— Ааааааа, что же делать, он уже скоро придет?!

Зачем я вообще решилась на эту авантюру, жилось же спокойно! Теперь расхлёбывать.

Не сказала бы что приезд на дом мужчины по вызову было необдуманным решением, но я не подозревала что настолько сложно справиться со своим смущением.

— Как мне ему в глаза смотреть?

Раздался звонок в дверь — и сердце ушло в пятки.

— Фууууууух — шумный вдох и выдох. — Лика, ты сама этого хотела. — И сделав шаг я направилась к двери

*За неделю до этого*

На столе в моей маленькой, но уютной однушке, доставшейся мне от покойной бабушки, стояла корзинка со сладостями и я по привычке налив себе чай, полезла искать там свои любимые печенья. В мыслях крутилось только одно "секс". Как же я хотела на собственном опыте узнать что это такое. Не сказала бы что меня манили сами фрикци, скорее ощущение больших горячих рук на груди, бедрах, шее. Властность мужских прикосновений, горячее дыхание и вожделеющий взгляд. Но это только в теории.

Да, я девственница. Девственница в 22, и мне не стыдно! Отдаваться кому попало не хотелось.

В любовь я особо не верила — не было примера искренних и взаимных чувств перед глазами, как и человека, который смог бы зацепить и растопить мое ледяное сердце — за все это время не нашлось. Между стадом придурков-одногруппников, перегаром барных завсегдатаев и унынием лысеющих женатиков — я выбираю гордое одиночество. Зарываясь в книги как в единственный спасательный круг для своего жаждущего любви и плотских утех сердца и тела. В полете фантазии находя свое утешение.

Я всегда следила за собой и старалась выглядит настолько хорошо, насколько это возможно. Красота ведь не только в генетике, но и в ухоженности — как бы сложно это ни давалось мне, вечной домоседке. Ведь для кого стараться? Не для Пусика же? Этот жирный котяра хочет от меня только дополнительную порцию корма и вечерние почесушки. Эх, как бы не стал он моим единственным "мужчиной" ещё на несколько лет. А библиотеку в которой я работаю, не посещают молодые люди нравившейся мне стати.

И вот, попивая чай и листая ленту в одной из многочисленных соцсетей, я наткнулась на рекламу о том, что в местном баре будет проходить шоу мужского стриптиза. Вход — исключительно для женщин.

Зацепило.

А почему нет? Я имею право поглазеть на красивых полуголых мужчин! Хотя бы ради того, чтобы потом легче было представлять главных героев романов, которые я в скором времени от желания и безысходности прочту. Тихо выругавшись, решила, что непременно схожу. Как раз представление выпадает на мой выходной — то есть завтра...

Собиралась я долго, балансируя на грани между "серой мышью" и "королевой драмы". Прятаться в безразмерном худи было бы глупо — фейсконтроль вряд ли оценил бы мой уютный протест. Поэтому — трикотажное макси цвета спелого каштана, расклешенные рукава в стиле семидесятых и тяжелая волна золотистых волос по плечам и очки без диоптрий. В зеркале отражалась девушка, готовая к встрече с прекрасным (или, как минимум, к очень сомнительному вечеру). Глубокий вдох, щелчок замка. Пора.

— Черт! Маска!

Да, решила что с ней мне будет спокойнее и шанс быть узнанной каким-нибудь случайным знакомым уменьшится — хоть и не на много, но уже что-то.

Выходя из такси оглянулась. Машин было не много, уже легче! Но пройти незамеченной мне все равно не удалось... Надо же было надеть мою "броню" до того как решилась зайти в клуб.

— Девушка. Снимите маску. У нас приличное заведение. — Пробасил грамилла на входе.

— Во всех приличных заведениях выступает группа стриптизеров? — ответила я, хотя блин не стоило! Лишь бы пустил теперь. Мужчина заметно нахмурился.

— Федь, оставь её. Но маску все равно сдайте девушка. — Сказал подошедший к охраннику коллега.

— Ладно.

Черт с ним, мы не гордые, да и вступать в полемику не хотелось. В конце концов, у меня в запасе был козырь в рукаве — еще одна маска. Ха-ха. Миновав тамбур, я нацепила свежую черную ткань, словно вторую кожу, и замерла. Зал дышал ритмом. Светомузыка бешено металась по стенам, но самые порочные блики дрожали на разгоряченных телах танцоров.

Шоу было в зените, и я, застыв у порога, не могла отвести взгляда от сцены. Нет, так дело не пойдет — нужно слиться с тенями. Я выбрала столик в самом углу: отсюда подиум, где кружили дамы, абсолютно свободные от предрассудков и чужого мнения, был как на ладони. Я не смела их осуждать — в эту ночь мы все были одного поля ягоды.

Потягивая бюджетный "Секс на пляже", я иронично подумала: знай охрана, что этот коктейль за четыре сотни — мой потолок на сегодня, меня бы выставили вон еще на входе. В конце концов, что взять со скромного служителя книжных полок? Моя зарплата давно и безнадежно оставляла желать лучшего. К огромному моему сожалению.

Музыка сменилась. Тяжелое техно уступило место низкому, рокочущему биту, от которого содержимое моего бокала пошло мелкой рябью. На подиум вышел ОН

Это не было похоже на дешевое шоу из девичников. Здесь царил атлетизм, возведенный в культ. Свет софитов, теперь уже холодный и стальной, жадно облизывал рельефные мышцы, подчеркивая каждую вену и каждый изгиб натренированного тела. Мужчина двигался с кошачьей грацией, в которой чувствовалась скрытая угроза и абсолютная уверенность. На нем были лишь тяжелые кожаные ремни и грубые армейские ботинки — контраст нежной кожи и грубого материала заставлял зал затаить дыхание.

Мужчина с волосами цвета горького шоколада и непроницаемым взглядом, подошел к краю подиума, прямо напротив моего столика. Он двигался медленно, почти лениво, фиксируя на себе внимание каждой женщины в зале. Но держался на расстоянии от зрительниц скопившихся у сцены, не позволяя себя касаться и по обычаю засовывать купюры в "трусы", что показалось мне странным. В какой-то момент его взгляд, острый, как скальпель, впился в мою черную маску. Я замерла. Между нами было всего пару метров, но в этой пульсирующей темноте всё, что имело значение — это его тяжелое дыхание и мой участившийся пульс.

Он не улыбался. Он смотрел на меня так, будто видел не скромного библиотекаря, а кого-то гораздо более опасного. За свои четыре сотни я получила шоу, которое стоило гораздо дороже.

— Янтарь или мёд? — прошептала вглядываясь в его глаза. Так и сидела, не отрывая от мужчины взгляд на протяжении всего танца, ловя частые мурашки и яркие волны возбуждения.

Нет, это выше моих сил...

Ноги обрели опору только тогда, когда последняя тень стриптизера скрылась за кулисами. Воздуха в легких катастрофически не хватало, и я буквально сбежала в уборную. О счастье — здесь никого.

Сорвав с лица ставшую душной маску и очки, я плеснула в лицо ледяной водой. Зеркало ответило честностью: вид был тот еще. Лихорадочный румянец на щеках и глаза — огромные, как у загнанной лани. Самое пугающее было в том, что пульс чеканил ритм вовсе не из-за рельефного смуглого тела, а из-за того взгляда. Пронзительного. Хищного.

Пожалуй, лимит приключений на этот вечер исчерпан. Пора бежать домой!

Не забыв налепить на лицо маску с очками, вернулась к столику и схватив сумочку которую в пылу бегства благополучно забыла направилась к выходу.

Я выскочила из бара, жадно глотая прохладный ночной воздух, но даже он не мог остудить пылающие щеки. Пока ждала такси — то и дело оглядывалась, словно этот хищный, пронзительный взгляд мог материализоваться из теней пустых переулков. Он буквально отпечатался на сетчатке — слишком властный, слишком опасный. Дома, за тремя замками, должно было стать легче, но, даже закрыв глаза, я всё равно видела перед собой этот тёмный, изучающий прищур.

— Только попробуй мне присниться. — вернувшись домой проговорила в пустоту и, покормив кота, направилась в ванную, чтобы смыть сегодняшний день.

Горячая вода успокоила, но стоило мне залезть в сумку за телефоном, как пальцы наткнулись на нечто чужое. Мой взгляд замер на небольшом листке, небрежно сложенном вдвое. Сердце глухо ударило в ребра, когда я, чувствуя странную дрожь в кончиках пальцев, наконец решилась развернуть эту случайную — или нет? — записку.

На белой полоске бумаги, вырванной словно наспех, красовался размашистый, вызывающе уверенный почерк. Никаких имен, только номер телефона и короткая, фраза: "Если захочешь продолжения — наши ребята не только танцуют".

— Охренеть...

Неужели я выглядела настолько ущербно, раз они посчитали что мне нужны секс услуги? Бред.

Бумажка, брошенная небрежно у сумки, лежала укором, пока я тонула в подушках кровати. Сон не приходил. Закрывая глаза, видела лишь его взгляд, а проклятая записка, оказалось, только подливала масла в огонь моих мыслей. Так и провела ночь в метаниях, не сомкнув век.

Утро принесло небывалую решимость. Позвоню. В конце концов, я взрослая, самостоятельная, женщина! Хватит довольствоваться лишь мечтами, когда сама судьба подкидывает такой шанс. Шанс на что-то новое, неизведанное... А если они и правда знают свое дело, то все пройдет как по маслу и мне понравится. Наверное...

Демьян

Моя жизнь — это затянувшийся антракт в театре, который мне достался по наследству вместе с кровью на руках и сейфами, забитыми чужими секретами. Папаша подох, оставив мне трон, от которого за версту несет порохом, и целую армию псов, готовых вгрызться в глотку любому по моему кивку.

Я не просто «авторитет». Я — режиссер этого чертового хаоса.

Мне скучно. Настолько, что я превратил управление империей в изысканный садизм. Я люблю играть с людьми, как с дешевыми марионетками. Могу улыбаться тебе, подливая в бокал коллекционный виски, и в ту же секунду лениво наблюдать, как мои ребята «обнуляют» твой бизнес за стеной. Моя жестокость никогда не бывает грязной — она эстетична. Зачем орать и брызгать слюной, если можно шепотом довести человека до дрожи в коленях?

У меня острый язык, и я бью им точно в цель. Если я говорю женщине комплимент, она должна гадать: это приглашение в постель или приговор? Я обожаю ломать их сценарии. Все эти «самостоятельные дамы» лопаются как мыльные пузыри, стоит мне прищуриться и напомнить им, кто здесь на самом деле заказывает музыку.

В тот вечер скука была особенно удушающей. Дела шли слишком гладко, враги притихли, а деньги продолжали капать на счета с монотонностью метронома. Мне захотелось встряхнуть это болото, сбросить с себя роль «хозяина жизни» и примерить шкуру хищника на охоте.

— Уйди, — лениво бросил я штатному стриптизеру за кулисами, забирая его костюм — Сегодня я сам проверю, за что мы им платим.

Выход на сцену под густой бас и свет софитов был своего рода терапией. Я двигался небрежно. Для меня это был фарс, аттракцион для толпы, пока взгляд не зацепился за столик в самом углу.

Там сидела она. Странная птица для такого заведения: очки, маска, скрывающая половину лица — она явно пыталась исчезнуть, раствориться в тени. Но от меня не спрячешься. Сквозь линзы на меня смотрели глаза цвета арктического неба — пронзительные, чистые и полные такого искреннего, не замутненного похотью любопытства, что я на секунду сбился с ритма.

Я продолжал танец, но теперь он был только для нее. Я медленно стягивал портупеи не сводя глаз с этого «небесного» взгляда, и видел, как ее зрачки расширяются, как она задерживает дыхание. В ней не было вульгарности, только оцепенение перед чем-то, чего она явно не понимала.

«Интересно...» — промелькнуло в голове.

Ушел со сцены, не дожидаясь аплодисментов. Адреналин от танца быстро сменялся привычной ленивой сытостью. Сбросив маску на руки ошалевшему администратору, я кивнул в сторону того самого столика в углу.

Передал записку с номером телефона одному из помощников. Задача была простой — передать её незаметно той девушке в очках. Я не стал наблюдать за её реакцией. Для меня вечер был закончен.

Я вышел через черный ход, вдыхая прохладный ночной воздух, который приятно холодил кожу после душного зала. Щелкнул зажигалкой, глядя, как огонек пляшет в темноте.

В голове всё еще стоял этот образ: испуганная, но завороженная девчонка в очках. Она выглядела там как случайный свидетель преступления — лишняя, хрупкая и чертовски манящая своей неуместностью. Фраза в записке про «наших ребят» была тонкой издевкой. Я знал, что под этим номером ответит моя секретарша, которая переведет звонок на меня, только если клиентка окажется «той самой». И я знал, что никакого другого триптизера не будет.

Поеду я. Один.

Мне было плевать на деньги — их у меня столько, что можно вымостить ими дорогу до её дома. Мне был нужен этот блеск в её небесных глазах, когда она поймет, что к ней в гости пришел не наемный танцор, а человек, который может купить и этот клуб, и её саму вместе с её принципами.

Я сел в машину, бросив пиджак на соседнее сиденье.

— Домой, — бросил я водителю. — Нужно привести себя в порядок перед свиданием.

Весь следующий день я ждал. Я не сомневался, что девушка позвонит — такие, как она, не выбрасывают подобные записки. Они хранят их под подушкой, сгорая от стыда и любопытства. И когда мой телефон наконец ожил, а из трубки донеслось её робкое «Здравствуйте…», я позволил себе улыбнуться.

Это был цирк. Я сидел в кожаном кресле, потягивая виски и ожидая томного, полного придыхания звонка, а получил... это.

— Алло... — донеслось из трубки. Голос был настолько неуверенным, что я почти почувствовал, как она краснеет на том конце провода. — Я... насчет записки. Вы сказали, что ребята... ну...

— Да, милая, — я включил свой самый «бархатный» голос, лениво растягивая слова и играя роль покладистого красавчика. — Мы готовы исполнить любое твоё желание. Главное — правильно сформулировать...

— МЯЯЯЯЯУ! У-У-У-МЯУ! — оглушительный, истошный вопль ворвался в мой динамик, перекрывая её шепот.

Я замер с бокалом у губ. Это что, сигнализация? Или кто-то рожает?

— Ой, простите! — засуетилась она, и я услышал грохот чего-то падающего. — Пусик, брысь! Не трогай штору! Пожалуйста, не обращайте внимания, он просто... Пусик, фу!

— Пусик? — я приподнял бровь, пытаясь сохранить образ загадочного мачо, хотя в горле уже зарождался смешок. — Это твой... телохранитель?

— Это мой кот! — выдохнула она, явно борясь с животным. — Извините, так на чем мы остановились? Вы приедете?

— МЯУ! ХРЯСЬ!

— Боже мой, он уронил фикус! — почти в отчаянии крикнула она. — Подождите, я сейчас его закрою в туалете! Пусик, иди сюда, скотина волосатая!

Я слушал звуки погони, тяжелое дыхание и возмущенное шипение. Моя аура «опасного криминального авторитета» дала трещину. Я сидел и в замешательстве смотрел на телефон. Я планировал войти в её жизнь как роковой искуситель, а не как свидетель убийства фикуса.

— Я здесь... — наконец прохрипела она в трубку. — Извините. Так... и сколько это будет стоить?

Я усмехнулся. Ситуация была настолько нелепой, что азарт вспыхнул с новой силой.

— Для тебя, небесноглазая... — я снова включил «игривого жиголо», — первое посещение бесплатно. Считай это промо-акцией. Но при условии, что Пусик будет под замком. Я не делю внимание женщины с конкурентами.

— Хорошо... тогда через неделю... — пискнула она. — Адрес пришлю.

Я повесил трубку и рассмеялся в голос. Пусик. Серьезно?

Демьян

Весь этот цирк с «жиголо» — лучшее развлечение за последние месяцы. Обычно люди при виде меня либо бледнеют, либо пытаются выторговать себе жизнь, а эта девчонка... она просто приценилась. Что ж, я не против побыть её приобретением, пока мне это не надоест.

Я подкинул ей записку скорее из скуки, чем из интереса. Мне хотелось посмотреть, хватит ли у этой библиотечной мышки духа клюнуть. И она не просто клюнула — она заглотила крючок по самую рукоятку.

Эта деталь зацепила меня еще сильнее. Девчонка не была профессиональной хищницей, она была дилетанткой, решившей поиграть. Думала, что жизнь — это роман с полки её библиотеки, где можно просто нанять героя и закрыть книгу, когда надоест.

Я снова посмотрел в досье. Лика Аркадьевна Сокольская.

Весь мой кабинет был завален отчетами о её перемещениях, а я всё не мог перестать усмехаться. Домашняя затворница, которая ни разу не нарушала закон, вдруг решает потратить свои скромные сбережения на «жиголо».

— Ну что, Лика Аркадьевна, — я захлопнул папку и поднялся из-за стола, поправляя запонки. — Посмотрим, стою ли я твоих накоплений.

Меня развлекала мысль о том, как эта мышка, должно быть, всю неделю репетировала перед зеркалом свою «роковую» роль, поправляя очки или застегивая блузку на все пуговицы. Она боялась, я был в этом уверен. Но всё равно шла до конца.

Этот контраст — её тихой, пыльной жизни и того безумия, в которое она попыталась втянуть меня, — пьянил. Теперь мне было мало просто напугать её. Я хотел увидеть, как эта «домашняя затворница» будет вести себя, когда поймет, что пригласила на свидание не жиголо, а самого дьявола этого города.

За день до встречи я приказал своим людям оцепить периметр вокруг места икс. Не для защиты — для того, чтобы никто не помешал мне насладиться моментом, когда её уверенность сменится первобытным страхом.

Я заглушил мотор внедорожника за углом, чтобы не смущать её лишним пафосом, и дошел до подъезда пешком. Сегодня на мне не было костюма-тройки от Brioni. Черная джинсовка, такие же джинсы, расслабленная походка — идеальный прикид для парня, который продает эстетику своего тела. Я чертовски хорошо вжился в роль мальчика по вызову, хотя внутри всё еще сидел тот самый хищник, привыкший брать города, а не заказы.

Поднялся. Нажал на звонок. Секунда, вторая... За дверью послышалась возня, а затем замок тихо щелкнул.

Дверь приоткрылась, и я, уже приготовив дежурную дерзкую фразу, вдруг замолк. Мой внутренний циник, повидавший сотни женщин, на мгновение просто онемел.

В клубе, в том углу, я видел лишь набросок. Сейчас передо мной был шедевр.

Золотой водопад волос — настоящих, живых, доходящих до самой талии — мягко рассыпался по плечам. На ней был шелковый халат цвета нежной пудры, который старательно пытался скрыть всю прелесть под ним. В тусклом свете прихожей черное кружево белья просвечивало сквозь шелк так вызывающе и одновременно невинно, что у меня перехватило дыхание.

Она была чертовски хороша: идеальная кожа, тонкие запястья, едва уловимый аромат парфюма или так пахнет ее кожа? Но больше всего меня зацепили глаза. В них плескался такой концентрированный страх вперемешку со смущением, что я кожей почувствовал, как Лика дрожит. Она была похожа на маленькую птичку, которая сама открыла клетку и теперь в ужасе ждет, что её съедят.

Заставил себя вспомнить, кто я сегодня. Ленивая, порочная улыбка медленно растянула губы — та самая хищная ухмылка «плохого парня», от которой у женщин подгибаются колени.

— Это ты... — резко вздохнув прошептала она.

— Ну здравствуй, — мой голос прозвучал низко, с хрипотцой, идеально вписываясь в образ. — Не бойся так, я не кусаюсь... если не попросишь об этом сама.

Сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, и насладился тем, как она невольно отпрянула.

Я переступил порог, и дверь за моей спиной закрылась с глухим щелчком, отрезая нас от всего мира.

Квартира была маленькой, из тех старых «однушек», где каждый квадратный метр на счету, но в ней не было ощущения нищеты. Наоборот — здесь было чертовски уютно. Скромная мебель, видавшие виды, но чистые обои, пушистый ковер на полу. Всё здесь дышало какой-то трогательной заботой. Но главное — это запах. В нос ударил не аромат освежителя или еды, а тонкий, едва уловимый запах «девушки»: смесь цветочного шампуня, ванили и чистого белья.

Это било по инстинктам сильнее, чем любой профессиональный афродизиак. В моем мире всё пахло кожей, кровью, дорогим табаком и холодным расчетом, а здесь была... жизнь.

Я медленно прошел вглубь комнаты, намеренно задевая плечом дверной косяк, и обернулся к ней. Она стояла в центре своего крошечного царства, пряча ладони за спиной, и этот нежно-розовый шелк халата на фоне старенького интерьера делал её похожей на экзотический цветок, выросший посреди бетонных джунглей.

Я хищно прищурился, не выходя из роли.

— Мило здесь у тебя, — протянул я, проводя пальцем по спинке кресла. — Тесновато, конечно... Но, может, это нам только на руку?

Я увидел, как дернулась её ключица, когда она сглотнула от волнения. Её страх был почти осязаемым, и он разжигал во мне азарт, который я давно не чувствовал.

— Ну так что, — я сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до опасного минимума, — покажешь мне всё остальное или сразу перейдем к тому, ради чего я здесь?

Я стоял так близко, что чувствовал жар, исходящий от её кожи. Она была похожа на натянутую струну — один неверный жест, и она либо сломается, либо зазвенит. Но вместо того, чтобы окончательно стушеваться, она вдруг вскинула подбородок.

— Я... я даже не знаю, как вас зовут, — выдавила она.

Голос дрожал, но в небесно-голубых глазах, за занавесом золотых волос, вдруг промелькнула искра.

Это было так неожиданно и неуместно в её хрупком образе, что я на секунду замер. Это не был страх жертвы. Это была дерзость существа, которое решило прыгнуть со скалы и напоследок посмотреть в глаза ветру. Она понимала, что играет с огнем, и эта маленькая попытка перехватить контроль заставила мою кровь закипеть по-настоящему.

Этот вопрос был её крошечным бунтом.

На мгновение повисла пауза. Я внимательно посмотрел на неё, отмечая эту внезапную искорку решимости в глазах, которая совершенно не вязалась с её внешностью. Было интересно.

Я усмехнулся, глядя, как она пытается держаться уверенно.

— Демьян, — произнес я, и это имя в стенах её уютной девичьей обители прозвучало почти как приговор. — А ты? Как мне называть свою маленькую бунтарку?

Она молчала, глядя в глаза, не собираясь отдавать мне эту крошечную крупицу власти.

Это задело, я не любил, когда ситуация выходила из-под контроля, но чертов азарт вспыхнул в груди с новой силой. Малышка думала играть по своим правилам? Как жаль — но я не дам ей такую возможность.

— Решила оставить себе лазейку? — я резко дернул плечом, сбрасывая тяжелую кожаную куртку прямо на ковер.

— Думаешь, если я не знаю твоего имени, то не смогу тебя присвоить? Ошибаешься.

Её молчание усиливало мою решимость. Я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Она подняла голову, и в глазах я увидел смесь страха и любопытства.

— Хорошо. Вызов принят

Шагнул вплотную, перехватил её за талию и под коленями, легко, словно она ничего не весила, и оторвал от пола. Девушка вскрикнула — коротко, судорожно — и невольно вцепилась пальцами в мои плечи.

— Посмотрим, насколько ты будешь молчаливой через минуту, — прохрипел я.

Лика

Неделя просочилась сквозь пальцы, как серый песок, и даже тот странный звонок теперь казался лишь призрачным отголоском сна. Моя жизнь замкнулась в стерильном цикле «работа — дом — работа», где в монотонном гуле будней любое яркое событие тает, словно мираж.

В моей личной истории нет места калейдоскопу впечатлений. Родители остались лишь белым пятном в памяти, а уход бабушки три года назад не оставил в душе глубоких шрамов — она хоть и вела меня за руку в детстве, но так и не стала близким человеком. С друзьями тоже не сложилось: жизнь просто не свела с теми, кто мог бы по-настоящему понять, а навязываться или довольствоваться фальшивыми улыбками я не умею. К счастью или к беде, я абсолютно ничем не связана.

Я — одинокий воин в бескрайнем, пустом поле. Свободна, словно птица в зените, если забыть о том, что эту клетку в четыре стены я возвела для себя сама.

Среди высоких стеллажей с книгами, я чувствовала себя в безопасности. Моя работа среди пыльных фолиантов и затихших залов приучила меня к тишине: книги не задают лишних вопросов и не требуют открывать душу. Единственным живым существом, которому я позволяла нарушать мой покой, был Пусик — огромный, вальяжный кот, который сейчас с недоумением наблюдал, как я в десятый раз перекладываю подушки на диване.

Пусик лениво жмурился, не понимая, почему хозяйка, обычно застывшая в кресле с томиком классики, сегодня мечется по комнате, как напуганная птица. А меня буквально трясло. Звонок из сна становился пугающей реальностью

Скоро здесь должен был появиться ОН. Но кто же из тех ребят приедет? Даже не дали выбрать... Хотя смогла бы я?

Сама мысль об этом казалась абсурдной. Тихий библиотекарь, привыкший проживать чужие страсти на бумажных страницах, добровольно впустила в свой герметичный мир человека, чья работа — имитировать чувства. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выбьет чечетку. Ладони стали влажными, а во рту пересохло. Я знала сотни историй о любви из книг, но сейчас, перед лицом реальности, чувствовала себя первоклассницей, забывшей алфавит.

Пусик издал короткое «мяу», словно насмехаясь над моим внезапным безумием

Возможно он даже не приедет. Зачем я так заморочилась над свои внешним видом?

Посреди моей тихой — или не очень — истерики раздался звонок в дверь.

Когда я повернула замок и потянула ручку на себя, воздух в прихожей будто выкачали насосом. На пороге стоял он.

Мой взгляд невольно пополз вверх, и сердце пропустило удар. Он был огромным — рост под два метра, широкие плечи почти полностью перекрывали дверной проем, заставляя мою уютную прихожую казаться крошечной клеткой. Его волосы, цвета горького шоколада, были слегка растрепаны, а на губах играла та самая. хищная, опасная улыбка, от которой по коже пробежал ледяной разряд.

Я задохнулась. В голове вспышкой пронеслось воспоминание: полумрак бара, оглушающий ритм музыки и он — двигающийся на сцене с грацией опасного зверя. Тогда, глядя, как он танцует, я не могла оторвать глаз, завороженная его дикой энергетикой. Но одно дело — наблюдать за хищником издалека, и совсем другое — когда он находит твою дверь.

— Это ты... — выдохнула я, и пальцы на дверной ручке мелко задрожали.

Его янтарные глаза вспыхнули в тусклом свете лампы, сканируя мое лицо. В этом взгляде было столько неприкрытого превосходства, что мне захотелось немедленно захлопнуть дверь, но я словно оцепенела.

Я одновременно умирала от страха, понимая, что этот человек не знает слова «нет», и чувствовала, как внутри просыпается то самое темное предвкушение, которое заставило меня следить за ним в баре.

— Ну здравствуй, не бойся так, я не кусаюсь... если не попросишь об этом сама.

О, будь уверен — я попрошу, — пронеслось в мыслях, и на этот раз без капли сарказма. Сердце в панике билось о ребра, а тело предательски подрагивало, подавленное его сокрушительной силой и хищным превосходством.

Но пускай он упивается своей властью. Как бы меня ни трясло, как бы самоуверенно он ни улыбался, реальность оставалась неизменной: в эту ночь Я — его полноправная владелица. И я купила право делать с ним всё, что пожелаю. Если чертово стеснение не будет мне мешать. К сожалению я владею только теорией.

Мужчина, не дожидаясь приглашения, зашёл в квартиру, заставив меня отпрянуть.

