, — сразу уточняет Власов. — У нас в Совмине есть возможность. Не у всех, но для тебя — есть. А сколько стоит — это от машины зависит. Вдруг ты «Мерседес» захочешь? — хохотнул он. — Про разрешение на индивидуальный ввоз слышал? Никаких валютных и таможенных барьеров. Машина сразу оформляется на физлицо. Например, мы недавно для ГАИ полсотни «Ауди» приобрели.

— Хороший вариант, — одобрил я. — Это же ФРГ?

— Ну да. Мы восьмидесятую модель брали — порядка двадцати тысяч дойчмарок. Есть и подороже: сотую, например, нам предлагали за двадцать восемь… Стоп, так у тебя же есть друзья, с окнами этими… Ты им сам разрешение на экспорт пробивал. И как раз в ФРГ.

— Скоро ещё и в Норвегию попрошу, — торопливо вставил я.

— Короче, неважно. С деньгами у тебя, я так понимаю, всё нормально. Сумма, конечно, приличная, но в рублях это уже выглядит не так страшно. У вас же профиль из алюминия здесь за рубли покупается… Думаю, на призовые потянешь. Тем более если свою «восьмёрку» продашь.
Он сделал паузу:
— Что, дать команду? Автомат, кстати купить, рекомендую…

Что именно он там обо мне прикидывал, я понял с трудом. Видимо, решил, что валюту я могу взять через друзей — с валютного счёта. Ну, в общем, так оно и есть.

А призовые зачем приплёл? Не такие уж они и большие, даже за победу на чемпионате мира. Хотя для легализации доходов мой боксёрский статус, конечно, сильно выручает.

И вот для чего он меня на ночь глядя раздразнил? Полночи не спал — думал о «братстве колец», то бишь о будущей машине. Или всё-таки «Мерседес» запросить? А чё… вон у Харламова и Высоцкого в своё время такие были.

Хотя нет. Это уже слишком.

«А вообще — не хило у нас ГАИ живёт. Полсотни иномарок, когда в стране валюты нет!» — подумал я, засыпая.

Власов организовал буквально всё — даже продажу моей машины за несусветные двенадцать тысяч. Впрочем, машина, считай, новая, хоть и с пробегом. Да и цены вот-вот полезут вверх.

Я даже на рынок съездил — прицениться. Ставят и по восемнадцать, и по пятнадцать, но это за новые и с торгом. Так что цена нормальная.

Остановиться всё-таки решил на аудюхе. Но не на сотой.

Да, она — машина года. Да, по сравнению с продукцией АвтоВАЗа — космос. Но если уж не приходится экономить, то зачем брать просто хорошее, когда можно взять лучшее?

Запросил новую Audi V8 — и, кажется, по-настоящему удивил своего покровителя. Таких машин, да ещё с такой ценой, в СССР пока немного. Задумается ведь: откуда у меня лишняя сотка дойчмарок? Точно не призовые — в любительском боксе на такие деньги не набоксируешь. Это ж не хоккей.

А машина, я знаю, отличная. Ничем не хуже какого-нибудь «Мерседеса» S-класса.
И ведь смешно: я всё думал, куда рубли от окон деть, а тут оказалось — можно сразу валюту потратить в ФРГ и привезти именно то, что нужно.

Блин… для такой машины и гараж нужен не абы какой — охраняемый.

Хотя с этим как раз проблем нет: на работе кто её тронет в гараже ЦК? Да и рядом с домом гаражный кооператив имеется.

Глава 9

Мой элитный, почти уже родной дом на Новочерёмушкинской, 60 был не единственным цэковским в нашем микрорайоне. В будущем это место станут называть «Царским селом». Не официально, конечно. Зато сразу понятно, кто тут живёт… А может, и уже называют.

С выездом здесь, конечно, беда. Да и парковаться негде. Впрочем, надо отдать должное: условия у нас достойные. Метро почти под боком. Станция «Новые Черёмушки» хоть и не новая давно, но вполне сносная. До неё метров семьсот.

И ровно на таком же расстоянии — наш местный ГСК на Новочерёмушкинской, 56. А подкатить к дому на своей «Ауди» куда эффектнее, чем выйти из метро и топать пешком. Солиднее уж точно.

Сегодня суббота, и днём ко мне должна нагрянуть целая банда: Аркаша Славнов, Бейбут, Александра Курагина и Аня Малова.
Да, Анька решила работать со мной — и с ходу сняла приличный кусок головной боли, став посредником между управделами предсовмина и мной. Кооператив в Белгороде они организовали буквально только что — Аня, Александра и Аркаша. Короче, всё те же лица, но уже без Полоскина. Жду их сегодня с докладом.

Красноярский — вернее, хакасский — кооператив тоже работает. Но выхлоп после повышения отгрузочных цен и ужесточения налогов будет — да и уже есть — заметно меньше. Впрочем, до конца года дёргаться смысла нет.

Иду и размышляю о… ситуации в Чехословакии. Сейчас на работе надо бывать плотно — грузят и грузят не по-детски. А тут ещё моя законная отмаза заканчивается — двухмесячный Верховный Совет. Осталось одно последнее заседание.

А у братьев наших по соцлагерю — беда. Народные волнения начались ещё неделю назад: в Праге народная милиция разогнала мирную студенческую демонстрацию в честь Международного дня студентов.
Развал соцлагеря идёт полным ходом: венгры тихонько ушли, немцы тоже — свою стену уже вот-вот начнут дырявить. А тут уже и чехи…

Я вообще зарёкся об этом думать — толку ноль, нервы одни. Но не вышло. Фалин лично, в обход моего завсектором Григория Шумина, дал мне персональное задание. Типа лёгкое — специально для меня.

Дело в том, что накануне у нас с ним был тяжёлый разговор — по поводу его секретарши, которая запулила не туда письмо о моей служебной командировке в Болгарию. Мол, кому-то отдала, а та, другая, отправила не тому человеку в посольство. Вот меня там и не ждали.

Валентин Михайлович устроил тогда Лиде показательную взбучку прямо при мне: виновные, дескать, наказаны. Я только про себя поржал над этим цирком.

А в качестве компенсации он предложил мне отличиться на якобы лёгкой работе. При этом пообещал лично отметить премией и почётной грамотой ЦК.
— Толя! Это в твои-то молодые годы! А и надо-то всего ничего: проработать варианты развития событий… А то вишь, как у товарищей неспокойно…

Неспокойно — это мягко сказано. После разгона в последующие дни в Праге пошли многотысячные митинги, впервые транслировавшиеся по телевидению в прямом эфире.

Никакой «лёгкой работы» в этом мутном деле я не видел. Зато было интересно — соврёт он насчёт премии и грамоты или нет. Премия мне, понятно, без надобности, а вот грамота — аргумент весомый. Такая бумажка в личном деле многое может решать.

В итоге написал, как помнил. Мол, дальше будет жёстко: Милош Якеш, первый в КПЧ, подаст в отставку, пойдут митинги, забастовки… почти наверняка вычеркнут из конституции пункт о руководящей роли партии. Большой крови, правда, я там не помнил — во всяком случае, сразу.

Моя подчинённая Оксана включилась в работу по-серьёзному. Например, о Кареле Урбанеке, которого после отставки Якеша поставили первым секретарём ЦК КПЧ, я бы сам и не узнал. Откуда мне знать, кого там чехословацкие коммунисты выберут? А вот — угадали. Вернее, Оксана просчитала.

И действительно: Якешу вчера дали пинка под зад. И поделом. Пока в Праге разгоняли студентов, он отдыхал на курорте. Вернулся не сразу, время упустил. Потом, конечно, засуетился, попытался что-то делать, но самоуверенность сыграла против него.

Позавчера он ещё провёл встречу с несколькими шахтёрами. Те, вроде бы, высказались против волнений, и Милош, решив, что поддержка у него есть, созвал ЦК КПЧ — хотел покарать критиков и показать силу. Ну и… случилось то, что случилось.

После этого неизвестного мне дедка — Карела Урбанека — я точно знал, что к власти придёт Вацлав Гавел. А вот Оксана спорила — мол, будет какой-то Дубчек.
Не знаю такого. Хотя фамилия вроде знакомая… может, с футболистом каким путаю.

В понедельник я прям хочу увидеть лицо Фалина после того, как мы с Оксаной угадали все ключевые события в Чехословакии.

Кстати, забавный факт: когда в 1968 году вводили войска в ЧССР, мой нынешний начальник уже возглавлял Второй европейский отдел МИД СССР и лично общался с тем самым Дубчеком. Так что нет — точно не футболист.

Иду к гаражному кооперативу. Надеюсь, бокс для своей машинки получится снять. Уже немного замёрз — холодновато в столице.
Ворота есть, охранник сидит — уже плюс. Свет, вода, туалет общий для автолюбителей… Ещё бы пивную поставили.

Оглядываю длинные ряды кирпичных боксов. Почти все приоткрыты — утро, суббота, самое время свалить от жены в гараж и наконец расслабиться от работы и семьи.

Домика правления не видно, но председатель, как выяснилось, есть. И, на моё счастье, он тут — в кооперативе, в своём гаражике, лежит под машиной. Так что здороваюсь сначала с ногами.

— Ключ подай, семнадцать на девятнадцать, — отвечают ноги на моё «здрасти». — И восьмигранник на двадцать четыре.

В гараже тепло. Зайдя, я прикрываю дверь и начинаю озираться в поисках инструмента. А вот они — рядом с машиной. Подаю, довольный собой, будто справился с заданием со звёздочкой. Ну, не мастер я по ремонту автомобилей.

— Бл@ть… тваю ж мать… — доносится из-под машины. Через секунду появляется голова председателя, вся в мазуте. — Ты чего хотел-то?

— Ищу в аренду боксик. Деньги есть. Сам — спокойный, без проблем, — торопливо объясняю я, не принимая маты на свой счёт. Видно же, что не мне и вообще не кому-то конкретному они адресованы — просто для связки слов.

— Та-а-ак…

Ноги окончательно вылезают из-под машины, и я сразу понимаю, что нормальной ямы в гараже нет. А значит, и в моём будущем боксе её, скорее всего, тоже не будет. Максимум — что-то вроде погреба.

Впрочем, не беда. На улице я видел две эстакады, и под одной из них — парочку интеллигентов, которые почти даже не матерились. Столица всё же. Культура!

Да и я сам не из тех, кто любит проводить время под машиной с фонариком во рту. Если уж вдруг что — заплачу спецам. Тем более новая немецкая тачка априори ломаться не должна.

— Машина, говоришь? Молодой какой, а уже с машиной. Запорожец? — ухмыляется дядя и, вытерев руки о видавшую виды тряпку, протягивает пятерню.

Жму. Фигли морду морщить? Передавил — специально. Будет он мне тут проверки устраивать!

— Машина импортная. Ещё не купил, в процессе.

— Ох, впарят тебе какой-нибудь хлам…, но дело твоё. Есть тут один бокс под сдачу. Цену могу узнать. А что за машина-то?

Мнусь. А чего скрывать — всё равно ведь увидят. Тем более мужик улыбается, руку подал. Теперь вот маслом вонять буду — зато уважение.

— Немецкая. «Ауди». Новая.

— Пиз…шь! — дядька выражается ёмко, хоть и без цензуры, и смотрит уже не добродушно, а настороженно.

По комплекции мы с ним примерно одинаковые, но руки у него такие… не для скуки. Лет сорок-пятьдесят. Сразу видно — мужик суровый.

— Я ведь спортсмен, боксёр. Призовые есть, чё б не взять… — действительно пиз@ю я. — Вон, магазин на Сиреневой работает.

Кстати, реально припомнил «Берёзку» возле своего института. Сам я туда пока ни разу не заходил — всё некогда. Говорят, сейчас там уже не так жирно, как раньше, товара поменьше, но кое-что всё же есть. Я в другой был недавно, на Большой Дорогомиловской. Но, конечно, новья авторынка ФРГ ни в какой «Берёзке» не купишь.

— Ну-ну… Дорогая, поди? А если вскроют гараж? «Берегись автомобиля» смотрел?

— Тут гараж не поднять — кирпич же. Да и охрана у вас есть.

— Сторож только. И бухают они, — хмыкает дядя. — Я бы не советовал дорогую машину тут ставить. Кооператив у нас, конечно, хороший, но под аренду сейчас только один гараж — и тот в дальнем конце. А там не тупик, и забор сетка. Всё собираемся глухой поставить, да руки не доходят.

Тут я задумался. А ведь в самом деле…

— Бл@… — слово вылетело само собой, и председатель, признав во мне собрата-матерщинника, вдруг предложил дельное:
— Милиция есть на Новочерёмушкинской, шестьдесят пять. У них забор каменный. Поговори, чтоб ставить. Я и человечка там знаю — возьмёт недорого…

А ведь и правда — ходил я мимо. Даже табличку читал. На территорию не заходил, но места там, вроде, хватает.

Стоп. Это кому звонить? Сразу Бакатину или всё-таки через Власова?

— Чё, не любишь милицию? — по-своему понял мою заминку дядя. — Ну, гайцы тебя точно не пустят. Там у них, на Обручева, всегда стоянка заставлена…

— Да мне зачем их любить? Спасибо за совет! А человека не надо — сам решу! — радуюсь я и сваливаю, оставив председателя в лёгком недоумении и таком же лёгком недовольстве.

Он, поди, уже прикинул, как часть моих денег через его «человечка» будет утекать к нему в карман. Советские люди, когда надо, свою выгоду умели и понимать, и получать.

Ускоряю шаг — скоро уже гости дома будут. Милицию нахожу быстро: типовая пятиэтажка за глухим бетонным забором, выкрашенная белой краской. Ворота серьёзные — откатные, с КПП.

Заваливаюсь, как к себе домой, в небольшое строение рядом с воротами. Там вертушка, перекрывающая узкий проход, и за стеклом — худенький, даже тощенький, ушастый лейтенант. Недоедает, поди, чебурашка.

— Вызывали? Или заявление писать? — деловито интересуется паренёк.

— Заяву, — вру я и протягиваю паспорт. Сразу козырять ксивами смысла нет. Не перед кем пока.

На территорию Черёмушкинского РОВД захожу уже по-хозяйски и сразу замечаю место под машину. Прямо под окнами дежурки — пятачок, сейчас занятый чёрной «Волгой».

Ничего, будем стоять вдвоём. А если что — хозяин и переедет. Место мне понравилось.

Около входа дымит парочка сержантов. Бабу какую-то обсуждают: мол, станок у неё — во!
Стоп… или баба эта реально работает на заводе, у станка?

Гоню мимолётный интерес и, сделав грустное лицо, иду договариваться.

Прохожу внутрь РОВД — меня никто и не думает останавливать. Оглядываюсь. В просторном помещении тесно: гомон, крики, суета перед дежурными за стеклом. Оказывается, у милиции свежий улов — с десяток цыганок. Откуда привезли — неизвестно. Причём одни бабы, ни одного ромалы не вижу. Да те и не любят особо светиться, как я знаю.

Скорее всего торговки — вон, сумки при них.

— Куда лезешь? — отдёргиваю руку молодой, хоть и не шибко красивой цыганки с кривоватым носом. Та радостно улыбается, демонстрируя с пяток золотых зубов, и пытается меня обнять.

Зубы-то где растеряла? Лет тридцать ей всего, не больше. В карман куртки лезла, зараза? А там и нет ничего — всё ценное за пазухой.

— Молодой, красивый, да я ж обнять тебя хотела! Всё знаю! Всю правду вижу… будущее твоё открыто!

— Руки убрала! — рявкаю я и зачем-то добавляю: — Я женат!

Ещё раз беспомощно оглядываюсь: местная милиция, очумев от цыганок, на меня даже не смотрит и спасать явно не собирается. Зато ещё парочка жабообразных бабищ надёжно прикрыла меня телами со всех сторон.

И предъявить-то им нечего — просто стоят рядом. Морды противные; у одной ещё и здоровенная волосатая родинка на подбородке.

Схемка у них, уверен, отработана: запудрить мозги, глаза куда надо, руки — куда не надо. Но чтоб так нагло… и где? В РОВД!

Поневоле задумаешься — так ли уж безопасно будет моей новенькой машинке на этом «пятачке под окнами». Да какого чёрта я вообще сюда попёрся? Понятно же, что в выходной начальника не застанешь. Да и не нужен он мне, по правде сказать. Решу вопрос через админресурс. Не впервой.

Хотя вполне может статься, что чёрная «Волга» — как раз его.

Схожу-ка я ещё в ГАИ на Обручева, 25. Посмотрю и этот вариант.

Прорываюсь через заслон, прикрывая руками карманы и всё ценное за пазухой.

Глава 10

— Ой, толкнул, толкнул! Беременную толкнул! — завопила золотозубая, работая на публику и активно привлекая внимание милиции.

— А чё, не видела, что толкнут? Всё вижу же! — буркнул я с наигранным удивлением и, поймав напоследок одобрительный взгляд дежурного, почти выбежал из отделения.

Так, на Обручева я вообще успею? Гости ведь могут и раньше нагрянуть.

Иду, расспрашивая у прохожих дорогу, и довольно быстро понимаю: делать там нечего. Черёмушкинское РОВД — вот оно, за углом, метрах в двухстах-трёхстах от моего дома. А ГАИ на Обручева — это ж… да чёрт-те где! Почти у метро Калужская. А значит, километра два, а то и три от моего дома.

Летом — ещё куда ни шло. А зимой? Да даже сейчас в Москве дубарь — минус десять. И хоть снега нет, ветер такой, что уши вот-вот отвалятся.

Нет у тебя выбора, Штыба. Никакого. Придётся машину парковать в РОВД.

Осталась одна забота — какой бы заборчик вокруг поставить, чтобы золотозубые преступники дворники с машины не сняли.
И вообще, кто сказал, что эти цыганки — преступницы? Может, они там вовсе потерпевшие.

В наш подъезд, где сидит вахтёрша, слово «консьерж» пока не добралось. Но и охранницей эту молодящуюся бабулю лет за шестьдесят никак не назовёшь. Аккуратная причёска, брошка на кофточке, серёжки с фианитом, а на шее — очки на золотой цепочке, как это сейчас принято у пожилых. Не грымза, а вполне себе благообразная дама.

И сейчас она воспитывает Бейбута.

Тот, несмотря на то что я звал всех к трём, приперся к одиннадцати. Реши я прогуляться до ГАИ — пришлось бы ему греть жопу на бетонных ступеньках перед моей квартирой. Хотя нет — его бы даже до ступенек не допустили.

Подкрадываюсь, как разведчик, и слышу от бабули твёрдое:

— Нет. Не пропущу.

— Салют казахам! — хлопаю по плечу Бейбута и успеваю уклониться от его резкого телодвижения — ударить, что ли, хотел?

Вид у него тот ещё: растрёпанный, взъерошенный, куртка явно не для минус десяти, да ещё и порвана. На скуле — свежая ссадина.
Недруги? Ну, это как раз неудивительно. Подозреваю, им сейчас хуже, чем ему.

— Толян, а меня тут не пускают! — жмёт мою руку Бейбут и некультурно тычет указательным пальцем другой в нашу культурную бабушку.

— Этому ключ я выдаю, — сообщаю я недовольной преграде на пути домой. — Может заходить один или с кем хочет.

Та меня уже знает — видела и со Светкой, и с Оксаной. А раз знает, кто такие Светка с Оксаной, вопросов у неё не возникло — взяла под козырёк.

То-то же. А то ишь ты — подумаешь, потрёпан немного пацан. Фигня. Дело молодое.

Идём к одному из двух лифтов. Да, в моём доме их два — редкость даже для Москвы. Дом вообще хороший, строился для людей важных и заслуженных.

У Бейбута в руках какая-то самошитая сумка с вещами. Жить приехал, что ли?

— Заходи. Чего так рано и с кем опять зацепился? — добродушно ворчу я и гостеприимно пропускаю друга вперёд.

Тот по привычке сразу делает крюк на кухню, но, поймав мой взгляд и вспомнив мои прежние дебильные заскоки, разворачивается и идёт в ванную — мыть руки. Был уже у меня — порядок знает. Пока руки не помоет, кормить не будут.

— Да с цыганами зацепился на барахолке, — рассказывает Бейбут. — Пояс срезали, пришлось драться. Так ведь и не отнял!..

— Одна, с золотыми зубами, молодая, по башке меня пакетом каким-то отоварила. Ничего, я им тоже нормально так прописал. А чё? Насрать, что бабы! Я что, по-твоему, должен им морду подставлять и карманы выворачивать? — психует он, неправильно истолковав мой взгляд.

— Такая, с кривым носом, эта молодая? — уточняю я. — А ещё две — как штангистки, в шалях… и у одной родинка на подбородке, волосатая?

— Да! Откуда знаешь?! — аж подпрыгнул Бейбут, забыв откусить бутерброд, который уже успел сам себе соорудить.

У моего друга свои понятия о правильных бутерах: тонкий кусок хлеба, шмат варёной колбасы, сверху пошехонский сыр, потом буженина, следом помидорка — и все слои щедро перемазаны майонезом из стеклянной баночки.

Откуда такое богатство? Так я ж в ЦК работаю. То есть всё это — из моего холодильника.

В ЦК благ много, и моя подчинённая Оксана уже всё показала, рассказала и провела по всем нужным кабинетам, представив кому следует. Так что теперь я официально при благáх, а именно: столовые и буфеты — те самые «заказы», где есть дефицит и просто нормальные продукты; кассы — авиа и железнодорожные билеты; культурные и спортивные мероприятия — по списку и по желанию, включая возможность достать билеты на какой-нибудь концерт заезжей заграничной знаменитости, если очень надо.

Фактически тут маленький город внутри города. Есть, например, столовая лечебного питания — и я к ней уже прикреплён. Как и к поликлинике 4-го Главного управления Минздрава.

Это я ещё отдыхать не ездил. А санатории и пансионаты имеются. Просто работаю пока мало и, понятно, ещё не устал. Но возможность есть. И чем выше пост — тем этих возможностей больше. Кастовость тут почище, чем в Индии.

Это всё — помимо зарплаты. У меня за октябрь вышло семьсот шестьдесят — без премий и прочих доплат. У Гриши — тысяча двести. Оксанка поделилась данными по секрету.

Короче, возможность пожрать — и пожрать хорошо — у Бейбута имеется. А ведь ещё и подарки из Румынии у меня есть… Но это уже на десерт.

— Чё «откуда»? — скалюсь я над потерпевшим вором. — Забыл, где я работаю?

— Откуда-а-а?!

— Да видел я их в милиции. На тебя заяву пишут! — поясняю. — А барахолка эта где?

— Вот суки! — взрывается он. — Да рядом с метро! Они там постоянно толкутся — гадают, воруют… Наверное, напишут, что я сумку у них отнял! А я… раз пояс с деньгами уже не вернуть… Жить-то мне на что? Так хоть сиги продам… Нам с Иркой в домик ещё дрова покупать…

— Стоп, — перебиваю я. — Ты про ту сумку в коридоре, с которой приперся? Ты что, у них сумку с сигаретами отнял?

— Ну я ж говорю — компенсация. Продам — будут деньги. Подержи у себя пока, а?

— Вот ты идиот… Зачем тебе сигареты?

Иду лично проверять цыганскую сумку. Мало ли что там ещё. Наркота, например.

Нет, только «Прима» — самый ходовой товар. Ещё есть «Опал» в мягкой пачке и по блоку — уже початому — «ЛМ» и «Мальборо».

Богато. Я сейчас про последние — они почти по одной цене идут. А вот «Опал» считается ширпотребом. Лучше бы хоть трусы да носки какие были.

— Да не будут они заяву писать, — успокаиваю я. — Торговали-то незаконно. Но глаз у них много, а ты — приметный…

— Заипутся они меня искать! — отмахивается Бейбут. — Я в Выхино живу, там этих нету. Ни одного не видел!

— Ну да… — хмыкаю. — Кого им там «обувать»? Пролетариев? Так у них и денег-то нет. Ты же говорил, домик у тебя на Косинской какой-то…

— На Большой Косинской! — поправляет он. — Так что с сигами делать?

От волнения Бейбут даже делает неправильный бутер: вместо буженины кладёт солёный огурец. Или это он экспериментирует? Варёную колбасу, впрочем, из состава не убрал — как и сыр с майонезом.

— Так. Сиги — отставить. Выкини их нахрен. Теперь слушай, зачем позвал. Хватит лоботрясничать! Обещал помочь с бизнесом. Забыл? Хорош кореш…

— Не гони. Чё надо — говори. Но напоминаю: я только морды бить умею. Розетки тебе, кстати, все подправил. Ещё в прошлый раз.

— Директором кооператива будешь! На кой-тебе сигаретами торговать? Ты знаешь, какая у директора кооператива зарплата?

— Рублей триста? — почти прошептал Бейбут, уже представляя себе такую кучу бабла.

— Ха! Триста… — фыркаю я. — Это если ты сторожем устроишься в кооператив по пошиву хэбэшных халатов! А здесь — серьёзное дело.

— А чего ты сам не директор? — насторожился друг.

— Мне нужен человек надёжный. Сам я директором быть не могу — у меня должность в ЦК. Формально, конечно, могу, но вопросы возникнут быстро. Вот поэтому и ставлю тебя директором.

— Славнова дай в помощь, — оживился Бейбут. — А то разведут меня ухари. Щас знаешь как кидают?

— Дам. Ждём их скоро, приедут. У него, конечно, своих дел выше крыши, но куда он с подводной лодки денется?

— Ясень пень. Если что — у нас с тобой разговор короткий.

— Будет косячить, шельмовать — бей в печень. Только не по морде.

— Чтобы заяву не написал?

— Кто? Славнов? Нет. Просто лицо его кормит. Умную морду еврейской наружности портить нельзя. Кому он побитый интересен будет?

— Ну-ну… — усмехнулся Бейбут. — Давно его не видел. В часть ко мне раза два всего приезжал, и то… важный стал. Но раз я директор…

— Ты, ты. Тебе доверяю как самому себе. Тем более задумок — вагон. Начнём с клуба.

— С клуба? Танцевального, что ли? — морщит лоб Бейбут.

— Типа того. Что-то вроде ресторана и бара, только круче. Идея пока в голове. С меня — поддержка и организация поставок, с вас — практическая работа. Но это только начало.

— Вообще у меня подруга в Норвегии, — продолжаю я. — Сейчас пытается продвинуть алюминиевые окна, так что будет валютный поток. А оттуда уже можно тянуть бытовую химию — там выхлоп хороший, компьютеры, разную технику… Это всё, конечно, в девяностом, будет, но он ведь уже не за горами. Открывать будем совместное предприятие. Ты — директор. Опять же.

— А потяну? — задумался Бейбут. — Или я тебе нужен как зиц-председатель Фунт, чтобы отсидеть? Я не против, если что…

— Неужели «Золотого телёнка» читал? — ошеломленно спросил я вместо того, чтобы с возмущением отвергнуть поклёп.

Гляжу на него, как на шимпанзе в цилиндре и фраке, которого внезапно обнаружил в своём сортире, сидящим на унитазе с газетой «Правда» в руках.
Бейбут, конечно, не тупой. Знает меньше меня — да. Но соображает иногда быстрее. Я ещё думаю, как конфликт словами разрулить, а он уже пару раз всёк — и вопрос закрыт.

— Ирка моя на работе была, а мне скучно. Библиотека у неё дома большая, вот и почитал, — поясняет Бейбут, явно довольный произведённым эффектом.

— Ну, насчёт «сидеть» — надеюсь, не дойдёт, — говорю я. — Всё-таки мои связи что-то значат, да и ничего незаконного делать мы не будем. СП — это наш кооператив. Может, по питанию — твой будущий, может, тот, что в Белгороде Славнов с компанией организовали. С норвежской стороны фирма точно будет, банк есть… Короче, будем помогать стране, насыщая рынок товаром. Ну и сами зарабатывать, разумеется.

— Это ж квартирку кооперативную можно будет купить… И машину, — мечтательно тянет Бейбут.

— Найдёшь, куда зарплату потратить, — усмехаюсь я и лезу в заначку.

В книгах в зале у меня небольшой денежный резерв. Почему в книгах? А чтобы воры не нашли! Шучу, конечно. Просто так удобнее: и под рукой, и не на глазах.

— Вот пока пятьсот рублей на месяц. Извини, четвертаками — других нет. И ещё две тысячи на деловые расходы. Их на ерунду не трать — на дело даю.

— Ох… итить, — выдохнул Бейбут. — Так ты серьёзно, Толяныч?

— Нет, сейчас с тобой к метро пойдём — цыган грабить. А потом беременных бить.

— Да, та молодая, с горбатым носом, орала, что беременная! — вспыхнул он. — Но я её не бил. Толстомордым только досталось!

Женщин — даже агрессивных цыганок — моему корешу бить неудобно. Вижу, покраснел. Правильно отец его воспитал.

А что женить хотел… Да можно подумать, его тут, в Москве, не окрутят. Не Ирка-прокурорша, с которой он живёт в Выхино, так другая найдётся.

Но сначала надо избавиться от ворованного — вернее, награбленного у спекуляток. Без всякой жалости выкидываю в шахту мусоропровода и дешёвый «Опал», и дорогие «Мальборо». Подумав секунду, туда же летит и замызганная тряпичная сумка.

Возвращаюсь домой довольный, хоть и выкинул, вообще-то, приличные деньги. Да и хрен с ними. После покупки аудюхи я окончательно понял, насколько богат по советским меркам.

Бейбут всё ещё в зале — доедает последний бутер. И самое интересное — листает книги.
Ищет заначки? Ха, оказалось — читает!

— «Человек, который дружил с электричеством»… — поднимает на меня глаза Бейбут, потрясая книгой. — Это как? Про электрика, что ли?

Откуда у меня в новой квартире книги? Да люблю я пройтись по толкучкам и комиссионкам. Самиздата ещё нет — вот и читаю старое, которое для меня одновременно новое. Купил уже книг тридцать, не меньше. В основном те, что когда-то читал и которые тогда зашли.

Вот и эта попалась — с прикольным названием. Отдал за неё целых пять рублей. Сам, правда, этот сборник американской фантастики ещё не читал. Но иногда одно название — уже повод купить.

Глава 11

Рассказ «Человек, который дружил с электричеством» в одноимённом сборнике — за авторством, как выяснилось, Генри Слизара. Я о таком не знал. Но замылить книгу и не дать другу — бывшему электрику (или они, как чекисты, бывшими не бывают?) — даже мысли не возникает.

И не потому, что обидится. Психика у Бейбута — дай бог каждому. Просто хочется поощрить внезапно проснувшийся у него интерес к чтению.

— Сам пока не читал. Бери. Почитаешь — скажешь, годно или нет.

— Годно. Я уже начал… — задумчиво тянет кореш. — А ты куда ходил?

— Сиги твои скинул, — честно вру я.

— Не понял?

— Да у нас тут барыга один на этаже живёт. Взял по оптовой… Вот ещё три сотни тебе.

Делаю максимально честную морду.

Бейбут посопел. То ли поверил, то ли в уме прикинул, сколько там пачек было и на какую сумму я его только что «облагодетельствовал».

— А сумка?

— С ней отдал. Понравилась она ему, — вздыхаю я. — Идём, надо готовить угощение. Гости скоро будут. Конины не нашёл, так что бешбармак твой сегодня будет из говядины с бараниной.

На самом деле конину я нашёл. И даже очень приличную. Просто покупать не стал. У меня конина почему-то стойко ассоциируется с собачатиной. А есть лошадку… или, не дай бог, собачку — я не готов.

Хотя, если подумать, собачье мясо у нас и сотруднику ЦК не купить. Тьфу! Аппетит себе сейчас испорчу.

— А главное в бешбармаке, знаешь что? Подливка из лука, томлённая в жире. Так батя меня учил, — важно делится секретами казахской кухни мой друг.

— А что, картошки не будет? — удивляюсь я. — Вроде ел с картошкой…

— Нет! Мясо, лапша и лук! Всё!

Ага. Ещё укроп, петрушка, перец и прочие стратегические добавки. Но пусть важничает, собака сутулая.

— Толян! Хорош по спине лупить! Видишь, я с ножом! — возмущается Бейбут, не оборачиваясь.

— Спину не горбать, не верблюд. Стой ровно, спортсмен ты или нет?

— Нет, не спортсмен… бросил я, Толяныч. Под дембель и бросил. И как ни просили на чемпионате дивизии выступить — не согласился. Да ну его — морды бить… Мужчина и без этого может быть интересен.

Опять чужие мысли в его голосе. Думаю, Иркины.

Звонок.

— Жалеп! Не успел маленько… — злится друг.

Вот всего месяц на родине побыл — а уже вспомнил казахский матерный.

— Аркаш, привет! Проходи!

В дверях стоит модный дядя в серебристых очёчках. Такие и Киркорову надеть не стыдно было бы. Или любительнице очков Собчак. Про неё, конечно, пока ничего не слышно, а вот Киркоров уже начинает раскручиваться — мелькает на экране.

— А где тапочки? — недоумённо озирается по сторонам Аркадий.

Он тоже приехал с вещами. Только не с сумкой, отжатой у представительниц кочевого народа, а, как и положено интеллигенту, со стильным дипломатом.

— Ты на кухню иди, там спроси.

Бейбут ему тапочки быстро найдёт. Белые. Мой казахский друг такого чистоплюйства не одобряет.

Повезло очкастому — повар занят. А то бы прошёл краткий курс «Как быть проще». Но гонор свой Аркадий по пути на кухню всё же подрастерял и сразу заговорил о делах.

— В общем, как и хотел — на троих кооператив. У всех по трети, из них — половина твоя. Всего расходы на всех, с дорожными, — две тысячи триста шесть рублей, у меня всё записано. Ну… кроме взятки.

— Что там, в исполкомах, и взятки берут? — удивляюсь я, мысленно отмечая, что вроде и не так дорого вышло открыть кооператив.

— Это для ускорения. Так-то можно и не тратиться было, но проживание в гостинице вышло бы дороже, — пояснил Славнов.

Опять звонок. На этот раз — Курагина.

— Ой, Бейбутик, иди поцелую, поварёнок ты мой…

Сашка прижалась к Бейбуту своей роскошной грудью, и тот беспомощно затих.

Сашку он уважал. И она как раз, в отличие от Аркаши, частенько заезжала к нему в часть, смущая солдат советской армии бюстом третьего размера и короткой юбкой. Вернее, солдат внутренних войск — мой друг же ВВ-шник.

— Слушай, а возьми ты Бейбута вместо меня в Белгородский? — вдруг предлагает Александра. — Ну, не нужны мне деньги. Я на видиках и прочем столько заработала, что уже и хватит. Я замуж хочу! И человек хороший есть. Ребёночка рожу… А, Толя?

— Смотреть надо твоего человека. Я тебя абы кому не отдам, — отмазываюсь я шуткой, размышляя над Сашкиным предложением.

В принципе… почему нет? Курагина, при всём своём шике и глянце, в бизнесе звезд с неба не хватает. Деловой хватки, как у Аньки, нет. Что Бейбут, что она — обоим доверяю.

Но неожиданно. И вообще странно, что красивая, сексуальная баба при деньгах раньше никого не нашла. Уж мне-то известно, что за ней табун мужиков всегда бегал…

— А я уже директор! И в кооперативе, и в совместном предприятии! — хвастается Бейбут, расправляя плечи. — Сказал бы тебе, сколько получать буду, да это коммерческая тайна!

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Но если Толян решит… Мне вообще всё равно, за что заодно сидеть, — снова пытается пошутить Казах.

Аркадий на шутку реагирует нервно. Сидеть он явно не собирается.

— С налогами там надо аккуратнее быть. И с закупками тоже. Цену на профиль дают хорошую и за месяц производство обещают наладить, — опять перешёл к делам Славнов.

— Так! Директор — жрать готовь. А ты, Сашка, иди стол в зале накрывай. Аркадий… будешь на подхвате у обоих! — командую я и сам иду открывать дверь. Звонить в дверь сейчас может только Малова. Ну или Аюкасова. Но это — тьфу-тьфу-тьфу…

— Ох, и дубак, — жалуется Анька с порога. — Я думала, здесь так холодно не бывает…

— Минус десять всего. Нормально. Отвыкла, что ли, от наших сибирских морозов? За тридцатник да ещё месяц подряд — вот это холодно.

— Действительно, чего я ною? Хорошо, что уже все собрались… Ох, какие сапоги! Са-а-аш! Где брала? Импорт? — из коридора кричит Малова, которая так и осталась Маловой, хоть и замуж вышла.

— Нет, кооперативные, — отвечает Сашка из зала. — Аркаша! Куда ставишь графин, видишь — там вилка на краю! Упадёт же, дурачок!

— Я слепой, — оправдывается очкарик Славнов, поправляя свои серебристые доказательства близорукости.

Эх… хорошо с друзьями.

Кстати, ещё Илюха скоро приедет. У него на золотодобыче дела идут неплохо, прилетит специально ко мне в гости. Причём без жены. И это, пожалуй, к лучшему — по Ленке я ещё не успел соскучиться. Её закидонов мне надолго хватит.

Хотя звонит она регулярно. Вот вчера, например, звонила — требовала благ разных. Список у телефона лежит. Надо будет Маловой отдать.

И как же здорово, что Анька с мужем решили остаться в столице. Причём, что характерно — муж сам устроился здесь, без моей помощи. Работу нашёл приличную, и даже диссертацией планирует заняться. Молодец, словом. Полностью одобряю и поддержу, если надо. Я наводил справки — врач он хороший, это все подтверждают.

— Готово! Сейчас принесу! — наконец сообщает из кухни повар.

Едим в тёплой, почти семейной обстановке. Хвалим бейбутовскую стряпню, хотя я вижу, Сашка что-то модничает и лениво ковыряется в своей тарелке.

Анька наклоняет голову и бросает на подругу короткий, но настойчивый взгляд.

— Да, да, уже… — бормочет та в ответ.

И я, кажется, понимаю, о чём речь.

— Что, подруга, залетела? — спрашиваю прямо.

— Ну вот ещё! — возмущается она, но как-то не слишком убедительно. — Я же говорю — замуж хочу!

— Так и взяла бы его с собой. Посмотрели бы, за кого тебя отдаём. А то вдруг проходимец какой.

— Он в Красноярске. Как я его позову?!

— Ты чего, беременна? — встревает Славнов, которому, знаю, Сашка всегда нравилась.

— А мы с Толяном беременных не бьём! Даже цыганок! — не к месту хвастается Бейбут.

Никого этим он, конечно, не впечатлил. Зато рассмешил.

Начались расспросы. Сашкиного ухажёра я, оказывается, видел — это бывший друг её бывшего мужа. И такое в жизни случается.

Обычный мужик лет тридцати пяти. Надёжный, как скала. Работает простым водилой. Ну, может, есть, конечно, какие-то скрытые достоинства — мне это неинтересно. Вот Маловой, уверен, всё расскажут в деталях.

Опять звонок. На этот раз — привезли мешок. Спортивный.

Да, у меня в спальне пустовато: кровать да шкаф. Вот и решил повесить туда боксёрскую грушу.

Анька уже все мои заботы, в том числе личного характера, взяла на себя. Нашла мастера, что крюк вбил. И саму грушу купила. И не абы какую — ГДРовскую.

Сейчас вешаем.

— Нормальная! Кожа хорошая, ременная. Видишь швы какие? А узел крепления? Сноса не будет! — пробует Бейбут грушу на прочность.

Видно, по боксу он скучает.

Сначала ударил осторожно — проверил, не сорвётся ли. Потом выдал двоечку. Потом пошёл работать сериями, по корпусу, по воздуху, с шагом, с разворотом.

Боксёр он неплохой. Уже КМС. Потренировать бы его плотно — и в мастера спорта выйдет легко. Техника есть, характер есть, дурь только иногда мешает.

У меня у самого руки зачесались опробовать спортинвентарь. Но надо гостей провожать.

Вместе со всеми уехал и Бейбут. Ира его до шести в прокуратуре работает, и в семь уже дома. А от меня до Выхино — минут пятьдесят на метро, как раз.

Планирует в дороге почитать сборник. В метро, говорит, все читают.

Что есть, то есть — мы пока самая читающая страна в мире!

Беру остатки блюда дня и поднимаюсь к Оксане.

— Ты зачем принёс? С ума сошёл? Ну заходи… У меня, правда, гости.

«Гости» оказались не теми, что я сначала подумал. В зале у Оксаны обнаружился наш коллега — Веня Потапов.

— Здравствуйте, Анатолий… — чинно приветствует он меня.

По отчеству называть себя я запретил. Как-то сразу чувствую себя старше лет на десять — неприятно.

— Оксана Петровна, может, я пойду уже? — неловко спрашивает Веня.

— А по журналу твоему и газете когда закончим? — возражает Оксана.

— Так! Садимся есть бешбармак! Национальное казахское блюдо, приготовленное настоящим казахом. Горячее — но если что, подогреем, — командую я. — А что за журнал и что за газета?

Спрашивать имею право. Мало того, что зам, так ещё и курирую эти общественные и молодёжные организации. Вернее, Веней руковожу.

— Так ты не читал, что ли, новый закон о печати? — удивляется Веня. — С лета по нему работа идёт. А в пятницу, двадцать четвёртого, у вас в Верховном Совете вообще скандал был.

— Я ж на работе всю пятницу… Чехи жгли. Не до заседаний было, — оправдываюсь я, хотя никто меня и не обвиняет.

— В понедельник опять вроде голосование будет, — деловито сообщает Потапов. — Пока в первом чтении.

Ничего себе новости! Требую подробностей.

Выясняется: ещё летом в Верховном Совете СССР создали рабочую группу — подготовить окончательный текст законопроекта о печати. Вошли народные депутаты, члены Комитета по законодательству: Фёдоров — руководитель группы, я его лично знаю, — Лубенченко, Себенцов, Шахназаров. Плюс комитет по гласности… Короче, народу набралось прилично.

Соревновались два проекта.

Первый — так называемый «официальный». Подготовленный при участии партийных структур и представленный депутатам за подписью главного редактора «Правды» Афанасьева. Свобода слова там вроде бы и была, но — в пределах дозволенного.

Второй — инициативный, авторский. Его как раз и готовила эта самая рабочая группа Верховного Совета. Там уже смелее: запрет цензуры, право граждан самим учреждать газеты и журналы. То есть не только государству и общественным организациям, а любому, у кого хватит смелости и денег.

Разница заметная.

Предложенный рабочей группой законопроект был вскоре одобрен в двух комитетах Верховного Совета СССР: по вопросам законодательства и по вопросам гласности. Казалось, ничего теперь не может помешать обсуждению проекта в первом чтении. Но тут вмешались цековские боги. Председателя группы Николая Фёдорова и нескольких его коллег вызвали к члену Политбюро ЦК КПСС Вадиму Медведеву. Разговаривали, по словам Вени, часа три. И Веня там присутствовал.

Требования сводились к двум пунктам: исключить обычных граждан из числа возможных учредителей СМИ — чтобы газеты и журналы могли создавать только государственные и общественные структуры. Второе — узаконить предварительную цензуру.

Двадцать четвёртого ноября, пока я занимался чехами и словаками, депутатам раздали для обсуждения в первом чтении уже новый текст законопроекта — «исправленный и дополненный». Но без подписей председателей комитетов.

Подлог заметили сразу — депутаты из той самой рабочей группы. Председательствовавший в тот день Лукьянов признал «неточность» и кивнул в сторону Комитета по законодательству. Тогда поднялся сам Фёдоров и официально заявил, что Комитет по законодательству к этому тексту вообще никакого отношения не имеет.

Парламент загудел. Обсуждение перенесли на следующий день.

И вот теперь — новое голосование. И я должен присутствовать. А у меня в Праге волнения. Какой, к чёрту, Верховный Совет?!

Но подчинённые убедили: важнее, чем этот закон о печати, сейчас в стране ничего нет. На работе, говорят, прикроем. Не развалится твоя Чехословакия за день.

Короче, планы на понедельник меняю кардинально. Надо будет завтра встретиться с Власовым — узнать, что он думает по этому закону. Может, к его дочке заехать? Он вроде говорил, что собирается к ней в гости. Заодно повожусь с малышкой.

Я про внучку его, Ладу. Забавная она — и мне, знаю, будет рада. Своих, что ли, пора заводить? Люблю я всё-таки детей.

Глава 12

— В общем так, Толя: помочь тебе Бакатин согласился, и сейчас при мне набрал Петра Степаныча — это начальник ГУВД Московского Горисполкома — и дал задание…

Я сижу у Марины и беседую с шефом по телефону. У неё, между прочим, тоже радиотрубка. Точь-в-точь как у меня дома.