Наш короткий диалог как будто звучал где-то в дали, пока одна его фраза не врезалась мне в голову.

— Думаешь, если я не знаю твоего имени, то не смогу тебя присвоить? Ошибаешься.

Слова ударили наотмашь, выбивая из легких остатки кислорода. Его голос, низкий и тягучий, словно раскаленный свинец, заполнил пространство моей прихожей, мгновенно превратив её из моей крепости в его охотничьи угодья. Он сделал шаг вперед — хищный, властный, — и мир вокруг окончательно сузился до блеска его глаз.

Присвоить?

Внутри всё перевернулось. Теория рассыпалась в прах под тяжестью его взгляда. Я знала, как это должно выглядеть в книгах, но не знала, что делать, когда этот "товар" сам диктует правила. Стеснение сковывало ледяными цепями, мешая напомнить ему о контракте.

Он не ждал ответа. Он просто сокращал дистанцию, заставляя меня забыть, кто здесь платит, а кто исполняет желания. В эту секунду стало ясно: купить его тело было легко, но совладать с его первобытной уверенностью — задача не для новичка.

Мужчина склонился еще ниже. От этого давления по спине пробежали колючие мурашки.

— Хорошо. Вызов принят.

Было видно что только раззадорила Демьяна. Он рывком поднял меня на руки, после чего я вскрикнула и сердце ушло в пятки.

— Посмотрим, насколько ты будешь молчаливой через минуту, — прохрипел он

Уже в следующее мгновение я лежу на кровати придавленная его мощным, горячим телом.

— Тебе страшно.

— Нет, — вру я, но он только смеётся, низко и глухо, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

— Лжёшь, — Демьян поворачивается ко мне, и теперь его тело загораживает свет от настольной лампы, отбрасывая на меня тень. — Но это нормально. Все лгут, когда боятся.

— Я не боюсь, — говорю я, но мой голос звучит тоньше, чем я хотела. Мой искуситель наклоняется ниже, и теперь я чувствую тепло его тела сквозь ткань. Бедра сами собой прижимаются друг к другу, пытаясь хоть как-то облегчить эти ноющие спазмы между ног.

— Тогда докажи, — шепчет он, и его пальцы обхватывают моё горло. Не сильно, не так, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы я почувствовала, как собственный пульс бьётся под его кожей. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Открываю рот, но слова застревают где-то внутри. Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Я хочу, чтобы ты заставил меня забыть, как меня зовут. Я хочу, чтобы ты разорвал меня на части. Но вместо этого я только сглатываю и чувствую, как его большой палец гладит мою челюсть, прежде чем он отпускает руки к шелковому халату, разрывая его на кусочки. И прежде чем я успеваю ответить, его рука обхватывает мою талию, мужчина рывком притягивает меня к себе. Мой бюст прижимается к его твёрдой груди, и я чувствую, как сердце мужчины бьётся так же быстро, как и моё, несмотря на всю его уверенность.

Большая ладонь Демьяна опустилась на моё лоно, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

— Маленькая врушка… — прохрипел он, склонившись к самому уху, обжигая его своим дыханием, потом резко впиваясь в мои губы, в страстном и горячем поцелуе. Дыхание сбивается, становится рваным и горячим. Я чувствую его вкус — настойчивый, властный, сводящий с ума. Затем он оторвавшись от моего рта, начал спускаться к шее, вырывая у меня приглушенный стон, и оставляя на ней жёсткие бутоны засосов, которые к утру распустятся в синие и фиолетовые цветы.

Его губы растянулись в широкой улыбке. В ту же секунду тишину оглушил резкий треск кружева, моего белья

Пока я задыхалась от страха, густо перемешанного с неопределённым предчувствием, мужчина успел раздеться, небрежно сбрасывая вещи на пол.

Очнулась, только тогда, когда что-то упругое и горячее коснулось моих мокрых складочек.

— Стой! — сорвалось с моих губ, но мужчина будто не слышал, начав водить членом вдоль моего лона.

— Я девственница… — едва слышно прошептала я и тут же осеклась, встретившись с его потемневшим медовым взглядом, в котором вспыхнуло недоумение.

Демьян замер, и на его лице на мгновение отразилось нечто похожее на хищное недоумение. Он резко перехватил мои запястья, прижимая их к подушке над головой, и навис сверху всей своей мощью.

Его взгляд стал тяжелым, изучающим.

— Девственница? — его голос звучал так, будто он обдумывал новую информацию, которая меняла правила игры. В его глазах мелькнул интерес, смешанный с чем-то более сложным, чем просто недоумение. Он слегка отстранился, его хватка ослабла, но присутствие над моей головой оставалось властным.

— Значит, никто еще не касался тебя так? — прошептал он, его тон стал тише, но не менее напряженным.

— Это многое меняет. — Он не двинулся дальше, просто держал меня взглядом, словно переосмысливая ситуацию, его хищное выражение сменилось задумчивостью, в которой, однако, все еще таилась угроза.

Перехватив мои запястья одной рукой, мужчина резко опустил вторую ладонь на мою грудь, оттягивая края полупрозрачных чашечек вниз, и высвобождая уже твердые и стоячие сосочки.

Когда его губы касались моих чувствительных бугорков, я не смогла сдержать свои робкие стоны, отдаваясь во власть своего временного "раба". Пока он, удовлетворённо шипел о том, какая нежная у меня кожа.

Как давно я этого хотела! Эта фраза крутилась в моей голове, а тем временем Демьян, отпустив мои руки, опускался горячими, влажными поцелуями к моему клитору. Властность движений мужчины опьяняла, он двигал языком медленно и сильно, вырывая из моего горла томные стоны

— О, да-а-а.. — просипела я не в силах выдерживать его ласки молча.

— Какая отзывчивая малышка. — его шопот обжигал клитор горячим дыханием, заставляя меня выгибаться навстречу мужчине.

Он немного приподнялся, не отрываясь от моего лона, засовывая в мою узкую девственную дырочку первый палец, и начиная ритмично двигать им внутри.

Возникшее жжение только подстегивало удовольствие, и я уже постанывала, не стесняясь собственного проявления наслаждения, параллельно запуская свою руку в его жесткие волнистые волосы.

Когда я это сделала, мужчина усмехнулся, проталкивая ещё один палец, непереставая двигаться внутри меня.

Оргазм пришел настолько резко и мощно, что я выгнулась на встречу его рту с протяжным громким стоном, сильнее зарываясь, хватая и оттягивая его непослушные локоны, как будто, ища в них единственную опору. Пик моего блаженства длился мучительно долго, пока я не упала в сладкую истому, содрогаясь в послевкусии подаренной моим искусителем неги.

Демьян перестал ласкать нежные складочки, поднимаясь, и снова нависая надо мной. Он замер на мгновение, вглядываясь в затуманенные удовольствием глаза. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, а в темном взгляде читалась смесь торжества и жгучего желания. Он видел, как я медленно возвращалась в реальность из той бездны блаженства, в которую он тебя только что столкнул.

Его рука, еще влажная от моих соков, переместилась выше, коснувшись раскрасневшейся щеки. Большим пальцем он мягко очертил нижнюю губу, которая все еще подрагивала после недавнего крика.

— Хорошая девочка, — хрипло прошептал он, и эта похвала отозвалась новой волной тепла где-то глубоко внутри тебя. — Но это было лишь вступление.

Он медленно подался вперед, сокращая расстояние между нашими телами до минимума. Я чувствовала его жар каждой клеточкой кожи, и томительное ожидание продолжения начало вытеснять недавнюю истому. Демьян не собирался останавливаться на достигнутом; его намерения были куда более решительными, и по тому, как напряглись мышцы его рук, удерживающих его вес над тобой, я поняла — самое сокровенное еще впереди. В его потемневших глазах читалось обещание: это было лишь начало полного подчинения.

Мир вокруг вдруг стал неестественно тихим, словно кто-то выключил звук, оставив только стук моего сердца. Я смотрела в его глаза и видела в них ту самую искру, которая за секунду превращается в пожар.

Когда ладонь искусителя яростно легла мне на шею, у меня перехватило дыхание. Это не было робким прикосновением — это был захват. Он притянул меня к себе так решительно, что я вплотную вжалась в его грудь, чувствуя всем телом, насколько он напряжен.

Сам поцелуй начался как глубокое, властное требование. Его губы — горячие, настойчивые — накрыли мои, заставляя забыть, как дышать. Это было похоже на свободное падение. Полностью отдавшись этому потоку, я пропустила момент, когда плотная головка его члена уперлась во вход в самое сокровенное место моего тела. Я пришла в себя лишь с первым мягким и в то же время настойчивым толчком.

Я громко вскрикнула ему прямо в губы от внезапной вспышки боли и резкого чувства распирания внутри. Вслед за этим сразу же последовал следующий толчок, а потом еще один и еще, пока он не вошёл до основания. Всё это время я не переставала стонать, и слезы непроизвольно катились из моих глаз, смешиваясь с жаром нашей страсти.

Демьян замер, давая мне время, и я чувствовала, как каждая мышца в моем теле натянута до предела, словно струна. В голове пульсировало одно слово: «Дыши». Я заставила себя сделать вдох, потом другой, ощущая, как внутри меня, там, где только что была лишь режущая острота, начинает зарождаться тяжелое, распирающее тепло.

— Блять, да... Какая же ты тесная, Лика, — его голос, прерывистый и низкий, прозвучал где-то над самым ухом.

В голове билась единственная мысль: «Слишком много... я не выдержу». Инстинктивно я упёрлась ладонями в его плечи — твёрдые, как скала — в тщетной попытке оттолкнуть это огромное, давящее тело. Но Демьян лишь усмехнулся. Одним движением он перехватил мои запястья и впечатал их в кровать над моей головой, лишая последней иллюзии контроля.

— Ш-ш-ш, малышка, это только начало, — прохрипел он, склоняясь ниже.

Я зажмурилась, чувствуя, как его влажный язык слизывает солёную дорожку с моей щеки. Внутри всё ещё пульсировала боль, но где-то на самой периферии сознания уже начинало зарождаться иное, пугающее чувство — томительное тепло, которое медленно расплывалось от места нашего соприкосновения. Я была поймана, подчинена и абсолютно бессильна перед тем, что он собирался сделать дальше.

Тело, поначалу встретившее его как врага, начало медленно сдаваться. Мышцы невольно расслаблялись, обхватывая его, адаптируясь к этому невероятному объему. Боль не исчезла совсем, но она трансформировалась, стала тупой и глубокой, превращаясь в своего рода фундамент для чего-то нового.

Я ощущала каждое мимолетное движение его тела, каждый удар сердца, передававшийся мне через прижатые к кровати запястья. Когда он снова шевельнулся — медленно, почти осторожно, — я уже не вскрикнула. Вместо этого из груди вырвался надломленный, хриплый вздох. Мои бедра сами собой качнулись навстречу, инстинктивно ища способ унять этот странный, тягучий зуд, который начал разгораться в самом центре моего существа.

Я больше не хотела отталкивать его. Наоборот, внутри росла пугающая потребность заполниться им еще сильнее, до самого края, чтобы эта новая, сладкая пытка вытеснила все остальные мысли.

Почувствовав мою невольную податливость, Демьян коротко, рвано выдохнул мне в шею. Его терпение, и без того хрупкое, окончательно треснуло. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы снова набрать инерцию, и сделал первый по-настоящему уверенный, глубокий толчок.

Я судорожно выгнулась под ним. Звук, вырвавшийся из моего горла, уже не был похож на плач — это был чистый, первобытный трепет.

Он начал двигаться. Сначала медленно, с тягучей расстановкой, словно проверяя мои границы, смакуя то, как плотно моё тело обхватывает его. С каждым новым движением его темп становился всё более жёстким и выверенным. Боль окончательно отступила, оставив после себя лишь звенящую чувствительность, и теперь каждый его выпад отзывался во мне мощным электрическим разрядом.

Демьян не просто двигался во мне — он доминировал, задавая такой ритм, от которого в глазах начинали плясать искры. Мои пальцы, всё ещё прижатые его рукой к изголовью, судорожно сжались. Я чувствовала, как его ладонь до боли крепко держит мои запястья, контролируя каждое моё мимолётное движение.

— Смотри на меня, Лика, — прохрипел он, заставляя меня открыть глаза и встретиться с его потемневшим, почти безумным взглядом.

В этом ритме не было места нежности, только властная, сокрушительная уверенность мужчины, который наконец получил то, что хотел. И я, вопреки всему, отвечала ему, ловя каждый толчок и боясь лишь одного — что он остановится.

Его властные губы снова накрыли мои в жёстком, тягучем поцелуе, на который я не уверенно но со страстью отвечала, чувствуя как меня накрывает новая волна удовольствия сотрясая все тело в сладких мука. Дамьен не переставала двигаться пока я без сил не откинулась на кровать

После того как буря стихла, тишина в комнате стала почти оглушительной. Демьян не спешил отстраняться, его тяжелое дыхание всё ещё обжигало кожу моей шеи. Наконец он высвободил запястья, на которых наверняка останутся следы, и поднялся на колени, тем временем как мои ноги покоились на его бедрах. Глядя сверху вниз.

Он замер лишь на мгновение, впитывая мою беспомощность, а затем тишину комнаты расколол его смех.

Это был дикий, вибрирующий хохот, полный первобытного восторга и кайфа. Он смеялся открыто, запрокинув голову, наслаждаясь каждой секундой своего абсолютного триумфа. В этом звуке не было ни капли раскаяния — только эйфория мужчины. Его янтарные глаза сияли безумным блеском, а на губах играла дерзкая, хищная улыбка.

Когда его смех наконец затих, перейдя в довольное рычание, мой соблазнитель заговорил, вкладывая в каждое слово весь свой восторг, в котором я поняла, что он ещё не закончил.

— Как же сладко ты кончаешь... Но теперь моя очередь! — прохрипел он, глядя прямо в мои заплаканные испуганные глаза.

— Нет. Стой... — еле выдавливая из себя эти слова, я попыталась свести ноги, но мои попытки были тщетны

Демьян рывком перевернул меня на живот, подтягивая за талию, на себя, заставляя встать на четвереньки, развести ноги в стороны и прогнуться в спине.

В этот раз вхождение не было мягким. Он яростно вколачивался в меня, сопровождая их хлесткими шлепками по ягодицам. Стоны срывались с моих губ, и как бы я не старалась их сдержать, это было счетно.

Заметив это, мужчина одной рукой намотал мои пряди на кулак, а второй схватился за шею слегка придушивая, тем самым заставляя подняться и прижаться к его торсу, не прекращая яростно вколачиваться в меня вызывая новую волну удовольствия

— Покричи для меня, Лика. — шептал у меня над ухом Демьян, пока его рука, соскользнув с моей шеи оглаживала грудь, плавно опускаясь по животу к центру женской сути.

Когда он поймал пальцами клитор, я уже не смогла сдержать крики, вырывающиеся в такт его движениям.

Мужчина ускорился, и его движения стали резче и глубже, пока я не почувствовала как его член содрогается внутри, заполняя меня густым и горячим семенем под его грудной протяжный стон.

Когда он вышел из меня и наконец отпустил мои волосы, я бессильно упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Тело била мелкая дрожь, а сознание медленно погружалось в вязкий туман.

— Бедная маленькая Лика, — усмехнулся он. — На сегодня я тебя отпущу, но будь уверена: это не последняя наша встреча.

Я слышала его слова словно через слой ваты. Сознание, не выдержав запредельного напряжения, начало медленно гаснуть. Шорох его одежды, звук шагов по ковру и даже хлопок двери — всё это превратилось в глухой, далекий гул.

Дрожь в теле постепенно сменилась тяжелым, свинцовым онемением. Я так и осталась лежать, уткнувшись лицом в подушку, не в силах даже пошевелить пальцем или укрыться. Последним, что я почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в забытье, был запах его парфюма, въевшийся в мою кожу, и гулкая пустота в груди.

Темнота без сновидений накрыла меня, даря единственное доступное сейчас спасение — временную смерть в виде глубокого, тяжелого сна.

Демьян

Я смотрю на тлеющий кончик сигары и ловлю себя на мысли, что жду, когда она догорит до пальцев — просто чтобы почувствовать хоть какую-то другую боль, кроме этой тягучей пустоты в груди.

Виски уже не берет. Я привык ломать людей, привык, что любовь — это слабость, которую выжигают в моем мире. Но сейчас, в тишине этого проклятого кабинета, я вдруг понимаю, что проиграл. Все мои деньги, влияние, люди за дверью — всё это мусор. Потому что я не могу просто вышвырнуть её из головы.

Вспоминаю тепло её кожи. И вдруг до меня доходит, как последнему идиоту: я не просто хочу её снова. Мне нужно, чтобы она была рядом. Всегда.

Это не похоть и не азарт охотника. Это то самое дерьмо, о котором пишут в книгах и над которым я всегда смеялся. Я влюбился... Влюбился как мальчишка, после первого сука секса.

Власть над городом кажется теперь пресной.

Погружаюсь в воспоминания той самой ночи.

Она дрожала так, что это передавалось мне через кончики пальцев. Эта малышка храбрилась, но ее страх ощущался физически. Я уже был на грани, ведомый инстинктом, когда косался её — горячей, влажной и отчаянно беззащитной дырочки своим членом.

— Я девственница… — этот шепот ударил по моим тормозам сильнее любого крика.

Я замер. Внутри всё взвыло от неудовлетворенного рывка, но разум зацепился за это слово. В голове моментально щелкнуло. Недоумение вспыхнуло пожаром — в моем мире такие «подарки» не случаются просто так.

Я перехватил запястья, вжимая их в подушку. Мне нужно было видеть её лицо, каждую черточку, чтобы понять — врет или нет? Она смотрела на меня огромными глазами, и в этом месиве из ужаса и чистоты я внезапно нашел то, что разбудило во мне не просто похоть, а инстинкт собственника.

— Девственница? — мой голос прозвучал чужим, низким, словно я пробовал это слово на вкус.

Значит, никто. Никаких чужих рук, никаких следов. Я — первый, кто видит её такой "открытой". Гнев на её внезапную честность смешался с тёмным, почти первобытным удовлетворением. Это действительно многое меняло. Теперь это не просто сброс напряжения — ответственность, которую я не планировал брать, но от которой уже не мог отказаться.

— Значит, никто еще не касался тебя так? — я почти не дышал, заглядывая в самую глубину её зрачков.

Я чувствовал, как моя уверенность трансформируется в нечто более тяжелое и вязкое. Она была нетронутым цветком, и я медлил, осознавая, что за каждый следующий шаг теперь придется платить совсем иную цену.

Убеждения никогда не позволяли мне касаться женщин языком вот так. Но в тот вечер, я не смог удержаться, чтобы не попробовать ее на вкус.

— Блять... — какой же она была восхитительной. А как сладко кончала.

Я просто не мог отвести глаз, от того, как малышка выгибалась, словно кошечка, и кричала мне губы, когда я входил в её девственную киску, параллельно выпивая слезы, что катились по щекам моей небесноглазой девочки.

А кончать в нее — было отдельным видом удовольствия. Вдыхая аромат горячей, сладкой кожи и возбуждения, с её золотыми локонами намотанными на кулак.

— Черт... Ахуеть... — выругался я.

С того дня, член вставал при каждом воспоминании о ней, а думал я о Лике постоянно.

— Может забрать ее к себе? Запереть малышку в башне особняка, а потом заваливать подарками, пока она не расстает. — и конечно же наведываться к ней по ночам...

Идея пустила корни мгновенно. Я уже видел, как она будет выглядеть в моей спальне: бледная кожа на фоне темного шелка, испуганный, но притягательный блеск в глазах и этот чертов запах, от которого вышибает пробки.

Из воспоминаний меня вырвала секретарша.

— Демьян Семёнович..., на вас хотят... подать... жалобу. — робко произнесла секретарша.

— Жалобу? — Моему недоумению не было предела

Я выгнул бровь, глядя на дрожащую секретаршу. Жалобу? Мне?

— Там по второй линии. Та самая девушка. Она крайне настойчива.

Я усмехнулся. Малышка не выдержала и решила позвонить сама? Скучает по «лучшему жиголо в городе»? Я вальяжно взял трубку, приготовившись услышать томный шепот, но вместо этого в ухо ворвался ледяной, деловой тон Лики:

— Послушай меня внимательно, "альфа — самец". Я не знаю, на каких условиях тебя держит твоё агентство, но за вчерашнее я поставлю тебе «ноль» в рейтинге. Ты вел себя как неуправляемый танк, по мне будто катком проехали!

Я застыл, открыв рот. Секретарша вжалась в плинтус, боясь дышать.

— Так вот, — продолжала Лика, распаляясь, — передай своему сутенёру или кто там у вас главный, чтобы мой адрес вычеркнули из вашей базы «горячих вызовов». Навсегда. Понял, проститут недоделанный?

— Проститут? — переспросил я, едва сдерживая дикий хохот и ярость одновременно. — Лика, ты хоть понимаешь...

— Я понимаю, что сервис у вас паршивый! Да, техника на высоте, признаю, но клиентоориентированность — ниже плинтуса. Свободен!

В трубке раздались гудки. Я медленно положил телефон на стол и посмотрел на секретаршу, которая, кажется, уже мысленно выбирала себе гроб.

— Катерина, — произнес я вкрадчиво. — Вызови мне начальника службы безопасности. Кажется, моя будущая жена думает, что я работаю по прайс-листу.

Лика

— Сокольская! Опять копаешься? Пятнадцать минут опоздания в понедельник! Это аморально! — Алевтина Борисовна сотрясла своим телом воздух, едва не обрушив стеллаж с классикой.

Я медленно повернулась, сдув со лба золотистый локон.

— Алевтина Борисовна, аморально — это ваш кардиган, который видел еще Хрущева. А пятнадцать минут... считайте, что я спасала мир от демографического кризиса.

— Ты... ты хамишь! Пиши объяснительную! Я тебя живо на улицу выставлю!

— Не выставите, — я захлопнула пыльный фолиант прямо перед её носом. — Без меня вы даже компьютер включить не сможете, так и будете тыкать пальцем в монитор, пока не проткнете. А отчет для главка сам себя не нарисует. Так что выпейте своего пустырника и не портите мне карму.

Старуха поперхнулась воздухом, багровея, как перезрелый помидор. Она хотела что-то выкрикнуть, но лишь злобно звякнула чашкой с чаем и скрылась в каморке.

Я тяжело вздохнула. В воздухе пахло нафталином и несбывшимися мечтами. Неужели через тридцать лет я буду так же орать на девчонок, запираясь в душном кабинете с коробкой зефира?

От этой мысли меня передернуло. Хотелось встряхнуться, сбежать... В этот момент колокольчик над дверью издевательски звякнул.

— Мы закрыты на перерыв! — рявкнула я, не оборачиваясь.

— Даже для VIP-клиентов с претензиями по качеству обслуживания? — раздался за спиной слишком знакомый, бархатный голос.

Демьян стоял в дверях, и его дорогой парфюм моментально вытравил из библиотеки запах пыли.

Я резко обернулась. Он стоял в дверях, выглядя в этом старомодном интерьере как чертов роллс-ройс на свалке. Из каморки уже доносилось подозрительное сопение Алевтины Борисовны — она явно учуяла запах дорогого парфюма.

— Ты?! — прошипела я, подлетая к нему. — Какого черта ты здесь забыл, «работник месяца»?

— Пришел обсудить плохой отзыв, — он нагло усмехнулся, оглядывая мои книги. — Оказывается, ты у нас хранительница мудрости? А по ночам и не скажешь.

— Заткнись! — я схватила его за локоть и, воровато оглянувшись на дверь начальницы, потащила вглубь стеллажей, к старой железной двери архива.

Мы ввалились в тесное, полутемное помещение, забитое папками до потолка. Я захлопнула дверь и прижала его спиной к холодным полкам, ткнув пальцем в грудь.

— Слушай сюда, «казанова» из агентства. Я не знаю, как ты меня нашел, но если моя начальница увидит здесь мужика, похожего на модель из рекламы белья, она меня живьем съест! Уходи.

— А как же жалоба? — Дамьен перехватил мою руку, и я кожей почувствовала, какой он горячий по сравнению с ледяным архивом. — Ты сказала, что сервис паршивый. Я пришел исправлять ошибки. Бесплатно.

— Мне не нужны твои услуги, — я попыталась вырваться, но он лишь сократил дистанцию, вжимая меня в стеллаж.

— Врешь, Лика. У тебя зрачки расширяются каждый раз, когда я подхожу ближе. Так что давай обсудим: какой пункт моей «программы» не устроил тебя больше всего?

Я почувствовала, как к щекам прилил жар. Перед глазами предательски вспыхнули кадры той ночи: его руки на моих бедрах, жесткий взгляд и то, как он бесцеремонно наматывал мои волосы на кулак, заставляя выгибаться навстречу. В животе сладко потянуло, и уверенность, с которой я только что строила начальницу, рассыпалась в прах.

— Я… я имела в виду твою наглость, а не… — я запнулась, чувствуя, что начинаю заикаться. — Ты не слушал, что я говорила!

— Разве? — Демьян наклонился к самому моему уху, обжигая дыханием. — По-моему, твои стоны говорили сами за себя.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминание о том, как кусала губы, лишь бы не закричать. В тесном архиве стало невыносимо душно. Запах его парфюма — смесь дорогой кожи и цитруса — окончательно выбил почву из-под ног.

— Перестань, — выдохнула я, но вместо того чтобы оттолкнуть его, просто бессильно уперлась ладонями в твердую грудь. — Это было один раз. Ошибка. Больше я в твоих услугах не нуждаюсь.

— Ошибка, которая не дает тебе спать? — его голос вибрировал где-то у меня в груди. — Ты ведь поэтому злая сегодня, Лика. Потому что хочешь повторить, но боишься, что «жиголо» окажется тебе не по карману.

Я открыла глаза и встретилась с его насмешливым, хищным взглядом. Он явно наслаждался моим замешательством.

Демьян вдруг перестал улыбаться. Его взгляд потяжелел, становясь из насмешливого властным, почти осязаемым. Насмешливая маска «мальчика по вызову» осыпалась, обнажая хищную натуру человека передо мной.

— Всё, Лика. Игры в «клиента и персонал» закончились, — отрезал он. Голос прозвучал так низко, что у меня мурашки пошли по спине. — Ты слишком заигралась в эту маленькую библиотечную драму.

Я не успела даже возмутиться, как он шагнул вплотную. Одним резким движением он подхватил меня под бедра, отрывая от пола. Я вскрикнула, инстинктивно обхватив его шею руками, чтобы не рухнуть.

— Эй! Поставь меня! Алевтина услышит! — зашипела я, отчаянно краснея.

— Пусть слушает. Ей полезно. — он даже не замедлился.

Демьян толкнул плечом дверь архива и уверенным шагом направился через весь читальный зал к выходу. Я уткнулась лицом в его плечо, молясь всем книжным богам, чтобы начальница не высунулась из своей каморки. Но, конечно, удача была не на моей стороне.

— Смирнова! Что это... кто это?! — взвизгнула Алевтина Борисовна, вылетая в коридор с зажатым в руке пончиком. — Мужчина, немедленно поставьте сотрудника на место! Это государственное учреждение!

Демьян даже не удостоил её взглядом.

— Считайте, что у неё бессрочный отгул, — бросил он через плечо, толкая входную дверь. — И купите себе новый кардиган. Этот действительно паршивый.

Колокольчик издевательски звякнул на прощание. Свежий воздух ударил в лицо, но я едва это заметила — Демьян уже шагал к черному блестящему внедорожнику, припаркованному прямо на тротуаре.

— Ты с ума сошел! Ты меня похищаешь? — я забила ногами, но его хватка была железной.

— Я забираю то, что принадлежит мне по праву, — он открыл заднюю дверь и буквально забросил меня на кожаное сиденье, тут же нависая сверху, чтобы я не сбежала. — А теперь поехали в твою «башню», малышка. Подарки обсудим позже.

Демьян захлопнул дверь, отсекая вопли Алевтины Борисовны и шум улицы. В салоне воцарилась душная, густая тишина. Не давая опомниться, он вдавил меня в мягкую кожу сиденья.

— Ну всё, малышка. Набегалась, — выдохнул он прямо в мои губы.

Его поцелуй был не просьбой, а захватом. Жесткий, властный, со вкусом собственничества и того самого дорогого парфюма, от которого у меня кружилась голова. Он смял мои губы так, будто проверял на прочность, заставляя задыхаться от его напора. А рука собственнически легла на мою шею, контролируя каждое движение.

Я вскрикнула в его губы, и по телу пробежала волна ледяного испуга. Это был уже не тот парень, с которым можно было спорить о «качестве сервиса». В этом поцелуе не было нежности — только обещание полной, безоговорочной капитуляции. Я попыталась упереться ладонями в его плечи, но они были как каменные.

Демьянн отстранился всего на миллиметр, глядя мне прямо в расширенные от страха глаза. Его янтарный взгляд потемнел до черноты.

— Твоя жизнь по моим правилам начинается прямо сейчас, — прошептал он, и в его голосе не осталось и тени шутки. — Теперь ты будешь сидеть в моём доме, Лика. И поверь, я сделаю так, что ты забудешь дорогу к выходу.

Он нажал кнопку на панели, и перегородка с водителем медленно поползла вверх, окончательно запирая нас в этом роскошном полумраке. Машина плавно тронулась, увозя меня в неизвестность.

Дамьен отстранился, но не выпустил меня из ловушки своих рук. Его тяжелый взгляд сканировал мое лицо. Я дрожала, и этот страх, казалось, только подпитывал уверенность мужчины

— Почему ты это делаешь? — выдохнула я, вжимаясь в сиденье. — Ты же просто... я думала, ты из агентства...

Он коротко, почти хищно усмехнулся.

— Агентство? Лика, я — и есть закон в этом городе. И у нас, в моем кругу, есть свои традиции. Древние и жесткие, как сама жизнь.

Он наклонился еще ближе, так что я почувствовала жар его тела.

— У мафии не принято разбрасываться редкими вещами. И уж тем более — женщинами. По нашим правилам, если мужчина забирает у девушки невинность, он забирает и ответственность за неё. Навсегда.

Я застыла, не веря своим ушам.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что та ночь сделала тебя моей. Официально. По законам чести, которые важнее любых бумажек в твоей библиотеке, я обязан на тебе жениться. Но не надейся на мою снисходительность, после твоей выходки.

Демьян провел тыльной стороной ладони по моей щеке, и этот жест был одновременно нежным и пугающим.

— Сначала я запру тебя в своем особняке. Ты будешь жить в башне, пока не привыкнешь к моему запаху, к моему голосу и к тому, что твоя свобода теперь ограничена стенами моих владений, до тех пор, пока ты не начнешь улыбаться при моем появлении. А по ночам...

Он сделал паузу, и его глаза опасно блеснули.

— По ночам я буду приходить к тебе, чтобы напоминать, кому принадлежит каждая клеточка твоего тела. Ты станешь моей женой, Лика. Но сначала ты станешь моей любимой пленницей.

_____

Дорогие читатели, спасибо за внимание к моей истории! Буду искренне благодарна за любую критику и помощь в исправлении ошибок — от орфографии до логики сюжета. Ваши идеи и отзывы — моё главное вдохновение.

Отдельное спасибо всем моим подписчикам — всем моим четырём подписчикам😂. Люблю вас! Ваши «звёздочки» и поддержка значат для меня очень много ✨

Лика

В салоне становилось всё теснее, хотя места в машине хватило бы на десятерых. Я смотрела на Демьяна, и в голове, сквозь панику, начал биться один холодный, отчетливый вопрос: откуда?

Откуда он знает, как меня зовут?

Холодок пробежал по спине, когда до меня дошла абсурдность моей наивности. Я ведь не называла имени. Ни в ту ночь, ни сегодня, когда он возник передо мной как карающая длань. Для него я не была загадкой. Пока я дрожала от страха, он уже владел папкой с моей биографией. Для человека его круга, узнать адрес, имя и номер страховки было делом одного звонка. Я была для него прозрачной, как стекло, — изученной, оцененной и уже присвоенной.

Но следом за осознанием собственной беспомощности пришла другая мысль, от которой сердце зашлось в аритмичном танце.

— Пусик... — мой голос сорвался, став тонким и дребезжащим.

Я резко подалась вперед, едва не врезаясь в его каменную грудь. Страх перед мафиози на миг отступил перед образом жирного черного котяры, запертого в пустой квартире.

— О Господи... Выпусти меня немедленно! Он же остался совсем один, а что если... — договорить я не успела, встретившись с тяжёлым, лишающим воли взглядом мужчины.

В его мире не было места сантиментам, и мой истеричный лепет о домашнем питомце казался чем-то из другой вселенной.

— С твоим котом всё будет хорошо, — сухо отчеканил он, обрывая мою тираду. — Успокойся.

Он произнес это так уверенно и властно, что я поняла: его люди уже побывали в моей квартире. И это пугало даже сильнее, чем его обещание запереть меня в башне.

Я откинулась на мягкую кожу сиденья, чувствуя странное, облегчение. Но все же мне не давало покоя то, что Демьян хочет меня подавить, заставить подчиняться. Ну уж нет! Не на ту напал!

Путь был не близкий, больше мужчина меня больше не трогал, только я часто ловила на себе его голодный взгляд.

Машина плавно повернула, и я увидела, как за окном смыкаются массивные ворота, окончательно отделяя меня от мира, где я была просто Ликой, у которой был просто кот и просто спокойная жизнь.

Дверь открылась, и я увидела его "дом". Это не был современный коттедж — передо мной высилось тяжелое, угрюмое здание из красного кирпича, обросшее густым плющом, похожим на змеиные путы. Над левым крылом грозно возвышалась глухая каменная башня с узкими окнами-бойницами. Она как будто смотрела на меня. Тело содрогнулась.

Похититель сжал мой локоть. Его пальцы чувствовались сквозь ткань как тиски.

— Пойдем, — коротко бросил он.

Внутри пахло холодом, старым камнем и чем-то неуловимо мужским, терпким. Шаги по плитам холла отдавались эхом где-то в районе моего позвоночника. Мы поднимались всё выше по крутой винтовой лестнице, пока воздух не стал сухим и спертым.

— Осмотрись, Лика, — он толкнул тяжелую дверь, вводя меня в полукруглую комнату. — Придет день, и ты станешь здесь хозяйкой. Будешь распоряжаться этим домом. Но сейчас ты здесь на других условиях.

Я смотрела на массивную кровать, на голые стены, и холодный пот катился между лопаток. Страх был таким густым, что его можно было резать ножом. Мои колени подгибались, и я подняла на него взгляд, надеясь найти хоть каплю жалости.

Мужчина замер. Его рука, тянувшаяся к моему лицу, застыла. Он всматривался в глаза так пристально, будто пытался вскрыть черепную коробку. Думаю, что искал там слезы, мольбу, но наткнулся на нечто другое. Я знала, что он видит. Предчувствие того, что эта башня станет клеткой не только для меня, но и для него самого. Он нахмурился, его уверенность на секунду дала трещину — этот взгляд не вписывался в его сценарий. Меня это мало волновало.

Но замешательство исчезло так же быстро, как и появилось. Демьян рывком притянул меня к себе, сминая мои губы в жестком, властном поцелуе. В нем не было нежности — только клеймо.

— Привыкай к стенам, — выдохнул он, отстраняясь. Его глаза опасно потемнели. — Я приду вечером. Не заставляй меня ждать твоей улыбки слишком долго.

Поверь, мой милый мафиози, я уже еле сдерживаюсь.

Он вышел, и когда лязг ключа окончательно затих, а эхо его шагов растворилось в глубине каменных коридоров, я замерла всего на секунду. А затем тишину башни разорвал мой смех — звонкий, триумфальный, почти истерический в своей искренности.

— О боже, Демьян... — я едва не задохнулась от восторга, прижимая ладонь к губам.

Он действительно верит, что запер меня? Глупый, красивый, властный дурак. Моя жизнь до этой ночи была серой пылью на полках библиотеки, где я работала за гроши, считая копейки от зарплаты до зарплаты. У меня не было ни влиятельных друзей, ни даже надежды на что-то большее, чем бабушкина однушка на окраине. А теперь?

Теперь я в настоящем замке. Меня похитил мужчина, одно имя которого заставляет город дрожать. Он мог просто выкинуть меня на обочину после той ночи, мог стереть в порошок, чтобы скрыть свою «слабость». Но вместо этого он привез меня сюда. Он обещает сделать меня женой. Он смотрит на меня с такой жаждой, что воздух вокруг плавится.

Я подошла к окну и прислонилась лбом к холодному камню, чувствуя, как внутри всё поет. Он — мой золотой билет. И, что самое приятное, этот билет чертовски хорош собой.

— Любимая пленница? — я снова усмехнулась, глядя на свои руки. — Хорошо. Если тебе так нравится этот сценарий, я подыграю.

Я планировала изучить каждый сантиметр этого дома и каждый шрам на его душе. Я буду дрожать от его прикосновений, буду смотреть на него тем самым странным взглядом, который сбивает его с толку, и буду играть в «недотрогу» ровно столько, сколько потребуется, чтобы он окончательно сошел с ума. Но сначала нужно прощупать его границы.

У меня в запасе пара месяцев, чтобы понять, стоит ли эта игра свеч. Если он окажется слишком опасным — я найду способ исчезнуть, прихватив с собой пару-тройку его секретов. А если нет... что ж, статус жены мафиози звучит куда лучше, чем должность библиотекаря.

Я медленно подошла к огромной кровати и раскинула руки, падая на мягкое покрывало.

— Приходи вечером, Демьян. Я буду очень, очень напугана.

Оставив на подушке отпечаток своего триумфа, я поднялась. Пора было провести инвентаризацию моей новой «тюрьмы».

За тяжелой портьерой обнаружилась дверь в ванную. Массивная чаша на львиных лапах, мрамор цвета грозового неба и батарея флаконов с ароматами, которые стоили больше, чем мой годовой оклад.

Далее — гардероб. Демьян подготовился: ряды платьев из шелка и кашемира, подобранных точно в мой размер. В бархатных коробочках на полках мерцало золото и холодные камни. Я провела кончиками пальцев по тяжелому колье.

— По законам чести, значит? — хмыкнула я. — Ну, за честь принято платить.

Как жаль что меня мало интересует шмотьё и побрякушки. Сможет ли он дать мне что-то большее? Например, заботу, уважение, почтение..., любовь..?

Я только успела закрыть крышку коробочки, как в замке снова повернулся ключ. Я мгновенно отпрянула к окну, напуская на себя вид побитой, но гордой птицы. Однако вместо Демьяна в комнату вошла невысокая женщина в строгой темной форме, толкая перед собой сервировочный столик. Аромат запеченной утки и пряных трав тут же заполнил пространство, напомнив моему желудку, что завтрак в библиотеке был целую вечность назад.

— Ваш обед, мисс Лика, — тихо произнесла она, не поднимая глаз.

Я помедлила, а затем подошла ближе, стараясь, чтобы мой голос звучал надтреснуто и слабо:

— Как вас зовут? И долго он собирается держать меня здесь под замком?

Женщина, которую звали Марта, замерла, расставляя приборы. Она бросила быстрый взгляд на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто-то.

— Хозяина лучше не злить, деточка, — прошептала она. — Здесь его все боятся. Демьян Борисович слов на ветер не бросает: если сказал, что выйдете отсюда только его женой, значит, так и будет. Он отдал особые распоряжения на ваш счет.

Я приподняла бровь, изображая испуганное любопытство.

— Распоряжения? Он хочет меня "пытать"?

— Что вы! — Марта всплеснула руками. — Наоборот. Он приказал исполнять любое ваше желание, малейший каприз. Лучшая еда, любые книги, шелка... всё, что попросите, доставят в мгновение ока. Но... — она замялась, — только в пределах этой комнаты. Выходить вам строго запрещено. Он сказал, что пока вы «не созреете», мир для вас заканчивается этим порогом.

«Любой каприз, значит? Какая щедрость за мой счет», — подумала я, едва сдерживая победную усмешку.

— Он монстр, — выдавила я из себя, прижимая ладонь к сердцу.

Марта вздохнула, поправляя салфетку.

— Стены этого дома помнят его отца. Игорь Васильевич Разумовский, был настоящим дьяволом, и господину пришлось стать еще страшнее, чтобы выжить. Теперь он не знает другого пути, кроме силы.

Когда горничная ушла, и я снова услышала щелчок замка, я посмотрела на изысканные блюда. Значит, я — главная ценность в этой коллекции, и мне позволено всё, кроме свободы. Идеально.

Посмотрев на обед голодными глазами, решила, что есть в итоге не буду. Всё-таки я пленница, а не гостья. Пусть думает что мне настолько больно и страшно от всей этой ситуации, что кусок в горло не лезет.

Информация от Марты была вкуснее любой утки. Я медленно прошлась по комнате, кончиками пальцев касаясь стен. Раз он приказал исполнять любые желания, значит, он хочет купить мою лояльность комфортом. Типичный метод человека, который не знает, как просить о любви.

Я подошла к массивному книжному шкафу, надеясь найти там что-то поинтереснее скучной классики. Корешки книг были идеально выровнены, но моё внимание привлекло не содержание томов, а сами полки.

В одном месте темное дерево было испещрено глубокими, старыми бороздами. Это не было похоже на случайные царапины при перевозке мебели. Я присела на корточки, приглядываясь. Ритмичные, одинаковые по глубине зазубрины тянулись по нижней кромке шкафа, почти у самого пола. Словно кто-то маленький, сидя в этом углу в темноте, методично и долго ковырял дерево чем-то острым — ногтями или обломком ножа — пытаясь справиться с невыносимой болью или страхом.

Чуть выше, я заметила крошечное, едва различимое пятно на обоях, которое пытались затереть, но тень осталась. След от удара чем-то тяжелым? Или след от головы, которую прижали к стене слишком сильно, до крови.

«Он не знает другого пути, кроме силы», — слова горничной эхом отозвались в голове.

Я выпрямилась, чувствуя, как азарт смешивается с холодным расчетом. Он строит из себя всевластного монстра, но этот монстр вырос в углу за этим шкафом, считая царапины на дереве? Возможно мне лишь кажется, и это предположение пусто. Или за его ледяным спокойствием скрывается пепелище?

Вечер неумолимо приближался. Я решила, что шелка и бриллианты подождут. Если он хочет видеть во мне «пленницу», я дам ему этот образ, но доведу его до совершенства.

Сначала была ванна. Я погрузилась в горячую воду, позволив густому пару окутать комнату. Аромат дорогого мыла и масел впитывался в кожу, но я не расслаблялась. Я смывала себя запах дешевого кофе и библиотеки, превращаясь в ту, кем он хочет меня видеть — в его личную слабость.

Выйдя из ванной, проигнорировала вызывающие вечерние платья и кружевное белье, которые он так предусмотрительно подготовил. Вместо этого я перерыла весь гардероб и нашла самое простое, что там было: закрытое, почти целомудренное платье из мягкого трикотажа жемчужного цвета. Оно не открывало ничего лишнего, но облегало фигуру как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, когда я двигалась. Без украшений, без макияжа. Мокрые волосы я просто расчесала, оставив их золотым водопадом рассыпаться по спине.

Я выглядела беззащитной, чистой и... совершенно не принадлежащей этому мрачному дому.

Когда солнце окончательно скрылось за лесом и комнату заполнили густые сумерки, я услышала знакомый звук. Тяжелые шаги. Властные, неторопливые. Человек, который не сомневается в своем праве входить куда угодно.

Щелчок замка.

Демьян

Дверь распахнулась, и я замер на пороге. В комнате царило напряжение, но не то, что предвещает открытую ярость. Окинув взглядом гостью, задержался на её скромном платье.

— Решила изобразить невинность? — произнес, не спеша двигаясь вперед. — Решила, что образ жертвы поможет тебе выторговать лишний час свободы?

Она сглотнула, но подняла подбородок, встречая мой взгляд.

— Мне показалось, что в этом доме уже достаточно одного человека, чья гордыня ослепляет, — ответила она, голос дрогнул, но слова были остры. — Или тебя раздражает, что я не демонстрирую своё положение? Боишься, что без внешних знаков власти ты не сможешь чувствовать себя хозяином положения? Немедленно отпусти меня!

Проигнорировав её требование, я усмехнулся, остановившись совсем близко.

— Слишком много дерзости для той, чьё будущее зависит от моего решения, — прошептал. — Твоя смелость... это лишь притворство. Ты дрожишь. Под этой тканью ты дрожишь от страха.

— Дрожу? — она прищурилась, и в глазах вспыхнул вызов. — Черт возьми — да! Ты похитил меня, запер в башне и ждал что я буду слушаться тебя, и ждать, лежа на кровати с раздвинутыми ногами!?

Моя малышка снова решила храбриться.

Я наклонился, голос стал ниже.

— Подчинение придёт позже. А сейчас мне любопытно, насколько глубоко сидит твоё высокомерие. Что, если я решу, что этот образ слишком... сдержан для нашей беседы?

Её лицо побледнело, но она ответила с горькой усмешкой.

— Тогда ты лишь покажешь, что твои истинные желания более низменные, чем ты говорил. — Она обняла себя руками, пытаясь спрятаться от моего взгляда.

— Маленькая сучка, — выдохнул я, сокращая расстояние одним хищным движением. — Твой язык определенно живет отдельной от инстинкта самосохранения жизнью.

Она продолжала пятиться, пока не уперлась спиной в холодную стену. Бежать некуда. Жемчужный трикотаж на ее груди судорожно вздымался — сердце колотилось так, что я видел его ритм. Я уперся ладонями в стену по обе стороны от головы, запирая её в кокон из своего тела и запаха дорогого табака.

— Низменные желания? — я обжег ее ухо своим дыханием, наблюдая, как по ее обнаженной шее пробегает волна мурашек. — Ты даже не представляешь, насколько я могу быть примитивен, когда меня лишают эстетического удовольствия наблюдать за твоим «послушанием». Ты хотела быть моей слабостью? Пока что ты — лишь досадная помеха моему самообладанию.

Я протянул руку и медленно, с намеренной жестокостью, обхватил её пальцами за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. В её зрачках застыл чистый, неразбавленный ужас, который она так отчаянно пыталась замаскировать за своими колкостями.

— Ты думаешь, это платье — щит? — моя ладонь скользнула ниже, сминая мягкую ткань на ее талии. — Для меня это всего лишь упаковка, которую я могу сорвать, если ты скажешь еще хоть одно слово о моих желаниях.

Она дернулась, но я лишь сильнее прижал её к стене, чувствуя, как она буквально тает от страха под моим напором.

— Ну же, Лика. Где твоя острота? Где твои рассуждения о гордости? Или когда монстр оказывается так близко, что ты чувствуешь его пульс, слова застревают в горле?

Я почувствовал, как она обмякла под моими руками, превращаясь из колючей искры в испуганную птицу. Жестокость? Нет, это слишком дешево. Я хотел не сломать её кости, а выжечь её гордость до основания.

— Ты так отчаянно цепляешься за это платье, Лика, — прошептал я, и моя ладонь, не спеша, скользнула по её бедру, собирая мягкую ткань в гармошку. — Думаешь, если ты спрятала тело, ты спрятала свою уязвимость?

Я резко подался вперед, прижимаясь к ней всем телом, чтобы она почувствовала каждую линию моих мышц, мою неоспоримую власть. Она затаила дыхание, а я перехватил обе её руки одной ладонью, вскидывая их над её головой и вжимая в стену.

— Ты хотела игру? Получай. Раз ты решила надеть «смирение», то и вести себя будешь соответственно.

Я заставил её смотреть мне в глаза, лишая возможности отвернуться. Мой голос стал ледяным, лишенным той игривости, что была раньше:

— Сейчас ты выйдешь в столовую. Ты будешь сидеть напротив меня, не смея поднять глаз от тарелки, пока я не позволю. Ты будешь отвечать «да, господин», на каждый мой вопрос. И если я замечу в твоем взгляде хотя бы тень той дерзости, которой ты сейчас плевалась... это платье действительно станет последним, что ты надела по своей воле.

Я отпустил её руки так же внезапно, как и схватил. Лика пошатнулась, едва не споткнувшись о подол своего жемчужного наряда.

— Иди, — я указал на дверь. — И помни: в этом доме «чистота» — это лишь отсутствие свидетелей.

Лика медленно побрела к двери, её спина была прямой, но движения выдавали внутреннее напряжение. Я наблюдал за ней, ожидая, какой выбор она сделает. Подчинится ли она моим словам, или попытается найти лазейку?

В столовой, освещенной приглушенным светом люстры, накрыт стол. Серебро и фарфор отражали блики, создавая атмосферу принудительной торжественности. Я сел во главе стола, а Лика, после секундного колебания, опустилась на стул напротив, как я и сказал.

Её взгляд был прикован к тарелке. Она не подняла его, даже когда слуги поставили перед нами еду. Я усмехнулся про себя. Кажется, первая часть моей игры удалась. Страх оказался сильнее гордости, по крайней мере, пока.

Я начал есть, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только звоном приборов. Время тянулось медленно, каждый удар часов казался нарочито громким. Наконец, я отложил вилку и обратился к ней.

— Тебе нравится ужин, Лика? — Мой голос был спокойным, но в нем звучала сталь.

Она вздрогнула, но не подняла головы. Спустя мгновение, тихо, едва слышно, прозвучало:

— Да, господин.

Первая победа. Я почувствовал удовлетворение, но знал, что это только начало. Впереди долгий вечер, и Лика еще может попытаться дать отпор, даже в этом вынужденном смирении. Я был готов к этому, и наблюдал за ней, смакуя каждое мгновение этого вынужденного спектакля. Она сидела неподвижно, как фарфоровая кукла, но я видел, как под тонким платьем ходит ходуном грудная клетка. Она не была сломлена — она была в ярости, и эта ярость доставляла мне почти физическое удовольствие.

— Вино, Лика, — я кивнул на тяжелый хрустальный бокал, стоящий перед ней. — Ты почти не притронулась. Это «Шато Лафит», оно стоит больше, чем вся твоя библиотека. Или ты боишься, что алкоголь развяжет тебе язык больше, чем ты можешь себе позволить?

Она медленно, с какой-то подчеркнутой грацией, протянула руку к бокалу. Её пальцы коснулись ножки, слегка качнула его, заставляя темно-красную жидкость опасно плескаться у самых краев, только потом сделала глоток.

— Отвратительно — её голос был тихим, но в нем прозвучала такая доза яда, что он мог бы отравить всё вино в том погребе.

Я прищурился. Она подняла глаза — всего на секунду, вопреки моему запрету. Это был короткий, как удар ножа, взгляд, полный холодного презрения.

Затем, глядя прямо в свою тарелку, она намеренно медленно отложила серебряный нож. Звук металла о фарфор прозвучал в гробовой тишине столовой как выстрел. Она не стала резать мясо. Вместо этого она просто отодвинула тарелку на пару сантиметров — жест крошечный, но в языке жестов моего дома это означало высшее оскорбление.

— Ты не голодна? — мой голос стал тише, приобретая ту самую опасную вибрацию, которую все мои враги узнавали слишком поздно.

— Я сыта твоим гостеприимством, господин, — произнесла она, и я увидел, как на её губах на мгновение мелькнула тень улыбки. — Оно настолько... тяжелое, что больше ничего не лезет в горло. Разве не этого ты хотел?

Она снова опустила взгляд, демонстрируя покорность, но её рука всё еще продолжала медленно вращать бокал, гипнотизируя меня движением кровавой жидкости. Это была партизанская война. Она формально выполняла приказы, но превращала каждое «да, господин» в издевательство.

— Встань, — скомандовал я, отодвигая свой стул. Скрежет дерева о паркет заставил слуг в углу вздрогнуть.

Лика поднялась. Медленно. Слишком медленно. Она выпрямилась, и жемчужное платье снова обрисовало её фигуру, бросая мне вызов своей чистотой. Она стояла, глядя в пол, но я чувствовал, как от неё исходит волна неповиновения.

Я подошел к ней, чувствуя, как внутри закипает желание сорвать эту маску тихой овечки.

— Ты играешь с огнем, маленькая дрянь, — я взял её за подбородок, на этот раз не оставляя ей выбора — ей пришлось смотреть на меня. — Ты думаешь, если ты шепчешь «господин» с такой интонацией, будто это ругательство, ты выигрываешь?

— Я лишь следую твоим правилам, — выдохнула она прямо мне в лицо, и я почувствовал тонкий аромат её масел. — Ты хотел послушания — ты его получил. Или тебе не нравится вкус собственной победы?

Я резко оттолкнул ного стул. Скрежет ножек по мрамору прозвучал как приговор. Лика вздрогнула так сильно, что едва не опрокинула бокал, и я увидел, как зрачки её расширились, почти затопив радужку.

— Ужин окончен. — мой голос упал до опасного шепота.

Ноги девушки подкашивались, и она была вынуждена опереться о край стола. Весь её яд испарился, оставив только страх. Я подошел вплотную, чувствуя, как она буквально сжимается, пытаясь стать невидимой.

Я шагнул к ней, рывком схватил за предплечье и потянул за собой. Она не сопротивлялась физически, но я чувствовал, как её тело одеревенело, как она буквально захлебывается собственным протестом, который не смеет выплеснуть.

Мы преодолели коридоры в тяжелом молчании. Мои шаги гулко отдавались от стен, её — были почти неслышны. Я ввел её в комнату, и закрыл дверь на засов.

Щелчок металла в тишине прозвучал как выстрел. Лика замерла в центре обхватив себя руками. Она выглядела такой маленькой и хрупкой, но заставила себя посмотреть мне в глаза, и в её взгляде читалась смесь страха и решимости.

— Что ты хочешь от меня? — спросила она дрожащим голосом.

Я улыбнулся улыбкой, которая не предвещала для нее ничего хорошего.

— Хочу, чтобы ты поняла, где твое место, Лика. Ты слишком много вообразила о себе.

Она сглотнула, пытаясь подавить нарастающую панику.

— Я… я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — сказал я, остановившись прямо перед ней. — Но скоро поймешь.

____

Привет от Рики Аста! 👋

Вижу все ваши звёздочки и прочтения — это невероятно вдохновляет! Рада, что история находит отклик в ваших сердцах.

Напоминаю: я открыта для любой критики. Не стесняйтесь писать о моментах, которые вас смутили — это помогает мне расти.

Кстати, а чего вы ждёте дальше? Какое развитие событий было бы вам интереснее всего?

И отдельное спасибо моим первым подписчикам — вас уже целых 5! Для меня это огромная поддержка.

Демьян

Моя ладонь легла на её шею — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы она кожей почувствовала мою власть. Вторым движением я рывком притянул её к себе за талию, сминая разделяющее нас пространство. Лика вскрикнула, её ладони беспомощно уперлись мне в грудь.

— В глаза смотри, — сказал я, ещё плотнее прижимая её дрожащее тело к себе. — Я сказал, смотри мне в глаза! — крикнул в ярости.

Она послушалась, но искры протеста всё ещё мерцали в этих небесных водах, которые всё больше наполнялись влагой, готовой излиться в любой момент. Как жаль, что меня не трогают женские слезы...