Марина любезно ухаживает за мной: чай вот принесла, теперь телефон.

Почему не подниму задницу и не подойду к аппарату сам? Всё просто — на коленях у меня подушка, а на подушке голова внучки Власова — Ладочки…

Головка светлая, кудрявая. Остальные части тела тоже присутствуют и мирно сопят.

— Мультики смотрели, я волосики расчесывал, а она уснула, — поясняю маме.

Приехал я сюда с тортиком. Всё по уму — предварительно позвонил с утра, предупредил.

Меня встретили как родного. Даже радостнее. Потому что у мамы появилась незапланированная возможность сбегать в парикмахерскую, оставив на меня непоседу.

Марина сама позвонила отцу и дала мне трубку, чтобы переговорить насчёт моей просьбы.

Власов же выбраться к дочке не смог — нашлись важные дела. Но сказал, что сейчас к нему приедет Бакатин, и мой вопрос он решит.

Надеюсь… И, кстати, мысль мою Александр Владимирович одобрил: место под окном начальника Черёмушкинского РОВД — самое лучшее и охраняемое в районе.

Так-то идея не моя, а председателя гаражного кооператива. Но ведь далеко не всякому позволят парковаться во дворе районной милиции. Тут либо деньги иметь надо, либо связи. А лучше — и то и другое. У меня, по счастью, оба пункта в наличии.

Фамилию полковника — начальника РОВД, мне сообщили. В понедельник вечером надо будет зайти к нему. И вот странность — фамилия что-то всколыхнула в голове. Знакомая, хотя и не особо распространенная.

Возвращаю трубку Марине. Она садится рядом, поправляет Ладе прядку волос, и с улыбкой говорит:

— Тебе бы своих детей завести. Удивительно, как Лада к тебе тянется. Она с папой так доверительно не общалась… Мой совет — женись! Поверь, я знаю, что говорю. Я вот родила и ни разу не пожалела.

Киваю, конечно, в согласии, а про себя ухмыляюсь: она мне ещё рассказывать будет? Впрочем, я и сам в прошлой жизни частенько другим такое советовал.

— Непонятная у тебя траектория обучения, Толя: то физик, то физкультурник. А сейчас вот из тренеров — в международные связи. Я-то ладно — у меня то папа, то потом муж рады за меня были решать, как надо жить. Но папка хоть умный… — жалуется, попутно ругая всех подряд, включая меня, Марина.

Я молчу. Во-первых, потому что спорить с женщиной — последнее дело. Во-вторых, меня в этот момент кормят оладушками со сгущёнкой. Васька слушает да ест, как говорится.

Лада по-прежнему спит на коленках. Интересно, что она ночью делала, если к обеду уже вырубилась? План перевыполняла по шалостям?

Ругать бывшего мужа, а тем более отца, не хочу, хотя в большинстве её претензий согласен. Любят иные родители проживать жизнь за детей. Меня, к счастью, это миновало — мои мне жить не мешали. Делал что хотел, ошибки совершал тоже свои.

И к своим детям я не лез. Мнение высказать — пожалуйста. Совет — если нужен. Но жить за них — нет. Я свою дорогу сам топтал, пусть и они свою набивают шишками самостоятельно.

Даже диктаторское решение Власова о смене факультета я принял спокойно — потому что для меня это и правда лучший вариант. Хотя представляю, как у кого-то в физкультурном сейчас ж… подгорают.

Тренерские замашки у меня есть, не спорю. Многие это отмечают. Да и девочки-гимнастки там шли приятным бонусом к учёбе… Но — перерос. Теперь в жизни пригодятся другие навыки.

Наше отделение международных связей ещё пока что не совсем полноценный факультет. Четыре группы по специальности «Международные связи», ещё две — чисто иностранные. Контингент — в основном соцлагерь, который уже почти и не соц.

Сходил я всего на пару занятий. Марина бывает там чаще, так как Ладу устроили в ведомственный детский садик. Утром за ребёнком приезжает водитель, вечером привозит обратно.

Но не в выходные, как сегодня.

— Дядя Толя, а вот если ехать очень быстро, то столбы быстро мелькают, а почему? — ребёнок проснулся и тут же задал самый важный для неё сейчас вопрос.

— Это когда ты быстро ехала? — насторожилась мама.

— А с дедушкой!..

Вот и всё — коварный плен закончился. Свобода нас примет радостно у входа…

Хрен-то там.

— Толь, а можешь забрать сумку? В Доме Быта, это рядом. Отдала заклёпку поменять, — просит меня Марина.

И попробуй тут откажи. Тем более сейчас решается судьба моей ласточки — или стоять ей под жадными взглядами соседей во дворе, или прятаться в укромном, стратегически выгодном месте.

Короче, к Бейбуту я припозднился. Машины ещё нет, так что поехал на метро. А там от метро ещё прилично топать.

Домик нашёл быстро, и по дымку из трубы понял, что хозяева дома.

В доме напротив слышен скандал. Женский голос выясняет, куда делись остатки получки. Из-за забора ничего не видно, но пролетария, по-моему, бьют.

Куда-куда… думаю, жена и так знает. Просто вымещает злобу. Или проводит воспитательную работу.

— Кубышкины? Да она сама пьёт. Не каждый день, правда. У неё смены — два через два, — хмыкает на моё замечание Ирина. — Тут, Толя, половина улицы такая. Зато канализация центральная, водоснабжение, газ есть. Отопления только нет, приходится печь топить.

— А что, газовый котёл не поставишь? — тупанул я.

Вот же идиот. Ты ей ещё про тёплый пол расскажи.

Хотя…, а в чём, собственно, проблема? В космос летаем. Ракеты запускаем. Неужели тёплый пол осилить не можем?

— Окна бы тебе алюминиевые — теплее сразу станет, — советую я. — Обращайся в Бейбуту — он сейчас директор нового кооператива, выпускающего профиль… Поставит тебе окна по блату.

У Бейбута информации о продукции кооператива, которым он будет руководить, минимум. Да, Сашку он заменит, раз уж той замуж невтерпёж, но моему другу ещё учиться и учиться.

Хотя книгу «про электрика», вижу, читает. Только неаккуратно: углы гнёт, вместо того чтобы закладку положить. Да хоть линейку вставь — нет, надо обязательно страницу заломать! Деревня.

Впрочем, чему я удивляюсь? Не читал он раньше.

Учу салагу, как книги не портить — сам терпеть не могу заломанные страницы.

Бейбут проникается быстро — после лёгкого удара в бок. Книга-то моя, имею право. Тем более Ирка ушла на кухню за каким-то картофельным изыском. Блюдо это я называл «картофель по-французски», а она — «по-европейски».

Где рецепты берёт, не знаю. Может, вон в «Бурде» печатают, а может, в «Крестьянке». Периодики у Ирины много. Вот кто действительно читать любит.

— Так ты не врал? Нет, я уже пробила тебя. Парень ты видный и в теории можешь… Но как-то странно — вид у тебя некооператорский. Вот морду набить Гусляеву, или кому ты там, Бейбутик, хотел — это сумеешь.

— Да, Толяныч, пошли — надо тут с одним козлом потолковать. Конюхом в совхозе работает, а гонору, как у министра.

— А он нас вилами в живот не ткнёт? — смеюсь я.

— Вилами? — растерялся друг.

— Ну а что с ним не так? Расскажи подробнее.

— Толя, не вздумай! — всполошилась Ира. — Ему за семьдесят! Он, может, Ленина живого видел! Ну, подумаешь, забор наш снёс на своей колымаге…

— Пьяный был! А завтра тебя задавит! А забор я потом чинил! — возмущается Бейбут.

— Пьяный за рулём — преступник, — подтверждаю я.

— Ты это сотруднице прокуратуры говоришь? — насмешливо парирует Ирина. — Кстати…, а может, и мне в кооператоры податься? Бейбут вчера что-то про новый ресторан рассказывал, про Норвегию…

Пришлось рассказать про планы, которые у меня, если не как у Гитлера, то как у Наполеона — точно.

— А есть ведь один ресторан у меня на примете. Не в Выхино, конечно… Тут кто вообще в ресторан пойдёт? — стала рассуждать Ира, выслушав меня. — В долю возьмёшь — разузнаю, помогу. Там моя родственница директором работает. Дела сейчас плоховато идут: денег у людей нет, цены растут, продуктов мало…

Вот это я понимаю — деловой разговор. Ни тебе «а вдруг не получится?», ни «а это законно?» Сразу — «в долю возьмёшь?».

Хваткая девица. Из тех, что не ждут, пока жизнь наладится — они её сами налаживают.

И я присмотрелся к прокурорше повнимательнее.

Совместное заседание обеих палат Верховного Совета СССР началось с вопроса об экологии. Постановление приняли почти единогласно. Дело важное. И, что характерно, напрямую касается меня.

Вот уж не знал, что там будет пункт тринадцатый. Последний, кстати:

«Расширить международное сотрудничество на многосторонней и двусторонней основе… Обеспечить выполнение принятых СССР международных обязательств… Активизировать подготовку к проведению в 1992 году Всемирной конференции ООН по окружающей среде…»

Профессор, который распинался на трибуне, особо отметил важность арктических соглашений и вклад в это дело товарища Штыбы.

Товарищ Штыба скромно сидел в зале и старался сделать максимально фотогеничное лицо. Всё-таки ему, то есть мне, аплодировали. И под камеры! Может, даже потом покажут в «Парламентском часе». Надо бабуле сказать, чтобы телевизор включила — пусть посмотрит, до чего внук докатился.

Или вообще запись себе выпросить. Пора личный видеоархив заводить для потомков. Хоть на трибуну я не лезу, но в кадр иногда попадаю. Было же: «Штыба, не загораживай обзор», — от Горбачёва. Ха-ха…

После закона об экологии пришло время закона о печати, уже не такого мирного… Да что там говорить — откровенно скандального!

Пробегаю глазами текст, особо не вчитываясь. Но, вспомнив, как распинался Вениамин, возвращаюсь к началу и читаю уже внимательнее.

Совершенно другой смысл имеют шестой и сорок второй пункты. В шестом гражданам пока не дают права единолично создавать СМИ. А в сорок втором — власть и цензура учредителей фактически никак не ограничены.

Впрочем, это пока только проект. И проект этот принят. 376 — «за». 8 — «против». 13 — «воздержались».

Всё это зачитываю Оксане из свежего триста тридцать второго номера «Правды» на следующее утро по дороге на работу. Оксана — за рулём.

— …постановления Верховного Совета СССР «О проекте Закона СССР о печати и других средствах массовой информации». Короче, приняли мы его. Но есть нюансы…

— Да ладно, — отмахивается она. — Это Потапов тебя пытать будет, мне не особо интересно. А вот Чехословакия… Сегодня, если не забыл, вроде обычное заседание международного отдела у Фалина. Но чую — будут гости. И гости непростые. Мне сказали, могут и из Политбюро нагрянуть.

Она бросает на меня короткий взгляд.

— Ох, Толя, не завалили бы тебя. Мы, конечно, всё по уму сделали. Но твой Вацлав Гавел… Ты в курсе, что его только что из тюрьмы выпустили? Наш Константин Симонов специально летал в Прагу — просил за коллегу-писателя. И вот он вчера на митинге в Летне зажёг. Не Симонов — Гавел. А там, Толя, на минуточку, тысяч семьсот человек было. И в субботу, и в воскресенье…

— Мы в четверг по Гавелу записку дали, всё просчитали. К нам какие претензии? Поступила команда, были сроки — мы справились.

— А про забастовку вчера слышал? Миллионы человек с двух до четырёх часов по всей стране не работали!

— Стоп, Оксана. Мы задание сдали. Новых вводных не было. Да хоть весь день пусть бастуют — чего ты егозишь?

— Крайнего, Толя, будут искать…

— Заипутся, — зло ответил я. — Вчера ко мне на заседании Верховного САМ подошёл. И про Чехословакию мы говорили в том числе… Они ещё сами крайними останутся.

— Серьёзно? — не верит мне Оксана.

— Ес оф кос! — бодро отвечаю я.

— Может, и мне всё-таки пойти, а? — задумалась Оксана. — Я вообще хотела сказаться больной. Даже справку себе вчера оформила. У меня ещё от сентябрьской порки за провал в Польше попа не поджила… Тебя тогда не было — твоё счастье. Фалин так орал… И премию срезали.

— Ты чего, меня кинуть решила в такой момент? — возмутился я. Без особого, впрочем, драматизма.

Вообще на заседание меня вызвали одного. Но если понадобится кто-то по внутренней кухне — имею право взять подчинённого. Я Оксане предложил пойти тоже. Думал, ордена ей не помешают. А она, видишь, новых шрамов боится. Старые, говорит, ещё не зажили.

— Ну… у меня твоих связей нет. Вот не будет работы в ЦК — куда мне идти?

— А ты думай, кстати. Не сейчас, но, может, через год-два… — беззаботно посоветовал я. — Нашла чего бояться — потеря работы в аппарате ЦК. Тут страна разваливается…

— Ой, тоже мне — Хазанов. Откуда у тебя такая смелость? Хотя молодой, бесстрашный…

Мол, шутит шеф, — подумала моя подчинённая.

А я не шутил.

Глава 13

Первый признак беды — ехидная морда Лиды, заглянувшая в кабинет.

— Анатолий Валерьевич, просили вас позвать. Совещание в триста втором… Вы, наверное, не знаете, где это, я провожу…

Честь-то какая! Могла бы и по телефону сказать, а тут не поленилась ножками прийти. Значит, повод есть.

То, что сегодняшнее «консультационное совещание» будет непростым, я понял именно по Лидиной физиономии. Если секретарша Фалина улыбается — жди подвоха. Если улыбается широко — готовь объяснительную. А если лично пришла звать — всё, пиши пропало.

— Лидочка, я с Александром Валерьевичем иду, покажу уж дорогу, — перехватывает инициативу Оксана.

Моя подчинённая спокойна, деловита… и надушена. Теми самыми духами, что я привёз ей из командировки. Либо понравились, либо решила продемонстрировать своё отношение. Всё-таки с моей подачи Власов её дочке с мужем организовал и повышение, и служебную квартиру. Не такую забубённую, как у мамы, попроще. Но им и лет-то сколько? Поживут пока в однушке, а там — как бог даст. Ну или как Анатолий Валерьевич снова попросит.

В кабинете, где должно состояться загадочное «консультационное совещание», пока один Фалин.

Обмениваемся рукопожатием. Оксане шеф кивает — коротко, по-деловому, но уважительно. Несмотря на неруководящую должность моей подчинённой, он её знает и ценит.

И не за красивые глаза — хотя глаза у неё, если честно, тоже ничего. Я-то понимаю почему: Оксана не болтает, не мельтешит, с инициативами без нужды не лезет — она просто пашет за троих.

— Садитесь вон туда, — Фалин указал на кресла, стоящие довольно далеко от его стола.

Дистанцируется? Ещё один плохой знак.

— Кого-то ещё ждём? — невинно интересуюсь я.

— Валера Болдин обещался кого-то привести, — коротко бросил шеф и снова уткнулся в бумаги.

— Это руководитель общего отдела ЦК, — наклонилась ко мне Оксана, обдав ароматом духов. — А приведёт он… я узнала перед совещанием… вроде бы Яковлева.

— Не опоздал? — в кабинет заходит Рахманин Олег Борисович.

Бывший руководитель отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, а теперь — босс сектора с тем же названием в составе нашего отдела. После него ещё Шахназаров был, но тот сейчас советник Горбачёва — шагнул повыше.

Рахманин жмёт руку Фалину, мне кивает — коротко, без лишнего тепла, но и без холодка. Смотрит оценивающе.

Совещание у нас по Чехословакии, так что присутствие Олега Борисыча более чем логично. Вот только непонятно, почему нет моего непосредственного начальника — Гриши Шумина.

Сидим минут пять — и наконец появляется мозг Перестройки Александр Николаевич Яковлев в сопровождении серого кардинала аппарата ЦК товарища Болдина.

Однако…

Два молодых референта — я и моя Оксанка. Три немалых начальника ЦК. И сам идеолог нового мышления — член Политбюро. Вот это совещаньице!

Оксана нервно заёрзала на стуле. Похоже, уже пожалела, что пришла со мной.

На «мозге» тёмные, точнее матовые очки большого диаметра. Не солнечные — такие… философские. Солидный костюм, белая рубашка, галстук — и ни одного значка на лацкане.

Вместо них блестит лысиной обширный лоб, демонстрируя широту и глубину мышления члена Политбюро, почти всесильного сейчас.

Он, кстати, бывший завотделом пропаганды ЦК. То есть наш аппаратчик, почти свой. И с Болдиным, как я вижу, на короткой ноге.

А ещё — фронтовик. Воевал на Волховском фронте — командовал взводом морской пехоты. Комиссован по ранению.

Из уважения к таким людям я привстаю и замечаю, что все остальные, включая Фалина, уже давно стоят по стойке смирно.

Впрочем, известный демократ Яковлев доминировать не стремится и сразу же просит всех садиться.

Совещание началось с доклада Фалина, который, что удивительно, не стал брать на себя лавры за то, что мы в целом угадали с событиями в Чехословакии, в том числе разобрались, с кем нам дальше работать в ЧКП, а также просчитали основных лидеров протеста. В общем-то я помог только Гавелом, остальных подогнала Оксанка. Но, зная её, уверен — промашек быть не должно.

И действительно, нас даже сдержанно благодарят.

— А вот скажите, Анатолий, почему вы в своём докладе не указали на силовой вариант решения протестов? — мягко, даже как-то ласково интересуется Болдин.

Чую подвох, но отвечаю как думаю:

— Не совсем понял… Вы имеете в виду, почему я не стал аргументировать в пользу силовых методов? Или почему не отметил, что силовой блок не вступится за Милоша Якеша?

— А что, были варианты силового решения? — внезапно спросил Яковлев, глядя на меня через свои дымчатые окуляры.

— Конечно, были, — отвечаю уверенно. — Но команды применять силу не было. Как не было её ни в ГДР, ни в Болгарии. И, на мой взгляд, правильно. Стоять на пути выбора народа — не важно, считаем мы этот выбор верным или ошибочным, — чревато. И не только политической смертью, но вполне себе обычной. Если накрыть чайник крышкой и не выпускать пар, его всё равно сорвёт.

— Молодец. Хорошо, что молодёжь у нас это понимает. Так всё-таки… почему Якешу пришлось уйти? Не совсем понятно. О таких вещах нам в Политбюро хотелось бы знать заранее! — похвалил и тут же отругал меня Александр Николаевич.

Зашибись. А то, что я и двух месяцев здесь не отработал? А попутно ещё в Верховном Совете штаны просиживал, да в институт мотался… Плюс спорт… Плюс командировки.

Да мне вообще это поручение дали для галочки. Чтобы потом отметить грамотой, а не для того, чтобы член Политбюро спрашивал: какого хрена ты, Штыба, молчал?

— Дело в том, что Анатолий много времени отдаёт спорту, учебе. Вот недавно вернулся из командировки в Румынию и Болгарию и запиской занимался от силы неделю. Ну и в Верховном Совете тоже обязан бывать. Слышали, наверное, вчера, что его отметили, когда принимали закон об экологии? — внезапно вступился за меня Фалин и я понял — наезда на меня он точно не планировал. Может, грамоту сделать уже не сможет… Ну и пес с ней!

— Ну ладно, это я допускаю. И с вас, и с руководителя сектора…, а кстати, где он?.. — покрутил головой Яковлев, — я ответственности тоже не снимаю. Но откуда взялся этот Гавел? В субботу и воскресенье мы обсуждали с некоторыми товарищами… Сомнений было много, но сошлись в одном: это непроходная фигура. Да, диссидент, да сидел, да умеет пьесы писать. Но опыта руководства нет. Кто его выберет на серьёзную должность? Это даже в принципе невозможно — он не в партии, стажа нет. Конечно, выступление на митинге произвело впечатление, но абсолютный новичок во власти не приживётся без поддержки.

— Ну, значит, отменят руководящую роль партии, а Гавела президентом изберут, — не утерпел я.

Вот кто меня за язык тянул? Тем более что с моей скромной персоны уже, казалось, переключились на начальство.

— Вместо Гусака? Что? Мальчишка! Язык без костей! — аж подпрыгнул уже старенький Рахманин. — И когда отменят, по-твоему?

— Да завтра уже…

Я сказал это образно, в смысле «скоро». Точной даты, я, разумеется, не помнил. Но отменят же когда-нибудь — это точно, и моё «завтра» было просто фигурой речи.

Но объяснить это всем мне помешал вопрос Яковлева:

— Раз уж ты так смел в суждениях, то объясни: как абсолютно непроходная фигура возникла в твоём отчёте? Э-э-э… тебе кто-то посоветовал включить эту фамилию? Кто-то назвал её? Может, у тебя контакты были в Болгарии? Анатолий, говори смело, не бойся. Ничего плохого ты, в сущности, не сделал. Но отчёты и аналитические записки ЦК — не те документы, где можно вставлять отсебятину.

«Отсебятина» — ещё ладно. Переживу. Но намёк на то, что меня кто-то купил, запугал или мозги запудрил… Вот тут меня реально переклинило.

Пиз**ец. Называется — до@бались до столба.

Хотя, если честно, их можно понять. Это я помню, что Гавел лет пятнадцать рулить страной будет. В нулевых его фамилия ещё звучала. А для них он сейчас — драматург с сомнительной биографией. Мне об этом надо было раньше подумать, прежде чем умничать.

И что теперь говорить? На Оксанку ссылаться — не вариант. Подчинённую подставлять? Боже упаси.

Да в ж@пу этого Гавела! Чёрт дёрнул вспомнить. Написал бы кого-нибудь нейтрального… кого там Оксана продвигала? Дубчека вроде…

— Это хорошо, что я, по-вашему, ничего плохого не сделал… — начинаю я, чувствуя как закипаю внутри. — Понимаю, что не выгляжу матерым аналитиком. Но это моё мнение. Может, и неавторитетное… А ваши инсинуации о том, что мне кто-то в другой стране внушил что-то и я эту просьбу исполнил… Вы извините, но чтобы меня попросить о таком, надо знать, как я отреагирую. А я бы…

Сжимаю кулаки и внимательно разглядываю их, стараясь сделать «папину морду».

Проняло всех, кроме, Оксаны. Она сидела рядом и моей физиономии не видела. И, пожалуй, это к лучшему — а то ещё бояться начнёт.

— Да чего говорить… — махнул я рукой и сел на место. — Мне заявление писать по собственному или дело шить будете?

И правда — как-то резко стало всё равно. Проживу и без ЦК. Я знал, что политика — дело грязное, но когда тебе аккуратно намекают, будто ты чей-то человек… вот это уже противно.

— Нет, вы слышали?! — вскинулся Болдин. — Бить, что ли, собрался кого-то? Вот это у нас сотрудники…

Ты-то куда, пень трухлявый? Сиди в своём общем отделе и бумажки перекладывай, не лезь в международные дела!

Я даже голову в его сторону не повернул.

— Хорошие сотрудники, товарищи, у вас… — раздалось вдруг от двери.

Мы даже не сразу поняли, что это не чей-то сарказм. В комнату вошёл Горбачёв. Тихо так, без стука. Вообще-то там Лида у двери сидит — караулит, но Михаилу Сергеевичу кто запретит?

Поднялись все. Даже Яковлев встал, хоть он вроде и старше, и почти в одних чинах с генсеком.

— Садитесь, товарищи. Я случайно узнал о совещании и не мог не приехать. Тем более когда услышал, что собираются шельмовать человека, которого я знаю и мнению которого доверяю. Побуду арбитром, если не возражаете.

Дураков возражать не нашлось.

Оксанка рядом со мной шумно втянула воздух. Она что, всё это время вообще не дышала?

— В сущности, вопрос плёвый, Михаил Сергеевич, — уже почти миролюбиво продолжил Яковлев. — Руководитель Анатолия, товарищ Фалин, высоко оценил его записку «О вероятностном прогнозе событий в Чехословакии». И кое-что уже сбылось… Но давать за такое грамоту ЦК? Тем более вы слышали, что он тут заявил? Что якобы завтра отменят пункт Конституции о руководящей роли партии.

— Товарищ Фалин заявил? — переспросил Горбачёв.

— Нет, не Фалин. Этот молодой человек… — Яковлев чуть повернул голову в мою сторону. — Забыл фамилию. Первый раз слышу, вот и забыл. Странная такая…

— А про площадь Штыба в Орджоникидзе не слышали? Она в честь его двоюродного дедушки названа. Известный революционер был. Товарищ Дзержинский его очень ценил. Геройски пал на посту, — выдал справку Горбачёв, и на меня все посмотрели с изумлением. Да что говорить — Оксанка, тертая и битая — и та рот разинула.

— Его бабушка — родная сестра Семёна Митрофановича, — добавил Михаил Сергеевич.

Вот это осведомлённость.

— Да, сейчас многие забывают имена героев революции… — не утерпел я от цитаты классиков, которая сама просилась на язык.

Кстати, недавно как раз перечитывал «Золотого телёнка». Сидел на выходных у Бейбута с Иркой, ждал их «картофель по-европейски». Книга на диване лежала — Бейбут её дочитывал.

И ещё меня пытал:
— А что ещё хорошего почитать можно?

Вы слышали? «Что ещё почитать?» От Бейбута!

Нет, Ирка мне категорически нравится! А что прокурор… так все мы не без недостатков.

— Точно! А я-то думаю, откуда мне фамилия знакома! — первым переобулся на ходу Фалин, заодно обезопасив себя от обвинений в кумовстве. — А грамоту… Да, Анатолий — молодой сотрудник, но всё успевает и работает качественно. Имею право поощрять. Своей властью, разумеется. Я так решил.

— А если завтра отменят статью четыре — лично подпишу грамоту, — добавил Яковлев.

Вот это уже другой разговор.

— А если через месяц изберут Гавела в генсеки? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Горбачёв. Видно было, что эта перепалка его забавляет.

— Если не позже, чем через месяц… — веско сказал Яковлев, — он, кстати, говорил про президента, а не про генсека, но это логично… — и уже с явной усмешкой: — то лично подам представление на медаль «За трудовое отличие» для Анатолия!

Все засмеялись. Даже зараза Оксанка — причём с облегчением.

Все, кроме меня.

— А что..., в таком случае заслужит, — тихо поддакнул Болдин.

Глава 14

— И бабушке его за воспитание внука письмо благодарственное дадим. Старые люди знаки внимания ценят, — Рахманин уже не гневается, а умильно улыбается, окончательно став похожим на дядюшку Скруджа. А тот, как известно, тот ещё «добряк».

— Орден Отечественной войны второй степени, два ордена Славы, медали «За боевые заслуги», «За отвагу» и «мосинка» наградная, — у моей бабули наград хватает. Эти знаки внимания она ценит, а юбилейные не носит почему-то.

С удовольствием вспомнил бабушкины медали, вроде бы все, ничего не упустил. Забыл только, сколько она фашистов укокошила. Спрошу при случае.

Смотрю, загрустили чинуши-то. Точно узнавал — у Яковлева нет фронтовых наград. У Болдина тоже, думаю — да он не воевал вроде.

Дальнейшее обсуждение свелось к мирному обсуждению возможных мер реагирования, и все были единогласны: воле народа Чехословакии быть!

Я, может, и имел своё мнение. Даже не «может», а точно имел. Но после прозрачных намёков на мою моральную нечистоплотность открывать рот при этих людях больше не буду. Хватит. Один раз уже высказался — получил по шапке.

Конечно, Яковлеву этого наезда не забуду — я то ещё говно злопамятное. Земля круглая — за углом встретимся.

И, кстати, откуда вообще Горбачев знает про бабулю и её революционного брата? Светка могла рассказать, а могли и собирать на меня информацию. Это уже неприятно — мало ли чего они соберут. Я вон вообще собираюсь пуститься во все тяжкие.

— А что там за вопрос с экологией… ну, когда внука революционера отметили? — под занавес заседания как бы невзначай поинтересовался Яковлев.

Я только рот приоткрыл, но сказать ничего не успел.

— Он выступил на встрече приарктических государств, которую король Норвегии организовал, — опять за меня ответил Михаил Сергеевич. — Инициатива Штыбы звучала примерно так: сначала экология, потом территориальные вопросы. И, кстати, СССР она позволила заходить в те воды, куда нам раньше было нельзя.

И снова я ловлю на себе заинтересованные взгляды присутствующих.

— Более того, Соединённые Штаты через нашего посла обратились с просьбой направить товарища Штыбу в Америку, — продолжал Горбачёв. — У них будет собственное обсуждение арктических проблем, вот они и решили учесть мнение будущего родственника Норвежской короны. Вряд ли им интересно мнение простого депутата Совета национальностей Верховного Совета СССР, — окончательно раскрыл все мои тайны Михаил Сергеевич.

— Ха-ха, — посмеялся Болдин, не веря в «родственника короны». И, кстати, правильно делает — я ещё сам ничего не решил. И очень не люблю, когда за меня это делают другие.

— Американцы запускают большую программу по исследованию Арктики, — наконец удалось и мне вклиниться в обсуждение собственной персоны. — Деньги выделяют серьёзные. Научные суда строить собираются. Насколько я понимаю, меня хотят включить в тендерную комиссию.

Слово «тендерная» произнёс с особым удовольствием — пусть переваривают.

— А что касается устройства личной жизни… — я пожал плечами, — то пока думаю. Рано мне ещё. Да и времени, честно говоря, не так много, чтобы всерьёз этим заниматься.

— Я слышал, что на кого-то американская сторона вызов сделала, — задумчиво заметил Яковлев. — И в свете наших потеплевших отношений считаю, что стоит пойти навстречу. А что это за история с королём Норвегии, Миш?.. Ладно, потом расскажешь.

Яковлев, хоть и было видно, что новые вводные его слегка ошарашили, быстро взял себя в руки. Опытный аппаратчик.

Собрание закончилось и нас с Оксаной наконец отпустили.

Офигевшая морда Лиды, когда я выходил из зала, — это было отдельное удовольствие. Меня вышли провожать почти все. Даже Горбачёв с Яковлевым. Дружески хлопали по плечу, улыбались, хвалили.

— Чего там с Норвегией? Почему не рассказывал? — гневно спросила Оксана, как только мы отошли подальше.

— Да был один контакт в Болгарии, когда матч сборной Европы проходил, — лениво ответил я. — Представитель норвежской судостроительной фирмы просил, скажем так, поспособствовать их интересам при размещении заказа. Обещал, что меня вызовут в Штаты. У них там лоббирование — почти обязаловка. Не воспользовался возможностью — считай, непрофессионал…

— Тьфу, я не про это. Что там за родственники короля? Я не поняла, — не унималась Оксана.

— Не поняла — и не надо, — поморщился я. — Зачем тебе чужая личная жизнь? Обидно другое. За язык меня поймали. Я же иносказательно сказал, что «завтра отменят статью четыре». В смысле — скоро. А договорить не дали… Короче, накрылась моя грамота медным тазом. Может, хоть с медалью не пролечу. В Гавеле я уверен.

— Я там чуть ежа не родила от страха, а он о наградах… — пожаловалась битая и тёртая тётка, глядя на меня с укором.

Господи, было бы кого бояться. Даже Яковлева. Сколько ему осталось у власти? Три года? Четыре — максимум. Он ещё, помню, мелькнёт — то ли в Думе, то ли в «Яблоке»… Хотя нет, в «Яблоке» «Я» — это Явлинский. Плюс Болдырев с Лукиным.

Да фиг с ним. Даже точнее — фиг с ними. Совсем скоро история их всех пережуёт и выплюнет.

— Ты скажи, а чего Гриши Шумина не было? — вспомнил я.

— Так внучка у него родилась! Сегодня прям. Ждали через неделю, а она ночью появилась на свет. Отпустили его, конечно. Сейчас к людям мягче относятся.

— Ох ты… Так подарок же нужен! — всполошился я, будто сам только что стал дедом.

— Уже скинулись. И за тебя я деньги внесла. Купим что-нибудь детское… — затараторила Оксанка, окончательно отошедшая от совещания. — Кстати, гони четвертак, депутат.

Утром 29-го я поехал в институт сдавать доклад, который написала моя правая рука Анька Малова. Там, отсидев пару пар — ну, неудобно же сразу сваливать, — появился на работе только к обеду.

Из всего народа в кабинете — только шикарная Агне. И юбка на ней сегодня короче, чем обычно.

Любуюсь стройными ножками девушки… и вдруг ловлю на себе благосклонный взгляд нашей прибалтийской дивы. Не сквозной, не дежурный — именно благосклонный.

Что с ней? Всегда была максимум снисходительна ко мне, хотя все поручения выполняла с готовностью и старанием, но личного интереса я не замечал.

Немного пугаюсь и пытаюсь сообразить, откуда такой поворот. Вчера, после совещания, нас с Оксанкой, конечно, расспросили обо всем и порадовались, что обошлось без разноса, а даже наоборот…

Смущаюсь, как пацан. Всё-таки шикарные и сексуальные женщины балуют меня вниманием не так уж часто. Стараюсь на Агне больше не смотреть — ещё брошу взгляд на её ноги, а она возьмёт да скажет что-нибудь этакое… с намёком. А я к такому не готов.

Вернее, готов. Даже слишком. Настолько, что из-за стола лучше не вставать.

И тут, к счастью, возвращаются с обеда Оксана с Веней. И вид у них… подозрительно довольный. Будто не в столовой обедали, а в подвале чем-то гораздо более интересным занимались. Но вряд ли — Веня заметно моложе, да и не похож он на героя-любовника.

И это хорошо. Потому что в мыслях я уже хватал Агне за обтянутую юбкой попку и сжимал в своих руках.

— Ну что, пляши, Толя! — загадочно начала Оксана Петровна. — Хотя мало плясать, стол коллективу накрывать придётся. И можно прямо здесь, без всяких ресторанов. Теперь-то всё можно!

— Премию дали? — рассеянно спросил я, так как мысли всё ещё были заняты достоинствами товарища Лингите.

— Бери выше! Забыл, что тебе вчера обещали? — ехидно прищурилась подчинённая.

— Медаль?

— До медали ты ещё не дорос, — усмехнулась она. — А вот грамота от ЦК — твоя. И такой даже у нашего Гриши нет.

Тут она сделала многозначительную паузу и выдала:

— Сегодня в Чехословакии отменили статью четыре о руководящей роли КПЧ!

— Неужели? — искренне удивился я.

— Да! И тебя уже Фалин к себе вызывает. Иди, получай… ордена. И про меня не забудь! — торжествующе добавила Оксана.

— А Гриши через три года юбилейная будет, скорее всего, — заметил Веня.

«Через три года у него уже ничего точно не будет», — подумал я про себя.

— Штыба! Толя… Валентин Михайлович звонил, к себе вызывает! Молодец, что вчера прикрыл меня, — в кабинете, будто услышав, что о нём говорят, материализовался Шумин. И пахло от него далеко не розами… Впрочем, повод имелся.

— Понял. Поздравляю вас, кстати. Кто родился?

— Внучка! Три двести. Красавица, вся в маму!

М-да… если новорождённая один в один похожа на маму — это, честно говоря, комплимент сомнительный. Для мамы. Они же сморщенные ещё. Но деду такое говорить не стоит.

— Анатолий Валерьевич, как хорошо, что вы уже на месте, — без стука впорхнула к нам секретарша Фалина Лида.

Ишь ты, язва какая… Слово «уже» она явно выделила.

Иду за ней и думаю: как так получилось? Ведь я ничего конкретного не помнил ни про Болгарию, ни про ГДР, ни про Чехословакию. Так, общие контуры. Падение Берлинской стены — да, это в памяти сидело. Кстати, её ведь уже реально начали разбирать.

Выходит, угадал. Тупо совпало. И хорошо, что Яковлев вчера не дал мне договорить.

У Фалина в кабинете сидел какой-то незнакомый дядя, но шеф его быстро выпроводил. Кто таков — понятия не имею, у нас в отделе под три сотни человек пашет. Пашу и я. Как говорится, мы пахали — я и трактор.

— Ну что, Толя, слышал уже? Молодец, не подвёл! Хорошая работа! Я вчера было… да что там, поздравляю! — шеф встал, шагнул ко мне и протянул руку.

Жму осторожно. Дури у меня хватает, но сейчас не тот случай, чтобы её демонстрировать.

— Спасибо за высокую оценку. Мне Оксана Петровна помогала…

— Ей грамоты не будет. Грамота ЦК — это, знаешь ли, брат… вещь особая. Ей — поощрение и благодарность в приказ. С занесением! Уже вторая для неё. И на доску почёта — вас обоих!

Однако… за столько лет у моей подчинённой всего одна благодарность в приказе? Кстати, она в трудовой-то записана или нет?

М-да, паши, Толя, дальше. И будет тебе ещё одно поощрение… лет через двадцать. Может быть.

На столе у Фалина лежала твёрдая красная папка. Сверху — золотистый герб СССР, по центру тиснением «ЦК КПСС», ниже — «Почётная грамота», тоже золотом.

Грамот я повидал немало. Обычно там что? ЦК КПСС плюс ЦК ВЛКСМ, или ВЦСПС, или весь комплект сразу. Чаще юбилейные — к дате или там к годовщине. А тут — просто почётная. Без уточнений. И по тому, как это было подано — отдельная папка, строгий вид, никакой мишуры — случай и вправду незаурядный.

— Твоя, твоя… На, смотри, — Фалин раскрыл папку и торжественно протянул мне.

Внутри всё ожидаемо: «Штыба Анатолий Валерьевич… заместитель заведующего сектором… отдела ЦК КПСС».

Бордовая. Солидная. Тиснение, золото, портрет Ленина, который смотрит куда-то в сторону, не в глаза. Ну так он же не Лаврентий Павлович, чтобы в упор.

И текст лаконичный: «За образцовое выполнение поручений ЦК». Коротко и ясно, без подробностей. Мало ли — поручение могло быть и секретным.

— Верни. Награждать будем перед всем отделом, торжественно, — потребовал Фалин.

— Валентин Михайлович, а нельзя без торжеств особенных? — попросил я. — Подумают чёрт знает что. Молодой я… скажут — по знакомству. Или ещё хуже.

— Не могу, приказано наградить торжественно, — подумав немного, отказал шеф.

— Хм… Ну так в секторе и наградите! Торжественно. Что, сказали весь отдел должен быть?

— Нет… просто торжественно. Пожалуй, можно. А чего отказываешься-то? Скромным ты не выглядишь…

— А вот не люблю лишнее внимание. Может, это не скромность даже, а трусость. Но так хочу.

— Ха! Трусливым ты выглядишь ещё меньше… — усмехнулся Фалин. — Что ж, сектор так сектор. Гриша, надеюсь, уже протрезвел?

— Протрезвел, — обрадовался я. — Заходил после обеда, как раз перед тем, как я сюда поднялся.

Глава 15

Поздравили нас торжественно перед всем честным народом. Нас — это меня и Оксану. Григория лишь слегка пожурили, но это, наверное, и есть его поощрение. Думаю, деньжат ещё подкинут.

В четверг утром, отпросившись заранее (а как иначе — законной отмазки в виде заседаний Верховного Совета уже нет), еду в милицию знакомиться с подполковником Мишелиным. И как обычно вместе с Оксаной Петровной: она — на работу, а меня по пути в РОВД подбросит.

Перед воротами отделения вижу чёрную «Волгу», из которой медленно, даже как-то торжественно, вылезает мощный мент с подполковничьими погонами.

Чего это он? А ясно. Сейчас начальник РОВД — а кем ему ещё быть? — будет драть летёху на КПП. И есть за что: бардак кругом, мусор валяется. Но главное — прямо у ворот сидит «синяк» и, несмотря на минус пять, а то и все десять (а может, как раз из-за них) тянет что-то прямо из горла бутылки. Похоже, вино глушит.

При этом алкаш далеко не дурак и место выбрал в слепой зоне сотрудника на вертушке. Не видно его. И устроился грамотно: под козырьком от снежка, да ещё на перевёрнутой урне примостился, чтобы ничего жизненно важного не отморозить.

— Сильно торопишься? — спрашиваю я у своей водительницы.
— Не особо. А что задумал? — заинтересовалась она.
— Хочу понаблюдать за соседом по стоянке в естественной среде обитания.
— Ага, давай! — оживилась Оксана. Несмотря на свои сорок с хвостиком, местами она всё ещё девчонка.

Следующие десять минут мы смотрели, как подпол драл старшего лейтенанта со всеми мыслимыми и немыслимыми извращениями. После того как бомжа прогнали, летёху заставили перевернуть «сиденье» алкаша — ту самую урну — и руками, без перчаток, собрать весь мусор. И тот, что под ней, и тот, что у ворот.

Видно было, что высокий милицейский чин (для летёхи, разумеется — я-то и повыше видал) сегодня не в духе.
Бывает. Может, с утра с женой сцепился. А может, всегда так начинает свой рабочий день — для профилактики дисциплины во вверенном ему личном составе.

— Лют дядя, — подтвердила мои наблюдения Оксана. — Ну ладно, Толь, поеду я. Иди уже.

— Тащ подполковник! — кричу я, ещё толком не выбравшись из машины.

Подпол как раз закончил морально унижать старлея и, видимо вспомнив, что подобных балбесов в РОВД пруд пруди и каждому требуется начальственное окормление, уже собирался скрыться в своей «Волге».

— Чего тебе, парень? — недоумённо, но пока вежливо (столичная милиция, как-никак) спрашивает Мишелин.

— Скажите, а вам Пётр Степанович насчёт меня не звонил?

Морда Мишелина, недавно недовольная, а затем вполне удовлетворённая разносом подчинённого, вытянулась от удивления. Он оглядел меня, машину, Оксану за рулём, хмыкнул:

— Так это ты Штыба? Ну заходи. Теперь понятно… Мама из ЦК! Она с тобой не пойдёт, что ли?

Увидев непростые номера и прикинув возраст Оксаны, подпол сделал неверные выводы.

— Анатолий Валерьевич, так я поеду? Какие будут распоряжения? — опустив стекло, спросила Оксана, явно решив мне помочь.

А может, и слегка обиделась. Хотя, казалось бы, с чего? Ну приняли её за мою маму — что тут такого? Вполне подходит по возрасту.

— По Мальте записку закончи! — бросаю я деловым тоном.

По Мальте мы уже давно работаем: через пару дней встреча Горбачёва с Бушем, и весь отдел на ушах.

— А по ГДР? Сегодня сроки. Третьего политбюро уже у них, — продолжает, похоже, откровенно дурачиться Оксана.

— Там всё ясно — уйдёт оно в отставку в полном составе, — вещаю я, поглядывая на подполковника с важным видом. — Сама посмотри, кого там назначат… Скорее всего, съезд будет. Всё! Сама, сама! Там мои записи на компьютере, в папке «ГДР», на рабочем столе лежат.

Довольный разыгранной сценкой, разворачиваюсь к проходной и пытаюсь пройти внутрь.

— Э… Анатолий Валерьевич, садитесь в машину, не надо вам на КПП, — приглашает Мишелин и представляется: — Я — Борис Олегович.

Сажусь в машину и запоздало вспоминаю, что в папке «ГДР» на моём компе лежит чистой воды бред. Ситуацию там я помнил плохо и написал от фонаря — что, мол, СЕПГ либо прикроют, либо реформируют, переизбрав верхушку, включая Кренца. Последнее, кстати, более вероятно — ну не идиоты же они партийное имущество просто так терять.

По большому счёту, у меня в голове был только общий тренд — объединение двух Германий, а точнее, вливание ГДР в ФРГ. И произойдёт это совсем скоро. Кажется, уже следующим летом.

Идём в кабинет подполковника мимо сотрудников, стоящих по стойке смирно, которые даже не подозревают, что я их только что спас от очередного разноса. В таком состоянии Мишелин нашёл бы, за что вздрючить.

Как и предполагал, окна приёмной выходят на тот самый тщательно расчищенный от снега пятачок, что я приметил ранее. Там уже стоит начальственная чёрная «Волга». А скоро будет красоваться и моя «Ауди».

В приёмной — миловидная, стройная секретарша-сержант и парочка офицеров в чине капитанов.

— Всё потом… Сначала с человеком поговорю, — бросает на ходу подпол и заходит в кабинет, жестом приглашая и «человека». То есть меня.

— Уютно у вас, — признаю я, оглядывая вымпелы и портрет Горбачёва на стене. По сути, это единственная официальщина в кабинете.

Черёмушкинское РОВД, несмотря на плачевное экономическое состояние страны, явно не бедствует. На это намекали видеодвойка, компьютер «Агат» и хрустальная люстра.