— Ты зря ищешь выход там, где его нет, — мой голос стал вкрадчивым, но тяжёлым как свинец. — Ты — моя, Лика. И чем быстрее ты это примешь, тем меньше шрамов останется на твоей душе, — я коснулся губами её виска, чувствуя вкус соли. — А теперь скажи это. Скажи, что ты никуда не уйдешь.

Она замерла, и эта тишина была красноречивее любого крика. Сопротивление медленно вытекало из неё, оставляя лишь обречённую покорность. Я чувствовал, как её пальцы, только что сжимавшие ткань моего педжака, бессильно разжались.

— Вот так, — выдохнул я ей в самые губы, наслаждаясь моментом, когда чужая воля окончательно ломается под моим весом. — Хорошая девочка.

Я чуть ослабил хватку на шее, но лишь для того, чтобы переместить ладонь выше, очертив большим пальцем контур её нижней губы. Лика вздрогнула, но не отстранилась. В её глазах, ещё влажных от невыплаканных слёз, отражалось понимание: стены этой ловушки не просто высоки — они бесконечны.

— Повтори, — потребовал я, понизив голос до едва различимого шепота, который, я знал, пробирает её до костей. — Скажи, что ты понимаешь, кому принадлежишь.

Она сглотнула, и это движение отозвалось дрожью в моих пальцах. Её губы дрогнули, едва коснувшись моей кожи.

— Я... понимаю, — едва слышно выдохнула она, и в этом признании была вся её капитуляция.

Теперь, когда она приняла свою участь, игра стала ещё интереснее. Ведь нет ничего сладостнее, чем власть над той, кто знает, что спасения не будет.

Я не стал дожидаться, пока она осознает горечь собственных слов. Моя рука скользнула с её затылка в гущу волос, наматывая их на кулак и заставляя её запрокинуть голову. Лика судорожно вздохнула.

Мои губы накрыли её в жестком, лишенном всякой нежности поцелуе. Это было не признание в любви, а акт обладания, грубый и неоспоримый. Она задохнулась, пытаясь оттолкнуть меня, но я лишь сильнее сжал её волосы, лишая возможности даже шевельнуться.

Когда малышка окончательно обмякла, признавая моё превосходство, я резко прикусил её нижнюю губу. Она вскрикнула мне в рот, дернувшись от неожиданной острой боли. Солоноватый вкус крови мгновенно заполнил пространство между нами, смешиваясь с её слезами.

Я отстранился лишь на миллиметр, чтобы увидеть результат. На её губе медленно набухала алая капля, ярким пятном выделяясь на фоне смертельно бледной кожи.

— Раздевайся. — прошептал жёстко не отрывая взгляда от пухлых губ.

Акт обладания, который я намеревался совершить, должен был разделить наши отношения на "до" и "после". По крайней мере, так мне казалось.

Я разжал кулак, выпуская её волосы, но лишь для того, чтобы положить ладони ей на плечи, придавливая своей тяжестью. Лика стояла неподвижно, лишь мелкая дрожь выдавала её состояние. Мой приказ повис в воздухе, густой и душный, как грозовое облако.

— Я жду, — повторил я, и мой голос ударил по её нервам хлестко, словно плеть. — Медленно. Чтобы ты успела осознать каждое своё движение.

Она подняла на меня глаза, полные немого ужаса. Капля крови на её губе сорвалась и упала на светлую ткань платья, оставляя крошечный след. Лика дрожащими руками потянулась к застежке на спине. Пальцы не слушались, путались в тонкой ткани, но мой ледяной взгляд не давал ей права на слабость.

— Помочь? — с издёвкой спросил я

— Н-нет... я сама, — едва слышно сорвалось с её разбитых губ.

Ткань с тихим шорохом соскользнула с плеч, вместе с нижним бельем, обнажая бледную кожу, покрытую мурашками. Она пыталась прикрыться руками, инстинктивно сжимаясь, но я перехватил запястья, разводя их в стороны.

Я смотрел на неё — сломленную, обнаженную перед моим судом — и чувствовал, как внутри закипает темное удовлетворение. Тот мимолетный «жиголо», который танцевал в баре, окончательно умер. На его месте стоял человек, который не берет разрешение. Он берет своё.

— Смотри на меня, — приказал я, когда платье окончательно опало к её ногам бесформенной грудой. — Теперь ты видишь своего Хозяина?

Она медленно, словно под весом неподъемной тяжести, опустила голову. Гордая тонкая шея согнулась, и водопад золотых волос скрыл её лицо от моего торжествующего взгляда. Это была не просто поза — это был акт окончательной сдачи всех рубежей.

— Да... Хозяин, — выдохнула она так тихо, что я скорее почувствовал это движение её губ, чем услышал звук.

Я провел ладонью по её макушке, по-хозяйски поглаживая, как прирученного зверя, который только что признал вожака. Сопротивление, которое еще недавно искрило в ней, окончательно погасло, оставив после себя лишь пепел послушания.

— Хорошая девочка, — мой голос снова стал мягким, но эта мягкость была опаснее любого крика. Она означала, что я получил то, что хотел.

Я приподнял её за подбородок, заставляя снова встретиться со мной взглядом. В глазах больше не было небесного протеста — только бездонная, пустая покорность. Она приняла свою роль. Она приняла свою клетку.

— А теперь, — я коснулся пальцем следа укуса на губе, — ложись на кровать, раздвинь ноги и жди меня

Она вздрогнула от этого приказа, как от удара, но больше не посмела издать ни звука. В её глазах промелькнула последняя тень той Лики, что знала свободу, и тут же растворилась в беспросветной мгле подчинения.

Механически, словно заведённая кукла, она сделала шаг назад к огромной кровати. Я не отрывал взгляда от обнаженного тела, смакуя каждую секунду её позора и своего триумфа. Она опустилась на шелк простыней, который казался слишком холодным для разгорячённой кожи девушки.

Когда она выполнила приказ до конца, приняв самую уязвимую и откровенную позу, я почувствовал, как во мне закипает темная гордость. Она лежала передо мной — вскрытая, беззащитная, готовая принять всё, что я решу с ней сделать. Капля крови на её губе подсохла, превратившись в крошечное темное пятно — печать моей власти.

— Не смей закрывать глаза, — бросил я, уже расстегивая запонки и небрежно отбрасывая пиджак и рубашку в сторону. — Я хочу, чтобы ты видела всё, что будет происходить с тобой.

Я медленно пошел к ней, и каждый мой шаг отдавался в тишине комнаты как приговор. Она смотрела на меня, затаив дыхание, и в этом взгляде была вся её жизнь, теперь полностью принадлежащая мне.

Рванув ремень, и отбросив его в сторону, я навис над ней, как хищник над загнанной добычей, окончательно подминая под себя её слабеющую волю и вдавливая хрупкое тело в холодный глянец шелковых простыней. Лика издала приглушенный, рваный всхлип, когда я, не давая ей времени на вдох, вошёл в лоно одним мощным, сокрушительным толчком. Это было слишком глубоко, слишком внезапно — она широко распахнула глаза, в которых на мгновение застыл немой, ослепляющий крик.

— Смотри на меня! — мой голос прозвучал низко, почти надтреснуто.

Я переплел свои пальцы с её, тонкими и холодными, намертво пригвождая руки к подушке. Она пыталась отвернуться, спрятаться в тени, но я не позволил.

— Чувствуй, как я забираю тебя всю. До последнего вздоха.

Я задал жесткий, беспощадный ритм. Каждый выпад был подобен удару молота по раскаленному металлу, выбивающему из неё любые мысли о сопротивлении, превращающему волю в пепел. Комната наполнилась тяжелым ароматом мускуса, звуками её прерывистого, панического дыхания и глухими, влажными ударами наших тел. Моя страсть не была нежностью — это был шторм, стихийное бедствие. Я не просто брал; я вколачивал в её подсознание животное осознание того, кто здесь власть.

Она выгибалась дугой, её тело, противясь разуму, инстинктивно подстраивалось под этот безумный драйв. Когда очередной резкий толчок заставил малышку содрогнуться в конвульсии, Лика закинула голову назад. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, в котором в неразрывный узел сплелись боль, шок и то самое первобытное, пугающее её саму удовольствие, от которого нет спасения. Кончала она по прежнему сладко.

Я видел, как она ломается. Как тщательно выстроенная личность рассыпается под тяжестью этого акта. Я брал её долго, яростно и методично, пока её зрачки не расширились, почти на весь глаз, а пальцы ног не свело судорогой. В этот момент она перестала быть Ликой — она превратилась в податливую материю, в продолжение моей воли, принимающую каждый мой удар как единственную реальность, заставляя меня ещё плотнее прижаться к ней и с последним особенно яростным толчком излиться глубоко внутри её сладкого лона.

Когда агония близости схлынула, я не отстранился. Я продолжал придавливать слабое тело, наслаждаясь тем, как её грудь судорожно и часто вздымается под моей, как пульс бешено колотит в шее.

Я чувствовал, как сердце бьётся о мои ребра — загнанная птица, чьи крылья я бережно, но твердо прижал к земле. Лика лежала неподвижно, её дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками. В этой тишине, наступившей после шторма, я кожей ощущал её хрупкость.

Все же, я медленно ослабил хватку на запястьях. Мои пальцы, еще минуту назад жестко фиксировавшие её руки, теперь почти нежно скользнули вниз по предплечьям, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла. Я не хотел, чтобы она была вещью. Вещи бездушны. Мне нужна была душа, добровольное, хоть и вырванное силой, признание того, что мы — одно целое.

Я приподнялся на локтях, нависая над ней, как грозовая туча, и заставил посмотреть в глаза. В моем взгляде не было холода — там горело темное, собственническое обожание.

— Посмотри на меня, маленькая моя, — прошептал я, убирая прилипшую прядь волос с её влажного лба. — Ты ведь знаешь, что никто и никогда не будет владеть тобой так, как я. Никто не увидит тебя такой… настоящей.

Я нежно коснулся губами виска, чувствуя вкус её соли и её страсти.

— Ты будешь стоять со мной у алтаря, Лика. Ты будешь носить мое имя. Но прежде чем ты станешь моей женой перед всем миром, ты должна признать это здесь. Только для нас двоих.

Я почувствовал, как она попыталась отшатнуться, — инстинктивный, едва заметный рывок, продиктованный не страстью, а чистым, неразбавленным страхом. Для меня это был триумф власти, для неё — личная катастрофа.

Заставил её смотреть на меня, сжав лицо пленницы в своих ладонях. Она была так близко, что я видел каждую слезинку, закипающую в глазах, и мелкую, неконтролируемую дрожь нижней губы. В её взгляде не было ответного огня, только остекленевшая пустота жертвы, которая осознала, что охотник не просто поймал её, а решил сделать частью своей жизни.

— Ты боишься, — я не спрашивал, я констатировал факт, и в моем голосе промелькнула опасная нежность. — Тебе кажется, что я разрушаю тебя. Но я строю нас, Лика. Ты — всё, что мне нужно, и я не позволю твоему упрямству встать у нас на пути.

Она судорожно вздохнула, пытаясь оттолкнуть мои руки, но движения были слабыми, бесполезными.

— Это не любовь... — прохрипела она, и её голос сорвался на грани истерики. — Я тебя ненавижу, и никогда не полюблю, слышишь? Никогда!

Я лишь крепче прижал её к постели, наслаждаясь тем, как она бьется под моим весом. Её ненависть была такой же яркой и живой, как стоны минуту назад. Мне это даже нравилось. Любовь придет позже, как следствие привычки и безысходности. Сейчас мне было достаточно её осознания: она моя, и выхода нет.

— У тебя будет целая жизнь, чтобы попытаться меня возненавидеть, — я навис над ней, перекрывая ей обзор на всё, кроме моего лица. — Но к алтарю ты пойдешь по собственной воле. Потому что я так решил. Ты сама скажешь «да», Лика. И это «да» будет звучать искренне, даже если твое сердце в этот момент будет обливаться кровью.

Я видел, как она зажмурилась, пытаясь отгородиться от моих слов, как по её щеке скатилась тяжелая, соленая капля. Она понимала: я не шучу. Я буду владеть ею, пока она не забудет, что когда-то была свободной.

Я криво усмехнулся, глядя на её бесполезное сопротивление. Её слова о ненависти не разозлили меня — они лишь разожгли аппетит. Она всё еще думала, что протест имеет значение, что у неё остались силы на борьбу. Это было очаровательно. И это требовало немедленного исправления.

— Ты думаешь, раз я остановился, то всё закончилось? — я наклонился к самому её уху, обжигая кожу ледяным шепотом. — Нет, Лика. Мы еще даже не приступали к главному уроку.

Я резко перехватил запястья одной рукой, заводя их за голову и натягивая так, что она была вынуждена выгнуть грудь навстречу мне. Другой рукой я медленно, с намеренной жестокостью, прочертил линию от её горла вниз, к животу, чувствуя, как под моими пальцами расцветает волна мурашек

— Страх — это отличный фундамент для верности. Раз ты не хочешь признавать мою любовь словами, ты будешь впитывать мою власть кожей. Пока в твоей голове не останется ничего, кроме моего имени.

Я навалился на неё снова, в моих движениях не было и тени нежности. Это была осознанная, методичная «игра» на выносливость. Я заставил её перевернуться, прижимая лицом к подушке, чтобы она не могла видеть ничего, кроме темноты, и чувствовать только мой вес и неоспоримую силу.

— Мы будем продолжать, пока ты не охрипнешь от крика, — прорычал я, снова входя в неё, но теперь еще жестче, лишая возможности даже для короткого вдоха. — Пока твое тело не начнет умолять меня о пощаде. Ты хотела свободы? Смотри, как она ускользает от тебя с каждым моим толчком.

Комната снова наполнилась звуками борьбы, которая постепенно переходила в стоны изнеможения. Я не давал ей передышки, вгоняя член на полную длину, параллельно отстегивая звонкие шлепки по круглым ягодицам. Каждый раз, когда она пыталась вырваться, я подавлял её, заставляя осознать простую истину: в этой постели и в этой жизни единственная воля, которая имеет значение — моя.

Я играл с ней, как хищник с добычей, которую он не собирается убивать, но намерен полностью подчинить. Я заставлял её менять позы, повиноваться малейшему движению моих пальцев, превращая её страх в тягучую, изнуряющую покорность, рывком переворачивая её на бок, вжимая колено между бедер и заставляя принять мой член под новым, еще более глубоким углом. Лика захлебывалась в собственном бессилии, её пальцы судорожно царапали простыни, оставляя на шелке длинные зацепки.

— Мало, Лика. Твоего молчания мне мало, — выдохнул я, когда снова заставил её сменить положение, на этот раз на коленях, лишая последней опоры.

Я чувствовал, как её мышцы дрожат от запредельного напряжения, как тело, измотанное этим жестким марафоном, начинает сдаваться. Мои движения стали размеренными, тяжелыми, каждым толчком я буквально выбивал из неё остатки гордости. Я владел ею не как любовник, а как хозяин, решивший проучить свою самую ценную, но непокорную собственность.

Когда я почувствовал, что она находится на грани обморока от шока и изнеможения, я резко схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на меня снизу вверх. Её лицо было мокрым от слез и пота, глаза блуждали, не в силах сфокусироваться.

— Смотри на меня, — приказал я, удерживая её в этой унизительной, но абсолютно честной позе. — Ты всё еще хочешь спорить со мной? Ты всё еще думаешь, что можешь диктовать условия?

Я вошел в неё в последний раз, так глубоко, что она издала надрывный, истошный звук, в котором больше не было жизни.

— Скажи это, Лика. Попроси меня. Скажи, что ты была не права, когда открывала свой рот.

Она всхлипнула, её плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Сопротивление внутри неё окончательно лопнуло, как перетянутая струна.

— Пожалуйста... — прошептала она, и её голос был едва узнаваем, превратившись в хриплый надлом. — Прости меня... Пожалуйста, остановись... Я... я больше не буду.

— Чего ты не будешь? — я не ослаблял хватку, заставляя её проговаривать каждое слово позора.

— Я не буду бороться... Прости... Я твоя... только прости.

Она уткнулась лбом в мою ладонь на кровати, полностью сломленная, признавшая поражение перед моей волей и своей будущей судьбой.

Я разжал пальцы, и Лика тут же рухнула на смятые простыни, словно кукла, которой внезапно перерезали нити. Она зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить надрывные, судорожные рыдания, которые сотрясали всё её изнеможденное тело.

Я поднялся с кровати, не спеша надевая одежду, и сверху вниз смотрел на этот хаос, который сам же и создал. В комнате пахло грозой и её поражением. Вид вздрагивающих плеч и растрепанных волос вызывал у меня не жалость, а холодное, глубокое удовлетворение. Она была сломлена именно так, как того требовал мой план.

— Запомни этот момент, Лика, — произнес я ледяным, будничным тоном, который контрастировал с её тихой истерикой. — Каждый раз, когда ты решишь, что можешь идти против меня, мы будем возвращаться сюда. И финал всегда будет таким.

Она ничего не ответила, лишь глубже вжалась в подушку, стараясь спрятаться, исчезнуть, стереть из памяти последние часы. Но я знал, что она не забудет. Каждое движение, каждый мой толчок и каждое слово её собственного признания теперь были выжжены в сознании.

Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел, оставляя её наедине с осознанием того, что жизнь ей больше не принадлежит.

_____

Как вам глава?

Какие эмоции у вас вызывают действия главного героя?

Что бы вы хотели увидеть в истории дальше?

Буду рада любой обратной связи

Демьян

Я сделал затяжку, позволяя горькому дыму заполнить легкие, и прикрыл глаза. В тишине кабинета до сих пор эхом отдавался её последний, надрывный стон.

Лика. Моя Лика.

Я всё еще чувствовал пальцами, как бешено колотился её пульс под моей ладонью, когда я прижимал её к постели до четких отметин на коже. Это было необходимо. Она так отчаянно цеплялась за свою иллюзорную свободу, за свое детское «нет», что мне пришлось выжечь это из неё. Слой за слоем, пока не осталась лишь оголенная суть — её страх, её дрожь и её полная зависимость от каждого моего движения.

Я посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев еще алел след — то ли от её зубов, то ли от того, как сильно я сжимал её запястья, пока трахал малышку. Мне не было жаль. Жалость — это для слабых, для тех, кто боится брать то, что принадлежит им по праву. А Лика принадлежала мне ещё до того, как я забрал её. Она просто этого не понимала.

«Я твоя…» — эти слова, выдавленные из неё вместе с рыданиями, были слаще любого признания в любви. Любовь переменчива, она вянет от скуки и быта. Но покорность, замешанная на таком глубоком страхе и физическом потрясении, — это фундамент, который не разрушить.

Я знал, что сейчас она лежит в темноте, глядя в пустоту, и её тело всё еще помнит каждый мой толчок. Она ненавидит меня? Пусть. Ненависть — это тоже страсть, это тоже связь. Главное, что теперь она знает: бороться бесполезно. Я буду её мужем, её защитником и её личным кошмаром. Я создам для неё золотую клетку, в которой она со временем забудет, как дышать без моего разрешения.

Я усмехнулся, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Она думает, что худшее позади. Наивная девочка. Это была лишь прелюдия. Я только начал перекраивать её под себя, и мне чертовски нравилось то, что получается из-под моих рук.

Встать и пойти к ней? Снова вдохнуть запах её отчаяния и соленой кожи?

Прошло пару часов, я смотрел на догорающую сигарету, но видел не серый пепел, а потёртый паркетный пол. Запах дорогого табака в кабинете вдруг вытеснился удушливым, кислым запахом сырости и старого дерева.

В груди кольнуло — старая, почти забытая фантомная боль в ребрах.

Лика сейчас там. В той самой комнате. В той же самой «башне» в западном крыле поместья, где когда-то замирало мое собственное сердце. Отец называл это «воспитанием духа», а я называл это адом. Я помню тяжелые шаги на лестнице — ритмичные, неумолимые, от которых кровь стыла в жилах. Он входил, и в комнате не оставалось воздуха, только его воля. Только его требования.

«Склонись, Демьян. Подчинись, или я выбью из тебя это упрямство вместе с костями».

Я закрыл глаза и на мгновение снова оказался там — маленьким, дрожащим мальчишкой, забившимся в самый угол, между стеной и огромным, дубовым книжным шкафом. Темнота была моим единственным союзником. Я помню, как сжимал в руке обломок старого ножа, украденного с кухни, и с остервенением, до хруста в суставах, царапал стенку шкафа. Раз полоска. Два полоска. Пять. Десять.

Этот звук — скрежет металла по дереву — был моим единственным способом не сойти с ума, не закричать, когда отец в очередной раз запирал дверь на засов, оставляя меня в темноте на сутки за «недостаточно почтительный взгляд». Каждая царапина была моим беззвучным криком, моим способом заземлиться, почувствовать, что я еще существую, что я еще не растворился в этой черноте и боли.

Я открыл глаза и резко выдохнул. Теперь я — это он. Я — тот самый монстр, который запирает и требует подчинения. Я вошёл в неё так же беспощадно, как отец входил в мою комнату. Я подавил её волю так же, как он ломал мою.

Чудовищная ирония: я так сильно ненавидел его методы, что в итоге сделал их своим единственным языком любви. Я запер Лику в той же башне, где сам когда-то сходил с ума от одиночества. Я хотел, чтобы она принадлежала мне, но всё, что я сделал — это воспроизвел сценарий собственного кошмара.

Интересно, ищет ли она способ спастись от меня так же, как я искал спасения от него?

Я почувствовал, как во мне закипает ярость, смешанная с тошнотворным чувством узнавания. Я не хотел быть похожим на него. Но Лика… она была так прекрасна в своем непокорстве, что у меня не было другого пути, кроме как приручить её единственным способом, который я знал. Через слом. Через силу. Через темноту.

Я поднялся с кресла. Ноги сами понесли меня к выходу. Мне нужно было увидеть её. Не как хозяину, не как жениху, а как человеку, который сам до сих пор заперт в той комнате и царапает стены.

Лика

Часы в пустой спальне тикали с оглушительной, издевательской четкостью, отсчитывая минуты моего позора. Прошло два часа, а может, и вечность. Я всё еще лежала на смятых простынях, которые до сих пор хранили тепло тела и запах его торжества.

— Сука, сука, СУКА!!! Никто не смеет так со мной обращаться! — мой шепот сорвался на сиплый, лающий хрип, — ТВАРЬ!!!

Я зажмурилась, но темнота не принесла облегчения — перед глазами, как в замедленной съемке, прокручивались кадры моего личного ада. Я видела его лицо, искаженное жестким, собственническим экстазом. Помнила, как его пальцы, словно стальные обручи, переплелись с моими, вминая мои ладони в подушку, лишая малейшего шанса на защиту, пока он брал меня, так яростно и жестоко.

Я до сих пор чувствовала тот первый, беспощадный толчок, который выбил из меня дух. Это было не физическое действие — это было вторжение в самую суть. Он не спрашивал, не ласкал, он просто взял то, что считал своим по праву сильного. Каждый его выпад, тяжелый и ритмичный, как удар молота, впечатывал меня в кровать, стирая грани личности — как он думал. Я помнила, как захлебывалась собственным вскриком, когда он заставлял меня выгибаться под ним, превращая моё тело в натянутую, дрожащую струну.

— Ненавижу… — я рывком села, сдирая с себя одеяло, которое казалось мне сейчас грязным саваном.

Я начала неистово, до крови, царапать кожу на своих бедрах и животе. Там, где еще горели невидимые отпечатки его ладоней. Я хотела содрать с себя тот слой плоти, к которой он прикасался. Мои ногти впивались в мягкую кожу, оставляя багровые борозды, но физическая боль была спасением — она заглушала ту тошнотворную, ядовитую память о том, как моё тело предательски отзывалось на его грубость.

Меня колотило. Отчаяние вперемешку с безумной, ледяной яростью затапливало сознание. Он думает, что я теперь его покорная тень? Что после того, как он вколотил в меня осознание своей власти, я приду к нему за утешением?

Мой взгляд упал на темную нишу между стеной и массивным книжным шкафом. Я вспомнила те странные, рваные борозды на дереве, которые заметила днем. Демьян тогда даже не взглянул в ту сторону — но я видела, как напряглась его челюсть.

«Башня… Угол… Полное подчинение…» — а что если...?

Я медленно, словно во сне, сползла на пол. Колени подкашивались, всё нутро ныло от его «любви», но я заставила себя проползти эти несколько метров. Холодный паркет обжигал кожу, но мне было плевать.

— Хочет жертву? — ядовитая, безумная улыбка тронула мои искусанные губы. — Он её получит...

###

Демьян

Я подавил в себе судорожный вздох и толкнул тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с тихим, маслянистым щелчком, который в гробовой тишине западного крыла прозвучал как взведенный курок.

В спальне было темно. Шторы не задернуты, и бледный лунный свет ложился на измятый шелк простыней косыми, мертвенными полосами. Кровать была пуста.

Мой взгляд метнулся по комнате, пока не замер в самом дальнем, душном углу, где массивная стенка шкафа была отставлена от стены. Там, в узком пространстве, окутанная тенью, сидела Лика.

Она не лежала, не рыдала в подушку, как я себе представлял. Она сжалась в комок, подтянув колени к самому подбородку, и казалась такой маленькой, что сердце на мгновение пропустило удар. Её плечи мелко подрагивали, но она не издавала ни звука.

Я сделал шаг вперед, и половица под моим весом предательски скрипнула. Лика вздрогнула всем телом, но не подняла головы. Она продолжала делать что-то правой рукой, методично и сосредоточенно.

Я подошел ближе, чувствуя, как внутри всё леденеет от жуткого, потустороннего дежавю. Из-под её пальцев доносился едва слышный, сухой скрежет.

Она не видела меня. Она смотрела в пустоту перед собой, а её тонкие, изломанные ногти с яростным упорством впивались в лакированное дерево шкафа. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. На дорогой поверхности уже отчетливо белели рваные борозды — свежие шрамы на теле моей «башни».

Я опустился на колени прямо на холодный пол, в нескольких шагах от неё, чувствуя, как внутри меня что-то рушится. Я смотрел на её израненные пальцы и понимал: я принес в её жизнь ту же тьму, от которой бежал сам, и теперь эта тьма поглотила её целиком.

Я закрыл лицо руками, и впервые за десятилетия почувствовал, как к горлу подступает горький, удушливый ком. Я выиграл эту битву, но...

Она сидела в моем углу. В моей башне. И я был тем, кто запер дверь.

Лика

Я забилась в самый угол, между стеной и шкафом. Подтянула колени к подбородку, обхватила себя руками, сжимаясь в ничтожный, дрожащий комок человеческого горя. Я выглядела так, будто мой разум окончательно покинул это изломанное тело.

Я подняла правую руку. Мои пальцы, на кончиках которых еще алела моя собственная кровь, легли точно в те старые, глубокие шрамы на дереве.

Скрежет.

Тихий, режущий нервы звук разорвал тишину комнаты. Я начала царапать дерево — монотонно, ритмично, с пугающей сосредоточенностью безумца.

Скрежет. Скрежет. Скрежет.

Я знала, что он придет. Я надеялась что попаду в самую большую точку его сознания. И если придется сидеть сутки, то так тому и быть. Никто не смеет обращаться со мной как с вещью! Никто не смеет ломать мою волю! Я вкладывала в каждый рывок ногтей всю свою боль от его толчков, всё унижение его «завоевания».

Он пришел быстро. Дерь приоткрылась. Полоса света отсекла мой угол от остального мира. Я не подняла глаз. Я лишь продолжала сдирать лак, чувствуя, как за моей спиной замерло его тяжелое, прерывистое дыхание. Я продолжала скрести дерево, чувствуя, как под ногтями пульсирует живая боль, пока тишина за спиной не стала оглушительной. Медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, я повернула голову.

Демьян не стоял надо мной в позе победителя. Он сидел на коленях в нескольких шагах, прямо на холодном паркете. Его плечи, еще недавно казавшиеся незыблемой скалой, поникли, а в глазах, всегда полных ледяной уверенности, застыл такой первобытный, обнаженный ужас, что у меня на мгновение остановилось сердце. Он смотрел не на меня — он смотрел в ту черную дыру своего прошлого, которую я только что расковыряла своими ногтями.

Я замерла, глядя в его искаженное лицо. Гнев, часами выжигавший меня изнутри, вдруг сменился чем-то невыносимо горьким. Из моих глаз снова потекли слезы — тихие, тяжелые, полные не ненависти, а того самого отчаяния, которое мы теперь делили на двоих. Я видела, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на мои мокрые щеки так, словно каждая слеза была пулей, выпущенной ему прямо в грудь.

— Прости… — этот звук, едва похожий на его голос, утонул в пустоте комнаты.

Он резко поднялся, словно очнувшись от кошмара, и в два шага преодолел расстояние между нами. Его руки, еще недавно причинявшие мне боль, теперь подхватили меня с пугающей осторожностью. Он поднял меня, как хрупкую стеклянную куклу, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как бешено и неровно колотится его сердце.

Демьян донес меня до двери и рывком распахнул её.

— Сюда, быстро! — его рык, полный ярости и скрытой боли, разнесся по лестнице, заставляя застыть случайную прислугу внизу. — Убраться в комнате! Поменять всё белье! Немедленно!

Он не ждал ответа. Он понес меня в ванную, где свет был мягким и теплым. Бережно, словно боясь, что я рассыплюсь от малейшего прикосновения, он опустил меня в воду. Его ладони, дрожащие, но властные, касались моей кожи с такой лаской, от которой хотелось закричать громче, чем от его ударов. Он сам, своими руками, смывал с меня следы своего безумия, бережно омывая каждое плечо, каждую ссадину, словно пытался исцелить не только моё тело, но и свою изуродованную душу.

Когда всё закончилось, он завернул меня в мягкое полотенце и вынес обратно. В спальне уже пахло свежестью и лавандой, на кровати сиял девственно чистый шелк.

Он уложил меня на кровать и сам лег рядом, не пытаясь доминировать или брать. Он просто притянул меня к себе, накрывая своим телом, как щитом, и уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Спи, — выдохнул он мне в затылок, и я чувствовала, как его руки крепко, но бережно сжимаются вокруг меня. — Теперь ты в безопасности. Даже от меня.

Я закрыла глаза, слушая его тяжелое дыхание, и понимала, что эта ночь навсегда изменила нас обоих. Может я не смогу выбраться из этой башни, но теперь мы хотя бы будем в ней вместе.

Я проснулась в пустой постели. Холодный шелк простыней обжигал кожу, напоминая о том, как бережно — до тошноты — Демьян укладывал меня сюда ночью. Его место было пустым, но тяжелый дух его присутствия все еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом лаванды, которой горничные пытались вытравить запах насилия.

Я поднялась и начала медленно, через боль, кружить по комнате. Мои босые ноги тонули в ворсе ковра, походка была вялой, надломленной — я приучала свои мышцы к роли сломленной куклы. Остановившись у зеркала...

Свет из высокого окна безжалостно обнажил правду. На белой, почти прозрачной коже мои увечья расцветали жуткими цветами. Плечи были сплошь покрыты синими пятнами — следами его пальцев, которыми он вжимал меня в кровать. На ключице, прямо над сердцем, темнел след от укуса, подернутый тонкой корочкой запекшейся крови. Вдоль ребер тянулись багровые полосы — там, где он хватал меня слишком грубо. Многочисленные засосы, собственные царапины, синяки на запястьях и бедрах. Я выглядела как жертва крушения, которую выбросило на берег, но моим штормом был Демьян Разумовский.

Вдруг за дверью послышалась суета. Торопливые, спотыкающиеся шаги, резкий шепот. Я быстро накинула халат, едва прикрыв плечи, и замерла в центре комнаты.

Влетела Марта. Она едва не выронила тяжелый серебряный поднос, на котором подрагивали чашка с кофе и тарелки. Её лицо было бледным, чепец сбился набок.

— Ох, мисс Лика, ешьте, скорее — зашептала она, лихорадочно выставляя завтрак. Руки её ходили ходуном.

— Марта, что случилось? — спросила я оставим голосом. — Женщина помялась, но ответила

— Внизу такое... Елизавета Дмитриевна приехала! Без предупреждения, как гром среди ясного неба. Хозяин рычит на всех. Он не ждал свою мать сегодня

— Мать? — я переспросила шепотом, и в моей голове мгновенно сложился пазл.

Марта, заметив мой отрешенный взгляд, подошла ближе, чтобы поправить на мне халат, и в этот момент ткань соскользнула с моего плеча. Она увидела всё: и черноту синяков, и кровь на ключице. Горничная вздрогнула так, словно её ударило током. Её глаза расширились, она прижала ладонь к губам, подавляя вскрик. В этом доме она была лишь прислугой, её благополучие зависело от хозяина, и этот страх боролся в ней с первобытным ужасом женщины, увидевшей истязание другой женщины.

— Господи... — выдохнула она, отступая на шаг. — Господи, деточка...

— Уходи, Марта, — сухо бросила я. — Уходи сейчас же.

Как только дверь за ней закрылась, я поняла: сейчас или никогда.

Подошла к зеркалу. Глаза были сухими и слишком решительными — это могло меня выдать. Мне нужна была истерика. Настоящая. Я замахнулась и наотмашь ударила себя по щеке. Один раз, второй. Боль обожгла лицо, и из глаз, наконец, брызнули слезы — от боли и движений, которые тревожили свежие "раны".

Я схватила тяжелую статуэтку с комода и с криком, в котором смешались реальная боль и актерская игра, швырнула её в панорамное окно. Стекло отозвалось оглушительным звоном.

— Ненавижу! — закричала я так, чтобы голос улетел вниз, в холл, к его матери.

Я рванула на себе халат, обнажая изуродованные плечи и шею. Сбросила на пол фарфор, который принесла Марта, — осколки чашек разлетелись, смешиваясь с разлитым кофе. Я крушила всё, до чего могла дотянуться: срывала тяжелые портьеры, опрокидывала стулья, создавая в «чистой» комнате хаос, соразмерный тому, что Демьян устроил в моей душе.

Пока не услышала стремительные, тяжелые шаги по лестнице. Не одни. Двое.

Я опустилась на колени посреди этого разгрома, среди битого стекла и разорванных штор, обхватив себя руками так, чтобы укусы и синяки были видны любому, кто переступит порог. Я уткнулась лицом в колени, содрогаясь в рыданиях, и ждала, когда ко мне войдут, в надежде что это главные зрители.

Дверь содрогнулась от мощного удара об ограничитель. В спальню, чеканя шаг, вошла Елизавета Дмитриевна.

Она была воплощением стального харакра: в строгом графитовом костюме, с идеально уложенными волосами, которые едва тронулись сединой и холодным, пронзительным взглядом. Весь её облик кричал о власти, но в складке у губ угадывалась скрытая, глубоко запрятанная горечь. За ней тенью следовал Демьян.

Я сидела на полу. Увидев их, я не просто вздрогнула — я изобразила надлом. Я начала мелко, судорожно трястись, забиваясь спиной в угол и нарочито неумело пытаясь прикрыть дрожащими руками изуродованные плечи.

— Лика... что ты устроила? — его голос прозвучал низко, с хриплой нотой подлинного испуга.

Он замер в трех шагах, не решаясь подойти. В его глазах отразилась не злость, а ужас человека, который видит, что его «бережная» ночная забота не исцелила ту бездну, которую он сам же и вырыл.

Я подняла на него взгляд, полный такой безысходности, что он должен был выжечь ему сетчатку. Мои губы беззвучно шевелились, прежде чем я выдавила надтреснутый шепот:

— Прости... я всё уберу... Демьян, пожалуйста... я больше не буду... только не трогай...

Я не кричала. Я говорила это так, словно во мне выключили жизнь. Я отвернулась, выставив напоказ багровый след укуса на шее и синие пятна от его пальцев на плечах. Моя рука «бессильно» упала на ковер, обнажая царапины. Я играла не сумасшедшую, а сломленную вещь — ту, у которой внутри больше ничего не осталось, кроме рефлекторного страха перед хозяином. У меня получалась, потому что я правда боялась его.

Елизавета Дмитриевна медленно обвела взглядом комнату: от растерзанной постели до моих синяков, которые на утреннем свету выглядели как клеймо позора. Она посмотрела на сына так, словно видела его впервые и это зрелище вызывало у неё физическую тошноту. Ее ноздри гневно раздулись, а пальцы, сжимавшие дорогую сумку, побелели.

Она не стала читать мораль. Она не стала кричать.

— Твою мать, Демьян... — глухо и ядовито выплюнула она, и в этом коротком ругательстве было больше презрения, чем в любой пощечине.

Она резко развернулась и вышла из комнаты, не удостоив сына даже вторым взглядом. Мужчина, чье лицо превратилось в неподвижную маску боли и вины, еще секунду смотрел на меня, словно хотел что-то исправить, но, наткнувшись на мою «дрожь», поспешно вышел следом.

Дверь закрылась. Я осталась в тишине. Спектакль окончен. Я надеялась, что теперь за этой дверью начнется настоящая война, и мать Демьяна станет моим самым мощным рычагом.

Демьян

Я стоял у окна гостиной, чувствуя, как внутри всё каменеет. За дверью суетились слуги — я слышал испуганный голос Марты и топот ног.

— Марта! — я не узнал свой голос, он был надтреснутым и хриплым. — Перевези её в восточное крыло. Живо. И вызови доктора. Пусть осмотрит. Каждую ссадину, каждый... — я осекся, не в силах произнести это вслух. — И накормите её.

Мать стояла за моей спиной. Я кожей чувствовал взгляд — тяжелый, лишающий сил. Когда дверь за слугами закрылась, она заговорила. Не было высоких речей о «чести фамилии». Был только дрожащий от подлинного ужаса и боли голос женщины.

— Демьян, повернись ко мне, — тихо сказала она.

Я подчинился. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой незнакомца. Её глаза были влажными от сдерживаемых слез.

— Я видела её шею, — начала она, и её голос сорвался. — Эти укусы... они же багровые, почти черные. Это сделал ты?

— Да...

— Ты вгрызался в неё? Как зверь? Она же совсем прозрачная, у неё кожа как пергамент, а ты оставил на ней такие следы, будто пытался её заживо съесть. На её бедрах — я видела, когда она пыталась прикрыться, — там живого места нет. Сплошные синяки от пальцев. Ты её хватал так?

Я молчал, глядя в пол. Перед глазами стояла Лика: её тонкие ключицы, искусанные моими губами, и эти жуткие, расцветающие на нежной коже темные пятна.

— Зачем, Демьян? — в её голосе теперь была только горькая, человеческая обида. — Кто она тебе? Почему она здесь заперта? Я вошла, и она забилась в угол, как избитая собака. Ты понимаешь, что ты сделал? Эти засосы на её груди... они выглядят как... Тебе не стыдно? Тебе не страшно от самого себя?

Она подошла ближе и почти прошептала, глядя мне прямо в глаза:

— Нельзя так с женщиной. Никогда. Даже если она виновата во всем мире, даже если она твоя собственность — так нельзя. Это же больно, сынок. Ей же просто больно. Ты смотришь на свои руки и видишь власть, а я смотрю на её тело и вижу твой позор. Ты её просто сломал. Ради чего...?

Она всхлипнула, прижав платок к губам.

— Пошел вон, — бросила она с таким отвращением, будто я был грязным пятном на ковре. — Исчезни. И молись, чтобы она не сошла с ума! Иначе я сама передам её властям, а тебя сотру из истории этой семьи. Все же, я не смогла стереть следы влияния твоего отца. Это я виновата. Уходи!

Я вышел из гостиной, но голос матери всё еще звенел в ушах, вскрывая мне череп. «Как зверь», — сказала она. И она была права. Каждое её слово, наполненное простой человеческой жалостью к той, другой женщине, било точнее любого палача.

Я остановился в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Перед глазами, как на повторе, стояла одна и та же картина: свет из окна западного крыла, падающий на Лику. Эти багровые, переходящие в синеву укусы на её ключицах. Я помнил, как оставлял их. Помнил тот дурман, ту смесь ярости, экстаза и болезненного обладания, когда мне казалось, что если я не вгрызусь в эту кожу, она исчезнет, испарится.

Теперь я видел результат. На её прозрачной, почти светящейся коже мои следы смотрелись как грязные пятна на шелке. Каждый засос на её груди, каждый синяк от моих пальцев на бедрах — это были не знаки любви. Это были свидетельства моей несостоятельности.

Меня начало мутить. Собственные руки казались мне чужими, тяжелыми, испачканными. Я вспомнил, как она задрожала, когда я просто позвал её по имени. Она боялась. Меня. Человека, который ночью клялся ей в безопасности.

«Ты её просто сломал», — эхом отозвалось в голове.

Я ведь думал, что смогу «загладить» это. Что лаванда, чистый шелк и теплая ванна сотрут то, что я сотворил часом ранее. Каким же я был идиотом. Можно поменять белье, можно перевести её в самую светлую комнату поместья, но как вытравить из её памяти ощущение моих зубов на шее? Как заставить её забыть ту боль, с которой я вжимал её в кровать?

Внутри всё выгорало, оставляя лишь серый, едкий пепел. Я чувствовал себя ничтожным. Самым жалким существом в этом огромном доме. Мать права: я не мужчина, я надсмотрщик, который упивался своей властью над той, кто не могла дать сдачи.

Я хотел пойти к ней. Сорваться, вбежать в эту новую спальню, упасть на колени и выть, вымаливая прощение. Но я знал: мое появление сейчас — это новая пытка для неё. Каждый мой шаг за дверью — это новый приступ её дрожи.

Я ударил кулаком в стену, чувствуя, как кожа на костяшках лопается, но эта боль была ничем по сравнению с тем омерзением, которое я испытывал к самому себе. Я запер её в этой башне, чтобы она принадлежала мне, а в итоге сделал так, что она больше никогда не будет принадлежать даже самой себе. Она принадлежит своему страху. И этот страх — я.

Лика

В новой спальне было много солнца. Оно бесцеремонно заливало мягкий ворс ковра и сияло на позолоте лепнины, словно пытаясь убедить меня, что ад закончился. Но для меня этот свет был лишь прожектором в операционной.

Марта и еще одна горничная суетились вокруг, переодевая меня в тонкую ночную сорочку из нежнейшего батиста. Они касались меня так, словно я была сделана из подтаявшего льда. Я же, покорно поднимала руки, позволяя ткани скользить по телу, и краем глаза видела, как Марта быстро отвернулась, когда сорочка открыла вид на мои бедра. Она шмыгнула носом, подавляя всхлип.

Раздался негромкий стук, и в комнату вошел немолодой мужчина с тяжелым кожаным саквояжем. Доктор. Он выглядел подчеркнуто беспристрастным, но когда его взгляд упал на мою шею, он на долю секунды замешкался, прежде чем раскрыть сумку.

— Мисс Лика, деточка, это доктор, он поможет... — прошептала Марта и, не выдержав, выскочила из комнаты.

Я сидела на краю огромной кровати, вцепившись пальцами в край простыни. Мой план продолжал работать, но цена была физически ощутимой.

— Пожалуйста, не бойтесь, — голос врача был ровным, профессионально сухим. — Мне нужно осмотреть повреждения, чтобы обработать их.

Он подошел ближе, надел очки и начал осмотр. Его холодные пальцы коснулись моей скулы, которую я сама же разбила ударом, а затем он осторожно отвел ворот сорочки. Я заставила себя мелко задрожать и опустила голову, глядя в одну точку на полу.

— Глубокий подкожный кровоподтек на ключице, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Гематомы на плечах... следы сильного сжатия.

Он взял мою руку и перевернул её ладонью вверх. На фоне его белой перчатки мои увечья выглядели особенно пугающе. Я видела, как он замер, рассматривая багровый укус на моей шее. Кожа вокруг него припухла, приняв нездоровый фиолетовый оттенок. Это было не просто пятно — это был четкий отпечаток зубов Демьяна, клеймо, которое кричало о его дикости громче любых слов.

— Здесь нужно будет наложить антисептическую повязку, — доктор достал склянку с какой-то мазью. — Будет немного щипать.

Когда он начал наносить прохладное лекарство на темные засосы вдоль моей груди и плеч, я невольно вздрогнула. Каждое касание — даже лечебное — напоминало о том, как эти следы здесь появились. Я видела, как старый врач хмурится, как тяжело и прерывисто он вздыхает. Он видел сотни травм, но здесь он видел результат целенаправленной, методичной жестокости.

— Вам больно здесь? — он мягко нажал на ребра, где расцветали полосы от пальцев Демьяна.

Я лишь кивнула, выжимая из себя скупую, тяжелую слезу. Я знала, что за дверью наверняка стоит Демьян. Или его мать. И мой безмолвный, надломленный вид сейчас был красноречивее любого крика.

Я чувствовала себя грязной, выставленной напоказ, но в этом и заключалась моя победа. Доктор записывал что-то в свой блокнот — доказательства моего ада, которые теперь невозможно будет скрыть ни деньгами, ни властью. И новый рычаг давления на это чудовище.

Две недели я жила в тишине восточного крыла. Это было странное, подвешенное состояние: меня лечили, относились как к самой дорогой фарфоровой вазе в коллекции. Марта приносила завтраки на серебре, доктор дважды в день менял повязки и втирал в мою кожу прохладные мази, пахнущие календулой и покоем.

Синяки на плечах пожелтели и почти сошли, оставив лишь небольшие напоминания, но багровый шрам от укуса на ключице упорно напоминал о себе зудом. Я почти не выходила из комнаты, репетируя перед зеркалом каждый жест. Моя покорность должна была стать абсолютной, звенящей — такой, которая сводит с ума сильнее любого сопротивления, чтобы ударить больнее.

Демьян не входил. Но я знала, что он здесь.

Каждую ночь, я слышала его шаги. Тяжелые, размеренные, властные. Он не крался, как провинившийся мальчишка. Он стоял за дверью как хозяин, который выжидает, пока его добыча залижет раны, чтобы снова заявить на неё права. Я видела тень его сапог в щели под дверью, чувствовала, как от него исходит не раскаяние, а густая, тяжелая энергия собственника. Он не извинялся своим молчанием — он давал мне время усвоить урок.

На пятнадцатое утро в комнату вошла Елизавета Дмитриевна. Она выглядела еще более суровой, чем в день приезда. Она присела в кресло напротив меня, долго рассматривая мою ключицу, где под тонкой тканью платья всё еще угадывался след зубов её сына.

— Тебе лучше, Лика? — голос её был сухим, но в нем проскальзывала болезненная нота.

Я медленно подняла на неё глаза. В них не было искр, только бездонная, выученная покорность.

— Да, — прошептала я, и мой голос слегка дрогнул, как у сорванной струны. — Синяки почти прошли. Доктор говорит, я здорова.

Я специально поправила воротник, открывая ей вид на розовый шрам.

— Демьян... он ждет, — продолжала я, опуская плечи. — Я слышу его за дверью каждую ночь... Елизавета Дмитриевна, я знаю, что я здесь никто. И я знаю, что он — хозяин этого дома. Но я боюсь, что когда эта дверь откроется, все может повториться.

Я не просила о защите. Я констатировала факт своего медленного умирания.

— Он не монстр, Лика, — мать Демьяна произнесла это так, будто пыталась убедить в этом саму себя. — Он просто... он не умеет по-другому. Он привык брать то, что хочет.

— И он взял, — я горько усмехнулась, глядя на свои руки. — Вы видели эти укусы? Это не страсть. Если вы уедете и оставите меня с ним один на один, он... Не потому что он злой... а потому что он не видит во мне человека. Только вещь, которую нужно подчинить.

Я знала что это не так, вещам не признаются в любви, не лечат и не заботятся как о самом дорогом. Их просто выбрасывают и покупают новые. Но знает ли Елизавета Дмитриевна про его чувства ко мне?

Она встала и подошла к окну. Молчала долго, и я видела, как напряжены её плечи. Наконец женщина повернулась.

— Я не могу забрать тебя отсюда, — жестко сказала она. — Он не отдаст. И я не стану разрушать его жизнь ради... — она запнулась, глядя на мой шрам. — Но я могу изменить правила игры. Если ты останешься, ты не будешь его рабой. Я поставлю ему условие.

— Какое? — я затаила дыхание.

— Это крыло, будет твоей территорией. Мои люди останутся здесь в качестве твоей личной охраны. Конечно он сможет прорваться силой, но захочет ли ещё больше усугублять ситуацию? Я вижу что ему стыдно. Демьян будет входить сюда только с твоего согласия.

Это был мой первый настоящий триумф. Я знала Демьяна: для такого человека, как он, необходимость просить была унизительнее любой казни.

Демьян

Я стоял в коридоре перед ее дверью, слушая тишину, которая казалась плотнее камня. В руке я сжимал ключ, который больше не имел власти над этим замком. Мать сделала свой ход — охрана у дверей, новые правила. Она думала, что наказывает меня, лишая доступа к Лике, но она не понимала главного: я сам наказал себя гораздо страшнее в ту ночь, когда увидел кровь на ее теле.

«Я надавил слишком сильно», — эта мысль жгла меня изнутри все эти две недели. Я ведь не хотел ломать её. В моем искаженном представлении о близости это был триумф, высшая точка обладания. Я думал, что забираю её себе целиком, а на деле — просто вытравил жизнь из её глаз.

Я помнил вкус её кожи, помнил, как в безумии вгрызался в её ключицу, желая оставить след, который никто не посмеет стереть. Но когда я увидел эти чернильные гематомы и рваный след от своих зубов, когда увидел, как она трясется от моего голоса... во мне что-то треснуло. Я не монстр, каким она меня теперь видит. Я просто мужчина, который любит так, что эта любовь превращается в удавку.

Коснулся пальцами холодной древесины двери. Там, за ней, она восстанавливалась. Марта докладывала, что синяки сошли, что она ест, что она... жива. Но я знал, что шрам останется. Мое личное клеймо. Розовый росчерк моей дикости, который она будет видеть в зеркале каждое утро.

Отпустить её? Эта мысль даже не задерживалась в моей голове. Никогда. Пусть она ненавидит меня, пусть прячется за спиной моей матери, пусть забаррикадируется в этом крыле — она останется моей. Я готов играть в её игры, готов ждать за дверью часами, готов терпеть унижение от собственной охраны. Я перестрою этот дом, я перестрою себя, если нужно, но я заставлю её снова смотреть на меня без этого парализующего ужаса.

Я ведь люблю её. По-своему, больно, неправильно, но люблю. И если ради того, чтобы она позволила мне просто войти и сесть в кресло в углу её комнаты, мне нужно стать «просителем» — я им стану. Но замок на этой двери — лишь временная преграда.

Я убрал руки в карманы и медленно пошел прочь по коридору. Мои шаги эхом отдавались в пустом пространстве. Завтра я пришлю ей цветы. Или книгу. Что угодно, лишь бы она знала: я не ушел. Я здесь. И я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы она сама повернула ключ в замке.

Когда Марта вынесла из комнаты охапку белых лилий и, пряча глаза, положила их на холодный пол коридора прямо к моим ногам, я не взорвался. Охрана, приставленная матерью, заметно напряглась, ожидая, что я сейчас разнесу эту дверь в щепки, вырву замок с мясом и заставлю Лику захлебнуться ароматом этих чертовых цветов. Раньше я бы так и сделал, но сейчас я лишь молча смотрел на раздавленные бутоны. Моя одержимость ею переросла стадию примитивной ярости; она стала чем-то более тонким, въедливым, похожим на неизлечимую болезнь, которая заставляет просчитывать каждый вдох своей жертвы.

Лика хотела чувствовать власть над моим гневом, и я решил дать ей эту иллюзию. Я понял, что мой прямой напор только укрепит её броню, поэтому сменил тактику на тихую, как яд, манипуляцию.

Я намеренно создал вокруг неё вакуум, погрузив в полный информационный голод. Запретил Марте даже упоминать моё имя, стер своё присутствие из её реальности, чтобы тишина начала пугать её сильнее, чем мои тяжелые шаги. Я перестал стоять под её дверью, хотя внутри меня всё выло от желания прижаться лбом к дереву и слушать её дыхание. Вместо этого я окружил её невидимой, безымянной заботой: лично проверял каждое блюдо в её меню и заказывал лучшие мази для её кожи, передавая их через доктора как его собственную инициативу. Я хотел, чтобы она исцелялась за мой счет, но не видела моей тени, заставляя её гадать, куда делся хищник и когда он нанесет следующий удар.

Эта вынужденная дистанция только подпитывала мою болезненную тягу. Я сидел в кабинете этажом ниже, глядя на отсвет её окна на траве, и чувствовал, как меня ломает от невозможности коснуться того самого розового шрама.

Две недели я жил как призрак в собственном доме, наблюдая за ней через экраны и слушая доклады Марты. Я видел, как Лика начала выходить из своей «цитадели», как она осторожно, словно пробуя лед на прочность, прогуливалась по коридорам восточного крыла и даже спускалась в сад. Моя одержимость требовала сорваться, преградить ей путь, вдохнуть запах её кожи, но я держался. Я приучал её к своей невидимости, к тому, что зверь ушел в чащу.

В тот вечер в поместье должен был приехать деловой партнер, один из немногих, кто обладал достаточным весом, чтобы я принимал его лично. Мы расположились в малой гостиной восточного крыла; я выбрал это место намеренно, желая быть ближе к её территории, даже если нас разделяли стены.

Максим Ольшанский в свои сорок пять был воплощением ядовитой элегантности: поджарый хищник с глазами цвета битого бутылочного стекла и сединой, которая лишь подчеркивала его породистую жестокость. Я знал о нем всё. Знал, как он душит конкурентов в портах, знал о его сыне Кирилле — циничном последыше, которого Максим муштровал как цепного пса, и знал о той выжженной пустоте, которую он прятал за своей желчной язвительностью

Его дочь. Мари. Кажется она исчезла, когда ей было всего три. Испарилась из охраняемого особняка средь бела дня. Максим тогда едва не выжег город до основания, вливая миллионы в ищеек и частные армии, но Мари словно стерли из реальности. Эта потеря превратила его из просто жесткого бизнесмена в желчного, язвительного циника, который мстил миру за свою слабость.

Мы сидели в малой гостиной, где тяжелый запах табака мешался с ароматом старой кожи и виски. Ольшанский откинулся на спинку кресла, и в его взгляде, холодном, как арктический лед, сквозило привычное превосходство.

— Твои логистические узлы в северном секторе, Демьян, начинают напоминать дырявое сито, — Максим прищурился, и уголок его губ дернулся в язвительной усмешке. — Ты слишком полагаешься на старые контракты. Мир изменился. Пока ты полируешь свою корону в этом особняке, я забираю подряды на терминалы. Твои акционеры нервничают, и, поверь, у меня хватит терпения дождаться, когда они сами принесут мне твои контрольные пакеты на блюдечке.

Я молча пригубил напиток, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Его манера вести дела через тонкие оскорбления всегда была его коронным приемом.

— Терпение — добродетель тех, кому больше нечего предложить рынку, Максим, — парировал я, не сводя с него глаз. — Ты ловок в перехвате крошек, но я строю фундамент. Терминалы останутся за мной, потому что порты не любят суеты, а ты слишком часто меняешь курс. Твоя фармацевтическая империя дает течи по швам из-за юридических исков, не советовал бы тебе соваться в большую воду, пока не залатаешь собственные дыры.