Но особенно выделялось рабочее место Мишелина. Мощный лакированный дубовый стол буквой «Т», кожаное кресло — такое и в кремлёвском кабинете не стыдно поставить, шикарный письменный набор и фарфоровая статуэтка грациозного аиста. Смотрится не хуже люстры. Вкус есть. Ну, у того, кто подарил, по крайней мере.

На отдельном столике — пять телефонов. Причём два из них — прямые.

— Да уж, чем богаты, — легко принял комплимент Борис Олегович и добавил: — Скажу сразу: вся эта ситуация мне не нравится. Как и ты, парень. Хоть мама тебе и подыграла, но на большого начальника ты не тянешь.

Ой, Борис, а ты не прав…

Молча достаю удостоверение замзавсектора. Не бог весть что, но всё же номенклатура. Начальников моего уровня в аппарате ЦК — с полсотни наберётся. Есть, конечно, и повыше. В ЦК ведь дофига народу работает: в прошлом году — больше трёх тысяч было, после реорганизации — около двух с половиной, думаю, осталось.

То есть даже на фоне этих небожителей из ЦК я не мелочь. А для простого подпола — так вообще начальник немалый. Не его, конечно, но сам факт: в ЦК люди простыми не бывают. У каждого — знакомства, связи.

Есть они и у меня. Иначе за меня бы не просили столь возмутительно наглым образом. И связи эти — не «моей мамы», а мои.

Всё это подполковник, который, уверен, мечтает стать полковником, просёк сразу. Поэтому, наступив на горло собственной говнистости, тут же по телефону потребовал от секретарши Инги принести нам чай.

А я, может, кофе хочу? Или лимонад? Но вслух ничего не требую — и так вижу, что дядю корёжит от сопляка.

И Борис Олегович начинает рассказывать свою трудовую биографию. Дескать, начинал простым слесарем на заводе, потом армия, потом служба…

Да насрать мне на это, если честно. Сказал бы просто: ставь, мол, свою машину, когда потребуется, вот тебе пропуск — и до свидания Штыба, век бы тебя не видеть скотина (последнее разумеется мысленно он же не враг себе)

— Стесняюсь даже спросить, а кто твои родители? Фамилия незнакомая, в первый раз слышу, — интересуется милицейский чин.

— Я без мамы рос — с отцом и бабушкой. А фамилия… Сейчас многие забывают имена героев революции, — повторяю я фразу с совещания и укоризненно смотрю на него. — Вы про площадь Штыба в Орджоникидзе слышали?

— Без мамы? Сочувствую, — рассеянно произносит подпол и тут же начинает кого-то набирать по телефону.

— Хетагуров! У вас есть площадь Штыба в городе? — рявкает он в трубку. — А… В центре? Да плевать мне на Ватутина и Гаппо Баева… Всё, отбой. Работай.

Кладёт трубку.

— Ну что? Есть? — вежливо интересуюсь.

— Теперь понятно. Непростой у тебя папа, раз сумел так хорошо сына пристроить. Что ж, завидую. Мой-то обычным работягой на заводе был…

— Мой папа, если чему и сумел меня научить, так это тесаком орудовать: туши разделывать да шкуры с них снимать, — недовольно говорю я. — А… ещё бухать он умеет. Но мне это не пригодилось. Спортивный режим — не пью.
— Как это? Не чекист разве, как дед? — удивляется подпол.
— Это двоюродный дед. И по линии мамы. А папа — забойщик скота в совхозе… Давайте уже наш вопрос решим, а? Чай вкусный, но пора и честь знать. Вы человек, вижу, занятой. В приёмной у вас народ сидит.
— Ничего, успеют пиз**лей получить, — отмахивается Борис Олегович. — Но ты прав… Вот пропуск, вчера ещё готов был. Место твоё… Что хоть за машина у меня под окнами стоять будет? Нам же её охранять, я так понимаю?
— Немецкая «Ауди»… Увидите. И да, охранять надо на совесть. Под вашу ответственность, — прямо высказал я своё требование, отбросив все политесы.

Внезапно моргнул свет — и пропал. В приёмной загомонили, в кабинет влетела секретарша:
— В щитке, у меня сбоку, что-то сверкнуло и свет погас. Электрика вызывать? У нас своего нет, надо в ЖЭК звонить.
— Да ипическая сила… — выругался Мишелин. — И что, никто глянуть не может, чего там сверкнуло?

— Я, в принципе, могу. Не только тесаком орудовать умею…

Идиот. Зачем полез? Но этот пренебрежительный тон и отношение, как к блатному мажору, меня взбесило. А рассказы о слесарном прошлом подполковника добавили энтузиазма.

Да и нет там ничего сложного, уверен. Бейбут, когда розетки недавно менял, ставил меня на стрёме у щитка — чтобы кто-нибудь случайно не полез и не включил свет в моей квартире в самый ответственный момент. Так что розетку я, может, и не сменю, но устройство щитка представляю — кореш секретами мастерства делиться любит.

Автоматы там стоят, и, скорее всего, просто выбило один из них.

Но автоматы в распределительном щитке, который находился прямо в приёмной, были все в положении «вверх». Я на всякий случай даже пощёлкал их туда-сюда. Ноль реакции. Может, провод какой подгорел?

Ещё раз проклиная себя за то, что вызвался помочь — теперь уже и свалить как-то неудобно, — спрашиваю:
— Отвёртка есть? Щиток на болтах, надо открыть.
Произнёс это деловито под, как мне показалось, восхищённым взглядом Инги. Подпол тем временем в кабинете кого-то строил по телефону.

На моё несчастье, отвёртка нашлась. Откручиваю винты. Снимаю крышку… Дальше — вспышка.

Короче, починить я ничего не починил, зато ожог глаз получил качественный. И вот меня, дебила, на дежурном милицейском бобике уже везут в какой-то глазной центр — смотреть, что там с глазами. Сижу, щурюсь, слёзы текут сами, резь такая, будто мне туда песка вперемешку с гвоздями насыпали.

И нахера мне это надо было? Пропуск уже в кармане лежал… Дошёл бы до метро и спокойно поехал на работу.

Мент-водитель помог дойти до приёмной, меня коротко опросили и отправили в какой-то кабинет…

— Вер, что тут? — раздался приятный женский голос рядом.

— Вспышку поймал электрик. Посмотри и прокапай, — откликнулись издалека.

— Потерпите, гражданин. Сейчас закапаю вам дикоин, — почти промурлыкал тот же нежный голосок.

Открыл глаза — и первое, что увидел, были ноги. Стройные, в белых чулках, едва прикрытые таким же белым, коротким халатиком медсестры.

Вот это зрелище. Я сразу забыл про опасность ослепнуть и ходить остаток жизни с собакой-поводырём — о чём переживал всю дорогу сюда — и понял, что откровенно возбуждаюсь от близости этого женского тела.

Сдвигаю ноги плотнее, стараясь скрыть реакцию, но естество сильнее. Девушка хихикает — а может, зараза, вообще спецом такие моменты создаёт — и говорит:
— Ничего страшного, лёгкий ожог роговицы. Альбуцид вам закапаю. Носите тёмные очки и пару дней глаза не напрягайте.

Альбуцид жжётся и щиплет, и волна возбуждения сразу спадает. Я, почти ничего не видя, пытаюсь рассмотреть лицо стройняшки… А то знаете, как бывает: снизу всё отлично, а мордашка — не для слабонервных. Или наоборот: мордашка — огонь, а под сарафаном полный пипец.

Однако здесь и с лицом полный порядок. Более того — я узнаю деваху!

В новом теле такое бывало нечасто, чтобы я случайно наткнулся на кого-то из прошлой жизни. Раз пять, от силы. Но, как говорится, раз в год и палка стреляет.

Самое интересное, что с этой девушкой я сталкивался и в моём новом теле. В начале восемьдесят восьмого.

Глава 16

— Больничный нужен, молодой человек? — чарующим голосом (во всяком случае, так утверждал мой спермотоксикоз) спрашивает секси-медсестра.

— Да, нужен. У меня работа за компьютером, — почти хвастаюсь я.

— А сказали — электрик, — улыбнулась мне Катюша.

О! Я и имя вспомнил!

— Это не я сказал. А ты что, меня не узнала? — решаю напомнить о нашем знакомстве.

— Ха! Какой свежий подкат! — съязвила девушка. — Нет, не узнала.

— Я с вами как-то в ресторане сидел. С тобой и с Женей Ивкиным — твоим парнем…

Катя внимательно посмотрела на меня.

— Ну-ка… Смотри, модный какой стал… А ведь и вправду — теперь признала. Только есть ли у меня парень или нет — это вопрос. Женька с родителями в ФРГ укатил… Погоди…, а не ты ли это ему посоветовал?

— Не советовал, а рассказывал, как правильно оформить выезд, — отпираюсь я. — А что, правда уехал?

С Жекой я дружил почти тридцать лет, ещё с армии. Но в ФРГ он уехал только в девяносто пятом — вместе с женой и дочкой. А значит, я что-то поменял.

Катюха… да, всегда была симпатичная, и помню, действительно врачихой работала. Но при мне таких чулочков не носила. Хотя, конечно, виделись мы редко.

— Уехал… — вздохнув, подтвердила Катя. — Ты про альбуцид не забудь. Если надо — дам.

Конечно же, мои гормоны это простое русское слово истолковали по-своему.

— Опять покраснел! Господи, у тебя что, девушки нет? — рассмеялась она. — Как пацан какой-то. Хочешь, познакомлю с подругой? Помнишь, с нами в ресторане девушка была? Она, как и я, сейчас одинока.

— Так уж и одинока? — не поверил я. — Вы с Женей вроде пожениться хотели… А что за девушка? Та, что с Эдиком была?

— Во у тебя память! — восхитилась медсестра. — Да, она. Но Эдик уже женат, а Ира одна кукует. Как и я.

— С такими шикарными ногами да прочими частями тела ты недолго одна будешь. Жека — дурак, что уехал, не женившись на тебе.

— А ты забавный! — хмыкнула Катерина и потрепала меня по коротко стриженной голове. — Приезжай на выходные в гости, я тебе адрес Женькин дам. Не скалься! Реально его телефон есть и адрес, но хрен выговоришь их названия, а тем более запомнишь. Дома записан.

— Что, Катюш, электрик понравился? — в кабинет заглянула пожилая тётка в белом халате.

— Он не электрик. Боксёр, если правильно помню, — ни капли не смутилась Катерина.

Меня долечивали уже как своего. Даже мазюку какую-то дефицитную сунули в руки. Блат, ёпта, кругом!

Еду домой — благо бобик меня дождался — и размышляю.

А ведь Катюха реально может выскочить замуж за другого. И той самой чудесной дочки у моего друга не родится. Нет, может и родится… только другая. Или вообще сын.

Сложный выбор: как-то повлиять на Катюшу? Или на Женьку? Или, наоборот… будь что будет?

Но в любом случае я — на стороне Жеки. Его я знаю с восемьдесят седьмого, со времён службы в армии… Тогда-то мы и сдружились по-настоящему. В части он, помню, устроился грамотно — попал в повара. Я частенько ошивался у него на кухне и регулярно имел на ужин жареную картошечку с лучком, тогда как остальные давились унылой перловкой.

И в девяностые он меня выручал. Когда всё вокруг трещало и рушилось, у него уже был свой довольно крепкий бизнес — какое-то российско-немецкое предприятие. И раскрутился он неплохо.

Хотя это потом. А сразу после дембеля он снова встал к плите. Кашеварил.

Может, позвать его в свой клуб, который пока существует только в голове? Не шеф-поваром — директором. Жека с людьми ладить умеет, считать умеет, крутиться умеет. Не глупее меня — это точно.

Но сейчас из благополучного ФРГ обратно в СССР по доброй воле не возвращаются… Ладно. Сначала съезжу к Кате за номером, поговорю с Жекой, а там решу.

Из дома звоню на работу и сообщаю, что у меня проблемы с глазами, поэтому до понедельника — на больничном. Но если вдруг понадоблюсь — на связи.

Банда моих друзей уже разъехалась. Кто — в Красноярск, кто — к мужу в Одинцово. Анька Малова теперь там обитает. Впрочем, скучать дома мне не пришлось. В пятницу заявился Бейбут. И, как обычно, без предварительного звонка.

Первым делом он меня отчитал за щиток.

— Чего полез? — возмущался он. — Ты что, электрик? Там провод оголённый мог рядом быть. Я, например, всегда осторожно щитки снимаю: сначала проверю, потом лезу. Радуйся, что легко отделался.

Молчу, так как друг прав.

— А это чё за книжка потрёпанная? — вдруг сменил тему он, указывая на стол.

— Купил на толкучке. Тебе не зайдёт, — буркнул я нехотя, потому как Даниил Хармс реально не для всех.

— Ха-ха-ха! Ну, умора! — уже ржёт Бейбут, всё же сунув свой нос в книжицу. — Слушай!

Четыре иллюстрации того, как новая идея огорашивает человека, к ней не подготовленного.
ПИСАТЕЛЬ: Я писатель!
ЧИТАТЕЛЬ: А по-моему, ты говно!
Писатель стоит несколько минут, потрясённый этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят.

— Читал я! Про себя читай! — пытаюсь отобрать книгу, но у Бейбута хватка как у бульдога. Да и вещь жалко — и так на ладан дышит.

Но есть у меня способ отвлечь друга. Еда! И не простая, а жаркое по-казахски под названием «куырдак». По-простому, если, — это говядина с овощами. Плюс к столу разные заедки, которые Бейбут уважает, — вроде маринованного перца. Ну и пепси. Пепси он друг может пить вёдрами.

— Это не куырдак, — сыто рыгнув, выдал свой вердикт Бейбут под конец ужина.

— Всё по рецепту делал. Мне продукты на рынке специально дали: говядина, печень баранья и прочее! — возмутился я.

— Продукты тут не главное. Главное — как приготовить. Его вообще на плите правильно не приготовишь. Только в казане, на открытом огне, — наставительно говорит друг.

— Знаешь что… — обиделся я. — Хотел на стол поставить «муравейник», что у меня в холодильнике пропитывается… Ничё — карамельками перебьёшься.

— Да, Толян, ты чего?! Молодец, что начинаешь правильно питаться! — поспешил оправдаться мой друг.

Я чуть не заржал. «Правильно питаться» — это про килограмм курдючного жира в блюде?

— Я же хочу как лучше. Это советы, а не нравоучения. Ты же знаешь, я и сам не люблю, когда меня поучают! А так — очень даже вкусно. Ирка готовит хуже.

— Ну раз Ирка хуже… — смягчился я, доставая из холодильника блюдо с тортом.

— Ой, ты ей только этого не говори, — торопливо предупредил Бейбут.

Вот уже и под каблук залез!

Хотя, если по-честному, кто бы говорил. Марта, помню, такую хрень иногда готовила, когда у меня летом жила… И ничего — ел. Ещё и добавки просил.

Или в прошлом теле — сварит, бывало, жена суп гороховый, да такой, что ложка в тарелке стоит. А я ем и нахваливаю. А потом, пока никто не видит, тихонько — в унитаз.

Так что не мне про каблуки рассуждать. В таких вопросах любой мужик становится дипломатом.

Бейбут просидел у меня до вечера. Хармса я ему с собой не дал — уж больно потрёпанная книжка. Старое издание, лет ей, наверное, шестьдесят. Вместо неё всучил «Стальную крысу» Гарри Гаррисона. Пусть с фантастики начинает приобщаться к литературе.

В пятницу смог съездить на занятия в институт. Даже пару лекций отсидел, правда, записывать ничего не стал, чтобы не напрягать глаза. В субботу был уже на всех парах и, так как глаза поджили, работал активно, даже умудрился получить досрочный зачёт по теме «Международные организации» — уж больно лихо отвечал на семинаре.

В воскресенье стало совсем хорошо, и я почти весь день убил на парко-хозяйственные дела. Домработница Алиса приходит раз в неделю, но некоторые вещи я ей не доверяю. Рубашки, например, стираю сам. А без стиралки-автомата это довольно хлопотно.

Вечером в гости забежала Светка и, доев «муравейник», попеняла, что ей такой маленький кусочек достался.

— Бейбут приходил, — пояснил я.

— Ой, Бейбутик! А чего не позвал?

Щас! Бегу уже, волосы назад. Он мне плохого пока ничего не сделал — зачем человека мучить? Хотя, как метод воспитания, возьму на вооружение. Бейбута, конечно, буду воспитывать. Светку — уже поздно.

— Слушай, хотела с тобой поговорить об одной деликатной теме, — после затянувшейся паузы (что для неё нетипично) вдруг заговорила Аюкасова.

— Залетела, что ли?

— А что, других деликатных тем не бывает? — хмыкнула она. — Есть у меня мысль уехать в другую страну. Насовсем. Но я подписывала какие-то бумаги по секретам…

— В другую страну? Зачем тебе это? — удивился я, так как племянница Горбачёва тут реально в шоколаде живёт. Пусть и недолго ей шиковать, но она-то об этом не знает!

На самом деле я не осуждаю. Вон Ивкин в Германию укатил — и, по всем раскладам, у него всё будет хорошо. А здесь… девяностые на подходе.

— Надоело всё. Неустроенность кругом, товаров всё меньше в магазинах…

— Ты же к распределителю прикреплена, — перебил я.

— Ну и что? В магазин-то всё равно захожу. Да и в кооперативе моём по нижнему белью бывают перебои с товаром. Некоторый товар и на распределителе не найдёшь. К тому же учиться надоело — трудно мне учёба даётся. И эта постоянная опёка! Будто я маленький ребёнок.

— Хорошо, бог с ней, с подпиской о неразглашении. Выехать на ПМЖ она тебе не помешает — это я как спец говорю. Но давай по пунктам. На что жить собираешься? Учиться ты не любишь, по бизнесу твоему с бельём… Спрос тут бешеный, а на Западе — ты же, надеюсь, на Запад едешь, а не в Мозамбик какой? — конкуренция дикая.

— Ой, Толя… — закатила глаза Светка. — Вообще-то можно просто выйти замуж. И забыть про деньги.

— Хорошо, хорошо… — поднял я руки. — Давай с другого конца. В какую страну собралась? Ну, английский немного знаешь, немецкий чуток в школе учила…

— И в МГИМО учу! А хотела в Швецию… или Норвегию…

Светка смотрит на меня испытывающе. Хочет прилепиться к Марте? Они ведь немного знакомы. Нет, такой радости я своей Марточке не желаю!

— Норвегия точно мимо, — отрезал я. — Скажу, чтобы тебе въезд закрыли. Ишь, чего вздумала!

Я, конечно, ничего никому закрыть не могу, но тут главное — врать с убедительной миной.

— Ой, подумаешь… Тогда в США! Язык я знаю.

— Ага, то есть можешь переводчиком работать. А ещё снег чистить и кирпичи класть, — припомнил я известную хохму из комедии.

— Ты что, издеваешься, да?! — обиделась Светка.

— Да я в принципе против США тебя не агитирую. Там реально уровень жизни повыше. Им деньги зарабатывать не надо — сколько надо, столько и напечатают.

— Так значит, поможешь?

— Я? Как это и чем?

— Ну ты же в начале следующего года в США летишь. В этот… как его… Портленд!

— Подслушала, что ли?

— Нет. Дядя сам сказал. Мол, твоего приятеля просят лично поприсутствовать на каком-то мероприятии. Это вообще не секрет.

— Ну допустим. А для тебя я что могу сделать?

— Попроси, чтобы меня с тобой отправили. Как помощника. Я в МГИМО на четвёртом курсе, у нас как раз практика на каникулах должна быть, — затараторила Светка. — А я там осмотрюсь. Понравится — не понравится. Хочу понять.

— А невозвращенкой не собираешься становиться? — спросил я с подозрением.

— Как Могильный? — усмехнулась она.

— Откуда про него знаешь? Нет, в прессе писали…, но где ты и где спорт?

— Я сейчас с хоккеистом одним встречаюсь. Так… даже не целовались толком, держу пока на дистанции. Он и рассказывал.

— А фамилия у него какая? — стало мне интересно.

— Кого? Парня? Серёжа Зубов.

— Так он же молодой для тебя. Сколько ему? Девятнадцать? — ляпнул я, не подумав.

Вот вроде умный я парень… Даже мужик. И женскую психологию, казалось бы, изучил на практике. Но нет — иногда такое брякну по дурости, что сам себе удивляюсь.

Следующие несколько минут меня били. Сначала руками. Потом диванной подушкой. Били с чувством, с толком, с расстановкой и гневными воплями:

— Это что, я старая, да?!

Пришлось притвориться, что мне очень больно и досадно, и признать, что Светка — юна, прекрасна и вообще вне времени. Заодно согласился, если будет возможность, взять её с собой в Штаты.

Хотя, если Аюкасова продолжит встречаться с Зубовым, то и без моей помощи туда уедет. Он же будущий защитник сборной: рейнджер, старз, два Кубка Стэнли, олимпийское золото… Зла этому хорошему парню я тоже не желаю.

Впрочем, вдруг у него там космическая любовь? Ведь молодого юниора держат на базе и девушек он не видит. А Светка способна достать где угодно. Даже в центре подготовки космонавтов.

Ей-богу, хоть я и коммунист, не вру. Сама рассказывала — был у неё один лётчик-испытатель…

В понедельник иду сначала закрывать больничный в нашу поликлинику, а потом, чуток припозднившись, — на работу.

В кабинете, кроме Кирилла Балтачи, только красотка Агне. И сегодня, слава Богу, она в джинсах. Но смотрит на меня по-прежнему доброжелательно. Вернее — как удав на кролика.

Тут заходят мои правая рука вместе с левой — Оксана и Катя. Последняя ещё что-то с кем-то обсуждает в коридоре, и я вижу только часть Катиной собеседницы. И обсуждают-то, походу, они меня! Даже не так — мною хвастаются.

— Откуда — не знаю, но опыт работы у него меньше двух месяцев… Ну и что, что молодой? Зато голова светлая, не то что у твоего Пашинина…

— Да-а-а, Толя… — тянет Оксана, с интересом разглядывая меня, будто в первый раз видит. — Да-а-а…

— Чего? — не понимаю я.

— Да-а-а, Анатолий Валерьевич! — в кабинет наконец заходит Катерина.

— Та-а-а… Анатттолий… — мило коверкая язык, вторит им Агне.

— Да вы, девчонки, задрали! Чего «да»? — строжусь я, но меня ожидаемо не боятся.

— Анатолий Валерьевич, вы опять попали в точку. Оксана в четверг сдала записку по ГДР… ну, то, что вы в своём компьютере набросали… Так вчера ведь реально политбюро ГДР в полном составе ушло в отставку! — сжалился, а может, проявил мужскую солидарность Балтача.

— Да ты что?! — поразился я, ибо в папке «ГДР» писал ту самую «отсебятину», за которую меня уже ругали.

— Кирилл! Ну зачем?.. Дал бы нам его ещё немного помучить, — журит коллегу Катя.

Да и остальные дамы смотрят на лишившего их развлечения товарища без одобрения. Кирилл, который здесь работает всего год, даже голову в плечи вжал.

Но положение спас шеф. В кабинет вошёл Гриша Шумин и сказал… ровно то же, что и все:

— Да-а-а, Штыба, да-а-а…

Я на секунду завис, но в очередной раз кстати пришлась моя природная наглость:

— Ну а как вы хотели, Григорий Валерьевич? Работаем! Это заслуга не только моя, но и всего нашего сектора!

Глава 17

— Так держать! Молодец! — хвалит шеф.

Видно, Григорий и впрямь рад. Я даже еле удержался, чтобы не гаркнуть: «Служу Советскому Союзу!»

Ну, угадал и угадал. Самое занятное, что я угадал не сам факт отставки Политбюро — это-то я как раз помнил, как и то, что скоро их вообще сажать начнут, — а именно дату.

В кабинете внезапно зазвонил телефон. Не прямой — городской, а наш синий — для связи с приёмной Фалина.

— Да, Лида, — схватил трубку Григорий. Хотя кабинет вообще-то не его, но он тут босс, так что право имеет. Поэтому никто не вякнул. — Кто? Штыба? Толя, тебя ищут… из федерации бокса.

Меня? По внутреннему телефону? Странно.

Беру трубку.

— Слушаю.

— Анатолий? С вами говорит Петраков Всеволод Юрьевич. Я новый глава отдела международных связей… — официально начал собеседник на другом конце линии и замолчал — наверное, чтобы я оценил всю значимость его должности.

— Чем могу быть полезен?

— Мы сейчас готовим заявку на Кубок короля Таиланда. Он будет уже в феврале, то есть чуть больше двух месяцев осталось… Копцев сказал, после Болгарии вы ни на одной тренировке не были… Так я вот почему звоню… На тебя стоит рассчитывать? — дядя явно путался, не зная, как ко мне обращаться: на «ты» или на «вы».

Ох ты… А я-то подумал, что до февраля ещё полно времени. Кубок короля… Бангкок я помнил городом шумным, пёстрым и почему-то очень располагающим к жизни. Можно и съездить. Подумаю. Но в любом случае отказывать прямо сейчас точно не стоило.

— Что за вопрос?! Конечно. Для меня честь представлять советский бокс на международной арене.

— Иного ответа я и не ожидал, — голос Петракова заметно потеплел. — Я понимаю — работа и прочее, но надо бы съездить к Копцеву и взять хотя бы план личных тренировок. Мы для иногородних такой составляем.

— Со временем туговато, начальство сильно против моих отлучек…

Гриша, стоявший рядом, возмущённо замахал руками. Мол, что несёшь? Ты только что два дня на больничном просидел — и никто тебе слова не сказал. Да и вообще шеф никогда не возмущался из-за моего отсутствия на рабочем месте.

В довершение он изобразил характерный жест — обеими руками от груди, словно кого-то отталкивает. Жест, надо сказать, спорный: я таким обычно людей в пешее эротическое путешествие отправляю. Но смысл понятный.

— Постараюсь, — соглашаюсь я.

— Отлично… Теперь ещё вопрос: ты почему стипендию не получаешь?

— Почему не получаю? Получаю. Или вы не про институт? Там у меня сорок рублей регулярно. Вот в субботу староста выдала…

— Я про стипендию сборной от Госкомспорта! Ни разу не получал.

«Ну да, как в том анекдоте: научили аперкоту в печень — и дальше крутись как хочешь», — усмехнулся я про себя, а вслух произнёс:

— Никто до вас не говорил. А сколько там? Тоже сорок рублей?

— Пятьсот! Это лично у тебя и других олимпийских чемпионов. Призёры чемпионата мира получают 250–350, рядовой сборник — от 180 рублей, кандидаты в сборную — 120–180, молодёжка — 80–120. И это помимо экипировки. А мы сейчас и «Пуму», и «Адидас» выдаём, — с явной гордостью перечислял спортивный функционер.

— Экипировку я регулярно у Копцева получаю, а про деньги он ничего не говорил…

— Откуда ему знать, сколько кому положено и получаешь ты или нет? Этим финуправление заведует. Так, ещё вопрос… Сборная в Цахкадзоре собирается с середины декабря…

— В Армении? Нет, к сожалению, не получится. Давайте я лучше по индивидуальному плану буду готовиться.

Чего мне в Армении делать? База там, знаю, неплохая, но уже сильно устаревшая. Зато горная — почти два километра над уровнем моря, и природа, говорят, красивая.

А вообще звонок полезный вышел. Надо бы заехать в федерацию — деньги свои забрать.

— Лида, а как он к нам попал-то? Это же не прямой звонок, — любопытный Шумин сразу набрал приёмную Фалина.

— Брр-брр-брр…

— Из федерации, да… Ничего интересного, — ответил Гриша и, послушав ещё немного «бу-бу-бу» в трубке, прикрыв её рукой, добавил: — Я так и понял, что подслушивала.

— Телефона твоего нет, в справочниках тебя тоже нет. Известно только, что работаешь в международном отделе. Вот он на Лиду и вышел, а та уже на наш кабинет перевела, — пояснил шеф и отправился по своим делам.

Ага, а заодно и подслушала, — автоматически отметил я про себя, прикидывая, сколько там уже накапало с начала года.

— А у меня торт! — почти без акцента вдруг объявила всем Лингите. — Называется «шакотис». Я для Ттоли стелалла, как узнала вчера про ГДР.

С этими словами девушка полезла в наш небольшой холодильник.

— Не-не, я сытый…

— И я… — почему-то дружно начали отказываться все.

— Давай, Агне, попробуем твой шакотис, — вызвался я. Добрый я сегодня, и обижать красотку не хотелось.

Торт выглядел прикольно и необычно — будто большая трубка, вся утыканная запечёнными «веточками». По вкусу шакотис напоминал печенье или домашние вафельные трубочки, но… тут я понял, почему мои товарищи так дружно пошли в отказ.

От торта отчётливо тянуло подгорелыми яйцами, а внутри он ещё и оказался подозрительно липким — явно недопечённым. В общем, изделие одновременно напоминало и печенье, и омлет.

Видимо, опыт общения с этим кулинарным чудом у моих коллег уже имелся. Да уж… хозяйка из Агне, мягко говоря, никудышная. Впрочем, за попытку найти путь к моему сердцу через желудок — зачёт!

— Ну как? — пытливо смотрит на меня Агне.

— Весьма и весьма! Вельми понеже… Э-э-э… Только надо бы угостить кого-нибудь ещё, мне одному не осилить. А давай Лиде отнесём? — коварно предложил я.

— Она не путет, — огорчённо вздохнула Агне. — Я тавала такой!

— Ну, прячь тогда в холодильник, потом доем!

Или выкину. Что вероятнее.

— Толя, скажи — как ты смог всё просчитать? — уже после работы, когда все разошлись, спросила меня Оксанка.

Я бы тоже ушёл, но ехать с ней на машине удобнее, чем на метро. Да и дел у неё, сказала, минут на пять всего.

— Ты про ГДР? Да тупо угадал! — отмахнулся я.

— А я уж подумала, что ты провидец какой. Как Джуна, — рассмеялась она. — Или вообще — пришелец из будущего.

— Что за чушь? — изображать удивление мне даже не пришлось.

— А что? Фильм «Назад в будущее» видел? — загорелась тётка.

— Конечно. И даже вторая часть уже есть. Её, правда, не смотрел…

Я пока с видеосалонами окончательно не завязал, так что к свежим кассетам у меня доступ по-прежнему имеется. Вторая часть фильма вышла на экраны 22 ноября — в Штатах, разумеется, — а уже 27-го у нас появилась русскоязычная версия с гнусавым переводом, и кассета эта стояла у меня дома на полке. Но из-за ожога глаз смотреть её я не стал. Да и видел уже не раз.

— Дашь посмотреть? На английском, наверное…, но всё равно.

— Да нет, Володарский перевёл.

— Не знаю актёра. Погоди… из «Ленфильма», что ли?

— Откуда — не знаю! Гнусавый такой…

— Всё равно — дашь? — допытывалась Оксана.

Получить вожделенную кассету моей подчинённой так и не удалось. По приезде домой — а ехали мы вместе — Оксанка, которой я помог донести продуктовый набор, решила сразу зайти ко мне.

Однако дома меня ждал сюрприз — в квартире уже хозяйничали гости. У Алисы, домработницы, был ключ, а Костя Цзю как раз оказался проездом через Москву — вот они и решили встретиться у меня. Причём, судя по раскиданным всюду вещам, встреча проходила в обстановке самой что ни на есть доверительной.

— Здоров, бродяга. Как там Манила? Как кубок?

— Австралийца в финале победил, нормально всё, — Костя немного робел под взглядом Оксаны. Он второпях натянул мои майку и трико и теперь выглядел слегка комично.

— В Бангкок поедешь? На Кубок короля?

— Поеду. Но он только в феврале будет. До этого никаких зарубежных соревнований не планируется.

Костяна наконец демобилизовали, и теперь он мотается: то домой в Серов, то в Москву — в ЦСКА тренироваться.

— Так-с, где моя кассета… А, вот. Бери, Оксан! — протянул я фильм любительнице фантастики.

— Это что, второй? — оживился Костя. — Давай посмотрим! У меня поезд только ночью.

— Хорошо. Толя, тогда завтра на работу принесёшь? — Оксана явно не хотела вступать в борьбу за кассету с корейцем, уже вцепившимся в неё мёртвой хваткой.

В итоге отличный фильм мы посмотрели втроём. Болтали, комментировали, местами ржали — всё как положено. Потом ночью я вызвал гостям такси, и они уехали на вокзал.

Я только одного не понял: Алиса что, с ним в Серов поехала? Или потом домой вернётся?

Да впрочем, пофиг. Лишь бы не назад ко мне. Спать хочется.

Утром нас с Гришей дёрнули к Фалину.

Сразу зайти не получилось. Только минут через пять из его кабинета пулей вылетела какая-то красивая тётенька и, мельком поздоровавшись с Гришей и бросив на ходу «пока» Лиде, освободила нам место на ковре.

Почему на ковре? Да потому что босс начал с разноса. Не меня — Григория. Тут сроки горят, там качество работы его не устраивает…

Мог бы, конечно, и без меня его отчитать, но, возможно, это такой воспитательный приём — показать подчинённым, что бывает, когда начальство не в духе.

Лично меня, правда, не проняло.

— Значит так, Толя, — переключился он на мою персону. — Испытательный срок у тебя закончился. Он у нас, конечно, формальный, но тем не менее… Знаешь, я только оттуда вернулся, — Фалин выразительно показал взглядом на потолок. — И все были весьма впечатлены тем, что с ГДР мы ситуацию просчитали. Сам-то, правда, ещё с Мальтийского саммита не вернулся, но уже сообщили, что он тоже остался доволен.

Тут Фалин заметно оживился и с довольной усмешкой продолжил:

— Представляешь, Бушу прямо с утра заявил, что днём в ГДР Политбюро в отставку уйдёт! Тот, мол: нет у нас такой информации. А он ему — гордо: а у нас есть! Ха-ха… В общем, спасибо тебе, Анатолий!

«Ну и где оно, спасибо? Не булькает», — без особого энтузиазма подумал я, а потом вдруг всполошился: «Кстати, а что там Оксана Петровна ещё написала? Записка-то, по сути, не моя — я её даже не читал».

От этой мысли я даже немного заёрзал на стуле.

— Понимаю, что не Европа… — продолжил тем временем Фалин, — но по Чили, Гриша, вы ситуацию смотрели? Там выборы четырнадцатого…

— Смотрели. Пиночет, считаю, останется. Армия у него, силовой аппарат тоже. Без них там никакие выборы ничего не решат, — быстро ответил Григорий Валерьевич.

— Пиночет ещё у власти? — вслух удивился я и заткнулся.

На меня посмотрели несколько странно, так как такие вещи специалист моей квалификации должен уж знать.

— Что, и по этой стране имеешь другое мнение? — пытливо спросил Фалин.

Но я трусливо отмолчался.

— Думал, его ещё в прошлом году сняли… Был же референдум у чилийцев, — попытался я оправдаться уже позже, в кабинете у Гриши.

Оказывается, не сняли пока. Жив чертяка. Да и, вроде, ещё долго будет рядом с властью крутиться — просто уже не главным.

В нашем кабинете сразу начались расспросы — что было, зачем звали и чем всё кончилось.

— На ковёр, значит, нашего Гришу вызвали, — задумчиво сказала Катя. — А тут, между прочим, и наша вина есть. Толя, а скажи… ты про Чили почему заикнулся? Думаешь, проиграет Пиночет?

А я знаю?! Анатолия Штыбу тут, похоже, уже в ясновидящие записали. Да у меня по этой стране инфы меньше, чем у них… И что теперь отвечать?

— О! Хотите анекдот? — решил я срочно сменить тему. — Муж у жены спрашивает: «Тебя что, начальник опять на ковёр вызывал?»

— «Да», — говорит она. — «А как ты догадался?»

— «Да у тебя узор на спине отпечатался…»

Ржали все, особенно Веня. Ожидаемо после этого попёрли и другие анекдоты, и разговор съехал со скользкой чилийской темы.

На следующий день с утра еду в федерацию бокса — надо же забрать своё бабло!

Сначала, конечно, зашёл в тренерский совет — взял план тренировок. Потом зачем-то заглянул в научно-методический отдел: ориентируюсь я здесь слабо, хожу почти наугад.

— Ох уж эти олимпийские чемпионы… постоянно забывают про свою стипендию. Юниоры вон с утра караулят, когда выплаты начнутся, а вы, наверное, не бедствуете, — попеняла мне кассирша, отсчитывая… семь тысяч сто рублей.

Реально — пятьсот рублей стипендия от Госкомспорта!

С солидной суммой в кармане еду на метро к Черёмушкинскому рынку, что на пересечении улицы Вавилова и Ломоносовского проспекта. Там у меня стрелка с Бейбутом, ну и заодно надо прикупить кое-каких продуктов домой.

По рядам прошёлся с большим удовольствием, скупая всё, что попадалось на глаза. На работу мне только к обеду, так что можно было не спешить. Как знатного стахановца, награждённого разными орденами, меня отпустили без лишних вопросов. Гриша вообще человек добрый по природе и почти никому не отказывает.

Сейчас вот покупаю товар у армянина, который уверяет, что всё это привёз прямо из Еревана. Вдруг замечаю: по рынку идут несколько плечистых парней в кожаных куртках и плащах. Подходят то к одному продавцу, то к другому. При этом действуют нагло — на покупателей внимания ноль. Натурально отталкивают людей с дороги, обступают прилавок какого-нибудь торговца с двух сторон и после короткой беседы двигаются дальше.

Это что у нас такое? Неужто рэкет?

Стою. Жду, когда доберутся до меня. Армянин мой сразу как-то сник, но купленное всё же аккуратно завернул в бумагу — работать на рынке умеют.

— Ты иди, парень, — тихо сказал он.

Тут четвёрка быкообразных парней наконец дошла до нас. Похоже, ребята вознамерились лишить носатого армянина зелени. Баксов, конечно — не укропа же его.

Да чего он там за день наторгует? Я вот только что отдал семнадцать рублей — и то взял прилично: зелени, овощей, специй разных…

— Пацан, иди погуляй, нам с дядей поговорить надо, — блеснув фиксой, сказал один — мужик моего роста, но раза в полтора шире. Жрёт он там что-то специальное, что ли?

— А ты кто? — с любопытством спросил я.

— Солнцевские мы… — удивлённо глянул на меня фиксатый.

— Щас кого ни спроси — все «солнцевскими» отзываются, — непроизвольно ляпнул я фразу из сериала «Бригада».

А может, и правда эти качки солнцевские. Райончик-то их недалеко — от Новых Черёмушек рукой подать.

Глава 18

И главное — народу вокруг нас как-то сразу поубавилось. Нет, оно понятно: день, рабочее время. Но даже покупатели встречаться нос к носу с толпой кожаных особого желания не испытывают.

— Проблем хочешь? — спросил фиксатый. А его товарищи тем временем начали потихоньку брать меня в коробочку.

Я молчу. Вопрос, прямо скажем, странный — кто же их хочет?

Фиксатый шагнул вперёд, почти уткнувшись мне в грудь, собираясь повторить свой вопрос уже грознее. Этот манёвр у шпаны считается убедительным аргументом, а для боксёра — просто удобной дистанцией. И такое нарушение личного пространства я терпеть не стал.

Короткое движение левой — настолько быстрое, что окружающие, наверное, даже не поняли, что произошло — и фиксатый просто осел на пол.

Дыхание ему сбил. Очухается, конечно. От удара в солнышко ещё никто не умирал. Но не сразу — вон лежит пока, даже выдохнуть толком не может.

— Сухарь, ты чего? — уставился на него один из парней. — Пером, что ль, ткнули?

Идиот, как он тебе ответит-то, если дышать даже нормально не может?

Остальные члены преступного сообщества быстро подтянулись к месту конфликта и вот я уже окружён ими со всех сторон. Ну, кроме спины, за которой прилавок и продавец зелени. Это хорошо — бегать за ними не придётся. Хотя, конечно, многовато их для меня одного… Но есть у меня ещё один аргумент.

— Спокуха, пацаны. Этот ара — мой друг, — сказал я и указал большим пальцем себе за спину. — Обидеть его не получится.

И улыбнулся папиной улыбкой.

Я какое-то время назад специально разбирался, почему, когда я улыбаюсь, людям кажется, будто я собираюсь их зарезать. Выяснились любопытные анатомические подробности моего нового тела, доставшиеся от папы-алкаша. Улыбка у нас, оказывается, устроена своеобразно: уголки рта идут не вверх, как у нормальных людей, а наоборот — вниз. Да ещё и зубы слегка оголяются.

В итоге выглядит это так, будто я (ну или папа) в предвкушении того, как вот-вот намотаю кишки своего визави себе на руку.

Ничего не поделаешь. Не делать же мне из-за этого пластическую операцию. Марта… она ко мне и такому привыкла. А вдруг разлюбит, если физиономию поменяю? Всё же у моей принцессы вкус слегка извращённый.

— Ты чего? Мы наоборот — под защиту его взять хотим. Слыхал? Троих торговцев вчера вечером подрезали. Вот опрос проводим, свидетелей ищем, — сказал самый мелкий из пятерых.

— Да-да, друг, было такое! — истово закивал головой ара.

— Чё, бля, тимуровцы, что ли? — процедил я сквозь зубы.

Мне пофиг — я уже на конфликт настроился.

— Ага, тимуровцы. Пионэры! Ты чего, урод, с Сухарём сделал?

А вот за «урода» ответить придётся. Кто-то злой внутри меня уже радуется кровищи и сломанным челюстям, которые сейчас будут. И я понимаю: эти преступники, в отличие от цыган, в милицию жаловаться не пойдут.

— Стопэ, парни! Поскользнулся я, — наконец отдышался Сухарь и поднялся с бетонного пола. — Хитрый, дай рисунок!

А быстро он оправился от удара — секунд тридцать, и уже на ногах. Бил-то я неслабо. Теряю форму, что ли? Или просто пресс у качка мощный.

Оказывается, вырубил я главного, поэтому меня сразу месить без команды не стали. А может, и вправду улыбаться надо чаще. Особенно таким людям.

На рисунке — какой-то узкоглазый тип. Кстати, чем-то на Бейбута похож… Может, тоже казах какой. И я понимаю, что это фоторобот.

— Толян, а ты чего, меня не узнал? — внезапно спросил главарь. — Правда, я тоже не сразу тебя вспомнил.

Точно! Знаю его. Афганец. В прошлом году, когда выбирали депутатов на Съезд от их ветеранской общественной организации, которую я и помог организовать, этот Сухарь — вроде по фамилии Сухой — был в числе баллотировавшихся.

«Ну вот, уже и афганцы в рэкет пришли», — с грустью подумал я.

— Ты извиняй, если чё. Парни, это мой знакомый, — пояснил Сухарь.

— Свой, что ли, афганец? — спросил мелкий.

— Нет. Но наш союз он помог организовать и места депутатские пробил. А вообще — боксёр, чемпион какой-то. Чёрт, ну и удар у тебя… Что качал прессуху, что нет — пробил на раз! — сделал мне комплимент главный.

— Не видел такого. Но лицо неприметное… А точно он? — разглядываю я фоторобот.

— Точно-точно. Нинку вчера ножом пырнул, а она глазастая — срисовала вон, — пояснил ара у меня за спиной.

— Ещё есть такой рисунок? В Черёмушкинское РОВД не ходили с ним? — интересуюсь я у парней.

— Рисунок дадим, есть ещё. Насчёт РОВД… Там заявы от всех трёх ограбленных есть. А по поводу фоторобота — пусть сами у Нинки берут… Не по понятиям это — с ментами якшаться, — ответил Сухарь.

— Какие понятия? Вы что, блатные? Сидели? Ты, Сухарь, вообще, помню, в депутаты баллотировался, — возмутился я.

— Я срок отмотал, — признался мелкий. — Правда, по малолетке.

— Так ты и выглядишь опасней других, — подъебнул я.

Но мои слова он принял за чистую монету — шучу я тоже с серьёзной рожей.

Сидевший, пусть и на малолетке, приосанился, а его товарищи так вообще с завистью на кореша посмотрели. Тоже хотят блатной романтики, дурни?

Ну и что мне с ними делать? Оказывается, у этого рынка уже есть крыша. Попробовать её разогнать? Допустим, получится. Я сказал — допустим! Но что это даст? Не будет этих — появятся другие. Время сейчас такое наступает…

Ну разве что я буду наведываться сюда каждый день — да ещё, скажем, с Бейбутом и Илюхой — и фигачить тут всех подряд… Но это один рынок. А сколько их в Москве? То-то и оно.