Мы ещё долго вели переговоры, обсуждая порты и права на них. Ольшанский собирался что-то сказать, его губы уже сложились для очередной ядовитой реплики, но внезапно он замер Его взгляд, направленный за мое плечо в сторону открытой арки коридора, стал неподвижным. Стакан в его руке дрогнул.

Я резко обернулся. В глубине коридора, на границе света и тени, я увидел Лику. Она замерла всего на секунду, её лицо было бледным пятном в полумраке, а глаза — огромными и лихорадочными. Подслушивала. Заметив мой взгляд, она мгновенно отпрянула и скрылась за поворотом, бесшумно, как призрак.

Тишина в гостиной стала звенящей. Ольшанский медленно поставил стакан на стол, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видел, как побелели его костяшки.

— Кто это был, Демьян? — его голос прозвучал сухо, строго, без тени недавней насмешливости. В нём послышался металл, который он обычно приберегал для приговоров.

Я медленно повернулся к нему, выравнивая дыхание. Внутри меня всё пело от мрачного торжества: я видел, как эта случайная встреча выбила почву у него из-под ног, хотя он и пытался это скрыть.

— Это моя будущая жена, Максим, — ответил я, чеканя каждое слово. — Надеюсь, ты найдешь в себе силы поздравить меня, прежде чем мы вернемся к обсуждению портовых сборов.

— Что ж, поздравляю. Давно пора. — произнес конкурент, вернув себе привычную сталь в голосе. — Но пожалуй, на сегодня все, мне пора.

Ощепенинение настигло меня только тогда, когда Ольшанский ушел. Цвет глаз, разлет бровей, чистая как белый лист биография, которая показалась мне странной с самого начала...

Демьян

— Черт возьми, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

Ольшанский не просто «ушел». Он сбежал. Он увидел призрак в моем коридоре. Если Лика — его кровь, если она та самая украденная дочь, о которой в кругах Ольшанских запрещено даже упоминать, то я держу в руках не просто женщину. Я держу детонатор, способный разнести всю его империю к чертям.

Я медленно поставил стакан на стол и направился в сторону коридора, где только что исчезла Лика. Мои шаги были тяжелыми, уверенными. Я больше не был «просителем». Внутри меня проснулся охотник, который почуял след крупной дичи.

Она подслушивала. Она видела его.

Я дошел до её двери в восточном крыле и, не раздумывая, толкнул её. Охрана матери хотела преградить мне путь, но один мой взгляд заставил их отступить. Это был мой дом, и это была моя женщина.

Лика стояла у окна, обхватив себя руками. Она даже не обернулась, когда я вошел, но я видел, как вздрогнули её плечи.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как от неё исходит волна почти осязаемого электричества. Я взял её за локоть и развернул к себе, заставляя смотреть прямо в глаза.

Я видел, как её зрачки расширились, а на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. Если она — Ольшанская, то наша игра только что превратилась в войну на уничтожение, где пленных не берут.

Сжимая её локоть, чувствовал, как бешено колотится пульс под моей ладонью. Лика смотрела на меня с тем самым выражением потерянности, которое всегда выбивало у меня почву из-под ног. В её глазах — только страх и непонимание того, почему я сорвался с цепей после месяца молчания.

— Демьян, ты делаешь мне больно... — прошептала она, пытаясь отстраниться. — Я просто хотела... я услышала чужой голос и...

Я медленно разжал пальцы. В голове вихрем неслись факты: украденная в трехлетнем возрасте дочь Ольшанского, легенда об автокатастрофе, бабка, которая на самом деле была лишь надзирателем в её личной тюрьме. Лика не знала. Она искренне верила в свою «маленькую» трагедию, не подозревая, что является наследницей империи, за которую я готов был грызть глотки.

Если Максим поймет, что это его дочь, он заберет её. Вырвет из моих рук, используя все ресурсы своей семьи. А я... я не мог этого допустить. Теперь она была для меня не просто женщиной, а украденным сокровищем, которое я нашел первым.

— Это был просто деловой партнер, Лика, — мой голос стал обманчиво мягким, я притянул её к себе, накрывая ладонью розовый шрам, словно запечатывая свою собственность. — Он обознался. У него... была потеря в семье, и ты напомнила ему о ней. Больше ничего.

Я лгал ей, глядя прямо в её голубые, «ольшанские» глаза, и меня накрыла волна безумной, острой нежности вперемешку с азартом. Она не знала. Она даже не догадывалась, чье имя должна носить по праву рождения. И я не собирался ей об этом говорить. Пока что она была только моей, и это знание пьянило сильнее любого виски.

Я не мог больше сдерживаться. Весь этот месяц воздержания, всё это напряжение переговоров выплеснулось в один рывок. Я впился в её губы страстным, почти яростным поцелуем, заставляя её застонать мне в рот. Я целовал так, будто запечатлевал на ней новую печать, перекрывая любую чужую кровь своей волей.

Она уперлась ладонями в мою грудь. Это не была игривая попытка отстраниться — Лика толкала меня с неожиданной, отчаянной силой. Её губы, только что бывшие в моей власти, сжались в узкую линию, а в глазах, которые я только что считал своими, вспыхнул колючий, холодный протест.

Я отстранился на дюйм, не выпуская её плеч, тяжело дыша ей в лицо. Моя одержимость требовала подчинения, но её сопротивление ударило по мне как ледяной душ.

Она вырвалась из моих рук и отступила к окну, тяжело дыша. Её пальцы инстинктивно взлетели к ключице, прикрывая шрам, словно этот жест был её единственным щитом от моего безумия.

— Не выходи больше, когда у меня гости, — я почти приказал. — Ты слишком впечатлительна. Тебе нужно больше отдыхать.

Лика стояла у окна, и в этот момент она была до боли похожа на ту, чью кровь носила. Мой приказ не выходить прозвучал грубо, почти как рык зверя, пытающегося спрятать свою добычу в самую глубокую нору.

Она молчала несколько секунд, переводя дыхание, а затем её взгляд вдруг потух. Словно по щелчку, та дерзкая женщина, что секунду назад толкала меня в грудь, исчезла, и она снова превратилась в ту самую «стеклянную куклу», которую я так старательно лечил этот месяц.

— Демьян... — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Я больше не могу. Я устала сидеть в четырех стенах...

Она сделала робкий шаг ко мне, не поднимая глаз, и я замер, ловя каждое её движение.

— Пожалуйста... выпусти меня в город. Всего на час. Я хочу просто пройтись, увидеть людей, вдохнуть другой воздух.

Внутри меня всё запротестовало. Выпустить её сейчас, когда Ольшанский мог что-то понять? Это было безумием. Но Лика впервые о чем-то просила, смотрела на меня с мольбой, которая била в самое слабое место. Я понял: это мой шанс. Мой шанс получить её добровольное внимание, а не вырывать его силой.

— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как сдаюсь под её взглядом. — Час. С тобой поедет машина сопровождения и трое моих лучших людей. Они не отойдут от тебя ни на шаг.

Я подошел к ней вплотную, чувствуя, как в груди разгорается пожар.

— Но у этого есть цена, Лика. Заслужи одобрение. Поцелуй меня. Сейчас. И если мне понравится твоя искренность — завтра утром, отпущу тебя в город.

Я замер, наслаждаясь моментом её колебания. Лика медленно подняла голову. В её глазах промелькнула тень борьбы, но она знала правила игры. Она приподнялась на цыпочки, её ладони осторожно легли мне на плечи — без силы, без протеста. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись моих. Это был не тот яростный захват, что минуту назад, а нежный, почти невесомый поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание.

Она отстранилась, глядя на меня снизу вверх с той самой «покорностью», в которую я так отчаянно хотел верить.

— Хорошо — хрипло бросил я, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Завтра в 9, машина будет тебя ждать у входа.

Я развернулся и вышел, чувствуя вкус её губ на своих. Я знал, что совершаю ошибку, выпуская её, но эта мимолетная близость стоила любого риска.

Лика

Эти две недели превратились в изысканную пытку тишиной. Демьян исчез так полно и бесповоротно, будто его никогда и не было, но я кожей чувствовала: он здесь. Его незримое присутствие заполнило каждую щель в паркете, каждый угол моих комнат, превратившись в невидимый, давящий туман.

Марта входила ко мне тенью. Она расставляла завтраки, меняла белье, приносила книги, но на любой мой вопрос о Нём лишь испуганно качала голвой и плотно сжимала губы. Его имя стало табу, стертым словом, которое висело в воздухе, но не произносилось вслух. Я осталась один на один со своим отражением.

Я начала выходить из спальни. Сначала осторожно, ожидая, что из тени коридора вырвется его рука и потянет меня обратно. Но коридоры были пусты. Только едва уловимый щелчок камер в углах потолка выдавал его. Демьян смотрит. Я знала: он сидит там, в темноте своих кабинетов, и препарирует каждый мой шаг. Он смотрел, как я перелистываю страницы, как замираю у окна, как поправляю воротник платья, пытаясь скрыть следы его безумия. Этот информационный вакуум сводил меня с ума сильнее, чем его крики.

Я гуляла по саду, и охрана следовала за мной безмолвными изваяниями. Я специально подолгу смотрела на его закрытые окна, словно вызывая его на бой, провоцируя выйти из этой тени. Я чувствовала себя зверем, которому открыли клетку, но не сняли цепь — она просто стала длиннее, уходя куда-то в темноту, где её крепко сжимал ОН.

Елизавета Дмитриевна стала моей единственной связью с реальностью. Она заходила ко мне почти каждый день, обычно в тот час, когда предвечернее солнце окрашивало стены моей «золотой клетки» в багровые тона. Мы подолгу сидели в креслах у окна, и эти часы стали для меня уроками выживания.

Поначалу она просто наблюдала за мной, изучая каждое моё движение, каждый взгляд, брошенный на закрытую дверь. Но постепенно её сухой, властный тон сменился чем-то похожим на горькое доверие. Она рассказывала мне о доме, о порядках, но чаще всего — о Демьяне. Через её слова я начала видеть не просто монстра, а человека, чей хребет ломали с самого детства.

— Ты думаешь, он сам выбрал этот путь? — тихо спросила она однажды, глядя на свои руки. — Его отец, не знал жалости. Он запирал Демьяна в темной башне за малейшую «слабость», за слезу или просьбу. Он избивал его до тех пор, пока мальчик не переставал издавать звуки.

Я слушала её, затаив дыхание, и перед моими глазами вставали жуткие картины: маленький мальчик, у которого на глазах отец убивал всё, что тот смел полюбить.

— Борис уничтожил его няню, просто потому что Демьян к ней привязался. Он застрелил его любимую собаку на глазах у десятилетнего ребенка, чтобы «закалить характер», — Елизавета Дмитриевна закрыла глаза, и я увидела, как дрогнули её ресницы. — Я пробиралась к нему по ночам, когда муж засыпал. Я обнимала его в темноте, зажимала ему рот, чтобы Николай не услышал его всхлипов, и шептала, что в мире есть не только боль. Я пыталась привить ему хоть каплю нежности, пока его отец вбивал в него ярость и потребность в тотальном контроле.

Эти беседы открыли мне страшную истину: Демьян не просто подражал отцу, он был его искалеченным продолжением. Его одержимость мной была единственным способом, который он знал, чтобы удержать то, что ему дорого. Он боялся потерять меня так же, как терял всё в детстве, и этот страх превращал его в зверя.

К концу второй недели я поняла, что эта свобода — самая изощренная форма контроля. Он лишил меня почвы под ногами, заставив саму искать его тень, саму гадать, что он замышляет. И когда этот человек, Максим, появился в гостиной, я не выдержала. Мне нужно было увидеть живого человека, услышать голос, который не был частью этого выверенного заговора молчания.

Теперь, когда Демьян снова ворвался в мою комнату, принося с собой запах грозы и своей безумной ревности, я ощутила почти облегчение. Игра в прятки закончилась. Я снова надела маску «куклы», прося о выходе в город, потому что знала: он изголодался по моей покорности так же сильно, как я — по глотку воздуха вне этих стен.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мои ладони легли на его плечи — я чувствовала под пальцами жесткую ткань его дорогого пиджака. Я приподнялась на цыпочки, закрыв глаза, чтобы не видеть этого хищного блеска в его зрачках. Мой поцелуй был легким, почти невесомым — я отдавала ему эту крошечную победу, чтобы получить свой час свободы.

Утро встретило меня колким холодом, пробиравшимся сквозь щели старых оконных рам. Зима уже дышала в затылок, и серое небо над поместьем обещало скорый снег. Я оделась тепло и просто: мягкий кашемировый свитер цвета слоновой кости, плотные брюки и пальто, которое не сковывало движений, а так же тонкий платок, на случай, если представится возможность сбежать. Как раз им я спрячу вои золотые волосы, которые нарочно оставила распущенными — они тяжелой волной падали на плечи, щекоча кожу и являясь главной моей приметой.

Ровно в девять я вышла к парадному входу. Черный бронированный внедорожник уже ждал, извергая клубы пара из выхлопной трубы.

— Садитесь, Лика Аркадьевна, — сухо бросил один из охранников, придерживая дверь.

Я скользнула на заднее сиденье. На переднем застыли двое — массивные, с короткими стрижками и каменными лицами. Они не смотрели на меня, но я видела в зеркале заднего вида, как их взгляды постоянно сканируют пространство. Стоило нам тронуться и выехать за ворота, как в хвост пристроилась еще одна идентичная черная машина. Мой «почетный караул». Мой конвой.

Дорога в город казалась бесконечной. Я смотрела в окно на голые скелеты деревьев, мелькавшие вдоль трассы, и чувствовала, как внутри всё дрожит от предвкушения. В кармане пальто я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я знала, что в этой машине, забитой датчиками, Демьян невидимо сидит рядом со мной. Его присутствие было в каждом щелчке рации, в каждом повороте руля этих наемников.

Торговый центр встретил нас искусственным теплом, блеском витрин и навязчивой музыкой. Я шла по широким коридорам, чувствуя за спиной тяжелую поступь троих охранников. Они держались на идеальном расстоянии — достаточно близко, чтобы перехватить меня за секунду, и достаточно далеко, чтобы обыватели принимали их просто за свиту богатой дамочки.

Я заходила в бутики, лениво перебирала вешалки с шелком и кружевом, но ничего не покупала. Мой взгляд скользил по вещам, не задерживаясь. Мне не нужны были их платья. Я мечтала только об одном — найти ту самую «слепую зону», тот единственный поворот или служебный вход, где эти громилы на мгновение потеряют меня из виду.

Каждый мой шаг был просчитан. Я ловила свое отражение в витринах: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, я выглядела как птица, которая ищет щель в прутьях клетки. Я знала, что мой «час свободы» тает с каждой минутой, и эта мысль заставляла меня действовать смелее.

Проходя мимо отдела парфюмерии, я внезапно свернула в сторону дамских комнат, расположенных в дальнем конце длинного коридора. Охранники переглянулись, ускоряя шаг.

— Мы подождем здесь, — коротко бросил старший, вставая у входа в туалет.

Я зашла внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В туалете было пусто и пахло хлоркой. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, и вдруг заметила в самом углу, за кабинками, приоткрытую дверь для персонала.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я метнулась к служебной двери, сердце колотилось в горле, заглушая шум торгового центра. Дрожащими руками я вытянула из рукава платок и туго повязала его на голову, пряча под воротник пальто свои золотые пряди. Рывок — и я в холодном, пахнущем сыростью и бетоном коридоре.

Я бежала, не оглядываясь, пока не вылетела через тяжелую стальную дверь на задний двор, в узкий переулок между серыми стенами складов. Воздух здесь был колючим и горьким от выхлопных газов. Я рванулась вперед, в сторону дороги, и со всего размаху врезалась в чью-то широкую грудь.

— Простите, я… — слова застряли в легких.

Мужчина, преградивший мне путь, не отступил ни на шаг. Он был высок, в черном пальто из дорогой шерсти, которое казалось слишком изысканным для этого грязного закоулка. Я подняла взгляд и замерла. На меня смотрело лицо, которое я словно видела в зеркале всю свою жизнь: та же пугающая бледность кожи, те же очертания скул. Но его волосы, такие же золотистые, как мои, контрастировали с глазами — бездонными, черными, как два провала в бездну.

Он смотрел на меня так, будто я была воскресшим покойником. Его взгляд обжег моё лицо, скользнул по фигуре и остановился на косынке. Одним резким, властным движением он сорвал её с моей головы. Волосы рассыпались по плечам, и мужчина судорожно выдохнул, его челюсти сжались.

— Мари? — голос его прозвучал как приговор, низко и хрипло. — Господи...

Я попыталась отпрянуть, инстинктивный страх перед незнакомцем пересилил любопытство.

— Пустите! Кто вы? Я не знаю вас!

Но он не собирался слушать. В его черных глазах вспыхнуло нечто такое, перед чем меркла даже ярость Демьяна — это была фанатичная, жуткая решимость. Он не произнес больше ни слова. Легко, словно я ничего не весила, он подхватил меня под талию и перебросил через плечо.

— Пусти! Помогите! — я отчаянно забарабанила кулаками по его спине, но он лишь крепче перехватил мои ноги, направляясь к припаркованному в тени белому внедорожника.

Он рывком открыл заднюю дверь, буквально забросил меня на сиденье и, не давая опомниться, заблокировал замки. Через секунду мужчина уже был за рулем. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, вылетая из переулка как раз в тот момент, когда из служебного входа выбежали охранники Демьяна.

Я прижалась к стеклу, видя, как их фигуры стремительно уменьшаются. Я сбежала. Но вместо свободы я оказалась в машине с человеком, чей взгляд обещал мне тайны, к которым я не была готова.

— Кто ты? — выдохнула я, глядя в зеркало заднего вида на его напряженное лицо.

Мужчина лишь сильнее сжал руль, его черные глаза не отрывались от дороги.

— Твоя единственная надежда, сестренка. И единственный, кто заставит Ольшанских вспомнить, что такое кровная месть.

Машина летела по второстепенным дорогам, подпрыгивая на ухабах, а в салоне стоял густой запах дорогого табака и адреналина. Мужчина вцепился в руль так, что кожа на его перчатках жалобно заскрипела, а его черные глаза то и дело прыгали на зеркало заднего вида, сканируя дорогу.

— Что?! Какого мать его хрена?! — мой крик перекрыл рев мотора. Я вцепилась в дверную ручку, едва не выламывая её. — Почему все вдруг решили, что меня можно таскать по машинам и везти, куда им вздумается?! Один запирает, другой через плечо кидает! Ты кто, черт возьми, такой?! Какая, к черту, «сестренка»?!

Я больше не собиралась играть в «стеклянную куклу». Образ жертвы слетел с меня, как шелуха, обнажая концентрированную ярость. Я сверлила его профиль взглядом, готовая вцепиться ему в лицо, если он не затормозит.

Александр на мгновение опешил. Он мельком глянул на меня, и в его черных глазах удивление быстро сменилось диким, почти восторженным узнаванием. Его золотистые волосы растрепались, а светлая кожа казалась еще бледнее на фоне темного салона.

— Блять... — он вдруг коротко, лающе рассмеялся, ударив ладонью по рулю. — Ну точно! Ольшанская порода. Видишь, как запела? А то, «простите-извините»... Я уж грешным делом подумал, что тебе лоботомию сделали.

Он прибавил газу, уходя на объездную дорогу.

— Слушай сюда, Мари! — он орал, перекрывая шум ветра. — Я Александр. Твой родной брат, который последние девятнадцать лет только и делал, что искал твою задницу по всем притонам и элитным поселкам. И вот ты здесь. В пальто, которое стоит как почка, и с глазами, в которых ужаса больше, чем в фильмах Хичкока.

— У меня нет брата! — я сорвалась на визг. — У меня была бабка, а родители погибли в аварии! А ещё, меня зовут Лика, а не Мари. Останови машину, придурок!

— Блять , — он вдруг ударил ладонью по рулю. Звук был как выстрел. — Лика. Какая нахуй Лика? Тебя Марией назвали в честь бабки, которая полгорода в страхе держала. А «Лика» — это кличка, которую тебе эти твари придумали, чтобы след запутать. "Бабка" твоя была старой сукой на зарплате у похитителей! Твои родители — Максим и Елена Ольшанские. Тебя украли в три года прямо из песочницы, пока нянька курила за углом. Я тогда чуть не вскрылся от вины, Мари! Я должен был следить за тобой!

Он на секунду оторвал руку от руля и осторожно, почти невесомо, заправил мне прядь волос за ухо. В этом жесте было столько неуклюжей нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Слушай меня, мелкая. Я знаю, что ты ни черта не можешь помнить. И знаю, что этот мудак Демьян тебя запер. Но теперь — баста. Ты дома. У Ольшанских длинные руки, и если этот влюбленный маньяк сунется сюда, я ему его порты в одно место засуну. Не дрейфь. Сейчас доедем, там нас встретят. Поешь, поспишь. А завтра будем решать, как нам разнести эту империю к едрене фене. Поняла, Мари?

— Лика, — упрямо повторила я, хотя внутри что-то предательски отозвалось на его заботу.

— Поговори мне еще, — хмыкнул он, прибавляя газу. — Для меня ты всегда будешь мелкой Мари, которая вечно воровала мои конфеты и ревела из-за разбитых коленок. Сиди тихо, горе луковое.

Машина продолжала нестись по шоссе, а я, немного остыв от первого взрыва ярости, во все глаза разглядывала своего внезапного «спасителя». Сходство было пугающим — те же черты, та же порода, только в мужском, более грубом исполнении.

— Допустим, я тебе верю, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь в коленях. — Но ответь мне: какого черта ты караулил именно у той двери? Откуда ты узнал, что я выберу служебный выход, а не парадный? И вообще... как вы узнали, что я сегодня буду в этом торговом центре? Демьян параноик, он до последней секунды не говорил, куда меня повезут.

Александр коротко хохотнул, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

— Мелкая, ты нас недооцениваешь. Демьян, конечно, крутой перец, но его безопасность дырявая, как решето, если знать, куда совать пальцы. Как только наш с тобой отец — увидел твое лицо в коридоре этого склепа, он чуть инфаркт не схватил. Вышел оттуда и сразу позвонил мне. Сказал: «Саш, я видел призрак Мари».

Он резко крутанул руль, уходя на лесную дорогу, и на мгновение взглянул на меня со смесью гордости и азарта.

— Мы поставили «жучок» на машину сопровождения еще на парковке поместья. Мои ребята пасли тебя от самых ворот. А служебный вход... — он снова усмехнулся, обнажив зубы. — Мои люди следили за вами в торговом центре и сторожили все выходы, рассчитывая выкрасть тебя у из под носа охраны.

Александр на секунду замолчал, и его лицо снова стало серьезным, почти мрачным.

— Демьян думал, что спрятал тебя. Но Ольшанские своих не теряют дважды. Мы ждали момента, когда он даст слабину и выпустит тебя погулять. И ты молодец, не подкачала — рванула именно туда, где я тебя ждал.

Он снова прибавил газу, и ветки деревьев за окном слились в сплошную зеленую стену.

— Сейчас доедем до нашего «гнезда», там отец. Он, блять, за эти пятнадцать лет постарел на целую вечность, пока тебя искал. Постарайся его не сильно пугать своим «Я — Лика», ладно? Для него ты — всё, что осталось от его сердца.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Значит, Демьян проиграл? Его контроль, его камеры, его охрана — всё посыпалось из-за одного случайного взгляда?

Машина замерла, подняв облако пыли на брусчатке и в наступившей тишине было слышно только, как остывает металл. Особняк Ольшанских стоял под вековыми соснами как неприступная крепость, облаченная в камень. Его фасады, строгие и величественные, сияли на фоне серого осеннего неба, создавая резкий контраст с окружающей дикой природой. Это не было современное здание из стекла и бетона; это была классическая архитектура с высокими колоннами, панорамными окнами в пол и широкими каменными террасами, которые, казалось, впитывали в себя холодный свет. Но к сожалению, эти белые стены, давно стёрлись из моей памяти. Саша первым выскочил наружу, его движения были рваными, нервными. Он рывком открыл мою дверь и почти силой вытащил меня на холодный воздух.

— Всё, приехали. Выходи, — бросил он, и в его голосе прорезалась пугающая дрожь. — Они там... девятнадцать лет ждали.

Я ступила на землю, чувствуя, как ватные ноги отказываются слушаться. На вершине широкой каменной лестницы стояли двое. Мужчина — высокий, с густыми темными волосами, зачесанными назад — замер, вцепившись в перила так, что пальцы побелели. Когда он сделал шаг навстречу, я замерла: на меня смотрели мои собственные — небесно-голубые глаза, сейчас затуманенные вековой тоской.

Рядом с ним стояла женщина, Елена. Её золотистые волосы — точь-в-точь как мои — были собраны по бокам. Она не двигалась, словно боялась, что малейший вдох разрушит это видение.

— Мари... — выдохнул мужчина. Этот звук не был именем, это был стон.

Я замерла на нижней ступеньке, сжимая края пальто. Внутри меня всё кричало о чуждости этого места.

— Лика. — Выдохнула я. — Я не помню этот дом. И не помню вас. Простите.

Максим Семёнович медленно спустился ко мне. Его тяжелая ладонь легла мне на плечо, и я почувствовала, как эта рука, управлявшая империей, мелко дрожит. Он всматривался в моё лицо с такой отчаянной жаждой, будто заново учил каждую черточку.

— Когда я увидел тебя там... — его голос сорвался, стал низким и надтреснутым. — Не смел верить. Подумал что это игра воображения. Слишком много раз за эти годы мне казалось, что я нашел тебя.

Он осторожно коснулся моей щеки кончиками пальцев.

— Но сейчас, здесь... Боже, ты — копия своей матери.

— Мы знали, что в том доме кого-то прячут, — вставил Саша, зло сжимая кулаки. — Наш садовник — «крыса», которую мы внедрили туда три года назад — докладывал, что в особняке заперта девушка. Что он тщательно следит за ней. Отец места себе не находил, сопоставляя отчеты шпиона и то, что увидел в тот вечер своими глазами.

Максим Семёнович привлек меня к себе — осторожно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя.

— Мы думали, что потеряли тебя навсегда, — прошептал он мне в волосы, и я почувствовала, как его грудь содрогается от подавленного рыдания.

Елена наконец сорвалась с места. Она подбежала, обхватила нас обоих, захлебываясь слезами и целуя мои холодные руки.

— Золото моё... Двадцать два года, какая большая ты стала. Мы больше не отпустим тебя. Слышишь? Никогда. Больше никто не посмеет тебя забрать.

Я стояла в их объятиях, чувствуя запах ландышей и дорогого табака. Мой прежний мир, состоящий из комнат и его янтарных глаз рушился под напором этой невыносимой, жгучей любви людей, которых я не знала, но чью кровь чувствовала в каждой своей клетке.

— Идём в дом, — Максим Семёнович мягко, но властно отстранился, продолжая держать мою ладонь в своей огромной руке. — Елена, дорогая, проводи Мари... Лику.

Мама — я всё ещё не могла произнести это слово даже про себя — прижала к губам платок, кивая. Её пальцы, унизанные старинными кольцами, коснулись моей щеки, словно проверяя, не растаю ли я.

Елена вела меня по бесконечным коридорам, и каждый шаг по этим мягким, глушащим звуки коврам отдавался в моей голове тяжелым пульсом. Мы вошли в крыло, которое, казалось, было вырезано из реальности и забальзамировано в янтаре.

— Вот она, Мари. Твоя комната. Мы... мы ничего не меняли. Совсем, — прошептала она, и её голос дрогнул, когда тяжелые дубовые двери разошлись в стороны.