От этого факта настроение у меня испортилось, и я сказал в сердцах:

— Вот же хрень…

— Ничего, мы его поймаем, не бери в голову, — Сухарь не так понял мою эмоцию, ведь я по-прежнему смотрю на рисунок.

— За полдня человек пять уже словили по рисунку. Но эти азиаты все на одно лицо — фиг разберёшь, — посетовал Сухарь.

— Рисунок я заберу. Покажу одному моему корешу — он как раз азиат и их лица различает. А может, вообще знает этого типа. Если так — дам вам его в помощь, — сказал я.

— Толян, я тут! — слышу крик Бейбута, с которым мы договорились встретиться на рынке.

А планировали мы с ним сходить в книжную комиссионку. Времени до работы у меня ещё хватает, но я уже приметил книжные развалы прямо здесь, на рынке. Человек пять-шесть сидели в вестибюле — видимо, чтобы не башлять за место, — а на бетонном полу перед ними лежали стопки книг.

Так что чего ноги бить? Подберу что-нибудь начинающему читателю прямо здесь.

— Пацаны, гляньте — это же он! — тычет пальцем в рисунок мелкий.

И правда похож. Но на кой-хрен Бейбуту идти на гоп-стоп, да ещё тётку калечить? Он к женщинам относится трепетно… если не цыганки, конечно. Тех он не любит.

— Нет, точно не он, — пресекаю я инсинуации.

— В натуре похож, — соглашается с товарищем Сухарь.

М-да… Круглая физиономия и узкие глаза моего друга сейчас работают не в его пользу. Вот я казахов, например, на лица различаю. В отличие от корейцев… Когда был на Олимпиаде, они все казались мне на одно лицо.

— Толян, чё тут? Проблемы? У кого? — подошёл мой друг и моментально просёк, что кожаные мне ни разу не друзья, хоть мы и разговариваем вроде бы мирно.

Бейбут вообще такие вещи считывает на раз и в любых конфликтах чувствует себя как рыба в воде.

— Проблемы, говоришь?.. Может быть. И может даже у тебя, узкоглазый. Не ты ли вчера порезал продавщицу с рынка? — Сухарь подходит к Бейбуту вплотную и нависает над ним, так как выше минимум на полголовы.

Что за манера у него такая? Сближается он совершенно зря.

Сухарь заметно крупнее Бейбута, но это преимущество обманчивое… На этот раз у главаря гоп-компании пострадала печень — и он снова уселся задницей на пол.

Делаю шаг в сторону друга, показывая: если они и хотят месить «узкоглазого», то сразу двоих придётся.

Хотя какое там месить…

Если в первый раз на меня не дёрнулись просто потому, что не успели, то сейчас — после слов, что я авторитет у афганцев, да ещё и чемпион по боксу, — желание лезть в драку у всех заметно поубавилось. Да и Казах, хоть и неопасный с виду, мощного Сухаря вон одним ударом на пятую точку усадил.

Что-то не везёт сегодня их пахану… А мелкий бывший сиделец, который, как я понял, тоже прошёл Афган, вообще сделал шаг назад, явно дистанцируясь от возможного конфликта.

— Тихо все! — вдруг гаркнул Бейбут. — У меня алиби! Я вчера весь день находился по месту проживания, так что порезать никого не мог. И на рисунке не я. Скулы видишь какие!

Казах, похоже, наблатыкался в общении с Иркой и уже выражается почти юридическим языком. Ишь ты — слово «алиби» к месту примострячил!

— Да вы задрали! Какого хрена сразу бить-то? — снова отдышался неубиваемый Сухарь.

— А ты вплотную к людям не подходи. Не все это любят, — спокойно поясняю я. — Хотя, может, барышням и нравится.

— Всё, понял. Мой косяк. Привык так с местными — по-другому тут нельзя, — примирительно поднял руки Сухарь и спросил у Бейбута: — Алиби — это хорошо. Но, может, видел где этого чёрта, что у нас по рынку шакалит?

— Откуда? Я с окраины ведь… Но, судя по лицу на рисунке, это точно не казах… А я казах.

— Почему? — тут уже удивился я.

— Это таджик. Видишь: лицо узкое, нос высокий, волосы… волосы волнистые! Складка у глаза. И разрез видишь какой? А у меня какой?

По-моему, никто ничего не понял — по крайней мере насчёт глаз, — но мой друг говорил очень убедительно.

— Торгаши с Таджикистана живут в гостинице «Колос», я знаю. Их там много, — внезапно подал голос продавец у меня за спиной, про которого все уже забыли.

— Погнали, парни, — скомандовал Сухарь, и все пятеро, неловко прощаясь, быстро удалились.

— Спасибо, что заступился, — сказал мой новый армянский друг. — На, возьми подарок. Денег не надо.

Он протянул мне большую банку с зеленью.

— Это тархун с солью. Можно к мясу, можно в суп.

— Да не надо, — стало неловко мне.

— А я возьму. Ирка спасибо скажет, — у Бейбута комплексов нет, а хозяйственность появилась!

Идём смотреть книжки на выходе. У меня сумка — специально взял с собой, планируя поход на рынок. Но несёт её теперь мой друг. А чего он хотел? Поставил туда свой тархун — неси.

В вестибюле в ряд стояли торгующие литературой. Книги лежали стопками прямо на полу — кто на газетах, кто на куске картона. У некоторых самые ценные томики были без обложек или завернуты в старую «Правду».

В магазинах сейчас путного не найдёшь — одна пропагандистская макулатура. А тут настоящее богатство: можно встретить и раритетные издания, и новинки, и сборники дефицитной фантастики, за которыми народ гоняется. Само собой, книжники этим пользовались. За Стругацких вообще заламывали будь здоров.

Торговцев этих периодически разгоняла милиция, но они неизменно появлялись снова. Для многих это был хоть какой-никакой приработок.

— Что за книги? Фантастика, детективы есть? — спрашиваю я сразу у всех продавцов.

— Осторожнее, молодой человек. Книге почти семьдесят пять лет! Стоит тридцать рублей, — строго сказал один из торговцев — дедок — моему другу, рассматривающему какую-то ветхую книжицу.

— Ух ты… «Борьба с онанизмом в семье и школе», доктор Михайлов, 1925 год, Ленинград. А вот ещё: «Половой вопрос в условиях советской общественности. Техника удовлетворения естественных потребностей в полевых условиях», 1941 год, — с восторгом ребёнка, к которому на день рождения пришёл клоун, читает Бейбут. — А чего они все такие старые?

— От папы остались. Он врач был, — вздохнул дедок.

— Не надо тебе такие книжки, другие поищи, — сурово советую я.

— «Весёлая трава». Стихи для самых маленьких. Олег Бедарев, — тут же нашёл другую книгу мой начинающий книгочей.

Вот, блин, названия у книг!

— О, а это наша, казахская! В Алма-Ате выпустили в пятьдесят девятом году. «Культура поведения советского человека…»

— Вот её обязательно купи, — говорю я, не оборачиваясь, так как мне уже сунули в руки пяток новинок.

— «…после выпитой бутылки в компании классовых врагов», — дочитал название Бейбут до конца. — Исенгалиева В. А. написала. Кстати, был у меня перепихон с одной девочкой с такой фамилией.

— И у меня тоже, — блеснул очками продавец раритетных изданий.

Глава 19

Седина в бороду — бес в ребро. Именно так можно было охарактеризовать продавца книг Самуила Аркадьевича.

Пока я выбирал, что бы почитать, Бейбут со стариком уже успели обсудить ряд тем, которые… ну очень близки к порнографии и прочей похабщине. Они с увлечением принялись вспоминать разные случаи, приключившиеся с ними на любовном фронте.

Дедок, как выяснилось, в молодости был тот ещё ходок. Да и Бейбуту было чем похвастаться. Честно говоря, если бы я не знал, что мой друг врать не любит, — никогда бы не поверил в такое разнообразие личной жизни у солдата Советской армии. Вернее, внутренних войск.

Нет, «сексуальная» (в кавычках) жизнь у солдата, особенно первогодка, конечно, и так насыщенная. Их всегда можно найти за что «отыметь», и всегда можно заставить «затрахаться». Но это в переносном смысле.

Оказывается — не только.

В Бейбутовскую часть, стоявшую прямо в городе, мало того что девушки, бывало, сами приходили под забор… так их туда ещё и можно было привести. Благо неподалёку располагались общаги швейного училища.

Стою, читаю новую, 88-го года издания, фантастику неизвестного пока широкой публике красноярского автора. Я его, кстати, в будущем почти всего прочёл. А Бейбут тем временем рассказывает деду, как они втроём — он, киномеханик и почтальон — привели ночью в клуб на территории части трёх девчонок…

— А вот у меня случай был в шестьдесят втором, — едва закончилась история солдатской жизни, как Самуил начал свою — преподавательскую.

Если верить ему, то он не только аспиранток…, но и преподавательниц. И даже — как-то раз — проверяющую из райкома.

Да, были люди в то время! Нам с Казахом до таких «трудовых» подвигов далеко.

— Эту возьму. И вот эти три, — наконец сделал выбор я. — Бейбут, мы идём? Мне ещё на работу.

— Кстати, на боксёра ты не сильно похож — щупленький какой-то, — с недоверием смотрит на Бейбута книготорговец. — Вот тутошний мясник Жора — вот тот да! Ему даже предлагали за деньги боксировать… О! Хотите хохму расскажу?

И, не дожидаясь нашего согласия, начал:

— Подходят как-то к Жоре ребята и говорят:
— Слушай, надо выйти против американца Тайсона. Соперник его, мол, заболел. Простоишь раунд — сто рублей дадим.

Жора соглашается. Тайсон его весь раунд лупит — мужик стоит.

— Молодец, — хвалят его. — Если ещё раунд простоишь — пятьсот дадим.

Жора снова выходит. Опять получает плюхи, но держится.

— Слушай, — говорят ему перед третьим раундом, — если и третий достоишь, не упадёшь — тысячу дадим!

Жора подумал, подумал и говорит:

— Не, мужики… больше не могу. Сейчас я его сам пиздить начну!

Все ржут: и продавцы, и парочка книголюбов-покупателей.

— Толя, не было же такого? — поворачивается ко мне наивный Бейбут.

— Конечно, не было. Это анекдот. Тайсон сейчас просто зверюга. Я бы его бои с удовольствием посмотрел, но где? — вздыхаю я, пытаясь понять, правда ли то, что тут говорят про бои за деньги.

— Так они у меня есть, — азартно говорит старичок и лезет в объёмную сумку у ног. — Ха! Вы думаете, Самуил Аркадьевич только книжками живёт? Я вас умоляю…

Оказывается, этот старый еврей торгует не только литературой, но и видео- и аудиокассетами.

— Тут разные бои профи… и Тайсон попадается. Хорошие записи — сто рублей за кассету. Сам по восемьдесят брал.

Загнул, конечно. Сейчас кассета стоит, примерно, рублей тридцать. Ну ладно — за хитовый фильм и восемьдесят могут запросить…

Но, глядя на горящие глаза Бейбута, раскошеливаюсь без торга.

— У тебя что, денег нет? — спрашиваю друга, уже выйдя с рынка.

— Дома оставил, — врёт тот, пряча глаза.

— А может, Ирке сдал на хранение? — делаю я дипломатическое предположение.

— Ага, — с готовностью соглашается он с такой не слишком обидной для себя версией. — С собой взял только полтинник… Но кассета сто стоит!

— Понятно… — хмыкаю. — Ключи от моей хаты есть? Езжай тогда, смотри. А я на работу. Только сумку с продуктами захвати. Творог и масло — в холодос, остальное… сам разберёшься, короче, — добавляю я, видя, что другу не терпится посмотреть на профи.

На работу еду налегке, довольный, что удалось сбагрить сумку.

А Ирина-то наглеет! Быстро она Казаха к рукам прибрала. Ладно Бейбутовские деньги…, но там ведь ещё и те, что я дал на бизнес.

Правда, по исполкому пока глухо: там по четвергам решают, кому быть кооператором, а кому — нет. У нас все документы сданы, и, в принципе, отказа я не жду. Но помещение под ресторан — а в будущем, может, и клуб — решил искать уже по факту.

На работе аврал. Прямо сейчас в Москве проходит встреча лидеров СССР, ГДР, Польши, Чехословакии, Болгарии и Венгрии — саммит руководителей государств и правительств стран Варшавского договора. И, похоже, жить этому союзу осталось недолго.

Впрочем, что там происходит на самом деле, нам не сообщают. Хотя уверен: многие здесь знают. Мне, во всяком случае, не докладывают.

Что ж, почитаем в «Правде».

Вообще декабрь богат на подобные события. Скоро будет европейский саммит, и мы готовим к нему документы. Хоть напрямую СССР в нём и не участвует, но по информации наших дипломатов там собираются обсуждать европейский валютный союз — будущую общую валюту Европы, то бишь евро, — и объединение Германий.

Я-то знаю, что это никакое не объединение, а откровенное поглощение. Но меня не спрашивают. А я, однажды уже получив по шапке за излишнюю инициативу, теперь помалкиваю.

А 14–15-го соберутся наши оппоненты из блока НАТО. Думаю, там будут решать, как дальше строить отношения с нами… и что делать с Берлинской стеной.

Ещё скоро пройдёт заседание Генеральной Ассамблеи ООН, Европарламента и прочее.

«Прочее» разобрали быстро, но никто в нашем секторе этому не огорчился. Нам же досталось задание не столь интересное — сидим, готовим документы к серии конференций… Социалистического интернационала! Я, честно говоря, даже не знал, что он ещё жив.

А Социнтерн, оказывается, не такая уж и бессмысленная организация. Достаточно посмотреть на его руководство. Президент — Вилли Брандт. Среди лидеров — президент Франции, премьер Испании и бывший премьер-министр Норвегии. Ну и идеолог ведущей партии ФРГ — пусть и без официального поста, но с огромным влиянием.

— Оксан, вряд ли они нас будут критиковать после мальтийского форума. Штаты с нами сейчас вежливы — значит, и Социнтерн рыпаться не станет. Поправь в этом ключе, — командую я.

— Штыба, тебя Фалин вызывает, — сообщает Веня, который сегодня дежурит у местного телефона.

Я на правах начальника сектора составил график дежурств, чтобы при любом внутреннем звонке трубку брали сразу. А то скажут, что мы тут мышей не ловим.

Иду в приёмную. Лида, видимо уже накрученная шефом, сама открывает мне дверь и пропускает к начальству.

Тот с порога огорошивает меня новостью:

— Хорошо, что ты уже вернулся. Горбачёв срочно вызывает! Документы возьми — и тебя на улице машина будет ждать…

— Да тут километр всего… он же в Кремле, — попытался я отказаться от служебного транспорта.

— А пропуск и прочее? А так на машине пропустят и сопроводят. Давай, Толь. Что там случилось — не пойму. И почему тебя?.. Но десять–пятнадцать минут — и ты на улице.

Бегу к себе, злясь, что зря сходил к шефу. Что, по телефону не мог об этом сказать?

Зачем я понадобился Горбачёву, примерно понимаю. Наверняка из-за того нашего разговора на его даче, когда я озаботился будущим советских войск в соцстранах и предложил реформировать Варшавский договор в чисто оборонительный союз.

Кстати, сейчас я этого хочу ещё больше. Узнал, сколько людей у нас в четырёх странах, — и офигел. С семьями почти миллион! Да, часть расходов несёт принимающая сторона: электроэнергия, вода, земля под объекты, иногда ремонт. Но всё равно огромный и, по сути, ненужный груз висит на шее СССР.

Как в том анекдоте. Верблюжонок спрашивает у папы, зачем им, верблюдам, горбы и длинные ноги. Папа объясняет: мол, чтобы по пустыне ходить, воду запасать и всё такое.
— А нахрена нам всё это в зоопарке? — удивляется сынок.

Вот и у нас примерно так же. Если мы не собираемся использовать армию в соцстранах по назначению — а мы не собираемся, это уже очевидно, — то зачем она там нужна? Народное бабло тратить?

На улице меня ожидают сразу двое: водитель и какой-то молодой помощник Михаила Сергеевича. Чуть постарше меня, наверное. Слава, как он представился. А значит, может быть и Вячеславом…, а может, и Станиславом, например.

Садимся… в «ЗИЛ». И мне сразу дают папку для ознакомления.

— Десять минут у тебя есть. Пока не прочтёшь — велено на встречу не идти, — с важным видом поясняет помощник.

Открываю папку. Там почему-то от руки, но каллиграфическим почерком написанная записка.

Решили:

СССР не вмешивается силой: невозможность повторения сценариев в Венгрии 1956 года и в Праге 1968-го.

Признание политической самостоятельности стран: развитие общеевропейского сотрудничества, снижение военной конфронтации с НАТО, поддержка процесса СБСЕ.

Поддержка реформ в Польше, Венгрии, ГДР, Чехословакии: переход к политическому плюрализму.

Дальше уже менее разборчиво:

Тебе надо то, о чём говорил на даче:

Договор СССР — Восточная Европа — НАТО.

Нейтральный статус стран по австрийской модели.

Реформа ОВД — добровольное участие, отказ от советского командования, коллективные гарантии безопасности, координация ВПК и логистики.

Открытость для вступления любых стран.

И приписка:

Твоя речь — 15–20 минут. Возможно, будут вопросы. Интересовались, как молодёжь у нас воспринимает события. Если что — я поправлю.

Весёленькое дело… Свои предложения я, конечно, помнил. Но они были для генсека, а тут надо убеждать… Сколько там стран?

А, вот на втором листке список…

СССР — Горбачёв
ГДР — Кренц
Польша — Ярузельский
Венгрия — Немет
Чехословакия — Урбанек, Адамец
Болгария — Младенов
Румыния — Чаушеску

Нехило так! Так…, а Кренц-то что тут делает? Ладно, плевать. Надо думать, о чём балаболить целых пятнадцать минут.

Медленно говорить? А может, начать, как Остап Бендер в «Золотом телёнке», с тех же еврейских анекдотов? Минут десять, например, анекдоты потравить…

Съезжаем со Старой площади на Китайгородский проезд, дальше — по Москворецкой набережной и с юга подъезжаем к Кремлю.

Вот уже Боровицкие ворота. Едем мимо Боровицкой башни — нас пока даже не проверяют. ЗИЛ уверенно катит дальше, к Большому Кремлёвскому дворцу.

Ехали недолго — меньше десяти минут. Но план выступления в голове уже созрел. Без анекдотов, конечно.

В Кремле меня и Славу проверили аж три раза! Последний — уже перед залом заседаний. Там особенно тщательно: даже похлопали по одежде — не прячу ли я где-нибудь «узи»… или калаш.

У меня ничего такого не оказалось. Запустили.

Зашёл в зал — и сразу стало спокойнее. Вместо узкого келейного совещания первых лиц стран Восточной Европы тут оказался довольно большой сбор. В зале сидело не меньше полусотни человек. Были и военные, и штатские. Последних даже больше, несмотря на то что это саммит военной организации.

Куда мне сесть — совершенно не понимаю. Горбачёв меня заметил и просто кивнул, но рядом с ним места нет: сидят дяди поважнее меня.

Собрался уже уйти в угол зала, где расположилась молодёжь — очевидно, помощники и референты, — но тут увидел, как Чаушеску, поймав мой взгляд, показывает на свободный стул рядом с собой.

Место там одно и пустое. И я даже понимаю почему: Младенов, новый лидер Болгарии, который не слишком жалует Чаушеску, сидит через кресло от него. Свободное между ними как раз и предлагают занять мне.

Глава 20

— Гуд ивнинг, — почему-то по-английски здоровается со мной Чаушеску, хотя и по-русски он говорит вполне прилично. Я ведь помню — мы с ним уже общались. Правда, тоже на английском, но русские фразы он тогда вставлял регулярно.

Совещание в самом разгаре. Горбачёв, уткнувшись в бумажку, зачитывает собравшимся итоги визита в Италию: о беседах с итальянским руководством, о встрече с папой римским Иоанном Павлом II и тому подобном. Впрочем, он уже заканчивает.

Румынский лидер пожимает мне руку, чем вызывает заметное удивление окружающих, и тихонько шепчет на ухо:

— Послезавтра Ким Ир Сен пришлёт две свои роты. Я подумал, посоветовался с женой… и решил подстраховаться — как ты и советовал. Жаль, у него не получилось ко мне заехать в восемьдесят четвёртом…

— Это когда он в ГДР ездил? — вспомнил я, так как лично тогда готовил политинформацию, учась в зональной комсомольской школе.

Общаемся мы уже по-русски, поэтому сосед с другой стороны прекрасно всё понимает. Кстати, болгар за столом аж четверо, но никого из них я не знаю. Румын тоже четверо — и тоже все мне незнакомы, кроме Чаушеску.

За длинным столом каждая страна кучкуется своим пятачком: перед каждым таблички с фамилиями, маленькие флажки стран, бутылки с минеральной водой и тяжёлые стеклянные пепельницы. Сейчас на таких совещаниях курить в порядке вещей. Правда, в данный момент никто не дымит — доклад же.

Тут же лежат наушники синхронного перевода. Но пользуются ими далеко не все: половина присутствующих демонстративно держит их перед собой на столе, показывая, что русский понимает и без перевода.

— Младенов, — протягивает руку новый болгарский лидер. Видимо, решил: раз уж Чаушеску не западло, то и ему можно со мной поздороваться.

— Штыба, — представляюсь я, но снова отвлекаюсь на соседа, так как румын опять наклоняется ко мне и продолжает:

— Сколько Киму осталось — неизвестно. У него опухоль на шее… Уже больше десяти лет, но растёт.

Вот оно что… А я-то думал, с чего это его сына назначили преемником. Такой вопрос, кстати, задавали мне и на той самой политинформации — но тогда я ответил обтекаемо.

Выходит, папа просто заранее готовится к встрече с Богом. Ну… или как там это у северокорейских атеистов называется.

— Папа приветствует перестройку в СССР и не поддерживает дестабилизацию. Мы пригласили его посетить нашу страну… — в тон моим мыслям вещает Горбачёв, имея в виду совсем другого Папу.

Тут, кстати, многие перешёптываются. Перед каждым стоит настольный микрофон, но если говорить, не включая его, переводчики ничего не слышат, и разговор остаётся только между ближайшими соседями по столу.

— А что обсуждаем? — так же тихо интересуюсь я, так как в записке, которую мне дали, информации — кот наплакал.

— СЭВ и взаимную лояльность, — ответил Чаушеску и, чуть заметно поморщившись, добавил: — Странно это… Ну да ладно.

— Ещё решили, что ввод войск пяти стран ОВД в Чехословакию — это «неправомерный акт вмешательства во внутренние дела суверенной страны» и «должен быть осуждён», — добавил сосед слева, очевидно услышав мой вопрос.

Я вообще сейчас выгляжу козырно: то лидер Румынии, то Болгарии склоняются ко мне и что-то шепчут, а я лишь важно киваю лысой башкой. Ну, ладно — коротко стриженной. Бритым уже не могу ходить — несолидно. Гриша Шумин сразу меня об этом попросил.

Вскоре Михаил Сергеевич, ответив на пару вопросов, захлопнул свою папку, и я уже обрадовался, что не понадоблюсь, как генсек вдруг произнёс:

— А вот и наша молодёжь: депутат, член Верховного Совета СССР и работник центрального аппарата КПСС — руководит там сектором международных организаций — Анатолий Штыба. Думаю, можно послушать его, как и планировали. Сиди, Анатолий. Только микрофон возьми.

— Бля… — беззвучно ругнулся я, ведь счастье было так близко.

Горбачёв, кстати, похоже, прочёл это по губам, так как усмехнулся.

Поскольку генсек говорил по-русски — кому надо, тем переводят, — я тоже начинаю свою речь, которую наспех продумал ещё в машине, на родном языке:

— Как только что сказал Михаил Сергеевич, очень важно понизить градус военного противостояния между военными блоками в Европе. Но, товарищи… будем реалистами. А реализм заставляет исходить из того, что в обозримой перспективе сложившиеся союзы — НАТО и ОВД — сохранятся.

— …Да, товарищи, несмотря на разрядку, НАТО никто распускать не будет. Это инструмент давления США на европейские страны, инструмент их контроля. Военные базы в Европе тоже никуда не денутся.

— …Но наши военные союзы могут внести свой вклад в укрепление европейской безопасности — если станут мостом… основанным на взаимной ответственности.

Слова полились из меня сплошным потоком, без малейшей запинки. И если Горбачёв читал по бумажке, то я в свою корявую записульку даже не заглядываю.

— …Очень важно тесное взаимодействие и обновление в современных условиях форм и методов деятельности Организации Варшавского Договора. Этого требует дальнейшее развитие общеевропейского процесса — на основе баланса интересов всех государств континента…

На меня смотрят как на дрессированного медведя в цирке. Да я и сам с себя фигею — так гладко и заумно я никогда не умел говорить, а сейчас… будто матёрый партократ растекаюсь мыслью по древу! Меня сейчас хоть на центральное телевидение, хоть сразу в Политбюро — кашу маслом не испорчу.

И масла этого я намазываю на хлеб — то бишь на мысль, которую хочу донести до собрания, — от души.

— …реформировать Варшавский договор в оборонительный пакт…

— …открыть возможность для вступления любых стран, и не только из Европы…

— …разработать механизмы перехода к «общей европейской безопасности»…

— …сформировать новые договорённости с НАТО…

Пятнадцать минут пролетели как одна. По крайней мере для меня. Я бы и ещё столько мог говорить на эту тему — в будущем я над этим размышлял и не раз переживал из-за невозможности повернуть время вспять. А сейчас вдруг появилась уверенность: многое в ходе истории можно исправить, если с самого начала сделать всё правильно.

После моего доклада в зале на несколько секунд воцарилась тишина. То ли переводчики ещё не успели закончить свою работу, то ли присутствующие просто переваривали услышанное.

Быстрее всех опомнился Горбачёв — он, хоть и в теории, но был готов к тому, что я скажу. Генсек всё мгновенно обдумал и предложил:

— Сейчас референты подготовят предложения товарища Штыбы от Советского Союза, и можно будет проголосовать… наверное, по пунктам.

— Предлагаю голосовать целиком. Румыния — «за», — не вставая с места, категорично высказался Чаушеску, даже не оглянувшись на троих своих спутников.

— Болгария тоже «за», — сказал Младенов, так же как и Чаушеску, по-русски.

— СССР — «за», — быстро разобрался в арифметике Горбачёв. Ведь три страны из шести — считай, половина — уже согласились.

В итоге мои предложения, которых даже у меня самого ещё не было на бумаге, приняли единогласно. Тем более что через несколько минут их уже раздали всем в печатном виде. Молодцы организаторы — оперативно сработали. Где-то рядом, видимо, сидит стенографист, а заодно и принтер имеется.

— Я сегодня улетаю, а прямо сейчас встреча с вашим генсеком. Подождёшь? — предлагает мне Чаушеску.

— Здесь? — на секунду затупил я, но быстро поправился: — Конечно. Если не здесь, то буду рядом с вашими помощниками.

Румынский лидер, указав на меня, буркнул своей делегации что-то вроде: «Этот заяц — мой друг», — и заторопился вслед за Горби.

После его ухода мне на уши тут же присел другой сосед по столу — Младенов.

— Анатолий, я видел ваш бой с моим однофамильцем. Жаль, самому не удалось посмотреть его вживую… Обратил внимание, что у вас, похоже, нежные отношения с представительницей норвежской королевской семьи: когда снимали матч и всё, что происходило после, вы несколько раз попали с ней в кадр, — сказал он, собирая бумаги и передавая их помощнику.

— Есть такое, — прищурился я, пытаясь угадать дальнейшую тему разговора.

Не угадал.

— Я почему интересуюсь… Летом мы подписали с Норвегией конвенцию об избежании двойного налогообложения — хотим расширить торговлю. Но норвежская сторона до сих пор её не ратифицировала.

— Там ведь были выборы в парламент, и я знаю, что в Стортинг прошли новые партии, — предположил я.

— Такие документы подписывает министр финансов — и с нашей стороны, и с норвежской. А он у них не поменялся. Но дело не в этом… точнее, не только в этом. Я знаю, что одобрение короля — а именно он утверждает все договоры, пусть и формально, — пока не получено…

В этой стране действительно всё непросто. Но в своё время Марта объяснила мне их внутреннюю политическую кухню, и, кажется, я понял, как там всё устроено.

— МИД и Минфин согласуют текст конвенции, правительство принимает решение о подписании, а затем документ проходит через «Короля в Совете», и король формально его утверждает. То есть подпись монарха — часть государственной процедуры, а не личное политическое решение. Загвоздка точно не в нём… Может, в новой оппозиции? — размышляю я.

— Король по какой-то причине её ещё не санкционировал, — вздохнул Младенов. — Ты бы не мог узнать… по своим каналам? Наш МИД мы сейчас полностью меняем после недавних событий… Я ведь сам долго был министром иностранных дел, и этот договор… эту конвенцию с капстраной согласовывал. Для Болгарии это первый такой документ, а нам сейчас очень нужны позитивные новости.

Ясно, почему он так переживает. Младенова с МИДа сняли всего пару-тройку недель назад. Но, похоже, для него это даже к лучшему.

— Попробую. Надо будет Марте позвонить…

— Заедем тогда в наше посольство. Или у тебя ещё дела с Чаушеску? Кстати, откуда ты вообще с ним знаком?

— Ай, пустяк… Помог как-то для Раисы Максимовны организовать шубу из баргузинского соболя — специально в Сибири заказывал, из местного меха. Я ведь некоторое время в Красноярске работал, кое-какие связи остались. А она потом и для Елены Чаушеску такую же попросила. На эту тему и пообщались, когда я был в командировке в Румынии, — нашёл я отговорку.

Нашёл, называется, на свою голову.

— Это та самая, в которой она в Милане была? — ахнул Младенов. — Моя Галя как увидела… Анатолий, могу ли я попросить вас об одном личном одолжении?

— Шубу? — вздохнул я. — Тогда размеры нужны… И учтите: недешёвая она, очень. Хотя мех уже зимний, красивый… В принципе — да на оба вопроса: и в посольство могу заехать, и шубу организовать. Но сначала надо узнать, что хочет от меня Чаушеску.

— Тогда жду тебя в машине… И оставлю помощника, чтобы проводил, — сказал Младенов и ушёл.

Все разошлись. Я сижу, читаю листок с собственным выступлением и снова удивляюсь гладкости своей речи — прямо образец бюрократии и высокого партийного стиля…

— Анатолий! Молодец, что дождался. Идём на пару слов, — нашёл меня Чаушеску.

А как не найти, если у входа в зал с меня всё это время не спускал глаз один из румынских генералов, который был на встрече.

— Жду. Потом поеду к болгарам в посольство — пообещали дать поговорить с Англией. Там моя подруга учится.

— Я знаю, Лена рассказывала. Я вот о КНДР хотел сказать… Не так-то просто даже для меня это оказалось. Но скоро к нам приедут почти две сотни ребят из личной охраны… сам знаешь кого. Официально — на учения, на месяц. Пусть посмотрят свежим глазом, может, какие недочёты заметят. Да и вообще ситуация в экономике у нас сложная — карточки вон ввели. Но Перестройку я по-прежнему не одобряю. У вас ведь тоже карточки во многих местах.

— Вангую, что заметят. А карточки — действительно, есть такая проблема, — соглашаюсь я.

— Как? Вангую? Это связано с болгарской провидицей Вангой? — ухватился за новое слово Чаушеску.

— Да, производное от её имени. К ней сейчас многие ездят… в том числе и политики.

— Горбачёв категорически отказался помогать армией, — сетует румынский лидер. — Полчаса его уговаривал — всё без толку. Я, честно говоря, в шоке. Но ничего… в Румынии-то армия приказам подчиняется. Скажу — разгонят всех говорунов. Да и нет их у нас… Ладно, спасибо за совет и за будущую шубу. К Новому году хоть сошьют? Лена дала задание найти тебя и узнать.

— Сообщу в посольство. Врать не буду — не узнавал, как там дела, — признался я. — А насчёт «разгоним» — не советую. Был у вас, общался с людьми — многие озлоблены. Надо мирно… дать им как-то выпустить пар.

— Ваша Перестройка — это ревизионизм и угроза социализму. Румыния не пойдёт по пути СССР и сохранит жёсткий социализм, — не согласился со мной Чаушеску. Да я, собственно, и сам так думаю.

Освободившись, иду к посольскому «Мерседесу», где меня ждёт болгарский лидер. Едем недолго, и я в очередной раз радуюсь отсутствию пробок.

— Димитр, проводи к телефону господина Штыбу, — отдал распоряжение Младенов уже в посольстве.

Маленький и тщедушный Димитр мне сразу не понравился. И не своей небогатырской статью, а тем, что смотрел на меня как-то брезгливо. Как бы дал… больно!

Марта радуется мне как ребёнок и, по-моему, даже прыгает там у себя в комнате.

— Ты быстро! — смеётся она. — Я только-только успела после твоего первого звонка позвонить дедушке. Папу решила не тревожить. Оказалось, проблема в несогласованном тексте — в таком виде министр финансов просил договор не подписывать. Дед сказал, что нам это, в общем-то, не особо нужно — всё-таки страна из другого военного лагеря… Однако после недавних событий в Болгарии он пообещал, что завтра всё подпишут и утвердят в Стортинге.

— А несогласованность эта? — не понял я.

— Решили, что раз Норвегии теперь надо, то, в принципе, ерунда.

— Спасибо огромное. А сама-то как?

— О! Я тут недавно узнала, что замуж выхожу!

— ЗА КОГО?! — рыкнул медведем я.

От моего рыка Димитр мигом растерял всю свою брезгливость и заметался по комнате — так его напугал страшный русский… Уж не знаю, какие у него там фобии и чем именно я ему не глянулся...

Глава 21

— А что делать, если я беременна? — продолжает щебетать Марта.

Не может быть. Мы же с резинкой… да и времени мало прошло. Откуда она вообще может это знать? И тут в голове щёлкнуло: а если не от меня?

От этой мысли руки сами сжались в кулаки, а взгляд, которым я уставился на Димитра, стал таким, что бедолага, поняв: через меня к двери ему не прорваться, — затравленно покосился на окно.

— Да за тебя, Толя, за тебя! — хохочет подружка. — Ой, чего только в британской прессе не напишут: и что я беременная от тебя, и что свадьба скоро… Даже портрет твой нашли. Правда, неудачный — ты там смурной и… серьёзный.

Ну ясно. «Серьёзный» — это дипломатично вместо «страшный».

А портрет… Да когда у меня вообще были удачные? Я, то есть Толик Штыба, даже в детстве, когда мама ещё жива была и наряжала меня зайчиком на Новый год, на фотках получался страхолюдным. Такого зайца волк бы не то что есть не стал — обошёл бы стороной, перекрестился и ускорился.

Но это всё лирика, потому как бабы — существа странные. Попробуй пойми, что у них в голове. Иногда смотришь: стоит нормальный, симпатичный мужик — и ноль внимания. А рядом какой-нибудь тип, которого природа делала на отвали, особо не утруждаясь… — и у него аншлаг.

Похоже, моя Марта как раз из тех, кто в мужиках видит что-то своё, недоступное нормальному человеческому глазу.

Прощаемся, и я иду радовать болгарского лидера, а Димитр — или всё-таки Димитрий? — плетётся сзади на безопасной дистанции, предусмотрительно оставляя себе путь для бегства.

— Всё — завтра и король подпишет… хотя, может, и сегодня. И в парламенте протащат. Считайте, соглашение по налогам уже готово, — отчитываюсь я.

— Отлично! — сразу поверил мне Младенов. — Хм… Я тогда твой должник. Оставь свой адресок — хочу передать подарок от нашей страны. А то неудобно выходит: из Румынии тебе две сумки привезли, а из Болгарии — одни сувениры.

Я на секунду завис.

Это что же получается — кто-то в моих вещах в гостинице покопался? Иначе откуда такая осведомлённость про «две сумки»?

Впрочем… да ну и ладно. Если копают — значит, ты кому-то интересен. А это тоже своего рода комплимент.

Трудный день, за который я, между прочим, успел провернуть больше, чем иной за месяц, наконец закончился. На следующий я ждал хоть какой-то реакции от Фалина — ну, хотя бы кивка с намёком «вижу, работал»… Но нет. Вместо этого меня слегка попытали мои девочки, тыкая в заметку в «Правде», где некий Анатолий Штыба всего лишь озвучил предложения советской стороны — и на этом успокоились.

Нет, ну надо же… Озвучил. Да там всё моё — до последнего абзаца! Плагиатор чёртов этот Горбачёв. Причём с государственным размахом.

Лишь в пятницу, восьмого, всполошились. Я уже собирался сваливать домой — Оксанка подгоняла: у неё там свидание намечалось со своим КГБшником, — как в кабинет шумно ввалились Фалин и Болдин, а следом появился уже одетый Шумин. Моего непосредственного начальника, похоже, перехватили прямо на выходе: на шапке ещё не растаял снег, а значит, он успел высунуть нос на улицу.

— Что же ты ничего не сказал? — начал с обвинения Фалин. Но голос у него был такой, будто он не ругает, а слегка журит любимого ребёнка за невинную шалость.

— Да, Анатолий! Почему так вышло? — подхватил Гриша грозным тоном, выглядывая из-за спин начальства.

Вот уверен — он, как и я, вообще не в курсе, в чём мой косяк.

В голове вертелись разные каламбуры, только это не те персоны, чтобы с ними шутки шутить. Поэтому отвечаю серьёзно:

— Не по-советски хвастаться, а жаловаться мне не на что. Или, может, я не совсем понял, о чём речь?

И Фалин меня не подвёл. Видимо, решил, что я в теме и просто скромничаю, — и выложил карты на стол:

— Про то, что предложение по Варшавскому договору — твоё. А оно, между прочим, принято единогласно. Даже Польша поддержала. Нам теперь конкретные пункты нового устава прописывать!

— Я над этим работаю! — не принимаю претензий я.

И ведь не вру. По мере своих скромных сил мы с Оксанкой уже вкалываем, ковыряя этот самый новый устав.

— И как? — не поверил Болдин, который мне ни разу не начальник.

— Оставляем без изменений статью четвёртую — коллективная оборона, которая по сути аналог пятой статьи НАТО… Статью одиннадцатую — бессрочность договора с правом выхода, — начал я раскладывать по полочкам. — Добавляем…

— Возможность вступления любой страны? — с лёгкой иронией перебил глава общего отдела.

— Нет. Не это главное, — покачал я головой.

Поворчав накануне, что я, мол, «не имею соответствующего допуска», моя подчинённая поведала, что к договору прилагается целый набор секретных приложений. Там тебе и планы применения ядерного оружия, и распределение фронтов на случай войны с НАТО, и конкретные направления ударов, и нормы мобилизационных сроков и прочее.

Но знать этого я пока, якобы, не должен. Как и о том, что вариант с превентивным ядерным ударом там тоже вполне всерьёз рассматривался.

— Предлагается принять новый «Политико-оборонный устав» ОВД. То есть сделать из него не просто военный союз, а ещё и политический форум безопасности. Это снизит страх союзников перед советским контролем.

— Что ж… приемлемо. И сильно, — одобрил Фалин. — А конкретнее?

— Новая структура управления, где главное — коллегиальное командование вместо единоличного советского. Это ключ к удержанию Восточной Европы в союзе. Не один центр в Москве, а система региональных командований: европейское, южное, средиземноморское и дальневосточное…

— А зачем нам дальневосточное? Кто там будет? — затупил Гриша, тем самым показав, что совсем не в теме моих предложений.

Зря Оксанка настояла пока не вмешивать в нашу работу руководителя сектора — выглядит Шумин сейчас бледновато: подчинённые, типа, сами чего-то там шурудят, а он ни сном ни духом.

Ну да ладно… не расстреляют же его за это.

— Новые члены: например, Вьетнам, Монголия, Куба, Сирия… — поясняю я.

— По Кубе — доктрина Монро, — напомнил Фалин.

— Потому и не лезем напролом, — киваю я. — Делаем три уровня участия. Полные члены — Европа и СССР. Ассоциированные — военное сотрудничество без жёстких обязательств. Наблюдатели — только политический диалог. Это расширит геополитический охват без прямой провокации НАТО. В качестве наблюдателя можно, например, Индию подтянуть.

Я сделал паузу и добавил:

— Но и это не главное. Мы слишком зациклились на НАТО, а они — на нас. Получается драка двух упрямых баранов на мосту: оба лбом вперёд, а воды под ногами всё больше. Я что предлагаю? Уйти от формулы «коллективная оборона против НАТО» к другой: общеевропейская система безопасности без блокового противостояния.

— Это как в «Двенадцати стульях», когда Остап Бендер собирал деньги на помощь детям… Или я чего-то не понимаю? Лозунг у нас фиктивный или всё всерьёз? — усомнился Болдин.

— Конечно, всерьёз, — поморщился более подкованный глава международного отдела. — И вообще, если всё правильно подать, то удар по НАТО выйдет очень даже чувствительный. Я про наше расширение и про европейскую безопасность. Вот только… не нарушит ли это планы Михаила Сергеевича?..

Оксанка таки умотала домой без меня. Работа работой, но не отменять же из-за неё маленькие радости личной жизни в виде секса? А его у женщины за сорок и так не слишком много.

Мы же вчетвером остались обсуждать уже не сами пункты — их мы с Ксюхой расписали как надо, — а то, как это подать, чтобы и Горбачёв, и остальные главы стран ОВД согласились.

— Но договариваться о нерасширении НАТО надо сейчас… — предупреждаю я.

— Толя, ты уже третий раз об этом талдычишь. Какое ещё расширение? Кого они туда могут принять? Европа и так почти вся либо у них, либо у нас. Нейтралы вроде финнов и австрийцев де-факто тоже под контролем НАТО, а Югославия — под нашим, — осадил меня Фалин.

И вот как мне им доказать, что расширение НАТО обязательно будет — и именно за счёт ОВД, а не нейтралов? Не скажешь же: «Задницей чую»…

Итого меня, конечно, местами почеркали, но чисто по верхам. Главное уцелело. Так что основные положения уже можно выносить на суд Горбачёва и наших пока ещё союзников.

Суть нового союза вырисовывалась такая: переход от советского единовластия к коллегиальному управлению, расширение через ассоциированное членство — с прицелом на Азию и Африку, превращение блока из чисто военного в политико-военную систему безопасности, дипломатическая линия на нерасширение НАТО — этим вопросом я всех, кажется, уже до икоты довёл, — и, наконец, встраивание в общеевропейские структуры безопасности.

На мой взгляд, это была единственная модель, способная одновременно удержать союзников, не дразнить НАТО лишний раз и сохранить геополитическое влияние СССР без прежнего жёсткого военного контроля.

А ведь уже темень. Судя по моим швейцарским, пошёл девятый час. Угрюмая пожилая уборщица уже раза три заглядывала к нам в кабинет, но выгонять такую публику, понятное дело, не решалась.

— Ладно, в понедельник закончим, — хлопнул по столу Фалин. — А то Вера Ильинична так гремит вёдрами, что ещё немного — и нам их на головы наденет…

Все рассмеялись, а я тут же выдал анекдот в тему:

— Два опера звонят с докладом в убойный отдел.

— Что у вас?

— Покушение на убийство. Мужчина, тридцать восемь лет. Жена ударила его сковородкой шесть раз за то, что он наступил на мокрый, только что вымытый пол. «Скорая» увезла его в больницу.

— Жену задержали?

— Нет. Пол ещё мокрый…

Хохот разнёсся по пустынным коридорам здания ЦК на Старой площади.

Выключаю компьютер и иду к выходу вслед за всеми, но в дверях почему-то… пробка.

— Бля… пол-то мокрый, — растерянно пробормотал Гриша Шумин, выглядывая в коридор и с подозрением разглядывая действительно влажный линолеум.

После короткой заминки мы всё-таки выбрались из кабинета — осторожно, гуськом, как сапёры на минном поле.

— А что, товарищи, может, по пятьдесят? Толя, ты как — с нами или режим? — неожиданно предложил Болдин, с которым у меня после того совещания больше ни разу пересечений не было.

— А чего нет? Заодно и у вас в кабинете побываю… Или вы ресторан имеете в виду? — уточнил я.

— Да какой ресторан? — отмахнулся Болдин. — Время уже позднее… Засиделись мы.

Кабинет у Болдина побольше, чем у Фалина, — видимо, сказывается статус общего отдела. Он ведь, считай, всем аппаратом ЦК рулит.

Что любопытно, секретарь у Болдина — молодой парень, и он до сих пор на месте. Раз шеф ещё в кабинете, значит, и ему домой не светит. Так что столик нам организовали быстро…

Валерий Ильич — так к нему обращаемся и я, и Гриша. Всё-таки член ЦК КПСС. Да, таких там почти полтыщи человек, но это всё равно многое значит.

Разглядывая фотографии на стене — Болдин с женой, Болдин с дочкой, Болдин где-то в Крыму на фоне моря, — я вдруг вспомнил одну важную подробность.

Это же он потом полетит в Крым, к Горбачёву. Один из тех самых переговорщиков от ГКЧП. Там будет мой прошлый шеф Шенин, ещё вроде бы Варенников — это у меня в секретной тетрадке записано, — и Болдин тоже. Его я сейчас вспомнил совершенно точно.

Дальнейшая судьба партократа терялась у меня в памяти. Не расстреляли, конечно, — амнистировали. А вот Варенников, кстати, амнистию не принял и потом, кажется, даже выиграл суд.

Ну а, собственно, выступили мужики против нового Союзного договора, где от прежней державы оставалось всего девять республик из пятнадцати. Они ещё не знали, что Ельцин к концу того же девяносто первого и этого не оставит.

Стоп…, а вот как именно Борис Николаевич к власти придёт, я помнил паршиво. Был какой-то мутный эпизод с мостом — то ли покушение, то ли пьяная дурь, то ли ещё какая тёмная история. Шуму тогда было на весь Союз, но толком никто ничего не знал.

Дальше события в голове путались: с моста вроде падал народным депутатом СССР, а вылез уже президентом? Не Союза — РСФСР.

Чёрт… Допускать БН к власти нельзя. Только как именно ему помешать, я пока не представлял.

Размышляя над тем, как и когда этот алкаш дорвётся до власти, я, как самый молодой, разливаю всем водку. Хоть и задумался, а налил в рюмки всем одинаково, тютелька в тютельку, как опытный бухарик.

У пьющих ведь как? Нальёшь кому-то меньше — и всё, считай, нажил себе личного врага. Можно и пострадать.

— Ты смотри, вот что значит спортсмен — руки не дрожат, — подколол меня Фалин.

— Большое дело делаем, товарищи. Предлагаю выпить за Толю. Он молодец, не тушуется, — поднял рюмку Болдин.

И тут я краем глаза, в отражении полированного импортного гарнитура, заметил, как Шумин вильнул глазом.

Э, нет. Вот только ссорить меня с «мировым мужиком» Григорием Валерьевичем не надо.

— Я против! Если уж пить, то за весь наш отдел. И Григорий Валерьевич, и Оксана Петровна вложили в это не меньше моего, — твёрдо сказал я.

— Ну, пусть так. За вас, ребята! — улыбнулся Болдин, одобрив мою субординацию.

Глава 22

Хоть вчера мы и посидели за рюмкой чаю, утром я чувствую себя отлично и иду на тренировку. Копцев на месте. Заметив меня, он чуть усмехается и кивает на мешок: мол, иди побей.

Не купился — сначала разминка. Я, может, и злостный прогульщик алкаш (шутка), но не весь мозг ещё пропил.

Чёрт, тут полно новых ребят и незнакомых тренеров. Тренируюсь я сейчас не с основным составом, а с каким-то вторым. Вообще никого из них не знаю.

А вот Бейбута почему-то нет. Не в сборной, конечно, — на тренировке. Обещал же прийти. Я вчера лично договорился насчёт него с Копцевым. Надо вытаскивать друга из-под Иркиного каблука и держать подальше от всяких мутных знакомых. Пусть лучше здесь грушу колотит, чем с ними дурью мается.

— Штыба, иди сюда, — кричит тренер. — Поработай с парнем. Только не прибей, ему ещё и шестнадцати нет.

Копцев указывает на парнишку моего роста и весом где-то под семьдесят пять кило — то есть почти моей комплекции. И физиономией он кого-то мне смутно напоминает.

— Вася, тебе полезно будет у левши поучиться.

На пацана остальные смотрят с завистью — ещё бы, сам Штыба с ним в паре встанет. А что делать, если левша моей комплекции в сборной только он?

— Ну что сказать… — резюмирую я минут через пятнадцать. — Всё печально. Ног нет. Совсем. Ими ты пока работаешь слабо. Плюс оборона слишком открытая, в разменах много пропускаешь… Да, постоянно давишь, лезешь вперёд, но пока у тебя всё прямолинейно и легко читается. Для техничного контрпанчера ты, Вася, просто подарок судьбы.

— Для кого? — не понял пацан.

— Для контрпанчера. Это боксёр, который не лезет вперёд первым. Он ждёт, когда противник сам попрёт, подловит его в момент раскрытия и на этом сделает бой. Ты можешь давить, сокращать дистанцию, навязывать рубку… А он будет стоять и ждать твоей ошибки.

— Я удар хорошо держу, — насупившись, оправдывается Василий.

— Это пока тебя бьют ребята не самого тяжёлого калибра. А выйдет против тебя шкаф под девяносто кило — и всё. Такой одним ударом и убить может.

— Штыба, ты чего парня пугаешь? — кричит издалека Копцев.

И тут рядом раздаётся знакомый голос Бейбута:

— Васёк, хочешь, я ему в лоб дам? А то ишь ты, стращает!

Я уже обернулся с намерением спасти свой пошатнувшийся авторитет, но этот гад, шагнув вперёд, вдруг по-дружески обнял Васю.

— В октябре вместе на днюхе у его тренера были. Ты что, не знал, что он мой земляк? — пояснил Бейбут.

— Расплодилось вас, казахов, — проворчал я. — Откуда мне знать? Я его первый раз вижу.

— Вот теперь будешь знать. Вася Жиров!

— Как?

Тут и сел старик.

Шутка-шуткой, я вообще люблю это дело, но тут уже судьба посмеялась надо мной. Жиров — будущий чемпион мира среди профи, гроза конца девяностых. Года четыре будет выжигать всё на профессиональном ринге…

И ведь что интересно — титул он проиграет, это я точно помню, как раз техничному контрпанчеру Джеймсу Тони. Проиграет по очкам. Случится это то ли в 2003-м, то ли в 2005-м… Вася будет бить, прессовать, в общем — активничать, а Тони — чаще и точнее попадать.

Оказывается, Василий уже чемпион Казахской ССР среди юношей. И, если память мне не изменяет, в следующем году на турнире в Донецке станет ещё и чемпионом СССР.

— …ведь бокс — не драка, а спорт отважных и умных, — закончил я своё наставление, уже применительно к конкретному бойцу.

— Ты, Толя, талант тренера в землю зарываешь! Не в первый раз уже тебе поражаюсь: на морду бука букой, а как начнёшь про бокс рассказывать — заслушаешься, — похвалил меня Копцев.

— Спасибо, Анатолий Валерье… — благодарит меня будущий чемпион.

— Никаких Валерьевичей! Одно дело делаем — бокс популяризируем. А вместо спасибо… как чемпионом мира станешь — первый автограф мне. Согласен?

Смущённый кивок и смешки товарищей по сборной ясно показывают, что пока в это здесь никто не верит. А зря. Особенно мне запомнится его защита титула против Алекса Гонсалеса — в одну калитку. Но до этого ещё далеко.

— Толян, возьми меня с собой, а? — канючит Бейбут.

Мы уже у меня дома, поели, и я собираюсь в гости к будущей супруге Ивкина.

— Тебе что, делать нечего?

— Я Ирке сказал, что весь день с тобой буду…

— Ну и в чём проблема? Я, если надо, подтвержу, что ты от меня ни на шаг не отходил. А что, ревнует?

— Да не в этом дело, — поморщился друг. — Не ревнует. Просто я ей врать не хочу.

— Так она же не узнает, — не понял я.

— Я-то знать буду. Да и тебе ведь только адрес взять. Было бы свидание — другой базар. Чего я, совсем без понятий, что ли?

Оглядываю друга с головы до ног.

— Выглядишь как босяк. Это что за дурацкая куртка? Почему она жёлтая?

— Так её ещё мать покупала, когда я в десятом классе учился.

— Я тебе давал пятьсот рублей, помнишь? Ну так возьми оттуда и купи что-нибудь человеческое — пальто нормальное или там аляску. Хотя погоди… У Светки же связи по шмоткам есть! Давай сейчас к ней заскочим.

— А зачем Светка? — сразу насторожился Бейбут. — Ирка есть. Она не одобрит, если я без неё куплю…

— Чёрт с тобой, поехали. Эх, жаль, моя «Ауди» ещё не пришла! Ладно, двинем на метро.

Ехать было недалеко, и нам повезло: возле Катиного дома оказался универсам. Пока я покупал тортик — не с цветами же идти к чужой, пусть и в будущем, жене, — Бейбут уже успел взять вина. Опытный стал после армии.

Я на это промолчал. Чего его строить? Я ему не отец с матерью. Такую куртку я бы ему, конечно, никогда не купил. Но и женить насильно тоже не стал бы. Это уже камешек в огород Казаха-старшего.

Катя меня ждала — мы же заранее договорились. Даже чересчур ждала. На ней короткий, облегающий шёлковый халатик и чёрные колготки в сеточку. Это ещё к чему? Я же к жене своего друга пришёл… А, ну да. Это для меня она — жена старого друга, а для неё я всего лишь случайный знакомый её, возможно, бывшего парня. Ни про наши будущие два десятка лет дружбы с Жекой, ни про долгую семейную жизнь с ним она пока не знает. Жека, впрочем, тоже.

— Ты с другом? — не подав виду, что удивлена, спрашивает Катя очевидное.

— И с тортиком, и с вином! — радостно сообщаю я.

— Это хорошо. А то ко мне тут гости пришли, а выпить почти нечего.

Одарив Бейбута улыбкой, она шустро забрала у него обе бутылки и скрылась на кухне.

— Наверное, Иринку позвала, ту самую, что в прошлый раз с нами в ресторане была. Чую, сейчас меня будут заново знакомить. Сто пудов для меня подружку пригласила, — важничаю я перед корешом.

А вот с этой Ириной, пожалуй, можно и замутить… Ну или хотя бы просто пообщаться поближе. Она, конечно, не такая сочная, как Катерина, но на мой вкус вполне ничего.

Не угадал. На кухне сидели два реально здоровых, хоть и молодых, жлоба — по-другому и не скажешь, — уже пьяненькая Ирина, Катя… ну и мы с Бейбутом сейчас вольёмся в эту тёплую компанию.

Очень было похоже, что Катя нарочно пригласила сюда этих кабанов, чтобы я потом, когда буду звонить Жеке, — а я ведь собирался это сделать, — как бы между прочим сообщил: мол, твоя времени не теряет и мужским вниманием не обделена. И, может, у товарища в ФРГ что-нибудь дрогнет, взыграет — и он рванёт обратно.

Коварный женский план…, но я, опытный, его раскусил.

Впрочем, мне-то что? Пусть они сидят, бухают — это её дела. Я на неё, да и на Ирину не претендую.

— Толя, знакомься: Игорь и Ахмед, — кивает хозяйка на парней. — Я пока схожу за адресом, а ты нарежь торт.

— Салют, пацаны, — здоровается Бейбут, который даже с такими здоровыми лбами, как эти двое, не тушуется.

Вижу, у друга настроение бодрое. Ладно, будет у нас «хорошим полицейским», а я, если что, — плохим.

— Это Ира, подружка Кати, — представляю я девушку. — А это Бейбут Казах. Причём Казах — и фамилия, и национальность!

— Очень смешно, — ворчит друг и просит: — Ир, дай нам ещё два стакана, мы вина купили!

Смотрю на одного из этих мордоворотов: сидит, губами шевелит, этикетку на бутылке читает. По слогам, что ли?

— Вы же торт принесли. Ну и пейте чай, раз сладкое любите, — вдруг загоготал второй. Судя по чертам лица — Ахмед.

— Чё сказал? — даже переспросил я. Просто не сразу поверил, что человек сам, добровольно, лезет под раздачу.

Им что, не сказали, что я боксёр? Хотя… Катя, может, и говорила, но без подробностей.

— Вот листок, вот записная книжка. Сам перепиши адрес и прочее. Я этот немецкий не понимаю. Город какой-то — Хандехох… На Рейне вроде, — заглядывает на кухню Катерина.

— Хайденхайм, — поправляю я, быстро переписывая для себя адрес и телефон.

Хуякс! За спиной на кухне с грохотом валится шкаф. Оборачиваюсь…, а нет, не шкаф. Это Бейбут дружеским хуком справа уронил Ахмеда. Я-то левша, а вот Казах как раз справа бьёт хорошо.

Похоже, роль хорошего полицейского у него уже не задалась. Морда злая, глаза сощурены, весь напряжённый, как взведённая пружина. И эта пружина, знаю, может распрямиться ещё не раз.

— Толян, а чё он меня «чуркой узкоглазым» назвал? — возмущённо оправдывается друг, косясь на Игоря. Тот, в свою очередь, смотрит то на Бейбута, то на бутылку у себя в руке.

Решает, наверное, — разбивать ценный продукт или кулаком попробовать. Но, видно, слегка очкует. Такая быстрая и, главное, без всяких предварительных ласк расправа над товарищем кого угодно заставит призадуматься. Даже такого здорового лба. А жлобы эти реально на голову выше моего друга.

— Мальчики, вы чего? — испуганно пискнула Ирина.

— Рот закрой, дура! А тебя я сейчас убивать буду! — Ахмед поднялся, чтобы тут же снова рухнуть. И опять я не успел ударить — в таких делах опередить моего кореша бывает непросто.

— Значит так… оба встали и чтобы через минуту вас в квартире не было, — говорю я, улыбаясь… ну, как умею.

— Ничё не попутал… Ты в курсе, кто мы? Знаешь, кто мой отец? — хорохорится Игорь.

В минуту они, конечно, не уложились, так что пришлось подключить к бейбутовской правой мою левую — всего разок. После этого гостей Катерины мы уже буквально на пинках вынесли на лестничную площадку, следом отправив их одежду и обувь.

— Кать, они вообще-то нормальные… Наверное, просто лишнего выпили, — оправдывается Ирка, которая, как я и понял, по просьбе хозяйки привела этих двоих, чтобы вызвать у Жеки ревность.

Сидим, пьём чай, беседуем. Ира… хоть ей и стыдно, но выпитое уже даёт о себе знать: смеётся над моими шутками и попутно строит мне глазки. Вот ведь пластичная психика у девушки!

Бейбут же сидит насупленный. Катя его тормошит, гладит по стриженой башке и что-то выспрашивает — прямо как заботливая мама первоклашку после первого дня в школе.

Вот чем он баб и берёт! У любой сразу просыпается материнский инстинкт и желание утешить этого милого мальчика.

— Ладно, девчата, нам пора. Приятно было пообщаться. Извините, что не сдержались. Если будут проблемы… ну вдруг — вот мой номер. Вечером звоните, это домашний телефон.

— Трубка у него беспроводная, — зачем-то с гордым видом добавляет Бейбут.

Он вообще способен похвастаться чем угодно. Вот, например, чужим телефоном. Хотя, если телефон у друга, значит, немного и его тоже. А раз так — повод для гордости имеется.

Зачем дал номер? Да знаю я таких типов: сегодня огребли, завтра взыграет уязвлённая гордость, и они решат сорвать злость на тех, кто послабее. Ирку мне, если честно, не особо жалко — сама привела этих оленей в квартиру. А вот за Катю я отвечаю лично. Тем более что эти двое знают её адрес.

Глава 23

Прощаемся и выходим на лестничную площадку. Второй этаж, лифт не вызываем. Не настолько ещё деградировали, чтобы со второго на первый на лифте спускаться… Хотя пару таких уникумов я в жизни знал.

На улице нас уже встречают. Правда, без хлеба-соли. Прямо у подъезда — обиженная парочка и двое ментов-сержантов: один совсем зелёный, второй — под полтос, с пробегом, так сказать. Младший и старший. Это я про звания.

Чуть поодаль стоит милицейский бобик, а в нём сидит ещё один — старлей. Похоже, главный в этой компании.

— Ваши документы, молодые люди? — не представляясь, спрашивает один из ментов. За его спиной я вижу ухмыляющегося Игоря.

И кто у нас папа, Игорёк? Может, зря я не уточнил? Сейчас бы с ним и поговорили.

— А ваши? — в ответ интересуюсь я.

— Формы не видишь? — огрызнулся тот, что «с пробегом».

— Вижу, — киваю. — Только на форме фамилии не написаны. На кого жалобу-то писать, если вы даже представиться не соизволили? И заодно — причину проверки документов озвучьте. А то как-то несолидно получается, товарищи сержанты.

— Умный, да? Коля, грузим их в машину, в отделении разб… — начал было старшой и осёкся, ибо я достал корочки сотрудника ЦК и развернул их у него перед носом.

Мелькнула мысль: а может, ещё и удостоверение члена Верховного Совета достать — чтобы совсем людям жизнь усложнить? Но, пожалуй, и этого хватит.

На лице у сержанта отразилась целая гамма чувств — от служебного рвения до острого желания «сделать ноги». Но отыграть назад уже не получится.

— Сержант Синицин! — моментально подобрался дядька, вскинув руку к голове. — Поступило сообщение о случае хулиганства в общественном месте!

— Это в квартире-то? — удивляюсь я. — И когда личная квартира гражданки вдруг стала общественным местом? Слы-ышь? — вытягиваю я шею, пытаясь за спиной сержанта выцепить взглядом Игоря.

— Поехали, Петрович. Ложный вызов, — мгновенно оценил ситуацию молодой.

— Мужики, чё за дела? — возмущается Игорь.

У меня, в принципе, тот же вопрос. Только с другим подтекстом.

— Да, мужики, чё за дела? Мои документы вы изучили, а я ваших так и не увидел. Может, вы вообще… оборотни в погонах?

— Кто? — не понял молодой.

Старший тоже на секунду завис, прикидывая — это сейчас оскорбление при исполнении было или он просто чего-то не догоняет.

Я только плечом повёл — мол, не напрягайтесь, вам ещё рано — и решительно заступил дорогу бобику, давая понять, что не отступлюсь.

Короткое совещание в салоне закончилось тем, что из машины вылез третий милиционер — тот самый старлей. Сняв меховую шапку с кокардой, он вытер лоб, как человек, которому внезапно стало жарко, и уже по всем правилам представился. При этом удостоверение протянул мне лично в руки, а не махнул перед носом.

И правильно сделал. Потому что для любого нормального мента сотрудник ЦК — это уже начальство. А если в корочках ещё и «заместитель» прописано — так вообще без вопросов.

Но, если по-честному, сильнее всего их пробило даже не это. А моя наглость. Наглею — значит, имею право. Сейчас такие вещи срабатывают быстрее любых удостоверений.

— Причина проверки? Только не вешайте лапшу, что я похож на какого-нибудь жулика в розыске.

— Не похожи. Лицо у вас… гм… колоритное. Просто вон у того парня папа в прокуратуре работает… и нам на рацию дежурный по РОВД позвонил. А парни выполняли мой приказ.

Старлей — лет тридцать с хвостиком. Не юлит, за спины подчинённых не прячется — уже плюс. Не ссыкло, значит. Таких я уважаю.

— Понятно, — киваю, решая не раздувать их «косяк». — Сработали, значит, по сигналу.

А вот с папой поговорить придётся. Обстоятельно. Пусть объяснит сыну, как надо… вернее — как не надо, с людьми разговаривать. Тем более с малознакомыми. Тоже мне… мажор нашёлся.

Записав фамилию, старлей тихо чертыхнулся.

— С нашим Осипенко его отец вместе учился, — доверительно сообщил он на прощание, заметно повеселев от того, что не придётся разруливать неприятную ситуацию.

— Эх, мне б такие корочки… — мечтательно произнес Бейбут, когда мы уже шли к метро.

— Забудь. Стаж три года, партия, рекомендации… это тебе не кооператив открыть, — фыркнул я.

— Да не про это я, Толян. Липу же сделать можно. Я знаю умельцев…

— Отставить липу! — сразу пресёк я. — Ты иногда взрослый чересчур, а иногда — как ребёнок.

— Я всегда взрослый! — надулся Бейбут, в очередной раз доказав обратное.

— Да? А чего тогда тебя, как школоту, Катя весь вечер по голове наглаживала? Сидел ведь и не рыпался!

— Так она ещё и ногу под столом другой рукой гладила. Чё мне, жалко? — честно признался Бейбут.

А я задумался… нужна ли Жеке такая жена.

С Бейбутом всё проще — возьму его в штат!

Дело в том, что я, как депутат — да ещё и член Совета Национальностей Верховного Совета, — имею ряд льгот: помимо оклада в шестьсот рублей, мне полагаются помощники. Один — официальный, от Верховного Совета, с зарплатой рублей двести-триста. И ещё до трех или даже пяти — на общественных началах. То есть, по факту, можно собрать свою небольшую команду.

На время сессий — гостиница. А иногда и служебная квартира. Плюс командировочные — разъезжай по округу, работай с избирателями… Я у своих, кстати, с лета не появлялся. Надо бы заехать.

А была бы должность повыше в комиссии — и машина с водителем полагалась бы.

Депутаты уже живут неплохо, а дальше, знаю, будут жить ещё лучше. Правда, какой у помощника статус и полномочия — я особо не вникал. Точно знаю одно: в Кремль их не пускают. Сам видел, как Ельцин ругался, когда его свиту на входе тормознули.

А вот доступ в здания Верховного Совета, в приёмные министерств и проход в органы власти по служебным вопросам у них есть.

Обязанности… да поди те же, что и потом будут: депутатские запросы, жалобы, заявления, приём граждан. В общем, бумажная рутина.

Но Бейбуту такое поручать — всё равно что обезьяну за печатную машинку посадить. Зато для этого есть «идейные» помощники. Вот Славнов — раз уж в очках, пусть и пашет. Забесплатно. Ха-ха.

— Короче, есть мысль оформить тебя помощником. На зарплату. Будешь встречи всякие организовывать…

— Эти самые? — Бейбут выразительно щёлкнул себя по горлу.

— Не дурак, понимаешь, — усмехнулся я. — Бывает, и такие нужны. Алкоголь, знаешь ли, языки развязывает… Но бить — нельзя! — поспешно добавляю.

— Я после цыган никого пальцем не тронул! — гордо заявил друг и тут же поправился: — Ну… до сегодняшнего дня.

— Угу, герой, — хмыкнул я. — Но дальше — без этого. И сегодня, кстати, можно было сначала сказать…

— Что? Что глаза узкие, чтобы песок не попадал? — фыркнул Бейбут. — Нет, Толяныч, я всегда чувствую, когда слова уже не работают и надо бить первым.

— Я не про это. Сначала словами, чтобы человек понял, что он не прав. А уж потом…

— Да знаю я, — отмахнулся Казах. — Сначала придавить морально, дожать…, а когда поплывёт — сказать, что теперь за базар ответить придётся. Но тут сразу видно было — не поплывёт. Глухой вариант. Потому и врезал. И то — слегка!

— Да блин…

Вот ведь человек. И всё у него вроде логично… только на свой лад. И как с таким работать?

Иду рядом, недовольно соплю.

— А, забыл сказать — в четверг была комиссия в этом… в исполкоме, что ли. Зарегистрировали наш кооператив «Алтын Адам».

— Как? — я аж остановился.

— А чё? Раз я директор — сам название и выбрал! Малова сказала — ей пофиг, Славнов… сначала спорил, конечно…

— Потом огрёб? — догадался я. — И что это вообще значит?

— Не, я ему просто кулак показал. Дошло. А «Алтын Адам» — это золотой человек. Воин. Его у нас в кургане нашли, ещё давно.

— Золотой человек — это ты, я так понял?

— Хочешь, ты будешь, — великодушно предложил Бейбут. — Тебе же нельзя светиться. Мы с Анькой — зиц-председатели, нам, если что, и сидеть придётся… — вздохнул он. — А Славнову ты хотя бы долю обещал.

— Сидеть не придётся. Если, конечно, никого не пришибёшь. А насчёт доли… будет. Всем будет. Просто пока делить нечего.

Быстро прокрутив новость в голове, я решил:

— Всё, меняем планы! Никакого «пожрать». Едем смотреть помещения. Надо же где-то твоего «золотого воина» поселить.

Всех зданий в столице, где в будущем будут процветающие клубы, я, конечно, не помнил. Но в некоторых бывал ещё в девяностые. Годы, кстати, помню точно: в «Penthouse» — так он, кажется, назывался — меня занесло в 93-м, сразу после Новочеркасского политеха, а в «Night Flight» был ещё студентом, когда приезжал в Москву «прошвырнуться».

И место там удачное — «Интурист» под боком. А значит, локация рабочая. То есть с помещениями, в принципе, можно что-то придумать.

Проездили на такси до вечера. Потом Бейбут свалил к Ирке под каблук, а я, выжатый как лимон, поехал домой.

Ничего толкового, да ещё и с минимальными вложениями, мы так и не нашли. Тот же «Макдональдс» сейчас выглядит совсем не так, как в будущем, «Пицца Хат» — тоже. Да и места там — кот наплакал.

Вот ведь задачка со звёздочкой… Придётся советоваться с Власовым.

В воскресенье после тренировки, которая опять прошла вместе с Бейбутом, еду в гости к его дочке. Не Бейбутовской, разумеется, а Власова. Тем более повод у меня есть.

— Марина, помнишь, ты ждала вторую часть «Назад в будущее»? Так вот, привёз. Уже с переводом.

— Толя, как хорошо, что зашёл! Мне по делам надо. Посиди с Ладкой, а? Кассету… да спасибо, что не забыл. Вот повезёт кому-то с мужем — такой заботливый… Хочешь, с подругой познакомлю? Со мной в группе учится…

Дальше вопросы посыпались один за другим. Пока я судорожно вспоминал, какая у меня была первая девочка и что я в ней нашёл (про свою посёлковую любовь рассказывать не хотелось — там из достоинств разве что упругое тело и то, что, в принципе, «давала» пацану), меня уже допрашивали дальше: не хочу ли я отрастить бороду и усы. Только собрался аргументировать, почему нет, как тут же переключились на музыкальную тему — какая из зарубежных групп мне нравится и что я вообще слушаю. Только рот открыл — и сразу получил выговор за немытую голову.

— Марин, а ты когда вернёшься? — успел я крикнуть в коридор, когда она уже цокала каблуками по ступенькам.

Запудрила мне голову вопросами и заботой! Я вообще-то не собирался тут час терять — пусть даже с забавной Ладкой.

Ан нет, не час.

— К вечеру, Толь! — донеслось издалека.

— Стой! — ору ей вслед. Поздно.

Капец! Вот я попал. Зашёл, называется, в гости… к матери-одиночке, которая только и ждала, кому бы ребёнка сбагрить.

И нашёлся же доброволец. Я.

— Дядя Толя, давай в лошадку играть, — дёргает меня за рукав малышка.

— Что?.. Ты есть хочешь?

— Хочу! Мороженое! Поехали на кухню!

Со вздохом опускаюсь на четвереньки — давно этим не занимался — и вот уже оседланный и пришпоренный плетусь на кухню. Ещё и «иго-го» от меня требует! Произвол.

И ведь, что удивительно, внутри я совсем не против такого развлечения — пусть ребёнок порадуется.

— Тпру-у!!! Сена у нас нет! Давай тортик! — командует наездница.

— Ты же мороженое хотела?

— Я передумала! Ла-ла-ла, ла-ла-ла! Залетела к нам пчела! — запела девчушка, а я окончательно скис: как её мать это выдерживает?

В холодильнике продуктов полно, а есть нечего: ничего готового. Чёрт… И молока нет — так бы кашу сварил и не мучился.

— Нет торта! И молока нет! Может, пирог испечём? Чайный?

— Мама купит! Она в магазин пошла! А я уже ела сегодня!

— В магазин? Точно? Она же сказала — до вечера? — с надеждой уточняю я.

— Не-а. В магазин. Она меня хотела одну оставить на полчасика! Я не хотела одна…, а потом ты пришёл.

— Моя ты «Алтын Адам», — обрадовался я и, видя её вопросительный взгляд, пояснил: — Это по-казахски «золотой человек».

— А пойдём мамино золото мерить! Я знаю, где она прячет, — тянет меня за руку Лада. — И ещё по-казахски научи!

— Я сам толком не знаю. Только плохие слова. Давай лучше английский учить!

Позвонил я и Власову, наябедничав, что меня с Ладой оставили. На что Александр Владимирович хмыкнул:

— Тебе я, знаешь ли, больше доверяю, чем собственной дочке. А то повадилась внучку одну оставлять!

Потом он переключился на мою просьбу:

— А с рестораном твоим вопрос решим. У нас тут несколько НИИ площади сокращают… на ВДНХ, вон, павильон «Химия» на ладан дышит. Найдём, Толя! И название хорошее. «Золотой человек»… да ещё по-казахски. Колорит есть. Грамотно придумали.

Марина, зараза, вернулась только через полтора часа. Но хоть не к вечеру, как обещала.

— Уф… Лада, бери мороженое! Неси на кухню!

В руках у неё два пакета: один — с продуктами, второй — с каким-то свёртком.

— Смотри, что я достала! — говорит она мне. — А ну-ка давай примерим…

Из пакета появляются джинсы «левис».

— Спасибо, конечно, за заботу, но не надо! — смутился я.

— Толя, ты чего? Это не тебе, а моему знакомому на день рождения. У вас комплекция одна — примерь. Тебе что, сложно?

— Ай лайк айс крим! — доносится с кухни голос Лады.

А быстро малышка схватывает… То, что ей нужно.

Глава 24

— Откуда она это знает? — замерла молодая мама.

Откуда-откуда… прогрессивное обучение, называется. Я тут выяснил, что алфавит английский Лада уже знает, а вот слова запоминать не хочет, да и говорить ленится.

Тут главное — правильно подобрать стимул.

Помню, я так своего двоюродного младшего брата учил читать, когда нас, как обычно, на лето к бабушке сбагрили. По слогам он шпарил бодро: «ма… ши… на…». А вот целиком слово — не мог.

Выручил стратегический запас — пакет ирисок, который бабуля прятала от нас в своём огромном старинном буфете и выдавала строго «по случаю». Я, пронырливый, этот клад довольно быстро вычислил. А дальше дело техники: одно правильно прочитанное слово — одна конфета. Мотивация — железобетонная.

Через неделю брат читал так, что от зубов отскакивало. Тётя Ира, приехавшая за сыном, ни на минуту не поверила, что это моих рук дело. По её стойкому убеждению, научить её обожаемое чадо я мог только плохому. Впрочем, тут она была недалека от истины.

С Ладой хорошо сработал другой метод — за правильное слово или фразу полагалась какая-нибудь шалость. А их у меня — с горкой.

Например, «страшная лапа» — рука, которая вдруг начинает жить своей жизнью и охотиться на ребёнка. Или «гонки крабов» — это когда мы, перевернувшись животами вверх, на руках и ногах наперегонки бежим, вернее, ползём по комнате, вполне возможно, пугая соседей снизу.

Но больше всего Ладе зашла игра «ты — взрослая, я — ребёнок». Это когда мы меняемся ролями, и она начинает меня воспитывать.

Кстати, много интересного узнал о Марининых методах воспитания.

— Толечка! — пищит малявка. — Скушай супчик, а я тебе пироженку дам!

— Ребёнок, ты угомонишься сегодня или опять попу бить?

— А тебе бьют попу? — удивился я, ведь зашуганной Ладка совсем не выглядит.

— Не…, но два раза мама ремень из шкафа доставала. А один раз даже в угол поставила!

— Я знаю, она тебя любит! Хочешь, скажу, как по-английски будет: «Мама, я тебя люблю»?

То ли все дети такие, то ли Лада — уникум, но малышка сходу запомнила фраз двадцать. Коротких, конечно. И одну длинную… правда, с третьего раза:
— «С грязными руками я тебя за стол не пущу»!

— Э… я помою, — растерянно пробормотала Марина и направилась в ванную.
Но, судя по виду, была она в лёгком шоке, так как зачем-то свернула в зал, постояла там секунду, потом опомнилась и вернулась обратно.

— Вот, серёжки твои, — протягиваю ей золотые украшения с камушком.

— Откуда? Я же их в шкатулку ложила… Нашёл? А где?

— Это я дала! Там, в шкафу, где твои драгоценности лежат. Я хотела ему ушки проколоть, но он не дал — сказал, что так только пираты делают! — отмазала… и тут же сдала меня Ладка.

— А знаешь, как он банки с капустой тёти Глаши в холодильнике назвал? Купорки! — восторженно продолжает палить меня ребёнок.

— У нас все так говорят в Ростове! — опять оправдываюсь я.

Это она ещё не знает, как мы велосипед называли… Нет, не «лисапед» какой-нибудь… Жопотряс! Словечко, прямо скажем, не для детских ушей, и вслух я его, разумеется, не озвучил.

— Мы прям как одна семья, — умилилась Марина.

Свят, свят, свят от такой идеи!

Морально и физически измученный, остаток выходного дня я провел на диване с «книжкой про электрика». Неплохие рассказы, кстати.

В понедельник с утра — на работу. Потом надо заехать на Новый Арбат 19: ведь у моего босса Эдуардоса свой кабинет именно там.

До высоченного нового здания недалеко от Кремля я доехал на служебной — взял её из парка аппарата ЦК.

Нам, простым депутатам, ни кабинетов, ни секретарш не положено. В отличие от Вилкоса. А ведь он всего лишь председатель одной из комиссий Верховного Совета. «По вопросам социального и экономического развития союзных и автономных республик и прочих национальных образований» — читаю я вывеску на двери.

Стучусь и, не дожидаясь отклика, захожу. А тут богато! Не так, конечно, как у того же Таразевича — главы комиссии по национальной политике и межнациональным отношениям. В его приёмную я только что по ошибке заглянул… Два секретаря, ещё человека три при деле, видно, помощники, и огромная с двумя рядами кресел вдоль стен приёмная. В такой при желании можно и собрания проводить. Каков же тогда сам кабинет?!

У Вилкоса секретарша была одна. Но какая!

В настоящий момент она, склонившись над ксероксом, что-то там колдовала. Кстати, первый раз ксерокс в СССР вижу!

Кроме секретарши в приёмной сидела ещё и машинистка. Вернее, машинист — дядя лет сорока: серая мышь, которая яростно долбила по печатной машинке и на меня даже не взглянула.

В приёмной две двери: из одной всё время выбегали люди, а в приоткрытую щель другой было видно двух парней, склонившихся над бумагами. Кто такие — непонятно.

— Вам помочь, девушка? — казанова внутри меня уже сделал стойку, и неважно, что в ксероксах я ни черта не понимаю. Такая круглая попа и такие ровные, а главное — бесконечно длинные ноги в чулках позволяют поверить в собственные силы.
«Да ты, Штыба, просто обязан помочь!» — настойчиво долбит мне в голову внутренний кобель.

— Ой! Вы кто? К кому?.. А умеете? Надо размножить предложения товарища Штыбы. Приняли их ещё вчера, но вот сломалась эта дурацкая машина. И ремонтника нет!

Степень моего офигевания от слов «предложения товарища Штыбы», похоже, испортила умное и одухотворённое лицо этого самого Штыбы, так как девушка разочарованно отвернулась, не поверив нежданной удаче. Ну хоть не испугалась!

— Позвольте! — решительно бросаюсь в бой я и… вскоре нахожу поломку. Я, может, и фиговый электрик, но с техникой будущего обращаться умею.

— Крышка плохо закрыта, поэтому аппарат и не стартует. Вот тут концевик, который срабатывает при закрытии… — хлопаю посильнее, — во, теперь встал на место!

— Ой, так просто… Дайте я вас расцелую. Эдуардос Йонович уже два раза спрашивал!

— Ничего не имею против, — рассеянно бормочу я. Впрочем, говорю это на автомате, потому что уже просматриваю свои, как выясняется, предложения.

И меня чмокнули. Не в губы, конечно — куда-то в скулу ткнулась благоухающая девичья головка.

Предложения были реально мои! Ещё осенью, в октябре, когда меня начали дрючить на заседании комиссии, я психанул и наваял — сам! — предложения по своему фронту работы. И вот — принято. Охренеть…

— Так вы к кому? — секретарша, имени которой я пока не знаю, хотя мы уже, можно сказать, перешли на новый уровень отношений: она меня целовала, а я успел в голове напредставлять такого… после чего многие идут на балкон покурить.

— К товарищу Вилкасу…

— Эдуардосу Йоновичу. Он не любит, когда его называют «товарищем». Сейчас доложу. Как ваша фамилия и по какому вопросу? — улыбнулась мне секретарша, уже явно с интересом.

— Штыба, как есть. Анатолий Валерьевич. Вот эти самые предложения — мои!

И, видя, что мне не особо верят, достаю удостоверение члена Верховного Совета.

— Ой, простите, а я вас другим представляла. Не думала, что вы такой молодой, — смутилась девушка и исчезла за массивной, обитой кожей дверью.

«Уж как я тебя себе представлял…» — усмехнулся я и снова уткнулся в свои предложения,

пытаясь освежить их в памяти.

А всё началось с того, что Хакасский обком набрался смелости — а может, наглости — и потребовал у центра долю от угольных доходов и с доходов от Саяно-Шушенской ГЭС. Прямо в Кремль письмо наваяли — не для широкой публики, конечно. Я тогда стал прикидывать, как могу помочь своим избирателям, и… вышло занятно: думал, гора родит мышь, а тут, похоже, зверь покрупнее нарисовался.

Они, кстати, ещё требовали выхода из Красноярского края, но статья 86 Конституции СССР это им прямо запрещала: «автономная область входит в состав края или области».

Короче, читаю… законопроект, не закон ещё — таких полномочий у комиссии нет, — под названием: «Об общих началах местного самоуправления и местного хозяйства в СССР».

Местные Советы получают право:

— планировать социально-экономическое развитие территории;

— формировать местный бюджет;

— управлять коммунальной собственностью.

Предприятия на территории обязаны учитывать решения местных органов. Допускается внешнеэкономическая деятельность территорий.

Собственно, это всё, что я смог выдавить из себя, так как центр и региональные власти часто забывали про периферию. Добавил ещё разные мелочи, типа: «Местные Советы народных депутатов не вправе вводить ограничения на ввоз и вывоз продукции и товаров за пределы соответствующей территории» или «Возможность создавать совместные предприятия по выпуску товаров народного потребления и оказанию услуг населению, участвовать в создании совместных с зарубежными партнёрами научных, культурных, туристических, физкультурно-оздоровительных центров».

Вообще, писал я тогда намного корявее, а тут всё гладко — почти так же гладко, как я на заседании СЭВ вещал. Нормальный такой бюрократический язык.

Читаю жадно, стараясь успеть до того, как меня пригласят в кабинет: секретарша уже упорхнула туда с пачкой бумаг, наверняка на подпись, и в любой момент может выглянуть и позвать.

Ещё в законопроекте остались мои вставки — про то, что можно включить в доходы и расходы местных Советов. Это я уже по будущему ориентировался…

Например, в доходы я определил не только привычные отчисления сверху, но и:
— долю от прибыли предприятий, работающих на территории;
— часть налогов, которые раньше уходили напрямую в центр;
— доходы от использования местных ресурсов — угля, электроэнергии, леса;
— арендные платежи за землю и имущество;
— прибыль от собственных предприятий и кооперативов;
— валютную выручку — ну, если вдруг…

С расходами тоже не стал скромничать:
— жилищное строительство и коммуналка;
— дороги, транспорт и связь;
— школы, больницы, детсады — всё, что людям реально нужно;
— социальные программы: от помощи молодым семьям до всяких инициатив от самих трудящихся.

В общем, основная мысль проста, как три копейки: если деньги остаются на месте, то и отвечать за них будут там же.

Сейчас читаю — и самому немного не по себе. Это ведь, мягко говоря, идёт вразрез с привычной линией на централизованное руководство страной. Не в лоб, конечно — через формулировки «в целях повышения эффективности» и прочее…, но смысл-то никуда не денешь.

По итогу получилось двадцать семь статей, которые скоро вынесут на суд депутатов! Ай, хорошо, что я один экземпляр, который выплюнул копир, сохранил для себя — дома почитаю, что я там насочинял.

— Анатолий, а я и не поверил, что это ты! Думал, Инга перепутала, — меня так никто и не позвал, а Эдуардос вышел из кабинета сам.

Математик он, вроде, а рука крепкая. Но понятно, что меряться силой мы не стали.

«Ингой, значит, длинноногую диву зовут…» — отметил я про себя. Редкое имя.

А кабинет у шефа — солидный. Но первое, что бросилось в глаза, — массивный стол: не новый, с историей, но такой, что не столько уважение вызывает, сколько лёгкий внутренний трепет. За таким столом, кажется, не работают, а решают судьбы народов.

Оглядываюсь. Инги уже нет — бесшумно испарилась, как и положено хорошей секретарше. В стене замечаю две дверцы: одна, похоже, в архив ведёт, другая… либо в туалет, либо в комнату отдыха.

— Что, Толя, хорошее дело сделали для страны! Уверен, примут закон твой.

— Тут не только я работал, — смутился я.

— Не скромничай. Идея твоя, мы её только причесали. Но тех, кто работал, конечно, не забудем — поощрим. Ну, как тебе мой кабинет? — без перехода спросил Эдуардос.

— Мне бы такой… Я-то в ЦК сижу, вместе с подчинёнными.

— Так у тебя и тут стол есть. В моей комиссии сейчас сорок один депутат, а ходят от силы половина. Ничего, четырнадцатого съезд начнётся — народу будет, как шпрот в банке!

— У меня стол? — удивился я.

Хм…, а секретарша такая же к нему, часом, не прилагается? И машина? И телефон — та самая «вертушка»? Вон он стоит: красный аппарат без цифр. По таким, как я понимаю, не ты звонишь — по таким звонят тебе.

И тут же раздался звонок этого самого телефона.

— Инга, зайди, — успел бросить в селектор шеф и поднял трубку. — Ты, Толь, закажи ей там чай, кофе, покушать — Инга всё сделает.

— Эдуардос Йонович слушает. Да, узнал… Будет готово, как и обещал, завтра.

Интересно, кто ему звонит?

— Яковлев, — шепнул Эдуардос, прикрыв трубку ладонью.

В этот момент вошла Инга, и я принялся делать заказ, уже не слушая разговор.

— Да, законопроект Штыбы готов! Сегодня же курьером вам! Кстати, он у меня в кабинете сейчас… Не законопроект — Штыба. Да, Штыба… Включить громкую или дать трубку?

— Толя, здравствуй… Ты какими судьбами на Новый Арбат попал? — слышу в трубке голос уже не Яковлева, а Горбачёва.

— Да заехал свой стол рабочий посмотреть в общем кабинете, а то сами знаете — четырнадцатого съезд… Ну и думаю помощников взять: вроде мне один полагается. С регионом работать и тут, в Москве…

— Тебе, Толя, и двух можно — деньги у страны ещё есть, — смеётся Горбачёв. — Я дам команду. Мало будет — хоть пятерых бери. Зарплата, правда, небольшая им полагается… И кабинет тоже тебе подберут. Ты прав — надо серьёзно работать на съезде. Готовься свой закон продвигать.

— Спасибо! Мне бы что-нибудь поскромнее. Такого шикарного кабинета, как у товарища Вилкоса, не надо.

— Что, хорош? Я там не был просто…

— Один стол чего стоит. Мощный, большой, основательный! Такой нас с вами легко переживет…

Скользкая шутка вышла. Я-то имел в виду не возраст — кстати, когда перенесся сюда, Горбачев ещё жив был — а служебную карьеру. Но получилось, как у Черномырдина.

— Стол такой, что в три дня не обгадишь, да? Так ты, кажется, говоришь? — Горбачёв смеётся, и в трубке слышится ещё чьё-то ржание, наверное, Яковлева.

— Не надо за мной всё повторять, Михаил Сергеевич. Я иногда такое ляпну… И вообще, не я это сказал, а Стругацкие — в «Сказке о Тройке».

Стоило один раз сказать — и всё, запомнили! Как у двоечника: уроки — мимо, а новый матерок — пожалуйста, от зубов отскакивает.

Глава 25

— Толя, а Гавел-то ещё не президент! Так что, не видать тебе медали, — вот теперь точно на том конце провода Яковлев.

Голос весёлый, как у человека, у которого утро началось не с кофе, а с чего покрепче. Они что там, бухают?

— Так до конца года далеко ещё, Александр Николаевич! — не сдаюсь я.

Тут я глянул на присутствующих в комнате Ингу и Эдуардаса и отметил, что те пребывают в неком ступоре, оттого, как свободно я общаюсь с первыми лицами государства.