Я шагнула внутрь и замерла, боясь вдохнуть. В нос ударил запах старой бумаги, сушеных трав и того самого густого аромата ландышей, который теперь навсегда станет для меня запахом украденного детства. Это был склеп для живого ребенка. На полках в нежно розовом помещении, рядами сидели фарфоровые куклы, их стеклянные глаза равнодушно смотрели сквозь меня. На столе лежала раскрытая раскраска, карандаши в стаканчике были подточены, а на полу застыл недостроенный замок из кубиков — одна стена была обрушена, словно девочка отвлеклась на зов няни и обещала вернуться через минуту. Эта минута растянулась на девятнадцать лет.

— Твой отец нанимал лучших ищеек, — Елена присела на край идеально застеленной кровати, лаская ладонью кружевное покрывало. — Мы обыскали полмира, Мари. Каждый раз, когда поступал звонок о найденной девочке с голубыми глазами, твой отец срывался с места, не чуя ног. А потом возвращался... постаревший на десять лет. Мы не жили всё это время, мы просто несли вахту у твоего пустого порога.

Я смотрела на маленькое платьице с вышитыми вишнями, висевшее на плечиках у шкафа, и чувствовала, как внутри закипает ледяная, черная ярость. Кто-то вырвал меня из этой нежности, превратив мою жизнь в серую череду дней у бабки в глуши.

— Идём, золото моё, — женщина мягко потянула меня за руку, уводя из этого музея скорби. — Тебе нужно согреться. Я подготовила для тебя другую комнату. Ты же теперь девушка взрослая.

Она привела меня в роскошную спальню в другом конце коридора — светлую, пахнущую свежим шелком и дорогим деревом. На огромной кровати уже лежали стопки кашемира и тончайшего белья.

— Переоденься, — Елена кивнула на мою одежду, и её взгляд стал холодным.

Елена подвела меня к огромной гардеробной, где на плечиках уже ждали костюмы, шелковые блузы и платья. Я зашла внутрь, чувствуя себя чужаком в этом изобилии. Пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы пальто, в котором еще утром ехала в машине Демьяна. Я сбросила его на пол, следом полетел свитер, брюки... я сдирала с себя эту одежду, словно она была пропитана ядом.

Я надела мягкий, обволакивающий костюм цвета топленого молока. Ткань ласкала кожу, но внутри всё равно было холодно. Когда я вышла в спальню, мама стояла у окна, сцепив руки в замок. Она обернулась, и её взгляд смягчился, когда она увидела меня, но тут же стал ледяным, когда она посмотрела на кучу вещей на полу.

— Вера! — негромко, но властно позвала она.

Дверь тут же открылась, и вошла немолодая горничная с аккуратной прической. Она склонила голову, стараясь не смотреть на меня слишком открыто, хотя в её глазах читалось жгучее любопытство.

— Забери это, — мама указала на брошенную одежду. — Всё. Сожги в котельной. Прямо сейчас. Чтобы в этом доме ни единой нитки, не осталось

Вера быстро собрала вещи, подхватив моё пальто, и бесшумно исчезла.

— Я хочу побыть одна, пожалуйста... Мне нужно время.

Женщина понимающе кивнула, подошла, на мгновение прижала мою ладонь к своим губам и вышла. Я рухнула на кровать, даже не накрывшись, и провалилась в тяжелые, вязкие мысли.

Часы потянулись один за другим. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и пазл моей жизни начал складываться в уродливую картину. Бабка... старая, сухая женщина, которая никогда меня не обнимала. Теперь я понимала, почему у меня не было друзей. Стоило мне с кем-то сблизиться в школе, как мы тут же переезжали. Стоило кому-то проявить ко мне интерес, как бабка устраивала скандал или запирала меня дома. Это не было «строгим воспитанием». Это была зачистка. Похитители обрубали все мои связи с миром, чтобы я оставалась невидимой.

А колледж? Я ведь мечтала о дизайне, о ярких красках, о большой академии в столице. Но бабка настояла на библиотечном деле в захолустном училище. «Тихая профессия для тихой девочки», — говорила она. Теперь я знала: меня намеренно задвигали в пыльные архивы, подальше от камер, от людей, от возможности быть узнанной.

Меня не просто украли. Методично стирали, превращая в удобную, покорную тень, пока Демьян не увидел меня в том баре и не решил, что эта тень принадлежит ему.

Спустя два часа тяжелого, липкого забытья в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Я не успела ответить, как на пороге возник Саша. Он уже сменил уличную одежду на домашний джемпер, но в его черных глазах всё еще плясали искры недавней погони.

— Эй, Мари, хорош давить подушку, — он бесцеремонно прошел в комнату и оперся плечом о косяк. — Мать там уже с ума сходит, сто раз порывалась зайти, но батя её держит. Идем поедим. Настоящий семейный обед, мелкая. Ты обязана это оценить.

Я медленно поднялась, оправляя светлый кашемир.

Слушай, — вдруг тихо произнес он, — я знаю, что тебе сейчас всё кажется декорациями к хреновому фильму. Но папа реально землю роет. Он уже поднял все архивы того района, где ты жила. Мы найдем тех, кто тебя похитил.

— Я знаю, — ответила я, глядя перед собой. — Сейчас думаю, что бабушка ведь не просто так выбрала библиотечный колледж. Она боялась, что в университете я мелькну в каких-нибудь списках или базах. А я всегда хотела учиться, поступить на дизайнера или художку. Она стирала меня девятнадцать лет.

— Сука, — коротко и емко выругался брат. — Ничего, теперь у тебя будет такой «дизайн» жизни, что закачаешься.

Малая столовая оказалась уютной, если так можно назвать зал с лепниной и видом на заснеженный сад. В центре стоял круглый стол, накрытый только на четверых. Максим Семёнович сразу поднялся, увидев нас, и его глаза на мгновение потеплели

Садись, Мари, — он указал на стул рядом с собой. В центре, между ним и мамой, лицо женщины сияло от сдержанной радости.

Как только я села, Елена принялась заботливо накладывать мне на тарелку нежное мясо и овощи, словно пыталась за один обед компенсировать девятнадцать лет голода. Отец, не сводя с меня внимательного взгляда, лично налил мне сок в тяжелый хрустальный бокал.

— Расскажи нам, — Максим Семёнович откинулся на спинку стула. — Как ты жила всё это время? Мы... мы восстановили хронологию твоих перемещений, но я хочу услышать это от тебя.

Я пригубила сок, чувствуя его терпкую сладость.

— Ты ведь и так всё знаешь, — я посмотрела отцу прямо в глаза. — Твои ищейки наверняка уже доложили, как бабка тряслась над каждым моим шагом.

— И всё же, — мягко настояла Елена, подкладывая мне еще кусочек.

— Сейчас я понимаю, что это была жизнь в тени, — я начала говорить, и слова падали, как холодные камни. — Постоянные переезды, никакой привязанности. Бабушка запрещала дружить и возможно сама отваживала от меня людей, которые потенциально могли бы стать мне близки, запрещала выделяться. Колледж... я хотела хотела рисовать. Но она вцепилась мертвой хваткой: «Тебе по характеру подойдёт только тихая работа, только книги». Оказывается она просто прятала меня в архивах, чтобы я никогда не попала в поле зрения камер или прессы.

Максим Семёнович сжал вилку так, что металл едва заметно прогнулся.

— Она знала, чью дочь прячет. Мы найдем тех, кто ей платил, Мари. Это я тебе обещаю.

Обед продолжался в немного неловком, но важном для нас единстве, наполненном заботой и любовью людей, которых я не знала, но уже сейчас всей душой тянулась к ним. Под конец, когда подали чай, отец внезапно стал серьезнее.

— Есть еще кое-что. Твой... — он запнулся, подбирая слово, — Демьян. Он уже знает, что ты у нас. Наш человек сообщил, что в его особняке сейчас настоящий ад. Он понял, кто тебя забрал, и, судя по всему, готовится к войне.

Саша недобро усмехнулся:

— Он думает, что может прийти сюда и качать права. Пусть попробует. Мы ждем его.

Я посмотрела на свои руки. Пальто Демьяна сожжено, его дом остался в прошлом, но я знала: он не отступит.

Этот месяц в поместье Ольшанских стал для меня временем медленного, почти болезненного оттаивания. Тишина здесь была другой — не гнетущей, как в «золотой клетке» Демьяна, а живой, наполненной звуками настоящего дома.

Утро теперь начиналось не со страха перед его шагами, а с тихого стука мамы в дверь. Она заходила с неизменной улыбкой, присаживалась на край кровати и просто гладила меня по волосам, пока я просыпалась. Она учила меня заново любить ландыши, заполняя ими каждую вазу в моих покоях, и рассказывала истории о том, как я маленькой пряталась в её гардеробной.

Через неделю я впервые назвала её мамой. Слово сорвалось с губ само, когда она заботливо поправляла мне шарф перед прогулкой. Она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами, и мы простояли на крыльце несколько минут, просто обнявшись.

Максим Семёнович же окружал меня невидимой, монументальной защитой. Он брал меня с собой в кабинет, усаживал в глубокое кожаное кресло и подолгу объяснял, как устроена наша империя. Он смотрел на меня с такой гордостью, будто я была его самым ценным существом, его триумфом над судьбой.

— Папа, — позвала я его однажды, прервав его отчет по поставкам. — Ты правда никогда не прекращал меня искать?

Он отложил ручку, и его небесно-голубые глаза стали непривычно влажными.

— Ни на секунду, Мари. Каждый день был битвой за то, чтобы дожить до этого момента.

Саша стал моим личным «громоотводом». Он постоянно подкалывал меня, таскал на конюшню, учил стрелять из пистолета в тире и матерился тише, если мама была рядом. Он заполнял собой всё пространство, не давая мне проваливаться в тяжелые мысли.

Но тень Демьяна всё равно висела над поместьем.

За этот месяц он приезжал к воротам пять раз. Каждый раз это был визг тормозов его черного внедорожника и глухой рык, долетавший до моих окон. Он требовал встречи, он угрожал, он предлагал любые деньги и сделки. Охрана Ольшанских стояла стеной, а Саша лично выходил к воротам, чтобы с наслаждением послать его по известному адресу.

Но по ночам, когда дом погружался в сон, тишина становилась слишком тяжелой. Я лежала в своей идеальной детской, глядя на тени от сосен на потолке, и вдруг ловила себя на том, что прислушиваюсь. Нет, не к шагам охраны в коридоре. Я ждала тот самый тяжелый, властный шаг, который знала до последнего звука.

Я начала замечать странные вещи. Мои пальцы непроизвольно искали край шелкового одеяла, словно пытаясь нащупать текстуру его рубашки. В библиотеке я выбирала книги, которые мы могли бы обсудить. А когда к воротам в очередной раз с визгом подлетал его внедорожник, я не пряталась в глубине комнаты. Я замирала у окна, прячась за портьерой, и моё сердце предательски ускоряло бег.

Это пугало. Я злилась на себя, кусала губы до крови, но правда просачивалась сквозь все заслоны: я скучала. Мне не хватало его янтарных глаз, его низкого голоса, даже того удушающего внимания, от которого я так отчаянно бежала.

В один из таких вечеров, сидя у зеркала, я поймала свой взгляд и замерла. Я осознала, что та страшная ночь в башне больше не вызывает во мне того парализующего ужаса. Гнев выцвел, оставив после себя лишь горькое понимание. Я простила его. Частично, где-то в самой глубине души, я приняла тот факт, что он — сломленный человек, который просто не умел любить иначе.

Он был единственным мужчиной, который когда-либо мне нравился. Еще тогда, в баре, когда он танцевал. И в душе надеялась что приедет именно он. Меня тянуло к нему, как магнитом. И эта тяга никуда не делась — она просто затаилась под слоями родительской опеки.

— Мелкая, ты опять в облаках? — голос Саши вырвал меня из мыслей. Он вошел в комнату, подозрительно глядя на моё задумчивое лицо. — Ты же знаешь, этот ублюдок снова ошивался у ворот. Папа приказал охране стрелять на поражение, если он пересечет линию.

Я вздрогнула. Мысль о том, что в Демьяна могут выстрелить, отозвалась во мне резкой, почти физической болью.

— Саша... — я запнулась, не зная, как выразить то, что творилось внутри. — А что, если он не хочет причинить вред? Что, если он просто... хочет поговорить?

Брат нахмурился, его черные глаза недобро сузились.

— Поговорить? После всего? Мари, не вздумай. Он болен тобой. И папа его к тебе не подпустит и на пушечный выстрел. Забудь.

Я кивнула, опуская глаза. Но в эту ночь я снова долго не могла заснуть, вспоминая, как он омывал мои раны в той ванне. Ольшанские дали мне имя и безопасность, но конечно они знали. В этом доме стены имели уши, а у папы были глаза в каждом углу города, включая особняк Демьяна; отчёты садовника-шпиона не оставляли места для иллюзий, сухо перечисляя факты моего затворничества и те страшные слухи, что ползли среди прислуги после той ночи. Мама плакала, едва касаясь моей кожи, папа багровел от ярости при каждом его упоминании, а Саша в открытую чистил оружие, и мне не нужно было произносить ни слова, чтобы понять: они в курсе каждой детали моего унижения, каждого синяка и того самого следа на ключице, который Демьян оставил в безумном порыве, буквально вгрызаясь в меня, словно пытаясь пометить.

Прошел месяц, и тишина со стороны Демьяна, сменившая его яростные наезды к воротам, стала казаться мне затишьем перед настоящим штормом. Родители окружили меня такой заботой, что я почти поверила, будто прошлое можно стереть, но они не понимали одного: Демьян не умеет отступать.

В тот вечер небо над поместьем затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, предвещая первый серьезный снегопад. Мы сидели в гостиной, папа читал газету, а мама перебирала эскизы для моего нового гардероба, когда тишину разорвал оглушительный, ни на что не похожий звук — скрежет рвущегося металла и тяжелый удар, от которого вздрогнули оконные рамы.

Что за черт?! — Саша вскочил, выхватывая пистолет из-под журнального столика.

Мы все бросились к панорамному окну. Моё сердце пропустило удар: черный бронированный внедорожник Демьяна, превращенный в груду искореженного железа, протаранил кованые ворота, буквально вырвав их с петлями. Он не стрелял. Он не нападал. Он просто въехал в лоб, игнорируя предупредительные выстрелы охраны.

Дверь машины со скрипом отворилась. Демьян вышел, пошатываясь. На его лице смешались кровь из разбитого лба и безумная, пугающая решимость. Он был без оружия, только с руками, выставленными вперёд.

— Этот человек совсем обезумел, — прорычал Саша, снимая предохранитель. — Он пришел сюда сдохнуть?

Я смотрела на Демьяна через стекло. Он выглядел жалко и величественно одновременно — человек, который поставил на кон свою жизнь ради одного моего взгляда.

Охрана отца мгновенно взяла его в кольцо. Десятки стволов были направлены ему в грудь, красные точки лазерных прицелов плясали на его темной рубашке, но он даже не смотрел на них. Его взгляд был прикован к окнам второго этажа, где за тяжёлыми портьерами была я.

Папа стоял рядом со мной, его пальцы до белизны сжалсь в кулак. Я видела, как на его шее вздулись вены от ярости, но в этой ярости теперь сквозило и странное, тяжелое недоумение. Демьян пришел один. Без оружия. Он буквально подставил себя под пули, нарушив границы поместья самым самоубийственным способом.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Месяц тишины, месяц моей новой, правильной жизни — и вот он здесь, разбитый, окровавленный, но всё такой же одержимый.

— ОЛЬШАНСКИЙ! — его голос прорезал утренний туман, властный и тяжелый. — Выходи! Или я начну диктовать условия твоим адвокатам прямо отсюда!

Папа вышел на крыльцо, Саша встал плечом к плечу с ним, держа в руках пистолет. Я же замерла в тени колонн.

— Ты пришел сдохнуть на моем газоне? — папа прищурился, и его небесно-голубые глаза стали стальными. — Ты похитил мою дочь, ты...

— Я взял вашу дочь в жены перед богом и плотью, Максим! — перебил его Демьян, и по рядам охраны прошел шепоток. — Мы прожили месяц под одной крышей. Я забрал её невинность. Я оставил на ней свой след, который вы не сотрете.

Мама вскрикнула и прижала платок к губам. Саша рванулся вперед, но папа удержал его за плечо.

— Она — Мария Ольшанская, — процедил отец сквозь зубы. — Ты — никто. Грязь, которую я сотру.

Демьян стоял перед крыльцом, игнорируя направленные на него стволы. Он видел, как Саша держит его на мушке, и как рука Максима Семёновича дрогнула, готовая отдать приказ.

— Убей меня сейчас, Максим, и ты никогда не узнаешь, где спрятаны оригиналы документов о похищении Мари, — голос Демьяна прозвучал как удар хлыста.

Папа замер. Его глаза сузились.

— О чем ты бредишь, щенок?

— О том, что девятнадцать лет назад твою дочь украл не случайный прохожий. Это был заказ. И я знаю, чья подпись стоит на чеке, — Демьян криво усмехнулся, вытирая кровь со лба. — В моем сейфе в банке лежат признания той самой «бабки» и банковские проводки. Если я умру или если Лика не станет моей женой — эти документы автоматически отправятся в прокуратуру и прессу.

Он сделал шаг вперед, его взгляд стал безумным и торжествующим.

— Но есть нюанс. В этих бумагах замешан человек, который сейчас очень близок к тебе. Если это всплывет — твою империю разнесут суды и проверки. Ты потеряешь всё: бизнес, репутацию и возможность отомстить настоящим похитителям.

Саша прорычал что-то нечленораздельное, но папа выставил руку, останавливая его.

— Ты блефуешь, — процедил отец.

— Проверь, — бросил Демьян. — Но вспомни тот день, когда Мари исчезла. Кто первым пришел к тебе с соболезнованиями? Кто предложил «помощь» в поисках, которые зашли в тупик? Я даю тебе имя этого предателя в обмен на кольцо на пальце твоей дочери.

Я смотрела на них двоих — два хищника, делящих мою жизнь. Демьян переиграл их. Он принес им не только «позор» моей потерянной невинности, но и голову настоящего врага. Он сделал так, что убить его сейчас — значит похоронить правду о моем похищении навсегда.

— Ты хочешь купить её? — голос папы дрожал от ярости.

— Я хочу узаконить то, что уже произошло, — Демьян перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнула та самая пугающая нежность. — Мари... Лика... она уже моя.

Максим Семёнович молчал долго. Слишком долго. Он смотрел на меня, на окровавленного Демьяна, на Сашу, который едва сдерживался, чтобы не нажать на курок.

— Заходи в дом, — наконец бросил отец, разворачиваясь.

Демьян не ответил. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде была такая одержимая радость, что мне стало страшно.

Он вошел в кабинет отца, оставляя на светлом ковре капли крови из разбитой брови. Он не выглядел поверженным — в его осанке сквозила та самая хищная уверенность, которая когда-то заставила меня подчиниться. Отец сел за массивный стол, Саша замер у дверей, скрестив руки на груди и не сводя с гостя яростного взгляда. Я пристроилась в углу, в тени книжных стеллажей, чувствуя, как воздух в комнате вибрирует от напряжения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Папа медленно поднял взгляд на Демьяна. В его глазах боролись жажда мести и ледяной расчет бизнесмена. Позор дочери против головы предателя.

— Ты хочешь взять наше согласие правдой о её прошлом? — папа перевел взгляд на меня. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты заставил её жить в аду месяц, зная, кто она?

— Я не знал, кто она, до того вечера, когда ты пришел ко мне в дом! — рявкнул Демьян, и в его голосе прорезалась та самая болезненная искренность. — Я увидел её в баре. Я влюбился в Лику, а не в Ольшанскую. Но теперь я знаю правду. И я не отдам её. Она уже моя — душой и телом. Я был у неё первым, Максим. И я буду последним.

Саша дернулся, грязно выругавшись, но папа остановил его жестом. Максим Семёнович долго смотрел на Демьяна, а затем медленно повернулся ко мне.

— Мари, — его голос прозвучал мягко, но в нем слышалась сталь. — Подойди сюда.

Я вышла на свет. Демьян затаил дыхание, глядя на меня с такой невыносимой жаждой, что мне стало больно. Папа взял мою руку в свои.

Отец медленно посмотрел на меня. Его глаза были полны такой невыносимой боли, будто он сам подписывал себе смертный приговор. Для него, человека чести, этот выбор был между гибелью семьи и продажей собственной дочери её мучителю.

— Мари... — его голос надломился. — Ты слышала его. Этот... человек... принес мне голову предателя, которого я искал девятнадцать лет. Но цена — ты. Я не могу заставить тебя. Скажи одно слово, и я прикажу Саше спустить курки, чего бы нам это ни стоило. Мне плевать на порты и репутацию, если ты скажешь «нет».

Брат, стоявший у двери, едва не рычал, сжимая рукоять пистолета.

— Отец, не слушай его! Дай мне секунду, и этот выродок больше не произнесет ни слова. Мы сами найдем крысу! Мари, не смей соглашаться, слышишь?!

Я чувствовала, как внутри меня все кричит от противоречий. Я смотрела на маму, которая беззвучно плакала в углу, и на Сашу, чье лицо превратилось в маску ярости. Если я откажусь, Ольшанские вступят в войну, которая их уничтожит. Если соглашусь — я навсегда повяжу себя с человеком, который надругался надо мной.

Но глядя на Демьяна, я понимала: за этот месяц в разлуке я не просто скучала. Я изголодалась по его тяжелому взгляду. Мое прощение, рожденное в тишине детской комнаты, теперь требовало выхода.

— Я согласна, — выдохнула я, и этот звук заставил отца вздрогнуть, будто от удара. — Не хочу, чтобы наша семья снова прошла через ад из-за тайн прошлого. Я выйду за него. — сказала почти шепотом. Забился ладонь из его рук и направляясь к Демьяну.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в его лихорадочно блестящие медовые глаза.

— У меня тоже есть условия. Первое: брачный контракт, по которому половина твоих активов, включая порты, отходит мне в личную собственность. Это гарантия того, что я больше никогда не буду зависеть от твоих прихотей. Второе: ты сейчас же называешь имя похитителя. И третье... — я сделала паузу, чувствуя, как внутри закипает холодная уверенность. — Ты больше никогда не посмеешь поднять на меня руку или ограничить мою свободу. Ты хотел жену? Ты получишь партнершу, равную тебе по силе. Если ты хоть раз нарушишь это — я уничтожу тебя твоими же деньгами.

Демьян смотрел на меня с таким восторгом, будто я была его личным божеством. Он ожидал страха или слез, но не этой стальной воли.

— На всё согласен... — выдохнул он. — Всё, что хочешь, Мари.

Отец тяжело опустился в кресло, закрыв глаза. Я видела, как тяжело ему дается это решение, как он разрывается между желанием защитить меня и необходимостью узнать правду о моем прошлом.

— Сейчас же составим бумаги, — бросил папа Демьяну, не глядя на него. — И назови имя.

Саша с размаху ударил кулаком по косяку двери, выходя из кабинета. Он не мог этого вынести, но я знала: я поступаю правильно. Для семьи. И для себя.

______

Эта глава далась мне непросто, поэтому мне особенно важно ваше мнение. 🙏

Буду признательна за звёздочки и любой фидбек. Не стесняйтесь критиковать — я хочу расти вместе с этой книгой!

С любовью, Рика Аста🖤

Демьян

Когда начальник безопасности вошел в мой кабинет без стука, я даже не поднял взгляда от отчетов по терминалам. В воздухе мгновенно разлилось то самое липкое, тошнотворное напряжение, которое всегда предшествует катастрофе. Я медленно отложил ручку, чувствуя, как в затылке начинает пульсировать тяжелая, глухая ярость.

— Говори, — мой голос прозвучал тише обычного, и начальник охраны непроизвольно сглотнул, вжимая голову в плечи.

— Босс... В торговом центре. Группа… они её упустили. Она зашла в дамскую комнату и не вышла. Там был служебный ход, которого не было в планах здания. Она исчезла.

Я медленно поднялся из-за стола. Внутри воцарилась абсолютная, звенящая пустота.

Когда я вышел в холл, люди из группы сопровождения замерли, как соляные столбы.

У одного из них мелко дрожало колено. Трое тренированных псов, которых я кормил с рук, проморгали девчонку пальто.

Я подошел к первому почти вплотную. Поправил ему воротник педжака, стряхнул невидимую пылинку, а затем, с тем самым жестоким удовольствием, которое всегда пугало моих врагов, коротким и резким движением вогнал нож ему прямо под челюсть. Он даже не успел осознать, что умирает, веки так и осталась открыты.

Второй дернулся, потянулся к кобуре, но я был быстрее — выхватив его же пистолет, я всадил ему пулю в лоб. Глухой хлопок, и тело обрушилось на дорогой мрамор, пачкая его горячей кровью.

— Уберите это дерьмо с моих глаз, — бросил я начальнику безопасности, вытирая ладони белоснежным платком. — И если через час у меня не будет её координат, ты лично выроешь себе могилу за этим домом.

Я вернулся в кабинет и заперся. Следующие мгновения, которые я проживал, зная что моя любовь может быть в руках конкурентов, превратились в ад. Я не выходил из особняка, мерил шагами комнату, круша всё, что попадалось под руку: антикварные вазы разлетались в пыль, картины срывались со стен. Она обманула меня. Её «покорный» взгляд, просьба о свободе, этот чертов поцелуй — всё было частью хитроумного плана. Она не ломалась — она выжидала, пока я расслаблюсь, как сытый хищник.

В холле, остывали трупы тех идиотов, что её проморгали, а я всё не мог унять этот странный, вибрирующий под ребрами смех.

— Маленькая актриса... — прорычал я, чувствуя, как внутри закипает дикое, жестокое озорство.

Я ведь почти поверил. Почти купился на эту её дрожь, на эти пустые, потухшие глаза, на покорность, с которой она принимала мою заботу. Я думал, что вытравил из неё волю в ту ночь, что превратил её в податливый воск. Но я ошибся. И эта ошибка пьянила меня сильнее любого виски.

Сломленные куклы не бегают. Они не выстраивают маршруты, не ищут лазейки и не рискуют головой ради рывка на волю.

Они родолжают жить в страхе, потому что забыли, как дышать без разрешения хозяина. Они врастают в свою клетку, пока не становятся её частью.

А Лика... Лика просто выжидала. Затаилась, прикинулась мертвой, чтобы я ослабил хватку. Она позволила мне лечить её ссадины, копила силы и ждала, когда я доверчиво открою дверь машины.

Меня накрыла волна жгучего, почти болезненного восхищения. Строптивая добыча — это совсем другой уровень. Искать её теперь будет не просто делом чести, это будет охотой всей моей жизни. Азарт зашкаливал. Она бросила мне вызов, показала, что под этой светлой кожей всё-таки течет сталь Ольшанских.

Я подошел к карте города, пришпиленной к стене.

— Беги, Мари. Беги так быстро, как только можешь. Наслаждайся каждым глотком этого морозного воздуха.

Я хищно оскалился, представляя момент нашей встречи. Когда я её найду — а я найду её, даже если мне придется перевернуть этот город вверх дном, — игры в «хорошего парня» закончатся. В этот раз я не буду омывать её тело лавандой.

Я трахну её так, что она забудет, как стоять на земле. Я вытрясу из неё это упрямство в спальне. Лика будет принадлежать мне каждой клеткой, каждым стоном, и в этот раз я позабочусь о том, чтобы у неё не осталось сил даже на мысль о побеге.

Дверь распахнулась через час. Начальник безопасности был бледен, его руки заметно дрожали, когда он протягивал мне планшет.