А сейчас, чувствую, их вообще парализует, ибо Горбачев задал вопрос про Светку.

— Хорошо, что я тебя застал. Уже и на работу тебе звонили, Толя. Скажи, а Света нам с Раисой не врёт, что ты её с собой в Штаты берёшь? Сегодня сказала — Рая сразу в штыки, да и не верит ей…

— Нет, не врёт. Пообещал. А что?

— А если останется там? Это какой шум раздуют на Западе? А она девушка взбалмошная, может… — это опять Яковлев.
Они что, эту профурсетку ветреную всем политбюро обсуждают? С утра, под коньячок… Других проблем в стране мало, что ли?

— А то, что она с хоккеистом дружит, который легко может в НХЛ уехать, вы знаете? — спокойно отвечаю я. — Зачем ей бежать? Со мной как раз можно — присмотрю. Да и практика ей нужна: и по МГИМО, и языковая.

— Толя, слушай, а ты правда такой спец по языкам? Власов сегодня на политбюро хвастался, что ты её малолетнюю внучку чуть ли не за час обучил языку, — опять Яковлев.

— Девчушка там способная. И не за час… за полтора. И не языку я её обучил — мы с ней просто выучили два десятка фраз. Алфавит она и до этого знала — значит, с ней занимались.

— Саша, да погоди ты! Толя, что за хоккеист? — перехватывает трубку Горбачёв.

— Зубов. За ЦСКА выступает. Молодой ещё — лет двадцать, но очень перспективный. Правда они редко видятся — тот всё по базам мотается.

— Ой, плохо ты Светлану, оказывается, знаешь! Она как-то в городок космонавтов пробралась, — со смехом откровенничает Горбачёв.

— Знаю. Рассказывала, как от собак там удирала, — подтверждаю я.

Смотрю — Эдуардос наконец-то очнулся, плюхнулся в кресло и махнул Инге рукой: мол, испарись. Та ещё секунду постояла с открытым ртом, потом, с явной неохотой, вышла.

Ну да, секретарь, конечно, должен знать о шефе всё…, но не до такой же степени. Тут уже чужие секреты пошли.

— Миша, дай спросить… У меня правнучка не хочет учить французский, может, чего посоветуешь? — не унимается Яковлев.

— Подумаю. Сам этого красивого языка не знаю, — обтекаемо отвечаю я. — А насчёт того, что вы меня, Михаил Сергеевич, не могли застать… так у меня же «Алтая» в машине нет. Да и машины своей пока что тоже.

— Вот я был не так давно в Финляндии — так там у всех сотовые, можно свободно позвонить. Жаль, у нас пока такого нет, — рассказывает Горбачёв, а меня осеняет.

— Почему же нельзя? Финляндия — не такая уж маленькая страна, и покрытие у них почти везде. Значит, и у нас можно, — говорю я. — Вышка стандарта NMT-450, которым там пользуются, километров на тридцать бьёт…, а то и больше. И стоит не космос. На Москву — десяток вышек хватит, я прикидывал. На Ленинград — и того меньше.

Я на секунду притормозил, просчитывая в уме.

— По деньгам… миллионов шесть-восемь долларов — и в Москве будет своя сотовая связь. А дальше — расширять по все стране… Да нам потом во всём мире обзавидуются.

А говорил я не от фонаря. Как-то в самолёте в своём будущем, от нечего делать, листал журнал — там как раз про сотовую связь в СССР писали. Оказалось, что к девяносто первому она у нас уже появится — и в Москве, и в Питере.

Меня тогда это зацепило. Уже потом, из чистого любопытства, порылся по этой теме в инете. Выяснил, что в одном только Питере в первый же год подключилось около полутора тысяч абонентов! Конечно, основная цена — это базовые станции…, но при таком спросе они могут окупиться буквально за пару месяцев.

— Это немало, Толя… А времена сейчас для страны нелёгкие, — задумчиво произнёс Горбачёв.

— Так можно же не из бюджета тянуть, — предлагаю я. — Подключим иностранных инвесторов, откроем совместное предприятие. В том же ММБ кредит взять можно… Кооператив под это дело оформить. У меня друг по комсомольской школе как раз в четверг свой открыл.

— Ага, слышали — «Алтын Адам», — подхватывает Яковлев. — А мысль, Миша, отличная, если самим особо вкладываться не придётся.

Ну и осведомлённость, блин… Долбаный Власов. Им что, больше поговорить не о чем — кроме как обо мне и Светке?

— А на каких частотах? «Алтаю» не помешает? — глухо спрашивает Горбачёв, явно заинтересовавшись. — Или военным?

— Около 450, — отвечаю я. — Та, что в Финляндии под это дело используется. У нас, по идее, она должна быть свободна. «Алтай»… где-то в районе 300 — 350, если не путаю. Авиация и военные — ещё выше…

Я на секунду замялся — уж больно уверенно говорю. Не спалиться бы.

— Но это, конечно, у специалистов уточнять надо, — поспешно добавляю.

— Толя, давай через своих зарубежных родственников или знакомых разузнай… Разрешения выдадим, если частоты свободны, — уже приказывает мне Горбачёв.

— Но связь, Михаил Сергеевич, дорогая. Там за подключение… точно не скажу, но что-то около пары тысяч долларов. Плюс оборудование. Импорт же.

— А нам его ещё могут и не продать, — замечает Яковлев.

— Думаю, решим вопрос, — уверяет Горбачев.

Согласен… В девяностом, может, и не продадут, а в девяносто первом — пожалуйста. Ведь точно помню, что ещё до развала Союза сеть появится.

— Давай, Толя, займись расчётами. А в воскресенье приезжай ко мне на дачу, поговорим. Машину я пришлю, — командует генсек.

— Лучше к обеду — у меня по утрам тренировки, — прошу я.

— Лады. В час машина будет у твоего дома, — обещает Горбачёв и даёт отбой.

Сажусь на стул у стены и, пока Эдуардос с кем-то разговаривает по телефону, прокручиваю в голове неожиданно возникшую идею.

А ведь выгорит… Сотовая связь в советской Москве — это же круто!

Правда, богатых людей у нас пока немного, но они есть — те же партократы, депутаты, ответственные работники, кооператоры. Да поди Власов с Горбачёвым себе первые номера забронируют.

Главное — начать.

Наконец Эдуардос кладёт трубку и с интересом спрашивает:

— А что за Светлана? Кажется, я её не знаю.

«Это потому что тебя бог милует, дурачок», — усмехаюсь про себя, а вслух говорю:

— Племянница Раисы Максимовны. Ну что, идём мой стол смотреть? И подскажите, к кому обратиться по поводу оформления помощника?

— На счёт стола — уже не надо. Инга тебе сейчас один кабинет покажет. Есть у нас свободный, как раз для тебя… Велено отдельный выделить. А помощники… Запиши их фамилии. Пусть завтра ко мне подойдут. От них нужны будут паспорта, военный билет или приписное, ну и партбилет или комсомольское удостоверение.

Вилкас задумчиво нажимает на селектор и снова зовёт секретаршу.

Инга зашла почти сразу, уже с подносом, и прошмыгнула в ту самую дверь, которую я приметил. Ага, не ошибся — это комната отдыха: диван, столик, видеодвойка.

— Идём, чай попьём, поговорим, — предлагает мне шеф.

В комнате, оказывается, и курить можно — вытяжка в окне, пепельница на столе. Эдуардос сразу закуривает.

— Удивил ты меня…, но места замов у меня заняты.

— Да я и не претендую. Мне бы со своими делами разобраться — и так времени ни на что не хватает. А тут ещё на себя повесил: деньги найди, вышки поставь, разрешения выбей… И всё — к субботе. А у меня записка по Чили не готова…

— А что там?

— Выборы. Пиночет с оппозицией бодается, — отхлёбываю я чай и закусываю колбаской.

— Это мелочи!

Полностью с ним согласен — плевал я на чилийцев. Они на меня, впрочем, тоже.

— Ты, говорят, вступил в группу Сахарова — Ельцина, МГД. Видел Сахарова вчера — очень плох старик, но держится.

— Ему не на съезд надо, а в больничку лечь. Без него, думаю, разберутся, — советую я, прекрасно понимая, что меня не послушают.

— Михаил Сергеевич не хочет включать в повестку статью шесть, — сообщает как бы между делом Вилкас и смотрит на меня выжидательно — как я отреагирую.

— Отмена руководящей роли? Ну не на этом съезде — так на следующем проголосуем. Вопрос назрел.

— Хорошо, что ты понимаешь…

Я не понимаю. Я знаю, что это неизбежно. Но пусть думает, что хочет.

— Так вот, ты, я думаю, не в курсе…, но наш Бразаускас — ты знаешь, кто это… на предстоящем съезде литовской республиканской партии… у нас он тоже двадцатый…

Вижу, математик мнётся, но с понуканиями не лезу.
— В общем, будут ставить вопрос о выходе нашей компартии из КПСС.

Чаем я не поперхнулся только потому, что внутренне был готов к любым — и очень скорым — попыткам прибалтийских республик обособиться.

Я, кстати, этот процесс поддерживаю. Нахлебники в виде этих трёх республик мне никогда не нравились. Разве что в Латвии и Эстонии много русских — их бы не забыть… А в Литве их, по переписи, всего около девяти процентов населения.

Пусть пи**дуют со своей компартией и с республикой куда хотят. И ресурсы им — только по рыночной цене. Без скидок на дружбу народов. Всё равно угробят промышленность подчистую. Я-то знаю: сейчас у них машиностроение с электроникой — процентов сорок ВВП. А к 2016-у останется три-четыре. Вот и вся независимость.

И это я ещё про массовый отток населения молчу. Хотят сами себя выпороть — да ради бога. Слова против не скажу.

У нас, конечно, тоже всё посыпалось…, но не в десять же раз. Да и кое-где, вроде нефтехима и химпрома, наоборот — рост пошёл.

Странно… Я ведь такие вещи в тетрадке не записывал. А помню.

— Вот и я, когда узнал, онемел, — по-своему истолковал моё молчание Эдуардос.

— Да я — если между нами — считаю это вашим внутренним делом. Но ведь точно найдутся те, кто будет против. Как в этом случае быть? Две партии? Да и вообще… это же бомба. А я и не слышал…

— Помалкивали. Но у нас Саюдис власть берёт… так что, Толя, может, и последний год вместе работаем… А может, и не вернусь в республику, в Москве останусь.

Он тяжело вздохнул.

— Эх, как хорошо математикой заниматься было… Зачем я в политику полез? Почему, думаешь, мне Яковлев звонит — да ещё и с Горбачёвым? Обрабатывают. А ведь я-то никакой власти и влияния внутри республики, по большому счёту, не имею.

— Спасибо за откровенность… Разумеется, это между нами. Но меня вот какой практический вопрос интересует: партийное имущество республики — здания ЦК, машины, санатории… В Паланге, знаю, неплохой…

— У кого ключи — у того и кабинеты, — усмехается Эдуардос. — Я, как математик, оцениваю: процентов пятнадцать останется в КПСС, а остальные выйдут вместе с компартией. Да найдёт Горбачёв им кабинеты — союзного имущества полно же.

Он махнул рукой.

— Ладно, Толя, работать надо. Инга тебя проводит в твой новый кабинет. И постарайся выделить время для съезда. Знаю — работа, но съезд сейчас важнее. Такие события…

Иду смотреть свой кабинет, который мне, по сути, и не нужен. Но раз дадено, надо брать.

Поднимаемся по лестнице, решив не ждать лифта. Я не против: Ингины бёдра, покачивающиеся при каждом шаге, отлично мотивируют.

Девушка после подслушанной части разговора заметно изменила ко мне отношение. От той лёгкой покровительственности «красавицы к чудовищу» не осталось и следа.

Теперь на меня смотрит — когда оборачивается — уже не красавица, а хищница, вышедшая на охоту. И это, признаться, немного напрягает.

Всего два этажа прошёл за ней, а мои гормоны уже требуют капитуляции перед её чарами. Да какой там капитуляции… Они откровенно кричат, что пора самому переходить в атаку.

— Кабинет угловой. Этаж хоть и относится к Госкомитету СССР по науке и технике и к Госкомитету по внешнеэкономическим связям, но этот кабинет — наш! — сообщает Инга с гордостью, будто сама его выбивала. — Так… ключик у меня есть…

У нужной двери — в самом торце коридора — я вдруг отчётливо слышу звуки… которым здесь не место. Потянулся было остановить девушку — но поздно. Инга толкает дверь и растерянно замечает:

— Не закрыто почему-то… странно.

Заглядываем внутрь и…

Ну да… Рассказывайте дальше, что секса в СССР не было.

— Это точно не внешнеэкономические, а какие-то другие связи, — не удержался я и, уже громче для присутствующих в кабинете, добавил: — А дверь закрыть, товарищи, не судьба?

Глава 26

— Ладно бы там трахались — дело, как говорится, житейское. Но нет: в моём будущем кабинете три молодых лба увлечённо смотрят по видику порнуху. Нашли, понимаешь, место.

— Вы чего врываетесь? — один из любителей клубнички защёлкал кнопками на пульте, пытаясь остановить фильм, но у него ничего не вышло.

— Вы кто такие и как сюда попали? Извращенцы! — голос Инги звенит праведным гневом.

— А сама-то кто? Марамойка крашеная! — огрызается один из троицы.

Марамойка… редкое словечко. Точного его значения не знаю, но по тону — что-то между «швалью» и «потаскухой». В общем, не комплимент.

Понятно, что стерпеть такое оскорбление в адрес девушки я не могу.

Отодвигаю Ингу плечом.

— Встали и быстро на выход. Хотя… стоп. Ключи где взяли от моего кабинета? Отвечайте. Считаю до трёх. Уже два.

— Анатолий Валерьевич, не надо их бить, я сейчас сама наведу тут порядок, — цепляется за рукав Инга, явно напуганная моим видом.

Поздно. Я уже завёлся. Сейчас кому-то из этих знатоков «русской словесности» прилетит — чисто в воспитательных целях. Так, слегонца.

Прохожу в центр уже своего кабинета и вырываю шнур из розетки, прерывая охи и ахи на экране.

Незнакомые парни смотрят на меня с опаской: движения у меня уверенные, а суровый взгляд обещает массу неприятностей.

— Ребят… Борь, ты помолчи, — залепетал один из них, самый тощий, в очках. — Мы тут с разрешения руководства… просматриваем кинокартины. Чтобы понять, какие можно рекомендовать к просмотру, а какие — нет.

— Парни, мне фиолетово. Быром на выход из моего кабинета. И да… ключ откуда?

Выяснилось, что трое сотрудников Госкомитета по науке и технике, получив ключ у зама этого самого комитета, решили устроить себе, так сказать, культурный просмотр. Киношка, как по мне, — так себе, но по советским меркам это чистый зашквар. Да ещё и девушку оскорбили.

Жаль, Инга не дала мне врезать обидчику.

— Я выясню, кто вам дал ключ, — заявила Инга, стоя за моей спиной.

— Это неважно, всё равно свой замок поставлю. Пусть несут этот ключ куда хотят, — говорю я, уже успокаиваясь.

Парни в спешке собирают вещи, переговариваясь между собой, и этот разговор неожиданно меня заинтересовывает.

— Борь, бери видик, пойдём дальше нашу схему пилить… Сань, я, кстати, подумал, как увеличить количество разговоров в сети процентов на двадцать. Для станции на тысячу абонентов — это прилично! Эх, жаль, частоты у нас ограничены…

Начинаю прислушиваться. Это они сейчас про что? Не про сотовую ли связь? А может, про «Алтай-М»? Раз в Госкомитете работают — должны что-то в этом соображать.

— Слышь, сластолюбцы, про что сейчас базар был? Про сотовую связь? — перегораживаю им выход.

— «Волемот». Радиально-зоновая система сотового типа, — важно поясняет очкарик Саня.

— Да что ты ему рассказываешь? — одёргивает его третий, имени которого я пока не знаю. — Слышь, с дороги уйди! Тебе вообще это знать не положено.

— Киря, давай быстрее, тяжело же держать! — торопит его товарищ.

— Это усовершенствованный «Алтай» или всё-таки сотовая связь? — не отстаю я.

— Да задрал уже! Сказано же — секретное задание, — не ведётся Кирилл.

— А если так? — показываю корочку ЦК.

Хамоватый Боря тихонько присвистнул.

— Всё равно — нет. Делай официальный запрос…

— Да погоди ты бычиться, — сменил я тон на окончательно миролюбивый. — Расскажи, что можно. Что секрет — не надо. Да и не пойму я всё равно…

Парни переглянулись, поставили телевизор на пол и начали рассказывать про «почти сотовую» связь. Но такими терминами, что у меня уши опухли… Хоть я и прошареннее многих советских граждан в этих вещах, а ни черта не понял.

— Погоди, это как? Вышки… базовые станции? — путаюсь я в терминах, имея в виду под «базой» центральный коммутатор.

— Коммутатор тоже нужен. Вот смотри… — очкарик оживлённо начинает чертить на бумаге схему. — Абонентская станция — в машине или у пользователя… дальше базовая станция с антенной на крыше или башне… потом коммутационный узел… и уже от него — в обычную телефонную сеть.

— А-а… я-то думал, сотовая связь… Такую «трубу» в кармане не поносишь.

— Не поносишь, — соглашается Саня. — Но пока у нас так.

— Хотим сделать своё. У нас, у советских, собственная гордость, — пафосно заявляет Кирилл — судя по всему, главный у них.

— А вот, допустим, сотовую связь на NMT-450 поднять если… — закидываю я удочку.

— Так ты, значит, соображаешь? А прикидываешься тут дурачком, — бурчит Кирилл. — Ты вообще знаешь, сколько это стоит?

В итоге разговор затянулся. Ингу я отпустил, перед этим заставив говорливого Борюсика принести девушке извинения. В ответ Инга лишь фыркнула, вздёрнула носик и удалилась с таким видом, будто это она тут всех построила.

— Ну допустим… если купить оборудование, получить все разрешения на диапазон… и найдутся люди, готовые платить за такую штуку… — размышляет Кирилл.

— Кирилл, — перебиваю я. — Скажи честно: если бы такая возможность была — тебе было бы интересно этим заняться?

— Спрашиваешь! — оживился он. — Я сам об этом не раз думал… Тут такие возможности открываются, ты даже не представляешь… Просто мало кто это понимает. Но лучше Саню, он тащит все.

Он замялся на секунду, потом добавил:

— Только это от нашего проекта далеко. Придётся выбирать: или это, или текущее направление… А что, реально в СССР такое провернуть?

— Давай так Саня… В воскресенье съездим с тобой за город к одному человечку. Ты пока с ребятами соображения подготовь — набросай, где можно поставить вышки. А я узнаю цены на оборудование, прикину экономику. Надо же понять, какую плату брать — чтобы и не отпугнуть людей, и в убыток не работать.

— А что за человечек? Чтобы такие вопросы решать, знаешь какие люди нужны? И какие деньги потребуются…

— Пиши адрес, — прерываю я его лепетание, не собираясь сейчас вдаваться в подробности.

Парень быстро черкает на листке пару строк и, помявшись, просит:

— Может мы тогда досмотрим?

— Да просвещайтесь дальше, черти, — отмахиваюсь я. — Только потише. А если кто сунется — скажете, что я разрешил. Кабинет теперь мой.

Еду на работу и прикидываю расходы по проекту.

Деньги у меня есть. Наш кооператив держит маржу под двести процентов на профиле. Если, к примеру, комплект на большое окно обходится в 250 марок — дешевле пятисот мы его не отдаём…

И вместо того чтобы на работе заниматься текучкой, которой, как обычно, накопилось с избытком, лезу в записную книжку и начинаю считать.

Сейчас мы продаём порядка семи тысяч окон — в основном в ФРГ. Самое простое уходит за 640 марок. Окно побольше — скажем, 1,6 на 1,8 — даже глухое тянет на 1400. А если со створками — уже 1800. Вообще ассортимент у нас приличный — на любой вкус и кошелёк.

Дальше изучаю записи Полоскина, проверенные Славновым. Максимальная продажная цена без установки — 3300 марок. Понятно, что профиль — лишь часть стоимости, процентов сорок, не больше. Но у нас СП…, а значит, и маржа совсем другая.

Капец. Да мы дофига зарабатываем — даже с учётом того, что работаем всего ничего!

Правда, моих лично денег в этом всём — порядка трёх лямов. Часть уже в рублях на счёте кооператива — мы же моющие средства закупали. А часть, по последним поставкам, ещё лежит в валюте.

К слову, немецкая фирма WERU, с которой у нас СП, — один из лидеров рынка: окна, двери и прочее. Почти полмиллиона в год продают, больше десяти процентов рынка держат. Примерно две трети у них пока дешёвый пластик. Зато из оставшейся трети половина — наш алюминий!

Эх… Славнова сейчас быстро не сыщешь — позвонить некуда: домашнего телефона у него нет, а сотовые я ещё не организовал… А вот Полоскину можно. С ним, кстати, мы не разбегаемся — продолжаем работать. Правда, только по ФРГ.

— Нормально там всё с продажами. Цена на алюминий хорошая — порядка двух тысяч баксов за тонну, а у нас уже профиль, то есть ещё дороже выходит. Закупка — ровно тысяча рублей за тонну, профиль берём по две с копейками… Он, правда, дорожает: уже подписан закон о повышении закупочной цены, — поясняет Полоскин, которому я дозвонился на домашний.

— Намного?

— По опту — 1225 рублей. То есть плюс двадцать два с половиной процента, — вздыхает Пашка. — Будем меньше зарабатывать. К тому же немцы всё чаще намекают, что хотят брать только профиль, без СП. Ну и правда — зачем им лишнее платить? Пока спасает, что профиль у нас ещё дешёвый.

— Ну что ж… будем зарабатывать меньше. Ты, кстати, деньги куда пристроил?

— Да лежат в банке, пылятся. Сейчас отчёт налоговый сдавать — боюсь, нахлобучат. Слышал, как кооператоров трясут? По курсу менять марки на рубли — смысла нет, а по неофициальному — страшно. Ты вон ушлый — прокрутил марки через бытовую химию…

— А теперь мне их обратно покупать надо… да не продаст никто, — хмыкнул я. — А насчёт того, что «трясут»… ты за меня держись — и никто тебя не тронет.

На самом деле Полозков преувеличивал. За весь этот год самое громкое дело — афера московского кооператива «Альков» и эстонского СП «Эсттек» по обмену рублей на доллары по курсу «чёрного рынка». В схему было втянуто несколько десятков госорганизаций и кооперативов — за три дня туда загнали 127 миллионов рублей.

У нас суммы куда скромнее. Да и не крутим мы деньги так откровенно жульнически.

И вообще — какой смысл их сейчас менять? Совсем скоро в стране начнётся бардак, рубль рухнет…, а дойчмарка — нет.

Нормально, короче, всё пока: за рубль покупаем — за три продаём. На эти «три процента» и живём. Ха-ха.

Да и норвежский рынок не за горами. А там климат куда как суровее — наши окна зайдут на ура.

Когда звонил Марте из посольства Болгарии, выяснил: ждут только нас и наш металл. Брать им, по сути, всё равно у кого…, но если хороший человек — то есть я — попросит, то почему бы не отдать заказ ему? А тут я уже от Полоскина не завишу.

Кстати, судя по сводкам, что попадались мне в ЦК, за весь год пока всего шесть дел о бандитизме. Зато случаев рэкета — уже сотни, если не больше. Просто не все заявляют.

Ну-ну… пусть попробуют и к нам сунуться.

Еду домой, так ничего по Чили и не доделав. Впрочем, меня и не тиранят — знают, завтра начинается съезд.

С утра — в Кремлёвский дворец. Моя машина ещё не пришла, но обещают, что на следующей неделе я уже сяду за руль.

До начала заседания случилось то, чего я не ожидал.

— Анатолий Штыба, хорошо, что тебя застал, — ловит меня за руку… академик Сахаров. — Читал твоё предложение по реформированию Организации Варшавского договора… Очень сильно. Но поговорить хотел не об этом. Хочу сегодня на заседании поднять вопрос об исключении из Конституции шестой статьи — о…

— Руководящей роли партии, — не даю договорить я. — А ко мне какой вопрос?

— Не бойся, выступать буду сам, — улыбается Андрей Дмитриевич. — Хочу, чтобы ты проголосовал правильно. И чтобы твоя группа — тоже.

Выразился-то как — «правильно». Интеллигент…

Обещаю, конечно. Зачем расстраивать больного старика? Тем более голосование будет тайным — кто там как проголосует, ещё вопрос. А обещать — не значит жениться.

А вот с «моей группой» надо поработать. Для начала — повидаться с людьми. В первую очередь — с борцом Карамчаковым, которого я сам протащил в депутаты. Да и вообще… забросил я свой избирательный участок. Надо бы узнать, как там дела в Хакасии.

Кстати, если честно, на умирающего Сахаров совсем не похож. Может, я где-то что-то в истории сдвинул? Или это вообще уже другая ветка реальности? Но ведь точно помню: умрёт он во время этого съезда!

На миг даже возникла мысль: а может, намекнуть ему, чтобы занялся здоровьем? Ведь не такой уж он и старый…

Но тут же её отмёл. Не послушает — это раз. А во-вторых, слухи пойдут: мол, Штыба что-то знал, раз советовал лечиться. Нет уж… Вечных не бывает. Что будет — то будет.

Заседание вышло нервным. Дёргались все: кто-то требовал слова, кто-то перебивал выступающего, кто-то орал с места, не дожидаясь микрофона.

Председатель безуспешно апеллировал то к совести, то к партийной дисциплине. В зале стоял такой гул, что казалось: ещё немного — и порядок придётся наводить милицейским свистком.

В общем, не заседание, а базар.

По итогам голосования предложение товарища Сахарова поддержки не нашло, и я с чистой душой отправился на обед.

В буфете — ещё одна неожиданная встреча: Карамчаков.

— Серый, салют! Как сам?

— Как универсам, — хохочет Карамчаков, пожимая мне руку.

Я присмотрелся, принюхался… Бля. Да он же пьян. Причём не «чуть-чуть для настроения», а нормально так.

Вот и зачем это делать прямо на съезде?

Глава 27

— Братуха, а ты по какому случаю нетрезвый? — осторожно интересуюсь я.

— Да вот… чуток опохмелился в буфете. Вчера с корешами нормально так посидели в гостинице.

— Это ты зря, — вздохнул я. — Несёт от тебя будь здоров. А если кто заметит?

— Ну и что? Ты же заметил — и что? — лыбится Карамчаков, довольный своей железной логикой.

Капец логика… Выгнать его, конечно, не выгонят, но зачем себе репутацию портить?

— А спорт, что ли, бросил? — спрашиваю товарища.

— Не… В этом году серебро Кубка мира взял и бронзу чемпионата. В следующем золото заберу, — хвастается он.

— А где Кубок мира проходит? — интересуюсь я, прикидывая, как бы этого чемпиона от греха подальше спровадить, пока он тут, на Съезде, не отличился.

— В Толидо, в Штатах обычно. Бывают, правда, исключения… В Улан-Баторе вот два года назад было…

— Слушай, дело к тебе есть… Сам уйти не могу, а ты всё равно лыка не вяжешь… Сгоняй до моего кореша. Он в Выхино живёт. Сейчас записку черкну… Пусть пулей мчится на Новый Арбат, получает удостоверение — там в канцелярии в курсе — и кабинет мой обустраивает. До вечера надо успеть: вечером у меня там встреча.

— Ох ты… У тебя свой кабинет? — удивился Серёга.

— Ага… — не без удовольствия подтвердил я.

Он почесал затылок, явно пытаясь собрать мысли в кучу.

— Может, я сам чем помогу с кабинетом? Чёрт его знает, где это Выхино твоё…

— Там замок надо поменять… да порядок малёха навести. Хотя для этого, думаю, уборщицу найти можно… А в принципе — чего нет? Сделай, если не в падлу.

— Корешу помочь мне никогда не в падлу, — кивнул Серёга. — С уборкой уж сам как-нибудь, а замок сменю. Надо только глянуть, какой купить.

Да мне, в общем, всё равно, что он там будет делать — лишь бы его пьяная морда тут не светилась.

Так-то парень он мирный. Ну выпил с друзьями — бывает… Душа у Серёги широкая.

Объясняю, куда ехать, и даю номер кабинета Эдуардоса.

— Секретарша у моего шефа — красотка. Смотри, в обморок не упади, — шучу я.

— Да я, знаешь… да у меня их столько…

— Ой, меня-то не лечи! — отмахнулся я. — Будешь там стоять и краснеть, как школьник. А девица реально бомба. Я в первый раз увидел — вообще забыл, зачем пришёл.

Он фыркнул, но в глазах мелькнул интерес. Вот ещё один стимул для него свалить отсюда.

Беру Серёгин московский адрес и иду наскоро перекусить — хоть бутерброд какой перехватить, пока обед не закончился.

На выходе из буфета меня останавливает Илюха. Он только с утра прилетел и даже слегка опоздал к началу заседаний.

— Наша группа вся тут: Генка Лешнёв, Данька, Славка… — перечисляет он депутатов от Союза интернационалистов.

Афганцы — костяк, это да. Ребята надёжные, проверенные. Но у меня в группе не только они. И, если всё сложится, скоро народу там прибавится.

— Да ладно тебе о делах… Как сын? Как Ленка?

— Приветы тебе передают. В смысле, Леночка передаёт.

— Давай! — шутя протягиваю я руку.

— В гостишке лежит, — подмигивает Илья, окончательно сбивая меня с толку.

— Запиши номер кабинета на Новом Арбате. После заседания у меня собираемся, — бросаю я и тороплюсь в зал, по пути высматривая ещё одного нужного мне человека — Лену из Узбекской ССР. Остальных соберёт Валентин Тутаев — человек Власова и формальный лидер нашей группы. Ну и Илюха своих подтянет.

Но Лену я так и не нашёл. Чёрт… и номер её телефона забыл. Так бы созвонились ещё до Съезда.

До конца дня — ничего важного или интересного: регламент да прочая хрень, которая принималась депутатами почти единогласно.

После работы едем на собрание моей группы на машине Лешнёва. В салоне нас пятеро здоровых мужиков — втиснулись с трудом. Мне, из уважения, даже переднее место хотели уступить, но я отказался — посадил туда разкабаневшего Илюху.

Поднимаемся на лифте, а я прикидываю: Карамчаков там или уже свалил? Ключей-то новых у меня нет, да и толком я его не инструктировал…

Оп-па… На двери уже красуется вывеска: «Депутат, член Верховного Совета… комиссия такая-то… Штыба А.В.».

Уверен, Инга постаралась.

Дёргаю дверь — закрыто. Чёрт… народ сейчас подтягиваться начнёт. Прямо в коридоре, что ли, заседание устраивать?

Уже собираюсь идти в приёмную — срочно выбивать нам хоть какой-нибудь угол, — как вдруг изнутри раздаётся характерный звук: ключ в замке поворачивают. Дверь открывается, и на пороге появляется заспанный Серёга.

Морда ещё помятая, взгляд мутный — похмелье никуда не делось. Но хоть замок сменил — и то хлеб.

Кабинет у меня, не сказать чтобы большой, — обычное рабочее помещение без особых изысков: два дивана, с десяток стульев, моё кресло, стол буквой «Т», шкаф да тумба. Телефона пока нет — как и прочих благ цивилизации.

Хотя один плюс всё же имеется — туалет через коридор, буквально напротив. Удобно. В некоторых ситуациях.

— Чёрт… голова трещит… — жалобно мычит Карамчаков.

— Народ, я вас чего собрал… — начинаю я. — По поводу готовящегося закона о статусе депутатов. Там ряд новшеств намечается…

— Жильё выдавать будут? — морщась, шутит Серёга.

— Тебе могут. Служебное. Как депутату Верховного Совета… — усмехаюсь я. — Но материальные блага — не главное. Давайте сначала по полномочиям пройдёмся.

Пока я говорил, народ потихоньку подтягивался, но вместо ожидаемых двух десятков набралась едва ли половина. Вали Тутаева нет — впрочем, он и не обещал прийти. Нет и тяжеловеса — предисполкома Сергиенко.

А вопросы посыпались сразу, как только я сделал паузу:

— И что, любой транспорт теперь бесплатный?

— Любой, если по служебной надобности, — кивнул я.

— Мы официальный запрос и раньше могли сделать…

— Могли, — соглашаюсь. — Только теперь будут чёткие сроки ответа. Хоть в Совет Министров пиши — обязаны ответить.

Ознакомив с новшествами, перехожу к главному — ради чего, собственно, всех и собрал.

— Хоть мы и входим в межрегиональную группу депутатов, это не значит, что у нас не может быть собственного мнения… — оглядел я собравшихся. — Дело в том, что готовится одна резолюция. На мой взгляд — в корне неверная. Черновик я уже видел.

Народ притих. Поняли: сейчас не про транспорт и льготы разговор, а про вещи посерьёзнее.

— Речь о постановлении с длинным названием: о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении 1939 года…

— А что там такого? — недоумевает Илья. Видно, знает он об этом на уровне школьного учебника.

— Секретные протоколы, — коротко поясняю я. — О разделении сфер влияния. СССР их существование официально всегда отрицал. А сейчас планируется признать их юридически и объявить несостоятельными и недействительными с момента подписания.

Я сделал паузу, давая всем переварить новость. Во всяком случае тем, кто в теме.

— А это что значит? — продолжаю я. — Это значит, что вся Прибалтика может сказать: «Раз договор ничтожен — значит, и в Союзе мы незаконно». И пойдёт на выход.

Кто-то тихо присвистнул.

— И чёрт бы с ней, — махнул я рукой. — Думаете, у других стран не было подобных договорённостей? Были. И не меньше нашего. Только каяться и расплачиваться почему-то предлагается одному СССР.

— Ну признают и признают… — буркнул Серёга. Хоть ему и фигово, уходить он не собирается.

— Я за справедливость, — продолжаю. — Но это постановление — однобокое. Там ни слова про Мюнхенское соглашение тридцать восьмого года, ни про политику Англии и Франции, ни про попытки СССР создать антигитлеровскую коалицию… А эта странная фраза…

— «Собака — друг человека»? — вставляет кто-то из красноярских депутатов.

Лицо знакомое…, а имя — хоть убей, не вспоминается. Тот самый чувак, что летом в самолёте пытался меня споить. По-дружески, конечно.

— Нет, — хмыкнул я. — «Недействительны с момента подписания». А дальше что? Последствия куда девать? Границы как пересматривать? Решения сорокового года? Да любые международные договоры — с ними что делать? Поэтому предлагаю: в такой формулировке — голосуем против. Всем составом. Но предупреждаю — голосование будет открытым.

— Да пох… Надо — проголосую, — отмахнулся Илья. В общем-то, иного я от друга не ждал.

— А может, нам по теме выступить? — подал голос тот самый, смутно знакомый мне депутат. — Я о проблеме-то знаю, но про протоколы эти не слышал… Да и не думал в таком ключе. В самом деле, СССР ведь пытался договор с бесноватым заключить, а Европа сама с ним заигрывала. Можно, например, привести аргумент, как правая рука Гитлера, Рудольф Гесс, в Англию летал…

— Ты историк, что ли? — перебил его Лешнёв, уже поглядывая на часы и прикидывая, когда сможет попасть домой. А попадёт он позже других — ему ведь народ в «Москву» и «Украину» развозить: там мои депутаты живут.

«В леспромхозе он бригадирит!» — наконец вспомнил я этого улыбчивого парня — Владика Якутиса.

— Не историк… — смутился Влад. — Но читал про это много. И заметки пишу — исторические, для нашей газеты. Только бы понять сначала, что там за протоколы такие были…

— Вряд ли нас пустят на трибуну…, но попробуй набросать заявление от нашей группы, — соглашаюсь я.

День выдался тяжёлый, и я с облегчением вздохнул, когда он, наконец, закончился.

Вечером звоню домой.

— Давление у бабушки скачет, — буркнул в трубку отец. — Нужны лекарства разные. Поищи у себя в Москве. Запиши: каптоприл, резерпин, клофелин…

— Клофелин? Ты там точно названия читаешь? Что, в нашей аптеке нет?

— Что-то есть, что-то в Ростове искать надо. Думаешь, у меня время есть? Вера с детьми крутится, я весь день в совхозе. А бабушке только скажи «больница» — сразу обида на весь день. Тонометр ещё…

— Тонометр у нас же есть!

— Есть. Вера меряет. Но нужен нормальный. А у нас старый. Может, и врёт… Ты на Новый год не приедешь домой? — с надеждой спрашивает батя.

Домой… я уже и забыл, где у меня дом. А батя искренне считает, что этот неказистый домик в ростовской глуши и есть моя родина. А я… я уже не уверен, где она у меня теперь.

— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо. — Что машина? Бегает?

— Чиню. Хоть и новая, а сам знаешь, какие у нас дороги…

Про машину бате рассказывать интересно. Пришлось минут десять слушать про подвеску, карбюратор и про председателя совхоза, который, зараза, уже который год не может привести в порядок дорогу до райцентра, — и только потом пойти в душ.

На следующий день нашлась прокурорша Миндубаева Лена, но почему-то в штатском.

— О, ты чего опоздала на Съезд? И почему без формы?

— Я не опоздала, — усмехнулась она. — За три дня приехала. Просто, чтобы Генку не провоцировать, затихарилась.

— А что, поматросил и бросил? — не удержался я.

— Ха! Это я его бросила! — гордо вскинула подбородок узбекская красавица. — Ты-то как живёшь?

— Да вот собираюсь машину покупать. Куплю — покатаю тебя по Москве.

— Буду ждать! — улыбнулась девушка. — Ладно, заседание начинается. Я там с нашим литератором сижу… Если что — я в России, запиши телефон, — деловито добавила она.

Я кивнул… и на секунду завис. «В России» — это она про гостиницу? Или я что-то пропустил, и Союз уже тихо развалился?

За всё заседание ничего интересного не произошло. Ну, по экономике выступил Рыжков. Ну, создали комиссию по доработке закона о конституционном надзоре… Всё как обычно: много слов, мало смысла.

Правда, в конце дня я всё же развлёкся: увидел, как Лешнёв подловил-таки Леночку и куда-то настойчиво её стал зазывать. Миндубаева бросила на меня просительный взгляд… Но нет — это уже ваши личные разборки.

Ещё Илюха приставал с вопросом, когда я заберу свои северную рыбку и икру. Оказывается, он мне их привёз и теперь это добро занимает половину холодильника в его номере — ему, видите ли, пиво ставить некуда.

Вот он на какой «привет» намекал!

В обед забегали Бейбут со Славновым — с новыми ксивами. Оба сияли так, будто им, ни много ни мало, ордера на квартиры вручили… Детский сад. Даже подкалывать неинтересно.

На следующий день, до начала заседаний, я успел заехать в аптеку и купить всё по списку для бабули. После работы зайду на почту — отправлю посылку домой.

Может, опять её сюда, в профилакторий, дёрнуть? Пожалуй, так и сделаю.

Весь день четырнадцатого тоже ничего путного не произошло — опять разбирали экономику, и я, прекрасно понимая, чем всё это закончится, особого интереса не испытывал.

Зато вечером в кулуарах пошли разговоры про Румынию. То ли началось там что-то, то ли ещё нет — толком никто не понимал. Кто-то из депутатов, наслушавшись зарубежного радио, уверял, что в одном из румынских городов уже были попытки митингов — какой-то народный фронт собирался.

Правда, по его же словам, секуритате сработала быстро: организаторов повязали, площадь перекрыли, и на этом всё вроде как закончилось.

— А что, Анатолий, как думаешь, будет успех у протестующих в Румынии? — неожиданно обратился ко мне Андрей Дмитриевич Сахаров, стоявший неподалёку с небольшой группой депутатов.

Вообще, кучковались тут все и всегда: по взглядам, по регионам, по знакомствам. И в этих кулуарных группках решений порой принималось не меньше, чем в зале заседаний.

Диссидент сегодня занимался тем же, чем и вчера, и позавчера: пытался, не мытьём так катаньем, добиться постановки на голосование шестой статьи Конституции. Выступал, кого-то уговаривал, собирал подписи. Теперь вот суёт мне новый текст обращения.

— А что там произошло? Чего митинговали? — интересуюсь я.
— Карточки. Дефицит всего: бензина, продуктов. Отключения электроэнергии, — поясняет Сахаров.
— У нас сегодня тоже свет моргал, — вставил кто-то из проходивших мимо депутатов. — И карточки уже почти в каждом регионе.
— Это другое! — вспыхнул академик, и лицо у него сразу сделалось красным.

Я посмотрел на него и невольно насторожился.

— Андрей Дмитриевич, да к чёрту этих румын… У нас самих не легче. Забыли, как шахтёры митинговали? Вы себя поберегите… Давайте лучше я вам давление померяю. У меня и тонометр с собой есть.

Глава 28

Причины того, что ему стало хреново, я, в общем-то, понимал. Не мальчик уже — возраст, нервы, да и здоровье, судя по виду, давно не айс. Но главное — Сахарова в первый день Съезда просто затравили. Стоило ему выйти и заговорить про шестую статью, как зал взорвался свистом, криками, гулом.

— Не разрушайте страну!
— Это провокация!
— Хватит антисоветчины!

Это ещё были самые культурные реплики. Там и пожёстче летело.

Я не фанат Сахарова. Но шестую статью всё равно отменят — не сегодня, так завтра. Аннушка уже разлила масло…

Однако одно дело — не соглашаться, и совсем другое — рот человеку затыкать.

Михаил Сергеевич Горбачёв несколько раз пытался остановить этот балаган. Сначала спокойно, потом уже с нажимом:

— Товарищи, дайте возможность выступающему закончить.

Но, видать, уже сработал инстинкт толпы, и зал продолжал бушевать.

Самое интересное, что Сахаров не сломался. Стоял у микрофона спокойно, почти без эмоций и продолжал зачитывать по бумажке свои предложения, не реагируя на выкрики из зала.

Я тогда даже зауважал его. Не за идеи — за выдержку. Думал — сейчас психанёт и пошлёт всех к чёртовой матери… ан нет.

А вот сейчас вдруг сорвался.

Поскольку меня в МДГ отправили «шпионить», то я, конечно, предложения академика изучил и знаю, что отмена шестой статьи — только часть его программы. Далеко не всё там было бредом, как орали с мест.

Были и вполне рабочие вещи… Ну, на мой взгляд: рыночная экономика, переход к частной собственности, независимость судей…

Я вот, например, недавно с удивлением узнал, что у нас, оказывается, даже конституционного суда нет. А Андрей Дмитриевич предложил его создать.

Минимальный доход для граждан, кстати, в его программе тоже был. Как и вполне приличные меры по соцзащите населения. Да таких не будет и в моём будущем!

Новый союзный договор он тоже предлагал, но с ним я ознакомиться не успел. Зато остальное… свобода слова, религии, прессы, выезда за бугор — по нынешним временам звучит сильно.

Конечно, на помощь Сахарову я дёрнулся не из-за этого. Просто знал: жить человеку оставалось недолго. Правда, где и как он умрёт — не помнил.

Достаю свой новенький тонометр. С этой резиновой фигнёй я знаком давно — на медкомиссиях меня ей регулярно мучили: то перед соревнованиями, то после. Так что куда качать и когда слушать — в курсе.

Меряю. 205 на 115!

Мама дорогая…

У бабули недавно было 180 на 110 — скорую вызывали. Как выразился батя, перековеркав слова врачей, — «гипертонный кризис».

А тут…

У Сахарова лицо покраснело, как после бани, и сердце колотится так, что, кажется, его и без всякого фонендоскопа слышно.

Оглядываю вестибюль. Мы в его углу, у окна, как-то оказались — народу мало, люди идут на выход, не глядя в нашу сторону. Соратников Сахарова тоже не видно.

У нас на Съезде, конечно, есть медпункт с врачами, но где — не знаю. И «скорая» наверняка дежурит. Да стопудово! Но как её вызвать? Не бросишь же его одного…

— В ушах шумит… и голова, — пробормотал Сахаров.

— У меня есть с собой лекарства для бабушки, она гипертоник. Гляньте, может, что подойдёт?

— Вот это дай, — Сахаров показывает на эналаприл.

Да, вместо каптоприла, который заказывал отец, мне выдали это импортное средство. Я ведь брал всё через цековскую аптеку — заехал по звонку от… кого надо, без лишних вопросов. Там фармацевты — люди знающие, ерунду не подсунут.