— Мы вскрыли серверы городского видеонаблюдения. Джип, на который она пересела, — он сглотнул. — Машина числится за подставной фирмой, но мы отследили маршрут. Две минуты назад она въехала на территорию поместья Ольшанских.

Я замер, глядя на экран. Зернистая картинка с дорожной камеры: Лика сидит на заднем сиденье, а за рулем — её брат. Этот самовлюбленный выскочка, который мешал мне последние два года.

— Блять... ситуация принимает интересный оборот.

Этот месяц превратил особняк в склеп, а меня самого — в призрака, запертого в четырех стенах собственного безумия. Я не жил. Я функционировал на чистом адреналине, подпитываемом яростью и той самой невыносимой, выжигающей внутренности нежностью, которую я испытывал только к ней.

Я перестал спать. Ложился на её кровать, зарывался лицом в подушки, которые всё еще слабо пахли её телом и беззвучно выл в пустоту, сжимая простыни до хруста в суставах. Каждый раз, когда я закрывал глаза, видел не её улыбку, а тот розовый шрам. Моё собственное клеймо. Моя самая большая ошибка.

Моё состояние пугало даже начальника охраны. Я похудел, осунулся, щетина превратилась в жесткую бороду, а глаза, казалось, провалились внутрь черепа, полыхая там янтарным пожаром.

— Лика... — шептал в тишине, и это имя было моей молитвой и моим проклятием.

Я любил её. Всем своим искалеченным сердцем, всеми своими демонами. Я любил её так сильно, что готов был содрать с себя кожу, лишь бы вернуть её на одну секунду. Но Ольшанские выстроили между нами стену из молчания. Мои ежедневные звонки Максиму, мои требования встречи — всё уходило в пустоту. Они думали, что спасают её от монстра, не понимая, что этот монстр — единственный, кто по-настоящему видит её душу.

Я довел себя до предела. Пил виски литрами, не чувствуя вкуса, и швырял стаканы в стену, когда понимал, что алкоголь не стирает образ её небесно-голубых глаз. Но именно в этом аду, на самом дне моего отчаяния, я нашел силы действовать.

Я приезжал к их воротам, глушил мотор и часами смотрел на ослепительно белые стены особняка, за которыми прятали мою жизнь. Знал, что за мной следят через прицелы, но мне было плевать. Я ждал одного — её тени в окне.

Когда я понял, что миром договориться не выйдет, включил режим уничтожения. Если Ольшанский не хочет говорить со мной как с человеком, он заговорит со мной как с единственным владельцем правды.

Бабка, которая растила Лику, была мертва, но её счета и старая квартира остались. Я отправил туда своих лучших ищеек. Они перерыли там каждый сантиметр. На кухне, под прогнившими досками, они нашли то, что бабка хранила как страховку — старый мобильник с записями разговоров и тетрадь с датами выплат.

Деньги не пахнут, но они оставляют тени. Я поднял архивы двадцатилетней давности. Кто переводил суммы на счета подставных лиц в тот год, когда пропала Лика? Мои аналитики работали сутками. Имена посредников начали всплывать одно за другим, и каждое вело в ближний круг Ольшанских.

Я находил тех, кто помогал похитителям менять машины и документы. Не убивал их — мне нужны были живые свидетели. Я запирал их в своих подвалах, пока они не начинали умолять о возможности рассказать всё Максиму Ольшанскому, лишь бы я их отпустил.

К концу месяца, на столе лежала папка с подписями. Человек, который заказал Мари, всё это время был «другом семьи». Он не просто украл ребенка, он грел руки на горе родителей, предлагая «помощь» в поисках.

Я смотрел на эти бумаги и чувствовал, как внутри закипает предвкушение. Ольшанские думали, что спасли её от монстра. Они не знали, что настоящий монстр девятнадцать лет сидел с ними за одним столом и пил их вино.

В тот вечер, когда я нажал на газ и протаранил их ворота, я не просто шел за женой. Я шел швырнуть им в лицо их собственную слепоту.

— Ну что, Максим, — прошептал я, сжимая руль и видя, как охрана выбегает на крыльцо. — Пора узнать, кто на самом деле превратил жизнь твоей дочери в ад.

На следующих день я ворвался в поместье один, безоружный. Это был единственный способ "наладить" отношения с будущими "родственниками" — показать, что я готов отдать жизнь, чтобы увидеть Лику, а так же, попутно надавить на Ольшанских информацией о её похищении.

И когда это короткое, ледяное «Я согласна» сорвалось с её губ и ударилось о белые стены кабинета, у меня в груди словно разорвался снаряд. На мгновение мир перестал существовать — исчез разъяренный Максим, исчез Александр с его пушкой, исчезла кровь, заливающая мне глаза. Осталась только она.

В первую секунду я окаменел. Воздух застрял в легких, как битое стекло. Я ждал криков, ждал, что она потребует моей смерти, что плюнет мне в лицо за ту ночь... Но она сказала «да». И в этом звуке для меня было больше жизни, чем во всех вдохах, что я сделал за этот проклятый месяц.

Внутри вскипел дикий, первобытный восторг. Моя. Снова моя. Я протаранил эти ворота, я подставился под пули, я вывернул наизнанку всё её прошлое, чтобы притащить им голову похитителя — и это сработало. Она не просто сдавалась, она принимала вызов. Когда Мари начала диктовать свои условия — про контракт, про то, что я больше никогда не посмею её коснуться силой — я почувствовал не ярость, а религиозный трепет.

Боже, как же она была прекрасна в этой ледяной власти. Моя малышка не просила — она брала свое. И я был готов отдать ей всё: терминалы, счета, собственную жизнь. Я вглядывался в её глаза, и понимал, что готов стать её цепным псом, лишь бы она продолжала так на меня смотреть.

Моя одержимость в эту секунду сменилась чем-то куда более тяжелым и глубоким. Я понял, что не просто хочу владеть ею — я хочу заслужить её. Чтобы она когда-нибудь сама открыла мне дверь, без контрактов и угроз.

— Клянусь... — выдохнул я, и этот звук был похож на хрип тонущего, который наконец выплыл на берег.

Я чувствовал на себе ненавидящий взгляд её брата и тяжелое презрение отца, но мне было плевать. Лика — моя Мари — стояла передо мной, и в её глазах, кроме холода, я увидел отблеск того самого огня, который горел между нами в баре. Она не забыла. Она простила. Или, по крайней мере, позволила мне надеяться на это.

Я сжал кулаки, чтобы не сорваться и не прижать её к себе прямо здесь, на глазах у её семьи. Сейчас я подпишу эти бумаги, я отдам им имя того ублюдка, который украл её детство, и заберу её домой. Туда, где буду вымаливать прощение каждую ночь.

****

Прошло три дня. Брак с дочерью влиятельных людей нашего уровня, не заключается по щелчку пальцев. Три дня я не жил, а просто выжидал, пока юристы закончат возиться с бумагами. На четвертый вечер я въехал в ворота Ольшанских. Охрана расступилась — теперь я был не врагом, а зятем.

Я вошел в кабинет Максима. В комнате было душно от напряжения. Тесть сидел за столом, осунувшийся, с потемневшим взглядом. Саша стоял у окна, демонстративно игнорируя моё появление. А в кресле для гостей, скрестив ноги и потягивая коньяк, сидел Виктор. Тот самый «верный друг семьи», который девятнадцать лет сочувственно выслушивал исповеди Максима о пропавшей дочери.

Я молча подошел к столу и бросил перед Максимом папку. Тяжелый хлопок бумаги в тишине прозвучал как выстрел.

— Все здесь, — мой голос был сухим и жестким. — Счета, через которые Виктор переводил деньги за «содержание» Мари. Записи звонков. Признание посредника.

Виктор поперхнулся, коньяк плеснул ему на дорогие брюки. Он дернулся, его лицо из холеной маски мгновенно превратилось в серый кусок испуганного мяса.

Реакция Максима была пугающей. Он не ринулся на него. Он медленно поднял взгляд на Волкова, и в его небесно-голубых глазах я увидел, как за секунду выгорает целая жизнь, построенная на доверии к этому человеку. Его лицо превратилось в восковую маску, а пальцы, сжимавшие край подоконника, побелели так, что кости едва не прорвали кожу. Это было молчание человека, который уже вынес смертный приговор.

— ЧТО?! Это бред! Максим, ты веришь этому психопату?!

Саша отреагировал быстрее. Он сорвался с места, и я услышал, как хищно клацнул затвор его пистолета. Его черные глаза горели такой первобытной яродиной, что Виктор непроизвольно вжался в кресло, издав жалкий, хлюпающий звук.

— Ты... — прорычал Саша, и ствол уткнулся точно в висок предателя. — Ты все эти годы сидел за нашим столом, сука? Ты утешал мать, зная, где Мари?!

Волков пытался что-то выдавить, но под ледяным взглядом Максима и дулом Саши его голос превратился в невнятный хрип.

не стал слушать его визг. Я быстро поставил свою размашистую подпись под контрактом. У Ольшанских длинные руки, и я знал — к утру от Виктора не останется даже имени в реестрах.

— Разбирайтесь со своей «крысой» сами, — бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Меня ждёт жена.

Глухой удар за спиной и сдавленный, хриплый вскрик предателя оборвались так же быстро, как и начались. Я даже не обернулся. В этом звуке не было ничего нового — просто закономерный финал девятнадцати лет лжи. Ольшанские всегда умели зачищать свое пространство, и сейчас Саша делал то, что должен был сделать давно.

Я вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в бесконечно длинном и грязном предложении. Всё. Счета закрыты, долги розданы. Тень Виктора, тень покойной бабки, тень похищения — всё это осталось там, в той комнате, вместе с яростью Максима

Дошел до её двери и замер на секунду, поправляя манжеты. Внутри всё еще горело то дикое восхищение её игрой, её силой. Я знал, что за этой дверью меня ждет не покорная кукла, а женщина, которая только что переиграла нас всех. И это осознание бодрило сильнее, чем любой триумф в бизнесе. В груди всё горело от дикой, концентрированной нежности, смешанной с восхищением.

Я рванул ручку и ворвался внутрь.

Мари стояла у окна. Она обернулась — бледная, застывшая, с тем самым взглядом, от которого у меня перехватывало дыхание. Я не дал ей сказать ни слова. В два шага преодолел расстояние и сгреб её в охапку, прижимая к себе с такой силой, будто хотел врастить её в свою кожу. Зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах, по которому сходил с ума.

— А! — вырвался у неё короткий, сухой вскрик от неожиданности, но она не оттолкнула. Её пальцы мертвой хваткой впились в мои плечи, и я почувствовал, как всё её тело, до этого напряженное, вдруг обмякло, принимая мой напор.

Я отстранился лишь на долю секунды, чтобы поймать её взгляд — живой, искрящийся, без той мутной пелены «жертвы». И тут же впился в её губы. Поцелуй был яростным, жадным, со вкусом соли и долгожданной победы. Я целовал её долго, забирая каждый вздох, пока она не начала задыхаться в моих руках.

— Маленькая актриса... — выдохнул я ей прямо в губы, чувствуя, как моё сердце готово выскочить из груди от восторга. — Ты так красиво меня развела. Я ведь видел, как ты дрожала, вжималась в стены при моем появлении... Я почти поверил, что сломал тебя. А ты просто выжидала, пока я расслаблюсь, чтобы нанести удар.

Я снова прижал её к себе, почти до хруста ребер, наслаждаясь этой новой Мари.

— И видит бог, я в восторге от того, какая ты на самом деле стерва. Искать тебя было куда интереснее, чем владеть покорной тенью.

Я перехватил её лицо ладонями, заставляя смотреть прямо на меня.

— Пошли. Вещи не бери. Ничего отсюда не нужно. Я всё куплю сам. Мы едем домой. В этот раз — по-настоящему.

В её глазах не было той мутной, выученной покорности — там плескалось чистое, опасное море.

На губах моей малышки расцвела улыбка — нежная, почти ласковая, но в уголках притаилась острая порция сарказма, что я невольно затаил дыхание. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась моей щеки, там, где еще темнела ссадина.

— А чего ты ждал, дорогой «муж»? — её голос прозвучал мягко, как шелк, но каждое слово било в цель. — Ты правда думал, что я просто позволю тебе входить в мою спальню и брать меня каждый раз, когда тебе вздумается, ничего не предприняв?

Она чуть склонила голову набок, и в этом жесте было столько фамильной гордости Ольшанских, что я едва не рассмеялся от восторга.

— Тебе ведь так нравилось чувствовать себя хозяином положения, — продолжала она, и её пальцы скользнули к моему воротнику, поправляя его с обманчивой заботливостью.

— Пришел к «сломленной Лике», жалеть её, омывать тело... Ты так увлекся, что даже не заметил, как сам надел на себя поводок. Мой страх был твоим снотворным. Пока ты упивался своей властью над жертвой, я медленно притупляла твою бдительность.

Я перехватил её руку и с силой прижал к своим губам. Меня накрыло такой волной восхищения, что захотелось выть. Она не просто сбежала — она выставила меня дураком, и сделала это так изящно, что я был готов аплодировать.

— Ты чертовски опасная женщина, Мари, — прошептал я, не выпуская её ладони. — И это возбуждает меня куда сильнее твоих слез.

Я снова притянул её к себе, вжимаясь лбом в её лоб.

— Больше никаких игр. Ты получила половину всего что я имел и голову мрази что украла тебя. Теперь я хочу посмотреть, как ты будешь править в моем доме без этой маски.

— О, поверь, — она усмехнулась, и в её небесно-голубых глазах блеснула сталь. — Тебе может не понравиться, когда я начну устанавливать свои порядки. Но выбора у тебя уже нет. Ты сам подписал контракт.

Я хмыкнул.

— Пошли. У нас впереди целая жизнь, чтобы выяснить, кто из нас лучший игрок.

Мы вышли из комнаты, и я кожей чувствовал, как за нашими спинами меняется воздух в этом особняке. Я забирал домой не пленницу. Я забирал женщину, которая только что официально объявила мне войну на равных.

По дороге, я резко вывернул руль, сворачивая на разбитую колею, и внедорожник замер у самого обрыва. Внизу ворочался темный залив, разбивая гребни о валуны. Я заглушил мотор. В салоне стало слышно, как остывает металл и как прерывисто, рвано она выдыхает.

Я повернулся к ней. Мари вжалась в кресло, глядя в темноту перед собой. Вся её «ольшанская» броня, которую она выстроила за этот месяц, здесь, в тесном пространстве машины, начала осыпаться.

— Иди сюда, — негромко сказал я, протягивая руку.

Она медленно повернула голову. В её глазах не было похоти, была только затаенная обида, которую не стерли ни бумаги, ни поимка Волкова.

— Ты думаешь, одного «извини» и пачки документов хватит? — прошептала она, и её голос дрогнул.

Я не стал спорить, а просто перетянул её к себе на колени. Она была такой легкой, почти невесомой. Мари уперлась ладонями в мою грудь, пытаясь сохранить дистанцию, но я видел, как её зрачки расширяются, заполняя радужку.

— Знаю, что я скотина, — выдохнул ей в самые губы, накрывая её ладони своими. — И знаю, что ты всё еще злишься. Но перестань врать хотя бы сейчас. Нравлюсь тебе? Знаю же что нравлюсь.

Я начал медленно расстегивать пуговицы на её пальто. Мои пальцы, обычно точные и уверенные, сейчас едва заметно подрагивали. Я хотел её до безумия, но понимал — она неопытна и всё еще помнит ту страшную ночь.

— Я скучала... — вдруг выдохнула она, закрывая глаза, и её голова бессильно опустилась мне на плечо. — Скучала по тому стриптизеру из бара. По тому, как ты смотрел на меня в первый вечер.

Эти слова ударили под дых сильнее любого выстрела. Я начал целовать её шею — медленно, бережно, обжигая кожу. Мои руки скользнули под одежду, лаская её спину, чувствуя, как она начинает буквально таять в моих объятиях. Мари издала тихий звук — смесь стона и беззащитного всхлипа.

— Посмотри на меня, — я приподнял её подбородок. — Больше никогда не будет так, как тогда. Слышишь?

Она ничего не ответила, просто притянулась и неумело, испуганно коснулась моих губ своими. Это была не страсть искушенной женщины, а робкий поиск тепла у того самого человека, который это тепло и растоптал.

Я освободил её от одежды, действуя максимально осторожно. В полумраке салона её кожа казалась прозрачной. Я покрывал поцелуями её плечи, ключицы, спускаясь всё ниже, пока она не начала мелко дрожать от каждого моего касания.

— Тише, маленькая... — шептал я, лаская её бедра. — Я здесь. Только ты и я.

Когда я вошел в неё — плавно, давая ей привыкнуть, — она до боли сжала мои плечи, замирая. Я замер вместе с ней, глядя, как на её ресницах дрожат слезы.

— Больно? — хрипло спросил я.

— Нет... — она выдохнула это мне в шею. — Просто... не останавливайся.

Я начал двигаться, медленно, чувствуя, как она раскрывается мне навстречу. Это не была битва, это было долгое, мучительное искупление. Я вел её, но каждое моё движение было пропитано нежностью, от которой у меня самого щемило в груди. Мари стонала — искренне, надрывно, впиваясь ногтями в мою спину. Она не играла. Она просто растворялась, отдавая мне свою обиду вместе с каждым рваным вдохом.

— Черт... как же я тебя люблю, — вырвалось у меня, когда финал накрыл нас обоих, тягучий и оглушительный.

Мы долго сидели, сплетясь телами в остывающей машине. Мари прижималась ко мне, спрятав лицо на груди. Обида никуда не делась, она всё еще была там, но теперь между нами снова протянулась та нить, которую я так глупо едва не порвал навсегда.

За окнами уже вовсю сеял снег, скрывая очертания залива. Мари уснула у меня на груди, вымотанная этим эмоциональным передозом. Я осторожно переложил её на пассажирское сиденье, накрыл своим пиджаком и еще долго смотрел, как она спит. Без масок. Без «стеклянных» глаз.

В ту ночь я внёс её в особняк на руках. Пронес мимо охраны, мимо пустых коридоров восточного крыла прямо в свою спальню. Я не собирался больше прятать её за дверями с кодовыми замками. Но утро расставило всё по местам.

Я проснулся не от будильника и даже не от солнца. Снизу донесся такой грохот, будто в мой особняк решил на полном ходу въехать еще один внедорожник. Скрежет металла, тяжелые удары по камню и нестройный гул мужских голосов вырвали меня из остатков тяжелого сна.

Я резко сел, шаря рукой по простыни. Пусто. Холодно. И ни одного следа того тепла, что я чувствовал у залива.

— Мари... — прохрипел я в пустоту спальни.

Накинув халат, я вышел в коридор, и шум усилился. В холле творилось форменное безумие. Парадная дверь была распахнута настежь, несмотря на мороз, и внутрь, как муравьи, сновали рабочие в заляпанных робах. Они тащили рулоны ковролина, какие-то ящики с инструментами и огромные банки с краской.

— Демьян Борисович! — ко мне, едва не спотыкаясь о собственные ноги, подбежала Марта. Её чепец съехал набок, а лицо было красным от волнения. — Ой, что творится! Госпожа такое устроила! Мы... мы не знали, пускать их или нет, но она сказала, что теперь это и её дом тоже!

Я посмотрел вниз, через перила. Мари стояла посреди холла, идеально прямая, с чашкой кофе в руках. Она не кричала, не суетилась. Она просто указывала кончиком туфли на мои антикварные вазы и массивный дубовый комод, который я привез из Италии.

— В сад, — ровным, ледяным голосом распоряжалась она. — Всё это — в сад. Вместе с камерами. Особенно теми, что скрыты в лепнине. Ломайте, не стесняйтесь.

Я медленно начал спускаться по лестнице, и рабочие инстинктивно расступались, чувствуя мою ярость. Но Мари даже не обернулась на звук моих шагов.

— Мари, какого черта здесь происходит? — я остановился в паре ступеней от неё, пытаясь поймать её взгляд. — Мой особняк превращается в стройплощадку в девять утра?

Она медленно повернула голову. В её глазах не было ни капли вчерашней ночи. Только холодная, деловая отстраненность владелицы, которая пришла зачищать территорию.

— Я ведь предупреждала, что начну устанавливать свои порядки. Я не собираюсь жить в музее. Стены будут светлыми. Окна — открытыми. А камеры... камеры я уже велела убрать.

Я замер, глядя, как один из рабочих с хрустом выламывает скрытый объектив из-под потолочного плинтуса — тот самый, через который я наблюдал за ней месяц назад.

Внутри всё клокотало от желания рявкнуть «вон!», но я вспомнил её вчерашнюю улыбку у залива и ту сталь, что теперь звенела в её голосе. Она не просила разрешения. Она была дома и на правах хозяйки, имела право все перестроить.

— Марта, — я перевел взгляд на дрожащую служанку. — Принеси госпоже еще кофе. И проследи, чтобы рабочие ничего не разбили... из того, что она решит оставить.

Я подошел к Мари вплотную, чувствуя, как она едва заметно напряглась, сохраняя эту невыносимую дистанцию.

— Решила стереть всё, что напоминает о Лике? — тихо спросил я ей в самое ухо.

— Я решила стереть всё, что напоминает о тебе прежнем, — парировала она, не глядя на меня. — Иди приведи себя в порядок. Через час приедет дизайнер, и я хочу, чтобы ты утвердил счета. Контракт ведь обязывает тебя обеспечивать мой комфорт, не так ли?

Она прошла мимо, обдав меня запахом ландышей, и я понял: этот ремонт — лишь начало моей капитуляции.

Я молча смотрел, как рабочие выносят тяжелую мебель, срывают мои «глаза» со стен и перекрашивают всё в этот слепящий белый цвет, который она так любила. Мой замок пал без единого выстрела, и я сам открывал двери перед каждым маляром, потому что Мари так хотела.

Весь следующий год превратился в сплошной марафон искупления. Я учился касаться её так, будто она сделана из самого хрупкого хрусталя.

Я заваливал её делами в порту, отдавал ей на откуп самые сложные контракты, просто чтобы видеть азарт в её глазах. Мы стали идеальным механизмом: мой напор и её ледяной расчет выжигали конкурентов одного за другим. Ольшанские стали в нашем доме частыми гостями. Максим Семёнович теперь заходил в мой кабинет без стука, и мы часами курили, обсуждая дела, а Саша... Саша так и не принял меня. Только мне было обсолютно плевать на его признание. Тени прошлого — Виктор, та ночь, старая бабка — всё это осело пылью, которую мы окончательно вымели из своей жизни.

А ночами... ночами всё менялось. Наша страсть горела так ярко, что, казалось, стены особняка плавятся. Мари больше не играла в жертву, а я перестал быть палачом. Мы находили друг друга в темноте снова и снова, стирая остатки обид каждым поцелуем, каждым хриплым выдохом. Она больше не дрожала от страха — она дрожала от желания, и это было моей самой большой победой.

К следующей зиме, когда первый снег снова припорошил брусчатку у тех самых ворот, наш дом наполнился тихим, уютным ожиданием. Мари теперь ходила медленно, с той особенной тяжестью, которую дает только новая жизнь внутри. Её живот стал совсем большим, и я ловил себя на том, что могу часами сидеть у её ног, прижавшись ухом к теплой ткани её платья.

Глядя на неё, я вспоминал своего отца, который всю жизнь пытался вытравить из меня человека, заменяя чувства жаждой власти. Он убивал всё, что я любил, веря, что только так растит волка. Но здесь, в этом светлом доме, я знал: я никогда не стану таким, как он. Я вырвал с корнем его наследие. Мои дети никогда не узнают, что такое холодная башня, или страх перед шагами собственного родителя. Они будут расти в доме, где стены не имеют ушей, а двери не запираются на замки. Они будут расти в любви — такой же безумной и честной, какую подарила мне Мари.

Я улыбнулся, целуя её округлившийся живот.

— Демьян, — тихо позвала она, запуская пальцы в мои волосы. — Он снова пинается. Характер явно будет твой.

— Пусть берет мой характер, — ответил я, поднимая на неё взгляд. — Но глаза пусть будут твоими. Небесно-голубыми. Чтобы я тонул в них всю оставшуюся жизнь.

Мы сидели у окна, глядя на заснеженный сад.

Нас ждало самое большое счастье, и я знал — теперь мой замок надежно защищен. Не камерами и решетками, а этой тишиной и женщиной, которая когда-то рискнула сбежать, чтобы в итоге остаться со мной навсегда.

Мари

Пять лет пролетели как один долгий, насыщенный вдох. Я сидела на теплом песке, подставив лицо ласковому морскому ветру, и наблюдала, как солнце играет в золотистых кудрях моей маленькой Теоны. Ей был всего год, и она была моим крошечным отражением, только с тем самым упрямым характером, который достался ей от отца.

Чуть дальше, у самой кромки прибоя, Демьян строил крепость вместе с нашим первенцем.

Леон, мой черноволосый ангел, в свои три года уже серьезно хмурил брови, стараясь во всем подражать отцу.

Глядя на них, я невольно вспомнила, какой долгий путь прошел Демьян, чтобы этот момент стал реальностью. Он выжигал из себя тени своего прошлого капля за каплей, заменяя их нежностью, о которой раньше и не подозревал.

— Мам, смотли! Папа сказал, что это моллюски! — крикнул Леон, подбегая ко мне с полным ведерком ракушек.

Демьян поднялся, отряхивая песок с колен, и подошел к нам. Он подхватил Теону на руки, и та тут же звонко рассмеялась, вцепившись пухлыми пальчиками в его плечо. В его взгляде, когда он смотрел на детей, было столько обожания, что у меня каждый раз щемило сердце.

— Максим Семёнович звонил утром, — Демьян присел рядом, притягивая меня к себе свободной рукой. — Сказал, что они с Еленой и Сашей прилетят завтра. Твой брат уже пообещал сыну какую-то невероятную модель катера. Они с ума по ним сходят. Иногда мне кажется, что Ольшанские проводят у нас больше времени, чем в своем особняке.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему. Моя семья приняла его. Не сразу, через споры и ледяное молчание, но любовь к внукам стерла последние границы. Саша стал для Леона лучшим другом и наставником в проказах, а папа… папа просто таял, когда внучка засыпала у него на руках.

Елизавета Дмитриевна приняла правду о моем происхождении с тем же тихим достоинством, с которым годами несла крест в доме Разумовских. За эти пять лет она стала моим невидимым щитом и мудрым наставником, единственным человеком, способным одним холодным взглядом осадить Демьяна, если в нем внезапно просыпались отцовские тени. Она полюбила Леона и Теону до самозабвения, видя в них шанс на то искупление, которого был лишен её собственный сын, и я знала: пока она рядом, наши дети будут расти под защитой женщины, которая научилась побеждать монстров, не становясь ими.

— Они их просто обожают, — тихо ответила я. — И я счастлива, что наши дети растут в любви.

Демьян повернул мое лицо к себе, заставляя заглянуть в его глаза, где больше не было места тьме.

— Я люблю тебя, Мари. Больше жизни, — прошептал он, и в его голосе была та самая искренность, которую он доказывал мне каждую секунду этих пяти лет. — Спасибо, что не побоялась тогда пойти со мной. Что дала нам этот шанс.

— Я тоже люблю тебя, Демьян, — я коснулась его губ коротким, нежным поцелуем. — Мы построили этот мир вместе. И теперь он принадлежит только нам.

Мы сидели на берегу, окруженные шумом моря и смехом наших детей. Прошлое осталось лишь шрамом на ключице, который я больше не прятала под одеждой. Это была наша история — сложная, ломаная, но закончившаяся здесь, на этом залитом солнцем пляже. Мы были дома. Навсегда.