Достав таблетку, протягиваю её Сахарову и сам себя мысленно матерю. Знаю ведь — скоро он кони двинет. А вдруг ускорю? Потом ещё скажут: Штыба траванул академика… и попробуй докажи обратное.

С другой стороны — он сам попросил. Не силком пихаю.

А, к чёрту. Будь что будет. Не оставлять же человека помирать…

— Толян, чё там? Мы тебя ждём. Генка же развезти всех обещал! — ко мне идёт Илья.

Не дождавшись меня на улице, друг решил проверить, куда я пропал.

— Илюха, не знаешь, где тут скорая?

— Видел, на улице стоит, недалеко. А чё? Плохо? — кивает он на Сахарова, который сидит на тумбе у окна, отодвинув в сторону горшок с цветком.

— Быстро беги за врачами. Скажи — депутату плохо, — командую я.

— А чё с ним?

— Бля… тащ сержант, команда «бегом» выполняется — бегом!

Илюха срывается с места.

Не, ну точно скажут — Штыба убил оппозиционера!

Илюха опередил молнию по скорости, и через пару минут возле Сахарова уже суетились врачи.

Двое. Один — весь седой, но крепкий на вид. Второй — здоровый лось, под стать Илюхе.

— Давление мерил — 205 на 115 было! — сразу докладываю я.

— Давали что-нибудь? — коротко бросает седой, склоняясь над академиком.

Тот к этому моменту совсем поплыл — глаза мутные, реакции почти ноль.

— Вот эту таблетку под язык… минут десять назад, может, чуть меньше, — показываю упаковку.

Врач мельком глянул на надпись на английском и кивнул без лишних вопросов. Потом достал свой тонометр, и дальше всё пошло быстро и чётко: движения уверенные, без суеты. Оно и понятно — тут наверняка лучшие дежурят.

Ну, хоть ответственность с себя снял. Теперь пусть профессионалы разбираются…

— Хорошо, что дали. Давление — 190 на 105. Уже снижается. Так и должно быть, — наконец произнёс доктор, глянув на прибор.

Потом повернулся к своему кабанистому напарнику:

— Иван, давай носилки. В кремлёвку повезём.

Пока несут носилки, Сахарову делают укол — прямо тут, внутримышечно.

А вокруг нас уже начинает собираться народ. Ещё бы — люди в белых халатах! Любопытно всем: что случилось?

— Это… лекарство надо? Раз помогло и давление падает, то забирайте упаковку, — щедро предлагаю я. А бабуле я завтра ещё куплю.

— Э… на… — морщит лоб Иван, пытаясь прочитать название. Видно, парень — простой фельдшер скорой. — Эналапрел?

— Эналаприл, — поправляет его седой. — Новое поколение… по сути, аналог каптоприла. Импорт, — и уже ко мне: — Если не жалко — возьмём.

Он быстро перебирает упаковки, которые я ему протянул, и вдруг оживляется:

— Ух ты… у вас и лабеталол есть! Он быстрее давление снижает. У нас такого нет… да и в кремлёвке не факт, что найдётся.

— Да забирайте! — на радостях, что всё обошлось, предлагаю я. — Вот ещё клофелин…

— Этого добра не надо, — кривится доктор.

Тут подоспели носилки, и Сахарова аккуратно перекладывают на них. Он уже в сознании, хоть и бледный, но взгляд осмысленный.

— Толь… спасибо, — выговаривает он. — И Бэ-Эну скажи — завтра постараюсь быть…

— Какое «завтра», больной! И не рассчитывайте! Обследуем вас дня три — вот тогда и поговорим… И то если ничего не найдём. Ишь ты…

Седой ещё что-то бурчал на ходу, пока они с Иваном уносили Сахарова, но я уже не слышал.

Думаю, Иван там и один справился бы. Настоящий русский богатырь — такой и Сахарова утащит, и врача с носилками. Ещё и цветок с тумбы прихватит, если скажут.

Странно только, что академик Ельцина «Бэ-Эном» назвал… Прямо как в будущем.

— А что случилось? Плохо кому?
— Да Штыба тут Сахарова спас…

Слышу обрывки голосов и отвлекаюсь от мыслей.

Вокруг меня уже человек двадцать. И не только депутаты — вон уборщица стоит, милиционер подтянулся. Все смотрят на меня.

Вспоминая, как орали на Сахарова пару дней назад, прикидываю: что будет хуже — «Штыба убил Сахарова» или «Штыба спас Сахарова»?

Вот ведь… опять не получилось мимо пройти, не вляпавшись в историю. Да ну вас к лешему. Я что, в цирке? Сейчас расспросы начнутся.

— Даже вспотел весь… думал, загнётся у меня на руках. Потом доказывай, что ты не верблюд, — рассказываю я парням уже в машине.

— Сам же сказал: депутатов даже задерживать не имеют права, — тупит наш водила Генка Лешнёв.

— Это когда ещё закон примут… И то — если не с поличным поймают.

— Ну вот представь: ты с катушек съехал и начал людей вокруг резать. Что, милиция тебя и тронуть не сможет, раз ты депутат? — Илюха, в отличие от Лешнёва, понял всё правильно.

— Депутат и преступник? Абсурд! — искренне не поверил Генка, а я лишь горько усмехнулся про себя.

Отпускает меня только дома… Тяжело это — спасать «отца русской демократии, особу, приближённую…»

Хотя, если подумать, ни к кому он и не приближен. Ельцин? Да они с Сахаровым скорее власть делят, чем сотрудничают.

И, кстати, может, оно и к лучшему, что старик выкарабкается. Будет два центра в нашей оппозиции… глядишь, и не Ельцина президентом изберут.

А кого? Сахарова? Бр-р… хрен редьки не слаще. Лучше уж меня. Но кто ж за меня проголосует? Веса политического мало — я не член политбюро и не нобелевский лауреат…

Звонок телефона. Поднимаю трубку — а там… сам. Не Власов, мой покровитель. САМ.

— Штыба, что там с Сахаровым? Мне доложили, что ему плохо стало.

Горбачёв уже дома, так как слышу на заднем плане звонкий голосок Светки:

— Ну что, правильно я номер назвала?

— Чёрт его знает… — отвечаю я. — Это к врачам, наверное. Разнервничался он — давление и скакануло. Просто у меня с собой лекарства были и тонометр. Для бабушки покупал. Вот и померил…

Ну а что скрывать. Всё равно доложат ему в деталях.

— А бабушку почему к нам не хочешь положить? Подлечим!

— С языка сняли, Михаил Сергеевич! Думал про санаторий какой или профилакторий…

— Дам команду, поможем! Спасибо, что не растерялся. А то сам знаешь, что могло быть… На Западе бы не преминули раздуть — мол, затравили старика.

«А разве не так всё и было?» — мелькнуло у меня в голове. Но вслух спрашиваю:

— В воскресенье встреча в силе? Я приеду с одним парнем из Госкомитета по науке и технике…

— Да сказал бы, если б сорвалась. Ты хоть примерно считал, во сколько это Москве встанет?

— Пять–восемь миллионов долларов. Это если оборудование, разрешения и прочее…

— Разрешения дадим. И вот что — делай СП. От нас Минсвязи войдёт… и Моссовет, наверное. Кооператив твой сколько валюты даст? Знаю, он у вас небедный…

— Четверть минимум. А может, и больше, — быстро ответил я, стараясь не углубляться в неудобную тему.

— Значит так. Смотри: ваш кооператив — 25, ну максимум 30 процентов. Моссовет — 10. Иностранцам дадим… ну, пусть тоже около 25.

— А банк может в СП войти? И не маловато ли иностранцам — 25–30 процентов? Я норвежцев хотел подтянуть. У них как раз технология NMT-450, на базе которой мы связь и будем поднимать. Там, в Швеции, она с восемьдесят первого года работает.

Откуда знаю? Марта просветила. А ей я верю.

— Отдельно сделаем сервисный договор: обучение, запуск, модернизация и прочее. Они и на оборудовании своё заработают. Кстати, ввоз будет беспошлинным — по закону. И ещё: два года СП освобождаются от налогов, в том числе на вывод средств за границу. Но специальным постановлением можем и до трёх лет продлить. Если проект покажет окупаемость — запустим и в Ленинграде! Давно уже пора. Все ждут наши разработки, но по ним у меня пока доклада нет… к воскресенью будет.

«А смысл, если СССР три года не протянет?» — думаю я, но слушаю дальше — кому же уйдут оставшиеся 35%? А это, между прочим, ни много ни мало — полтора–два с половиной миллиона долларов!

— От нас будет структура от Минсвязи, потом решим какая. Финансирование, я думаю, для такого дела найдём.

— Это валюта. И немалая, — зачем-то напомнил я.

— Это немного. Вот летом Sheraton и Pan Am с нашим «Аэрофлотом» сделали СП на 75 миллионов долларов — вот где много! А «Макдональдс» год назад подписал соглашение… знаешь на сколько? На пятьдесят миллионов… Ладно, давай, Толь. И спасибо, что помог Сахарову. Ему уже полегчало, но на заседания ходить не сможет… Так, пожалуй, даже лучше будет.

Выжил-таки опальный академик. Что ж… если его здоровье позволит, у Ельцина появляется серьёзный конкурент к выборам.

Ну и ладно. Пусть он сам отдувается за свою МДГ. А мне бы сейчас Марте позвонить… Обрадовать, что у норвежцев скоро будет возможность открыть в СССР очень даже доходный бизнес.

Глава 29

В субботу после тренировки я, наконец, поехал забирать свою машину. Дождался.

Её уже растаможили, выгрузили — стоит, родимая, в гаражах Управления делами Совета Министров РСФСР, ждёт хозяина.

Беру с собой группу поддержки: Илюху — если вдруг придётся что-то тяжёлое поднимать, и Бейбута — вроде как для охраны. Шучу, конечно… хотя с такой покупкой лишний глазастый и зубастый человек рядом совсем не помешает.

В правительственных гаражах на заднем дворе Совмина моя тачка сразу собрала толпу. На неё, да и на меня заодно, сбежались посмотреть человек двадцать — водилы, механики, какие-то конторские. Ещё бы… не каждый день у них тут такие дорогие игрушки появляются.

Механики сразу полезли ближе — руками, конечно, не трогают, но обсуждают со знанием дела. Один даже, вижу, присел, пытаясь разглядеть брюхо этого заморского зверя. Для них всё в диковинку.

Из-за всей этой суеты я не сразу заметил ещё одного человека — того самого, через которого машину, собственно, и брали. Иван Николаевич, наш человек из торгпредства в ФРГ. Именно с ним я всё это время и общался, а значит, и бумаги официальные у него.

Ещё раз огляделся. Мы во дворе за серым административным корпусом, где несколько машин — «Волги», одна тёмная «Чайка», и в стороне, не в общем ряду, моя новая, непривычная глазу тёмно-синяя Audi.

Но почему-то без номеров. И как я на ней поеду?

По нижней кромке дверей отчётливо видна свежая полоска грязи. Только с дороги, что ли? Но с какой, если она сюда по железке пришла?

Дежурный у входа нам кивнул, пропуская внутрь. Иду первым, не спеша. Рядом — сотрудник Управделами с папкой. Парни идут сзади молча, оглядываясь на машину.

— Вот она, — сказал сотрудник, когда мы подошли ближе. — Привезли вчера вечером. Документы здесь.
Он открыл папку, но я туда даже не посмотрел.

Машина внушала. И снаружи, и внутри.
Чёрная кожа — явно не дерматин, дерево — похоже, орех, а может, и что-то более ценное. Ну и прочие радости: стеклоподъёмники, климат, круиз-контроль. Ах да — ещё и четырёхступенчатый автомат ZF.

Выглядит как дочь предсовмина, ну или племянница генсека. Только не орёт о своём статусе, как тот же «мерс» S-класса.

Самое интересное — передавать машину приехал немец из того самого салона, где её покупали. Не для всех, конечно, такой сервис. Но тут надо понимать, кто оформлял заказ. А оформлял его член Политбюро Власов — если кто вдруг забыл.

Видимо, в Audi решили не рисковать и отправили человека вместе с машиной. Как мне сказали, он уже третий день тут, в Москве — ждал, пока всё оформят и растаможат.

— Всё проверили? — уточняю я у немца, который стал что-то лепетать о том, как рад меня видеть.

Конечно, рад — задолбался, поди, в СССР торчать, домой хочется.

— Да. Комплект полный. Мы всё на нашем заводе в Неккарзульме сделали аккуратно. Пробег — двадцать семь километров. Нужна обкатка.

Он протянул ключи. Маленький брелок с четырьмя кольцами. Знакомо. Этот логотип Audi не изменится и в моём будущем.

Я взял ключи, на секунду задержал их в руке, будто привыкая к тяжести, потом повернулся к парням:

— Чё рты разинули? Залазьте!

И сам сел за руль, хлопнув дверью. Та закрылась глухо, без звона. Внутри — запах новой машины: кожа и что-то ещё, непривычное.

Вижу — сотрудник из торгпредства топчется рядом, явно хочет что-то сказать. Машу ему рукой… Ну конечно — расписаться надо.

— Здесь подпись… и здесь. Это акт передачи. И справка для ГАИ. С ней уже согласовано.
— А номера?
— Сейчас повесим.

Иван Николаевич наконец закрыл папку и позволил себе улыбнуться:
— Если что-то потребуется — звоните.

Я кивнул. Хотелось уже не разговаривать — ехать.

Двигатель завёлся почти беззвучно. Я даже не сразу сообразил: работает он уже или нет.

Машина мягко тронулась и медленно выехала со двора, пока не привлекая ничьего внимания. Но стоило выбраться на дорогу, как сзади резко, настойчиво засигналили.

Смотрю в зеркало — белая «Волга». Сначала держится близко. Потом резко уходит влево, обгоняет, подрезает и встаёт передо мной, включив аварийку.

Смешно… Это что за камикадзе такой?

— Толян, чё, выйти? — напрягся Бейбут.
— Сиди. Послушаем, чего хотят.

Из «Волги» быстро выходит мужчина средних лет — кавказской наружности, в кожаной куртке, поджарый, живой. Двигается уверенно, чуть суетливо — как человек, привыкший решать вопросы на ходу.

Подходит к Audi, наклоняется к водительскому окну.

Я не открываю сразу — сначала смотрю на Илюху. Тот коротко кивает.

Чуть опускаю стекло — буквально на пару сантиметров.

— Слушай, брат, — говорит мужчина, расплываясь в широкой улыбке. — Продай машину, а? Хорошую цену дам!

Вот же наглость… И что ответить? По классике — «не брат ты мне»? Но я всё-таки депутат, поэтому отказываю вежливо.

— Не продаётся.

— Я серьёзно. Прямо сегодня деньги. Сколько скажешь дам, — не отстаёт он.

— Дядя, тебе же сказали — не продаётся, — повторяет уже Илья, выходя из машины.

— Да ладно… — камикадзе скользит взглядом по мне, по Илюхе, по салону, по панели, по рулю. — Новая же. Только пригнали. Я понимаю… Давай нормально решим.

Илья делает пару шагов вперёд и, как настоящий интеллигент, на «вы», отвечает вместо меня:

— Езжайте, товарищ, на@й.

Мужчина не обижается. Наоборот — голос становится ещё мягче, почти доверительный.

— Послушай… двадцать дам. Сейчас. Наличными.

Я усмехаюсь наивности и дремучести покупателя.
— Гражданин, не загораживайте проезд…

— Двадцать пять!

Молчу.

— Тридцать, — говорит мужик уже без улыбки. — Я обычно не торгуюсь.

— Ты чего такой дерзкий? Зубы жмут? — не выдержал Бейбут, выскочив из машины. Но он у нас тоже интеллигент — как-никак помощник депутата.

Правда, интеллигентность его выразилась в том, что сразу бить мужика он не стал. Редкий случай… Обычно, если вопрос можно решить дракой — Бейбут так и делает. Может, взрослеет? А хорошо с ним, самому можно никого не бить!

Дядька на секунду замирает, будто что-то прикидывая. Потом отступает на шаг и кивает:
— Понял.

Ещё раз внимательно смотрит на Audi.
— Хорошая машина.

Затем идёт к своей «Волге», садится, трогается и быстро уходит вперёд.

В салоне на несколько секунд — тишина.

— Тридцать… — говорю я и начинаю ржать. — Да она под сотку дойчмарок стоит!

Едем в ментовку — ставить машину на стоянку.
Ещё вчера заехал, предупредил подполковника.

Машина мне нравится. Во всём. С моей ласточкой разница, конечно, ощутимая. Это как пересесть из «Жигулей» сразу… в космический корабль.

Тяжёлая дверь закрывается с глухим «туп». Двигатель — мягкий, почти неслышный. Автомат переключает передачи плавно, без рывков. Приборка — строгая, без излишеств.

А главное — постоянный полный привод. То есть уверенность даже на мокром, как сейчас, асфальте.

— Толян, я тут подожду, — трогает меня за плечо Бейбут уже у ворот РОВД.

— Чё так? — удивляюсь я.

— Да… — мнётся друг. — Там цыганки стоят… Вдруг те самые.

Первое, что я услышал от ментов, когда вылез из машины:
— Глянь, Сеня, какой номер крутой…

Оборачиваюсь — и впервые вижу свой номер. Когда их прикручивали, я уже сидел за рулём.

«А 10-10 ММ».

И ведь правда — красиво.

Бейбут с нами не заехал, а Илюха нехотя вылезает из машины. Ничего, ещё покатается.

Чего я её ставлю на прикол, а не гоняю по Москве, обкатывая новинку? Так сегодня идём с парнями обмывать покупку, а завтра поеду на машине, которую пришлёт Горбачёв. Так удобнее — с пропусками не придётся заморачиваться.

— Илюха, братан, ты? — узнал моего друга молодой старшина.

Илья присмотрелся и, тоже признав в менте своего знакомого, полез обниматься.
Ну ёпть… Затянется сейчас. Я-то рассчитывал: поставлю машину — и сразу свалим. Но, вижу, друг встрече рад, и обламывать его — как-то не по-людски.

Иду к дежурному, чтобы отдать ключи. Мишелин распорядился держать их рядом с ключами от комнаты хранения оружия.

— Илюха, мы тебя за воротами подождём! — бросаю я и, напоследок взглянув на свою красавицу, топаю к калитке.

Только вышел — сразу увидел кипиш. Представительницы кочевого народа, на беду моего друга, оказались именно теми самыми дамочками, с которыми у него вышел конфликт ещё по приезде в Москву.

Теми… у которых он тогда «позаимствовал» дорогой товар, а я без лишних разговоров отправил его в мусоропровод.

И сейчас они от души охаживают моего азиатского друга своими баулами!

— Ай, гад, куда товар наш дел?
— Сигареты где? Там денег на сколько было, а?!
— Продал, да? Продал, я вижу! Деньги давай!
— Рассчитывайся, красавчик… пока по-хорошему говорим.

«По-хорошему»… А как тогда по-плохому?

Самое интересное — старлей с КПП и молодой сержантик стоят рядом и не вмешиваются — ржут. Вот же суки…

— Прекратить драку! Лейтенант, ты чего лыбу давишь? Действуй! — гневно кричу я.

Сам, правда, в драку пока не лезу.

Бейбут зажат в углу и развернуться ему негде. Бить его всей толпой бабам не получается, но и вырваться он не может. Этих фурий здесь штук десять! Пара лупит, остальные, похоже, в очередь встали. Причём та громила с бородавкой и фиксатая — тоже тут!

Бейбут, помня мой выговор про то, что женщин бить нельзя, только прикрывает голову руками.

— Прекратить! Левченко, разберись! — командует офицер и сержант пытается оттащить баб, но в запале сам получает по роже локтём.

Однако ж и умеет мой кореш людей злить…

Приходится вступать в дело, так как летёха куда-то по-быстрому слился. Крыса милицейская…

А нет, не крыса, звонил он — подмогу звал.

Но я уже подзатыльниками — аккуратно, чтобы потом не сказали, что беременных бил по животу, — и просто выдёргивая тёток из «очереди», пробираюсь к Бейбуту.

Первым из калитки вылетел Илья. За ним — тот самый сержант и ещё пяток ППСников.

— Парни, ловите их! Они вашему лицо разбили! — кричу я, видя, как тётки начинают разбегаться.

Может, и не разбили — отсюда не видно. Но удар по лицу — это уже нападение на сотрудника при исполнении!

И тут блеснул знаниями Бейбут:
— Статья 191 УК РСФСР! Сопротивление работнику милиции или народному дружиннику!

Вот это да! С Иркой живёт всего ничего, а уже…

— Тут и двести шестую повесить можно, — окончательно добивает меня начинающий юрист.

Хрен там кого, конечно, задержали. Это кочевое племя славится своим чутьём на опасность — разбежались мгновенно, как тараканы.

В результате поймали только ту самую якобы беременную фиксатую. И то — потому что она никуда не спешила. Знает, зараза, что её отпустят.

— Рассказывай! Почему, как их увидел, сразу не свалил? — спрашиваю я по дороге почти не пострадавшего другана.

— Так они хитрые — со спины зашли. Хорошо, что не видели, что я с тобой приехал!

— А то могли бы и машине твоей отомстить, — добавляет Илья. — Они тут частые гости. Мне Семён говорил — мы с ним в одной роте служили.

Я от этих слов невольно напрягся.

Отмечать покупку едем ко мне домой. Утром с Бейбутом отправляемся на тренировку, а Илюха — в гостиницу, потом по магазинам. Список ему Ленка выдала — будь здоров. До вечера будет по Москве носиться, язык на плечо.

В метро Бейбут слушает свой японский кассетный плеер «Панасоник», который ещё и с радио. Уже на улице, по дороге к спорткомплексу, ловит какую-то волну.

— Слышь, поймал иностранцев, — суёт он мне в ухо наушник. — Чё там базарят?

Я слушаю. Секунду. Вторую.

— Пиздец… — тихо говорю.

— Ну?! — Бейбут аж подпрыгивает от нетерпения.

— Баранки гну… В Румынии беспорядки. Уже второй день.

— И что? У тебя там друг, что ли? — не понимает он моей реакции.

— Друг… Таких друзей за хобот — и в музей, — бурчу я. — Слушай, ты иди на тренировку один. А я в посольство сгоняю. Машина от Горбачёва за мной только через пару часов придёт — думаю, успею туда-обратно.

Судя по новостям, в Румынии уже два дня проходят митинги против власти. То ли какого-то священника выгнали, то ли ещё что — толком не понял. Но лозунги уже не шуточные: «Долой Чаушеску», «Свобода», «Хотим хлеба».

И я, зная настрой моего «друга», уверен, он эти митинги разгонит силой. А может — и кровью.

Чёрт… название города, где всё это происходит, не расслышал.

Ещё к концу тренировки обещал подойти Саня из госкомитета по науке и технике… если вообще придёт. Не придёт — его проблемы. С Горбачёвым не познакомится, а значит, и засветиться не сможет.

Жаль, что некоторые технические расчёты у меня пока начерно сделаны. Надеялся, что у молодого учёного, уже кандидата, получится лучше.

Глава 30

Чем дальше я ехал, тем больше сомневался — а есть ли вообще смысл в этом звонке. И главное — кому звонить? Вряд ли сейчас Николае Чаушеску найдёт для меня время.

Но раз уж решил — попробую хотя бы предотвратить кровь. Хотя, если несколько дней назад румынский лидер ко мне не прислушался, с чего бы ему слушать теперь?

Уже из чистого упрямства подхожу к охраннику и протягиваю удостоверение Верховного Совета СССР.

— Вам назначено? Вы к кому? — скучающим голосом, будто депутаты к ним тут каждый день ходят, спрашивает он.

— К послу, — коротко отвечаю.

— Мы сегодня не работаем. Посол дома. Есть дежурный…

У румын тут, на Мосфильмовской, целый городок. Спереди, ближе к дороге — четырёхэтажное здание с кабинетами и приёмными. Сзади — два двухэтажных корпуса: квартиры, гостевые комнаты, кухня, столовая. Я это уже знаю.

— Дома? — тупо переспрашиваю. — Доложите, что я прибыл по приглашению Чаушеску.

— Минуту, — буркнул охранник и принялся мучить рацию.

Глядя на это допотопное средство связи, я невольно подумал, что когда в Москве появится нормальная сотовая связь, посольства первыми выстроятся за ней в очередь. Им это нужно как воздух.

В итоге меня принял дежурный дипломат — анемичный дядя, похожий на вампира. Хотя, если подумать, вампиры анемией страдать не должны. Скорее, этакий граф Дракула на больничном.

— Зачем тревожить посла? Если вам нужен звонок — организуем. Но в приёмной товарища генерального секретаря вам всё равно не ответят. Может, вашего посла набрать? — предлагает он.

— Мне нужно поговорить с Чаушеску, — упрямо повторяю я. — У вас должны быть инструкции на мой счёт.

— Есть… — чуть морщится дежурный. — Но у нас в стране… небольшие проблемы. И наш вождь сейчас очень занят.

— Новости я слышал. И всё же.

Дежурный поколебался и всё-таки позвонил — но не в приёмную, а куда-то ещё, видимо, туда, где сейчас шли совещания.

— К сожалению, он на совещании. И вообще — день сегодня очень плотный, — развёл руками посольский. — Возможно, вечером… или завтра утром.

В принципе, это логично: если в стране сейчас какой-то замес, то Чаушеску явно не станет со мной говорить.

Но «Дракула на больничном» догоняет меня уже на выходе из посольского комплекса, чем немало удивляет охранника.

— Товарищ Штыба, возьмите нашу машину, я уже распорядился. И… мне звонил Василий Миля — вы его должны были видеть на совещании. Такой статный, седой…

— Припоминаю, — отвечаю. Дядя с военной выправкой в орденах действительно был. Сидел по другую руку от Чаушеску.

— Это наш министр обороны. Он сказал, что позвонит вам после семи вечера — на домашний. Думаю… по поручению генерального секретаря.

Дежурный выглядел озадаченным.

Я, впрочем, был удивлён не меньше. Нет, телефон свой я давал. И что международный звонок возможен — знаю. Марта как-то звонила, правда, слышно было так себе, не то что из посольства. Но вот то, что этот дядя — министр обороны, я узнал только сейчас. И никаких контактов с ним у меня, разумеется, не было.

Может, и вправду по поручению Чаушеску?

«Чёрт с ним… мне что, больше всех надо?» — думал я, возвращаясь в спорткомплекс на дежурной машине посольства.

Зато хоть не опоздал.

Саня уже крутится у входа — вахтёр его к «сборникам» не пускает. В руках у парня куча каких-то бумаг: схемы, расчёты, даже картинки от руки. Всё это я разглядывал уже сидя в машине, которую прислал Горбачёв.

Обычная «Волга», но Саня, как только понял, куда мы едем, впал в ступор и замолчал. Пришлось пихать его в бок, пытаясь расшевелить. В конце концов прорвало: затараторил, да так, что не остановить — ушёл в детали, в чистую технику.

Расчёты я, разумеется, не проверял, но всякие «размеры сот», «число каналов» довольно быстро забили мне уши.

— …по мере роста нагрузки в городах можно будет уменьшать соты до 0,5–1 км радиуса, а в сельской местности — наоборот, использовать крупные, по 20–40 км. Наш «Волемот» тоже будет поддерживать переход между зонами без разрыва разговора, но он ориентирован на крупные соты: одна базовая станция покроет город и прилегающий район, дальность связи абонента с базой — порядка 30–50 км. Зато каналов меньше. Нет, формально на восемь больше, но есть нюанс… То есть NMT легче масштабируется в плотном городе, а «Волемот» лучше ложится на разреженную региональную сеть…

— И самое главное — ваша абонентская станция под сорок кг весит, а тут — носимый телефон, — вставил я, окончательно перегруженный всей этой информацией.

Встречала меня — нас, точнее, — Раиса Максимовна. Ну и Светка, раньше всех подбежавшая к машине. На Саню она произвела впечатление примерно такое, как на советского рыбака — японская удочка, на охотника — выбежавшая прямо на него из леса косуля, а на нынешнего московского автомобилиста — моя «аудюха».

— Ты не один, — похлопала глазками Света, оглядывая моего спутника.

Её обтягивающие литые джинсы не скрывали ничего из нижних девяностых. Верхние девяносто с тем же успехом пыталась прикрыть короткая кофточка — да ещё и полупрозрачная!

— Ты с ума сошла? На улице минус, — возмутился я такому безобразию. — Заболеть захотела?

— Минус пять всего, и ветра нет. Толь, а Толь, меня не пускают с тобой в Америку, скажи ей!

Светка пыталась мне ещё какие-то инструкции дать, но я, буркнув:
— Разберёмся, — уже пошёл здороваться с хозяйкой дома.

— Добрый день, Раиса Максимовна. Знакомьтесь: Александр Загребин, талантливый учёный из Госкомитета по науке и технике.

Александр, окончательно убитый Светкиными прелестями, неожиданно перешёл на французский:
— Бонжур, мадам, — поздоровался он с Горбачёвой, глядя при этом на Аюкасову.

Но это никого из нас троих не удивило, и мы, раздевшись, прошли в гостиную.

— Пока Миша не вышел, хотела поговорить с тобой, Толя, насчёт практики для Светланы… Да вы присаживайтесь, мальчики, не стесняйтесь.

— Раиса Максимовна, уверен, Светлана — взрослый, самодостаточный человек, она не растеряется в другой стране. У меня там будут важные встречи…

— Тётя, я просто хочу повидать свет, — тут же вставила Светка, явно продолжая их прежний разговор.

— Ты бы лучше на учёбу столько сил тратила, сколько на свои развлечения…

— Так это и нужно для учёбы. Я поеду на практику…

Мы с Саней сидим и слушаем диалог родственниц без особого интереса. И если Саня ещё получает эстетическое удовольствие, то мне откровенно скучно.

— Думаю, Свете будет полезно съездить в США. Тем более, Анатолий присмотрит за ней, — в зал неслышно вошёл Горбачёв.

— А если ей там понравится? Да так, что остаться захочет? — задала резонный вопрос Раиса Максимовна, хорошо знавшая замашки своей племянницы.

Вот только семейного спора мне сейчас не хватало.

— Если захочет, всё равно когда-нибудь уедет. В других социалистических странах это уже видно: люди хотят открытых границ. Та же ГДР… да и Венгрия, — вмешался я и, не давая разговору уйти в сторону, представил Александра.

Поднимаемся на второй этаж, в рабочий кабинет генсека, оставив недовольную Раису Максимовну и Светлану, всё это время преданной собачкой смотревшую на меня, пить чай.

Горбачев уделил нам почти сорок минут, и большую часть этого времени говорил Саня.

— Ну что… техническая часть в целом понятна: раз это работает в других странах, значит, можно сделать и у нас. Тем более есть и доброволец из профильного комитета, — улыбнулся Михаил Сергеевич, посмотрев на Саню, и, давая понять, что разговор на эту тему закончен, добавил: — Толь, задержись на пару слов, хочу поговорить…

Загребин с облегчением выдохнул и поспешил выйти из кабинета.

— Сотовая связь нам не помешает — и для имиджа страны, и вообще вещь полезная, — одобрил нашу идею Горбачёв. — У нас, конечно, и свои разработки есть… — и без всякого перехода: — Ты про Румынию слышал?

О как мысль у него скачет! Но то, что ему уже доложили о моём визите в посольство, — факт.

— Слышал. Я даже в их посольство ездил. Поговорить, правда, ни с кем не удалось, но министр обороны вечером может позвонить мне домой. Думаю, передаст мои слова Чаушеску, — не стал скрывать я.

— Не думаю, что по поручению Чаушеску. Сегодня у них было заседание — как раз, наверное, когда ты звонил. И вчера заседали… Как мне доложили — ты понимаешь, это между нами, — Горбачёв чуть понизил голос. — Николае очень недоволен силовым блоком. Вчера всех чуть в отставку не отправил. А завтра вообще в Иран улетает. В такой-то момент… Не понимаю его.

Он помолчал и уже решительнее добавил:

— Ты вот что: если Миля всё-таки позвонит, напомни, что СССР не станет поддерживать их силовые решения.

— Понял, — кивнул я. — Передам.

Михаил Сергеевич внимательно посмотрел на меня, будто прикидывая, не сказал ли лишнего.

— Ну ладно, иди. И поосторожнее там… с инициативами.

Это он, похоже, уже не про Румынию.

— Удачно вышло, да? — спрашивает меня Саня на обратном пути. — А кто такая эта Светлана?

Смотрю на парня с жалостью.

— Это, брат, не «кто такая», — вздыхаю. — Это проблема.

— В смысле? — осторожно уточняет он.

— В смысле, если она что-то решила — проще паровоз остановить, чем её переубедить.

Александр покосился на меня, так ничего и не поняв, но переспрашивать не стал.

Вечером мне, увы, никто не позвонил. Зато зарубежные «голоса» захлёбывались новостями из Румынии.

— «Согласно сообщениям из Румынии, войска открыли огонь по демонстрантам в городе Тимишоара…» — это BBC.

— «По неподтверждённым данным, есть жертвы после того, как силы безопасности открыли огонь по толпе…» — это уже Радио Свободная Европа.

Вот же гондон штопаный…

И те же «голоса» утром в понедельник подтвердили: Чаушеску выехал из Румынии в Иран, причём на несколько дней.

То есть дом горит, а он делает вид, что всё в порядке. А может, просто уверен в своей власти? Похоже на то…

На заседания Съезда я ехал уже на своей шикарной машине. И если обычные депутаты бросали свои авто где-нибудь на Театральной площади или на Охотном Ряду, то у меня был пропуск на въезд в Кремль — заранее об этом позаботился.

И надо же такому случиться — прямо перед Дворцом съездов, у милицейского поста, где я решил оставить машину, меня окликнул Ельцин. Он иногда подъезжал на служебной «Волге» прямо ко дворцу, но сейчас, видно, решил пройтись — поддержать, так сказать, имидж борца с привилегиями.

Рядом с ним шли двое охранников. Не его личные — выделенные… чёрт знает кем, но последние пару недель его неизменно сопровождали два-три человека.

— Толя! А что у тебя за зверь такой на колёсах? — гаркнул он, направляясь ко мне.

Шёл он быстро, не оглядываясь. Пальто распахнулось, шаг широкий, тяжёлый — будто не идёт, а прёт, проламываясь через невидимые препятствия.

Как-то довелось идти с ним рядом, так у Спасских ворот офицеры его даже не тормознули: узнали сразу и пропустили. Думаю — из-за походки.

Пальто на нём не модное, шапка — тоже. Зато всё практичное. Вообще, Б.Н. — простой мужик, и в общении такой же.

Чертыхаюсь про себя. Надо же — первый раз на своей машине, и сразу попался самому главному критику служебных привилегий.

Хотя какого чёрта! Цены машины он, скорее всего, не знает. Да и выглядит моя «Ауди» хоть и дорого-богато, но до «Мерса» премиум-класса или той же «Ламборгини Диабло» не дотягивает. Мог же я её купить на призовые, в конце концов?

Впрочем, вижу, не моя тачка Ельцина сейчас интересует. А хочет он… раздавить меня в объятиях?

Глава 31

— Молодец, не растерялся, — хвалит меня Ельцин.
Я, честно говоря, героем себя ни разу не чувствую, но похвала всё равно приятно щекочет самолюбие.

К тому же Сахаров мне не особо симпатичен, да и Ельцин тоже не самый любимый персонаж. Я прекрасно знаю, что у них свои тёрки — власть делят. По сути, два лидера в нашей депутатской группе.

— Слышал, что в Румынии творится? — спрашивает вдруг БН. — Звери, как есть!

— Пожалеет Чаушеску об этом… да поздно будет, — пророчествую я.

Ельцин в знак согласия кивает.

— Слушай, а по шестой статье что думаешь? — переходит он к главному.

— Не время ещё. Подождём, пока прибалты начнут отваливаться.

— А начнут? — прищуривается он.

— Двадцать первого у них съезд компартии. Там и посмотрим.

— Да мне тоже намекали… Ладно, дела, дела. Ну что, идём? Или ты сюда только покрасоваться приехал? — ухмыляется Борис Николаевич.

— Какое там, — машу рукой и, довольный тем, что допроса про машину так и не случилось, тороплюсь вслед за Ельциным.

На Съезде меня опять благодарят за спасение академика. А в остальном — тоска смертная: прения вокруг экономической реформы. Все говорят, все умные, у всех план — как спасти экономику страны.

Из забавного — спалил Илюху, когда он клеил буфетчицу. Молоденькая, симпатичная, глазастая. Они так увлеклись друг другом, что меня даже не заметили.

Я тоже не стал окликать друга — чего мешать? Пусть оторвётся, расслабится чуток… вдали от жены. Мелкий флирт — со стороны мужчины, конечно, — только укрепляет брачный союз. Главное, чтобы Ленка не узнала.

Линяю пораньше — надо застать Бейбута на рабочем месте, то есть у меня в кабинете. Для него есть ответственное задание.

Пора, собственно, заняться тем, ради чего меня и выбирали — приёмом граждан. Прямой обязанностью депутата, если по уму. Хоть мои избиратели и из Хакасии, но сейчас это никого не волнует. Если уж добрался до депутата — значит, можно зайти. Причём с любым вопросом.

Народ в нас ещё верит. Верит, что можем реально помочь, а не просто языком с трибуны молотим. Придётся соответствовать.

Посажу Бейбута — пусть ведёт приём. Он и Славнов. Ну, хотя бы записывают: кто пришёл, с чем пришёл, чего от депутата ждёт. Уже будет толк. Главное — чтобы Бейбут никого не послал на@й с первой минуты… За Аркашу я спокоен.

Но дверь моего кабинета неожиданно закрыта. Стучу — сначала рукой, потом ногой. Чёрт… ключ-то дома оставил.

— Я щас по чьей-то голове постучу! — доносится изнутри голос Славнова.

О, проснулся зверёк.

— Ну попробуй, — лениво отвечаю. — Только аккуратно, руки не отбей.

Однако Славнов уже не тот затюканный дрыщ, каким был раньше. Поднабрался уверенности, голос поставил… наглеть даже начал.

Щёлкает замок. Дверь приоткрывается — и в проёме появляется голова… не Славнова, а Бейбута.

А-а, вот почему Аркаша такой храбрый.

— Заходи, только быстро, — заговорщицки шепчет Казах.

М-да… Гадский местный обитатель — технарь Саня — подогнал этим двоим, прости господи, моим помощничкам видак с кассетой. Той самой — с охами, вздохами и прочим непотребством. Сидят, как два прыщавых подростка — передовой опыт загнивающего Запада осваивают.

— Вы как озабоченные! — фыркаю я. — Ну ладно Аркаша — ему бабы не дают…, но ты-то, Казах? Живёшь с прокуроршей. Тебе чего не хватает? Или новое что-то для себя открыл?

— Чего это не дают?! — тут же вскинулся Славнов. — Есть у меня подруга!

— Заканчивайте, — командую я. — У меня там машина без присмотра и сигналки стоит. Дело есть.

И точно — как накаркал. Около моей тачки уже человек пять крутится. С виду — приличные, солидные даже дядьки…, а руками шарят по машине, как на рынке арбуз выбирают.

Чуть в стороне — два пацанёнка лет десяти-двенадцати. Эти — самая опасная категория. Могут и оторвать чего-нибудь, на что сил хватит. Или гвоздём «на память» расписаться.

— Расходимся, товарищи! — с наигранным весельем командую советским гражданам, залипшим на зарубежную автотехнику.

Не гнать же их, как гопоту.

— Неплохо, неплохо… только лучше простая жига, — бурчит Славнов, устраиваясь и оглядывая салон. — За такую страшно.

Он поёрзал на сиденье, покрутился.

— Хотя… вот тут, конечно, разница ощутимая. Кресло не мягкое, а правильное: спина сама выпрямляется. Поддержка есть, но не давит. Сел — и не ищешь, как бы устроиться.

— Каждый из вас такую купит. Если впряжёмся в дело как следует, — щедро обещаю я.

— У меня прав нет, — хором выдают помощнички.

— Короче, парни, едем смотреть наш будущий клуб, — сообщаю я.

— «Клуб»… — кривится Бейбут. — Слово какое-то немодное. Нафталином тянет.

— Так в наших силах это исправить, — усмехаюсь я, выруливая по узким улочкам.

Двигатель работает…, но его почти не слышно. Не тарахтит, не гудит — просто где-то есть. Как будто машина не едет, а скользит.

Мне в ней нравится всё. И особенно — запах. Не бензина, не тряпок или пыли, как в наших. А кожи и пластика…, но другой, непривычный. Чистый какой-то.

Еду предельно аккуратно. Руль лёгкий, послушный. В голове уже крутится: противоугонку бы сюда нормальную поставить. И сигналку. Лучше прямо из ФРГ заказать.

Ещё замок на рычаг передач хорошо бы… Хотя тут он другой, не механика, но что-нибудь придумать, думаю, можно.

А на руль — штангу. Металлическую. Чтобы всякая шпана даже не пыталась.

Внезапно двигатель теряет тягу и через пару секунд плавно глохнет.

— Что за бля… — вырывается само собой. — Хорошо ещё в крайнем правом ряду стоим. Во хвалёная немецкая техника… Сломалась!

— Толяныч… это я, кажется, нажал что-то, — виновато тянет Бейбут, который до этого ковырялся в бардачке.

— Чё там? — наклоняясь, заглядываю туда.

Вижу еле заметный, чёрный, маленький металлический тумблер, притулившийся сверху. И на кой он нужен…

И тут меня осеняет.

— Бейбут, ты красава! С меня подгон! Это ж противоугонка!

Щёлкаю его обратно.

— Смотри… не стартер — иначе мы бы вообще не поехали. Не зажигание — тогда бы сразу встали. А мы пару секунд тянули… Бензонасос, мать его. Питание обрубает!

— Ничего себе… — облегчённо выдыхает Бейбут. — Я думал, мы уже толкать пойдём…

— Ты будешь толкать, — хмыкаю я, — если ещё раз полезешь куда не надо.

Поворачиваю ключ. Двигатель снова оживает — тихо, будто ничего и не было.

— Только больше на ходу ничего не трогай, я тебя умоляю. А то высажу.

— Ага, не буду! Ты тоже понял? — оживляется экспериментатор и поворачивается к Аркаше, у которого, уверен, и мысли такой не возникло бы. — А как это работает?

— Тумблер включён — машина едет. Выключен — насос не качает, машина глохнет, — объясняет вместо меня Славнов с видом человека, которого зря за идиота держат.

Едем дальше. Хорошо, пока бензин не нужен — бак полный. Моей «Ауди» только 98-й подавай. Ну или накрайняк 95-й…, но это нежелательно. А сейчас на обычных заправках и 95-й не всегда сыщешь.

Ладно, выкручусь. В ЦКовском гараже, слышал, 98-й есть — иномарок там хватает. В гараже Совмина РСФСР — тоже. Решу вопрос.

Впрочем… гонят, думаю. Тот же 95-й, поди.

Хоть из-за бугра бензин вози, честное слово!

— Так мы что, к тебе по делам едем? — глазастый Бейбут узнаёт район Новых Черёмушек.

— Почти. Тут, на Профсоюзной, гастроном на ремонт закрыли. Правда, отремонтировали так… децл совсем.

— Словечки у тебя иногда бывают… — замечает сзади Славнов. — «Децл», «красава».

— Потом словарь издам, с пояснениями, — усмехаюсь я и продолжаю: — Так вот, парни, ключи у меня уже есть. Думаю, в аренду возьмём. Может, даже в этом году.

А про себя отмечаю: рановато я начал словами из будущего пользоваться. Хотя «децл» помню ещё со своей молодости… годов с 90-х.

Районный гастроном номер… впрочем, без разницы какой. Зато сам объект — что надо. Угловой. Большой. И главное — нам ещё и подвал отдают. Итого — под шестьсот квадратов наверху… и примерно столько же внизу.

Сейчас здание выглядит уныло. Стёкла завешаны тряпками, часть вообще забита фанерой. На двери табличка: «Закрыт на ремонт».

Сначала навесной замок, потом два внутренних — и мы внутри. Пусто. Оборудование вывезли всё: ни прилавков, ни холодильников. Только голые стены да плитка под ногами. Надо, кстати, будет подумать, что с ней делать.

В глубину помещение оказалось метров десять–двенадцать, не больше. Но мне и этого за глаза хватит. Зато есть два входа с улицы. Один ведёт в кулинарию, которая также на ремонте. И ещё два — во внутренний двор. Туда я тоже вышел. Правда, для этого пришлось гонять Бейбута — замки навесные, изнутри их не открыть.

— Ничё так… развернуться тут есть где. Ресторан, так точно, хороший можно сделать. Только место не самое бойкое — больших домов рядом маловато, — вынес свой вердикт обстоятельный Аркаша.

— Напротив гастронома парк какой-то чахлый, можно часть оттяпать под стоянку. В принципе, тротуар широкий — машины можно парковать и вдоль него, да и сама улица не узкая, — отмечаю я и направляюсь осматривать подвал.

Но в подвале свет либо не работал, либо я просто не понял, где его включать. Ладно. На схеме я видел — подвал под склад имеется. Потом с ним разберёмся.

По итогу я доволен: и от дома недалеко, и помещение нам подходит. Хотя, конечно, павильоны на ВДНХ выглядят куда круче.

Ставлю машину у РОВД, щёлкаю найденным пронырливым другом тумблером — для дополнительной охраны — и зову друзей в гости… на пельмени. Ничего другого у меня всё равно нет.

Бейбут фыркает и говорит, что дома его ждут запеченная курочка и Ирка. А вот Аркаша вдруг спрашивает про Аюкасову.

Смотрю на него внимательнее.

— В гости? Ну так иди. Вы же знакомы. Я тебе зачем? — пожимаю плечами. — Да и нет её сейчас дома. Она на даче у тёти.

Друг молчит. Не выдерживаю и, терзаемый любопытством, интересуюсь:

— Колись… чё надо от неё?

— Бельё модное женское её кооператив делает. Мне для знакомой нужно что-то необычное в подарок, — ничуть не смущаясь, признаётся этот… оказывается, уже опытный ловелас.

Вот так вот. Пришли к Аркадию деньги — пришла и популярность. И если раньше на его не шибко спортивное тело никто особо не клевал, то сейчас — пожалуйста: подруга. И не какая-нибудь провинциальная простушка, а дочка дипломата!

Правда, знакомить с ней он наотрез отказался. Отмазка была шикарная: мол, скромная она очень.

Скромная? Дочка дипломата-то? Ну-ну.

Скорее всего, боится, что отобью.

Да ладно… пусть оба валят, куда хотят. Я лучше дома посижу, «голоса» послушаю.

А «голоса» по Румынии уже до жути недипломатичны.

— По поступающим сообщениям, силы безопасности Румынии применили боевые патроны против демонстрантов, — чуть ли не захлёбывается от радости «Голос Америки».

Телефонный звонок. Странный. Длинный. Затих… и снова — резкий, металлический: дрррр… дрррр…

Пауза. Секунды две. И опять.

— Алло?

В трубке — тишина.

— Добрый вечер… Это Василий Миля. Министр обороны Румынии, — наконец слышу голос. По-русски. Немного коряво…, но чётко.

Вот это да. А я уже и не ждал, что он позвонит!

— Меня предупреждали, что вы хотите поговорить со мной… — отвечаю я, несколько сбившись.

Честно говоря, не догоняю: зачем министру обороны звонить какому-то молодому парню? Пусть даже и засветившемуся рядом с генсеками.

Но факт есть факт — звонит.

И сразу понятно, что связь международная. Задержка в секунду-другую, и слова доходят не сразу, а как будто через вату. С Мартой поначалу мы из-за этого друг друга перебивали — пока не привыкли делать паузы после каждой фразы.

— Хочу предупредить: звоню по личной инициативе. Официальные каналы слишком медленные… у нас просто нет времени. Я не могу сейчас действовать через дипломатов.

Даже сквозь помехи слышно: Миля растерян. И не просто растерян — почти на грани паники.

— Я заметил, что вы с нашим лидером общались… по-дружески. Мне нужен ответ на один вопрос.

Пауза.

— Да, конечно… — отвечаю я.

Опять пауза. Чуть длиннее.

— Наш лидер в Иране. И сейчас всё бремя ответственности… на мне. Связь с ним есть, но не моментальная. А у нас здесь ситуация вышла из-под контроля…

— Я слышал, у вас солдаты по людям стреляли?

Помятуя о наставлении Горбачёва, стараюсь добавить жёсткости в голос. Но связь хреновая… не факт, что на том конце это вообще почувствовали.

— Был приказ… — отвечает Миля после задержки. — Сегодня я уже вернул часть подразделений в казармы. И готов за это ответить… Сейчас мы оцепляем только банки и госучреждения. Но вы должны понимать… есть «секьюрити», есть МВД. И у них — тоже приказ.

— Понимаю. А вопрос в чём?

— Есть возможность… чисто гипотетическая… чтобы СССР нам помог? — голос в трубке постоянно прерывается. — Не армией… нет. Хотя бы официальным заявлением. Скажем… от Политбюро. Или от Горбачёва. Он пользуется авторитетом в Румынии… Да и не только у нас.

Ясно. Увидел, что я с генсеком на короткой ноге, — и решил зайти с чёрного хода. Не через дипломатов и не через военных.

Да и Чаушеску эти каналы, скорее всего, контролирует. Здесь нас, конечно, тоже могут слушать… Но Миле на это плевать. К тому же линию он, если что, мог найти чистую.

— Думаю, нужно дать чёткий приказ армии: огонь не открывать ни при каких обстоятельствах. И бронетехнику убрать из патрулей…

Злость внутри растёт. В первую очередь — на тех, кто выполняет пусть и приказ, но преступный.

— Это будет мой конец… — убито отвечает министр. — Но для меня главное — чтобы прекратились убийства и разрушения.

Секунда тишины.

— У нас уже были нападения на солдат, поджоги… И хорошо, что пока нет организованности у протестующих. И что в столице пока тихо.

— Я поговорю с Михаилом Сергеевичем. Прямо сейчас сделаю звонок. Позвоните мне минут через двадцать.

Кладу трубку.

Чёрт… и что я ему скажу? Да как есть!

— Толя, насчёт военной помощи — точно нет, — категоричен генсек. — И международные заявления я делать не вправе без Политбюро… А там… Мы, знаешь ли, уже решили занять выжидательную позицию по отношению к событиям в этой стране.

Горбачёва удалось вытащить к телефону не сразу. Сначала, услышав мой голос, к аппарату позвали Светку.

— А что ему делать-то? Он готов идти на уступки… Людей жалко. Сегодня Тимишоара — завтра Бухарест. А там и вся Румыния.

Меня откровенно бесит, что Горбачёв не видит очевидного.

— Я бы посоветовал ему выйти напрямую к людям… на крупные заводы, фабрики. Поговорить, — отвечает он, подумав.

— Делегации офицеров на предприятия, гарантии безопасности участникам, обещание не применять силу, — послушно повторяю я, когда Миля перезванивает. И добавляю уже от себя: — А заявление, если и будет, то не завтра. У нас такие вещи Политбюро решает. И... мне прямо сказали: это ваши внутренние дела.

— Ясно… — отвечает министр. — Выплывем, значит, выплывем. Насчёт предложений… без согласования такое невозможно. Но я подумаю.

Ещё пауза.

— Всего доброго. И спасибо.

Короткие гудки.

Миля на том конце остался недоволен — это чувствовалось даже сквозь помехи.
Я — тоже. Какого чёрта я вообще в это влез? Стою тут, советы раздаю… кому? Министру обороны чужой страны!

И что я, по сути, могу изменить? Спаситель, блин, нашёлся. Идиот.

Глава 32

Думал, Горбачёв на следующий день меня дёрнет — поинтересуется, как поговорил. Но нет — похоже, у генсека других забот полно.

А может, меня «слушают», и он и так в курсе всех разговоров?

Ну и пусть слушают — вообще не парит: по телефону я ничего особенного не говорю. Да и, скорее всего, у генсека и без Румынии головняка хватает.

Так что и я в это лезть перестал — «голоса» больше не слушаю. Что там в мире, и особенно в Румынии, — без понятия. А наша пресса и ТВ ничего внятного пока не сообщают.

Съезд наш, наконец, от разговоров перешёл к делу: сегодня одобрили концепцию радикальной экономической реформы и накидали поручений Верховному Совету СССР и Конституционной комиссии — поправить Конституцию, чётко разделить полномочия между Союзом, республиками и автономиями и прочее.

Я тоже времени зря не терял: оснастил машину противоугонными приблудами, а вечером двадцатого принял первых ходоков из народа. Как они вообще вычислили мой кабинет — ума не приложу.

После встречи с ними планирую поездку в Хакасию — депутатство всё же обязывает.

Нет, можно, конечно, попросить Шенина — он сейчас тоже в Москве, и вопрос бы решился быстро. Но лучше самому засветиться перед народом.

Тем более повод есть. С четвёртого по восьмое в Абакане будет проходить международный турнир по хоккею с мячом. Приедут норвежцы, шведы… Да, точно, какой-то «Болтик» от них будет.

Мне же предстоит этот турнир открыть. Буду, так сказать, свадебным генералом — ленточки резать, речи толкать… Ну и заодно свои депутатские дела порешаю.

А дело в том, что первого декабря восемьдесят девятого в Хакасии всерьёз заговорили о расширении самостоятельности области — по инициативе обкома и при поддержке облисполкома.

Не о полной независимости, конечно, а хотя бы в экономике — чтобы самим решать, куда тратить деньги и как вести хозяйство, а не ждать указаний сверху.

Вообще, в Хакасии уже давно добиваются большей самостоятельности: местные власти стремятся расширить свои полномочия и снизить зависимость от края и центра. А уж их желание оставлять деньги у себя — давнее и вполне объяснимое.

По инициативе обкома было подготовлено обращение в ЦК КПСС и на Съезд народных депутатов СССР. В нём прямо говорилось, что существующий статус Хакасии во многом носит формальный характер и «не обеспечивает ни полноценного развития экономики, ни должного внимания к национально-культурным вопросам хакасского народа».

— Слышал, слышал про их выступление на Съезде, — кивнул Власов, когда я в четверг перехватил его в кулуарах и коротко изложил суть событий в Хакасии. — Уже думаем, что можно предпринять… К концу года подготовим постановление от Совмина. Хочешь поучаствовать — я только за. Всё-таки это твой регион.

— Я считаю, область должна в большей степени сама отвечать за результаты хозяйствования — за доходы, расходы и развитие экономики, а не быть просто передаточным звеном между местом и Красноярском… Это, кстати, вполне совпадает с хакасской линией на самоуправление и самофинансирование. Я тут их предложения глянул: что-то подправил, что-то, на мой взгляд, вполне рабочее. Посмотрите? — вытаскиваю я листы из папки.

— Постараюсь не затягивать с постановлением, — Власов пробегает глазами мои бумаги. — Но, как у вас, у молодых, говорят… дашь на дашь. Заедь к дочке, а? Внучка по тебе соскучилась… Женить тебя, что ли, на ней?

— На внучке? — туплю я.

— На Марине! — фыркнул он. — Да шучу, я шучу… Не бойся.

Ну и шуточки у предсовмина…

— На выходных буду у неё как штык, — обещаю я.

— Да у нас в выходные же заседания. И двадцать четвёртого — особенно важные… — рассеянно замечает Александр Владимирович, не отрываясь от бумаг. — А запросы у хакасов серьёзные: пять процентов с оборота, пятнадцать с прибыли и восемьдесят с подоходного хотят… Это ты цифры почеркал?

— Я! — киваю. — Зато ещё и от госзайма с лотереями добавил — пятьдесят процентов.

— Вот твои цифры можно принять: четыре, двенадцать, шестьдесят… — Власов явно увлёкся чтением. — Постановление у нас уже в общих чертах есть, так что дам твои контакты ответственному. Перед публикацией и подписью — прочтёшь.

— Там ещё один важный пункт добавил… Резервный фонд области — чтобы формировался за счёт собственных средств.

— Видел. Тоже грамотно. Растёшь, Толя, — хвалит меня предсовмин. — Ладно, пошли. Сегодня серьёзный день — конституцию будем менять!

Да, сегодня голосуем по поправкам в Конституцию. И регламент наконец-то утвердили. А то на Съезде порой такой бардак, что слышно только тех, кто горлом берёт.

Если по сути — ничего революционного не случилось: подтвердили, что голосовать можно с восемнадцати, а избираться — с двадцати одного.

Только статью 100 перелопатили основательно. Это как раз про выдвижение в депутаты. Теперь кто угодно может выдвинуть свою кандидатуру: трудовые коллективы, общественные организации, вузы, техникумы, собрания по месту жительства, военные — по частям.

Хочешь — соседа выдвигай, хочешь — себя любимого. И главное — число кандидатов не ограничено. В бюллетень могут вписать хоть десяток фамилий.

На бумаге, конечно, красиво. Равные условия, расходы из общего фонда: государство плюс добровольные взносы… А в реальности в эту дверь ломанутся все, кому не лень. В том числе люди, далёкие от политики.

Съезд уже сейчас временами больше на цирк похож — перебивают, спорят, кричат с мест. Дальше будет только интереснее.

В регламенте был ещё один момент, который меня заинтересовал: Верховному Совету дали право выразить недоверие Правительству СССР. Но не просто так — для этого требуется большинство не менее двух третей.

Вещь серьёзная. Вопрос только, рискнут ли депутаты этим правом воспользоваться.

Хорошо поработав, иду домой и, наконец, включаю западные «голоса». Сразу натыкаюсь на запись выступления Чаушеску. Румынский лидер соизволил-таки вернуться из Ирана и уже сегодня днём выступил перед своим народом.

По-румынски я, понятно, не бум-бум, так что жду перевода…

И — ничего. Ни слова сочувствия погибшим и раненым. Ни уступок митингующим. Ни даже признания проблемы.

Ах да… Милю сняли!

Убрал ли он армию в казармы, были ли встречи с рабочими — чёрт его знает. Спросить не у кого. Но если Чаушеску так лютует, значит, у Василя совесть всё-таки была.

Что-то ещё пытались сказать про нашу, пока ещё, Литву…, но у меня за весь день и так уже уши опухли от всей этой говорильни.

Ложусь спать.

На завтра у нас по плану принятие закона о статусе депутата. Мне это вообще не интересно — и так ясно, что примут. Так что решаю прогулять заседание и заехать к себе в ЦК.

В гараже моя «Ауди» опять привлекла внимание местных водил — пришлось уделить время заинтересованным и рассказать об основных фишках немецкой тачки. Поэтому на работу я заявился уже тогда, когда в кабинете вовсю кипела работа. Да ещё какая — раз Гриша лично здесь, подбадривает народ своим присутствием.

— Что за переполох? — тихонько спрашиваю у Оксанки.

— Литовская компартия проголосовала за выход из КПСС, — так же шёпотом отвечает она.

Ибитца сердце перестало… Я сразу припомнил недавний разговор с Вилкасом.

С этой Румынией всё из головы повылетало — про свои дела совсем забыл. А ведь нашему отделу стоило бы хоть немного подготовиться к такому повороту… глядишь, и недовольство начальства можно было бы смягчить.

— Вот, пробегись глазами, — подошедший ко мне шеф протягивает бумагу, где уже накиданы разные варианты действий.

— Так это бумага от организационного отдела. Мы тут каким боком? — не понимаю я.

— Толя, всем надо свои предложения дать, хоть это и не наш сектор ответственности, — поясняет Гриша.

— Оксан, Григорий, они в наших банках держат миллионы… я про Литовскую компартию… Внешторгбанк, Сбербанк…

— Твою ж мать… — выругалась вдруг тётка. — Раз из компартии вышли, то хрен им, а не деньги!

Мы с Григорием с недоумением уставились на коллегу. Такого от неё не слышал ещё никто… Обычно Оксана Петровна всегда умела держать себя в руках, а тут, видно, проняло.

— Оксана, быстро вноси это отдельным пунктом! И по имуществу тоже! — командует Шумин и хвалит меня: — Молодец, Толя, это важно… Пожалуй, надо даже Горбачёву сообщить… А то он уже второй день на взводе.

«Вот почему генсек не интересовался звонком румынского министра… Тут и своих внутренних проблем хватает», — понимаю я причину его отвлечённости.

— А надо ли создавать компартию Литвы на платформе КПСС? — размышляю я. — Там много делегатов осталось?

— Человек двести из тысячи с гаком, — прикидывает Гриша, пока Оксанка строчит.

— Тогда создать стоит. И всё имущество — ей. А ещё лучше… — на секунду задумываюсь. — Исключить из КПСС всех, кто вышел. Полностью. Раз они больше не в партии — никаких прав на имущество у них быть не должно.

Делаю паузу, сам удивляясь, насколько жёстко это звучит, но продолжаю:

— И направить силы правопорядка на места. Пусть заберут ключи от кабинетов, всё под охрану возьмут…

— Хочешь горячую точку и в Прибалтике? — скривился Гриша.

— Это предложение от ЦК, — пожимаю плечами. — Примут или нет — не нам решать. Пусть Политбюро думает. Но счета заморозить надо немедленно.

— Пленум ЦК КПСС, скорее всего, будет принимать постановление…, но в целом ты прав. Мы свои предложения дадим, а за всё отвечает Болдин, — немного успокаивается Гриша.

Да и если вдуматься — откуда у литовской компартии эти миллионы? Не из взносов же, честное слово. Основные деньги — из системы, из общего котла. То есть, по сути, народные.

И получается занятная картина: с идеологией вашей мы не согласны, мы уходим…, но кассу, будьте добры, оставьте нам.

Вот так страну и растащат по кускам, пока наверху будут раздумывать и оценивать ситуацию.

Чёрт, а ведь надо ехать на Съезд. Знаю я этого меченого — будет мямлить, искать компромиссы: как бы никого не обидеть, как бы не обострить…

А сейчас — ВРЕМЯ БИТЬ ПЕРВЫМ!

Но бить будем аккуратно. По закону.

Так-с… что мы имеем? Делегаты избирались по Уставу КПСС, на её платформе. Значит, и мандат у них — на работу внутри партии. Не вне её.

Плохо, что не помню, как всё дальше развивалось… Вроде войска вводили. Смутно вспоминаются танки у телецентра… Но, скорее всего, не сейчас — позже.

Чёрт… Не особо я тогда политикой интересовался — больше девочками…

Кстати, о «девочках»: надо бы завтра заехать в институт. Давно там не появлялся. Пока у меня халява — выступления за сборную прикрывают. Но стоит только завязать со спортом, и всё это мгновенно закончится. Вижу же, как пашут на занятиях бывшие именитые спортсмены… И никаких им поблажек.

На следующий день утром я отметился на паре семинаров и до Дворца съездов добрался только после обеда, вернее, ближе к вечеру. Главные законопроекты к этому моменту уже приняли.

Зато как раз сейчас Горбачёв зачитывает записку группы депутатов. Литовские решения там называют «новым усилением сепаратистских настроений» и «большой опасностью». Разумеется, генсек с этим не согласен и… озабочен.

И всё? Жаль, на трибуну мне так просто не пробиться… Я бы там от души высказался.

К сожалению, с Горбачевым поговорить не удалось — он быстро слинял какими-то своими потайными тропами, а вот с Ельциным обсудил эту новость всласть. И наши мнения ожидаемо не совпали.

— Борис Николаевич, сам принцип организации партии в Уставе сформулирован как демократический централизм! — с жаром доказываю я. — А это и строгая партийная дисциплина, и подчинение меньшинства большинству, и — внимание — обязательность решений высших органов для низших!

— С этим, Толь, не спорю. Но что Устав? Мы вчера Конституцию меняли — и ничего, — парирует Ельцин. — И потом… они ведь не перестали быть коммунистами. Просто оформили развод с центром. В котором, между прочим, к ним не особо прислушивались.

— Правильно, Борис! — поддержал Ельцина проходивший мимо Юрий Афанасьев.

Про этого политика в будущем я, кстати, не слышал, а сейчас он — фигура заметная: авторитетный депутат, один из критиков партийной монополии.

И ведь подкрался же, гад, незаметно…

— Чё правильного? — дёрнулся было я в его сторону, но вовремя осёкся: всё-таки я не Бейбут.

— Вот такое агрессивно-послушное большинство сейчас на Съезде и превалирует, — бросил критикан и, на всякий случай, аккуратно, бочком, ушёл от зоны контакта со мной.

И правда… чего это я завёлся? У меня самого нет особого желания оставаться в одной стране с «трибалтами». Не хотят — пусть валят. Баба с возу — кобыле легче.

Но деньги пусть оставят. И прочее имущество — всё, что было до «развода», как выразился БН.

Выступить, что ли, на Съезде? Горбачёв слово даст — в этом почти не сомневаюсь. Но вот получится ли у меня с такой трибуны глаголом жечь?.. Могу ведь и растеряться.

Да и не оратор я, если честно, несмотря на недавние успехи. А с бумажки такое зачитывать… так себе идея.

Глава 33

В пятницу, двадцать второго, после Съезда вечером сижу дома, как приличный человек… и, как неприличный — снова слушаю зарубежные «голоса».

Ну а что делать? Уж очень знатно полыхнуло в Румынии, а у нас никакой толковой информации не найти. Вот и прилип к приёмнику.

Милю сменили — поставили другого генерала, но и этот отказался давить народ силой. Митинги докатились уже и до Бухареста. И не просто митинги — натуральные беспорядки на улицах: протестующие захватили радио и телевидение, а также здание ЦК.

Но и это не главное. Пока я на Съезде штаны протирал, слушая, как важные дяди умничают про конституционный контроль, Чаушеску с женой… свалили из Бухареста на вертолёте. Вот так просто. Был генсек — и нет генсека.

А дальше началось интересное. Самые шустрые митингующие сразу же подсуетились. Какой-то актёр Ион Карамитру и поэт Мирча Динеску вышли в прямой эфир в студии румынского телевидения и объявили: мол, всё, победила революция.

Вот это уже не шутки и не слухи, а новая реальность страны.

Кто эти двое — без понятия. Как и то, куда делся Чаушеску. Может, завтра скажут… «голоса».

Вообще, мой приёмник ловит и румынское радио. Но что оно талдычит, не понимаю — языком не владею. Хотя, судя по экспрессии ведущих, там горячо!

На Съезд опять не иду — там всё та же шняга, что и в предыдущие дни. Поехал в институт — сдавать физиологию.

Сдал, честно говоря, с горем пополам. Сам бы себе выше трояка не поставил. Но препод, внимательно следящий за событиями на Съезде — как и многие сейчас в стране, — знает меня как члена МДГ и ставит за экзамен… пятёрку! Вот уж не думал, что моя близость к оппозиции может помочь и в учёбе.

— Парень, подвези до дому, а?

Оборачиваюсь… Смешливая, совсем молоденькая студентка строит мне глазки.

И вообще около машины народу уже прилично собралось. В основном — девушки. Стоят, разглядывают меня, как музейный экспонат, не особо стесняясь.

Но и пара парней рядом крутится. Этих, понятное дело, больше моя тачка интересует.

Девчушка одета не по погоде: простенькое короткое серое пальто, кокетливая вязаная шапочка, которая хоть и прикрывает голову полностью, но для зимы несерьёзная — вся в дырочках.

Разве что сапоги, может, тёплые… да и то вряд ли. В Москве сейчас минус двенадцать, если что.

— Куда тебе? — дипломатично спрашиваю я.

Могу, в принципе, и подвезти ребёнка. Хотя мне вообще-то в Совмин РСФСР надо — по поводу моей Хакасии. Но сначала заскочу в ресторан «Фиалка» — там Аркаша ждёт. Сейчас он возится с нашим новым помещением, надо потолковать.

В общем, дел полно…, но если этой смелой малышке недалеко — почему бы и нет.

— В Кишинёв, — смеётся хохотушка и что-то добавляет… по-румынски?

— Это ты на каком языке сейчас меня обругала? — улыбаюсь я.

— И ничего не обругала! Это молдавский. Правда, красивый язык?

Я киваю. Звучит и правда мягко. А главное — вчера ловил что-то похожее по приёмнику. Впрочем, ничего удивительного — Молдавия с Румынией граничат.

В голове тут же рождается мысль: а не попросить ли эту бойкую молдаванку перевести, о чём там румыны вещают? Их местное радио, поди, даёт куда больше информации, чем «голоса».

Радио у меня в машине есть, как и магнитофон: магнитола «Грюндиг» встроена в центральную консоль. Чёрная, строгая, кнопки мелкие, аккуратные, зелёная подсветка — вечером особенно впечатляет. Есть и эквалайзер, и память радиостанций — я туда уже всего подряд набил.

— И как звать тебя, красавица? А то до Кишинёва путь неблизкий, не хочу незнакомого человека везти, — принимаюсь кадрить девчонку, на которую уже с завистью поглядывают подруги. А что хотели? Смелость города берёт, а скромность стоит в сторонке.

— Анжела Мистряну, — хохотушка вдруг смущается и, вместо того чтобы просто назвать имя, выдаёт ещё и фамилию.

— А я Толя! Ну, садись, — открываю перед ней дверь.

Сзади кто-то из девчонок даже ахает.

— Ой, а мне говорили, что ты нелюдимый, — Анжела садиться в машину не спешит.

Интересно, кто это про меня такие слухи распускает? Печалька.

— Нормальный я. Садись, замёрзнешь! Тут тебе не Молдавия.

— Зачем садиться? Куда поедем… Мне в общагу надо, — Анжела резко даёт заднюю и уже оглядывается по сторонам, прикидывая, куда бы сделать ноги.

А ножки у девицы ровные, красивые. Юбка, которая хоть и чуть длиннее пальто, но всё равно выше колен, их не скрывает.

— Ну, для начала перекусим, — дурачусь я. — Дорога-то дальняя.

— Я пошутила, — жалобно смотрит на меня Анжела.

Она что, меня за идиота приняла?

— На самом деле у меня к тебе дело. Пока будем ехать до твоей общаги… или туда, где можно перекусить — поможешь? Расскажешь, о чём там румыны по радио талдычат? Языки-то у вас похожи.

— Тогда поехали! — решается Анжела и смело садится на переднее сиденье.

Видимо, поняла, что я не маньяк какой, а человек с вполне конкретным корыстным интересом.

— Чёрт их знает, что говорят… Ничего не разберёшь. А там такие события… — жалуюсь я попутчице, выруливая со стоянки перед институтом.

— Я тут же, на Сиреневом живу. А куда заедем покушать? — девушка снимает шапочку, и на плечи падает пучок густых, чёрных, как смоль, волос. Красота!

— В Сокольники. Меня там человек ждёт — заодно познакомлю. Ты вот послушай пока, что они там говорят.

Нахожу в памяти нужную волну, и в салон врывается быстрый, почти истерический голос румынского ведущего.

Анжела минуту молчит, слушает, потом начинает тараторить:

— Чаушеску в каком-то Снагове стреляет по армии… Ой! Армия его хочет арестовать… Но там перестрелка с охраной! Бред какой-то… почему-то корейцы стреляют… Может, я неправильно поняла? Быстро очень, не разберу. Откуда там они?

Откуда, откуда… «друг» один насоветовал!

— Ион Илиеску из Народного фронта спасения выступает. Говорит… старая власть пала, призывает к спокойствию. Сообщает о перестрелках и о борьбе с террористами, просит армию и население не стрелять друг в друга… Ужас какой!

На самом деле Анжела испуганной не выглядит — скорее, возбуждённой. Белые зубки нервно прикусывают красивые губы.

— Значит, жив пока, — задумчиво говорю я.

— Кто? Чаушеску? Да что с ним будет, у него в стране полная власть! Хотя уже не полная… раз из столицы сбежал. Ой, Толя, там тоже война будет, как у нас на Кавказе?

Анжела слушает дальше. Новости заканчиваются, и в эфире звучит тревожная классическая музыка, которая сразу напомнила мне о путче девяносто первого, уже у нас.

— Ну что, перекусим? Заодно расскажешь про себя? — получив то, что мне было нужно, решаю отблагодарить девушку. Благо до «Фиалки» мы минут за пятнадцать добрались.

Аркаша в одиночестве уже сидит у окна и смотрит на заснеженные деревья. Завидев меня, тут же призывно машет рукой.

Проходим. Зал большой, но не новый: лепнина под потолком потемнела, местами треснула, кое-где даже крошится по краям. Зато пахнет приятно, аппетитно — жареным мясом и чем-то сладким.

В центре зала пустое место под танцпол. Где-то играет музыка, но не оркестр, а магнитофон, так как слышно негромкое, но характерное шипение.

Пара молодых уже топчется в танце. Осторожно, будто примеряются к шагу, а скорее — друг к другу: расстояние между ними пионерское, видно, только познакомились.

Неподалёку за столиком сидят ещё три девушки. Смотрят на танцующую подругу с лёгкой завистью. В компании у них свой парень имеется, но такой… не в тему. Заметно старше, грубоватый на вид. Да вообще урка какой-то.

Может, папаша чей-то? Привёл дочку с подругами в ресторан?

Одежду сдали в раздевалке… тьфу, в гардеробе, и на мне сейчас костюм с надписью «Сборная СССР». Спецом на зачёт так вырядился — мало ли, вдруг препод боксер.

Иду к Аркаше.

За соседним столом трое парней о чём-то оживлённо спорят: один в спортивной куртке, второй в пиджаке, третий в кожанке. Говорят наперебой, перебивают друг друга, машут руками.

Графин с водкой ходит по кругу, рюмки пустеют быстро, а закусывать никто не спешит.

Да уж… не самое приятное соседство. Скорее всего, пришли уже после Аркаши. Зная Славнова, думаю, к таким мутным типам он бы не подсел.

— Знакомься, известный кооператор, будущий миллионер Аркадий, — представляю я друга. — А это мой переводчик с молдавского — Анжела.

— С румынского же, — поправляет девушка, тоже с опаской поглядывая на троицу соседей.

А те, кстати, девчонку сразу приметили — один в кожанке даже уставился нагло, разглядывая её.

Анжела в кофточке, короткой юбке и узких, высоких — наверняка импортных — сапогах. Фигура у неё, несмотря на почти детскую мордашку, уже вполне взрослая, оформившаяся.

Но самое роскошное в моей попутчице — это волосы. Тут любой невольно залюбуется.

Интересно… ей вообще сколько лет?

— Чё зыришь? — не выдерживаю я, и кожаный, как ни странно, взгляд отводит.

— Зачем нам переводчик? — тупит Аркаша.

— Шучу! Помогла мне просто с переводом. Со мной в физкультурном учится! Слушай, Анжел, а тебе восемнадцать-то есть? А то спиртного предлагать не буду.

Анжела с чувством оскорблённого достоинства лезет в сумочку и достаёт оттуда паспорт.

— Э… так у тебя три дня назад днюха была? — для порядка глянув дату рождения, замечаю я.

Пришлось заказывать девице вино — сам же заикнулся. Я-то пить не собираюсь — за рулём. Ещё взяли шашлык, салатик и цыплёнка табака. Славнов свой заказ сделал раньше.

Обсуждаем кооператив и прочие текущие дела. Анжела в разговор не лезет, но если к ней обращаемся — отвечает бойко.

— Пойдём потанцуем, — к нашему столику подходит один из соседей. Тот самый, что так же, как и я, в спортивном костюме.

А ведь он прилично бухой. Сидим тут минут тридцать всего, а они уже нажрались! Надо по-быстрому доедать и сваливать от греха подальше. Хотя… бандосы в ресторанах пока ещё не шмаляют.

— Я кушаю, — робко пискнула новая знакомая и с надеждой посмотрела на меня.

Вроде ничего предосудительного парень не сделал, но я встаю из-за стола и, глядя ему в глаза, мрачно спрашиваю:

— Ты как вообще живёшь-то? Питаешься, я вижу, хорошо… выпиваешь. Ну и зачем тебе проблемы? Будь добр, сядь на место. И к ней больше не подходи.

— Просто пригласил… — теряется спортсмен.

Похоже, понял, что я в плохом настроении и тоже имею отношение к спорту. Но, в отличие от него, ещё и трезв.

Дав инструкции Аркаше, обсуждаю с Анжелой события в Румынии. Выясняется, у неё соседка по комнате в общаге — румынка. Да у нас в институте вообще много иностранцев учится. Даже негры есть.

С соседкой она особо не контачит: та на последнем курсе, а Анжела, как я и предполагал, — на первом.

Замечаю, что Аркадий девушке понравился. Может, своим степенным молчанием? Так это он ненастоящий молчун — просто меня опасается. Видит, что я недовольный сижу.

Одет мой кореш, как всегда, с лоском. Причёска — не мой пацанский ёжик, а стильная. Галстук, запонки… В общем, солидный молодой мужчина. Неудивительно, что на Славнова бабы западают. Вот и эта студенточка нет-нет да и покосится в его сторону.

Тут меня отвлекает шум. Любвеобильный спортсмен всё-таки решил разнообразить культурную программу и сейчас тянет одну из девушек в центр зала.

Папаши, или кто он там, рядом нет — заступиться некому.

А нет… вон он, спешит обратно. Из сортира, что ли?

В углу зала начинается разборка. Один на один, так как двое приятелей спортсмена уже в хлам нарезались — не помощники.

Вскоре «папаша» увлекает своего визави выяснять отношения на улицу. Оно и правильно — так целее будут оба: настроение у меня сейчас такое, что очень хочется кому-нибудь врезать.

Рассчитываемся — платит будущий миллионер-кооператор — и топаем к выходу.

Я, уже одетый, делаю шаг к двери, как вдруг раздаётся хлопок выстрела. Стеклянная дверь со стороны улицы разлетается вдребезги!

Швейцар, который до этого своей важностью мог поспорить с генералом, в испуге пригибается и позорно бежит в нашу сторону, по пути сворачивая в какой-то коридор напротив туалетов.

Стрельба в центре Москвы?! Неужели этот бандос? Или урка?

Хватаю Анжелу и тяну в тот же неприметный коридор. Следом ломится Аркадий, моментально растерявший весь свой лоск: глаза навыкате, рот приоткрыт, по подбородку даже слюна стекает.

По нему сейчас не скажешь, что он мечта молодых студенток.

Глава 34

Да и вообще не скажешь, что Славнов хоть как-то пообтесался, пожив в Москве. Как был трусом, так и остался. Столица его не исправила, только лоску придала.

А стрелял тот самый «папаша»-урка. Теперь уже без вариантов — урка и есть. Иначе откуда у него ствол?

Но милиционеры в Сокольниках сработали неожиданно оперативно, а может, просто были в шаговой доступности, и уже через пять минут скрутили обоих: и стрелка, и этого незадачливого спортсмена, жаждущего женского общества.

Садимся в машину. На душе муторно — вроде и обошлось, а осадочек остался, как после палёной водки. Вот оно… начало: бандосы, урки, стволы. Всё, что потом назовут «лихими девяностыми». Бардак в стране чувствуется всё острее. Прямо здесь и сейчас, а не в газетах и сводках.

И кого винить? Милицию? Власть? Так я и есть эта власть.

Включаю режим депутата. Такую ситуацию оставлять без внимания нельзя.

— Аркаша, оформляй депутатский запрос в местное РОВД. Пусть объяснят, что у них тут вообще происходит.

Прощаясь с Анжелой, спрашиваю её номер комнаты в общаге. Не для себя… для Аркаши. Вижу, он к девушке тоже неравнодушен.

Правда, про себя отмечаю, что как вариант для семейной жизни моего друга сейчас лучше никому не рассматривать. Славнов при деньгах, причём весьма приличных, а с учётом того, что до недавнего времени женским вниманием он был обделён… нагуляется, думаю, ещё не скоро.

Последний день Съезда пришёлся на выходной, а значит, тренировку придётся пропустить. Дел сегодня выше крыши — резолюций предстоит принять вагон.

Завтра, кстати, пленум КПСС, и обсуждать там будут не Румынию, а Литву.

А в Румынии, если верить «голосам», уже какая-то дикая каша — война иностранных наёмников с протестующими. Кто такие эти «корейцы», зачем они там и откуда вообще взялись, никто толком не понял. Но главное — Чаушеску жив и не в плену. Во всяком случае, был на утро 24-го.

Более того, часть армии и секуритате сосредоточилась в каком-то городке в сорока километрах от Бухареста. А это значит, что вместо пары трупов у стенки, как я помню из будущего… вполне может получиться полноценная гражданская война. И уже сотни, если не тысячи жертв.

Вот так помог… Советчик, бля.

От этого у меня окончательно портится настроение, и я иду записываться на выступление по вопросу пакта Молотова — Риббентропа. Давно ведь хотел по этой теме выступить.

Горбачёв, завидев меня, кивает:
— Пять минут, Толя, учти.

Выглядит генсек неважно. Не завидую я ему. Проблем в стране уже сейчас — с горкой. А будет ещё больше.

Уже проголосовали за резолюцию по Афганистану и по привилегиям депутатов — карточками и почти единогласно.

Приняли и Декларацию о недопустимости блокады автомобильных и железных дорог — тоже карточками, хотя кто-то из зала крикнул, что надо непременно поимённо.

Теперь вот на очереди пакт.

Сначала выступил Яковлев, председатель комиссии. Он коротко изложил доработанный за ночь проект, отдельно объяснил, почему комиссия считает существование секретного протокола доказанным, и перечислил внесённые в текст поправки.

Главная мысль: протоколы противоречили суверенитету третьих стран и не имели юридической силы.

Это вызвало сильную реакцию в зале.

Затем слово взял некто по фамилии Образ — пенсионер, председатель Полтавского областного совета ветеранов войны и труда.

Он с ходу выступил против такой жёсткой формулировки. Дескать, решение принимают по документам, «которых фактически не обнаружили», и вообще — это прямой путь к развалу государства. В итоге предложил не горячиться и ограничиться первой статьёй.

А вот выступление этого депутата зал встретил холодно — послышался даже свист.

Моя очередь.

Речь я писал не один день — считай, с самого начала Съезда. Но шпаргалка мне ни к чему, я и так знаю, о чем говорить.

Ну что ж… посмотрим.

— Я слышал свист в зале в адрес уважаемого человека, ветерана. Нехорошо… Напомнить, что он и его поколение сделали для страны? Для тех, кто забыл…

Я медленно обвожу зал взглядом — тяжёлым, без улыбки. Думаю, не самую приятную физиономию сейчас видят зрители на своих экранах… Ну и ладно.

— Теперь по теме предстоящего голосования… В мировой практике государства почти никогда не дают собственными руками юридическую формулу, подрывающую их международно-политические позиции и внутреннюю целостность. А это постановление именно так и делает — бьёт по суверенитету СССР!

Краем глаза замечаю, как в президиуме переглядываются. Явно не ждали, что я выступлю против. Яковлев недовольно морщится.

— Да, государство не должно лгать о прошлом. Но оно не имеет права само создавать — причём задним числом, товарищи, — юридическую базу для ударов по собственному суверенитету и союзному строю. Это дело историков. А наш Съезд — не исторический трибунал. Нельзя судить решения 1939 года вне международного контекста того времени. Прежде чем осуждать СССР, Съезд обязан дать такую же политическую оценку Мюнхену, политике умиротворения, провалу переговоров с Британией и Францией. Иначе получается не историческая правда, а выборочное самообвинение… Похоже, многие это забыли. Я и раньше подозревал, что тут хватает двоечников по истории…, но надеюсь, что негодяев всё-таки меньше.

В зале послышались смешки.

— Товарищи депутаты, я против предложенной редакции постановления. Именно в той формулировке, которую сейчас представили. Нам говорят: надо сказать правду… Согласен. Но зачем под видом этой самой правды подсовывать Съезду формулу, которая завтра станет тараном против самого Советского Союза? Почему сегодня здесь судят только Москву 1939 года, а не, скажем, Мюнхен 1938-го? Почему забывают, что СССР оказался один на один с враждебной Европой: одни уже легли под Гитлера, другие направляли его удар на Восток? Против нас сражалась почти вся Европа — и далеко не все из-под палки.

В микрофоне щёлкает и хрипит, но я не останавливаюсь. Неужели пытаются отключить? Да нет… вряд ли решатся.

— Я не защищаю тайную дипломатию. Но я против того, чтобы высший орган власти СССР собственными руками объявлял решения прошлого юридически ничтожными — в такой форме, которая уже завтра будет использована сепаратистами и недругами нашей страны. Это не историческая честность. Это политическая близорукость. Если мы хотим дать оценку, давайте дадим её взвешенно, ответственно, без саморазрушительных формулировок. А в нынешнем виде принимать постановление нельзя… У меня всё, товарищи. Или мне вас уже господами называть?

И я криво улыбнулся, слишком поздно спохватившись, что улыбка у меня тоже не самая располагающая.

— Товарищ Штыба, подождите, — останавливает меня Горбачёв. — Если отвергаете — предлагайте. Есть предложения?

— Предложения-то есть, но регламент вышел. Пять минут прошло.

— Ничего, мы вам добавим, — машет рукой генсек. — Излагайте.

Предложения у меня были. И не абы какие, а проверенные временем. Уж я-то, как никто другой, понимаю, чем могут обернуться такие раскаяния. Хотели показать миру, какие мы честные и смелые…, а в итоге сами себя в грушу для битья превращаем.

— Признать факт существования секретных протоколов, осудить саму практику тайной дипломатии… Это оставить. Но в нынешней редакции постановления события выглядят так, будто СССР действовал в полном вакууме и исключительно по злому умыслу. Поэтому пункт о том, что секретные протоколы «юридически несостоятельны и недействительны с момента подписания», считаю, необходимо убрать. Они уже сработали.

— То есть пункт седьмой подправить? Убрать: «Съезд признаёт секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»? — читает по бумажке Горбачёв.

— Да. Пункт шестой я бы тоже подправил… сказать, что решения принимались узким кругом лиц, вне установленной процедуры. Но можно и не трогать — это уже не мина под фундамент СССР.

— Предлагаю проголосовать мандатами, — продолжает генсек. — Кто за проект постановления комиссии? И кто — за предложение товарища Штыбы убрать слова: «Съезд признаёт секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»? А затем, товарищи, проголосуем поимённо — принимать это предложение или нет. Прошу голосовать.

— Я против. Текст не утверждён комиссией, — взрывается побледневший Яковлев. — Анатолий — депутат молодой, неопытный. И многого не знает…

— Зато вы, как я смотрю, знаете всё. То-то у нас в стране дефицит на дефиците и кровь льётся в республиках. Не далее как сегодня ситуацию Тбилиси обсуждали. А Афганистан? Тоже мы, молодые, туда войска вводили?

— Партия, как рулевой, знает… — пытается возразить Яковлев, ободрённый тем, что Горбачёв не вмешивается.

— Да, партия — наш рулевой. Только молодёжь уже давно просит: «Партия, дай порулить».

Аплодисменты. Народ у нас дерзость любит. Фраза зашла даже оппозиции. А те, кто и раньше был против принятия резолюции, и так мои.

Голосуем за мой вариант резолюции. 977 — за,
975 — против.

Прошло.

Горбачёв тут же запускает поимённое голосование по постановлению. Тянется оно, конечно, долго, но итог — чистая победа: 1271 — за, 351 — против, 330 — воздержались.

— Я смягчал, Толя, резолюцию как мог, — оправдывается Горбачёв, когда я уже сижу в его машине. — Но, каюсь, недооценил, что эта фраза про недействительность с момента подписания прозвучит громче всех моих смягчающих правок.

Вижу, генсек доволен. Хотя до этого заметно психовал.

— Да, кстати, по Литве приняли решение о запрете финансирования партии? — как бы между делом интересуюсь я.

— Счета в наших банках заморозили. Спасибо Болдину — обратил внимание на эту вещь. А ты откуда знаешь? — с удивлением смотрит на меня Михаил Сергеевич.

— Так это предложение нашего отдела. Григорий Шумин внёс… Болдин не сказал, что ли?

— Нет… А Шумину, думаю, ты подсказал? — догадывается Горбачёв.

— Нет… коллегиально! — выкручиваюсь я.

Оно мне надо — правду говорить? За это не похвалят, а вот врагов нажить могу запросто.

— А что там по Румынии слышно? — пользуясь моментом, продолжаю добывать информацию, так сказать, из первых рук.

— Там всё плохо, — вздыхает Горбачёв. — Много убитых. Корейцы, которых Николае их в охрану нанял, никого не боятся и не щадят. Оно и понятно: среди них много повоевавших, особенно офицеров. И ведь не сдали его! Час назад вылетели из Румынии на двух бортах: он с женой и эти корейцы. Куда — пока не знаю. На это, Толя, сейчас не главное для нас…

Он на секунду замолкает, потом уже устало:

— Да… Свете я выезд подписал. Надо — бери. Останется там — может, и лучше. Замучился я с ними… постоянные ссоры, хоть из дома уходи. Тебя подвезти?

Понятно, что имел он в виду не только Светку.

— Если что, у меня дома место есть, — шучу я. — А так я сам за рулём.
— Ладно, не задерживаю… Знаешь, вовремя ты взял слово и с трибуны им ударил.

Я усмехаюсь.

— Иногда надо бить первым.